Франческа Джанноне

Завтра, завтра

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Редактор: Татьяна Быстрова

Корректоры: Оксана Дьяченко, Марина Угальская

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: Grace Robertson / Picture Post / Hulton Archive / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 Casa Editrice Nord s. u. r. l. Gruppo editoriale Mauri Spagnol

Печатается при посредничестве ELKOST International literary agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

События и персонажи этого романа являются плодом воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Моим родителям Клаудии и Франко

И дорогому Джузеппе, веселому другу. Мне тебя не хватает

Есть те, кто любит все на свете. Кого влекут бескрайние просторы. Я же люблю лишь тебя, я остановлюсь и подарю тебе все, что осталось от моей юности.

СЕРДЖО ЭНДРИГО.

Io che amo solo te[1]

Пролог

Пять лет назад

День, который все изменил

22 сентября 1953 года

В первый раз на звонок никто не ответил.

– Зачем я купил им телефон, если они никогда не отвечают? – проворчал Ренато, вешая трубку.

– Хватит уже, люди ждут, – его жена Марианна окинула взглядом очередь, растянувшуюся на полмагазина.

– И что с того? Всем приспичило звонить прямо сейчас?

– Но мы же сегодня с ними увидимся… К чему такая спешка?

Ренато нахмурился, снова снял трубку и набрал номер.

– Я буду звонить до тех пор, пока они не поднимут задницы и не подойдут к телефону. Время обеда, где им еще быть, если не дома?

Он прождал долгих шесть гудков, прежде чем наконец услышал:

– Алло?

– Могу я узнать, почему вы так долго не отвечали?

– Папа, мы обедали… – попытался оправдаться Джузеппе.

– На фабрике все в порядке?

– Вас не было всего четыре дня, что могло случиться?

– С тобой никогда не знаешь, – возразил Ренато.

Жена посмотрела на него укоризненно и махнула рукой, как бы говоря: «Отстань ты уже от него, наконец».

– Передай трубку моим внукам, – велел Ренато.

– Хорошо, сейчас позову, – пробормотал Джузеппе.

В трубке послышались удаляющиеся шаги, а затем слова: «Ребята, дедушка звонит», и сразу же раздались радостные крики и топот детских ног. Ренато был уверен, что это несется Аньезе, и улыбнулся, представив, как она нетерпеливо перебирает по полу пухлыми ножками.

– Дедушка! – воскликнула девочка. – Когда вы вернетесь?

– Эй, дай мне тоже послушать, держи трубку посередине, – завопил ее брат Лоренцо. – Привет, дедушка! Я тоже тут! Как прошла ярмарка?

Ренато усмехнулся и жестом пригласил Марианну подойти ближе.

– Скоро выезжаем обратно, – ответил он. – Через несколько часов будем дома.

– Так долго ехать? – переспросила Аньезе.

– Бари далеко, тупица! – вмешался Лоренцо.

– Не называй меня тупицей! – возмутилась девочка.

– Эй вы, там, не ссорьтесь, – весело сказал Ренато. – У меня для вас хорошая новость, нет, даже замечательная: мы с бабушкой все распродали! Возвращаемся домой с пустыми руками. Вы бы только видели… на третий день у нас уже закончились запасы «Марианн»!

Он отправил воздушный поцелуй Марианне, а та улыбнулась ему в ответ. «Марианн» – так называлось мыло, носившее имя его жены, но на французский манер, чтобы всем было понятно, что оно ничем не хуже знаменитого марсельского мыла. Ренато создал его специально для нее, единственной женщины, которую он любил в жизни. Мыло было маленьким и квадратным, с нежным ароматом талька и изящной буквой «М», выдавленной в центре. Мыло «Марианн» быстро стало самым популярным продуктом мыловаренной фабрики «Дом Риццо».

Внуки завопили от радости, и Ренато пришлось отвести трубку от уха, чтобы они не оглушили его своими криками.

– Значит, нам надо сделать еще целую гору мыла! – сказал Лоренцо.

– Да! Мне уже не терпится! – воскликнула Аньезе.

Ренато улыбнулся.

– Завтра, завтра, – ответил он.

– Да сколько можно? Мы тут скоро состаримся, пока ждем, – пожаловался мужчина в шляпе и жилете, говоривший с сильным барийским акцентом.

Ренато жестом послал его к черту.

– Ребята, нам пора. Увидимся позже, – вмешалась Марианна и примирительно улыбнулась мужчине в шляпе.

По дороге к машине они прошли мимо павильонов, в которых выставлялись мыловары со всего региона. На мгновение Ренато бросил взгляд на большой павильон, над которым высилась надпись «КОЛЕЛЛА»: покупатели буквально брали его штурмом.

«Мы тоже когда-нибудь так расширимся», – подумал он, почувствовав укол зависти.

Они подошли к синему «Фиату–100», припаркованному на площадке для участников ярмарки, и выехали на дорогу, которая вела к дому, в Аралье, портовый городок на самом юге Апулии.

Ренато открыл окно, и ветер растрепал его густые седые волосы. Рядом с ним Марианна одну за другой вытаскивала шпильки, освобождая собранные в узел волосы.

– Почему ты всегда так суров с Джузеппе? Сегодня ты явно перегнул палку… – пробормотала она, стягивая с ног узкие атласные лодочки черного цвета.

– С ним по-другому нельзя, по-хорошему он не понимает, – строго возразил Ренато. – Видела бы ты его на фабрике: слоняется с такой безразличной физиономией, будто к нему все это не имеет никакого отношения. Если бы не я, кто бы там все контролировал…

Марианна поморщилась и принялась растирать ногу.

– Я знаю, дорогой. Просто дай ему время.

– Время… – повторил Ренато, нахмурившись, и покачал головой, еще крепче сжимая руль. – Он даже не спросил, как прошла ярмарка.

Марианна откинулась на спинку сиденья.

– Зато Аньезе и Лоренцо были так рады… – сказала она, поворачиваясь к нему с легкой улыбкой.

Лицо Ренато тут же разгладилось.

– Мы с ними из одного теста, – сухо ответил он.

Марианна кивнула зевая.

– Ты устала?

– Немного.

– Закрой глаза и отдохни, – сказал он, погладив ее по колену. – Время есть, ехать еще долго.

– Да, мне и впрямь не помешает вздремнуть. Ничего, если я не смогу составить тебе компанию?

Он взял ее руку и прикоснулся губами к шелковой, пахнущей тальком коже.

– Нет, конечно, не волнуйся, – улыбнулся он.

Марианна быстро задремала, склонив голову набок. Ренато смотрел перед собой и вел машину по пустой и прямой дороге. Неожиданно раздался громкий хлопок.

– Что это было? – вскрикнула Марианна, сразу проснувшись.

В этот момент автомобиль резко вильнул и вылетел с дороги.

Послышался удар.

А потом – ничего.

1

Лето, когда все еще было прежним

Август 1958 года

«Ламбретта», как обычно, капризничала. Во дворе, за портиком родительского дома, Лоренцо продолжал яростно жать на педаль зажигания, но безрезультатно.

– Клянусь, как только получу права, выброшу эту развалюху в море! – вспылил он, со злостью пиная обшивку песочного цвета. Он вздохнул, закатал рукава рубашки, обнажая худые руки, и смахнул назад густые черные волосы, которые все время падали ему на лоб.

Из распахнутого окна второго этажа голос Доменико Модуньо во всю мощь пел «Nel blu, dipinto di blu»[2], счастливо возносясь выше солнца…

– Аньезе! – крикнул Лоренцо, поднимая голову к окну.

Сестра выглянула, упершись руками в подоконник.

– Чего тебе?

– Не заводится, – ответил он с измученным видом и упер руки в бока.

– Ну и ладно. Пойдем пешком, не проблема, – сказала она.

– Каким еще пешком… – пробормотал Лоренцо, поморщившись, и задумчиво закусил нижнюю губу, которая была у него тоньше верхней. Потом снова подошел к «Ламбретте» и стал давить на педаль.

– А бензин-то есть? – крикнула Аньезе.

– Есть, конечно, – ответил он сдавленным от усилий голосом. – Ну же, черт тебя побери!

После очередной попытки мотор «Ламбретты» наконец-то затарахтел. Лоренцо с сияющей улыбкой повернулся к окну.

– Ты готова? Давай, спускайся скорее, пока она снова не заглохла!

– Минуту! – ответила сестра и скрылась.

Аньезе присела на кровать и спешно натянула на ногу левую сандалию. «Вот же черт! Чтоб меня», – подумала она, внезапно замерев. Сняла сандалию и повторила все в правильном порядке: надела сначала правую, а потом левую. Затем встала с кровати, взяла с туалетного столика темного дерева расческу, которая лежала на увесистом, с пожелтевшими страницами пособии по ботанике в твердой обложке, и подошла к напольному овальному зеркалу. Хватило одного взгляда, чтобы понять, что причесываться нет никакого смысла. Ее густые пружинистые волосы еще больше завились от влажности: проведи она по ним расческой хоть раз, и та сразу же застрянет в волосах. Аньезе кинула расческу обратно на столик, но та ударилась об угол учебника и отскочила на пол. Девушка снова посмотрела на себя в зеркало и провела рукой по лицу. Кожа была суховата на ощупь. «Хм, кажется, я слишком много времени провела на солнце», – подумала она. Но никто этого не заметит, в этом она была уверена: ее оливковая кожа всегда выглядела загорелой. Даже ее полные губы были темнее, чем у многих, оттенка увядшей розы, а лук купидона был настолько четко очерчен, что из него, казалось, вот-вот вылетит стрела.

– Аньезе, поторапливайся! – позвал ее Лоренцо, перекрикивая голос Модуньо, продолжавшего витать в небесной синеве глаз своей возлюбленной.

– Иду, иду! – Аньезе выключила маленький радиоприемник на тумбочке и стала спускаться по лестнице, все время выставляя вперед правую ногу. Выйдя из дома, Аньезе прошла под портиком и, ускорив шаг, подошла к брату, который ждал ее в седле мотоцикла с сигаретой в руке. – Вот и я!

Она приподняла край платья, которое доходило ей до середины икры, и забралась на кожаное сиденье позади брата.

– Тебе удобно?

– Да-да, поезжай.

Лоренцо зажал сигарету в зубах и, крепко ухватившись за руль «Ламбретты», крутанул педаль и тронулся с места. Аньезе прижалась к спине брата и положила подбородок ему на плечо. Закрыв глаза, она вдохнула его запах: от него пахло тальком, так же, как и от нее.

Этот аромат сопровождал их с самого детства и стал их визитной карточкой. «О, запахло тальком: это Риццо идут!» – посмеивались над ними одноклассники.

Даже сейчас, когда они оба выросли, они продолжали мыться мылом их детства, «Марианн». Лоренцо выехал за ворота семейной виллы и поехал направо, вдоль оливковой рощи. Метров через тридцать перед вывеской «АРАЛЬЕ» он прибавил газу и обогнал голубой «Фиат–500», его рубашка надулась на плечах, словно воздушный шарик. Аньезе посмотрела на себя в зеркальце заднего вида и широко раскрыла глаза от удивления: ее взъерошенные ветром кудри выглядели точь-в-точь как остроконечная верхушка кипариса.

Они ехали вдоль оливковых рощ и полей, пока над бескрайними деревьями не показалось здание фабрики. Огромная вывеска виднелась за нескольких сотен метров: «ДОМ РИЦЦО. Мыловаренная фабрика, открыта с 1920 года».

Лоренцо сделал последнюю глубокую затяжку и бросил окурок на землю. Перед ними возвышалась арка городских ворот, но парень свернул налево и поехал по дороге, ведущей к порту, вдоль высоких и крепких стен Анжуйского замка с величественными башнями, хорошо видными из любой точки Аралье.

– Как, ты сказал, называется фильм, на который мы идем? – спросила Аньезе.

– А я и не говорил, – ответил с улыбкой Лоренцо, слегка обернувшись назад. – Ну ладно, скажу: «Злоумышленники, как всегда, остались неизвестны».

Они проехали порт, где торговые суда и многочисленные рыбацкие лодки покачивались на морской глади, и продолжили путь в сторону набережной.

– И о чем он? – спросила Аньезе.

– Понятия не имею, скоро узнаем. Но режиссер Моничелли! – уточнил Лоренцо.

– Надо же, – пробормотала девушка.

– Ты хоть поняла, кто это?

– Не совсем, – ответила она и показала на зазор между белым «Фиатом–600» и тротуаром. – Там свободное место.

– Вот тупица! Ты же видела столько его фильмов, – шутливо упрекнул Лоренцо.

– Какие же, например? – спросила Аньезе, слезая с мотоцикла, пока Лоренцо заглушал мотор «Ламбретты».

– Ну, разные, с Тото. «Полицейские и воры», «Тото и короли Рима», «Тото и женщины», «Тото и Каролина»… – принялся перечислять Лоренцо, загибая пальцы.

– А, ну да, – коротко отрезала Аньезе. – Но я совсем не нахожу Тото смешным, ты же знаешь.

– Ты ничего не понимаешь в кино, – сказал Лоренцо, улыбаясь ей большими зелеными глазами, потом обнял ее за плечи, и они вместе пошли в сторону летнего кинотеатра под открытым небом. Аньезе напустила на себя обиженный вид, и брату, который был выше ее как минимум сантиметров на двадцать, пришлось нагнуться, чтобы звонко чмокнуть ее в щеку в знак примирения.

– Подожди, – внезапно сказала она, останавливаясь. – Я не проверила, как там мои волосы. – Она попыталась пригладить непослушные кудри. – Я все еще похожа на кипарис?

– На что? – Лоренцо покатился со смеху.

– Ну наконец-то, вы приехали! – прервал их женский голос.

Лоренцо обернулся и с сияющей улыбкой прижал к себе девушку, приветствуя ее долгим поцелуем в губы.

– Давно ждешь? – спросил он. – Прости, но «Ламбретта» никак не заводилась.

– Прощаю, – сказала девушка, проведя пальцем по заостренному кончику его носа. – А я-то думала, что причина, как всегда, в твоей копуше-сестре.

Она бросила на Аньезе взгляд, как бы уточняя: «Ты же не обижаешься, правда? Я просто шучу!»

Аньезе посмотрела на нее, нахмурившись, но ничего не ответила. Анджела и Лоренцо были парой с самого детства и казались единым целым, как будто были скреплены цементом. Анджела была на два года старше Лоренцо и приходилась сестрой его лучшему другу, Фернандо. В городе все считали ее первой красавицей и сравнивали с Брижит Бардо. Даже Аньезе, которой Анджела никогда не нравилась, была вынуждена признать, что в этой девушке с глазами цвета лесного ореха, обрамленными длинными ресницами, с небольшим слегка вздернутым носиком, покрытым веснушками, и бархатистыми светлыми волосами было что-то притягательное. Лоренцо же был влюблен в нее по уши: он всегда знал, что, когда вырастет, женится на своей Анджеле. В декабре ему должно было исполниться двадцать, и тогда он собирался попросить ее руки, о чем постоянно всем твердил.

– А где Фернандо? Он не пришел? – спросил Лоренцо, оглядываясь вокруг.

– Пришел, конечно, – ответила Анджела. – Я отправила его в бар, купить что-нибудь попить, умираю от жажды. А вот и он, – добавила она с улыбкой, показывая на брата, который направлялся к ним с бутылкой газировки в руках. Аньезе показалось, что Фернандо как будто похудел и постарел с последнего раза, когда они виделись на рождественских каникулах.

– Ну, здоро́во! – Лоренцо раскрыл объятия. Он всегда в шутку приветствовал так Фернандо с тех пор, как тот уехал в Турин – работать на заводе «Фиат».

Друг обнял его в ответ.

– Смотрите-ка, и малышка Аньезе здесь, – сказал он. – Иди сюда, я тебя обниму.

– Малышка… Я всего-то на три года младше вас, – возмутилась Аньезе, пока Фернандо с нежностью сжимал ее в объятиях.

– Я знаю. Но для меня ты всегда останешься малышкой, – ответил он.

– Ну что? – сказал Лоренцо, кладя руку на плечо друга. – Как там, в Турине?

– Эх, Лоренцо, как там может быть… Все по-старому: делаю автомобили, которые никогда не смогу купить, – ответил тот с горькой усмешкой.

– Ты же сам решил уехать, – тут же вмешалась Анджела, вырывая бутылку у него из рук. – И раз продолжаешь там жить, значит, все не так уж плохо.

Она отпила глоток, сверля Фернандо взглядом, а он, как обычно, проглотил ответ, который уже был у него наготове: «Что ты вообще можешь знать о том, как я там живу?»

Тем временем люди постепенно занимали места напротив белого экрана, до начала фильма оставалось всего несколько минут.

– Пошли! – воскликнула Аньезе и, не дожидаясь остальных, быстрым шагом направилась к кинотеатру. Подойдя поближе, она остановилась и принялась пересчитывать ряды с креслами.

– Сядем там, – сказала она наконец и показала пальцем на четвертый ряд, где все еще было несколько свободных мест.

– Слишком близко к экрану, – пожаловалась Анджела. – У меня заболит шея.

– Там тоже есть места, – сказал Лоренцо, указывая на пять рядов выше.

Аньезе снова принялась считать, потом покачала головой.

– Нет, это нечетный ряд, он не подходит.

Она отошла на несколько шагов, чтобы отыскать другие места. Анджела фыркнула:

– Почему она каждый раз все усложняет?

Лоренцо пожал плечами и растянул губы в улыбке.

– Это началось после той аварии… Не знаю, у нее свои волшебные ритуалы.

– Волшебные ритуалы, – повторила Анджела, поморщившись.

– Ну да, всякие мелочи, которые ее успокаивают. Как будто защищают от чего-то плохого.

Анджела приподняла бровь.

– И она правда верит в то, что это работает?

– Да брось, какая разница? – ответил Лоренцо, обнимая ее за талию. – Это ведь никому не вредит, правда?

– Ну вот, нашла, – объявила Аньезе. – В двенадцатом ряду, – уточнила она, обращаясь лишь к брату, единственному, кто понимал ход ее мыслей и знал схемы, которыми она руководствовалась, чтобы упорядочить все на свете.

– Двенадцатый так двенадцатый, – примирительно улыбнулся Фернандо.

Через несколько минут солнце скрылось в водах Ионического моря, окрасив все вокруг в мягкие голубоватые тона. Четверо ребят поспешили занять свободные места в двенадцатом ряду и уселись как раз в тот момент, когда зазвучала музыка и на экране появились первые титры фильма, показывающего ночную улицу на окраине города.

* * *

Аньезе и Лоренцо вернулись домой незадолго до полуночи. На первом этаже было темно и пахло омлетом. Медленно ступая, они направились к лестнице, но Аньезе вдруг прошептала:

– Я есть хочу.

Брат усмехнулся.

– Но ты же съела целую пиццу, – сказал он вполголоса.

– Ну и что? – пожала плечами Аньезе. – Я еще голодная.

Они зашли на кухню и зажгли свет, в центре стола стояла тарелка, накрытая белой салфеткой. Под ней оказался кусок омлета.

– Поделим пополам? – предложила Аньезе.

Лоренцо уселся за стол, махнув рукой.

– Нет, ешь сама.

Аньезе села рядом с ним, разрезала остатки омлета на две части и положила в рот первый кусок.

На другой стороне стола лежал отцовский еженедельник с кроссвордами с ручкой вместо закладки и вздувшимся пятном на обложке, как будто на журнал попала вода. Лоренцо протянул руку, взял журнал и принялся листать страницы.

– Он решает до конца абсолютно все кроссворды, – пробормотал юноша с легким раздражением. – Если бы он посвящал фабрике хотя бы десятую часть того времени, что проводит за этим занятием…

Аньезе дожевала первый кусок омлета и приступила ко второму.

– Подожди-ка, перелистни назад, – сказала она с набитым ртом.

Брат послушно перевернул страницу, Аньезе вытянула шею и прищурилась.

– Что тут написано? – спросила она, показывая в низ страницы, где мелким и четким почерком отца была сделана какая-то надпись.

– «Нет счастья без свободы, а свободы без мужества», – прочитал Лоренцо и перевернул страницу.

– Смотри, там еще что-то, – сказала сестра, показывая пальцем.

– «Важно не то, что сделали с нами, а то, что мы сами сделаем из этого».

Аньезе недоуменно нахмурилась.

– Что это значит?

– Откуда мне знать? Наверное, разгадка какого-то ребуса… – вздохнул Лоренцо и тут же заметил, что вверху на той же странице было написано «Франческо» и номер телефона с кодом 080. – Франческо? Кто такой Франческо? – спросил он.

– Понятия не имею, – ответила Аньезе. – Кажется, у нас нет знакомых с таким именем.

– Мне тоже так кажется.

– А что это за код?

Лоренцо пожал плечами.

– Может быть, Бари, но я не уверен, – ответил он, зевая, и закрыл журнал. – Ладно. Пошли спать, сестренка?

Аньезе кивнула.

– Я наелась, теперь можно и поспать.

* * *

Будильник на прикроватной тумбочке прозвенел ровно в семь утра. Прохладный бриз проникал в комнату из открытого на ночь окна и легко касался голых ног Лоренцо: после нескольких недель непрерывного сирокко, влажного и душного, ветер наконец переменился.

Лоренцо встал с кровати и надел брюки и бежевую рубашку, которые бросил на стул вчера вечером. У письменного стола, заваленного книгами и журналами об искусстве, стоял деревянный мольберт с незаконченным женским портретом, лицо на нем походило на лицо Анджелы. Лоренцо подошел к картине и провел по ней пальцем: первый слой краски еще не высох. Он перенес мольберт поближе к открытому окну, чтобы краска быстрее подсохла на ветру. У стены напротив, оклеенной афишами старых фильмов от «Рим – открытый город», «Шуши», «Пайза́» и до «Похитителей велосипедов» и «Горького риса», стоял комод, такой же, как в комнате у Аньезе. Лоренцо открыл верхний ящик, достал из него связку ключей и положил в карман. Он вышел из комнаты и, аккуратно ступая, стараясь не разбудить Аньезе, прошел по коридору. Дверь в комнату сестры, по соседству с его собственной, была, как всегда, распахнута. Аньезе спала в привычной с детства позе: лежа на спине и закинув руки за голову. Брови ее были нахмурены, будто во сне ей кто-то досаждал.

Лоренцо спустился на первый этаж и отправился прямиком на кухню. Там, в ночной рубашке и с растрепанными волосами, уже стояла у плиты его мать Сальватора – единственный человек в доме, кто мог быть на ногах в такой час. Она стояла у плиты и ждала, когда кофеварка начнет клокотать.

Лоренцо поцеловал ее в щеку.

– Садись, кофе почти готов, – сказала она. Стол уже был накрыт к завтраку на четверых: тарелки, чашки с блюдцами из белого фарфора в мелкий розовый цветочек, серебряные чайные ложечки. Лоренцо сел и скрестил руки на столе, рядом с журналом кроссвордов.

– Будешь печенье? – спросила Сальватора. Не дожидаясь ответа, она открыла дверцу светло-коричневого кухонного шкафчика и достала из него зеленую керамическую банку с печеньем. Сняла крышку и поставила банку на стол. Лоренцо сразу запустил руку внутрь.

– Мне парочку.

Сальватора налила кофе сначала Лоренцо, потом себе и уселась напротив сына.

– С чего это ты вдруг так рано встал? Мог бы еще поспать.

– Мне надо на мыловарню, – ответил тот, откусывая кусок печенья.

Сальватора, держа чашку двумя руками, сделала глоток кофе.

– Но сегодня же воскресенье…

– Хочу закончить один эскиз, – ответил Лоренцо с набитым ртом, отряхивая руки от крошек. – Ты видела последний, для «Снега»? На июльской ярмарке он всем очень понравился.

Лоренцо глотнул кофе.

– Да, конечно. Ты просто молодец, – ответила Сальватора со слегка натянутой улыбкой.

– Папа меня не то что не похвалил, даже не взглянул на него, – пробормотал Лоренцо, ставя чашку на блюдце.

– Ну что ты, – поспешила оправдать мужа Сальватора. – Ты же знаешь, какой он. Твой отец не из тех, кто привык раздавать комплименты, но он ценит все, что ты делаешь.

– Ну да, конечно. – Лоренцо махнул рукой. – Чудо, если он вообще замечает, что происходит на мыловарне.

Сальватора помрачнела.

– Лоренцо, мне совсем не нравится, когда ты говоришь об отце в таком тоне. Ты обязан уважать его. Ты и твоя сестра. А вы все время объединяетесь против него…

Лоренцо вздохнул и посмотрел на нее с выражением, в котором читалось: «Ничего не поделаешь, ты всегда на его стороне, даже когда его совсем не надо защищать». Он поднялся, обошел стол, положил руки на плечи матери и поцеловал ее в лоб.

– Ну, я пошел, – только и сказал он.

* * *

Лоренцо припарковал «Ламбретту» перед большими деревянными воротами фабрики, слез с мотоцикла и достал из кармана связку ключей. Повернул в замке длинный латунный ключ и вошел внутрь, закрывая за собой ворота.

Запах мыловарни тут же окутал его, словно мантия: это был единственный и неповторимый аромат, смесь растительных жиров, цветочных и фруктовых эссенций и ланолина, смол, щелока и растворителей.

Лоренцо прошел вперед по крашеному цементному полу, отмечая эхо при каждом шаге: в такой тишине, без рабочих и с выключенными станками, он внезапно почувствовал себя последним человеком на Земле. Эти стены из необработанного камня и высокие потолки с детства были для него и Аньезе вторым домом: они провели здесь множество беззаботных часов, играя в прятки между огромными паровыми котлами и ваннами для охлаждения мыла, пока однажды после обеда – Лоренцо и Аньезе тогда еще ходили в начальную школу – дедушка Ренато не пригласил их к себе в кабинет и не сказал, одарив своей фирменной полуулыбкой: «Однажды вам предстоит взять управление фабрикой в свои руки. Как только вы закончите среднюю школу, я хочу, чтобы вы работали на мыловарне с утра до вечера. А пока вам предстоит многому научиться. Вы будете приходить сюда после уроков каждый день, без исключения, вы хорошо меня поняли?»

Потом он отвел Лоренцо в сторону и прошептал ему: «Я на тебя рассчитываю, парень. На тебе лежит большая ответственность, тебе предстоит продолжить дело Риццо. Ты же это знаешь, верно?» Лоренцо кивнул и пообещал, что ни за что его не разочарует. И чуть слышно добавил: «Дедушка, я все равно хочу закончить лицей. Как ты! Но буду приходить на завод каждый день после уроков. Клянусь!» С того дня Ренато принялся обучать внуков всему, что знал сам, и брат с сестрой постепенно узнали все секреты мыловарения. Особенно преуспела в этом Аньезе, дедушка не зря говорил, что она унаследовала его нос. И он имел в виду не только внешнее сходство, которое было заметно невооруженным взглядом, – нос у них обоих был асимметричным с чуть неровным профилем, – но и необычную способность девочки запоминать ароматы всех эссенций и их свойства и распознавать их по запаху, словно ищейка. Лоренцо на миг показалось, что он как будто видит их, Аньезе и дедушку: как они с азартом экспериментируют, добавляя в смесь мыла красители, ароматы и активные вещества.

Он уже собирался войти в кабинет, когда услышал резкий звук с цокольного этажа. Лоренцо спустился вниз, туда, где стояли цистерны с маслом из оливкового жмыха. Ему было чуть больше четырех лет, когда отец впервые привел его сюда, и он хорошо запомнил этот момент, потому что Джузеппе тогда резко сделал шаг в сторону и его стошнило прямо на пол от запаха, который царил в помещении. «Тебе плохо, папа?» – спросил мальчик взволнованно. «Это все жмых, – ответил отец, стараясь прийти в себя. – Я никогда не смогу привыкнуть к этому запаху…» И тем не менее именно оливковый жмых принес их семье удачу: дедушка вовремя понял, что отходы от производства оливкового масла можно пустить в дело. В ход шло все – кожица, остатки мякоти, фрагменты косточек, – и в результате получалось масло, которое нельзя было употреблять в пищу, но зато оно идеально подходило для производства мыла.

«Во́т что это было, – подумал Лоренцо, заметив, что окно под потолком закрыто. – Наверное, захлопнулось от ветра». Он влез на стул, снова распахнул окно, чтобы комната проветривалась, и только потом вернулся на первый этаж. Открыл дверь кабинета, который когда-то принадлежал дедушке, а сейчас – отцу, в те редкие моменты, когда тот бывал на заводе, и сел в кожаное кресло за письменным столом. На противоположной стене висел диплом Ренато об окончании факультета сельскохозяйственных наук, а вокруг него, чтобы занять оставшуюся часть стены, были развешаны в рамках все грамоты, сертификаты и премии, которые мыловарня «Дом Риццо» получила за эти годы. Некоторое время назад к ним присоединились плакаты и рекламные вывески, которые рисовал Лоренцо. Последняя его работа была посвящена хозяйственному мылу «Снег»: на плакате молодая женщина с лицом Анджелы доставала простыню из полного мыльной воды и пузырей-снежинок таза. Женщина с удивлением смотрела на безупречно чистое белоснежное белье. На полу рядом с ней, на переднем плане, была изображена упаковка твердого мыла, а на голубой этикетке крупными и такими же белоснежными, как простыня, буквами было написано «Снег».

Лоренцо открыл папку с эскизами и достал из нее рисунок, который собирался закончить сегодня, – он работал над ним уже некоторое время. Им нужен был рекламный плакат для перезапуска «Олив», питательного мыла для лица на основе оливкового масла. Его продажи с самого начала шли не слишком бойко, потому что не всем нравился аромат оливок, но сейчас Аньезе слегка изменила формулу и сделала аромат более мягким, добавив в него букет ириса и туберозы.

Лоренцо открыл коробку с цветными карандашами и продолжил с того места, где остановился в прошлый раз. В верхней части плаката рядом с ребенком на корточках сидела женщина и, закрыв глаза, нюхала его щеку с выражением блаженства на лице, а от розовой кожи малыша разлетались во все стороны крошечные лепестки. Внизу плаката Лоренцо сделал набросок новой упаковки «Олив»: прямоугольной формы, с зелеными уголками, а посередине – светло-фиолетовый овал с надписью курсивом фиолетового цвета: «Олив».

Ниже он набросал карандашом рекламный слоган: «Питательная сила оливкового масла с упоительным ароматом ириса и туберозы». Он работал над плакатом добрый час, пока не услышал, как заскрипели ворота. Лоренцо встал и со скрежетом отодвинул кресло, но в этот момент дверь офиса распахнулась и на пороге появилась Аньезе: ее кудри были собраны в высокий хвост, желтое платье обнажало крепкие икры.

– А, это ты, – сказал Лоренцо, снова усаживаясь в кресло. – Почему ты не хочешь выспаться? Сегодня же воскресенье…

– По той же причине, что и ты, – ответила Аньезе, уставившись на него своими темными кошачьими глазами.

Он улыбнулся и повернул лист с эскизом.

– Хочешь взглянуть?

Аньезе взяла лист и присмотрелась к рисунку.

– Вот это да! – воскликнула она. – Мне ужасно нравится! – Она снова посмотрела на рисунок и удовлетворенно кивнула. – Да, да, он очень красивый. Но что, если мы немного изменим слоган? Давай напишем: «Привычная нежность оливкового масла с новым ароматом ириса и туберозы»? Так будет понятно, что это обновленный продукт.

Лоренцо ненадолго задумался.

– Нет, слишком длинно. Мне не кажется, что это хорошая мысль. – Он закусил нижнюю губу. – А что, если так: «Питательное оливковое масло с новым чарующим ароматом»?

– Да, замечательно! – воскликнула Аньезе, хлопнув в ладоши.

– Значит, так и напишем, – сказал Лоренцо с улыбкой и снова склонился над листом.

Непослушные пряди упали ему на лоб. Он стер ластиком вторую часть фразы и написал ту, что они только что придумали.

Аньезе сидела на письменном столе, склонив голову набок, и болтала ногами, пристально следя за каждым штрихом грифеля.

– Завтра же отправим в печать, – объявил Лоренцо, закончив рисунок и откладывая карандаш в сторону.

– Да, только сначала покажем папе… – предложила Аньезе.

Брат отодвинул кресло назад и поднялся.

– Какой смысл? Он едва взглянет на него, как всегда. Не думай о папе. Главное, чтобы плакат нравился нам с тобой.

Аньезе опустила глаза и скривила губы.

– Как хочешь, – пробормотала она. – Послушай, раз уж мы здесь, давай проверим резочный станок? Вчера у него два раза заедало педаль.

Лоренцо посмотрел на настенные часы: они показывали четверть одиннадцатого.

– Не успеем. В одиннадцать я встречаюсь на пляже с Анджелой и Фернандо. Ты же помнишь, что он сегодня уезжает? Мне еще надо заехать домой за плавками.

– Мне тоже нужно взять купальник, – ответила Аньезе. – Ладно, значит, займемся этим позже. После пляжа.

* * *

Раскаленный песок обжигал ноги. Разуваться было не лучшей идеей, думала Аньезе, прыгая на цыпочках к берегу. Рядом с ней, перекинув через плечо пляжное полотенце, шагал Лоренцо. Они пробирались к морю между шезлонгами, между кричащими и брызгающимися детьми, игроками в волейбол и рядами полотенец, на которых загорали женщины с журналами Gente и Marie Claire.

Из киоска с напитками доносились звуки радио. «Eri piccola così»[3], – пел Фред Бускальоне. Наконец, в паре метров от берега они заметили Анджелу: она загорала на полотенце, прикрыв глаза, раздельный купальник в красно-белую полоску подчеркивал ее идеальное стройное тело. По крайней мере, именно таким оно казалось Аньезе, когда она сравнивала его со своим. Мать все время повторяла ей, что с возрастом она тоже вытянется и постройнеет, но ничего подобного не случилось: Аньезе так и осталась метр пятьдесят пять ростом, округлый живот никуда не ушел, а едва наметившаяся грудь так и не приобрела женственную форму.

Лоренцо опустился на колени и слегка поцеловал Анджелу в губы, щекоча ее лицо своими волосами. Девушка открыла глаза и вспыхнула от радости. Она приподнялась на локтях и одарила его нежным взглядом.

– Этот купальник тебе не тесноват? – спросил он, отодвигая ее волосы набок.

– Тебе не нравится? Мне его подарила соседка, ей он мал.

Лоренцо расстелил свое полотенце рядом с ней и снял брюки и рубашку.

– Я не говорил, что мне не нравится. Ты прекрасна. В этом-то и проблема: на тебя все смотрят. Будет лучше, если в следующий раз ты наденешь обычный закрытый купальник.

Анджела ничего не ответила.

– Ложись поближе ко мне, – сказал он, укладываясь на полотенце. Анджела придвинулась к Лоренцо и положила голову ему на грудь. Он поцеловал ее в лоб и погладил по волосам. Борясь с порывами ветра, Аньезе расстелила на песке свое полотенце перпендикулярно полотенцу Фернандо и села лицом к морю, повернувшись к брату и Анджеле спиной.

– Ты еще не сжарилась в одежде? – поинтересовался Лоренцо.

– Пока нет, – ответила Аньезе, обернувшись к брату. Она потянула вниз края желтого платья, чтобы прикрыть лодыжки от солнца, и заметила в море Фернандо, который плыл к берегу широкими гребками.

– Ну, здоро́во! – поприветствовал его Лоренцо, когда тот вышел из воды и подошел к ним. Фернандо улыбнулся и показал ему средний палец.

– Как вода? Не слишком холодная? – вяло поинтересовалась Анджела.

– Просто замечательная, – ответил Фернандо, отбрасывая назад мокрые волосы.

Он сел на край полотенца и подмигнул Аньезе. В этот момент Лоренцо и Анджела решили искупаться и, взявшись за руки, пошли к морю.

– А ты не купаешься? – спросил Фернандо, глядя на нее глазами цвета лесного ореха, как у Анджелы, хотя его были в тысячу раз милее.

Аньезе скрестила руки.

– Не сегодня. Во сколько у тебя поезд?

– После обеда. И ехать придется долго.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что «Фиат» тебе не по карману, и твоя сестра чуть не испепелила тебя взглядом?

Фернандо поморщился.

– Она думает, что в Турине я живу какой-то чудесной жизнью, но на самом деле она понятия не имеет, как оно там. Знаешь, порой я спрашиваю себя: я работаю на заводе или в казарме? У нас убийственные смены, а зарплата крошечная. Хозяева богатеют, а мы остаемся бедняками. А если взбрыкнешь, тебя отправят домой. Голову вниз и работай.

– Тогда почему ты просто не уволишься и не вернешься домой?

Парень внимательно посмотрел на нее.

– И что я здесь буду делать? Все, чему я там научился, здесь никому не нужно.

Аньезе не нашла, что ответить. Они оба несколько минут молчали, глядя на Лоренцо и Анджелу, которые, стоя по пояс в воде, слились в бесконечном поцелуе.

– А ты? – спросил Фернандо, прерывая молчание.

– Что я?

– У тебя есть жених? – уточнил он с улыбкой.

Аньезе пожала плечами.

– Мне он не нужен.

Фернандо рассмеялся.

– Что значит – не нужен?

– У меня нет времени, я весь день на мыловарне.

– Но это никак не мешает любви.

– Может, и так. Но мне все равно никто не нравится.

– Это ты сейчас так говоришь. Рано или поздно появится тот, в кого ты влюбишься.

– А ты влюблен?

Фернандо уперся локтями в песок и откинул голову.

– Ужасно влюблен, – признался он. – И даже помолвлен. С одной девушкой оттуда, – объяснил он, поднимая палец. – Только не говори об этом Анджеле… И своему брату тоже, потому что он тут же ей разболтает.

– И что с того?

– Ты же знаешь, какая она, моя сестра, – только и сказал он.

Оба знали, что здесь больше нечего добавить.

Аньезе принялась чертить пальцем круг на влажном песке, потом повторно прошлась пальцем по линии, чтобы число было четным.

– И каково это? Быть влюбленным, я имею в виду, – спросила она.

Фернандо улыбнулся.

– Тебя это все-таки интересует, а?

– Простое любопытство, – возразила Аньезе. – Лоренцо так и не захотел объяснить. «Когда это случится, ты сама все поймешь», – сказала она, подражая рассудительному тону брата.

Фернандо расхохотался, потом повернулся на бок, сложил ладонь в кулак и подложил его себе под голову.

– Тогда попробую. Это когда с любимым человеком ты чувствуешь себя счастливее, чем без него.

Аньезе внезапно задумалась.

– Нет, – сказала она решительно. – Нет в мире такого человека, с которым я была бы счастливее, чем на мыловарне. Это невозможно.

И как будто в ответ на это торжественное заявление по всему пляжу разнесся гудок корабля, входящего в порт.

2

Кто мы?

Октябрь 1958 года

Бодрящий октябрьский ветерок ласкал его лицо. Стоя на палубе и скрестив на перилах тонкие загорелые руки, Джорджо всматривался в очертания города, который открывался его глазам по мере того, как корабль приближался к порту. Аралье выглядел небольшим городком с тесно прилепленными друг к другу невысокими домами из ракушечника и туфа и величественным замком, с одной стороны омываемым морем.

Он впервые был в Апулии и не мог дождаться момента, когда сойдет на берег и сможет наконец купить пачку Camel, поесть нормальной еды в какой-нибудь остерии, а может, даже хорошенько набраться вином. О большем, после нескольких беспрерывных недель в море, он и не мечтал. Последний раз его нога ступала на сушу больше двадцати дней назад, перед тем как их грузовой корабль отплыл из Индии.

Неподалеку на рыболовецком судне голые по пояс рыбаки развязывали узлы на большой сети. Когда они наконец раскрыли ее, из сети высыпался богатый утренний улов, и Джорджо ощутил хорошо знакомый запах свежевыловленной рыбы.

Пока стая чаек кружилась в танце над парусами, корабль Джорджо начал разворачиваться, чтобы пришвартоваться к причалу. Через минуту Джорджо услышал громкий хрипловатый голос старпома: «Эй, Тощий!» Так его прозвали еще в детстве, из-за излишней худобы: ребенком он был кожа да кости. С возрастом он немного окреп, но все же не настолько, чтобы избавиться от прозвища. Оно так прилипло к нему, что теперь, знакомясь с людьми, он так и представлялся: «Очень приятно, Тощий». Джорджо подозревал, что мало кто из его товарищей знает его настоящую фамилию – Канепа.

– Все остальные уже готовы к швартовке. Ты сам проснешься или тебе кофе принести? – прокричал старпом с сильным неаполитанским акцентом.

Удивительно, как такой невысокий и хлипкий человек способен издавать звуки, от которых задрожали бы даже стены в пещере, думал Джорджо. Он усмехнулся и широко раскрыл руки, как бы говоря: «Я всегда готов, разве не видишь?» Привязал мешок с песком к концу каната и бросил его одному из швартовщиков на берегу, тот ловко поймал его и, протащив по причалу, накинул на швартовую тумбу.

– Тощий, мне только футболку переодеть, и я готов, – сказал, подойдя к нему, один из товарищей – лысый и безбородый здоровяк с мускулистыми ногами и руками.

По документам он был Эмануэле Коста, но Джорджо сразу же прозвал его Бачичча[4], потому что так в Савоне, откуда Джорджо был родом, называли людей из Генуи.

– Жду тебя здесь, – ответил Джорджо. – Как только будешь готов, спускаемся на берег.

– А ты что, даже не переоденешься? – спросил его Бачичча, наморщив лоб.

Джорджо поднял руки, одну за другой понюхал подмышки и удовлетворенно кивнул, пока друг насмешливо смотрел на него.

– В отличие от тебя я не воняю, – ответил он и с улыбкой подмигнул Бачичче.

* * *

В это самое мгновение на другом конце города Аньезе шла босиком по траве. В руках у нее была тетрадь в черной обложке с красными краями, распухшая, будто она побывала в воде, а потом ее высушили на солнце. К тетради была прицеплена ручка. На локте у Аньезе болталась светлая холщовая сумка. Она брела по полю перед домом Терезы, подруги, с которой они договорились сходить за покупками.

Аньезе специально пришла пораньше, чтобы собрать осенние сциллы, которые цвели здесь особенно пышно. Подобрав подол длинного платья, она нагнулась над кустом с цветами лилового цвета в форме звезды, понюхала их, закрыв глаза, потом села на корточки, достала из сумки совок и принялась аккуратно выкапывать их, стараясь не повредить луковицы. Когда в руке собрался большой пучок, она пересчитала цветы – пятьдесят один – и тут же бросила один на землю. Потом с улыбкой принялась рассматривать маленькие престранные луковицы, напоминавшие по форме крохотные груши. В одном из университетских учебников дедушки она вычитала, что в луковицах сцилл содержатся противовоспалительные вещества, и ее тут же озарила идея: разработать формулу нового мыла, которое не просто очищало бы кожу, но и ухаживало за ней, как крем.

Пока это была всего лишь идея, гипотеза, которую предстояло проверить, поэтому Аньезе решила не рассказывать об этом никому, кроме Лоренцо. Тот, как и следовало ожидать, тут же пришел в восторг и загорелся этой идеей – так случалось всякий раз, когда сестра предлагала ему запустить новый продукт «Дома Риццо».

Аньезе сложила пучок цветов и совок в холщовую сумку, открыла тетрадь на чистой странице, стянула зубами колпачок с ручки и уже собралась записать впечатления, которые вызывал у нее аромат сцилл, когда с дороги ее громко окликнула Тереза. Аньезе обернулась и помахала ей рукой. Потом закрыла тетрадь и поспешила навстречу подруге.

– Что это ты делаешь с колпачком во рту? – спросила ее Тереза, как только она подошла ближе.

Аньезе широко распахнула глаза и вытащила колпачок изо рта.

– Совсем о нем забыла, – ответила она, как будто это было чем-то совершенно естественным. Она надела его на ручку и положила ее обратно в сумку вместе с тетрадью.

Тереза вздохнула. Ей было столько же лет, что и Аньезе, они выросли вместе, играя в стенах «Дома Риццо». Отец Терезы, Марио Греко, был одним из первых работников мыловарни. Его нанял еще дедушка Ренато, когда Марио был совсем юнцом, а сейчас он стал старшим рабочим, к которому все обращаются за советом.

– Ты собираешься идти босиком? – спросила Тереза, уставившись на подругу своими выпуклыми карими глазками, которые придавали ей настороженный вид.

Аньезе посмотрела на свои голые ноги.

– Ох ты ж! – воскликнула она, озадаченно оглядываясь по сторонам. – Но где же я оставила туфли?

Девушки принялись искать туфли вместе и нашли их неподалеку, на обочине. Аньезе надела сначала правую, потом левую, ухватившись рукой за плечо Терезы.

Они пошли дальше и через несколько минут оказались на площади у мэрии, где было много людей: одни сидели на скамейках, другие – за столиками бара «Италия» под навесами в бело-синюю полоску с рекламным плакатом вермута Cinzano на стеклянной двери. Девушки свернули направо и вышли на знаменитую «улицу ремесленников», настоящую гордость города, которая привлекала покупателей не только из близлежащих городов, но и из-за моря.

Проходя мимо магазина керамики, Аньезе заглянула внутрь: она заметила Анджелу, которая уже много лет там работала. Та с очаровательной улыбкой показывала покупательнице разноцветные тарелки.

– Давай зайдем поздороваться, – предложила Тереза, кивнув в сторону магазина.

– Нет, не хочу, – ответила Аньезе.

– Всего две минуты, что тебе стоит, – настаивала подруга.

– Я же сказала, что не хочу. Да и она не сильно мне обрадуется, – возразила Аньезе.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь… Ты же сестра ее жениха, конечно, ей будет приятно.

– Говорю тебе, она меня не выносит. Иногда мне даже кажется, что она ревнует ко мне Лоренцо.

Аньезе надула губы и, ускорив шаг, потянула Терезу вдоль выставленных прямо на улице лотков. Чего там только не было: вышитые льняные и хлопковые ткани, терракотовые вазы и самые разнообразные керамические изделия, рождественские вертепы, куклы из папье-маше и плетеные корзинки. Когда они вышли на вымощенную шестиугольную площадь, колокола на церкви Святого Франциска пробили полдень.

Аньезе зажала уши руками и быстрым шагом направилась в сторону лавки, которая располагалась в начале переулка у церкви, откуда виднелись высокие мачты парусников и где можно было срезать дорогу к порту.

– Здравствуй, Кончетта, – одновременно поздоровались девушки, заходя в лавку.

Кончетта стояла на стуле и искала что-то на одной из длинных полок, которые занимали стены от пола до потолка и ломились от самых разнообразных товаров: банок с консервированными помидорами, сигарет, стиральных порошков и наборов для шитья.

– Здравствуйте, синьорины, – поприветствовала их Кончетта, с улыбкой обернувшись к девушкам. На вид ей было около сорока: статная и высокая, с копной черных волос, разбросанных по плечам. Она спустилась со стула и направилась им навстречу, раздвигая предметы, в беспорядке расставленные на полу.

Аньезе тут же заметила новый рекламный плакат мыла «Олив», который висел на стене, прикрепленный четырьмя полосками прозрачного скотча. Под ним высилась пирамида из новых пачек мыла, а рядом, все так же на полу, стояли другие товары «Дома Риццо»: туалетное мыло «Марианн», хозяйственное мыло «Снег» и мыло для бритья «Лиссе».

– Виттория, погляди кто пришел, – крикнула Кончетта в сторону двери в глубине магазина. Послышался звук смываемой воды, и через мгновение из дверей показалась девочка лет восьми. Увидев Аньезе, она улыбнулась, и по подбородку у нее стекла струйка слюны. Нетвердой походкой она направилась к Аньезе, ноги ее заплетались при каждом шаге. Подойдя к девушке, она бросилась ее обнимать.

– Тише, тише ты, а то Аньезе сейчас упадет, – предостерегла Витторию мать, на лице которой читалась смесь жалости и нежности.

– Все в порядке, Кончетта, – тут же успокоила ее Аньезе, поглаживая короткий ежик на голове девочки.

– Понюхай! – сказала Виттория и протянула ей руки.

Аньезе наклонилась: руки девочки пахли тальком, как всегда. У Виттории было что-то вроде навязчивой идеи насчет мыла «Марианн»: она была уверена, что именно Аньезе придумала этот чудесный аромат, хотя та не раз объясняла девочке, что это заслуга ее дедушки Ренато.

– Что вам? – спросила Кончетта, вставая за прилавок.

Тереза вытащила из пышного декольте сложенный вдвое листок бумаги и уже собиралась сделать заказ, как вдруг в дверь вошли два парня.

– Добрый день, синьорины! – сказал один из них, судя по акценту, не местный. Аньезе выпрямилась, отпустив руки Виттории.

– Две пачки Camel, пожалуйста, – попросил парень, подходя к прилавку, пока его друг все еще стоял в дверях.

Аньезе украдкой взглянула на парня. «Он даже выше Лоренцо», – подумала она. У него была стройная и подтянутая фигура, длинные ноги и тонкие руки. На левом предплечье Аньезе разглядела небольшое родимое пятно с неровными контурами.

Кончетта, внезапно покраснев, протянула ему две пачки сигарет. Парень достал из кармана монету и положил ее на прилавок. Только сейчас Аньезе заметила, что подмышкой он держал свернутую газету l'Unità. Парень убрал сдачу в карман.

Когда он наконец повернулся, Аньезе почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она никогда в жизни не видела такого красивого лица и теперь разглядывала его как завороженная: большие глаза миндалевидной формы, голубые, как море, прямой нос с округлым кончиком, полные губы с опущенными вниз уголками. И светло-каштановые волосы, такие шелковистые на вид, что так и хотелось запустить в них пальцы.

Почувствовав на себе ее взгляд, он с любопытной и одновременно игривой улыбкой посмотрел на Аньезе.

– У тебя стебель в волосах, – сказал он и, прежде чем Аньезе успела что-то ответить, подошел ближе и вытащил травинку, застрявшую в ее кудрях.

– Черт бы побрал эти кучеряшки! Вечно в них что-то застревает, – воcкликнула Аньезе, проводя рукой по волосам.

Парень широко раскрыл глаза и захохотал. Лицо Аньезе медленно расплылось в улыбке: никто из ее знакомых не смеялся так заразительно, это был удивительный смех, пенистый, как гребни волн.

– Вы, должно быть, моряки, да? – вмешалась Кончетта с кокетливой улыбкой. Маленькая Виттория теперь сидела на прилавке и, опустив голову, перебирала пальчиками, бормоча что-то непонятное.

Парень повернулся.

– Так точно, синьора!

– Кончетта. Меня зовут Кончетта, – уточнила она. – А откуда вы?

– Я из Савоны. А вон тот… – продолжил он с улыбкой, показывая на друга, стоящего у двери, – …из Генуи.

– А имена у вас есть? – продолжила допытываться Кончетта.

– Я Тощий, а он – Бачичча.

Женщина посмотрела на него обиженно, решив, что над ней издеваются.

– На самом деле меня зовут Джорджо, – уточнил он.

– А меня – Эмануэле, – сказал его друг, поднимая руку и делая шаг вперед.

– Ты коммунист? – внезапно вступила в разговор Тереза, кинув взгляд на газету.

– Да, я коммунист, – серьезно ответил Джорджо.

– Мой отец тоже, – сказала Тереза.

– А ты? – спросил ее Джорджо.

– И я.

Аньезе удивилась. Она впервые слышала о том, что ее подруга – коммунистка. С каких это пор она интересуется политикой?

– Я за Че Гевару и его повстанцев, – продолжила Тереза, как бы подтверждая, что она коммунистка не только на словах. – Вот увидишь, до конца года Батиста падет, – добавила она, поглаживая косу.

Аньезе смотрела на нее все с большим удивлением. Оказывается, подруге интересно говорить о политике. «Вот только не со мной», – подумала она с легким разочарованием.

Джорджо тем временем прислонился к прилавку, отвернувшись от Кончетты, что, казалось, ее задело.

– Совершенно согласен, – сказал он, обращаясь к Терезе. – Я тоже уверен, что революционеры в конце концов победят. Особенно после наступления Батисты в Сьерра-Маэстре. Теперь они просто в бешенстве и воодушевлены как никогда.

Аньезе слушала их разговор, опустив глаза, словно стыдясь своего невежества.

– А ты, Кучеряшка? – спросил Джорджо с широкой улыбкой, снова обращаясь к Аньезе. – Что ты думаешь по этому поводу? Или тебя не интересует революция?

– Аньезе интересует мыло, – прошептала Виттория, разглядывая свои ручонки.

– В каком смысле? – озадаченно спросил Джорджо, устремив большие голубые глаза на Аньезе.

От этого взгляда ее сердце бешено забилось.

– Я делаю мыло… Это то, что я умею, – ответила она дрожащим голосом.

– Синьорина Риццо – хозяйка мыловаренной фабрики, – объяснила Кончетта, отчаянно пытаясь снова привлечь внимание Джорджо. – «Дом Риццо», видишь? – Она указала на упаковки, сваленные на полу.

Джорджо повернул голову и бросил быстрый взгляд на ассортимент «Дома Риццо». По его равнодушному виду Аньезе сразу поняла, что мыло ему совершенно безразлично, и удивилась, внезапно почувствовав себя уязвленной.

– Что ж, синьоры, – сказал Джорджо, похлопывая по ладони свернутой в трубочку газетой. – Спасибо за компанию, но нам пора!

Он открыл одну из пачек и вытащил сигарету.

– Мы вас еще увидим в наших краях? – спросила Кончетта.

Джорджо пожал плечами и постучал сигаретой по тыльной стороне ладони.

– Может быть, – сказал он и напоследок бросил долгий взгляд на Аньезе. Может быть, он осуждал ее за то, что она ничего не знала о Че Геваре и революции? Или за то, что она не назвалась коммунисткой? Так или иначе, Аньезе показалось, что этот взгляд явно не предвещал ничего хорошего.

Когда парни вышли, в лавке повисла тишина, как бывает, когда главный актер уходит за кулисы, а на сцене остаются одни лишь статисты.

Первой нарушила молчание Виттория:

– А что значит «коммунист»?

– Я объясню тебе как-нибудь потом, – ответила Кончетта, подхватив ее и быстро поставив на пол.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Аньезе у подруги.

– В лицее учитель каждое утро заставляет нас читать газеты, – ответила Тереза и наградила ее многозначительным взглядом, как бы говоря: «Откуда тебе знать, ты же бросила школу».

«Ну и что с того? – подумала про себя Аньезе. – В школе не учат тому, что мне интересно, зато все это есть в справочниках деда». В этом было их с Лоренцо главное отличие: он, хоть и работал на фабрике, все равно собирался окончить лицей.

– А почему ты никогда не говорила мне, что ты коммунистка? – спросила Аньезе.

Тереза бросила на нее насмешливый взгляд.

– Как будто это не очевидно. Я же дочь рабочих.

– Ну, ты все равно могла бы сказать мне об этом, поговорить со мной о политике.

– Да ну, брось. Тебя никогда это не интересовало. Ты же в жизни не читала газет. И потом, ты по другую сторону баррикад и не сможешь понять.

– Зачем ты так? Такое ощущение, что ты злишься на меня…

Тереза вздохнула.

– Я злюсь на всех хозяев, не только на тебя.

– Но я не «все хозяева». Я – твоя подруга, ты что, забыла?

– Причем тут это? Прошу тебя, не будь инфантильной, – отрезала Тереза, не скрывая раздражения.

Аньезе замолчала, расстроенная таким резким ответом. Тереза, наконец, развернула записку со списком покупок и устремилась к прилавку, а Аньезе, глядя на рекламный плакат, нарисованный братом, задумалась: были ли все остальные рабочие на фабрике коммунистами и думали ли их дети так же, как Тереза?

– А тебе что? – отвлекла ее Кончетта, вручая Терезе бумажный сверток.

– Минутку, мама где-то все записала, – ответила Аньезе и принялась копаться в своей холщовой сумке. Наконец она вытащила смятый листок бумаги, на котором неуверенным почерком Сальваторы было выведено: «литр молока и три булочки».

Аньезе подняла взгляд на Кончетту.

– Два литра молока и четыре булочки, пожалуйста.

* * *

В понедельник утром, когда Лоренцо и Аньезе подъехали на «Ламбретте» к воротам фабрики, двое рабочих как раз загружали большие обернутые в упаковку коробки в кузов сине-зеленого грузовичка «Фиат–615». Время близилось к десяти, и весь персонал «Дома Риццо» уже был занят делом, кроме Джузеппе, который, как обычно, не показывался на работе раньше одиннадцати. Иногда он и вовсе приходил после полудня. Несмотря на то что он был «хозяином», Джузеппе появлялся на фабрике последним, а уходил – первым. Полная противоположность дедушке Ренато, который приходил на мыловарню раньше всех и уходил оттуда, только когда «Дом Риццо» окончательно пустел.

Аньезе и Лоренцо были воспитаны в дедушкином духе и, как и он, не покидали фабрику до последнего, пока рабочий день действительно не заканчивался. Именно поэтому работники уже давно привыкли обращаться к ним с любыми вопросами. Все, начиная с Марио, старшего рабочего, если нужно было принять решение по производству, доставкам, ассортименту или чему-то еще, предпочитали обсуждать это с «молодыми Риццо». Так происходило еще и потому, что Джузеппе на любые вопросы обычно отвечал односложно: «Решай сам, мне все подходит», и лишь пожимал сутулыми плечами.

– «Олив» там? – спросил Лоренцо у рабочих, кивая в сторону грузовика.

– Да, уже загрузили четыре коробки, – ответил здоровяк с мускулистыми руками и густыми бровями.

– Рекламные плакаты не забыли положить? – решил удостовериться Лоренцо.

– Да-да, все, как вы нам вчера сказали, – подхватил другой рабочий, невысокий коренастый тип с курчавой седеющей бородой.

– Отлично. Спасибо.

Аньезе прошла мимо двух мужчин, слегка улыбнулась им и помахала рукой. Через плечо у нее была перекинута холщовая сумка, из которой торчали верхушки осенних сцилл.

Вежливо поздоровавшись с остальными рабочими, они с братом закрылись в кабинете.

– Мне нужно будет сделать несколько проб, – начала Аньезе, усевшись в кожаное кресло и поджав под себя ноги. – Для начала надо посмотреть, как поведет себя активное вещество при контакте с горячей смесью: сохранятся ли очищающие свойства, какой будет консистенция и цвет и получится ли их скорректировать, если понадобится…

– Знаю, знаю, – перебил ее Лоренцо, усаживаясь на стол. – Мы сейчас же поручим Марио подготовить все для экстракции. Чем раньше начнем, тем быстрее сможем провести все необходимые тесты.

Аньезе кивнула.

– Пойду поищу его, – сказала она, вставая с кресла.

– Как только приедет папа, обсудим это с ним, – объявил Лоренцо решительно, когда Аньезе уже взялась за ручку двери.

Она обернулась.

– Так сразу? Не лучше ли подождать? Давай сначала посмотрим, что из этого выйдет…

– Я не собираюсь ждать. Хочу, чтобы он знал, что хотя бы мы с тобой занимаемся делом.

– Но он и так это знает… И видит, сколько мы работаем.

– Ты в этом уверена? Если бы зависело от него, он, не раздумывая, послал бы все это, – Лоренцо обвел вокруг пальцем, – к черту.

Аньезе сжала губы, крепко ухватившись за дверную ручку.

– Да ладно тебе, не заводись…

Лоренцо вздохнул и скрестил руки на груди.

– Ладно-ладно, – ответил он, стараясь говорить спокойнее.

Аньезе улыбнулась ему в ответ и потянула дверь.

– Таким ты мне нравишься больше.

– Подожди, я с тобой, – сказал Лоренцо.

Прежде чем выйти, Аньезе посмотрела на брата и неожиданно спросила:

– Ты знал, что Марио – коммунист? – спросила она. – Мне сказала Тереза. Она тоже коммунистка.

Лоренцо широко раскрыл глаза, но Аньезе не могла понять, что именно его удивило: сама новость или ее вопрос.

– Нет, не знал, – наконец пробормотал он. – Но могу предположить, что они все здесь коммунисты.

– А ты? – спросила Аньезе.

Лоренцо пожал плечами.

– Хочешь знать правду, сестренка? Мне вообще все равно. Христиано-демократы, коммунисты, социалисты… Пусть делают что хотят. Я думаю о себе и своих делах, а на все остальное мне плевать.

Аньезе задумалась на несколько секунд, опустив взгляд. Потом снова посмотрела на Лоренцо.

– Думаю, мне тоже все равно, – сказала она. – Но если мы не христиано-демократы, не коммунисты и даже не социалисты, то тогда кто мы?

Брат широко улыбнулся.

– Мы – Лоренцо и Аньезе Риццо. Внуки Ренато Риццо. Мыловары с тысяча девятьсот двадцатого года. Вот кто мы.

Поднявшись на верхний этаж, они прошли через первое помещение, где еще жидкое мыло, пройдя через варочные котлы и смесители, охлаждалось в прямоугольных ваннах, сделанных из соединенных деревянных досок. Они зашли в соседний зал, где один из работников разрезал большие, уже затвердевшие блоки мыла, нажимая на ножную педаль станка для резки. Немного поодаль парень лет двадцати ритмично давил ногой на другую педаль, которая приводила в движение пресс для тиснения: он по одному помещал в машину уже нарезанные бруски мыла, а затем доставал их с готовым, четко отпечатанным штампом. Работая в таком темпе, он за час мог отпрессовать не менее девятисот штук.

Они нашли Марио в третьем помещении на первом этаже, которое служило складом. Тот стоял у полок с товаром в бежевой рабочей форме и подсчитывал ассортимент, как делал после каждой отгрузки. Это был высокий и косматый мужчина с мускулистыми руками, на которых выступали вены, и пожелтевшими от табака пальцами и зубами – Марио был заядлым курильщиком и выкуривал по тридцать сигарет в день.

Он осматривал каждый стеллаж, записывая количество оставшихся продуктов в тетрадь в клетку.

– Сегодня займемся «Снегом», – сказал Марио, как только увидел Аньезе и Лоренцо. – Запущу только один котел, этого должно хватить, чтобы сварить десять тысяч килограммов, – продолжил он, не отрывая взгляда от стеллажей.

– Давай запустим оба котла, – предложил Лоренцо. – «Снег» быстро расходится.

– Знаю, но второй нужен мне для «Олив», – возразил Марио, записывая цифры в тетрадь. – На него поступили новые заказы со всей провинции. Отец разве тебе не говорил?

Он повернулся к Лоренцо и, нахмурив лоб, уставился на него своими живыми и выпуклыми глазами, точь-в-точь как у Терезы.

– Наверное, за своими кроссвордами он упустил это из виду, – ответил Лоренцо с сарказмом.

Аньезе заглянула на полку с «Марианн» и заметила, что там было столько же упаковок, что и вчера.

– А «Марианн» разве не отгрузили сегодня утром? – спросила она.

Марио вздохнул.

– Спрос на «Марианн» в последнее время сильно упал. Придется пока поставить производство на паузу, нам хватает того, что есть.

– Но почему? – пробормотала Аньезе. – Как это получилось?

– Что сказать… Похоже, вкусы меняются, – прокомментировал Марио.

– Мы могли бы обновить обертку, придумать новую рекламную кампанию, – сразу же подключился Лоренцо. – Может, купим еще одно рекламное место в газете. Не переживай, – добавил он, погладив сестру по щеке.

Аньезе нахмурилась: для нее это было идеальное мыло, самое ароматное на свете. Как оно могло кому-то не нравиться?

– Как только закончишь, ждем тебя внизу, нам надо обсудить один новый проект, – сказал Лоренцо.

Марио закрыл тетрадь и сунул ручку за ухо.

– Тогда я спущусь с вами, а здесь закончу позже.

Вернувшись в кабинет, брат и сестра во всех подробностях рассказали Марио о новой идее.

– Хорошо, конечно, попробуем. Давай это мне, – сказал он, показывая на холщовую сумку с большим пучком осенних сцилл. – Скажу рабочим, чтобы приступали к экстракции.

Аньезе прижала сумку к груди.

– Нет, я сама все сделаю. Это тонкий процесс, нужно аккуратно измельчить луковицу и извлечь активное вещество из порошка, – объяснила она. – Нужно внимательно следить за смесью растворителей и за температурой… В общем, это слишком сложно объяснить. Спасибо, Марио, но я сама все сделаю.

Мужчина пожал плечами.

– Как хочешь… – пробормотал он.

В такие минуты Аньезе еще сильнее напоминала Лоренцо дедушку. От Ренато она унаследовала не только нос, но и большие практические знания – от химии до ботаники, от биологии до травничества. Сколько раз брат видел, как она склонялась над учебниками деда, изучала их и исписывала страницы пометками, пока он сам занимался переводом с латыни или греческого. Если за пределами фабрики его сестра и казалась немного странной или рассеянной, то внутри она словно преображалась. Как будто здесь была ее родная среда, а вне стен фабрики она чувствовала себя чужой.

* * *

Тем вечером, только зайдя домой, брат и сестра услышали дружный смех родителей. Они озадаченно переглянулись, пытаясь понять причину веселья.

Сальватора стояла у длинного деревянного стола в цветастом платье, в руках у нее был нож, которым она только что резала помидоры на разделочной доске. Тусклые каштановые волосы были собраны в привычный пучок. Она громко и беззастенчиво смеялась. Когда мать так смеялась, Аньезе казалось, что она не похожа сама на себя. Ее черты искажались: складки в уголках полных губ, которые Аньезе унаследовала вместе с массивными икрами, превращались в глубокие борозды, а нос-картошка еще больше расплывался на лице, растягивая ноздри. Аньезе ни за что в этом не призналась бы и чувствовала себя виноватой за одну только мысль, но в глубине души она надеялась, что никогда не будет похожа на мать.

Джузеппе сидел напротив жены, перед ним лежал неизменный журнал кроссвордов, на кончике орлиного носа, там, где выступала черноватая родинка, зависли очки для чтения, в левой руке он держал ручку. Закатанная до локтей белая рубашка плотно обтягивала выпирающий живот.

– Привет, молодежь, – весело поприветствовала их Сальватора, когда брат с сестрой заглянули на кухню. Джузеппе умолк и кивнул им в знак приветствия.

– Над чем это вы так хохотали? – спросила Аньезе.

– Да ни над чем, просто увидели карикатуру в журнале, – ответила мать. – Давай, Джузеппе, покажи им, – добавила она.

– Не надо нам никаких карикатур. Мы весь день ждали тебя на фабрике, – упрекнул отца Лоренцо.

– Я задержался. У меня была рабочая встреча за городом.

– Просто мы хотели обсудить с тобой одну идею, – вмешалась Аньезе.

Джузеппе снова уткнулся взглядом в кроссворд.

– Обсудим в другой раз. Сейчас пора ужинать, – ответил он.

– Ну конечно, как всегда… – вспылил Лоренцо.

Мать бросила на него укоризненный взгляд, как бы говоря: «Успокойся. Ты же не собираешься испортить ужин?»

– Аньезе, накрывай на стол, – сказала она дочери и указала на буфет. – Поставь еще две тарелки, тетя Луиза и дядя Доменико тоже придут.

– Мы только расскажем тебе в двух словах, папа. А уже завтра обсудим подробнее, – не сдавалась Аньезе.

– Неужели это не может подождать до утра? Лучше помоги матери накрыть на стол, – отрезал Джузеппе.

– Мне тарелку можешь не ставить, – хмуро заявил Лоренцо. – Я иду к Анджеле.

– Но ведь тетя с дядей сейчас приедут! – всплеснула руками Сальватора. – Они специально едут из Лечче.

– Передавай им привет, – сухо ответил сын.

– Ты же знаешь, что дядя расстроится, если не застанет тебя, – возразила Сальватора.

Лоренцо пожал плечами.

– Ну и плевать, – сказал он и вышел из комнаты.

Аньезе замерла с тарелками в руках и с удрученным выражением лица смотрела, как брат уходит.

Сальватора вздохнула, затем кинула порезанные помидоры в сковороду.

– Папа, ну что тебе стоило выслушать? – пробормотала Аньезе.

Джузеппе оторвал глаза от кроссворда и, не глядя ни на кого, спросил:

– Имя Тернер. Четыре буквы. Заканчивается на «а».

– Лана, – сказала себе под нос Аньезе, расставляя тарелки на столе.

Джузеппе удовлетворенно кивнул и быстро записал слово в квадратики.

* * *

Дядя и тетя прибыли как раз вовремя, чтобы успеть посмотреть передачу «Карусель» перед ужином. После обмена поцелуями, объятиями, похлопываниями по спине и фразами вроде: «Сколько же ты всего наготовила! Не стоило так утруждаться» и «Ну что ты! Давайте, снимайте пальто и располагайтесь поудобнее» – все переместились в гостиную. Сальватора и ее невестка Луиза, женщина чуть за тридцать с темной помадой на губах, напудренным лицом и взбитыми волосами, уселись на бархатном диване цвета охры. Дядя Доменико, с длинной бородой и трубкой во рту, устроился в одном из зеленых кресел с деревянными подлокотниками. В другое кресло сел Джузеппе.

– А когда придет Лоренцо? – спросил Доменико. – Я хотел показать ему каталог с выставки, на которой был на прошлой неделе в Риме.

– Он сегодня ужинает у Анджелы. Не знал, что вы будете… Даже не зашел домой после работы, – соврала Сальватора с натянутой улыбкой и слегка покраснела. – Но спасибо, что привез каталог. Он очень обрадуется.

– Жаль. Мне хотелось бы полистать его вместе с ним, объяснить ему некоторые вещи… – пробормотал тот с разочарованной гримасой.

Дядя Доменико даже не пытался скрывать, что предпочитает Аньезе брата. Может быть, потому что у них с Лоренцо была общая страсть к живописи, и именно Доменико научил мальчика пользоваться красками и кистями и привил ему любовь к искусству, когда тот был еще ребенком. Вскоре после этого дядя переехал в Лечче, где открыл собственную галерею.

– А ты, Аньезе? Что нам расскажешь? Нашла жениха? – пронзительным голоском поинтересовалась тетя Луиза.

– Даже не мечтай, что она доставит мне такое удовольствие, – ответила Сальватора с раздражением. – В ее возрасте я уже была замужем и устроена, а она только и думает, что о мыле…

Аньезе нахмурилась.

– Не нужен мне никакой жених, мне и так хорошо.

Сальватора покачала головой и закатила глаза.

– Это ты сейчас так говоришь, а потом… Ты что, хочешь остаться старой девой? – спросила Луиза с насмешливой улыбкой.

– Если продолжать в том же духе, то так и будет, – прокомментировала Сальватора.

– Джузеппе, включи телевизор, пожалуйста.

Джузеппе, преодолевая легкую одышку, встал с кресла, передвинул овальный столик, на котором лежала газета Famiglia Cristiana, и подошел к маленькому телевизору. Он повернул выключатель, и на выпуклом экране появился ведущий.

Аньезе уселась на пол, подтянула ноги к груди и положила щеку на колени. Она все думала о брате и о том, как он в гневе ушел из дома. Ей было искренне жаль его, она понимала, как сильно он расстроен. В конце концов, Лоренцо всегда был таким: быстро выходил из себя, не в силах вынести гнета обиды и разочарования. Аньезе не могла сосчитать, сколько раз видела, как он уходит прочь с разбитым сердцем.

Как только настенные часы показали без десяти девять, на экране один за другим начали раскрываться занавесы, а между ними, сменяя друг друга, замелькали изображения танцовщиц, жонглеров и музыкантов.

Аньезе глубоко вздохнула и закрыла глаза.

3

Разрыв

Январь–февраль 1959 года

«Сколько времени пройдет, прежде чем ложь превратится в правду?» – думал Джузеппе, потягивая кофе у стойки бара «Италия», пока вокруг раздавалось привычное «Доброе утро, доттор[5] Риццо». Все упорно продолжали называть его «доттор», хотя университет он так и не окончил: по настоянию отца он отучился два года в Бари на агронома, но не сдал ни одного экзамена. «Возвращайся домой, не годишься ты для учебы, зря только деньги выкинули», – заявил Ренато. Однако когда Джузеппе вернулся в Аралье, люди все равно стали называть его «доттор», потому что Ренато дал понять, что в семье Риццо наконец-то появился еще один человек, побывавший в университете.

Он поставил чашку на блюдце, изо всех сил пытаясь устоять перед ароматом свежеиспеченных пастичотти[6]: на последнем приеме врач велел ему сбросить минимум двадцать пять, а то и все тридцать килограммов, если он хочет поправить свое здоровье. Джузеппе вышел из бара и, тяжело дыша, направился пешком к площади Святого Франциска, время от времени вытирая взмокший лоб платком, который всегда держал в кармане брюк.

Подойдя к газетному киоску, он, как и каждую субботу, попросил свежий выпуск журнала с кроссвордами. Сероглазый продавец с седой бородой сидел, разложив перед собой на горке журналов свежий выпуск Corriere della Sera, и, увидев Джузеппе, как обычно, захотел поделиться с ним своим мнением о текущей обстановке в правительстве. Министры Вигорелли и Тоньи подали в отставку, и, хотя Тоньи и отозвал свое заявление на следующий же день, продавец газет был уверен, что вскоре о своей отставке сообщит и Фанфани. «И это правительство долго не протянет», – заключил мужчина со вздохом, аккуратно складывая газету.

Джузеппе лишь кивнул, хорошо зная, как тот любит, чтобы с ним соглашались или хотя бы делали вид – что, в сущности, одно и то же. Джузеппе забрал сдачу с сотни лир и в знак прощания приподнял воображаемую шляпу.

Через несколько минут он уже был на причале. Подошел к своему излюбленному камню, сел на него, скрестив лодыжки, и положил рядом с собой журнал с кроссвордами. В этот момент на камень налетела небольшая волна, и капля воды попала на обложку журнала, намочив букву «е». Джузеппе закрыл глаза и всей грудью вдохнул морской воздух, задержав его в легких как можно дольше, прежде чем снова открыть глаза и выдохнуть. Чуть поодаль в море разворачивалась рыбацкая лодка: с попутным северным ветром она вышла из порта и направилась в открытое море. Джузеппе смотрел на нее, пока та не превратилась в маленькую точку на горизонте, которую можно было легко зажать между большим и указательным пальцами.

В детстве он часами сидел на причале вместе со своим лучшим другом Луиджи, наблюдая за тем, как входят в порт большие корабли, и завидовал сходившим на берег морякам, загорелым и улыбающимся. Что может быть лучше, чем жить в море, видеть разные страны и испытывать безграничное чувство свободы?

Если он не был в порту, то проводил время в мастерской отца Луиджи, Джино Маццотты, единственного в городе корабельного плотника, который мастерил гребные лодки. Джузеппе завороженно наблюдал за тем, как тот работает с деревом. Мальчиком он нередко забрасывал домашние задания по математике или итальянскому и изучал атласы, прокладывал маршруты на глобусе и учил все виды морских узлов. Сколько же послеобеденных часов они с Луиджи провели, строя точнейшие деревянные модели парусников и торговых кораблей!

Когда Джузеппе было около десяти лет, он заявил родителям, что, когда вырастет, обязательно станет капитаном корабля и посвятит свою жизнь морю. Именно об этом он мечтал. Не успел он договорить, как пощечина от Ренато полоснула его по щеке, словно удар кнута.

– Даже думать не смей! Кто тебе вбил это в голову? Сын плотника? Зачем мы с твоей матерью строили фабрику? Чтобы дать тебе будущее, дурень! – кричал он, размахивая пальцем перед лицом сына.

Марианна тут же положила руку на плечо мужа и слегка оттеснила его в сторону.

– Пеппино, твое место на фабрике, – мягко сказала она. – Ты же не хочешь пустить по ветру наш многолетний труд? Увидеть, как фабрика окажется в чужих руках? Нет, ты этого не сделаешь. Я знаю, что ты хороший мальчик. И еще нам это докажешь.

С полными слез глазами и прижимая руку к красной пульсирующей щеке, Джузеппе не осмелился возразить, боясь получить от отца еще одну пощечину.

– Ах да, с завтрашнего дня в мастерскую Маццотты больше ни ногой! – сказал ему напоследок Ренато. Мальчик кивнул, и слеза скатилась по его щеке, лишь усилив жжение от пощечины.

На следующее утро, когда он вернулся из школы, из его комнаты пропали атласы, глобус и все модели парусников, которые он так старательно конструировал.

С того дня Джузеппе возненавидел мыловарню всем сердцем. Ему становилось плохо даже от одного запаха жмыха, и приходилось прятаться, чтобы его не стошнило на глазах у отца. Ренато принялся насильно вбивать ему в голову все, что нужно было знать о мыловарении и о том, как управлять фабрикой. Джузеппе учился через силу, подавляя немой крик, рвавшийся из груди. Если бы этот крик вырвался наружу, он подорвал бы фундамент мыловарни, выбил стекла, сорвал двери с петель и взорвал котлы.

С годами подавленный гнев и разочарование отразились на его теле. Он стал весить сто двадцать килограммов, и именно в этом весе, порождении несчастья, в него и влюбилась Сальватора. Она с самого начала любила его упорно и терпеливо, порой с ослепляющим самоотречением. Сальватора была единственной, кто знал о том, какой груз лежит на сердце Джузеппе. Сколько раз она убеждала его продать проклятую фабрику, которую называла «воплощением зла», но как бы сильно Джузеппе этого ни желал каждой клеточкой своего тела, всерьез он об этом не задумывался. Наоборот, делал все возможное, чтобы удержать на плаву дело своих родителей. Будучи законным наследником, он целых пять лет с момента аварии, в которой погибли родители, в одиночку тащил на себе этот груз, несмотря на свои страдания. Потому что его мать была права: в конце концов, он был «хорошим мальчиком». Одна лишь мысль о продаже фабрики вызывала у него чувство вины: нет, он не мог бросить семейную фабрику, не мог подвести Аньезе и Лоренцо, которые жили ради мыловарни и считали деда кем-то вроде героя, примером для подражания, коим собственный отец никогда для них не являлся.

Лишь благодаря Сальваторе и ее мягкой, но непреклонной настойчивости спустя годы он наконец решился: подавил в себе чувство вины и принял предложение о покупке от одного из сыновей Колеллы, владельца самой крупной мыловарни в Апулии, которая находилась недалеко от Бари. Сделка по продаже «Дома Риццо» была намечена через несколько недель, и Джузеппе не мог дождаться этого дня. В сорок лет, с деньгами, которые он получит от продажи, он хотя бы частично сможет вернуть себе жизнь, которую у него отобрали и какой он жил бы, если бы фабрики никогда не существовало. От этой мысли Джузеппе улыбнулся, и, пока мимо него в бликах солнца и под крики чаек проплывал рыболовецкий траулер, он почувствовал, что вот-вот сможет сбросить с себя тяжелый груз.

Вот только как сообщить эту новость детям… Об этом он подумает потом, в другой момент, не такой особенный.

* * *

Кухня была залита светом. Аньезе, щурясь от солнца, подошла к окну и немного притворила ставни. На столе осталась только ее чашка с привычным набором – блюдцем и ложечкой, что означало, что она проснулась позже всех, а остальные уже позавтракали и ушли по своим делам. Мать, скорее всего, отправилась в церковь, а отец, поскольку день выходной, пошел вместе с ней, хотя чаще всего он выходил из церкви еще до окончания мессы и поджидал жену, сидя на скамейке. Брат, само собой, был где-то с Анджелой на воскресной прогулке на «Ламбретте».

Аньезе села и приподняла тканевую салфетку: под ней оказался ее любимый пирог с айвовым вареньем. Она почувствовала, как рот увлажнился слюной, отрезала щедрый кусок, разделила его на две части и откусила кусочек от одной половинки, осыпав скатерть дождем из крошек. «Ох, какая же вкуснятина», – подумала она. Закончив с первой половинкой, она перешла ко второй и, жуя все медленнее, задумалась, что, наверное, стоило сразу отрезать от пирога два маленьких кусочка, а не делить большой пополам. Эта мысль ее встревожила: ведь она не повторила действие дважды, как следовало. «Теперь наверняка случится что-то плохое». С комом в горле Аньезе открыла дверь кухни, ведущую на задний двор, и вышла в сад. Она села под лимонное дерево и прислонилась к стволу. Закрыла глаза и сделала глубокий вдох, мысленно считая до десяти, чтобы успокоиться. Но не успела она закончить счет, как ноздри наполнились ароматом лимонов, висящих на дереве. Она подняла голову и, нахмурившись, посмотрела на спелые лимоны, вспомнив о провалившемся эксперименте с осенними сциллами. Это было полное фиаско. Аньезе сделала множество попыток, но результат, несмотря на все корректировки, так ее и не убедил: то консистенция выходила не та, то цвет, то запах. И, несмотря на настойчивость Лоренцо, который твердил: «Попробуй еще», «Я уверен, что в следующий раз получится», «Как жаль, идея хорошая», Аньезе решила сдаться. Она была уверена, что уже не извлечет ничего стоящего, поэтому отложила проект и перестала о нем думать. До того самого момента, пока, сидя под лимонным деревом, вдруг не осознала, что для создания лечебного мыла можно использовать лимонные корки. В одной из дедушкиных книг она читала, что из кожуры лимонов и апельсинов можно извлечь эфирные масла с антисептическими и очищающими свойствами, а из мандаринов – со сладким ароматом и расслабляющим эффектом. Ее охватил восторг, она вскочила и, широко улыбаясь, помчалась домой, чтобы взять ручку и черную тетрадь с красными краями. Начав писать, она заметила, что шариковая ручка оставляет на странице лишь светлые отпечатки. Тогда она принялась искать другую ручку, перерыла весь дом, но даже той, которой всегда пользовался отец и которая обычно лежала в его журнале, на месте не оказалось, как и самого журнала.

«Неужели он даже в церковь взял кроссворды…» – подумала она. Она поискала на кухне, в гостиной, перерыла все ящики, пока не нашла синюю ручку меж неаполитанских карт и блокнота, на котором были записаны результаты игры: Джузеппе – 4, Сальватора – 12. Она сняла колпачок и сразу же попробовала ручку в своей тетради, но и эта не писала. «Нет, ну не может быть, – сказала она себе. – На весь дом ни одной пишущей ручки». Придется выйти в город и купить пару штук, хотя сейчас ей совсем не хотелось куда-то идти.

* * *

В глубине магазина Джорджо в расстегнутой на гладкой груди рубашке надевал брюки. Кончетта, с растрепанными волосами и раскрасневшимся лицом, застегивала бюстгальтер.

– Когда я снова тебя увижу? – спросила она, натягивая свитер.

Опустив голову, Джорджо застегнул рубашку на все пуговицы, затем достал из кармана сигарету и закурил.

– Кто знает, – ответил он с улыбкой, выдыхая дым. – А если твой муж узнает? Небось ноги мне переломает?

Кончетта поморщилась.

– У меня нет мужа.

– О… – удивился Джорджо. – А твоя дочь, значит…

– Именно. Моя дочь. И только моя, – резко ответила та.

– Понятно… – пробормотал он. – Ну, я, пожалуй, пойду.

– Подожди, я тебе открою, – сказала Кончетта, направляясь к запертой на ключ двери.

Она выглянула на улицу, убедилась, что там никого нет, и только потом распахнула дверь.

– Иди скорее, – сказала она, – через десять минут закончится месса и все повалят из церкви.

Джорджо поцеловал ее в шею и, уходя, услышал ее пронзительный голос:

– Виттория, можешь выходить, детка.

Он покачал головой и, глубоко затянувшись сигаретой, направился к площади.

В этот момент он увидел ее: девушку с кудрявыми волосами, которую интересовало только мыло или что-то вроде того. Она спешила к киоску с сосредоточенным, почти недовольным выражением на лице. Джорджо улыбнулся, бросил окурок на землю и ускорил шаг, чтобы ее догнать.

– Привет, Кучеряшка, – поздоровался он, появившись у нее за спиной, и его тут же окутал сладкий аромат талька. Аньезе взяла из рук продавца газет две ручки, резко обернулась и посмотрела на него так, будто видела впервые. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто это.

– А, это ты, сторонник революции… – сказала она.

Джорджо рассмеялся.

– Мне нравится, когда меня называют сторонником революции.

– А мне нравится, как ты смеешься. У тебя такой радостный и заразительный смех, что тоже хочется смеяться, даже без причины, – сказала Аньезе.

«У меня радостный смех? Никто не говорил мне ничего подобного…» – довольно подумал он.

– Революция в конце концов победила, так ведь? – продолжила Аньезе.

– Вижу, что ты неплохо осведомлена, – заметил он шутливо.

– На самом деле мне сказала об этом Тереза, коммунистка, как и ты, – уточнила она. – Я не слишком-то разбираюсь в том, что происходит у нас в Аралье, куда мне до Кубы.

Джорджо по-прежнему не сводил с нее взгляда и улыбался. Она точно не была красавицей, подумал он, но в ее необычном лице, в милом и живом взгляде, в ее манере держаться было что-то, что его сильно притягивало. Потом он заметил маленький горизонтальный шрам у нее на лбу, в сантиметре от левой брови. Он инстинктивно протянул руку и медленно провел пальцем по шраму.

Аньезе удивленно подняла брови, но не отстранилась.

– Вот это да… – тихо сказал Джорджо. – Представляешь, у меня такой же. – Он откинул волосы назад и показал лоб. – Вот, видишь? Только у меня чуть повыше, – сказал Джорджо, показывая на шрам.

Аньезе прищурилась и сделала шаг вперед, чтобы рассмотреть получше.

– Как ты его заработал? – спросила она.

– Как всегда, проказничал, – ответил он.

– Проказничал?

– Ну да. Я несся на велосипеде без тормозов. С пригорка. И врезался. Мне было лет семь или восемь… А ты?

Аньезе прикоснулась к шраму.

– Я споткнулась и врезалась в мешалку на мыловарне. Но это было не так уж и давно… Кажется, в прошлом году.

Джорджо снова рассмеялся.

– Ну ты даешь!

– Что тут такого?

– Ничего, ничего, – пробормотал он сквозь смех, затем осмотрелся по сторонам. – Слушай, может, покажешь мне какое-нибудь интересное место? Завтра утром мы отплываем, а я пока почти ничего и не видел, кроме порта и этой площади… – солгал он.

– Интересное место… – повторила Аньезе, призадумавшись.

Он скрестил руки в ожидании ответа.

– Да, есть тут одно место, которое я могу тебе показать, – наконец сказала она.

Аньезе пошла вперед, и Джорджо пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать. Через некоторое время она обернулась.

– Я не скажу, куда мы идем, пока не доберемся, ладно?

Он усмехнулся и развел руками, как бы говоря: «А я и не спрашивал». Они шли долго, проходили через внутренние дворы и переулки, поднимались и спускались по каменным ступенькам.

– Напомни, как называется город, откуда ты родом? – спросила Аньезе.

Он ответил, что его родной город – Савона и там, как и в Аралье, есть порт.

– Только у нас море красивее, – добавил он с улыбкой.

– Что значит красивее? Море везде одинаковое, – заметила Аньезе.

– Нет! – возразил он. – Уж поверь моряку. Лигурийское море особенного цвета и отличается от всех прочих морей.

– Ты говоришь так только потому, что оно твое, родное, – ответила Аньезе.

– Ну, может, и так, – признал он, немного поразмыслив.

Аньезе рассмеялась:

– Прекрасно тебя понимаю. Родное нравится нам больше.

Потом она спросила, есть ли у него братья или сестры, и Джорджо ответил, что у него двое братьев, но они еще совсем мальчишки.

– Вы хорошо ладите? Я своего брата Лоренцо просто обожаю. Он на три года старше меня.

Джорджо улыбнулся.

– Мои – два сорванца, как я в их возрасте. Лука и Энрико, так их зовут. Одному одиннадцать, другому тринадцать. Можно сказать, что это я их воспитывал…

Аньезе посмотрела на него вопросительно.

– Они были еще совсем маленькими, когда умер папа, – объяснил он. – Я и сам тогда был ребенком, мне было всего двенадцать.

– Ох… – прошептала Аньезе. – Мне очень жаль.

Он пожал плечами, мол, с тех пор много воды утекло.

Они вышли за пределы города через крепостные ворота, и пейзаж внезапно изменился, открыв взору бескрайние оливковые рощи.

– Где это мы? – спросил Джорджо, оглядываясь по сторонам.

– Почти пришли, – бодро ответила Аньезе и свернула на грунтовую дорогу. Через несколько метров Джорджо поднял голову и сквозь кроны деревьев разглядел большую вывеску: «ДОМ РИЦЦО. Мыловаренная фабрика, открыта с 1920 года».

– А вот и то самое место! – сказала Аньезе, разводя руки в стороны, когда они наконец подошли к воротам мыловарни.

– Фабрика? – недоуменно спросил Джорджо.

– Не просто фабрика. Моя фабрика, – ответила она.

Аньезе достала из сумочки латунный ключ и открыла ворота. Затем схватила его за руку и потянула за собой внутрь. Она тараторила без перерыва, подробно объясняла, что делают на первом этаже, что на втором и для чего нужен каждый из станков. Идя рядом с ней, Джорджо не мог не заметить, как поразительно она преобразилась: глаза внезапно загорелись, в голосе появились новые нотки, даже спина распрямилась. Он слушал ее, очарованный, заражаясь безудержным энтузиазмом, которому, казалось, не было предела.

– А это – склад, – пояснила Аньезе, когда они дошли до последнего помещения на первом этаже.

Джорджо бросил взгляд на полки, ломящиеся от коробок разного размера, и вдруг снова уловил этот запах…

– А чем это так пахнет? Тальком?

– Да! Это мыло «Марианн», мое любимое, – воскликнула Аньезе. Она схватила с полки брикет, вынула из упаковки и поднесла к его носу квадратик мыла. Джорджо наклонился и понюхал в том месте, где на розовой поверхности была выдавлена изящная буква «М».

– Разве это не самый восхитительный аромат на свете? – спросила Аньезе и тут же принялась рассказывать, как ее дед создал это мыло для своей любимой жены: – Ее звали Марианна. Я про мою бабушку. За ней всегда тянулся запах талька, куда бы она ни шла.

– А от моей бабушки пахло розовой водой, – пробормотал Джорджо. – Такой, в синем флаконе, знаешь…

Аньезе кивнула.

– Я поняла, о чем ты говоришь. Моя мама тоже ею пользуется.

Она улыбнулась ему.

На несколько мгновений они замерли, глядя друг другу в глаза.

– Я дам тебе немного наших товаров, чтобы ты мог попробовать, – сказала Аньезе и принялась рыться на полках. – «Лиссе» для бритья, «Снег», чтобы стирать одежду на корабле, – перечисляла она, беря с полки по две упаковки каждого мыла. – Еще «Олив»… и, конечно же, «Марианн»!

– Теперь я буду пахнуть, как ты, – сказал он с улыбкой.

Аньезе взглянула на него и неловко улыбнулась в ответ. Затем стала укладывать все в бумажный пакет с надписью «Дом Риццо» и изображением мыла, покрытого пеной.

– Красивый рисунок, – заметил Джорджо.

– Еще бы! Это работа Лоренцо, – с гордостью ответила она. – Вот, держи! Потом расскажешь, что тебе понравилось.

Джорджо взял пакет.

– Я расскажу тебе об этом в марте, когда вернусь, – ответил он, бросив на нее вопросительный взгляд, словно хотел убедиться, что она его дождется.

– Я на это рассчитываю, – ответила она, пожав плечами. Когда они снова оказались у грунтовой дороги, Аньезе объявила, что идет домой. – Я живу в конце этой дороги, вон там, видишь, за знаком, – сказала она, показывая пальцем. – Ты помнишь, как вернуться в город, или тебе объяснить?

– Моряк всегда найдет дорогу, – ответил Джорджо и подмигнул.

– Ну, пока, – бросила Аньезе, сворачивая направо.

– Пока, Кучеряшка!

Он пошел налево, но через несколько секунд услышал ее крик:

– Эй, моряк!

Джорджо обернулся.

– Я была уверена, что сегодня произойдет что-то плохое. Из-за пирога. А потом встретила тебя.

Она улыбнулась напоследок и побежала в сторону дома.

Удивленный, Джорджо застыл на месте. Это была самая странная фраза, которую он когда-либо слышал. «Причем тут вообще пирог?» – подумал он, нахмурив брови, и рассмеялся.

* * *

В тот вечер последней февральской пятницы было довольно прохладно. Выйдя из стеклянных дверей кинотеатра «Аполло», Анджела вздрогнула от холода и поплотнее завернулась в пальто. Лоренцо догнал ее чуть позже, со свернутой афишей в руках.

– Что взял на этот раз? – спросила она.

– «Злоумышленники, как всегда, остались неизвестны». Помнишь, мы смотрели его прошлым летом? К счастью, у Альфредо остался один постер, – ответил он, представляя, как повесит его рядом с постером «Полицейских и воров» в своей комнате. У него было много афиш – их ему отдавал управляющий кинотеатром Альфредо. Тот был романтиком и не выбрасывал афиши даже к тем фильмам, которые ему не нравились. Лоренцо достал сигарету и закурил. – Ты дрожишь, и нос у тебя красный, – сказал он, привлекая Анджелу в свои объятия.

Она прижалась головой к его груди.

– Не знаю, от холода это или от фильма, – ответила Анджела, снова вздрогнув. Затем бросила взгляд на афишу фильма, который они только что посмотрели, – «Головокружение» Альфреда Хичкока, – где на кроваво-красном фоне было изображено охваченное ужасом лицо мужчины.

– Тебе не понравился фильм? – спросил Лоренцо. Она подняла на него взгляд, вытащила сигарету у него изо рта и сделала затяжку.

– Ну… вообще-то нет. Он такой тревожный, – ответила она, выдыхая дым. – И потом, сама история слишком запутанная… Будто бы недостает каких-то частей.

– А мне он показался великолепным, – перебил ее Лоренцо, забирая обратно сигарету.

– Настолько великолепным, что в зале были только мы с тобой да эти двое, – Анджела кивнула в сторону пожилой пары, которая медленно удалялась от кинотеатра рука об руку.

– Да ладно тебе! – возразил Лоренцо. – В нем столько смыслов: тема двойничества, страх и вместе с тем притяжение бездны, без надежды на утешение… Мы могли бы обсуждать его несколько дней, – воскликнул он.

– Ну уж нет, спасибо. Как-то не хочется, – пробормотала Анджела с улыбкой.

– А я вот, наверное, схожу на него еще раз, – сказал он и обнял девушку за плечи.

– Как хочешь, но мне кажется, что завтра его уже снимут с проката, – ответила она и нежно поцеловала его в щеку.

Не разрывая объятий, они прошли по мощеной улице и вышли на городскую площадь, где оставили «Ламбретту». Решетки бара «Италия» были опущены, свет фонарей освещал тихую площадь, на которой не было никого, кроме полосатого кота, дремавшего на ступеньках у входа в мэрию.

– Сядем здесь, – предложил Лоренцо, потянув ее за руку к одной из деревянных скамеек.

– Слишком холодно, я хочу домой… – запротестовала она.

– Всего на минуту. Мне нужно тебе кое-что сказать. Иди сюда, – настаивал Лоренцо, усаживая ее на скамейку. Он притянул ее к себе и обнял. – Я тебя согрею.

Он взял ее левую руку и с нежностью погладил безымянный палец, на котором сверкало золотое кольцо с маленьким изумрудом.

Как и задумал еще в детстве, едва достигнув совершеннолетия – третьего декабря прошлого года ему исполнился двадцать один год, – Лоренцо попросил Анджелу выйти за него замуж и подарил ей обручальное кольцо своей бабушки. Марианна сама отдала ему это кольцо. Она всегда хорошо относилась к Анджеле, возможно, потому, что они обе рано потеряли отцов и ей было хорошо знакомо то чувство растерянности, ощущение внезапной уязвимости, когда лишаешься того, кто раньше шел впереди и проторял тебе дорогу.

«Вырастешь и подаришь это кольцо своей Анджеле, когда будешь просить ее руки», – сказала она тогда, сжимая его руку в своей морщинистой ладони. Затем она подмигнула внуку, давая понять, что это должно остаться между ними. С тех пор Лоренцо много лет запирал кольцо в ящике своего стола, где никто не мог его найти. После смерти бабушки и дедушки он не раз слышал, как его мать возмущалась: «Куда же запропастилось кольцо Марианны? Я все перерыла, но нигде не нашла. Странно».

– Знаешь, о чем я подумал? – сказал Лоренцо и мягко поцеловал ее в лоб. – Когда ты станешь моей женой, будешь работать со мной на мыловарне. Ты могла бы заняться отчетностью, ты ведь внимательная и аккуратная, умеешь держать счета в порядке.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Ты это серьезно? Раньше ты никогда об этом не говорил.

– Конечно, серьезно. Ты думала, я позволю тебе вечно работать в лавке и быть рабыней этого типа? Тем более что он явно к тебе неровно дышит, это видно за версту.

Анджела возмущенно выпрямилась.

– Никакая я не рабыня, – сказала она. – А Оронцо просто вежлив со мной. Не начинай.

– Да неужто? Но если ты так говоришь… И все же ты одна тянешь на себе его лавку, и после стольких лет он все еще платит тебе гроши. Будет уже, Анджела… – он покачал головой.

– Не думай, что у него такая уж баснословная выручка. Оронцо платит мне столько, сколько может.

– Да у него денег куры не клюют, – возразил Лоренцо. – У Оронцо свои делишки в порту. Все об этом знают.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – ответила она. – Почему бы нам не вернуться к тому, с чего ты начал? Тот разговор нравился мне куда больше.

Лицо Лоренцо расплылось в улыбке.

– Ты действительно хочешь, чтобы я работала с тобой, в «Доме Риццо»? – уже мягче спросила она.

– Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. И знаешь почему?

Она покачала головой.

– «Один может только бродить. Двое всегда куда-то идут».

Анджела нахмурилась.

– Но это же… – пробормотала она, указывая в сторону кинотеатра.

Лоренцо рассмеялся.

– Да, это реплика Ким Новак, – сказал он.

– Ну ты и дурак! – с улыбкой ответила она и попыталась его оттолкнуть, но Лоренцо снова поймал ее в свои объятия и прижал к себе.

– Давай я отвезу тебя домой? Ты все еще дрожишь, – сказал он, растирая руками ее плечи.

Они сели на «Ламбретту», которая, как обычно, завелась не с первого раза, Лоренцо крепко зажал афишу между ног и поехал в квартал, который находился далеко за портом, туда, где начинались облупленные стены, в подворотнях пахло мочой, а на балконах рядами сохло нижнее белье. Он остановился перед домом с выцветшей деревянной дверью.

– До завтра, любимая.

Анджела слезла с мотоцикла и пожелала ему спокойной ночи, подарив на прощание длинный и нежный поцелуй.

* * *

Лоренцо медленно открыл дверь дома и удивился, заметив свет на кухне: такое случалось редко, чтобы кто-то оставался бодрствовать допоздна, разве что на Рождество или на Новый год.

Отец сидел на привычном месте, сплетя руки перед собой, мать стояла, прислонившись к буфету, со скрещенными на груди руками и напряженным лицом, сестра рыдала.

– Мы тебя ждали, – усталым голосом обратилась к нему Сальватора.

Аньезе резко подняла голову, посмотрела на брата полными слез глазами и бросилась к нему на шею.

– Что случилось? – спросил он взволнованно. – Эй, успокойся. – Он погладил сестру по спине, но та продолжала сотрясаться от рыданий. Лоренцо вновь посмотрел на родителей. – Скажете мне наконец, что здесь происходит? Что вы с ней сделали?

– Что они сделали с нами, – всхлипнула Аньезе.

Джузеппе тяжело вздохнул и, заламывая руки, наконец, решился заговорить:

– Я продал фабрику, – сказал он, не решаясь взглянуть на сына.

– Что? Ничего не понимаю… – пробормотал Лоренцо с растерянным выражением лица.

– Он продал мыловарню. Что тут непонятного? – вмешалась Сальватора.

Юноша посмотрел на мать, затем снова перевел взгляд на Джузеппе.

– Что ты сделал?

– Спокойно, сейчас папа тебе все объяснит, – предупредила мать.

Лоренцо отстранился от Аньезе и встал напротив отца, крепко вцепившись в спинку стула.

– Какое еще «спокойно», черт побери? – прошипел он.

Джузеппе глубоко вздохнул. Было видно, как трудно ему подобрать нужные слова, если такие вообще существовали.

– Я давно об этом думал… – начал он. – Но мне каждый раз не хватало смелости… Я… я делал все, что мог, и, несмотря на…

Лоренцо не дал ему закончить.

– Что? Что ты делал? Да ты больше времени проводил дома, за этими проклятыми кроссвордами, чем на фабрике!

– Это неправда, я не позволю тебе так говорить! – возразил Джузеппе. – После аварии мне пришлось тянуть на себе все в одиночку, – повторил он, почти задыхаясь. – Ты и представить себе не можешь, через что я прошел из-за твоего деда… С вами, внуками, он вел себя по-другому, но со мной…

– Не смеши меня! – снова перебил его Лоренцо. – Ты сваливаешь вину на деда, непонятно за что, хотя должен был благодарить его! Правда в том, что тебе никогда не было дела до этой фабрики, и это видно по тому, к чему ты ее привел.

– Что ты вообще об этом знаешь, а? – вспылила Сальватора. – Твой отец делал все, что мог, я это видела своими глазами! И я не позволю никому говорить иначе!

– Это он-то делал все, что мог? Ну да, конечно! Мы могли бы еще расти и расти, стать одной из крупнейших мыловарен в Апулии, а вместо этого еле сводим концы с концами. Если кто-то и делает что-то для фабрики, так это мы с Аньезе. Кто сидит там с утра до вечера, как это делал дед? Кто следит за производством, за поставками и работает с клиентами? Кто придумывает формулы? Кому принадлежит идея новой упаковки? А рекламные постеры? Кто их делает, а? – напирал Лоренцо.

Джузеппе снова опустился на стул.

– Оставь ее нам, черт возьми! Какой смысл ее продавать?

– Я уже ее продал, – пробормотал Джузеппе. – Мне нужны деньги, чтобы…

– Кому? Кому ты ее продал? – перебил его Лоренцо. Отец забарабанил пальцами по столу, потом бросил взгляд на жену.

– Скажи им, – поддержала его она.

– Колелле, – чуть слышно ответил Джузеппе.

– Как это, Колелле?! Папа, да как ты мог? – воскликнула Аньезе.

Лоренцо схватил стул и швырнул его на пол.

– Лоренцо! – закричала Сальватора.

– Ты всегда был трусом, – прорычал Лоренцо, тыча в отца пальцем. – Дед этого никогда не позволил бы. Никогда! Ты позор всей нашей семьи.

Джузеппе, ошеломленный яростью сына, сжал кулаки и задрожал. Сальватора бросилась к мужу, крикнув Лоренцо, что он жестокое чудовище.

– Ты ничего не знаешь о своем отце! Это тебе должно быть стыдно за то, что ты сейчас говоришь!

– Перестаньте, умоляю вас, перестаньте! – внезапно закричала Аньезе, закрывая уши руками, и бросилась в свою комнату.

Только тогда крики прекратились.

Лоренцо продолжал с ненавистью смотреть на отца.

Эти три слова – «Я продал фабрику» – разорвали ему сердце.

4

Я останусь там, где мой дом

Февраль–март 1959 года

На следующее утро кухня походила на пустыню: в комнате царил полумрак, окна были закрыты, в воздухе стоял густой запах вареного мяса.

Мать не накрыла на стол к завтраку, никто еще не спустился, и даже журнала кроссвордов не было на обычном месте. Повсюду царила удушающая тишина.

Аньезе отодвинула стул, села и, обхватив голову руками, принялась вспоминать каждую минуту прошлой ночи: крики и все ужасные слова, что вчера прозвучали. Она покачала головой: от одного лишь воспоминания об этом у нее сводило внутренности.

– Что ты здесь делаешь в темноте? – голос отца заставил ее вздрогнуть.

Джузеппе раскрыл ставни, и кухню залил мягкий свет.

Аньезе не ответила. Он налил две чашки молока и поставил их на стол вместе с зеленой банкой для печенья. Она на миг подняла глаза на отца, и тот показался ей понурой картонной фигурой с опущенными вниз уголками рта, нарисованными на грустном лице.

Аньезе медленно обмакнула печенье в молоко и, поднеся его ко рту, расплакалась.

Размокшая часть печенья отломилась и упала в чашку, разбрызгав молоко по деревянному столу.

– Аньезе… – пробормотал Джузеппе.

Она вытерла слезы и, шмыгнув носом, спросила его дрожащим голосом:

– Зачем ты это сделал, папа? Объясни мне, прошу тебя.

Отец положил руки на стол и вздохнул.

– Ты права… Я давно должен был вам все объяснить…

* * *

– Лоренцо, открой, пожалуйста.

Аньезе стояла у запертой двери в комнату брата. Он не выходил с прошлого вечера. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Лоренцо открыл дверь и впустил ее внутрь. В комнате было сильно накурено и едко пахло, на прикроватной тумбочке стояла переполненная окурками пепельница, повсюду валялись открытые тюбики краски.

Аньезе зажала нос и кинулась открывать окно.

– Ты что, не чувствуешь, какая тут вонища? – воскликнула она с отвращением, размахивая перед носом руками. Потом заметила мольберт и подошла ближе, чтобы рассмотреть картину. – О, ты закончил… Невероятно хороша. И, как всегда, похожа на Анджелу, – добавила она, пытаясь улыбнуться.

Лоренцо молчал. Он лег на кровать, скрестил ноги, подложил руки под голову и уставился в потолок, закусив губу. Аньезе вздохнула и села рядом с ним, а потом прилегла.

– Я до сих пор не могу в это поверить… неужели все это правда? – хриплым голосом сказал Лоренцо. – Никогда ему этого не прощу! Слышишь, Аньезе? Никогда… – продолжил он. – Наша фабрика… наш дом… дедушка с бабушкой… Как он мог?

По щеке Аньезе скатилась слеза. Она прекрасно понимала его чувства: ей тоже все случившееся казалось безумием. В одно мгновение их привычный мир рухнул, сложился перед глазами как карточный домик.

– Может, мы еще успеем вернуть деньги… – с хрупкой надеждой сказал Лоренцо. – Объясним Колелле, что произошла ошибка, скажем, что папа был не в себе или что-то в этом роде… Нам нужно поговорить с адвокатом…

– Нет, Лоренцо. Все совсем не так, – прошептала она, закрывая глаза, и покачала головой.

– Откуда ты знаешь?

– Сегодня утром у нас с папой был долгий разговор. Я заставила его все объяснить, – ответила Аньезе. – Хочешь узнать, что он сказал?

Лоренцо глубоко вздохнул:

– Да.

Аньезе приподнялась на кровати, чтобы видеть его глаза. Она рассказала, что решение отца было обдуманным и далось ему непросто. Он уже много лет хотел продать фабрику, но никак не мог собраться с духом. Она была ему не нужна с самого начала.

– А нам нужна, черт возьми! Мне нужна! – воскликнул Лоренцо, резко садясь на кровати.

– Подожди, дай договорить… – продолжила сестра, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Он сказал, что вложит деньги в корабельную верфь…

– В верфь? С чего это вдруг? Разве его вообще когда-то интересовали лодки?

– Оказывается, всегда интересовали… Просто мы об этом не знали. А мама знала… И даже бабушка с дедушкой знали, но не желали его слушать.

Лоренцо смотрел на сестру в полном замешательстве.

– Мне плевать, чего он хочет! А как же мы, Аньезе? Что будет с нами?

– Он сказал, что переведет часть денег от продажи фабрики на наши сберегательные счета. Говорит, что так будет правильно.

– Ах, ну спасибо ему большое!

– И он сказал еще кое-что… Папа попросил Колеллу оставить нас на фабрике. Он хочет встретиться с нами завтра.

Лоренцо вскочил с кровати, все больше негодуя.

– Аньезе, ты шутишь? Чтобы мы работали на чужого дядю на нашей же фабрике? Стали гостями в собственном доме? Да он совсем с ума сошел! Как ему вообще пришло в голову так нас унизить? Как? Черт возьми…

– Подожди… Я немного подумала, и у меня появилась идея…

– Какая идея, Аньезе? Какая еще идея… – пробормотал он, потирая виски.

– Ну, если мы начнем откладывать деньги – возьмем те, что даст нам папа, и добавим то, что заработаем на мыловарне, – однажды мы сможем открыть собственную маленькую фабрику. Я и ты. Новый «Дом Риццо».

Лоренцо посмотрел на сестру так, будто она только что заговорила на неизвестном ему языке.

– Ты что, рехнулась?

– Просто подумай, не спеши отказываться.

Он сел рядом с ней на кровать и взял ее руки в свои. Глаза его горели, волосы были растрепаны.

– Посмотри на меня и послушай внимательно, – сказал он, четко произнося каждое слово. – Мы не станем открывать новую фабрику, потому что у нас уже есть своя фабрика. И мы должны ее вернуть. Мы не будем работать на Колеллу, понятно?

Аньезе открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал ей такой возможности.

– Завтра мы пойдем к этому типу, раз уж он так хочет с нами встретиться, и скажем ему, что ни за что не станем на него работать.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Мы вернем себе фабрику. Вместе. Мы не будем открывать новую, Аньезе, этому не бывать.

– Но почему ты так уверен, что он согласится нам ее продать?

– Ему придется, Аньезе. Мы предложим ему много денег. Намного больше, чем он за нее заплатил.

Аньезе недоуменно уставилась на брата.

– Но где мы возьмем такие деньги, если не будем работать?

– Найдем. Я еще не знаю, как именно, но мы их обязательно найдем. Любой ценой, Аньезе. Любой ценой.

Девушка опустила взгляд на лоскутное одеяло и провела пальцем по одному из цветных ромбов. Мама сшила его, когда они еще были детьми: она каждый вечер садилась в кресло в гостиной рядом с горящим камином и шила, а Джузеппе сидел напротив в зеленом кресле и смотрел на нее с умиротворением, подперев голову рукой, а на коленях у него лежал журнал кроссвордов. Только теперь Аньезе поняла, что взгляд отца никогда не был умиротворенным – то был взгляд отчаявшегося, покорившегося судьбе человека. Просто раньше она никогда этого не замечала.

– Ну что? – спросил Лоренцо. – Мы договорились? Встретимся с ним завтра и покажем, кто мы такие.

Аньезе подняла глаза на брата.

– Договорились, – шепнула она и снова опустила взгляд.

* * *

Встреча с Колеллой была назначена на девять утра на мыловарне. Лоренцо и Аньезе подъехали к «Дому Риццо» немного раньше, около восьми тридцати, когда там еще не было никого, кроме Марио. Он стоял, прислонившись к стене, в рабочем комбинезоне и курил одну из своих бесфильтровых сигарет. Как только они слезли с «Ламбретты», то по взгляду рабочего сразу же поняли, что он все знает.

Они обменялись молчаливыми кивками и вместе зашли на фабрику.

– Ты уже его видел? – резко спросил Лоренцо.

Марио замялся.

– Да, – наконец признался он. – На прошлой неделе. У нотариуса.

– А, видимо, это было в тот день, когда ты брал больничный? – прошипел Лоренцо.

– Да, тогда, – смутившись, ответил Марио.

Лоренцо обиженно кивнул, засунул руки в карманы и пошел в кабинет отца.

Аньезе и Марио остались стоять у входа в неловком молчании. Мимо них прошел рабочий с кустистыми бровями.

– Доброе утро, Вито, – поздоровался с ним Марио.

– Доброе утро, – пробормотал тот.

– Что он за человек, Колелла? – поинтересовалась Аньезе.

Марио пожал плечами.

– Что тут скажешь… Ведет себя как спесивый босс, у которого денег куры не клюют. Его мыловарня в три, а то и в четыре раза больше нашей.

– Так зачем ему наша фабрика, если у него уже есть своя? – нахмурившись, спросила Аньезе.

– Если я правильно понял, он не слишком ладит со старшими братьями, поэтому ушел из семейного дела и решил создать свое. Больше я ничего не знаю… – Марио покачал головой. – Мне очень жаль, что все так вышло. Я скажу кое-что тебе и больше никому: ваш отец совершил огромную ошибку. Как вспомню о Ренато, о том, как ему было важно, чтобы ты и Лоренцо…

Аньезе со слезами на глазах положила ему руку на плечо:

– Надеюсь, он хотя бы никого из вас не уволит…

Марио шмыгнул носом.

– Обещал не увольнять, Джузеппе меня в этом заверил. Пока этого достаточно. Говорят, он хочет расширяться… Купил землю по соседству, у дона Паскуале, тот все равно ее не использовал.

Аньезе глубоко вздохнула.

– Понятно. Спасибо, Марио, – сказала она и уже собиралась присоединиться к брату, но все же решила спросить: – Как ты думаешь, нам стоит принять его предложение? Я имею в виду, остаться на фабрике и работать на него? Лоренцо и слышать об этом не хочет, а я уже не знаю, что и думать… Все это так странно.

Марио положил руку на плечо Аньезе и слегка сжал пожелтевшие от сигарет пальцы.

– Знаешь, что я советую Терезе, когда она не знает, как поступить? Слушать свое сердце. Что оно тебе подсказывает, малышка Аньезе?

Она посмотрела на него, потом опустила глаза и ничего не ответила.

Когда Аньезе вошла в кабинет, Лоренцо сидел за столом с карандашом в зубах, медленно покачиваясь в кресле и сосредоточенно глядя перед собой. Она села напротив него, но он даже не посмотрел в ее сторону. Тогда она переплела руки и огляделась вокруг: перевела взгляд с диплома дедушки Ренато на сертификаты и грамоты, полученные за мыло «Марианн» на многочисленных выставках в Генуе, Риме и Флоренции. К горлу подкатил ком. Аньезе смотрела на рекламные плакаты, которые нарисовал ее брат, те самые, что всегда казались ей такими красивыми, а потом уперлась взглядом в черно-белую фотографию, которая висела в рамке на стене за спиной Лоренцо. На ней были бабушка с дедушкой в день открытия мыловарни в марте двадцатого года: молодые Ренато и Марианна держались за руки и счастливо улыбались. Они выглядели так, будто наконец нашли свое место в этом мире, – точно так же она сама чувствовала себя каждый раз, когда приходила на фабрику. С того самого дня, как дедушка первые позволил ей приблизиться к смесителю и с улыбкой разрешил добавить тальк в горячую мыльную массу, она чувствовала себя здесь по-настоящему дома.

Неожиданно за закрытой дверью послышался голос Джузеппе.

Лоренцо бросил взгляд на часы на стене: без десяти девять.

– Чудо, не иначе… – иронично заметил он. – Никогда еще он не приходил на фабрику так рано.

Джузеппе открыл дверь кабинета.

– Привет, – поздоровался он с детьми, явно испытывая неловкость.

Лоренцо отвернулся, Аньезе же на мгновение подняла глаза: отец был нарядно одет, как будто на праздник. На нем был темный костюм и белая рубашка, двойной подбородок поддерживал шелковый бордовый галстук. В последний раз она видела его в этом костюме на рождественской службе в церкви. Волосы были тщательно уложены назад гелем – Аньезе представила, как мать, как всегда заботливо, помогла ему завязать галстук, а затем пригладила волосы частым гребнем…

Джузеппе вздохнул, положил на стол коричневую кожаную папку и, все так же стоя, принялся барабанить по ней пальцами.

– Могу я с вами поговорить, прежде чем… – начал он.

– Мне с тобой больше не о чем разговаривать, – отрезал Лоренцо, поднимаясь с кресла.

Джузеппе посмотрел на дочь умоляющим взглядом.

– Что ты хочешь сказать? – пришла на помощь Аньезе, стараясь сохранять спокойствие.

Лоренцо подошел к двери, с силой рванул ее на себя и, не захлопывая, вышел из кабинета. Отец и дочь молча проводили его взглядом.

Джузеппе устало подошел к Аньезе и опустился с ней рядом на краешек стула, как будто уже чувствовал себя в гостях.

– Хоть ты послушай. – Девушка повернулась к отцу, но ничего не сказала. – Я сделал все, чтобы защитить ваши права, ты же знаешь. Уговорил его не увольнять рабочих. Никто не окажется на улице. Не глупите, не отказывайтесь от его предложения. Вам обоим нужна работа: денег, которые я вам дам, надолго не хватит. Убеди своего брата хотя бы выслушать его. И умоляю, давайте обойдемся без скандалов. Мне хватило вчерашнего…

Аньезе пожала плечами:

– Ты же знаешь, какой он. Что я могу сделать? – беспомощно спросила она, но, заметив разочарование на лице отца, добавила: – Но я попробую.

Тишину прервали звуки клаксона.

– А вот и он, – объявил Джузеппе, не без труда поднимаясь со стула.

– Чего это он так разгуделся? – спросила Аньезе, вставая.

Они вышли на улицу. Лоренцо уже стоял у входа, словно страж, слегка расставив ноги и скрестив руки на груди. У фабрики, подняв облачко пыли, остановилась красная «Альфа Ромео Джульетта». Аньезе видела такую только в рекламных объявлениях на страницах газет и могла бы поспорить, что никто в Аралье не мог похвастаться такой машиной. Они с Джузеппе встали рядом с Лоренцо и все трое устремили взоры на водителя, который вышел из машины и с высокомерным видом направился в их сторону. Хотя он был высоким и крупным, брюки и жилет сидели на нем как влитые. Лицо обрамляли седые волосы, расчесанные на косой пробор, под носом-картошкой, изъеденным оспинами, топорщились седые усы, в полных губах была зажата сигара. Аньезе попыталась на глаз определить его возраст: он был определенно старше отца, значит, ему должно быть где-то между сорока пятью и пятьюдесятью.

Джузеппе отделился от группы и с широкой улыбкой направился навстречу Колелле, протягивая руку.

– Осталось только красную дорожку расстелить, – пробормотал Лоренцо. – И усыпать ее лепестками роз…

Мужчина пожал руку Джузеппе, вытащил изо рта сигару и громким бархатистым голосом сказал:

– Доброе утро, Джузеппе. А это, должны быть, твои дети, Аньезе и Лоренцо, верно?

– Именно, – ответил Джузеппе, бросая обеспокоенный взгляд на сына.

Мужчина улыбнулся и протянул Аньезе волосатую руку.

– Доброе утро, я Франческо Колелла, – сказал он с сильным барийским акцентом.

Девушка ответила вялым рукопожатием и посмотрела на брата.

Лоренцо протянул руку, крепко сжал ладонь Колеллы, посмотрел ему прямо в глаза и с нажимом сказал:

– Мы не «его», и вовсе не «дети».

В глазах Колеллы мелькнуло удивление, и он снова обратился к Джузеппе:

– Давайте зайдем, раз все в сборе.

Они зашли на фабрику. Аньезе замедлила шаг и схватила брата за руку.

– Успокойся, прошу тебя, – прошептала она. – Давай вести себя вежливо, просто послушаем, что он скажет.

Лоренцо остановился.

– Он может говорить что хочет, но мы здесь не останемся. Позволь мне все сказать самому, – сказал ей брат и решительно направился в сторону кабинета.

Аньезе помедлила. Она на мгновение закрыла глаза, и ей вдруг показалось, что она уже ни в чем не уверена. Она подождала еще несколько секунд, затем все же решилась войти.

Воздух в кабинете, казалось, уже пропитался дымом сигары. Колелла устроился в кресле за столом, Джузеппе стоял подле него. «Словно оруженосец», – подумал Лоренцо. Увидев незнакомца в дедовом кресле, Аньезе почувствовала, как резануло в животе. У нее так сильно закружилась голова, что она буквально упала на один из стульев. Лоренцо встал позади нее, скрестив руки на груди. Она обернулась и растерянно посмотрела на брата. Аньезе знала, что видеть чужого человека в кресле, где до вчерашнего дня по очереди сидели они с отцом, было для него равносильно удару ножом в самое сердце.

Колелла положил сигару на край пепельницы, облокотился на стол и переплел пальцы. Он откашлялся и принялся рассказывать, кто он и чем занимается. Ему были хорошо знакомы товары «Дома Риццо».

– Ваша маленькая семейная мыловарня сделала себе хорошее имя, – снисходительно заметил он. – Но теперь, если вы хотите выжить на рынке, надо мыслить масштабно. Американские товары заполонили полки магазинов, вы и сами видите, и нам приходится с ними конкурировать. Конечно, главным остается качество, – уточнил он, поднимая руки, – но, помимо этого, теперь важны скорость и количество. Вы же до сих пор работаете на допотопных станках, охлаждаете мыло в деревянных ваннах, – вздохнул он с улыбкой, – хотя уже давно существуют сушилки, в которых мыло затвердевает за двадцать минут, а не за два месяца. Вы нарезаете его ножным прессом, а автоматический настрогает несколько тысяч кусков всего за час.

Он глубоко затянулся и выпустил дым из носа, отчего Аньезе почувствовала легкую тошноту. Она задумалась: когда этот человек успел здесь побывать? Он говорит о фабрике так, будто знает ее как свои пять пальцев… Джузеппе приводил его сюда по воскресеньям? Или на рождественские праздники? Сколько раз он бывал здесь без их ведома?

Колелла прокашлялся и продолжил:

– Итак, первым делом я намерен заменить все оборудование. И, конечно же, я продолжу производить товары «Дома Риццо», но уже под своим именем. По крайней мере, без сомнения, оставлю те, что хорошо продаются. Но в целом хочу сосредоточиться на промышленных порошках, потому что именно на них сейчас и делаются настоящие деньги, к тому же мы перейдем на более дешевое сырье, которое даст такой же результат. – Он говорил без малейшей заминки. – Ах, да, и еще встает вопрос рекламы…

Лоренцо положил руку на плечо Аньезе и сжал пальцы.

– Я посмотрел твои рекламные плакаты, – сказал Колелла, обращаясь к нему. – Видно, что у тебя талант. Но позволь сказать, что реклама – это не просто красивые рисуночки: они хороши для музеев. Образы должны быть ярче, нужно делать упор на агрессивные слоганы. Этим займется Козимо, мое доверенное лицо. Я работаю с ним уже много лет, он возглавит коммерческий отдел, а ты, если захочешь, сможешь иллюстрировать его идеи. И мои заодно.

На лице Джузеппе читался страх, что сын вот-вот взорвется. Однако, к его удивлению, Лоренцо не шелохнулся: он слушал Колеллу с суровым, почти бесстрастным выражением лица, придерживая сестру за плечо.

– Что же касается тебя, Аньезе, отец рассказал мне про твое невероятное обоняние, – продолжил он с улыбкой, – и про то, что ты искренне предана этому месту, что ты усердно работаешь и всегда разрабатывала формулы вместе с дедом. Если тебя устроит, можешь и дальше работать в отделе наполнителей, развлекаться с эссенциями и ароматами. – Он снисходительно подмигнул ей, будто только что разрешил маленькой девочке поиграть с куклами, и снова затянулся сигарой.

– Закончил? – спросил Лоренцо.

Колелла удивленно посмотрел на него. Улыбка исчезла с его лица.

– С чего это вдруг ты со мной на «ты»? Не помню, чтобы я это позволял.

– Мне не нужны разрешения, я в собственном доме, – возразил парень.

Колелла откинулся на спинку кресла.

– Если тебе есть что сказать – говори.

– Мне жаль… хотя нет, по правде говоря, мне совсем не жаль, что мой отец заставил тебя потратить время впустую, – сказал Лоренцо. – Видишь ли, я и моя сестра сделаны совсем из другого теста, мы не такие, как он. – Он положил обе руки на плечи Аньезе. – И мы не привыкли прогибаться под кого бы то ни было. Эту мыловарню построил наш дед, это наша фабрика. Как ты мог подумать, что мы будем твоими рабами?

– Неужели? А я-то думал, рабство давно отменили, – перебил его Колелла с саркастической улыбкой и бросил взгляд на Джузеппе.

– Да, пошути еще тут… – прошипел Лоренцо. – Сейчас мы выйдем через эту дверь, и в следующий раз ты увидишь нас, когда мы вышвырнем тебя отсюда пинком под зад и вернем себе нашу фабрику. Тебя и твои современные станки, вместе с твоим паршивым «доверенным лицом».

Джузеппе раскрыл было рот, но так и не смог ничего сказать.

Колелла наклонился вперед и с насмешливой улыбкой скрестил руки на столе.

– Если так, то вы знаете, где дверь. Дорогу можно не показывать, верно?

– Пошли, Аньезе, – сказал Лоренцо, делая шаг к выходу.

Но та не тронулась с места.

– Аньезе? Давай, поднимайся, – настаивал Лоренцо.

Все то время, что Лоренцо говорил с Колеллой, сердце Аньезе бешено билось. От одной только мысли о том, что ей придется уйти и что завтра она не сможет вернуться на мыловарню и заживет совсем другой, незнакомой жизнью, Аньезе чувствовала себя потерянной и внутри нее разливалась пустота. Она представила себе, что ее ждет, и испугалась до смерти, потому что видела впереди только черноту. Кто она без мыловарни? Она не знала и никогда прежде не задавалась этим вопросом, потому что в этом не было нужды. У нее перехватило дух, и внезапно ей стало нечем дышать.

– Я остаюсь, – наконец выдавила она.

– Аньезе, что ты говоришь? Вставай, мы уходим, – не унимался Лоренцо.

Она подняла глаза на фотографию дедушки с бабушкой, а потом посмотрела на брата взглядом, в котором читалась немая просьба понять и простить. Наконец, опустив голову и чувствуя сухость во рту, она тихо добавила:

– Я останусь там, где мой дом.

И только после этих слов ей показалось, что она снова может свободно дышать.

* * *

Лоренцо никогда не подумал бы, что все его вещи поместятся в один чемодан: кожаный, коричневый с клетчатой подкладкой, подаренный родителями на его двадцать первый день рождения со словами: «Пригодится для медового месяца».

Тем не менее теперь этот чемодан лежал на его кровати, а в нем – шесть рубашек, пара жилетов, светлые и темные брюки, выходной костюм, черные кожаные туфли на шнурках, два ремня и кое-какое нижнее белье. Но это было еще не все. Он схватил альбом для рисования, цветные карандаши, ластик и, наконец, картину, которую недавно закончил, положил все это сверху, а то, что не вместилось, утрамбовал по бокам. «Ну, вот и все», – подумал он.

Сальватора вошла в комнату, когда он уже защелкивал металлическую застежку. Увидев, как сын вбежал домой словно ошпаренный, она не решилась спросить, как прошла встреча, но позже, услышав, как он мечется по комнате, не выдержала и поднялась наверх.

– Куда это ты собрался? – с недоумением спросила она, вытирая руки о полотенце и засовывая его в карман белого фартука. От нее пахло овощным рагу.

– Ухожу, – ответил Лоренцо, защелкивая вторую застежку.

– Уходишь? Куда?

– От вас и из этого дома.

Сальватора опустилась на край кровати и сложила руки на коленях.

– Встреча прошла не слишком удачно, да? Аньезе еще там?

Лоренцо усмехнулся.

– Да, синьорина все еще там, она решила остаться. И с сегодняшнего дня будет работать на Колеллу. А я – нет, я не позволю этому надутому индюку унижать меня.

– Только не говори мне, что ты опять поругался с сестрой…

– Точнее с предательницей! С той, что от меня отвернулась!

– Лоренцо! Не говори так!

Он покачал головой.

– Даже не начинай, мама.

– Могу я хотя бы узнать, куда ты собрался?

– К Анджеле, к единственному человеку, которому, как оказалось, я все еще не безразличен, – ответил он, не глядя мать.

Лоренцо взял с прикроватной тумбочки сигареты и зажигалку и положил их в карман.

Мать вздохнула.

– Я-то тебе что сделала? На меня ты за что злишься?

Парень горько усмехнулся.

– И ты еще спрашиваешь!

Он схватил чемодан за ручку и поставил на пол.

– Ни разу, мама, ни единого разу ты не встала на нашу сторону, – воскликнул он. – Как ты могла позволить ему продать фабрику? Почему ты его не остановила? Ты о нас не подумала?

Сальватора прикусила нижнюю губу, точно так же, как это делал Лоренцо, когда не сразу понимал, что ответить.

– Ты… вы… многого не знаете. И поэтому не можете понять.

– Да что тут понимать… – бросил он с раздражением и накинул плащ.

– Послушай, что ты делаешь, когда Анджеле грустно? Ты ведь пытаешься ей помочь, правда? Готов сделать все, чтобы снова увидеть ее счастливой. Разве не так?

– При чем здесь это?

– А при том, что я делаю то же для твоего отца всю нашу жизнь, – ответила она, и голос ее задрожал. – Ты понятия не имеешь, что у него на сердце, и никогда этим не интересовался. Только я знаю, какой груз все эти годы лежал у него на душе.

Лоренцо нахмурился и поднял чемодан.

– Знаешь что? Плевать я хотел на вас всех.

И вышел из комнаты.

* * *

Лоренцо постучался два раза. Через несколько секунд он услышал за дверью какое-то шарканье. На пороге появилась Марилена, мать Анджелы. Она с недоумением посмотрела сначала на чемодан у ног Лоренцо, а потом на него самого.

– Здравствуйте, синьора Марилена, я не помешал? Знаю, что Анджела вернется только к обеду, но я хотел спросить, могу ли я войти?

Марилена наградила его долгим взглядом. Лоренцо не в первый раз задумался: правда ли, что в молодости эта женщина с тронутыми сединой длинными волосами и потухшим взглядом была настоящей красавицей, как говорили.

– Ты уезжаешь? – спросила она, кутаясь в шаль. Отец Анджелы умер много лет назад, но Марилена все еще носила траур.

– Нет… Я вам сейчас все объясню, – ответил он.

За чашкой подгоревшего кофе Лоренцо рассказал ей обо всем, что случилось.

Марилена слушала молча, подперев щеку рукой. И лишь когда Лоренцо закончил говорить, прошептала:

– «Всю правду о супе знает только ложка, которая его помешивает» – так говорила моя мать. Комната Фернандо свободна, – добавила она, поднимаясь со стула.

Несколько часов спустя, когда Анджела вернулась домой на обед, она застала Лоренцо спящим в кровати Фернандо. Шторы на окнах были задернуты, а чемодан стоял на полу в углу комнаты. Она присела на кровать. Даже во сне на лице Лоренцо читались грусть и усталость. Анджела нежно провела рукой по его растрепанным волосам. Лоренцо что-то пробормотал и медленно открыл глаза.

– Ты уснул, – прошептала она с легкой улыбкой. – В столовой все готово к обеду.

– Сначала обними меня, – тихо сказал он.

Анджела наклонилась к кровати и обняла его.

– Крепче.

И так, в объятиях Анджелы, нежно укачивающей его, Лоренцо впервые позволил себе выплакать все слезы, что так долго сдерживал.

5

Свитер с ароматом «Снега»

Март 1959 года

Бачичча расхаживал взад и вперед по каюте, уговаривая Джорджо пообедать в остерии «У Пино».

– Это всего в двух шагах от кинотеатра, наши ребята уже были там, говорят, кормят – пальчики оближешь, особенно хороши жареные кальмары и спагетти с морепродуктами.

– Не могу, – с улыбкой упирался Джорджо, водя бритвой по щекам. На раковине перед ним лежал тюбик «Лиссе», крема для бритья с запахом эвкалипта, который подарила ему Аньезе.

– Ты собираешься к той, что работает в лавке? Ну, так мы можем поесть и после. Я подожду снаружи, – сказал Бачичча.

Джорджо рассмеялся и смыл пену с бритвы.

– Нет, не к ней.

– Тогда куда? И к чему такая секретность? – удивился Бачичча.

Джорджо надел свитер поверх клетчатой фланелевой рубашки и, взглянув в маленькое зеркальце, наскоро поправил волосы. Затем легонько похлопал друга по щеке.

– Увидимся позже, – сказал он.

Пройдя через рыбный рынок, Джорджо свернул на боковую улочку, которая вела к площади Святого Франциска: оттуда, от газетного киоска, где в прошлый раз они случайно встретились с Аньезе, он надеялся вспомнить дорогу к фабрике. Джорджо бросил взгляд на лавку, и ему показалось, что он заметил Кончетту, провожавшую клиентку до двери. Он тут же ускорил шаг, надеясь, что она его не заметит.

У киоска ему пришлось проталкиваться через небольшую толпу: мужчины оживленно обсуждали Альдо Моро – нового секретаря Христиано-демократической партии, перед которым стояла серьезная задача. Ему предстояло примирить несколько течений внутри партии, начиная с фанфанианцев, которые все больше склонялись к левым. Джорджо хотел было вмешаться, но потом покачал головой. «Напрасно они переживают. Христианские демократы никогда не согласятся на коалицию с левыми. Этому не бывать», – подумал он и, с улыбкой протянув киоскеру тридцать лир, попросил свежий выпуск l'Unità. Заголовки на первой странице сообщали о том, что в Риболле бастуют шахтеры, в Гроссето – еще кто-то, полиция разогнала рабочих «Фиорентини» после того, как они двадцать пять дней незаконно занимали здание завода. «Им бы решать настоящие проблемы, а они занимаются внутрипартийными разборками, – подумал Джорджо, – нельзя все время игнорировать народ, иначе рано или поздно он устанет и в конце концов взорвется».

Джорджо в точности помнил дорогу: каждую улицу и поворот, по которым вела его Аньезе почти два месяца назад. Добравшись до арки городских ворот, он зашагал по грунтовой дороге, ведущей к мыловарне. Совсем скоро над верхушками оливковых деревьев должна была появиться знакомая вывеска, но, когда он остановился и поднял голову, в глаза ему бросилась огромная надпись: «Мыловаренная фабрика Франческо Колелла».

– Что за дела? Неужели я что-то напутал? – удивился он. – Готов поклясться, что в прошлый раз на вывеске было написано «Дом Риццо»…

Он пожал плечами и пошел дальше. Единственным человеком, который мог бы прояснить недоразумение, была Аньезе, а она говорила, что ее всегда можно застать на фабрике, значит, сейчас она ему все и объяснит.

Пройдя мимо громко грохочущего экскаватора, он подошел к воротам фабрики и заглянул внутрь, надеясь увидеть Аньезе.

– Вам помочь? – перед ним возник невысокий, крепкий мужчина в рабочем комбинезоне, с густой бородой, в которой поблескивала седина.

– Я ищу Аньезе, – ответил Джорджо.

– А кто ее спрашивает? – с любопытством спросил мужчина.

– Это сюрприз, – ответил Джорджо.

– Ладно, жди здесь, – сказал мужчина. – Сейчас я ее позову.

Аньезе, в рабочем комбинезоне и шапочке, стояла перед смесителем, добавляя наполнители в горячую массу мыла. Она была единственной, кто наизусть знал точные дозировки всех компонентов, красителей, эссенций и активных веществ для каждого продукта. Когда Колелла начал распределять обязанности среди рабочих, никто из них не захотел взять на себя ответственность за этот цех. «Этим всегда занималась Аньезе, – отвечали они растерянно. – Она знает, как это делается». Несмотря на недовольство, Колелла вынужден был отдать ей управление цехом. «Но только временно, пока не подыщу квалифицированного рабочего», – уточнил он.

– Эй, Аньезе, тебя там кто-то ждет, – сказал рабочий, подходя к ней.

– И кто же?

– Откуда мне знать? Сказал, что это сюрприз.

– Хм. Ну ладно, спасибо, Дарио.

Аньезе вышла на улицу и улыбнулась рабочим, которые загружали коробки в кузов фургона. При виде нее у Джорджо внутри что-то затрепетало, и он пошел ей навстречу.

– Ах, так это ты тот самый «сюрприз», – сказала Аньезе, едва заметно улыбаясь.

Джорджо сразу понял, что в ней что-то изменилось. Может быть, глаза?

– Да, я вернулся. Но у тебя такой потухший взгляд. Ты выглядишь… грустной, – ответил он.

Девушка глубоко вздохнула и отвела глаза, уставившись на ковш экскаватора, вгрызающийся в землю.

– Ты пользовался «Лиссе», – сказала она, снова посмотрев на него.

Джорджо подставил щеку. Аньезе закрыла глаза и принюхалась.

– Да, точно.

– Я пользуюсь всем, что ты подарила! Но мыло с тальком уже закончилось… Придется подарить еще.

Он улыбнулся и одним внезапным движением сдернул с нее шапочку: кудри Аньезе пышными волнами рассыпались по плечам.

– Что ты… – Она тут же вскинула руки к голове, но Джорджо не дал ей договорить.

– Вот, теперь я тебя узнаю, Кучеряшка Аньезе, – сказал он, с нежностью глядя на нее.

– Риццо!

Они резко обернулись к воротам. Мужчина с сигарой во рту стоял у входа и недовольно смотрел на Аньезе.

– Здесь не место для свиданий, – отчеканил он. – Я вычту эти минуты из обеденного перерыва.

Один из рабочих, занятый погрузкой коробок, мужчина лет пятидесяти с редкими волосами и осунувшимся лицом, возмущенно посмотрел на него.

– Синьор Колелла, Аньезе только что вышла, и минуты не прошло, – сказал он.

Колелла бросил на него испепеляющий взгляд.

– Кварта, кажется, твоего мнения не спрашивали. Возвращайся к работе. И ты тоже, – добавил он, ткнув пальцем в сторону Аньезе.

– Иду, – ответила она, пока Колелла заходил внутрь.

– Кто этот грубиян? – воскликнул Джорджо.

Она посмотрела на него смущенно.

– Неважно, мне пора.

– Аньезе, я ничего не понимаю… Куда делась ваша вывеска? И почему этот тип так с тобой обращается? Разве это не твоя фабрика?

– Теперь все изменилось, – пробормотала она.

Он внимательно посмотрел на нее – ее глаза снова стали печальными.

– Хорошо, расскажешь вечером, – сказал Джорджо.

– Вечером?

– Да! Увидимся вечером.

Она улыбнулась.

– В семь у ротонды на набережной.

Аньезе кивнула.

– В семь, – повторила она и пошла в сторону фабрики.

– Эй, Кучеряшка! – крикнул он ей вслед.

Она обернулась и улыбнулась снова.

– Ты кое-что забыла! – сказал Джорджо и бросил ей шапку.

* * *

Верфь Маццотта располагалась на территории порта. После смерти отца Луиджи Маццотта взял бразды правления в свои руки и расширил мастерскую, превратив ее в настоящую судостроительную верфь. Он стал первым в Аралье, кто оснастил рыбацкие лодки подвесными моторами и начал строить десяти– и двенадцатиметровые рыболовные траулеры со встроенными двигателями. Все рыбаки в городе покупали лодки у него и обращались к нему, когда требовался ремонт.

Все эти годы Джузеппе время от времени заходил к нему, в основном после утренних субботних прогулок, и, как в детстве, садился в уголке и молча наблюдал за его работой. Но в последний его визит, около недели назад, все изменилось. Джузеппе пришел к Луиджи с лучезарной улыбкой и необычным предложением: почему бы ему не начать строить прогулочные катера, а не только рыбацкие лодки?

– Э-э-э, видишь ли, это совсем другая сфера, – ответил ему Луиджи. – А свое дело я знаю и хорош в нем.

Но Джузеппе не отступал, убеждая его расширить бизнес: знает ли он, сколько людей хотят иметь собственную лодку, просто для того, чтобы выходить на ней в море? А сколько из них покупают катера в другом месте, а потом швартуют их здесь? Так почему бы им не покупать их прямо в Аралье?

– Даже если бы я и захотел, у меня нет денег, – возразил друг.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Деньги вложу я, – ответил Джузеппе. Он рассказал, что продал фабрику и может наконец посвятить себя своей истинной страсти.

Кое о чем он все же умолчал, например о том, что ожидал получить от продажи мыловарни куда больше денег и собирался построить собственную верфь. Но его планам не суждено было сбыться: Колелла ясно дал понять, что не заплатит ему больше, чем предложил. Их маленькая семейная мыловарня не стоила таких денег, ее положение на рынке было незавидным, а продажи ограничивались местным регионом, к тому же фабрику нужно было существенно модернизировать. Но Джузеппе все равно продолжал обманываться, думая, что денег хватит хотя бы на то, чтобы построить небольшую верфь и начать бизнес. Однако расчеты бухгалтера спустили его с небес на землю уже на следующий день после продажи.

Луиджи обмакнул кисть, которой красил небольшую лодку метров пяти длиной, в ведро с синей краской и посмотрел на друга.

– Ну что ж, удачи тебе. Давно пора.

– Так что? Возьмешь меня в напарники?

Луиджи поморщился.

– Я работаю один, ты же знаешь. У меня уже есть Микеле на подхвате.

– Не торопись, подумай, – сказал ему Джузеппе. – В следующий раз, когда я приду, скажешь, что решил.

Друг кивнул, но, когда Джузеппе уже собирался уходить, спросил:

– А как твои дети отнеслись к продаже мыловарни?

Джузеппе замялся.

– Нормально… – соврал он. – Да и потом, я же не оставил их с пустыми руками. Часть денег от продажи я отдал им. А как иначе? – добавил Джузеппе и поспешил уйти, пока Луиджи не успел спросить что-то еще.

Через неделю Джузеппе вернулся. В центре верфи, на кильблоках, стояла четырехвесельная лодка, из тех, что обычно используют для ночной рыбалки. Пока он ее разглядывал, из подсобки вышел Луиджи, вытирая руки потрепанным полотенцем. Он всегда был симпатичным парнем, вокруг него вилось немало женщин, но он так и не женился. «Интересно почему», – часто задавался вопросом Джузеппе.

– Видел? Насквозь прогнила, – сказал Луиджи, кивая в сторону лодки.

Джузеппе с трудом опустился на колени, чтобы получше рассмотреть обшивку киля.

– Да, ее и впрямь потрепало, – ответил он с улыбкой.

– Послушай, я подумал над твоим предложением. – Луиджи не привык ходить вокруг да около.

– И что решил?

– Вот что я тебе скажу: можно попробовать, но есть три условия. Первое, – Луиджи загнул палец, – верфь и дальше будет носить мое имя, Маццотта, и только. Второе: я буду главным партнером. И, наконец, третье: если эта идея с прогулочными катерами провалится, мы ликвидируем компанию и останемся друзьями, как прежде. Если тебя это устраивает, можем прямо сейчас ударить по рукам.

Джузеппе замешкался: ему казалось несправедливым, что он вложит свои деньги в общий бизнес, а имя Риццо в нем так и не появится. Но колебался он недолго: на данный момент этот совместный проект был для него единственным вариантом.

– Договорились, – воскликнул он.

Нет, он не мог дальше откладывать новую жизнь.

Луиджи предложил досадно мало, но с чего-то надо было начинать.

И они ударили по рукам.

* * *

Аньезе прибежала домой, с трудом переводя дыхание: до встречи с Джорджо оставалось меньше часа. Колелла задержал ее на мыловарне по какому-то пустяковому поводу, и она ушла оттуда позже, чем рассчитывала. Можно было догадаться, что он не оставит так просто ее минутное отсутствие. «Вот же гадкий тип», – подумала она. С тех пор как он появился на мыловарне, атмосфера на фабрике изменилась до неузнаваемости.

С рабочими Колелла вел себя высокомерно: повышал голос, никогда не говорил «пожалуйста» и уж тем более «спасибо». Работники его не выносили и одновременно очень боялись. Тем не менее в первые недели никто не решался уйти. «Ну конечно, он же повысил всем зарплату, чтобы удержать их и заставить молчать. Именно поэтому он считает, что может обращаться с нами как ему вздумается», – размышляла Аньезе.

Она вернулась домой потная и растрепанная.

– Черт, уже поздно, – пробормотала она, вставляя ключ в замочную скважину.

– Ну наконец-то, пришла. Где ты была так долго? – спросила мать из гостиной. Сальватора и Джузеппе сидели в обнимку на охровом диване и смотрели телевикторину.

– Где-где… на мыловарне, конечно, – ответила Аньезе. – Колелла не отпускал меня, разозлился, потому что…

– Я знаю! Четвертого июля тысяча семьсот семьдесят шестого! – воскликнул Джузеппе, не отрывая взгляд от экрана.

– Браво, Джузеппе. Ты и впрямь все знаешь, – похвалила мужа Сальватора, похлопав его по колену.

«Неужели мои дела им совсем не интересны?» – подумала Аньезе, раздраженно вздыхая. Каждый раз, когда она пыталась рассказать родителям о том, как прошел день на фабрике, или просто упоминала Колеллу, те сразу же переводили разговор на другую тему или просто делали вид, что не слышат. «Ведут себя так, словно дедовой фабрики никогда и не было…»

– Ладно, я пойду переоденусь. У меня сегодня встреча, – сказала она.

Сальватора тут же оживилась.

– Да? И с кем же ты встречаешься, с Терезой? Куда пойдете?

– С ней и… с другими приятелями, – соврала Аньезе.

Мать просияла.

– А нет ли среди этих приятелей кого-то «особенного»? Претендента в женихи?

– Мама, прекрати, – ответила она и направилась к лестнице.

– Может, хоть на этот раз сложится… – пробормотала Сальватора.

Аньезе сразу же открыла кран в ванной, сняла одежду и быстро помылась мылом «Марианн». Затем, все еще с полотенцем в руках, распахнула шкаф: «Эта, по крайней мере, скрывает икры», – подумала она, доставая длинную расклешенную юбку в складку. К ней она надела белую блузку, а на ноги – черные лакированные лодочки на маленьком каблуке: сначала правую, потом левую.

«Жаль, что не успела вымыть голову, – подумала она, стоя перед овальным зеркалом и заправляя блузку. – Ну ладно, ему мои волосы и так нравятся. Боже, надеюсь, они хотя бы не воняют потом?» Аньезе вытянула прядь, поднесла ее к носу и, убедившись, что никаких неприятных запахов нет, посмотрела на часы: без десяти минут семь.

«Вот черт!» – воскликнула Аньезе. Достала из ящика тумбочки два брикета «Марианн» и сунула их в сумочку.

– Я ухожу! – крикнула она, молнией пролетая по коридору.

– Возьми пальто! Вечером еще прохладно, – бросила вдогонку Сальватора.

Но Аньезе уже выбежала из дома.

Когда она добралась до ротонды, Джорджо уже ждал: он сидел на бордюре и курил в желтом свете фонаря. Он был одет так же, как и несколько часов назад, когда приходил на мыловарню: в темные брюки и бежевый свитер, который казался очень мягким на вид. Из под свитера выглядывал воротник клетчатой рубашки. «Какой же он красивый, черт побери! Слишком красивый для меня», – успела подумать Аньезе, и ее сердце забилось чаще.

– Вот ты где! – Джорджо встретил ее широкой улыбкой, бросил окурок на землю и ловко спрыгнул вниз. – Садись сюда, – сказал он и, обняв Аньезе за талию, приподнял ее и усадил на парапет, а затем уселся рядом.

– Спасибо, – пробормотала она и сразу же одернула край юбки, который задрался, обнажая икры.

– Мне нравится эта блузка, – сказал Джорджо. – Тебе очень идет.

Аньезе улыбнулась.

– А мне нравится твой свитер. – Она провела рукой по рукаву. Да, он и впрямь был мягким, как она и предполагала.

– Тебе не холодно? – спросил он.

– Немного, – ответила она. – Но ничего страшного.

Джорджо снял с себя свитер.

– Вот, держи, надень, так ты точно не замерзнешь, – сказал он.

Аньезе посмотрела на него с удивлением.

– А как же ты?

– Я моряк, переживу как-нибудь, – подмигнул он.

Аньезе взяла свитер и, не сводя глаз с парня, надела его на себя. Свитер пах свежевыстиранным бельем. Аньезе сразу узнала этот запах: «Снег». Так вот почему он такой мягкий. И ничего, что он был как минимум на два размера больше и доходил ей до середины бедра, а рукава болтались.

– Так-то лучше, правда? – спросил он.

– Да, в самом деле, – признала Аньезе и подтянула рукава, открывая запястья. – Спасибо.

Джорджо достал еще одну сигарету и закурил.

– Совсем забыла, я же тебе кое-что принесла, – сказала она.

– Что?

– Погоди. – Она расстегнула пряжку на черной кожаной сумочке и достала мыло. – Вот. Ты сказал, что оно у тебя закончилось…

Он улыбнулся.

– Спасибо. Я уже без него не могу, – пошутил он и, затянувшись сигаретой, положил мыло в карман брюк.

– Ну что, готова рассказывать? – спросил он. Аньезе смущенно кивнула. – Только не здесь, – добавил он и, спрыгнув на землю, протянул ей руку.

– Знаешь остерию «У Пино»?

Аньезе сжала его руку и спрыгнула с парапета.

– Да, я знаю, где это.

– Хорошо, тогда расскажешь все за бокалом вина.

– Я не пью! – воскликнула Аньезе и тут же смущенно добавила: – В смысле прежде никогда не пробовала спиртного.

– Это не дело! – пошутил он. – Значит, попробуешь. Со мной, сегодня.

Остерия находилась на одной из боковых улиц у городской площади, недалеко от кинотеатра «Аполло». Джорджо открыл дверь и пропустил Аньезе вперед. Внутри было шумно и людно, в воздухе стоял сильный запах жареной рыбы и чеснока, но место казалось веселым и уютным, как будто там полным ходом шла вечеринка.

За столиком в конце зала Джорджо заметил Бачиччу с двумя товарищами, и, судя по тому, как громко они гоготали, они уже явно были навеселе.

Хозяин заведения, худощавый, морщинистый мужчина в белом фартуке с масляными пятнами, провел их к столу, и они сели на деревянные стулья с соломенными сиденьями.

Вскоре хозяин принес вино и корзинку с хлебом. Джорджо поднял небольшой графин и налил Аньезе полбокала вина, пролив несколько капель на красно-белую клетчатую скатерть.

– Начнем с половины, а то, чего доброго, опьянеешь, – сказал он с улыбкой.

Себе он налил до краев и поднял бокал.

– Ну, за здоровье, – сказал он, чокнувшись с Аньезе.

Девушка пригубила вино и прицокнула языком.

– Ничего себе, какое вкусное! – воскликнула она, широко раскрывая глаза, и сразу же отпила еще глоток.

Джорджо рассмеялся.

– Эй, полегче! – сказал он и закатал рукава рубашки, обнажив небольшое родимое пятно на левой руке.

Хозяин заведения вернулся и положил на стол два листка с написанным от руки меню.

– Ну что, – спросил Джорджо, – готова?

Аньезе поставила бокал и уставилась на скатерть. Она помолчала несколько секунд, потом снова посмотрела на Джорджо и, набравшись духу, рассказала все, что произошло за время его отсутствия.

Джорджо слушал не перебивая и не сводя с нее голубых глаз.

Когда Аньезе замолчала, он неуверенно улыбнулся и сказал:

– Закажем что-нибудь?

– И все? Тебе больше нечего сказать? – удивилась она.

Он прочистил горло.

– Ты правда хочешь знать, что я думаю? Это может тебе не понравиться…

Аньезе нахмурилась.

– Теперь я тем более хочу узнать, что ты думаешь…

Джорджо забарабанил пальцами по столу, потом снова посмотрел ей прямо в глаза.

– Прости. Я могу представить, как тебе было больно, но я все равно должен тебе это сказать: я думаю, твой брат прав… Колелла явно хотел вас унизить, и, по-моему, в тот день тебе надо было уйти вместе с братом…

– Но Лоренцо даже не спросил, чего хочу я, – возразила Аньезе. – Он все решил за меня. Я хотела, чтобы мы остались и продолжили работать, откладывали деньги на собственную мыловарню, новый «Дом Риццо»…

– Тогда почему ты сразу ему об этом не сказала? Помимо унижения от Колеллы, он еще и получил удар в спину от тебя… Ты хотя бы пыталась представить, каково это? Что он чувствует? На его месте я подыхал бы от одиночества.

Аньезе сглотнула.

– Я пыталась как могла, но он не хотел слушать. Поступил по-своему. А потом еще заявил матери, что я предательница… – сказала она дрожащим голосом. – И, если хочешь знать, я тоже чувствую себя одиноко с тех пор, как он ушел. Мы всегда были вместе, он и я…

Джорджо протянул руки через стол и сжал ладони Аньезе в своих: они были маленькими, пухлыми и мягкими, как у ребенка. Он заметил, что щеки девушки порозовели, и у него закралось подозрение, что это вовсе не из-за вина.

– Ладно, возможно, он был слишком суров с тобой, это правда… – пробормотал он. – Но я все равно думаю, что вам нужно держаться друг друга. И я все равно не могу понять, почему ты осталась…

Аньезе гневно выдернула руки.

– Я хочу домой, – сказала она, поднимая взгляд.

Ее глаза блестели, маленький шрам затерялся в морщинках на нахмуренном лбу.

– Прости, – сказал Джорджо. – Я же говорил, что тебе это не понравится…

Аньезе встала из-за стола и направилась к выходу.

– Подожди! – Он вскочил, вытащил из кармана горсть монет и бросил их на стойку. – Это за вино, – крикнул он хозяину и пошел к двери.

– Эй, Тощий!

Джорджо обернулся. Бачичча махал ему из-за стола, приглашая присоединиться.

Он даже не ответил. Широко распахнул дверь, вышел и огляделся: Аньезе быстро шла в сторону площади. Он бегом догнал ее и схватил за руку.

– Эй, постой!

Аньезе замерла, но продолжала смотреть себе под ноги.

– Послушай, мне жаль, – продолжил он. – Я не должен был так говорить. Это не мое дело. Я даже представить не могу, что ты чувствуешь. Прости меня, пожалуйста.

Она подняла на него усталый взгляд, а он приподнял ее подбородок пальцем и сказал:

– Я был неправ. Ты простишь меня?

Аньезе кивнула.

– Но я все равно хочу домой, – прошептала она.

– Конечно, я провожу тебя, – сказал он, пытаясь улыбнуться.

– Проводишь?

– Ты думала, я позволю тебе идти домой по такой темноте совсем одной?

Они молча пошли рядом, слышался только стук ее каблуков и далекий шум моря.

– Завтра будет шторм, – пробормотал Джорджо.

– Во сколько ты отплываешь?

– С первыми лучами солнца.

Они дошли до арки и вышли на неосвещенную дорогу, потом прошли мимо поворота на мыловарню и продолжили путь вдоль оливковых деревьев.

– Ты прав, – вдруг прошептала она. – Я сама просила тебя сказать, что ты думаешь.

Джорджо пожал плечами.

– Я мог бы и промолчать. Просто с тобой… я не знаю…

– Что?

– С тобой мне кажется, что я знаю тебя целую вечность. Это странно.

Аньезе остановилась.

– Вовсе не странно, – ответила она и, немного помолчав, внезапно объявила: – В следующем месяце у меня день рождения.

– Правда? И когда?

– Двадцать четвертого апреля. Мне будет девятнадцать. – Она слегка улыбнулась.

Джорджо прищелкнул языком.

– Эх, меня точно не будет. До мая не вернусь.

– А тебе сколько лет? Ты ни разу не говорил.

– Двадцать. В ноябре будет двадцать один.

– Ты на год младше Лоренцо, – заметила она.

Они остановились перед последним домом слева – двухэтажной виллой с портиком и большими коваными воротами, распахнутыми настежь.

– Я живу здесь, – сказала Аньезе.

– Доставил в целости и сохранности, – улыбнулся Джорджо.

Аньезе молча сжала его палец и, не поднимая взгляда, медленно покачала сцепленные руки из стороны в сторону. Джорджо улыбнулся, приблизился к ней и погладил по щеке свободной рукой. Аньезе подняла взгляд и вспыхнула. Сделала шаг назад и отпустила его руку.

– Спасибо, что проводил, – сказала она.

– А как же иначе, – пробормотал он немного растерянно.

Аньезе смущенно улыбнулась и шагнула во двор.

Джорджо дождался, пока она войдет в дом и закроет дверь. Она забыла вернуть ему свитер, а он нарочно не попросил его обратно. «Отличный предлог, чтобы увидеться снова», – думал он по дороге назад.

* * *

Лоренцо стоял, прислонившись к стене и засунув руки в карманы пальто, дожидаясь, пока смена Анджелы закончится: они собирались пойти в кино. Время от времени он кивал на приветствие очередного проходящего мимо знакомого.

С того самого дня на фабрике он больше не видел ни родителей, ни Аньезе. Впрочем, они тоже не пытались его разыскать или хотя бы узнать, все ли с ним в порядке. Будто за несколько недель уже привыкли к его отсутствию. Может, даже почувствовали облегчение, думал Лоренцо с обидой.

От Марилены и из городских слухов он узнал, что отец начал вести дела с Маццоттой на верфи и что теперь над их фабрикой красовалась вывеска: «Мыловаренная фабрика Франческо Колеллы».

Поговаривали, что Колелла решил расширяться и строит еще одно здание рядом с мыловарней. Напыщенный самовлюбленный индюк… Об Аньезе он ничего не слышал, но не раз представлял ее на фабрике, как она подчиняется приказам Колеллы, Марио или даже последнего рабочего, и, хотя ему было жаль ее, он думал, что так ей и надо. Может быть, пройдя через такие унижения, она поймет, какую огромную ошибку совершила, и пожалеет о том, что осталась. Что же касается матери, то с ней он столкнулся лишь раз, на площади Святого Франциска, но сразу же свернул в сторону, так что она, скорее всего, его даже не заметила.

Дни после ухода из дома казались ему вереницей снов с провалами и стремительными скачками во времени. Он и сам толком не понимал, где и зачем находится. Если бы не Анджела, которая была с ним и каждый раз возвращала его в реальность, он, наверное, уже сошел бы с ума.

По ночам, когда Анджела была уверена, что мать уснула, она приходила в его комнату и оставалась с ним до рассвета, засыпая в его объятиях. Тяжелее всего Лоренцо было, когда она уходила на работу. Тогда он дремал или, глядя на покрытый пятнами потолок, погружался в раздумья. Иногда он просыпался с бешено колотящимся сердцем и не мог вспомнить, кто он и где находится, как будто его разум окутало черным облаком. Потом туман внезапно рассеивался, и, постепенно восстанавливая дыхание, он вспоминал, что он – Лоренцо Риццо и сейчас он в доме Анджелы, женщины, которую любит. «Лоренцо Риццо… Лоренцо Риццо…» – тихо повторял он, боясь, что имя снова от него ускользнет. Единственное, чего он не забывал и что уже превратилось в настоящую одержимость, – это деньги. Ему необходимо найти много денег, очень много, чтобы вернуть фабрику. Но он все еще не имел ни малейшего представления о том, где их искать и у кого просить…

– А вот и я! – воскликнула Анджела, выходя из лавки.

Лоренцо натянуто улыбнулся, оторвался от стены и поцеловал ее. Внутри лавки Оронцо, коренастый смуглый хозяин с черными вьющимися волосами, возился с пачкой купюр, и Лоренцо показалось, что денег слишком уж много для дневной выручки: интересно, откуда они у него… Мужчина засунул пачку в желтый конверт и спрятал его в карман пиджака. Потом бросил взгляд за дверь и встретился глазами с Лоренцо.

– Так что мы идем смотреть? – спросила Анджела, закидывая руку Лоренцо себе на плечо. – Напомни название.

Он оторвал взгляд от Оронцо.

– «Женщина».

– Ах да, фильм с Брижит Бардо?

– Угу.

– На которую я вроде как похожа? – добавила она с милой гримасой.

– Да, – рассеянно пробормотал Лоренцо. Он все еще не мог перестать думать о деньгах в руках Оронцо.

– И только? Раньше ты сказал бы: «Да, но для меня ты намного красивее», – надулась Анджела и выскользнула из-под его руки.

От этого Лоренцо, казалось, пришел в себя. Он подошел к ней и покаянно обнял за плечи.

– Конечно же, ты для меня гораздо красивее.

6

День рождения без свечей

24 апреля 1959 года

В день, когда ей исполнилось девятнадцать, Аньезе проснулась вся в поту. «Вот это жара», – пробормотала она, сбрасывая одеяло и садясь на кровати. Она стянула с себя шерстяной свитер Джорджо, который надевала каждую ночь вместо пижамы, и подошла открыть окно, чтобы в комнату ворвался аромат цветущих деревьев.

Спускаясь босиком по лестнице – сначала правая нога, потом левая, – она почувствовала запах айвового пирога.

– А вот и наша именинница! – воскликнула Сальватора с широкой улыбкой.

Она вытерла руки о фартук и бросилась обнимать дочь, но та так и осталась стоять на пороге кухни, с опущенными вниз руками. Джузеппе встал из-за стола с карандашом в руках, подошел и неуклюже расцеловал дочь в обе щеки.

– С днем рождения!

– Видишь? Я испекла твой любимый пирог… – сказала Сальватора, доставая из выдвижного ящика нож. – Два кусочка, как обычно?

Все еще сонная, Аньезе кивнула и села за стол, поджав колени к груди.

– Спасибо, – заспанным тоном пробормотала она. Только сейчас она заметила, что на столе впервые на ее памяти не было журнала кроссвордов, а вместо него лежал лист с карандашным наброском. – А это что? – спросила она у отца.

Лицо Джузеппе озарилось, и он тут же протянул ей рисунок.

– Это эскиз новой лодки. Мой проект, – гордо уточнил он и улыбнулся жене, которая тем временем накладывала пирог. – Так мало? – разочарованно протянул он.

– Ты же помнишь, что сказал доктор. Тебе нужно худеть, – ответила та.

Аньезе внимательно рассматривала рисунок – переплетение линий и изгибов, в которых угадывалась форма лодки.

– Он еще не закончен, кое-чего не хватает, – уточнил Джузеппе. – Как только он будет готов, мы с Луиджи начнем работать, – закончил он с энтузиазмом.

Сальватора протянула руку через стол и с улыбкой сжала ладонь мужа в своей.

«С тех пор как папа продал мыловарню, он как будто стал другим человеком. Он такой счастливый», – подумала Аньезе, почувствовав укол злости, но в то же время и некоторое облегчение. Это преображение отца ее успокаивало, особенно после того, как он открыл ей душу, выплеснул всю горечь и недовольство, которые копились в нем годами. С другой стороны, она не могла не отметить, что «Дом Риццо» для Джузеппе как будто исчез. Он никогда не говорил о мыловарне, Сальватора тоже молчала, словно боялась, что одного лишь упоминания будет достаточно, чтобы вызвать в нем прежнюю грусть или, того хуже, чувство вины. По этой же причине Аньезе постепенно перестала рассказывать дома о своих делах, о том, как она себя чувствует, что делает на мыловарне, как с ней обращается Колелла, о новых станках…

– На ужин я пригласила тетю с дядей, отпразднуем вместе! – объявила Сальватора. – Если хочешь, позови Терезу. Чем больше народу, тем лучше!

Аньезе пожала плечами.

– Не знаю, стоит ли… Я давно ее не видела. В последнее время она всегда говорит, что занята. Ей нужно готовиться к выпускным экзаменам. Не думаю, что она придет.

Она уставилась на пустой стул рядом с собой, тот, на котором обычно сидел Лоренцо, и от подступившей грусти заныло в груди.

– Никогда не поверю, что она не придет! – сказала Сальватора. – Ты что, не будешь пирог? Я ведь встала в такую рань, чтобы его приготовить, – добавила она, указав на два кусочка на тарелке.

У Аньезе пропал аппетит. Одна лишь мысль о еде вызывала у нее тошноту. Но она все же откусила кусочек, чтобы не огорчать мать. По правде говоря, ей совсем не хотелось праздновать. «Могла хотя бы спросить, прежде чем приглашать тетю с дядей», – подумала она.

– Я хочу, чтобы пришел Лоренцо, – твердо заявила Аньезе, выпрямляясь на стуле. – Я не буду праздновать без брата.

Лоренцо никогда не пропускал ни одного ее дня рождения – именно он каждый год покупал свечи и, как в детстве, помогал ей их задуть. Она не видела его уже два месяца. Вся эта история, та пропасть, что выросла между ними, казалась ей полнейшей нелепицей.

Сальватора и Джузеппе переглянулись.

– Не думаю, что это хорошая идея… – пробормотала мать.

– Он ни разу не появлялся… – тихо добавил отец.

Сальватора встала и уперла руки в бока.

– Он ушел, дав понять, что до нас ему дела нет. Мы с отцом до сих пор ждем от него извинений за все, что он наговорил.

Аньезе, слегка сбитая с толку материнским тоном, хотела было возразить, что он как-никак их сын, а они говорят о нем как о чужом человеке, но Сальватора не дала ей и рта раскрыть.

– Он испортит тебе день рождения очередной сценой. А я не хочу позориться перед родственниками, – решительно заключила она.

– Мать права, – вмешался Джузеппе. – Давайте просто проведем хороший спокойный вечер, ладно?

Аньезе бросила взгляд на отца, затем перевела его на пустой стул.

– Уже поздно, мне пора на работу, – сказала она, вставая. На тарелке остались два надкушенных куска пирога.

* * *

– Риццо, ты сегодня что-то расслабилась, – упрекнул ее Колелла. Некоторые рабочие обернулись на него: одни глядели недовольно, другие с удивлением. – Десять минут опоздания. – Он постучал по циферблату своих часов и затянулся сигарой.

– Да, извините, – пробормотала Аньезе и направилась в раздевалку на втором этаже.

С появлением нового оборудования фабрика изменилась до неузнаваемости. Колелла приказал снести перегородки на первом этаже, чтобы освободить место для машин, заказанных из Бусто-Арсицио. После доставки, неделю назад, он распорядился оборудовать верхний этаж для резки, формовки и штамповки и перенести вниз охладительный цех, где теперь стояла огромная установка с десятками охлаждаемых рамок.

Впервые увидев это оборудование, Аньезе раскрыла рот от изумления и до сих пор с трудом привыкала к нему: на месте ножного резака теперь стояла громоздкая моторизированная резательная машина, а ручной пресс заменили автоматическим, который сам управлял подачей и выгрузкой. За час на нем можно было нарезать и проштамповать тысячи брикетов. Сначала такие резкие изменения раздражали ее, но потом она подумала, что, если бы дедушка был жив, он наверняка тоже модернизировал бы фабрику. Кое в чем Колелла и ее дедушка Ренато все же были похожи: они оба обладали бойцовским духом, яростной решимостью и способностью делать верные прогнозы на будущее. Однако в отличие от Колеллы дедушка никогда не вел себя как деспот: наоборот, он считал рабочих частью своей семьи и Аньезе ни разу не слышала, чтобы он кричал на них или обращался с ними без должного уважения. В ответ рабочие относились к нему с почтением и никогда его не боялись.

– Доброе утро нашей имениннице! – с улыбкой поприветствовал ее Марио, когда она проходила через склад по пути в раздевалку.

– Ты не забыл! Спасибо, – ответила она.

– Конечно! А ты думала, я не помню? – удивился Марио, легонько похлопав ее по щеке.

Аньезе пожала плечами и только в этот момент заметила, что все полки были полупустыми, а на полу громоздились коробки: одни – заклеенные скотчем, а другие – открытые и пустые. Она вопросительно посмотрела на Марио.

– Мы переносим все на новый склад, – объяснил Марио, продолжая снимать товары с полок.

Аньезе кивнула и, прежде чем войти в раздевалку, спросила:

– Можешь передать Терезе, что мама устраивает ужин в честь моего дня рождения? Приедут дядя с тетей. Мне будет приятно, если она тоже придет.

– Конечно, придет, как же иначе! – воскликнул Марио, закрывая коробку.

Переодевшись в рабочий комбинезон и шапочку, Аньезе пошла вниз мимо котлов. Теперь их было аж шесть, самый большой, объемом в шестьдесят тысяч литров, еще не ввели в эксплуатацию. Она подошла к механическому смесителю, собираясь добавить туда наполнители.

– Мы сливаем, – предупредил ее Дарио, проверяя, хорошо ли закреплена труба, по которой мыло должно было попасть из котла в смеситель.

– Сегодня опять «Снег»? – спросила Аньезе.

Мужчина ответил ей гримасой, означавшей: «А ты чего ждала?»

Аньезе вздохнула. С тех пор как на фабрике появился Колелла, они производили «Лиссе», но главным образом – «Снег», а недавно добавили в ассортимент еще и порошковую версию для стиральных машин. Колелла бесконечно гордился этой идеей. «Современные домохозяйки хотят именно этого!» – говорил он. По такому случаю он даже купил рекламное место в журнале: «НОВАЯ МЫЛОВАРЕННАЯ ФАБРИКА Ф. КОЛЕЛЛА ИДЕТ В НОГУ СО ВРЕМЕНЕМ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ» – гласил слоган под изображением стиральной машинки и коробки порошка «Снег» с брендом «Ф. Колелла».

Аньезе не раз задавалась вопросом, почему они остановили производство «Олив» и «Марианн», но так и не осмелилась спросить. Однажды она услышала, как Колелла сказал Марио: «Закончим запасы, а там посмотрим», но что стояло за этой фразой, Аньезе так и не поняла. Какая-то причина определенно была: не зря же Колелла часами запирался в кабинете со своим доверенным лицом – Козимо, долговязым веснушчатым парнем с копной рыжих кудрей. Козимо был еще одной загадкой: он приходил и уходил, глядя в пол и ни с кем не здороваясь.

– Готово, – объявил Дарио.

Аньезе перевела взгляд на горячую массу мыла, выходящую из трубы. Затем посмотрела на постепенно наполняющийся бак смесителя, и вдруг в ее голове вспыхнуло детское воспоминание, как дедушка стоял у смесителя, а она топталась рядом с ним, на этом же самом месте. Внезапно Ренато присел рядом с ней на корточки и, посмеиваясь, прошептал: «Когда-нибудь, когда смеситель будет выключен и мы будем одни, мы с тобой искупаемся прямо в теплом мыле. Ты и я. Представляешь, как весело?»

Аньезе невольно улыбнулась, как это всегда случалось, когда она вспоминала о дедушке. «Однажды я и впрямь это сделаю, дедушка. Обещаю», – подумала она.

* * *

Лоренцо сидел на скамейке с альбомом на коленях, полностью поглощенный рисунком. Среди шума и криков на рыбном рынке его привлекли печальные глаза пожилой торговки, молча сидевшей рядом с мужем – мужчиной с желеобразным животом, безостановочно выкрикивавшим: «Только лучшее, синьоры, только лучшее!»

Лоренцо откинул упавшие на глаза волосы, еще раз взглянул на женщину и подчеркнул ее опущенные веки темной линией.

– Очень красиво, но я добавил бы немного ультрамарина на платье.

Лоренцо резко обернулся. Дядя Доменико стоял позади него, сложив руки за спиной.

– Дядя? – удивленно пробормотал Лоренцо.

– Я зашел в лавку к Анджеле, и она сказала, что я найду тебя здесь, – объяснил тот. Он поднес трубку ко рту и затянулся. Потом провел рукой по длинной седой бороде, отодвинул коробку с цветными карандашами и уселся на скамейку.

Лоренцо закрыл альбом.

– Что ты делаешь в Аралье?

– Мы сегодня ужинаем у твоей матери, – ответил дядя и выдохнул дым.

– А тетя где?

Доменико с мягкой улыбкой взмахнул трубкой.

– Как обычно: ходит по магазинам и тратит мои деньги.

– Ужин, видимо, в честь дня рождения Аньезе… – сказал Лоренцо. Он отвел взгляд и, прищурившись, уставился на море. Первым, о чем он подумал, проснувшись утром, был день рождения сестры. Он тут же вспомнил, как год назад вошел в комнату Аньезе и, защекотав ее, еще сонную, запел: «С днем рождения тебя, с днем рождения тебя, с днем рождения, глупышка, с днем рождения тебя…» Она тогда смеялась до слез.

– Ты ее больше не видел?

Лоренцо покачал головой.

Дядя прокашлялся и убрал трубку в карман пиджака.

– Слушай, я хотел с тобой кое-что обсудить.

– Если ты хочешь поговорить со мной о сестре или о родителях, то только зря потратишь время, уверяю, – прервал его Лоренцо, заерзав на скамейке. – Я не хочу иметь с ними ничего общего. Мне и так хорошо.

На последних словах голос у него дрогнул.

– Не волнуйся, они тут ни при чем. Я здесь по другому поводу.

Лоренцо нахмурился.

– Хочу сделать тебе предложение. Ради этого я и приехал сегодня пораньше. Почему бы тебе не поработать со мной в Лечче? Мне нужен свежий взгляд на галерею, нужен кто-то, кто будет искать талантливых и малоизвестных художников. И я подумал: кто лучше моего племянника, обладающего таким утонченным вкусом, с этим справится? У тебя всегда было хорошее чутье, с самого детства, когда я учил тебя истории искусства и ты засыпал меня вопросами, помнишь? Жить можешь у нас, в доме достаточно комнат.

– Работать с тобой? – довольно, но немного недоверчиво произнес Лоренцо.

– Что тебя держит здесь, в Аралье? Что тебя связывает с этим местом?

Лоренцо поморщился.

– Здесь Анджела, сам понимаешь… – ответил он. – Мы собираемся пожениться, ты же знаешь.

– Ну да, пожениться… – протянул Доменико не без иронии. – Скажи, пожалуйста, а на какие деньги? На те гроши, что оставил тебе твой размазня-папаша, которые ты тратишь сейчас? Я предлагаю тебе настоящие деньги и престижную работу. Это откроет перед тобой двери, о существовании которых ты даже не догадывался.

Лоренцо прикусил нижнюю губу.

– Подумай о настоящем городе, в котором кипит жизнь, о знакомствах и возможностях, которые он дает, – продолжил Доменико. – Что тебе делать в скучном портовом захолустье, где сроду ничего не происходит? Здесь ты растрачиваешь свой потенциал впустую. Так было всегда.

– Настоящие деньги… – пробормотал Лоренцо, как будто это было единственное, что он услышал из всего разговора.

– И ты даже не представляешь какие! – воскликнул Доменико. – Видел бы ты виллы богатеев в Лечче, полные картин, которые они купили у меня, – уточнил он, постучав себя по груди. – И знаешь почему? Потому что они доверяют мне и моему вкусу. Тому самому, что есть и у тебя и который ты растрачиваешь впустую на рекламные картинки.

Лоренцо вскочил на ноги, прошел несколько шагов вперед и снова посмотрел на море. Уехать из Аралье – такой вариант он до сих пор еще не рассматривал.

Здесь была его фабрика, дедово наследие, место, которому он посвятил каждый день своей жизни и которое теперь работало под вывеской напыщенного ничтожества. «Нет, мне этого никогда не принять, – подумал он. – Я поклялся, что верну то, что принадлежит мне, и так тому и быть. А если в галерее у дяди и правда крутятся такие большие деньги и можно встретить правильных людей…»

– Ну, так как? Что скажешь? – напирал Доменико.

Лоренцо повернулся.

– Сначала мне нужно переговорить с Анджелой, – ответил он с чуть заметной улыбкой. – Дай мне несколько дней, ладно?

* * *

Аньезе нетерпеливо поглядывала на часы: последний рабочий час никак не заканчивался.

Она думала об этом весь день и в конце концов решилась: после работы она сразу же побежит искать Лоренцо. Пригласит его на ужин в честь своего праздника, попросит купить свечи, и они задуют их вместе. «И пусть мама с папой против, это ведь мой праздник!» – думала она. Аньезе убедила себя, что это отличная возможность, чтобы помириться. «Мы семья, а семью так просто не вычеркнешь», – сказала она себе за мгновение до того, как прогудел гудок, оповещающий о конце рабочего дня.

Аньезе прибежала в лавку керамики, надеясь успеть до закрытия.

– Аньезе! – удивилась Анджела, увидев ее на пороге. Она поставила на пол вазу, которую протирала, и двинулась ей навстречу.

Аньезе приложила руку к груди, пытаясь отдышаться. Она чувствовала, что ее лицо пылает, в горле пересохло.

– Что случилось? Хочешь воды? – спросила Анджела, приподнимая бровь.

– Где Лоренцо? – спросила Аньезе, все еще тяжело дыша.

– Как это где? У меня, ты же знаешь…

– Да… но я не об этом. Где он сейчас? Мне нужно с ним поговорить.

Анджела отбросила длинные светлые волосы в сторону.

– Сегодня он прямо нарасхват, – заметила она, скрестив руки на груди. – Несколько часов назад его искал твой дядя.

– Скажи, где он, – настаивала Аньезе.

– Мне нужно закончить работу, – ответила Анджела, наградив Аньезе колким взглядом. Она отвернулась и снова взяла в руки вазу.

– Зачем ты так? У меня есть право знать, где мой брат, разве нет?

– А, так ты вспомнила, что он твой брат? – спросила Анджела, снова взглянув на нее.

Аньезе помрачнела:

– О чем ты говоришь? Я никогда об этом не забывала.

– Неужели? Тогда скажи, где ты была все эти два месяца? Почему ты не искала его раньше?

– Он был слишком зол, – неуверенно пробормотала Аньезе. – Он перегнул палку и всех обидел. Уверена, ты тоже это понимаешь. Я надеялась, что он успокоится и сам придет…

– Ты и представить не можешь, через что ему пришлось пройти. – Тон Анджелы внезапно стал резким, слова прозвучали как пощечина. – Особенно из-за тебя, – добавила она, указывая на Аньезе пальцем. – Ты предала его, отвернулась от него. Повела себя как трусиха. И ради чего? Что ты надеялась получить? Посмотри на себя: теперь ты тоже работаешь на чужого дядю.

Аньезе почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Именно об этом говорил и Джорджо, упрекая ее: она бросила Лоренцо одного, не поддержала его… Чувство вины, которое она испытала тогда в остерии, сменившееся гневом, снова скрутило ее изнутри. До этого момента она была абсолютно уверена, что поступила правильно, а теперь стала задумываться. «Неужели я не права, а они правы? А что, если так?»

– Знаешь что, иди-ка домой и оставь Лоренцо в покое, – сказала Анджела. – Ему потребовалось несколько недель, чтобы хотя бы немного прийти в себя. Я не позволю тебе снова причинить ему боль!

– Но я не хочу причинять ему боль… – прошептала Аньезе.

– Вот и правильно. Все равно, что бы ты ни сказала, это уже ничего не изменит. Слишком поздно.

Аньезе опустила глаза и направилась к выходу, но, взявшись за дверную ручку, резко обернулась.

– Можешь хотя бы передать ему, что я скучаю, пожалуйста? Только это, – прошептала она и вышла, не дожидаясь ответа.

* * *

– Вот ты где, ну наконец-то! – раздался звонкий голос Сальваторы, как только Аньезе переступила порог дома. – Мы уже заждались, где ты была? – спросила мать, выходя в прихожую. – Дядя с тетей давно уже здесь, – шепнула она с упреком. И, положив руку Аньезе на спину, чуть ли не втолкнула ее в гостиную.

Тетя Луиза сидела в зеленом кресле с бокалом красного вина, вид у нее был скучающий. Отец и дядя Доменико устроились на диване и, не отрываясь, смотрели телевизор: на экране какой-то мужчина в очках с толстыми стеклами показывал зрителям книгу и беседовал с нахмуренным человеком, который, по всей видимости, был ее автором.

– Аньезе! С днем рождения! – воскликнула тетя Луиза. Она поднялась с кресла, поставила бокал на столик, прямо на журнал Famiglia Cristiana, где тут же появился красный кружок, и кинулась обнимать Аньезе, окутав ее ароматом духов, пахнувших спиртом и увядшими цветами. Аньезе его терпеть не могла.

– Тетя, ты покрасилась в блондинку? – удивилась она.

Луиза, как кинодива, приложила руку к бедру.

– Мне идет, а? Я как Мэрилин Монро! Я даже родинку нарисовала, как у нее, вот тут, над губой, – показала она.

– Ну просто вылитая Мэрилин, дорогая, – усмехнулся Доменико. Он поднялся и расцеловал Аньезе в обе щеки, от прикосновения его бороды было немного щекотно.

– Пойдем, откроешь подарок! – позвала ее тетя. Она взяла со столика сверток и с улыбкой вручила его племяннице.

Аньезе села на диван рядом с отцом, сняла белую завитую ленту и серебристую бумагу и обнаружила небольшую позолоченную коробочку, внутри которой лежала помада клубничного цвета.

– Тебе нравится? – спросила Луиза. – Там еще кое-что. Доставай скорее.

Аньезе послушно открыла металлическую коробочку: внутри лежала щеточка и густая черная паста. Она повертела ее в руках.

– Что это? – растерялась она.

– Это тушь для ресниц, она делает их густыми и выразительными, – объяснила тетя. – Раз уж ты становишься женщиной, я подумала, что тебе пора начинать за собой ухаживать.

– Правильно, просто замечательный подарок, – вмешалась Сальватора. – Правда, дорогая?

Девушка промолчала. Она продолжала вертеть в руках тушь и помаду, не представляя, что с этим делать.

– Ты что? Застыла, как заколдованная! Поблагодари тетю, – настаивала Сальватора.

Тут в дверь постучали.

– Я открою, – сказал Джузеппе, с трудом поднимаясь с дивана.

– Должно быть, Тереза, – предположила Сальватора.

– Вот и замечательно, значит, сможем наконец сесть за стол. Я заметил, что в духовке томится твоя фирменная лазанья, – сказал Доменико, улыбнувшись сестре.

Тереза держала в руках подарок. Она обняла Аньезе, прильнув к ней пышной грудью, и вручила небольшой сверток.

– Спасибо, – пробормотала Аньезе, едва заметно улыбаясь.

Она раскрыла подарок и обнаружила внутри книгу: Эльза Моранте, «Остров Артуро».

– Это мой любимый роман, – пояснила Тереза.

– Я тоже его читал, – сказал Доменико, вынимая трубку из кармана пиджака. – Отличный выбор.

– Тебе понравится, – прошептала Тереза. – Это о взрослении, со всеми разочарованиями, которые с ним связаны. – Она посмотрела на Аньезе с многозначительным видом, словно говоря: «Эта история и о тебе».

– Что ж, прошу всех к столу! – хлопнула в ладоши Сальватора.

Все пошли в столовую, лишь Аньезе осталась сидеть на диване, разглядывая свои подарки. Она подумала, что все это не имеет к ней ни малейшего отношения: ее никогда не интересовал макияж, а чтение романов казалось ей скучнейшим занятием. Аньезе не увлекали книжные истории, и Тереза прекрасно об этом знала! Когда они были маленькими, подруга часто приносила на фабрику свои любимые сказки и пробовала читать ей вслух, но Аньезе всякий раз зевала от скуки.

«Почему бы нам не заняться чем-то другим? Давай возьмем обрезки мыла и поиграем в ученых!» – предлагала она, вынуждая Терезу прервать чтение и закрыть книгу. С глубоким чувством разочарования Аньезе осознала: никто не знает ее по-настоящему – ни родители, ни дядя с тетей, ни даже близкая подруга. Единственный человек, который понимал и видел ее такой, какая она есть на самом деле, был ее брат, который теперь не хотел иметь с ней ничего общего.

Аньезе встала с дивана и уже собиралась присоединиться к гостям, как Сальватора снова появилась в гостиной:

– А, чуть не забыла! – Она открыла выдвижной ящик и достала из него коробку, перевязанную ленточкой. – Держи. Это сегодня принес почтальон. Без подписи. Только наш адрес и пометка: «Доставить 24 апреля».

– Это для меня? – спросила Аньезе, взяв посылку.

– А для кого? Имя-то здесь твое. Может, какой ухажер прислал, а? – подмигнула Сальватора и, посмеиваясь, пошла доставать из духовки лазанью, пока гости рассаживались за столом.

Аньезе отошла в сторону. Она открыла коробку и сразу же ощутила чудесный незнакомый аромат. Внутри лежал листок, исписанный мелким аккуратным почерком.

«С днем рождения, Кучеряшка! Надеюсь, почтальон выполнит мои инструкции и ты получишь посылку 24 апреля. Не раньше и не позже! А теперь на минутку отложи письмо и запусти руку в солому, там твой подарок».

Аньезе с широкой улыбкой вытащила из коробки солому и на самом дне обнаружила завернутый в бумагу кусок мыла. Она развернула его и понюхала, упиваясь необычным ароматом. Затем вернулась к записке.

«Это мыло с эссенциями пачулей и сандала. Я купил его здесь, в Индии. Конечно, оно не такое особенное, как "Марианн", но, надеюсь, тебе все равно понравится. Скоро вернусь. Джорджо».

Аньезе прижала записку и мыло к груди. Джорджо не забыл о ее дне рождения. Он думал о ней, находясь за тысячи и тысячи километров… И хотя он знал ее совсем недолго, именно он сделал тот самый подарок, который пришелся ей по сердцу. От одной только мысли, что через несколько дней она снова его увидит, Аньезе охватила волна чистой, незамутненной радости, той самой, которая достигает пика здесь и сейчас, а потом растворяется, как пена. Она испытывала это чувство всего несколько раз и один такой случай помнила очень хорошо: так было, когда она впервые создала собственный рецепт мыла, а дедушка стоял рядом и шаг за шагом помогал ей с дозировками, соотношениями и комбинациями ингредиентов.

– Кто это тебе прислал? – спросила Тереза, неожиданно появившись у нее за спиной.

Аньезе вздрогнула.

– Джорджо, – ответила она.

– Джорджо? Какой еще Джорджо?

– Моряк… – смущенно пояснила Аньезе. – Помнишь, мы виделись в лавке Кончетты?

– Надо же! – воскликнула Тереза, вытаращив глаза. – Я и не знала, что вы общаетесь. – И со слегка обиженным видом вернулась в столовую.

За ужином Аньезе не проронила ни слова: думала то о Джорджо, то о Лоренцо. Охваченная вихрем противоречивых эмоций, она то ощущала бесконечное тепло, от которого вспыхивали щеки, то снова погружалась в удушающее чувство опустошенности. Время от времени она ловила обрывки разговоров: Джузеппе рассказывал шурину о проекте, над которым работал, затем дядя Доменико, видимо, устав от разговора о лодках и судостроительных верфях, поинтересовался у Терезы, как идет учеба. Та объяснила, что после окончания лицея собирается поступать на юридический факультет и будет совмещать учебу с работой. Ее заявление вызвало целый хор восторженных возгласов: «Надо же, какая молодец!», «Поздравляем!». Сальватора предложила всем по второй порции лазаньи и продолжала игнорировать дочь ровно до тех пор, пока не подошло время подавать торт.

– Торт из кондитерской Капоне! – объявила она.

– Лучшей в Аралье, – уточнила тетя Луиза.

Аньезе посмотрела на завитки взбитых сливок, покрывавшие торт сверху донизу. В центре красовалась надпись «С днем рождения», сделанная шоколадной глазурью. Имени не было.

– А где же свечи? – спросила Аньезе, уставившись на мать.

Сальватора поднесла руку ко рту.

– Бог ты мой, свечи… – пробормотала она. – Прости, я забыла, их всегда покупал…

– Лоренцо, – закончила за нее Аньезе.

Повисло неловкое молчание. Дядя Доменико затянулся трубкой и закашлялся.

– Кто-нибудь хочет миндального ликера? – спросил Джузеппе с натянутой улыбкой. Все с облегчением повернулись к нему.

– Отличная идея! Я достану рюмки, – краснея, воскликнула Сальватора.

– Я помогу, – предложила Луиза, вставая из-за стола.

– А я возьму тарелки для торта, – сказал Джузеппе.

– Давайте я вам помогу, – добавила Тереза, тоже поднимаясь.

Аньезе с недоумением посмотрела на них.

Потом, вздохнув, подперла щеку рукой. Макнула палец в завиток взбитых сливок, облизнула и повторила снова.

7

«Но ты уходишь, а ты останься»[7]

Конец апреля – май 1959 года

Лоренцо и Анджела все еще спорили, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь ставни. Эту ночь они провели без сна, в комнате Фернандо, шепча друг другу обвинения и упреки.

Лоренцо сидел на кровати, обхватив голову руками, и нервно постукивал ногой по полу. Анджела стояла перед ним, скрестив руки на груди.

– Да что ты знаешь о работе в галерее? Ты ведь там никогда не работал!

– Я научусь, – резко ответил он.

– Нет, послушай, ты не поедешь, и точка, – повторила она в очередной раз.

Лоренцо злобно посмотрел на нее.

– Я не подчиняюсь чужим приказам, кто бы их ни отдавал, и ты это знаешь.

Тогда Анджела опустилась перед ним на колени и сжала его руки в своих.

– Это не приказ, а просьба… Ты что, правда, не понимаешь? Я не хочу оставаться здесь одна. Мы ведь никогда раньше не разлучались. Никогда!

– Тогда поехали со мной! Я же тебе говорю, – устало ответил Лоренцо. – Мы только и делаем, что ходим по кругу, повторяя одно и то же. – Он вздохнул и лег на кровать.

– Хорошо, – она резко встала на ноги. – Тогда я скажу еще раз, если ты не понимаешь: я не могу уехать сейчас.

– Да, конечно, не дай Бог потеряешь свои жалкие гроши, – фыркнул он.

– На эти гроши, как ты их называешь, я содержу себя и мать. Или ты забыл? Что с ней будет, если я уеду? Того, что присылает Фернандо, едва хватает на продукты.

– Ты найдешь работу получше. Это же Лечче, черт побери! Ты думаешь, для тебя там не найдется работы?

– Слушай, у меня, в отличие от тебя, нет сбережений. Я не могу просто так бросить работу, не имея ничего взамен. Неужели это так сложно понять?

Лоренцо резко встал и направился к двери.

– Уходишь? Отличный способ договариваться! – крикнула ему вслед Анджела.

Он опустил руки.

– Анджела, я не ухожу. Я просто устал от этих разговоров и не могу продолжать их и дальше.

– Ты думаешь только о себе, вот в чем дело.

Лоренцо нахмурился.

– Неужели ты не понимаешь, что я делаю это для нас? В первую очередь для нас. – Он подошел и обхватил ее лицо руками. – Ты должна мне верить. Позволь мне поехать, и я обещаю, что у нас будет та жизнь, о которой мы мечтали. Мы поженимся, и ты будешь работать со мной на мыловарне, как мы и хотели.

Он поднес к губам ее руку с кольцом и поцеловал.

Анджела отвела глаза. Она хотела что-то сказать, но передумала.

– Что не так, Анджела? – спросил он.

Она глубоко вздохнула.

– Твоя идея вернуть фабрику похожа на одержимость… И мне страшно, потому что я не знаю, куда это тебя заведет. Пока что я вижу только одно: это уводит тебя все дальше от меня.

– Только на время, – подчеркнул Лоренцо.

Он обнял ее, но Анджела не сдвинулась с места.

– Я уже не знаю, что и думать, – устало прошептала она.

– Пожалуйста, просто доверься мне. Хотя бы ты…

Анджела вздохнула.

– Мне пора на работу, – ответила она, выскальзывая из его объятий.

Оставшись один, Лоренцо тяжело вздохнул. Ему нужно было проветриться, выйти из дома. Он открыл шкаф: Марилена, как всегда аккуратно, сложила стопкой его чистые выглаженные рубашки.

«Почему она не вешает их на вешалки? Они же помнутся, – подумал Лоренцо и присел на корточки, чтобы отыскать свою любимую белую рубашку. – Я уверен, она здесь, вчера я видел, как она ее гладила».

И действительно, рубашка нашлась в середине аккуратной стопки. Внезапно ему в нос ударил знакомый запах.

«Что за черт? – он понюхал рубашку. Да, ошибки быть не могло, это был аромат «Снега». – Как ей пришло в голову купить «Снег»? Что у нее вместо мозгов? Она ведь знает, что таким образом обогащает этого раздутого индюка…»

Он надел рубашку и в одних трусах вышел из комнаты. Прошел мимо ванной, где умывалась Анджела, и спальни, где все еще спала Марилена, и направился прямиком на балкон, где Марилена хранила принадлежности для стирки. Он нагнулся и, конечно же, нашел там упаковку «Снега».

Упаковка была прежней: белая надпись на голубом фоне, только теперь внизу было написано «Мыловаренная фабрика Ф. Колелла». Лоренцо скомкал упаковку и выбросил ее в окно.

Он быстро оделся и вышел из дома. Как и каждое утро, он захватил с собой альбом и карандаши, но на этот раз он не собирался на рыбный рынок или в порт, а отправился на другой конец города. Выехав за городские ворота, он сбавил скорость и повернул на дорогу, ведущую к фабрике. Остановился он лишь тогда, когда увидел вывеску «Мыловаренная фабрика Ф. Колелла». До сих пор он избегал приближаться к мыловарне.

Глядя на знакомое с детства здание, он почувствовал, как к горлу подступает ком. Лоренцо выдохнул и, заглушив мотор «Ламбретты», достал альбом и карандаши.

Он огляделся: было еще рано, и рабочие, даже такие усердные, как Марио, не появятся здесь раньше чем через полчаса.

«У меня есть немного времени», – подумал он, затем открыл альбом и с неистово бьющимся сердцем резкими и яростными штрихами принялся рисовать фасад фабрики с новой вывеской.

Закончив, он долго смотрел на рисунок, потом вырвал лист из альбома, сложил его вчетверо и спрятал в бумажник, в маленький кармашек, рядом с паспортом. Лишь после этого снова завел мотор «Ламбретты».

Доехав до перекрестка, он услышал крик:

– Лоренцо! Лоренцо!

Он обернулся. Аньезе бежала к нему, размахивая руками.

– Постой! – кричала она. Лоренцо прибавил газу, но что-то удержало его. Ком в горле рос, а вместе с ним в груди разлилось чувство глубокой нежности и инстинктивное желание защитить Аньезе, противостоять которому он не мог.

Сестра остановилась в шаге от него, тяжело дыша. Они молча смотрели друг на друга, скованные неловкостью.

– Привет, – наконец сказала она, чуть заметно улыбнувшись.

– Привет, – ответил Лоренцо, отводя взгляд.

Аньезе положила руку на фару «Ламбретты».

– Как ты? – спросила она.

Лоренцо поморщился.

– Давай не будем об этом, – ответил он.

Она на мгновение опустила глаза, затем снова посмотрела на него.

– Я искала тебя…

Лоренцо удивился.

– Когда?

– В день моего дня рождения… Анджела тебе не сказала?

Он не ответил. «Нет, она ничего мне не сказала», – подумал Лоренцо и, заглушив мотор, достал из кармана брюк пачку сигарет и закурил.

– Зачем? – только и сказал он, встряхнув спичкой, чтобы погасить огонь.

– Мне тебя не хватало. Очень, – ответила Аньезе дрожащим голосом.

Он медленно кивнул и выдохнул дым.

– Я уезжаю, – сказал он.

– Уезжаешь? Куда?

– В Лечче. Работать с дядей Доменико.

– Но… – Аньезе замялась. – Когда ты все решил? И на сколько?

Лоренцо пожал плечами.

– Кто знает.

Они снова замолчали. По щеке Аньезе медленно скатилась слеза. Она внезапно обняла брата и крепко прижалась к нему.

Лоренцо вздохнул, закрыл глаза и вдохнул знакомый аромат талька. Он хотел было обнять ее в ответ, но не стал, – осторожно взял ее за руки и мягко отстранил от себя.

– Я все еще твоя сестра и всегда ею буду, даже если сделала выбор, который тебе не нравится и которого ты не понимаешь, – сказала Аньезе сквозь слезы.

Лоренцо сжал губы, затем повернулся к фабрике, видневшейся сквозь листву деревьев.

– Выбор, – повторил он сдавленным шепотом, не отрывая взгляда от мыловарни. – Ты права, я его не понял и никогда не пойму.

– Ты даже не пытаешься понять. Ты не хочешь понять ни меня, ни отца.

Лоренцо коротко усмехнулся.

– Знаешь, что я понимаю? Что меня тошнит от этой вывески, а одна мысль, что ты работаешь на Колеллу, приводит меня в ярость. А еще я никогда не смогу взглянуть отцу в глаза. Но вот увидишь, когда я верну фабрику, а я ее верну, пусть даже это станет последним, что я сделаю…

– Хватит, Лоренцо! Ты не знаешь, о чем говоришь, – воскликнула она. – Колелла – влиятельный человек, у него полно денег, которых у нас никогда не будет. Фабрика уже не такая, какой ты ее помнишь, он все изменил, переделал… Оборудование, которое он купил, стоит огромных денег. Как ты собираешься выкупить все это? Это безумие, иллюзия!

Он сжал губы.

Аньезе тяжело вздохнула.

– Почему ты не хочешь подумать о том, что я тебе предлагала? Мы могли бы создать собственную мыловарню! Новый «Дом Риццо», пусть и небольшой – какая разница? Мы построили бы его вместе, ты и я. Это вполне реальная мечта. Если хочешь знать, я уже начала откладывать деньги…

– Какая глупость… – пробормотал Лоренцо, качая головой.

– Тогда зачем ты пришел сюда, если твое решение неизменно?

Лоренцо не ответил и принялся давить на педаль, пока «Ламбретта» не завелась.

– Останься. Давай поговорим, прошу тебя…

Но он нажал на газ и уехал. Уносясь, он глянул в зеркало заднего вида: Аньезе по-прежнему стояла на обочине и смотрела ему в след. В этот момент Лоренцо почувствовал, как комок в горле прорвался. На глазах у него выступили слезы, но ветер быстро их высушил.

* * *

– Выходите посмотреть! – крикнул Колелла и направился к площадке на улице. Рабочие посмотрели на него и обменялись недоумевающими взглядами, как бы говоря: «Чего он снова от нас хочет? Что ему вздумалось на этот раз?»

Аньезе сняла шапочку и присоединилась к толпе рабочих, направлявшихся к выходу.

Зажав сигару в зубах, Колелла с самодовольным видом остановился возле грузовика «Фиат–615», припаркованного рядом с его красной «Джульеттой». Двое рабочих вышли и принялись разгружать бочки, плотными рядами стоявшие в кузове грузовика. Аньезе подошла к Марио.

– Что это?

– Кокосовое масло, Риццо, – ответил за него Колелла. – Пришло сегодня утром из Индии! Готов поспорить, ты никогда в жизни такого не видела, а?

– Из Индии? – прошептала Аньезе почти про себя. «Может быть, это масло прибыло на корабле Джорджо, – подумала она. – А значит, он вернулся». От одной только мысли об этом ее сердце забилось чаще.

– Заходите, я вам покажу, – сказал Колелла и пошел за рабочими, которые тащили тяжелые бочки в здание мыловарни.

– То выходи́те, то заходи́те… – пробормотал Вито.

Аньезе рассмеялась.

– Тс-с-с, – шикнул на них Марио. – Он все слышит.

Пока рабочие выстраивались вокруг бочки, Колелла приказал нескольким мужчинам открыть ее, взял небольшой металлический черпак, погрузил его внутрь и, наполнив, осторожно продемонстрировал.

– Сейчас оно жидкое, потому что тут тепло, – объяснил он. – Но когда температура опускается ниже двадцати градусов, кокосовое масло твердеет, как обычное сливочное. Он подошел к Аньезе. – Видишь, Риццо? – спросил он почти с вызовом.

Она потянулась к черпаку и долго принюхивалась, потом обмакнула в масло пальцы.

– Приятный, легкий аромат, – сказала она. – Думаю, в сочетании с белыми цветами будет особенно хорошо. И еще, – продолжила она, потирая масляные пальцы и прищуривая глаза, – я уверена, что на такой бархатистой основе мыло будет отлично пениться… Да, замечательно! Конечно, надо узнать, какое в нем содержание жирных кислот с низкой молекулярной массой, но на глаз кажется, что можно замешать его холодным способом. Хотя нет, лучше полутеплым, так можно добавить больше наполнителей.

Она выпалила все это на одном дыхании и вдруг заметила, что вокруг воцарилась тишина, а взоры всех присутствующих устремились на нее. Марио улыбался с видом горделивого отца. Колелла, напротив, сохранял серьезность и смотрел на нее со смесью недоумения и любопытства.

– Прошу прощения, – смутившись, пробормотала Аньезе и шагнула назад.

Колелла прищурился и затянулся сигарой, затем резким тоном приказал всем возвращаться к работе, добавив, что больше здесь не на что смотреть.

Вскоре он велел позвать Аньезе в свой кабинет.

«Что я такого сделала? Зачем он меня вызывает?» – подумала она за секунду до того, как постучаться в дверь. Она не заходила в кабинет с того самого февральского дня, когда ее жизнь и жизнь брата разошлись в разные стороны.

– Входи! – прокричал Колелла.

Аньезе на секунду прикрыла глаза, сделала глубокий вдох и открыла дверь. В комнате, как и в тот день, пахло сигарами.

– Проходи, Риццо. Садись, – сказал Колелла, указывая на пустой стул.

Аньезе не могла оторвать взгляд от стены за спиной Колеллы: фотографии дедушки с бабушкой больше не было, теперь там висело изображение молодого Колеллы под руку с элегантной женщиной в костюме и шляпке. «Наверное, это его жена», – подумала Аньезе. Она осмотрелась по сторонам: плакаты, нарисованные Лоренцо, тоже исчезли, а вместе с ними все награды за «Марианн» и дедов диплом…

– А где все… наши вещи? – пробормотала она.

– Я ничего не выбрасывал, не переживай, – ответил Колелла. – Все лежит на складе, в коробке. Я собирался отдать ее твоему отцу, но он больше не появлялся.

Он пожал плечами.

– Отдайте мне. Я заберу, – сразу же предложила Аньезе.

Колелла стряхнул на пол пепел.

– Как пожелаешь, мне все равно. Но… – Он наклонился вперед. – Ты сегодня говорила что-то про кокосовое масло и белые цветы…

Аньезе посмотрела на него растерянно и немного испуганно. «Так вот в чем дело. Этого и следовало ожидать. Ему не понравилось, что я высказала свое мнение, да еще и при всех…» – подумала Аньезе.

– Да, – пробормотала она.

– Объясни поподробнее, – сказал Колелла, поглаживая седые и слегка пожелтевшие на кончиках усы.

Аньезе немного замешкалась, потом выпрямилась.

– Ну, учитывая мягкий, почти неуловимый аромат кокосового масла, я подумала, что к нему подошли бы эссенции белых цветов вроде жасмина или флердоранжа, у них стойкие ноты. Кроме того, они очень универсальны…

Колелла кивал, явно заинтересовавшись.

– А скажи-ка, как бы ты составила формулу этого мыла?

Аньезе нахмурилась.

– Я?

– Да, ты, – подтвердил Колелла, протягивая через стол ручку и лист бумаги.

Аньезе посмотрела на него, затем взяла ручку, склонилась над листом и начала писать. Она составила список ингредиентов и их процентное соотношение: кокосовое масло, карбонат калия, карбонат натрия, гидрат, хлорид, силикат, экстракты жасмина и цветов апельсина…

– Вот, примерно так, – сказала она, передавая листок Колелле.

Он внимательно прочел, затем слегка усмехнулся.

– Можешь идти, – отпустил он ее, махнув рукой.

Несколько часов спустя Аньезе шла по дороге, крепко держа в руках коробку с воспоминаниями о «Доме Риццо». «Надо же, какая она тяжелая», – думала она на каждом шагу, размышляя о том, какой странной была сегодняшняя встреча с Колеллой. Да, именно странной – лучше слова, чтобы ее описать, она не придумала бы.

До дома оставалось всего несколько метров. «Наконец-то! Я уже рук не чувствую», – подумала Аньезе и вдруг застыла как вкопанная: у ворот, прислонившись к стене, стоял Джорджо, сияющий, словно солнце, и… с загипсованной рукой!

Аньезе ускорила шаг, из-за чего содержимое коробки заходило ходуном.

Джорджо повернулся и с широкой улыбкой пошел ей навстречу.

– Привет, Кучеряшка! Рад тебя видеть.

Аньезе довольно улыбнулась.

– Я тоже рада, – сказала она. Оба замерли, немного смущенные. – Ах да, спасибо за подарок. Мыло мне очень понравилось. Я пользовалась им сегодня утром. Понюхай!

Она поставила коробку на землю, закатала рукав, обнажая руку, и поднесла к его носу.

– Тебе идет этот аромат, – заметил Джорджо внезапно дрогнувшим голосом.

Аньезе опустила рукав.

– А с тобой что приключилось? – спросила она, взглянув на его руку.

Он посмотрел на гипс.

– А, ты об этом… Да ничего, специально сломал, – подмигнул он.

– Как это – специально? – пробормотала она.

– Шучу. Это все Бачичча. Мы разгружали бочки с кокосовым маслом, он не удержал одну, и она упала мне прямо на руку. В травмпункте сказали, что на восстановление уйдет целых восемь недель. Придется какое-то время провести на суше…

– Ох… Ну и дела! Тебе, наверное, было ужасно больно… – Аньезе поморщилась.

– И не говори. Адская боль…

– А теперь? Вернешься домой, пока не поправишься? Представляю, как обрадуются твои братья.

Джорджо взял ее за руку, и Аньезе тут же почувствовала, как щеки налились краской.

– Нет. Я не поеду в Савону. Я решил остаться здесь, пока не поправлюсь, – сказал он.

Аньезе пристально посмотрела на него, ее переполняла радость. Она рванулась к нему, но споткнулась о коробку и покачнулась. Джорджо тут же подхватил ее здоровой рукой.

– Видишь? Мне и одной руки вполне достаточно, – засмеялся он, улыбаясь большими голубыми глазами.

* * *

Из подсобки доносился тихий заговорщицкий смех, словно двое замышляли какую-то шалость, – Джузеппе услышал его, едва открыл дверь мастерской.

– Луиджи? – позвал он.

Ответа не последовало.

– Луиджи? – повторил Джузеппе громче. – Это я! Где ты?

– Иду! – Через несколько секунд Луиджи появился в дверях подсобки: волосы растрепаны, глаза блестят. Через мгновение из той же двери вышел Микеле, помощник Луиджи, со странной мечтательной улыбкой на губах. Джузеппе никогда не спрашивал, сколько ему лет, но, скорее всего, он был ровесником Лоренцо, может, немного старше. У него были нежные черты лица, маленькие карие глаза с длинными ресницами и слегка вздернутый нос. Лицо ребенка на теле молодого мужчины.

– Что это вас так развеселило? – с любопытством поинтересовался Джузеппе, переводя взгляд с одного на другого.

Мужчины переглянулись, Луиджи взял в руки тряпку.

– Да так, анекдот рассказывал… – ответил он, не глядя на друга, затем бросил тряпку Микеле, и тот поймал ее на лету. – Протри вон там, – попросил он, указывая на грязный от масла борт лодки. – Что там у тебя? – спросил он у Джузеппе, кивая на кожаную папку у него в руках.

– Это чертеж лодки. Наконец-то закончил.

– О! Давай-ка его сюда, сейчас посмотрим! – сказал Луиджи, забирая папку. Он уселся на табурет, положил одну руку на колено, а другой придерживал чертеж.

– Ну? Как? – не выдержал Джузеппе.

Микеле, до этого сосредоточенно протиравший тряпкой покрытое лаком дерево, на мгновение поднял взгляд и посмотрел на Луиджи.

Джузеппе подошел ближе.

– Видишь? – пояснил он другу, тыкая пальцем в чертеж. – На носу я сделал нишу для якоря, на корме – топливный бак, а под сиденьями – ящики для наживки и рыболовного снаряжения. Здесь, – продолжил он, переместив палец, – будут держатели для удочек. Под палубой я подумал разместить койки. При желании можно даже выделить место для небольшого камбуза.

Луиджи слегка улыбнулся, затем поднял глаза на Джузеппе.

– Это и впрямь отличная лодка. Молодец, дружище. – Он встал. – Я уже и забыл, как хорошо ты рисуешь, еще со школы талант.

У Джузеппе загорелись глаза.

– Тебе правда нравится? Я так рад… Я столько над ней работал! Как думаешь, сколько времени понадобится, чтобы ее построить?

Луиджи вернул ему чертеж.

– Думаю, не меньше года.

– К апрелю успеем? – уточнил Джузеппе.

– А почему именно к апрелю?

– Ну, понимаешь, в Милане как раз будет выставка яхт… Я думал, может, мы могли бы там ее представить?

Луиджи задумался.

– Слушай, Микеле, – обратился он к помощнику, – как думаешь, это реально?

Микеле, не переставая работать тряпкой, пожал плечами.

– Посмотрим. Но попробовать можно. Почему бы и нет?

Луиджи посмотрел на Джузеппе.

– Да, почему бы и нет? – повторил он с улыбкой.

* * *

Чемодан Лоренцо стоял на земле, прямо посреди площади Святого Франциска.

Церковные колокола били полдень, Лоренцо, скрестив руки, оглядывался по сторонам. «Она вот-вот придет», – думал он, глядя на людей, которые, как и он, ждали автобус: семья с двумя кудрявыми мальцами, пожилой мужчина, опирающийся на трость, женщина в костюме и в очках, с высоким пучком на затылке.

– Ну, где же ты, Анджела? – прошептал он, глядя на перекресток, откуда начиналась улица ремесленников.

В эту минуту автобус, громко сигналя, остановился на площади и открыл двери. Лоренцо подхватил чемодан за ручку, но остался стоять, пристально глядя на дорогу.

– Заходи! – крикнул водитель.

«Ну давай же, Анджела! Приди попрощаться. Не отпускай меня вот так…» – твердил про себя Лоренцо.

Водитель посигналил еще раз.

– Эй, парень, ты едешь или нет?

Лоренцо вздохнул и с обреченным видом поднялся в автобус. Положил чемодан, сел и прижался лбом к окну.

Автобус развернулся, чтобы выехать с площади, и тогда Лоренцо наконец увидел ее: Анджела стояла на углу улицы, словно прячась, и смотрела вслед автобусу.

Лоренцо вскочил и открыл окно.

– Анджела! – закричал он, высовываясь из автобуса и размахивая рукой, но было слишком поздно: автобус повернул налево и Анджела резко скрылась из вида.

Лоренцо тяжело вздохнул и снова опустился на сиденье. За окном кипела обычная городская суета: рыбаки разворачивали сети, моряки разгружали товары, а на рынке громко кричали зазывалы. Стоило только автобусу выехать из города в сторону Лечче, как Лоренцо уже охватила неумолимая ностальгия.

Он достал из кармана бумажник, вытащил из него сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и долго смотрел на рисунок мыловарни под вывеской «Мыловаренная фабрика Ф. Колелла». При виде этой надписи в нем снова вспыхнула та злость, что питала его решимость, и он пообещал себе, что будет смотреть на этот рисунок всякий раз, когда его начнет одолевать тоска по дому.

Он вновь прислонился лбом к окну и, до боли прикусив губу, не отрываясь, смотрел на оливковые деревья вдоль дороги.

8

«Фиат Гран Луче»

Июнь 1959 года

Анджела стояла в очереди в глубине бара «Италия», в одной руке сжимая горсть жетонов, в другой – клочок бумаги с номером телефона. Женщина перед ней уже четверть часа болтала по телефону, накручивая на палец прядь.

– У Элены на прошлой неделе поднялась небольшая температура. Нет-нет, кашля не было. Да, я получила, спасибо. Когда же ты приедешь? Дети каждый день спрашивают о тебе… Да, конечно, я могу показать им фотографию, но разве это одно и то же?

Анджела громко вздохнула, но женщина продолжала болтать, не обращая на нее никакого внимания. Когда она, наконец, повесила трубку, Анджела не удержалась:

– Синьора, «общественный» телефон значит «для всех», вы в курсе?

– Чего тебе? – раздраженно бросила женщина, косо взглянув на нее.

– Тыкать будешь своей сестре, – Анджела сняла трубку, вставила несколько жетонов и, глядя на записку, которую оставил ей Лоренцо, набрала номер.

– Знаешь что, Брижит Бардо? Завари-ка себе ромашкового чая и успокойся, – выпалила женщина, поворачиваясь к ней спиной.

– Дура… – пробормотала Анджела.

Один, два, три, четыре, пять, шесть гудков… Ну, отвечай, давай же…

– Алло?

– Луиза! Привет, это Анджела.

– Ах, Анджела! Ты немного опоздала, Лоренцо только что ушел с Доменико. У них какая-то встреча, уж не помню с кем… Но он ждал твоего звонка до последнего!

Анджела вздохнула:

– Да, была тут одна особа… Ладно, забудь.

Она вставила еще один жетон.

– Перезвони вечером, дорогая. Мы ужинаем в восемь.

– Да, конечно, попробую позже. Спасибо, Луиза.

Она повесила трубку и раскрыла ладонь: осталось всего два жетона. Она уже потратила семь. Больше двухсот лир впустую. И половина обеденного перерыва насмарку.

Разозлившись, Анджела вышла из бара, села на «Ламбретту» и поехала домой. Мама наверняка уже накрыла пасту тарелкой, чтобы совсем не остыла, и ждет ее за столом.

– Ну как там Лоренцо? Что рассказывает? – Стоило только Анджеле войти на кухню, как Марилена засы́пала ее вопросами.

– Ничего он не рассказывает. Я не смогла с ним поговорить, – ответила она, сжимая спинку стула. – Прости, мама, я не голодна… Мне нужно немного отдохнуть перед работой. Отложи тарелку, я вечером поем, ладно? – добавила она, пытаясь улыбнуться.

Анджела зашла в комнату Фернандо, упала на кровать и уставилась на небольшую картину, которую Лоренцо оставил на подоконнике. «Почему ты постоянно рисуешь только меня? Даже на рекламных плакатах…» – с улыбкой спросила она однажды. «Потому что нет девушки красивее тебя. Анджела Перроне, ты – моя муза», – ответил он, нежно перебирая ее волосы.

Она устало вздохнула и свернулась калачиком, не сводя глаз с картины. Да, это была она, но у девушки на картине волосы были собраны в элегантную прическу, а уши украшали жемчужные серьги, которых у Анджелы отродясь не было. Улучшенная версия Анджелы, которой на самом деле не существовало. Она закрыла глаза и, как это часто с ней бывало, представила Лоренцо, живущего своей жизнью в большом городе, где много соблазнов и новых знакомых, о которых она ничего не знала. Какие девушки в Лечче? Такие же красивые, как она? Или лучше? Как они одеваются? Богаты ли они? И насколько они раскованны?

Анджела резко села на кровати и покачала головой, отгоняя эти мысли.

Если бы она была свободна, то уехала бы с ним не задумываясь. Но нет, она не могла так поступить, у нее не было такого права. Ей надоело нести на своих плечах груз разрушенной семьи, вечно заботиться о матери – слабой и болезненной женщине, неспособной стоять на ногах самостоятельно. После смерти отца эта ноша легла на Анджелу и ее брата Фернандо, хотя они были еще детьми.

Анджеле пришлось бросить школу и пойти работать, чтобы приносить деньги в дом. Всю юность она провела в ремесленной лавке, в то время как другие девушки ее возраста черпали новые знания из книг и беззаботно гуляли под ручку по улицам Аралье.

Каждый раз, когда ее охватывало отчаяние – если не хватало денег, в доме заводилась плесень или что-то ломалось и приходилось оставлять все как есть, – Анджела утешала себя мыслью, что у нее есть то, чего нет у других. Редкая ценность, к которой стремятся все, но которая дается лишь немногим: настоящая любовь на всю жизнь. «С детства у него была только я, а у меня только он, – думала Анджела. – Но что, если теперь он поймет, что мир не сошелся на мне одной? Что, если он вдруг осозна́ет, что я ему не нужна? Или полюбит другую?»

Она с тяжелым сердцем посмотрела на подаренное Лоренцо кольцо и провела пальцем по маленькому изумруду, но обещание, которое оно символизировало, в этот раз не смогло ее утешить.

* * *

– Скажи мне, что ты об этом думаешь? – спросил Доменико, скрестив руки на груди и глядя на картину, недавно появившуюся в галерее.

Лоренцо подошел ближе, чтобы рассмотреть ее получше. На ней была изображена площадь Святого Оронцо, заполненная людьми. Продавцы масла и вина, зеваки у витрины с пирожными в кафе «Альвино», мужчина, выходящий из автомобиля, проезжающий мимо велосипедист…

– Неплохо, – прокомментировал Лоренцо без особого энтузиазма.

– И только? – воскликнул Доменико.

– Мне кажется, этот сюжет немного устарел, – пояснил Лоренцо.

– Устарел? – сдержанно переспросил Доменико.

– Да, дядя, все это писали уже тысячу раз. От этой картины веет прошлым, – объяснил Лоренцо. – Просто посмотри вокруг: стоит отойти на пару сотен метров от площади, и ты увидишь совсем другой город, который развивается семимильными шагами: многоэтажки, модные магазины, стройки, краны…

С момента переезда в Лечче Лоренцо с любопытством исследовал улицы и кварталы города. Его восхищала светлая каменная кладка зданий исторического центра, аккуратная и мелкозернистая. Она была непохожа на пористый камень, из которого строили в Аралье: этот вид известняка слишком упрощал фасады домов, придавая им грубый деревенский вид.

Лоренцо ходил по городу, меняющемуся на глазах, с удивлением разглядывая высокие и элегантные новые здания и незаконченные постройки. Засматривался на шикарные магазины, где продавались французские духи и швейцарские часы, проводил вечера в кинотеатре «Массимо», выкуривая после сеанса сигарету Gauloises в ближайшем кафе, и с улыбкой разглядывал молодых парней и девушек, которые не спешили расходиться по домам. Переехав в Лечче, он чувствовал себя словно гость, который последним поспел на шумную вечеринку. «Здесь я точно найду то, что ищу, – с уверенностью повторял он. – Нужно только упорно работать и познакомиться с нужными людьми…»

Доменико с одобрением посмотрел на племянника, словно тот только что блестяще сдал экзамен.

– Ты прав, картина неважная, – сказал он. – Впрочем, дорогой племянник, ты ведь здесь как раз для этого, верно? Отправляйся на поиски современных полотен, тех, что рассказывают о меняющемся мире, – подбодрил его Доменико, положив руку ему на плечо.

Затем он достал из кармана трубку и закурил.

– Что же касается этой картины, – сказал он, указывая на нее трубкой, – я знаю, куда ее пристроить.

Лоренцо усмехнулся.

– Могу поспорить, что ты предложишь ее Порталури. Черт возьми, от этого типа за версту несет нафталином…

Доменико расхохотался.

– Нафталином и деньгами, – добавил он, потирая ладони. – Ну а теперь пойдем, я должен показать тебе одно место.

Дядя, не дожидаясь ответа, вышел из галереи на вымощенную булыжником улицу, ведущую к Порта Рудиэ, и запер стеклянные двери, рядом с которыми на латунной табличке золотыми буквами красовалось название: «Художественная галерея "ИНГРОССО"».

Всю дорогу Доменико молча вел автомобиль и, лишь остановив свой «Фиат–1200 Спайдер» перед автосалоном на проспекте у вокзальной площади, объявил:

– Вот мы и приехали.

– Хочешь сменить машину? Но она ведь совсем новая… – удивился Лоренцо.

Дядя ухмыльнулся:

– Давай без лишних вопросов, ладно?

Продавец, молодой человек в костюме в полоску с ухоженными руками и аккуратно подстриженными ногтями, встретил Доменико широкой улыбкой и с чрезмерным энтузиазмом пожал ему руку. Он провел их в соседний зал и, театрально разведя руками, представил «Фиат–1200 Гран Луче».

– Вот она. Нравится? – спросил дядя Доменико.

Лоренцо обошел машину со всех сторон, с восхищением разглядывая каждую деталь: кузов, окрашенный в бордовый и белый, обитые тканью сиденья, хромированные ручки…

«Вот это красотка, черт возьми…» – подумал он.

– Дядя, что тут скажешь… она великолепна, – развел руками Лоренцо.

– Вот и отлично! – довольно сказал Доменико. – Рад это слышать, потому что на самом деле я ее уже купил. Раз у тебя теперь такая престижная работа, я подумал, что тебе нужно ездить на соответствующей машине. Так что поздравляю! Она твоя.

Лоренцо изумленно замер.

– Как это – моя? Ты с ума сошел? Сколько ты за нее отдал? Миллион?

– Примерно, – ответил Доменико и улыбнулся продавцу.

– Нет, я не могу принять такой подарок, дядя, это слишком… – пробормотал Лоренцо, хотя ему отчаянно хотелось завести эту красавицу и уехать на ней прямо сейчас.

– Наслаждайся, – коротко ответил Доменико, вручая ему ключи, и, пока Лоренцо, все еще не веря своим глазам, открывал дверь, добавил: – Оставайся со мной, парень, и увидишь, сколько еще таких машин ты сможешь себе позволить.

Лоренцо сел на водительское сиденье и нежно провел рукой по рулю. «Интересно будет посмотреть на лицо Анджелы…» – с улыбкой подумал он.

* * *

– Видела? Рыжий явился, – прошептал Дарио.

Аньезе обернулась и заметила Козимо, который, как всегда опустив голову, шел в кабинет Колеллы с папкой под мышкой.

– Странный тип, – вмешался другой рабочий, запуская котел. – Ходит сюда уже несколько месяцев и ни «здрасте» тебе, ни «до свидания».

– Задирает нос, потому и водится с Колеллой. Как говорится, два сапога пара, – пробурчал Дарио.

В этот момент к ним подошел Марио с ручкой и блокнотом в руках.

– Эй, Марио, а ты что знаешь про Рыжего?

– Да, ты ведь единственный, кто с ним общался, – добавил Дарио.

Марио пожал плечами.

– А что я? Мне он тоже слов десять сказал за четыре месяца…

– Уж нам-то ты можешь все рассказать, особенно про Франческо.

Марио насмешливо покачал головой.

– Придется мне вас разочаровать, друзья мои. У Колеллы семья.

«Наверное, на фотографии в кабинете действительно его жена», – подумала Аньезе.

– И ты в это веришь? Кто-нибудь хоть раз видел его жену? – усомнился Дарио.

– Вы ее не видели потому, что она умерла, дурачье! – ответил Марио с насмешкой.

– Он сам тебе рассказал?

– Обмолвился.

– А почему она умерла? И когда? – не отставал Дарио.

– Откуда мне знать? Но еще молодая была. Наверное, болела.

– Жуть какая, – перекрестился другой.

– Да уж. Ну, ладно, давайте за работу, ребята. Слушай, – продолжил Марио, обращаясь к Аньезе, – Колелла дал мне рецепт нового мыла и попросил сделать его на пробу. Вот. – Марио протянул ей блокнот.

Аньезе пробежала глазами список ингредиентов: кокосовое масло, карбонат калия, карбонат натрия, гидрат… «Это же мой рецепт!» – удивившись, подумала она.

– Марио, что именно он тебе сказал?

Он посмотрел на нее с недоумением.

– В каком смысле?

– Ну, откуда он взял этот рецепт?

– Сказал, что это его новая формула. Откуда ему еще взяться?

– Так и сказал? Что это его рецепт?

– Конечно, – ответил Марио, немного удивленный такими расспросами. – Сейчас сварим небольшую партию на пробу. А после Колелла ждет тебя у себя, чтобы ты отчиталась, – заключил он.

Аньезе оторвала взгляд от блокнота.

– Понятно… – пробормотала она.

Под конец дня Аньезе постучала в дверь кабинета. В руках у нее был образец нового мыла.

– Ну что, Риццо, – сказал Колелла, стряхивая пепел с сигары, – покажи, что получилось. – Аньезе протянула ему мыло и молча смотрела, как он вертит его в руках, щупает и нюхает. – А откуда цвет? – спросил он.

– Я добавила щепотку родамина и хинолинового желтого, чтобы получился нежно-персиковый…

Колелла кивнул.

– А про качество что скажешь?

– Хорошо пенится, как я и думала, – сказала она. – Пена мягкая и оставляет на коже шелковистый эффект. Аромат нежный, но стойкий. Если немного увеличить дозировку флердоранжа…

Колелла затянулся сигарой.

– Нет, все и так идеально, – довольно сказал он и положил мыло на стол.

«Невероятно, он делает вид, что идея принадлежит ему!» – удивилась Аньезе. Затем она увидела на столе раскрытую папку, ту самую, которую этим утром держал под мышкой Рыжий, – в ней было несколько эскизов упаковки нового мыла.

– Можешь посмотреть, – сказал Колелла, выдыхая дым. – Скажи, какой вариант тебе больше нравится.

Аньезе неуверенно взяла со стола папку и принялась рассматривать рисунки. Они не слишком отличались друг от друга: менялись лишь сочетания цветов на упаковке. В центре прямоугольника было написано «Инес».

– Вот этот, оранжевый с белым, – уверенно сказала она. – Напоминает цветок апельсина…

Он взял у нее эскиз и растянул полузакрытый рот в улыбке.

– Знаешь, что значит «Инес»? – спросил он.

Аньезе покачала головой.

– Нет, но звучит хорошо, мне нравится.

Колелла зажал сигару в зубах, и под желтыми усами проскользнула усмешка.

– Да, ты права. Звучит хорошо.

Когда Аньезе вышла с мыловарни, Джорджо, как обычно, уже ждал ее у ворот с полевым цветком в руке. Он приносил их каждый день. С тех пор как Джорджо поселился в Аралье, в одной из комнат над остерией «У Пино», которые сдавались приезжим, он не только встречал Аньезе с работы и провожал до дома, но и по утрам прогуливался с нею до фабрики. Все это время они просто гуляли и разговаривали, разговаривали и гуляли. По субботам они ходили вместе в кино или на ужин, а каждое воскресное утро встречались в порту и часами сидели на большом валуне, глядя на море и лодки, пока Джорджо подробно объяснял, как устроены корабли, и учил ее вязать морские узлы. Он рассказывал ей о странах, в которых побывал: о специях и ароматах Индии, о паэлье, которую пробовал в Барселоне, и о том, как хороша марсала в Палермо. Как-то раз, во время одной из таких прогулок, Аньезе внезапно перебила его и спросила:

– Ты всю жизнь думаешь быть моряком? Будешь путешествовать вечно?

Джорджо улыбнулся и ответил, что у него другие планы. Он признался, что решил стать моряком, когда был еще совсем юнцом, чтобы пройти школу жизни на торговых кораблях, наладить связи по всему миру, но однажды, когда он накопит нужную сумму, а до этого осталось совсем немного, он откроет собственную судоходную компанию в Савоне.

– А почему в Савоне? – поинтересовалась Аньезе и смущенно добавила: – А не здесь, например…

– Из-за братьев, – посерьезнев, ответил Джорджо. – Знаешь, я не люблю об этом рассказывать… отчасти потому, что мне все еще больно вспоминать то время, да и стыдно, но могу тебя заверить, нам пришлось очень нелегко.

Аньезе скривила губы в горькой усмешке.

– Когда отец… когда он умер, – с трудом продолжал Джорджо, – мы остались без гроша. Он все проиграл. Приходилось несколько месяцев питаться одной фасолью. Если маме удавалось раздобыть на рынке пару картофелин, это было счастьем…

Аньезе положила руку ему на плечо.

– Я и не знала… Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти, правда, – пробормотала она.

Джорджо пожал плечами.

– По крайней мере сейчас, на те деньги, что я отправляю своим, они могут каждый день иметь тарелку пасты. Я поклялся себе, что им больше не придется голодать и тревожиться о будущем. У нас будет собственное дело, которое никто не сможет отобрать. Вот поэтому я и собираюсь работать в Савоне.

Аньезе кивнула и больше не расспрашивала.

– Привет, Кучеряшка! – поздоровался Джорджо, поцеловав ее в щеку, и протянул ей ромашку.

Аньезе улыбнулась, взяла цветок и понюхала его, прикрыв глаза.

– Как прошел день? – спросил он, пока они шли в сторону дома.

– Не знаю… Довольно странно.

Джорджо вопросительно посмотрел на нее, и она рассказала о новом мыле и об украденном рецепте.

– Вот же ублю… – воскликнул он, проглотив остаток фразы. – Ты должна всем рассказать, что это твой рецепт, это не может сойти ему с рук так просто!

Аньезе пожала плечами.

– Какой смысл? В конце концов, все и так неплохо. Я создала новое мыло, и теперь оно пойдет в производство… Уже этого достаточно, чтобы быть счастливой.

Джорджо испытующе посмотрел на нее.

– Не верю. Не может быть, чтобы тебя не волновало, что Колелла присвоил твою идею.

Она вздохнула.

– Если даже так, что я могу сделать? Расскажу всем, и он меня уволит. А я этого не хочу.

– Я… Ладно, не будем об этом.

– Что ты хотел сказать?

– Дело в том, что… я не понимаю, почему ты не уйдешь, учитывая, как он с тобой обращается. Прости, я не должен этого говорить, знаю, но я правда не понимаю.

– Этого никто не понимает, – прошептала Аньезе. – Я просто не могу уйти. Это моя фабрика. Я знаю, что это не так, но чувствую, что она все еще моя. Однажды все изменится, я уверена. Когда я буду готова и накоплю немного денег, я создам новый «Дом Риццо». Начну с небольшой мастерской, а уж потом… В конце концов, мой дед тоже начинал с нуля. Я сделаю это, но не сейчас. Еще не время.

Джорджо кивнул.

– Прости, ты права. Просто у меня не получается отстраняться, если дело касается тебя…

Аньезе нежно улыбнулась.

– Ну, вот мы и пришли, – сказала она, останавливаясь у ворот дома.

– Увидимся позже? – спросил он.

– Если ты не против, чтобы Тереза тоже пошла с нами. Мы сто лет с ней никуда не ходили, и вот теперь она сама меня позвала. Говорит, ей нужно развлечься. Она сейчас усердно готовится, в июле у нее экзамены.

– Конечно, я не против! Поужинаем вместе, – сказал Джорджо. – До скорого, Кучеряшка!

Джорджо уже двинулся прочь, но Аньезе догнала его.

– Подожди! Мне нужно тебя кое о чем спросить. Ты объездил весь мир, знаешь все на свете… Может быть, скажешь, что означает «Инес»? – спросила она.

– Аньезе…

– Что? Я спрашиваю, знаешь ли ты, что значит «Инес»?

Джорджо заразительно рассмеялся тем самым смехом, от которого сердце Аньезе каждый раз таяло.

– Я и сказал: «Аньезе», потому что «Инес» – это Аньезе, только по-испански.

– Так это мое имя… – пробормотала она.

«Колелла назвал мыло, которое я придумала, моим именем», – смутившись, подумала она.

– Да, это твое имя, – подтвердил Джорджо, позабавленный странным поведением Аньезе. – А почему ты об этом спрашиваешь?

– Потом расскажу! Сейчас мне пора, – бросила Аньезе и поспешила в сторону дома.

* * *

Джорджо ждал обеих девушек на скамейке у моря и наслаждался красками заката, постепенно окрашивавшего небо в оранжевый, розовый и фиолетовый цвета. В начале девятого он увидел Аньезе и Терезу, направляющихся в его сторону, и встал, чтобы их поприветствовать.

– Помнишь Терезу? – спросила Аньезе. – Вы виделись в лавке…

– Да, разумеется, юная революционерка, как не помнить, – ответил он, с улыбкой протягивая Терезе руку.

– В прошлый раз ты не был блондином, – заметила Тереза.

Джорджо рассмеялся и провел рукой по волосам.

– Да, летом они сильно выгорают, – ответил он.

– Ну так что, куда пойдем ужинать? – прервала их Аньезе.

– Есть тут одно местечко, – сказал Джорджо. – Там готовят лучшую рыбу во фритюре, что я когда-либо пробовал. Я там обедал позавчера.

– Закусочная «Панталео», ее все знают, – заметила Тереза.

– А я не знаю, – пробормотала Аньезе.

Джорджо тепло ей улыбнулся.

– Ты не в счет, ты ведь живешь в мыльном пузыре и больше ничего вокруг не замечаешь, – тут же пошутила Тереза и громко расхохоталась, но Джорджо с Аньезе даже не улыбнулись.

За столом в закусочной Тереза не сводила с Джорджо глаз и тараторила без умолку. Рассказала, как усердно готовится к выпускным экзаменам, как боится провалить математику и о том, что уже решила поступать на юридический факультет в Бари.

– Стану адвокатом и буду бороться за права рабочего класса, – заявила она.

Джорджо вежливо кивал, делая вид, что заинтересован беседой, а сам посматривал на Аньезе, которая, опустив глаза, молча выводила пальцем круги на скатерти.

Один, два, пауза. Один круг, два круга, пауза.

– Колелла запустил в производство новое мыло, которое придумала Аньезе, – вклинился он в монолог Терезы, пытаясь остановить ее бесконечный поток слов.

– О, надо же! Недурно, – сдержанно похвалила подругу Тереза и глотнула вина.

Аньезе натянуто улыбнулась.

– Мыло называется «Инес», это мое имя на испанском, – сказала она, надеясь встретиться глазами с Джорджо.

Он удивленно посмотрел на нее. «Так вот почему она хотела узнать смысл этого слова. Но почему не сказала сразу?» Он почувствовал странную тревогу, но и сам не понял, почему то, что Колелла назвал мыло именем Аньезе, так его встревожило.

«В конце концов, ведь это она его придумала, хозяин просто отдал ей должное, – подумал он. – Тогда почему я так паршиво себя чувствую? Словно у меня что-то отняли…»

Джорджо настолько погрузился в свои мысли, что Терезе пришлось потормошить его за рукав, чтобы привлечь к себе внимание.

– Что? – воскликнул Джорджо.

– Я говорила о рабочих протестах, – ответила Тереза. – Это просто позор, что владельцы выступают против профсоюзов. Даже придумали отговорку, что это все манипуляции коммунистов для саботажа экономического роста. Какой бред!

– Что тут удивительного? – ответил он, пожимая плечами. – Они так говорят, чтобы создать раскол внутри профсоюзного движения. Но им это не удастся: миллионы рабочих готовы бороться за свои права.

Аньезе снова принялась рисовать круги, а Джорджо пытался смотреть на нее и вместе с тем слушать тираду Терезы, которая без устали твердила о «праве на забастовку, прописанном в конституции».

Когда, наконец, подошло время платить, Джорджо вздохнул с облегчением. «Какой утомительный ужин…» – подумал он.

– Куда пойдем? – бодро спросила Тереза, как только они вышли из закусочной.

– Никуда, – нахмурившись, ответила Аньезе. – Расходимся по домам. Пока.

– Рад был снова тебя видеть, и удачи на экзаменах! – поспешно бросил Джорджо и поспешил вслед за Аньезе.

Тереза пожала плечами и пошла в другую сторону.

Большую часть пути они шли молча.

– Ладно, – не выдержал Джорджо. – Скажи, наконец, что с тобой такое? Ты молчала весь ужин и сейчас продолжаешь вести себя странно.

Аньезе устремила на него свои кошачьи глаза.

– Что ты хочешь услышать? Вы меня даже не замечали, – ответила она.

– Это неправда! Я пытался вовлечь тебя в беседу, упомянул о мыле…

– О да, целых две минуты за два часа! Спасибо, очень любезно с твоей стороны, – резко ответила она и ускорила шаг.

– Скажи мне, что я сделал не так? Я не понимаю, почему ты так злишься…

Аньезе внезапно остановилась и уперла руки в бока.

– Тебе нравится Тереза? – выпалила она.

Джорджо расхохотался.

– Ничего смешного. Ты весь вечер только с ней и говорил.

– Да она же не умолкала ни на минуту! – воскликнул он. – Она меня просто с ума свела, я уже не мог это терпеть…

– Неправда. Я видела, как ты был увлечен беседой. Со мной ты никогда не говоришь о политике.

– Но я думал, что политика тебя не интересует. Если хочешь, давай поговорим о политике! – он посмотрел на Аньезе и снова рассмеялся.

– Ты опять за свое? Объясни, что здесь смешного? – спросила она, немного улыбаясь.

Он подошел ближе.

– Мне смешно, потому что ты ревнуешь, – сказал он.

– Это не так!

– Нет, так.

– Сказала же, что нет.

– А я говорю, что да, – с усмешкой повторил он.

– Ну и ладно! – выпалила Аньезе и побежала домой.

– До завтра, Кучеряшка! – крикнул ей вслед Джорджо, все еще улыбаясь и качая головой.

* * *

«Куда он запропастился? Передача вот-вот начнется…» – думала Сальватора, поглядывая на часы. Через несколько минут по телевизору должна была закончиться «Карусель» и начаться «Брось или удвой», передача Майка Бонджорно, которую они никогда не пропускали. Они обожали тот момент, когда участнику надевали наушники и ему предстояло ответить на вопрос ведущего всего за минуту, пока шел обратный отсчет. Джузеппе нравилось, когда ему удавалось угадать ответ раньше времени, и часто он попадал в точку. «После стольких решенных кроссвордов я определенно знаю больше, чем они…» – довольно говорил он. «Ну, тогда я когда-нибудь запишу тебя на игру», – шутила Сальватора.

Это был уже третий четверг, когда Джузеппе пропускал начало передачи. На прошлой неделе он вернулся так поздно, что застал лишь последний вопрос, который стоил 128 жетонов.

Сальватора поднялась с дивана и накрыла тарелкой омлет со шпинатом, стоявший на столике перед телевизором. «Если бы я знала, что он опоздает, не стала бы готовить омлет. Когда он придет, это уже будет резина», – подумала Сальватора с досадой.

Она снова плюхнулась на диван и принялась листать последний номер журнала Famiglia Cristiana, хотя уже прочла его от корки до корки. С тех пор как Джузеппе с головой ушел в свой проект, в работу над новой лодкой, он все меньше времени проводил дома. Прошли времена, когда он, сидя за кухонным столом, решал кроссворды и ребусы, пока она готовила обед или ужин. Им было весело вместе…

«Я сама помогла ему выбрать новый путь, – с обидой размышляла она. – Если бы я знала, что его вечно не будет дома, то не позволила бы ему продать мыловарню…» Сальватора почувствовала угрызения совести и сразу же попыталась отмахнуться от этой мысли. Она повторяла себе, что с тех пор, как Джузеппе избавился от фабрики, он стал другим человеком. За все эти годы она еще не видела мужа таким счастливым и уверенным в себе. «А это самое главное, – повторяла она про себя. – Я должна быть довольна». Но все же ее не покидало чувство глубокой неудовлетворенности, разочарования и заброшенности. Именно теперь, когда она понимала, что Джузеппе все меньше нуждается в ее поддержке. Конечно, будь жива ее мать, она сказала бы, что Сальватора поступила как хорошая жена и этого вполне достаточно. «Да уж, она мне порассказала бы» – с раздражением фыркнула Сальватора. Ее мать всегда говорила о том, каким должен быть хороший брак, но о собственном позаботиться не сумела. Когда отец Сальваторы напивался и его выворачивало наизнанку, а это случалось практически каждый день, – именно она, дочь, придерживала ему голову, чтобы он не захлебнулся в собственной рвоте. А кто прятал бутылки, чтобы отец не нашел? Кто заботился о нем, когда он с трудом мог подняться с постели на следующее утро после попойки? «Я. Я одна», – шептала Сальватора, качая головой. Правда заключалась в том, что мужчина ни на что не способен, если с ним рядом нет подходящей женщины…

– А вот и я!

Голос Джузеппе прервал ее мысли. Сальватора встала с дивана и пошла навстречу мужу. Как всегда, она заботливо взяла у него из рук папку с документами и помогла снять пиджак.

Джузеппе чмокнул ее в щеку и спросил:

– Уже началась?

– Вот-вот начнется, – ответила она, услышав голос ассистентки, объявляющей выход Майка Бонджорно. Улыбаясь и скрывая тревогу, она взяла мужа за руку и повела за собой в гостиную.

* * *

Солнечным воскресным утром Лоренцо вышел из дома дяди, сел за руль и завел мотор. Теплый ветер трепал его волосы, врываясь в открытые окна автомобиля. С того самого дня, как он сел в автобус, Лоренцо впервые возвращался в Аралье. Раньше ему все никак не удавалось вырваться: новый город, галерея, бесконечный поток художников и клиентов, имена которых он запомнил с большим трудом… Лоренцо был приятно удивлен и взбудоражен новыми встречами и знакомствами, но, несмотря на яркие впечатления и новизну, тоске все же удавалось пробраться в его сердце. Тогда Лоренцо доставал из бумажника рисунок мыловарни и долго его рассматривал. Чаще всего грусть одолевала его по ночам, когда он одиноко лежал в постели, скучая по объятиям Анджелы, или когда он гулял по городу, мучаясь без моря. Иногда, посмотрев в кинотеатре очередной фильм, он очень жалел, что Анджелы нет рядом. Однажды он пошел на картину Бергмана «Земляничная поляна» и, выйдя из зала, остро ощутил, что ему не с кем поделиться, как сильно тронул его этот фильм. Как и главный герой, Исак, Лоренцо задумался, где находится его «земляничная поляна», самое счастливое место на земле лично для него? Перед глазами всплыла единственная четкая картинка: «Дом Риццо».

Он прибыл в Аралье поздним утром. Увидев море и услышав портовый шум, Лоренцо сразу же почувствовал себя дома и улыбнулся. Ему вдруг пришло в голову, что тем, кто вырос вдали от моря, не понять, как без него тоскливо: море, подобно любви, лечит, утешает и дарит чувство причастности к чему-то большему.

Он подъехал к дому Анджелы и посигналил несколько раз. Из распахнутых окон и с балконов стали выглядывать люди.

– Эй, хватит уже! – крикнул мужчина в майке и надкусил зажатый в руке персик.

– Чего это он тут разгуделся? – возмутилась женщина, снимавшая высохшее белье.

– Папа! Смотри, какая машина! – вскрикнул мальчик, высунувшись из окна.

В конце концов после всей этой какофонии на балкончик, где стояла стиральная доска, выглянула Анджела в ночной рубашке и с растрепанными волосами. Лоренцо, улыбаясь, задрал голову вверх. Анджела от удивления прижала руки ко рту и жестом показала ему подождать. Через несколько минут она спустилась, и, пока Анджела, светясь, шла к машине, Лоренцо подумал, что она еще красивее, чем ему представлялось. Прошло всего несколько недель с тех пор, как они виделись в последний раз, но сейчас ему казалось, что минули долгие годы.

Они слились в долгом объятии.

– Как же сильно я соскучился, – сказал Лоренцо, прижимая Анджелу к себе. Тепло ее тела утешало его, словно уютный и с детства знакомый дом, согретый огнем камина. «А как же иначе», – думал он. С ней он рос, ее губ коснулся в первом поцелуе, с ней открыл для себя, что такое любовь…

– Я тоже, – ответила Анджела и прильнула щекой к его груди.

– Тебе очень идет высокий хвост. Последняя мода! – улыбнулся Лоренцо.

– В Лечче девушки тоже так ходят? – спросила она с напускной серьезностью.

Взгляд Лоренцо смягчился. Он прекрасно понимал, что стоит за этим вопросом: «Ты кого-то встретил? Или я все еще самая-самая?»

– Да, некоторые собирают волосы в хвост, – ответил он. – Но никто и никогда не сравнится с твоей красотой. Даже если я отправлюсь на другой конец света… – Он поцеловал ее.

Потом Лоренцо открыл дверцу автомобиля и с галантным поклоном пригласил Анджелу занять пассажирское место. Она, весело улыбаясь, села в машину.

– Куда прикажете вас отвезти, синьорина? – спросил он, заводя машину.

– К бару «Италия», – с ходу выдала Анджела. – Хочу, чтобы все нас увидели и лопнули от зависти!

Лоренцо рассмеялся и включил первую передачу.

* * *

– Поедем на пляж, а потом в кино? Как тебе такой план? – спросил Лоренцо, доедая последний кусок пастичотто.

Анджела кивнула, не прекращая жевать, и отряхнула крошки с пальцев.

– Посмотрю в газете, что сегодня показывают в «Аполло», – сказал Лоренцо.

Взял со стола La Gazzetta del Mezzogiorno и принялся листать страницы с афишами, но вдруг застыл, увидев фотографию женщины в платке, над которой красовалась огромная надпись: «НОВОЕ МЫЛО ФРАНЧЕСКО КОЛЕЛЛЫ СДЕЛАЕТ ТЕБЯ ВОСХИТИТЕЛЬНОЙ И НЕОТРАЗИМОЙ! ПОПРОБУЙ ШЕЛК КОКОСОВОГО МАСЛА И ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ АРОМАТ БЕЛЫХ ЦВЕТОВ». Внизу была изображена бело-оранжевая упаковка с надписью «Инес». «Это же "Аньезе" на испанском…» – подумал Лоренцо.

– Что там такое? – спросила Анджела, положив ему руку на плечо.

«Готов поспорить, что это мыло сделала моя сестра», – подумал он.

Лоренцо оторвал взгляд от рекламы и показал разворот Анджеле.

– Поверить не могу… – пробормотал он дрогнувшим голосом. – Она дарит свои идеи этому самодовольному типу. Это просто удар в спину! Дедушке, бабушке, мне…

Анджела нежно погладила его по щеке.

– Не думай об этом, не надо. Давай сейчас думать только о нас, ладно? – сказала она и ласково поцеловала его.

Весь остаток дня, несмотря на поездку на машине, ослепительную улыбку Анджелы и долгий заплыв в кристально чистом море, Лоренцо пребывал в мрачном расположении духа.

9

Поцелуй твой точно рок[8]

Июль 1959 года

Услышав, как кто-то назвал ее имя, Аньезе резко остановилась на пороге лавки.

Она прижалась к стене у открытой двери и прислушалась.

– Говорят, он каждый Божий день встречает ее с фабрики и провожает до дома, – говорила кому-то Кончетта.

– А парень-то влюблен! – протянул женский голос.

– Да какое там, не смеши меня, – с раздражением возразила Кончетта. – Ты ж его видела? Он часто заходит сюда за сигаретами.

– Да, я поняла, о ком ты. Приезжий, живет у Пино. Хороший парень.

– Вот именно. А ее ты видела? Они же как день и ночь. Он красавец, а она… Да рядом с ним на нее и не взглянешь.

– Ну, вообще Аньезе не уродина, просто на любителя.

– На его фоне она страшная, и точка. Я все думаю, что он вообще в ней нашел? Низенькая, плоская, икры – что две надувные лодки. Волосы бесформенные, растут как попало, торчат… Она какая-то, я даже не знаю, недоженщина, что ли.

– Ну, может, у нее характер хороший, за это он ее и полюбил.

Каждое слово било Аньезе, точно пощечина. А Кончетта менторским тоном добавила:

– Послушай меня, он просто убивает время, ему у нас скучно. Держу пари, как только ему снимут гипс, он снова сядет на корабль и поминай как звали. Знаю я этих моряков.

Аньезе больше не могла сдерживать слезы.

– Что с тобой? Почему ты плачешь? – услышав голос крошки Виттории, Аньезе вздрогнула. Девочка стояла в дверях, держась руками за косяк, и смотрела на Аньезе с грустной мордашкой.

– Ничего, ничего, – ответила она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Аньезе попыталась улыбнуться. – Мне пора.

– Подожди! – крикнула Виттория и неловко выбежала наружу на тонких кривых ножках.

– Чего тебе? – спросила Аньезе, бросив тревожный взгляд на дверь. Последнее, чего бы ей сейчас хотелось, это чтобы Кончетта увидела ее с заплаканными глазами.

Не замечая ничего вокруг, девочка протянула ей руки и засмеялась, отчего по подбородку у нее, запенившись, потекла слюна.

Аньезе слегка улыбнулась, взяла руки Виттории в свои и понюхала.

– Пахнут тальком… – прошептала она. – Знаешь, кажется, только мы с тобой все еще любим этот аромат… – добавила она, и ее глаза вновь наполнились слезами.

– Виттория! Немедленно вернись! Сколько раз тебе повторять, не выходи одна на улицу! – крикнула Кончетта.

Аньезе выпрямилась.

– Иди к маме, – шепнула она девочке и поспешно ушла.

По дороге домой, не купив ничего из списка Сальваторы, Аньезе вновь и вновь прокручивала в голове то, что сказала Кончетта. Неужели именно так она выглядит в глазах людей? Недоженщина? Разве она виновата, что родилась невысокой, что волосы торчат как попало, а икры «как надувные лодки»? И потом… неужели Джорджо и правда забудет о ней, как только уедет? «Он ведь так меня и не поцеловал… Мы все время вместе, но что это для него значит? Кто знает, влюблен ли он? Он никогда об этом не говорил…»

Аньезе вдруг почувствовала усталость и разочарование: из-за Джорджо, в чьих намерениях она не могла разобраться; из-за Лоренцо, который выкинул ее из своей жизни и жил так, словно у него и не было сестры; из-за Анджелы, которая за столько лет так и не стала ей близка; из-за Терезы, которая в последнее время вела себя так, словно терпеть ее не могла. А еще из-за родителей, которые никогда не спрашивали, как идут дела на работе… «Что со мной не так?» – вздохнула она.

Внезапно Аньезе заметила, что ноги сами привели ее в порт. Она присела на камень, на котором они с Джорджо проводили каждое воскресное утро, и, положив щеку на колени, принялась разглядывать пришвартованные корабли и лодки. С места, где она сидела, ей была хорошо видна верфь Маццотты, место, где отец отныне проводил все свое время. Он был так поглощен новой жизнью, что даже забросил кроссворды.

«Любопытно… – сказала она себе, меняя позу и кладя на колени другую щеку. – Мне нравится парень, который живет морем, – о нем же когда-то мечтал мой отец… Интересно, каким он был в молодости? У нас дома нет ни одной его фотографии из того времени. Кажется, я вообще никогда их не видела».

Внезапно Аньезе почувствовала к отцу глубокую нежность, словно, внезапно прозрев, впервые увидела его таким, какой он есть: не только отцом, но и мужчиной, человеком, таким же, как все… как она сама. Может быть, он тоже не раз задавался вопросом: «Что со мной не так?»

* * *

– Сразу направо, – сказал дядя Доменико. Лоренцо послушно повернул руль и свернул на дорогу, шедшую параллельно той, что вела к Сан-Катальдо – морскому курорту, куда летом съезжались жители Лечче. Вскоре перед ними выросла внушительная вилла.

– Ого, – присвистнул Лоренцо. – Люди не бедствуют, – съязвил он.

– И это только одно из их владений. Гуарини – одна из самых богатых семей в регионе, – объяснил Доменико. – Они герцоги, и это родовое поместье принадлежит им с восемнадцатого века. Они владеют домами, землями, коллекциями искусства, которые стоят целое состояние… Оставим машину здесь, – добавил он, указывая на площадку у подножия двух величественных каменных лестниц, ведущих к входной двери.

Лоренцо вышел из машины и с изумлением огляделся: виллу украшали ряды каменных колонн, какие он видел в центре города, а вокруг росли цитрусовые деревья, целый сад.

– Пошли, – позвал его дядя, поднимаясь по лестнице. – Только прошу тебя, – предупредил он Лоренцо, взявшись за дверной молоточек, – это наши самые важные клиенты. Веди себя подобающе: кивай, смейся над их шутками и, самое главное, никогда не доедай все, что положат в тарелку. Ясно?

Дверь открыла невысокая горничная в черно-белой униформе и чепце. Она же провела их в просторную гостиную.

– Хозяева скоро будут, подождите здесь, – прогнусавила она и удалилась.

Лоренцо продолжал ошеломленно озираться: всюду огромные картины в массивных золотых рамах, хрустальные люстры, бронзовые статуи, мраморные столики, шелковые шторы…

– Садись, – пригласил его Доменико, похлопывая по красному бархатному дивану. – Ты что, язык проглотил? – усмехнулся он. – Понимаю. Но со временем ты привыкнешь к роскоши.

– Не думаю, – ответил Лоренцо, присаживаясь с ним.

В гостиную вошли супруги Гуарини: хозяйка, Джулия, миниатюрная женщина с аккуратно заколотыми шпильками седыми волосами, в пудровом костюме с юбкой миди и ее супруг, Эудженио, высокий, с выпирающим животом, в элегантном темном костюме, сшитом на заказ. От мужчины сильно пахло парфюмом. Доменико поднялся с дивана, поцеловал руку даме и крепким рукопожатием поздоровался с синьором Гуарини. Лоренцо тут же последовал его примеру.

Синьор Гуарини попросил горничную подать Macallan пятидесятого года. Вскоре та появилась с подносом, на котором стояла бутылка с белой этикеткой, перевязанная красной ленточкой, и Лоренцо догадался, что это виски. Он сделал глоток, с трудом сдерживая гримасу отвращения, в то время как Доменико представлял племянника хозяевам, восхваляя его художественный талант, превосходное чувство вкуса и острый критический взгляд.

В этот момент в гостиную, придерживая рукой подол пышного шифонового платья с красными, серыми и черными цветами, вошла миниатюрная, как и синьора Джулия, девушка.

– Добрый день, синьорина Дориана, – поздоровался Доменико, снова поднимаясь с дивана. – Позвольте представить моего племянника Лоренцо. – Он бросил на парня сердитый взгляд, как бы говоря: «Ты все еще сидишь? Немедленно встань!»

Лоренцо вскочил и поцеловал руку, а вернее, кружевную перчатку на руке Дорианы.

– Роза просила передать, что стол накрыт, – объявила девушка тоненьким голоском.

Они переместились в просторную столовую с огромным камином. Дориана села напротив Лоренцо, и хотя Доменико старался вовлечь племянника в беседу о забытых, но непревзойденных художниках прошлого и кипучей художественной жизни Лечче, Лоренцо в основном молчал и украдкой поглядывал на девушку.

Дориана, без сомнения, была прелестна: лицо в форме сердечка, высокий лоб, выразительные зеленые глаза и маленькая родинка на подбородке. Она сидела прямо, безупречно пользовалась столовыми приборами и ела очень медленно, крохотными кусочками. Время от времени приподнимая глаза, она хлопала ресницами и одаривала Лоренцо сдержанной, но милой улыбкой.

– Итак, на следующей неделе я привезу, точнее, мы привезем, – поправился Доменико, кладя руку на плечо племянника, – две новые картины, чтобы вы могли заранее их оценить, – сказал он Гуарини, когда хозяева провожали гостей после обеда, который показался Лоренцо настоящим свадебным пиршеством.

– Было очень приятно познакомиться с вами, синьор Риццо, – сказала Дориана, протягивая Лоренцо руку.

– Взаимно, синьорина Дориана, – ответил он, слегка смутившись, потому что ни одна девушка раньше не обращалась к нему на «вы».

* * *

Джорджо подошел к площади ровно в одиннадцать, когда колокола церкви Святого Франциска зазвонили, возвещая о мессе. Он вошел в лавку и встал в очередь. Когда наконец подошел его черед, ему не пришлось ничего говорить: Кончетта взяла две пачки Camel и положила их на прилавок.

– Когда тебе уже снимут гипс? – спросила она.

– В следующую субботу, – ответил Джорджо, пересчитывая монеты.

– Значит, через неделю ты снова уедешь? Жаль, я уже привыкла к тому, что ты в городе, хотя и держишься в стороне…

Джорджо пожал плечами.

– Рано или поздно я все равно уехал бы.

– Аньезе это огорчит… – поддела его Кончетта.

– Это огорчит нас обоих, – сухо ответил он.

Женщина посмотрела ему в глаза, медленно обошла прилавок, выглянула наружу и, убедившись, что на улице никого нет, закрыла дверь и спрятала ключ в карман юбки.

– Виттория, иди в ванную, – приказала она девочке, игравшей с катушками для шитья. – И не выходи, пока я тебя не позову.

Малышка погрустнела, крепко прижала нитки к груди и направилась к двери в глубине лавки.

– Что ты делаешь? – удивился Джорджо.

Кончетта игриво улыбнулась ему и принялась расстегивать тонкую хлопковую блузку.

– Нет, послушай, не надо, – попытался остановить ее Джорджо. – Открой дверь.

Но Кончетта уже была в одном бюстгальтере, и Джорджо пришлось отвернуться.

– Почему? Боишься опоздать на встречу к своей пассии? – прошептала она.

– Не называй ее так, – пробормотал он, стараясь не смотреть на нее.

Кончетта взялась за пояс его брюк, но Джорджо остановил ее, ухватив за запястья.

– Я сказал, не надо. Оденься, прошу, – сказал он уже не слишком уверенно.

– Да ладно тебе, ты ведь тоже этого хочешь. Считай это маленьким прощальным подарком, – сказала она, освобождая его от ремня. Джорджо вздохнул, но останавливать ее больше не стал.

Он позволил Кончетте расстегнуть брюки и спустить их. Когда она опустилась перед ним на колени, он закрыл глаза.

* * *

Аньезе ждала его в порту, сидя на их любимом камне. Джорджо остановился у нее за спиной и глубоко вздохнул; с того момента, как он вышел из лавки, чувство вины словно лишило его способности дышать. «Что же я наделал?» – думал он, проводя рукой по лицу. Он был взволнован, но старался вести себя как обычно: подошел и сел рядом с Аньезе, вдыхая привычный аромат талька.

– Доброе утро, Кучеряшка, – сказал он, изображая веселую улыбку, открыл одну из только что купленных пачек Camel, вытащил сигарету и закурил.

Аньезе поздоровалась, смешно скривив губы и вдруг спросила:

– По-твоему, я страшная?

Сбитый с толку Джорджо хрипло рассмеялся.

– Ты что, с ума сошла? Нет, конечно. Что за вопрос?

– Не знаю. Просто никто никогда не говорил, что я красивая.

– Ну, тогда я скажу. Ты не просто красивая, ты – необыкновенная. – Он мягко потянул за одну из ее прядей, а затем отпустил, и та моментально вернулась на место, как пружинка. – Видишь? Такие волосы только у тебя, – улыбнулся он.

Аньезе рассмеялась и прикрыла рот рукой.

– Мне нравится в тебе все. Даже твои чудачества, – продолжил он.

– Чудачества?

Джорджо обхватил колени обеими руками.

– Ага. Например, твоя привычка повторять все по два раза…

Аньезе смущенно потупилась.

Он взял ее за руку.

– Ну что ты! Не делай так. Неужели ты стесняешься? Не стоит. Знаешь, твои чудачества кажутся мне очень милыми.

Она подняла на него взгляд.

– Правда? Клянусь, я не специально. Понимаешь, это сильнее меня. Как будто голос внутри меня твердит: «Если ты этого не сделаешь, случится что-то ужасное».

– М-м-м… Например?

– Например, умрет кто-то из близких или случится беда. Как с бабушкой и дедушкой…

Джорджо нежно погладил ее по щеке.

– Если чему-то суждено случится, это произойдет. Никто не может что-то предвидеть или предотвратить. Просто поверь, это никак не зависит от тебя или от того, что ты сделаешь или не сделаешь, понимаешь?

Аньезе не слишком уверенно кивнула.

Нежно глядя на нее, Джорджо подумал, что чем больше он узнает Аньезе, чем глубже проникает в ее чистое, детское сердце и в понятные лишь ей одной мысли, тем красивее она ему представляется – становится по-настоящему красивой, самой прекрасной из всех.

* * *

На заднем сиденье у Доменико лежали две упакованные картины.

Дядя и племянник прибыли к вилле Гуарини рано утром. Как только они вышли из машины, Лоренцо услышал звуки фортепиано, доносившиеся из распахнутых окон на первом этаже.

Музыка не смолкла даже тогда, когда горничная, как и в прошлый раз, пригласила их пройти в гостиную. Вскоре к ним вышел Эудженио Гуарини в элегантном костюме, на этот раз более светлого тона, но все так же пропитанном ароматом духов.

Доменико снял упаковку и поставил картины на пол, объясняя, что обе они принадлежат кисти одного художника – молодого таланта, работы которого недавно побывали на выставке авангардного искусства Апулии. Гуарини сложил руки за спиной, подошел ближе и принялся рассматривать полотна.

– Как видите… – начал Лоренцо.

Музыка внезапно смолкла. Слегка смущенный наступившей тишиной, он все же решил продолжать:

– Этот художник работает в абстрактном, а не в фигуративном стиле. Посмотрите на эту. – Он указал на картину слева. – Она называется «Рабочие на стройке», но на ней нет изображения людей. Однако в пересечении линий и изгибов, в этих пятнах цвета все равно угадывается человеческая масса, трудящиеся рабочие. Быстрые мазки добавляют картине динамики, но вместе с тем они достаточно насыщенны, чтобы выделить образы.

Дядя Доменико довольно кивнул и бросил на племянника взгляд, в котором читалось: «Отлично сказано!»

– Очень интересно, – произнесла Дориана, появившись в дверях гостиной в ярко-красном платье, затянутом на талии поясом. Застигнутый врасплох, Лоренцо потерял дар речи.

Дориана подошла к мужчинам, остановилась перед картиной и внимательно ее оглядела.

– Что скажешь, папа? Мне очень нравится, да и синьор Лоренцо так… захватывающе о ней рассказывал, – сказала она, повернувшись так, что ее собранные в хвост длинные волосы, качнулись в сторону, и она слегка улыбнулась Лоренцо.

Синьор Гуарини ничего не ответил, но подал знак Доменико, они отошли на пару шагов и шепотом продолжили разговор. Лоренцо уловил несколько слов и понял, что они обсуждают стоимость картины. Тогда он подошел к Дориане.

– Это вы играли на фортепиано? Очень красиво, – тихо сказал он.

Девушка пожала плечами и слегка зарделась.

– Я играла Баха.

– Это было… так захватывающе.

– Спасибо, – еще сильнее смутилась Дориана и широко улыбнулась. И в этот момент Лоренцо впервые заметил ямочки на ее щеках.

* * *

В субботу Джорджо наконец сняли гипс, корабль должен был вернуться в порт на следующий день, и мысль о том, что пришло время уезжать, казалась ему невыносимой. Он прогуливался по набережной в ожидании Аньезе и курил сигареты одну за другой, думая о том, что два месяца на суше пролетели слишком быстро.

Когда Аньезе, как обычно вовремя, подошла и села рядом, Джорджо едва узнал ее: кудрявые волосы были собраны в высокий хвост, ресницы казались чернее и длиннее обычного, а губы сияли клубничным оттенком. Он уже собирался сказать, как ей идет макияж, как вдруг Аньезе расхохоталась, как всегда прикрывая рот рукой.

– Что смешного? – спросил Джорджо, развеселившись от ее смеха.

Аньезе указала на руку без гипса.

– У тебя цветная рука. Забавно.

Действительно, там, где раньше был наложен гипс, от локтя до запястья, кожа осталась совсем светлой, особенно на фоне загорелого плеча.

– Зато теперь видно родинку… – продолжила она, проводя пальцем по маленькому пятнышку на его предплечье.

Он посмотрел, как ее палец дважды очерчивает контур родинки, поднял глаза и наградил ее нежной улыбкой.

– Знаешь, чем мы займемся сегодня вечером?

Аньезе покачала головой.

– Я поведу тебя на танцы! – воскликнул он, вставая со скамейки.

Аньезе слегка смутилась.

– Но я не умею танцевать.

– Ничего! Я тебя научу.

– Нет, правда, я совсем не умею…

– Никаких отговорок! – отмахнулся он, хватая ее за руку и помогая подняться.

Аньезе никогда раньше не была в танцевальном зале. Она слышала о нем от рабочих с фабрики, которые ходили туда каждый субботний вечер, а иногда и по воскресеньям. Рассказывали, что он находится в сером строении на набережной – здании Кооперативного клуба.

Джорджо за руку потащил ее за собой. Аньезе вошла, немного робея, и ее сразу же оглушила музыка: толпа молодежи безудержно танцевала под «Saint Tropez twist»[9]. Идя по залу и крепко держась за руку Джорджо, Аньезе зачарованно наблюдала за движениями, которые повторяли абсолютно все танцующие. Согнув ноги в коленях, они крутили ступнями, сначала вправо, потом влево, перенося вес тела с одной ноги на другую.

Джорджо рассмеялся.

– Пойдем, присядем и просто посмотрим, – сказал он, успокаивая ее, и повел к ряду стульев, стоявших вдоль стены.

– Что это за танец? – спросила она, перекрикивая музыку.

– Ты и правда не знаешь? Это же твист!

Аньезе уставилась на танцующих, вытягивая шею, стараясь разглядеть, нет ли среди них кого-нибудь с фабрики.

– А ты… ты уже танцевал его? – спросила она Джорджо.

Он положил руку на спинку ее стула.

– Да, и не раз. Хочешь попробовать?

Аньезе сцепила пальцы и быстро покачала головой.

– Спасибо, нет, – ответила она.

Они просидели так пару песен, Джорджо отстукивал ритм ногой и покачивался в такт музыке, время от времени подталкивая Аньезе локтем, как бы говоря: «Попробуй, только посмотри, как это весело!»

Но когда оркестр заиграл «Il tuo bacio è come un rock»[10], Джорджо резко вскочил, схватил Аньезе за руку и вытащил на танцпол.

– Под эту песню невозможно сидеть! – воскликнул он.

Застыв, Аньезе смотрела на Джорджо: он, как и все остальные, с легкостью крутился в ритме танца. «Все, кроме меня, умеют танцевать твист», – подумала она. Но затем он обнял ее за талию и повел в танце. Аньезе улыбнулась и, поддавшись его настроению, решила попробовать. И пока певец пел, что каждый ее поцелуй стоит трех, Аньезе сначала повторяла движения за Джорджо, а потом, захваченная музыкой, все же расслабилась и начала двигаться в собственном ритме.

– А еще говорила, что никогда не танцевала твист! – закричал ей на ухо Джорджо. – Посмотри, у тебя прекрасно получается!

Аньезе рассмеялась, и в тот момент, когда пошел припев, что этот поцелуй как рок, Джорджо стянул резинку с ее волос, отчего кудри Аньезе свободно рассыпались по плечам, обхватил ее лицо руками и, наконец, поцеловал ее.

Это был невероятный поцелуй. Музыка уже стихла, сменившись шумом голосов, смехом и звоном бокалов, а он все длился.

Когда теплые и мягкие губы Джорджо оторвались от ее губ и он прислонился лбом к ее лбу, у Аньезе закружилась голова, словно она только что сошла с бешено кружащейся карусели.

– Моя Кучеряшка, – прошептал он испачканными ее помадой губами.

Чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, Аньезе взглянула в его голубые глаза, глаза того, кому она только что подарила свой первый поцелуй, и подумала, что Лоренцо был прав. «Когда это случится, ты сама все поймешь».

Аньезе улыбнулась и прошептала:

– С тобой я чувствую себя невероятно счастливой.

* * *

– Не могу поверить, что ты опять не приедешь! – Анджела так сильно разозлилась, что ей захотелось швырнуть телефонную трубку о стену.

Она поняла, что кричит, только когда в баре вдруг все притихли и все взгляды устремились на нее. Смутившись, Анджела отвернулась и, уже тише, продолжила:

– Можно узнать почему?

– Я приглашен на прием и обязан пойти. Это важно, – ответил Лоренцо.

– А твой дядя не может пойти один? В конце концов, это его галерея, разве не так?

– Да, но я ведь работаю на него и не могу пропускать такие встречи.

Анджела вставила новый жетон.

– И почему же? Что это за «встречи» такие? – прошипела она.

– Встречи, на которые приходят богатейшие люди города, влиятельные люди, понимаешь? Те, с кем полезно завести знакомства… Они настолько богаты, что не знают, куда девать деньги.

Анджела умолкла.

– Анджела? Ты меня слушаешь? – спросил он.

– Да.

Лоренцо вздохнул.

– Поверь, я предпочел бы быть с тобой…

– Лжец!

– Да что с тобой такое? Ты мне не веришь?

– Не верю.

На другом конце провода повисла тишина, а потом раздался тяжелый вздох.

– Знаешь, что я тебе скажу, Лоренцо Риццо? – продолжила Анджела, вставляя еще один жетон. – Проведи свой единственный выходной с этой «влиятельной публикой», раз тебе так хочется. Сиди за столом с этими богачами, ешь до отвала их изысканную пищу. Ведь я, у которой нет ни гроша, больше ничего для тебя не значу!

Дрожащей рукой она повесила трубку и громко всхлипнула. Ну уж нет, она не станет плакать, подумала Анджела и, выходя из бара с мрачным лицом, пообещала себе, что ни завтра, ни послезавтра, ни на следующий день, ни потом звонить ему не будет. Она будет хранить молчание до тех пор, пока он сам не прибежит к ней, умоляя простить.

* * *

Джорджо наблюдал с палубы корабля, как день сменяет ночь, – он не сомкнул глаз и, закутавшись в теплое одеяло, всю ночь смотрел на спящий город. Через несколько минут корабль покинет порт…

Сидя под звездным небом, в ночной тишине, он с грустью вспоминал дни, проведенные в Аралье, особенно миг, когда они прощались перед посадкой на борт. В порту, точнее, на том самом камне, ставшем теперь «их» камнем, Джорджо сказал ей, что не стоит грустить, потому что он обязательно вернется, ведь он хочет быть только с ней одной. Он даже поклялся ей в этом собственными братьями. Аньезе улыбнулась и, пожав плечами, ответила: «Я буду тебя ждать», а затем достала из сумочки две пачки «Марианн». «Должно хватить», – добавила она и сунула ему в карман. Тогда он взял ее за руку, увел за камень, спрятавшись от посторонних глаз, и снова поцеловал. Это был поцелуй, полный страсти и тоски, которая, как понимали оба, подстерегала их в разлуке.

– Все по местам! Готовьсь! – громко скомандовал старпом, пока матросы неспешно поднимались на палубу.

Пора. Джорджо выдохнул, отбросил одеяло и занял свое место. Тут же подоспел Бачичча и, протирая опухшие от сна глаза, встал рядом.

– Отдать швартовы! – крикнул старпом.

Джорджо повернулся к другу.

– Только не сломай мне вторую руку.

– Ты, гляжу, был бы совсем не против, – сонно подмигнул ему Бачичча.

10

«Нувель Марианн»

Август 1959 года

В первые дни августа температура в Аралье достигла сорока градусов. На фабрике работали котлы, а от кипящей мыльной массы поднимались облака пара – дышать внутри становилось нечем. Аньезе тяжело вздохнула и, проведя рукой по лбу, смахнула пот.

– Ты такая красная, выпей немного воды, – посоветовал Вито.

Она кивнула и, двигаясь с заметным трудом, пошла налить стакан воды. Сделав несколько жадных глотков, она взглянула на новый смеситель, который установил Колелла. На глаз он был больше, чем два других вместе взятые, прикинула она.

– Ну что, готовы? Сегодня мы запускаем это чудище, – объявил Марио. Так они прозвали огромный котел на шестьдесят тысяч литров, ради которого и установили такой гигантский смеситель.

– Ты что, уже принял на грудь, что такой развеселый? – воскликнул один из рабочих.

– Дай-ка и мне глоток! – вклинился другой.

Все остальные загоготали, а Марио лишь развел руки.

– Увы, выпил все до капли, иначе непременно поделился бы, – отшутился он. – На самом деле я просто рад за дочь: она получила высший балл на выпускных экзаменах.

– Поздравляем!

– А она точно твоя дочь?

Все снова загоготали, и Марио вместе с ними. Аньезе подошла к нему.

– Передай Терезе мои поздравления, – только и сказала она.

Марио смущенно кивнул, и Аньезе показалось, что он понимает, что у них с Терезой все уже не так, как прежде. Времена, когда они играли вместе на мыловарне, пока взрослые работали, давно остались в прошлом. «Что нас связывало все эти годы? – с грустью думала Аньезе. – Воспоминания детства – и больше ничего. У нас не было общих интересов, мы даже не могли поговорить о том, что волновало каждую из нас». Для Терезы это были книги и политика, для Аньезе – все, что касалось мыла. Но она понимала, что дело не только в этом. В тот раз, в лавке Кончетты, Тереза разоткровенничалась и сказала: «Я ненавижу всех промышленников». «Она все еще видит во мне начальницу, хозяйку фабрики, даже теперь, когда у меня ничего не осталось…» – огорчилась Аньезе.

Когда смех затих, Марио объяснил, что им предстоит сварить партию нового продукта, который Колелла очень хочет выпустить на рынок: нейтральный порошок для текстильной промышленности.

Аньезе вздрогнула. Она хорошо помнила, как во время их первой встречи Колелла сказал, что собирается сделать ставку на производство чистящих средств для промышленного использования. «На этом можно заработать настоящие деньги», – сказал он тогда. Но неужели он хочет…

– Марио, я на минутку отлучусь, мне надо заглянуть на склад, – вдруг сказала она и, не дожидаясь ответа, поспешила к выходу.

Аньезе пересекла двор и вошла в соседнее здание. Прошла между стеллажей, где хранились большие запасы твердого и порошкового «Снега», «Лиссе», а теперь еще и «Инес», и направилась к самой маленькой полке – полке с «Марианн». Последний раз, когда она была здесь и тайком взяла две пачки мыла для Джорджо и еще четыре для себя, она пересчитала оставшиеся упаковки: их было сто четыре. Она решила пересчитать их снова, как всегда считая по две. «Девяносто шесть», – разочарованно пробормотала она. Остальные, скорее всего, ушли на продажу в лавку Кончетты, и как минимум половина из них наверняка досталась маленькой Виттории.

Вернувшись на мыловарню, Аньезе направилась к кабинету Колеллы и постучала.

– Риццо! – воскликнул он и, стряхнув пепел с сигары, жестом предложил ей сесть. – Проходи, проходи.

Аньезе села на стул и сняла шапочку. Ей казалось, что она вот-вот задохнется от жары и сигарного дыма, но она выпрямилась и выпалила на одном дыхании:

– Почему мы больше не производим «Марианн»? На складе осталось всего девяносто шесть пачек. Когда мы начнем пополнять запасы? Прошло уже столько времени!

Колелла молча смотрел на нее, застыв с сигарой в руке. Аньезе подумала, что ее вопрос, скорее всего, пришелся ему не по нраву, но ей было все равно: она хотела ответа. И она не уйдет из этого кабинета, пока его не получит.

– Все просто. «Марианн» не продается, на него нет спроса, – спокойно ответил Колелла. – Если хочешь, можешь забрать себе остатки. Твое любимое мыло никому не нужно. Оно имело успех в сороковые, но не сейчас… – Он поморщился.

– Быть не может! – возмутилась Аньезе. – Люди любят «Марианн»! Вы даже не представляете, как много мы с дедушкой его…

Колелла отложил сигару в пепельницу, переплел пальцы и подался вперед.

– Во-первых, ты больше не в «Доме Риццо», – злобно процедил он. – Во-вторых, я не намерен обсуждать с тобой мою компанию и мои решения…

Аньезе вскочила.

– Зато, когда дело касалось рецепта «Инес», вы не забыли со мной посоветоваться! – выкрикнула она. Ее заметно трясло, и это ее пугало. Аньезе не могла понять, откуда взялась такая смелость. Никогда прежде она не позволяла себе говорить подобным тоном – это было совсем на нее не похоже…

Колелла ответил не сразу. Он окинул ее беспокойным, раздраженным взглядом, затем откинулся на спинку кресла, прищурился и ткнул в нее пальцем.

– Следи за языком, девчонка. Незаменимых здесь нет. И ты не исключение. Поэтому, если хочешь сохранить свое место, советую тебе воздерживаться от подобных сцен.

– Я уже не девчонка, – спокойно ответила Аньезе, не отводя взгляда, и направилась к двери.

* * *

Джузеппе уже собирался выходить, он как раз потянулся за папкой, лежавшей на полке у двери, когда с лестницы впопыхах сбежала Сальватора. Она была накрашена и надушена, с черной лакированной сумочкой в руках и в темно-бордовом костюме, который обычно надевала на выборы.

– Подожди. Я с тобой, – сказала она.

– Ты так нарядилась… У тебя какие-то дела в городе?

Она подошла к нему, звонко стуча каблуками черных туфель.

– У меня дела с моим мужем. Давай, пошли, – ответила она.

– Куда это мы? – озадаченно спросил Джузеппе.

Сальватора взглянула на него, как бы говоря: «Ты так и не понял?», и уточнила:

– На верфь, конечно. Ты только и делаешь, что говоришь об этой лодке… Пора бы и твоей жене на нее взглянуть, не думаешь?

– Да там пока не на что смотреть. Только остов и есть, – ответил он.

– Вот и посмотрим на этот остов, – натянуто улыбнулась Сальватора, решительно открывая дверь.

Они направились к верфи, но уже через пару шагов Джузеппе покрылся испариной и стал задыхаться. Он достал носовой платок из кармана и вытер шею.

– Почему мы не поехали на машине, черт побери, – пробормотала Сальватора, вырывая платок у него из рук и обтирая его лицо от пота.

– Мне полезно ходить пешком, ты же знаешь, так велел доктор, – ответил Джузеппе, позволяя ей вытирать его, словно ребенка, измазавшегося мороженым.

– Полезно-то полезно, но не в такую жару… – проворчала она. – Давай постоим немного в теньке, – предложила она, увлекая его под балкон. – Немножко придешь в себя, а как почувствуешь себя лучше, пойдем дальше. Я сейчас попрошу воды, тебе она точно не помешает.

Сальватора постучалась в первую попавшуюся дверь. На пороге появилась сгорбленная старушка в черном платье и платке.

– Можно стакан воды для мужа? Он плохо переносит жару, – попросила Сальватора.

Старушка кивнула, скрылась в доме и вскоре вернулась с большим бирюзовым стаканом.

Сделав несколько глотков, Джузеппе поблагодарил жену и сказал, что чувствует себя лучше и готов идти дальше.

– Хорошо, только потихоньку, – предупредила Сальватора, придерживая его под руку.

Когда они добрались до верфи, ворота были еще заперты.

– Странно, – заметил Джузеппе. – В это время Луиджи обычно уже на месте…

– Может, постучим?

– Если он занят в подсобке, то не услышит. Я обойду и попробую зайти с черного хода, а ты подожди здесь.

Джузеппе подошел к задней двери, которой почти никогда не пользовались. Дверь со скрипом отворилась, и он вошел. Он уже собрался было позвать Луиджи, но услышал какие-то странные звуки и остановился на пороге. Джузеппе прислушался.

– Во дает! Кто бы мог подумать… – усмехнулся Джузеппе. – Наверное, мне лучше уйти.

Но любопытство взяло верх. Он тихонько шагнул в сторону приоткрытой двери в туалет и оцепенел от увиденного: Луиджи был не один.

Джузеппе, словно током ударенный, отступил назад, вышел через заднюю дверь и прикрыл ее за собой.

– Что с тобой? Ты будто привидение видел, – воскликнула Сальватора, когда он вернулся.

Джузеппе взял ее под руку и молча пошел прочь.

– Что случилось? Что с тобой? – настаивала жена.

– Ничего. Там никого. Задняя дверь заперта. Видимо, Луиджи решил взять выходной, – пробормотал он, глядя в пол. – Вернемся в другой раз, обещаю. А сейчас давай домой, – сказал он, стараясь скрыть свои чувства.

– Ну уж нет! – заупрямилась Сальватора. – Позавтракаем в баре, а потом прогуляемся по площади. Зря, что ли, я так красиво оделась…

* * *

Стояла прекрасная солнечная погода, и Лоренцо решил пройтись до галереи пешком.

– Ты точно не хочешь поехать на машине? – спросил дядя Доменико.

– Точно. Встретимся на месте, – ответил он.

Лоренцо прогуливался по центру, разглядывая резные каменные балкончики старинных домов. Он шел, закатав рукава белой рубашки до локтей и засунув руки в карманы, когда чуть не налетел на синьору Гуарини, шедшую под руку с Дорианой.

– Вот черт! – вырвалось у Лоренцо. Дориана рассмеялась, отчего на щеках у нее появились ямочки.

– Простите, я отвлекся на эти прекрасные балконы… – пробормотал он.

Джулия посмотрела вверх.

– О, прекрасно вас понимаю. Перед очарованием барокко устоять невозможно.

– Куда вы направляетесь? – спросила Дориана, мягко улыбаясь.

Лоренцо ответил, что идет в галерею и что в такой солнечный день просто грех ехать на машине.

– Ах, да, – встрепенулась девушка, – на Феррагосто[11] мы устраиваем обед в нашем летнем доме у моря. Будет много гостей, но кое-кого вы уже видели на приеме. Будем рады, если вы к нам присоединитесь. Не так ли, мама?

– Конечно, нам будет очень приятно, – отозвалась синьора Гуарини. – Надеюсь, вы придете. Будем рады вас видеть.

Лоренцо польщенно улыбнулся и уже собирался было ответить, что не пропустит такое событие, как вдруг его пронзила внезапная мысль об Анджеле. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы заслужить прощение за прошлый раз, когда он не приехал. Обиженная Анджела перестала звонить ему в привычное время, и на третий день молчания Лоренцо попросил у дяди разрешения отлучиться – ему во что бы то ни стало нужно было увидеть Анджелу и понять, что происходит.

«Она просто обиделась. Вот увидишь, у нее все в порядке. Не слишком ли много девчонка о себе возомнила?» – возмутился Доменико, когда Лоренцо завел машину, чтобы ехать в Аралье. Когда он приехал, Анджела была настолько зла, что даже не открыла дверь. Лоренцо битых два часа умолял, извинялся и обещал, что они будут видеться чаще, только бы она успокоилась.

«Как я скажу, что меня не будет на Феррагосто? Нет, это невозможно, она такого не простит. Да и Фернандо там будет, я не могу с ним не повидаться», – подумал Лоренцо, закусив губу.

– Увидимся в субботу! Хорошего дня, и не забудьте купальный костюм!

Попрощавшись, женщины пошли дальше, а Лоренцо обернулся им вслед и увидел, что Дориана тоже обернулась. Оба смущенно улыбнулись друг другу. «Что теперь делать? Почему я не отказался?» – терзался Лоренцо. Ему не хотелось пропускать прием у Гуарини, но не поехать в Аралье он тоже не мог. Больше всего его пугала реакция Анджелы: она хорошо его знала и умела бить в самые уязвимые места, когда ей хотелось его проучить. Наказать его молчанием или не позволять прикасаться к себе – что бы она ни выбрала, и то и другое сразу же выбивало у него почву из-под ног.

И вдруг, почти у самой галереи, Лоренцо вдруг осенило: «Я мог бы поехать к Гуарини пораньше, провести с ними какое-то время, искупаться и ускользнуть до обеда. Тогда я успел бы в Аралье к обеду и встретился с Анджелой и Фернандо на пляже. У нас в запасе будет субботний вечер, да еще и воскресенье».

«Так и сделаю», – приободрившись, решил он. Лоренцо казалось, что он нашел идеальный вариант, чтобы никого не огорчить, включая самого себя. Что могло пойти не так?

* * *

Утром в день Феррагосто Аньезе проснулась не в духе. Потянулась к тумбочке, включила приемник и принялась бездумно крутить ручку, пока ее не зацепила веселая мелодия о Южной Америке и ночах в Рио. Все еще лежа в постели со скрещенными на животе руками, она легонько постукивала ногами в такт и тихо напевала: «Бонго ча-ча-ча…» Но когда песня закончилась и заиграли первые аккорды «Piove»[12], Аньезе выключила радио. Ей нравилась эта песня, но она была слишком грустной: в ней пелось о последних поцелуях, об ушедшей любви, по которой плачет дождь, о том, что больше не вернется. Она не могла не думать о Джорджо, о том, как сильно он ей нужен, об опустошенности, которую она чувствовала вот уже несколько недель. Она задумалась, так ли он верен своему обещанию и хочет ли все еще быть только с ней. Аньезе вздохнула и с головой накрылась простыней.

– Аньезе! – закричала Сальватора, влетая в комнату. Она сдернула простыню и уставилась на дочь, словно проверяя, жива та или нет.

– Мам, да что случилось? – спросила Аньезе.

– Сколько раз я тебя просила, не накрывайся с головой? Стоит на секунду забыться и задохнешься во сне, – выдохнула мать, садясь на кровать и прижимая руку к сердцу. Глубоко вдохнула пару раз и немного успокоилась. – Мы с отцом собираемся на пляж на весь день. Пойдешь с нами?

– Нет, что-то не хочется…

– И что ты будешь делать? Снова просидишь дома весь день? Сегодня же Феррагосто, доченька, развейся немного.

– Может, я присоединюсь к вам позже, ладно?

Сальватора с тревогой посмотрела на нее.

– Почему бы тебе не зайти за Терезой и не пойти с ней?

Аньезе села на кровати.

– Мама, я не видела Терезу уже несколько недель. Мы больше не подруги, как раньше. Даже не знаю, подруги ли мы вообще…

– Да что за глупости! – возразила Сальватора, вставая. – Дружба так просто не заканчивается. Иногда люди отдаляются друг от друга, но потом снова сходятся. – Она подняла с пола платье дочери и повесила его на спинку стула.

– А ты откуда знаешь? У тебя же нет подруг, – пробормотала Аньезе.

Мать обиженно посмотрела на нее.

– Смотри-ка, какая ты у нас стала умная, а! Пререкаешься с матерью, дерзишь… И за что мне такое наказание, – проворчала она, выходя из спальни.

Аньезе снова улеглась и оглядела комнату. Черно-белая фотография бабушки с дедушкой – та самая, что она забрала с мыловарни, – теперь стояла у нее на комоде. Диплом Ренато и рекламные плакаты Лоренцо она повесила на стену. «Они такие красивые, в тысячу раз лучше тех, что у этого Рыжего», – подумала она. Аньезе перевела взгляд на грамоты, полученные за мыло «Марианн», висевшие на противоположной стене, и ей снова стало грустно. Аньезе никак не могла понять: почему вдруг люди разлюбили это мыло? Что с ним не так? Но, как ни старалась, не находила ответа. В одном она была уверена точно: «Марианн» нельзя просто так взять и вычеркнуть, будто его никогда и не существовало, она этого не позволит. Ради бабушки с дедушкой, ради себя… и ради Лоренцо. Должен быть какой-то выход, но какой? Аньезе все утро пролежала, ломая голову, как уговорить Колеллу снова запустить «Марианн» в производство. Наконец, чувство голода взяло верх, и она спустилась на кухню.

Завтрак уже ждал на столе: два ломтика хлеба и баночка лимонного джема, того самого, что Сальватора сварила из собственных лимонов. Намазывая на хлеб этот ароматный джем и снова напевая «Бонго, ча-ча-ча», Аньезе вдруг вспомнила о задумке с цитрусовым мылом, которую так и не успела воплотить. «Как жаль, – подумала она, – это было бы действительно замечательное мыло». И вдруг ее осенило: «Ну конечно! Вот что можно сделать с "Марианн"! Надо изменить его состав!»

Как дедушка когда-то создал «Марианн» для бабушки, так и она возьмет за основу их любовь и добавит к ней свою – ту, что испытывает к прекрасному моряку с голубыми глазами. И создаст свое мыло – «Нувель Марианн», новую «Марианн».

«Да, так оно и будет называться», – решила Аньезе и, широко улыбаясь, откусила кусок хлеба.

* * *

Лоренцо подъехал к летней резиденции Гуарини и сразу понял, что дома никого нет. Вокруг не слышалось ни звука, кроме бормотания моря, которое в тот день было немного беспокойным. Лоренцо постучал, но никто не открыл. Тогда он немного побродил в тени портика, потом вернулся, нажал на ручку двери, и она неожиданно открылась.

– Есть кто-нибудь? – позвал он.

Появилась горничная, держа серебряный поднос, полный тарталеток.

– Кто вы такой?

– Меня зовут Лоренцо Риццо, я гость Гуарини…

– Они на пляже, – перебила женщина.

– Хорошо, спасибо, – пробормотал он, собравшись уходить, но в последний момент обернулся. – Извините, а на каком именно пляже?

– На пляже Гуарини… Спуститесь по лестнице в саду, – бросила горничная, быстро удаляясь, словно это короткое общение и так уже отняло у нее драгоценное время.

«Вот это да! У них еще и собственный пляж есть!» – подумал Лоренцо, увидев полоску песка в конце длинной лестницы. Он сразу заметил Дориану, лежавшую на полотенце в белом раздельном купальнике, красиво подчеркивающем ее изящную фигуру. Он кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие, и Дориана, подняв голову, тут же одарила его широкой улыбкой – той самой, от которой у нее появлялись ямочки на щеках.

– Вы приехали первым! Мы не ждали вас так рано! – сказала она, садясь. – Мама и папа плавают, вон они, – добавила она, показав в сторону моря.

Лоренцо сел на песок рядом с ней.

– Дориана, я должен попросить вас о чем-то очень важном, – произнес он с серьезным видом.

Девушка удивленно посмотрела на него, словно испугавшись тона, каким это было сказано.

– Можем ли мы перейти на «ты»? Прошу вас, – закончил он с улыбкой.

Она засмеялась, а затем просто ответила:

– Конечно, можем.

Гости прибывали группами, и через пару часов их стало так много, что Лоренцо сбился со счета, но Дориана сопровождала его, представляя каждому: «Синьор Лоренцо Риццо, из галереи "Ингроссо"». Время от времени Лоренцо спрашивал у кого-нибудь, который час, тихо, чтобы Дориана не услышала. Анджела и Фернандо ждали его в Аралье, и ему казалось, что он уже и так задержался дольше, чем планировал. Когда один из гостей ответил ему, что уже без четверти двенадцать, он забеспокоился: он обещал Анджеле приехать к полудню. «Мне нужно уходить», – подумал он. Лоренцо поискал взглядом Дориану, которая ушла за напитками, и, когда наконец нашел ее, беседующую с двумя девушками, вежливо отвел ее в сторону и сказал, что ему очень жаль, но он должен идти.

– Как? – воскликнула она, нахмурившись. – Ты уже уходишь? Останься хотя бы на обед…

– Мне очень хотелось бы, но я не могу. Правда. – Он взял ее руку и легонько коснулся поцелуем. – До свидания… Вернее, пока, – попрощался он с улыбкой.

Как он и опасался, в Аралье он приехал, опоздав на час с лишним. «Анджела будет в ярости», – думал он, паркуя машину на набережной и торопясь на пляж.

Наконец в толпе Лоренцо заметил Анджелу и поспешил к ней, но, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она отстранилась и даже не взглянула на него.

– Ты не представляешь, какие были пробки, это не моя вина, – вздохнул Лоренцо, присаживаясь на полотенце.

– Мог бы выехать пораньше, – ответила Анджела, все так же не глядя на него.

Лоренцо фыркнул и лег, скрестив руки за головой.

– Я мчался сюда, как сумасшедший, чтобы приехать как можно скорее, – пробормотал он. – Если бы знал, что меня ждет такой прием, мог бы и не рисковать своей жизнью.

Анджела повернулась к нему.

– Как ты мог мчаться, если на дороге были пробки? – спросила она, приподняв бровь.

В этот момент к ним подошел Фернандо. Он только вышел из моря, блестя от воды, и блаженно улыбался. Лоренцо тут же поднялся.

– Ну, здоро́во, – сказал он, крепко обнимая друга.

Анджела встала, подошла к воде и, зайдя поглубже, нырнула с головой.

– Злится, а? – шутливо спросил Фернандо и сел на песок.

– Опоздал, и теперь меня за это распинают, – с иронией ответил Лоренцо, садясь рядом с другом и закуривая сигарету.

– Как дела в Лечче? Ты в порядке?

Лоренцо выдохнул дым и прилег на бок.

– Да, можно сказать, что в порядке. Осваиваюсь потихоньку. Если бы еще твоя сестра не ставила мне палки в колеса… – Он замялся. – Извини, мне не стоило этого говорить, забудь.

Фернандо положил руку ему на плечо.

– Не извиняйся. Я знаю, через что тебе пришлось пройти. И прекрасно понимаю, почему ты уехал и чего ищешь. На твоем месте я, скорее всего, поступил бы так же. Но…

– Я так и знал, что будет «но», – пробормотал Лоренцо.

Друг посмотрел ему в глаза и еще крепче сжал его плечо.

– Ты мой друг, и если ты счастлив, то и я счастлив. Но я должен сказать тебе то, что думаю, как делал всегда, иначе мы не дружили бы двадцать лет, верно?

Лоренцо кивнул и потушил сигарету в песке.

– Я знаю, что тебе было больно, Лоренцо, – продолжил Фернандо, – и знаю, что ты до сих пор страдаешь из-за фабрики. Когда Анджела мне все рассказала, я просто не мог в это поверить. «Дом Риццо» – это и есть ты, а точнее, вы с Аньезе. Вы всегда были душой мыловарни. И я понимаю твою злость, твое желание вернуть все, как было. Знаю, что ради этого ты пойдешь на все. Но послушай, не отказывайся от тех, кто по-настоящему тебя любит. Кем бы ты ни стал и чего бы ни добился. Я сейчас говорю об Анджеле, Аньезе и о твоих родителях…

Лоренцо дернулся, не скрывая раздражения.

– Я только хочу сказать: не позволяй ярости, гордости и жажде отыграться утянуть тебя на дно, иначе ты рискуешь потерять кое-что поважнее фабрики – родных людей. А их, дружище, терять куда больнее. Постарайся это осознать, пока еще не поздно.

Лоренцо глубоко вздохнул и взглянул на друга. Затем медленно кивнул и закрыл глаза.

* * *

– Глянь-ка! Это же твой сын, – сказала Сальватора дрожащим голосом, указывая мужу на Лоренцо, стоявшего всего в нескольких метрах от них.

– Где? – удивился Джузеппе, вытягивая шею и всматриваясь в море зонтиков.

– Вон там, у берега, рядом с бело-синим зонтом. Разговаривает с Фернандо. И Анджела с ними, – добавила Сальватора, откидывая назад мокрые волосы.

– А, теперь вижу…

Сальватора сурово посмотрела в сторону сына, дрожа от злости.

– Ты смотри-ка, стоит там и ухом не ведет, будто и нет у него никакой семьи. И это мне такое «спасибо» за то, что я на него жизнь положила? Испарился – и нет его. Хорошо еще, что у меня есть брат, он мне хоть что-то о нем рассказывает. А то я и вовсе ничего не знала бы… И эта туда же, – бросила она, имея в виду Анджелу, – исчезла с концами. Сколько лет за нашим столом сидела! Хоть бы раз пришла нас навестить. А ведь у нее на пальце кольцо твоей матери… Просто не верится. – Она покачала головой.

Джузеппе положил руку ей на спину.

– Не думай об этом. Сейчас все так, и мы ничего не можем изменить. Рано или поздно он поймет, что натворил, вот увидишь. И придет просить прощения.

– Тьфу, ты сам-то в это веришь? – фыркнула жена. – Плевать он на нас хотел, вот и все дела.

Джузеппе не ответил. Несколько минут они сидели молча, а потом он как ни в чем не бывало сказал:

– Что-то сегодня слишком жарко. Может, вернемся домой? Перекинемся в картишки. Ты все равно, как всегда, выиграешь, – и улыбнулся ей.

* * *

Вернувшись домой, растрепанные и перепачканные в песке, Сальватора и Джузеппе застали дочь на кухне: Аньезе спала, уронив голову на сложенные на столе руки. Вокруг нее лежали учебники по химии, ботанике и травничеству, которые когда-то принадлежали Ренато, и тщательно составленный им самим справочник по эссенциям. Потрепанная тетрадь Аньезе в черной обложке с красными краями была раскрыта на странице, исписанной формулами, дозировками и расчетами. Сальватора и Джузеппе переглянулись.

– Пойду наберу ванну, – пробормотала Сальватора и ушла наверх.

Оставшись один, Джузеппе посмотрел на спящую дочь, чуть заметно улыбнулся и нежно погладил ее по голове.

11

Та, что загорает под луной[13]

Сентябрь 1959 года

«Кажется, это здесь», – решил Лоренцо и постучал в дверь. Ему открыл парень лет двадцати, в белом, перепачканном краской фартуке. Светлые волосы, спадающие до плеч, и ухоженные руки тоже были запачканы краской. Он протянул Лоренцо ладонь и улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

– Добро пожаловать! Ты пунктуален! – воскликнул парень. – Проходи.

Он провел его в светлую комнату с большими окнами, полную холстов, картин, банок с кистями и аккуратно разложенных по цветам тюбиков краски. Воздух был пропитан запахом скипидара и сигаретного дыма.

– Присаживайся, – сказал он, указывая на деревянный табурет.

Лоренцо сел.

– Итак, это твоя мастерская? – пробормотал он, оглядываясь вокруг. – Мне нравится, здесь уютно. И на удивление чисто.

– Без этого никак, – серьезно ответил парень. – В беспорядке я не могу даже думать.

– Ну, у каждого художника свой метод, – с улыбкой заметил Лоренцо.

Парня звали Никола Санторо, Лоренцо познакомился с ним несколько дней назад на открытии выставки. По правде говоря, выставка была не блестящей, за исключением одной работы – единственной, что привлекла внимание Лоренцо.

То был рельефный холст с выступающими складками, повторяющими очертания женского тела. На табличке под картиной значилось: «Никола Санторо, "Материальное ню". Гипс, клей, каолин, мешковина, 1959».

«Ничего себе! Никогда не видел ничего подобного. Это почти что… скульптура», – подумал Лоренцо. Он принялся искать автора в зале, пока куратор выставки, мужчина средних лет с аккуратно напомаженными волосами, не указал ему на Николу: «Вон тот блондин, что курит на балконе». Лоренцо подошел к нему и представился, а затем осыпал парня восторженными комплиментами и признался, что встречал множество молодых художников и видел немало работ, но каждая из них в той или иной степени его разочаровывала. Ни одна из них не отличалась новизной. «Кроме твоей», – добавил Лоренцо с улыбкой.

Они беседовали и курили около получаса, пока Лоренцо не попросил посмотреть другие картины Николы, если таковые имеются.

– Над чем ты сейчас работаешь? – спросил он, кинув взгляд в сторону большого холста на мольберте.

Никола потер руки.

– Это абстрактный пейзаж, – объяснил он. – Ткань, пропитанная гипсом.

Лоренцо встал и приблизился к картине. Он долго рассматривал ее, слегка касаясь пальцами выпуклостей и впадин, созданных тканью. Казалось, что изображение выходит из холста. «Очень, очень интересно», – подумал он.

– А здесь ты тоже использовал эту технику? – спросил Лоренцо, присев на корточки рядом с парой других картин. На одной из них плавными мазками было изображено мужское лицо, обрамленное длинными, струящимися волосами, а на другой – две морщинистые руки, едва касающиеся друг друга.

– Да, техника та же. Это автопортрет. А на другой картине руки моей бабушки… – ответил художник.

Лоренцо поднялся и закурил сигарету.

– Я тут подумал… Как ты смотришь на то, чтобы устроить персональную выставку в нашей галерее? – спросил он, выдыхая струю дыма и снова усаживаясь.

Глаза Никола округлились.

– Настоящая выставка, и только моя? Ты серьезно?

– Совершенно серьезно, – улыбнулся Лоренцо. – Думаю, надо собрать с десяток картин, включая те, что я видел сейчас. Сколько времени тебе потребуется, чтобы подготовить остальные?

– Десять картин… – пробормотал Никола, проведя рукой по лицу.

– Мне хотелось бы открыть выставку до Рождества. Сроки сжатые, я понимаю. Ты справишься?

Парень поднял взгляд: у него были миндалевидные глаза цвета осенних листьев.

– Да, да, справлюсь! Буду работать день и ночь, – ответил он с искренним энтузиазмом.

Лоренцо вышел из мастерской Никола с довольным видом. «Первая выставка под моим личным кураторством… Скорее бы рассказать дяде. Представляю, как он обрадуется», – думал он, шагая по аллее, что шла за Порта Сан-Бьяджо.

Проходя мимо кинотеатра «Массимо», он заметил афишу и подошел поближе. «"Четыреста ударов" – фильм Франсуа Трюффо, триумфатор Каннского фестиваля».

«Ах да, – подумал он. – Совсем недавно видел рецензию на него… О нем очень хорошо отзывались».

Лоренцо уже собирался войти и купить билет на первый дневной сеанс, как вдруг остановился. «Почему я опять должен смотреть фильм в одиночестве? Я ведь мог бы пригласить кого-нибудь. Например, Дориану…» Загоревшись этой мыслью, он решил сразу же ей позвонить. Зашел в первый попавшийся бар, купил два жетона и направился к телефонному автомату.

– Резиденция Гуарини, – неподражаемо прогнусавила горничная.

– Добрый день, Роза, это Лоренцо Риццо из галереи «Ингроссо». Я хотел бы поговорить с синьориной Дорианой.

На том конце повисла пауза.

– Сейчас позову, – сказала она наконец.

– Лоренцо! Какая приятная неожиданность, – раздалось в трубке, и он поспешно вставил второй жетон.

– Привет, Дориана. Слушай, я тут подумал… – начал он. – Не хочешь сходить со мной в кино? Показывают «Четыреста ударов», фильм французского режиссера…

– Франсуа Трюффо, да, знаю. Он получил за эту картину Prix de la mise en scène[14] в Каннах, – перебила она, демонстрируя свой безупречный французский.

Лоренцо был приятно удивлен: обычно это он знал все о фильмах, режиссерах, наградах и фестивалях. Но сейчас впервые разговаривал с кем-то, кто, кажется, знал об этом не меньше.

– Именно, – пробормотал он.

– С удовольствием схожу, я и так собиралась его посмотреть, – ответила Дориана. – Я свободна в пятницу после обеда, тебе удобно?

– В пятницу? Конечно, – тут же ответил Лоренцо.

– Прекрасно! Во сколько ты заедешь?

Лоренцо замялся. «Я думал, мы встретимся прямо в кино. Иначе это будет выглядеть как свидание», – подумал он, немного смутившись.

– Эм-м-м… в пять?

Едва он это сказал, связь оборвалась. Пожав плечами, Лоренцо повесил трубку. В конце концов, перезванивать не было смысла.

* * *

Дверь кабинета была закрыта, но крики Колеллы разносились по всей фабрике.

– Сегодня он явно встал не с той ноги, – пробормотал Вито, загружая охлажденные блоки мыла на конвейер, поднимающий их на верхний этаж.

– Как будто бывает лучше, – ответил Дарио, возясь с одним из котлов.

Аньезе прислушалась.

– Похоже, он говорит по телефону… Но о чем, не разобрать, – сказала она.

– Вито, сходи, послушай, – предложил Дарио.

Вито покосился на него.

– А почему я? Сам и иди.

– Я пойду! Мне любопытно, – объявила Аньезе.

Она подбежала к закрытой двери и прижалась к ней ухом.

– За что я тебе плачу?! – орал Колелла. – Ты должен был держать меня в курсе каждого их шага! По-твоему, это нормально, что я узнаю обо всем из утренней газеты?! Я не верю, что ты ничего не знал! Кого ты пытаешься обмануть? Не нужны мне твои извинения! Прощай.

Аньезе услышала, как Колелла бросил трубку, отодвинул кресло и тяжелыми шагами направился к двери.

Она пулей вернулась на свое место.

– Ну что там? – спросил ее Дарио.

– Тс-с-с, – прошептала она, задыхаясь, и приложила палец к губам.

В этот момент Колелла распахнул дверь кабинета и с недовольным выражением лица и сигарой в зубах вышел из мыловарни. Он завел «Джульетту» и умчался прочь.

Аньезе подождала, пока автомобиль свернет на грунтовую дорогу, и, услышав удаляющийся рев мотора, снова ринулась в кабинет.

«Что же такого он прочел в этой газете?»

– Аньезе! Ты куда? – крикнул ей вслед Дарио.

Она вошла и принялась рыться на столе. Среди документов и бумаг лежал свежий выпуск La Gazzetta del Mezzogiorno, открытый на странице с рекламой, занимавшей половину листа: «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ИДЕАЛЬНОЕ БРИТЬЕ. С НОВОЙ ПЕНОЙ ДЛЯ БРИТЬЯ "КОЛЕЛЛА" В АЭРОЗОЛЬНОМ БАЛЛОНЧИКЕ БРИТЬЕ БУДЕТ ПРИНОСИТЬ ВАМ НАСТОЯЩЕЕ УДОВОЛЬСТВИЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!»

Чуть ниже был изображен мужчина с бритвой в руке: половина его лица была гладко выбрита, а другая покрыта пеной. «Так вот, оказывается, что его так разозлило, – подумала Аньезе. – Его братья выпустили новинку на рынок раньше него».

– Что ты здесь делаешь?

От голоса Марио Аньезе вздрогнула. Он стоял, прислонившись к косяку, и с удивлением смотрел на нее.

– Марио… ты меня напугал, – сказала она, прижав руку к сердцу, точно как это делала ее мать.

– Ты все еще здесь? Разве ты не просила отпустить тебя пораньше? Ты же брала выходные часы на сегодня?

– Да, брала, но разве уже пора?

Он взглянул на свои наручные часы.

– Ну, вообще-то уже почти час.

Аньезе широко раскрыла глаза.

– Ого, как поздно! – воскликнула она и вылетела из кабинета, промчавшись мимо Марио.

* * *

Запыхавшись и вспотев, она наконец добежала до порта. Стоя на причале среди гомона торговцев, портовых рабочих и занятых своим делом рыбаков, она увидела, как, покачиваясь на волнах под порывами сильного сирокко, к берегу причаливает торговое судно. Прикрывая глаза от солнца, Аньезе, затаив дыхание, уставилась на палубу, где крутился погруженный в работу Джорджо. Рядом с ним суетился Бачичча.

Аньезе помахала рукой, но Джорджо ее не заметил. Зато ее увидел Бачичча. Он несколько секунд смотрел на нее с любопытством, а потом ткнул Джорджо локтем в бок. «Ну наконец-то он меня заметил!» – подумала Аньезе с облегчением. Джорджо наклонился вперед, облокотился на борт и широко ей улыбнулся. Она тоже ответила ему улыбкой и снова подняла руку, чтобы помахать, но вдруг внезапный порыв ветра задрал ее длинную цветастую юбку выше колен.

– Ох, черт! – воскликнула она.

Несколько секунд Аньезе боролась с ветром, но, не в силах удержать юбку, присела, чтобы подождать, пока ветер утихнет. «Ну и позорище, проклятая юбка», – подумала Аньезе, поднимаясь.

Она взглянула на Джорджо и увидела, что тот покатывается со смеху. Должно быть, сверху ему прекрасно было видно всю сцену. Его смех казался ей одним из самых прекрасных звуков на свете. Она не могла слышать его на таком расстоянии, но ей хватило воображения, чтобы представить его – такой кристально чистый и заразительный, что она сама немедленно расхохоталась.

Наконец Джорджо сошел на берег и, подойдя к Аньезе, заключил ее в объятия.

– Моя Кучеряшка… Боже, как же мне не хватало твоего запаха, – прошептал он, прижимая ее к себе. Потом Джорджо немного отстранился и, глядя Аньезе прямо в глаза, нежно взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. Несколько матросов, только что сошедших на берег, стали отпускать грубые шуточки.

– Ну ты и красавчик, Тощий! Прям-таки Рудольф Валентино местного разлива! – подколол его один матрос с сильным римским акцентом. Аньезе смутилась и покраснела.

– Придурки, что с них возьмешь, не обращай внимания, – весело ухмыльнулся Джорджо.

Они шли по набережной, держась за руки, пока из радиоприемника, стоявшего в киоске с напитками, на всю громкость раздавалось: «Лунный загар молочного цвета… Всю ночь ты на крыше, на крыше, как кошка. И если на небе полная луна, ты становишься совсем белоснежной…»

Аньезе в полголоса принялась подпевать: «Тин-тин-тин, лунные лучи, тин-тин-тин, тебя целуют…»

Джорджо с улыбкой взглянул на нее.

– Мне нравится эта песня, – пояснила она. – Она поднимает настроение.

Он улыбнулся и чмокнул ее в щеку.

Они зашли в остерию «У Пино», заказали четверть литра красного вина и принялись обмениваться новостями. Джорджо рассказал, как рад был повидаться со своими братьями в Савоне и как сильно те подросли.

– Энрико скоро сравняется со мной ростом, просто не верится! А Лука… он лучший ученик в классе. Особенно по математике. Это и хорошо, будет кому подбивать счета, когда я открою свою компанию! – заключил Джорджо.

Аньезе кивнула и подперла голову рукой. Ее щеки горели, взгляд слегка туманился.

– Ого, да ты уже пьяна? – спросил он.

Она выпрямилась.

– Не знаю. Вроде нет. Чувствую себя просто, как бы сказать, легко. Вот.

Аньезе расслабленно улыбнулась, а Джорджо засмеялся.

– Ладно, но больше никакого вина, – сказал он и придвинул ее бокал к себе. – Теперь твоя очередь. Что я пропустил?

Аньезе сложила руки на столе.

– На самом деле есть одна новость. Я изменила формулу «Марианн».

– Как это «изменила формулу»? Ну-ка, расскажи поподробнее. – Джорджо с интересом подался вперед.

Тогда Аньезе рассказала ему о перепалке с Колеллой и его безумном решении снять «Марианн» с производства, о том, как она не могла этого принять и ломала голову, пытаясь найти решение.

– И вот, – продолжила она, – я подумала: я ведь могу изменить формулу и улучшить мыло! И тогда Колелла вернет его в производство. Я назвала его «Нувель Марианн». И создала, думая о тебе, – добавила она тихо, опустив глаза.

– Обо мне? – удивился Джорджо, слегка польщенный. Он протянул руки через стол и взял руки Аньезе в свои. – Правда? Ты сделала мыло для меня? Как твой дед для своей Марианны?

Он почувствовал, как его сердце переполняется нежностью. Аньезе подняла глаза и с улыбкой кивнула.

– Я хочу, чтобы оно было голубого цвета. Как твои красивые глаза. Оно будет на основе талька, как и «Марианн», но с черничной сердцевиной, капелькой ванили и тонкими нотами лимона и мандарина.

Джорджо слушал ее, восхищаясь и благоговея. «Просто невероятно, – думал он, – все, что она говорит или делает, поражает меня до глубины души».

– Я купила все, что нужно, и экспериментировала с эссенциями дома несколько недель. Пришлось сделать много проб, но оно того стоило. Я хочу, чтобы аромат получился… уникальным! – продолжила она. – И теперь, когда я подобрала рецепт, я готова предложить его Колелле.

Джорджо нахмурился.

– Почему у тебя такое лицо? – спросила она.

– Ты уверена, что это хорошая идея? Он просто украдет у тебя рецепт и присвоит себе, как случилось с «Инес». По-твоему, это справедливо?

Она пожала плечами.

– Я знаю, но разве у меня есть выбор? Что мне еще остается?

– А если ты принесешь ему уже готовое мыло, но без рецепта? Тогда формула будет только твоя, и когда ты откроешь свой «Дом Риццо», то сможешь забрать ее с собой, на свою новую фабрику… – добавил он, произнеся последние слова почти шепотом.

Аньезе задумалась.

– Да, но как ты предлагаешь это сделать? Я не могу работать над мылом тайком, Колелла сразу же заметит. Это невозможно, – заключила она, покачав головой.

Повисла короткая пауза.

– А что, если… – пробормотал он, и его лицо озарилось хитрой улыбкой. – У тебя ведь до сих пор есть ключи от мыловарни?

– Ну да. Колелла не поменял замок на воротах… Но причем здесь ключи?

– А Колелла знает, что они у тебя есть?

– Нет, даже не догадывается. Он забрал ключи, которые были у отца. Я уверена, что он и не знал, что у нас с Лоренцо есть свои.

– Там ведь нет сторожа?

– Точно нет. Я знала бы, если бы был. Марио мне все рассказывает.

– А ты умеешь пользоваться оборудованием?

– Разумеется, – ответила она с недоуменным видом, все еще не понимая, к чему он клонит.

– Вот как мы поступим, – воскликнул Джорджо, хлопнув по столу рукой так, что задребезжали стаканы. – Мы проникнем туда сегодня же ночью. Я тебе помогу. Закроемся на фабрике и выйдем до рассвета. Но не одни, а с «Нувель Марианн»!

Аньезе изумленно посмотрела на него.

– Что ты такое говоришь? Это невозможно.

– Почему нет?

– Слишком рискованно… А если нас поймают?

– Как они могут нас поймать? Никто об этом даже не узнает, поверь мне.

– А что я скажу своим? Я всегда ночую дома…

– И не надо ничего говорить. Выйдешь незаметно, когда они уснут. Я так делал не раз, – сказал Джорджо, махнув рукой.

– Да, но что, если что-то все же пойдет не так и нас поймают?

– Как сильно ты хочешь сделать это мыло? По шкале от одного до десяти, – резко спросил он.

– На одиннадцать… – ответила Аньезе.

Он посмотрел на нее с улыбкой и подмигнул, будто и не ожидал другого ответа.

* * *

В пятницу Лоренцо приехал к Гуарини пораньше. Припарковался на обычном месте у дома и, выходя из машины, заметил двух высоких и крепких мужчин, которые выгружали из фургона громоздкую прямоугольную коробку.

– Сюда, пожалуйста, – командовала горничная, стоя в дверях, пока мужчины волокли ящик по лестнице.

– Добрый вечер, Роза, – поздоровался Лоренцо, подходя ближе. – Я за Дорианой.

– Входите, входите. Синьорина Дориана еще не готова, – ответила та, закрывая за ним дверь. – Можете подождать здесь. – И снова обратилась к мужчинам: – Кухня внизу. Лестница слева, следуйте за мной.

Лоренцо стоял и ждал в просторной прихожей, перекатываясь с пяток на носки. «Интересно, что там в ящике, – думал он. – Наверное, какой-то новомодный электроприбор…» Он решил, что будет интереснее посмотреть на него, чем стоять здесь без дела. Спустившись на два лестничных пролета, он остановился на пороге кухни и заглянул в комнату: мужчины сняли картонную упаковку и теперь, под восхищенные взгляды горничной, устанавливали в угол холодильник. Лоренцо впервые видел холодильник так близко: белый, округлый, с плавными линиями. Ну конечно! Это же тот самый, о котором поют в рекламе: «Отличный-настоящий! Холодный-морозящий!»

Он не смог сдержать смешка. Надо же, какая глупая песенка. «Один в один как те, что любит надутый индюк Колелла», – подумал он с презрительной усмешкой.

Лоренцо вернулся наверх в тот самый момент, когда Дориана спускалась по широкой лестнице, держась за позолоченные перила. На ней было желтое платье без рукавов с широкой юбкой до колен и черной лентой, обхватывавшей тонкую талию. Мягкая линия декольте обнажала белоснежную кожу. Глядя, как она идет ему навстречу с непринужденной улыбкой на накрашенных красной помадой губах, Лоренцо не мог не думать о том, что она еще никогда не выглядела так мило.

Когда они подошли к автомобилю, Лоренцо направился к водительской двери, а Дориана застыла с другой стороны, сцепив руки, и выжидающе уставилась на него.

Лоренцо вопросительно взглянул на нее, и она, весело кивнув, указала на дверь.

– О, черт. Прости, – пробормотал он, обходя машину, и с неловкой улыбкой открыл ей дверь.

* * *

– Верхние или нижние ряды? Верхние сто восемьдесят лир, нижние – сто тридцать, – монотонным голосом объявил кассир с впалыми щеками и скучающим выражением лица.

– Конечно, верхние, – ответила Дориана и положила руку на плечо Лоренцо.

Он ответил ей сдержанной улыбкой и заплатил за двоих.

В полупустом зале Лоренцо весь фильм не проронил ни слова. Время от времени Дориана поворачивалась к нему и смотрела на его сосредоточенное, завороженное происходящим на экране лицо. Когда фильм закончился, Лоренцо все так же молча направился к выходу, глядя в пол и засунув руки в карманы.

– Ты что, язык проглотил? – пошутила она, когда они вышли на площадь перед кинотеатром.

Лоренцо поднял голову.

– Извини, я думаю о фильме, – ответил он рассеянно и затянулся сигаретой.

– И?..

– Это настоящий шедевр, просто откровение, – сказал он.

Она улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.

– А что тебе понравилось больше всего?

Лоренцо выдохнул дым.

– Больше всего меня поразило полное отсутствие сентиментальности и риторики, хотя фильм рассказывает драматичную, жесткую историю, – объяснил он. – Это как документалистика… Мы следим за повседневной жизнью героя, видим, как он сталкивается с непониманием в школе, с родителями, которые не умеют любить, с обществом, которое только и делает, что подавляет его…

– Да. Фильм ставит перед нами те же вопросы, что ежедневно задает себе любой тринадцатилетний подросток.

– Именно так! – воскликнул он.

– Меня впечатлила сцена с психологом, – сказала Дориана, направляясь к машине. – Ты заметил, что в ней нет контрплана? Будто режиссер хотел подчеркнуть одиночество Антуана, его непонятость…

Лоренцо молчал, пораженный ее наблюдательностью. «Мне еще никогда и ни с кем не доводилось так говорить о кино», – подумал он. Анджела никогда не была внимательной или увлеченной зрительницей, и ему каждый раз приходилось разжевывать ей смысл фильма, объяснять тот или иной кадр, который она неизменно упускала.

– А каков финал! Словно побег от реальности, обрывающийся у моря… – протянула Дориана.

– Да. И крупный план, взгляд, полный тоски, – добавил он. – Просто душераздирающе.

Они продолжали обсуждать фильм всю дорогу и сошлись во мнении, что он чем-то напоминает неореалистические картины, но в то же время во многом от них отличается. Хотя Трюффо, как отметила Дориана, и начинал с этого направления, его новый фильм открывал зрителю нечто совершенное иное, отличное от неореализма.

– Ну, вот мы и приехали, – сказал Лоренцо, заглушив мотор.

Он повернулся к Дориане и улыбнулся.

Она ответила ему улыбкой и слегка пожала плечами.

– Подожди, я помогу тебе выйти, – сказал он.

Лоренцо открыл дверцу автомобиля, подал ей руку и проводил до двери.

– Спасибо за приглашение, – сказала она, доставая из сумочки ключ. – Надеюсь, ты пригласишь меня еще.

Она посмотрела на него, и в ее зеленых глазах заплясали искорки.

– Обязательно. Смотреть фильмы с тобой – одно удовольствие, – ответил он. – До скорого, Дориана.

Она все еще смотрела на него, держа ключ в руке, и как будто не решалась открыть дверь.

– Ну, я пойду… – пробормотал Лоренцо.

Слегка разочарованная, Дориана кивнула и вошла в дом.

Вернувшись в машину, Лоренцо откинулся на сиденье и глубоко вздохнул. Он вдруг почувствовал странное беспокойство, словно только что стоял на краю пропасти и чудом избежал падения. Он провел рукой по растрепанным волосам, сжал сигарету в зубах и уехал.

* * *

В темноте Аньезе никак не могла попасть ключом в замок.

– Черт, я совсем ничего не вижу…

– Подожди, я подсвечу, – прошептал Джорджо, направляя луч фонаря, который он, если можно так сказать, кое-где ненадолго позаимствовал.

Аньезе была непреклонна: включать свет на фабрике ни в коем случае нельзя, это слишком рискованно. Нужно придумать что-то другое. Джорджо, немного поразмыслив, нашел выход: он вернулся на корабль и перерыл всю каюту, пока, наконец, не нашел в шкафчике фонарь Бачиччи. «Утром верну, он даже не заметит», – решил Джорджо.

Аньезе медленно, стараясь не издать ни звука, распахнула ворота. Вокруг царила тишина, глубокая, как сама ночь, поблизости не было ни души. Освещая дорогу фонарем, они вошли на фабрику. Сердце Аньезе бешено билось: весь день она не могла избавиться от страха, что их поймают. «Если нас поймают, – думала она, – Колелла вышвырнет меня с мыловарни, а потом сдаст в полицию». «Ну кто может нас увидеть в такой глуши посреди ночи? Успокойся, все будет хорошо», – уговаривал ее Джорджо. «Наверное, он прав, – решила Аньезе, – я напрасно беспокоюсь».

Она поднялась наверх и зашла в раздевалку, чтобы надеть комбинезон и шапочку.

– Мне тоже в это облачиться? Я буду само очарование, как думаешь? – ухмыльнулся Джорджо, скрестив руки на груди.

Аньезе открыла дверь шкафчика.

– Ну, шапочку все же придется надеть, – ответила она с абсолютно серьезным видом. – Если в смесь попадет волос, придется все переделывать.

Джорджо схватился за голову.

– Эй, ты что, у меня пока что не выпадают волосы! – нахмурился он. – Я еще молод.

Аньезе рассмеялась, прикрыв рот рукой.

Они вернулись на первый этаж, она – в рабочей униформе, он – в шапочке.

– Чувствую себя nescio[15] с этой штукой на голове, – пробормотал Джорджо.

Аньезе обернулась, улыбнулась ему и сказала деловым тоном:

– Итак, для начала приготовим раствор. Нужно включить вон тот котел справа, самый маленький.

– Я включу, – отозвался Джорджо. – Ты, наверное, еще не знаешь, но я настоящий специалист по котлам. Если на корабле выходит из строя котел, меня всегда зовут посмотреть, в чем дело.

Когда котел заработал, Аньезе поднялась по лесенке к верхнему краю, но Джорджо неожиданно направил фонарь ей прямо в лицо, чуть не ослепив.

– Не двигаться! – скомандовал он басом. – Это ограбление! Кошелек или жизнь!

Аньезе застыла и расхохоталась.

– Ну, теперь ты точно выглядишь nescio!

– Я ведь сказал это на диалекте, ты же его не знаешь, – засмеялся он.

– А вот и знаю! Я догадалась, что это значит «глупо».

– Браво! Ты начинаешь понимать лигурийский. Я тобой горжусь.

Аньезе надула губы и вернулась к котлу. Она залила туда оливковое масло и другие растительные жиры и, когда они расплавились, стала понемногу добавлять каустическую соду.

– Вот, теперь оставим все это вариться, а потом продолжим, – сказала она, спускаясь по лестнице, которую Джорджо придерживал снизу. С каждой ступенькой Аньезе чувствовала, как ее окутывает странное спокойствие, словно страх внезапно рассеялся, как пар, который поднимался от котла и растворялся под потолком мыловарни.

– У нас есть время на один, нет, даже на два поцелуя, – сказал Джорджо, притягивая ее к себе и снимая шапочку.

Аньезе улыбнулась, закрыла глаза и позволила ему себя поцеловать.

– Возьмешь меня на танцы в следующий раз? – спросила она, уютно устроившись в его объятиях.

Джорджо уткнулся подбородком в ее макушку.

– Зачем ждать следующего раза? – ответил он. – Можем потанцевать прямо сейчас. Здесь.

Аньезе подняла взгляд.

– Здесь? А как же музыка?

– Музыку я беру на себя, не переживай! Какую песню желаешь заказать?

Она улыбнулась.

– «Лунный загар», – не колеблясь ни минуты ответила она.

Тогда Джорджо поставил фонарик на пол, направив луч вверх, и, обняв Аньезе за талию, начал тихонько напевать, медленно покачиваясь из стороны в сторону:

Загорелые, все в пятнах,

краснокожи до багрянца,

девушки на солнце загорают…

– О Боже, да тебе же медведь на ухо наступил!

Джорджо в ответ запел еще громче.

…но одна загорает в лучах луны…

– Тише ты! – шикнула Аньезе, смеясь.

Джорджо закружил ее в танце. Оба принялись отплясывать твист, а Джорджо продолжал петь, не попадая в ноты.

Вдруг они остановились и, расхохотавшись, бросились в объятия друг друга.

– Хватит, хватит! Давай вернемся к работе, – сказала Аньезе, смеясь, и снова натянула на голову шапочку.

Было уже чуть за полночь, когда Джорджо, следуя указаниям Аньезе, закрепил трубу и направил горячий поток мыльной массы в смеситель.

Затем он спустился вниз, подошел к ней и, слегка касаясь ее спины, смотрел, как она сосредоточенно и уверенно добавляет в смесь наполнители, объясняя по ходу, для чего предназначен тот или иной ингредиент.

– Силикат – это коллоидный пластификатор, – говорила она. – А канифоль получают из живицы ели и кедра…

Он кивал, хотя на самом деле не понимал ни слова.

Добавив ароматические эссенции, Аньезе протянула ему синий пузырек.

– А теперь ты добавишь краситель, – сказала она. – Этот оттенок называется «циан». Цвет морской волны и цвет твоих глаз, – добавила она с улыбкой.

– Я? Ты уверена? А если я сделаю что-нибудь не так и все испорчу?

– Ты ничего не испортишь, я помогу, – сказала она и тут же с удивлением и внезапной нежностью вспомнила, что слово в слово повторила сейчас то же самое, что сказал ей дедушка много лет назад, когда впервые разрешил ей самой добавить эссенцию талька.

Джорджо наклонился над смесителем и стал по чуть-чуть добавлять краситель, пока мыло полностью не окрасилось в голубой цвет.

– Как красиво! – воскликнул он.

– Видишь? Настоящее волшебство, – сказала Аньезе, положив ему руку на плечо. – Знаешь, дедушка как-то пообещал, что однажды мы с ним искупаемся в горячем мыле.

Джорджо повернулся и лукаво посмотрел на нее.

Аньезе рассмеялась.

– Нет, даже не думай!

Она бросила взгляд на часы и с грустью поняла, что до рассвета осталось всего четыре часа. Через четыре часа корабль Джорджо отплывет и они снова расстанутся. В очередной раз.

Вскоре они переправили горячую жидкую массу в сушилку.

– Видишь рамы, что крутятся в сушилке? – спросила Аньезе, указывая пальцем. – На них мыло затвердевает при контролируемой температуре. Через двадцать минут наш блок будет готов. Нам просто нужно подождать.

– А потом? Что будем делать? – спросил он.

– Пойдем наверх, резать и формовать. Это не займет много времени, блок маленький. На этом, пожалуй, и все. На оттиски времени уже не хватит, но ничего страшного.

В половине пятого утра первые образцы «Нувель Марианн», овальные, голубого цвета, вышли из выпускного отверстия автоматического пресса.

Аньезе с замиранием сердца взяла в руки кусок мыла и едва не прослезилась. Какой насыщенный аромат! В нем отчетливо различался тальк, но в то же время чувствовались нотки ванили и черники, а также совсем легкие оттенки лимона и мандарина. «Да, все именно так, как я хотела», – довольно подумала она. Аньезе задумалась, испытывал ли дед то же счастье, что чувствует сейчас она, когда создал «Марианн». Наверное, да. В одном она была абсолютно уверена: с ней рядом сейчас тоже был любимый человек.

– Ты справилась, Кучеряшка… – прошептал Джорджо, стоя позади нее и обнимая ее за плечи. – Я горжусь тобой.

Он уткнулся подбородком в изгиб ее плеча.

– Мы справились, – поправила его Аньезе. Она отвела руку назад и взъерошила ему волосы.

12

Последняя остановка

Октябрь 1959 года

Аньезе разбудили громкие голоса, доносившиеся с первого этажа. Сонная и растрепанная, она приподнялась в кровати и бросила взгляд на будильник: не было и семи.

– Что за шум, – пробормотала она, потирая глаза. – Я могла бы поспать еще целых полчаса.

Она снова легла и накрылась одеялом с головой, но уснуть не получалось.

– Пойду посмотрю, что там происходит. Куда подевались тапочки? – проворчала она, присаживаясь на корточки и заглядывая под кровать.

Тапки нашлись за коробкой с образцами «Нувель Марианн».

Аньезе надела правый тапок, потом левый и спустилась на кухню.

– Могу я узнать, что на тебя нашло? Раньше ты никогда не жаловалась, – говорил Джузеппе, сидя за столом в пижаме с чашкой кофе в руках.

– Я устала! – вспылила Сальватора.

Она стояла у раковины в ночной сорочке и терла губкой блюдце.

– Из-за чего крики? – спросила Аньезе, садясь за стол.

Джузеппе вздохнул.

– Твоя мать хочет стиральную машинку, – сказал он и глотнул кофе.

– А твой отец не хочет ее покупать, – пожаловалась Сальватора.

Она поставила блюдце на сушилку и вытерла руки полотенцем.

– Неправда. Я же сказал тебе: куплю, как только появится возможность…

– И когда? Когда она появится? – перебила Сальватора, уперев руки в бока. – Раньше у нас, по крайней мере, не было таких проблем. Телевизор ты мне сразу купил или нет?

Джузеппе сплел пальцы.

– Ты же знаешь, что нам пришлось немного затянуть пояса. Я вложил почти все деньги… Вот закончу с лодкой, и увидишь, сколько таких мы продадим. Потом я тебе не только стиральную машинку куплю, но и холодильник!

– Лодка то, лодка се… Больше тебя ничего не волнует, – возмутилась мать.

Аньезе следила за их спором, переводя взгляд с одного на другого.

– А ты что, сегодня решила не завтракать? – поинтересовалась Сальватора резким тоном и, не дожидаясь ответа, налила дочери молоко и поставила перед ней банку с печеньем.

Аньезе подняла крышку и достала шесть печений, отсчитывая по две штуки.

– А сколько стоит стиральная машина? – неожиданно вмешалась она.

Сальватора облокотилась на буфет и скрестила руки на груди.

– Такая, как у тети Луизы, стоит сто тридцать девять тысяч лир. И я хочу такую же, – ответила она, отводя взгляд.

– Но, дорогая… – попытался образумить ее Джузеппе. – Ты всегда стирала вручную. Можешь еще немного потерпеть…

– Конечно! – с обидой воскликнула Сальватора. – Кому какое дело до того, что у меня болит спина, и мучает радикулит, и руки напрочь испорчены…

Голос ее задрожал, и на глазах выступили слезы.

«Бедная мама, – подумала Аньезе, насупившись. – Сто тридцать девять тысяч лир… Это почти четыре мои зарплаты. Конечно, это много. Но так жаль видеть ее в таком состоянии. Интересно, сколько у меня на сберегательной книжке?»

Она быстро прикинула в уме, сложив деньги, которые отдал ей отец после продажи мыловарни, с теми, что она откладывала ежемесячно, с тех пор как начала работать у Колеллы.

– Мама, я куплю тебе машинку, – объявила она и надкусила печенье.

Джузеппе и Сальватора повернулись и с удивлением посмотрели на нее.

– Нет, дорогая, – сказала мать, смягчая тон. – Это не твоя забота, это обязанность отца.

– Я серьезно, мама. У меня есть немного денег. Я коплю…

– Давай-давай, иди, собирайся, а то опоздаешь на работу, – прервал ее Джузеппе.

Аньезе кивнула и, тяжело вздохнув, поднялась и вышла из кухни.

Поднимаясь по лестнице, она услышала, как Сальватора пробормотала:

– Вот уж действительно хорошая девочка, не то что этот…

* * *

Несмотря на мягкую погоду раннего октября, Джузеппе взмок, пока дошел до верфи. Перед тем как войти, он глубоко вздохнул и вытер затылок платком. И хотя в последние месяцы он много ходил пешком и строго придерживался диеты, ему удалось сбросить всего три килограмма.

«Плохо, синьор Риццо. Очень плохо, – сказал ему врач на последнем осмотре. – Вы тащите какую-то ношу, от которой не можете избавиться. Поймите, что это за груз, и вы потеряете свои килограммы», – заключил он с видом человека, который знает больше, чем говорит.

– Вот ты где! – воскликнул Луиджи. – Иди, подмени меня, мне надо помочь Микеле.

Он указал на рыбацкий катер, который Микеле обивал деревянными рейками.

Джузеппе снял пиджак, украдкой бросив взгляд на мужчин. Луиджи, вероятно, что-то заметил, потому что однажды спросил:

– Джузе, все в порядке? Ты в последнее время какой-то странный. Тебя что-то беспокоит?

Джузеппе промямлил, что переживает за катер. Он и правда боялся, что они не успеют закончить к апрельскому салону, ему казалось, что работа идет слишком медленно.

– Не волнуйся. Если я сказал, что мы справимся, значит, справимся, – заверил его друг, положив ему руку на плечо. От этого прикосновения Джузеппе вздрогнул.

Он сел на табурет и принялся шлифовать наждачной бумагой деревянную поверхность лодки с того места, где остановился Луиджи.

– Нужно выбрать цвет краски. И название тоже. Ты уже думал над этим? – спросил Луиджи, закрепляя рейку несколькими гвоздями.

– Название еще не придумал, – ответил Джузеппе, оборачиваясь. – А вот насчет цветов… Мне хотелось бы, чтобы лодка была черной с бордовым.

Луиджи замер.

– Черной с бордовым? – повторил он.

– Ну, это, конечно, элегантно, – заметил Микеле.

Джузеппе натянуто улыбнулся, затем отвернулся от них и снова принялся шлифовать деревянный борт лодки и так молча провел за работой все утро.

Когда Джузеппе возвращался домой, он вдруг почувствовал странную слабость, как будто вот-вот потеряет сознание. Рука ныла. Еле передвигая ноги, он оперся о стену и сполз вниз. Перед глазами все расплылось, и он внезапно забыл, где он и куда направляется.

В этот момент возле него остановился голубой «Фиат–500».

– Синьор Риццо, вам плохо? – спросил молодой человек.

Он поставил машину на ручник, вышел и поспешил подхватить Джузеппе под руки.

– А ты кто? – пробормотал Джузеппе с отсутствующим выражением лица.

Молодой человек нахмурился и пристально посмотрел на него.

– Как это кто? Антонио, сын Марии. Мы с вами живем на одной улице, вы разве не помните? Вот там. – Он указал на дом с зелеными воротами.

Джузеппе понадобилось несколько секунд, чтобы сосредоточиться и вспомнить.

– Антонио… да, – наконец пробормотал он и попробовал встать, но ноги тут же подкосились.

– Не напрягайтесь, – предупредил его Антонио и закинул руку Джузеппе себе на плечо. – Вот так, опирайтесь на меня. Я доведу вас до дома. Вы же туда направлялись, верно?

Джузеппе посмотрел на него, и на мгновение ему показалось, что он говорит с Лоренцо.

– Да, домой. Я шел домой.

* * *

Аньезе переживала все утро: мысль о двух кусках голубого мыла, которые лежали в раздевалке в ее сумочке, не давала покоя. Она пришла на мыловарню, полная решимости показать Колелле «Нувель Марианн», но тот сразу же закрылся у себя в кабинете с Рыжим и, перед тем как запереть дверь на ключ, приказал его не беспокоить. Они провели там уже несколько часов. Интересно, о чем таком важном они говорят?

За несколько минут до обеденного перерыва дверь кабинета наконец открылась, и оттуда вышел Рыжий с большой папкой под мышкой. Он ушел, как всегда ни на кого не глядя.

«Пора!» – сказала себе Аньезе.

Она бросилась в раздевалку и вернулась с мылом, завернутым в коричневую упаковочную бумагу.

Дверь кабинета была открыта, но она все равно постучала.

Колелла сидел, склонившись над бумагами. Услышав стук в дверь, он поднял голову и с раздражением посмотрел на нее.

– Чего тебе, Риццо?

Аньезе вошла и закрыла за собой дверь. Положила сверток на стол и осталась стоять, сцепив руки.

– Это еще что? – спросил он, недовольно вздохнув, но все же развернул упаковку. – Голубое мыло?

Она кивнула.

– Я улучшила рецепт «Марианн». И вот что получилось.

Колелла смотрел на нее с непроницаемым выражением лица. Аньезе не могла понять, что он будет делать: наорет или рассмеется ей в лицо.

– Вы сами говорили, что «Марианн» больше не покупают, – продолжила она. – Я сделала обновленную версию, более современную, и назвала ее «Нувель Марианн». Понюхайте. В основе аромата та же тальковая база, но…

– Нет, постой, – перебил он, поднимая руку, – дай-ка понять. Я плачу тебе за работу, а ты используешь мою фабрику и мое оборудование для своих экспериментов?

Сердце Аньезе забилось чаще.

– Я сделала его не здесь! – воскликнула она. – Я работала над ним дома, оборудовала маленькую лабораторию, – солгала она.

Колелла встал, уперся кулаками в стол и устало вздохнул.

– Послушай, Риццо, – начал он. – Мне надоело слушать об этом мыле. Честно, надоело. Лучше смирись и…

– Не могу! – вспыхнула Аньезе. – Хотя бы посмотрите. Возьмите в руки. Понюхайте!

Колелла молча сел и закурил сигару.

– Ты видела, что мы производим? – спросил он, выдыхая дым. Его тон был спокойным, но строгим. – И, наверное, заметила, что туалетное мыло для нас – не приоритет.

– А как же «Инес»? Мы производим его в огромных количествах, – возразила Аньезе.

– Вот именно. Для женщин у нас уже есть «Инес», и оно хорошо продается. А теперь прошу, уходи. И забери свое мыло, – распорядился он, нетерпеливо махнув рукой.

Аньезе глубоко вздохнула и опустила взгляд. Она не ожидала такого резкого отказа. Она была уверена, что как только Колелла увидит голубое мыло и узнает о его достоинствах, то сразу же изменит свое мнение.

«Какая же я наивная, – разочарованно подумала она. – И что теперь делать? Как его переубедить? Что еще я могу ему сказать? Что бы сделал на моем месте Джорджо?»

Она вдруг улыбнулась, вдохновившись неожиданной идеей. Забрала со стола два куска «Нувель Марианн», прижала к груди и посмотрела Колелле прямо в глаза.

– Как пожелаете. Значит, предложу его вашим братьям. Уверена, они-то сразу поймут, что это особенное мыло.

«Вот это да, неужели я правда это сказала?» – удивилась она самой себе, входя в кураж.

Колелла медленно поднял взгляд и уставился на нее так, словно видел в первый раз.

* * *

– Сколько жетонов нужно для междугороднего звонка? – запыхавшись, спросила Аньезе.

Она бежала сломя голову.

– Как минимум шесть, это на соединение, – ответил пожилой усатый мужчина за стойкой, пропахший прогорклым вином. – А если хочешь поговорить, тогда не меньше семи, – добавил он с ухмылкой.

«Семь не годится. Семь – нечетное число», – тут же подумала она.

– Дайте восемь, пожалуйста.

Она подошла к телефону, села на табурет и набрала номер.

– Алло? – взвизгнул в трубке пронзительный голос тети Луизы.

– Привет, тетя, это я, Аньезе.

– Дорогая! Какое совпадение! Я как раз собиралась звонить вам после ужина. Хотела сказать твоей матери, что…

– Нет, тетя, – перебила ее Аньезе. – Я звоню не из дома. Я в баре. Мне нужно срочно поговорить с Лоренцо.

– А-а-а… – протянула Луиза с удивлением. – Не знаю, вернулся ли он. Я принимала ванну… Пойду схожу в его комнату, ладно? Подожди минутку, дорогая.

Его комната. Услышав эти слова, Аньезе почувствовала укол ревности. У ее брата могла быть только одна комната – дома, по соседству с ее собственной, и нигде больше.

– Да? – отозвался Лоренцо.

У нее екнуло сердце. Она так давно не слышала теплый голос брата.

– Лоренцо, это я.

На другом конце провода повисло молчание.

– Сегодня случилось кое-что важное, – продолжила она, вставляя еще один жетон. На одном дыхании она рассказала ему все в мельчайших деталях: о «Нувель Марианн», о ночи на фабрике, о том, как она смогла настоять на своем и добиться согласия Колеллы.

– Понимаешь? Он хотел уничтожить «Марианн»! А я ему не позволила! Я спасла дедушкино мыло!

Снова тишина.

– Лоренцо, ты тут? Ты слышал, что я сказала? Ты рад?

– Слышал, – ответил он сухо. – И чего ты от меня ждешь? Аплодисментов?

Аньезе умолкла. Вся эйфория, которую она чувствовала, мгновенно улетучилась.

– Чему мне радоваться, Аньезе? Тому, что ты сделала новое мыло для Колеллы? В очередной раз?

«В очередной раз? Откуда… откуда он знает про "Инес"?»

– Ты правда думаешь, что спасла «Марианн»? Ты хоть понимаешь, насколько это нелепо? Ты отдала ее этому надутому индюку, а он теперь налепит на нее свое имя и будет продавать под своей маркой. Вот что ты сделала!

– Это не так! Формула и сочетание эссенций известны только мне. Он никогда их не узнает, я обещаю, – возразила она дрожащим голосом. – Я заберу их с собой, а когда появится новый «Дом Риццо», тогда мы с тобой сможем…

– Хватит! – закричал Лоренцо.

Она почувствовала, как слезы подступают к глазам.

– Я больше не хочу это слушать! И не звони мне, ты поняла?

Он бросил трубку.

Аньезе осталась стоять, прижав трубку к уху. Она закрыла глаза и прислонила лоб к холодному металлическому аппарату. Как же сильно ей хотелось сейчас услышать смех Джорджо…

В этот самый момент Лоренцо угрюмо смотрел на телефон. В глазах блестели слезы.

Он бегом поднялся в свою комнату и захлопнул за собой дверь. Упал на кровать, скрестил ноги и подложил руку под голову. «Она все разрушила, все!» – думал он, вытирая слезы ладонью. Если бы только сестра послушала его, если бы в тот день она встала со стула и ушла вместе с ним… Вдвоем они смогли бы вернуть фабрику, потому что вместе они были сильнее всех. И были бы до сих пор, если бы Аньезе доверилась ему, если бы не оставила его одного бороться и верить…

Он достал из бумажника рисунок и, глядя на него, казалось, услышал слова деда: «Я на тебя рассчитываю, парень. Тебе предстоит продолжить дело Риццо, на тебе лежит большая ответственность. Ты же это знаешь, верно?»

Нет, сказал он себе, глотая слезы, он не может просто ждать и смотреть, как Колелла, словно ненасытный зверь, продолжает пожирать все, включая идеи его сестры. «Того, что я зарабатываю, недостаточно. Я даже за несколько лет не накоплю нужную сумму, – размышлял он. – Надо что-то придумать. Надо найти эти чертовы деньги… Можно было бы занять. Но у кого? Дядя Доменико никогда столько не даст, он никогда не поддерживал замысел с мыловарней. Да и не настолько он богат. Нужно придумать что-то другое…»

Его подхватил вихрь лихорадочных идей, пока мысль постепенно не начала обретать форму: сначала в виде силуэта, а затем – имени.

– Дориана… – чуть слышно прошептал он.

* * *

«Закрыто по случаю траура».

Анджела прикрепила листок бумаги на дверь лавки. Ночью умерла мать хозяина: ей было девяносто шесть и она ушла во сне.

Оронцо решил закрыться на несколько дней, и Анджела едва могла в это поверить: наконец-то у нее появится немного свободного времени. Заперев дверь на ключ, с чувством огромного облегчения она села на «Ламбретту» и уехала. Нужно было поторопиться, времени оставалось мало: автобус в Лечче отправлялся в полдень, а ей еще предстояло заехать домой и кинуть в сумку пару платьев. «Представляю себе лицо Лоренцо, когда он меня увидит! Вот он удивится», – думала она с улыбкой, вынимая из шкафа одежду.

«У этого не хватает пуговицы, это тоже не подойдет – рукава совсем выцвели, это уже велико…»

Она перебрала свои немногочисленные наряды и выбрала два единственных платья, которые еще выглядели прилично, хотя она их не слишком любила.

Анджела пришла на площадь Святого Франциска, когда автобус уже отправлялся. Ускорив шаг, она постучала в водительское окно.

– Откройте, пожалуйста!

Водитель с раздражением обернулся, но, увидев ее лицо, приветливо улыбнулся и открыл двери.

– Спасибо! Вы очень любезны, – сказала она, поднимаясь в автобус.

– Ну что вы. Чего не сделаешь ради такой красивой девушки… – ответил он, оглядывая ее с ног до головы. Анджела ничего не ответила. Она прошла в конец салона и уселась на одно из свободных мест. Впервые в жизни она ехала куда-то одна, и, как ни странно, это ее нисколько не пугало. Напротив, внутри все замирало в радостном предвкушении… Совсем скоро она снова обнимет Лоренцо и увидит, как выглядит настоящий город. За свои двадцать четыре года она ни разу не бывала нигде, кроме родного Аралье.

После двух часов пути ей порядком наскучило трястись в автобусе.

«Ну, сколько еще ехать…» – думала Анджела. Автобус останавливался во всех окрестных городках, и теперь почти все сиденья были заняты.

«Надеюсь, это последняя остановка», – сказала она себе, когда водитель свернул в Лиццанелло и остановился на площади.

Анджела вздохнула и, подперев щеку рукой, уставилась в окно, рассеянно разглядывая фасад замка, пустующий бар, церковный двор и высоченную пальму, которая, казалось, доставала до неба, как вдруг заметила выходившую из почтового отделения женщину.

На ней были форменные брюки, пиджак и фуражка. На плече висела коричневая кожаная сумка.

«Женщина-почтальон?» – удивилась Анджела. Раньше ей еще не доводилось такого видеть.

Женщина, вероятно, почувствовала, что на нее кто-то смотрит, приподняла бровь и начала озираться по сторонам, пока ее взгляд не остановился на автобусе. Их глаза встретились, и несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом женщина слегка приподняла фуражку и улыбнулась.

Анджела вздрогнула и, робко улыбнувшись в ответ, неуверенно помахала ей рукой и прошептала:

«Здрасте».

Когда автобус снова тронулся, почтальонша села на белый мопед и уехала.

* * *

Лечче встретил Анджелу ревом автомобилей, гудением клаксонов, гулом множества голосов и музыкой, доносящейся из баров и кафе на улице, обрамленной рядом высоких серых зданий.

С ослепительной улыбкой она вышла из автобуса навстречу новой, бурлящей с непривычной скоростью жизни, запахнула плащ верблюжьего цвета и, с любопытством оглядывая все вокруг, отправилась исследовать город.

«А вот и та самая светлая каменная кладка, о которой говорил Лоренцо», – подумала она, любуясь гладкими фасадами домов в историческом центре. Она бесцельно прогуливалась по городу, но это ее не беспокоило. Анджела знала, что галерея находится рядом с Порта Рудиэ, и была уверена, что как-нибудь ее найдет. Сейчас ей просто хотелось осмотреть все вокруг, не упустив ни одной детали.

Лоренцо постоянно повторял ей, что именно детали придают смысл целому, и это касалось не только картин и фильмов, но и людей, и даже любви.

Она устроилась за столиком в баре на площади Святого Оронцо и, одарив официанта улыбкой, заказала стакан газировки.

В Аралье ей не хватало смелости сидеть одной в баре, мало ли кто что подумает. А здесь, где никто не знал, кто такая Анджела, она чувствовала себя совсем другой – легкой, свободной, способной на поступки, о которых раньше не задумывалась.

Спросив дорогу у продавца велосипедов, она дошла до галереи и остановилась у входа, рассматривая изящную дверь и сверкающую на солнце латунную табличку с названием. Анджела улыбнулась и вошла внутрь.

– Лоренцо? – позвала она, осторожно ступая по просторному, натертому до блеска залу с белыми стенами, увешанными картинами в резных рамах.

Из соседнего зала выглянул дядя Доменико и на миг застыл, уставившись на нее.

«Что это с ним? Будто привидение увидел», – подумала она.

– Анджела… – пробормотал он, направляясь к ней навстречу.

Доменико сдержанно пожал ей руку и с едва заметным раздражением спросил, что она здесь делает.

– Я хотела устроить Лоренцо сюрприз, – объяснила она. – Где он?

– Думаю, он скоро придет, – ответил дядя, усмехнувшись. – После обеда мы вместе вышли из дома, но он, как обычно, предпочел пойти пешком. Такой уж он у нас – любитель пеших прогулок, – заключил он, пожав плечами.

Лоренцо? Любитель прогулок? С каких это пор?

– Подожди здесь, – предложил он, указывая на диванчик из красного бархата в центре зала. – Мне нужно возвращаться к работе, прости, я занят…

– Ничего страшного, – тут же ответила Анджела, натянув на лицо улыбку.

Оставшись одна, она села на диван.

«Вот это прием…» – подумала она с легкой обидой.

Когда Лоренцо вошел в галерею и увидел ее, сидящей к нему спиной посреди зала, он застыл на пороге от неожиданности.

«Анджела? Или просто очень похожая на нее девушка?» – пронеслось у него в голове.

Видеть ее здесь, в этом месте, абсолютно для нее непривычном, было настолько удивительно, что он усомнился, она ли это. Он медленно подошел ближе.

– Анджела?

Она обернулась и, светясь от радости, бросилась ему на шею.

– Наконец-то! Где ты был?

Лоренцо взглянул на нее озадаченно и слегка улыбнулся.

– Когда ты приехала? И как добралась?

– На автобусе, а как же еще? – Она чмокнула его в губы.

– Одна?

– Конечно, одна!

Он продолжал улыбаться, но в его взгляде читалось замешательство.

– Ты что, не рад меня видеть? Какой-то ты странный…

Лоренцо замялся.

– Да… Да, конечно, рад. Просто ты застала меня врасплох, это так неожиданно.

– Если ждать, пока ты сам приедешь… – тихо пробормотала она.

Затхлый запах табака возвестил о возвращении в зал Доменико.

– Ну и сюрприз, да? – произнес он с легким, но вполне различимым сарказмом. Затянувшись трубкой, он напомнил: – Сегодня вечером мы приглашены к Гуарини, ты не забыл?

– Да, помню, – ответил Лоренцо.

– Кто такие Гуарини? – спросила Анджела.

Лоренцо прикусил губу и взглянул на дядю.

– Важные клиенты, – пояснил дядя. – Самые важные.

– Ну, тогда мне понадобится подходящее платье… – сказала она.

– Нет. Мы с тобой к ним не пойдем, – резко заявил Лоренцо.

Дядя нахмурился, несколько удивленный его реакцией, но промолчал.

– Почему нет? Я с удовольствием пошла бы… – возразила Анджела.

Лоренцо притянул ее к себе и погладил по голове.

– Ты умрешь со скуки, просто поверь. Это ужасно утомительно. Знаешь, что мы с тобой сделаем? Поужинаем в каком-нибудь романтичном местечке. Только ты и я.

– М-м-м, ну если так, то я согласна, – пробормотала Анджела и, улыбнувшись, слегка коснулась кончика его носа.

Но сначала, сказал Лоренцо, ему нужно кое-куда заскочить. К одному молодому и очень талантливому художнику, настолько талантливому, что скоро у него будет персональная выставка в галерее Доменико. Конечно, она может пойти с ним, если хочет.

– Я просто хочу посмотреть, как продвигается работа, узнать, не нужно ли ему что-нибудь… Это займет совсем немного времени, а потом весь день будет в нашем распоряжении, – пообещал он, целуя ее в лоб.

* * *

Никола встретил их перепачканный гипсом и красками, с лицом, пылающим неудержимым вдохновением, которое бывает лишь у творческих людей, целиком погруженных в работу.

Анджела не смогла сдержать улыбку.

«А он, кажется, неплохой парень, этот Никола», – подумала она.

Ведя их за собой в мастерскую, Никола без умолку говорил о выставке и о своих многочисленных идеях, которые ему не терпелось обсудить с Лоренцо. С некоторым беспокойством он добавил, что ему непременно нужно найти некую объединяющую идею, то, что красной нитью свяжет работы воедино, но он никак не мог придумать, что это могло быть. Техника? Тема? Или что-то еще? Может быть, у Лоренцо будут мысли на этот счет?

Они увлеченно обсуждали выставку, выкуривая одну сигарету за другой, пока Анджела, устроившись на табурете, рассеянно оглядывалась по сторонам. Незаметно для себя она начала слегка покачиваться из стороны в сторону, и в ее волосах заиграли солнечные лучи. Никола оживленно говорил с Лоренцо, но время от времени исподтишка бросал на нее то быстрые, то задумчиво-долгие взгляды.

В конце концов он уставился на нее и внезапно спросил:

– Ты – модель?

Анджела удивленно улыбнулась.

– Нет-нет, я не модель. Но спасибо, приму это за комплимент.

– Так и есть, – ответил Никола.

Анджела сразу уловила знакомое напряжение в чертах Лоренцо – его лицо исказила ревность.

Никола подошел ближе и слегка приподнял ее подбородок пальцем.

– У тебя очень необычное лицо, – сказал он, внимательно разглядывая ее. – Одновременно ангельское и озорное, светлое и загадочное…

– Так, ладно, нам пора, – перебил его Лоренцо, хлопнув в ладоши.

– Подожди, – прошептал Никола, поднеся палец к губам, словно его осенила какая-то идея. – А что, если именно она и есть та самая объединяющая идея, которую мы ищем? – сказал он, указывая на Анджелу. – Подумай, это сочетание противоположностей. Один и тот же образ, который порождает две совершенно разные интерпретации… Если бы она согласилась мне позировать, я мог бы…

– Анджела не модель, она же сказала, – огрызнулся Лоренцо. Он схватил Анджелу за руку и заставил подняться. – Идея интересная. Работай над ней. Но с кем-нибудь другим, – добавил он, пристально глядя на Николу, и потянул Анджелу к выходу.

Они молча прошли по узкому переулку, но, выйдя на главную улицу, Лоренцо не выдержал:

– Позировать ему! Да он в своем уме? Думает, ты станешь его музой? Так бы и врезал!

Анджела тихонько засмеялась.

– Да ладно тебе, он ничего плохого не сказал. Наоборот, ты должен быть польщен.

Лоренцо остановился.

– Может, это ты польщена?

Она пожала плечами.

– Ну да, мне приятно. А что в этом плохого?

– Тебе не должны быть приятны комплименты от других мужчин. Тебе должно быть достаточно моих.

– Ну-у-у… А как давно ты сам делал мне комплименты?

– Что? Да я все время их делаю!

– Это было давно…

Лоренцо раздраженно вздохнул и зашагал быстрее.

– Да что с тобой? – спросила она, пытаясь угнаться за ним.

Он снова остановился.

– А то, что ты все переворачиваешь с ног на голову. Вместо того чтобы признать свою вину, обвиняешь меня непонятно в чем.

– Вину? И в чем я, по-твоему, провинилась? Я ничего не сделала.

– Ты уверена? С чего вдруг Никола почувствовал себя вправе говорить такие вещи? Да еще и при мне! Я тебе скажу! Ты строила ему глазки, провоцировала его…

– Да он даже не знает, что я встречаюсь с тобой! И потом, я ничего такого не делала! – возмутилась Анджела.

– Еще как делала! Ты всегда так себя ведешь: флиртуешь, кокетничаешь, тебе же надо быть самой красивой на свете. Знаешь, что я скажу? Меня достали и ты, и твоя неуверенность в себе.

– Это не так! Все дело в тебе… Это ты не уверен в себе!

– Я? Не уверен? – Лоренцо горько рассмеялся. – Заткнись уже!

– Видишь? Видишь, как ты со мной теперь обращаешься? Ты больше не похож на самого себя. У тебя совсем очерствело сердце, а мысли – где-то далеко. И все из-за этой фабрики…

– При чем тут фабрика?! – взорвался Лоренцо.

– А при том. Посмотри, что с тобой стало: тебя разъедает злоба и жажда мести. В тебе столько яда, что ты больше не способен любить. – Она прервалась и вздохнула. – Почему бы тебе не оставить все это? Прошу тебя. Сделай это ради себя, ради нас. «Дома Риццо» больше нет. Прими это. Давай вместе построим новое будущее. Здесь, в Лечче, если хочешь. Умоляю тебя, подумай об этом, пока не стало слишком поздно. Ты же дал обещание.

– Какое еще обещание?

Анджела подняла руку и показала ему кольцо на пальце.

– Вот это.

Лоренцо отвел глаза.

– Ты правда веришь в то, что сейчас сказала обо мне? – спросил он.

Она глубоко вздохнула.

– Да.

Он кивнул и посмотрел на нее с вызовом.

– Тогда, думаю, тебе лучше вернуться в Аралье. Зря ты сюда приехала.

Она пристально на него посмотрела.

– И это все? Больше тебе нечего сказать?

– Нечего, – пробормотал Лоренцо.

– Скажи мне это, глядя в глаза. Ты хочешь, чтобы я уехала? Ты уверен?

Он посмотрел ей в глаза.

– Абсолютно уверен.

Не говоря ни слова, Анджела развернулась и пошла прочь, сердито стуча каблуками по булыжной мостовой.

Она дошла до кассы автостанции на площади и, скрестив руки на груди, стала ждать своей очереди, но по мере того, как очередь продвигалась и она все ближе подходила к кассе, в ее голове постепенно начала обретать очертания одна мысль, пока не стала ясной и четкой.

Она вышла из очереди, уступив место долговязому мужчине с рассеянным взглядом, и побежала обратно.

К счастью, она отлично помнила дорогу.

Оказавшись у дома, она помедлила пару секунд, чтобы перевести дух, и постучала.

Дверь открыл Никола, но не успел он вымолвить и слова, как она сказала:

– Я согласна. Я буду позировать тебе.

Несколько секунд он смотрел на нее ошарашенно, а потом его лицо медленно расплылось в улыбке.

* * *

Лоренцо надел черные кожаные «оксфорды» и костюмный пиджак в тонкую светлую полоску.

Тетя с дядей уже ждали его в гостиной, разодетые для ужина у Гуарини.

Он распахнул дверцу шкафа с зеркалом на внутренней стороне, мельком взглянул на свое отражение и не спеша поправил узел галстука. Затем снова поднял глаза, но то, что он увидел в собственном взгляде, заставило его вздрогнуть. Лоренцо резко захлопнул дверцу.

13

Цена, которую придется заплатить

Ноябрь 1959 года

– Подожди! – воскликнула Дориана, остановившись у витрины парфюмерного магазина.

Закутавшись в зеленое кашемировое пальто, она положила руки в перчатках на стекло и, сверкая глазами, залюбовалась элегантными флаконами духов, мылом в красивой упаковке и разнообразными туалетными принадлежностями.

– Хочешь зайти? – с улыбкой спросил Лоренцо.

– Только на минутку, – ответила она и проскользнула внутрь. Лоренцо последовал за ней, мельком взглянув на наручные часы. Времени еще хватало.

Они собрались на фильм «Большая война», который начинался всего через полчаса, но билеты он купил заранее: два места в верхнем ряду – он хорошо помнил, что Дориана терпеть не может сидеть слишком близко к экрану.

Девушка решила перепробовать массу духов, особенно французских, и нанесла на себя как минимум четыре разных аромата, щедро опрыскивая каждый доступный сантиметр кожи. У Лоренцо защипало в горле, он закашлялся. В магазине стало нечем дышать. Потирая глаза, он сказал Дориане, что выйдет проветриться. Он прислонился спиной к стене и, несмотря на одолевший кашель, закурил. Выпуская дым из уголка рта, он вспомнил единственный раз, когда подарил Анджеле духи, – на ее день рождения, несколько лет назад. Они тоже были французскими и обошлись ему в кругленькую сумму. Лоренцо отлично это помнил, потому что ему пришлось разбить свою детскую копилку, чтобы их купить.

Однако едва Анджела распаковала подарок и увидела изысканный флакон Miss Dior, на ее лице появилось разочарование. Она даже не понюхала их.

– Просто я не люблю духи, – объяснила она ему. – Я хочу, чтобы от меня пахло только мною.

От кожи Анджелы, подумал Лоренцо, и впрямь всегда исходил естественный сладчайший аромат.

Со дня их ссоры от нее ничего не было слышно. Наверняка она была в бешенстве… Он прогнал ее из-за пустяка, который они раздули до крайности. Лоренцо слишком хорошо ее знал и понимал, что она не станет искать с ним встречи. Если он захочет вернуть ее, ему придется приехать к ней самому: просить прощения, выдумывать новые обещания – в общем, следовать давно проверенному сценарию примирения.

Но в этот раз он осознал, что у него нет ни сил, ни желания что-либо предпринимать. Он чувствовал себя опустошенным, раненным обвинениями и подавленным ее требованиями.

После ссоры он погрузился в молчание, которое только усиливало пропасть между ними, делая трещину в их отношениях все более явной.

Он и представить себе не мог, что до этого дойдет. Никогда. Но впервые в жизни он ощущал острую потребность в пространстве, свободном от Анджелы, – месте, недосягаемом для ее влияния. В чистом, нетронутом уголке, где он смог бы начать все с нуля: строить свое будущее без необходимости перед кем-то отчитываться.

Он в последний раз затянулся сигаретой, бросил окурок на землю и вернулся в магазин.

– Никак не могу определиться, – жаловалась Дориана густо накрашенной женщине за прилавком. Она повернулась к Лоренцо:

– А тебе какой больше нравится? Этот? – спросила, подставляя ему запястье. – Или этот? – И протянула другую руку.

Лоренцо пожал плечами:

– Не знаю, тебе оба хороши.

Дориана снова повернулась к женщине.

– Тогда возьму и тот и другой! – воскликнула она.

Та кивнула.

– Записать на счет вашего отца?

– Да, спасибо, – ответила Дориана.

Лоренцо положил руку ей на спину.

– Если позволите, – продолжила женщина, раскрывая пакет морщинистыми, унизанными кольцами пальцами. – Я хотела бы показать вам новое мыло. Поверьте, оно восхитительное. Мы получили его только на прошлой неделе, но на него уже огромный спрос.

– С удовольствием, – ответила Дориана.

Женщина отошла, открыла витрину и вернулась с маленькой синей коробочкой, которую положила на стеклянный прилавок.

Когда Лоренцо увидел надпись «Нувель Марианн», у него перехватило дыхание. Розовые буквы, написанные курсивом. Внизу, по центру, красовался логотип «Ф. Колелла».

– Попробуйте, – продолжила женщина, обращаясь к Дориане. – У этого мыла божественный аромат.

Лоренцо, словно загипнотизированный, следил за тем, как ее руки медленно открывают коробочку и разворачивают упаковку.

– Вот, – сказала она, протягивая Дориане голубое мыло с выгравированной на нем буквой «М».

Дориана понюхала его.

– Вы правы, пахнет восхитительно! – воскликнула она восторженно. – Лоренцо, понюхай!

Аромат талька ударил ему в ноздри. Это была «Марианн», их «Марианн», и в то же время в ней было что-то еще. Что-то неуловимое, но глубокое, что задело его за душу и одновременно растрогало. Что именно? Тоска? Сожаление? Любовь? Раскаяние? Он не мог сформулировать точно.

Что бы то ни было, Лоренцо встряхнул головой и отогнал это чувство прочь, а ему на смену пришла ослепляющая ярость утраты. Она завладела его сердцем и выжгла все остальное дотла.

Он задумчиво наблюдал, как Дориана берет пакет с дорогими духами и «Нувель Марианн» и благодарит продавщицу вежливой улыбкой.

В этот самый момент, стоя перед прилавком в роскошном парфюмерном магазине, Лоренцо сделал выбор. Его взгляд сделался твердым. И он решил, что если единственный способ достать деньги – это завоевать Дориану, то так он и поступит. И если за это придется заплатить высокую цену, то он ее заплатит. «Любой ценой, – напомнил он себе. – Любой ценой».

* * *

С сияющими от радости глазами Аньезе смотрела на коробки с «Нувель Марианн», которые уже во второй раз за день покидали стены фабрики в небольшом грузовичке. На мгновение ей показалось, что она вернулась в те времена, когда фабрикой управлял ее дед и когда «Марианн» было самым популярным мылом, которое «Дом Риццо» каждую неделю продавал в огромных количествах.

Как только «Нувель Марианн» появилось на рынке, его успех оказался невероятным и мгновенным. «ВСЕ ХОТЯТ ГОЛУБОЕ МЫЛО» – гласил придуманный Рыжим слоган, мелькающий в газетах и журналах. В магазинах мыло раскупили за считаные дни, и на него тут же поступили новые заказы – сначала из ближайших городков, а потом уже со всей Апулии и даже из некоторых городов за ее пределами.

Аньезе с самого начала знала, что это мыло не такое, как остальные. Она чувствовала, что «Нувель Марианн» – нечто действительно особенное. Даже такому упрямцу, как Колелла, пришлось это признать.

И хотя поначалу она прижала его к стенке откровенным шантажом и бросила ему вызов, он отреагировал на это не так, как она ожидала: в тот день он не накричал на нее, не выгнал и даже не показал, что обижен. Наоборот, он как будто остался приятно впечатлен ее дерзостью. Аньезе поняла это по его самодовольной улыбке и по тем словам, что он произнес, откинувшись в кресле:

– Видишь, Риццо? В конце концов, ты не так уж сильно от меня отличаешься, даже если тебе и хотелось бы думать иначе.

И хотя Аньезе и считала это замечание несправедливым и почти оскорбительным, она не стала возражать.

Когда Колелла увидел, какие обороты набирают продажи «Нувель Марианн», он вцепился в него, точно акула. Ему был понятен лишь один язык – язык денег, думала Аньезе. Теперь он вел себя так, словно это он решил запустить в производство новое мыло, и давал всем понять, что, хотя формулу и придумала Аньезе, основная заслуга принадлежала его предпринимательскому чутью, которое, как всегда, его не подвело.

Только Марио знал, что Аньезе была единственной, кто владел точной формулой, и что она поставила Колелле единственное, но неоспоримое условие: пропорции ароматических эссенций для всех должны остаться секретом. Даже для него.

Когда пришло время обеденного перерыва, Аньезе сняла шапочку и направилась к выходу, но вдруг вздрогнула: путь ей преградил вышедший из кабинета Колелла.

– Пройдемся, Риццо, – предложил он, затянувшись сигарой.

– Ладно, – немного смущенно пробормотала Аньезе и последовала за ним.

Они прошли мимо группы рабочих: одни жевали сытные бутерброды, другие курили. Колелла свернул на грунтовую дорогу.

Шли молча, Аньезе – на шаг позади.

«Чего он хочет? Почему молчит?» – думала она.

Наконец Колелла остановился и, откашлявшись, сказал:

– Перейду сразу к делу, Риццо. Я решил создать отдел, который будет заниматься исключительно разработкой новых продуктов. Лабораторию, если угодно. Чтобы не отставать от конкурентов, – усмехнулся он. – В общем, я подумал перевести тебя туда и назначить руководителем. Дам тебе в распоряжение двух специалистов. Опыта им не занимать – до вчерашнего дня они работали на моих братьев.

– Новый отдел? И я буду им руководить? – переспросила Аньезе немного растерянно.

– Под моим присмотром, разумеется, – уточнил Колелла.

– Но… значит, я больше не смогу работать с наполнителями?

Колелла посмотрел на нее, приподняв бровь.

– Риццо, ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Я предлагаю тебе важную и хорошо оплачиваемую должность, а ты мне тут что-то лепечешь про наполнители? Твою текущую работу поручат другому. Этот человек тоже раньше работал у моих братьев. Его зовут Гаэтано, скоро ты с ним познакомишься.

«Он заменил меня, даже не предупредив», – подумала она с раздражением.

– Но как же «Нувель Марианн»? – пробормотала Аньезе.

– Этим мылом и только им одним ты продолжишь заниматься сама, – резко перебил он, тяжело вздыхая. – Я помню о нашем договоре. Если его можно так назвать. Но предупреждаю, это исключение, и оно касается только «Нувель Марианн». Все остальные продукты, которые выйдут из твоей лаборатории, будут принадлежать моему бренду.

Он посмотрел на нее с видом победителя: в его алчном и самодовольном взгляде ясно читались слова: «Да, я проиграл сражение, но выиграл битву». Все, что ни создала бы Аньезе с этого момента, будет принадлежать только ему.

Она глубоко вздохнула, перевела взгляд на раскинувшуюся вдоль дороги оливковую рощу и вспомнила слова Лоренцо, который обвинил ее в том, что она разрабатывает продукты для Колеллы, и как из-за этого он бросил трубку. «Я могу отказаться и уйти, – думала она. – Да, но что потом? Заберу с собой формулу, и "Марианн" снова исчезнет. А вместе с ним и память о дедушке с бабушкой». Нет, она не могла этого допустить.

Только не после всего, что она сделала, чтобы его спасти.

Пока у нее не появятся средства, чтобы открыть свой «Дом Риццо», ей придется остаться на фабрике. На условиях Колеллы.

* * *

Солнечным воскресным утром окно в комнате Аньезе было распахнуто настежь. Она, все еще в пижаме, подметала пол, дважды проходя метелкой по каждой плитке. Вдруг откуда-то раздалась громкая музыка.

– Аньезе! – крикнула Сальватора с первого этажа. – Немедленно сделай тише! У отца болит голова!

– Мам, это не я! – закричала она в ответ. – Это с улицы!

Аньезе выглянула в окно: чуть поодаль от портика, прямо на земле, стоял портативный проигрыватель, на котором крутилась пластинка. «Что за чертовщина?» – подумала она удивленно, но тут голос певца затянул куплет: «Твою руку, твою руку… я попросил, чтобы попытаться… Ты ее дала, ты мне улыбнулась, и я смог опять с тобою быть…»[16]

В этот момент из-под портика выглянул Джорджо и посмотрел на ее окно.

Аньезе выронила метлу на пол и прижала руки ко рту. Он подмигнул ей и спел последнюю строфу, шевеля только губами: «Свою руку, свою руку, ты протянула мне свою руку… Свою руку, свою руку, ты дала мне свою руку».

Аньезе рассмеялась.

– Нравится? – улыбаясь, спросил Джорджо.

– Очень! Но кто это? Я не знаю.

– Я тоже не знал. Это Джино Паоли. Я наткнулся на его пластинку в Генуе. Послушал и сразу же подумал о тебе.

– Аньезе! – Сальватора, все еще в ночной рубашке, ворвалась в комнату дочери. Щеки у нее раскраснелись, а на лице сияла радостная улыбка.

Аньезе обернулась.

– Мам?

– Я все видела! – взволнованно произнесла она.

Аньезе улыбнулась.

Мать захлопала в ладоши и подняла глаза к небу.

– Не только романтичный, но еще и красивый! – протянула она и с торжественным видом вышла из комнаты.

Аньезе быстро оделась и побежала к Джорджо.

– Но ты же писал, что приедешь во вторник! – воскликнула она, обнимая его.

– Я специально так написал. Хотел сделать тебе сюрприз, – ответил он. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

Аньезе посмотрела на него вопросительно:

– Хорошее или плохое?

Джорджо хитро улыбнулся.

– Скажу, когда будем на нашем камне.

Он попытался ее поцеловать, но она отпрянула.

– Нет-нет, только не здесь. Мама подглядывает из-за занавески, я ее вижу!

Джорджо рассмеялся, и Аньезе потянула его за руку.

Они пересекли город, минуя воскресную толчею на площади у мэрии, где витал аромат свежей выпечки из бара «Италия», прошли оживленную улицу ремесленников и наконец оказались на площади Святого Франциска, где одни жарко спорили о политике у газетного киоска, а другие ждали начала службы у церкви.

– Подожди минутку, мне нужно купить свежий номер l'Unità, – сказал Джорджо и протиснулся к киоску сквозь небольшую группу празднично разодетых мужчин.

– Что это еще за «женская полиция»? – возмущался один из них.

– Ты смотри, теперь нас, мужиков, будут бабы защищать! – усмехнулся другой.

– Это ты так говоришь потому, что не знаком с моей женой, – вставил третий, вызвав всеобщий взрыв смеха.

Джорджо расплатился за газету и снова взял Аньезе за руку, но тут дорогу им преградила маленькая Виттория, появившаяся словно из ниоткуда. Девочка так бросилась к Аньезе, что едва не сбила ее с ног.

– Тише! Тише! – рассмеялась та.

Виттория уставилась на Джорджо и наградила его сердитым взглядом.

Аньезе присела перед ней на корточки.

– Почему ты так на него смотришь? Это мой друг, не бойся его, он хороший, – мягко сказала она и улыбнулась.

С сомнением во взгляде девочка отвела глаза от Джорджо и посмотрела на Аньезе.

– Понюхай! – сказала она и протянула ей ладошки.

Аньезе, как обычно, понюхала ее руки. На этот раз запах был другим.

– Ты мылась «Нувель Марианн»? – спросила она.

Девочка кивнула.

– Тебе оно больше нравится, чем прошлое?

– Намного! – воскликнула Виттория, раскинув руки в стороны. – Ты сделала самое душистое мыло на свете!

Аньезе посмотрела на Джорджо, и оба улыбнулись.

– А кто тебе сказал, что его сделала я? – пошутила Аньезе, снова взглянув на девочку.

– Никто. Я сама догадалась… – ответила та, заламывая ручонки.

– Виттория! А ну марш сюда!

Аньезе подняла глаза: у входа в лавку стояла Кончетта и сердито сверлила их взглядом.

– Ладно, пойдем, – сказал Джорджо с нетерпением.

– Да… – пробормотала Аньезе, слегка растерянно. Она погладила девочку по жестким волосам и пробормотала:

– Давай, иди, а то мама разозлится.

Они свернули в сторону порта, и Аньезе вдруг заметила припаркованную в переулке «Ламбретту». Номер был тот самый, сомнений быть не могло – это мопед ее брата Лоренцо. Она замедлила шаг и огляделась. Уезжая, он оставил «Ламбретту» своей невесте, Анджеле, и именно ее сейчас искала взглядом Аньезе, но вместо нее увидела какого-то незнакомого парня, который завел мопед и уехал. Прежде она его никогда не видела. Как странно.

– О чем ты задумалась? – спросил Джорджо.

Аньезе очнулась.

– Да так… Это мопед моего брата, – объяснила она, указывая на «Ламбретту». – Вернее, он отдал его Анджеле, своей невесте. Но я только что видела, как на него сел какой-то парень… Ничего не понимаю.

– Наверное, это ее друг. Вот она ему и одолжила, – предположил Джорджо.

«С каких это пор у Анджелы появились друзья-мужчины? – подумала Аньезе. – Лоренцо никогда этого не позволил бы»

Она пожала плечами и пошла дальше.

Когда они дошли до своего камня, две сидевшие на нем чайки взмахнули крыльями и взлетели, словно знали, что должны уступить им место. Джорджо сел на камень, а Аньезе устроилась у него в ногах. Он обнял ее и прижался подбородком к ее шее. Они молча смотрели на море, слушая тихий плеск волн.

– В мае я окончательно сойду на берег, – объявил Джорджо.

– О… То есть ты вернешься в Савону? – спросила Аньезе, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Джорджо кивнул.

– Я нашел помещение в аренду, рядом с портом. Недорого и по размеру то, что нужно. Я уже внес задаток.

Аньезе опустила глаза.

– Значит, ты больше не вернешься сюда?

– Верно, – ответил он и поцеловал ее в щеку. – Поэтому я хочу предложить тебе поехать со мной.

Она в смятении повернулась к нему. Он улыбнулся, взял пальцами завиток ее волос, потянул на себя и отпустил.

– Моя Кучеряшка…

– Я не уверена, что правильно поняла… Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой в Савону? Но на сколько?

– А кто его знает, – ответил он. – Я хотел бы навсегда, если ты, конечно, согласна.

Улыбка медленно озарила лицо Аньезе.

– Так вот оно что… Та песня, «твою руку, я попросил твою руку…»

Джорджо обнял ее еще крепче, вздохнул и прижал к себе. Потом лег на камень и потянул Аньезе за собой.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и взгляд его был невероятно нежен.

– Ты так и не ответила.

Аньезе была в полном смятении, она чувствовала себя счастливой, но вместе с тем ее одолевал страх и непонятно откуда взявшееся чувство вины.

– Просто… Как я уеду отсюда? Я не могу оставить мыловарню.

Выражение лица Джорджо резко изменилось. Он сел.

– Что значит – ты не можешь оставить мыловарню?

– Я имею в виду, не сейчас, – поспешила добавить она, коснувшись его руки, там, где была маленькая родинка.

Она попыталась все ему объяснить: рассказала о внезапном повышении, дополнительном доходе, делавшем ее мечту ближе, «Нувель Марианн», которое будет выпускаться, только если она останется здесь…

Джорджо слушал молча, не глядя на нее, прищурившись и устремив взгляд в сторону моря. Аньезе внимательно посмотрела на него: в каждой складке его лица читалось разочарование.

Она внезапно почувствовала себя неловко, замолчала и убрала руку. Что она делает? Парень, в которого она влюблена, только что предложил ей уехать с ним. А она? Она раздумывает? Почему она сразу не сказала «да»? Вдруг он передумает и больше не вернется? От одной этой мысли у нее перехватило дыхание.

Джорджо снова посмотрел на нее своими большими голубыми глазами.

– Давай сделаем так, – сказал он, нарушив молчание. – Я дам тебе время. Подумай и реши, что для тебя важнее: я или фабрика. А когда поймешь, дай ответ. – Он подмигнул ей с грустной улыбкой.

Аньезе сжала губы. Она хотела ответить, что и он, и фабрика важны для нее одинаково, но решила оставить эту мысль при себе.

* * *

Анджела раздевалась за ширмой в мастерской, пока Никола сосредоточенно готовил краски. После того как она объявила, что будет ему позировать, Анджела вернулась в Аралье всего на несколько дней. «Надо кое-что уладить», – объяснила она.

Первым делом она продала «Ламбретту» механику, который занимался перепродажей подержанных автомобилей и мопедов. Она прекрасно знала, что Лоренцо придет в ярость, когда узнает, но, по правде говоря, это ее не волновало: она была слишком зла, слишком обижена, чтобы испытывать угрызения совести. «Так ему и надо. К черту его вместе с его мопедом», – подумала она, когда механик испачканными маслом руками передал ей конверт с деньгами.

Сумма оказалась меньше той, на которую рассчитывала Анджела, но мужчина объяснил, что надо учитывать износ, проблемы с аккумулятором, из-за которых мопед плохо заводится, и тот факт, что эту модель сняли с производства еще в 1955 году.

Вздохнув, Анджела была вынуждена согласиться. Как бы то ни было, сумма казалась ей внушительной – столько она зарабатывала за три месяца. Этого должно было хватить хотя бы на первое время.

Продав мопед, она направилась в керамическую лавку и уволилась, не обращая внимания на поток оскорблений, которые вылил на нее Оронцо. Он обвинял ее в эгоизме, ведь она бросила его без предупреждения, ни с того ни с сего.

«Где мне теперь искать замену? – возмущался он. – Где мне найти такую опытную продавщицу, как ты? И это после всего, что я для тебя сделал, – обиженно пробормотал он. – Я взял тебя на работу совсем девчонкой, когда у тебя не было вообще ничего, кроме милого личика. И все равно я дал тебе шанс». Анджела глубоко вдохнула, наградила его презрительным взглядом и, пока он продолжал бурчать, молча развернулась и вышла из лавки навсегда.

Потом ей пришлось нагородить целый замок лжи, чтобы оправдать свой отъезд в глазах матери и немного ее успокоить.

– Лоренцо сумел найти для меня работу в Лечче, – сказала она, – и теперь я могу наконец к нему переехать. Но приступать надо уже завтра, поэтому такая срочность. Оронцо давно задолжал мне внеурочные, – соврала она, передавая матери конверт с деньгами. Из этих денег она оставила себе только часть. – Тебе хватит на первое время. Скоро я пришлю тебе еще, – добавила она.

Растерявшись, Марилена взяла конверт и, когда Анджела пошла в свою комнату собирать чемодан, последовала за ней и остановилась на пороге.

– Ты теперь будешь зарабатывать больше? Вы останетесь жить в Лечче? Больше не вернетесь в Аралье? Ты бросаешь меня одну?

Анджела фыркнула и резко закрыла чемодан.

* * *

– Ты готова? – позвал Никола.

Завернувшись в простыню, Анджела вышла из-за ширмы. Никола стоял перед мольбертом в фартуке, его светлые волосы были собраны в низкий хвост.

– Работаем как вчера: ложись на спину и поверни голову ко мне, – сказал он.

Анджела послушно легла и сняла простыню. Она уже знала, что ей предстоит провести так несколько часов.

С тех пор как она начала позировать, она работала без перерыва. Каждый день. Картины должны были быть готовы к середине декабря, и Никола писал как сумасшедший. Бывало, что, пока первый слой краски на одной картине высыхал, он брался за следующую. Необычайно талантливый и полный вдохновения, он буквально фонтанировал идеями, но воспитание накладывало свои ограничения: Никола горел работой, но не был уверен в собственных силах и при всей своей гениальности ужасно боялся критики.

Анджела считала его самым добрым человеком из всех, кого она встречала: когда она объяснила Николе, в какой ситуации оказалась, и рассказала о ссоре с Лоренцо, он безвозмездно предложил ей крышу над головой и отдал одну из комнат в студии, где стояла раскладушка и имелась небольшая кухня. По вечерам, когда они заканчивали работу, он оставался поужинать с ней, чтобы Анджела не чувствовала себя одиноко. С самого начала он относился к ней как к профессиональной модели и платил соответственно, ни разу не позволил себе ничего неподобающего в ее адрес – ни словом, ни взглядом. Благодаря такому отношению Анджела чувствовала себя уверенно и спокойно, когда ей впервые пришлось раздеться перед незнакомым мужчиной.

Работа кипела, и у Анджелы совсем не было времени бродить по городу, изучать улицы, знакомиться с новыми людьми. По правде, каждый раз выходя из дома, она боялась встретить Лоренцо и, чтобы избежать этой встречи, старалась держаться подальше от центра и от той части города, где находилась галерея. Лоренцо не должен был знать, что она здесь, по крайней мере пока. Однажды утром они едва не столкнулись в мастерской: она позировала для Николы, когда вдруг послышался стук в дверь. Никола открыл, и, услышав, как он воскликнул: «Привет, Лоренцо!», она спряталась в ванной. Однако Никола не впустил Лоренцо, сославшись на то, что слишком занят и не может прерывать творческий процесс.

«Не хочу, чтобы ты дышал мне в затылок, – сказал он и вежливо добавил: – Увидишь, когда картины будут готовы».

С того дня Лоренцо больше не приходил без предупреждения.

У Анджелы был четкий план: она хотела, чтобы Лоренцо узнал обо всем на открытии выставки, когда она появится рядом с Николой в роли музы художника, сияющая, окруженная славой и восхищением. Это станет ему хорошим уроком. Анджела хотела, чтобы он понял, что теряет в погоне за несбыточной мечтой. Может быть, тогда Лоренцо снова посмотрит на нее прежними глазами. И вспомнит, как хорошо им было вдвоем.

14

Хроника одной любви

Декабрь 1959 года

Сальватора помогла Джузеппе надеть пальто и проводила до двери, усыпав наставлениями.

– Поезжай на машине. Много не работай. Не переутомляйся. И если устанешь, немедленно возвращайся домой!

После того как Джузеппе стало плохо на улице, Сальватора беспокоилась о нем еще сильнее. Врач сказал, что у Джузеппе «просто от усталости упало давление», но при этом попросил впредь не переутомляться: сердце Джузеппе и так испытывало слишком большие нагрузки из-за лишнего веса.

– Не переживайте, доктор. Я за ним прослежу! – немедленно заверила его Сальватора, ударив себя в грудь.

Она заставляла мужа соблюдать полный покой и, когда Джузеппе робко пытался сказать, что чувствует себя лучше и хочет поехать на верфь, тут же его останавливала:

– Даже не думай, никуда ты не поедешь, ты еще слишком слаб!

Джузеппе просидел дома несколько дней, а потом не выдержал: ему нужно было во что бы то ни стало проведать лодку.

Еще с улицы он услышал доносившуюся из ангара мелодию.

Когда он вошел, Луиджи сидел рядом с лодкой с тряпкой на плече, а на полу стоял включенный радиоприемник, и из него полный грусти мужской голос пел о том, что будет любить еще сильнее, чем прежде, любить всю жизнь.

– Откуда он здесь? – спросил Джузеппе, указывая на радиоприемник.

Луиджи пожал плечами.

– Принес из дома. Составляет мне компанию, – ответил он, не оборачиваясь.

Джузеппе кивнул, снял пальто, отнес его в подсобку и, вернувшись в комнату, спросил:

– А Микеле где? Он сегодня не придет?

Луиджи прищурился, глядя на лодку.

– Нет. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.

– Вот как… Он заболел? – удивился Джузеппе.

– Да какое там заболел… Ушел он.

Джузеппе удивился.

– Не понимаю. Вот так вдруг?

Друг поднялся.

– Его кузен нашел ему работу на заводе «Марелли» в Милане. Он собрал вещи вчера вечером, – сказал Луиджи и, наклонив голову, добавил: – Сбежал, как вор.

Наконец, он поднял взгляд. Только тут Джузеппе заметил, что глаза у друга были красными и опухшими: он явно плакал. Тогда Джузеппе подошел ближе и, когда начался припев, положил руку на плечо Луиджи и внимательно и тепло посмотрел на него.

– Мне жаль, – сказал он.

Луиджи на мгновение распахнул глаза. Потом шмыгнул носом и медленно кивнул, с видом человека, внезапно осознавшего, что Джузеппе – неизвестно как и откуда – знает его секрет. Он поднял руку и положил ее другу на плечо.

Как только песня закончилась, Луиджи отошел и выключил радиоприемник.

– Ты уже решил, как назовешь лодку? – спросил он.

Джузеппе слегка усмехнулся, молча взял в руки кисть и банку с белой краской, пододвинул стул к лодке и уселся на него. Луиджи подошел к нему и вопросительно упер руки в бока. Тогда Джузеппе окунул кисть в краску и принялся писать белые буквы на черно-бордовом фоне, пока из них не сложилось слово: «ФЕНИКС».

– Феникс? Что это значит? – удивленно спросил Луиджи.

Джузеппе усмехнулся.

– Это мифическая птица, которая сгорает в огне дотла, а потом возрождается из пепла, – объяснил он. – Это то, что значит для меня лодка и все это, – продолжил он с дрожью в голосе и окинул взглядом верфь. – Возрождение.

Луиджи едва заметно улыбнулся, потом похлопал друга по покрытому складками затылку.

– «Феникс»! Молодец, дружище!

* * *

За два дня до открытия выставки фургон, арендованный дядей Доменико, забрал картины из мастерской Николы и поздним утром доставил их в галерею. Лоренцо, сгорая от любопытства, сразу же бросился их распаковывать, снимая с каждой двойной слой коричневой бумаги. Кроме тех четырех, что он уже видел, – материального ню, абстрактного пейзажа, автопортрета Николы и полотна с руками его бабушки, – он обнаружил шесть новых картин. В записке, которая к ним прилагалась, Никола писал, что эти картины являются частью серии под названием «Она». Лоренцо аккуратно разложил полотна на полу, следуя порядку, указанному на упаковках, и тут же испытал глубокое потрясение. Перед ним предстали картины, созданные в смешанной технике – из песка, гипса и ткани. На них в разных позах было изображено тело и лицо женщины с длинными золотистыми волосами – и это золото было единственным ярким цветом, выделяющимся на нейтральной поверхности холста.

Лоренцо снова подумал, что эти картины уникальны: их невозможно было отнести ни к одному известному ему стилю, они балансировали на грани между живописью и скульптурой. Опустившись на колени, он принялся внимательно рассматривать каждую деталь. Женская фигура, безымянная «она», была воплощена с изысканной деликатностью и бережностью. Черты лица и изгибы тела угадывались в рельефе, который Никола вылепил с редким мастерством и проникновенной чувственностью.

– Ну что? Каков твой вердикт? – взволнованно спросил Никола, появившись в дверях галереи.

– Просто потрясающе! – воскликнул Лоренцо, поднимаясь на ноги. Он подошел к Николе и обнял его за плечо. – Прими мои искренние поздравления. Не могу дождаться открытия выставки, чтобы всем их показать.

Никола с облегчением улыбнулся, и они принялись обсуждать оформление и освещение зала, развеску картин. Никола не хотел обрамлять их в рамы.

– Холсты должны быть голыми, как и изображенные на них фигуры, – объяснил он.

Лоренцо согласился с тем, что это отличная идея.

После того как Никола набросал на листе бумаги подписи к каждой картине, Лоренцо взял у него листок, сложил пополам и сунул в карман пиджака.

– Прости, но мне нужно бежать в типографию, – сказал он. – Нужно успеть сделать таблички до завтра.

Когда они вышли из галереи, Лоренцо, запирая за собой стеклянную дверь, обернулся к Николе и с улыбкой спросил:

– А кто же эта загадочная «она»? Ты приведешь ее на вернисаж?

Никола немного помедлил.

– Да, – тихо пробормотал он и отвернулся.

* * *

В вечер открытия выставки лил проливной дождь. Лоренцо со вздохом упал на красный диван в центре подготовленного к выставке зала.

– Что с тобой? – спросил дядя Доменико, ухватив оливку с подноса.

– Не со мной… С погодой. Надо же, чтобы ливень пошел именно сегодня, черт бы его побрал! – воскликнул Лоренцо в отчаянии. – Никто не придет.

Дядя рассмеялся.

– Расслабься. Все будут, вот увидишь. – Он выплюнул косточку в ладонь. – Послушай, мне нужно отъехать на десять минут, привезти твою тетю.

Лоренцо устало кивнул. Приглашения самым влиятельным семьям города они с дядей отправили по почте. Все они были постоянными клиентами галереи. Однако Гуарини он решил вручить приглашение лично. Эта выставка много для него значила, она должна была стать доказательством для всех – а главное, для родителей Дорианы, – что он, Лоренцо Риццо, достоин их единственной дочери и имеет право вступить в закрытый круг высшего общества Лечче.

Именно по этой причине он посвятил подготовке своей речи столько времени: сминал страницы, зачеркивал и переписывал фразы и, когда наконец остался доволен результатом, долго репетировал перед зеркалом, подбирая правильную интонацию и размечая, где лучше сделать паузы.

«Проклятый дождь, это должен был быть вечер моего триумфа, а теперь…» – думал он, запрокинув голову назад и раскинув руки по спинке дивана. В этот момент в дверь вошла улыбающаяся Дориана. Лоренцо вскочил.

– Извини, я слишком рано, – сказала она, складывая мокрый зонт. – Просто я подумала, что в такой важный вечер тебе наверняка не помешает поддержка.

– Ты правильно сделала! – тут же воскликнул он и помог ей снять кашемировое пальто ярко-синего цвета. – Великолепно выглядишь, – добавил он.

Она поблагодарила, слегка пожав плечами.

– Это Chanel, – ответила Дориана, приглаживая белую твидовую юбку, к которой был идеально подобран жакет на пуговицах с карманами, обрамленными черной окантовкой.

Лоренцо отнес пальто в подсобку, из которой для сегодняшнего вечера сделали гардеробную, и, вернувшись, налил немного игристого вина в два узких бокала, один протянул Дориане. Она с легкой улыбкой приподняла бокал и пригубила.

– Я так рад, что ты здесь, – сказал он ей, глядя в глаза. – Рядом с тобой я чувствую себя спокойнее.

Дориана скривила губы.

– Правда?

– Правда, – повторил Лоренцо и слегка коснулся ее руки.

Через полчаса стали съезжаться гости.

«Дядя Доменико был прав», – подумал Лоренцо, обводя взглядом зал. Гости оживленно обсуждали картины, дядя и тетя, смеясь, беседовали с супругами Гуарини, а официант сновал по залу с полным подносом тарталеток. Все шло идеально, пришли все, кроме самого художника, который задерживался явно сильнее, чем было уместно.

Лоренцо взглянул на часы. «Куда он подевался? Он давно должен быть здесь», – недоумевал он, покусывая губу.

– Что-то не так? – спросила его Дориана.

– А? Нет-нет, – пробормотал Лоренцо. – Почему ты спрашиваешь?

– Ты кусаешь губы, – ответила она, коснувшись их пальцем. – Я давно заметила: ты всегда кусаешь губы, если тебя что-то тревожит…

Лоренцо не успел ответить, потому что в зале вдруг раздались аплодисменты. Он обернулся к двери и, вытянув шею над морем голов, заметил Николу. Он с улыбкой пошел ему навстречу, но когда до него оставалось всего несколько шагов, Лоренцо замер, и улыбка мгновенно сползла с его лица.

Под руку с Николой стояла Анджела.

Шелковое зеленое платье идеально подчеркивало ее фигуру, а уложенные в мягкие локоны волосы делали ее еще краше – Лоренцо никогда не видел ее такой. На безымянном пальце ее левой руки сверкало кольцо бабушки Марианны. Дядя Доменико подошел к Лоренцо.

– Это еще что за дела? Ты знал? – тихо прошипел он с недовольным выражением лица.

Лоренцо покачал головой, от потрясения он даже не мог говорить. Дядя похлопал его по спине.

– Держи себя в руках, – негромко сказал он. – Это твой вечер, не дай никому его испортить.

Лоренцо сглотнул, сделал глубокий вдох и подошел к Николе и Анджеле, но, приблизившись, не смог произнести ни слова. Он замер, растерянно глядя на девушку, которая смотрела на него с торжествующим блеском в глазах.

В этот момент к ним подошла Дориана. Она улыбнулась и положила руку на плечо Лоренцо. Анджела вздрогнула.

– А вот и сам художник! Очень рада познакомиться, Дориана Гуарини, – сказала девушка, протягивая руку Николе, после чего перевела взгляд на Анджелу и вопросительно посмотрела на ее спутника.

– Да, простите, – пробормотал Никола. – Познакомьтесь, Анджела Перроне. Она вдохновила меня на создание этих картин.

Он посмотрел на Лоренцо, который все также молча сверлил Анджелу жестким и одновременно потрясенным взглядом. К ним подошел дядя Доменико.

– Мы готовы начинать, – сказал он, не глядя на Анджелу.

Лоренцо кивнул и направился в центр зала. Дориана пошла следом за ним.

– Все в порядке? – спросила она. – Ты как будто в лице переменился.

Он заставил себя улыбнуться, но ничего не ответил. Шум голосов вокруг него постепенно стихал, Лоренцо хотелось только одного – исчезнуть, убежать.

Как Анджела могла так с ним поступить в такой важный вечер?

Как хорошо она скрывалась все это время, пока он думал, что она в Аралье… Она обманула и высмеяла его, втянула в это Николу, не проявив ни капли уважения… Почему? Зачем она это сделала?

С замирающим от волнения сердцем он шагнул в центр зала. Полные ожидания взгляды пришедших были устремлены на него, но слова, над которыми он так долго трудился, будто растворились в памяти. Как же начиналась его речь? Он никак не мог вспомнить.

По залу прокатился шепот, гости в замешательстве переглядывались. Лоренцо задержал взгляд на лице Дорианы, которая смотрела на него с искренним беспокойством, а затем он встретился глазами с Эудженио Гуарини. Тот стоял рядом с дочерью и, казалось, оценивал его.

Лоренцо очнулся. Глубоко вздохнув, он, наконец, заговорил. Завершить речь удалось с огромным трудом, затем Лоренцо отступил в сторону, уступая место Николе, которого публика встретила бурными аплодисментами.

Сам же Лоренцо, не мешкая, направился к буфету в соседнем зале, попросил у официанта бокал игристого и осушил его одним глотком. В это время Никола как раз завершил рассказ о происхождении серии «Она» и, поблагодарив свою музу, наслаждался еще более восторженными аплодисментами. Зал постепенно наполнился приглушенным гулом: гости разбрелись по галерее, обсуждая картины. Лоренцо вернулся в зал и заметил Анджелу, которая с аппетитом ела тарталетку. Подойдя к ней, он прошипел ей на ухо:

– Идем со мной.

Он не заметил, что Дориана все это время внимательно за ним наблюдала и видела, как он ухватил Анджелу за запястье и стремительно направился к двери в подсобку, увлекая ее за собой. Оказавшись внутри, Лоренцо захлопнул дверь и, с пылающим взглядом, прижал девушку к стене.

– Что ты задумала? Решила отомстить? Выставить меня дураком? Ну что ж, поздравляю – тебе это удалось! Ты эгоистка! Эгоистка и вдобавок лгунья!

Анджела метнула на него презрительный взгляд и, не дрогнув, шагнула вперед.

– Бедняжка Лоренцо… Что же теперь скажет твоя драгоценная публика? Что подумает милашка Дориана? – бросила она, передразнивая ее тонкий голос. – Какая же я дура! Давно пора было понять. Признавайся, ты порвал со мной из-за этой девчонки?

Его глаза лихорадочно блестели. Он резко бросился к ней и с остервенением поцеловал, задрав подол платья, а Анджела крепко обвила его руками.

* * *

Утром накануне Рождества очередь в лавку Кончетты растянулась до самой площади.

– Боже мой, сколько народу! – вздохнула Аньезе.

– В праздники же всегда так, забыла? – ответила Сальватора. Она взяла дочь под руку, и они встали в очередь.

«Эх, я могла бы сегодня выспаться», – подумала Аньезе. Но вместо этого мать потащила ее за покупками, заявив, что нужно купить слишком много всего и одна она точно не донесет сумки до дома. Как и каждый год, Сальватора пригласила на праздничный ужин дядю с тетей и, как всегда, заранее начала беспокоиться, что приготовить. Несколько дней назад Аньезе слышала, как мать спорила по телефону с тетей Луизой о блюдах – еще одна незыблемая традиция. Можно было не сомневаться, что тетя предложила оставить в меню только закуски и основное блюдо, потому что если приготовить еще и пасту, никто не сможет столько съесть. На это Сальватора возразила, что рождественский ужин без пасты – это просто немыслимо, должно быть как минимум три блюда. Обмакнув печенье в молоко, Аньезе усмехнулась – насколько же предсказуем их разговор, но тут мать сменила тон:

– Дорогая, ты не могла бы сказать Лоренцо, что мы приглашаем и его? Мы с Джузеппе все обсудили. Двери нашего дома открыты, и если он захочет… В конце концов, это же Рождество, верно?

Аньезе резко поднялась, подошла к матери и удивленно с благодарностью посмотрела на нее. Сальватора положила трубку и встала со стула.

– Лоренцо тоже будет? Серьезно? – взволнованно спросила Аньезе.

– Не знаю, посмотрим. Твоя тетя говорит, что он уже куда-то приглашен. Но она попробует его уговорить. Что сказать, мы сделали первый шаг, – ответила Сальватора, тяжело вздохнув.

– Ох, как же я на это надеюсь, мама… Это был бы самый лучший рождественский подарок! – воскликнула Аньезе, вспыхнув от радости.

В тот же день она побежала покупать подарок для брата, на случай если он все-таки придет. Она направилась прямо в кинотеатр «Аполло» и попросила Альфредо позволить ей взглянуть на старые афиши. Он проводил ее наверх, в проекционную кабину, и указал на сундук.

– Вот, можешь сама посмотреть, что там есть, – сказал он.

Порывшись в сундуке, Аньезе нашла постер фильма, который когда-то был одним из любимых у Лоренцо. Они смотрели его вместе несколько лет назад. То была «Хроника одной любви» Микеланджело Антониони. Деталей сюжета Аньезе уже не помнила, но ей казалось, что фильм рассказывал о мужчине и женщине, безумно влюбленных друг в друга. Он был беден, а она – богата и замужем за состоятельным человеком.

– Смотри, это же Марилена! – воскликнула Сальватора, помахав рукой, чтобы привлечь внимание женщины.

Аньезе обернулась. Как всегда одетая во все черное, мать Анджелы с трудом брела в их сторону с холщовой сумкой, полной овощей.

– Как дела? Давно тебя не видела в церкви, – поздоровалась Сальватора.

Марилена ответила, что в последнее время редко покидает дом: из-за сильной боли в бедре ей трудно ходить и она предпочитает оставаться в тишине и покое. Затем ее взгляд остановился на Аньезе.

– Молодец, что пошла с мамой за покупками, – заметила она, и в ее глазах мелькнула едва уловимая грусть.

Аньезе лишь неловко улыбнулась в ответ.

– Анджела никогда со мной не ходит, – продолжила женщина с горькой улыбкой. – С тех пор как она уехала, я вижу ее все реже. В лучшем случае она навещает меня пару раз в месяц… Я постоянно одна. Хорошо хоть, что сегодня вечером и она, и Фернандо приедут на ужин. Он, кстати, привезет с собой свою невесту. Они уже в пути.

– Анджела уехала? И куда же? – удивилась Сальватора.

Марилена объяснила, что ее дочь теперь живет в Лечче. Она переехала туда, чтобы быть с Лоренцо. Вернее, это он нашел ей работу в городе. Хотя, добавила Марилена, она так толком и не поняла, чем именно теперь занимается дочка. Аньезе задумалась. Если Анджела не живет в Аралье, тогда какого черта тот парень делал здесь на «Ламбретте» Лоренцо? Не может быть, чтобы она одолжила ему мопед, как утверждал Джорджо. Нет, что-то здесь не так…

Сальватора со вздохом пробурчала, что нынешняя молодежь только и делает, что мечется туда-сюда.

– Они вечно всем недовольны, постоянно меняют города и работы, уезжают подальше от родителей и не спешат заводить семью, – проворчала она, бросив на дочь осуждающий взгляд.

Марилена оживленно кивала, всем своим видом выражая осуждение. Подавляя зевок, Аньезе равнодушно оглядела площадь и вдруг заметила Терезу. Та сидела на скамейке, погруженная в чтение.

С тех пор как она уехала учиться в Бари, от нее не было ни звонков, ни писем, ни даже открытки на пару строк. Это не слишком удивило Аньезе, но, если честно, ей все же было немного обидно.

– Мама, я пойду поздороваюсь с Терезой… – нерешительно сказала Аньезе. – Вон она, – пояснила девушка, указав на подругу.

Сальватора, продолжая беседу, отрывисто кивнула, словно давая разрешение, которого, по сути, у нее никто не просил.

Аньезе оставила женщин беседовать и направилась к скамейке. Подойдя к Терезе, она остановилась, заслоняя свет над страницами книги, и просто сказала:

– Привет.

Подруга подняла взгляд, закрыла книгу и прижала ее к себе. На обложке была нарисована стена, а на ней крупными черными буквами было написано «Жестокая жизнь» и красными – «Пазолини»[17].

– Привет, – ответила та.

Аньезе показалось, что стена на обложке похожа на ту, что разделяла их обеих.

Сдержанно улыбнувшись, Тереза похлопала по скамейке, приглашая ее сесть рядом.

– Ты приехала на Рождество? Надолго? – спросила Аньезе, садясь.

Тереза объяснила, что останется только до дня Святого Стефано: ей нужно учиться, а в маленькой студенческой комнатке в Бари делать это куда удобнее, чем здесь, в Аралье, потому что мать вечно просит ее сделать что-то по дому или отправляет по делам.

– Будь я парнем, ей бы и в голову не пришло просить меня о чем-то, она оставила бы меня в покое и дала спокойно учиться, – заявила она с раздражением. Аньезе ничего не ответила. Раньше она никогда об этом не задумывалась, но в тот момент вдруг поняла, что ее мать тоже всегда давала поручения ей, а не Лоренцо: накрыть на стол, снять высохшее белье, подмести пол…

– Тебе нравится в университете? – спросила она, сцепив руки.

Глаза Терезы заблестели.

– Очень! Это так вдохновляет. Профессора, студенты, сама атмосфера… Конечно, мне нелегко, потому что, помимо учебы, приходится еще и работать, чтобы за все платить. Но я справлюсь. Даже если придется учиться по ночам, клянусь тебе, что получу диплом с отличием!

Аньезе кивнула.

– Я в этом даже не сомневаюсь, – сказала она с улыбкой.

Лицо Терезы смягчилось.

– Я слышала о «Нувель Марианн». Папа мне все рассказал. Не представляю, как тебе удалось прогнуть под себя этого типа… Как там его? Ах, да, Колелла. В любом случае ты меня удивила. В хорошем смысле. У тебя хватило смелости пойти против хозяина, да еще и получить повышение. Так и надо!

Аньезе смутилась. Впервые Тереза гордилась ею, тем, что она сделала… Поддавшись внезапному порыву, Аньезе схватила ее за руку.

– Мне нужно с кем-то поговорить, иначе я просто взорвусь! – выпалила она.

Тереза нахмурилась, но ничего не ответила. Тогда Аньезе рассказала ей все: о Джорджо и о том чувстве, что вспыхнуло между ними, о ночи на фабрике, которую она назвала самой прекрасной в жизни, о его предложении и о своих терзаниях при мысли о том, что ей придется сделать выбор.

– Я хочу быть с ним! Я это знаю, чувствую это прямо здесь, – воскликнула она, коснувшись груди. – Но вместе с тем я хочу остаться на мыловарне, хочу продолжать свою работу. А если я уйду и заберу формулу, «Марианн» просто исчезнет.

Аньезе тяжело вздохнула.

– В следующем месяце он вернется, и я должна буду что-то ответить. Что же мне делать? – спросила она, умоляюще глядя на подругу.

Тереза медленно покачала головой и сжала руку Аньезе.

– Почему? Почему всегда именно нас, женщин, ставят перед выбором? И нам приходится отказываться от части себя. От мужчин такого никто не требует. Тебе не кажется, что это несправедливо?

Аньезе не знала, что ответить. Она никогда не задумывалась об этом в таком ключе. «Теперь я чувствую себя еще более растерянно, чем прежде», – подумала она.

* * *

Несколько часов спустя, помогая Сальваторе расставлять на столе праздничный сервиз, который доставали из буфета лишь по особым случаям, Аньезе вновь вспомнила слова подруги. Она мимоходом бросила взгляд на мать: та была в кухонном фартуке, но с золотыми серьгами, которые надевала только в праздники.

«Мама тоже отказалась от себя? Неужели все и правда так, как говорит Тереза?» – задумалась она.

Уперев руки в бока, Сальватора окинула взглядом сервированный узорчатыми фарфоровыми тарелками и хрустальными бокалами стол с серебряными приборами на вышитых салфетках.

– Идеально! – сказала она. – Джузеппе, посмотри, какая красота! – крикнула она в сторону гостиной, где муж смотрел телевизор.

Аньезе улыбнулась матери и бросила быстрый взгляд на место, которое после долгого времени вновь было сервировано для Лоренцо. Сердце сжалось от волнения. Она всей душой надеялась, что он придет, что примет этот жест примирения от родителей.

Затем Аньезе направилась в гостиную, аккуратно положила под елку плакат, завернутый в красную бумагу и перевязанный бантом, и на мгновение замерла. Подойдя к окну, она отодвинула штору и выглянула на улицу. Спустя несколько минут фары автомобиля дяди Доменико осветили дорогу.

– Они приехали! – радостно воскликнула она.

Аньезе с замиранием сердца бросилась к двери, Сальватора и Джузеппе последовали за ней. Когда фары погасли, вновь погрузив двор в полумрак, двери автомобиля открылись, и из него вышли дядя Доменико и тетя Луиза.

«Он не приехал», – подумала Аньезе, мрачнея. Родители, стоявшие у нее за спиной, не сказали ни слова.

Дядя и тетя, улыбаясь, вошли в дом с охапками подарков.

Когда все уселись за стол, Сальватора молча убрала тарелку, приборы и бокал с места Лоренцо. Аньезе взглянула на пустой стул брата и тяжело вздохнула. Время от времени, подавая блюда или убирая со стола, мать бросала на это пустое место угрюмый взгляд. Разговор не клеился, лица у всех были мрачными, а шутки дяди не вызвали ни единой улыбки. Этот пустующий стул и первое Рождество без Лоренцо омрачили вечер и тяжелым грузом легли на сердце каждого из них.

– Он уже был приглашен к Гуарини, – сказал в какой-то момент дядя, отвечая на вопрос, который никто так и не осмелился задать. – И согласился задолго до того, как получил ваше приглашение.

– Просто он не мог отказаться в последний момент, – добавила тетя Луиза. – Дориана расстроилась бы…

– Дориана? Кто это? – спросила Сальватора, подперев щеку ладонью.

Дядя с тетей переглянулись.

– Девушка, с которой он встречается, – тихо проговорила Луиза.

Все уставились на нее.

– В каком смысле – встречается? – переспросила Сальватора, выпрямляясь на стуле.

– В том смысле, что они нравятся друг другу и часто видятся… – пояснил дядя Доменико, поглаживая свою длинную бороду. – Дориана – дочь герцога. Девушка из прекрасной семьи, лучшей партии нашему Лоренцо и не сыскать. Видели бы вы их вместе. Они великолепная пара.

Аньезе остолбенела:

– А как же Анджела?

– Я тоже хотела бы это знать, – вмешалась Сальватора. – Ее мать сказала нам, что сейчас она в Лечче, нашла работу благодаря Лоренцо… Мы видели Марилену сегодня утром! Правда, Аньезе?

Девушка кивнула.

– Ну и фантазия… – усмехнулся дядя. Он достал из кармана пиджака трубку и закурил. Луиза пожала плечами с таким выражением лица, будто понятия не имеет, о чем говорит ее золовка.

Сальватора громко вздохнула, и Джузеппе с грустной миной взял ее за руку.

– Подадим десерт в гостиную? – предложила тетя Луиза.

– Конечно, – сразу ответил дядя Доменико, поднимаясь со стула. – У тебя еще остался тот замечательный миндальный ликер? – спросил он сестру.

Пока мама и тетя несли подносы и рюмки, а мужчины устраивались на диване, Аньезе осталась сидеть на кухне, ошеломленно глядя на пустой стул.

«Ничего не понимаю! Что происходит? Что ты творишь, Лоренцо?» – подумала она.

* * *

В этот самый момент Лоренцо, стоя у величественного камина, в котором уютно потрескивал огонь, потягивал из стакана виски, предложенный ему Эудженио Гуарини. По гостиной, переполненной людьми в вечерних нарядах, сновали официанты с бокалами шампанского на подносах, а Дориана развлекала гостей, исполняя на фортепиано одиннадцатую сонату Моцарта.

Когда она закончила играть, зал разразился аплодисментами. Девушка встала и изящно поклонилась.

– Браво! – воскликнул Лоренцо, подойдя к ней.

– Спасибо, – улыбнулась она.

– Пойду покурю. Не хочешь со мной?

Дориана кивнула и последовала за ним в сад, освещенный свечами, расставленными вдоль дорожек.

Он облокотился на каменные перила лестницы и достал сигарету.

– Какой чудесный вечер, – вздохнула она, поднимая глаза к звездному небу. Затем подошла к Лоренцо и, скрестив руки на груди, спросила:

– Могу я задать тебе вопрос?

Лоренцо выпустил дым.

– Сколько угодно.

– Почему ты не поехал к родителям? Ты никогда не рассказываешь о них…

Он бросил сигарету на землю и потушил ее носком ботинка.

– Рассказывать особо нечего, – ответил он.

– Так не бывает.

Лоренцо отвернулся, оперся обеими руками о перила и устремил взгляд на деревья в саду. Потом глубоко вздохнул и произнес:

– Что ты хочешь услышать? Что мой отец разрушил мне жизнь? Что моя сестра причинила мне невыносимую боль, когда отвернулась от меня?

Дориана отступила.

– Нет, если тебе грустно об этом вспоминать…

– Тогда не спрашивай меня о них, – сказал он, поворачиваясь к ней лицом. – Я хочу оставить прошлое позади и думать только о будущем.

– М-м-м… – протянула она, слегка поджав губы. – Все прошлое?

– Что ты имеешь в виду?

– Та натурщица, Анджела… Я видела вас на выставке. Могу я спросить, что у тебя с ней?

Лоренцо явно озадачил ее вопрос.

– Успокойся, никто, кроме меня, ничего не заметил, – уточнила Дориана, словно прочитав его мысли.

– Между нами ничего нет, – быстро ответил Лоренцо. – Поверь мне. Ничего серьезного.

– Мне так не показалось…

Лоренцо замешкался и отвел взгляд.

– Она была моей первой любовью, мы долгое время были вместе… Но сейчас все это позади.

Дориана устремила взгляд в сад.

– Ты уверен, что вас больше ничего не связывает? Может, ты давал ей какие-то обещания?

– Нет. Никаких обязательств, никаких обещаний я ей не давал, – решительно ответил он. – Тогда на выставке я совершил глупую ошибку и сразу же это осознал…

– Ты выглядел довольно взволнованным, когда вышел из подсобки. Ее лица я не видела. Она вышла после тебя, не так ли? – Дориана снова внимательно посмотрела на него.

Лоренцо почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он резко взял ее за руку.

– Я давно ничего не чувствую к Анджеле. Она не та женщина, которую я хочу видеть рядом с собой. Есть другая, о которой я думаю уже давно… – солгал он.

– Другая? И кто же?

– А ты до сих пор не поняла?

Дориана с легкой улыбкой покачала головой.

Лоренцо улыбнулся ей в ответ.

– Ты же знаешь. Ты прекрасно знаешь, что это ты…

– Ты в этом уверен, Лоренцо?

Он протянул руку и погладил ее по щеке. Затем взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал в губы. В этот момент перед глазами у него пронеслось воспоминание: он увидел себя в объятиях Анджелы в подсобке галереи, почувствовал, как впиваются в кожу ее ногти, услышал ее приглушенные стоны, вспомнил жадные поцелуи…

Поддавшись внезапному порыву, он крепко обнял Дориану.

– Выходи за меня, – прошептал он.

Девушка несколько секунд смотрела на него недоверчиво. Потом ее глаза заблестели от нахлынувших чувств, и она кивнула, одарив его той самой улыбкой, от которой на щеках у нее заиграли ямочки.

15

Миру тело его[18]

Январь–февраль 1960 года

В новой лаборатории, запершись на ключ в своем кабинете, Аньезе готовила букет эссенций для «Нувель Марианн», отмеряя дозировки, которые знала только она. За матовой стеклянной дверью двое мужчин, недавно нанятых Колеллой, Маттео и Роберто, склонившись над столом, внимательно наблюдали за химической реакцией в стеклянной колбе. Оба были сдержанными и молчаливыми и даже внешне походили друг на друга: долговязые, с узкими плечами и длинными руками. Им обоим было около тридцати, только Маттео был лысым и носил очки, а у Роберто были густые напомаженные волосы и усеянное родинками лицо.

С первой же встречи Аньезе поняла, что перед ней опытные люди: сразу было видно, что они долгое время трудились на крупной фабрике. Она не раз задавалась вопросом: как Колелле, черт побери, удалось переманить их к себе? Сколько денег он им предложил? И что пообещал? Но главным вопросом оставалось то, как они восприняли новость о том, что руководить ими будет женщина, да еще такая молодая?

Они работали вместе неполных две недели, поэтому Аньезе не могла сказать наверняка, но все же ей казалось, что новые сотрудники отнеслись к этому совершенно спокойно, чего точно нельзя было сказать о Гаэтано, парне, которого поставили руководить цехом наполнителей. Тот был настоящим болтуном и грубияном, и его замашки действовали Аньезе на нервы.

Однажды, как рассказал ей Марио, Гаэтано начал отпускать шуточки в ее адрес, что, раз она единственная женщина на фабрике, значит, точно «водится с кем-то» из руководства, может быть, даже с самим Колеллой, иначе с какой стати ее вообще взяли на работу?

Вито чуть было не разбил ему нос, а Дарио пригрозил, что наваляет ему по первое число, если тот еще хоть раз позволит себе заговорить об Аньезе в таком тоне. К счастью, Марио вовремя вмешался и всех успокоил, не допустив драки.

Аньезе задумалась, рассказал ли он об этом Терезе? Как бы она отреагировала на подобные намеки? Наверняка пошла бы прямиком к Гаэтано и высказала бы ему все, что думает. На самом деле именно так и следовало поступить. Но она была не Тереза – у нее не хватило бы духу.

Аньезе поднялась из-за стола и вышла из кабинета, толкая перед собой двухъярусную тележку, полную больших бутылок из темного стекла. Подойдя к Гаэтано, она услышала, как тот с увлечением сплетничает о Колелле на радость небольшой группе рабочих, среди которых был и Марио. Все выглядели расслабленными, поскольку Колеллы в тот день не было на фабрике.

– Франческо самый хитрый из всех, – говорил Гаэтано, вероятно, имея в виду братьев Колеллы. – И самый подлый, – добавил он с усмешкой. – Увел у старшего брата невесту буквально накануне свадьбы.

– Ничего себе… – присвистнул один из молодых рабочих.

– Вот это наглость, а? Увести жену у собственного брата, – вмешался другой.

Аньезе остановила тележку.

– Все готово, – сказала она, обращаясь к Гаэтано.

Тот, не удостоив ее даже взгляда, спросил, правильно ли она рассчитала объем: хватит ли этого на всю партию? Точно?

Аньезе ничего не ответила, молча развернулась и ушла.

Марио удивленно поднял бровь и, оторвавшись от группы рабочих, пошел следом за ней.

– Эй, Аньезе, – сказал он, поравнявшись с ней.

– Привет, Марио, – пробормотала она.

– Слушай, что происходит? Ты в последнее время сама не своя…

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, не знаю… ты выглядишь грустной.

Аньезе глубоко вздохнула.

– Я не грустная. Ну ладно, может, я и правда немного грущу, но дело не в этом. Просто слишком много мыслей в голове, вот и все.

Марио поджал губы.

– Эх… Не хочешь поделиться?

– Нет, пока не могу, – ответила она и, привстав на цыпочки, поцеловала его в морщинистую щеку, пропахшую сигаретным дымом. – Но спасибо.

Едва она успела войти в лабораторию, как к ней подошел Маттео.

– Ты была права! Активное вещество отлично себя показало! – сказал он, вручая ей листок с результатами эксперимента.

Аньезе улыбнулась.

– Ну слава Богу. Я на это надеялась, но не была уверена до конца.

Она снова села на свое рабочее место и открыла тетрадь в черной обложке с красными краями. Ее новая идея касалась разработки шампуня, но не обычного – она хотела создать шампунь для таких волос, как у нее: вьющихся и непослушных. Шампунь для кудряшек!

Она вспомнила, как в детстве Сальватора раз в неделю наносила ей на волосы маску из оливкового масла и оставляла на ночь. Утром, после промывания, волосы становились мягкими и легко расчесывались, но эффект держался всего несколько часов: вскоре они снова путались и топорщились в разные стороны. Воспоминания об этой маске натолкнули Аньезе на мысль о создании шампуня для ежедневного использования. И вот он – первый результат! Она принялась переписывать в тетрадь данные, которые дал ей Маттео, и вдруг вспомнила, что через несколько дней вернется Джорджо.

Аньезе выронила ручку и уставилась на сине-зеленую стену лаборатории. С одной стороны, мысль о том, что совсем скоро она снова увидит его голубые глаза, обнимет и поцелует его, приводила ее в приятное волнение. С другой, ее охватывало беспокойство.

Аньезе заерзала на стуле, как будто пытаясь избавиться от чувства, что ее загнали в угол. Совсем скоро ей предстояло дать ответ.

«Но какой?» – в очередной раз задумалась она.

Она хотела выйти за него замуж и уехать с ним, но в то же время хотела остаться здесь, на мыловарне. И эти желания были одинаково сильны.

«Это тупик. Мне из него не выбраться», – подумала она в отчаянии и, тяжело вздохнув, уронила голову на руки.

* * *

Дядя Доменико стоял в гостиной дома Гуарини с поднятым бокалом в руке.

– За Дориану и Лоренцо! – воскликнул он.

– За Дориану и Лоренцо! – хором повторили все присутствующие.

Лоренцо и Дориана обнялись.

Затем Дориана подошла к отцу и обняла его за шею.

– Ты счастлива, моя девочка? – спросил он, целуя дочь в висок.

– Как никогда, – ответила она.

Услышав эти слова, Лоренцо улыбнулся и сел на бархатный диван рядом со своей будущей тещей, которая маленькими глотками потягивала шампанское из бокала.

Накануне Рождества он сделал предложение руки и сердца по всем правилам, предписанным высоким положением Дорианы. Она сама проинструктировала его, какой надеть костюм, как предстать перед отцом и даже какие именно слова следует произнести, чтобы попросить руки его единственной дочери. Лоренцо находил весь этот спектакль помпезным и устаревшим, даже нелепым, но держал свое мнение при себе.

Разговор между двумя мужчинами проходил строго наедине за закрытой дверью кабинета Гуарини. Как и предполагал Лоренцо (о чем заранее предупредила его Дориана), будущий тесть устроил ему настоящий допрос:

«Ты сможешь заботиться о ней?

Готов поставить ее превыше всего, даже превыше самого себя?

Ты понимаешь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не должен ее огорчить? Иначе будешь иметь дело со мной».

На все вопросы Лоренцо отвечал: «Да, синьор».

Но когда Эудженио спросил, что он собирается делать дальше и продолжит ли работать в галерее или, может быть, планирует открыть собственную, еще более престижную, Лоренцо, прикусив губу, ответил:

– Возможно, почему бы и нет. Но я всегда считал, что в жизни нельзя довольствоваться малым. Искусство приносит определенный доход, особенно в таком городе, как Лечче, но все же это не мегаполис… – Он перевел дыхание. – Мы живем в эпоху больших перемен, будущее – за промышленностью. – Он помолчал. – Я мог бы возродить мыловаренную фабрику моего деда, превратить ее в современное предприятие, конкурентоспособное на национальном уровне.

– М-м-м… Жаль, жаль. С твоим-то образованием… – заметил Эудженио.

Лоренцо уже открыл рот, чтобы ответить, но Гуарини продолжил:

– В сущности, я тебя понимаю. Мир меняется, увы, а ты молодой и хочешь идти в ногу со временем. Это правильно. Люди вроде меня свое отжили. Мы больше не нужны.

– Не говорите так. Такие умные и образованные люди, как вы, всегда будут нужны. В любое время, – ответил Лоренцо.

Эудженио несколько секунд пристально смотрел на него, прищурив глаза, а затем позволил себе улыбнуться.

– Пусть так. Значит, у меня будет зять-промышленник, – сказал он.

Когда Эудженио поднялся с кресла и пожал Лоренцо руку, тот с облегчением вздохнул.

– Лоренцо, а ты что думаешь? – отвлекла его от мыслей Дориана.

Лоренцо растерялся.

– О чем? Простите, я задумался…

Дориана нежно улыбнулась.

– Мама предлагает устроить свадьбу в мае. Я думаю, это идеальное время. Только представь: прием в саду, арки, увитые розами… – мечтательно протянула она.

– В мае? Да, конечно… – согласился Лоренцо.

– Весна – лучшее время для свадьбы, – заметил дядя Доменико.

Джулия Гуарини удовлетворенно кивнула и принялась обсуждать с дочерью наряды, украшения и букет.

– Идите к нам, Луиза, – сказала она, – поучаствуйте. Это ведь женские дела.

Тетя подошла и села рядом с синьорой Гуарини, довольная, что ее привлекли к обсуждению.

Пока женщины оживленно беседовали, а Доменико и Эудженио говорили о винах, в частности о разнице между пьемонтскими и тосканскими, Лоренцо выпал из обеих бесед. Все пребывали в исключительном расположении духа, особенно Дориана: она вся светилась и не переставая улыбалась, словно с первого дня их знакомства только и мечтала об этом браке. Лоренцо смотрел на нее, слегка склонив голову: милая, добрая, воспитанная, но в то же время решительная и уверенная в себе. Без сомнения, она станет идеальной женой. Им будет о чем поговорить, ведь их объединяет любовь к искусству и кино. Вместе они могли бы жить приятной, обеспеченной, спокойной жизнью…

«Хватит ли этого, чтобы полюбить ее?» – думал он.

Лоренцо искренне надеялся, что рано или поздно сможет полюбить Дориану. Он постарается, чтобы это произошло как можно скорее.

Со временем он забудет Анджелу и ослепляющую страсть, что их связывала…

«В конце концов, что важнее для семейного счастья? Общие интересы или страсть?» – спрашивал он себя.

Тогда он не знал ответа на этот вопрос.

* * *

– Почти пришли, – сказал Никола.

Анджела улыбнулась.

С того вечера на выставке она стала своей в художественной среде Лечче, Никола водил ее повсюду. Она провела не один вечер в компании художников, скульпторов, фотографов и писателей за бокалом вина и ночными разговорами.

Чаще всего Анджела сидела молча и, поигрывая прядью волос, слушала, как окружающие цитировали книги, фильмы, обсуждали известных личностей, о которых она никогда не слышала. Но если разговор вдруг заходил о фильме, который она когда-то смотрела с Лоренцо, то она робко вступала в беседу, слово в слово повторяя то, что говорил ей Лоренцо, когда объяснял ей замысел режиссера или хотел обратить ее внимание на какие-то детали.

Новая жизнь казалась Анджеле удивительной. Сколько времени она потеряла, горбатясь на Оронцо в керамической лавке, сколько возможностей упустила, сколько интересных встреч прошло мимо нее… Позирование приносило ей приличный доход и почти не требовало усилий. Если бы не ревность Лоренцо, возможно, она нашла бы подобную работу гораздо раньше.

Никола был совсем другим: он поощрял ее, подталкивал, выводил в люди, а не держал на коротком поводке.

К тому же он был добрым и щедрым, настоящим другом – первым, который у нее появился. Никола предложил ей жить в его студии и после вернисажа и чуть не обиделся, когда Анджела сказала, что собирается искать комнату.

Единственное, что ей было неприятно, это намеки на их отношения. Однажды друг Никола, другой художник, весь вечер донимал его вопросами.

– Вы встречаетесь? Ну же, признайся! – бормотал он спьяну.

Никола качал головой, улыбался, но ничего не отвечал.

Анджелу это вполне устраивало: если бы он вдруг признался ей в чувствах, ей пришлось бы его отвергнуть, а это означало бы в одночасье потерять все.

Анджела понимала, что не готова к новым отношениям. Как она могла их начать, если, несмотря на провал своего грандиозного плана, только и думала что о Лоренцо? Он вернулся к ней, но лишь ненадолго: с яростью овладел ею в каком-то убогом чулане и больше не искал встречи. «Это все временно, он вернется», – успокаивала себя Анджела. В конце концов, она до сих пор носила на пальце кольцо бабушки Марианны, и, раз он не просил его обратно, это, несомненно, означало, что между ними еще ничего не кончено.

– Познакомься, это Франко Капоне, лучший известный мне фотограф, – сказал Никола, когда они подошли к кафе неподалеку от базилики Санта-Кроче.

Элегантно одетый и довольно симпатичный мужчина с бородкой и выразительными чертами лица поднялся со стула, снял солнечные очки и, завороженно глядя на Анджелу, протянул ей руку.

«Что ж, кажется, я произвела на него впечатление», – удовлетворенно подумала она.

Они сели и сделали заказ. Франко засы́пал ее вопросами. Сколько ей лет? Где она выросла? Как давно работает моделью? Есть ли у нее опыт в модной индустрии?

– Никола тебе все объяснил? – спросил он.

Анджела покачала головой:

– Нет, я ничего не знаю.

– Я только сказал, что тебе нужна новая модель, – уточнил Никола.

Тогда Франко наклонился над столиком и рассказал, что получил заказ на съемку весенней коллекции от ателье на улице Маттеотти.

– Знаешь такое? Прямо здесь, за углом, в первом переулке налево, – добавил он, указывая на перекресток. – Съемки займут около месяца. Ты будешь демонстрировать дизайнерские наряды, и, конечно, тебе дадут в распоряжение парикмахера и визажиста…

Анджела завороженно слушала. Подумать только, она никогда в жизни не могла позволить себе даже единственного дорогого платья… А теперь… Она повернулась к Николе, и они обменялись заговорщицкими улыбками.

После этого мужчины принялись обсуждать свои проекты. В конце месяца выставка в галерее «Ингроссо» закрывалась, и Никола сказал, что уже обдумывает новую серию работ, на этот раз абстрактных. Франко же возвращался домой, в Рим.

– Буду работать на съемочной площадке у весьма известного режиссера. Правда, мне пришлось поклясться, что я никому не скажу, у кого именно, – ухмыльнулся он. – Но в начале мая вернусь сюда. Меня угораздило взять заказ на съемку свадьбы, – вздохнул он.

– Как так? – воскликнул Никола. – Ты же всегда говорил: «Что угодно, только не свадьбы!»

– Говорил, – ответил Франко. – Но меня мать попросила. Она буквально умоляла, потому что ее попросила об этом сама синьора Гуарини. Речь о ее дочери.

Анджела чуть не подскочила на месте.

– О Дориане?

– Да. Похоже, юная герцогиня выходит замуж.

– Гуарини… Представляешь, ее отец купил шесть картин на выставке. Всю серию «Она», – добавил Никола.

– Ничего себе! Удачная сделка! – заметил фотограф.

– За кого же она выходит? – перебила Анджела. Ее пересохшие губы едва шевелились, сердце бешено билось.

«Только не за него, это невозможно…» – думала она.

– За Лоренцо Риццо, что работает в галерее, – ответил Франко.

– Не может быть! – выкрикнула Анджела, вскакивая из-за стола.

Франко смотрел на нее, сбитый с толку, а Никола хотел было что-то сказать, но не успел: Анджела, не теряя ни минуты, выскочила из кафе.

* * *

Она явилась в галерею в слезах, едва переводя дыхание.

– Лоренцо! Ты где? – крикнула она.

Лоренцо вышел из бокового зала с тревожным видом.

– Анджела? – удивился он. – Что случилось? Ты меня напугала!

– Это правда? Ты женишься на Дориане?

Он молча смотрел на нее несколько мучительных секунд, не находя слов.

– Не плачь, прошу, – наконец произнес он.

Она подошла и посмотрела ему в глаза.

– Так это правда или нет?

Лоренцо тяжело вздохнул и попытался взять ее за руку, но Анджела резко оттолкнула его.

– Да или нет? – снова спросила она слабым голосом.

Он опустил глаза и кивнул.

– Мерзавец! – выкрикнула Анджела и со всей силы толкнула его обеими руками.

Лоренцо пошатнулся.

– Пожалуйста, успокойся! – воскликнул он. – Ты делаешь только хуже…

– Куда уж хуже!

Лоренцо никогда не видел ее в таком состоянии, даже во время самых ожесточенных ссор.

– Анджела, послушай… – попытался начать он, но она не дала ему закончить.

– Я тебя ненавижу, – прошипела она.

Анджела сняла обручальное кольцо и швырнула ему в лицо, после чего вытерла слезы ладонью и выбежала из галереи.

Лоренцо поднял кольцо, в горле встал ком. Он так и остался сидеть на корточках, вертя кольцо в пальцах, пока у него не защипало в глазах.

* * *

Аньезе уже собиралась открыть дверь, когда у нее за спиной неожиданно вырос Джузеппе.

– Папа! Я не слышала, как ты подошел. Ты с верфи? – спросила она, вставляя ключ в замочную скважину.

– Да. – Джузеппе широко улыбнулся.

– Что случилось? Ты такой довольный, – сказала Аньезе, улыбнувшись в ответ. Они вошли в дом.

– Так и есть, – ответил он, закрывая за собой дверь. – Лодка почти готова, осталось немного доработать. Ты бы видела, какая она красивая… Уверяю, такой лодки ни у кого нет, – сказал Джузеппе, снимая пальто и вешая его на крючок. – Придешь посмотреть, когда будет минутка?

Аньезе с нежностью посмотрела на отца.

– Конечно, папа, я приду.

«И возьму с собой Джорджо, как только он сойдет на берег», – подумала она, улыбнувшись, но улыбка быстро померкла: Джорджо будет ждать от нее ответ, а она была к этому не готова.

Тут они услышали всхлипывания. Отец и дочь переглянулись и поспешили в гостиную. Джузеппе включил свет: Сальватора лежала, свернувшись калачиком на диване, держа в руке носовой платок.

– Дорогая, что ты делаешь одна в темноте? – спросил отец, подходя к ней.

Аньезе тоже кинулась к матери.

– Мама, почему ты плачешь? Что случилось? – спросила она, садясь рядом и беря мать за руку.

Не поднимая головы, Сальватора с трудом объяснила, что ей позвонила Луиза и сообщила, что Лоренцо женится.

– …на этой Дориане, – всхлипнула она. – Они уже назначили дату.

Не в силах подобрать слова, Джузеппе опустился в зеленое кресло.

– Как это – женится? – воскликнула Аньезе. – На девушке, которую он едва знает? Да он с ума сошел?

Сальватора всхлипнула.

– Представляешь? Он женится и даже не посчитал нужным сообщить об этом родной матери. Я ее в глаза не видела. И узнаю обо всем от его тети, – пробормотала она, вытирая глаза платком. – Он нас не пригласит, можешь не сомневаться. Вот она, благодарность за то, что я его вырастила…

Отец молчал, но напряженно о чем-то думал.

– Мама, у меня нет слов. Это просто нелепо… Еще вчера он хотел жениться на Анджеле, а теперь… К чему такая спешка?

Джузеппе вздохнул.

– Я знаю к чему, – сказал отец, поднимаясь с кресла. – Я сейчас же поеду в Лечче и поговорю с ним.

Жена растерянно посмотрела на него.

– Куда ты собрался? Да еще в такой час!

– Послушай, я больше не могу видеть тебя в таком состоянии, это несправедливо. Пора мне самому поговорить с сыном. В конце концов, он обижен именно на меня. – Джузеппе наклонился к жене и нежно провел рукой по ее влажной щеке. – Не волнуйся, дорогая, я все улажу, раз и навсегда.

Аньезе подняла глаза на отца, но сдержалась, чтобы не сказать то, о чем подумала: она была уверена, что эта встреча обернется полной катастрофой. Она по себе знала, как враждебно вел себя Лоренцо всякий раз, когда она пыталась с ним сблизиться и все объяснить.

Такая реакция ужасно ранила Аньезе, и она не хотела, чтобы ее отец испытал ту же горечь и вернулся домой с разбитым сердцем, особенно сейчас, когда он был так счастлив… Она хотела сказать отцу, чтобы он никуда не ехал, что все это бесполезно, но он уже надел пальто и закрыл за собой дверь.

– Может, они все-таки помирятся… – пробормотала Сальватора.

Аньезе молча встала с дивана и уже собиралась идти наверх, но мать окликнула ее:

– Кстати! Тебе пришло письмо. Я оставила его у тебя в комнате.

«Письмо? Интересно, от кого? Может, от Терезы?»

Войдя в комнату, Аньезе увидела на комоде белый конверт без марок, на котором было написано: «Для Аньезе».

«Это же почерк Джорджо!» – подумала она, чувствуя, как сердце стремительно падает вниз.

Разорвав конверт, она присела на кровать и развернула письмо.

«Здравствуй, Кучеряшка.

Я здесь, сижу на нашем с тобой камне и смотрю, как солнце садится над Аралье. Когда ты получишь это письмо, я уже буду в море. Ты не представляешь, какого усилия мне стоило не прийти к тебе. Мне не терпелось увидеть тебя, прижать к себе, услышать твой голос. Но я понял, что лучше подождать.

Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, вижу, как прячется твой шрам в морщинках на нахмуренном лбу. Ты недоумеваешь, почему я решил не встречаться с тобой, может, даже злишься на меня.

Я знаю, что попросил тебя сделать выбор, и хочу, чтобы у тебя было время, чтобы все хорошенько обдумать. Я не хочу, чтобы ты сказала мне "да" только потому, что боишься меня потерять.

Это не лучшее начало для совместной жизни.

Я не хочу на тебя давить, обдумай все спокойно: чего ты хочешь и что по-настоящему сделает тебя счастливой.

Я люблю тебя и никуда не денусь. Я буду ждать, когда ты будешь готова дать мне ответ. В марте я вернусь и сразу же приду к тебе.

Твой Джорджо

P. S. Ты знала, что в Савоне есть своя мыловаренная традиция? Я вот не знал! Мне рассказала об этом мама. Представь себе, говорят, что марсельское мыло изобрели в Савоне, а вовсе не во Франции! Кто знает, правда ли это… В любом случае я подумал, что однажды ты сможешь открыть свой "Дом Риццо" именно там. Рядом со мной».

Аньезе положила письмо на кровать и уставилась на него мокрыми от слез глазами.

Никогда еще она не чувствовала такой любви, как в этот момент. И никогда так сильно не тосковала.

– О, Джорджо… – прошептала она.

Она отдала бы сейчас все, лишь бы обнять его.

* * *

Джузеппе приехал в Лечче, когда время ужина давно прошло. Подъехав к вилле, он заглушил мотор, но не сразу вышел из машины. Несколько минут он сидел, глубоко дыша, и пытался набраться храбрости.

Когда Луиза открыла дверь и увидела на пороге гостя, она едва не лишилась чувств.

– О Боже, что случилось? С Сальваторой и Аньезе все хорошо? – тут же спросила она.

Он успокоил ее: жена и дочь чувствуют себя прекрасно.

– Прости, что я вот так заявляюсь в поздний час, без предупреждения, но мне очень нужно поговорить с сыном.

– Да, конечно. Заходи, заходи. Доменико, к сожалению, нет дома, он пошел играть в карты, – с горечью добавила она.

Джузеппе кивнул, давая понять, что это не важно, ведь он пришел не за этим.

Луиза провела его наверх, к комнате Лоренцо, и постучала.

– В чем дело? – отозвался тот из-за двери.

– К тебе пришли, – сказала тетя, затем взглянула на Джузеппе и прошептала: – Оставлю вас наедине…

Когда Лоренцо открыл дверь, у него перехватило дыхание.

– Здравствуй, Лоренцо, – произнес Джузеппе дрожащим голосом.

Лоренцо оперся рукой о дверной косяк и нахмурился.

– Можно войти? Нам нужно поговорить. Прошу.

Вздохнув, Лоренцо вернулся в комнату, оставив дверь открытой. Отец последовал за ним.

– Ну, что случилось? – начал парень, закуривая сигарету.

Джузеппе оглядел сваленную на стул одежду, груды журналов на полу, переполненную пепельницу и снова перевел взгляд на сына.

– Ты все такой же неаккуратный, – сказал он с легкой улыбкой.

Лоренцо промолчал. Его взгляд красноречиво давал понять, что он не собирается тратить время на пустую болтовню.

Джузеппе откашлялся и сел на кровать.

– Мы узнали о твоей свадьбе, – сказал он. – Мама была очень расстроена, что ей рассказала об этом тетя Луиза. Она плакала… – Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – Нам жаль, что все так вышло. Мы так надеялись, что ты приедешь на Рождество. Мама очень тебя ждала. Аньезе даже купила тебе подарок…

Лоренцо сглотнул.

– А теперь мы узнаем, что ты женишься. Вот так, внезапно. А как же Анджела?

– С Анджелой все кончено.

– Ясно… – с горечью пробормотал Джузеппе. – Скажи мне, зачем ты женишься на женщине, которую не любишь?

Лоренцо отвел взгляд.

– Кто тебе сказал, что я ее не люблю? Что вы вообще обо мне знаете?

Отец пожал плечами.

– Да, мы не знаем, как ты теперь живешь… Но тебя-то я знаю. Ты мой сын.

Лоренцо рассмеялся ему в лицо.

– Ты меня знаешь? Ты?

– Гораздо лучше, чем ты думаешь… И я прекрасно понимаю, что ты женишься не по любви, а по совсем другой причине. Иначе ты никогда не бросил бы Анджелу.

– Ты ошибаешься, – раздраженно бросил Лоренцо.

Джузеппе посмотрел ему в глаза.

– Ты делаешь это ради денег. Чтобы выкупить фабрику деда. Так ведь?

Лоренцо застыл, как громом пораженный. Отец попал в точку.

– Не делай этого, сынок. Не повторяй моих ошибок. Не живи чужой жизнью, иначе рано или поздно тебе придется за это платить. И ценой будет твое счастье.

Лоренцо потушил сигарету.

– Все из-за тебя. Из-за тебя мне пришлось принять… такое решение. Если бы ты не продал мыловарню, этого не случилось бы.

Джузеппе устало кивнул.

– Мне жаль, что я причинил тебе боль. Мне правда жаль, – сказал он, с трудом выговаривая каждое слово. – Я прошу у тебя прощения за все. Я хотел объяснить тебе причины этого поступка, но ты так и не дал мне возможности это сделать…

– Опять ты за свое? – резко перебил его Лоренцо. – Я почти поверил, что тебе действительно жаль, что ты раскаиваешься. А вместо этого ты приходишь сюда, уверенный в своей правоте, и считаешь, что вправе учить меня жизни? Неужели ты не понимаешь, что этот разговор не имеет смысла?

– Смысл есть, если ты позволишь мне все объяснить, если выслушаешь меня, наконец, и мы хоть раз попробуем понять друг друга. Я не могу отмотать время назад, не могу как по волшебству вернуть тебе фабрику. Но я могу быть твоим отцом, если позволишь. Могу быть рядом, помочь тебе не совершить моих ошибок. Мы можем все преодолеть и смотреть вперед…

– Ты захотел быть моим отцом? Теперь? Спустя двадцать два года? – с горькой усмешкой спросил Лоренцо.

– Я всегда был твоим отцом… – пробормотал Джузеппе.

– Ошибаешься, – ответил Лоренцо, тыча в него пальцем. – Как часто ты меня замечал? Слушал, что я говорю? Сколько раз ты поднимал глаза от своих проклятых кроссвордов? Не напрягайся, я сам отвечу: никогда. Ты всегда витал в своих мыслях, всю мою жизнь. Знаешь, что я помню о тебе? Молчание. Твое бесконечное, удушающее молчание. А теперь, как назло, тебе приспичило поговорить. – Лоренцо на мгновение замолчал и покачал головой. – Правда в том, что нам больше не о чем говорить. Я никогда тебя не прощу. Могу сказать тебе только одно: у меня больше нет отца.

Джузеппе слушал, опустив голову. Каждое слово ранило его в самое сердце, все глубже и глубже.

Он поднялся с кровати и медленно пошел к двери.

– Прости меня за все.

Это были его последние слова, затем он вышел из комнаты.

* * *

Джузеппе вошел в спальню почти в полночь, но Сальватора не спала. Она сидела на кровати и листала журнал.

Увидев мужа, она отложила его в сторону.

– Как все прошло?

Джузеппе тяжело вздохнул и принялся расстегивать рубашку. Затем поднял глаза на жену и с мрачным видом покачал головой.

На лице Сальваторы отразилось разочарование.

– Но почему? Что он тебе сказал?

Джузеппе молча надел пижаму и лег в постель.

– Ничего, – наконец ответил он. – Он ничего не сказал. Давай спать, ладно? Я очень устал.

Жена подавленно кивнула и выключила ночник на тумбочке.

Позже, глубокой ночью, Джузеппе заворочался в постели.

– Что с тобой? – пробормотала Сальватора, лежа к нему спиной.

– Не знаю, – ответил он. – Желудок свело.

– Это, наверное, нервы. Скоро пройдет. Постарайся уснуть.

– У нас есть те шипучие таблетки? – спросил Джузеппе спустя некоторое время. – Кажется, просто так не пройдет.

– Да, на кухне, в шкафчике, где соль, – пробормотала Сальватора и тут же уснула.

* * *

Утром ее разбудил солнечный свет, пробивающийся сквозь ставни. Потянувшись, она повернулась к мужу и обнаружила, что его место пусто. Сальватора встала, надела тапочки и спустилась вниз. Она уже собиралась шагнуть в кухню, как вдруг застыла, словно приросла к полу.

Джузеппе лежал на полу с широко открытыми глазами. Он был мертв.

16

«Я не потеряю тебя, я не оставлю тебя…»[19]

Март 1960 года

Сальватора, одетая в черное, в шляпе с вуалью, сидела у гроба и смотрела опухшими и потускневшими от слез глазами на восковое лицо мужа.

– Сердце не выдержало, – снова и снова повторяла она, не отрывая от него глаз. Она выглядела измученной: кто знает, сколько времени прошло с тех пор, как Сальватора ела или нормально спала, – она потеряла счет времени.

Церемония прощания началась еще вчера днем, люди приходили выразить соболезнования. Кто-то принес и поставил на стол в кухне поднос с пирожными из бара «Италия», кто-то приготовил кофе, женщины споласкивали чашки под струей воды, чтобы была чистая посуда.

Аньезе держала мать за руку и всхлипывала, не в силах выкинуть из головы образ отца, лежащего на полу с застывшим глазами. Боль была невыразимой: всего несколько часов назад он рассказывал ей о лодке и был таким счастливым…

«Бедный, бедный папа», – думала она. Ей вспомнились слова Джорджо, когда он говорил, что беды происходят сами по себе и никто не в силах их предотвратить. Даже она.

То, что в этот момент рядом с ней не было Джорджо, разрывало ей сердце, но она никак не могла сообщить ему о смерти Джузеппе. Она даже не знала адреса его матери.

Тетя с дядей примчались в Аралье, как только Аньезе им позвонила. Дядя Доменико сразу же отвез ее в похоронное бюро, где ей пришлось, сдерживая слезы, выбирать гроб, цветы и все необходимое для отпевания. После этого они пошли к приходскому священнику, чтобы договориться о похоронах на следующий день.

Тетя Луиза осталась дома, чтобы поддерживать Сальватору, убитую горем.

Вскоре пришел Марио и другие рабочие, затем соседи, продавец газет, Кончетта и даже сам Колелла. Когда Луиджи вошел в гостиную и увидел Джузеппе в гробу, он закрыл лицо руками и разрыдался.

«Отец был ему по-настоящему дорог», – подумала Аньезе, растрогавшись их дружбой длиною в жизнь. Луиджи был единственным другом отца.

Лоренцо все не было. Дядя и тетя сообщили ему новость поутру, едва он проснулся, и велели быстро одеваться и ехать с ними в Аралье, но Лоренцо ответил, что поедет на своей машине. Так они сказали, когда Сальватора и Аньезе спросили, почему Лоренцо до сих пор нет.

Каждый раз, когда кто-то входил в дом, Аньезе поднимала глаза в надежде увидеть брата, но неизменно разочаровывалась.

В какой-то момент она не выдержала, подошла к тете Луизе, стоявшей в дверях кухни с чашкой кофе в руках, и спросила:

– Тетя, где же Лоренцо? Ты уверена, что он сказал, что приедет?

Та заверила, что абсолютно уверена и сама не понимает, куда он подевался.

– Доменико уже несколько раз звонил домой, но там никто не берет. Не знаю, что и сказать… Может, он решил приехать сразу на похороны?

Наступил день похорон, а Лоренцо все не было.

«Он придет, – успокаивала себя Аньезе. – Он не может не прийти в церковь».

Около часа приехала Тереза. Она рассказала, что прибежала прямо со станции, даже не заходя домой. Подруга с искренним сочувствием обняла Аньезе.

– Он был хорошим человеком, я всегда это знала, – сказала она.

Глаза Аньезе снова наполнились слезами.

– Не хочешь выйти на улицу? Это пойдет тебе на пользу, – шепнула Тереза.

Аньезе кивнула, вытирая нос ладонью.

– Мама, я выйду на минутку, ладно? – сказала она.

Но Сальватора даже не ответила. Замкнувшись в своем горе, она продолжала смотреть на мужа.

Девушки направились к двери по коридору, заполненному людьми. При виде Аньезе все бросались выражать ей соболезнования, пожимали руку или едва заметно касались ее плеча.

Когда они вышли на улицу и сели на ступеньку, Аньезе закрыла глаза и глубоко вдохнула – только сейчас она поняла, каким тяжелым стал воздух в доме.

– А где твой брат? Я хотела выразить ему соболезнования, но не увидела его, – спросила Тереза.

– Он пока не приехал. Не знаю почему… Я со вчерашнего дня его жду, – ответила Аньезе, тяжело вздохнув.

Тереза удивилась и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала.

В этот момент в ворота вошли Анджела и ее мать. Марилена выглядела удрученной и крепко держалась за руку дочери. Подойдя к Аньезе, она взяла ее за руки и тихо сказала:

– Я знаю, как тебе нелегко, девочка моя.

Слегка прихрамывая, она зашла в дом.

Анджела проводила ее взглядом и вздохнула.

– Мне ужасно жаль, – сказала она, обращаясь к Аньезе.

– Спасибо, – ответила та.

Тереза поднялась.

– Пойду посмотрю, не нужно ли чем-то помочь, – пробормотала она. Очевидно, она хотела оставить их наедине.

Анджела села на освободившееся место, и в наступившей тишине Аньезе украдкой посмотрела на нее.

«Анджела теперь совсем другая», – подумала она. Ее веки были густо подведены аккуратными стрелками, но особенно Аньезе поразило что-то новое в самом ее взгляде: в нем не было прежнего высокомерия.

– Есть какие-то новости от Лоренцо? Вчера дядя с тетей сказали, что он поедет на своей машине, но прошло так много времени, а его все нет… – сказала Аньезе.

Анджела покачала головой.

– Лоренцо? Какого еще Лоренцо? – ответила она с горькой улыбкой. – Если ты имеешь в виду того Лоренцо, которого мы знали, то его больше нет.

Аньезе опустила глаза. Она не хотела говорить этого вслух и никогда не стала бы плохо отзываться о брате, особенно перед Анджелой, но прекрасно понимала, что та имеет в виду.

Аньезе подняла голову и неожиданно обняла Анджелу.

Удивленная и немного смущенная столь внезапным проявлением нежности со стороны Аньезе, Анджела сперва неловко ответила на объятие, но затем крепко прижала Аньезе к себе и уткнулась лицом в ее растрепанные волосы.

Священник со служками прибыл ровно в три часа. Сальватора, опираясь на руку дяди Доменико, поднялась на ноги. Все собравшиеся перекрестились и в тишине выслушали слова священника, который благословлял тело усопшего.

Когда обряд завершился, сотрудники похоронного бюро начали готовиться к перевозке гроба в церковь. Марио и Луиджи тут же вызвались помочь и подняли гроб с передней стороны, а двое других мужчин подхватили его сзади. Процессия медленно направилась к выходу. Аньезе, Сальватора и дядя с тетей шли позади гроба, а за ними все остальные.

Когда гроб пересек порог и Джузеппе навсегда покинул свой дом, тишину разорвал отчаянный крик Сальваторы. Она рухнула на колени и залилась горькими, безутешными слезами.

* * *

Пока в Аралье колокола церкви Сан-Франческо звонили по усопшему, Лоренцо почти добрался до Санта-Мария-ди-Леука. Он ехал без цели целый день, гнал, как сумасшедший, пока не выехал на прибрежное шоссе и не доехал до края земли – мыса, где Ионическое и Адриатическое моря встречались друг с другом.

Он вышел из машины в казавшемся безлюдным городе и направился к пляжу, борясь с сильным ветром, который словно пытался преградить ему путь. Лоренцо дошел до кромки воды и уселся на прохладный песок, подтянув колени к груди. В этот момент его ноги окатило набежавшей волной. Он снял ботинки и носки. Сердце бешено колотилось – после быстрой езды в крови пульсировал адреналин.

Он смотрел на бушующее, взволнованное море, которое так точно отражало его душевное состояние.

«Это произошло из-за меня», – думал он, закрывая лицо руками. Эта мысль не покидала его с того самого мига, как он проснулся и увидел дядю Доменико, сидящего на краю кровати, который сказал:

«Твой отец ушел сегодня ночью… Сочувствую…»

Лоренцо сел в машину, собираясь поехать в Аралье, но на полпути развернулся и помчался обратно. У него не хватило бы смелости посмотреть матери в глаза и признаться: «Это я убил любовь всей твоей жизни. Это мои слова пронзили его сердце. Это моя вина. Только моя…» Он был в этом уверен.

Лоренцо подумал об Аньезе и почувствовал вину за то, что оставил ее в такой тяжелый момент.

«Почему, почему я его не выслушал? Как я мог сказать, что у меня больше нет отца? Зачем? Почему я так поступил?» Он снова и снова мучился этими вопросами, стискивая кулаки и стуча себе по лбу.

Когда очередная, особенно высокая волна разбилась о песок и окатила его брызгами с головой, Лоренцо до боли прикусил кулак. Слезы покатились по его щекам, а затем перешли в такой отчаянный и безутешный плач, что у него перехватило дыхание. Он без сил упал на мокрый песок, и морская вода смешалась с его слезами.

* * *

Мартовским субботним утром в Аралье пришла хорошая погода: после нескольких недель затяжных дождей и ветра, мешавших работе портовых служб и рыбаков, над городом наконец засияло солнце. Аньезе и Сальватора шли под руку по улице ремесленников. Мать, одетая в траурное платье, брела с опущенной головой, лишь изредка поднимая ее, чтобы поздороваться со знакомыми. Они направлялись в мастерскую, где их уже ждал Луиджи, однако, проходя мимо площади Святого Франциска, Сальватора решила остановиться у газетного киоска. Там она попросила у продавца свежий номер Famiglia Cristiana и журнал с кроссвордами.

Аньезе с нежностью посмотрела на мать. Видеть этот журнал дома для Сальваторы было своего рода утешением – так ей казалось, что муж все еще рядом, даже если кроссворды никто не разгадывал. Пока Сальватора протягивала продавцу восемьдесят лир, взгляд Аньезе упал на первую полосу газеты l'Unità – той самой, что всегда покупал Джорджо. Заголовок сообщал о попытке христиано-демократов прийти к соглашению и о совещании, на котором присутствовали Сеньи, Моро и другие политики, о которых Аньезе прежде никогда не слышала.

– Что это ты смотришь? – недовольно воскликнула Сальватора. – Не забивай голову этой коммунистической чепухой.

– Но мама, среди моих знакомых много коммунистов, – возразила Аньезе. – Многие рабочие на фабрике – коммунисты. А еще Тереза, Марио и… – Она уже собиралась добавить: «И Джорджо, красивый и романтичный парень, который тебе так понравился», но запнулась и предпочла промолчать. Она не хотела, чтобы мать с предубеждением отнеслась к Джорджо и еще меньше – чтобы та беспокоилась, что ее дочь влюбилась в коммуниста.

Сальватора молча покачала головой и снова взяла дочь под руку. Они свернули в переулок и тут же столкнулись с Кончеттой, которая стояла в дверях магазина и, скрестив руки на груди, наблюдала за субботней суетой.

– Какая сегодня прекрасная погода, а, Сальватора! – сказала она, едва увидев их.

– Да уж… Нам этого не хватало, – грустно ответила та.

Аньезе бросила на Кончетту недовольный взгляд: она вовсе не забыла ее едкие замечания. Как она тогда сказала? «Низкорослая, плоская, недоженщина»? Ей так и хотелось ответить: «Знаешь, а вот красивый моряк думает совсем иначе», но она ограничилась лишь натянутой улыбкой.

Вскоре мать и дочь дошли до мастерской. Когда они пересекали портовый причал, Аньезе остановилась: ей показалось, что в порт зашло судно, на котором плавал Джорджо. С замершим сердцем она подошла поближе, чтобы убедиться, но ее ожидания не оправдались – судно было просто очень похоже, и только.

Дойдя до мастерской, Сальватора остановилась у входа и на мгновение задержала взгляд на двери, словно собираясь с мыслями.

– Мама, что такое?

Мать поджала губы.

– Последний раз я была здесь с твоим отцом. Дверь была заперта, и мы не смогли войти…

Аньезе ласково погладила ее по спине.

– Значит, зайдем сейчас. Как будто папа здесь, с нами, – сказала она.

В этот момент из мастерской вышел Луиджи. Он раскинул руки, положил их на плечи Сальваторы и расцеловал ее в обе щеки. Потом поздоровался с Аньезе, слегка потрепав ее по щеке.

– Пойдемте, – сказал он.

Они последовали внутрь. Аньезе огляделась, думая о том, что здесь ее отец провел последний год жизни. Она попыталась представить, как он работал в этих стенах, отдаваясь мечтам о лодке, и ее охватило чувство облегчения и благодарности: это место, хоть и ненадолго, сделало ее отца счастливым.

– Вот она, – объявил Луиджи, указывая на большую лодку, накрытую брезентом. – Готовы? – спросил он и одним движением сдернул брезент.

Сальватора охнула и приложила руку к груди.

Аньезе в изумлении подошла ближе и коснулась черно-красного, отполированного до блеска корпуса. Она восхитилась белыми кожаными сиденьями, элегантностью линий, величием формы и точностью каждой детали…

– Она прекрасна… – прошептала Аньезе, и внутри у нее что-то дрогнуло. Если бы лодку увидел Джорджо, она ему непременно понравилась бы.

– Это еще не все, – продолжил мужчина. Он поднялся на лодку, снял длинное кожаное сиденье и спустился по деревянным ступенькам в каюту. Аньезе и Сальватора наклонились и увидели две койки и маленький камбуз.

– «Феникс»… – прочитала Аньезе. – Так назвал ее папа? – тихо спросила она.

По лицу Луиджи пробежала тень.

– Да, – ответил он, поднимаясь. – Он сам нанес надпись. Говорил, что это значит «возрождение».

Глаза Сальваторы наполнились слезами. Она подошла к лодке и медленно обвела пальцем каждую букву.

– Мой Джузеппе… – повторяла она.

Немного помолчав, Луиджи добавил:

– Я записал «Феникс» на миланскую выставку, которая пройдет в апреле. Это было мечтой Джузеппе. И я, – голос его дрогнул, – осуществлю ее ради него.

Аньезе благодарно посмотрела на него.

– Спасибо, Луиджи. Спасибо за все, что ты делаешь для папы.

Мужчина махнул рукой, словно говоря: «Не стоит благодарности, я делаю это от всего сердца».

– Мы повезем ее в Милан дней через десять, – продолжил он. – А пока еще есть время, Лоренцо может тоже зайти посмотреть на нее, если хочет.

Сальватора тяжело вздохнула.

– Давай не будем о нем, – ответила она дрожащим голосом. – Он не удосужился даже появиться на похоронах собственного отца. Неужели ты думаешь, что его может заинтересовать какая-то лодка?

Аньезе нахмурилась и снова перевела взгляд на «Феникс». То, что брат не приехал на похороны, стало для нее сокрушительным ударом, выбило опору из-под ног. Без него она чувствовала себя ужасно одинокой, несмотря на множество людей, собравшихся проститься с Джузеппе.

«Должно же этому быть какое-то объяснение. Лоренцо все еще сердится, это правда, но он не мог так с нами поступить», – думала она, пока священник служил мессу. Ее взгляд снова и снова блуждал по лицам в толпе в тщетной надежде увидеть брата. Ожидания оказались напрасными.

Лоренцо не только не появился на похоронах, но и не давал о себе знать все последующие дни и недели, что делало его отсутствие все более ощутимым.

«Это нелепо», – размышляла Аньезе. Брат вел себя так, будто у него никогда и не было семьи. С тяжелым сердцем она вспомнила слова Анджелы: «Того Лоренцо, что мы знали, больше нет».

Неужели это правда? Аньезе никак не могла в это поверить.

* * *

– Дядя, а это куда отнести? В главный зал? – спросил Лоренцо, держа в руках картину в тяжелой раме.

– Да, я уже говорил, – резко ответил тот, не поднимая головы.

– Слушаюсь, – вздохнул Лоренцо и понес картину в зал.

Со дня похорон дядя Доменико вел себя отстраненно. Когда они вернулись из Аралье и обнаружили племянника дома, дядя обрушился на него с упреками. Он сурово отчитал его за то, что тот не явился на похороны, а стоявшая рядом с ним тетя Луиза только кивала. «Так не поступают, Лоренцо. Это непростительно, – разорялся Доменико. – Как бы там ни было, он твой отец. А твоя бедная мать нуждалась в поддержке детей. Ты проявил неуважение к моей сестре! Не забывай об этом, потому что я уж точно не забуду!»

Лоренцо молчал, опустив голову, ошеломленный обрушившимся на него гневом дяди. В конце концов, Доменико заставил его пообещать, что на следующий же день он поедет в Аралье.

Лоренцо и правда пытался доехать до Аралье, но всякий раз возвращался, так и не доехав до дома. Ему было настолько стыдно, что он не мог представить, как появится перед матерью, словно ничего не случилось. Он пытался позвонить ей, но стоило ему набрать первые цифры, как его охватывала тревога и он тут же вешал трубку. Так проходили дни, а за днями недели.

«Вот почему дядя на меня злится», – думал он. Но как он мог объяснить, почему не поехал домой? Какой смелостью надо обладать, чтобы рассказать о последних словах, которые он сказал отцу, и признаться, что это из-за него у того случился инфаркт?

«Нет, я не смогу. Никогда не смогу», – сказал он себе. Оставалось продержаться совсем немного. К счастью, день свадьбы приближался, а после него он навсегда уедет из этого дома.

Тут в галерею вошли Дориана с матерью.

– О, какой сюрприз! – воскликнул Лоренцо.

Дядя встал и с улыбкой обошел стол, чтобы поприветствовать женщин.

Дориана подошла к Лоренцо и чмокнула его в щеку.

– Мы уже несколько часов бегаем по магазинам в поисках бонбоньерок, но так ничего и не нашли. Зато, по крайней мере, уладили дело с цветами для церкви. Ну и раз уж мы были неподалеку, то решили пообедать с вами. Самое время обеда.

– Правильно. Я возьму пальто, – сказал Лоренцо и неуверенно добавил: – Дядя, ты с нами?

Доменико поблагодарил за приглашение, но ответил, что, к сожалению, у него слишком много работы, и тут же бросил взгляд на женщин, чтобы убедиться, что их не задел его отказ.

Пока Лоренцо надевал пальто, синьора Гуарини воскликнула:

– Ах, вы никогда не догадаетесь, что мы видели в ателье на улице Маттеотти! Фотографию той самой модели, как там ее зовут… – продолжила она, пренебрежительно махнув рукой. – Блондинки, что была на выставке у Санторо.

Лоренцо почувствовал, как его сердце забилось быстрее.

– Анджела Перроне, – пробормотал он. Краем глаза он заметил, что Дориана внимательно за ним наблюдает.

– Точно. Ну так вот, ее фотография висит прямо в витрине ателье. Уж не знаю, как можно было из музы такого талантливого художника, как Никола Санторо, опуститься до того, чтобы сниматься для рекламы?

Воцарилась короткая, но напряженная пауза.

«Значит, она все еще в Лечче, – подумал Лоренцо. – И, похоже, всерьез занялась модельной карьерой».

Он почувствовал укол ревности.

– Мама, да что тебе за дело до какой-то жалкой модели? – вмешалась Дориана. – Мне кажется, не стоит это даже обсуждать.

Она одарила Лоренцо одной из своих осторожных улыбок.

– Если дамы готовы, мы можем идти, – невозмутимо сказал он, открывая дверь и пропуская их вперед.

Однако слова, высокомерно брошенные Дорианой, – «жалкая модель» – задели его куда больше, чем он был готов признать.

* * *

Когда Джорджо подошел к дому Аньезе, первое, что он увидел, – это объявление в черной траурной рамке.

«Что это значит…?» – он ускорил шаг, и сердце его бешено забилось.

«ДЖУЗЕППЕ РИЦЦО», прочитал он, и чуть ниже: «ТРАГИЧЕСКИ УШЕЛ ИЗ ЖИЗНИ В ВОЗРАСТЕ 42 ЛЕТ, ОСТАВИВ СВОИХ БЛИЗКИХ. АРАЛЬЕ, 29 ФЕВРАЛЯ 1960 ГОДА».

«Нет, только не это…» – подумал он и провел рукой по лицу.

Он вошел в ворота, которые, как всегда, были распахнуты, и постучал в дверь.

Ему открыла озадаченная Сальватора.

– Добрый день, синьора Риццо. Я Джорджо, друг Аньезе, – представился он.

– Джорджо… Ну наконец-то, хоть узнала, как тебя зовут, – ответила она. – Ты тот самый молодой человек, что приходил с проигрывателем. Помню-помню.

– Я… я только что узнал… – пробормотал он. – Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.

– Спасибо, – тихо ответила она. – Заходи. Аньезе наверху, в своей комнате.

Она проводила его по коридору в гостиную и попросила подождать.

Оставшись один, Джорджо сел на край охрового дивана и упер локти в колени, сцепив пальцы в замок.

В воздухе витал густой запах мясного соуса, который, очевидно, томился на плите. Он окинул взглядом комнату: журнальный столик, на котором лежал журнал Famiglia Cristiana, телевизор, камин с двумя зелеными креслами по бокам, на одном из которых лежал журнал с кроссвордами. На комоде у противоположной стены стояла фотография в рамке, а рядом с ней лампадка, крест и ваза с цветами.

Джорджо встал с дивана и подошел к комоду. Вглядевшись в черно-белый снимок Джузеппе, он заметил в округлой форме его лица сходство с Аньезе.

«Должно быть, она унаследовала от него и карие глаза», – подумал он. У матери Аньезе глаза были ярко-зеленые. Это он заметил сразу.

Джорджо уже собирался вернуться к дивану, но, проходя мимо камина, увидел несколько фотографий на каминной полке и невольно остановился. На одной из них были родители Аньезе, совсем молодые, в день свадьбы. На другой – маленькая Аньезе у моря. На третьей – она же под рождественской елкой. На более позднем снимке Аньезе стояла с Лоренцо у входа в мыловарню. Брат и сестра обнимались, счастливо улыбаясь.

– Джорджо! – воскликнула Аньезе, сбегая по лестнице. Он обернулся: Аньезе бежала босая, на ней был тот самый свитер, который он когда-то ей одолжил. Она подбежала и обхватила его за шею.

Джорджо крепко прижал ее к себе.

– Мне очень жаль… – прошептал он, поглаживая ее по спине.

Она обняла его крепче.

– Жаль, что меня не было с тобой, когда это случилось. Ты даже не представляешь насколько…

Аньезе посмотрела на него, собираясь что-то сказать, но тут в гостиную вошла Сальватора.

– Что будете, молодой человек? Хотите кофе?

Джорджо улыбнулся.

– Да, от кофе я не отказался бы. Благодарю вас, синьора.

Сальватора кивнула и направилась на кухню.

Аньезе и Джорджо сели на диван и, улыбаясь, держались за руки, не отрывая друг от друга глаз.

– Я так скучала… Не хочу больше чувствовать себя такой одинокой, – прошептала Аньезе.

Лицо Джорджо стало серьезным, он погладил ее по щеке.

– Знаю. Теперь я с тобой.

Сальватора вернулась с фарфоровыми чашками в мелкий розовый цветочек и серебряной сахарницей на подносе. Она аккуратно поставила его на столик и спросила у Джорджо, сколько сахара ему положить.

– Мне без сахара, спасибо, – ответил он, вставая, чтобы взять чашку у нее из рук.

– Молодец, я тоже пью без сахара, – заметила Сальватора. Затем положила в чашку Аньезе две ложечки сахара и тут же обрушилась на Джорджо с вопросами: откуда он, как и когда они познакомились, чем он зарабатывает на жизнь.

Узнав, что он моряк, Сальватора, казалось, осталась разочарована.

– Вот как… – только и сказала она.

– Это ненадолго, – поспешил уточнить Джорджо, переглянувшись с Аньезе. – В мае у меня последний рейс. Потом я вернусь домой, в Савону.

Он рассказал о компании по морским перевозкам, которую собирается открыть, и упомянул, что уже арендовал помещение недалеко от порта. Сальватора приободрилась, но вскоре ее лицо вновь напряглось.

– Если ты возвращаешься в Савону, – сказала она ледяным тоном, – то какие у тебя могут быть планы на мою дочь? Как вы собираетесь встречаться, если ты будешь там, а она здесь?

– Нет, мама, – тут же вмешалась Аньезе, положив руку на руку Джорджо. – Мы не будем встречаться. Я поеду с ним. Мы поженимся.

Сердце Джорджо ухнуло в пятки. Аньезе повернулась к нему и улыбнулась, смущенно прикрывая рот рукой.

Он смотрел на нее, переполненный чувствами.

«Можно ли любить человека так сильно, чтобы это трогало до слез?» – пронеслось у него в голове, и он уже знал ответ.

17

«Феникс»

Апрель–май 1960 года

Новость о свадьбе Аньезе, казалось, немного приободрила Сальватору.

– Ты выйдешь замуж ровно в двадцать лет. Это к удаче! – сказала она и, вздыхая, добавила: – Все, чего я всегда хотела, – это чтобы ты устроила свою жизнь, встретила хорошего парня.

Впервые после смерти Джузеппе Сальватора улыбалась. Но вместе с тем мать никак не могла смириться с мыслью о том, что Аньезе переедет на север.

– Почему бы ему не открыть компанию здесь? У нас тоже есть порт… Какая разница, тут или там? – сказала она как-то утром за завтраком.

– Разница есть, мама, и большая, – ответила Аньезе, отставляя чашку с молоком. – Его младшие братья живут в Савоне, и он открывает компанию в том числе и для них, чтобы у них была работа.

– М-м-м… – не слишком уверенно протянула Сальватора и, допив кофе, поставила чашку в раковину. – Понятно. Значит, я останусь совсем одна…

Аньезе посмотрела на мать: та стояла к ней спиной, обеими руками опершись на раковину. На ней была белая ночная сорочка из легкого хлопка, которая подчеркивала бледность ее кожи.

– Вовсе необязательно, мама, – возразила Аньезе. – Ты могла бы поехать с нами.

Сальватора обернулась. За последние недели скорбь словно выточила впадины на ее щеках.

– Я? В Савону? Что ты такое говоришь, дочка…

Аньезе пожала плечами:

– А почему нет? Что тебя здесь держит?

– Чтобы я уехала и бросила дом? – воскликнула мать, прижимая руки к груди. – Нет, об этом и речи быть не может.

– Ты его вовсе не бросишь! – продолжила Аньезе. – Мы можем кому-то оставить ключи, чтобы за домом присматривали, если тебе так спокойнее. Марио, например! А ты будешь со своей семьей… Со мной.

Мать поджала губы, словно обдумывая ее предложение.

– Даже если и так, – немного помолчав, произнесла она, – на что я буду жить? Бедному Джорджо придется содержать еще и меня. Нет, я буду только обузой.

Аньезе нахмурилась:

– Почему он должен тебя содержать?

– Вот я и говорю! – отозвалась мать.

– Нет, ты не поняла, – фыркнула Аньезе. – Я имела в виду: почему тебя должен содержать он, если у тебя есть я? Я ведь не собираюсь бросать работу, мама. Джорджо сказал, что в Савоне тоже есть мыловарни. Я продолжу заниматься тем, что умею. Пока однажды… – она улыбнулась.

– Что однажды? – спросила мать, приподнимая бровь.

Аньезе наклонилась вперед, скрестила руки на столе и посмотрела матери прямо в глаза.

– Однажды я открою свою мыловарню. Новый «Дом Риццо».

Сальватора удивленно уставилась на нее, а затем медленно прищурилась.

– Вот, значит, на что ты откладываешь деньги?

Аньезе выпрямилась.

– А ты откуда знаешь, что я откладываю?

Мать закатила глаза.

– Ты сама говорила. Ты ведь хотела купить мне стиральную машинку, помнишь?

«Значит, они все-таки слушали, что я говорю…» – подумала Аньезе.

Сальватора снова села за стол.

– И все же часть этих денег тебе придется потратить на свадьбу. От твоего отца не так уж и много осталось. Он все говорил, что поправит дела, когда построит лодку, – произнесла она, и ее глаза наполнились слезами.

Аньезе потянулась к ней и сжала ее руку.

– Мы отпразднуем в кругу семьи. Я, Джорджо, ты, его мать и братья.

Сальватора откинулась на спинку стула.

– Делайте как хотите. Только поженитесь… – сказала она. Затем ее взгляд упал на айвовый пирог. – Больше не будешь?

Аньезе покачала головой.

– На тебя не похоже. А как же второй кусок?

– Какая разница? – Аньезе пожала плечами. – Один кусок съесть или два – беды все равно случаются, – пробормотала она.

Мать с недоумением посмотрела на нее.

– Я так и не поняла, ты все-таки едешь в Савону или нет? – настойчиво спросила Аньезе, резко меняя тему.

Сальватора отвела глаза.

– Только если вы поторопитесь подарить мне внука, о котором я смогу заботиться, – сказала она со слабой улыбкой.

Аньезе покраснела до корней волос и тут же выскочила из-за стола.

– Побегу на работу, пока ты еще чего-нибудь не сказала! – воскликнула она, смутившись.

По дороге на фабрику Аньезе ломала голову над тем, как сообщить Колелле о своем увольнении. Как он это воспримет? Скорее всего, плохо. И не только потому, что она собиралась лишить его «Нувель Марианн», что станет для него сильнейшим ударом, но и потому, что Колелла только что создал под нее новый отдел. Он будет просто в бешенстве. «Но, в конце концов, какое мне дело? Пусть злится сколько угодно».

Перед отъездом Джорджо они обговорили, как все устроить: в начале апреля Аньезе сообщит на фабрике о своем увольнении, чтобы Колелла смог найти ей замену, в мае Джорджо сойдет на берег в Аралье и останется с ней, пока она не завершит работу, а потом, в начале июня, они вместе сядут на поезд в Савону…

При одной только мысли об этом Аньезе улыбнулась. Она часто представляла себе их совместную жизнь в общем доме… «Какой он по утрам, когда проснется? Такой же сонный, как я, или же он из тех, кто болтает без умолку еще до первой чашки кофе? В какой позе он спит? А вдруг он храпит?» – подумала она и невольно рассмеялась. Сколько всего предстоит им сделать вместе в первый раз, и впереди у них целая жизнь, чтобы узнать друг друга.

Правда, был еще один первый раз, который им предстоял…

Аньезе внезапно замерла и смущенно прикрыла рот рукой. «Он увидит меня голой! – подумала она, широко раскрыв глаза. – А если я ему не понравлюсь? А если я не умею это делать? Что, если я его разочарую?»

Она потрясла головой, будто пытаясь отогнать от себя эти мысли, и ускорила шаг.

Подойдя к фабрике, она снова остановилась и посмотрела на вывеску: «Мыловарня Ф. Колелла». Аньезе провела несколько месяцев, мучаясь с выбором, который казался ей непосильным. Еще пару недель назад сама мысль о том, чтобы покинуть это место, разрывала ее на части, вызывая чувство вины и страх потерять себя.

Но за считаные часы все изменилось. Сначала письмо от Джорджо, где он уверял ее, что в их совместной жизни найдется место и для ее работы, без которой она себя не мыслила. Затем внезапная смерть отца, которая разрушила все, что Аньезе считала незыблемым, и заставила ее осознать, как мимолетна жизнь и как легко она может оборваться, когда того не ждешь.

Глядя на вывеску, Аньезе впервые осознала, что это уже не ее дом и не фабрика деда. Сколько раз за эти месяцы она останавливалась, чтобы посмотреть на вывеску, сменившую скромную табличку «Дом Риццо»? Считай, что ни разу. Она просто закрывала глаза, упрямо отказываясь принимать реальность. А вот ее брат сразу увидел все как есть.

Она кивнула небольшой группе рабочих, устроивших перекур в ожидании начала смены, и вошла внутрь.

Дверь кабинета Колеллы была открыта. Прежде чем пойти в раздевалку и переодеться в зеленый халат, заменивший ее старый комбинезон, Аньезе постучалась к Колелле.

Тот поднял голову от лежавших на столе бумаг.

– Риццо! Входи, входи, я как раз тебя ждал, – сказал он с непривычной приветливостью, жестом приглашая ее сесть.

Аньезе села напротив него и сразу заметила на столе белый флакон – тестовый образец шампуня для кудрявых волос с оливковым и кокосовым маслами.

– Отличная работа! – воскликнул Колелла, указывая на флакон. – Женщины будут без ума от этого кокосового аромата. Я прочитал в отчете, что ты попробовала шампунь на своих волосах и осталась довольна.

– Да, – подтвердила Аньезе. – Волосы становятся послушными, этого я и хотела добиться.

Колелла удовлетворенно кивнул.

– Замечательно. Но мы не станем сразу запускать его в продажу, – добавил он.

– Почему? – удивилась Аньезе.

Колелла ухмыльнулся и пригладил усы.

– Мы выпустим целую линейку шампуней! Для всех типов волос: кудрявых и прямых, жирных, сухих и тонких… Я уже дал задание Козимо: он разрабатывает новые флаконы, – воодушевленно сообщил он. – Как тебе такая идея? Великолепная, а, Риццо?

Вот почему он в таком хорошем настроении, подумала Аньезе.

– Да… Отличная идея, – пробормотала она. – Но сначала я должна вам кое-что сказать.

Она сделала глубокий вдох и выпалила:

– Я увольняюсь, но проработаю еще два месяца, чтобы у вас было время найти мне замену.

Колелла застыл от удивления, а потом нахмурился.

– Что ты такое говоришь, Риццо? Издеваешься? Ты не можешь вот так взять и уволиться.

Аньезе выпрямилась.

– Почему это не могу? Еще как могу.

Он сузил глаза и ухмыльнулся.

– Понял. Ты хочешь больше денег. Так бы сразу и сказала.

– Нет, нет, – возразила Аньезе. – Дело не в этом. Я и правда решила уйти.

– Могу я узнать почему? Или это секрет, как и твоя формула? – огрызнулся Колелла.

Аньезе проигнорировала эту колкость.

– Я переезжаю на север, – ответила она, не вдаваясь в подробности.

«В конце концов, моя личная жизнь его не касается», – подумала она.

Колелла подался вперед.

– Ты же понимаешь, что я не могу вот так взять и снять «Нувель Марианн» с продажи? Это поставит меня в затруднительное положение перед поставщиками, магазинами, покупателями… – сказал он, тщательно выговаривая каждое слово и с трудом сдерживая гнев.

– Я понимаю. Но ничего не могу поделать. Мне жаль, но мое решение окончательное, – твердо повторила Аньезе. – Я останусь на фабрике до первой недели июня, ровно на два месяца, начиная с сегодняшнего дня, – уточнила она, а затем добавила: – И обещаю вам, что разработаю линейку шампуней до своего увольнения.

Она попыталась встать, но Колелла остановил ее резким движением руки.

– Сколько ты хочешь за формулу? Назови цену.

Аньезе вспыхнула.

– Формула «Нувель Марианн» не продается! – выпалила она, вскакивая с места.

Колелла тоже поднялся и угрожающе ткнул в нее пальцем.

– Ты знаешь, что я могу подать на тебя в суд, потребовать возмещения убытков за упущенную прибыль? В сущности, я могу разрушить твою жизнь? Ты это понимаешь, девочка?

Аньезе побледнела. «Он серьезно? Неужели он и правда может потребовать с меня возмещения убытков?» – судорожно думала она, чувствуя, как бешено колотится сердце. Но внезапно ее осенило: если он подаст на нее в суд, всем, в том числе и его братьям, станет известно, что его сотрудница, да еще и женщина, его шантажировала! Он потеряет лицо!

Она расслабилась и спокойно выдохнула.

«Нет, этого он не допустит. Он просто пытается меня запугать».

Воодушевленная этой мыслью, Аньезе пожала плечами и коротко ответила:

– Делайте что хотите.

Она бросила последний взгляд на ошеломленное лицо Колеллы и вышла из кабинета.

* * *

Оставшись один в доме дяди накануне свадьбы, Лоренцо сел на стул у телефона, снял трубку и набрал номер. Он ждал, прислушиваясь к гудкам, и, взглянув в зеркало, едва узнал себя. Поддавшись мягкой, но настойчивой просьбе Дорианы, он неохотно согласился сходить к их семейному парикмахеру, чтобы привести себя в порядок перед свадьбой. А когда тот спросил, как он хочет, чтобы его подстригли, немного подумав, ответил: «Под Мастроянни».

– Алло? – послышалось в трубке.

– Ну, здоро́во, – сказал Лоренцо.

На том конце провода повисло молчание.

– Привет, Лоренцо, – наконец ответил Фернандо не слишком приветливо.

– Как ты, дружище? Мы ведь не виделись… с прошлого лета, верно?

– Верно. Я приезжал на Рождество, но тебя не было.

– Не было.

Снова тишина.

– Как дела на севере?

– Спасибо, хорошо.

– Ты все также работаешь на заводе?

– Да, – сухо ответил Фернандо. – Лоренцо, зачем ты звонишь?

– Как зачем? Хотел поговорить, узнать, как дела, – смутился Лоренцо.

– Ясно…

– Что с тобой? Ты какой-то странный.

– Со мной? Все в порядке… – ответил Фернандо с ноткой сарказма.

– Мне так не кажется.

Он услышал, как друг глубоко вздохнул.

– Слушай, Лоренцо, мне известно, как ты поступил с моей сестрой. И я знаю, что ты скоро женишься. Моя мать плакала, когда говорила об этом.

Лоренцо промолчал. Он вспомнил Марилену, ее доброту, то, как она приютила его у себя, и почувствовал себя виноватым за ее слезы.

– Я никогда не вмешивался в ваши отношения, ты же помнишь, – продолжил Фернандо. – Да, знаю, у Анджелы непростой характер, чего уж говорить, но она не заслужила такого отношения. Она узнала, что ты женишься на другой, нося на пальце твое кольцо.

– Я… Фернандо, все сложнее, чем кажется. У нас с Анджелой возникли проблемы. Ты и сам видел… Мы с трудом понимали друг друга, у нас были разные представления о будущем.

– Нет, дело не в этом. Отношения заканчиваются, это понятно. Никто не заставляет тебя жить с моей сестрой, раз ты этого не хочешь. Но, Лоренцо, расстаться можно по-разному. Ты плохо поступил с Анджелой. Очень плохо. Ты выбросил ее, как старую тряпку, как только понял, что она мешает твоим планам. Без малейшего уважения.

Лоренцо молчал. У него не было сил возражать, оправдываться или притворяться… Каждое слово Фернандо было правдой. Пришло время сбросить маску. Он чувствовал, что не может лгать. Они были слишком давними друзьями, чтобы обманывать друг друга.

– Я знаю. Все, что ты говоришь, – верно, – признался он. – Ты ведь так и сказал тогда на пляже, помнишь? «Знаю, ты пойдешь на все, лишь бы вернуть фабрику». Ну, я и пошел. И теперь я в шаге от своей цели.

Фернандо тяжело вздохнул.

– Да, я помню. Но я сказал тебе и кое-что еще. Я предупредил, чтобы ты был осторожен, пока не стало слишком поздно, иначе ты рискуешь потерять всех, кто тебя любит. Но ты не послушал. Ты уперся и поступил по-своему.

Лоренцо кивнул, закрыв глаза.

– За все приходится платить.

– Тогда я желаю тебе, чтобы ты добился своего и нашел покой. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ничего… – прошептал Лоренцо. Он знал, что добавить больше нечего, пришло время попрощаться и повесить трубку. Но что-то его удерживало.

– Ты звонишь в надежде, что я тебе помешаю? Остановлю тебя? – прямо спросил Фернандо.

Лоренцо открыл глаза.

– Нет, – твердо ответил он и повесил трубку.

Лоренцо уставился на телефон. «Я все же не смог», – горько подумал он. В конце концов, он солгал даже лучшему другу.

* * *

Ворот рубашки стягивал горло, не давая нормально дышать. Стоя перед зеркалом в своей комнате, Лоренцо попытался ослабить узел галстука, но это не помогало – проклятый воротник был точно каменный. Лоренцо посмотрел на свое отражение: затянутый в строгий фрак, он казался себе чужаком. Никогда прежде ему не приходилось надевать ничего подобного.

Костюм подбирали Дориана и ее мать. Точнее, они заказали его у портного семьи Гуарини: черный фрак с длинными фалдами, жемчужно-серый жилет поверх белоснежной рубашки и брюки без манжет в серо-черную полоску. «Хотя бы цилиндр не прикупили», – подумал он с облегчением. Дориана сказала, что в такую хорошую погоду можно обойтись без него – этикет позволяет.

Закрыв дверцу шкафа, где висело зеркало, он сел на кровать и натянул узкие лаковые туфли, затем встал и внезапно почувствовал, что ему не хватает воздуха. С тихим стоном он снова попытался ослабить галстук.

– Лоренцо, ты готов? – крикнул Доменико.

– Да, дядя. Иду, – негромко ответил он.

Он взял бумажник и вытащил из него измятый листок бумаги. Развернув его, он уставился на рисунок с вывеской «Ф. Колелла» над своей фабрикой и, глядя на него, вновь воспрял духом. Спрятав рисунок, он наконец спустился в гостиную.

Как только Лоренцо вошел, дядя и тетя поднялись с дивана.

– Какой красавец! – воскликнула тетя Луиза.

– Ты тоже великолепно выглядишь, тетя, – ответил Лоренцо.

Он и правда еще никогда не видел ее такой нарядной: на ней было платье из небесно-голубого шифона с жемчужной вышивкой и шляпка из органзы в тон. Луиза подошла к племяннику и с улыбкой поправила узел на его галстуке.

– Кажется, он завязан недостаточно туго, – пробормотала она.

– Не забудь взять с собой, – сказал дядя Доменико, протягивая пару серых замшевых перчаток. Поскольку дядя был свидетелем, ему пришлось облачиться во фрак темно-серого цвета. – Надевать не надо, просто держи в руке, – наставлял он. – А когда войдешь в церковь, положи рядом с молитвенной скамьей.

– Да, дядя, знаю. Мать Дорианы меня проинструктировала… – иронично заметил он.

Доменико кивнул и бросил на племянника взгляд, в котором Лоренцо прочел сожаление. После похорон Джузеппе их отношения так и не восстановились, хотя Доменико разрывался между отцовской любовью к племяннику и привязанностью к сестре.

– Не хватает последней детали, – сказала тетя Луиза и вставила в петлицу Лоренцо гвоздику. – Теперь идеально!

Дядя положил руку ему на плечо.

– Пора идти.

* * *

Когда они прибыли на площадь Дуомо, там уже собралась толпа гостей. Лоренцо вышел из дядиной машины и, прикрывая глаза рукой, рассеянно огляделся вокруг: некоторые лица были уже знакомы ему по многочисленным приемам, на которых он побывал, другие он видел впервые. Он поднял взгляд на собор: фасад представлял собой триумф барокко, с богатым декором, наверху высилась статуя святого Оронцо, а по бокам разместились еще две скульптуры. Это были два других покровителя города, но в тот момент Лоренцо не мог вспомнить их имена.

Выбор собора не подлежал обсуждению, ведь церемонию должен был провести сам епископ Лечче, который не мог отказать Эудженио Гуарини. «Еще бы, после того, как он пожертвовал им такую сумму», – подумал Лоренцо.

– Как думаешь, можно мне закурить? – прошептал он на ухо дяде.

Доменико, стоявший рядом с ним, заложив руки за спину, невозмутимо ответил:

– Это будет некрасиво.

Лоренцо фыркнул. Ему до смерти хотелось курить.

Вскоре раздался автомобильный гудок, и все повернулись на звук. К собору подъехал кабриолет – «Мерседес» ярко-бордового цвета, за рулем сидел шофер в форменной фуражке. Кабриолет когда-то принадлежал дедушке Дорианы, тот купил его еще до войны, а потом оставил в наследство сыну. Как-то за ужином Эудженио Гуарини похвастался, что таких автомобилей было выпущено всего семьсот семьдесят четыре штуки.

Дориана с сияющей улыбкой вышла из машины в сопровождении отца, который тоже был одет во фрак. Лоренцо услышал, как по площади разнесся гул восхищения. Дориана и впрямь была очаровательна, как настоящая принцесса. Она настояла на том, чтобы свадебное платье было точь-в-точь как у Жаклин Кеннеди: из шелка и тюля, с пышной юбкой, облегающим лифом и короткими рукавами. Нитка жемчуга на шее подчеркивала ее утонченную красоту. В руках она держала букет. «Цветы тоже должны быть как у Жаклин, – вспоминал он ее слова, сказанные матери. – Белые орхидеи, розы и гардении!»

– Пора, – сказал дядя Доменико, положив руку на плечо племянника.

Лоренцо кивнул, но не сдвинулся с места. Он не спускал с Дорианы глаз. Да, он сможет полюбить ее. И приложит к этому все усилия. Однако в этот миг разум сыграл с ним злую шутку: ему показалось, что к собору в сказочном платье под руку с отцом идет Анджела. Он почувствовал, как у него сжалось сердце.

Лоренцо наклонил голову и потер глаза руками.

– Лоренцо, гости ждут, – мягко поторопил его дядя. Наконец, он взял племянника под руку и повел в церковь.

* * *

Час спустя молодожены вышли из церкви под громкие аплодисменты. Их встретил рисовый дождь, веселые крики и радостные возгласы.

Анджела, стоя за невысоким каменным забором, наблюдала за происходящим. Ее взгляд остановился на Франко, который фотографировал пару, пока та остановилась на ступеньках собора. Затем она перевела глаза на Дориану, сияющую широкой улыбкой, и ее взгляд задержался на лице Лоренцо: она пыталась понять, что он чувствует. Анджела заметила, как он снова и снова прикусывает губу, – верный признак того, что он нервничает или беспокоится. Его взгляд показался ей странным и непонятным, но в то же время пустым, лишенным всяких эмоций.

«Он не выглядит счастливым, – с облегчением подумала Анджела. – Хорошо, что я пришла». По крайней мере теперь она окончательно смогла убедиться в том, что и так знала: Лоренцо не любит эту девушку, разве что чувствует смутную привязанность. Он женился на ней ради денег, чтобы вернуть свою проклятую фабрику. Анджела вспомнила, как Фернандо сказал ей на Рождество: «Его одержимость приведет к беде», и пожал плечами с видом человека, принявшего неизбежное.

Что же до самой Анджелы, теперь ее ничего здесь не удерживало. Она не собиралась отказываться от счастья. Франко предложил ей поехать в Рим и сказал, что такая, как она, легко сможет пробиться в мире кино. Он был в этом уверен.

«С таким личиком ты сможешь достичь чего угодно», – говорил он.

Анджела твердо пообещала себе, что станет богатой и знаменитой, и однажды Лоренцо увидит ее в каком-нибудь фильме или прочтет о ней в газетах… Она в последний раз взглянула на него и заметила фальшивую улыбку, с которой он благодарил гостей, столпившихся для поздравлений. Вдруг по ее щеке скатилась слеза.

– Глупец, – прошептала она, вытерла лицо тыльной стороной ладони и пошла прочь.

* * *

Аньезе сидела на полу, скрестив ноги, и сосредоточено писала на листке бумаги, лежавшем на журнальном столике.

– Что делаешь? – спросил Джорджо, устраиваясь на диване.

Она подняла голову.

– Пишу Терезе, – ответила Аньезе, с легкой улыбкой откладывая ручку. – Хочу с ней попрощаться. Я не успею увидеться с ней перед отъездом. У нее экзамены, и она точно не приедет раньше августа.

– Передавай от меня привет! – раздался голос Сальваторы из кухни, где она гладила простыню.

– Но разве вы не в ссоре? – удивился Джорджо. – Мне казалось, что-то такое было…

– Нет-нет. На самом деле мы никогда по-настоящему не ссорились, – объяснила Аньезе. – Просто мы немного отдалились друг от друга. Но мы все еще подруги.

– А я что говорила? Дружба просто так не заканчивается. Люди отдаляются, а потом снова сходятся. Вот если бы вы слушали родителей… – снова вмешалась Сальватора.

Аньезе и Джорджо переглянулись и громко расхохотались.

– У нее что, уши как у слона? – тихонько спросил он.

– Молодой человек, вообще-то я все слышу! – прокричала Сальватора.

Аньезе и Джорджо снова покатились со смеху. Джорджо встал с дивана, наклонился к Аньезе и поцеловал ее в лоб.

– Не буду тебе мешать. Я пока схожу в порт, куплю немного рыбы.

Она кивнула и, берясь за ручку, услышала, как Джорджо заглядывает на кухню и спрашивает:

– Синьора Сальватора, вы любите рыбу? Хочу приготовить на обед.

– Что ты такое говоришь! Где это видано, чтобы мужчина стоял у плиты! – возмутилась она.

Джорджо рассмеялся.

– Вот сегодня и увидите! Я готовлю – пальчики оближешь!

– Ну да-а-а, конечно, – протянула мать.

Когда Джорджо уже уходил, она крикнула вдогонку:

– И креветок возьми, если будут!

– Слушаюсь, синьора! – ответил он.

Аньезе тихо засмеялась. Как же она радовалась, что Джорджо и мать так хорошо поладили. С тех пор как он появился в доме, Сальватора снова смеялась…

Аньезе посмотрела на листок. Пока что она успела написать всего пару фраз:

«Дорогая Тереза, как ты? Пишу тебе, чтобы попрощаться».

Она вздохнула и продолжила:

«Завтра я отдам это письмо твоему отцу, а он отправит его тебе. Наконец-то я приняла решение и уезжаю в Савону с Джорджо. Представляешь, мама тоже отправится с нами! Мы уезжаем в начале июня и уже начали собирать чемоданы. Мама настаивает, что должна взять с собой все приданое, говорит, собирала его с тех пор, как я была маленькой, но как мы погрузим на поезд столько вещей? Еще она хочет взять с собой розовую воду. Как будто ее не продают в Савоне… Ладно, все равно я хотела тебе рассказать совсем не об этом.

Я долго думала о твоих словах, что женщины всегда вынуждены выбирать и отказываться от чего-то важного в угоду другим. После нашего разговора я стала смотреть на женщин другими глазами, спрашивая себя: "Чем пожертвовала эта женщина? А вон та? А эта?"

Я боялась, что такое может случиться и со мной, но потом поняла, что этого не произойдет. И знаешь, когда я это осознала? Когда Джорджо сказал, что я смогу найти работу на мыловарне в Савоне, и поддержал мое желание открыть там свою мыловарню, когда смогу. Тогда я поняла, что с ним я могу оставаться собой.

И еще я подумала, что выбирать – это не всегда плохо. И даже отказываться от чего-то ради кого-то – тоже. Мне кажется, самое главное, чтобы мы сами могли выбирать и решать, от чего готовы отказаться.

Вот и все, что я хотела тебе сказать.

Обнимаю тебя крепко.

Аньезе».

Она сложила лист вчетверо и запечатала в белый конверт. В этот момент в дверь постучали.

«Наверное, Джорджо забыл ключи», – подумала она.

– Аньезе! Откроешь?

– Да, мама!

Открыв дверь, Аньезе увидела на пороге Луиджи. В руках он держал маленькую синюю коробочку.

– Можно войти? Мама дома? – спросил он с широкой улыбкой.

– Конечно, проходи. Как здорово, что ты пришел! – воскликнула Аньезе, закрывая дверь. Она провела его на кухню.

– Мама, смотри, кто пришел!

– Простите, что потревожил… – пробормотал Луиджи.

Увидев его, Сальватора обрадовалась.

Она отложила утюг, подошла к нему и крепко пожала ему руки.

– Садись, я сделаю кофе.

Луиджи сел за стол и поставил коробку перед собой. После того как все выпили кофе, он придвинул ее к Сальваторе.

– Что это? – удивленно спросила она.

Он кивнул, молча приглашая ее открыть коробку.

Мать подняла крышку и достала стеклянную табличку на позолоченной подставке. Аньезе наклонилась и прочла:

КАТЕГОРИЯ: МОТОРНЫЕ ЛОДКИ

ПОБЕДИТЕЛЬ: «ФЕНИКС»

Женщины посмотрели на Луиджи.

Он улыбался, но в глазах его блестели слезы.

– Победила? Лодка папы победила? Это правда? – спросила Аньезе, ее голос дрожал от волнения.

Сальватора прикрыла рот рукой, снова посмотрела на награду, и по ее лицу покатились слезы.

18

«Дом Риццо»

Июнь–июль 1960 года

До отъезда оставалось два дня. Чемоданы были собраны, дом вычищен до блеска, а мебель накрыта белыми простынями.

Аньезе очень хотелось положить в багаж дедушкин диплом, рекламные плакаты и грамоты за «Марианн», но места уже не осталось, да и рамки были довольно тяжелыми, поэтому она взяла с собой только фотографию бабушки и дедушки.

«Попрошу Марио отправить остальное позже», – подумала она.

На фабрике новость об ее отъезде уже несколько недель была у всех на устах. Сначала некоторые старожилы «Дома Риццо» отреагировали с удивлением, другие – с искренним сожалением, а третьи – так, словно наблюдали конец целой эпохи. Но когда Аньезе, слегка смущаясь, объяснила им, что уезжает с любимым человеком, чтобы выйти замуж, их горечь сразу сменилась радостью.

– Ну и правильно! Нужно думать о своей жизни, – заметил Вито.

– Конечно! Это нормально, что девушка твоего возраста хочет выйти замуж, – подхватил Дарио.

Марио обнял ее.

– Я очень рад за тебя. Но все равно буду скучать. Ты же знаешь?

Аньезе растроганно кивнула.

– Я тоже буду по тебе скучать, – ответила она.

Совсем по-другому отреагировал на новость о ее замужестве болтун Гаэтано, он с привычной издевкой заметил: «Так уж устроен мир: женщины, выходя замуж, должны сидеть дома. Хотя, если уж на то пошло, это и есть их место», однако его слова не нашли поддержки, только один пожилой рабочий пробурчал в ответ что-то одобрительное. Даже Маттео и Роберто, сотрудники, с которыми она делила лабораторию, казались огорченными.

– Жаль… Мы хорошо сработались, – сказали они.

Это правда, подумала Аньезе, особенно в том, что касалось линии шампуней, которой они занимались каждый день в течение последних двух месяцев. Даже Колелла остался доволен результатом, хотя так и не сказал этого вслух.

С тех пор как Аньезе подала заявление об увольнении, он ее игнорировал. Если нужно было что-то ей передать или спросить о чем-то, он делал это через Марио, Маттео или Роберто. Когда пришло время подготовить эссенции для огромной партии «Нувель Марианн», поручение ей передал Марио:

– Колелла хочет сделать запас «Нувель Марианн» и пополнить склад, – сказал он.

Аньезе это нисколько не удивило: очевидно, что Колелла не мог снять мыло с производства в один миг, а такого большого запаса ему должно хватить, чтобы выполнить значительное количество заказов.

Что до самой Аньезе, она чувствовала себя на удивление спокойно. Конечно, ей было грустно расставаться с Марио и другими рабочими и она была уверена, что будет скучать по любимому делу, по крайней мере пока не найдет новую работу, но уже чувствовала себя словно вдалеке отсюда – уверенной и готовой с распростертыми объятиями отправиться навстречу новой жизни, которая ее ждала.

«Кто бы мог подумать, что я буду так спокойна, уходя отсюда», – размышляла Аньезе, трудясь в лаборатории.

В этот момент за стеклянной дверью она увидела Лоренцо.

– Что? – ахнула она.

Аньезе с бешено колотящимся сердцем выбежала в коридор. Ее брат стучал в дверь кабинета Колеллы. Она рванулась к нему, но не успела: Лоренцо уже открыл дверь и зашел внутрь.

«Что здесь, черт возьми, происходит?» – ошеломленно подумала она.

* * *

Колелла откинулся на спинку кресла и, прищурившись, глядел на Лоренцо. Казалось, он не понимал, кто перед ним.

– Ты меня не узнаешь? – начал Лоренцо, сунув руки в карманы.

Колелла потребовалось несколько секунд, чтобы подумать над ответом, а затем он распахнул глаза.

– Лоренцо Риццо… – пробормотал он. – Одна Риццо уходит, а второй возвращается, – съязвил он. – Передумал? Хочешь работать на меня? Боюсь, ты опоздал.

Лоренцо, слегка усмехнувшись, покачал головой.

– Ты как был надутым пузырем, так и остался.

Колелла мгновенно изменился в лице и наклонился над столом.

– А ты как был дураком, так и остался.

– Каждому свое, – парировал Лоренцо, пожав плечами.

– Так зачем пожаловал? – нахмурился Колелла.

Лоренцо прочистил горло и сделал шаг вперед.

– Помнишь, что я говорил? Что однажды вернусь сюда хозяином.

– Боюсь, тебе это приснилось или ты ударился головой, – перебил Колелла. – Пока, насколько мне известно, эта фабрика принадлежит мне.

– Это ненадолго.

Колелла рассмеялся.

– Ну точно, с ума съехал, – фыркнул он, но тут же посерьезнел. – Хотя кое в чем ты все же оказался прав. Ты и твоя сестра и впрямь из одного теста: высокомерные, самонадеянные и без всякого уважения!

Лоренцо пропустил его слова мимо ушей.

– Перейдем к делу? Или продолжим разыгрывать комедию? – Он окинул взглядом кабинет и заметил, что от «Дома Риццо» не осталось и следа. Плакаты, награды, диплом деда, фото бабушки и дедушки… Все исчезло.

– О делах? Ты, щенок, хочешь говорить со мной о делах?

– Именно, – спокойно ответил он. – Я хочу выкупить фабрику.

Колелла снова рассмеялся.

– Тебе смешно? – спросил Лоренцо.

– Ты даже не представляешь насколько, – ответил тот, все еще посмеиваясь, и закурил сигару. – Ты что, выиграл в лотерею? Потому что только в таком случае ты смог бы купить эту фабрику.

– Можно и так сказать, в определенном смысле я выиграл в лотерею, – ответил Лоренцо.

Колелла выдохнул дым, и в его глазах промелькнуло любопытство.

– Ты разве не слышал? – продолжил Лоренцо язвительно. – Я женился на герцогине Гуарини. Месяц назад.

Колелла внезапно замолчал.

– Что, тебе больше нечего сказать? Отлично, тогда я продолжу. Сколько бы сейчас ни стоила мыловарня, предлагаю тебе вдвое больше.

Колелла уставился на него.

– Вдвое больше? – переспросил он.

– Все верно. Я вернусь сюда через неделю, и ты дашь мне ответ, – заключил Лоренцо и ушел, не оставив Колелле времени на возражения.

Выйдя наружу, он прислонился к дверному косяку, пытаясь восстановить дыхание, и закрыл глаза. «Готово», – сказал он себе и снова открыл глаза. Находиться здесь было так странно и вместе с тем так естественно. «Я снова дома», – подумал он, и на сердце у него потеплело.

– Лоренцо!

Он обернулся.

– Аньезе…

Сестра подбежала и остановилась в шаге от него.

– Что ты здесь делаешь? Что происходит?

– Давай выйдем на улицу, – прошептал он, положив ладонь ей на спину.

Они вышли из здания фабрики и отошли к грунтовой дороге.

* * *

Когда Лоренцо остановился, Аньезе пристально посмотрела на него, ожидая объяснений. «Как же он изменился…» – подумала она.

У него была новая прическа, которая делала его совершенно другим человеком. Он будто резко повзрослел. К тому же на нем был элегантный костюм, словно сшитый на заказ… Интересно, сколько такой стоит?

Лоренцо поднял глаза на вывеску.

– Видишь это? – спросил он.

Аньезе тяжело вздохнула и посмотрела туда же.

– Вижу… И что?

– А то, что скоро ее заменят и там снова будет написано «Дом Риццо».

Она с недоумением посмотрела на него.

– Что ты такое говоришь?

– Я же обещал тебе, что у меня все получится.

– Лоренцо, я тебя совсем не понимаю.

Он пнул камешек.

– Я сделал Колелле предложение о покупке фабрики.

– Но Колелла не собирается ее продавать… Это невозможно.

– Не собирался до этих пор…

– О чем ты говоришь? Ты можешь все объяснить?

– Я предложил ему вдвое больше, чем стоит фабрика.

– Вдвое больше? – повторила она недоверчиво. – Лоренцо, но откуда ты возьмешь такие деньги?

– Из наследства Гуарини… Откуда же еще?

– А, теперь все понятно, – тихо сказала Аньезе. – А твоя жена знает, что ты собираешься сделать? Ты уверен, что можешь распоряжаться ее деньгами?

Лоренцо засунул руки в карманы.

– Моя жена сделает ради меня все что угодно, а мой тесть верит в меня и в мои идеи.

Аньезе задумчиво посмотрела вдаль.

Внезапно эта затея перестала казаться ей такой уж абсурдной. Она знала, насколько жаден Колелла, и понимала, что он признавал единственный язык – язык денег.

– И… Колелла согласился?

– Пока что нет. Но он согласится, – ответил Лоренцо.

Аньезе опустила глаза.

«Не могу поверить, что все это происходит на самом деле… И именно сейчас, когда я должна уезжать…»

Лоренцо взял ее руки в свои. Она подняла голову и взволнованно посмотрела на него.

– Все снова может быть как раньше, – сказал он. – Если мы будем вместе, станем работать бок о бок… Я, ты и наша фабрика. Как это было всегда.

Аньезе была сбита с толку. Слова Лоренцо тронули ее до глубины души, но в то же время она чувствовала, что в этом есть что-то в корне неправильное. Она мягко высвободила руки.

– Ты не пришел на похороны папы, – сказала она.

Лоренцо тяжело вздохнул.

– Знаю…

– «Знаю»? И это все, что ты можешь сказать? – вспылила она.

– Что бы я ни сказал, это уже ничего не изменит. Если я скажу, что мне жаль, что я страдал из-за смерти папы, ты поверишь?

– Ты страдал? Правда? Почему же тогда ты ни разу не приехал? Ты хоть понимаешь, что чувствовала мама? А я? У меня сердце было разбито, вот что! А тебя не было рядом! Тебя никогда не было рядом! – Лоренцо попытался что-то возразить, но Аньезе уже было не остановить. – А теперь ты вдруг появляешься и говоришь, что все может быть как раньше? Ты вообще слышишь себя? Тебя не было столько времени, ты всякий раз отталкивал меня, когда я пыталась поговорить, ты проигнорировал похороны папы, женился и даже не пригласил нас на свадьбу – и при этом уверен, что найдешь меня там, где оставил, и все будет как прежде? Нет, Лоренцо, так не бывает.

Он выдержал паузу, прежде чем ответить.

– Я понимаю… У тебя есть все причины злиться. Но знаешь, я тоже долго злился… – пробормотал он, кусая губы.

Аньезе одновременно захотелось обнять его и оттолкнуть.

– Слишком поздно, Лоренцо… – с трудом произнесла она. Ее взгляд скользнул по оливковым деревьям. – Да и вообще… послезавтра я уезжаю.

Лоренцо нахмурился.

– Что значит «уезжаю»? Куда?

– В Савону. С человеком, которого люблю. Его зовут Джорджо. Ну да, откуда же тебе знать? Ты и это пропустил… – сказала она дрожащим голосом.

Брат смотрел на нее со слезами на глазах.

– Мама поедет с нами, – продолжила Аньезе. – По крайней мере, она не останется здесь одна. Без папы, – добавила она, едва сдерживая слезы. Затем она покачала головой, скрестила руки на груди и, не оборачиваясь, пошла на фабрику.

Прежде чем зайти в лабораторию, она услышала звук отъезжающего автомобиля.

* * *

На вокзале в Лечче царила суета. С матросским рюкзаком на плече Джорджо остановился и поднял глаза на табло.

– Вот он, наш поезд, – сказал он, показывая пальцем.

Аньезе прищурилась.

– Который?

– Вон тот, на Геную, в десять минут двенадцатого. В Генуе мы пересядем на другой, что идет до Савоны.

– Нет ли здесь скамейки? – проворчала Сальватора, озираясь по сторонам. – Тут так душно, что я вот-вот упаду в обморок, – добавила она, обмахиваясь шляпкой.

– Мама, мы скоро сядем на поезд, – успокоила ее Аньезе. Ей показалось, что мать слишком взволнована, если не сказать раздражена. Перед тем как выйти из дома, Сальватора несколько раз обошла все комнаты, чтобы убедиться, что все в порядке и ничего не забыто. Когда она наконец закрыла дверь на ключ, ее рука дрогнула и по щеке скатилась слеза. У Аньезе сжалось сердце. Должно быть, матери было нелегко покидать дом, где она прожила всю жизнь с мужем, где родились и выросли ее дети… Для нее это были серьезные перемены, и Аньезе была отнюдь не уверена в том, что Сальватора готова к новой жизни. Она надеялась, что мать быстро найдет общий язык с матерью Джорджо и обретет в ней подругу.

– Пойдем в кафе, мама выпьет воды и освежится, – предложил Джорджо, заботливо кладя руку на плечо Сальваторы. Она устало кивнула и вытерла пот со лба. Затем они направились в сторону вокзального кафе, таща за собой пять чемоданов. Три пришлось купить специально, потому что дома было только два: те, с которыми Джузеппе и Сальватора ездили в Неаполь в свадебное путешествие.

Они вошли в кафе и, оставив чемоданы в углу, подошли к кассе. Джорджо достал бумажник.

В этот момент из радиоприемника на стойке послышался неподражаемый голос Мины: «Когда ты здесь со мной, стены этой комнаты исчезают, превращаясь в бескрайний лес, лес бесконечных деревьев. Когда ты близко, потолка больше нет…»[20]

– Никогда не слышала эту песню. Наверное, новая, – пробормотала Аньезе.

Джорджо обернулся.

– Кажется, я тоже ее не слышал.

«И над нами только небо… Мы остаемся здесь совсем одни, как будто больше нет ничего, ничего в этом мире…»

Они посмотрели друг на друга и обменялись улыбками, словно в песне пелось о них.

Незадолго до одиннадцати все трое вышли на вторую платформу. Сальватора внимательно посмотрела на локомотив и нахмурилась.

– Когда я ездила на поезде, много лет назад – твой брат тогда еще не родился, – он был совсем другим…

– Ах, времена паровозов! – пошутил Джорджо, загружая чемоданы.

– А этот что, не паровоз? – спросила она.

Джорджо звонко рассмеялся. В этот момент мужской голос объявил по громкоговорителю, что поезд на Геную отправляется с платформы номер два через несколько минут.

Они поспешили погрузить последний чемодан и, поднявшись в вагон, пошли искать свободное купе. Наконец, в одном нашлось три свободных места, на четвертом сидела молодая женщина с младенцем на руках.

– Свободно? – спросил Джорджо, заглянув внутрь. Женщина кивнула. Он улыбнулся и принялся укладывать чемоданы на верхние полки.

Аньезе села у окна напротив пассажирки. «На вид ей столько же лет, сколько и мне», – подумала она. Аньезе улыбнулась, но та отвела взгляд, оставив улыбку без ответа.

Через несколько мгновений поезд медленно тронулся.

– Ну, вот и поехали! – воскликнул Джорджо, сидевший рядом с Аньезе. Он протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в его. Сидевшая напротив Сальватора, откинула голову на подголовник и бросила на них бесконечно нежный и одновременно тоскливый взгляд.

Не выпуская руки Джорджо, Аньезе повернулась к окну и вгляделась в раскинувшиеся вдоль путей оливковые рощи и бескрайние поля. Ей вспомнилось, как однажды летним утром на пляже, когда все еще казалось целым и нерушимым, она сказала Фернандо: «Нет в мире такого человека, с которым я была бы счастливее, чем на мыловарне. Это невозможно».

Теперь она почувствовала нежность к той далекой себе, к девушке, которая еще ничего не знала о любви… Она обернулась к Джорджо и увидела, что он уснул. Аньезе пристально посмотрела на него, отметив, что он красив даже в профиль.

Затем ее взгляд упал на мать, которая увлеченно читала журнал Famiglia Cristiana. И снова ее глаза устремились за окно. В это время на проселочной дороге, вдоль которой тянулись поля, она увидела улыбающуюся женщину: она шла, держа за руки детей – мальчика и девочку.

«Наверняка брат и сестра», – подумала Аньезе. Вздохнув, она подперла щеку рукой и вспомнила слова Лоренцо:

«Если мы будем вместе, станем работать бок о бок, в команде… Я, ты и наша фабрика. Как это было всегда».

Лоренцо сдержал обещание: он сделал то, что всем, а особенно ей, казалось невозможным. Ее брат находился в шаге от возвращения фабрики. Благодаря Лоренцо их дом, «Дом Риццо», продолжит свое существование. «А меня там не будет…» – подумала Аньезе, и в груди кольнула внезапная грусть. Все еще глядя в окно, она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Одна скатилась по щеке. Никто этого не заметил, кроме молодой женщины, которая все это время наблюдала за ней.

* * *

«Черт побери, кажется, мне еще никогда в жизни не было так жарко», – думал Лоренцо, захлопывая дверцу автомобиля. Было всего полдевятого утра, но июльское солнце уже палило вовсю. Он снял пиджак и, оставшись в рубашке и галстуке, направился к фабрике. По пути он поднял взгляд на вывеску и улыбнулся. Ему пообещали, что к сентябрю будет готова новая: «ДОМ РИЦЦО. Мыловаренная фабрика, открыта с 1920 года».

Прежде чем войти, он остановился и глубоко вдохнул. Как только он переступил порог фабрики, группа рабочих, собравшихся у входа, встретила его овациями и радостными улыбками. Лоренцо удивился: это были те самые сотрудники «Дома Риццо», которых нанимал еще его дед Ренато. Все это время, сами того не осознавая, они ждали его возвращения.

Марио подошел и положил руку ему на плечо:

– Добро пожаловать домой, – сказал он.

Лоренцо был тронут до глубины души. «Да, так и есть. Я действительно дома», – подумал он.

Он открыл дверь кабинета и замер на пороге, осматриваясь. Дедово кресло все еще стояло на своем месте, как и его письменный стол. На стенах ничего не висело, и Лоренцо тут же подумал, что ему не терпится снова заполнить их памятью о будущем, которое начиналось уже сегодня.

Он подошел к креслу, медленно отодвинул его, сел за стол и положил руки на подлокотники. Внезапно у него перехватило дыхание.

Он протянул руку к галстуку и ослабил узел, а потом и совсем развязал. Но этого было мало. Тогда он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и попытался поглубже вдохнуть. Откинувшись на спинку кресла, он запрокинул голову и закрыл глаза. Неожиданно перед его мысленным взором возникло воспоминание: он вспомнил себя ребенком в школьной форме, как он подглядывал в замочную скважину за третьеклашками, надеясь увидеть Анджелу – девочку, о которой думал уже тогда день и ночь.

Он распахнул глаза и выпрямился.

Застегнул пуговицу на рубашке и, потрясенный воспоминанием, поднял телефонную трубку стоявшего на столе аппарата.

– Алло? – ответила Роза, их горничная.

Лоренцо попросил немедленно пригласить герцогиню к телефону.

– А вот и я! – раздался через несколько секунд бодрый голос Дорианы.

– Привет, дорогая. Чем занимаешься?

– Собираюсь пойти с мамой по делам, – объяснила она. – Но расскажи лучше, как у тебя? Как ты себя чувствуешь? Каково это – вернуться туда?

Лоренцо замялся.

– Столько переживаний…

– Могу себе представить, – мягко ответила она. – Сегодня за ужином ты мне все расскажешь!

– Конечно… До вечера.

Он положил трубку.

Через несколько мгновений раздался стук в дверь.

– Входите, – сказал он.

Марио открыл дверь и подошел к столу. В руке он держал белый конверт.

– Это для тебя, – сказал он, протягивая его Лоренцо.

Лоренцо взял в руки запечатанный конверт и перевернул его. На обратной стороне было написано: «Для Лоренцо». Он сразу же узнал почерк Аньезе – угловатый и немного неровный.

Он снова посмотрел на Марио.

– Аньезе дала мне его перед отъездом, – объяснил тот. – И попросила сохранить и вручить тебе именно сегодня.

Марио улыбнулся и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Оставшись один, Лоренцо какое-то время разглядывал конверт, чувствуя, что сердце бьется все сильнее. Затем он, наконец, решился открыть его.

Он достал лист бумаги и прочел: «Это принадлежит "Дому Риццо"».

Лоренцо нахмурился.

«Что это значит?» – подумал он и снова заглянул в конверт. Там был еще один листок, сложенный вдвое.

Он вынул его и медленно развернул.

На нем была формула «Нувель Марианн».

Эпилог

Чего у меня нет

Август 1982 года

Звонок в дверь резко прервал его сон. Заспанный, Марио поднялся с кресла, в котором задремал, и, опираясь на палку, медленно дошел до двери. Открыв ее, он увидел перед собой незнакомого молодого человека: высокого и худощавого, с густыми вьющимися волосами и большими голубыми глазами. За плечами у него висел рюкзак, а на шее болтались наушники.

– Вы синьор Марио? – спросил он.

– Он самый, – ответил Марио, прищурив глаза. – А ты кто?

Парень протянул ему руку.

– Я Марко. Марко Канепа. Я – внук Сальваторы… Сальваторы Риццо.

Марио удивленно пожал ему руку.

– Ну и дела… Ты, что ли, сын Аньезе? – улыбнулся он.

– Да, – ответил юноша и улыбнулся в ответ.

– Малышка Аньезе… Как она? А как бабушка?

– Мама в порядке. И бабушка тоже, хотя все время жалуется на здоровье…

– Эх, понимаю… Ну, заходи, заходи! – воскликнул Марио, распахивая дверь.

– Нет, спасибо. Не хочу вас беспокоить. Я пришел взять ключи от бабушкиного дома. Она сказала, что они у вас…

Марио внимательно вглядывался в парня, пытаясь отыскать в его лице черты Аньезе, и почувствовал легкое волнение, когда заметил, что, кроме волос, юноша унаследовал от матери кошачий взгляд и нежную улыбку. «Глаза цвета морской волны наверняка достались ему от отца, – подумал он, – того моряка, что приходил за Аньезе, когда она заканчивала работу на фабрике…»

– Подожди здесь, – сказал наконец Марио. Он вернулся в дом и через несколько минут снова появился на пороге, держа в руках связку ключей. – Пойдем, я тебя провожу, – сказал Марио, захлопывая за собой дверь.

– Вы уверены? Я могу и сам дойти, если объясните мне, где это… – начал было Марко, но Марио что-то проворчал, взял его под руку и пошел с ним, опираясь на палку.

– Скажи-ка, ты специально приехал, чтобы посмотреть дом Сальваторы? – спросил он через какое-то время.

– На самом деле не совсем. Я здесь проездом и просто решил заехать, раз уж так вышло. Чуть позже мне нужно успеть на паром, который отплывает из Отранто. Еду к друзьям в Грецию, отмечать окончание школы.

– Значит, ты уже окончил школу? Молодец. И с каким результатом?

– Проходной балл переполз[21], – ответил Марко.

Марио бросил на него укоризненный взгляд.

– М-м-м… Значит, ты не слишком любишь учиться, а?

Парень рассмеялся.

– Что правда, то правда. Я больше люблю регби!

Марио остановился и посмотрел на него с удивлением.

– А это еще что такое?

Марко снова рассмеялся.

– Это такой спорт. Ну, знаете, когда все игроки набрасываются друг на друга… – пояснил он, жестами изображая схватку.

Старик пожал плечами и поджал губы, он о таком спорте никогда не слышал.

Они прошли под аркой и зашагали по дороге вдоль оливковой рощи. Дойдя до конца, Марио остановился у последнего дома слева, ворота которого были открыты.

– Ну, вот и пришли, – сказал он юноше.

Пока они шли к двери, Марио объяснил, что раньше он часто наведывался сюда, чтобы прибраться или вырвать сорняки, но с годами стал заходить все реже, а теперь приходит всего пару раз в год.

– Все равно сюда никто не приезжает, – добавил он, словно оправдываясь.

Он вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь.

Их тут же обдало запахом пыли и затхлости. Пока Марио распахивал окна и снимал с мебели простыни, Марко осматривался, осторожно двигаясь по комнате: диван цвета охры, крошечный телевизор, два зеленых кресла по бокам камина, на одном из которых лежал… «Да ну, не может быть!» – подумал он. Там лежал запыленный и пожелтевший журнал с кроссвордами, тот самый, который бабушка просила купить каждую субботу.

Он подошел к каминной полке и принялся рассматривать черно-белые фотографии. «Вот мама в детстве, – улыбнулся он. – Она уже тогда была Кучеряшкой, как зовет ее папа». На одной фотографии она стояла у моря, на другой – сидела под рождественской елкой, а на третьей в обнимку с матерью стоял парень, чуть выше ее, в белой рубашке и с растрепанными волосами. Оба счастливо улыбались. Марко взял фотографию, стряхнул с нее пыль и показал Марио.

– Это мой дядя?

– Да, это Лоренцо, – тихо ответил мужчина. – Здесь ему примерно столько же, сколько тебе сейчас. Эту фотографию сделали на фабрике. Я хорошо помню тот день.

– Фабрика – это и есть «Дом Риццо»? Бабушка что-то про него говорила…

Марио отвел глаза.

– Хочешь увидеть комнату твоей мамы? – спросил он быстро, как будто желая сменить тему.

Марко оживился.

– Да, пожалуйста, – сказал он и аккуратно поставил фотографию на место.

Они поднялись наверх, и, как только вошли в комнату Аньезе, у юноши возникло странное чувство, будто он здесь уже бывал. На стенах висели рекламные плакаты и награды за мыло, которое называлось «Марианн», диплом по агрономии, на котором крупными буквами было написано: «Ренато Риццо». «Это мой прадед», – подумал он. На полу в углу стоял маленький переносной проигрыватель, Марко наклонился, чтобы рассмотреть его поближе. Рядом лежала старая пластинка в оранжевой обложке с фотографией молодого Джино Паоли, сборник назывался «Твоя рука». Чуть поодаль стоял какой-то цилиндр, завернутый в красную бумагу, – видимо, подарок, который так и остался не распакован…

– Все это – дело рук твоего дяди! – воскликнул Марио, указывая палкой на рекламные плакаты. – Красивые, правда?

Марко встал и пригляделся к рисункам. Да, они, несомненно, были хороши, но при этом казались такими… устаревшими.

– Да, красивые, – пробормотал парень с натянутой улыбкой.

– А рядом его комната. Хочешь заглянуть?

Марко пожал плечами.

– Почему бы и нет? Раз уж я здесь…

Комната Лоренцо оказалась полупустой. Единственными следами его присутствия были многочисленные афиши на стенах, кадры из фильмов, которые Марко никогда не видел. В углу стоял мольберт, рядом валялись пыльные тюбики с краской и засохшие кисточки с затвердевшими щетинками.

На столе лежала папка, из которой выглядывала бумага. Марко подошел ближе, пролистал рисунки и заметил, что на всех было одно и то же изображение: красивая девушка с длинными светлыми волосами.

«Она мне кого-то напоминает, – подумал он. – Где-то я ее видел, но где?»

– Молодой человек, мне пора, – внезапно объявил Марио. – Время принимать лекарства. Но если хочешь, можешь остаться здесь. Ключи потом занесешь…

– Нет-нет, спасибо. Я пойду с вами, – ответил Марко. – Но прежде помогу вам накрыть мебель…

– Не беспокойся, – перебил его Марио, направляясь к двери. – Завтра вернусь сюда с дочерью, она мне поможет. Приезжает в отпуск из Болоньи. Она у меня адвокат, – добавил он не без гордости.

Марко улыбнулся в ответ.

Пока они шли назад, юноша спросил, далеко ли до мыловарни.

– Да какое там далеко, совсем рядом. Видишь вон ту грунтовую дорогу? – сказал Марио, указывая на дорогу.

– Я хотел бы на нее взглянуть. Пойдете со мной?

Марио резко переменился в лице.

– Нет, туда я не пойду, – сказал он коротко.

Удивленный, Марко не стал настаивать. Вместо этого он попрощался и поблагодарил Марио за любезность, сказав, что тот был очень добр.

– Передавай от меня привет бабушке и малышке Аньезе, – сказал Марио, удаляясь и тяжело опираясь на палку.

Оставшись один, Марко надел наушники, нажал кнопку на плеере и, шагая по грунтовой дороге, принялся тихонько подпевать Фабрицио Де Андре: «Чего у меня нет – чтоб мне все с рук сходило. Чего у меня нет – мне и не надо было. Чего у меня нет – нет слов твоих заветных. Чтоб покорить мне солнце, завоевать чтоб небо…»[22]

Внезапно он заметил над деревьями вывеску: «ДОМ РИЦЦО. Мыловаренная фабрика, открыта с 1920 года». Вскоре он оказался на открытой площадке перед фабрикой.

Де Андре в наушниках пел: «Чего у меня нет – проржавевшего паровоза, чтобы вернул туда, откуда началось все…»

Марко остановился и поднял глаза на заброшенное здание. Он долго рассматривал почерневший фасад, окна с мутными стеклами, увитую плющом стену и обветшалую деревянную дверь.

Ему вспомнилась комната матери, вещи, которые говорили об этом месте… Оно, должно быть, много для нее значило.

«Почему же она никогда не рассказывала мне о фабрике?» – подумал он.

Марко мало знал и о дяде Лоренцо. Но ведь на той старой фотографии, где они были молодыми, брат и сестра казались такими… близкими. Что же случилось в их семье до его появления? Как и почему все изменилось? Какие поступки разделили брата и сестру? И чего они лишились, сделав каждый свой выбор?

Он вдруг ощутил глубокое беспокойство, сродни страху… Быть может, его приезд в Аралье был совсем не случайным. Возможно, в истории его семьи было что-то, что он должен узнать. Что-то, что бабушка хотела, чтобы он увидел. Чтобы он понял…

И внезапно он все осознал.

Марко повернул обратно.

Добравшись до главной площади, он зашел в бар «Италия» и купил горсть жетонов. Затем направился к телефонной будке и набрал номер.

– Алло, – ответила девушка.

– Сандра, это я, – сказал Марко.

Молчание.

– Что тебе нужно?

– Я в Апулии. Точнее, в Аралье, на родине моей мамы, – ответил он, бросив взгляд на площадь.

– И что? Чего ты хочешь? Чтобы я пожелала тебе хорошей поездки? Ну что ж, счастливого пути, – отрезала она.

– Не злись… На самом деле я хотел сказать, что передумал. Я не поеду к ребятам в Грецию.

Девушка ничего не ответила.

– Я решил, что останусь с тобой, – продолжил он. – Мы проведем лето вместе, как ты хотела.

– А… – удивилась она и, смягчившись, спросила: – И… когда ты вернешься?

Марко посмотрел на небо и улыбнулся.

– Завтра.

Благодарности

Мое первое «спасибо», как и в прошлый раз, отправляется моим любимым собакам Лиле и Бабу. Обычно они энергичные и шумные шалуньи, но, кто знает почему, как только они видят, что я сажусь писать, они вдруг полностью преображаются и тихо посапывают рядом, даря мне необходимую тишину, – настоящие ангелочки!

Спасибо маме и папе за то, что они всегда на моей стороне.

Спасибо Элизабете, моей сестре, родной душе и лучшей подруге навеки.

Спасибо моему зятю Джакомо за то, что стал братом, которого мне так не хватало.

Спасибо моему дяде Луке, незаменимому музыкальному консультанту, который уже в пять лет заставлял меня бесконечно слушать «Be-Bop-A-Lula» и «Jailhouse Rock».

Спасибо моему издателю Марко Таро́, за то, что с самого начала поверил в эту историю, и за его бесценные советы.

Спасибо моему редактору Кристине Прассо, женщине, какую заслуживает всякий, кому требуется в жизни совершенно особенный человек. Я очень ее люблю, хотя она на дух не переносит «Криминальное чтиво», но я не теряю надежду это изменить.

Спасибо неутомимому дуэту пресс-службы издательского дома Nord: Барбаре Трианни, обладающей терпением тибетского монаха и добротой, которая бывает только у тех, кто живет в мире с собой, и Эгле Сантонокито, «зеленому новобранцу», полному кипящего энтузиазма.

Спасибо Эмануэле Бертонни, руководителю коммерческого отдела, за те минуты смеха, которые нас сдружили.

Спасибо Вивиане Вускович из отдела прав, одной из самых увлеченных и улыбчивых людей из всех, кого я знаю, способной озарить комнату одним своим присутствием.

И наконец огромное спасибо остальной команде Nord: Грации Рустикали, Джорджии ди Толле, Кьяре Негри, Валентине Абатеруссо и замечательным сотрудницам отдела маркетинга – Элене Паванетто, Ларе Спаньол, Джулии Фоссати и Марте Лаккини.

Последнее спасибо, самое важное, снова отправляется Анне Аллавене. Без нее не было бы и «Завтра, завтра».

Notes

1

«Io che amo solo te» (итал. «Я, любящий только тебя») – сингл автора и исполнителя песен Серджо Эндриго (1962). – Здесь и далее прим. пер.

2

«Nel blu, dipinto di blu» (итал. «В синем небе, расписанном синим») – слова из песни «Volare» (итал. «Летать») Доменико Модуньо из альбома «La strada dei successi» (1958).

3

«Eri piccola così» (итал. «Ты была такой малышкой») – сингл Фреда Бускальоне (1958).

4

Сокращение от Джованни Баттиста, распространенного в то время в Лигурии мужского имени.

5

Принятое в Италии обращение к людям, имеющим оконченное высшее образование.

6

Пастичотти (итал. pasticciotti) – итальянская выпечка из песочного теста с преимущественно сладкой начинкой.

7

«Ma tu che vai, ma tu rimani» (итал. «Но ты уходишь, а ты останься») – слова из сингла «Inverno» (итал. «Зима») барда Фабрицио Де Андре (1969).

8

«Il tuo bacio è come un rock» (итал. «Поцелуй твой точно рок») – сингл певца и актера Адриано Челентано (1959).

9

«Saint Tropez Twist» (итал. «Твист Сан-Тропе») – сингл Пеппино Ди Капри (1958).

10

«Il tuo bacio è come un rock» (итал. «Поцелуй твой точно рок»).

11

Феррагосто – праздник Вознесения Богоматери, отмечается 15 августа.

12

«Piove» (итал. «Идет дождь») – сингл певца Доменико Модуньо (1959).

13

«Ma ce n'è una che prende la luna» (итал. «Та, что загорает под луной») – слова из песни «Tintarella di luna» (итал. «Лунный загар») Мины Маццини (1959).

14

Prix de la mise en scène (фр. Приз за лучшую режиссуру).

15

глупо, по-дурацки (итал., лигурийский диалект).

16

Слова из сингла «La tua mano» (итал. «Твоя рука») исполнителя Джино Паоли (1959).

17

«Una vita violenta» (итал. «Жестокая жизнь») – роман писателя и режиссера Пьера Паоло Пазолини (1959).

18

«Al mondo la sua pelle» (итал. «Миру тело его») – слова из сингла «Preghiera in Gennaio» (итал. «Молитва в январе») певца Фабрицио Де Андре (1967).

19

Слова из сингла «Io che amo solo te» (итал. «Я, любящий только тебя») исполнителя Серджо Эндриго (1962).

20

Слова из сингла «Il cielo in una stanza» (итал. «Небо в комнате») певицы Мины Маццини (1960).

21

Проходной балл для сдачи финального школьного экзамена – 36 из 60.

22

Слова из песни «Quello che non ho» (итал. «Чего у меня нет») певца Фабрицио де Андре из альбома «Fabrizio De André (L'indiano)» (1981).

Content

Франческа Джанноне
Завтра, завтра

Пролог Пять лет назад День, который все изменил

1 Лето, когда все еще было прежним

2 Кто мы?

3 Разрыв

4 Я останусь там, где мой дом

5 Свитер с ароматом «Снега»

6 День рождения без свечей

7 «Но ты уходишь, а ты останься»

8 «Фиат Гран Луче»

9 Поцелуй твой точно рок

10 «Нувель Марианн»

11 Та, что загорает под луной

12 Последняя остановка

13 Цена, которую придется заплатить

14 Хроника одной любви

15 Миру тело его

16 «Я не потеряю тебя, я не оставлю тебя…»

17 «Феникс»

18 «Дом Риццо»

Эпилог Чего у меня нет

Благодарности

Notes