Майкл Ши

Вскрытие и другие истории

Серия «Легенды хоррора»

Michael Shea

AUTOPSY AND OTHER TALES, VOL.1

Печатается с разрешения авторов и литературных агентств Spectrum Literary Agency и Nova Littera SIA

Перевод с английского:

Наталья Маслова, Роман Демидов, Анастасия Колесова

Copyright © 2008 by Michael Shea. All rights reserved

© Наталья Маслова, перевод, 2025

© Роман Демидов, перевод, 2025

© Анастасия Колесова, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Вскрытие

Доктор Уинтерс вышел из крошечного здания автовокзала на пахнущую соснами полуночную улицу. Единственный свет горел в его окне, если не считать люминесцентного циферблата через несколько домов дальше по улице и маленькой неоновой рекламы пива через два квартала. Шумела река. Она бежала по дну глубокого ущелья к западу от городка, но тот был всего несколько улиц в ширину и около мили в длину, поэтому приглушенный рев течения слышался отчетливо – словно призрачный поток тек меж темных берегов-витрин. Пройдя несколько шагов, доктор Уинтерс поставил чемодан на землю, засунул руки в карманы и посмотрел на звезды – бесчисленные, словно камешки в черном заливе.

– Горное селение… шахтерский городок, – проговорил он. – Звезды. Луны нет. Мы в Бейли.

Он обращался к своей раковой опухоли. Она росла у него в желудке. С тех пор, как доктор узнал о ее существовании, он завел привычку иронично с ней беседовать. Так он демонстрировал свое радушие по отношению к этой незваной гостье – Смерти. Она не дождется от него грубого приема, ведь это сделает ее победу абсолютной. Впрочем, разумеется, ее победа и так будет абсолютной, хоть с иронией, хоть без.

Он снова поднял чемодан и пошел дальше. Звездный свет превращал черноту окон в смутные зеркала, отражавшие проходившего мимо человека: поджарого, как ящерица, седовласого (в пятьдесят семь лет) мужчину, прибывшего сюда по делам смерти, носившего собственную смерть в себе самом и даже хранившего одежды смерти в своем чемодане. Ибо тот был наполнен – помимо набора медицинских инструментов и кое-каких предметов первой необходимости – патолого-анатомическими мешками. Шериф рассказал ему по телефону, что тела временно укрыли тем, что было под рукой, и поэтому доктор прихватил мешки с собой, с горьким весельем упаковал их в чемодан, а последний приложил к груди перед зеркалом, как женщина прикинула бы платье, и сказал своему раку:

– О да, здесь хватит места для нас обоих!

Чемодан был тяжелым, и доктор часто останавливался отдохнуть и взглянуть на небо. Та еще ночная работенка – копаться в вонючей бездушной грязи, обратив взгляд долу, под таким звездным куполом! На то, чтобы достать десятерых шахтеров, ушло пять дней. Осеннее равноденствие уже миновало, но температура оставалась неизменно высокой. А на такой глубине под землей, без сомнения, было еще жарче.

Доктор вошел в здание суда через боковую дверь. Его каблуки застучали по укрытому линолеумом полу коридора. Находившаяся в конце этого коридора дверь, на которой было написано «НЕЙТ КРЕЙВЕН, ШЕРИФ ОКРУГА», распахнулась прежде, чем он успел к ней подойти, и друг доктора вышел ему навстречу.

– Черт побери, Карл, ты по-прежнему тощий, как хлыст. Давай сюда свой чемодан. Ты и так уже в хорошей форме. Тебе упражнения ни к чему.

Чемодан повис в его лапище, точно невесомый; бычьи плечи шерифа ничуть не перекосились. Несмотря на подразумевавшееся в его словах самоуничижение, для человека своих лет и размеров Крейвен был лишь слегка полноват. У него было грубо вылепленное лицо, а зеленоватые глаза из-за массивных лба, носа и челюсти казались маленькими, но только до тех пор, пока ты не заглядывал в них и не ощущал скрывавшийся за ними цепкий и проницательный ум. В кабинете шериф до середины наполнил две чашки кофе из кофейника, а потом долил их доверху бурбоном из лежавшей в столе бутылки. К моменту, когда чашки опустели, они закончили обмениваться новостями об общих знакомых. Шериф смешал еще по чашке кофе с бурбоном и молча глотнул из своей, очевидно, готовясь перейти к делу.

– Есть такое выражение – «жестокая справедливость», – сказал он. – Вот теперь я знаю, что это такое. Один из твоих будущих… пациентов? Он был убийцей. Господи, «убийца» – это не то слово. Это еще не самое плохое, что о нем можно сказать. То, что взрыв прикончил его, – вот это была справедливость. А жестокость заключается в том, что он прихватил с собой еще девятерых. И знал бы ты, как это меня злит, Карл! А если твой начальничек-лизоблюд добьется своего, их смертью жестокость не ограничится! Их родные даже компенсацию не получат! Вот скажи мне – он хребет себе еще не поломал? От того, что так сильно прогибается под «Фордемскую страховую»?

– Я так понимаю, ты имеешь в виду почтенного Уоддлтона, коронера округа Фордем. – Доктор Уинтерс глотнул кофе. Потом изящно раздул ноздри, продемонстрировав этим все отвращение, презрение и желчь, накопившиеся у него за четыре года работы патологоанатомом под началом Уоддлтона. Шериф рассмеялся. – По тому, что говорит коронер, редко можно что-нибудь понять четко, – продолжил доктор. – Он помянул твое имя всуе. Страстно и неоднократно. Эти выражения послужили началом его речи. Затем он развил тему строгой ответственности нашей службы перед буквой закона вообще и закона о выплатах материальной компенсации при смерти на рабочем месте в частности. Деньги выплачиваются только родственникам покойных, чья смерть произошла в результате их работы, а не просто в ее процессе. Жертвы маньяка, хоть и погибли на работе, ни в коем случае не подпадают под действие этого закона. После этого мы обсудили трагическую несправедливость того, что страховую компанию – любую страховую компанию – могут обязать выплатить материальную помощь гражданам, не имеющим на нее никакого права, исключительно из-за халатности и некомпетентности ведущих следствие полицейских. Вновь всплыло твое имя, и коронер Уоддлтон подверг его дальнейшему поруганию. «Фордемская страховая», неважно, является она политическим спонсором или нет, – все-таки крупная страховая компания и, следовательно, заслуживает того же справедливого отношения, что и все подобные ей компании.

Крейвен издал злобный лающий смешок и метко плюнул в корзину для мусора.

– Ах, этот беспристрастный слуга народа! Что такое семь вдов и шестнадцать детей-иждивенцев в сравнении с «Фордемской страховой»? – Он осушил свою чашку и вздохнул. – Вот что я тебе скажу, Карл. Мы пять дней откапывали этих людей, а последние два дня вдобавок еще и просеивали половину этой горы в поисках следов взрывчатки, пока страховые следователи стояли у нас над душой, но все, что они смогли сказать, – это что существуют «убедительные косвенные доказательства» взрыва бомбы. Так вот, я этим не удовольствуюсь, потому что не обязан этого делать. Уоддлтон может засунуть свои «исключительные обстоятельства» себе в зад. Если ты ничего не обнаружишь в их телах, значит, на этом со вскрытием будет покончено и их похоронят здесь, как этого желают их семьи.

Доктор улыбался другу. Он допил кофе и заговорил с прежней иронической отстраненностью, как будто шериф и не прерывал его рассказа.

– Затем почтенный коронер с примечательным многословием коснулся темы форм о согласии на вскрытие и злонамеренного воздействия облеченных властью представителей закона на частных лиц. Так получилось, что у него на рабочем столе как раз лежала стопка подобных форм, уже подписанных, и над каждой подписью была пропечатана дополнительная оговорка. Весьма обоснованная. Помимо прочего, она обладала способностью окрашивать лицо коронера в фиолетовый цвет, когда он зачитывал ее вслух. А зачитал он ее мне три раза. Судя по всему, родные погибших были согласны на вскрытие при двух условиях: во-первых, оно должно проводиться in loco mortis, то есть в Бейли, и, во-вторых, покойные могут подвергнуться повторному вскрытию или вывозу из Бейли только в случае, если патологоанатом коронера обнаружит конкретные доказательства насильственной смерти. Очень хорошо сформулированная оговорка. Помню, как мне было интересно, кто ее написал.

Шериф задумчиво кивнул. Он взял опустевшую чашку доктора Уинтерса, поставил рядом со своей, наполнил обе бурбоном на две трети и плеснул в чашку доктора немножко кофе. Друзья обменялись спокойными взглядами, как покеристы во время решающего противостояния. Шериф перевел взгляд на свою чашку, отпил из нее.

– In loco mortis. А… что это, собственно, значит?

– «На месте гибели».

– О. Долить тебе?

– Спасибо, я только начал.

Они рассмеялись, умолкли и рассмеялись вновь – иные могли бы заметить, что излишне громко.

– Он, по сути, сказал мне, что я обязан отыскать хоть какой-нибудь повод для повторного вскрытия, – наконец проговорил доктор. – Он душу бы продал – или заложил повторно – за передвижной рентгеновский аппарат. И он прав, конечно. Если в этих телах засели осколки бомбы, это был бы самый быстрый и надежный способ их обнаружить. Меня до сих пор поражает, что ваш доктор Парсонс так и не починил свой рентген.

– Он вправляет кости, зашивает раны, выписывает рецепты, а все сложные случаи передает ниже по склону горы. И даже с этим едва справляется. Пьяницы мало на что способны.

– Все так плохо?

– Он кое-как держится, но и только. Уоддлтон был прав, что не дал ему полномочий патологоанатома. Он и пушечного ядра в дохлой крысе не отыщет. На людях я такого говорить бы не стал, пока он справляется со своими обязанностями, но здесь все знают, что это правда. В половине случаев это его пациенты за ним присматривают. Но Уоддлтон прислал бы тебя независимо от того, кто здесь работает. Для политических союзников вроде «Фордемской страховой» – только самое лучшее обслуживание.

Доктор посмотрел на свои руки и пожал плечами.

– Итак. В числе погибших есть убийца. Так была ли на самом деле бомба?

Шериф медленно поставил локти на стол и прижал ладони к вискам, как будто вопрос поднял у него в голове бурю воспоминаний. Впервые доктор – весь разговор прислушивавшийся к никогда не умолкавшим предвестьям смерти у себя внутри – заметил, насколько его друг устал: руки подрагивают, под глазами синяки.

– Когда я расскажу тебе, что мы знаем, у тебя, должно быть, возникнут предположения насчет того, что я в связи с этим предпринимаю. Но мне кажется, что в этом случае дальше предположений никто из нас не зайдет. Это одно из тех самых кошмарных особых дел, Карл. Тех, до сути которых никто и никогда не докопается.

Ну ладно. Около двух месяцев назад у нас тут пропал человек – Рональд Хенли. Шахтер и надежный, как скала, семьянин. Однажды вечером не вернулся домой, и мы не нашли ни единого следа. Ну что ж, иногда такое случается. Где-то через неделю пропала хозяйка прачечной, Шерон Старкер, и тоже бесследно. Вот тут мы занервничали. Я объявил по местному радио, что в округе, возможно, орудует псих, и дал подробный инструктаж о мерах предосторожности. По ночам мы выгоняли на улицы обе наши патрульные машины, а днем стучались в каждую дверь, проверяя у всех алиби на время обоих исчезновений.

Без толку. Быть может, тебя обманула эта форма и ты считаешь, что я – слуга закона, защитник людей и все такое прочее? Естественная ошибка. Так многие обманулись. Меньше чем за семь недель пропали шестеро – как в воду канули. Мы с моими помощниками с тем же успехом могли круглые сутки пролеживать в постели – ничего бы не изменилось. – Шериф осушил свою чашку. – Но в конечном итоге нам повезло. Только не пойми меня неправильно. Мы не предотвратили преступление в припадке бурного энтузиазма. Однако мы нашли труп – вот только это был не труп кого-то из семерых пропавших. Мы начали регулярно прочесывать леса, окружающие город, с помощью временных помощников из числа шахтеров. Так вот, на прошлой неделе с нами пошел один из этих ребят. Было жарко – такая температура тут уже давненько держится – и очень тихо. Он услышал какое-то гудение, огляделся и увидел, что над развилкой дерева роятся пчелы. Но ему хватило ума сообразить, что в здешних местах они встречаются редко. Так что никакие это были не пчелы. Это были мясные мухи, целое облако чертовых мясных мух, и кружили они над чем-то, завернутым в брезент.

Шериф внимательно изучил свои костяшки. За свою насыщенную жизнь он порой встречал людей, достаточно образованных, чтобы знать, что означает его фамилия,[1] и достаточно опрометчивых, чтобы в открытую над этим потешаться, и костяшки шерифа – покрытые шрамами шишки – красноречиво говорили о том, как он на это реагировал. Он вновь посмотрел в глаза своего старого друга.

– Мы стащили этот сверток на землю и развернули его. Билли Ли Дэвис, один из моих помощников – он был во Вьетнаме, видел там очень, очень неприятные штуки, но держался… Так вот, Билли Ли выблевал на землю свой обед, когда мы его развернули. Внутри был человек. То, что осталось от человека. Мы знаем, что ростом он был шесть футов два дюйма, потому что все кости были на месте, а весил где-то двести пятнадцать или двести двадцать пять фунтов, но сложили его так, что размером он был не больше мешка с бельем. Нетронутыми у него остались только лицо, плечи и левая рука, все остальное ободрали начисто. Это не животное постаралось. Это сделали ножом, и края надрезов были ровные, словно работал мясник. Только в мясе, над которым поработал мясник, все равно остается кровь, сколько ее ни выпускай, а тут ни на брезенте, ни в самой плоти не было ни капли. Она была бледной, как рыбье мясо.

Где-то в глубине тела доктора пошевелился рак. Это была не жадная атака – он с любопытством запустил один-единственный клык боли в новую, еще непокоренную плоть, проверяя, придется ли она ему по вкусу. Уинтерс замаскировал дрожь покачиванием головы:

– Значит, это был запас.

Шериф кивнул.

– Так кладут в морозилку жаркое, чтобы съесть когда-нибудь потом. Я сфотографировал лицо убитого, а потом мы завернули его обратно и замели свои следы. Двое из шахтеров, которых я взял себе в помощники, были опытными охотниками и знали, как вести себя в лесу. Поэтому я поручил им первую вахту. Мы нашли для них хорошие позиции и укрытие и уехали обратно.

Я немедленно взялся устанавливать личность убитого, разослал его описание во все города в радиусе сотни миль. Сам я его в Бейли никогда не встречал, а после того, как мы весь день прочесывали город с фотографиями, стало казаться, что его тут не встречал вообще никто. А потом Билли Ли Дэвис вдруг хлопнул себя по лбу и заявил: «Шериф, а ведь этого парня в городе видел я, и совсем недавно!»

Он после того, как проблевался, весь день ходил сам не свой, а тут вдруг воспрянул. Был твердо уверен, что видел этого парня. Только не мог вспомнить, где и когда. Мы и так с ним бились, и этак. До того дошло, что мне захотелось ухватить его за лодыжки, перевернуть и трясти, пока ответ из него не выпадет. Но толку не было. Когда стемнело, мы вернулись к тому дереву – мы сообразили, где спрятать машины и как к нему подобраться. Уже на подходе я попытался связаться c ребятами, которых мы оставили в засаде, чтобы сказать им, что они могут возвращаться. Они не ответили. А когда мы добрались до места, оказалось, что от нашей ловушки осталось только дерево. Ни трупа, ни брезента, ни специальных помощников шерифа. Ничего.

На этот раз кофе с бурбоном разлил доктор.

– Слишком много кофе, – проворчал шериф, но все равно его выпил. – Одна часть меня хотела грызть ногти и ломать шеи. А другая перепугалась до дрожи в коленках. Когда мы вернулись, я снова отправился на радио, записал экстренное оповещение и заставил ведущего повторять его каждый час. Велел горожанам заниматься любыми делами в группах по трое, ночевать как минимум втроем, выходить на улицу как можно реже, держать оружие под рукой и постоянно друг с другом созваниваться. Звучало это чертовски глупо, но разбивка на пары никого бы не защитила, если бы один из двоих оказался убийцей. Я разослал фотографии трупа по всему штату, я набрал еще больше помощников и отправил их на улицы в качестве подкрепления для ночных патрульных.

На следующее утро случился прорыв. Мне позвонил шериф Рейкхелла – это в соседнем округе. Он сказал, что наш труп очень похож на человека по имени Абель Доэрти, работника местной лесопилки «Кон Вуд». Я оставил Билли Ли за главного и немедленно выехал туда.

У этого Доэрти была старшая сестра-инвалид, с которой он всегда созванивался, когда надолго покидал город, – об этой привычке никто не знал, должно быть потому, что он ее стеснялся. Шериф Пек впервые услышал об этом, только когда сестра Доэрти позвонила ему и сказала, что ее брат уже четыре дня как уехал в отпуск, но до сих пор с ней не связался. И часа не прошло, когда он получил от меня фотографию и опознал жертву. А я не провел у него в участке и десяти минут, когда туда позвонил Билли Ли. Он вспомнил.

Он видел Доэрти вечером воскресенья, за три дня до того, как мы его нашли. Было это в «Баре дальнобойщиков» на северной окраине города. Он наделал шуму, потому что наклюкался и прицепился к сидевшему там шахтеру, Джо Аллену, который нанялся в шахту за пару месяцев до этого. Доэрти твердил, что никакой он не Джо Аллен, а его старый приятель Сайкс, с которым они вместе проработали сто лет на лесопилке, и вообще, что это за шутки такие, давай-ка тяпнем по пивку, старый приятель, и ты расскажешь мне, чего это ты вдруг от нас уехал и как твои делишки.

Аллена это повеселило. Доэрти хлопал его по плечу, а Аллен хлопал его в ответ и постоянно отпускал шуточки вроде «Налейте ему еще пива, я – заместитель его потерянного друга». Доэрти был таким большим, громким и упрямым, что Билли Ли – и не он один – беспокоился, как бы тот не затеял драку. Но этот Джо Аллен оказался большим молодцом и все разрулил идеально. Мы проверяли его за несколько недель до этого, и остальные шахтеры были от него без ума. Наконец Доэрти пообещал сводить его в другой бар, чтобы отметить начало его отпуска. Джо Аллен поднялся с улыбкой до ушей и сказал: черт побери, хоть он никакой и не Сайкс, он все равно готов пропустить стаканчик с человеком, который умеет пить и угощает. После чего ушел вместе с Доэрти, подмигнув всем на прощание к всеобщему удовольствию зрителей.

Крейвен помолчал. Доктор Уинтерс поймал его взгляд и понял, что перед глазами у шерифа стоят две картины: шутливое подмигивание, насмешившее весь бар, и брезентовый сверток, облепленный ярко-синими мухами.

– Сомнений у меня не было, – сказал Крейвен. – Я велел Билли Ли обыскать комнату Аллена в пансионе Скеттлса, а потом отправляться в шахту и задержать его. С остальным разберемся, когда он будет у нас в руках. А сам, поскольку все равно уже был в Рейкхелле, решил кое-что прояснить, прежде чем возвращаться сюда. Мы с шерифом Пеком съездили в «Кон Вуд» и нашли в картотеке фотографию Эдди Сайкса. Я видел Джо Аллена не раз, и это была его фотография.

Мы узнали, что Сайкс жил один, был непостоянным работником, не особенно распространялся о своей жизни и не видели его довольно давно.

Но один из местных пильщиков мог точно сказать, когда Сайкс покинул Рейкхелл, потому что ходил к его хижине на следующее утро после звездного дождя, который случился около девяти недель назад; поговаривали, что некоторые метеориты могли упасть на землю неподалеку от того склона горы, у которого жил Сайкс. Но тем утром его не было дома, и с тех пор пильщик его не видел.

Столько недель прошло – и вдруг все прояснилось. Час спустя я уже подъезжал к Бейли, вдавливал педаль до отказа, и до города оставалось всего мили три, когда эта хрень рванула. Я слышал, как она рванула – так близок я был к тому, чтобы его повязать. Поверь мне, Карл, я ощущал себя… пулей. Я готов был насквозь прошить этого Сайкса, этого проклятого монстра-каннибала…

Нам пришлось реконструировать события. Билли Ли потерял терпение и отправился за ним в одиночку, но, к счастью, перед этим связался по рации с Трэвисом – вторым моим помощником. Трэвис был на горе, ползал вокруг того дерева в поисках улик, но оказался неподалеку от машины, когда Билли Ли его вызывал. Тот сказал, что только что обыскал комнату Аллена и нашел какую-то странную штуковину. Это была сфера размером с полтора баскетбольных мяча, тяжелая, сделанная из материала, который не был ни металлом, ни стеклом, но чем-то походил и на то, и на другое. Она была полупрозрачной, и он разглядел внутри нее какие-то провода и детали. Больше ничего необычного Билли Ли там не нашел. Он собирался отправиться за Алленом и прихватить с собой эту штуку. Попросил Трэвиса подъехать к шахте для подстраховки. Сам Билли Ли должен был добраться туда первым и арестовать Аллена прежде, чем появится Трэвис.

Все остальное нам рассказал заместитель Тирни, начальника смены. Билли Ли припарковался за конторой, чтобы рабочие во дворе не заметили машину. Потом поднялся к Тирни, сообщить об аресте. Они собрали полдесятка людей. Но, едва выйдя из здания, увидели, как Аллен удирает от патрульной машины. Под мышкой у него была сфера.

Территория шахты огорожена, а Тирни уже успел позвонить и приказать, чтобы все ворота закрыли. Аллен немного попетлял, но вскоре понял, что оказался в ловушке. Сфера замедляла его, но у него все равно была неплохая фора. Он немного поколебался, а потом рванул прямиком к главному стволу шахты. Рабочие как раз спускались в нее в клети, и он рискнул всеми своими костьми, сиганув им вслед, но без проблем приземлился на крышу. К тому времени, как Билли Ли и Тирни добрались до выключателей, клеть опустилась до второго уровня, и Аллен сошел с нее вместе с рабочими. Тирни поднял клеть. Билли Ли приказал остальным взять оружие и следовать за ним, а сам спустился вместе с Тирни. И минуты через две половина чертовой шахты взлетела на воздух.

Шериф замолчал, как будто его прервали – с полуоткрытым ртом, со взглядом, в котором, должно быть в сотый раз, отразилось удивление тем, что больше ничего не будет, что несколько недель смертей и тайн заканчиваются здесь, этой занявшей долю секунды репризой: вновь смерть, вновь безответная тьма, и на этом все.

– Нейт.

– Что.

– Закругляйся и отправляйся в кроватку. Мне не нужна твоя помощь. Ты спишь на ходу.

– Я не на ходу. И я пойду с тобой.

– Расскажи мне, как располагались тела жертв по отношению к взрыву. Я пойду работать, а ты пойдешь спать.

Шериф неопределенно покачал головой.

– Они добывают руду с магазинированием. Штреки – уровни – ответвляются в стороны от вертикального ствола. Шахтеры производят выемку снизу вверх, по направлению к предыдущим штрекам. Выдалбливают большие камеры и оставляют большую часть отбитого камня внутри, чтобы можно было вставать на груды и отбивать потолок дальше. Между камерами они оставляют секции несущих стен, и этих ребят завалило в нескольких камерах от ствола. Их убил обвал. Гора просто завалила их породой, которую они сами же и отработали. До них никакие осколки не долетели. В этом я уверен. Единственные обнаруженные осколки были от стандартных шахтерских зарядов, которые сдетонировали из-за основного взрыва, и они даже близко не долетели. Главный взрыв произошел в том месте, где штрек выходил в ствол шахты, ровно в тот момент, когда туда спустилась клеть с Тирни и Билли Ли. И там не осталось ничего, Карл. Ни сферы, ни клети, ни Тирни, ни Билли Ли Дэвиса. Только камень, перемолотый в тонкую муку.

Доктор Уинтерс кивнул и немного погодя встал.

– Пойдем, Нейт. Я должен приниматься за дело. Мне повезет, если я хотя бы с несколькими из них закончу к утру. Отвези меня туда, а потом поспи хотя бы до этого времени. Ты все равно успеешь увидеть большую часть работы.

Шериф поднялся, взял чемодан доктора и, не говоря ни слова, вывел его из офиса; молчание было знаком согласия.

Патрульная машина стояла позади участка. Теперь доктору виделась в звездах более жестокая красота, нежели часом раньше. Они сели в машину, и Крейвен вырулил на пустую улицу. Доктор открыл окно и прислушался, но шума реки было не различить за ревом мотора. Ряды старомодных парковочных счетчиков отращивали тени под лучами фар – тени, которые уменьшались и исчезали, когда машина проезжала мимо. Шериф проговорил:

– Столько ненужных смертей. Просто так! Даже не для… насыщения! Если это была бомба и Аллен сделал ее сам, он должен был понимать, насколько она мощна. Он не стал бы пытаться провернуть с ее помощью какой-то фокус с исчезновением. И откуда он вообще знал, что этот шар лежал в той машине? Мы выяснили, что Аллен как раз заканчивал смену, но он даже на поверхность еще подняться не успел, когда Билли Ли припарковался подальше от шахты.

– Успокойся, Нейт. Я хочу услышать больше, но только когда ты выспишься. Я тебя знаю. Там будут все фотографии, и полный отчет, и все улики, разложенные по коробкам и подробно описанные. Когда я все это просмотрю, то сам пойму, что делать дальше.

В Бейли не было ни больницы, ни морга, и тела лежали в помещении закрывшегося льдозавода на окраине города. Там установили притащенный из шахты генератор, подключили импровизированное освещение и заново запустили охладительную систему.

Кабинет доктора Парсонса и крошечная смотровая, служившая в участке шерифа заменой прозекторской, снабдили этот временный морг всем оборудованием, которое могло понадобиться доктору Уинтерсу помимо того, что он привез с собой. Отъехав от города на четверть мили, они прибыли на место. Окруженный деревьями, не соседствовавший с другими постройками, льдозавод представлял собой сдвоенное здание; в меньшей его половине – конторе – горел свет. Тела должны были лежать в большом, лишенном окон холодильном сегменте. Крейвен остановился рядом со второй патрульной машиной, припаркованной у двери конторы. Невысокий, тощий как палка, мужчина в огромном белом стетсоне вышел из машины и подошел к ним. Крейвен открыл окно.

– Трэв. Это доктор Уинтерс.

– Привет, Нейт. Здравствуйте, доктор Уинтерс. Внутри все в лучшем виде. Но снаружи мне было уютнее. Последний из писак убрался пару часов назад.

– Настырные они все-таки. Езжай домой, Трэв. Поспи и возвращайся на рассвете. Какая там температура?

Светлый стетсон, куда более видный в свете звезд, нежели скрытое под ним затененное лицо, неопределенно качнулся.

– Минус семнадцать. Ниже не опускается – какая-то утечка.

– Этого хватит, – сказал доктор.

Трэвис уехал, и шериф открыл навесной замок на двери конторы. Стоя у него за спиной, доктор Уинтерс снова услышал шум реки – охлаждающий бальзам, шепот свободы, – которого не могли скрыть стук и тихое рычание стоявшего позади здания генератора – гложущие, безжалостные звуки, словно подкармливающие ту неясную тревогу, которую убаюкивала река. Они вошли внутрь.

Подготовка была продуманной и полной.

– Вот на этой штуке ты будешь вывозить их из морозильника, а вот здесь – вскрывать, – сказал шериф, кивая на каталку и стол. – Все инструменты, что могут тебе понадобиться, лежат вон на том большом столе, а вот за этим ты сможешь писать заключения. Телефон не подключен – если нужно будет мне позвонить, на ближайшей заправке есть платный.

Доктор кивнул, разглядывая инструменты, разложенные на большом столе: скальпели, секционные ножи и распаторы, кишечные ножницы, реберные кусачки, щипцы, зонды, молоток и долота, ручную и электрическую хирургические пилы, весы, банки для образцов, иглы и нитки, стерилизатор, перчатки… Рядом с этим набором находились несколько коробок и конвертов с пояснительными подписями – в них были фотографии и найденные на месте происшествия предметы, которые, предположительно, имели какое-то отношение к телам.

– Превосходно, – тихо проговорил он.

– Лампы люминесцентные, полноспектральные или как это там называется. С которыми цвета лучше видно. В верхнем ящике письменного стола – пинта приличного бурбона. Ну что, готов на них взглянуть?

– Да.

Шериф отодвинул щеколду и открыл большую металлическую дверь, которая вела в холодильную камеру. Изнутри хлынул скверный ледяной воздух. Свет в камере был тусклее, чем в конторе, – желтый полумрак, в котором на подмостях лежали десять продолговатых груд.

Двое застыли в молчании; своей неподвижностью они словно бы выказывали почтение тайне вечности, стоя на ее пороге. Доктор понял, что ряд укрытых фигур вызывает у него странное благоговение, как будто морозильная камера на самом деле была храмом. Ужасная одновременность гибели этих людей, титаническая могила, принявшая их, придавали им суровую властность – они были Избранниками Смерти. Внутренности пронзило болью, и доктор осознал, что прижимает руку к животу. Он взглянул на Крейвена и с облегчением увидел, что его друг, устало созерцающий тела, не заметил этого жеста.

– Нейт. Помоги мне их открыть.

Начав с противоположных концов ряда, они стали срывать с тел куски брезента и сваливать их в угол. И доктор, и шериф теперь вели себя бесцеремонно, не глядя на обнажившиеся лица, синюшные и одутловатые – у большинства раздувшиеся от газов языки превратились в третью губу – и опухшие синюшные руки, прорастающие из грязных рукавов. Но у одного из тел Крейвен остановился. Доктор увидел, как он опустил взгляд и поджал губы. Потом шериф швырнул брезент в общую кучу и перешел к следующим подмостям.

Когда они вышли из камеры, доктор Уинтерс достал из стола припасенные Крейвеном бутылку и стаканы, и они вместе выпили. Шериф хотел уже что-то сказать, но покачал головой и вздохнул.

– Я высплюсь, Карл. Мне из-за всего этого сумасшедшие мысли в голову лезут.

Доктору хотелось спросить, какие именно мысли. Но вместо этого он положил руку на плечо друга.

– Езжай домой, шериф Крейвен. Сними значок и ложись в кровать. Мертвые от тебя не сбегут. Мы все никуда не денемся до утра.

После того как шум патрульной машины стих в отдалении, доктор постоял, прислушиваясь к ставшим более явными рычанию генератора и молчанию мертвецов. И шум, и тишина словно издевались над ним. От до сих пор звучавшего в голове эха прощальных слов доктору стало не по себе. Он спросил у своего рака:

– Что скажете, дорогой коллега? Мы ведь и правда никуда не денемся до завтра? Все мы?

Доктор улыбнулся, но ощутил странный дискомфорт, как будто пошутил в компании друзей, встретивших его шутку враждебным молчанием. Он подошел к двери морозильной камеры, открыл ее и взглянул на лежащие шеренгой трупы, вызывавшие ощущение, что он находится на трибунале.

– Что, господа? – пробормотал доктор. – Хотите меня осудить? Кто из нас кого сегодня изучает, осмелюсь спросить?

Он вернулся в контору, где для начала просмотрел сделанные шерифом фотографии, чтобы понять, как располагались тела, когда их обнаружили. Земля пленила их с чудовищной внезапностью. Кто-то пригибался, кто-то приподнимался, остальные растянулись в безумных, как в свободном падении, позах. Каждая фотография открывала все новые подробности хаоса, потому что между снимками лопаты продолжали свою работу. Доктор изучал их внимательно, запоминая написанные ручкой имена, возникавшие на телах, когда они открывались полностью.

Один из шахтеров, Роджер Уиллет, умер в нескольких ярдах от остальных. Судя по всему, он едва успел войти в камеру из штрека, когда прогремел взрыв. А значит, взрывная волна должна была ударить его сильнее, чем других. Если в каком-то из трупов и могли обнаружиться осколки бомбы, то в трупе мистера Уиллета. Доктор Уинтерс надел хирургические перчатки.

Уиллет лежал в конце шеренги подмостей. На нем были теплая рубашка и комбинезон, поражавшие своей новизной под слоем могильной грязи. Их крепкая материя плохо сочеталась с материей плоти Уиллета – посиневшей, опухшей, легко рвавшейся или лопавшейся, как спелый плод. При жизни Уиллет укладывал волосы с помощью геля. Теперь они превратились в скульптуру из пыли, шипов и завитков, изваянную в те последние мгновения, когда голова его билась в хватке стиснувшей ее горы.

Окоченение пришло и ушло – Уиллет дрябло перевалился на каталку. Толкая его мимо прочих трупов, доктор почувствовал слабый укол совести. Ощущение, что собрание мертвецов осуждает его – в отличие от иных подобных странных фантазий, – необычайно упрямо отказывалось его покидать. Из-за этой неотступной тревоги доктор разозлился на себя и зашагал быстрее.

Он переложил Уиллета на стол для обследований, ножницами срезал с него одежду и убрал то, что от нее осталось, в коробку для улик. Комбинезон был испачкан предсмертными испражнениями. Доктор с невольной жалостью взглянул на голого обследуемого.

– В Фордем вы не поедете, – пообещал он трупу. – Разве что я обнаружу что-нибудь дьявольски очевидное.

Он натянул перчатки потуже и разложил инструменты.

Он рассказал шерифу не обо всем, что говорил ему Уоддлтон. Доктору велели найти – и обязательно записать, что он их нашел, – убедительные «свидетельства» того, что покойных совершенно необходимо перевезти в Фордем и подвергнуть там рентгенографическому обследованию и обстоятельному повторному вскрытию. От этого зависело, будет ли доктор продолжать свою работу в коронерской службе. Он встретил этот приказ молчанием, которое Уоддлтон не посчитал нужным нарушать. В тот момент доктор и принял решение, которому намеревался следовать сейчас. Воспринимать очевидное как очевидное. Если у всех прочих шахтеров обнаружатся такие же явные признаки смерти от удушья, как у Уиллета, он ограничится тщательным наружным осмотром. В случае с Уиллетом он проведет еще и вскрытие, только для того, чтобы исчерпывающе доказать на его примере то, что и так ясно при взгляде на любого из них. И лишь если при наружном осмотре обнаружится какая-то заметная аномалия – отчетливая и недвусмысленная – он заглянет глубже.

Доктор вымыл слипшиеся волосы Уиллета в тазике, перелил осадок в пузырек и подписал его. После чего, начав с головы, приступил к подробному внешнему обследованию тела, параллельно записывая свои наблюдения.

Характерные признаки смерти от удушья были заметны сразу, невзирая на осложняющее влияние автолиза и разложения. Выпученные глаза и вываленный язык к настоящему времени свидетельствовали не только о причине гибели, но и о давлении газа, однако язык был зажат между стиснутых зубов, не оставляя почти никаких сомнений в том, какой эта причина была. Дегенеративные изменения – желтовато-зеленый оттенок кожи, потемневшие и проступившие мелкие вены – были заметными, но не могли скрыть синеву цианоза на лице и шее и точки кровоподтеков, испещрявшие шею, грудь и плечи. Доктор взял изо рта и носа погибшего мазки вещества, которое наверняка было окрашенной кровью мокротой, как правило исторгаемой в безвоздушной агонии.

Он начал замечать в своей работе определенную комичность. В какое посмешище превращает человека смерть! Синее, пучеглазое, трехгубое нечто. А ведь была еще любопытная заботливая обходительность самого доктора с этой клоуноподобной падалью. Мистер Уиллет, позвольте, я осмотрю этот порез. Что вы чувствуете, когда я делаю вот так? Ничего? Совсем ничего? Ну ладно, а как насчет ваших ногтей? Вы поломали их, когда царапали землю, верно? Ага. А вот тут, под ногтем большого пальца, имеется симпатичный кровавый волдырь – должно быть, заработали в шахте за несколько дней до несчастного случая? А какие замечательные у вас мозоли, до сих пор твердые…

Краткое время доктор смотрел неаналитическим взглядом на руки мертвеца – распухшие темные лапы, неподвижные, отринувшие любые прикосновения и жесты. Ему казалось, что гибель человека сосредотачивается в руках. Мучительная тщетность мелкой моторики тела, остановленной смертью, – эту горечь он давно научился игнорировать во время работы. Но теперь позволил ей немного себя тронуть. Этот Роджер Уиллет, однажды придя на работу, был неожиданно раздавлен, обращен в нефункциональную груду биоразлагаемого материала. Это случилось просто потому, что его жизни не повезло соприкоснуться с течением жизни более могущественной, одной из тех необъяснимых и голодных жизней, за которыми тянется след из человеческих останков – обнаруженных или так и не ненайденных. Не повезло вам, мистер Уиллет. Разумеется, нам очень жаль, что это с вами случилось. Во всем виноват Джо Аллен, ваш коллега. Судя по всему, он был чем-то вроде… каннибала. Все довольно сложно. Мы в этом так до конца и не разобрались. Увы, нам придется вас немножечко выпотрошить. Боюсь, нет никакой надежды на то, что вы когда-нибудь еще сможете воспользоваться этими органами. Ну что, готовы?

Доктор приступил к вскрытию, со смутным энтузиазмом желая поскорее разрезать Уиллета на части, разобравшись таким образом со своей печалью в ее естественном облике. Он ухватил Уиллета за челюсть и взял секционный нож. Вонзил острие под подбородок и начал проводить длинный, слегка зазубренный надрез, который раскрыл Уиллета от горла до паха.

В медленном отделении слоев тела доктор Уинтерс обрел успокоение и удовольствие. Однако все это время он чувствовал незначительный, но неотступный напор потока сторонних образов. Это были картины здания, в котором он находился, и окутывавшей его ночи. Словно стоя снаружи, он видел завод – выгоревшие доски, железную крышу – и деревья вокруг; все это было залито светом звезд – портрет города-призрака. А еще он видел скрывавшуюся за стеной морозильную камеру, словно стоя внутри нее, ощущал недвижность убитых людей в холодном желтом свете. И наконец у него возник вопрос, точно так же, как эти образы, то вторгавшийся в кружево его сосредоточенности, то покидавший его: почему он до сих пор ощущает, словно движение воздуха, безмолвное наблюдение за каждым его действием, украдкой касающееся его нервов своим вниманием, пока он работает? Доктор пожал плечами, окончательно разозлившись. Кто еще может здесь присутствовать, кроме Смерти? Но разве сам он не работник Смерти и разве это место ей не принадлежит? Пускай хозяйка смотрит.

Раскрыв обложку испещренной кровоподтеками кожи Уиллета, доктор Уинтерс читал труп с нарастающей бесстрастностью, как посмертный текст. Он сосредоточился на осмотре легких и средостения и нашел там неоспоримые доказательства смерти от удушья. На плевре, как и ожидалось, обнаружились экхимозы – кровоизлияния в стеклянистой мембране, окружающей легкие. Многогранные дольки на поверхности самих легких покрылись пузырьками и пупырышками – ожидаемая интерстициальная эмфизема. При вскрытии легких оказалось, что те значительно гиперемированы. Левая половина сердца была сжавшейся и пустой, а правая – раздувшейся от темной крови, как и широкие вены верхнего средостения. Это была классическая картина смерти от асфиксии, и в конце концов доктор, при помощи иглы и нитки, вновь закрыл книгу.

Он переложил тело обратно на каталку и укрыл его одним из своих мешков для трупов на манер савана. Утром, когда у него будут помощники, он взвесит тела на стоящих в конторе платформенных весах и лишь после этого упакует в мешки как следует. Доктор подошел к двери морозильной камеры и остановился. Он смотрел на дверь, не двигаясь и не понимая почему.

«Беги. Убирайся отсюда. Сейчас же».

Мысль была его собственной, но возникла так внезапно, что доктор обернулся, словно позади него кто-то заговорил. Худой человек в халате и перчатках, с утонувшими в тени глазами, смотрел на доктора из черного окна напротив. За спиной у него была накрытая мешком каталка, а за ней – широкая металлическая дверь.

– От чего бежать? – тихо, недоуменно спросил доктор. Безглазый человек в отражении не двигался, пригнувшийся, испуганный.

А в следующее мгновение он выпрямился, запрокинул голову и расхохотался. Доктор подошел к письменному столу и уселся с отражением плечом к плечу. Он достал бутылку, и они выпили вместе, разглядывая друг друга с одинаковыми озадаченными улыбками. Потом доктор сказал:

– Давай-ка я налью тебе еще. Ты в этом нуждаешься, старый приятель. Бренди помогает прийти в себя.

Тем не менее снова войти в камеру оказалось невероятно, мучительно тяжело, ему приходилось заново собираться с силами для каждого нового шага. В ледяном полумраке любое движение казалось вызовом. Тело доктора не поспевало за его желанием сделать все быстро, покончить с этим издевательством над собранием мертвецов.

Он вернул Уиллета на подмости и забрал с собой его соседа. Судя по ярлыку, висевшему на ботинке, звали того Эд Мозес. Доктор Уинтерс перевез его в контору и закрыл за собой большую дверь.

С Мозесом работа пошла быстрее. Доктор не собирался производить больше вскрытий. Он вспомнил Уоддлтона, наслаждаясь своим мнимым подчинением его ультиматуму. Эффект будет убийственным. Он представил себе шокированного коронера с пачкой патолого-анатомических заключений в руке и улыбнулся.

Возможно, Уоддлтон сумеет правдоподобно обосновать, что осмотр был неполным. Тем не менее нигде не было четко прописано, насколько дотошным должен быть патологоанатом. Многие профессионалы признали бы подход доктора Уинтерса достаточным, с учетом условий работы. Неизбежные судебные разбирательства с коалицией истцов будут изматывающими и затянутыми. Неважно, победит Уоддлтон или проиграет, его покупная верность интересам страховой компании станет более чем очевидна. Вдобавок сразу после своего увольнения доктор Уинтерс раскроет его тайную причину прессе.

На него подадут в суд за клевету, но у него точно так же не будет причин бояться этого, как нет причин бояться увольнения. Его жизнь закончится намного раньше, чем сбережения или судебное разбирательство.

Внешне Эд Мозес продемонстрировал такие же типичные признаки асфиксии, как Уиллет, без малейших следов осколочных ранений. Доктор написал заключение и вернул Мозеса в морг, двигаясь стремительно и аккуратно. Его тревога почти унялась. Это тошнотворное колебание воздуха – не померещилось ли оно ему? Быть может, это было какое-то новое эхо трудящейся внутри него смерти, психическое содрогание или реакция на рак, неслышно отыскивавший источник его жизни? Доктор вывез из морга мертвеца, лежавшего рядом с Мозесом.

Уолтер Лу Джексон был высоким – шесть футов и два дюйма от пяток до макушки – и наверняка весил больше двух сотен фунтов. Он пытался вырваться из своего гроба весом в миллион тонн с агональной силой, изодравшей его лицо и руки. Смерть исполосовала его, точно лев. Доктор принялся за работу.

Его руки вновь стали прежними – быстрыми, аккуратными, умело нащупывавшими характер трупа, как иные пальцы скользили бы по клавишам в поисках скрытых в них мелодий. И доктор наблюдал за ними с привычным удовольствием, одним из немногих, никогда не изменявших ему, но мысли его бродили в стороне от их ловкой деятельности. Так много ужасных смертей! Мир полнился ими, и конца этому не было. Сопротивляющиеся жизни насильственно изгонялись из своих уютных мясных обиталищ. Уолтер Лу Джексон умирал очень тяжело. Это Джо Аллен навлек на вас такую участь, мистер Джексон. Мы считаем, что это результат его попытки избежать правосудия.

Но какая неудачная попытка! Ее иррациональность – более чем озадачивающая – была жуткой в своей чудовищной бессмысленности. Вне всяких сомнений, Аллен был хитер.

Людоед с тонкими социальными инстинктами психопата. Свойский парень, способный заставить всех клиентов бара восторженно смеяться, пока он уводит от них жертву, аплодировать его уходу с добычей, которая радостно шагает во тьму рядом со своим убийцей, похлопывая его по плечу. Он определенно был умен, а к тому же – на это указывала сфера – обладал удивительными техническими познаниями. Но тогда что насчет безумия, на которое еще более явно намекал тот же самый предмет? Эта сфера была средоточием смертоносной тайны долгого кошмара Бейли.

Зачем Аллену понадобился взрыв? Судя по месту, в котором он произошел, это была ловушка для преследователей, сознательная детонация. Быть может, он намеревался создать небольшой завал, после чего планировал совершить какой-то немыслимый побег? Это уже было достаточной глупостью – вдвое большей, если, что казалось бесспорным, Аллен собрал бомбу сам, ведь тогда он должен был знать, что ее мощность во много раз превосходит ту, в которой он нуждался.

Но если сфера была не бомбой, если она предназначалась для другого, а взрывной потенциал был случайностью, тогда Аллен мог недооценить силу взрыва. Судя по всему, он каким-то образом мог издалека следить за перемещениями сферы, ведь он направился за ней, как только вышел из шахты, – не обратил никакого внимания на автобус, ожидавший его смену, чтобы отвезти ее обратно в город, и ринулся прямиком к патрульной машине, укрытой от взгляда за зданием конторы. А значит, сфера была чем-то более сложным, нежели обычная бомба, и, возможно, настоящей целью Аллена было именно ее уничтожение, а не взрыв, который стал его результатом.

В пользу этой трактовки говорило уже то, что он вообще рискнул пойти за ней. Должно быть, ощутив ее приближение к шахте, Аллен догадался, что ее обнаружили и изъяли из его комнаты в процессе расследования убийств. Но почему тогда он, зная, что ему уже светит высшая мера наказания, пошел на такой риск, чтобы украсть доказательство менее значимого преступления – хранения взрывного устройства?

Возможно, сфера являлась чем-то большим, чем-то напрямую связанным с убийствами, и была способна гарантировать обвинительный приговор, которого в другом случае Аллен мог избежать. Но даже в таком случае в его авантюре не было никакой логики. Если сфера, а вместе с ней и полицейские, которые, как, вероятно, заключил Аллен, ее захватили, уже находились в конторе, значит, он должен был ожидать, что они вот-вот начнут обыскивать территорию шахты. Тем временем ворота стояли открытыми, и побег в горы был вполне возможен для человека, способного обнаружить и убить двоих опытных и хорошо вооруженных охотников, устроивших на него засаду. Почему он практически обрек себя на поимку, лишь бы осложнить расследование, которое после его бегства и так стало бы безнадежным? Доктор Уинтерс наблюдал за тем, как его пальцы, точно стая охотничьих собак, окружающая нору, сходятся на маленьком отверстии под мечевидным отростком грудины Уолтера Лу Джексона, между восьмой парой ребер.

Его левая рука коснулась границ отверстия; любопытство пальцев было стремительным и нежным. Правая взяла зонд, и вместе они ввели его в ранку. В случае с трупами на такой стадии разложения зонды редко приносили пользу; раневой канал проще было бы исследовать с помощью вскрытия. Но доктором овладело необъяснимое чувство безотлагательности. Он медленно, изо всех сил стараясь не оставить в размягчившихся тканях собственных артефактных следов, вводил зонд. Тот без каких-либо препятствий уходил все глубже в тело и, изогнувшись, устремлялся сквозь диафрагму к сердцу. Собственное сердце доктора билось все быстрее. Он видел, как его руки вознамерились зафиксировать наблюдение, видел, как они остановились, видел, как они вернулись к обследованию тела, так и не коснувшись ручки с бумагой.

Внешний осмотр не обнаружил больше никаких аномалий. Доктор прилежно записал все прочие свои наблюдения, поражаясь собственному смятению. Закончив, он понял, чем оно вызвано. Причиной была не обнаруженная им рана, которая могла бы подкрепить позицию Уоддлтона. Ведь через несколько секунд после того, как доктор ее заметил, он понял, что проигнорирует все, что покажется ему возможным следом осколка. Принесенный Джо Алленом вред закончится здесь, на этой последней бойне, и не станет причиной бедности семей погибших. Доктор Уинтерс принял решение: в случае с Джексоном и остальными семью трупами в официальном заключении будет написано, что внешнее обследование не выявило никакой необходимости во вскрытии.

Нет, у тревоги, владевшей доктором, когда он заканчивал внешний осмотр Джексона – когда писал заключение и ставил под ним подпись, – была иная причина. Проблема крылась в том, что он не верил, будто рана на груди Джексона – это след осколка. Он не верил в это и не понимал почему. А еще не понимал, почему снова боится. Доктор запечатал заключение. С осмотром Джексона было официально покончено. После чего Уинтерс взял секционный нож и вернулся к телу.

Сперва сделать длинный зазубренный разрез, расстегивающий смертную оболочку. Затем – отогнуть два больших квадратных лоскута кожи, оттянуть их к подмышкам, оголяя грудную клетку: одна рука сжимает край лоскута, другая ныряет под него с ножом, рассекая стеклянистые ткани, соединяющие его с грудной клеткой, отделяя мышцы от скрывающихся под ними костей и хрящей. Потом – взломать обнажившийся сейф. Реберные кусачки – инструмент честный и прямолинейный, словно орудие садовника. Стальной клюв перекусывал хрящевые крепления, присоединяющие ребра к грудине. Перейдя к верхней ее части, доктор, орудуя ножом, как рычагом, подцепил ключицы и выдернул их из суставов. Когда же сейф лишился всех своих запоров и петель, он подсунул под его крышку нож и поднял ее.

Через несколько минут доктор выпрямился и отошел от тела. Он двигался почти как пьяный, на лице отчетливее проступили следы возраста. Охваченный омерзением, он сорвал с рук перчатки. Подошел к письменному столу, сел и налил себе еще бренди. На лице его проглядывал страх, но одновременно с этим губы и желваки сурово напряглись. Он заговорил, обращаясь к стакану:

– Что ж, так тому и быть, ваше превосходительство. Вы подкинули своему скромному служителю что-то новенькое. Проверяете мою силу духа?

Сердечная сумка Джексона, тонкая оболочка, окружавшая его сердце, должна была быть почти целиком скрыта между большими, насыщенными кровью буханками легких. Но оказалась полностью открытой взгляду доктора; легкие по бокам от нее превратились в морщинистые комки размером в треть от естественного. Не только они, но и левая половина сердца, и верхние медиастинальные вены – все то, чему полагалось переполниться кровью, – были полностью осушены.

Доктор проглотил бренди и снова достал фотографии. Он обнаружил, что Джексон умер, лежа на животе поверх тела другого шахтера, а между ними была зажата верхняя часть тела третьего. Ни на двух соседних трупах, ни на окружавшей их земле не было ни одного пятна крови, которой из Джексона вытекло, должно быть, около двух литров.

Возможно, их не было видно на фотографиях из-за какой-то причуды освещения. Доктор обратился к полицейскому отчету, в котором Крейвен обязательно упомянул бы о большом количестве пропитанной кровью земли, обнаруженной при раскопках. Шериф ни о чем подобном не писал. Доктор Уинтерс вернулся к фотографиям.

Рональд Поллок, с которым Джексон наиболее интимно соседствовал в могиле, умер, лежа на спине, под Джексоном и чуть наискосок от него; их торсы соприкасались почти полностью, за исключением того места, где этому мешали голова и плечи третьего шахтера. Казалось невозможным, что на одежде Поллока нет ни следа крови, в таком количестве вытекшей из приникшего к нему в смерти товарища.

Доктор резко встал, натянул свежие перчатки и вернулся к Джексону. Теперь его руки двигались с более жестокой скоростью, временно закрывая огромный разрез несколькими широко разнесенными стежками. Он вернул Джексона в морг и выкатил оттуда Поллока, широко шагая, прилагая все силы к перемещению мертвых тел, постоянно на шаг опережая – так ему казалось – неотступные мысли, которые ему не хотелось пускать к себе в голову; уродцев, которые шептались за его спиной, обдавая его слабыми холодными порывами гнилостного дыхания. Он покачал головой – отрицая, отсрочивая – и столкнул новый труп на рабочий стол. Жадные укусы ножниц обнажили Поллока.

Но в конце концов, внимательно осмотрев все лоскуты ткани и не обнаружив на них ни пятнышка крови, доктор снова успокоился, смакуя этот простейший, желанный вывод, к которому так стремился прийти. Он стоял у стола с инструментами, не видя его, отдаваясь на волю полуоформившихся тварей, блуждавших на периферии его сознания.

Вид съежившихся легких Джексона не просто шокировал его.

Доктор Уинтерс ощутил еще и укол паники – того же самого поразительно яркого ужаса перед этим местом, который недавно побуждал его сбежать. Теперь он понимал, что зародышем того быстро подавленного ужаса было предчувствие этой неудачной попытки отыскать следы исчезнувшей крови. Откуда же взялось это предчувствие?

Оно было связано с проблемой, над которой он упрямо отказывался размышлять: механикой такого полного осушения ветвистой сосудистой структуры легких. Могло ли грубое давление земли само по себе проделать эту скрупулезную работу, учитывая, что в его распоряжении имелось всего одно выходное отверстие, узкое и странно изогнутое?

А еще была фотография, которую он разглядывал. Теперь, когда он вспоминал то, что было на ней изображено, она пугала его – в ней крылся какой-то потаенный смысл, желающий, чтобы его узрели. Доктор Уинтерс взял со стола зонд и снова повернулся к трупу. Наклонился и, так же уверенно и точно, как если бы уже удостоверился в существовании ранки, коснулся ее: аккуратной маленькой дырочки под самым мечевидным отростком. Ввел в нее зонд. Он вошел глубоко и двинулся в уже знакомом направлении.

Доктор вернулся к письменному столу и вновь вгляделся в фотографию.

Отверстия на телах Поллока и Джексона не соприкасались. Именно в этом месте между ними находилась голова третьего шахтера. Доктор нашел еще одну фотографию, на которой этот шахтер был в центре композиции, и отыскал его имя, подписанное снизу ручкой: Джо Аллен.

Словно во сне, доктор Уинтерс приблизился к широкой металлической двери, отодвинул ее, вошел в морг. Вместо того чтобы искать, направился прямиком к подмостям, возле которых несколько часов назад остановился шериф Уинтерс. На бирке значилось то же самое имя.

Скрытое за вызванной разложением иллюзией ожирения тело было сухим и мускулистым. Лицо – квадратным, с выступающим лбом и хитрым, чуть искривленным из-за давнего перелома носом. Распухший язык скрывался за зубами, и разложение не могло стереть того впечатления, которое Аллен, должно быть, производил при первом знакомстве – симпатичный и открытый, с лукавыми и дружелюбными черными глазами, теперь обесцветившимися. Эй, приятель, минутка найдется? Ты ведь у нас на шахте во вторую смену работаешь, верно? Ага, Джо Аллен. Слушай, я знаю, что уже поздно и ты хочешь поскорее вернуться домой, сказать жене, что не пил после работы, верно? Ну да, понимаю. Только тут такая штука, я из-за этих исчезновений весь на нервах, но, Богом клянусь, только что видел, как кто-то бродит вон за тем деревянным домом дальше по улице. Видишь, там, в конце двора, деревья расступаются и луна сквозь них светит? Да-да. Короче, у меня с собой есть вот эта маленькая хлопушечка. Ага, настоящая красотка, так что мы с тобой вдвоем вполне управимся. Я знал, что найду мужика, который не боится неприятностей, – а то полицейские все куда-то запропастились. Ага, вот сюда, к этим соснам. Только осторожнее, темень такая, что хоть глаз выколи. Вот так…

Лицо доктора блестело от пота. Он развернулся на каблуках и вышел из морга, закрыв за собой дверь. В тепле конторы он почувствовал, как промокла от пота рубашка под халатом. В животе размеренно пульсировала боль, но доктор почти не обращал на нее внимания.

Он подошел к Поллоку и схватил секционный нож.

Работа продвигалась с сюрреалистической скоростью, слои плоти и костей расступались перед его отчаянными, но верными руками, пока не обнажилась грудная полость, а в ней – высосанные вампиром легкие, два бугристых комка серых тканей.

Он не стал заглядывать глубже, зная, какими будут сердце и вены.

Доктор вернулся к письменному столу, сел за него и обмяк, все еще сжимая в левой руке забытый нож. Он взглянул на отражение в окне, и ему показалось, что его мысли исходят от этого прозрачного, более зыбкого доктора Уинтерса, висящего снаружи, будто призрак.

В каком же мире он живет? Похоже, за всю свою жизнь он даже не начал догадываться. Питаться таким образом! Одно это уже было кошмарным.

Но питаться таким образом в собственной могиле? Как Аллену это удалось – не говоря уже о том, как он сумел бороться с удушьем достаточно долго, чтобы вообще хоть что-то успеть? Как можно ее постичь – эту алчность, пылавшую так жадно, что она объедалась даже на пороге собственной гибели? Следы этого последнего пиршества наверняка так и остались в его желудке.

Доктор Уинтерс перевел взгляд на фотографию, на голову Аллена, припавшую к телам других шахтеров, как голодный поросенок к свиноматке. Потом посмотрел на зажатый в кулаке нож. Рука, казалось, лишилась всех своих навыков. Ее единственным желанием было разрезать, расчленить, уничтожить останки этой прожорливой твари, этого Джо Аллена. Он должен либо сделать это, либо сбежать отсюда. Иных вариантов нет. Доктор сидел неподвижно.

– Я проведу вскрытие, – сказал призрак в окне и не двинулся с места. Из холодильной камеры донесся негромкий шум.

Нет. Это был какой-то сбой в бормотании генератора. Там нечему было двигаться. Шум послышался снова – короткое трение о внутреннюю стену камеры. Двое стариков покачали головами, глядя друг на друга. Щелкнула задвижка, и металлическая дверь открылась. За вытаращившим глаза отражением собственного удивления доктор увидел грязную фигуру, что стояла в дверном проеме, просительно протягивая руки. Доктор повернулся на стуле. Фигура испустила свистящий стон – разложившийся остов человеческого голоса.

Джо Аллен умоляюще задергал челюстью и раскинул пурпурные руки. Его синее опухшее лицо мучительно кривилось, огромный язык беспомощно болтался меж липких губ, как будто речь была опарышем, силящимся выползти у него изо рта.

Доктор потянулся к телефону, поднял трубку. То, что она была глуха к нему, ничего не значило – он все равно не смог бы заговорить. Тварь, стоявшая перед ним, каждым, самым малейшим своим движением уничтожала рамки здравого смысла, в которых слова имели значение, превращала окружающий доктора мир в пустыню тьмы и молчания, в озаренные светом звезд руины, где повсюду пробуждалось нечто чужое и невообразимое, отныне правившее этим миром. Мертвец протянул к нему руку, словно просил подождать, – а потом повернулся и подошел к столу с инструментами. Его ноги были словно налиты свинцом, он дергал плечами, как пловец, с трудом продвигаясь сквозь плотную среду гравитации. Он достиг стола и утомленно схватился за него.

Доктор понял, что стоит, слегка пригнувшись и не чувствуя собственного веса. Единственной частью себя, которую он ощущал, оставался зажатый в руке нож, и он был подобен языку огня, кремационного пламени. Труп Джо Аллена шарил рукой среди инструментов. Толстые пальцы со странной обезьяньей неловкостью ухватили скальпель. Руки стиснули узкую рукоятку и засунули лезвие между губ, как измученный жаждой ребенок засунул бы фруктовый лед, а потом выдернули обратно, распоров язык. На пол брызнула мутная жидкость. Челюсть с натугой задвигалась, слова вырвались изо рта влажным и рваным шипением:

– Пожалуйста. Помоги мне. Застрял вот здесь. – Мертвая рука ударила в мертвую грудь. – Умираю от голода.

– Что ты такое?

– Странник. Не с Земли.

– Пожиратель человеческой плоти. Поглотитель человеческой крови.

– Нет. Нет. Только прячусь. Маленький. Кажусь вам уродливым. Боялся смерти.

– Ты принес нам смерть. – В голосе доктора звучало спокойствие абсолютного неверия, и сам он был для себя так же невероятен, как и та тварь, с которой он разговаривал. Она покачала головой; в тусклых выпученных глазах проглядывала мука невозможности объясниться.

– Никого не убивал. Спрятался внутри. Спрятался внутри, чтобы не убили. Прошло пять дней. Тону в гнили. Освободи меня. Пожалуйста.

– Нет. Ты прибыл сюда, чтобы питаться нами, ты прячешься не из страха. Мы – твоя пища, твое мясо и питье. Ты питался теми двумя в своей могиле. В их могиле. Для тебя это была отсрочка. Диверсия, которая покончила с охотой на тебя.

– Нет! Нет! Эти люди уже умерли. Для меня пять дней – смерть от голода. Даже меньше. Ел только от безысходности. Ужасная необходимость!

Испорченные голосовые связки превратили последнее слово в исковерканный выдох – бесчеловечный шум змеиной ямы, который доктор ощутил как холодное прикосновение раздвоенных языков к ушам, – а мертвые руки сложились в одутловатое подобие жеста, заверяющего в искренности.

– Нет, – сказал доктор. – Это ты их всех убил. Включая свое… орудие – этого человека. Что ты такое? – В этот вопрос прорвалась паника, которую он попытался замаскировать, немедленно ответив самому себе: – Ты решителен, да. Вне всяких сомнений. Ты воспользовался смертью как обходным путем. Возможно, ты не нуждаешься в кислороде.

– Извлек больше, чем необходимо, из трупных газов. Не самый важный компонент нашего метаболизма.

Голос становился отчетливее, изобретал замены тонам, потерянным из-за речевых пауз и порвавшихся в агонии связок, эффективнее извлекал гласные и согласные из гниющих языка и губ. В то же самое время неловкие движения тела не могли скрыть непрерывных мелких экспериментов. Пальцы сгибались и шевелились, испытывая эластичность сухожилий, ощупывали ладони в поисках прежних точек опоры и противодавления. Колени снова и снова осторожно проверяли изменившиеся границы своей подвижности.

– Что это была за сфера?

– Мой корабль. Уничтожить его – наш первый долг, когда нам грозит обнаружение. – (Страх коснулся доктора, точно ползущий по шее слизняк; пока тварь говорила, он видел резкую, судорожную активность языка – тот покрывался морщинами и уменьшался, как будто что-то внутри тянуло его на себя.) – Шанса вернуться внутрь не было. Выход из тела занимает слишком много времени. Некогда было даже приказать ему самоуничтожиться – необходимо вытянуть жгутик, химический ключ, проникающий сквозь броню. В шахте моим единственным шансом было лишить носителя жизни.

Хотя мертвая маска была невыразительной и не передавала иронии, дикция твари сделалась пугающе внятной – каждое слово получалось все более отчетливым, в голосе проступали нюансы интонаций. Говоря, она испытывала запястье правой руки, и скальпель, все еще зажатый в этой руке, высекал из воздуха белые искры, а слово «носитель» и само показалось рассеченным – словно игривый отказ от лжи перед нападением.

Но доктор обнаружил, что страх оставил его. То невозможное, с которым он разговаривал и вот-вот должен был схватиться, распаляло обитавшую в нем всю жизнь беспомощную ненависть к смерти.

Он обнаружил, что его провинциальная жалость к Земле распространяется и на межзвездный уровень, на котором существует этот странник, на всю космическую свалку бесчисленных трупов, сгребенных бульдозерами в кучи; галактические шестерни бойни – звезды, планеты с их великолепнейшими обитателями – все было мусор, треснувшие кости и грязные тряпки, что скапливались, оседали, складывались в тщетные узоры, беременные новыми массами мимолетно живого мусора.

А то, что стояло сейчас перед ним, было смертью, с которой ему препоручено разобраться лично – вселенское Казначейство Смерти требовало погашения долга, и доктор Уинтерс осознал, что он, старый лекарь, жаждет его выплатить. Острый аппетит его собственного, более смертоносного лезвия тянул за руку.

Он вновь ощущал себя истинным патологоанатомом, точно знал, как будет резать, быстро и безошибочно. «Уже скоро», – подумал он и хладнокровно попытался выжать из твари больше сведений, прежде чем она нападет.

– Почему ты должен был уничтожить корабль даже ценой жизни своего носителя?

– Нас не должны постичь.

– Скот не должен понимать, что его пожирает.

– Да, доктор. Не все сразу. Но один за другим. Ты поймешь, что тебя пожирает. Это необходимо для моего пиршества.

Доктор покачал головой.

– Ты уже в могиле, Странник. Это тело станет твоим гробом. Тебя похоронят в нем второй раз, и уже навсегда.

Тварь подошла на шаг ближе и открыла рот. Дряблая глотка как будто силилась заговорить, но вырвалась из нее тонкая белая нить, оказавшаяся стремительнее хлыста.

Доктор заметил лишь первое мгновение ее извержения, а потом у него в голове вспыхнула сверхновая и со скоростью света схлопнулась в белое небытие.

Когда доктор очнулся, он пришел в себя лишь отчасти. Еще не открыв глаза, ощутил, что его пробудившийся разум восстановил проприоцептивную власть лишь над странной усеченной версией тела. Голова, шея, левые плечо, предплечье и кисть заявили о себе – дальнейшее ответило молчаньем.

Когда он все-таки открыл глаза, то обнаружил, что лежит лицом вверх на каталке, голый. Под головой у него что-то было. Левый локоть был пристегнут к каталке ремнем – ремнем, который он чувствовал. Еще один ремень обхватывал его грудь, и вот его доктор не чувствовал. Собственно говоря, если не считать той части, что оставалась активной, все его тело с тем же успехом могло быть вморожено в кусок льда, таким оно было онемевшим и так бессилен был доктор пошевелить хотя бы малейшим его членом.

Комната оказалась пуста, но через открытую дверь морозильной камеры доносились негромкие звуки: хруст и слабый шорох тяжелого брезента, который сдвигали, чтобы приступить к некой деятельности, сопровождающейся тихими щелчками и чмоканьем.

Слезы ярости застелили глаза доктора. Стиснув единственный кулак в гневе на невидимый звездный механизм бытия, он заскрежетал зубами и зашептал сквозь горячие придушенные рыдания:

– Забери его, этот грязный клочок жизни! Я с радостью откажусь от этой дряни!

Медленный стук шагов в камере сделался громче, и доктор повернул голову. От двери камеры к нему приближался труп Джо Аллена.

Он двигался с новообретенной энергичностью, хотя походка его была гротескной: припадающей, ковыляющей, дерганой из-за непослушности разложившихся мышц; а венчало это гальванизированное неуклюжее тело неподвижное, синюшное лицо, образец равнодушия. Труп с чудовищной отчетливостью демонстрировал свою истинную суть – он был сломанной ручной марионеткой, которой яростно манипулировали изнутри. Когда же это застывшее лицо нависло над доктором, вонючие руки, легкие и заботливые, точно друзья, пришедшие к постели больного, легли на его обнаженное бедро.

Отсутствие ощущений сделало это прикосновение куда более отвратительным, чем если бы доктор мог его почувствовать. Оно показало ему, что кошмар, который он до сих пор отчаянно отрицал в глубине души, захватил его тело, и доктор – держа над поверхностью голову и руку – уже больше чем наполовину погрузился в смертный паралич. Там, от груди и ниже, была его кошмарная часть, ничто, свободно порабощенное немыслимым. Труп сказал:

– Гнилая кровь. Скудная пища. У меня был лишь один свободный час до твоего прихода. Я питался соседом слева – у меня едва хватило сил на то, чтобы вытянуть хоботок. Я питался соседом справа, пока ты работал. Это было непросто – ты внимателен. Я ожидал доктора Парсонса. На то, чтобы оживить вот это, – одна рука покинула бедро доктора и хлопнула по пыльному комбинезону, – и на то, чтобы сменить носителя, нужно много энергии. Когда я завладею твоими синапсами, я снова буду умирать от голода.

Череда невыносимых картин проносилась перед мысленным взором доктора, пока мертвец-робот отворачивался от каталки и подходил к столу с инструментами: шериф приезжает с рассветом – один, разумеется, поскольку Крейвен всегда заботится о том, чтобы его помощники как следует отдыхали, и поскольку в этот раз ему нужно переговорить с доктором наедине, чтобы решить, не требует ли ситуация выдать какую-нибудь конфиденциальную информацию родным погибших; Крейвен находит своего старого друга лежащим на каталке и пугающе ослабевшим; он подбегает, наклоняется ближе. А потом, позже, полицейская машина с грудой еще влажных костей внутри срывается с дороги и падает в глубокое ущелье.

Труп взял со стола коробку с уликами и положил в нее скальпель. Повернулся, подобрал с пола секционный нож, бросил его туда же и, не оборачиваясь, сказал:

– Утром приедет шериф. Вы общались как близкие друзья. Он, скорее всего, будет один.

Его слова наверняка совпали с мыслями доктора случайно, однако намерение напугать его и лишить силы духа было очевидным. Тон и скорость этого лоскутного голоса были явно преднамеренными – словно хитрые щупальца, они нашаривали душевные муки Уинтерса, нашаривали личностный центр его сознания. Доктор смотрел, как тело – повернувшись к столу – похожей на обезьянью лапу, но послушной рукой берет реберные кусачки, ножницы, зажимы и складывает все это в коробку. Он не отрывал взгляда; шок временно лишил его всего, кроме желания наконец-то познать истинные масштабы завладевшего его жизнью кошмара. Труп Джо Аллена перенес коробку на рабочий стол рядом с каталкой, и его невыразительный взгляд встретился со взглядом доктора.

– Я рискнул. Это был смертельно опасный риск. Но теперь я одержал победу. Чтобы нас не обнаружили, мы обязаны отсоединиться, сжаться, как можно лучше спрятаться в теле носителя. По сути, это самоубийство. Я пренебрег своим долгом, несмотря на то, что смерть от голода, предшествующая обнаружению трупов, и последующее вскрытие были почти неизбежны. Я успел добраться до шахтеров, уронил Поллока и Джексона за несколько микросекунд до взрыва. Этот запас пищи позволил мне прожить пять дней. Я мог отсоединиться, исчерпав свои силы, но готов был рискнуть, зная, что проводить вскрытие будет некомпетентный алкоголик. И посмотри, какой куш я сорвал. Ты – ценнейший носитель. С твоей помощью я смогу почти безнаказанно питаться, даже когда убивать будет слишком рискованно. Безопасные обеды привозят тебе еще теплыми.

Труп аккуратно поставил каталку параллельно рабочему столу, но не вровень с ним – изножье стола выдавалось дальше изножья каталки, а разделяло их расстояние чуть меньше длины руки Джо Аллена. Потом мертвые руки разложили инструменты вдоль правого края стола, оставив при себе лишь ножницы и коробку. Их труп отнес к изножью стола, где опустил коробку и зажал лямку своего комбинезона меж челюстей ножниц. Он снова обратился к доктору, и пока говорил, ножницы решительными рывками расчленяли его погребальные одежды.

– Разрез должен быть медицинским, патолого-

анатомически верным, хотя маленький сделать проще. Мне нужно быть осторожным с грудными мышцами, иначе эти руки меня не удержат. Я уже не личинка – во мне больше полутора килограммов.

Чтобы облегчить удушающее давление кошмара, чтобы разжечь хоть какой-то огонек собственной воли в его пелене, доктор спросил голосом, который сделался более хриплым, чем голос трупа:

– Почему ты оставил мне одну руку?

– Для последнего, тончайшего сращивания нейронов нужен сенсорно-моторный образец, чтобы идеально приладить мой мозг к твоему. Без такой проверки зрительно-моторной координации возможен лишь примитивный контроль над типичными двигательными паттернами носителя. После проверки я выведу из организма парализующее вещество, расстегну ремни, и мы будем свободны – вместе. – Погребальные одежды упали на пол кучей лоскутов, и труп остался голым; его темные, округлившиеся от газов формы делали его похожим на какого-то гладкого морского зверя, плавником которому служил раздувшийся, увитый черными венами член. И вновь голос пытался вызвать в нем страх, он протянул последнее слово, будто смакуя его, и чаша отчаяния доктора переполнилась; ужас и гнев жестоко дрались за его душу, словно пытаясь вырвать ее нагишом из плененного тела. Он замотал головой, осознавая безвыходность ситуации; его губы уже медленно расходились, готовясь произвести на свет опустошающий сознание вопль.

Наблюдавший за ним труп кивнул, словно одобряя. После чего залез на стол и с сосредоточенной осторожностью бывалого пациента, возвращающегося в койку, улегся на спину. Мертвые глаза вновь отыскали живые и обнаружили, что доктор глядит в ответ, ухмыляясь, как безумец.

– Умный труп! – воскликнул доктор. – Умный плотоядный труп! Талантливый пришелец! Пожалуйста, не подумай, что я тебя критикую. Кто я такой, чтобы критиковать? Всего лишь рука и плечо да говорящая голова, всего лишь маленький ошметок патологоанатома. Но я кое-чего не понимаю. – Он помолчал, наслаждаясь внимательным молчанием чудовища и собственной невесомостью в объятиях истерического веселья, неожиданно подарившего ему свободу. – Ты намереваешься сделать так, чтобы эта марионетка вырезала тебя из себя и пересадила на меня. Но разве, вытащив тебя с водительского сиденья, он не умрет, если можно так выразиться, и не уронит тебя? Ты можешь сильно ушибиться. Почему бы тебе не положить между столами доску – кукла открывает дверь, и ты перебегаешь, перетекаешь, переползаешь, перескакиваешь, или что ты там делаешь, по этому мосту. Никаких неприятных падений. И вообще, разве это не странный и довольно неудобный способ перемещаться между скакунами? Разве тебе не стоило бы по крайней мере захватывать с собой в путешествие собственные скальпели? Всегда ведь есть риск, что тебе достанется тот единственный из миллиона носителей, у которого их не окажется.

Он знал, что ответы на эти подколки только усилят его отчаяние. Он ликовал, но только потому, что на мгновение озадачил хищника, – потому, что всего на секунду своими издевками заткнул его самоуверенное злорадство и подпортил ему пиршество.

Правая рука трупа взяла лежавший рядом секционный нож, а левая подсунула под шею Аллена моток марли, заставив ее выгнуться сильнее. Губы сообщили потолку:

– Мы пребываем в личиночной стадии, пока не проникнем внутрь носителя. Наши личинки обладают опорно-двигательным аппаратом и рецепторами, которые могут использовать за пределами корабля с его сенсорными усилителями. Я дождался ночи, обернувшись вокруг ножки кровати Джо Аллена, проник в него через рот, пока он спал. – Рука Аллена подняла нож, остановила его высоко над тусклыми и быстрыми глазами, поворачивая в свете ламп. – После заселения мы достигаем стадии имаго за три межличиночных периода, – отсутствующе продолжал говорить он – возможно, нож был зеркалом, в котором труп разглядывал свои черты. – На стадии личинки мы довольствуемся лишь тенью наших полных возможностей нейронного соединения. Наш метаморфоз запускается и обуславливается эндосоматической средой носителя. Я достиг зрелости за три дня. – Запястье Аллена согнулось, опуская острие ножа. – Наилучшие адаптации приобретаются ценой малозначимых способностей. – Локоть повернулся и начал медленно сгибаться, опуская нож к телу. – Все наши носители – разумные существа, экодоминанты, уже обладающие набором приспособлений к планетарной среде, в которой мы их находим. Конечности, органы чувств, – кулак вонзил клык своего инструмента под подбородок, наклонил его и плавно повел вдоль глотки; голос продолжал беспрепятственно звучать из-под пропаханной сталью борозды, – наружные покровы, орудия труда, – нержавеющее лезвие опускалось ниже, прочерчивая на грудине, диафрагме, животе полосу разверстой гниющей плоти, – вместе с мозгом носителя мы заполучаем все это, господство над любой планетой, укрытое в мозговых структурах доминанта. Поэтому наш генетический код теперь практически свободен от подобного оснащения.

Рука Джо Аллена так быстро, что доктор вздрогнул, сделала четыре разреза, ответвляющихся от оси огромной раны. После этой казалось бы мясницкой работы на груди осталось два идеально очерченных лоскута кожи. Левая рука подняла край левого лоскута, а правая просунула нож в отверстие, расширяя его короткими, то резкими, то плавными движениями. Труп напоминал человека, ощупывающего нагрудный карман; мертвые глаза следили за тем, как медленно расходится плоть. Когда голос раздался вновь, он звучал выше и напряженнее:

– В галактике не счесть хордовых с мозгом и нервной системой, а нейронные лабиринты – наша вотчина. Неужели мы должны делать мосты из досок и ползти по ним, будто черви, к нашей еде? Неужели тараканы выше нас только потому, что обладают ногами, с помощью которых бегают по стенам, и антеннами, с помощью которых нащупывают путь? Какими только чудными суставчатыми костылями не щеголяет жизнь! Ноги, плавники, крылья, стебли, ласты и перья, в свою очередь оканчивающиеся самыми разнообразными крючьями, зажимами, присосками, ножницами, вилками или маленькими корзинками из пальцев! А помимо этих приспособлений, которые она измышляет для того, чтобы пробивать себе путь через собственные миры, она вся покрыта наростами, вибриссами, гребнями, плюмажами, клапанами, шипами или сыпью рецепторов, вылавливающих крохи звука или цвета из окружающего ее изобилия.

Неизменно спокойные и уверенные руки обменялись инструментами и задачами. Правый лоскут кожи откинулся, обнажив хитроумно сплетенные веревки мышц, но обещая, что все будет выглядеть как прежде, стоит пришить его на место. Беспомощный доктор чувствовал, как его лихорадочное сопротивление улетучивается, вновь сменяясь оковами безнадежного любопытства.

– Мы – провода и реле, подключающиеся к совокупности нервных импульсов носителя в ее узловых точках. Мы – мозги, которые пользуются этими узловыми точками, связывают их с уже существующими у нас банками данных, содержащими информацию о носителе, и, наконец, пропускают на моторный путь результаты их деятельности – как независимой, так и навязанной нами. А еще мы – совершенная пищеварительная/кровеносная система и репродуктивный аппарат. И быть чем-то помимо этого нам незачем.

Труп распахнул свой кровавый жилет, и грязные руки взялись за реберные кусачки. Придававшие голосу зловещую окраску интонации и акценты сделались еще более отчетливыми – фразы соскальзывали с губ, извиваясь, точно охотящиеся кобры, их текучие ритмы кружили вокруг доктора, пока не находили слабину в его обороне и не просачивались внутрь, убивая ту слабую отвагу, что в нем еще сохранялась.

– Ибо в этой форме мы селились в самых сложных мозговых паутинах трех сотен разумных видов, опутывали их, как сочная лоза – решетку. Мы выглядывали наружу из слишком многих смотровых отверстий в самых разнообразных масках, чтобы сожалеть о том, что наши собственные органы чувств так и остались недоразвитыми. Ни один из этих видов не был приспособлен к своему миру полностью. А значит, доступное нам, скитальцам, богатство выбора куда лучше, чем скудность одного неизменного набора органов. Гораздо удобнее проникать в других живых существ и примеривать на себя их конечности и органы, воспоминания и умения – носить их все, так же плотно облегающие нашу волю, как перчатка облегает руку.

Кусачки перереза́ли хрящи; бесстрастные окровавленные челюсти монотонно кормились, останавливаясь рядом с грудино-ключичным суставом, там, где крепятся важные мышцы грудного пояса.

– Ни одно из обнаруженных нами хордовых существ не обладало разумом, способным противиться нашему мастерству, – никакой узор дендритов не был настолько сложен, чтобы мы не смогли, взглянув на его покрой, преобразовать себя соответственно, внимательно изучить каждый шов до такой степени, чтобы мы смогли ослабить его и перешить все целое под себя. Мы облачались в тела планетарных властителей, что служили почтенными образцами моральной моды, но были пошиты из той же ткани, что и все прочие, – из сплетений легких электрических нитей опыта, которые мы без труда перекраивали согласно собственным желаниям. После чего – подогнутая и подшитая – их живая ткань льнула к нам, послушная приказам, наделяя нас достоинством и безграничной властью.

Причудливая вербальная мелодия вкупе с умелым, неуклонным саморасчленением трупа – поразительная нервно-мышечная оркестровка такой сложной деятельности – погружала доктора Уинтерса в ту же отстраненную завороженность, в какую могла бы погрузить игра великого пианиста. Он смог взглянуть на мир с точки зрения пришельца – Гулливера, который выжидал в могиле бробдингнегцев, а затем направил мертвого великана против живых, точно карлик, оперирующий огромным механическим краном, лихорадочно программирующий его на битву посредством комплекса рычагов и педалей, ожидая, когда руки робота придут в движение и послышатся отдаленные титанические шаги врагов, – и, полный мрачного благоговения, поразился бесконечной изобретательности и пластичности жизни. Руки Джо Аллена опустились в наполовину разверстую брюшную полость, погрузились глубоко под неповрежденные передние мышцы, обнажившиеся под неглубоко и неровно разрезанной кожей, и в конце концов, судя по внешнему виду, вытянулись достаточно далеко, чтобы достичь бедер. Голос звучал ровно, движения предплечий свидетельствовали о том, что скрывшиеся из виду пальцы осторожно что-то нащупывают. Плечи медленно подались назад. Когда вновь показались запястья, мертвые ноги начали трястись и дергаться от беспорядочных спазмов.

– Ты назвал своих сородичей нашими едой и питьем, доктор. Если бы вы были только ими, мы удовольствовались бы простой узурпацией ваших моторных путей, с помощью которых превосходно контролировали бы наш скот – ведь что такое даже самое редкое слово или самое незаметное движение, как не сокращение множества мышц? Этим ничтожным умением мы овладели уже давно. Простая кровь не усмирит то желание поселиться в тебе, которое я сейчас ощущаю, ту жажду близости, которую не утолить годам. Подлинное насыщение я испытываю лишь тогда, когда принуждаю питаться таким образом вас. Оно заключается в абсолютном извращении вашей воли, которое для этого необходимо. Если бы моей главной целью было примитивное утоление голода, тогда мои собратья по могиле – Поллок и Джексон – поддерживали бы во мне жизнь не меньше двух недель. Но я отверг трусливую бережливость перед лицом смерти. Больше половины тех сил, что дала мне их кровь, я потратил на выработку веществ, которые поддерживали жизнь в их мозгах, и жидкостей, которые снабжали их кислородом и питательными веществами.

Перемазанные руки мертвеца вытянули из зияющей дыры живота два мотка серебристых нитей. Они выглядели как скопления нервных волокон, прочных и сверкающих, – они искрились от непрестанных мелких движений каждой отдельной нити. Эти мотки нервов сокращались. Они превращались в два набухших узла, и в то же самое время ноги трупа дрожали и едва заметно подергивались – это покидали мускулатуру Аллена яркие червеобразные корни паразита. Когда узлы полностью втянули их – доктору были видны внутри живота лишь самые кончики, – ноги застыли в мертвенном покое.

– Я мог позволить себе воспользоваться лишь вспомогательными нейронными отростками, но у меня был доступ к большей части их воспоминаний и ко всем когнитивным реакциям, и поскольку в моей базе данных содержатся все электрохимические сигналы, в которые кортиев орган преобразует слова английского языка, я мог нашептывать им все, что хотел, прямиком в преддверно-улитковый нерв. Вот наши истинные лакомства, доктор, – эти бестелесные электрические шторма беспомощных мыслей, возникавшие, когда я щекотал внутренности этих двух маленьких костяных шариков. Я был вынужден осушить обоих, прежде чем нас откопали, но до того они были живы и ощущали все – все, что я с ними делал.

Когда голос умолк, мертвые и живые глаза смотрели друг на друга. Это продолжалось какое-то время, а потом мертвые губы улыбнулись.

Оно возродило весь ужас первого воскрешения Аллена – это пробуждение способной выражать свои чувства души в синюшной посмертной маске. И доктор понял, что это была душа демона: в уголках рта проглядывали тонкие и острые шипы жестокости, а в колючих глазах сияло страстное, томное предвкушение боли. Как будто издалека донесся тусклый голос самого доктора Уинтерса, спросивший:

– А Джо Аллен?

– О да, доктор. Он сейчас с нами, и был с нами все это время. Мне жаль покидать такого чудесного носителя! Он – истинный философ-отшельник, в совершенстве владеющий четырьмя языками. В свободное время он переводит – то есть переводил Марка Аврелия…

Тянулись долгие минуты монолога, сопровождавшего это сюрреалистическое самовскрытие, но доктор лежал отрешенно, лишившись способности реагировать. И все же полное понимание собственной судьбы эхом отдавалось в его мыслях, пока паразит обрисовывал украденным голосом ожидавшее его будущее. И еще Уинтерса не оставляло понимание того, каким виртуозом было это существо, как безукоризненно эта масса нервных волокон играла на сложном инструменте человеческой речи. Так же безукоризненно, как она заставила лицо трупа расплыться в той чудовищной улыбке. И с той же самой творческой задачей: пробудить, усилить, вскормить в своем будущем носителе гнев и ужас. Голос, звучавший все более мелодично и глумливо, посылал сквозь разум доктора волны осознания, усиления невыразимого Ужаса.

Вид, к которому принадлежал паразит, изучил и подчинил себе сложное взаимодействие между мозговой корой, принимающей сигналы органов чувств, и нервной системой, управляющей реакциями. Пришелец разместил свой мозг между ними, разделяя сознание и при этом управляя дорогами реакций. Носитель, законсервированная личность, был нем и неспособен даже на малейшие проявления собственной воли и при этом дьявольски красноречив и ловок в качестве прислужника паразита. Это собственные руки носителя пленяли жертв и душили их до полусмерти, это его чресла испытывали многочисленные оргазмы, которыми завершалось осквернение их тел. А когда они лежали, связанные и все еще кричащие, готовые к употреблению, это его сила извлекала из них дымящиеся внутренности, его нежный язык и жадный рот приступали к отвратительному трепещущему пиршеству.

И перед глазами доктора промелькнули сцены видовой истории, которая привела к хищническому настоящему пришельцев. Сцены из жизни безжалостного, пытливого вида, столь продвинувшегося в анализе собственной ментальной ткани, что, с помощью научной самоотдачи и генетического самоулучшения, он стал воплощением собственной модели совершенного разума. Он упростил себя, чтобы научиться проникать в других разумных существ и захватывать контроль над мирами их ощущений. Сперва это происходило строго в интересах науки, но потом в бестелесных ученых созрела уже давно зародившаяся и теперь ярко пылавшая завистливая ненависть ко всем «низшим» разумам, укорененным в почве и облаченным в свет осязаемых, вещных миров. Паразит говорил о «церебральной музыке», о «симфониях мучительных парадоксов», которые были его главными трофеями. Но доктор ощущал истину, скрытую за этой высокопарностью: настоящим урожаем, который пожинал паразит, раз за разом насилуя плененные в склепах разумы, было ощущение бесплодного превосходства его способа существования над жизнями, возможно, более примитивными, но куда более богатыми красками и страстями, которыми было насыщено для них бытие.

Труп засунул мертвые руки в грудную клетку и помог паразиту извлечь оттуда свою верхнюю корневую систему. Все большая и большая часть его синевато-багрового тела отмирала, пока наконец живыми не остались лишь голова и ближайшая к доктору рука; серебристая червеобразная масса в кровавом гнезде его живота разрасталась.

Потом лицо Джо Аллена усмехнулось, а его рука вытащила голого, втянувшего все свои нити паразита из вспоротого живота и продемонстрировала доктору будущего сожителя. Уинтерс увидел, что из корчащейся массы нервных волокон все еще тянется вниз одна толстая нить, уходящая в каньон грудной клетки и дальше, к верхней части позвоночника. Это, понял он, был канал дистанционного управления, с помощью которого паразит мог на расстоянии манипулировать подъемным краном тела своего прежнего носителя, пересаживая себя в тело Уинтерса посредством уже покинутого гигантского аппарата. Доктор знал, что это его последние мгновения. Прежде чем его персональный кошмар успел начаться и поглотить его, он взглянул мертвецу в глаза и сказал:

– Прощай, Джо Аллен. Я хотел сказать, Эдди Сайкс. Надеюсь, Золотой Марк придавал тебе сил. Я тоже его люблю. Ты невинен. Покойся с долгожданным миром.

Улыбка демона не дрогнула, но Уинтерс без труда видел сквозь нее настоящий взгляд, взгляд пленника. Измученный взгляд, предчувствующий смерть и жаждущий ее. Усмехающийся труп поднял свой липкий груз – волнующуюся, корчащуюся многоузелковую массу, которая полностью занимала широкую ладонь бывшего лесоруба. Он вытянул руку и переложил паразита на пах доктора. Тот видел, как рука поместила блестящую голову Медузы – его новую личность – ему на кожу, но ничего не почувствовал.

Он смотрел, как мертвая рука возвращается на стол, берет скальпель, вновь тянется к нему и проводит двенадцатидюймовый разрез на его животе, вдоль оси позвоночника. Это был глубокий, медленный разрез – он вспорол стенку брюшной полости, – и сопутствовало ему зловещее, абсолютное отсутствие физических ощущений. Как только дело было сделано, нить, остававшаяся внутри трупа, высвободилась, скользнула над щелью между столом и каталкой и втянулась в основное тело, которое уже медленно ползло к разрезу, его входной двери.

Труп упал на стол. Лишенный оживлявшей его энергии, он, разумеется, обмяк и сделался неподвижен. Или нет?.. Почему он?.. Ближайшая к доктору рука лежала ладонью вверх. В падении локоть и запястье повернулись. Ладонь была открытой, манящей. И в ней все еще лежал скальпель.

Простая смерть уронила бы руку, и теперь та висела бы безвольно. Во вспышке, подобной взрыву сверхновой, на доктора снизошло понимание. Этот человек, Сайкс, – за микросекунду до смерти – вернул себе власть над телом. Отправил импульс умирающей воли по своим гниющим, слабеющим мышцам и успел совершить один-единственный свободный поступок за краткий миг между уходом демона и собственной кончиной. Он стиснул скальпель и вытянул руку так, чтобы зафиксировать суставы, прежде чем жизнь покинула его.

Это пробудило собственную волю Уинтерса, разожгло в нем костер ярости и мщения. Он заразился надеждой от своего предшественника.

Как ненадежно лежал скальпель на безвольных пальцах! Малейшее сотрясение могло сдвинуть руку так, чтобы она упала и уронила лезвие туда, дотянуться докуда доктору будет сложнее, чем до самых глубин ада. Он видел, что если сумеет максимально вытянуть руку, локоть которой привязан к каталке, то сможет с трудом – с большим трудом – дотянуться пальцами до скальпеля. Кошмарное создание, оседлавшее его, медленно вводило переднюю нить в разрез в паху доктора, и приступ страха на мгновение остановил его руку. Но он напомнил себе, что пока враг не проник внутрь, он остается лишенной чувств массой; ощетинившейся штекерами, наделенной входными гнездами для приема чувств, но – пока она не подключится к физическим усилителям в виде глаз и ушей – совершенно глухой, слепой монадой, ожидающей в абсолютном солипсизме между двумя пленными сенсорными оболочками.

Он увидел свои напрягшиеся пальцы над блестящим орудием свободы, с безумной улыбкой вспомнил о Боге и Адаме на потолке Сикстинской капеллы, а потом с наработанной за долгую профессиональную жизнь ловкостью ухватил скальпель. Рука Аллена упала и повисла вдоль стола.

– Спи, – сказал доктор. – Спи, отмщенный.

Но он обнаружил, что его возмездию мешает проведенная пришельцем тщательная подготовка. Локоть и плечо были зафиксированы почти под прямым углом к телу; свободное предплечье позволяло вращать кистью и подносить ее к самому лицу, чего было достаточно для необходимой пришельцу проверки зрительно-моторной координации, но даже со скальпелем в руке доктору не хватало четырех дюймов до паха. Паразит вводил свою нить, не останавливаясь. Если судить по тому времени, которое заняло у него отключение от Аллена, через три, максимум четыре минуты он перехватит контроль над телом.

Доктор в отчаянии изогнул запястье до предела, пытаясь перерезать ремень в том месте, где он пересекал локтевой сгиб. Но не мог приложить необходимых усилий, а держать скальпель было так неудобно, что даже самые ничтожные движения грозили его потерей. Управляющий корень пришельца плавно погружался в него. Противником доктора был беззащитный кусок желе, в руке он сжимал смертоносное оружие, но все равно был обречен – прелюдия к грядущему бессилию раба.

Но, конечно же, у него оставалась возможность. Не выжить. Но спастись и отомстить. Доктор посмотрел на захватчика, закаляя решимость в пламени разгорающейся ненависти. А затем стремительно определил порядок действий и приступил к делу.

Он поднес скальпель к шее и вскрыл верхнюю щитовидную вену – свою чернильницу. Положил скальпель рядом с ухом, окунул палец в кровь и стал писать на металлической поверхности каталки, начав от бедра и поднимаясь к подмышке. Как ни странно, рана на шее, хоть мышцы там и не были парализованы, не болела, и надежда, которую это вселило в доктора, придала ему отваги для того, что еще предстояло сделать.

Когда он закончил писать, послание гласило:

ЧУЖАК

ВО

МНЕ

ВЫРЕЖЬ

УБЕЙ

Ему хотелось написать прощальные слова для своего друга, но пришелец уже начал вводить более тонкие дополнительные нити одновременно с основной, и скорость теперь была прежде всего.

Доктор взял скальпель, повернул голову влево и погрузил лезвие глубоко в ухо.

Чудо! Последняя случайная милость! Боли не было. Действовал какой-то высокоспецифичный процедурный анестетик. Осторожно орудуя скальпелем, доктор уничтожил правое внутреннее ухо, а затем с той же тщательностью вонзил тишину в левое. Потом перерезал голосовые связки и сухожилия с задней стороны шеи, позволявшие держать голову. Он хотел бы расправиться еще и с коленными, и с локтевыми связками, но такой возможности у него не было. Но слепота, глухота, потеря органов равновесия, наличие лишь самого примитивного двигательного контроля – все эти условия должны были помешать побегу пришельца, если тот вообще сумеет оживить обескровленный труп, с которым не успел как следует перевиться. Прежде чем погасить свет в своих глазах, доктор помедлил, остановив скальпель над лицом, и проморгался, чтобы слезы не мешали целиться. Сначала правый, затем левый, тщательно вырезая сетчатку, выскабливая из глазниц желток зрения. Последней миссией скальпеля, после того как доктор повернул голову вбок, чтобы поток крови ни в коем случае не залил его послание, было перерезать наружную сонную артерию.

Покончив с этим, старик облегченно вздохнул и отложил скальпель. Сделав это, он ощутил глубоко внутри покалывание чуждой энергии – нечто пылающее, искрящее, вспыхивающее искало себе опору, но не могло ее найти. И, проваливаясь в сон, – мысленно, как приходится говорить человеку, лишенному голоса, – он обратил к паразиту эти тщательно подобранные слова:

«Добро пожаловать в твой новый дом. Боюсь, он пал жертвой вандализма – свет не горит, а трубы серьезно текут. Есть и другие недостатки – в округе, пожалуй, чересчур тихо, а перемещаться по ней тебе будет непросто. Но я прожил в этом доме пятьдесят семь счастливых лет, и почему-то мне кажется, что ты останешься в нем навсегда…»

Казалось, что по лицу, обращенному к телу Джо Аллена, струятся алые слезы, но перед тем, как пришла смерть, его губы успели сложиться в улыбку.

Ангел смерти

Однажды вечером молодой человек по имени Энгельманн зашел в телефонную будку и сделал вид, будто ищет номер в телефонной книге. Свет лампы выделял его из темной ночи, и он наслаждался моментом, чувствуя себя музейным экспонатом, выставленным в стеклянной витрине на тусклой улице.

От иронии ситуации он невольно усмехнулся – вряд ли кто из прохожих сумеет разглядеть его истинную уникальность и силу. О, улица, ведь пред тобою человек, что держит в страхе весь город! Его суть и плоть! Узри и прогляди! Он снял трубку, вставил две монеты в десять центов, набрал код города, а остальные цифры – наугад.

В трубке раздался старческий голос.

– Кто звонит? – обратился он сердито и резко, как к непрошеному гостю. На фоне приглушенно звучал телевизор.

– Добрый вечер, сэр, – радушно воскликнул Энгельманн, словно конферансье. – Очень рад, что вы с нами, ведь снова настало время Ангела Смерти!

Молчание. Недолгое, но означавшее, что упомянутое имя услышали и узнали.

– Чего? Вы с радио, что ли? Я радио не слушаю.

– Нет, сэр! Я вам даю наводку. Сообщаю вам, и вам одному, что настало время Ангела Смерти, порожденного старым добрым Парнем с Неба. Время самого Ангела Смерти, самого меня!

На этот раз молчание явно означало, что старик начал вникать в разговор.

– Кто это? Кого вам надо?

– Вас! И, знаю, вы безумно рады, ведь только я способен ублажать, верно? Лишь я способен убивать!

– Да ты псих! Чего тебе надо? Оставь меня в покое!

Энгельманна затрясло от едва сдерживаемого смеха – трубку-то старик не повесил! А слушал, словно ждал ответа самой Смерти.

Ждал ответа, чтобы замолить о пощаде, поблажке, как будто Энгельманн парил над крышей его дома и держал его судьбу в когтистых ангельских лапах.

– Но постойте, сэр, не вы сегодня мой таинственный гость. Я звоню, чтобы только сообщить. Не может быть, что вы не слышали обо мне. Я возникаю разом, из ниоткуда, словно дым, и проношусь под гул мощного мотора. Я есть ужасный, опасный, страстный Ангел Смерти, что рыщет, нападает и в черепушки стреляет. Это наводка, сэр! Случайный выбор пал на вас! Записывайте, записывайте.

Старческий голос рявкнул, взмолившись:

– Не дело это незнакомых людей беспокоить! Я тебе никакого зла не причинял! Что за шутки?

– Пожалуйста, просто запишите информацию, сэр. Вы разве не понимаете, что подобная наводка достойна внимания? Почему бы вам не отправить ее Джимми… как там его фамилия… Дерьможуй? Тому парнише, что строчит колонки. Ну что, ручка у вас наготове? Пишите:

Всем потаскухам,

Что выходят от скуки

На улицы перепихнуться,

К кому-то приткнуться,

Я черепа раскрошу.

И каждой ведьме-блуднице

Будет невесело,

Когда превратятся их головы в кровавое месиво!

Энгельманн повесил трубку, вышел из будки и зашагал обратно тем же путем, каким пришел. Пухлое, высокое тело двигалось с величественной грацией, потайной напыщенностью. Он был пришлым властелином, снова обретшим свободу в Космосе. И в этот вечер в восьмой раз покидал свою Цитадель, чтобы войти в городское время и пространство.

Перерывы между вылазками он проводил в крепости – развалившись перед телевизором и упиваясь своей вечной силой, – но в то же время, естественно, пребывал и здесь, внизу, среди людей. Их неусыпная бдительность и страх преследовали Энгельманна повсюду, ночь за ночью. Здесь он оставался Присутствием – даже в периоды простоя, пока снова не решался, отвечая на долгий, сладостный прилив воли, низойти во плоти.

И вот, в восьмой раз снизойдя к людям, сновал среди них. Мерно подойдя к своему ангельскому автомобилю, Энгельманн залез внутрь и пробудил мощный двигатель.

В этот момент произошло необыкновенное совпадение – точнее, первое из цепочки совпадений. Когда Ангел решил сойти в человеческое пространство и время, еще одна трансцендентная сущность прибыла в людской мир. Вернее, погрузилась из космоса в теплую, концентрированную атмосферу Земли.

Примечательным это событие стало не только из-за времени. Замедлив погружение, сущность выпустила с верхней части шаровидного тела зонтик из жестких ресничек и перешла в гладкий дрейф, скользя вниз, словно огромный комок пуха чертополоха, – и, завершив трансформацию, в тот же миг инициировала сенсорное зондирование относительных психических концентраций биосферы. Анализ позволил сущности быстро определить ближайшую максимально перспективную цель – плотное скопление жизненной энергии, которое оказалось тем самым городом, по которому перемещался Энгельманн.

Тот же сидел за рулем автомобиля, скользя по освещенным фонарями коридорам из припаркованных машин. Шутки ради он выбрал улицу, которая находилась как раз у самой границы зоны, которую пресса называла его территорией. Плывя по дороге, он осматривал машины, вглядываясь в передние и задние сиденья, но видел лишь пустоту. Жуткое зрелище! Еще девять месяцев назад повсюду собирались дюжины пар жадных млекопитающих; дабы отдаться порывам молодости, они сбегали из переполненных квартир в единственное пристанище – тесные кабины авто. И именно он, Энгельманн, очищал эти улицы, подобно пронизывающему ветру.

Но тут он что-то уловил. Ощутил. Почти чувствовал тайное покачивание, слышал приглушенный хохоток, адресованный именно ему, ликующий смешок в честь того, как ловко удалось обмануть Ангела Смерти. Энгельманн развернулся и двинулся обратно вдоль квартала. Вон тот фургон, впереди, чуть сдвинулся, нет? Проезжая мимо, он устремил все свои чувства к нему, рьяно желая найти малейший намек на жаркий, скрытый от посторонних глаз акт. И фургон – Энгельманн был готов поклясться своими ангельскими глазами – двинулся! Слегка покачнулся!

Энгельманн припарковался за углом. Твердой, исключительно безжалостной, как коготь орла, рукой схватил оружие и сунул его в карман куртки. Ах, как же сладок привкус неотвратимости в ночном воздухе! Все они, погрязшие в свинском презрении к нему, наивно полагают, что находятся в безопасности. Зная, как легко он может подкрасться к ним, сорвать с них отвратительную завесу секретности, уничтожить их глумливую, мягкую оболочку, пока они не засочатся кровью, теряя сознание и увядая в прекрасных муках сожаления и тщетного раскаяния в содеянном!

Он вышел из машины, чувствуя, как вздымаются и оттягивают плечи могучие крылья, придавая ему силы, и двинулся вперед, ступая по густой тишине тротуаров, на время забывших о своей обличающей природе.

Он подошел к дверцам кабины фургона. За передним сиденьем висели задернутые занавески, и стоило ему взглянуть на них, как они шевельнулись. По телу Энгельманна прошла дрожь, ритмичные, словно волны, движения отзывались в его теле; опустив властный взгляд, он заметил, что серебристая кнопка блокировки за стеклом, подчинившись его воле, высится из гнезда.

Он оживился, осознавая, как быстры и стремительны его движения по сравнению с оторопелым, телесно-экстазным временем, в которое врывался: он – небесный сокол; они – одурелые и зардевшиеся, словно паразиты, напившиеся крови до того, что не могут и шевельнуться.

Схватившись за ручку, он надавил на кнопку, одним махом распахнул дверцу и прыгнул на водительское сиденье, прожимая его коленями. Отодвинул занавеску, и два тусклых луча фонарного света пронзили темноту, разбившись на осколки о два тела. Ангел Смерти выжал пулю из своего «Магнума», ощутив, как сладко она оттолкнулась от дула, а затем, пробив кожу, влетела в выпуклую кость меньшей из двух голов. Непревзойденно плавными движениями сухожилий и когтей, с досужей щедростью, он несколько раз пронзил оба черепа, с грохотом выдавая порции свинца, отслеживая смерть целей по спазмам отдачи.

Домой Энгельманн возвращался, петляя по улицам как вздумается. По дороге он заглянул в кругло-суточный магазин за блоком корневого пива, затем развернулся и заехал за газетой в алкогольную лавку, сделал остановку у тако-забегаловки и после подробной вежливой беседы с женским голосом, доносящимся из динамика в виде клоуна, заказал ванильный коктейль. Совершая все эти передвижения, он наслаждался пьянящей свободой – свободой решать, блуждать или не блуждать по улицам города, плавно подкатывать к дорогам и съезжать с них, когда заблагорассудится.

А в это время в воздухе над тем же самым районом, на который Энгельманн решил выплеснуть гнев, качалась межкосмическая пушинка чертополоха. В кругу коллег это существо имело сложное личное имя, выражаемое синхронными артикуляциями на разных электромагнитных частотах и фонетическую форму которого можно передать как «Сираф».

В тот самый момент, когда Энгельманн заказал ванильный коктейль, Сираф выбрал крышу высокого, частично заброшенного здания в качестве укромного места для инициации инертной фазы. Архивы предписывали всем полевым работникам на первое время после прибытия в чужеродную среду перейти в пассивное состояние, а исследовать местные формы жизни уже после. При таком регламенте у работника было время удостовериться, что он обрел стабильную конфигурацию и готов тратить ценную исследовательскую энергию на мимикрирование и взаимодействия. Рабочие обладали ограниченным количеством метаморфической энергии, и даже при самых благоприятных обстоятельствах были способны лишь на кратковременную деятельность. А потому тщательно телепальпировали окружающую среду на наличие местных деструктивных явлений, способных помешать исследованиям.

Сираф принял сферическую форму и покатился по смоляному кирпичному парапету крыши, без промедления инициировав телесканирование ближайших коренных жителей. И хотя большинство из них, на первый взгляд, бездействовали и находились слишком далеко для более тщательного анализа, молодой ученый пополнил морфологическую программу расы, предоставленной Архивами, большим количеством информации. Программа представляла собой, скорее, общие наброски, и Сираф, пока бездействовал, долгими часами добавлял в нее новообретенные данные в закодированной форме.

Но, естественно, одной подобной подготовки мало, чтобы прояснить детали такого неясного и неопределенного процесса, как взаимодействие с другим видом. Сираф рассчитывал перенять большую часть физической структуры аборигенов, их движения и большой словарный запас, дабы, после выхода из состояния покоя, имитировать их и инициировать с ними информационный обмен. И только тогда, в течение короткого и требующего непомерных затрат энергии периода мимикрии и близкого взаимодействия, он сможет детализировать наблюдения.

К примеру, Сираф оперативно и почти полностью ферментно задокументировал местную речь. Но когда придет время устанавливать отношения с туземцами, он не будет знать, какие двигательные и поведенческие паттерны сопровождают лексикон. Он сумеет сформулировать идеи, однако указаний, какие идеи и при каких обстоятельствах выражать уместно, а какие нет – не существовало. Говоря образно, полевой работник словно выходил на театральную сцену в законченном образе, но не имел ни малейшего понятия, что за персонажа он играл, – а во многих случаях даже не представлял, какой персонаж в целом подойдет для представления.

Всего после нескольких часов усердной рецепции и рассуждений Сираф тщательно продумал свою новую форму – уже один этот факт дает представление о его выдающихся способностях как ученого. Судя по всему, более крупный из двух полов – «мужчина» – имел более высокую мобильность и больше социальных свобод, чем «женщина». (Эта тема явно прослеживалась во снах парочки неактивных женских особей поблизости.) Помимо того, Сираф отметил, что у человеческой расы сексуальное влечение является доминирующим инстинктом, благодаря чему его шансы на получение ценных знаний о репродуктивных ритуалах увеличивались. В общем, молодая мужская особь с высоким брачным потенциалом имела самые высокие шансы успешного взаимодействия. Сираф вывел следующие характеристики в местных единицах измерения: рост – шесть футов четыре дюйма; вес – двести пятнадцать фунтов; возраст – двадцать четыре года; развитые мышечная и сосудистая системы; тип внешности – нордический; волосы – светлые.

Сираф знал, что коллеги не одобрили бы его выбор – форма превышала местные стандартные показатели общего размера, силы и визуальной привлекательности. Кто-то точно бы отметил, что атипичный индивид вызовет аномальную реакцию. А это, в свою очередь, приведет к неправильным выводам исследования.

Но, в отличие от консерваторов, Сираф предпочитал эвристический подход. Он заключил, что идеальной ситуативной среды не существует. Получение знаний невозможно без создания дисбаланса, привнесения изменений. А раз невозможно, то почему бы и не создать легкий дисбаланс? Пускай полевой работник взволнует своим появлением чужую популяцию. Но в умеренной степени – лишь настолько, чтобы приумножить и углубить потенциальные взаимодействия в рамках кратковременного эксперимента.

Так вышло, что все те часы, пока Сираф творил себя, лежа на крыше, Энгельманн занимался почти тем же самым. Он лежал на матрасе в квартире на верхнем этаже старого жилого дома. Откинувшись на подушки, он то смотрел телевизор, то делал записи в блокноте на спирали, положенном на приподнятые бедра.

«Свобода! – писал он. – Это шутка/чудо. Как все потрясающе просто! Стоит решиться на свершение правосудия, и одно решение уже дает силу. Чтобы взлететь, надо лишь осмелиться. Я могу летать. Я имею власть над жизнью, я свободен от смерти. Даже если в конце концов Отряды насекомых меня схватят…»

На экране заиграла реклама джакузи, и Энгельманн прервался на просмотр, хоть и видел ее уже дважды. Ролик то и дело крутили во время ночного фильма на местном канале. Две пышногрудые девушки в бикини – одна сидела на краю бассейна и барахтала ногами, другая стояла в воде – смеялись вместе с молодым человеком. Вода доходила ему до шеи, и стильная усатая голова покачивалась как раз на уровне груди той, что стояла рядом. Закадровый голос читал рекламный текст, а в кадре появлялись адреса торговых точек. Реклама закончилась; и чтобы продолжить записи, Энгельманну пришлось сначала перечитать написанное.

«Больше никто меня в Комнату Яда не затащит. Нет-нет! Я отправлюсь в яркие залы Лекарств. И мне дадут средство, обновляющее душу. Ибо меня защищает свобода. Маленький народец считает, что все это „немыслимо“. Мои деяния неподвластны наказанию уже по причине одной только степени их чудовищности».

Он снова остановился, ненадолго переключившись на телевизор – там шла научно-фантастическая картина, и его вдохновляли кадры космического полета на звездном фоне. Снова заиграла та самая реклама. Энгельманн внимательно просмотрел ее, а потом принялся писать – но не как прежде, а судорожно, с жаром:

«Я делаю все, что хочу. Рисую мир так, как хочу. Ваши чертовы черепа – мои банки с краской! Я опустошаю их резкой, мощной кистью. Я рисую фрески своей мести. Ваш лживый, глумливый мирок – моя палитра. Я создам шедевры, разложу их для просушки. Пресса выставит их на всеобщее обозрение, словно выполненные обычной краской работы. Ведь так оно и есть! Так и есть! Я так вижу, и так тому и быть!»

Энгельманн отложил блокнот. Ему до боли снова захотелось спуститься, спикировать за новой добычей. Прекрасный и неясный алый порыв вернулся к нему, наполнил сердце, словно телесная жидкость.

Чувства болезненно раздвоились. Каждое свершение он смаковал в полном временном объеме – любил и выжидать в предвкушении, и наслаждаться эхом, в очередной раз проносящимся по затихшему в страхе и ожидании городу. В последнее время он особенно остро чувствовал, как гулко отдается звук собственных шагов по улицам. И таким призрачным, гигантским присутствием он жил в сердцах семи миллионов. Но желание одолевало, и Энгельманн жаждал, чтобы неистовое, ни с чем не сравнимое изобилие заполнило воздух красными осколками его чрезмерной ярости. Недолго колеблясь, он условился с самим собой продолжить месть следующей ночью.

Уснуть ему удалось только к полудню следующего дня, и с началом сумерек он пребывал в глубоком забвении, – тогда же Сираф завершил период бездействия.

Он скатился с кирпичного парапета, выбрав свободное пространство на плоскости из гравия и смолы, и, опять же в соответствии с традицией Архивистов, произнес обет полевого работника перед превращением. Произношение включало фонетическое выражение, созвучное приятному, меланхоличному соло флейты, и имело следующее примерное когнитивное содержание:

Я присягнул на одиночество средь звезд,

И, подступая к рубежам немыслимым и диким,

Вновь повторяю, – как далеко меня бы путь мой ни занес,

Все познанное счесть сокровищем великим.

Растянувшись в тонкий эллипсоид длиной шесть с половиной футов, он трансформировался.

Волокнистые оболочки, составляющие аборигенов, находились в свободном доступе, и можно было не тратить энергию для создания материалов из своей же сущности. В процессе налаживания нового материального тела Сираф выяснил, что галька с крыши болезненно врезается в дермальную поверхность и искривляет ее. Он сел и стряхнул мелкие камешки с бледной, мускулистой спины и плеч. Вытянутая мышечная ткань составляла гротескно-худощавую, длинную конечность. Сираф поднялся и бодро встряхнулся, знакомясь с новыми руками, ногами, легкими. Затем подошел к парапету, облокотился на кирпичи и задумчиво оглядел город.

Пассивное сканирование прошло продуктивно, но теперь его ждала тяжелая работа – понимание. Раса ему досталась непростая; непосредственное участие в жизни местных потребует судорожной импровизации и быстрого оперирования известными переменными – и параллельно с этим придется воспринимать поток новых, малопонятных данных. Для аборигенов образным эквивалентом его бедственного положения был бы мужчина, несущийся со всех ног, дабы удержать высокую стопку тарелок в руках. Сираф улыбнулся, чтобы привыкнуть к лицевому выражению, максимально подходящему его внешней форме.

Первым делом стоило отыскать одежду. Он понимал, что если выберет нестандартные габариты, то придется подбирать соразмерные обволакивающие материалы, но, прикинув многочисленность населения, надеялся, что подходящее облачение без труда найдется в готовой форме. А потому предстояло отыскать ближайший крупный центр жизнедеятельности.

Приземлился Сираф на дом в жилом районе, но стоял субботний вечер, и через три улицы от него виднелась вереница баров, клубов, магазинов с порнографией и борделей. Видимость была плохой, даже с высоты в тридцать этажей, но, телепатически пропальпировав район, он отметил преимущественно высокий эмоциональный фон. А это, по меньшей мере, сулило широкий выбор возможностей. Сираф выстроил путь к центру квартала, затем выбрал менее освещенную сторону здания и зашагал вниз по стене, рассудив, что так спустится быстрее и в сумерках никто не заметит его аномального гравитационного положения.

Выбранный переулок привел Сирафа к зоне активности. Он присел за большими ящиками на углу.

На другой стороне улицы располагались магазин порнографической литературы и киоск с итальянской едой навынос. Через несколько секунд к магазину подъехал индивид, причем одетый в несколько слоев одежды, да еще и примерно того же роста, что и сам Сираф!

Бывало, во время задания между полевым работником и целевой вселенной возникала загадочная гармония, – случалось это редко, но, похоже, на этот раз Сирафу повезло. Вовремя появившийся индивид имел темную пигментацию – явно не вследствие мимикрии, поскольку, по наблюдениям Сирафа, возможностей социального взаимодействия у особей этого вида были намного меньше, чем у светлых. На мужчине была широкополая кожаная шляпа, свободная темно-бордовая шелковая рубашка, кожаные брюки и сапоги до середины икры, а также золотые часы, золотая подвеска и несколько толстых золотых колец. Хромированный «Кадиллак Эльдорадо» блестел на обочине. Мужчина сидел за рулем, выжидая, и через несколько мгновений две ярко и скудно одетые молодые женщины неторопливо подошли к машине и завели разговор через полуоткрытое окно.

Психические эманации, захлестывающие ближайшие кварталы с неоновыми звездами, исходили от сильно возбужденных организмов. Со всех сторон Сираф чувствовал спутанность сознания и зреющую вулканическую активность насыщенных алкоголем мозгов. При таких условиях даже моментальный, веский и крайне деструктивный акт едва ли вызовет быструю организованную реакцию. Сираф допускал незначительное травмирование туземцев при первом контакте, – но только если оно было строго локализовано и впоследствии способствовало вступлению в полноценное взаимодействие. Он начал увеличивать плотность кистей и предплечий.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы набрать мощность, которой хватит для воздействия на стекло и сталь «кадиллака». Женщины отошли от машины. Хорошо сложенный темнокожий мужчина в цветастых облачениях щелкал кнопками магнитофона. Сираф прикинул, что, по сравнению с ним, ростом индивид, вероятно, на дюйм выше и весом фунтов на двадцать больше. Он понял, что когда этот человек лишится одеяний, то будет испытывать сильный дискомфорт от температуры тропосферы. В ящиках, за которыми прятался Сираф, было полно измельченной древесины – и он решил, что они вполне подойдут для теплоизоляции. Формирование рук завершилось. Он поднялся и зашагал к «кадиллаку».

На тротуаре находилось довольно много людей, но все на расстоянии. Ближе всех стояли две женщины. Обе изумленно присвистнули, а потом одна показала радостный и непристойный жест восхищения. Хорошо одетый мужчина заметил Сирафа чуть позже, чем его две наемные сотрудницы. Но, как и большинство успешных сутенеров, соображал он быстро. Оценив рельефный живот нагого незнакомца, механическую силу бедер, гладкую и размеренную походку, он заблокировал обе двери и повернул ключ в замке зажигания.

Телепатически ощупав механизм, Сираф потушил искру. Затем пробил руками стекло, крепко вцепился в стальную дверь и разом вырвал ее из рамы. Аккуратно разместив дверь на крыше автомобиля, он потянулся в салон за мужчиной, который уже выбирался через дальнюю дверь, и схватил его за плечо и бедро. После произнес пару заранее подготовленных успокаивающих фраз.

– Ну же иди сюда, – сказал он ласково. – Не бойся. Все и минуты не займет, и опять будешь в тепле.

Мужчина ответил долгим, испуганным взглядом. Сираф воздействовал на болевые точки в плече и ноге, сведя на нет сопротивление, и вытащил мужчину из автомобиля.

– Полезай наружу, – сказал Сираф, хоть и не был уверен, правильно ли выразился. Он поднял мужчину над головой и на прямых руках отнес его на тротуар, усадил, прислонил к стене и принялся снимать одежду. Неподалеку собиралась толпа заинтересованных зевак. Сираф позаимствовал шляпу, рубашку, брюки и, наконец, ботинки, а драгоценности оставил владельцу.

Одевшись – причем за считаные мгновения, – он поднял еще не пришедший в себя источник одежды, понес его в переулок и опустил в самый большой ящик со стружкой. Разместил утеплитель вокруг всего тела, чтобы снаружи осталась одна голова, похожая на оправленный драгоценный камень или транспортируемый фрукт. И поскольку уже и так грубо нарушил правила поведения, Сираф дружелюбно отсалютовал толпе в знак прощания, взбежал по стене ближайшего здания и исчез над восемнадцатым этажом.

Он знал, что система передачи информации у аборигенов работает быстро и эффективно, а потому пронесся несколько миль, перескакивая, где приходилось, на другую улицу в самых неосвещенных точках и в четко выбранные моменты. Скоординированное преследование он считал маловероятным – среда была густонаселенная и к тому же изобилующая взаимодействиями предельно интенсивного и жестокого характера. И все же он бежал, защищая исследования, и случилось так, что, когда он промчался по очередной крыше, дробь его шагов донеслась до сна другого чужака – Энгельманна, Ангела Смерти.

Тот увяз в плотной паутине сладострастного кошмара ос зловещими, ползающими пауками, отравляющими и всасывающими его плоть. Топот прервал, рассеял кошмар, – словно порыв ветра, разрывающий в клочья вялый туман над землей, – и отозвался беспокойными, печальными отголосками в теле. Энгельманну казалось, что гонец несет в далекий город ужасно важные новости, космические вести, и там их встретят буйным ликованием. А тем временем он, Ангел Смерти, лежит живым трупом на некой гигантской равнине, видит проносящегося мимо гонца и изо всех сил хочет подняться и направиться следом, но не может, и никогда не сможет достичь далекой, буйной радости.

Что же касается Сирафа, – примерно через милю после нового совпадения он сбавил скорость и остановился на высоком здании для рекогносцировки. Точкой входа он решил сделать парк через пару кварталов; а когда подобрался ближе и изучил его с очередного высотного поста, то окончательно уверился в выборе. Бары для одиночек, кабаре и кинотеатры окаймляли зеленую территорию, на дорожках и скамейках, как и ближайших тротуарах, кипела активность.

Замерев на долгое время, он наблюдал за представшей картиной. Тонко сплетенной сетью импульсов прочесывал бурлящую лагуну психической жизни. Эффективность исследовательских способностей Сирафа существенно снижалась с расстоянием, но люди пребывали в таком эмоциональном единодушии, что даже из общей атмосферы он получал информацию. Из всего увиденного – актов спаривания, символического самовыражения, имитации совокупительных движений под музыку, – становилось совершенно очевидно, что перед ним – очаг копулятивной деятельности. Должно быть, удача шла за ним следом.

В Архивах данные о спаривании высоко ценились, поскольку являлись ключом к пониманию всего набора эмоциональных паттернов и социальных ритуалов рас, в которых организмы делились по полу. В то же время сам процесс спаривания признавался наиболее трудным для воспроизведения полевым работником; как правило, такие значимые взаимодействия имели сложную систему невербальных сигналов и символических действий. Но Сираф верил, что решимость, вкупе с удачей, его выручат, и определил спаривание приоритетной целью.

Поправив шляпу, он спустился по лестнице на улицу, недолго следовал по тротуару и перешел дорогу к парку. С каждым шагом он подстраивал положение тела и походку к тем, что преобладали вокруг, и все глубже вникал в местную систему вокализации, изучая лексический фонд проходящих мимо. За несколько сотен ярдов он с успехом отточил мимические и телесные приемы для коротких контактов при встрече с другими и передвижений среди них. Также убедился, что большая часть активного спаривания происходила в парке, и поэтому зашел на его территорию.

Так вышло, что высокая аспирантка навеселе по имени Джинни Кудайзински вошла в парк прямо перед Сирафом. До этого она выпила три бокала крепкой «Кровавой Мэри» в дискобаре «Лифт», где любовалась танцорами, все сильнее одобрительно подтрунивая над ними. По десять часов в последние пять дней она проводила среди библиотечных стеллажей, готовясь к докторским экзаменам по антропологии. А теперь слонялась по парку, наблюдая за прохожими со счастливой улыбкой на губах, и предавалась занятию, которое лично определила как «современная антропология» – несерьезный обзор современных стилей самооформления и самосохранения. В ней превалировало чувство, что вечер прекрасен и полон возможностей.

Именно Джинни стала первой четкой зацепкой Сирафа в неурядице из мимолетных идей, прочесываемой им во время прогулки по дорожкам. В ее мыслительной деятельности он отметил свое собственное изображение – раздетое и подвергнутое различным эротическим манипуляциям. Сираф сделал круг, чтобы через несколько мгновений снова с ней пересечься.

Одета она была в подчеркивающий фигуру и привлекающий внимание наряд. Ее выпуклые молочные железы и ягодичные области вполне соответствовали общему эталону, однако параметры телосложения сильно превосходили стандартные нормы, из чего можно было предположить, что особи недоставало внимания и она, как следствие, стремится к контактам. Ростом она была около шести футов. Приготовившись к неизбежному, болезненному, беспомощному чувству невежества, знакомому каждому, кто решался на взаимодействие с инопланетными явлениями, Сираф подошел к скамье и начал с выражения, которое, как он считал, было вполне уместным:

– Здравствуй, красавица. Выглядишь сегодня великолепно.

Джинни рассмеялась. Первоначальное недоверие к симпатичному скандинаву-сутенеру сменилось непринужденной общительностью, и она тут же парировала:

– Так говоришь, будто знаешь, как я обычно выгляжу. А ты уже давно вокруг меня вертишься, да?

– Нет, только сейчас обратил на тебя внимание. Значит, с течением времени твоя внешность радикально меняется?

– Мягко сказано. Представь, какой буду лет через сорок!

Сираф решил уточнить, что имел в виду более короткий временной период, но Джинни прыснула над собственной репликой, и он догадался, что обмен можно не продолжать. В ее мозгу постоянно возникал яркий образ, как они вместе сидят на скамье, и сопровождался он сильной, но неоднозначной эмоцией. Сираф опустился рядом с Джинни, ободряюще улыбнувшись. Он отыскал вербальную формулу, принятую для ситуаций, схожих с текущей, и рискнул:

– Я проходил мимо, решил заскочить на минутку, узнать, как дела.

Новый смешок стал сигналом, что формула была выбрана неверная.

– Чудесно, – выговорила Джинни. – Мы же с тобой редко видимся.

Она хотела продолжить шутку, как вдруг ее охватило чувство вины – от радости и волнения она только и делала, что смеялась над незнакомцем.

– Слушай, – сказала она, – ты иностранец? Акцент у тебя шикарный, то есть его вообще не слышно, но… выражаешься забавно. Боже!.. Если что, я это без подкола, хорошо?

– Я нисколько не подколот. На самом деле да, я иностранец. Из Норвегии.

Оборот речи Джинни стал подсказкой, и пока он повторял его, то считал национальность по ее ожиданиям.

– По тебе сразу видно, – сказала она. – Это комплимент, если что.

– Да-да, – отозвался Сираф с серьезным видом, острее ощутив свое невежество. Он решил, что самым безопасным ответом станет тавтология вкупе со встречным комплиментом. – Приятно получить комплимент. Спасибо. Ты очень соблазнительная женщина. Это тоже комплимент, если что. Ответный.

Джинни уставилась на него, но, не найдя в выражении ни намека на шутку, недоверчиво улыбнулась; и Сираф продолжил развивать тему, которая, судя по всему, была ей по душе:

– Например, первое, на что обращаешь внимание при взгляде на тебя, – развитые груди и ягодицы. И лицо у тебя приятно симметричное. Словно… лисье. – Он уловил намек с ее стороны и замялся. – Более того, я вижу, что ты нетипично крупная. Мое тело тоже нестандартно большое, и я считаю, что это удивительное совпадение.

От смеха Джинни перешла к смущенному интересу. В произнесенных словах не было ни капли иронии или насмешки, лишь честность и мягкая объективность – так с ней мужчины никогда не говорили. Наивный простак? Благородный дикарь? Даже если этот невозможно совершенный мужчина окажется иллюзией, Джинни решилась, словно на спор, поверить в его реальность. Неужели убежденность в том, что вечер полон возможностей, – лишь пустые слова?

– Сколько приятного сказал, – ответила она. – Ты честный, это подкупает. Ненавижу это слово, но оно точно про тебя. Ты еще к тому же и красивый – в смысле, физически, на мой взгляд. Что на это скажешь?

Она улыбнулась, взглянув ему в глаза – весело и в то же время осторожно. Она не знала, чего ожидать, – словно мифическая Бавкида, сама того не зная подавшая идею замаскированному богу, заявившемуся в ее дом. Сираф, не сумев расшифровать ее рассуждения, ответил ее же формулой:

– Сколько приятного ты мне сказала.

– Многие мужчины отреагировали бы по-другому, – сказала она.

Сираф на мгновение взволновался, что женщина дает объективную оценку достоверности его выступления; знает, что он играет роль, – но не нашел этому подтверждения в ее голове.

– По-другому? – спросил он, стремясь интонационно выразить непонимание и серьезное беспокойство.

Джинни снова невольно рассмеялась.

– Не пугайся ты так! Твой ответ чудесный. Видишь? Ты чудесный, как ни посмотри. Все больше очков набираешь.

Метафора игры, которая, как он отметил, довольно распространена в образном мышлении аборигенов, помогла Сирафу сориентироваться, и он понял, что комментарий к его поведению говорился с юмором и не выражал сомнений в искренности исполнителя. Он засмеялся, и Джинни испытала дежавю. Давным-давно, в старших классах, еще до того, как она стала, по ее собственному выражению, «дипломированной слонихой», Джинни часто запрыгивала в машину к одному баскетболисту. С ним было так же легко, и в его компании она чувствовала, что ее принимают, ощущала пьянящую, легкую свободу мыслей и тела. Первым делом он всегда предлагал ей взять по бургеру с колой…

– Что ж, – сказал Сираф, – не хочешь съездить за бургером с колой?

Слова прозвучали жутким эхом грез, и Джинни вытаращилась на незнакомца, а затем вскочила, словно полностью освободилась от оков цинизма и недоверия. Вдохнув полной грудью ночной воздух, она сказала:

– Замечательная идея! Я бы с удовольствием прокатилась! И с удовольствием съем гамбургер!

Они прошли по дорожке к выходу из парка. Обочина была заставлена под завязку, и Сираф не сомневался, что раздобудет подходящее транспортное средство. Проходя мимо машин, он сканировал уровень топлива и производительности каждой, пока не остановился на новом черном «кадиллаке» в середине квартала. Он телепатически коснулся зажигания, и, когда они приблизились к автомобилю, завел мотор. Удивление Джинни означало, что такая активность являлась аномальной. Сираф спешно предложил типичную для похожих случаев формулу:

– Да, иногда она чудачит. Сама понимаешь.

– Ага, – Джинни энергично закивала. – Понимаю. Бывает, когда очень не терпится.

После этого Сираф уловил верную последовательность из ее ожиданий и, отперев замки телеимпульсами, открыл для нее пассажирскую дверь.

Ровно в этот момент Энгельманн лениво пробуждался ото сна. Телевизор все так и работал, и сумбурный, восходящий тон прайм-тайма нарушил забытье. Спотыкаясь, Энгельманн добрел до уборной, вернулся на матрас, чувствуя, что туман в голове едва ли рассеялся, и запустил руку в картонную коробку на полу рядом с кроватью. Из кучи шоколадных батончиков, упаковок крекеров с сырным соусом, пачек чипсов и коробок с печеньем он вытащил несколько кексов, пару стопок из миниатюрных пончиков и четверть галлона шоколадного молока, которое любил пить теплым – и позавтракал.

Рассеянно, вполмысли он отслеживал путь любимой еды по внутренностям, и в то же время следил за эпизодом сериала про типичного матерого, но уставшего от жизни полицейского, выглядывая на экране знакомые улицы и места; но по большому счету сознание его погружалось в тошнотворную путаницу снов, из которой только что вырвалось.

Возвращалось к Тому, Чего Существовать Не Должно, – паучьей, щетинистой возне. Конечно, кроме как за завесой кошмара ее не встретишь. Но почему он так часто туда попадает? Почему в мыслях всё неизменно представляется в самых ужасных красках? Неужели такова цена его величия и страшной свободы? Энгельманн облизал пальцы и в раздумьях взялся за блокнот.

«Узрите! – написал он. – Я вырвался из театра теней, коим является человеческая деятельность. Сплошная пантомима! Одно пресмыкание, робость, прислуживание! Я вырвался на свободу – я вскинулся на теневых фантомов и разорвал их в клочья, на каски, стер в пыль». Сделав паузу, он исправил «каски» на «куски» и продолжил строчить.

«Но как раз поэтому полутьма теней больше не служит мне защитой. Я вижу истинную бесконечность возможностей, бесконечную возможность как света, так и тьмы. Вот почему кошмары и свобода идут рука об руку!»

Он на мгновение прервался, чтобы насладиться пронзительностью осознания, и чувство осведомленности, доступной лишь архангелам, окончательно пробудило сердце.

«О да, я дорого плачу! – продолжил он. – Власть не дается задаром. Не полагается за просто так! Уж кто, как не я, знает, что такое расплата!»

Тут Энгельманн покачал головой и скривился в улыбке, восхищаясь самим собой.

«О, в конце пути ждет меня покой! Признаю, мысль эта утешает меня, защищает от ночных кошмаров. Каждый заслуживает передышку, и в будущем меня ждет множество часов в безопасности, в заботе. Казенная жизнь! Отполированная медикаментами до сияющих переливов!

А пока – тяготы! Еще рано отказываться от силы, полетов – я не готов, и на все пойду, лишь бы продолжить! Пускай растет мой долг – расплачусь, когда потребуют».

Неясное чувство, навеянное сном, рассеялось, и Ангел Смерти стал абсолютно собой, с негой расправляя крылья заоблачной иронии. И, словно благородный, опаленный солнцем петух в утренние часы, он тотчас возжелал вскочить на пронзительно кудахчущую, взбудораженную наседку и вогнать жар, пылающий в крови, в ее иступленную плоть.

Для этого Ангел Смерти представил свою возлюбленную и поместил ее образ в темный закуток под веками – уложив так, чтобы тень сокрыла голову. Ее тело скорчилось и задрожало с началом когтистого, царского пиршества. Окутанная тьмой голова в агонии металась из стороны в сторону. А цепкая, пронзенная плоть – с участием ловкой правой руки Энгельманна – все тянула и тянула зачаток удовольствия, пока, наконец, с силой не вырвала его из божественных чресл.

Ангел Смерти поднялся, умылся и переоделся. Затем принялся чистить пистолет и в процессе снова предался размышлениям о комфорте и спокойствии психиатрических лечебниц. Мысли эти вскоре вызвали в нем такую щемяще-сладкую радость, что он бросил занятие, снова схватился за ручку и написал:

«Можно сказать, я гигант, которого никто толком и не видит. Врач заговорит со мной, думая, что видит всего меня, не осознавая, что обращается мне в колени. Я рявкну им с высоты: „Здесь, наверху, сопливый идиот!“ Он сочувственно кивнет моим коленям и ответит: „Да, подобные напыщенные идеи – ваша кара. Как и удовольствие. К несчастью для остальных, вы уверились в собственном величии и тешились мыслями о нем, а теперь вынуждены претворять мысли в жизнь“.

Я весело прогремлю в ответ: „Доктор! Истинность моего величия доказывается кровью ваших сыновей и дочерей. Благодаря им я – исполин. Взгляни повыше, доктор! Я здесь, наверху!”

„Да, – скажет он, – это самое страшное в вашем состоянии. Тотальная разобщенность с миром. Вы застряли в пустоте, где люди видятся не более чем приятной мебелью“.

Что ответить, дабы быть услышанным? Упрямое, слепое, бестолковое сострадание – разумеется, всего лишь следствие страха. Каждый на Земле пользуется другими, как мебелью; сначала осторожно, а после, сроднившись, непомерно. Да, я пользовался по-особенному, грубо и дерзко, и признаю, что делал так по одной прихоти, благодаря чему достиг иного уровня бытия и счастья. Взгреми я громче водородной бомбы – им все равно пришлось бы напрячь слух, чтобы уловить меня всецело. Все очень просто: я – сумасшедший и вместе с тем Наполеон. Я есть Ангел Смерти».

Энгельманн перечитал написанное дважды и снова взялся за пистолет. Покончив с чисткой и перезарядкой, он встал из-за стола и выключил телевизор. Натянул куртку и засунул «Магнум» в карман. В другой положил три шоколадных батончика из картонной коробки, а затем выключил в квартире свет.

Решительно спустился по темным пролетам и решительно вошел в ветреную ночь. Воткнул ключ, повернул его – и широкая машина ожила. В очередной раз Ангел Смерти взмыл над городом, намереваясь парить там, где заблагорассудится, стоять и величественно склоняться над трепетом тайного, случайно попавшего в поле зрения.

Сираф же во время поездки впитывал навигационные методы и сигналы, а также внимательно отслеживал мысли Джинни в поисках наводок на нужный маршрут. Безусловно, наряду с этим он кодировал всё и вся – этот процесс проходил беспрерывно. Джинни рассказывала о себе, ликуя, что можно озвучить все, что взбредет в голову, и едва ли задумывалась о том, что в итоге говорила, – поскольку чувство, что сексуальная фантазия постепенно воплощается в жизнь, оставалось все таким же стойким. В унисон с ее желаниями двигались все механизмы автомобиля. Все торговые кварталы и живописные улицы города, которые так нравились ей в вечернюю пору, проносились мимо, а рядом был величественный, красивый, серьезный Сираф, отзывавшийся на историю ее жизни странными, искренними репликами. Все казалось предельно правильным, и ощущение достигло пика, когда он свернул к ресторану, где все еще выносили еду к автомобилю, – в городе таких почти не осталось. Когда Джинни училась в старшей школе, подобные заведения были повсюду, пока их не вытеснили автокафе с длинными очередями.

Вступительное взаимодействие Сираф провел без труда – когда не удалось считать четкие указания, он, на правах иностранца, запросил подробности процесса. Когда еду принесли, он проследил, как обращается с ней Джинни, и сымитировал движения.

– Как ты завел мотор издалека? – спросила она. Он повторил гипотезу, которую она сама же мысленно и выдвинула.

– Удаленное управление, – сказал он и, уловив еще один намек, многозначительно указал на пустой карман. Затем впился зубами в чизбургер, – но не рассчитал силу. Из мягких, промасленных оправ брызнула струя соуса – прямо на рубашку.

Джинни прыснула, и Сираф подхватил смех, из-за чего она виновато и заботливо приложила салфетку к его груди и включила лампочку в салоне, чтобы вызвать официанта. К автомобилю подошла пожилая женщина. Указав на рубашку, Сираф сказал:

– Меня опрыскал чизбургер.

– Сэр, готовятся они все одинаково, – сказала она. – И других людей не брызгают.

Сираф кивнул.

– Понимаю. Видимо, я слишком сильно его укусил.

Женщина уставилась на него, но, заметив искренний взгляд, нахмурилась.

– А может, – предположил Сираф, – все дело в том, что я неправильно его держал.

Джинни поспешно наклонилась к окну:

– Принесите нам, пожалуйста, просто немного воды, хорошо?

Затем она помогла вытереть пятно, прижимая свободную руку к груди, чтобы выровнять шелковую ткань. Сираф отметил сложный образ, пробужденный тактильным контактом.

Собственно, как раз это – непонимание Сирафом замеченного ментального образа Джинни – и являлось коварной и неустранимой слепой зоной для всех полевых работников Архивов, затрудняющей толкования высокоразвитых сознательных форм. Образ, который Джинни прокручивала в мыслях всю трапезу, демонстрировал совокупление на заднем сиденье автомобиля ветреной ночью. Машина стояла на улице с рядами высоких деревьев с широкими листьями и старомодных уличных фонарей.

Сираф трактовал эту идею как конкретную, обдумываемую цель, хотя партнера Джинни представляла нечетко. Предположение было вполне разумным, ведь детали образа совпадали с реальной ситуацией – стояла ночь, дул легкий ветерок, они сидели в машине.

В сущности, Джинни наслаждалась своей фантазией. Брызнувший соус и тепло кожи под тонкой рубашкой расшевелили определенные воспоминания о баскетболисте. Однако вместе с ним она никогда не останавливалась в месте, которое рисовала в воображении, – эта улица запомнилась ей по детским прогулкам; в то время она жила в другом городе вместе с тетей. Чувственное, ностальгическое сочетание, смесь памяти и страсти, ни в коем случае не было намерением. Как и все жители города, Джинни боялась Ангела Смерти.

Архивы открыто признавали неизбежность подобных ошибок в рамках теоретических работ. Но в полевых условиях первостепенной задачей всегда являлось определение доминирующего психического состояния субъекта. Менее артикулированные слои сознания, которые порождали конфигурации психики, часто не учитывались ввиду нехватки времени для анализа; самое главное – не останавливать взаимодействие и в то же время продолжать анатомические исследования и мониторинг окружающей среды.

В этот раз Сирафу повезло. Его инициатива «припарковаться на обсаженной деревьями улице» не вызвала тревоги, которая была бы вполне оправданной. Исходи это безумное предложение от кого-то другого, Джинни в панике отказалась бы, но то, как Сираф угадывал любую мысль, лишь сильнее убеждало ее, какой он необыкновенный; и она не могла не согласиться. Сираф предлагал воплотить ее эротическую фантазию в реальность, и ситуация напоминала сцену из десятка прочитанных мифов: ключевой момент, в котором герою предстоит сделать решающий выбор. Рискнувших мифический выбор приводил к откровению. Трусов обрекал на унылое существование. Джинни, разгоряченная тремя «Кровавыми Мэри» и зарождающейся похотью, решила, что происходящее – серьезный вызов ее вере и безрассудству. Что ей стоит рискнуть, предпочесть невозможное безопасному.

И как только она согласилась на предложение громким «почему бы и нет?» и взмахом руки, из-за чего пара капель кока-колы пролилось на его брюки, – ей пришло в голову еще одно, несколько потрепанное соображение, которое приуменьшило опасность ситуации. Спустя мгновение она высказала его вслух, чтобы увериться в его правдивости:

– Важно время правильно подгадать. Звучит, конечно, жутко, но все же. Я про этого Ангела Смерти говорю. Неделя после убийства – по статистике самая безопасная, верно? Так, наверное, плохо думать, но тут уж как есть.

Сираф в это время анализировал половой аппарат, который ему предстояло задействовать, поскольку почувствовал высокую концентрацию кислорода – а значит, как он предположил, район с рядами густых деревьев уже близко.

Он отрешенно отметил, что Ангел Смерти вызывает сильную реакцию избегания и является своего рода публичной персоной. Его имя не вызывало в ней конкретных образов лица или тела, – скорее, письменные, многословные отчеты, которые с трудом можно было собрать в единое целое.

Джинни подавила страх. Вот так легко был побежден призрак, существующий для нее лишь серией новостных фотографий полицейских с носилками на бессмысленных обочинах дорог. По мере того, как страх рассеивался, Джинни с радостью добивала его дальнейшими предположениями, в то же время наблюдая, как Сираф пробует напрячь детородный орган. (Его поразило, что вялая выпуклость способна так сильно отвердеть.)

– То, что он делает, – по сути, замена, ну, сексу. Поразительно. Типичная особенность. Говорят, такое часто встречается. Точнее, постоянно. Ты ведь слышал, да? Что оружие – это фаллический символ? Убивая женщин, он демонстрирует мужскую силу. Секс приравнивается к боли, а смерть – это оргазм, до которого он доводит жертв. Я понимаю, бывает, хочется кому-то отомстить, но вот так убивать? Жестоко и бессмысленно. Как и его действия.

Сираф в этот момент был занят тем, что впервые прочувствовал всепоглощающую силу первой фазы сексуального взаимодействия человеческой расы. Опробовав простимулированные части нейронного аппарата тела – то есть почти все, – он осознал, что его ждет бурное событие. Положение Сирафа – стойкого духа на пороге всеобъемлющих церебральных волнений – можно, пожалуй, сравнить с положением начинающего пловца, впервые оказавшегося среди высоких волн.

И все же отчасти тот странный вариант церемонии спаривания, который в деталях описывала Джинни, увлек Сирафа.

Судя по всему, данная культурная практика порицалась обществом, но была довольно распространена и породила теоретическую традицию. То, что жители планеты являлись существами символическими, Сираф понял сразу.

Но символическая система, в которой процесс оплодотворения может заменяться смертью, – интересная особенность, подобных которой в Архивы не добавлялось.

Затем все мысли Джинни решительно и недвусмысленно перешли к спариванию. Сираф окинул взглядом ряды платанов с густой кроной и старых фонарей в поисках места для парковки.

Вот так Джинни Кудайзински стала точкой пересечения – точнее, сближения – в ночи двух звездных кочевников вдали от дома. Излив душу и освободившись от образов прошлого и возможных последствий, она нежилась в энергичных, интенсивных и теплых объятиях и попутно разглядывала золотисто-коричневые кроны, выхваченные из сумерек светом редких фонарей. Один из сошедшихся в ней – Энгельманн, – даже после того, как они встретились вживую, владел ею лишь как абстракцией, в то время как Сираф усердно кодировал ее (и собственную) электрохимическую активность, и едва ли воспринимал ее телесное присутствие. Меж двух энергий она жила одинокой мечтой о любви.

Сираф, в свою очередь, был усмирен и потрясен открывшимися ему предельными эстетическими способностями. Их обильный, судорожный обмен жидкостями оказался самым динамичным взаимодействием среди уже зафиксированной рутинной деятельности этой расы. Сираф так активно фокусировался на процессе, что кратковременное вмешательство сильного психического источника из-за пределов фокуса привело его в смятение. В момент, когда они оба обмякли, он воспринял сигнал – чрезвычайно живое представление о безликой паре, совокупляющейся в автомобиле, что было на редкость поразительным совпадением.

Источник идеи двигался со скоростью транспортного средства и вышел из зоны досягаемости почти сразу же, как только Сираф распознал его мысль. Затем медленные, раскачивающие, требующие движения Джинни возобновились, и Сираф ступил в лабиринт заимствованной оболочки. Прекрасная покинутая Джинни жадно скакала на нем, пока не довела себя до оргазма. Сираф отстал лишь на мгновение.

Она прижалась к нему и хрипло пробормотала ему в грудь:

– Невероятно. Вот так легко получить то, чего хочется. Ты словно сон. Мокрый сон.

– Мокрый сон? Это устойчивый оборот?

Она села и рассмеялась.

– Да нет, милый. Не знаю, как по-другому назвать. Ночные поллюции, возможно, будет…

Зажглась лампочка салона. Включил ее Сираф – а то, что побудило его к действию, Джинни не заметила, и поначалу ее удивление было вызвано внезапным светом. Затем, проследив за его взглядом, она увидела за окном пистолет, а за ним – прищуренное лицо. В отражении стекла она заметила картину со стороны: как сидела на Сирафе с разинутым ртом, как на губах зарождался крик; запечатлела эти последние кадры мира перед выстрелом. И когда тот прозвучал, испуг спровоцировал в ней лишь слабое мышечное сопротивление, так что пуля сбросила ее с бедер исследователя и отбросила, как безвольную куклу, к дальней двери.

Вот так оба странствующих сверхчеловека впервые встретились лицом к лицу; и момент этот был до невозможности заряжен смыслом. Что касается Сирафа – от удивления он все еще отставал от мозговых потоков нападающего на наносекунду. Свет он зажег инстинктивно, в попытке получить максимум данных о внезапно начавшемся взаимодействии. После первого выстрела, падения Джинни и следующего мгновения, когда глаза за пистолетом уставились на него через отверстие в стекле, разум Сирафа набрал темп, чтобы нагнать произошедшие события: 1) Джинни была мертва. 2) Вне всякого сомнения, случился именно тот вариант спаривания, о котором она говорила, и произвел его именно тот, кого она упоминала. 3) Ее ноги все еще опутывали его форму, препятствуя высвобождению в критический момент. 4) Мужчина снова нажимал на спусковой крючок, и пуля летела Сирафу в череп. 5) Следовательно, придется снова нарушить нормы поведения, чтобы сохранить жизнеспособность заимствованного телесного аппарата.

Встреча также несколько потрясла Энгельманна. Салон машины резко вспыхнул ровно в ту секунду, когда он подкрался ближе; инфернально-желтый свет упал на прекрасные конечности, незаурядные, узловатые от похотливого желания чресла; на ее исполинские груди, выглядывающие, словно лилии, из приподнятых чашек платья, и его дьявольское лицо. Энгельманн понял, что застал тот самый архетип преступления, бичевание которого являлось его божественным призванием. Он поймал демонов – или полубогов – в момент совокупления. Перед ним возник сам зверь с двумя спинами, Враг, столь же божественный по природе, как и сам Ангел Смерти. То было испытание, и он его выдержит. Распалившись, он навел массивный «Магнум» на ее широко раскрытые, но еще не затопленные страхом глаза и храбро, решительно сразил ее мощным огнем и гибелью. Раз! – и сила его инструмента низвергла ее в кровь и тьму. Два – и Энгельманн перевел божественное орудие на похотливого колосса. Тут, на мгновение, Ангел Смерти встретил прямой, пристальный взгляд врага. В ястребином взоре Ангел не нашел страха – только яркую, непостижимую сосредоточенность. И Ангел Смерти бесстрашно вступил в бой; и битва высших песней ревела в ушах. Он застрочил взрывным уничтожением в глаза врагу.

Начало испытанию было положено. И возникло То, Чего Существовать Не Должно. Их разделяло небольшое расстояние, и пуля разметала почти весь затылок мужчины по черному плиссированному креслу и лобовому стеклу. Но как раз в тот момент, когда Энгельманн повернулся, чтобы скрыться с места триумфа, осколки измельченных костей отскочили от обивки, кусочки мозга отлипли от стекла, не оставив и следа – кроме выходного отверстия, – и, спаиваясь в полете, как стягивающиеся в рой пчелы, вернулись на место, чтобы воссоздать золотоволосую сферу титана.

Лицо сращивалось заново, а темные разбитые глаза снова устремили свой взор – и зрелище порвало саму душу Ангела Смерти. Жизненно важную ткань веры – глубокой, не осознаваемой ранее веры – разом разодрало внутри. Разум засочился ужасом; тот затопил мысли, унес их по жутким, давно вырытым и затаившимся в ожидании каналам, – и Ангел Смерти бросил пистолет и помчался прочь, обмочившись от натуги.

Он прыгнул за руль машины, которую оставил за полквартала отсюда на холостом ходу. Снял ручник, взялся за рычаг переключения передач… и замер.

Уйти означало погрузиться в безумие, пробудившееся внутри, и он выжидал, пока оставалась надежда на то, что случившееся являлось сном. Если черная машина в зеркале заднего вида не зашевелится, если мгновения будут тянуться, но ничего не произойдет, – значит, все было галлюцинацией и он свободен. Иначе – Энгельманн ни капли не сомневался – существо, на время принявшее форму человека, прорвется сквозь сталь автомобиля и с ревом Рагнарека устремится за ним следом. Он ждал, напрочь позабыв о выстрелах. И о полиции, которую те наверняка привлекли. Все это существовало в другом мире, в который ему уже никогда не вернуться, если тотчас он не докажет себе, что в черной машине лежит лишь пара трупов.

Сираф приготовился к незамедлительному преследованию, но оставался на месте, пока Энгельманн несся к машине. Ему страстно хотелось броситься в погоню. Вылазка оказалась на редкость успешной – раз за разом ему выпадал джекпот данных, и он рассчитывал ухватить второго участника убийства любыми доступными способами, даже если все ограничится одним устным отчетом с его стороны о полном значении причудливого символического обряда.

Но женщина, Джинни, ранее явно испытывала абстрактное отвращение к судьбе, которая только что ее постигла. Сираф желал помочь ей, пока не поздно. Он коснулся длинных икр, так и лежащих у него на бедрах, презирая напрасную трату времени. Его действия шли вразрез со всеми основополагающими канонами Архивов – на кону стояли новые данные, а потеря первого объекта произошла совершенно случайно. Честолюбие Сирафа и его преданность Архивам приводили резонные аргументы, но он не мог сдвинуться с места, выжидая, когда чужая машина тронется с места, чтобы в самый последний момент остановить ее, пока она не исчезла.

Но машина не трогалась! Агрессор ждал неподалеку, воображая причудливые картины преследования, причем настолько живо, что их было отчетливо видно даже на расстоянии. Сирафа приглашали принять участие в ритуале. Удивительно, как скоро нападавший принял, по его мнению, невозможное! Сначала он игриво отступил, а теперь застенчиво ждал, когда за ним погонится жертва!

А значит, время ждало. Сираф принялся увеличивать плотность тела. Одновременно с этим он фиксировал термальные следы малейших фрагментов черепа Джинни по всему салону автомобиля. Более тонкие жидкости быстро остывали на стекле и металле, но все же сохранили необходимые остатки тепла. Процесс восстановления был полностью телекинетическим – тело оставалось неподвижным в процессе набора массы. За данными о ее черепно-мозговом строении он обратился к сделанным ранее подробным ферментным записям, а затем началось тонкое и быстрое, как ток, сопоставление. Каждый лоскут и кусочек надлежало тщательно очистить и аккуратно сложить в плотный трехмерный пазл. Сираф справился за двадцать семь секунд. Он продезинфицировал и запечатал многочисленные швы неуловимо тонкими тепловыми лучами. Когда Джинни открыла глаза и попыталась сфокусировать взгляд, он испытал удовлетворение; в тот же момент плотность его тела достигла максимума, и он, усадив ее обратно на сиденье, подтянул брюки и ринулся на дверцу машины.

Что касается Энгельманна, то благодатные секунды тишины и бездействия почти заживили рану, нанесенную ужасом. Он глубоко вздохнул и завел машину, веря, хоть и слабо, что потустороннее возмездие, вершимое Невозможным, обошло его стороной. Но тут в зеркале он увидел, как боковина «кадиллака» вскрылась наружу – и из рваной стали и крошащегося стекла под рев Рагнарека вышагнул гигант. Взвыв, широкая машина Ангела Смерти рванула прочь.

Явилось То, Чего Существовать Не Должно. Гигант бросился вдогонку – чего Энгельманн и боялся. И хотя ему удалось быстро выжать скорость под восемьдесят, враг нагонял. Держать контроль над машиной Энгельманну удавалось лишь чудом: та уходила в занос на поворотах, в которые на такой большой скорости было вписаться просто невозможно. Гигант приближался. Ангел Смерти стал умерщвленным, переломанным Фаэтоном, волочимым по звездному небу смертным, в одночасье пораженным Истинными Богами.

– Истинные Боги! – выкрикнул он. – Нет!

Неужели он разуверился в собственной божественности? Да. Нет. Да – но не совсем. Ведь отчасти все было игрой!

Лишь смерть была настоящей, обычная смерть. А его божественность – не более чем… лирика!

Но запоздалая истина не давала спасения, ибо истиной больше не являлась. Настоящие крылья вознесли его туда, где обитало Невозможное. Их разделяла дюжина шагов; лицо создания – маска мифического спокойствия, в то время как ноги и руки несли его вперед так же остервенело, как шатуны на колесах локомотива. Все же капля ангельского в Ангеле Смерти была – он сумел предать себя проклятию, навлечь на себя мстителя высшего, божественного порядка. Дома у Энгельманна был припасен пулемет, и к этому жалкому символу силы, крайней мере защиты, были устремлены все его мысли. На очередном повороте он слишком резко дернул руль и задел припаркованную машину, но с ревом помчался дальше, оставляя за собой брызги стекла и лязг хромированного железа.

Сираф остановился. Масса его тела полностью вернулась к стандартным показателям, но все же он понял, что затраты, необходимые для поддержания высокой скорости, вскоре нанесут серьезный ущерб заимствованной анатомии. Агрессор бегло проговаривал про себя свой путь – и Сираф извлек из его мыслей пункт назначения и маршрут. Общее расстояние было небольшим.

Ученый перешел на бег трусцой, чтобы приберечь силы. Он также получил предварительные сведения о желаниях своей жертвы – о событиях, которые последуют, когда Сираф доберется до его квартиры. Сираф прогнозировал, что ему снова потребуются трансформации, и взаимодействие наверняка истощит его исследовательскую энергию – что, конечно, ни в коем случае не будет провалом, ведь ему и без того досталось много ценных знаний. Особенно о второй находке. Есть ли более редкий, парадоксальный и саморазрушительный обряд, чем совершенный нападавшим?

Наконец, когда Сираф вошел в вестибюль многоквартирного дома Энгельманна и ясно увидел, как тот лежит на матрасе семью этажами выше, то понял, что его догадки верны, – он стал участником удивительного некроэротического ритуала. Его телесные трансформации были желанны – и как только человек смог безошибочно распознать это умение Сирафа? Более того, почему он так спокойно принял это открытие и включил его в свои страстные фантазии, несмотря на то, что человеческий вид не обладал подобной способностью? За всю карьеру Сираф не раз встречался с разумом, знал о его полиморфной, трансгалактической природе, но в очередной раз проникся восхищением к подобной творческой безграничности. Он погасил свет на лестничной клетке и расщепил тело на мелкие части. Те медленно поднимались по устланной ковром лестнице с тихим, колючим шорохом, множась, дабы исследовать вторую земную загадку.

Возможно ли представить более ужасное, пожалуй, даже трагическое недоразумение?

Пылкое воображение Энгельманна питало не желание, а безумное ожидание! Но разве можно винить Сирафа, которой, по сути, бегло читал невероятно запутанный текст? Видения Ангела были вызваны реальной (и в то же время совершено невероятной) встречей, но место сращения галлюцинации и факта ученый упустил. И поскольку частично сексуальный ужас, распространяющийся по нервный системе мужчины, едва ли отличался от частично сексуальной ярости, сопровождающей первоначальное нападение, Сираф воспринял их в единстве и сосредоточился на собственной роли в сценарии ритуала. Да, в нем вспыхнуло отвращение, но в итоге перевесил профессионализм. Сираф осознал, что от неспокойного вида стоит ждать любого эмоционального насилия.

Чуть позже, ближе к глубокой ночи, Джинни Кудайзински пролезла через огромную, искореженную дыру в стали и оказалась на асфальте среди битого стекла – чужачка в оконченном, а затем возобновившемся мире. Ей подумалось, что место, из которого она вылезла, – некий обрядовый символ утробы, место ее перерождения в Невозможное.

Она медленно зашагала по тротуару. Кругом царила пустота. Аннигиляция не вызвала ни единой сирены. Или же она умерла, а здания вокруг – склепы? Час с лишним она просидела в развороченном автомобиле, предаваясь воспоминаниям, но не видела ни одного прохожего.

Джинни решила, что самое ужасное во всей ситуации – это вероятность того, что больше ничего не случится и ей придется вернуться к обычной жизни. Просто жить как раньше. Вполне возможно, она сойдет с ума. Она взглянула на крупные листья платана, аплодирующие ветру. Словно мерзкие, страдающие артритом руки, они жадно терли уличные фонари с медными наконечниками. Из нутра по телу начали расходиться волны тревоги. Но тут к ней обратились – отчетливо, беззвучно:

– Джинни. Утешься. Это Сираф. Я – представитель внеземной цивилизации, и все, что ты пережила, все случившееся – действительность.

Она подняла взгляд к небу – инстинктивно, поскольку телепатические сигналы не имели направления. В десяти футах над головой, под сводом ветвей, висел пучок транскосмического пуха, в форме которого Сираф совершал путешествия. Джинни пристально его осматривала. Долгий момент смятения миновал, и пришло спокойствие. Она мягко ответила:

– Но ты был…

– В человеческом обличье. Мы спарились. Убийца с сексуальными мотивами – его звали Энгельманн – застрелил тебя. А я починил. Затем я воплотил его фантазию. Он мертв, красавица. Я совершенно истощен, не считая энергии, необходимой для возвращения, так что восстановиться я был не в силах. Но от Энгельманна я узнал – слишком поздно для него самого – о предрасположенности вашей расы к психическим травмам, и потому решил тебе все объяснить. Ты меня понимаешь?

– Да, – ответила она. – Но зачем?..

– Я ученый. Пожалуйста, прими мою благодарность за уделенное время и сотрудничество. Я приношу извинения за причиненные неудобства.

– Я тоже ученый! – выпалила Джинни. Печаль и восторг одинокого первооткрывателя встрепенулись в ней, и она всем сердцем и вопреки всему потянулась к нему, к собственному удивлению испытывая пронзительную зависть.

– Да, – отозвался Сираф. – И ты многому меня научила. Прощай.

Он исчез.

– Прощай, – повторила Джинни, запоздав на мгновение. А после снова, чтобы голос дошел сквозь световые годы, прокричала: – Прощай!

Затем раскинула руки и сделала размашистый – точнее, едва ли не грандиозный – пируэт под платанами. Издав торжествующий возглас, она засмеялась, пригрозила кулаком тихим, трусливым улицам, что в ответ на выстрелы и ярость не высказывали протеста и не предлагали помощи, и закричала:

– Откровение? Прекрасно! А делать-то мне что с ним?

Энгельманн сидел на матрасе, забившись спиной в угол, в который передвинул кровать после того, как запер дверь. На бедрах лежал автомат, работал телевизор. Но на экран он не обращал внимания – смотрел только на дверь, непрочность которой вселяла кошмар похлеще любого ужастика. То, Чего Существовать Не Должно, существовало. Свободно, с непреодолимой силой Оно обрело плоть и диктовало Свою волю человеку. Но не каждому. А только ему одному. Энгельманн заплакал и сжал зубы.

Чего же тогда нет? Что из невыразимого, мелькавшего во снах, не было опровергнуто случившимся? Ибо он знал истинную форму преследователя. То была троица, три в одном. Восьминогие твари, порождения насмешливой тьмы, спускающиеся с ядовитых звезд, затянутых паутиной. Но он же к ним не воспарял, право слово! Так почему они спускаются? Жуткая троица – для лица, для сердца и для чресл. Но ведь у него, по существу, нет крыльев! Лишь костюм, сшитый из чужой крови, лишь костюм бога. Неужели в этом его преступление, его богохульство? Осталось ли что-то, осталась ли ничтожная перегородка Возможности между ним и хаосом? Весь остальной мир ограждала крепость безопасности, а он… Что там шевельнулось за дверью?

Назад в крепость! Назад! О Мир, прими Энгельманна обратно в свои стены! Милый мир, Энгельманн хочет вернуться! Грядет то, что пронзит его жалкую кожу и разъест ядами драгоценное сердце!

Ему показалось или дверь выгнулась?

О, вот он, одинокий и голый Энгельманн! Он просит, умоляет принять его; он беспомощен, из него текут воды; о, возьми его на руки и убаюкай, защити от зла! Мама! Только не смерть! Только не боль и смерть!

Но нечто беззвучно буравило дверь – будто кусок сыра или глины. На потолке вздулся волдырь, и еще один назрел на стене. Три тарантула размером с немецкую овчарку вылупились из дерева и штукатурки; шурша мохнатыми лапами, они осторожно подползли ближе. Один для лица. Другой для сердца. Третий для чресл. Автомат, как это бывает в ночных кошмарах, дал осечку.

Полифем

Яркие лучи солнца отвесно падают на пустоши Файрбэрна в полдень, но свежий ветер спорит с их теплотой. По этой причине мермионы предпочитают жариться на солнышке с подветренной стороны скал и эродированных вулканических конусов, которыми уставлены здешние равнины. Под защитой одного из них – похожего скорее на осыпавшуюся крепостную стену высотой метров сто, не больше, – нежится на лоскутке красного песка мермион.

Эти создания своим видом сильно напоминают тюленят, только меньшего размера, что, однако, не мешает им числиться среди крупнейших представителей сухопутной фауны Файрбэрна. Но большая часть животных этой планеты, в том числе и самые впечатляющие виды, обитают в озерах (вроде того, что лежит в чаше полуразрушенного вулкана за спиной мермиона) и морях. В самом деле, колонистами недавно было установлено, что предки мермионов обитали в воде и принадлежали к тому же отряду, от которого произошли дельфы, имеющие, в силу своих куда более крупных размеров, серьезное экономическое значение. Представителей этого отряда иногда называли аналогами млекопитающих, поскольку их репродуктивная, дыхательная и сердечно-сосудистая системы имели немало общего с соответствующими системами последних, хотя в чем-то ином они походили на членистоногих, и это сходство было особенно заметно у той особи, которая нежилась сейчас на песке. Его внешние покровы казались гладкими благодаря хитину, примитивные глаза – по сути, не более чем омматидии, – напоминали крошечные черные бусинки, а «ласты», передние и задние, были жесткими, трехсуставными, но в то же время плоскими, как весло, что указывало на водных предков.

Этот мермион выбрал не самое подходящее место для полуденного отдыха. Темно-синий, он резко контрастировал с окружающим его красноватым песком. Такой диссонанс не укрылся от внимания другого создания, которое балансировало на краю кратера, роняя капли воды со своих покровов в находившееся прямо под ним озеро, откуда оно только что вылезло. Это животное, в просторечии именуемое колонистами гоблом (Sturtis atrox thomsonia), по форме напоминало лягушку, хотя морфологически это был куда более примитивный организм, внутреннее устройство которого имело значительно больше общего, скажем, с коловраткой или круглым червем, хотя и огромного размера. Передвигаясь на четырех псевдоподиях, этот кусок клейкой зеленой массы имел рот, похожий на гигантскую щель, а над ним глаза, тоже примитивные, но множественные, как у паука. Животное находило добычу благодаря своей способности различать контрастные цвета, и ввиду того, что подобные создания нередко выходили из озера и обшаривали окрестности в поисках чего-нибудь съедобного, привычка мермиона греться на солнышке казалась каким-то сбоем в его системе адаптации. Гобл раза в четыре превосходил его размерами, к тому же мог двигаться быстро и бесшумно, словно капля воды, стекающая по стене, – способности, которые он демонстрировал в данный момент, сорвавшись с края кратера и скользя по его стенке прямо к зверьку, спящему внизу. Бросок был совершен им с такой высоты, что он обрушился на добычу всем своим весом, от чего мермион буквально потерял сознание. Гобл, деликатно перебирая ложноножками, отступил от оглушенной добычи на несколько шагов, покачался немного из стороны в сторону, словно предвкушая неслыханное лакомство, и заглотил мермиона целиком.

После этого устроился на красном песке и погрузился в способствующий пищеварению сон. Обладай он более развитым зрением, то, может, и встревожился бы, заметив на небольшом отдалении от себя нечто огромное, медленно, но верно прокладывавшее себе путь через окружающую пустыню к кратеру. А может и нет. У гоблов ведь нет сухопутных врагов более крупного размера, чем они сами.

Пустоши Файрбэрна способны внушить трепет любому, кто неравнодушен к величию природы. Происхождение его континентов – а их на планете всего два – давно уже не считается загадкой. Оба возникли как громадные натеки лавы, выделившейся из первичных разломов на дне моря, и постепенно приобрели свою нынешнюю форму и размер благодаря другим, более мелким, но многочисленным кратерам.

Период активной вулканической деятельности закончился около ста миллионов лет назад, и с тех пор на планете установился единый погодный цикл, когда ее поверхность попеременно то шлифуют ураганные ветры, то секут ливневые дожди. Эрозия отполировала конусы и скалы, уничтожив их былое сходство с обсидиановыми когтями и клыками, так что теперь они сияют на солнце, словно прошедшие обжиг глазурованные горшки. Там, где когда-то вулканические горы громоздились до неба, теперь торчат только сточенные пеньки, похожие на черепки глиняной посуды или смятые котелки из бронзы. Все кругом красное, черное, оливково-зеленое, охристое и оранжевое – не только скалы и сглаженные временем бастионы конусов, но и красноватый песок, и источенный дождями гравий. Пейзаж выглядит так, словно состоит из нитей и лент разного цвета, которые вместе образуют ковер, сотканный и сплетенный за тысячи лет безостановочными ветрами.

А по нему, по этому ковру, и без того яркому, драгоценностями разбросаны озера. В основном они прячутся в кратерах, но иногда их можно видеть и среди равнины, где острая, беспощадная синева режет глаз, пронзая полихромную мозаику долин. Это был мир безжалостной красоты, по которому человек мог идти, как зачарованный, но только в доспехах из стали, а еще лучше – внутри джаггернаута, твердостью превосходящего жестокость этого сурового рая.

Пескоход как раз и был таким джаггернаутом – гравий фонтанами летел из-под его мощных танковых гусениц, когда он рвался вперед, давя на грунт всеми пятьюдесятью тоннами своего веса. В трюме он вез три лодки, на верхних палубах находились девять человек, и мужчин, и женщин. Среднюю часть занимали огромные резервуары с водой – они, точно ненасытная утроба, принимали в себя целые косяки дельфов с тем, чтобы отрыгнуть их потом на потребу все более и более многочисленным колонистам. Этот пескоход удалился на значительное расстояние от своей колонии, но не потому, что ее окрестности были бедны добычей, а для того, чтобы совместить поиски продовольствия с разведкой и нанесением на карту неизвестных районов континента. Транспортное средство уже приближалось к бросающемуся в глаза объекту на местности, исследование которой наметил капитан, когда Пенни Лопес, глядевшая из одного из портов, крикнула:

– Смотрите. Там гобл.

Кое-кто из ее товарищей тут же подскочил к соседним портам. Присутствие гобла указывало на то, что в кратере в самом деле было озеро. Более того, оно предрекало наличие в озере дельфов. Ведь гоблы и дельфы были экологическими партнерами. Те и другие обитали лишь в озерах с «океанским корнем» – то есть расположенных в таких кратерах, где жерло не затянулось вулканической породой, а через лавовые ходы сохранило связь с субконтинентальными океаническими потоками.

– Что это он так дрожит? – спросил картограф группы, Яфет Спаркс. Немо Джонс, один из двух оружейников, улыбнулся в косматую бороду.

– Съел, наверное, какую-нибудь гадость. – Пенни бросила на него острый взгляд. Этот неотесанный вояка одно время пытался быть ее ухажером. Отвращение к его знакам внимания, которое демонстрировала Пенни, и вполовину не отражало ее антипатии к нему, а то, что даже самые безобидные его замечания могли довести ее буквально до белого каления, давно уже стало среди колонистов ходячим анекдотом. Но Орсон Уэверли, биолог экспедиции, взглянул сейчас на Немо и улыбнулся вместе с ним.

Гобл и впрямь выглядел неважно. Растопырив псевдоподии, он как будто хотел обнять себя ими, но ему мешали спазмы, он весь дрожал, точно кусок желе на тарелке. На одном его боку вздулась какая-то выпуклость. Из нее вдруг выскочило нечто похожее на кривой синий нож, и в ту же секунду второй, точно такой же, прорвал противоположный бок. Широкими синхронными взмахами, двигаясь, словно весла в руках опытного гребца, эти ножи стали делать два длинных разреза в боках гобла.

– Капитан Гелион, – сказал Уэверли, – разрешите сбавить скорость на одну треть для проведения наблюдения.

Обращение было формальным по необходимости, поскольку капитан, высокий, красивый мужчина, сложенный как полубог, терпеть не мог никаких отклонений от установленных им процедур. Вот и сейчас он поднял бровь, холодно кивнул, но скорость все же сбросил.

Наблюдение заняло совсем немного времени, так как гобл прекратил бессмысленное сопротивление, и в тот же миг вторая пара гнутых ножей высунулась из его боков. Плавными волнообразными движениями (так похожими на движения плывущего тюленя) все четыре режущих выступа завершили круговое вскрытие брюха гобла. Голова и передние лапы повисли, как тряпочные, а из отрезанной задней части, точно из окровавленного бочонка, выглянула на свет мордочка мермиона. Это было краткое, исполненное ликования движение – так дельфин на миг выныривает из воды лишь ради того, чтобы тут же нырнуть снова, и так же поступил и мермион, с головой погрузившись в питательную среду, которой служил для него огромный, точно котел, желудок гобла.

Пенни взглянула на улыбающегося Немо и нахмурилась. Она отошла к консоли пилота, где Гелион уже прокладывал курс вдоль периметра кратера, ища такой путь внутрь, который был бы доступен для гусениц ловчего механизма, находившегося сейчас на борту пескохода. Она спросила его, каковы шансы найти такой проход, на что он сощурил на кратер один глаз и пробурчал что-то осторожное в ответ. Почему-то присущее капитану неколебимое спокойствие становилось еще глубже в присутствии Пенни Лопес. Джонс сказал Уэверли, который как раз делал запись в журнале:

– Такое редко случается на темном песке. Мермы всегда ложатся на желтое или на красное, чтобы быть заметнее для гоблов.

– Уж мне-то можешь не рассказывать, – ввернул Якс Джигганс, его коллега-оружейник, который как раз готовил винтовки. – Я знаю, ты стрелял мермионов на Катерманде. Катермандианских мермионов. И знаешь все их привычки. Например, когда они не могут найти песок подходящего цвета, то пускают в ход свои полихроматические мочевые железы и красят его в желтый.

Услышав такое, Немо громко хохотнул, что для человека столь серьезного, как он, и даже склонного к официальности, было равносильно гомерическому хохоту. Пошутить так, как это только что сделал Якс, мог любой колонист. Поросшая джунглями планета на задворках вселенной, откуда родом был Джонс, а также его неистощимый репертуар охотничьих баек и премудростей давно уже были мишенью для насмешек. Немо обычно выслушивал их молча, не меняясь в лице, лишь иногда что-то вздрогнет, скользнет тень хорошо разыгранного изумления, и все – многие даже считали его из-за этого туповатым. Но на шутку Якса он рассмеялся вполне сердечно и ответил так:

– Нет. Они всегда мочатся зеленым. Потому что сидят на диете из гоблов.

– Шутка! – воскликнула Сари, одна из пилотов-гарпунеров. – Немо Джонс пошутил! Глядите скорее в иллюминаторы – вдруг сейчас небо упадет на землю. – Ее колкость прозвучала так горько, что все, кто ее слышал, даже удивились немного, в том числе и сама Сарисса Уэйн. Ей не понравилось то, что она услышала; все могли подумать, что она ревнует катермандианца к его дружбе с Яксом – в сущности, так и было.

Сарисса подумывала, а не дать ли ей Немо по морде. Хотя нет, чтобы сделать ему больно, понадобится какой-нибудь тяжелый тупой инструмент, иначе он не будет с ней драться. А подраться с ним, как это сделал в свое время Якс, казалось ей единственной возможностью подобраться к нему поближе.

В свой первый год на Файрбэрне Немо Джонс не был всеобщим любимцем. Во-первых, когда во время экспедиций возникали какие-то проблемы, он всегда умудрялся предложить решение, шедшее совершенно вразрез с тем, что предлагали и о чем думали другие, но именно оно зачастую оказывалось и самым правильным. В сочетании с забавной напыщенностью его манер и негибкостью воззрений это начинало раздражать. Во-вторых, исполняя почти все приказы начальства (хотя иногда с видом такого стоического смирения, что поневоле закрадывалось сомнение в их разумности), некоторые распоряжения он отказывался исполнять категорически. И не всегда это бывало что-то значительное – иногда сущая ерунда. Но отговорить его от этого глупого упрямства было никак нельзя, даже если ему грозила неделя гауптвахты. Правда, старшие офицеры уже давно решили, что его полезность перевешивает непокорство, и потому старались закрывать глаза на его чудачества. Простые колонисты тоже решили эту задачку из области социальной психологии с таким же результатом – однако не раньше, чем Якс Джигганс, услышав, как Джонс отказывается от выполнения очередного рутинного задания, вспылил, заявив, что «хватит с него этой волосатой примадонны и ее выходок». Гелион был тогда старшим офицером и драку разрешил.

Якс был здоров как бык, шести с лишним футов росту. Череп он брил наголо, а его голова по форме напоминала таран. Джонс был всего на ширину ладони короче и легче на пятнадцать кило. Он тоже был по-своему впечатляющ – поджарый, широкоплечий, бугры мускулов на руках перетянуты жгутами вен – и при этом волосатый, как козел. Но все равно не такой крупный, как Якс.

Драка оказалась богатой событиями, хотя и молниеносной. К ее исходу Якс недосчитался одного верхнего клыка, зато приобрел трещину в ребре, сломанный нос и целую коллекцию необычайно крупных и живописных синяков по всему телу. Он был человек мужественный и поднимался четыре раза, но пятый оказался ему не по силам.

Впоследствии он, ничуть не смущаясь, пересказывал подробности этого поединка всякому, кто был не прочь послушать. Немо же он сказал так – человек, которые умеет бить так жестко и сильно, наверняка никогда и ничего не делает без достаточных на то причин.

И с тех пор они стали друзьями – по крайней мере отношений более близких у Джонса не было ни с кем. Сарисса оказалась не из тех, кого смущала сама мысль о том, чтобы дать кому-нибудь в морду, но, увы, ее останавливало другое – от Джонса ей было нужно нечто большее, чем просто дружба. Конечно, его дружба тоже стала для нее важна, как и его уважение, но еще ей хотелось быть с ним парой. Это чудное выражение принадлежало самому Джонсу, ведь, как это ни странно, начинал он ухаживать именно за ней. Но в то время, еще не зная, что он такое, она отвергала все его гротескно-официальные знаки внимания. Тогда он, с присущей ему методичностью, принялся добиваться Пенни Лопес, которую с большим основанием можно было назвать красавицей, но потерпел неудачу и там.

– Мы приближаемся к возможному месту входа. Пилоты-гарпунеры, займите свои места под палубой. – Гелион, как всегда чопорный до невозможности, воспользовался интеркомом, хотя запросто мог бы повернуть голову и сказать то же самое через плечо и все его прекрасно услышали бы. Сари с подругами Анджелой и Норрин отправилась вниз, проверить химический баланс воды в танкерах для добычи и подготовить гарпунные пушки. Немо помогал Яксу сортировать полевые комплекты оружия для всей группы, в то время как Орсон Уэверли и Яфет Спаркс, стоя за спиной капитана, осматривали расстилающийся перед ними ландшафт через иллюминатор пилота.

Эрозия поработала над трещиной в стене кратера, превратив ее в ущелье с засыпанным гравием дном, всего на высоте нескольких метров над долиной. Прямо у входа в него Гелион остановил пескоход.

– Разведочной партии приготовиться к высадке, – скомандовал он, снова через интерком. Большим пальцем подвинул рычажок. Со звуком, похожим на кашель, распахнулась дверь, трап со скрипом выехал вперед и опустился, уткнувшись одним концом в яркий песок. Передав Пенни рычаги управления, Гелион взял у Якса свое ружье и раньше Якса и Немо спустился по трапу. Они трое и были разведочной партией.

Ущелье оказалось вполне подходящей ширины для лодок. Не добравшись и до середины, они увидели впереди озеро: огромную, переливающуюся под солнцем водную арену, окруженную отвесными берегами повсюду, кроме выхода из ущелья, где разрушение части стены привело к образованию узкой полоски каменистого пляжа. В самом центре, километрах примерно в двух от берега, находился небольшой скалистый островок.

– Дельфы здесь есть. Вне всякого сомнения, – пробурчал Немо. Как всегда в незнакомой местности, он двигался упруго, как на пружинах, в любую секунду готовый «упасть на четыре кости», как однажды выразилась Сарисса. Гелион не обратил на слова Немо никакого внимания, зато Якс поглядел на друга с любопытством – не столько из-за сделанного им замечания, сколько из-за оттенка беспокойства, которое в нем прозвучало.

Убедившись в доступности озера для лодок, они поднялись на верхний край стены и пошли по нему. Островок посреди озера смотрелся как вулканическая пробка, словно через много веков после окончания извержений, когда конус горы уже разрушился, застывшая внутри магма оказалась снаружи – настолько новым и каким-то нетронутым казался остров на фоне обветшалых склонов, и даже тот факт, что они в течение долгого времени служили ему прикрытием от ветров, не мог объяснить его сохранности. Не успели они пройти и мили, как обнаружили глубокую бухту, примыкавшую к озеру сбоку.

– Черт, – проворчал потрясенный Якс. Бухта кишела дельфами, такого огромного косяка им не приходилось видеть еще ни разу в жизни. Даже с расстояния им не понадобились бинокли, чтобы различить животных – одни десятками полеживали на мелководье, подставив солнцу бугры серебристых спин, издали похожие на громадные яйца, а там, где вода в бухте была более темной, прыгали и резвились другие, судя по игривости, совсем молодые особи. Гелион смотрел на них с безмолвным удовлетворением. Немо Джонс сказал:

– Вода здесь как-то неправильно движется. Вы заметили?

Выражение лица капитана изменилось – словно что-то кислое вдруг коснулось его нёба. Якс спросил:

– В каком смысле? Где?

– Там, на середине, по эту сторону острова. Уже два раза там появлялось какое-то волнение, от ветра так не бывает.

Гелион вздохнул.

– Господи боже, Джонс. Волнение? Ну да, ветер дует, волну гонит, солнце слепит… какие еще дурные предзнаменования вы там видите?

– То, о чем я говорю, капитан, не так бросается в глаза, и сейчас оно не происходит. Но я видел его уже дважды с тех пор, как мы сюда поднялись. Малозаметно, но оно точно есть. Может означать сильное глубоководное течение, по меньшей мере.

– Джонс, ваши слова искренни, но, как всякий уроженец пограничья, вы интуитивно склонны не доверять любым, даже самым прямым проявлениям удачи. Я тоже смотрел на озеро и ничего не заметил. А вы, Якс?

– Сам-то я тоже ничего не заметил, но Немо просто так не скажет, и глаз у него верный.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, Джонс. Если вы настаиваете, то я даже занесу ваше наблюдение в судовой журнал. А пока предлагаю приняться за нашу обычную работу, тем более что суть ее здесь предельно очевидна.

Катермандианец пожал плечами, глядя при этом не на капитана, а на озеро.

– Может, это ничего и не значит – откуда мне знать? Только интуиция тут ни при чем. Я видел.

Он не сразу пошел вместе с товарищами обратно к пескоходу. Еще несколько минут стоял, глядя на воду, потом напрягся.

– Опять, – прошептал он. – Да, я тебя вижу. Что же ты такое – конвекционное движение воды через старый лавовый ход? Вряд ли, слишком уж ты причудливое…

Сплюнув себе под ноги – на счастье – он пошел нагонять товарищей.

Лодки покачивались на воде у пляжа, фонари кабин из армированного стекла мыльными пузырями сверкали на солнце. Колонисты стояли на каменистом берегу. Немо, присев на корочки в стороне от группы, наблюдал за озером и задумчиво водил прикладом своего ружья по гальке. Капитан Гелион стоял лицом к остальным семи. Его осанка была еще горделивее обычного, в ней даже читалась какая-то агрессия.

– Капитан, я вынужден оспорить ваше решение, – говорил в это время Орсон Уэверли. – Конечно, если вы отдадите Особое командирское распоряжение, я не смогу не подчиниться ему, но мне представляется излишним…

– Излишним, Уэверли? Разве нам больше не нужны самки дельфов? Не нужен свежий племенной материал для запруды на базе? Может, нам радировать домой, пусть уничтожат все запасы? А самим искупаться тут, позагорать и поехать обратно?

– Но, капитан, – вмешался Якс, – две лодки или три – какая разница?

– Сам подумай, Джигганс. С тремя лодками мы охватим всю бухту целиком и одним броском прижмем к берегу все стадо. С двумя мы возьмем от силы одну треть в первый заход, а потом будем полдня носиться по озеру и палить во все стороны, и все равно соберем не больше трети от рассеявшихся.

– Но в этом-то все и дело, – сказал Уэверли. – Больше двух третей от стада, которое целиком будет почти неподъемным для нашего пескохода. Если мы сейчас набьем танкеры до отказа, половина нашей добычи не доедет живой до дома. А ведь самки нужны нам больше, чем мясо.

То, что предлагал сейчас Гелион, сильно отличалось от того, как он поступал обычно, и к тому же шло вразрез с общепринятыми правилами. В охотничьем уставе колонии было четко прописано: при выполнении любых маневров в неизвестных водах одна лодка обязательно остается на берегу на случай непредвиденной опасности. В цифровом выражении оценка капитаном ситуации не была ошибочной. В первые несколько минут после взрыва начиненной красящим веществом гранаты ослепленные дельфы пугались так, что их легко было согнать к берегу en masse при помощи перекрестного огня ультразвуковых пульсаров. Трех лодок на выполнение этой задачи хватило бы, а вот двух – нет. Тем временем дельфы, утратив способность видеть, стремительно переориентировались на слепую модель защиты – прощупывали перед собой воду на небольшом расстоянии и уходили врассыпную, так что потом беглецов приходилось долго и мучительно выслеживать и загарпунивать поодиночке.

Но, принимая во внимание то, какой величины улов могла дать охота даже с двух лодок на этом озере, желание Гелиона задействовать все три представлялось не то что неразумным, а откровенно алчным. Уэверли, видя, что его возражения ничуть не подействовали на капитана, добавил:

– Послушайте, сэр. При всем моем уважении к вам, рискну предположить, что вы просто ослеплены размерами находки. И хотите привезти на базу рекордный улов. Ваша рассудительность уступает сейчас вашей гордости. Я говорю это без всякого осуждения: честолюбие – это нормально, даже хорошо, но…

– Спасибо, Уэверли. Теперь, когда вы влили вашу ложку дегтя, можно продолжать. Итак, мы начнем с формации дельта, задачи распределяются следующим образом…

В продолжение всего совещания Немо Джонс так и сидел в сторонке на корточках и с мрачным видом водил прикладом ружья по гальке. Но, когда все стали расходиться по лодкам, он встал и тронул за плечо Пенни Лопес.

– Пенни, я хочу тебя предупредить – будь сегодня особенно осторожна. Это озеро опасно. Оно… неправильно пахнет. Внимательно смотри по сторонам.

Пенни нахмурилась. Нет, она не была вспыльчива – в этом ее не мог бы обвинить никто. Просто Джонс надоедал ей своими занудливыми, чопорными ухаживаниями даже тогда, когда всякий другой на его месте отступился бы, приняв ее реакцию за твердое и решительное НЕТ. Она повернулась к Гелиону.

– Капитан, оружейник Джонс сообщает о негативных результатах олфакторной разведки. Следует ли занести его сообщение в журнал?

По всей видимости, до Джонса начинало постепенно доходить – он вздохнул и отвернулся. Однако нельзя сказать, чтобы он обиделся – обижена была скорее Сарисса, которая наблюдала за этим обменом репликами, хотя этого не заметил никто, кроме ее подруги – пилота Анджелы Рэкхем. Сари была темноволосой, легкой и тонкой – и от этого всегда казалась натянутой как струна. Когда она злилась, со стороны выглядело, будто она прямо вибрирует от гнева – словно струну потянули и резко отпустили. Анджела, разглядев в ней эту вибрацию сейчас, положила подруге руку на плечи и не дала ей уйти сразу, разгневанной и раздраженной.

– Эй, Сари. Этот парень просто плохо соображает. Он все еще считает себя ее официальным кавалером! Но едет-то он с тобой – так зачем ему предупреждать тебя как-то особо?

Сари сначала стряхнула руку Анджелы – ей не понравилось, что та буквально прочитала ее мысли, – но потом все же чмокнула подругу в щеку, прежде чем удалиться в лодку. Она терпеть не могла хандрить и страдать от ревности, как сейчас, но ее просто взбесила недогадливость Джонса – когда уже он, наконец, увидит, что ее отношение к нему переменилось? Едва он и Яфет Спаркс заняли места позади нее, она так резко захлопнула стеклянный колпак на лодке, что звон пошел, и, не оглядываясь, вынеслась на воду.

Все три лодки – эллипсы под стеклянными куполами – двигались в треугольной формации, бесшумно скользя по синей, сонно колышущейся воде. Их кильватерный след был так слаб, что почти не пенил озеро, в котором отражалась, удваиваясь, обнимавшая его со всех сторон колоссальная полированная стена карминного цвета с черными прожилками, как на мраморе.

Яфет Спаркс сидел посередине, между Сариссой и Немо. Он, как и всякий хороший картограф, боготворил любые пейзажи, созданные природой, и сейчас его узкое, костистое лицо было развернуто в сторону озера и гор.

– Бог ты мой, вы только поглядите! Никогда не видел такого роскошного озера, как это. Наверняка оно как-то соединяется с морем – возможно, через магматический ход, скрытый на острове. Кстати, о вулканизме – этому островку десять миллионов лет, а если хоть на день больше, то я готов его съесть. Эх, недельку бы поболтаться тут с аквалангом, разведать!

Не оборачиваясь, Сарисса спросила:

– А как тебе запах?

Спаркс понял намек, но не ответил, а только пожал раздраженно плечами. Немо смотрел пилоту в затылок.

– Я говорил это не шутя, Сарисса. Что значит этот запах, я не знаю, но…

– Эту высокомерную сучку ты предупредил особо. А меня – ты, бестолковый идиот?

В волосяных зарослях, скрывавших лицо Немо, что-то удивленно вспыхнуло – его глаза. Сари так разозлилась, услышав собственный жалобный голос, что рванула рычаг управления лодкой, та оторвалась от общего строя и понеслась, описывая широкую дугу, точно на прогулке.

Их отделял от добычи остров – благодатная бухта лежала на другой его стороне. Вот почему выходка Сариссы не могла сказаться на общем успехе миссии – зато вызвала раздражение Гелиона. Когда его хриплый от злости голос вырвался из интеркома, она рассердилась еще больше. И опять сменила траекторию, вторично отклонившись от заданного курса. После чего неспешно развернулась и лениво, словно настаивая на двойном нарушении субординации, стала возвращаться в строй, не вслушиваясь особо в гневные диатрибы Гелиона, которые неслись из приемника, будто неизбежный музыкальный аккомпанемент к ее широкому жесту.

Занятая этими маневрами и своими чувствами, она, как и Яфет Спаркс, даже вздрогнула, когда Джонс вдруг подпрыгнул. А он, сорвавшись со своего места на корме, нырнул к переговорному устройству и задергал взад и вперед рычажок ответа, сигналя капитану, что хочет вмешаться.

Гелион скомандовал Сариссе подойти к ближайшему выдающемуся в воду мысу островка, куда он уже направил две другие лодки, и там передать управление Яфету. Сигналы Немо не только не заставили его открыть канал связи, но, наоборот, вызвали еще более многословную вспышку негодования.

Но в лодке Сариссы его никто уже не слушал. Ибо она и Яфет тоже заметили то, что еще раньше увидел Немо. Со стоном ужаса пилот добавила скорости и рванула вперед, то и дело кидая лодку в повороты, закладывая безумные виражи, чтобы как можно сильнее взбаламутить воду и тем самым привлечь внимание идущих позади товарищей. Две другие лодки, тем временем, уже приближались к острову и сбавили скорость, их моторы работали вполсилы. А прямо у них за кормой гладь озера вспучило громадное нечто.

Нет, это было не завихрение на воде, а плотная полупрозрачная масса, которая скользила следом за лодками, оставаясь примерно на один лот под поверхностью. Не столь выпуклым, однако не менее страшным был и след, который эта масса оставляла за собой, – кипящий, словно бы грязный, шлейф шириной в несколько сотен метров ясно указывал на то, что под водой находится куда больше, чем открывается глазу, хотя видимая полупрозрачная сфера размерами и так в несколько раз превосходила все три их лодки взятые вместе.

Два передних суденышка отделяли от острова не более ста метров, а расстояние между ними и преследующим их нечто был вполовину меньше, когда лодка Гелиона внезапно включила моторы на всю мощь – при таком усилении скорости ее должно было мгновенно выбросить на галечный берег. Но вместо этого она еле двигалась в воде, как будто прилипла – так в кошмарном сне человек бежит изо всех сил, а ноги не слушаются его, точно в оковах. Из воды поднялась черная трава и опутала борта обеих лодок.

Трава вырастала над водой стремительно, стебельки извивались, точно змеи, каждое волоконце ощупывало и обшаривало воздух со слепой, деловитой жадностью. Лодку Анджелы они опутали так густо, что ее корма уже торчала над водой почти вертикально и беспомощно крутилась в водовороте черной травы, как муха вращается между лапами паука, пока тот ловко окутывает ее паутиной. Но лодка Гелиона продолжала двигаться к берегу, несмотря на тенета густой травы, которую она наполовину оборвала резким включением моторов.

Теперь с ними поравнялась и Сарисса. На скорости девяносто узлов она промчалась наискосок по жуткому лугу и днищем выстригла в нем еще одну полосу. По поляне прокатилась судорога, как от боли. Лодка Гелиона вырвалась, с ревом вылетела на мелководье и, разбрасывая вокруг гальку и клочья пены, уткнулась носом в пляж и так затихла. Сарисса развернула свою лодку параллельно берегу и направила ее в небольшую бухту.

Колонисты повыскакивали наружу и столпились на берегу. Якс и Немо раздали винтовки, но люди, получив оружие, не спешили пустить его в дело, а стояли неподвижно, в беспомощном ужасе глядя на разворачивающуюся перед ними борьбу. Вдруг почти в самом центре водяного луга из воды поднялась бледная выпуклость, похожая на линзу.

Это было титаническое Око – прозрачная, чуть золотистая полусфера, пронизанная сеткой сосудов, с ярко-красным ромбовидным зрачком такой ширины, что в него легко могли бы въехать пять пескоходов, идущие борт о борт. В его желтоватой глубине метались черные тени, целыми роями они скользили между сосудов, как стаи каланов в зарослях келпа; снаружи, вокруг основания Ока, шевелился воротник из длинных, похожих на языки щупальцев, которые изгибались, вытягивались и лизали воздух. Медлительно ворочался циклопический «глаз» в этой опушенной щупальцами полости, наводя алое отверстие зрачка на захваченную лодку.

И тут же стала очевидна ужасающая осмысленность всех его действий. Травяные выросты обхватили лодку со всех сторон, переворачивали и трясли ее то так, то эдак, шарили по корпусу. Раздался жестяной грохот. Подобно тому, как человек одним движением руки открывает банку с закручивающейся крышкой, существо свинтило с лодки стеклянный колпак, опрокинуло ее килем вверх и еще раз встряхнуло. Сначала Норрин, а за ней и Анджела Рэкхем выпали оттуда в черное месиво внизу. Стебли травы напряглись и отшвырнули лодку подальше. Она пролетела над водой и врезалась в берег.

Все, что происходило на поверхности озера, казалось наблюдателям сном. Якс и Немо стреляли по различным частям Ока и окружающему его венчику взрывчаткой. Но разрывы не нанесли заметных повреждений прозрачной субстанции, лишь кое-где вырвав из нее небольшие фрагменты. Сарисса силилась высвободить гарпунный линь из поврежденного ящика с оборудованием выброшенной на берег лодки, в то время как Гелион и Пенни помогали Спарксу извлечь из узкого пространства под приборной панелью Орсона Уэверли: он сам забился туда, благодаря чему выжил – единственный из всех, кто был в лодке, – но теперь лежал там, оглушенный ударом, и истекал кровью. Однако внимание людей на берегу было отдано не тому, что делали их руки, – все их действия совершались машинально, как во сне, а глаза были прикованы к тому, что происходило на воде с Норрин и Анджелой.

Ковер из черной травы продолжал колыхаться, но менее хаотично, чем раньше: теперь его движения напоминали перистальтические сокращения стенок кишечника, продвигающего через себя пищу, – он подвигал жертвы к Оку. А те, словно потерпевшие кораблекрушение, колыхались в мучительно медленных волнах, боролись с их змеиными кольцами, которые то стискивали их, то поглаживали, то поднимали, то окунали, но неуклонно придвигали все ближе и ближе к глазу. Колонисты увидели руку Норрин – опутанная со всех сторон волокнами, она рванулась вверх, пальцами к солнцу, и тут же показались спина и плечи Анджелы, которые выгнулись дугой, силясь вырвать из тошнотворной массы ее голову.

Тут ближайшие к жертвам щупальца начали непристойно вытягиваться, пока два из них не изогнулись достаточно, чтобы вырвать женщин из кишения вокруг. Подняв их высоко в воздух, они понесли их к Оку, где замерли над «зрачком», а тот пульсировал под ними, точно насыщаясь вприглядку. Щупальца разжались. Женщины полетели в красную дыру и, барахтаясь, начали тонуть в золотистом ихоре.

Едва попав в красную бездну, они сразу стали частью иного мира, и тот превратил их в совсем иные существа. Опускаясь на дно громадного Ока, они бились в агонии удушения, однако чужеродная среда замедляла каждое их движение настолько, что они казались участницами комической пантомимы, иллюстрирующей расставание души и тела. Их конечности и лица распухли, золотистый свет внутри сферы стер с них все цвета. Волосы Анджелы причудливо колыхались в замедленном движении, а ее лицо – чудовищная маска с широко разинутым ртом и черными провалами глаз – было обращено вниз, к черным теням, кишащим в глубине, в которую она погружалась. Многочисленные кровеносные сосуды, похожие на мощную корневую систему какого-то растения, теперь то и дело перекрывали их падение, однако всем было хорошо видно, как оживилась и без того активная органическая жизнь на «глазном дне».

То, что произошло дальше, вызвало у тех, кто успел выброситься на остров, изумление столь сильное, что оно походило на гипноз. В какой-то миг, точно борясь с охватившим его вдруг желанием зажмуриться (хотя ничего такого не было), Немо Джонс громко вскрикнул:

– Не отворачивайтесь! Запоминайте подробности! Надо понять его, чтобы знать, как его убить.

Но его товарищи так же мало нуждались в этих заклинаниях, как и сам Немо. Позабыв даже про Уэверли и его серьезную травму головы, они не сводили глаз с разыгравшегося перед ними действа, словно вся вселенная ни в тот миг, ни раньше не знала иных зрелищ. А посмотреть было на что, и было что запомнить.

Потерпевшие катастрофу расположились вокруг походной печки, как возле костра. Ближе всех к источнику света находился Гелион, он был и виден лучше всех, и прямее других держал спину. Но теперь его заставляла держать осанку не гордость своим положением в группе, а, скорее, уязвленное самолюбие и реакция на невысказанные обвинения товарищей, молча жавшихся в тени. В последние пять минут у него шел спор с Немо. Сохраняя свою обычную непреклонность, капитан был странно спокоен. Вот он решительно встряхнул головой, словно отмахиваясь разом и от того, что катермандианец говорил ему до сих пор, и от того, что он мог сказать впредь. В качестве предисловия охватив группу внимательным взглядом, он заговорил сам, сухо и формально.

– Вы либо проголосуете за лишение меня моих полномочий и поместите меня под арест, что я охотно приму, либо дадите мне сделать то, что я намерен сделать, с тем, кого я выберу себе в напарники. Не о чем больше говорить, Джонс. Других вариантов нет.

Катермандианец сидел перед ним на корточках. Свет от печки заливал его лицо, но не разгонял сгустившиеся вокруг глаз темные тени, отчего его взгляд казался зловещим; капитан считывал эту угрозу, но не замечал другого – сострадания. Немо, старательно подбирая слова, заговорил:

– Умоляю, выслушайте меня, капитан. Вы – гордый человек, и в этом ваше спасение и ваша беда. Вы хотите избавить нас от опасности, которой мы подверглись, как вы считаете, по вашей вине, но это не так. Ничего по-настоящему плохого вы не сделали. Да, сглупили, но с кем не бывает! Я сам сотни и сотни раз ходил в дураках. Чудо еще, что жив остался. Это мой план. Или вы хотите, чтобы теперь я чувствовал себя виноватым, позволив другому пойти на бессмысленный риск? Вы же знаете, что я и Якс – лучшие пловцы в нашей экспедиции… – Он умолк, неловко разведя руки. Еще не слыша ответа капитана, он по его кислой улыбке угадал его суть.

– План был твой. Это уже зафиксировано в журнале. Но необходимость, результатом которой он явился, та переделка, в которую мы попали, – всецело моих рук дело, и это также отмечено в журнале. Мое решение остается неизменным.

Немо встал. Он кивнул и вышел из круга света. Ветер свежел, но Немо покинул низину, где был разбит лагерь, взобрался на зубчатую вершину острова и, найдя там место, подходящее для наблюдения, сел и стал смотреть в бухту дельфов, которая была несколькими сотнями метров ниже. Он просидел там недолго, когда к нему подошел его товарищ – второй оружейник. Какое-то время они сидели молча, глядя на отражение звезд в черном литом стекле озера.

– После нашей драки – ты помнишь? – заговорил Якс, улыбаясь. – Когда я сказал тебе, что у тебя всегда есть причина делать по-своему все, что ты делаешь? Тогда я просто полагался на веру, потому что ты так здорово дрался. Зато теперь я вижу, что был прав. Я бы и за целый год ничего похожего на твой план не придумал, хоть лоб себе расшиби.

– Якс. – Немо тяжело опустил ладонь на руку друга, как будто только и ждал этого вступления. – У меня дурное предчувствие. Теперь я сам его боюсь, этого плана. Думаю, что если Гелион будет участвовать, то ничего не получится. Ты должен проявить упорство – откажись плыть без меня. У него нет интуиции. Он храбр, но неудачлив. А твой бунт отрезвит его раньше, чем чей-либо еще. Заставь его послать меня.

Якс улыбнулся, покачал головой.

– Надо же, целый ураган слов! Ты становишься болтливым в последнее время. Мне жаль, Немо. Я знаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь о его неудачливости. Но, если он откажется от этого шанса искупить свою вину, это его сломает. И тогда он уже ни на что не будет больше годен. А мне его жаль, он всегда был мне по душе, этот упрямец.

– Дело дрянь. – Немо произнес это угрюмо, глядя прямо перед собой вниз, в бухту. Только тот, чьи глаза привыкли наблюдать за дельфами в темноте, когда они, спустив свои плавательные мешки, залегают спать, выбирая на ночь подходящие укрытия в расщелинах скал, мог различить их сейчас в лунном свете – серебристые торпеды тел, скользящие тут и там под черно-серебристой поверхностью озера.

Он глядел на них хмуро. Таким взглядом мог бы смотреть какой-нибудь бог на разочаровавшие его творения. Конечно, дельфов создал Файрбэрн, не Немо; он лишь придумал план спасения с их участием. Вот он снова поднял глаза на Якса, не в силах ни повторить свою просьбу, ни забыть о ней. Вместо ответа его мускулистый друг отвернулся и стал мрачно смотреть на север, туда, где за пределами острова лежало объяснение их завтрашнего безумия.

Теперь оно походило на огромный гриб, прозрачная сфера все еще виднелась сквозь воду, хотя и опустилась немного ниже, чем раньше. Травянистые выросты съежились. Только щупальца продолжали топорщиться, в лунном свете похожие на корону из рогов. Двое мужчин долго смотрели на эту штуку.

– Он тоже на нас смотрит, – сказал Якс, озвучивая свое решение того спора, который каждый из них мысленно вел с самим собой. Все, что по этому поводу можно было сказать конструктивного, давно было сказано, ничего нового в голову не приходило. – Такой огромный, и все, гадина, замечает…

– Орсона он все же проглядел, – вздохнул Немо. – Такой большой – он мог взяться только из моря, пришел, наверное, сквозь лавовый ход. Если бы мы знали, как он устроен, мы могли бы…

– Что?

Немо беспомощно пожал плечами.

– Кто это там? – Кто-то карабкался к ним наверх.

– Сари, – ответила пилот, которая, несмотря на темноту, выбирала, куда поставить ногу или руку, с такой же уверенностью, как будто в ясный солнечный день собирала ракушки на пляже. – Орсон уже совсем пришел в себя, – объявила она им. – Поел бульона. А теперь хочет, чтобы мы все собрались и поговорили, пока капитан спит. – Немо послышалась в ее голосе жалость – обычно она называла капитана Гелионом. Следом за ней они вернулись в лагерь.

Было уже за полночь, когда капитана Гелиона разбудили. Якс и Яфет объявили ему решение группы. Измученный духовно и физически, он мог расценить любое новое мнение, совместно выработанное его подчиненными, только как скрытый бунт. Он бросил на Якса взгляд, в котором явно читалось: «И ты, Брут», после чего с отвращением уставился на огненные кольца походной печки.

– Мне и так совершенно ясно, что вы и впредь будете поступать, как захотите. Поэтому избавьте меня, пожалуйста, от дальнейшей демонстрации мнимого повиновения. Все время между настоящей минутой и завтрашним днем вы вольны провести, как вам вздумается.

– Нет! Кто-нибудь, поднесите меня к нему. Капитан!

Удивленный не меньше Гелиона, Якс повернулся, чтобы помочь Сариссе и Немо вынести кресло с Орсоном Уэверли на центр круга. Глаза биолога скрывала повязка. Две кровавые слезы вытекли из-под бинтов и оставили на его щеках дорожки.

– Капитан? – Слепой поворачивал лицо туда и сюда, стараясь по голосу определить, где находится Гелион.

– Я здесь, Уэверли.

– Послушайте, капитан. Вам нельзя сейчас раскисать. Нам нужна ваша жесткость, так дайте нам ее. Нам придется вести систематическое накопление информации, используя для этого бортовой журнал. И мы должны придать этому процессу официальность, чтобы все отнеслись к нему серьезно. Эта тварь на целые геологические эпохи обогнала нас в приспособлении к этому миру. Поэтому для борьбы с ней нам понадобится коллективный разум, эффективный и быстродействующий, причем создать его нам надо срочно, иначе мы все умрем, а как именно – вы видели.

Эта речь убедила капитана, но не до конца. Он кивнул.

– Разбудите меня, когда подойдет моя очередь. – И снова лег спать.

Уже почти светало. Немо и Орсон Уэверли сидели у печки. Все остальные спали. Уэверли только что выключил журнал, который работал в режиме воспроизведения, и вздохнул. В ушах у обоих все еще звенело от тех сложностей, которыми шелестящая пленка опутала их усталые мозги.

– Ох, Немо. Чего бы я только не отдал за то, чтобы взглянуть на эту тварь – пять секунд, не больше, для общей картины этого было бы достаточно. А вместо этого у меня есть только слова, слова и слова, и они сбивают меня с толку. Мои мозги уже завязались в узел, а все, что я себе представляю, – это мультфильм, дурацкий комикс.

– Так расскажите о нем мне – что вы видите.

Уэверли глубоко вздохнул.

– Две группы отличающихся друг от друга плотоядных патрулируют внутреннее пространство огромной прозрачной сферы. Там же растут густые заросли келпа. Своими корнями келп держится за слой гумуса, устилающего дно сферы, и обе породы подвижных плотоядных – для меня они каракатицы и акулы – тоже укоренены в этой почве или, по крайней мере, связаны с ней длинными гибкими шнурами из какого-то просвечивающего материала, вроде пуповин: они выходят из задней части каждого животного и волочатся за ними по полу сферы.

– М-м-м. Что такое келп и что такое каракатицы и акулы?

Когда Уэверли закончил объяснять, как выглядят эти земные формы жизни, Немо уяснил суть мультфильма достаточно подробно.

– Конечно, – продолжал биолог, – у тех штук, которые вы описывали, щупальцев больше, чем у каракатицы, к тому же они все разные, а у тех, кого я называю акулами, общие с ними только зубы, в остальном они больше похожи на дельфов… Знаешь, я все думаю про эти пуповины. Обе группы находятся в непрерывном движении – и те, которые уже едят, и те, которые еще ждут своей очереди, – а вокруг них такая густая растительность. Почему же эти их шнуры не запутываются – не цепляются друг за друга или за стебли растений – не обрываются, наконец?

– Орсон! Точно! Теперь, когда ты это сказал, я вспомнил, что именно это я и видел. Одна каракатица, пока они все плавали, дожидаясь, как ты говоришь, своей очереди… – Тут Немо ненадолго запнулся, и Уэверли опустил голову – вспомнил двух женщин, таких молодых, полных жизни. – Ее пуповина зацепилась за стебель. И, похоже, она сразу это почувствовала, потому что мгновенно развернулась. Но все же недостаточно быстро, и пуповина порвалась. Тогда каракатица замерла на месте, а потом штопором пошла вниз, ко дну, и больше я ее не видел. В самом деле, удивительно, что это не случается чаще. Но, с другой стороны, их движения так точны, а траектории так прихотливы…

Уэверли молчал, напряженно обдумывая что-то, и Немо застыл – подобно тому, как сложенные пригоршней ладони сохраняют от угасания только что народившийся огонек, так и его неподвижность стерегла свежую мысль Уэверли. Но через какое-то время биолог вздохнул снова.

– Мне все кажется, что эти пуповины служат чем-то вроде вспомогательного соединения с вмещающей их более крупной структурой. Но почему тогда столь важный связующий орган оказывается таким хрупким? Да и как части связаны с целым в смысле питания – будь я проклят, если что-нибудь понимаю. Надо еще раз послушать Яфета.

Немо выбрал из журнала показания Яфета. Первые несколько минут они промотали, остановились только на вопросе, который интересовал сейчас Уэверли. В отрывистых фразах Яфета они слышали боль, лишь слегка уменьшенную приглушением звука. Анджелу и Норрин любили все, в том числе и Яфет. Потом биолог кивнул, Немо добавил громкости, и они стали слушать. Сначала вопрос задал Уэверли:

– Ладно, Яфет. Перейдем теперь к тому, что происходило с ними внутри.

– Они были еще живы – барахтались, пытались вырваться, – но уже медленнее, чем можно ожидать от людей в таком положении. И, по-моему, они уже побледнели. И слегка раздулись – может быть, та жидкость, которая внутри, содержит в себе энзимы? Когда они опустились до самых водорослей… первыми их встретили те, зубастые твари. Вроде рыб, а во рту настоящая пила. Глаза черные, как бусинки, рядами – похожи на глаза дельфов, только зачем-то их очень много. В общем, они набросились на них первыми. Стали рвать с них мясо. Облепили со всех сторон, как муравьи, так что их уже и видно не было. Только кровь… – Тут на пленке послышался стон. – …только кровь, целые облака крови. Окружили их, словно дым. Кровь все скрыла.

– Мне очень жаль, Яфет. – Слушая свой голос, Уэверли опустил уголки рта, точно недовольный никчемностью своих извинений. – Они продолжали тонуть, пока их ели?

– Не совсем. Кормясь, твари все время дергали их, поддерживали на плаву. А потом отступили. Как-то вдруг, все сразу. Еще пару секунд… останки удерживались на месте, потом снова продолжили тонуть. И тогда другие твари…

– Мне очень жаль, Яфет, но мне необходимо, чтобы вы сказали мне, сколько именно…

– Всю плоть! – Это был взрыв ярости, маскирующий непереносимую боль. – Кожа, большие мышцы, все было сожрано. Остались только скелеты, кости, связанные хрящами, сухожилиями. И кое-какие крупные внутренние органы…

– И тогда кормиться начали другие? Которых было также много?

– Да.

– Так все говорят. Простите меня, что так подробно все выспрашиваю. Это необходимо. Мне непонятен сам принцип – ведь тогда второй группе, голожаберным, остается совсем немного.

Прошло время, прежде чем Яфет негромко ответил.

– Да, их тоже было много, этих вторых тварей. Но они как будто вовсе не ели. Просто льнули к телам, прижимались к ним и слегка пульсировали. Я помню, что после тех, первых, у Норрин осталось лицо, почти целиком. Потом пришли те, другие, и закрыли его бахромой своих щупальцев – но вот каракатицы смылись, а она продолжала смотреть на меня.

И вот Орсон и Немо остались в окружении той же тишины, что и на пленке. Во время этой паузы Орсон протянул руку к клавишам и на ощупь выключил журнал раньше, чем продолжился допрос. Еще минуту спустя он поднял обе руки к повязке, которая скрывала его раненые глаза, поправил ее – бинты были в пятнах запекшейся крови. Покончив с этим, он испустил тихий протяжный вздох – единственное свидетельство того, скольких мучений стоил ему этот маневр.

– Возможно, они детритофаги – эти, со щупальцами. Все говорят, что на дне лежали органические остатки – кучки жестких частей какой-то крупной добычи, предположительно водоплавающей. Однако никто не видел того, чтобы каракатицы проникали в грунт. Зато и Гелион, и Пенни видели, как в него проникали акулы – уже сытые и без того сожравшие львиную долю добычи.

– Ладно, Немо, с меня на сегодня хватит. И так уже голова квадратная. Ничего больше не придумывается. Эта причудливая сложность, она просто ошеломляет. Сначала поле плавучих волокон, которые нащупывают и оплетают добычу, в центре купол со ртом и внутренними структурами, да еще и крупные щупальца вроде лепестков – на Базе Два недавно нашли псевдокишечнополостных с такими чертами. Живут в литорально-придонном слое – только размер у них метр в поперечнике от силы, и без всяких этих эндосоматических усложнений. Возможно, существуют и более глубоководные разновидности, и они крупнее, однако чувствительность у них мало развита – они медлительные, ползают по дну, полагаются исключительно на щупальца. А наша тварь, по вашим словам, сначала плыла за лодками следом, а теперь заперла нас здесь и караулит, ждет, когда мы сделаем попытку покинуть остров. То есть она видит, или слышит, или обоняет, или и то, и другое, и третье. Чудовищно. Непонятно. Пойду приму еще таблетку. И посплю. Может, увижу во сне правильный ответ. Но прежде озадачу тебя, Немо. Если наша тварь хоть в чем-то сродни тем псевдокишечнополостным, то она, возможно, обладает их способностью к латеральному расширению, а это значит, что ее нижняя часть опускается в воду примерно на полкилометра, а своими выростами она способна сжать в своих горячих объятиях весь, или почти весь, периметр этого острова, черт бы ее побрал. Отведи меня к моей койке, Немо. Гелион и Якс завтра погибнут. Прости, но мне это представляется неоспоримым фактом. То же самое я говорил и им, но они стоят на своем. Вот почему я хочу сказать сейчас тебе, как бы жестоко это ни прозвучало, – найди на острове возвышения, откуда можно заглянуть прямо в эту тварь, причем под разными углами. Возьми микрофон бортового журнала и закрепи его на удлинитель. Раздай всем бинокли. Я хочу, чтобы их смерть была записана на пленку во всех звуках и рассмотрена во всех подробностях – только тогда в ней будет какой-то смысл. И если наш Полифем отнимет у них жизнь, то мы хотя бы узнаем что-то о нем в процессе. Разбудишь меня через час после рассвета – да смотри не подведи. Я набросаю список вопросов, на которые хочу получить ответы, и проведу последнюю подготовку.

Сразу как рассвело Сарисса Уэйн вскарабкалась на вершину, где вечером сидели Немо и Якс. Там она села и стала наблюдать за приготовлениями, которые уже вовсю шли внизу, в бухте дельфов. Она и Пенни были первыми, кто их начал. С барабана в кормовом отсеке лодки, которой управляла Сарисса, сняли рулон металлической сетки и принесли его в бухту. Один конец закрепили на южной оконечности бухты, а потом она и Пенни, разматывая за собой сеть, переплыли водную преграду в северном направлении и закрепили ловчий снаряд там.

Они ухитрились сделать все изумительно тихо, и не только из страха разбудить дельфов, к которым уже подкрадывались с ружьями, заряженными ампулами с транквилизатором, Якс и Гелион. Полифем – как, без всяких объяснений, окрестил их преследователя вчера вечером огорченный Уэверли, – так вот, Полифем уже продемонстрировал, как быстро и незаметно может перемещаться вдоль островного периметра. В прошлый полдень колонисты провели небольшой эксперимент. Они перетащили лодку Гелиона – лишь слегка покореженную – на другую сторону острова и выбрали там место для ее спуска на воду метрах примерно в четырехстах от той точки, которая должна была служить крайним пределом поля зрения Полифема на тот момент. Потом сняли с лодки гарпунную пушку, закрепили на берегу, а ее канат привязали к борту лодки. И, включив мотор, отпустили на автопилоте по прямой, насколько хватит горючего в баках. В первые четыре секунды она шла со скоростью тридцать пять узлов в час, пока, примерно в семидесяти метрах от берега, ее не перехватила невесть откуда взявшаяся черная трава.

Никто не стал сопротивляться поимке – канат свободно разматывался, пока титан подтаскивал лодку к своему прозрачному центру. Но суденышку не суждено было достигнуть его. Задолго до того, как средние, кормящие щупальца смогли перехватить у охотничьих щупальцев их добычу, те застыли, не выпуская ее. Через пару секунд они швырнули лодку высоко в воздух, а когда она опустилась на воду, никакой черной травы под ней уже не было. Колонисты втащили лодку назад на остров, чувствуя себя при этом если и более умудренными этим опытом, то не менее озадаченными и напуганными, чем до него.

Вот почему заплыв в темной предутренней воде, когда воспоминания о скорости и потрясающей чувствительности гиганта были еще так свежи, показался Сариссе самым страшным кошмаром, какой ей довелось испытать наяву. По ее ногам до сих пор ползли мурашки ожидания первого, липкого и едкого, прикосновения Полифема, которое не оставляло ее ни на секунду, пока они сооружали баррикаду.

Однако ее мозг уже перестал жить памятью тела. Происходящее внизу почти не занимало ее мысли. В шкуру шестерых пойманных дельфов вонзились дротики с транквилизатором, чтобы животные не запаниковали и не передавили друг друга, пока будут нести двоих мужчин к противоположному берегу озера, туда, где остался пескоход. Теперь их будущие седоки, соорудив из мотков провода что-то вроде упряжи, соединяли их по трое таким образом, чтобы среднее животное в каждой тройке оказывалось примерно на полкорпуса впереди двух других. Тройки оставались привязанными к берегу, и, пока животные не проснулись и не начали проявлять нетерпение, Якс и Гелион полезли в наспех сооруженные ими клетки, крепившиеся у животных под брюхом, чтобы протестировать их общую пригодность. Сверху Сариссе было видно, как мелькают в воде их сапоги, ища опору в хвосте дельфа. Их рециркулирующие дыхательные аппараты выпускали совсем немного пузырей, да и тех не будет видно, когда дельфы, понукаемые людьми, наберут полный ход.

Жизнь самой Сариссы, как и жизнь всех на этом острове, целиком зависела от успеха этого причудливого предприятия, генеральную репетицию которого она наблюдала с таким невниманием. Ее мысли были заняты сейчас чем-то иным, а чем именно, стало понятно, едва в бухте показался Немо Джонс и ее глаза метнулись к нему. Он сошел вниз с вершины каменного мыса, отгораживавшего бухту с одной стороны, где помогал Яфету в установке двух гарпунных пушек, которые она попросила перенести туда еще вечером. Направлялся он прямо к Пенни Лопес, трудившейся над отпускным механизмом, которому предстояло свернуть сеть, отделяющую бухту от озера, как только Гелион и Якс будут готовы пуститься в путь. Что Немо сказал Пенни, слышно, конечно, не было, но она вдруг выпрямилась и повернулась к нему лицом.

Он говорил с ней примерно минуту, а когда, отвесив ей дурацкий поклон, отошел от нее, взгляд Сариссы не просто не смог – отказался следовать за ним. Вот почему она не столько смотрела теперь на что-то определенное, сколько избегала смотреть на ту часть берега, которая разделяла ее и пункт, только что покинутый Немо.

– Сарисса. Сарисса. Я должен сказать тебе что-то важное. Ты не откажешься поговорить со мной? – Видимо, Немо счел необходимым задать ей этот вопрос, поскольку она не ответила на его приветствие. Все также не поднимая головы, она сказала:

– Буду или не буду я с тобой говорить, зависит от того, что ты мне скажешь.

Немо согласно кивнул и опустился на землю на приличном расстоянии от нее, чтобы ей не приходилось напрягаться, держа его вне поля своего зрения. С минуту он смотрел в небо, потом сказал:

– Я только что извинился перед Пенни Лопес и сказал, что прекращаю свои ухаживания за ней. Стать причиной разочарования женщины и без того серьезное преступление, так зачем еще и отягчать его ложью. Я признался ей…

Сарисса фыркнула, встряхнула головой и, видимо не в силах справиться с собой, засмеялась. Немо смотрел на свои колени и покорно ждал. Не с первой попытки, но все же она смогла дать ему ответ:

– Немо, клянусь. Я видела ваш разговор сверху. Когда ты повернулся к ней спиной и отошел, бедняжка только что не прыгала от радости.

– Согласен, она сейчас испытывает смешанные чувства. Но я никогда не вызывал у нее полного неодобрения, с тех самых пор, как поведал ей о своих чувствах к ней прошлым летом.

– И в чем же ты признался ей на этот раз?

– Когда все началось, я был не то чтобы уж совсем ей противен. Вот я и сознался ей, что женщина, которую я избрал, которую я возжелал первой, – одним словом, что я не оказывал ей знаков внимания лишь потому, что она, эта женщина, невзлюбила меня с самого начала.

Тут уже Сарисса подняла голову. В ее устремленном на него взгляде гнев сменился недоумением, а недоумение – удовольствием.

– И как же ее зовут, ту первую женщину?

– Сари Уэйн.

Сардоническая усмешка расплылась по ее лицу, и она кивнула с видом человека, который долго боролся с собой и вот наконец признал глупость и неуместность этой борьбы.

– Я. Вот, значит, как. А я все еще помню твой первый знак внимания.

Новое движение внизу ненадолго отвлекло внимание обоих. Гелион и Якс начали обучать своих «скакунов» элементарным командам. Они пользовались не звуковыми пульсарами, придуманными для того, чтобы сгонять в стада дельфов – было ясно, что Полифем засечет их наверняка, – но маленькими электрическими стрекалами, которые придумал и сделал Якс. Похоже, они работали, хотя движения подгоняемых дельфов выглядели ненатурально резкими. Солнечный диск уже коснулся края восточной стороны кратера. Сарисса и Немо снова стали смотреть друг на друга. Она продолжала вспоминать.

– Все началось с огромной гидры, которую я загарпунила на Гамме. Превосходный был выстрел. Но куда ему до твоего прыжка с тридцатиметровой стены! А тот поистине героический удар, которым ты ампутировал ее главное щупальце – и это несмотря на то, что оно билось в сокрушительной агонии. Но тебе и этого, конечно, показалось мало. И ты притащил его мне!

– Это была декларация! Такая меткость, как у тебя, встречается не чаще раза на миллион! Разве мог я сделать меньшее, чтобы выказать мою любовь? И потом, мне хотелось тебя развлечь.

Сарисса испытала то, что во времена более давние называли ага-переживанием. «Почему, – думала она про себя, – ну почему до нас, женщин, всегда так поздно доходят туповатые мужские шутки и ирония? Очевидно, – ответила она себе самой, – потому, что мы зачастую склонны считать их тупее, чем они есть на самом деле». И она протяжно вздохнула.

– Что ж, это, может, и верно, – сказала Сарисса, отвечая и его словам, и своим мыслям, – но ты все равно жалкий идиот. Сбей их с толку, и ни одна не устоит. Но потом-то ты должен был увидеть, что я к тебе переменилась. Я хочу, чтобы ты ухаживал за мной, любил меня и занимался любовью со мной и ни с кем больше. Неужели ты все еще не понял меня, ты, кретин дремучий? И даже если не понял, то вот, я сама тебе все сказала. Отвечай мне – да или нет, раз и навсегда.

Немо энергично кивнул, но, хотя его рот открылся, из него не вылетело ни звука. Однако, по всей видимости, эта пылкая невнятность заключала в себе ответ, который Сарисса сочла достаточным. Она обхватила его руками за пояс, а лицом прижалась к его груди. Он обнял ее, глядя поверх головы на восток, и яснее счастья на его лице было написано в тот миг полное изумление. В мире, где он вырос, всё требовало искусства – добычу полагалось выслеживать, предугадывая ее намерения, а затем подманивать к себе, учитывая жестокую сложность окружающей среды. Вот почему тот факт, что Сарисса, которую он считал навеки потерянной для себя, сейчас обнимала его с такой решимостью, для него граничил с чудом. Как если бы, охотясь в родных дождевых лесах, он встретил архиданда – коварного, зубастого двуногого хищника, прекраснокрылого и меднозубого, – и тот вдруг выскочил бы из переплетения варпвайна и спаркса, но не умчался бы тут же на немыслимой скорости, а приковылял бы к ошарашенному охотнику и ткнулся бы мордой ему в ладонь. Парочка не замечала двух людей, приближавшихся к ним, пока те не оказались в пределах слышимости и один из них, Яфет Спаркс, окликнул их.

Спаркс вел Орсона Уэверли. Влюбленные разомкнули объятия – не от стыда, что их застали, а от того, что у обоих сразу похолодело на сердце. Они знали, с чем пришел Уэверли. Сарисса помогла ему сесть. Она, Немо и Яфет – все, кто был теперь глазами Уэверли, – смотрели теперь только на него, а не вниз, в бухту, и не друг на друга.

– Я уже проинструктировал Пенни. Хотел покончить с этим, пока они еще в воде. Они знают, что я намерен сделать, и одобряют мое решение, но огорчать их, выполняя его прямо у них на глазах, я не хочу. Так что давайте быстро. Капитан скоро соберет нас всех для своей маленькой речи, как только они с Яксом закончат подгонку оборудования. Сарисса?

– Я здесь, Орсон.

– Пушки с лодок Гелиона и Анджелы установлены. Яфет закрепил на лебедках двойные тросы, а сами пушки врыты в землю так, как ты хотела. Выдай им бинокли, Яфет. Наденьте их на шею и не снимайте. Сразу настройте их на Полифема, а уж потом занимайте свои позиции. Немо, ты займешь мыс напротив Сариссы – Яфет там все подготовил. Вы с ней окажетесь по обе стороны от нашей твари и почти на одной высоте друг с другом. Пенни и Яфет будут следить за ней под разными углами с берега. У них будут микрофоны, соединенные с бортовым журналом. Мне нужны все звуки, любые нечаянно вырвавшиеся у вас замечания касательно самой твари и способа ее передвижения. Нам нужно как можно больше узнать о ее поведении, причем наши знания должны быть синхронизированы с тем, что будет происходить вокруг. Пока мы только предполагаем, что она видит, да и то лишь потому, что для нас она похожа на глаз. Однако она вскрыла нашу лодку, как… как ученый, открывающий бутылку с образцами. Так что, если она действительно видит, то, по-моему, Якс с Гелионом не успеют даже помолиться. А теперь о моих особых заданиях. Первое и самое главное – как именно она выслеживает нас? Все подробности ее поведения, которые хотя бы как-то связаны с поведением ее добычи… – тут Уэверли несколько раз беззвучно дернул ртом. И продолжал, уже тише: – Если мы сумеем установить связь между этими двумя типами поведения, то, возможно, поймем, как нам от нее спрятаться. Убить ее представляется мне в данный момент практически невозможным. Однако мне пришло в голову, что, поняв ее принцип питания, мы сможем ее отравить. Хотя, не скрою, именно способ ее питания, устройство пищеварительной системы, озадачивает меня особо. Эти якобы независимые стаи. Когда они заканчивают с добычей, от нее остается лишь скелет. Если они сами и есть пищеварительный аппарат, то как тогда передают вобранные ими питательные вещества в макроорганизм? Сам Полифем есть не что иное, как гигантский детритофаг, питающийся падалью, не доеденной акулами и каракатицами. Но, спрашивается, к чему тогда такая диспропорция? Почему сам Полифем получает процентов сорок от каждой добычи, и это еще в лучшем случае, а его хищные сапрофиты – целых шестьдесят? Чтобы это понять, вам придется особенно внимательно изучить его донные органы – это касается вас, Сарисса и Немо. За этим я и поставил вас на такую высоту. Высматривайте… остатки пищи, как они связаны с донным ландшафтом Полифема. Как он устроен там, внизу? Яфет и Пенни будут особенно внимательно изучать стаи, однако я прошу вас всех – изучая частности, не упускайте из виду целое. Что до акул и каракатиц, то тут важно следующее. Во-первых, внимательно следите за тем, испражняются ли они как-нибудь. Не исключено, что они производят отходы, что-то вроде удобрений, которыми Полифем живет. Во-вторых: вы все говорили мне, что каракатицы едят гораздо меньше, чем акулы, а может, и вообще не едят. Тогда что же они делают? Вот этим и займитесь. Пока всё. Что касается продуктивных догадок, то мне нечего вам предложить. Эта штука превосходит всякое воображение. Да поможет нам Бог выработать конструктивную идею всем вместе, потому что я пока блуждаю в потемках.

Разгар утра на Файрбэрне – время самого золотистого света, еще более золотым он бывает, пожалуй, только на закате. Пустоши пестрят красками, которые словно плавятся и перетекают друг в друга, дымясь под сверкающим куполом неба так, будто планета еще не вышла из своего огненного младенчества. А здесь, в этом месте, юное солнце высветило своими лучами особую драгоценность, еще более ослепительную, чем отшлифованная до блеска кольцевая стена или окруженные ею воды. Карабкаясь на отведенный ему уступ, Немо взирал на нее с любопытством, но и с отвращением. Внутри глянцевитой янтарной сферы патрулирующие стаи прошивали нитями своих, отличных от окружающего цветов, черно-фиолетовые заросли келпа. Те, кого Уэверли называл акулами, были особенно выразительны. Их тела-торпеды покрывали пигментированные прожилки, которые радужно вспыхивали в пропущенном через янтарную оболочку солнечном свете при каждом движении хищников. Немо подумал о бухте – невидимой для него из-за выступа, на котором стояла Сарисса, – откуда он только что пришел. Гелион, угрюмый и немногословный, отдал им инструкции, после чего развернулся и сразу пошел в воду, где и скрылся под брюхами взнузданных для него животных. Но Якс задержался у края, чтобы успеть пожать Немо руку. Немо сказал ему:

– Счастливчик. Через час ты будешь в пескоходе, слать радиограммы с просьбой о помощи.

Здоровяк улыбнулся и выразительно поглядел на бинокль, болтавшийся на волосатой груди катермандианца, – тот тоже невольно опустил на него взгляд, и его сердце зашлось от непрошеной боли. Но Якс с ухмылкой ответил:

– Точно. Смотри в бинокль внимательно, и увидишь, как я помашу тебе, когда выберусь на берег.

Немо занял свою позицию, но, прежде чем дать Сариссе знак, снова посмотрел на врага внизу. Потом прижал оба сжатых кулака к груди – так катермандианские охотники приносят особо торжественные клятвы – и сказал:

– Слушай меня, Полифем. Мое имя Немо. Немо Джонс. И я вырву у тебя жизнь. Мы вместе придумаем как, но вырву ее у тебя я, своими руками.

Он поднял руку и просигналил невысокой тоненькой фигурке, стоявшей у пушек на следующем мысу. Он уже отворачивался, когда маленькая подробность царапнула ему глаз. Схватив бинокль, он навел его на прозрачную сферу, туда, где просматривались корни травы.

Сарисса мешкала. Яфет, Пенни, Немо – все были уже на местах, но она никак не находила в себе сил передать сигнал в бухту. В который уже раз она проверила швартовы из сплетенных вместе тросов, которыми Яфет закрепил гарпунные пушки, и повторила себе, что раньше утес у нее под ногами обрушится в воду, чем эти пушки соскользнут с него. Потом она посмотрела вниз, где ждал Орсон, готовый по ее слову открыть проход в озеро. Якс и Гелион держали дельфов наготове – не у самой сетки, а у берега, ведь, прежде чем выйти на просторы озера самим, им предстояло прогнать впереди себя большую часть косяка, да и потом, выйдя в опасные воды, окружить себя стадом со всех сторон, насколько это будет возможно.

Дельфы всегда проплывали вблизи Полифема совершенно безнаказанно; иные, срезая путь, даже проскальзывали по краю поля его травянистых отростков. Это колонисты заметили еще вчера, когда первое оцепенение ужаса прошло, и они начали восстанавливать в своей жизни подобие порядка. Тогда план показался всем отличным. Сейчас, даже несмотря на отсутствие у Сариссы биологической подготовки, которая, как в случае с Уэверли, только усиливала бы ее пессимизм, она была мрачнее тучи, как и он. Ничего не получится. Все пойдет не так, хотя бы потому, что теперь ей, Сариссе, есть что терять, кроме собственной жизни, – ведь у нее появился Немо. Как известно, удача изменяет именно тогда, когда сердце только о ней и просит. Она поднесла к лицу рупор из сложенных ладоней и лишь немного громче, чем обычно, сказала:

– Пора.

Орсон, стоя в семидесяти метрах под ней, потянул за шнур. Гелион и Якс, увидев проход, устремились к нему каждый со своего края бухты, гоня перед собой около двух третей стада, отрезанного от озера.

– Закрывай, – сказала Сарисса. Орсон отпустил шнур, и ворота вернулись на место. Если вылазка не удастся, оставшимся надо будет что-то есть.

А между тем продвижение вперед связанных по трое дельфов начиналось неудачно. Каждое из животных в обеих тройках, взятое в отдельности, было достаточно крупным, чтобы не уступать в скорости своим свободным собратьям, но в связке они работать не привыкли, и потому направить их туда, куда нужно, оказалось нелегко. Когда обе упряжки проскочили выступающий каменный рог бухты, стадо вокруг них стало быстро рассеиваться – долго запертые без движения, дельфы теперь хотели поиграть, растратить накопившиеся за ночь силы, и потому устремлялись кто куда, поодиночке и парами. Сарисса беспомощно смотрела, как у людей тает защитный экран, растекаясь во все стороны серебристыми ручейками, быстрыми, словно ртуть. Скрипнув зубами, она перевела взгляд на Полифема.

Гигант плавал на другой половине острова – выступ, на котором она стояла, прикрывал от его зрения беглецов – если, конечно, у него было зрение. А если капитан и Якс, выйдя в открытую воду, сразу повернут в противоположную сторону, то окажутся на расстоянии двух третей длины острова от хищника прежде, чем мыс перестанет прикрывать их отступление. Казалось невероятным, чтобы двух людей – да что там, тени людей – прильнувших к живым щитам, которые вдвое превосходили их своими размерами, можно было разглядеть с такого расстояния. И все же Сарисса издала невольный стон, видя, как сжимается защитный экран стада. Казалось, чем шире становится водяной простор, тем сильнее неуклюжее ковыляние связанных между собой дельфов раздражает животных вокруг и даже понуждает их к бегству.

А потом ей показалось, что два человека оставили бесполезные попытки удержать рядом с собой стадо и решили сосредоточиться на своем продвижении вперед. От берега их отделяли уже несколько сотен метров, и на ее глазах они одолели еще метров пятьдесят с той же скоростью, что и раньше. Словно иллюстрируя ее мысли о везении, довольно большая группа дельфов осталась с ними и без всякого понуждения плавно двигалась теперь впереди беглецов.

Вдруг Сарисса поняла, что уже около минуты они находятся в пределах прямой видимости Полифема. И резко повернула голову в сторону колосса. Заполненная мельтешащими тенями сфера лежала на своем месте – или, кажется, чуть-чуть отодвинулась от берега? Ее взгляд снова метнулся к крошечным серебристым блесткам – уходящим тройкам, – но, не успев даже сфокусироваться на них, стал возвращаться к Полифему. И вот, примерно на середине расстояния, разделявшего сейчас пловцов и монстра, метрах в ста пятидесяти от того места, где стояла она сама, узкая кипящая полоса шрамом прорезала воду. Это был след, который оставлял на поверхности подводный бросок: нечто, пущенное наперехват двум удирающим трио.

Сарисса шагнула к той пушке, угол обстрела которой полностью покрывал сектор между ней и бухтой, подняла ствол для дальнего прицела, навелась на точку, где должны были пересечься пути водяного шрама и беглецов. Прикосновение к пушке, которое всегда прибавляло ей уверенности, на этот раз нисколько не успокоило – в сердце были пустота и ужас. Люди под дельфами, должно быть, увидели то, что к ним приближалось. Две тройки развернулись лицом к нападению секундой раньше, чем щупальца нанесли свой удар, и вода вокруг них заполнилась ядовитыми волокнами Полифема. Еще через две секунды Сарисса сделала первый выстрел.

Цель была в двухстах с лишним метрах от нее – на самом пределе поражающей силы гарпунной пушки. Только благодаря вертикальной наводке такой выстрел вообще был осуществим. Серебристая стрелка гарпуна, запев, взвилась высоко в воздух и тут же стала опускаться. Сарисса невольно затаила дыхание, словно боясь сбить с правильной траектории снаряд, который, как она видела еще в момент его выхода из ствола, пошел точно в цель. Тем временем ядовитые выросты уже опутали переднюю тройку, как медуза опутывает своими щупальцами нечаянно заплывшую в них жертву, и вытолкнули серебристых зверей на поверхность, так что они заискрились, словно свежий памятник посреди черной кладбищенской травы, которая продолжала трудиться над тем, что было под ними. Ее движения своей неслучайной точностью напоминали движения человека, который приподнимает откидную крышку с целью достать то, что находится под ней. Линь вытянулся на свою максимальную длину, и вдруг обмяк и вздрогнул, когда гарпун вонзился в спину среднего дельфа из первой тройки. Одной рукой Сарисса рванула рукоять лебедки, и линь снова натянулся – похоже было, будто крошечная машинка задумала поиграть в кто кого перетянет с гигантом Полифемом. Другой рукой она уже перезаряжала пушку.

Второе трио, хотя тоже попалось в липкие объятия, было не настолько на виду, как первое. Сарисса выстрелила, но сразу поняла, что промазала. Секунды, которые ушли на перезарядку, тянулись для нее словно годы. Тем временем из-под первого подбитого ею трио показался клок травы и руки человека, которые пытались ухватить дельфа за спину. Обвитая, точно змеями, рука шарила в воздухе и, наконец, схватилась за древко гарпуна.

– Да! – завизжала Сарисса. – Правильно! Держи линь! – Ее второй выстрел чуть-чуть не долетел до цели. Как только конец перестал разматываться, оголив державший его барабан, она выстрелила снова, и на этот раз гарпун пошел куда надо. Ее сердце наполнилось надеждой. Победить такого огромного врага, отнять у него добычу – еще никогда в жизни точный расчет и геометрия, лежащая в основе ее стремительного искусства – искусства парабол и стальных наконечников, жалящих, как острие булавки, – не казался ей таким важным и значительным, как сейчас. А тем временем далеко от нее крошечному Лаокоону удалось выпутать из змеиных колец свой торс и наполовину забраться на спины бьющихся в панике животных, пока огромные пиявки продолжали цепляться за его нижнюю часть. Это был Якс. Его бритая голова, освобожденная от дыхательного шлема, была видна ясно. Вот он уцепился обеими руками за гарпун.

Третий выстрел достиг цели, и она начала сматывать линь. Когда он натянулся, она увидела, что трио животных теперь сопротивлялось лишь его тяге – ни одно волоконце больше не цеплялось за них. В тот же миг она поняла, что сейчас увидит – а секундой позже и увидела: сопротивляющегося Гелиона, который, молотя руками и ногами, стремительно продвигался через поляну черных, похожих на траву отростков, передававших его друг к другу по направлению к Оку, – теперь они уже нисколько не скрывались, наоборот, образовали на поверхности воды что-то похожее на бороду: дорожку, которая вела прямо к Полифему.

Сарисса взвыла от ярости и изо всех сил сосредоточилась на том последнем, кого еще можно было спасти. Переключившись на магазин с гарпунами без линя, она принялась обстреливать ими зону вокруг Якса, надеясь скосить достаточно «травы», чтобы дать ему шанс.

А ведь оружейник боролся с настоящим титаном – он и сам был гигантом с непреклонной волей, с огромными мускулами, которые сейчас от его усилий особенно четко выделялись в ярком утреннем свете. Сила его сопротивления была такова, что он подтянул к себе тройку дельфов и уже держался рукой за линь от гарпуна. Снаряды Сариссы ложились с ним рядом, так близко, как только она осмеливалась их направлять, и в какой-то момент обоим вдруг показалось, что волокон, оплетающих его грудь, стало меньше. Он рванулся вверх, перехватился за линь еще на две ладони ближе к берегу, но и волокна не отступили, они лишь перенесли свою хватку ему на плечи. Теперь они выгибали его назад, складывали в невозможном направлении. Сарисса увидела, как его руки отпустили веревку, раньше, чем ее ушей достиг громкий треск – это сломался его позвоночник. Он осел на лужок, как уставший от работы человек ложится на травку, чтобы отдохнуть. Теперь линь потихоньку подтаскивал к берегу всю его троицу. Лента из волокон, похожая на полосу скошенной травы, которая несла теперь Якса, а еще дальше и Гелиона, начала стремительно укорачиваться, не опускаясь при этом на глубину. Обоих несло вокруг острова по направлению к Оку, а оно продолжало лениво покачиваться на воде, и только когда жертвы были уже совсем близко, обратило к ним свой – как невольно подумала Сарисса – жаждущий взор, а красный ромб его «зрачка»-пасти начал сокращаться и вновь расширяться в видимом возбуждении.

– Когда она спустится? – спросил Орсон Уэверли. – Мне нужны все отчеты, все до единого. Пока у меня ничего не связывается. Что она там делает?

Трое переглянулись.

– Она плачет, Орсон, – ответил Немо Джонс. – Не трогай ее, она скоро опомнится. На минуту ей показалось, что она сможет их спасти.

Биолог вздохнул.

– Ладно. Давайте пока снова пройдемся по тому, что мы имеем. Пенни и Яфет утверждают, что наблюдали процесс дефекации как у акул, так и у каракатиц – и те и другие выбросили большие облака какого-то осадка, в значительном количестве, и тот постепенно опустился в нижнюю часть сферы. А между тем Немо еще раньше говорил, что видел, как большой скелет какого-то животного, возможно китообразного, на его глазах засасывало внутрь того слоя, который устилает дно, – он весь подрагивал, и скелет постепенно уходил в его глубину. Китообразные существа обитают в водах этого озера, а Полифем не покидал его поверхность в последние два дня. Вывод: во-первых, перед нами огромный детритофаг; во-вторых, он охотится и добывает себе еду, не сходя с места, то есть шарит по дну такими же устройствами, какие использует на поверхности воды, и, возможно, поймал китообразное вчера ночью. Очень хорошо. Только пока все это ничего нам не дает. Теперь о стаях. Тут мы тоже, по сути, не узнали ничего нового. Яфет и Пенни в один голос твердят, что видели, как каракатицы, кидаясь к добыче, делают конвульсивные движения, которые, возможно, являются чем-то обратным перистальтике. Но чем они накачивают тела, мы по-прежнему так и не поняли. Что это может быть? – Голос Уэверли звучал нетерпеливо и даже обиженно, как будто он бросал вызов воображению, и прежде всего своему. – Пищеварительные жидкости? Чем тогда они питаются сами, если их функция только в том, чтобы размягчать добычу для Полифема, – а если он питает их, то каким образом? То же и с акулами. Вы все трое говорите, что видели, как они опускались на дно, даже когда их пуповины не были повреждены – вы видели, как они терлись брюхами о донный ил, а потом поднимались назад, к стаям. Может, они пожирают донные отложения? Никто не видел, чтобы они там, внизу, работали челюстями?

Все покачали головами, и Немо ответил за всех:

– Нет.

– Черт! Это уже слишком! А еще что-нибудь новое вы видели, какое-нибудь изменение моделей коллективного поведения, к примеру? Как обе группы действуют внутри себя или как они взаимодействуют?

– Ну… – Все лица, в том числе и слепое, повернулись к Пенни. – Знаете, я, конечно, не уверена, но у меня такое чувство, что обе стаи стали плыть в одну сторону сферы больше, чем в другую, как раз перед тем, как… как Сарисса начала стрелять. – И она заплакала, хотя перед этим боролась с собой, чтобы ее голос не дрогнул. Немо положил ладонь ей на руку, и она ухватилась за нее. И тут же сломалась, перешла на медленные, глубокие всхлипы-вздохи, на которые Уэверли, казалось, не обратил внимания. Какая-то мысль не давала ему покоя.

– Они тяготели к той стороне, где была добыча? Пенни? На стороне добычи?

– Да. Они… все кружились… и кружились, так что разобрать было трудно. Но, да. Мне так кажется.

Уэверли кивнул. Его лицо напряглось. Он даже скрипнул зубами, не разжимая плотно сомкнутых губ, – у него это всегда значило, что он думает. Полустертые кровяные потеки на его щеках перестали напоминать дорожки от слез, теперь они больше походили на боевую раскраску.

– Яфет. Расскажи мне еще раз про движения щупальцев каракатиц – не когда они приближались к добыче, а раньше.

– Но что я могу еще сказать, я уже все сказал…

– Попробуй так. Вы все говорите, что щупальца у них неодинаковые – одни короткие и тонкие, другие толще и значительно длиннее. И все они, в чем вы более или менее согласны, «вибрируют все время». Вот в этом ты уверен? Абсолютно? Никто, к примеру, не замечал, чтобы иногда вибрировали больше одни, тонкие щупальца, а иногда почти исключительно другие, и только временами вместе?

Глаза Немо тут же вспыхнули, и он посмотрел на Яфета. У того глаза тоже зажглись. Яфет сказал:

– Да. Именно так и было. Немо тоже видел.

Уэверли распрямил спину, а его ладони осторожно легли на бедра.

– И акулы. Где-то в журнале есть запись, кажется, это говорил Якс, что глаза у них красновато-черные и собраны на спине в три треугольника, повернутые острыми концами к спинному плавнику. Помню, еще ты, Яфет, сказал, что они напоминают тебе глаза дельфов. Правда, у тех глазных кластеров всего два, а не три, но…

– Подожди, – сказал Немо. – Сарисса. Она что-то увидела.

Даже Уэверли повернул свое незрячее лицо к холму, на вершине которого стояла гарпунистка. Все ее тело было напряжено, поднеся к глазам бинокль, она внимательно смотрела куда-то в сторону Полифема. Вот она опустила бинокль, подняла снова. Затем окончательно повесила его себе на грудь, развернулась и бросилась к одной из невидимых снизу пушек, той, которая контролировала сектор озера с монстром.

Сарисса вздохнула и вытерла глаза. Так, как сейчас, она плакала лишь раз в жизни – в тренировочном лагере на Сигнусе Четвертом. Ей было тогда семнадцать, и она только что завалила свой первый экзамен по пушечной стрельбе. Завалила. То есть стала третьей в классе из ста с лишним человек – не первой. Тогда она ушла в дюны, окружавшие озеро, на котором каждый год проводили выпускные экзамены по стрельбе, бросилась на песок и валялась, точно старая тряпка, всеми забытая и никому не нужная. Там она оплакала свою сокрушенную гордость, а заодно и те две плавучие мишени, которые ее гарпуны оцарапали, но не пробили, так что цели, уйдя на секунду под воду, тут же снова показались на поверхности, где и покачивались, издеваясь над ее неудачей. Теперь перед глазами Сариссы, стоило ей закрыть их, точно так же вставали два лица – только они уже не выплывут на поверхность из воды, в которую погрузились час с лишним тому назад. Она вскочила, развернулась в сторону Полифема и плюнула в него с такой яростью, что, если бы гнев мог влиять на химический состав вещества, то ее слюна неминуемо сделалась бы ядовитой, а глаза начали бы метать лазерные лучи. И в этот миг она увидела, как на илистом дне прозрачной сферы образуется глубокая складка.

Она посмотрела на нее в бинокль. Нет, это было что-то неестественное. Раньше Сарисса там ничего не замечала, а теперь залом увеличивался прямо на глазах, как будто вся толща ила корчилась в каком-то невообразимом усилии. Прошло еще несколько секунд, и титанический организм содрогнулся целиком, да так, что студенистые стенки, сквозь которые Сарисса смотрела с помощью увеличительного стекла, внезапно затуманились. И тут же складка на дне разгладилась, будто и не бывало.

Озадаченная, она опустила бинокль, и только тогда, снова увидев Полифема целиком, заметила, что в стенке прозрачной сферы, почти у самой границы с окружающими ее большими щупальцами, что-то кипит. Она снова поднесла к глазам бинокль.

Только она навелась на эту непонятную турбулентность, как ее причина выскочила на поверхность: это был глянцевый, непрозрачный эллипсоид, размером примерно с половину рыбацкой лодки. Один его конец был вытянут сильнее, чем другой, и с него свисала пара жгутиков, метра, может быть, по три длиной. Медленно и неуклюже работая ими, новый организм преодолевал черный лужок отростков вокруг родительской сферы.

Когда новоявленная тварь определилась с направлением своего движения, Сариссе показалось, что ее особенно привлекают мелководья вокруг острова, потому что ее маршрут явно начал тяготеть к точке чуть в стороне от того мыса, где она стояла. Женщина отреагировала немедленно. Она бросилась к ближайшей пушке, опустила ее ствол вниз и замерла. Тварь была уже в зоне обстрела, но она ждала, когда та либо подойдет еще ближе, чтобы выстрел получился безошибочным, либо начнет поворачивать еще куда-то, и тогда уже надо будет стрелять в любом случае. Она слышала, как товарищи окликают ее снизу, но даже головы не повернула, не желая рассеивать внимание ни на секунду. Их общий враг подставился, выпустив наружу маленькую часть себя, и упустить ее не входило в намерения гарпунистки.

До твари оставалось не больше сотни метров, когда Сарисса увидела пузыри, которые облепили ее бока, и поняла, что она погружается на дно, продолжая при этом медленно продвигаться вперед. Она выстрелила. В воздухе злобно свистнул линь, гарпун змеей впился в самый центр мини-сферы. Усики продолжали бессильно биться в воде, но, как показалось Сариссе, без особенного возбуждения. Еще она обнаружила, что сама сфера была твердой лишь снаружи, внутри ее заполняла студенистая масса. Быстро вращая рукоятку лебедки, она подготовила другой гарпун и сделала второй выстрел, на этот раз целясь в хвостовую часть, где, как она надеялась, окажется что-то вроде мускулатуры и ее снаряду будет за что зацепиться. Цель была у нее как на ладони – она глазами увидела то место на ее поверхности, в которое войдет острие гарпуна, еще раньше, чем сделала выстрел, и почти тут же начала вращать рукоять, вытягивая линь. Она уже подтягивала добычу к берегу, когда появились ее товарищи.

– Это выбросил Полифем – его дно сморщилось и вытолкнуло из себя вот это, на другой стороне, сразу под поверхностью воды.

Обе лебедки вращались, начиная поднимать из воды добычу, которая была уже прямо под берегом. Большой жирный пузырь полз, подрагивая, вдоль отвесной каменной стены наверх, а его жгутики продолжали механически взбивать воздух. Вся группа наблюдала за ним в молчании, пока Немо не произнес:

– Полифем сейчас это видит – если вообще может видеть. Он это слышит – если вообще может слышать. Но не вмешивается.

– Полифем и видит, и слышит, – отозвался Орсон Уэверли. – Но не умеет думать. Эта штука – не добыча, раз она вышла из его тела. А все, что не добыча, не представляет никакого интереса для нашего крупного, но не сообразительного друга.

Пятеро людей окружили эллипсоид и стояли, наблюдая за тем, как постепенно затихают движения его усиков. Со стороны могло показаться, что они собрались на вершине прибрежного холма для того, чтобы совершить жертвоприношение. Предметы, которые потребовал принести Уэверли, как только организм был поднят, подтверждали эту иллюзию. Яфет, Немо, Пенни и Сарисса – все вооружились фленшерными ножами, а еще Яфет поорудовал над пластиковыми веслами их спасательных плотов промышленными лазерами, которыми были оснащены их лодки. Получился большой черпак, вилы и пара громадных щипцов, а еще сито, наспех слепленное из кусков кабеля. На камне возле тупого конца жертвенного животного стоял бортовой журнал. Его записывающая консоль вполне могла бы сойти за абстрактное изображение лица некоего божества, умилостивить которое был призван этот культ: усилителя памяти Группового Сознания. Именно ему ослепленный жрец намеревался скормить всё невидимое для него приношение до последней крохи, надеясь получить взамен знание, в котором и он сам, и другие просители отчаянно нуждались.

Теплый ветерок омывал жертву, двигательная сила постепенно покидала ее жгутики, которые шевелились все медленнее и медленнее. Ее гладкая поверхность, раньше слегка просвечивавшая, теперь затуманилась и пошла морщинами. В полной тишине Сарисса сказала:

– Думаю, она уже достаточно ослабела, можно резать. Давайте вскрывать.

– Помните, – сказал Уэверли. – Начинать нужно с покрова. Если он обладает специфической структурой, снимайте его по частям и как можно осторожнее отделяйте от того, что лежит под ним.

Поначалу, когда фленшерные ножи в их руках только приступили к работе, все докладывали, что никакого четко определяемого покрова не существует, но это оказалось ошибкой. Внешний слой отличался от внутреннего содержимого, только его толщина, как выяснилось, превышала два фута. Состоял он из желатиново-волокнистой материи. Во внешних слоях воло`кна почти сходили на нет, но, чем дальше люди углублялись, тем более выраженными и заметно окрашенными становились пучки волокон, пока на стыке с нижележащими тканями не превратились в сплошной ковер плотно прижатых друг к другу подобий морских анемон с черными щупальцами. Эмбрион Луга Медузы – если у кого-то еще и были сомнения касательно происхождения этой твари, тут они отпали.

Внутри каверны, выстланной темными пучками волокнистых окончаний, помещалась гладкая, продолговатая капсула размером примерно в два человеческих роста. Ее поверхность была образована тонкой и жесткой тканью из круглых пластинок, соединенных внахлест, что в целом производило впечатление гигантского кокона. Отправлявшие ритуал вскрыли поверхность этого саркофага целиком. Они трудились с наслаждением, разбрасывая по прогретым солнцем камням вокруг черные, дряблые лохмотья тканей, покуда не обнажили сердцевину этой живой торпеды, которая лежала теперь перед ними на возвышении из ее собственных покровов, будто на алтаре, грубо вытесанном из того, что было дано природой для ее защиты.

Уэверли, считая, что время пришло, решил:

– Режьте ее на три части, только осторожно и постепенно, по стыкам в оболочке. Ищите ярко выраженные внутренние структуры, а если найдете, то заглядывайте друг к другу, чтобы понять, в каком соотношении с размерами всей личинки они находятся. Когда дойдете до половины, вскрывайте ее по всей длине, желательно по стыку, если таковой обнаружится.

Его команда жрецов вскинула свои окровавленные орудия и с жаром вернулась к работе. Резали сосредоточенно. Даже если бы жертва размерами не уступала родителю, то и тогда их желание вырвать у нее все до единой тайны не ослабилось бы ни на грамм. Но откровения не пришлось ждать долго. Пластинчатая оболочка оказалась тонкой и легко поддавалась усилиям ножей, а под ней, как все сообщили в один голос, открылась очень нежная серая волокнистая ткань. Макроскопически она была лишена иных характерных признаков, а когда искатели углубились в нее сантиметров на тридцать, то им стало казаться, что внутри кокона ничего больше нет. И тут нож Сариссы ударился обо что-то твердое.

Яфет и Пенни тут же принялись ей помогать. В три ножа они выскребли вокруг твердого объекта ямку, освободили его от волокнистых пут, выковыряли. Это оказался человеческий череп – серая волокнистая масса не только облепила его снаружи, но и заполнила изнутри, образовав серые псевдоглаза в глазницах. Сарисса подняла его к солнечному свету. Ее глаза встретили тусклый взгляд, и все ее лицо переменилось, точно она пыталась прочесть какое-то послание по этой маске. Она сказала:

– Он… свежий. В носовых отверстиях еще остался… хрящ.

Немо подошел к ней сзади. Протянул руку, осторожно взял у нее находку и передал Яфету, а сам обнял ее за плечи. Жилы на его руках вздулись так, точно крепостью своих объятий он, словно жгутом, хотел задушить поднимающиеся в ней сейчас ужас и боль. Она с ничего не выражающим лицом позволила ему отвести себя в сторону и усадить на камень. Там и осталась, смотря на озеро.

Это открытие так взволновало Уэверли, что он даже попросил их подвести его ближе к месту находки. Подобно тому, как скупец трясущимися от жадности руками ласкает золотую монету, так и он дрожащими от возбуждения пальцами обшарил выемку, где был найден череп, и ощупал окружающие ее ткани. Слепой авгур, он читал будущее по внутренностям чуждой им твари.

– Он лежал в глубине высокоспециализированной структуры. Он попал туда не случайно. Вскройте его. Вычерпайте ткань, которая заполнила его изнутри.

Череп едва успели вскрыть, как уже обнаружили кое-что внутри: белые яйцевидные образования, каждое размером с большой палец, числом около дюжины, плотно окруженные той же серой тканью. С помощью Пенни Уэверли разломил одно из них и с непревзойденным тщанием исследовал его внутренности.

– Слушайте, – заговорил он. – Надо сделать что-то вроде гребня, и чтобы зубья у него были как можно чаще. Пусть Яфет этим займется, а вы пока начинайте вилкой, которая у вас есть. Где-то внутри этой массы должно быть яйцо – оно может быть спрятано в куске добычи или лежать само по себе, будет оно больше или меньше этих, я не знаю, возможно, примерно такое же, и формы может быть любой, но, будем надеяться, все же достаточно похоже на яйцо, чтобы вы смогли опознать его. Немо и Пенни, это ваша задача. А я пока вскрою еще несколько из этих. Сарисса, возьми нож и щипцы, будешь мне помогать, только сначала нам надо будет соорудить что-то вроде стола. Сарисса?

Она молча подошла и так же безмолвно коснулась его рукой. Авгуры снова углубились в работу.

Немного погодя они все вместе собрались на вершине холма. Уэверли сидел у импровизированного рабочего стола, за которым они с Сариссой вскрывали тайны внутреннего устройства объектов, вынутых из черепа. Там же лежали четыре черных шарика, размером примерно в половину тех, что были обнаружены в черепе, – их выгреб из тканей саркофага Яфет. Он закричал:

– Орсон! Я нашел. Они черные. Немного похожи на икру дельфов. Мельче, плотнее, лежат отдельно, а не кучкой, но по форме как икринки. – Уэверли тут же выпрямился. Созвал всех к себе, но когда они подошли, еще долго молчал.

Они ждали, а яркие клочья плоти – результат их работы – были разбросаны повсюду. Ломти, целые глыбы чужеродного жира окружали их со всех сторон, точно причудливые биоскульптуры, которые они только что закончили ваять. И в каком-то смысле так оно и было. Ведь из этой непостижимой человеческим разумом формы жизни им удалось вырубить смысл, тайную основу существа, которое держало их в плену на этом острове. Но вот Уэверли поднял на них слепое лицо, улыбнулся едва заметно, точно наслаждаясь теплом, которое изливало на него солнце. Он открыл рот, чтобы заговорить, но промолчал и закрыл его снова – так повторялось несколько раз, точно его мозг был переполнен словами и он не знал, какое из них выбрать.

– Глаза дельфов реагируют на малейшее движение не хуже, чем глаз прыгающего паука, и мы с вами только что подтвердили, к нашему общему удовлетворению, что присущие им разрешение и восприимчивость к деталям – в том числе и самых мельчайших структур – намного превосходят наши. Полифем не ест дельфов.

Это прозвучало как очень саркастическое вступление к скандальному докладу, прочитанному на научной конференции. Уэверли умолк, явно пытаясь отрезвить себя.

– Думаю, главная причина в том, что прежде независимые организмы, с большей или меньшей определенностью могущие быть отнесенными к отряду дельфинидов, в системе Полифема превратились в действующих сапрофитов. Именно они первыми получают свою долю добычи организма-хозяина, и они же служат ему глазами. – Он заговорил быстрее, точно спеша посвятить товарищей в свою новую точку зрения. – Вот вам моя догадка: поначалу полифемиды поглощали предков акул в качестве еды, но в какой-то момент те проявили необычную устойчивость к его пищеварительным энзимам и научились жить внутри него, получая свою долю добычи. Если полифемиды и впрямь похожи на те некрупные литоральные аналоги, о которых я говорил раньше, то они должны были обладать лишь тактильной чувствительностью плюс, может быть, зачаточной способностью к различению света. То есть те из них, кого при помощи хорошо развитого зрения наводили на добычу их сапрофиты, наверняка питались лучше, чем другие. Так же и сапрофиты, следуя простой эволюционной логике, получали отличный стимул для того, чтобы лучше выполнять свои обязанности при организме-хозяине.

Я убежден в том, что так обстояло дело и с каракатицами. Их щупальца действуют точно так же, как волоски нашего собственного органа Корти. Когда вибрируют мелкие, регистрируются звуки более высоких частот; когда крупные – то низких; однако все они постоянно находятся в процессе вибрации, поскольку большая часть сред обитания характеризуется смешением частот. Каракатицы – это уши гиганта; как бы странно это ни звучало, у меня нет в этом ни малейшего сомнения. Оба плененных вида развили со временем каудальный нерв, соединяющийся с нервной системой самого гиганта, который, я уверен, находится в его базовом слое. Келп – тоже ее часть, возможно, как-то связанная с питательными и дыхательными функциями. Если белок этого яйца аналогичен тому, что у него внутри – а я думаю, что так оно и есть, – то тогда базовый слой гиганта есть не что иное, как громадный нервный узел, место связи Полифема с его сапрофитами, а также и зона впитывания питательных веществ. А когда его сенсорным помощникам приходит пора размножаться, их яйца тоже падают в этот слой. Каракатицы откладывают свои яйца в падаль прежде, чем она успевает опуститься на дно и всосаться. Вполне возможно, что во взрослом состоянии им вообще не нужна пища, так как они еще личинками получают запас питательных веществ, которого им хватает на всю жизнь. Акулы опускаются на дно и откладывают там свои яйца, прямо в грунт. Эти генетические посылки затем попадают, видимо, туда, где формируется личинка организма-хозяина, и включаются в нее, таким образом, биологическое партнерство продолжается дальше, в то время как те, кто не попал в материал полифемовых спор, несомненно, выводят потомство эндосоматически, чтобы восполнить недостаток сенсорики взрослого организма-хозяина. А что до пищевой диспропорции между хозяином и его сапрофитами, то она куда меньше, чем я думал, ведь когда организмы-глаза и организмы-уши погибают, их трупы наверняка падают на дно и питают того же самого хозяина.

Тут Уэверли умолк, но с таким видом, будто прервался ненадолго. Он сидел, а по его лицу пробегала хитрая улыбка, точно он бросал своим друзьям вызов – догадайтесь, мол, что знаю. Немо сказал:

– Значит, если эти акулы так близки к дельфам – если глаза у них устроены одинаково, – то мы сможем ослепить их нашими красящими гранатами.

Уэверли хохотнул – никто из его товарищей еще не слышал, чтобы биолог веселился так откровенно. И тут все пятеро заговорили разом. Но, когда первый порыв восторга рассеялся, а с ним улегся и шторм самых невероятных идей, которые все выдвигали одновременно, биолог произнес:

– Слушайте. Думаю, мы сможем это сделать. Если все сработает, то будет положено начало и мы получим если не немедленный результат, то, по крайней мере, большое удовлетворение. Но этого может оказаться недостаточно. Не исключено, что, даже будучи ослепленным, он сможет поймать нас, ориентируясь только по звуку. Поэтому у меня есть пара тактических соображений, которые я хочу добавить к вашим идеям. Давайте сейчас спустимся на пляж, завершим наш план и приступим к его выполнению.

Работа, которая закипела в тот полдень, завершилась уже далеко за полночь, украсив остров скромным созвездием робких огоньков. Яфет плел из гарпунных линей тройной канат, Немо и Сарисса при свете лагерных фонарей модифицировали нарезное оружие, Орсон и Пенни превращали грубые шкуры свежеубитых дельфов в сотни метров тюбинга: он сворачивал материал в трубку и держал, а она сваривала края яркой иглой лазера.

Едва рассвело, лодка, уже однажды отвергнутая Полифемом, отвалила от берега. Как и прежде, ее связывал с островом канат, только теперь он был куда мощнее. А еще на этот раз в ней были «пассажиры»: двое, с головами из ткани, набитой чем-то мягким, и телами из также набитых чем попало водолазных костюмов. Целая система проводков, связанных с мотором лодки, придавали иллюзию движения этим безжизненным формам.

Полифем потянулся за судном, едва оно покинуло берег. Как только гигант ухватился за него хорошенько, Яфет шагнул к лебедке и начал крутить рукоять, помогая добыче поскорее попасть по назначению. Примерно в четверти длины острова от них Полифем уже разевал жадную пасть.

А когда алый ромб раскрылся, что-то громко рвануло где-то, отрывисто, точно гавкнуло. Звуки раздались с мыса, на котором за день до того стояла Сарисса. Первая волна грома, постепенно расширяясь, достигла каменной стены вокруг озера и вернулась обратно, заполнив собой всю обширную водную арену, но, не успела ей ответить вторая, как проявился другой, не только звуковой эффект выстрела: двенадцать всплесков в озере ихора, окаймленном алым четырехугольником рта. Облака желтого дыма возникли внутри прозрачной сферы и стали расширяться, одни ближе к поверхности, другие в глубине. Не прошло и полутора минут, как желтая клубящаяся масса заволокла всю сферу целиком. Сарисса и Немо, чьи модифицированные ружья произвели эти выстрелы, стояли на мысу, устремив на Полифема бинокли.

В движениях гиганта наступила заметная перемена. Ровный перистальтический ритм волокон словно споткнулся – запутавшаяся в них лодка уже не так гладко скользила к Оку. Она то останавливалась, то скачками неслась вперед, как будто подхваченная штормовым морем. Волокна, окутавшие ее борта, развили бурную, но какую-то бессмысленную деятельность.

– Он ощупывает лодку, – крикнула Пенни тем, кто стоял на высоком мысу. Сама она помещалась на пляже и была ближе всех к наживке. – Тянет, но не так быстро!

Немо и Сарисса продолжали изучать редеющий желтый туман, пытаясь понять, какое воздействие оказала на «глаза» чудовища краска. Сам пигмент вел себя так же, как в любой воде, морской или озерной: через три минуты после превращения в раствор он выпал на дно в виде совершенно безвредного осадка. Внутренние джунгли Ока постепенно обретали четкость. Голосом низким, как у женщины, которая охвачена физическим желанием, Сарисса сказала:

– Напугались. У них там жуткая свалка.

– Да. Хотя, по-моему, движутся они по обычной траектории, как во время патрулирования, только ускоренно. Ты можешь различить, какого цвета у них глаза?

– Да! Красные! Взгляни вон на ту стаю внизу, слева. – У обычных дельфов и у тех, которые служили зрительными органами Полифема, глаза при любом освещении оставались черно-красными. А теперь глаза у «очей» Полифема горели, словно рубины, пока они метались по своим патрулирующим орбитам, словно в приступе кинетической лихорадки. То же происходило с органами зрения ослепленных красочными гранатами дельфов, когда химические элементы превращали их молекулы-хроматофоры в изомер, который уже не реконвертировался от соударения фотонов – то есть когда происходило полное обесцвечивание сетчатки.

– Но они по-прежнему не сталкиваются, – сказала Сарисса. Радость в ее голосе заметно остыла. – Запутываются чаще, но в основном все-таки координируют движения. Думаю, они еще способны охотиться и убивать… – Немо знал, что мрачность ее тона относилась не к этой, уже осуществленной, части плана, а ко второй, которую, как они все надеялись, им не придется приводить в исполнение, но притворился, будто ничего не понял.

– Ну и что? Главное, что они не могут больше указывать дорогу к пище, больше нам ничего и не нужно.

– Лодка! – крикнула Пенни. – Он снова тянет ее к себе!

Окружающие Око волокна, хотя и двигались какое-то время с перебоями, на ощупь, постепенно возвращались к прежней плавности. Лодка покачалась с борта на борт и, крутясь волчком, продолжила скольжение.

А несколько мгновений спустя она уже скрылась в гигантской пасти. Целиком – на этот раз обошлась без откупоривания, без извлечения вкусной мясной начинки и отбрасывания шелухи. Волокна поднесли лодку к щупальцам, те перехватили ее, стиснули так, что она треснула, как большая раковина, и зашвырнули ее в пасть целиком. Когда она стала погружаться на дно, акулы, явно наделенные дополнительной способностью реагировать на любое движение, набросились на нее. Каждая по очереди нападала на кусок металла, щелкала зубами и, неудовлетворенная, отплывала. Затем настал черед каракатиц, которые тоже трудились над несъедобной добычей впустую, а лодка все погружалась и погружалась, и Яфет на берегу стравливал кабель, чтобы дать ей лечь на грунт полностью.

Повестка дня была исчерпана позже, и выполнили ее пятеро напряженных, молчаливых людей. Дыхательное устройство, надетое на поплавок так, чтобы находиться футах в шести под поверхностью воды, спустили с берега бухты. Около ста метров импровизированного воздушного шланга соединяли его с берегом, где Немо и Яфет трудились над неким подобием кузнечных мехов, наспех сооруженных из шкур дельфов, нагнетая в устройство воздух. На небольшом расстоянии от берега его с устрашающей точностью перехватил Полифем.

Сарисса Уэйн приподняла ствол гарпунной пушки. Так, что крюк-«кошка» на нижней части гарпуна оказался как раз на уровне ее глаз. Протянув руку, она коснулась одного из его жал, острых точно иглы, и поглядела на крюк с сомнением и неприязнью.

– Это же смехотворно, – сказала она. – Чем больше я об этом думаю, тем глупее мне все это кажется. И как только мы дали убедить себя в том, что это рационально? А все Орсон со своими дурацкими умозаключениями…

Она обращалась отнюдь не к человеку, но к гротескному манекену, полузверю-полумашине, который стоял возле нее на высоком мысу, сбоку. Его громоздкое чешуйчатое туловище покрывал панцирь из перекрывающих друг друга пластинок мелкой гальки, ноги были упрятаны в подобия старинных доспехов из темной кожистой субстанции. Голова представляла собой стеклянно-металлическую сферу, снабженную челюстями вроде муравьиных жвал, а из-за спины торчало что-то вроде мотора, укрепленного на широкой заплечной раме. Голосом, казавшимся нечеловеческим из-за того, что проходил через дыхательную маску, этот Калибан ответил:

– Не поддавайся сомнениям, Сарисса, – без них твои действия будут куда эффективнее.

– Вот ведь дерьмо собачье! Да ты хотя бы понимаешь, что мне придется подстрелить тебя, чтобы оттуда выудить? Куда уж тут еще эффективнее! Или ты думаешь, что я подведу тебя, Джонс? Значит, все твои слова о том, что ты доверяешь мне, и вообще все, что ты говорил мне вчера в постели, туфта?

Немо знал, что его слова ей, в общем-то, без интереса, и все, чего она хочет сейчас, это обнять его еще раз перед спуском. Он потряс головой и горестно переступил неуклюжими башмаками из кожи дельфов с ноги на ногу – причудливое экспедиционное снаряжение не давало и ему удовлетворить свое желание обнять ее.

– Дорогая моя, любимая. Я войду туда, и я оттуда выйду.

– Выйдешь, – сказала она тихо. – В этом все и дело. Войти-то туда не проблема…

Они поглядели на трос, обхватывавший весь периметр пригорка, на котором они стояли. Прямо из-под их ног он уходил вниз и перевернутой аркой тянулся к уголку рта Полифема. Внутри его сферы кабель покачивался между стеблями растений, точно сам был келпом. На дне, где под слоем удобрения сплетались в один узел нервы гиганта, все еще лежала их подставная лодка, они ее прекрасно видели. Сарисса шагнула ко второй пушке и проверила угол ее наклона, говоря при этом голосом настолько отстраненным, что он казался нездешним.

– Если эта тварь потянет под воду, уходи, все наши тросы против нее не выдержат. Если она возбудится, пока ты будешь ее… оглушать, – если она как-то среагирует, то наверняка утянет тебя под воду.

– Послушай меня, радость моя, если мы будем снова и снова твердить только об этом, то у нас совсем не останется времени поговорить о любви.

– Поговорить о любви! – Она повернулась к нему стремительно. – Джонс, какой же ты все-таки дурак, со всеми твоими ухаживаниями, клятвами и заявлениями. Да не хочу я говорить о любви, я хочу ее чувствовать.

Тут с пляжа раздался голос Яфета Спаркса:

– Готово! – Он и Орсон уже спустили наживку на воду. Теперь это был плот, сколоченный из чего попало, с укрепленным на нем мотором от их самой измочаленной лодки, привязанный к скале куском тройного кабеля. Сарисса обошла вершину холма с другой стороны и крикнула Пенни. Та сидела у штурвала судна, предназначенного к бегству, – их единственной по-настоящему рабочей лодки, которую привели на мелководье, прикрепив к ней еще один плот – для тех двоих, кому не хватит места внутри.

– Пенни! Наживка готова! Пора начинать!

– Давайте! Я за вами!

Немо поднял закованную в перчатку руку, давая Сариссе знак. Та молча кивнула, глядя ему в глаза через прозрачную пластину, скрывающую лицо. Он поднял с земли большой тяжелый крюк с прикрепленной к нему перекладиной – для рук. Спустился на ступеньку, вырезанную специально для этого сразу под тем местом, откуда трос начинал свой нырок в пасть чудовища. Проверил оружие, подвешенное по бокам к раме на спине. Закрепленный на ней мотор был небольшой, его сняли со спасательного плотика из тех, которыми были снабжены все лодки. Немо включил его, напоследок убеждаясь, что тот и в рабочем режиме не свалится с рамы, и снова выключил. Потом зацепил крюк за канат, который теперь был у него над головой, и взялся обеими руками за перекладину.

– Порядок, Сарисса.

Она крикнула Яфету:

– Давай! – Плот-наживка затарахтел мотором и, пыхтя, пошлепал к лугу из черной травки.

Волокна облепили его и понесли к Оку. Полифем начал открывать пасть – и тут канат, который крепил плот к берегу, кончился. Волокнам пришлось нелегко – надо было тянуть изо всех сил. Пасть Полифема меж тем распахнулась во всю ширь, точно в нетерпении. Немо оттолкнулся от утеса.

Летя вниз, он чувствовал себя живой бомбой. На нем были надеты два водолазных костюма, причем к верхнему металлической проволокой крепились доспехи из шкуры дельфа. В этой мягкой, утепленной капсуле он чувствовал себя до странности далеким от того ужаса, который ждал его впереди, и даже неуязвимым. Но вот подернутая сетью прожилок прозрачная стена глаза встала у него впереди, и янтарное озеро, кипевшее меж губ чудовища, вдруг оказалось прямо под ним. Немо поднял ноги и сомкнул колени. Из-за висевшего на нем оборудования он казался себе невероятно массивным, а когда почувствовал, как зарылись в прозрачную стену его пятки, то ему показалось, будто он изо всех сил ударил ими по колоколу своей судьбы. На самом же деле его удар для гиганта был ощутим не более чем касание крыла ласточки для холма, который та, пролетая мимо, нечаянно зацепляет крылом. Тем не менее, когда он скинул с каната свой крюк и зацепил его, для большей надежности, прямо за стенку Ока, то сам ужаснулся самоубийственной наглости своего поступка. Внешняя оболочка Полифема оказалась такой грубой, что пронзить ее можно было лишь ценой значительного усилия. Поднявшись до угла рта, он полез дальше по губе – вздутому, покрытому похожими на ракушки наростами бугру плоти, испещренному там и сям фиолетовыми фиброзными узлами. Встав на ноги, он зашагал вдоль кромки золотого озера.

Из заплечного крепления вынул серп, сооруженный из трех фленшерных ножей. Вогнал его острый конец в студенистую массу и рванул на себя, вскрывая ее поверхность. Акулы, стремительные, как ракеты, тут же собрались у места повреждения, выставив зубы. Немо видел, что каждый их клык может двигаться не только вместе с челюстью, но и сам по себе, так что их рты скорее перемалывали добычу, чем рвали на куски. Обезумев, они носились туда и сюда, сверкая красными отравленными глазами, которые вспыхивали при каждом повороте по-змеиному гибких тел. Немо убрал серп и взялся за первую из трех своих винтовок. И начал всаживать взрывающиеся снаряды, один за другим, в оскаленные пасти у своих ног. Тут с внешней стороны Ока, на самом краю купола, как раз за спиной Немо, задвигалось что-то громадное.

Это оказались три щупальца Полифема, из тех, которыми он отправлял еду себе внутрь, – они удлинялись, жадно протягиваясь за приближавшимся плотом-наживкой. Немо продолжал стрельбу.

Убив примерно дюжину акул, он вдруг заметил, что его пальба вызвала среди ослепленных стражей Ока переполох, на который он и не надеялся. Мало того, что от прямых попаданий у акул отрывались головы, мертвые тела еще и начинали спазматически дергаться, нарушая координацию всей стаи. Каждое, колотя хвостом, добавляло в окружавшую их желеобразную субстанцию нити и ленты собственной крови, пробуждая аппетит собратьев. Лихорадка каннибализма охватывала их тем вернее, чем больше они пропитывались запахом крови, превращаясь в добычу друг для друга. Видимо, только наличие зрения не давало им превратиться в каннибалов раньше, потому что вкус родственной крови и плоти явно не вызывал у них никакого отторжения.

Еще два кормящих щупальца Полифема устремились вперед, к медлительной добыче. Ни одно из них пока не дотянулось до пищи, но все они демонстрировали невероятную эластичность – чувствовалось, что предел их растяжения еще далек. Немо вглядывался в красный вихрь, бушевавший у его ног. Его целью был придонный слой Ока, и, чтобы пробраться туда, ему требовалось окошко в этой кровавой вакханалии, которое он и высматривал теперь. Наконец ему повезло: в зарослях келпа он увидел узкий свободный коридор и устремился туда, включив мотор и выставив перед собой ружье.

Когда погибли Якс и Гелион, они видели, что лицо капитана так и осталось неповрежденным под маской, в то время как голая голова Якса сразу начала разбухать и терять форму, и сейчас Немо больше всего боялся именно за свою голову: вдруг в шлеме откроется какая-нибудь течь? А вот руки, не прикрытые ничем, кроме относительно тонких перчаток, никаких опасений у него не вызывали. Он скользил вниз вдоль стебля, который толщиной не уступал его торсу, стараясь держаться к нему спиной, чтобы всякий, кто вздумает на него напасть, вынужден был сделать это с фронта, а не с тыла.

В самом низу, там, где толстые стебли врастали в общее корневище, оставалось не так много места для маневра, но плавать все же было можно, и он взялся за выполнение первого задания.

Лодка лежала на боку в обширной полужидкой зоне как раз над мешаниной из нервов. Привязанный к ней канат не позволял ей погрузиться в дно полностью. Многочисленные пробоины в корпусе давали сколько угодно возможностей продеть сквозь них другой трос, который Немо принес с собой. С его помощью он надежно и ловко прикрепил лодку к нескольким стеблям. Так вчерашняя жертва сегодня крепко запустила крючья в того, кто ее съел. Неудача, которая состояла в том, что ослепленный Полифем не бежал от них без оглядки, а продолжал охоту, сегодня обернулась для них счастливым шансом.

– Ну вот, тащи меня, если сможешь, – прошипел Немо в глухую тишину шлема.

Теперь перед ним стояла вторая задача, и она очень походила на то, что называется «испытывать судьбу». С берега они различали три придонные зоны, где «пуповины» стражей, в которые были заключены связующие их с хозяином нервы, уходили в грунт. Немо устремился к ближайшей из них и, действуя так быстро, чтобы не успеть испугаться, принялся широкими взмахами серпа косить их направо и налево. Потом нашел горизонтально растущий стебель келпа и, встав на него, выключил мотор.

Когда сверху начали падать каракатицы, он стал по ним стрелять. Они сыпались на него дождем, кружась, точно падающие листья или снежинки, а он расстреливал их на лету, чтобы они не успели коснуться дна своими задними частями и регенерировать хвостовые нервы. Внутренние взрывы раскалывали их вдоль, а некоторые, умирая, выпустили из клювов маленькие колонии яичек, таких же, как те, которые люди нашли внутри черепа.

Немо скосил оставшиеся «пуповины». Серебристый «потолок» над его головой – зона соприкосновения студенистой массы с воздухом – был виден лишь частями из-за алого мельтешения акул, но Немо заметил, как он вздрогнул, когда в него вонзился захватный крюк Сариссы. Значит, канат, который держит плот-наживку, вот-вот лопнет. Он стал действовать быстрее, выбегая из своей засады навстречу тем каракатицам, которые падали слишком медленно, и приканчивая их еще в пути. По меньшей мере половина перерезанных им «пуповин» принадлежала акулам, но от них до низа обычно долетали лишь кровавые клочья, пища для неразборчивого титана, в данный момент поглощавшего собственные органы чувств.

Немо переместился во вторую зону. Здесь он пошел по полю зигзагом и скосил все целиком. Паника нарастала у него внутри, она рвалась наружу, силясь разбить жесткий панцирь самообладания. Выбор у него был один – крайняя степень безрассудства. Он стоял в центре скошенного им участка дна и стрелял прямо вверх, периодически запуская и снова выключая мотор у себя за спиной, чтобы преодолеть болотную тягу Полифемова аппетита. «Уши» гиганта продолжали сыпаться на него сверху сквозь пронизанную сосудами мглу, в то время как с еще более высокого уровня непрерывно шел моросящий дождь из остатков акульей трапезы вперемешку с отдельными крупными ошметками плоти. Он увидел, как второй посланный Сариссой крюк ударился в студенистую поверхность и скользил по ней до тех пор, пока не зацепился за край пасти Полифема.

Вокруг него скапливались целые наносы из рваных и продырявленных тел огромных моллюсков. Расстреляв все пятьдесят зарядов первого ружья, он отбросил его и взялся за второе. И вдруг каракатицы кончились. Прошли пять секунд, десять, он рванулся к третьей соединительной зоне.

И тут дно его маленького океана подпрыгнуло под ногами. Толчок был такой силы, что Немо беспомощно растянулся в плотных клубах поднявшейся взвеси. Падая, он вцепился в какой-то стебель, и тут гигант затих. Секунду спустя серебристое небо живого микрокосма взорвалось в третий раз. Плот-наживка, волоча за собой обрывок каната, пробурил в противнике пузырящуюся воздухом шахту и обрушился вниз. Немо тем временем поднялся на ноги и поспешил к третьей якорной стоянке органов чувств.

Те, кто следил за ним с берега, увидели, как он поднял свой серп, рванулся вперед – и тут же затормозил, не дойдя буквально одного шага до пуповинных джунглей. Там, на границе этого переплетения, чешуйчатый человек замер и, подняв голову вверх, казалось, пытался измерить, какое расстояние разделяло его, находящегося в сумеречной глубине Ока, и вершины громоздившихся над ним водорослей.

– Что он делает? – крикнул Сариссе с берега Яфет. Не сводя глаз с Немо, та ответила так тихо, что этот шепот был обращен больше к ней самой, чем к кому-то другому:

– Он думает о том, как бы начать убивать их повыше. Да. Только подойди ближе к выходу, прежде чем начать, как можно ближе!

Меж тем чешуйчатый человек прощупал ближние к нему заросли келпа и отделил от них боковой стебелек длиной, может быть, метров в пятьдесят. Взяв его за конец, он стал обматывать им келповую рощу по периметру, с каждым витком поднимаясь все выше. Поднимаясь, он сужал витки, превращая нижние части нейронных стеблей в подобие снопа. Когда первый стебель кончился, он привязал его к другому, более массивному, а потом к следующему, высокому и ветвистому.

На основании эксперимента, проведенного ими вчера, Орсон Уэверли сделал довольно широкие выводы:

– Я думаю, что он полагается в основном на более примитивные пищевые таксоны, предназначенные для подвижной еды, защищенной раковинами или панцирями. Возможно, он кормится, в том числе, псевдобрахиоподами – в здешних морях недавно обнаружили очень крупные формы. Однако для нас важнее всего то, что можно понять по его нынешнему поведению. Он полностью ослеп, но при этом не выказывает никакой паники. Похоже, его сапрофиты все время своей эволюции как органов чувств поддерживали весьма относительную, прерывистую связь с хозяином. В конце концов, бывает, что нервные связи рвутся, и если бы Полифем стал каждый раз впадать из-за этого в панику, это было бы непродуктивно для него самого. И все же, как долго он сможет функционировать, утратив всякую сенсорную поддержку? На мой взгляд, пока его «органы чувств» живы, они поддерживают с ним связь, передавая своего рода «белый шум», набор беспорядочных нервных сигналов. Так что он испытывает не столько полное прекращение поступления зрительно-звуковой информации, сколько уровень, близкий к нулевому, – примерно так чувствует себя человек в полной темноте или на большой глубине. С другой стороны, я уверен, что, как только все его «органы чувств» умрут, Полифем начнет испытывать все нарастающий дефицит аудио-визуальной информации, своего рода голод, – то есть пока у него «ничего нового», а дальше будет «полный ноль». И вот тогда его реакция может оказаться непредсказуемой. Конечно, все, что я говорю сейчас, – это чистая догадка, и вы должны это понимать, но, с другой стороны, существо, настолько примитивное, как наш Полифем, будучи лишенным тех необычайных эволюционных приспособлений, которыми оно себя снабдило, может оказаться сравнительно мало чувствительным даже к серьезным физическим повреждениям. Вот почему я почти уверен – у Немо есть все шансы перебить подавляющее большинство его сенсорных помощников прежде, чем гигант заметит аномалию и начнет проявлять беспокойство по ее поводу.

Теперь Немо, передразнивая Орсона, буквально прорычал эти слова – «я почти уверен» – и начал расстреливать каракатиц, которых его уловка заставила сбиться в кучу метрах буквально в двадцати пяти от пасти чудовища. Стрелял он изобретательно, его пули дырявили тела каракатиц буквально со всех сторон, превращая их в кровавую кашу. Когда магазин опустел, он бросил вторую винтовку и взялся за последнюю. Минуту спустя – время, которое он потратил на кровавую бойню, погрузившую Немо в своего рода мстительный транс, – он понял, что дело сделано. И тут гигант задвигался снова.

Это движение, в отличие от первого, судорожного, наполнило Джонса трепетом, ибо в нем чувствовалось соединенное мышечное усилие целого микрокосма, окружавшего человека в данный момент. Давление ихора со всех сторон увеличилось, поскольку все Око напряглось, будто пытаясь утянуть себя подальше от берега, на более глубокую воду. Известие о темноте наконец-то проникло в лежащий в вечных сумерках нервный узел титана. Им овладела тревога.

А когда он обнаружил, что сплетенный из пяти линей канат сопротивляется всем его усилиям отойти подальше от суши, тревога переросла в чистейшую панику. Немо, который чувствовал себя таким большим и неуязвимым, подлетая к врагу, теперь вдруг понял, что он не более чем крохотный пузырек пены в сивой гриве разбушевавшейся морской волны. Все усилия мотора, тянувшего его к пасти, к небу, показались ему не более чем шуткой. Полифем обладал очень мощной – можно сказать, потрясающей – способностью к сопротивлению. Он хотел сдвинуться с места, но обнаружил, что состояние болезненной неподвижности противится его сумеречной воле. Он попробовал снова, и боль острым клыком вонзилась ему в самую сердцевину, ибо на этот раз попытка бежать привела к тому, что он едва не вырвал собственный центральный нерв. И тогда Полифем превратился в землетрясение. Клубы его черной крови, словно тучи пепла во время извержения вулкана, вырвались из ран, которые он сам нанес своему центральному ганглию. Но даже боль не могла противостоять угрюмой воле к освобождению, которая владела этим колоссом, – ведь он веками удовлетворял свой голод на свободе, не зная соперников, вне всякого сомнения. Полифем бился, и целый шторм чернил поднялся у него внутри, окружая рвущиеся внутренности.

А когда они все же не выдержали и лодка, волоча за собой оборванные канаты нервов, устремилась наверх, к выходу из пасти, неудержимая, точно рвота, Немо понял, что плотность окружающего ихора затруднит его собственный подъем и он вынужден будет остаться с Полифемом, погрузиться вместе с ним в его мрачное убежище где-нибудь на дне, если не успеет добраться до лодки прежде, чем та выскочит наружу. Он толкнулся и свечкой полетел вверх, еще надеясь перехватить ее.

Он не успел – опоздал всего на какие-то жалкие полсекунды, но она пронеслась мимо него, а он, даже понимая, что все потеряно, продолжал, не ослабевая напора, гнаться за ней. Волочащийся за лодкой стебель нерва ударил его по животу, и он вцепился в него руками и ногами, хотя вся жидкость внутри Полифема обрушилась на него своим давлением и стремилась оторвать от спасительного каната. В таком порядке – сначала лодка, затем стебель, а на нем Немо – они и выскочили наружу.

Внезапный переход к свободному падению заставил Немо ослабить хватку. Он видел, что траектория полета проведет его мимо кормящих щупалец, но зато прямо в гущу черных волокон, обмякших, следующих за хозяином в его стремлении уйти на дно. Он попытался перевернуться в воздухе так, чтобы коснуться воды руками и не уйти на глубину, а сделать траекторию вхождения по возможности горизонтальной. Войдя во взбаламученную ядовитыми отростками воду, Немо сильно выгнул спину. Но, выныривая, почувствовал, как что-то тянет его вниз. Один отросток запутался в винте его мотора.

Черный луг сначала сжимался, а потом уходил под воду – Полифем, образно говоря, подбирал свои юбки, до сих пор накрывавшие среднюю глубину озера, где он лежал. Немо пинал ногами воздух, чтобы перевернуться на спину – в таком положении ему легче было бы справиться с волокнами. Ему это удалось, и все-таки поза была слишком неловкой и достать серп из покореженной спинной рамы оказалось непростой задачей. И тут красная вспышка боли пронзила его левую стопу.

Целая секунда прошла, прежде чем он догадался, наконец, ощупать ногу и ухватиться за линь вонзившегося в нее гарпуна. Он намотал его себе на предплечье, не чувствуя ничего, кроме смущения и даже некоторой унизительности своего положения, а другой рукой продолжал бороться с серпом. Так его и несло над литоральным спуском, пока он не вынул серп и не ушел под воду.

На один миг он испугался, что вот сейчас Полифем всем своим весом обрушится на его закованную в броню руку, но потом вогнал острие серпа под основание волокон и мощно потянул.

Джонс лежал на том самом пляже, откуда начиналась их экспедиция. Яфет принес из пескохода аптечку и теперь на почтительном расстоянии ждал, когда Сарисса закончит перебинтовывать Немо ногу. Закрепив повязку, она погладила его по бедру, рассеянно улыбнулась, а ее взгляд выразил бессознательное одобрение и удовлетворенность: так гордый заводчик смотрит на призовую лошадь, зная, что та недавно счастливо избежала грозившей ей опасности.

– Артерия не задета, – сказала она, – перебиты несколько пястных костей. В худшем случае останешься с легкой хромотой, хотя, думаю, прыти тебе это не убавит.

Немо серьезно кивнул и ответил не сразу.

– Я еще больше люблю тебя за твою… непреклонную решимость спасти мне жизнь, – сказал он наконец. – Не сомневаюсь, что ты пережила нескольку мучительных мгновений, боясь, что твой выстрел может оказаться… чуть-чуть неточным.

– Ничего подобного. – Она произнесла это с яростью. Ее черные зрачки вспыхнули; оскорбленная гордость эксперта, уязвленного сомнением в его способностях, придавала взгляду дополнительную едкость. – Я уже знала, что попаду, не разглядев даже, в какую передрягу ты там впутался; и запомни на будущее, Джонс, я промажу по чему угодно, но в тебя попаду всегда.

Немо кивнул.

– Понятно. – Он посмотрел на озеро и улыбнулся.

В его водах все еще искал убежища их враг. Глубоко под поверхностью, на самом дне, в холодной, лишенной света магматической шахте, он вернулся в древнюю эволюционную колыбель своего биологического вида. Встреча с позвоночными двуногими лишила его плодов развития пяти миллионов лет. Борьба с этими насекомыми оказалась для него куда сокрушительнее, чем охота на любые привычные ему виды, даже крупные, и он поспешил отступить в создавшую его ночь.

Дядюшка Таггс

1

Х

очу, чтобы вы поняли: когда Гейб Таггс предложил мне работу, работать на него мне ой как не хотелось. Неохота было заключать любого рода сделки с одним из трех братьев Таггс, но на тот момент финансы мои определенно страдали. Той весной, когда я заработал много денег на ландшафтном дизайне, мной словно овладел мощный прилив энергии. Я начал строить домик, из-за которого Барбара постоянно клевала мне мозги – теперь, когда дети выросли, он и вправду кажется крошечным, несмотря на все пристроенные комнатушки. Так вот, залил я бетонный фундамент и заказал пачки досок размером два на четыре. Но тут, с началом осени, стало адски поливать, и звонки от клиентов сошли на нет. Люди искали любой предлог, лишь бы отложить работы до следующей весны. Я две недели ничего не ел. И все еще был должен за пиломатериалы, приемы у дантиста, а еще бортовому грузовику и пикапу шины надо было менять.

Так вот, собственно, когда Гейб Таггс заглянул в «Файт Бол» недалеко от площади Кортхаус, увидел меня и предложил работу, я ответил:

– Хммм.

Я сказал ему:

– Гейб, давай по пиву, пока я все обдумаю?

Гейб постучал по бару загипсованной левой рукой, словно молотком. Он заказал два пива.

– И рюмочку бурбона мне, Ллойд, – сказал я Ллойду.

Гейб промолчал и все оплатил. Человеком он был прижимистым, и вот тогда-то я понял, что говорить о деле он настроен серьезно. Суть работы заключалась вот в чем: надо было срубить на дрова пять-шесть десятков деревьев на участке дядюшки Таггса; меня все устраивало. Но я не торопился, пил. Не хотел с ходу соглашаться. Посидел чутка, будто расслаблялся и смаковал гадкий домашний бурбон Ллойда.

Но, конечно, по правде говоря, рядом с Гейбом Таггсом у меня никогда не получалось расслабиться. Да, братьям он уступал размером. В высоту малость выше шести футов и двух дюймов и едва ли в ярд шириной. А весил, готов поспорить, уж явно не больше двухсот сорока – скормите мне каждую унцию разницы, коли окажусь неправ. Вот же мерзкое блюдо выйдет… Только вот в чем дело: недостачу в габаритах Гейб компенсировал подлостью. Гипс скрывал похабнейшую татуировку, но были и другие – трехцветные наколки в виде вороха зубов, хвостов и когтей. От Гейба исходил особый запах, смесь горелой кожи и моторного масла – даже волосы в хвосте выглядели маслянистыми, – а еще он всегда носил очки, с черными, как глаза жука, стеклами. Сидеть с таким парнем неловко – все равно что сидеть рядом с медведем.

Но я отвлекся – в общем, предложение мне понравилось. Мог взять по корду древесины за каждый отданный. Уже в октябре корд уходил за сто сорок долларов, притом что половину составляли щепки. Если бы поднажал, то за день мог вывезти и два.

В общем, я верил предложению. А вот братьям – нет, сами понимаете…

Я верил положению, в которое они попали, – оно и так было очевидно любому, кто варил котелком. После исчезновения дядюшки Таггса и переезда в его дом они как пить дать набили сараи и амбары незаконными товарами. Тут и думать не надо. Участок находился в отдалении, и выручка шла ладно. Ну и, собственно. В ожидании покупателей им нужны наличные на руках на бензин, выпивку и еду. И что делать? Рубить и продавать старые дядюшкины дубы и арбутусы. Лес будет кормить парней всю зиму вплоть до весны. Но с дроворубами и покупателями придется по-честному. А в то время это было как никогда важно: старший Грант Таггс – а теперь и Гейб – одинаково покалечились с разницей в неделю. Я знал Гейба со старшей школы, но надуть меня наше знакомство братьям бы совсем не помешало, однако ж понимание, что без дров не видать им топлива и виски, – вот что стало причиной моих следующих слов Гейбу:

– Что ж, Гейб, я готов взяться за дело. Слышал, вы дорогу прорубили? Я тогда на грузовике прямо в лощину и заеду.

Дом дядюшки Таггса я знал еще со средней школы – как и все, я, бывало, чинил там свои колымаги. Участок занимал от шести до семи акров; на ровной, размером с акр части, что ближе к шоссе, стояли дом, амбар и сарай. За ними начинались холмы с несколькими извилистыми лощинами, обильно поросшими деревьями и корявыми кустарниками среднего размера, что идеально годились на дрова.

Гейба мой вопрос разозлил. Он снова ударил по бару гипсом и сказал:

– К ближней лощине грунтовку сделали. Да только чертов бульдозер под конец сломался. Так и стоит, но объехать можно. Повтори, – сказал он Ллойду.

Я удивился – взял и ни за что купил мне еще выпивки.

И я понял, что парням нужен надежный человек для работы.

Я сказал:

– Паршиво. Вам, смотрю, сильно не везет в последнее время. Грант-то как?

Я не решился спрашивать Гейба о его собственном переломе, но, осведомляясь о Гранте, смотрел на гипс. Он бросил на меня черный жучиный взгляд, словно прикидывал, как бы открутить мне скальп подобно крышке от пивной бутылки. Ростом я хоть и невысок, но кепка моя сидела на макушке плотно и наверняка бы помешала. Но мне, ясно дело, не поздоровилось бы, если б он попытался. Наконец, почти не шевеля губами, Гейб ответил:

– Завтра ему меняют гипс.

Поначалу Гейба забавлял несчастный случай Гранта – до того, как он пострадал сам. Гейб рассказал подробности Билли Вейлу, с которым частенько выпивал, а Билли Вейл разболтал все мне. Старина Грант (Грантом мы все называли его за глаза) – так вот Грант решил напилить полешек, завалявшихся в доме, чтобы было чем топить печки.

На Гранте пахать было можно, но трудиться ему нравилось не больше, чем братьям, так что когда он загорался тем или иным занятием, то мигом брался за дело, желая довести все до конца за один присест. В общем, Грант осушил пять-шесть стопок «Куэрво Голд», закусив подсоленными ломтиками лайма, и включил распилочный станок, который – как и остальные инструменты – остался после исчезновения дядюшки Таггса. Так вот, пихает Грант чурбаны в станок и так разгоняется, что одним духом перепиливает всю кучу.

И вот стоит, пыхтит как паровоз. А затем запрыгивает в старый дядин грузовик (у которого, вообще-то, тормоза ни к черту – да ну и что?) и мчится по грунтовой дорожке в лощину. Цепной пилой настругивает еще кучу обрубков. Закидывается парой стопок, жует лайм с солью и снова включает станок. Скармливает ему бревна прямо с кузова грузовика, вертясь волчком. И как бы шестеренки станка приделаны к корпусу, но, бывает, соскакивают, да? А те, можно сказать, слетели – и как дали Гранту прямо по икрам – он как раз поворачивался от кузова с поленом в руках, – так его сразу подкосило и он повалился на станок. А клин взял и заработал! Грант клянется, что в падении рычага даже не коснулся, да и в целом это очень сложно сделать. Благо алкоголь из него повыбило и он быстро успел убрать ноги, но так вышло, что все-таки зацепился одной ступней за клин, и тот переломал ему берцовую кость.

Впрочем, я лишь сочувственно покачал головой по поводу смены гипса Гранта.

– Что ж, Гейб, – сказал я, – предложение мне по душе. Заканчивать буду пораньше, чтобы покупателям древесину тут же и отгружать, а не копить запасы.

– Главное, оставляй столько же, сколько увозишь, на остальное мне начхать. Начинаешь завтра утром. Деревья помечу.

Я хотел уточнить, как именно, – пообгладывает те, что надо срубить?

– А ваши-то связки надо из лощины поднимать? – спросил я. – Меня и для этого нанимаешь? Раз уж ваш грузовик не у дел?

Я боялся, что Гейб снова разозлится – потому что грузовик его как раз и покалечил, когда он пытался сменить тормозные колодки, – но реакция меня удивила. Он устремил взгляд куда-то вдаль.

– Как знать, – сказал он. – Может, и не захотим сами напрягаться. Руби пока, а там посмотрим. И не забудь, нам тоже по два корда делаешь.

– Разумеется. Станок ваш использовать?

Гейб пожал плечами.

– Как хочешь.

Я сомневался, хочу ли. Потягивал выпивку, размышляя, как все же неудивительно, что братья готовы отдать внаем всю работу и даже продавать свои корды древесины. Сначала казус со станком. Потом травма Гейба. Он поднял кабину грузовика дядиным подкатным гидравлическим домкратом с насосом, залег с исподу и принялся выбивать передний левый барабан тупым зубилом и кувалдой. (Об этом он тоже рассказал Билли Вейлу, но уже не хохотал, как при рассказе о происшествии Гранта.) И тут – вжик! – домкрат складывается и грузовик оседает Гейбу на голову. Лежал он на густой траве и под вал подложил колесо, так что голову ему не размозжило, но рука-то была выпрямлена, так в ней обе кости и надломились. А потом сверх того у них сломался грейдер, но об этом я услышал позже. Если подытожить, то, на мой взгляд, старый дядюшка Таггс оставил после себя одни неприятности. Дядюшка Таггс, Черри (его лапуля) и Ральф (большой, злой, вонючий старый пес) исчезли в начале прошлого лета и не взяли с собой ничего, кроме старого черного ремонтного фургона. Все авто, инструменты, всяческие комплектующие и детали так и остались на своих местах – как обычно, разбросанными, заржавевшими или сложенными в кучу. И похоже, вся рухлядь приносила парням одни хлопоты. Я встал.

– Договорились, Гейб, – сказал я ему. – Увидимся утром. Шериф нового ничего не откопал?

Вопрос, казалось, на мгновение сильно переполошил Гейба. Что странно, ведь к шерифу за поисками дяди обратились сами братья. С того времени минуло уже как два месяца – и ни одной подвижки в деле. Вдобавок последний раз дядюшку Таггса видел Грант Таггс за три месяца до исчезновения – так что, возможно, реакция Гейба вполне объяснима. Парни, чай, потеряли всякую надежду снова увидеть родственника и, верно, уже и думать о нем забыли.

– Сдается мне, – произнес Гейб минуту спустя, – ни черта они не откопали.

По дороге домой я обдумывал наш договор и все больше радовался подвернувшейся работенке. Из тех лощин страх сколько кордов можно выудить. Дома я сразу сел за телефон и менее чем за пятнадцать минут договорился о продаже трех с оплатой по факту.

2

Чуть опосля восхода я въехал на грузовике во двор Таггсов. Как уже упоминал, участок я знал хорошо, и тогда, в лучах раннего солнца, он выглядел, считай, так же, как и много лет тому назад, когда я пригнал свою первую машину – старый «плимут». А меж тем прошло лет двадцать, не меньше. В ту пору братья, может, и гостили здесь, но приезжали мы в первую очередь к дядюшке. Парни тут никогда не жили. Так подумать, все же забавно, что кличку «дядюшка» старик себе сам придумал, ведь у младшей сестры было три взрослых сына. И шутка прижилась – не помню, чтобы к нему по-другому обращались, – но вот в чем соль: семейным человеком его и с натяжкой не назовешь. Иной раз он разрешал племянникам торчать на участке, однако ж, несмотря на нескончаемые переезды, пьянки и замужества их матери, так и не взял сорванцов под крыло – даже на время. Верно, думал, что сестра сбросит на него отпрысков, и так скорее всего и случилось бы, и все-таки помню, каким занятным мне казалось его равнодушное отношение к семье, пусть он и позволял племянникам пользоваться инструментами и чинить свои развалюхи во дворе. Взять хотя бы тот случай с Ронни Партлеттом в старшей школе, прославивший Гейба Таггса на всю округу.

Одним пятничным вечером парни умыкнули бутылку бурбона у отчима Гейба, сели в машину матери Ронни и принялись разъезжать по округе, сбивая почтовые ящики бейсбольной битой, стащенной из школьного спортзала. Вернее, вел Гейб, а Ронни высовывался из окна, лупил по встречающимся контейнерам, как тут на дорогу выскочила кошка, и Гейб резко выкрутил руль, чтобы раздавить ее, – а голова бедного Ронни впечаталась в один из почтовых ящиков. Гейбу дали год исправительных работ на ферме – все это я узнал пару дней спустя, когда дядюшка излагал историю какому-то старику, приехавшему чинить трактор. Старик тот сказал, что Ронни теперь полный овощ, а дядюшка хохотнул и ответил, что вины Гейба тут нет, ведь если так посмотреть, то Ронни, видит бог, и до аварии умом не блистал. Тогда меня слова дядюшки поразили; так он ответил, будто для него меж Гейбом и Ронни нет никакой разницы, словно один не был ему роднее другого.

Помимо ремонта у себя на участке дядюшка ездил по одному и тому же маршруту в старом черном фургоне, битком набитом инструментами, предлагал услуги автомеханика. Уже в детстве я считал его странным, высоким, тощим стариком; с ним любили хохмить и сушить зубы деды, а старушки упрекали за сквернословие, хоть втайне оно их и забавляло. Чем-то он походил на окружного проповедника, прославляющего авто, грейдеры и грузовики. Он склонялся над двигателем, осматривал, без остановки беседуя с владельцем машины. А потом как ударял кой-где гаечным ключом, тыкал там и сям отверткой, и – врум! – двигатель, зажужжав, оживал. Этакое возложение рук проводил.

Кроме того, у старого козла всегда водились молодые подружки (местные матери называли их потаскушками), жили они тут же. Дядюшка Таггс был сальным, долговязым старикашкой с бугристой шеей. Внушительный нос свисал крючком и чуть ли не полностью закрывал губы. Рот у него был широкий, беззубый, и если он молчал – когда осматривал двигатель и думал, устремив взгляд вдаль, – то кривился в эдакой загадочной гримасе, будто проглотил лимон, а потом расплывался в улыбке, от которой всегда, сколько себя помню, мне было слегка не по себе. Уже позже, когда я повзрослел – а он постарел, – то все больше удивлялся и досадовал, что с ним постоянно съезжаются девушки. Ежели одна не появлялась на участке больше недели, то сразу возникала другая – с ровно такими же крупными достоинствами, что и у предшественницы. Неприятнее всего было слушать рассказы о том, что и как у них было в постели. Он охотно расписывал, что хотел с ними попробовать или что хотел бы сделать с любой женщиной, пришедшей ему в голову или попавшей в поле зрения. Старый дядюшка Таггс любил потрепаться о перепихонах – будь то реальных, мысленных или по сути своей невозможных, а также всех их способах и формах. Ведь вот в чем дело: к этому у него был талант. И так он задористо, жадно, в подробностях это описывал, что людям оставалось только слушать и смеяться.

Но в тот миг, глядя на старый дом, я понял, что мне никогда по-настоящему не нравился дядюшка Таггс. Неожиданное открытие. Думается, я это всегда понимал, но стало непросто закрывать глаза на этот факт. Было в нем нечто такое, что и в его псе, Ральфе. Начну с того, что Ральф, как мне помнится, с нашей первой встречи выглядел старым и облезлым – а все-таки дотянул до прошлой зимы, и если вспомнить, то и дряхлее не стал. Как, собственно, и дядюшка. Еще Ральф был большим и костлявым. Опять же, как и дядюшка. Но первое, что подмечалось в Ральфе, – пронырливый, голодный вид. И голод этот был чудной, мне его и определить-то сложно, но вот к чему я клоню: пес норовил держаться позади, виться кругом, искоса отслеживая каждое движение, словно насмехался. И в этом они были весьма схожи с дядюшкой – прямо один в один, только дядюшка был в этом деле неприметней.

Из сарая вышел Гейб. В одной руке он держал за рукоятки две цепные пилы, а под мышкой в гипсе – контейнер с бензином. Я подъехал, чтобы он подсел, и я заглянул внутрь: дальнюю часть амбара парни отделили перегородкой (где-то работал генератор – Уолтер выезжал в город за новым; стало быть, оставшийся от дядюшки сломался). Гейб уселся, и я повез нас мимо старого грузовика – он все так и стоял, уткнувшись носом, там же, где слетел с домкрата, – и вниз, к лощине.

Проложенная дорога кишела ухабами, а в конце ее стоял маленький трактор «Джон Дир» – на полковша в грязи, будто вышел из строя в аккурат, когда решил откусить от земли очередной кусок. Подозрительно, согласитесь. До этого случая он работал исправно. Гранту как-то поручили сгрести на нем пару старых, поросших сорняками куч грязи из погреба и септика, вырытого много лет назад – сдается мне, дядюшка попросту не захотел сам с мусором возиться, – и после этого, собственно, дядюшку больше никто не видел. Когда назавтра Грант вернулся закончить расчистку, то не нашел уже ни дядюшки, ни Черри, ни Ральфа, ни фургона. И вот, через три месяца после того, как братья решили обратиться к закону (все-таки люди начали задаваться вопросами), и после того, как шериф разрешил им следить за участком, они снова запустили трактор, дабы немного увеличить денежный потенциал недвижимости, и бац! – тот ломается. У меня едва вышло обогнуть его на грузовике и въехать на дно лощины.

– Что ж, Гейб, – сказал я ему, – гравий, гляжу, у вас крепкий. Ниже спуститься не проблема.

– Забудь. Валим здесь. Снеси все сволочье тут, на подходе.

Да, дружелюбия и обаяния старине Гейбу не занимать. На черта он хотел помечать деревья, если по итогу я нужен был для такой мелочи? Пока я доставал пачку из двенадцати банок пива «Бакхорн», закатывал рукава и включал ту бензопилу, что побольше, – выяснилось, что Гейб даже не утруждался разметкой; он взял из моей упаковки банку, уселся на камень и уставился на меня, как на экран телевизора.

Я принялся за работу. Повалил с полдюжины деревцов, которые позже наверняка помешали бы свалить деревья покрупнее. Срезал с них салат, оттащил стволы поодаль, начал нарезать на чурбаны. А Гейб все смотрел за мной с задумчивым видом. Вскоре я замечаю, что на деле-то он смотрит не на меня, а на бензопилу. Еще через полчаса он встает, ступает на другую пилу и заводит ее здоровой рукой.

– Эй! – кричит он мне. – Попользуйся-ка этой пока что! Чтобы твоя не перегревалась.

Чушь собачья, все с пилой было в порядке. Но запал терять не хотелось, так что я отложил одну, взял другую и продолжил работу. Гейб взял из пачки еще бутылку, сел на поваленный арбутус и уставился на вторую пилу. Чуть погодя я устроил передышку.

– Гейб, не пора ли обратно на большую перейти? – спросил я. – С ней дело живее идет.

Приглушенно, будто слова причиняли боль, Гейб сказал:

– Не чувствуешь, будто одну из них тянет?

– Тянет? Влево или вправо?

– Влево или вправо! – заорал он вдруг, и меня потрясло, как с ходу он завелся. – Вверх или вниз! Хоть в какую-нибудь сторону!

С минуту я молчал.

– Нет, Гейб, – ответил я очень спокойно. – Признаюсь, не заметил, чтобы одну из пил куда-нибудь вело.

Он хмыкнул, но, клянусь, в выражении лица промелькнуло облегчение. Я снова заработал большой пилой, и про перегрев Гейб больше не упоминал. Он наблюдал за мной и попивал мое пиво. Я прикидывал, что двенадцати банок мне хватит в аккурат до полудня, но этот скупердяй вылакал три, так что к одиннадцати пойло закончилось. Последнюю банку я допил очень выразительно, но Таггсы намеков не понимают. И в этот самый момент сверху, со стороны дома, донесся звук заведшегося мотора, и я сказал Гейбу:

– Это там Уолтер выезжать собрался? Может, попросишь его нам пива на обратном пути захватить?

– Уолтера нет. Это Грант. Он вернется поздно, ему меняют гипс.

– А в доме у тебя пива не найдется, Гейб? У меня в горле пересохло, а мое уже кончилось.

Старый добрый Гейб только пожал плечами и радостно ответил:

– Черт его знает.

Я продолжил валить деревья. Решил, что в полдень съезжу за новой упаковкой, но на этот раз запру ее в салоне и буду доставать по одной банке, чтобы дошло даже до такого тугодума, как Таггс. И тут с пилой произошло чудное – и страннее этого происшествия со мной никогда в работе не случалось, включая тот, после которого я остался без вот этого сустава пальца, видишь? В общем, подошел я к маленькому дубку. Ствол у него делился на две большие ветви, они цеплялись за соседей, отчего ствол мог завертеться при вале, но рос он под явным наклоном над лощиной, так что уронить его надо было все-таки вниз. Ну, а случилось вот что: только я поднял пилу, как та дернулась, словно от мощного прилива сил, и одним махом задним ходом прорезала ствол!

Но ведь это невозможно. При такой-то подрубке уж точно. Сдвиг и завал ствола при прорезании основы сцапали бы и самую крупную пилу на раз. Сначала вес дерева надо чутка сместить подрезами, затем рассечь натяжение с другой стороны, тогда дерево отпрянет от пилы – по-другому не получится.

Только вот у меня взяло и получилось. Представляешь, какая скорость цепи там была? Лезвие с ревом пролетело сквозь дерево – и ей-богу, я буду стоять на своем: такой мощности в той пиле быть не могло. Она пропорола ствол под безумным углом – тот накренился, с треском срывая одну из веток с соседнего дерева, и, завернувшись, рухнул ровно на бревно, на котором устроился Гейб.

Гейб, как и все Таггсы, был тот еще шустряк. Он только и успел, что вспрыгнуть, как повалившийся дубок прижал его поперек арбутуса – грудь и правую руку зажало меж стволов, а голова с левой рукой торчали со стороны. И, будто и так странностей не хватало, падение тоже получилось необычным. Дубок приземлился на одну из веток – та треснула, но не обломилась, а, словно дверная петля, опустила поваленное дерево ровно так, чтобы крепко придавить Гейба, и в то же время удерживала ствол на весу, чтобы надломить от силы два-три ребра. Очухавшись, Гейб проморгался и страшно выругался.

– Вот дьявол, Гейб, – сказал я ему. – А ты не шутил – ее и впрямь ведет! Видел, как она взбрыкнула?

Гейб все сыпал проклятиями, и голос его звучал странно – яростно и в то же время, считай, тихо, – пришибленные легкие еще болели, не давая сделать вдох, так что проораться он не мог. Мне было жаль, что такое с Гейбом приключилось от моей руки. Он, конечно, и сам, верно, подозревал, что бензопи`лы его барахлят, но парни вроде Гейба не прощают пару сломанных ребер, даже по случайности. После долгих лет употребления всего, что горит, в кругу таких же чокнутых бродяг он утратил способность вникать в тонкости происходящего. Я думал, как его освободить.

– Слушай, Гейб, – сказал я ему. – На ствол давит вон та ветка, что сбоку. Отрежу ее, и он должен приподняться.

– Живо доставай меня, тупой клоун! – закричал Гейб, но тут же ойкнул, так как слишком повысил голос.

Я приложил лезвие к боковой ветке – пила прошла ровно и исправно, без причуд. Добрых триста фунтов веса плюхнулись на землю. Но будь я проклят – дуб не поднялся ни на йоту. А наоборот – не пойми как повернулся и, похоже, еще сильнее прищемил бедного Гейба.

– Ну, Гейб, хоть пила работает исправно, и то хорошо, – сказал я ему. – Думаю попробовать срезать ветку над тобой, может, получится…

– ВЫТАЩИ. МЕНЯ. ОТСЮДА! – прохрипел Гейб и застонал – хрипеть тоже было больно.

Ветвь была неглавной, но увесистой, и я, прикинув, решил, что смогу ею, как рычагом, чутка приподнять дуб и Гейб выберется сам. Голова его торчала чуть ниже и сбоку от ветки, и, уйдя на другую сторону, я поднял лезвие.

– Закрой глаза, – посоветовал я, – опилки будут на голову сыпаться.

Гейб в ответ лишь снова застонал и сжал челюсть. Я включил пилу и приставил ее к ветке.

И с того момента – ровно с той секунды – началась настоящая чертовщина. Будто стоило мне прикоснуться к коре, как мы оказались в эдаком кошмаре, который все накалялся и накалялся, пока… Впрочем, лучше я расскажу обо всем по порядку.

Вот я касаюсь пилой сучка, да? Лезвие входит в дерево, ну, скажем, наполовину, я успокаиваюсь, уже не так бдительно за ним слежу – и тут пилу пробивает еще одним скачком мощности! Она пролетает – именно что пролетает – сквозь древесину за секунду. А я не могу убрать с кнопки газа палец! Не могу отпустить ручку! Вжух! – через сук и вниз, а затем – хрясь-врум! – по шее бедного Гейба Таггса. Так лихо пронеслась пила, что голова Гейба и сучок ударились о землю, считай, секунда в секунду, а я только и успел, что бросить инструмент и отпрянуть, чтобы не получить веткой по рукам – а она упала прямо на брошенную пилу и раздавила ее вдребезги.

Я стоял, бранясь, но словно ушел в какой-то транс. Обошел древесный сэндвич и бродил туда-сюда, беспомощно качая головой и чертыхаясь. Старался не молчать, дабы голос глушил страшные звуки крови, хлеставшей из Гейба. Со стороны, где был я, казалось, будто он обычный парень, взял и вальяжно перегнулся через забор или еще какую перекладину, – если не считать, конечно, дуба поверх тела. Но в мыслях у меня все еще стояла его другая, ужасная, обрубленная сторона. Я убедил себя остановиться. Сделал глубокий вдох и выдох.

– Ну, брат, – сказал я себе вслух, – такой засады с тобой за всю долгую и блестящую карьеру неудач еще не случалось. Так что бери-ка ты себя в руки, потому что на этот раз ты попал по-крупному.

До этого я с собой вслух никогда не разговаривал, и то, что в тот момент вдруг начал, уже говорит о том, как сильно меня покоробило, однако же мне отчего-то стало легче и я продолжил:

– Придется тебе запрятать бедного Гейба. Закопать. Ведь ни Уолтер, ни Грант ни в жизнь не поверят твоим разумным объяснениям этой трагической случайности. Так завтра, как приедешь, надо будет им сказать вот что: после того, как Грант укатил в больницу, Гейб тоже куда-то подался, да так и не вернулся к тому времени, как ты погрузил свою долю древесины и уехал домой.

Лично мне рассказ показался толковым, и с плеч будто груз свалился. Я снова обошел сваленные деревья. Но шок не проходил. Еще какое-то время я только и мог, что глядеть на останки и ужасную кровавую лужу, расползавшуюся по земле и древесине. А потом сказал себе не медлить, но мне не придумалось ничего лучше, чем поднять голову бедного Гейба за хвостик на затылке и спрятать ее в кустах толокнянки – если подумать, довольно нелепое действие: туловище-то все еще зажимало стволами. Дубок вытянулся вдоль арбутуса, едва ли не в одну линию. Проще и аккуратнее всего было разрубить его на чурбаны от кроны, от нее было ближе; не хотелось и дальше калечить тело, да и шина могла застрять в стволе.

– Ну что ж! – сказал я себе. – Режем ствол, вытаскиваем его, закапываем, а кровь припрячем землей. Потом сложим окровавленные чурбаны в грузовик, поверх заставим чистыми, с кроны, а потом руки в ноги – и прочь отседа к чертовой матери, пока не вернулся Грант или Уолтер.

Вышло вполне разумно, и я воспрянул духом. Чуть дальше по склону пролегало устье оврага, куда Грант Таггс скидывал землю, которую его попросил убрать дядюшка. Часть рыхлой кучи осталась в лощине, и тело Гейба в ней можно было спрятать без труда.

Мысли снова набирали ход. Я включил пилу поменьше и принялся за крону дуба, укорачивая его чурбан за чурбаном. Эта вторая пила пока не артачилась, но я, разумеется, держал ее как можно дальше от тела.

Ты не подумай, мне, естественно, было жалко Гейба. Даже у последнего подонка все же какие-никакие человеческие качества сохраняются – их надо углядеть и признать, когда сам человек отходит в мир иной. Стало быть, я и старался припомнить все лучшее в Гейбе, пока распиливал дерево, хотя после средней школы мы с ним, считай, не общались и о его жизни знал лишь понаслышке. Помню, будучи на службе, узнал, что они с Уолтером заделались подрядчиками, септики очищали. Они наняли двух ребят – которым, судя по всему, поручали часть работ, – так вот вся четверка наловчилась якобы случайно прихватывать вещи заказчиков. А потом был случай с разведенной дамой и ее дочерями: жили они в большом доме в предгорье и вызвали парней установить септик для нововыстроенного крыла. Быть может, дама оказалась излишне доверчивой и общительной, но Гейб с парнями, у которых с собой было взято несколько бутылок спиртного, устроили там какую-то дикую вечеринку, и в итоге всех четверых посадили за изнасилование, растление несовершеннолетних, взлом с проникновением и за что-то там еще. Потом до меня доходили всякие слухи, что в тюрьме Уолтер и Гейб навыки изнасилования отточили плотно.

Ну, а дальше? Припоминал я, что вышли братья вроде как с разницей в год – Грант сидел на севере страны, в другом штате, за убийство со смягчающими – и решили вместе открыть дело. Да-да, это я про тот гараж, который они арендовали недалеко от площади Куртхаус в Хилдсбурге. Но, знаешь, надо отдать Гейбу должное – ему никаких обвинений по этому делу не предъявили, хоть за городом нашли застреленных мексиканцев, завсегдатаев автоклубов, а Гранта снова упекли за присвоение краденого. С другой стороны, слишком уж много должного Гейбу не стоило отдавать – все понимали: его бы тоже скрутили, будь улик достаточно. Но я отвлекся – в общем, после этого Гейб и Уолтер решили развернуться в Лос-Анджелесе.

Все это мне поведал Билли Вейл – он познакомился с Гейбом во время отсидки, а когда оба вышли, еще какое-то время вместе вели дела.

И я понял, что братья всегда держались вместе, хоть и авантюры у каждого были свои. Так купятся ли они на мою байку о том, что Гейб ни с того ни с сего уехал? А мне ведь придется и от его мотоцикла избавиться, чтобы они мне хотя бы на первых порах поверили. Может, закатить его в кузов и завалить чурбанами? Я слегка взволновался. Господи! Да успею ли я со всем разобраться? Я поднял пилу, чтобы отрезать от ствола еще кусок, и тут послышался рев подъезжающей к дому машины.

Ну, замечательно! Просто великолепно! Верно, Уолтер вернулся! Меня так огорошила новая неудача, что я машинально продолжил распил. Резанул один кусок, другой, начал третий.

Я слышал, как Уолтер заглушил мотор, хлопнул дверцей машины, – а затем хлопнула дверь дома. И продолжал пилить.

3

Бывают такие кошмары, в которых прячешься от злых людей, а укрытие такое пустяковое, что ты как на ладони, и, хотя злодеи пока тебя в упор не видят, – еще чуть-чуть, и точно заметят. Что-то похожее происходило и со мной. Я все стоял на месте, прорезал путь к бедному Гейбу и большому красному пятну на земле. Наверху, в доме, хлопнула другая дверь. Поверх жужжания пилы, в паузе между распилами, я едва различал звон – кто-то перебирал инструменты возле одного из сараев.

До торса Гейба оставалось от силы пять отрезов. Хватит ли мне удачи? Спрятать-то я его спрячу, но после мне все равно надо было взять лопату и прикрыть кровь землей. Во дворе дома завелось авто. Не Уолтера – у него мотор не такой шумный. А потом Уолтер взвыл, закричал и выругался.

Не отреагируй я на звук – возникли бы вопросы. Он ждал, что я помчусь спрашивать, что случилось. Минуту-другую я стоял как вкопанный, и все нутро кричало мне не оставлять тело вот так, на виду, где его увидит любой, кто подойдет к краю лощины. Но, по итогу, я заставил себя рысцой двинуть по дороге с работающей на холостом ходу пилой в руках.

Во дворе подле ржавого разобранного восьмицилиндрового двигателя, оставленного дядюшкой на деревянном бруске на траве, стоял Уолтер. Рука у него кровоточила – он прижимал ее к груди и поносил все вокруг на чем свет стоит. И скажу так: если лопасти вентилятора рухляди тогда не вращались – провалиться мне на этом самом месте!

– Ты чего, Уолтер?

Уолтер был в разы крупнее Гейба – размером с Гранта, – но волосы, в отличие от братьев, в хвост не затягивал. Прическа у него была мужская, лицо – гладко выбрито, и на коже четко просматривались все вмятины и недостающие куски. Уолтер Таггс был сильно изумлен.

– Снимал я долбаную крышку распределителя, а двигатель взял и завелся!

– Чтоб меня, Уолтер! Вот так фантастика!

Уолтер взглянул на меня. Белки глаз виднелись вокруг серого зрачка. После каждого произнесенного слова его челюсть опускалась, будто хотела отвиснуть насовсем.

– Фантастика? – повторил он. – Фантастика. Ты что за хрень несешь?

– Странно. Господи Иисусе! Я хотел сказать «странно», Уолтер.

– Странно. Странно? Да уж и ослу понятно, что странно! Эта рухлядь – труп! Бензина в ней нет!

Что мне было ответить? Он все верно сказал! Вентилятор содрал ему большие куски кожи с костяшек пальцев, но при таких сильных травмах боль не сразу чувствуешь – ее заглушает шок. Но от вида истекающего кровью Уолтера Таггса мне стало не по себе.

Надо учитывать, что из всех братьев характер у него был самый дурной. Да, он вволю заливался красным вином, и обычно вид у него был, скорее, удивленный, чем злой. Но на него частенько находило, и, если накрывало надолго, тогда-то и стоило его бояться. К счастью, память у Уолтера была короткой и он быстро забывал, от чего его накрыло, – однако ж от сильного кровотечения сильно завелся, поскольку оно напоминало о том, что его покалечил заглохший двигатель.

Но Уолтер не разозлился, нет! К моему удивлению, он уставился на двигатель и едва слышно сказал:

– Пошел в задницу твой производитель. Сиди тут, так и быть. А я пойду лучше поработаю.

Он развернулся и зашагал к сараю с инструментами. Со стороны смотрелось крайне странно, словно он уже не первый день ведет спор с двигателем – или тем, что внутри.

Я решил немного присмотреть за Уолтером, точно ли он успокоился. Я выключил пилу и опустил ее на землю. Подошел к сараю – внутри Уолтер обвязывал руку тряпкой, – и взял топор с двусторонним лезвием.

– Я сейчас тебе твою долю дерева настругаю, Уолтер. А потом вывезу себе чурбанов.

Он пожал плечами. Я подошел к поленьям, сложенным у заднего крыльца рядом со станком – к которому, в свете всего случившегося, даже прикасаться не стал, – ставил их на торец и колол. Рубка меня размяла, и разум вышел из оцепенения. Сколько у него там дел набралось? Из-за принятых лекарств Уолтер работал медленно. Час возиться будет. Мне хватило бы и двадцати минут в лощине, чтобы вызволить Гейба, спрятать тело и присыпать лужу крови. А потом я бы спокойно вздохнул и подчистил все по мелочи – и даже если в этот момент к краю лощины подойдет Уолтер, он ничего не заметит – только разве что тыкнуть его носом.

Я продолжал рубить поленья. Работать с арбутусами приятно – стволы у них красные и срез похож на стейк. Древесина ломкая, воскообразная, без труда раскалывается одним махом: фьюить-треск, фьюить-треск! Щепа, розовая и сочная в лучах солнца, разлеталась в стороны. Мне вздумалось, что если я не поддамся страху, то, быть может, и выберусь из передряги сухим.

А Уолтер тем временем зачем-то отыскал в сарае ручные ножницы и щелкал ими, счищая с лезвий ржавчину. Он все резал и резал воздух, возвращаясь к привычному, безучастному виду: скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип. В полуденной, солнечной тишине мы в четыре руки наигрывали забавную, умиротворяющую мелодию: фьюить-треск, скрип-скрип, фьюить-треск, скрип-скрип.

Тут Уолтера осенило. Он снова нырнул в сарай и откопал баллончик смазки. С баночкой в руках побрел к амбару, на ходу опрыскивая ножницы и разрабатывая их: скрип-скрип, скрип-скрип. И вот, только он дошел до двери, как случилось едва ли не самое странное происшествие из всех, что я видел. Явно не самое ужасное, но странное – это точно, а я многое повидал. Верно, рукоятки замаслились от смазки, ведь, когда он защелкал лезвиями поживее, они вдруг так резко разошлись, что выскользнули из рук, кувырнулись в воздухе и одним из лезвий вкололись в ботинок и ступню Уолтера и еще где-то, должно быть, на дюйм в землю.

На мгновение Уолтер замер. Стоял, разинув рот, смотрел на ногу, как на предателя. Затем оторвал проткнутую ступню от земли вместе с ножницами и заревел, прыгая на другой ноге. Вопил он многое, что повторять не стоит, и составлял такие выражения, которые мне и в голову никогда не приходили. Но, думаю, такая брань придумывается как раз таки только с ножницами в ноге. Я бросился к нему.

– Сядь, Уолтер. К амбару!

– …!

– Вот, еще чутка назад. Обопрись на тюк! Вот так!

– …!

– Теперь держи колено. Не сгибай! – сказал я и прижал ступней его пальцы ног, чтобы он не дергался, и вырвал из него ножницы.

Он грохнул головой о стену сарая, проломив доску. Вскоре взгляд его слегка прояснился, и он сказал:

– В кухне. Стойка. «Джек Дэниелс».

– Здравая мысль! – сказал я. – Снимай ботинок, зальем в дыру!

– К черту дыру! – закричал Уолтер. – Мне выпить надо!

И все же принялся возиться со шнурками, а я поспешил через заднюю дверь на кухню, и когда добрался до бутылки, то последовал совету Уолтера и сделал жадный, большой глоток. В холодильнике нашлось шесть банок пива, и я выхлебал полторы из них на закуску. Из окна я видел бедного Уолтера: тот опасливо развязывал шнурки, словно имел дело с враждебными змеями. Я одним глотком допил вторую банку пива, открыл еще одну.

– Ну и денек, просто не верится! – сказал я себе. Казалось, сам себе я стал незнакомцем, следовало дать себе какой-то совет, но в голову ни черта не приходило. – Как там говорится – рассадник напастей? – продолжил я. – Тут и не поспоришь. Сдается мне, тут вся утварь и весь инструмент зуб на парней точат.

В эту секунду меня пробила зверская дрожь – взошла от самых пяток и вплоть до кожи головы, – ощущение, будто дядюшка Таггс стоял рядом. То бишь я так и глядел в окно – Уолтер снял ботинок, достал из кармана жилета несколько красных пилюль, проглотил их, – но на деле перед глазами у меня стояло лицо дядюшки Таггса. Я ощущал его нутром; вонь грязной кухни, ударившая в ноздри, стала запахом самого дядюшки. Лицо у него приняло то самое выражение, которое я привык видеть за долгие годы, и меня осенило: именно это выражение неким образом воплощало собой старину Таггса, выражало его суть. Вид этот он принимал всякий раз, когда устранял поломку на моем авто. «Что ж, готово, – говорил он, – но пару дней – и такая-то деталь отдаст концы, так что проще тебе выбросить к чертям свое корыто». И мы оба понимали, что он прав, и оба знали, что не было и не будет у меня денег купить ту самую деталь, – и его масляные черные глаза ровно так же насмешливо поблескивали. Прежде мне этот взгляд растолковать не удавалось – не понимал я, что глубоко в душе дядюшка радовался не тому, что мог все починить, а тому, что знал, как все ломается.

Жуткое чувство, нечего сказать. И Черри я тоже видел – хотя видел, разумеется, не буквально. Я ощущал ее близость и запах. Милашка примерно моего возраста, бывшая хиппи – причем с такими достоинствами, что встреть я ее в старших классах, у меня бы на лице все прыщи полопались от возбуждения, – да только вот без глаз! Пустота посреди лица – даже мысленно не дорисуешь. И тут меня, конечно, пробрало. А что с остальными дядюшкиными красотками? У них как, глаза были? Уолтер окликнул меня. Взяв ему виски и пиво, я сказал себе:

– Тише. Головы не теряем. Даже хорошо, что все так сложилось. Рядом с лощиной бродить не будет, вниз не посмотрит.

Уолтер выудил из кармана еще краснышей и запил их виски. Затем залпом выдул одну бутылку пива. Прислонился спиной к стене амбара и угрюмо взглянул на меня.

– Ну и земля, дружище, – сказал он, – все засаду норовит мне устроить. Весь этот гадский участок.

Он уставился вдаль, кивнул, словно добавляя «то ли еще будет». Отпив еще виски, он погрузился в размышления. Мыслей у него вряд ли много было, но все же они часто занимали его часами кряду. Все складывалось как никогда удачно. Я решил порубить поленья, пока не подействуют красные пилюли, а затем вернуться в лощину и все там подчистить.

– Слушай, Уолтер, – сказал я. – Может, тебя в больницу? Только закончу партию – и отвезу. Потом порублю здесь, а после спущусь и приготовлю для еще одной.

Уолтер кивнул – и потихоньку забывался.

Я продолжил колоть полешки. Остаток дорублю на раз-два – фьюить-треск. Оставлю его в больнице и вернусь – фьюить-треск. Возьму ключи Гейба и откачу мопед – фьють-треск! – спрячу неподалеку и пробегусь обратно – щелк!

От удара по полешке рукоятка так брякнула, что у меня хрустнули локти. Головка слетела с топора, словно высморкнутая сопля. Быстро завертелась, рассекая воздух со свистом. И вошла до обуха посредь груди Уолтера Таггса. Он сидел, лениво прижав руку к груди, и два пальца разом отрезало – ровнехонько, ясно дело, – и они скатились на колени. Уолтер широко распахнул глаза и рот, выпрямился, а затем обмяк, мертвее мертвого.

4

Я думал, с того места никогда и не сдвинусь. Сядет солнце, взойдет луна, Грант вернется домой и вызовет шерифа – а я так и буду стоять, как столб, с топорищем в руках, с бедным Уолтером напротив и бедным стариной Гейбом в лощине, чье тело зажато меж деревьями, а голова упрятана в кусты толокнянки. Разве что Грант, разумеется, меня в порошок стер бы и сжег в лощине – церемониться он бы не стал. И вот стоял я так, считай, целую вечность без единой мысли о том, как спастись.

Но тут, вырвавшись из этого транса, я пришел в движение, начал наводить порядок – и вот что странно: так у меня плавно все выходило, так внезапно я оживился и не тратил впустую ни одного движения. Я бросил топорище в сарай с инструментами, вытащил кусок ковра, на который дядя обычно укладывался под машинами, отнес его к Уолтеру, засунул два его обрубка в карман жилетки с пилюлями и уложил труп на ковер. Что занятно, крови пролилось немного – видимо, сердце перестало биться за долю секунды. Я потащил его к дороге. Был он крупным малым, и все же удивительно, какое обмякшее тело тяжелое.

Так я дотащил его до лощины. Затем взбежал обратно за виски и пивом, залпом выпил все и выбросил банки в мусорную кучу, где лежало много таких же пустых. Схватив цепную пилу, кирку и лопату, я помчался обратно вниз. Уложив инструменты рядом с Гейбом, я подтащил ковер с Уолтером до толокнянки, схватил голову бедного Гейба за хвост и положил ее Уолтеру на колени, а затем протащил их еще дальше.

На склоне оврага, куда Грант сбрасывал старые дядюшкины кучи грязи, рос пучок кустов – в нем я и спрятал Уолтера и голову Гейба. Выбравшись, подтянул ковер к ногам Гейба, завел бензопилу и принялся допиливать дуб.

С этого момента работа замедлилась. Я наказал себе делать надрезы не больше, чем каждые двадцать дюймов – чтобы хватило прикрыть окровавленную древесину в грузовике, – и стиснул зубы, чтобы не закричать от страха, бившегося внутри. Я словно попал в замедленный фильм. Тени лощины отдавали холодом и мглой, и я выдавливал кнопку газа на пиле, дабы заглушить странную, густую тишину, бьющую, как поток из-под земли, грозящую заполнить лощину до краев, накрыть меня с головой и загасить рев бензопилы, как пламя свечи. Безумие? Да, я был безумен! Дядюшка Таггс все стоял у меня перед глазами. Столько всего нужно было учесть – как вытащить тело Гейба, как не попасться полиции, – а в голову лез лишь этот старый козел. Подобно самому рогатому животному, что тыкается липкой мордой в ладонь с немым вопросом, представляешь, да? Его лицо прижалось к моему сознанию холодным, влажным прикосновением, которое я, к своему ужасу, ощутил кожей.

Не пойми с чего, я вспомнил одну пору его жизни – буквально пару лет назад, когда братья провернули свою гаражную аферу в Хилдсбурге. Дядюшка к авантюре парней никакого отношения не имел, но наверняка все знал – не мог не знать, ведь если какая домохозяйка заезжала к нему на чудной новой машине, то выкладывала кругленькую сумму и уезжала с новым карбюратором, аккумулятором и так далее – которые на деле были подержанным хламом. И об обманных контрактах не мог не знать – тех, что племянники подписали с мексикашками, которых потом застрелили.

Никакой связи между этими делишками и дядюшкой, хоть он и часто составлял парням компанию, иногда тратил на них свой талант и, пожалуй, был главной причиной, по которой у племянников завелись постоянные клиенты после первого месяца или около того. Нет, дядюшка ошивался с ними не для махинаций. Он нянчился с этими придурками ради зрелища, иной раз давал парням толчок, чтобы те не завязли на месте, – ровно так же, как во время ремонта принимал привередливый, считай, презрительный вид, тыча в двигатель отверткой или гаечным ключом. Вот так дядюшка развлекался. Люди-то считали, что ремонтом он оживляет механизмы, а на самом же деле он лишь поддерживал их в рабочем состоянии, чтобы подольше наблюдать, как они умирают.

Часть ствола, прижавшая Гейба, упала на землю. Он соскользнул на колени и плюхнулся на ковер.

Даже в смертельном, укороченном виде Гейб походил на дубовый пень, который хрен выкорчуешь, но в этот момент я ощутил, будто лента фильма снова ускорилась и я обогнал свои эмоции. Гейба оставил за кустами вместе с его головой и Уолтером.

Потом сбегал за лопатой. Принялся зачерпывать песок с самого конца лощины – там он был плотнее – и заваливать им следы волочения и пятна крови, а также присыпать окровавленные чурбаны. Из-за этого на них образовалась корка, но зато она перекрыла цвет. Я забросил разбитую пилу в грузовик и стал закидывать ее этими чурбанами. Крупные, засахаренные комочки песка осыпались с сырой плоти арбутуса, когда та подпрыгивала, приземляясь в кузов, и в сумерках зрелище походило на ночной кошмар после ужина из ростбифа с кровью и пончиков с джемом. Перед тем как набрасывать чистую древесину, я устроил передышку. Поднял взгляд к небу и обомлел. Солнце уходило за горизонт! От него осталась одна красная половина, опутанная черными ветвями дубов.

Я вскочил. Завертелся. Вздымал поленья в воздух, направляя их к кузову, но работал вполовину не так быстро, как требовалось. Мне стало по-настоящему страшно, но боялся я не Гранта, не закона, а дядюшку – словно он неясным образом мог настичь меня, обездвижить и прервать мое жуткое действо. Погрузив всю чистую древесину в грузовик, я понял, что песочные чурбаны проглядывают в щелях – и пошел допиливать дуб. Солнце скрылось за горизонтом с первым упавшим куском. Небо еще светлело, но тени лощины слились в единое целое. Я стиснул зубы и продолжал резать, вспоминая дядин взгляд. Его взгляд, когда он делился, куда хотел бы присунуть язык и пальцы проходящей мимо женщине, его маленькая, самодовольная улыбочка, когда он рассказывал все это, притираясь мозгами к чужим ушам, ковыряясь в чужом разуме так же, как в машинах клиентов своих племянников, наблюдая притом с ухмылкой, как парни – наглые и крайне тупые – скандалят, обманывают, крадут и натужно пробиваются обратно за решетку. Его взгляд, когда он проезжал в черном фургоне вместе с Черри и гладил ее по затылку, копаясь в ее нервах и попутно крутя баранку. И ее глаза – опустевшие и скудные, как циферблаты со снятыми стрелками. Я остановился. Напилил я на деле мало, но и к черту. Противиться желанию смыться из лощины становилось все сложнее.

Я выключил пилу, загрузил дерево в грузовик, закрыл задний борт кузова на засов. Постоял немного во вновь разлившейся тишине, среди теней, растекшихся бассейном, чувствуя, будто ушел под воду с головой, а ноги налились свинцом. Заканчивать последнее дело мне не хотелось. Они лежали, ждали, когда я всуну их в грязь, и дабы не подпустить их молчание к себе вплотную, следовало что-то сказать.

– Ладно, – сказал я. – Вот лежите вы, парни, а мне надо бы вас поскорее похоронить и делать ноги. Сначала, Гейб, я достану из твоего кармана ключи от мотоцикла. Мне это ой как не по душе. Но в глубине души ты и сам знаешь – произошел несчастный случай, трагедия – то бишь, если ты и вовсе что-то еще знаешь, то в курсе, что он… Что дядюшка…

И стоило мне это выдавить, как я понял, что произносить его имя не стоило, но не успел я замолчать, как он возник рядом. Появился прямо за спиной.

В сердце чуть клапан не заело. Я вскрикнул, подскочил и повернулся – и увидел пустоту. Вокруг не было никого, кроме меня, моего грузовика и поломавшегося трактора. Я стоял в лагуне из теней, пока сердце с глухим стуком возвращалось к прежнему ритму, и слушал, как стрекотание сверчка подгрызает края холодной, скрипучей тишины. Я встрепенулся. Взял кирку и лопату и устремился к оврагу, туда, где спрятал парней.

Жутковато было тащить ключи из кармана Гейба, тогда как лицо его смотрело на меня сбоку, с коленей Уолтера. Но я справился и выпрямился. Ощутил, что снова готов взяться за дело, что чуть поднапрячься, и я, быть может, выпутаюсь из переделки. Я схватил кирку и ударил ею по склону.

Как я думал: спрячу их под горкой, но идея эта только на первый взгляд здравая, а когда дело дошло до исполнения, тут-то и понял я, что затея – херня полная.

Рыхлая грязь только засыпала выкопанную дырку – так насыпь и работает, идиоту же ясно. Я колотил землю, будто пропеллером, выкапывал бушель за бушелем лопатой, скрипел зубами, кряхтел и обливался потом, но все, чего добился своими действиями, – я двигался вместе с землей все дальше и дальше в овраг.

Тогда я решил разгрести землю, пока не образуется выемка подходящего размера, – тогда ее не будет так сильно засыпать. Но ничего не получалось! Стоило мне чуть тронуть почву, как кирка и лопата начинали едва ли не скакать вместе с ней. Будто дергали меня за руки, делая выпады – и от того, что я пытался их сдерживать, заныли плечи. Меня шатало, я ругался и проигрывал с каждым новым ударом. Такое чувство было, что борюсь с отдачей электроинструмента, но в руках-то я держал сухое дерево и сталь. Так и стоял я, переводя дух, как тут сверху, у дома, заглох двигатель и открылась дверца автомобиля.

5

Я напрочь прозевал, как он подъехал. Затаил дыхание, прислушиваясь, – дверца с глухим стуком захлопнулась и тяжелые, прихрамывающие шаги направились к крыльцу. Я задышал.

Жди, пока Грант не войдет в дом. Войдет внутрь и закроет дверь, говорил я себе. Затем присыпь парней почвой, чтобы тела не привлекли мух. Потом заведи грузовик и кати отсюда к чертовой матери. Если Грант остановит с вопросами, долго не задерживайся, только скажи, что Уолт и Гейб ушли с заскочившим около полудня незнакомцем. Ты был в лощине, так что пришедшего не видел, только уловил шум мотора и голоса, после чего Гейб подошел к краю лощины и сказал, что если они с Уолтером не вернутся до темноты, то вывози свою часть дров, что ты как раз и делаешь.

Выдумка эта пришла мне в голову за полдюжины следовавших к дому шагов. Вот как я был взвинчен. Так глубоко завяз в дерьме, что новых волн уже не чувствовал, попривык. Чем ближе к заднему крыльцу были ступени, тем глуше звучал топот. Четыре, три, еще два – и он дойдет до задней двери. Вот тогда-то, прямо на моих глазах, кирка оторвалась от земли, закрутилась в воздухе и сама по себе начала долбить склон, в то время как лопата поднялась на нос, закрутилась и звяк! – вонзилась в землю рядом с киркой. Пронзительное щелканье, скрежет и лязганье перекрывали треск сверчков – древний звук, такой едва ли с чем спутаешь; казалось, слышно эту какофонию даже в Хилдсбурге. Шаги на крыльце замерли. Последовала долгая пауза – всё на дядюшкиных акрах, кроме инструментов, застыло. Затем снова послышались шаги – скрип-тук, скрип-тук, – они вернулись по крыльцу и спустились по ступенькам, по которым только что поднимались.

Я не двигался с места. Видишь ли, я-то был от силы в трех ярдах от жутких, повисших в воздухе инструментов, терзающих землю. Страшная магия, приводящая их в движение, словно сгустила воздух вокруг и крепко держала меня, как жука в желе. Считай, я тогда окончательно понял, что же творится на дядюшкином участке. Увидел своими глазами, ухватил суть, но все равно не мог шевельнуться. Ноги заледенели. Я все глядел, как в сумраке инструменты на пару рубят и копают сами по себе, слушал приближающиеся шаги Гранта. Они стихли, открылся багажник машины, раздался лязг, багажник захлопнулся, шаги возобновились.

В лощине стемнело, но над головой – там, где была бы поверхность воды, будь я утопающим, – синело небо и засверкала первая звезда. Ничтожная часть моего сознания, сродни этой звездочке – отчужденная, смотрящая свысока на передрягу, в которой я оказался, – подшепнула, что долгую, однако же, Грант паузу на крыльце сделал. Слишком уж долго он шум распознавал. Нет, звуки эти для старины Гранта что-то да значат. Шаги приблизились, но стали тише – слабое шарканье туши в двести восемьдесят фунтов по траве к краю лощины. А кирка и лопата тем временем бились в землю, и та стекала, как зимние стоки, на дно оврага. Я все стоял и наблюдал, как тут из этого стока вынырнул, словно островок из речного потока, черный металлический уголок.

Тогда-то я зашевелился. Оторвал ноги от земли, а там уже все пошло как по маслу – ощущал я себя легким и маленьким по сравнению с силой, гудевшей в инструментах. Проворно и бесшумно, словно рыбка в омуте теней, я влез по противоположному склону и спрятался за дубами – и тут появился Грант Таггс; он хромал по дороге с помповым ружьем двенадцатого калибра в правой руке, по сравнению с которым дробовик покажется хлебной палочкой.

Боже милостивый, ох и верзилой же был Грант. Хоть от пива его и разнесло до бочонка, из-за широких плеч пузо казалось небольшим. Макушка у него облысела, так что хвост начинался от волосяного экватора на затылке. Лицо походило на полную луну – одутловатое, с маленькими злобно-хитрыми глазами-щелками, как у самурая, обрюзгшего на дешевом саке. В конце дороги он остановился и оперся на трактор, приподняв загипсованную ногу, чтобы передохнуть. Гипс был чистым, новым и белым, а туша Гранта – маслянисто-темной, щетинистой и злобной, и сочетание получалось весьма забавное. Представь гризли в праздничном колпаке.

Стоя у трактора, он не видел инструментов – их заслонял куст, но он узнал мой грузовик и окликнул по имени. Кирка и лопата замерли, как замер бы перепугавшийся человек. Меня бросило в дрожь. А потом они снова задвигались. Земляной поток все ширился и ширился, обнажая черный островок. Оказалось – это угол погребенного вверх тормашками черного фургона. Если б не оружие, я бы удрал. Грант окликнул меня еще раз. Голос звучал подобно лезвию грейдера, шкрябающего грязь:

– Выходи, чтобы я тебя видел, сосунок, или я с тебя шкуру спущу. Вилли? Слышишь меня? Хватит копать, выходи давай!

Инструменты продолжили работу, и Грант пустился по склону; лунообразное лицо выделялось в темноте ярким пятном, глаза почти закрылись от гневного прищура. Хотя, пожалуй, не только из-за гнева. Выражение разбавляла капля беспокойства, что ли. Да. Капля такого, чего я никогда раньше не видел на лице Гранта Таггса. А потом он остановился и вытаращил глаза, поняв, что же было истинным источником звуков.

Голова его оттянулась назад, приоткрылся рот. А когда он увидел, как грязь стекает со старого черного фургона, лежащего колесами вверх, то содрогнулся всем телом. Тут его руки вспомнили о ружье. Он покачал головой и повел плечами, словно сбрасывал тяжелую ношу.

– Ну ладно, старина! – крикнул он. Голос прозвучал резко, с нотками безумного смеха. – Будь по сему! Будь по-твоему! У меня полно патронов. Хоть отбавляй. Не отступлюсь!

Он пальнул припасом картечи – тот попал прямо по ковшу лопаты, от чего та завертелась, как балерина на носке.

И, как балерина, сохранила равновесие, пока резко не замерла. Затем отклонилась, будто набирала силу, и прыгнула в воздух. Ковш с такой силой влепил Гранту, что его со звоном припечатало к трактору, причем с таким, что наверняка слышно было в самом Олдсбурге. Кирка тем временем качнулась маятником и вдарила Гранта по голове – сбоку, как дубинка, с противоположной удару лопаты стороны, – голова Гранта дернулась, и он повалился на землю.

Затем приподнялся на локте, качая головой. Затарахтел двигатель трактора, зажглись фары. С лязгом сменилась передача, и, пыхтя и хрюкая, как гигантская свинья, трактор двинулся на Гранта Таггса.

Кирка и лопата засуетились пуще прежнего. Теперь, в свете фар, их тени вытянулись, и казалось, будто инструментов стало вдвое больше. Я заметил, как Грант моргал, недоумевая, глядя на старый черный фургон, с которого струилась и змеилась, как с живого существа, земля, – на тот самый фургон, который никто не видел пять месяцев, как и дядюшку, и Черри, и Ральфа, а последним их видел Грант Таггс. Он оторвал грудь от земли, но не успел поднять остальную часть тела – его настиг трактор. Ноги его лежали смирно, как два полена; трактор притормозил, уперся нижними зубьями ковша в землю.

Ком в горле рос, подступая ко рту, словно меня вот-вот стошнило бы сердцем, но пошевелиться я был не в силах – мышц, казалось, у меня осталось не более, чем у тени. Трактор загрохотал, вцепился и поддел пласт земли, на котором лежал Грант, и поднял его; металлическая челюсть исходила камешками, как оголодавший исходит слюной. Ручка задней двери фургона дернулась вниз раз, и еще, и еще, и еще раз – и заевшая дверная задвижка открылась. Дверь распахнулась со скрежетом стиснутых зубов.

В свет фар вошла морда Ральфа. Лучи очерчивали его в мельчайших деталях, выделяя каждый клок шерсти, свисающий с липкой черной кожи. Сквозь щели-соты в морде проглядывала кость, а внутри теснились личинки, их тельца извивались и ворочались, словно тысячи крошечных язычков пламени. Ральф спрыгнул на землю. Хвост, облепленный червями, слегка вильнул, будто от радости встречи со стариной Грантом. Пес подбежал к нему, и я заметил, что у левой лопатки зияет большая рваная дыра – за ней виднелась раздробленная и белая, как мел, плечевая кость в заплесневелых мышцах. Трактор опустил Гранта, словно кланяющийся официант. Тот безуспешно пытался вскинуть ружье к плечу, но, когда ковш с грохотом упал на землю, верзила выкатился и завалился на спину – тут Ральф положил огромные лапы ему на грудь, схватил челюстями за горло и крепко, железно прижал его голову к гравию. А затем из трактора вылез дядюшка – тогда-то я и задал чесу.

Но, знамо дело, успел на него взглянуть. Видел я дядюшку отчасти, но вполне себе четко – слева в груди у него красовалась рваная дыра, и в свете фар она казалась черной, как лунный кратер в крошащейся, словно сыр, белой коже. В одной руке он держал разводной ключ, в другой – пару болторезов, и пальцы, обтянутые ороговевшей кожей, вцепились в орудия, как корни в землю. А вот в глаза смотреть я ему не осмелился. Мы оба знали, что я прятался за деревом – я это сразу понял, – но встречаться глаза в глаза мне не хотелось. Вот я и побежал. Рванул прямиком по склону к началу лощины – и тут Грант завопил. Я завел грузовик и помчался по дороге. Грузовик прыгал по гравию, поленья подбрасывало в воздух и раскидывало во все стороны; я проскочил по двору, выехал на шоссе и понесся за помощью.

Крутилась мысль, что мне не успеть, что пружины мозга вот-вот полезут через уши, – но, наконец, впереди забрезжил свет. Я въехал на стоянку и выпрыгнул из грузовика. Забежал в магазин и купил упаковку из двенадцати банок пива и пинту «Джека Дэниелса».

Когда вернулся за руль, дышать стало чуть легче; я выехал на автостраду до Ривер-роуд, что ведет к океану. Ехал медленно, проглатывая одну банку за другой, и обдумывал случившееся. Все взвесив и здраво рассудив, я подытожил, что у дядюшки попросту нет причин точить на меня зуб, особенно после того, как я ему так здорово подсобил.

Добравшись до побережья, я повернул на юг и на протяжении десяти миль, что двигался вдоль трассы 1, то и дело останавливался, чтобы сбросить часть поленьев и обломки пилы с утеса.

То есть в придачу ко всему я выкинул дерева, считай, долларов на триста – и из всего приключившегося это разозлило меня больше всего.

Жемчужины Королевы-Вампира

I

Тарамату-Легкоступу

Трактир «Свинья и Поросенок»

Кархман-Ра

Пламенный привет тебе, о Принц Негодяев! Искуснейший из уголовников, Образец Совершенства для всех Мелких Жуликов и Воришек, Набоб Пройдох и Мошенников – доброго тебе утра, дня или вечера, в зависимости от того, в какой час застало тебя мое письмо! Догадался ли ты уже, кто обращается к тебе с такими пожеланиями, а? Ну разумеется. Кто же еще, как не твой старый приятель, худощавый ловчила, никогда не унывающий Ниффт – неподражаемый Ниффт, чей ум остер, как лезвие охотничьего ножа!

Неужели прошло уже два года с тех пор, как мы в последний раз слышали друг о друге? Да, два, и даже больше, клянусь Черной Молнией! Уверен, ты наверняка думаешь, что меня нет больше в живых или еще что-нибудь в этом роде, и, по правде говоря, старина Тарамат, ты не слишком ошибаешься, ибо мы с моим приятелем Барнаром взяли во Фрегор Ингенс такую добычу, что понадобилось целых двадцать шесть месяцев безудержного мотовства, чтобы прокутить ее всю до полушки, а будь она хоть на йоту больше, мы бы точно умерли от собственных пороков, так и не растратив всего.

Добычу? Во Фрегоре? Ах да, ты ведь еще ничего не знаешь! Как глупо с моей стороны… а может, мне написать тебе хорошее большое письмо и рассказать всю историю в подробностях? Здесь, в Чилии, где мы гостим у Барнаровой родни, все время идет дождь, заняться нечем, так что времени у меня хоть отбавляй, к тому же в твои края мы подадимся не раньше конца весны. Значит, договорились. И не беспокойся, мне это не составит ровно никакого труда, ибо я люблю предаваться воспоминаниям о былых подвигах, в особенности таких замечательных, как этот. Только не забудь дать прочесть мое письмо Эллен, если повстречаешься с ней как-нибудь, – ты ведь знаешь, она от меня просто без ума и любит быть в курсе всех моих дел.

Так вот, Тарамат, речь пойдет о болотных жемчужинах – по пять сотен на брата. Да-да, ты не ошибся, и закрой свой рот (я ведь знаю, у тебя челюсть отвисла от удивления). Я уверен, ты хорошо знаешь, сколько они стоят, но видел ли ты когда-нибудь хоть одну? Черные, как обсидиан, о двенадцати гранях (у недозрелых по шесть), величиной с твой большой палец каждая. Их великолепие ослепляет – я нисколько не преувеличиваю – у нас с Барнаром не возникало и тени сомнения в том, что ради них стоит рискнуть вызвать гнев Королевы-Вампира.

Так вот, мы разузнали, что подданные Королевы Вулвулы ныряют за ними по трое: один ловец жемчуга и два душителя. Но это только потому, что они изо всех сил стараются не повредить жемчугоносные полипы. Пока пара тяжеловесов удерживает щупальца, ловец спокойно собирает жемчуг. За удавку они хватаются лишь в самом крайнем случае: когда кто-нибудь из команды попадает в смертельные объятия полипа. Ныряльщик может получить достаточную поддержку и от одного душителя, если тот, немедленно обхватив руками удавку, сожмет ее изо всех сил, не заботясь, переживет ли полип такое нападение. Действовать надо быстро, и убивать растения не желательно, так как их мертвые тела могут стать тем следом, по которому до браконьеров доберутся лучники-патрули, но с одним-единственным душителем особенно стесняться не приходится. Силу Барнара ты знаешь. Я был вполне готов попробовать себя в роли собирателя жемчуга, если он будет солировать в качестве душителя, и он охотно дал свое согласие. Поэтому мы поступили солдатами на чилитский военный корабль, чтобы отработать проезд до залива Кьюнит, где провели три дня в порту Драар, запасаясь провизией для дальнейшего путешествия. Оттуда мы двинулись на юг.

На хороших лошадях путь до болот, лежащих в глубине континента, занимает не более десяти дней. Местность там гадкая, но на протяжении недели нам везло. Потом, на восьмой день – точнее, ночь, – удача от нас отвернулась. Мы как раз пересекали соленые топи у подножия окружающих болота гор, когда на нас набросились три громадных соляных жука. По счастью, хотя в той части света деревья встречаются до крайности редко, у нас было достаточно топлива, чтобы поддержать костерок, который освещал поле битвы. С жуками мы справились, но не раньше, чем те успели прикончить наших лошадей. Хуже всего, однако, было то, что в их ядовитой крови растворились древки наших копий. Луки и мечи остались, правда, при нас, но лучше было бы потерять их, чем копья, так как на болотах это оружие просто незаменимо. Передвигаясь вплавь, невозможно стрелять из лука, поэтому против ползунов он не поможет, да и против упырей тоже: шкура у них такая толстая, что обычной стрелой ее не пробьешь. А меч вынуждает подходить что к ползуну, что к упырю куда ближе, чем хотелось бы.

Болота лежат к югу от горного хребта, что известен под названием Соляной Зуб. Как только мы добрались до перевала, нашим глазам открылась облачная равнина, которой, казалось, не было конца. Хребет настолько высок, что преграждает дорогу облакам и они тысячелетиями проливают слезы в низину между горами, давно превратившуюся в отстойник для дождевой воды.

Пока мы спускались, нас непрерывно окружал плотный белый туман, похожий на овечью шерсть, и лишь когда до болот осталось рукой подать, мы вступили в полосу относительно прозрачного воздуха между пеленой облаков наверху и водянистой почвой внизу. В холодном рассеянном свете, просачивавшемся сквозь серый потолок и отражавшемся в ртутно поблескивающей поверхности воды, виднелись многочисленные озерки, пересеченные покрытыми густой растительностью грязевыми отмелями. Они уходили на мили и мили вдаль; в них-то и скрывалось наше будущее нечестным путем добытое богатство. Илистые косы и отмели расположены под такими невероятными углами друг к другу, что больше всего напоминают лабиринт и делят сплошное водяное поле, издали кажущееся черным как смоль на множество причудливой формы лагун. Растительность на болотах, хотя и довольно густая, не поражает особой пышностью или разнообразием. Состоит она в основном из трав и кустарников, больших деревьев практически нет. Следовательно, укрыться в случае опасности будет негде. Местность открытая, как на ладони, и человек, стоящий в лодке во весь рост, может с легкостью видеть, что происходит примерно в дюжине ближайших к нему лагун сразу.

Мы подошли к самому краю трясины и остановились, прежде чем войти в воду. Барнар потянул носом воздух и сказал:

– Чувствуешь запах, Ниффт? Похоже, здесь нас ждет настоящее богатство.

И он не ошибался. Вокруг просто смердело страхом. Стоило только взглянуть на провисший под собственной тяжестью покров клочковатых облаков, грязный, точно пол в конюшне, а потом на простирающиеся до самого горизонта мили и мили мутной воды, как становилось понятно, что в ней зреют просто неприличные сокровища, окруженные к тому же такими опасностями, что даже охраняющие их стражи давно перестали верить в возможность кражи, а тем более крупной.

II

Вода только казалась мутной. Погрузившись в нее, мы не могли не подивиться той кристальной ясности, с которой нам были видны не только собственные ноги, но и весь пруд до самого дна: надо сказать, что в большинстве своем бочажки были не слишком глубокими, даже самые широкие из них. Все дело в особой почве. Если нырнуть поглубже и вытащить на поверхность горсть донного ила, а потом отжать из него воду, то окажется, что по весу он не уступает аналогичному объему железной руды. А стоит, находясь на дне, поддеть ил носком сапога, как над головой тотчас поднимается столб жидкой грязи, которая, однако, почти так же быстро и оседает. Позже мне объяснили, что полипам нужна такая вязкая тяжелая почва для роста жемчужин. Пока еще стоял белый день – а он действительно был какой-то белесый, точно и солнечный свет пропитала болотная вода, – мы решили попробовать себя на новом поприще.

Через полчаса мы уже плыли, подталкивая перед собой узелки с пожитками одной рукой и держа обнаженные мечи под самой поверхностью воды другой. Вещевые мешки были предварительно набиты пробкой и завернуты в промасленную тюленью кожу, а мечи густо смазаны жиром. Лучший способ уцелеть в этих болотах – оставаться в воде целый день, как выдра, и выползать на берег только на ночлег. Прежде всего, это помогает быстрее научиться ориентироваться в чуждой стихии. Благодаря необычайной прозрачности воды ныряльщики могут заметить ползуна, выкарабкивающегося из донного ила, несколькими секундами раньше, чем он набросится на них, но если они сами будут то и дело выбираться на сушу, а потом нырять обратно, то не смогут ясно видеть под водой, и тогда их легко будет застигнуть врасплох. Во-вторых, все лагуны связаны между собой, и потому, если плыть, постоянно меняя направление, как в лабиринте, то можно перебираться из одного озерка в другое, не рискуя наткнуться на земляную преграду.

Первый найденный нами полип одиноко стоял посреди небольшого пруда. Высотой он был с рослого человека, кончики его щупальцев немного не доставали до поверхности воды. Мы и понятия не имели, большой это полип или нет. Его красные ветки рдели сквозь толщу воды, точно языки пламени, и я бы наверняка остановился, чтобы просто полюбоваться, если бы не мысль о предстоящей драке с ним. Как только мы оказались в заводи, его щупальца задвигались, точно исследуя изменения вокруг. Стараясь держаться вне пределов их досягаемости, мы нырнули, чтобы рассмотреть нижнюю часть растения. Внизу, между точкой, где стебель-якорь разветвляется на множество отростков, и илистой поверхностью дна, виднелся пучок волокон, который ныряльщики называют удавкой – по способу применения. Там же, только с другой стороны стебля, находились два крупных вздутия – жемчужные пузыри, догадался я.

Мы поднялись на поверхность.

– Дыши как следует, Бык, – обратился я к своему спутнику. – Я ударю по пузырям, как только ты ухватишься за удавку и отвлечешь на себя большую часть щупальцев. Так что набирай воздуха побольше.

Барнар кивнул и стал привязывать свой меч к узелку с пожитками. Я собирался нырнуть с оружием, на случай нападения ползунов, но у моего напарника руки все равно будут заняты. Потом он принялся размеренно выдыхать воздух и наполнять легкие снова и снова, раз за разом все глубже. Я последовал его примеру. Мы кивнули друг другу, показывая, что готовы, и погрузились на дно.

Мы направились к полипу с разных сторон, чтобы застичь его врасплох. Мне надо было дождаться, пока Барнар обезвредит щупальца, и я остановился на полпути, наблюдая, как он подплыл к стеблю и схватился за удавку. В то же мгновение все до единого кроваво-красные щупальца встрепенулись и с умопомрачительной скоростью рванулись к нему: я и не предполагал, что под водой можно двигаться так быстро. Полип походил на куст, согнутый неожиданно налетевшим ураганом; Барнар и оглянуться не успел, а щупальца уже обвились вокруг его шеи, ноги и торса, так что ему пришлось отнять одну руку от удавки, чтобы защитить собственное горло.

Настала моя очередь. Возня с полипом заняла немного времени, но вполне достаточно для того, чтобы у меня мурашки побежали по коже: он был одновременно жесткий и гибкий, как оживший камень. Именно в этом и заключается одна из основных трудностей работы собирателей жемчуга: полип невозможно проткнуть никаким оружием. Я изо всех сил сдавил его стебель по обе стороны от вздутия, и жемчужина выскочила оттуда, как семечко из перезревшего плода. Я попытался ухватить ее, но она выскользнула из моих пальцев, точно намыленная. И тут меня будто молотом по спине огрели. От удара меня швырнуло вперед, и я ухитрился-таки поймать скользкую драгоценность, потом пошарил в грязи у корней растения, получил еще два удара по плечам, от которых у меня едва кости не треснули, и был таков. Поднявшись на поверхность, я остановился перевести дух.

Барнар был все еще внизу. Мне было видно только расплывчатое пятно, вокруг которого то и дело вздымались и снова опускались красные щупальца, точно цепы на молотильне. Я засунул жемчужину в карман, набрал полную грудь воздуха и опять нырнул. Полип и мой напарник сцепились намертво: часть щупальцев по-прежнему обвивали Барнара за шею, за ногу и вокруг торса, а он одной рукой стискивал удавку, чтобы обездвижить остальные и не дать растению удушить его окончательно. Когда мы с ним шли через степь, он, бывало, брал осколок каменной соли с кусок лошадиного навоза величиной и сжимал его одной ладонью так, что тот превращался в песок. Однако сейчас его легкие наверняка уже готовы были треснуть от напряжения, тогда как полип нисколько не ослабевал. Я подплыл к стеблю и обхватил удавку обеими руками. Этого было достаточно: щупальца, удерживавшие моего друга, тотчас разжались. Мы, отчаянно барахтаясь, рванулись наверх. В последний момент что-то царапнуло меня по лицу, я почувствовал резкую боль, но тут же все кончилось, мы вынырнули. Барнар пыхтел, отдуваясь, как кашалот. Еле шевеля руками и ногами, мы подплыли к узкой полоске грязи, отделявшей наш бочажок от соседнего, облокотились на нее и стали отдыхать. Я показал другу нашу первую добычу. Рваные раны, какие обычно остаются от соприкосновения с заостренными камнями, украшали его лицо в двух местах. Моя левая щека тоже была распорота. Видишь, до сих пор шрам остался.

– Что ж, – сказал Барнар, – хорошая плата, тяжелая работа.

– Верно, – отозвался я. – И все же это, сдается мне, самая тяжелая работа из всех, что когда-либо выпадали мне на долю. – Тут до нас донеслись звуки возни, очень явственные, но в то же время далекие, как будто что-то происходило через лагуну-другую от нас. Мы вытащили мечи и, толкая перед собой узелки с пожитками, перебрались в соседнее озерцо. Его дальний берег покрывал кустарник, который все еще не перестал трястись от чьего-то неловкого прикосновения. Из лагуны за ним доносились шлепки, точно кто-то изо всех сил хлопал ладонью по поверхности воды, клокотание, фырканье и резкое прерывистое дыхание, явно человеческое.

Мы подплыли к дальнему берегу и осторожно заглянули через него. Какой-то коротышка лупил копьем по воде, раз за разом пытаясь вогнать его во что-то под собой. На наших глазах удары его становились более методичными и размеренными и, наконец, стихли. Густое зеленое пятно расплылось по поверхности, кипя от поднимающихся снизу пузырьков воздуха.

Мне показалось, что я знаю этого человека. Он тем временем перевернул свое копье острием вверх – оно тоже было измазано липкой зеленью – и стал тыкать тупым концом во что-то, лежащее на дне. Потом выругался, сплюнул и поплыл к берегу, где на земле лежали его вещи, а на кустах висел меч. Я вспомнил, что встречал его на ярмарке в Шапуре, где впервые услышал о болотных жемчужинах. Он был в одном зале трактира со мной и моими друзьями, когда те рассказывали о браконьерстве в здешних водах. Судя по состоянию его снаряжения, подслушанными тогда сведениями и исчерпывались все его знания об этом нелегком занятии. Вещи, разбросанные таким образом по берегу, сразу скажут любому отряду сторожей-лучников, что и сам их владелец где-то неподалеку и, даже если ему поначалу удастся от них ускользнуть, раньше или позже они все равно его выследят. А уж о мече и говорить нечего: даже в тусклом болотном свете его окованные бронзой ножны сияли, что твой маяк.

– Я, кажется, его знаю, – шепнул я Барнару. – Давай возьмем его в долю, а? Втроем работать легче, да к тому же, если его не проинструктировать как следует, сюда скоро сбегутся все сторожа.

– Ладно, – проворчал мой друг в ответ. – Но только чур он получает четверть улова, пока не обучится как следует. Сразу видно, что он совсем зеленый. Кроме того, он только что потерял напарника.

Барнар оказался прав: мы убедились в этом, как только заплыли в соседнюю лагуну. Человек, который там находился, устало повернулся и наставил на нас острие своего копья. Мы жестами объяснили, что не причиним ему зла, и тут наше внимание приковала картина под водой.

Во-первых, мы сразу поняли, что наш полип был маленьким. Большую часть этого озерка занимал девятифутовый гигант, в щупальцах которого запуталось тело еще одного человека, очень большого роста. Однако убило его не растение и скорее всего даже не недостаток опыта: просто им не повезло. На дне, по-прежнему не выпуская ноги утопленника из своих челюстей, лежал ползун величиной с хорошую собаку. Его плоская покрытая многочисленными узелками глаз голова была проломлена, и из нее вытекала зеленая жидкость. Ползуны очень похожи на пауков, с той только разницей, что нижняя часть их тела представляет собой не гладкий округлый мешочек, а вся покрыта жесткими пластинами, наслаивающимися друг на друга, как у жука. От их яда человека раздувает чуть ли не в полтора раза против нормальных размеров, однако даже с учетом этого белесая сосиска, болтавшаяся в объятиях полипа, была достаточно велика, чтобы мы поняли: при жизни рядом с этим человеком даже Барнар выглядел бы нормальным.

Из всех троих в живых остался лишь полип, и, наблюдая за ним, мы узнали еще одну деталь из жизни этих любопытных существ: их гибкие ветви покрыты множеством крохотных ртов, которыми они пожирают добычу животного происхождения, так что, если в их тиски попадет малоподвижное тело и останется там достаточно долго, растение сожрет его, хотя и омерзительно медленно. Прямо на наших глазах щупальца полипа обвились вокруг руки мертвеца и начали неторопливо отдирать от нее полоски мяса, которые затем расклевывали на мелкие кусочки и отправляли внутрь.

Коротышку звали Керкин. Он вспомнил нашу встречу и, да не прозвучит это как хвастовство, мне не пришлось представляться: он и без того знал мое имя. Сложности браконьерского ремесла впечатлили его не меньше, чем нас, и мы скоро достигли договоренности о партнерстве. Керкин понимал, что, не повстречайся ему мы, ушел бы он с болот несолоно хлебавши, да еще неизвестно, удалось бы ему выбраться отсюда живым или нет, и потому с должной скромностью согласился на четверть улова. Мы поделились с ним пробкой и показали, как надо укладывать вещи.

– Глядите! – завопил вдруг он, указывая рукой на большой полип, который неожиданно начал сотрясаться в конвульсиях. В отличие от того, что повстречался нам раньше, он с самого начала был скорее фиолетовым, чем красным, – позднее мы узнали, что для крупных экземпляров это самый обычный цвет. Но теперь чудовище вдруг стремительно побледнело, почти побелело, в его ритмичных содроганиях чувствовались беспомощность и бесцельность, точно они были вызваны сильной болью. Вскоре движения его замедлились, а немного погодя совсем стихли.

– Яд ползуна! – догадался Барнар. Разумеется, в этом-то и было все дело. При обычных условиях ни один ползун, даже самый здоровый, не прокусит твердую, как камень, оболочку полипа. Но в данном случае яд попал в организм растения вместе с зараженной пищей и сделал свое дело. На стволе полипа мы нашли четыре вздутия: в трех из них были жемчужины, четвертое оказалось пустышкой.

На некоторое время мы заполучили превосходную снасть для ловли жемчуга. Мы втаскивали тело покойного друга Керкина – его, кстати, звали Хасп, – в очередную лагуну, затем кто-нибудь из нас подныривал под самое основание полипа и что есть силы лягал его сапогом в удавку, а остальные тут же направляли в самую гущу его взметнувшихся щупальцев труп. Полип начинал жевать навязанное ему угощение и вскоре погибал. Так мы собрали более дюжины жемчужин, но тут Хасп начал разваливаться: не от того, что его пощипали полипы, а от яда ползуна. Скелет вдруг распался на куски, с которых с невероятной быстротой лоскутами начала сползать кожа, и озеро вокруг нас в одно мгновение ока наполнилось волокнистыми лохмотьями полуразложившейся плоти. За несколько минут вся лагуна превратилась в тошнотворный бульон, из которого мы бросились без оглядки, стараясь держать головы как можно выше. Два маленьких полипа, живших в озере, умерли, отравившись попавшим в воду ядом, но мы и не подумали нырять за их жемчужинами.

Снова началась настоящая работа. Пока ловля шла легко, Керкин осмелел и стал ныть: в конце концов, Хасп был его напарником, значит, по справедливости он должен получать как минимум третью часть улова. Однако как только игра опять стала сложной и опасной, наш новый партнер охотно предал эту тему забвению. Теперь на добычу трех жемчужин у нас уходило столько же времени, сколько раньше на целую дюжину. Когда поздно вечером мы выбрались на сушу и устроились на ночлег, нами овладела такая усталость, что даже жевать не было сил. Мы с Барнаром сразу же забрались в кусты и повалились наземь, как мертвые. Керкин остался сторожить. Ему все равно не спалось: мысли об уже собранном нами богатстве не давали ему покоя. Как всякий новичок, он не скрывал своего возбуждения и не дал спать заодно и мне тоже. Однако я не мог на него сердиться: в его возрасте я и сам был таким, разве что чуть поумнее. Поэтому решил поболтать с ним немного.

– Подумать только, за весь день нам не встретилось ни единого патруля, – самозабвенно заливался он. – Ниффт, ведь почти никто не знает, как легко браконьерствовать здесь в это время года. Разумеется, если бы слух об этом распространился, только ленивые не притаскивались бы сюда за жемчугом осенью, и тогда сторожа наверняка что-нибудь придумали бы. Но мы-то сейчас здесь, вот что здорово!

– Ты вроде говорил, что все из-за церемонии Короля Года, – отозвался я. – Что это за штука такая, друг Керкин?

Керкин обрадовался возможности отличиться. О дворе Королевы ему было известно куда больше нашего, а оседлать любимого конька каждому приятно.

– Это называется церемонией обожествления Короля Года. Сама Королева кладет конец его годичному царствованию, превращая его в бога, как они выражаются. – Тут он умолк и тихонько усмехнулся. Я, желая подыграть ему, спросил:

– А как она это делает?

– А ты как думаешь? Выпивает из него всю кровь до последней капли прямо на глазах своих подданных. Очень старается, потому что ей просто необходимо получить все. Если хотя бы одна чашка ей не достанется, заклятие крови не сработает и его магия пропадет.

– А что ей в том заклятии, Керкин?

– Оно уничтожает следы старения за целый год! И, разумеется, как всякое заклинание высокой магии, требует безукоризненной точности исполнения, в противном случае чародея постигает ужасное наказание. Если Королева ошибется, то за каждую ночь, прошедшую с момента церемонии, она будет стариться на год. И даже если ей впоследствии удастся повторить заклинание, оно не сотрет этих следов, а значит, кровь нового Короля Года вернет ее только к тому возрасту, которого она достигла после совершенной ошибки. Так что один месяц нехватки крови способен превратить ее в старую каргу навеки.

Керкин оказался настоящим кладезем информации, и я черпал из него, не стесняясь. Одно из моих правил – если тебе предлагают знание, за которое не надо платить, грех им не воспользоваться. Оказалось, что кровь, полученная во время церемонии, покрывала лишь самые основные нужды Королевы. Остальное она добирала, время от времени прикладываясь к кому-нибудь из своих спящих подданных, но, чтобы не испытывать их терпение, обычно соблюдала осторожность и укусы ее редко бывали смертельны. Обитатели болот согласились признать ее своей повелительницей триста лет тому назад, когда она предложила им свою помощь в борьбе с упырями, которые тоже испокон веку жили в этих местах и с незапамятных времен охотились на людей.

Керкин так увлекся своим рассказом, что предложил убить упыря или найти труп заколотого им раньше ползуна и пойти во дворец Вулвулы за наградой. Гигантская пирамида среди болот в это время года полным-полна людьми. Это же тройное удовольствие: получить награду, увидеть редкостное зрелище, да еще все время сознавать, что карманы у тебя набиты крадеными жемчужинами! Можно будет даже пробраться наверх и за небольшую мзду взглянуть на Короля Года – охраняющая его стража обычно позволяет это всем любопытным, что уже стало почти традицией. И он продолжал трещать, описывая похожий на лабиринт дворец Вулвулы в таких подробностях, точно сам был его завсегдатаем.

Бедняге Керкину суждено было дожить лишь до следующего полдня. Он отстал от нас, когда мы плыли через болота в поисках второго за тот день полипа. На борьбу с первым у нас ушло все утро. Он измотал нас до полусмерти, а в результате нам досталась лишь пустышка. Керкину не хватало нашей выносливости, и после утренних испытаний он следовал за нами в каком-то забытьи. Потеряв нас из виду, он по ошибке свернул не в тот проход и еще некоторое время продолжал рассеянно двигаться вперед, не глядя по сторонам, уверенный, что мы уже проплыли здесь раньше. Он так отчаянно барахтался, попав в беду, что мы услышали плеск и поспешили назад. Зрелище, открывшееся нашим глазам, когда мы ворвались в лагуну, поразило нас настолько, что мы замерли с открытыми ртами. Злосчастного нашего компаньона занесло в один из самых глубоких бочагов на этих болотах, посреди которого стоял полип-патриарх такой чудовищной величины, что при виде его у меня волосы на затылке стали дыбом – от корней до кончиков ветвей в нем было не меньше пятнадцати футов росту. И он, судя по всему, не стал ждать, пока его спровоцируют, а просто ухватил беднягу Керкина за ногу щупальцами толщиной с его тело каждый. Когда мы появились, полип как раз затягивал его под воду. Два щупальца обвились вокруг головы невезучего малого, одно резкое движение, треск – и все было кончено.

Тело Керкина свело судорогой, точно в него ударила молния, и он вытянулся, повиснув на ветвях, как пропитанное водой бревно. Полип тут же начал шумно пожирать добычу, и через несколько секунд мы с отвращением увидели, как до самого локтя обнажилась кость предплечья несчастного малого. Даже не попытавшись снять жемчужины с тела нашего недавнего компаньона, мы подплыли к илистой отмели и выбрались на нее, чтобы отдохнуть.

Настроение у нас было хмурым, как северная зима. Отныне работать нам предстояло еще больше, чем раньше, а, кроме того, последнее происшествие показало, как много непредвиденных опасностей подстерегает человека среди этих болот. Мы снова пересчитали наш улов. Добытых жемчужин с лихвой хватило бы на целый год безбедной жизни: мы могли бы покупать самую дорогую магию у лучших чародеев, нанимать обладающих редкостными талантами женщин. Но вокруг нас оставалось куда больше, чем мы успели взять. Ты понимаешь, о чем я говорю. Мне и прежде доводилось испытывать это чувство. Помнится, однажды я ограбил графа Манксло и, выбираясь из его виллы, проходил через сераль. Стояла глухая ночь, но одна из девушек не спала и, увидев меня, поманила к себе. Опьяненный успехом, я с радостью остановился, чтобы доставить ей удовольствие. Но, не успел я как следует возбудиться, проснулись еще с полдюжины красоток и стали шепотом умолять меня, чтобы я удовлетворил еще и их. Я был тронут до глубины души. Тело мое налилось сверхчеловеческой силой, так что я мог бы оставаться с ними до утра и утолить желание всех до единой. Но у меня в мешке лежала королевская добыча, и мне пришлось уйти, хотя сердце мое обливалось кровью.

Но на этот раз дело обстояло куда хуже. На вес жемчужины намного дороже золота и при этом восхитительно удобны, в особенности для человека, который не привык подолгу засиживаться на одном месте: помещенное в них состояние запросто можно унести с собой в одном кармане. Поэтому мы продолжали сидеть на узкой полоске грязи, пялиться на тяжелые рыхлые облака и ждать, когда кто-нибудь из нас первым предложит не зарываться и идти домой.

– Что ж, – вздохнул я, просто чтобы прервать затянувшееся молчание, – спасибо Королеве, что сделала эти места хотя бы настолько безопасными. Подумай, что бы с нами было, если бы тут еще и упыри водились!

– Они хоть, по крайней мере, воздухом дышат, и в жилах у них кровь, а не слизь болотная, – проворчал Барнар в ответ. – По мне, так все эти твари ползучие куда отвратительнее. Ползуны, полипы, тьфу! – Пока он говорил, его лицо начало расплываться у меня перед глазами, так как в голове моей в это время складывался план. И столько в нем было изящества и точности, что я сам обомлел от собственной изобретательности.

– Гром меня разрази, – прошептал я наконец. – Барнар. Я придумал, как нам разбогатеть. Надо найти того ползуна, которого прикончил Керкин, добыть упыря и отнести все это в пирамиду к Королеве, да побыстрее, чтобы успеть к церемонии обожествления Короля Года. Керкин говорил, она начнется через пять дней. Мы можем оказаться там по крайней мере на два дня раньше, значит, у нас еще будет уйма времени в запасе!

III

Можешь меня казнить, а можешь миловать, но я не знаю, что труднее – заколоть ползуна в лагуне семифутовым копьем или добыть упыря в черных холмах к западу от трясины. Нам пришлось делать и то и другое.

– Что, – спрашиваешь ты, – неужели мы не смогли найти нужную лагуну?

Да нет, ее-то мы нашли сразу. Полип в ней весь почернел, как обугленный, половина щупальцев отвалилась. И ползун тоже был там. Не было только задней части его тела: пока мы охотились за жемчугом, кто-то ее сожрал. Ладно, хоть не пришлось нового ползуна выслеживать, потому что именно он и изничтожил половину того, которого убил Керкин, а сам еще не успел убраться восвояси. Надеюсь, судьба сжалится надо мной и никогда больше не столкнет меня лицом к лицу с подобным чудовищем: черный, как грязь под его лапами, ростом ползун был с хорошего пони. Я плыл впереди, держа копье – мое любимое оружие – в руках, а он, едва заметив наше приближение, оторвался от трапезы и бросился мне навстречу.

Нам крупно повезло, что мы повстречали Керкина, иначе никакого копья у нас бы и в помине не было, однако для подводной охоты рукоятка у него была длинновата, не мешало бы отпилить фута два. Хорошо еще, что я плыл, выставив жало копья вперед и вниз, хотя это изрядно замедляло скорость движения, иначе умереть бы мне прямо на месте. Клыки у найденного нами ползуна длиной не уступали моей руке от запястья до локтя, и я не успел глазом моргнуть, как они оказались на столь ничтожном расстоянии от моих ног, что можно было пересчитать покрывавшие их волоски. Однако хищник поторопился: не рассчитав скорости броска, он не сумел вовремя остановиться и сам насадил себя на лезвие. Когда его острие впилось в середину передней части туловища чудовища, прямо между черных выпуклых бусинок-глаз, мне оставалось лишь как можно крепче сжать древко, чтобы оно не вырвалось из моих рук. Я повис на нем, как муравей на подхваченной ураганом соломинке, а здоровенный водяной паук так бился и брыкался, что копье в какой-то момент поднялось вертикально, на мгновение выбросив меня из воды.

Ползуны хороши тем, что все жесткие части тела находятся у них снаружи, да и те не очень тяжелые. Они даже линяют, наподобие змей, оставляя пустую оболочку, точную копию самих себя, легкую, как солома. Убитый мною ползун был настоящим чудовищем, с рослого пони размером, однако, когда мы выпустили из него кровь, стал раза в два легче прежнего. Мы облегчили его еще больше, выпустив из его тела весь запас яда: кусты, на которые он пролился, пожелтели и осыпались прямо у нас на глазах.

Мы выволокли труп из болота и отбуксировали его к подножию холмов, по которым сами пришли сюда всего день назад, потом насобирали хвороста и разожгли костер. Оказалось, что если вспороть чудовищу брюхо и набить его раскаленными углями и камнями, то внутренности его расплавятся и вытекут наружу. Провозившись с ним весь остаток дня, мы превратили тело в плотную и гибкую оболочку, темный окрас которой не давал разглядеть, что внутри она совершенно пуста. Весила она теперь не больше, чем худой малорослый человек, но нести ее все равно было неудобно. Тогда мы привязали ее к древку копья и понесли между собой, как добычу. Мы шагали всю ночь, направляясь к западным холмам.

К рассвету мы были на месте. Здесь, на самой окраине болот, подальше от чар Королевы Вулвулы, селились упыри. Мы спрятали нашего паука во рву, забросав камнями для большей сохранности, хотя случиться с ним ничего не могло, ибо съесть ползуна способен лишь другой ползун, а они редко выбираются из воды. Для себя же отыскали укромное местечко неподалеку и легли спать, не особо опасаясь нападения упырей. Эти твари выходят на промысел только по ночам, вот тогда и наступит наше время идти на охоту.

Единственное уязвимое место на теле упыря – это грудина, но она очень узка, а повернутые коленями назад ноги этих созданий делают их прыгучими и маневренными, точно зайцы. Ты прекрасно знаешь, что в метании копья мне нет равных, особенно если спор на деньги, но когда речь идет об упырях, то я предпочитаю, чтобы моя цель находилась посреди свободного, хорошо освещенного пространства и чтобы у меня была возможность прицелиться и послать копье вперед раньше, чем упырь меня заметит.

Мы решили испробовать нетрадиционный подход. План – и весьма остроумный – придумал Барнар. Идею подсказала ему всем известная меланхолия упырей, которые нередко кончают жизнь самоубийством, бросаясь прямо на заградительные барьеры Вулвулы. Говорят, их так и находят в воздухе, опутанных невидимыми сетями и с ног до головы кишащих мелкими синеватыми червячками, которые тоже являются составной частью заклятий Королевы-Вампира. Барнар утверждал, что склонный к меланхолии упырь вполне может поверить в искренность человека, который придет к нему, одержимый желанием смерти.

Нашего упыря мы повстречали далеко среди холмов. Нас привел к нему свет его кухонного костра. Укрывшись между камнями, мы долго за ним наблюдали. Он жарил на вертеле человеческую ногу: обугленная кожа лоскутками пепла осыпалась в огонь, мышцы бедра вздулись, пропитанные собственными соками. Остальные части тела лежали рядом с костром: руки, ноги и голова были просто оторваны от туловища, ибо упыри не пользуются никакими орудиями, ни каменными, ни металлическими. Громадные ладони, недавно разорвавшие человека на части с такой легкостью, точно он был всего лишь цыпленком, покрывала черная корка запекшейся крови.

Хочешь знать, как выглядит упырь? Возьми, к примеру, нашего друга Гриммлата, и представь, что руки у него остались той же длины, но ладони начинаются на высоте локтя, а вся мускулатура плеча и предплечья собралась на коротком отрезке между запястьем и ключицей. Заставь свое воображение пририсовать ему соответствующие ступни с пальцами, длиной и гибкостью не уступающими пальцам рук, и разверни ноги коленками назад. Теперь вообрази, что его и без того выпученные глаза вылезли из орбит вдвое больше прежнего, челюсть отвисла на целый дюйм, а рот наполнился кривыми зубами размером с твой большой палец каждый, и получишь точный портрет упыря.

Я укрылся в тени камней, а Барнар, издав предварительно глубокий вздох, закричал:

– Эй, там, у костра! Ты упырь? – Затем, громко топая и шаркая ногами, он промаршировал к огню, а я, пользуясь поднятым им шумом, перебрался на место, давно облюбованное мною как наиболее удобное для метания копья. Упырь подскочил, когда Барнар ввалился в его лагерь.

– Позволишь присесть, дружище? – спросил он. – Окажи мне услугу, лиши меня жизни.

Упырь, несмотря на все свое безобразие, выглядел глубоко опечаленным, – такой вид придают этим тварям опущенные внешние уголки глаз, так что поневоле чувствуешь к ним симпатию, если, конечно, никто из них не наметил тебя в качестве потенциальной добычи. Он скорчился на четвереньках, приняв оборонительную позицию, и помешал мне метнуть копье сразу же. Сидит упырь или стоит, плечи его обыкновенно сильно выдаются вперед, так что грудная кость оказывается скрыта под слоями мускулатуры, поэтому поразить его можно лишь в момент атаки. Именно на это и пытался спровоцировать его Барнар. Видя, что упырь не намерен нападать, он уселся прямо на землю, подогнув под себя ноги и всем своим видом показывая, что облюбовал это место надолго. Выражение настороженности на физиономии упыря постепенно начало сменяться злостью.

– Ты что, оглох? – рявкнул Барнар. – Чего губами шлепаешь, как слабоумный? Ну, давай, убей меня!

Упырю такое обращение не понравилось. Он фыркнул, снова опустился на землю и продолжал поворачивать вертел, упрямо не поднимая глаз от огня.

– А с чего это я должен тебя убивать? – отозвался он. Голоса у них тонкие, как осенняя паутинка, и скрипучие, как у старых ведьм.

– А почему бы и нет? – пробасил Барнар. – Ты сможешь меня потом съесть. Неужели ты настолько глуп, что не видишь, что я такой же человек, как и тот, которого ты недавно прикончил? – И он кивнул в сторону человеческой головы, лежавшей поодаль. У покойника, кстати, были роскошные черные усы. – Готов спорить, что, не проси я тебя об этом, ты бы убил меня немедленно, бестолковое ты создание! – продолжал ныть Барнар.

– Это ты бестолковый, а не я, – дрожащим голосом ответил упырь. – Ты успеешь сгнить, прежде чем я снова проголодаюсь. Ты что, совсем ничего не понимаешь? И вообще, что хочу, то и делаю, а ты, мешок конского дерьма, мне не указ! – И он смачно облизал губы, подчеркивая нанесенное только что оскорбление.

– И тут оскорбления! – воскликнул Барнар. – А я-то думал, что оказываю тебе услугу за услугу. – Он подавил глубокий вздох и склонил голову, подперев лоб кулаком. Упырь взглянул на него с интересом.

– А что это тебе вдруг захотелось умереть? – спросил он ворчливо.

– Почему мне захотелось умереть? – Барнар поднял голову и недоуменно уставился на упыря. – Мир вокруг такой холодный, такой мокрый, такой серый, такой безнадежный, жизнь так коротка и безобразна, полна лишений и опасностей, а ты еще спрашиваешь почему? Хватит с меня всего этого, вот почему!

Упырь явно задумался. Он медленно поднялся, подобрал с земли голову своего ужина и покатал ее на ладони, точно взвешивая. Ладонь у него была широкая, как лопата, и такая длинная, что человеческая голова несколько раз успела повернуться вокруг себя, пока докатилась от кончиков покрытых засохшей кровью когтей до запястья. Затем он отвел руку назад, прицеливаясь для броска. Этого-то я и дожидался.

Я с такой силой послал копье вперед, что половина его рукоятки вышла из спины упыря, но живучесть этих тварей воистину ужасна, и он умудрился закончить бросок с торчащим из его тела копьем. Барнар вовремя увернулся: голова со свистом пронеслась мимо него и, ударившись о скалу, разлетелась на куски, точно глиняный горшок.

Мы взяли упыря и отправились туда, где у нас был припрятан паук. На рассвете мы уже были на месте. Теперь нам предстояло приспособить тело ползуна для носки. Уверенные, что его панцирь достаточно отмяк за это время, мы принялись экспериментировать и, наконец, поняли, как компактно сложить длиннющие ноги паука у него над головой и сплющить заднюю часть туловища. Затем мы крепко-накрепко стянули его в таком положении ремнями и обернули промасленной тканью. У нас получился сверток размером с малорослого человечка, который улегся поспать, подтянув к животу колени. После этого мы выпустили кровь из упыря, но больше ничего не стали с ним делать, только связали запястья и щиколотки вместе. Барнар перекинул его себе через плечо, точно орденскую ленту, и мы снова пустились в путь через трясину. На этот раз мы не прятались, а открыто шагали прямо по грязевым отмелям, местами волоча ползуна по воде, чтобы сэкономить время.

Вскоре мы набрели на один из торных путей, что ведут прямо к пирамиде: это беспрерывная череда ярко-желтых вешек, которые тянутся вдоль илистых отмелей, плавно переходящих одна в другую. Мы шагали по этой дороге весь день, и поздним вечером пирамида показалась на горизонте. Она и в самом деле необычайно внушительна, высота ее такова, что издали кажется, будто она соединяет плоскую заболоченную равнину с нависающим над ней серым брюхом небес. Мы нашли отмель пошире, забрались в кусты и улеглись на землю. Сон не заставил себя ждать.

IV

Наутро мы взвесили спеленатого ползуна и затопили его у шестой вешки от пирамиды – больше чем в одной миле пути. А потом отправились во дворец.

Мои глаза немало повидали на своем веку, домоседом я никогда не был, но, говорю вам, даже на меня пирамида произвела сильное впечатление. В высоту она, должно быть, не меньше трехсот футов, так как ее верхние ярусы теряются в облаках. Вблизи она больше всего напоминает могучий холм, крутые склоны которого изрезаны ступенчатыми террасами. По всему периметру тянутся бесчисленные пристани и доки, и в полумиле между ее основанием и берегами окружающего ее озера не видно ни единого клочка суши. На две трети пирамида сложена из камня, но вершина состоит из огромных бревен, не менее внушительных, чем каменные блоки фундамента. Судя по толщине, эти балки ведут свое происхождение из самого Арбалестского леса, что на границе Железных холмов. Древесина, пропитанная сыростью постоянных туманов болотистого края, сохраняет глубокий черный цвет.

Пока мы добрались до кромки озера, нас обогнали несколько лодок, направлявшихся к дворцу. В озере почти не видно было воды, такое количество небольших плотов сновало от одной стены дворца к другой. Дело в том, что внутри здание представляет собой настоящую головоломку коридоров, поэтому перебираться из одной его части в другую зачастую проще по воде. Постояв некоторое время на берегу, мы заметили лишь один патруль лучников, которые вышагивали взад и вперед по уступам дворца. Они тоже увидели нас и приветственно помахали. Охотников на всякую болотную нечисть здесь любят, и любой человек, направляющийся к дворцу с перекинутым через плечо трупом упыря, вправе рассчитывать на все гостеприимство, которое только могут оказать чужеземцу. По первому нашему знаку от оживленной набережной отвалило суденышко перевозчика и устремилось к нам.

Наш перевозчик также одобрял трапперов, но, похоже, считал их несколько глуповатыми из-за того, что они добывали себе пропитание таким тяжелым трудом. Ничто не способно притупить осторожность человека так сильно, как добродушное снисхождение к собеседнику. На нас не было ожерелий из когтей или зубов, следовательно, мы только начинали свою карьеру охотников, и потому наши дотошные расспросы о внутреннем устройстве пирамиды и о ритуале обожествления казались лодочнику вполне естественными. Его ответы совпадали с рассказом Керкина.

– Я слышал, весь верх дворца выстроен из огромных бревен, – произнес Барнар почтительно, как и полагается неотесанному деревенщине. Мы приближались к пирамиде. Рассеянный свет прорывался кое-где в разрывы между тучами и стекал по ее бокам, но он был не более чем отблеском тех лучей, что пронзали верхние, невидимые с земли слои облаков, и его едва хватало, чтобы разглядеть общие контуры сооружения. Однако, по моему мнению, любое произведение рук человеческих, а тем более такое внушительное, такое древнее и в то же время наполненное жизнью, как это, заслуживает всяческого почтения. Перевозчик в ответ на изумление Барнара только сплюнул в воду и сообщил, что удивительное перестает казаться таковым, когда смотришь на него день за днем, как он.

– Вам бы надо посмотреть на балки крестовых сводов верхнего этажа, где начинает свое паломничество Король, – продолжал он. – Некоторые из них весят не меньше тонны, но перекрещены и подогнаны так точно и аккуратно, как если бы каждая из них была с мушиную головку размером.

Все, что сообщил лодочник по наиболее важным для нас вопросам, звучало вполне обнадеживающе. Судя по его описанию, через весь верхний этаж можно было пройти по потолочным балкам, ни разу не коснувшись пола и не рискуя быть замеченным снизу. Стража у дверей комнаты Короля состояла всего из двоих копейщиков, так как, готовя его к предшествующему ритуалу бдению, ему давали парализующее питье. Так он и сидел, бодрствующий, но совершенно неподвижный, в лишенной окон камере. И даже в ночь перед церемонией, когда все двери на предпоследнем этаже наглухо запирались, не давая пройти на верхний ярус, количество охранников оставалось прежним. Принято считать, что Король Года ждет не дождется своего обожествления, и потому к нему приставляют только почетный караул.

Мы сошли на берег у западной набережной, самой многолюдной из всех. Восточная используется Кабинетом Королевы преимущественно в военных и торговых целях, а нижние террасы северной и южной сторон разделены на отрезки водными воротами – каналами, ведущими к основанию пирамиды и позволяющими выпускать корабли прямо изнутри сооружения. Кроме того, на западной стороне пирамиды находятся все крупнейшие базары и торговые ряды, а также большая часть трактиров и постоялых дворов.

Мы послонялись по площадям, поглазели на прилавки плетельщиков шарфов и оружейников, выпили вина в нескольких кабачках. Желая притереться к новому месту, примелькаться его обитателям, а заодно и войти в роль, мы старались как можно чаще попадаться на глаза, заводили разговоры с купцами и трактирщиками. Упырь на плече Барнара яснее слов говорил, кто мы такие и зачем пришли сюда. Местные жители в большинстве своем относились к нам с той же не лишенной легкого налета презрения теплотой, что и перевозчик. Поимка упыря – обычный для молодых деревенских простаков предлог впервые попасть в столицу, и горожане вполне привыкли к тому, что люди это, как правило, неопытные и недалекие. Человека наблюдательного наверняка насторожило бы, что по возрасту мы не очень-то тянули на новичков, однако люди, как известно, редко приглядываются к своему окружению. В одном винном погребке половой обсчитал нас на радость другим посетителям, однако, когда я начал платить, с улыбкой остановил меня, сказав, что пошутил. Мы посмеялись вместе со всеми, а уходя, я исхитрился стащить бокал с крышкой, из которого перед этим пил. Я знал, что впоследствии он нам пригодится.

Затем мы отправились покупать бечеву и веревки. Того и другого нужно было много ярдов, поэтому мы разделились и пошли в разные стороны, каждый за своей долей покупок. Менее опытные профессионалы, чем Барнар и я, наверняка поддались бы притупляющему бдительность очарованию предпраздничной суеты вокруг. Похоже, жители всех северных трясин – самой сухой и потому наиболее плотно заселенной части королевства – собрались здесь, чтобы пополнить собой и без того значительное население дворца. Но мы-то хорошо знали, что стоит только заронить хотя бы тень подозрения в умы одного-двух случайных прохожих, и самые продуманные планы могут пойти насмарку и рухнуть в одночасье, как карточные домики.

В полдень мы явились в Присутствие, для которого отведена центральная палата нижнего яруса пирамиды. Большую часть года королева, не зная устали, сама возглавляет заседания. Однако в тот момент она пребывала в семидневном уединении в катакомбах глубоко под основанием своего дворца, ниже даже уровня болот, где вступала в общение с мумиями Королей прошлых лет. Накануне церемонии обожествления она поднимется оттуда со всей подобающей случаю торжественностью, а Короля в это время понесут вниз из его воздушной тюрьмы, именуемой небесной остановкой в его ритуальном «паломничестве». Пара воссоединится в той самой Присутственной палате, где теперь находились мы. Когда их встреча подойдет к концу, тело Короля перенесут в катакомбы – на «ночную» остановку его пути, – где он займет подобающее ему место в обществе других Королей. Так они и стоят там в темноте, ряд за рядом, вечные боги – божества Ночи, разумеется.

Представьте себе пять или шесть постоялых дворов размером с этот, друзья мои, да соедините их вместе, вот тогда вы получите некоторое представление о размерах той палаты. Три жрицы Королевы выслушивали жалобы, поданные на рассмотрение ее величества – сейчас они исполняли обязанности самой Вулвулы, которая обычно справлялась с этой работой в одиночку, столь велики ее проницательность и память; еще дюжина столов, за которыми сидели помощники судей, были разбросаны по залу. Всего в Палате находилось, должно быть, не менее тысячи тяжущихся, однако она не была заполнена даже наполовину. Да будет известно всякому: никто из людей, которых мы расспрашивали о правосудии Королевы, никогда не отрицал, что в любое дело, будь то большое или малое, она вникает со всей возможной обстоятельностью и всегда выносит самое справедливое и мудрое из всех возможных решений. Верно, что в ее владениях несколько десятков человек ежегодно просыпаются больными и ослабевшими после мучительных кошмаров, терзавших их ночью, а еще десяток-другой не просыпаются совсем. Но ведь хорошее правление тоже должно иметь свою цену, не так ли?

Для текущих дел, наподобие уплаты налогов, предназначались свои столы, и мы вскоре нашли тот, за которым сидел чиновник, занимавшийся выплатой премий за убитых упырей. Он сделал знак одному из сидевших подле мужчин в покрытых пятнами крови фартуках – это оказались свежевальщики, – тот поднялся и кивнул нам, чтобы мы следовали за ним. Вместе мы покинули Палату и двинулись в путь по коридорам дворца. Это воистину поразительное здание. Мы прошагали добрых полмили, что заняло не менее четверти часа, но в наших умах не возник даже призрак догадки о том, какой же принцип лежит в основе расположения его многочисленных залов, палат, комнат, ходов и выходов. Высота потолков беспрестанно колеблется, путник оказывается то в небольших комнатушках, стены которых едва ли не сплошь изрезаны дверными проемами, то, напротив, вступает в продолговатые гулкие галереи, из которых, кажется, нельзя выйти, кроме как вернувшись назад, поскольку дверей в них практически нет. Обитатели дворца – а их там видимо-невидимо, – редко знают что-либо, кроме своего привычного «района» да нескольких прилегающих к ним коридоров. Наконец наше странствие завершилось, и мы вышли наружу на восточной набережной.

Свежевальщик спустил с нашего упыря шкуру «чулком», да так быстро, что я и глазом моргнуть не успел. Она идет на изготовление пергамента, шлепанцев для богатых людей и ножен для дамских кинжалов. Кости и внутренности он швырнул в стоявшее на плоту ведро: их используют в качестве наживки в ловушках на ползунов, расставленных по всему периметру озера. Голова отправилась туда же, однако не раньше, чем свежевальщик раздробил специальным молотком челюсти и вытащил из них клыки, которые и отдал нам. Их было десять: по пять мощных коренников с острыми краями сверху и снизу.

Кроме того, в качестве платы он вручил нам одну черную жемчужину.

На той же самой набережной расположился со своей жаровней старый медник. Он предложил нанизать для нас клыки на цепочку, чтобы можно было носить на шее. Работал он споро, плату брал небольшую, и вскоре мы уже уходили от него, щеголяя ожерельями из упырьих клыков: по пять на брата. Это окончательно утвердило нас в новой роли, имевшей, однако, и свои недостатки.

Опытные трапперы носят «челюсти»: десятизубые ожерелья, одно над другим.

«Зеленых» коллег по цеху они не жалуют: неопытность повсюду встречает достаточно жестокий прием, но среди этих людей – особенно. Надо полагать, в собравшейся поглазеть на церемонию обожествления толпе найдется немало желающих позабавиться за наш счет. Что ж, эту проблему будем решать по мере ее возникновения.

А затем мы отправились туда, куда на нашем месте наверняка бы потащился любой деревенский болван: поднялись на самую вершину пирамиды, чтобы убедить стражников позволить нам за небольшое вознаграждение взглянуть на Короля Года.

V

Как я уже говорил, вершина пирамиды упирается в облака. С открытых террас верхних ярусов не видно ничего, кроме сплошной белизны, от которой смотрящего прошибает холодный пот; она повсюду – сверху, снизу, вокруг. Стоя там, чувствуешь себя отчаянно одиноким. Непроницаемая для глаза белизна, кажется, уничтожает само время, перенося тебя в Вечность. Поневоле начинаешь думать, что ты умер и превратился в иссохший скелет, который стоит тут не меньше десяти веков, а вся твоя бурная и полная событий жизнь – не более чем могильный сон. С такими мыслями я и Барнар снова вошли внутрь здания и поднялись на последний ярус, куда нельзя попасть иначе, как через коридоры предыдущего.

Поток любопытных не иссякал, однако обычай глазеть на обреченного Короля был еще не вполне узаконен, и потому посетители старались двигаться тихо и уходить быстро. Мы же, пользуясь удачно избранной ролью новичков-трапперов, вчера еще бывших деревенскими простаками, могли позволить себе шагать нога за ногу, то и дело оглядываясь по сторонам.

Верхний ярус выгодно отличался от прочих гениальной простотой планировки: квадрат из двенадцати комнат, с тремя дверями в каждой из боковых сторон. Король Года не должен проводить последние несколько суток своей жизни в той же самой комнате, где дожидался своей очереди быть превращенным в бога его предшественник; двенадцать лет должно было миновать, прежде чем помещение использовалось вновь. Поэтому каждый год бдение Короля происходит в новой комнате. Соединяющие их коридоры освещены скудно. Сводчатые потолки теряются во мраке высоко над головой. Вершина пирамиды задумана в виде увенчивающей все сооружение короны, которую, правда, почти никогда не видно снизу из-за постоянной облачности.

Мы несказанно обрадовались, увидев, что у двери одной из комнат в самом конце коридора, рядом с поворотом, действительно стояли всего двое стражников. Барнар шепнул:

– У меня получится. Понадобится только веревочная дорожка от двери вдоль всего коридора и еще футов на шестьдесят вдоль соседнего.

– Сегодня вечером сделаю, – пообещал я.

Дожидаясь своей очереди бросить сквозь забранное решеткой окошко в двери взгляд на Короля, мы внимательно рассматривали стражников. За нарочитой неподвижностью покрытых шрамами лиц и кажущейся бессмысленностью взгляда бывалых солдат чувствовалась, однако, постоянная готовность к действию. В том, что это опытные воины, мы не сомневались ни минуты. Стоять на часах у дверей последнего пристанища Короля Года – выгодное занятие, и только старейшие из дворцовых гвардейцев могли рассчитывать на этот пост. Я заплатил одному из них, и мы уставились в окошко, не забыв отметить, что никакого замка на двери не было.

Комната напоминала внутренность обычного деревянного ящика без всяких украшений. Окон в ней тоже не было. У дальней стены виднелась груда подушек. На них, безвольно разбросав по полу длинные ноги, полулежал молодой человек. Он был совершенно наг, если не считать узкой набедренной повязки и сандалий из серебра, символизировавших, без сомнения, Ночь и лунный свет, божеством которых ему предстояло вскоре сделаться. Поджарый и мускулистый, он походил на бегуна. Было что-то жуткое в каменной неподвижности этого гибкого, покрытого рельефами выпуклых мышц и туго натянутых сухожилий тела. Казалось, у него нет сил даже для того, чтобы сесть прямо. Только глаза еще продолжали вести свою, совершенно обособленную от остального тела жизнь: их взгляд бесцельно блуждал по камере, пока не остановился вдруг, неизвестно по какой причине, на наших лицах. Молодой человек сдвинул брови, лежавшая на подушке рука дрогнула и приподнялась, точно он хотел провести ею по лицу, но тут же упала снова. До сих пор не знаю, частью какого сна или знамения стали мы для него. Будь он в состоянии угадать правду, то понял бы, что мы не избавим его от уготованной ему участи, но и вреда тоже не причиним.

На первый этаж мы спустились самостоятельно, не спрашивая дороги. Это стоило нам двух часов блуждания по коридорам, но зато мы стали лучше разбираться во внутреннем устройстве пирамиды и нашли более или менее прямой путь наверх, которым можно было воспользоваться снова без риска заблудиться. На набережную я с Барнаром не пошел. В одном из темных закоулков сложил в его дорожный мешок весь наш запас бечевы, а также все свое барахло, кроме веревок, и забрал у Барнара те, что он купил накануне. Винный погребок, в котором нам предстояло встретиться, мы выбрали заранее, еще до посещения дворца. Мой друг отправился к ближайшему аптекарю, а я развернулся и пошел наверх, следуя тем же маршрутом, по которому мы совсем недавно сошли вниз.

Там я нашел постоялый двор, где и провел час в компании кувшина вина и копченого угря. Уже совсем стемнело, когда я вновь оказался в сумрачных коридорах этажа, где бодрствовал Король Года. Сейчас люди зовут меня Ниффтом Пронырой, однако когда я впервые заработал себе имя – было это далеко отсюда, друг, да и довольно давно, – меня называли Шустрым Ниффтом. В следующие два часа я снова доказал себе, что мое прежнее прозвище было не случайным, проделав самую тяжелую работу по подготовке нашей великолепной аферы. Прямо у входа на этаж затянул на конце веревки петлю, закрепив в ней кинжал вместо грузила, перебросил ее через потолочную балку и взобрался наверх. Все это время я слышал смех и крики гуляк, поднимавшихся следом за мной по лестнице, и звук шагов посетителей, которые уже взглянули на Короля и вот-вот должны были выйти из-за поворота. Но я успел оседлать стропило и втянуть за собой веревку раньше, чем кто-либо из них показался в коридоре.

Затем встал на ноги и пошел к двери, у которой расположилась стража, соизмеряя длину шага с расстоянием между балками и присматриваясь к порядку сочленения брусьев и стропил. Не доходя до камеры Короля примерно пятидесяти футов, я снова сел и принялся готовить веревки. Приняв за образец промежуток между стропилами там, где я находился – а они, вне всякого сомнения, везде были одинаковыми, – я начал не туго переплетать по три веревки вместе, затягивая по три узла на каждый интервал. Когда, наконец, сто футов подвесной дорожки были готовы и я, свернув их кольцом, забросил себе за спину, оказалось, что весят они немногим меньше меня самого. Тут-то и начался настоящий подвиг. Приблизившись вплотную к двери королевской комнаты, для чего мне пришлось пройти прямо над головами стражников, я начал натягивать веревочную дорожку.

Я закрепил ее как можно выше, оставив между собой и стражниками два уровня брусьев. Хотя просветы между ними были достаточно велики для того, чтобы меня мог увидеть любой, кому вздумалось бы поднять голову, наверху было почти совсем темно и я не боялся оказаться замеченным. Основная опасность заключалась в том, что от ушей стражников меня отделяло всего каких-нибудь пятнадцать футов, отчего я обдумывал каждое свое движение гораздо обстоятельнее, чем скряга, решающий, с какой частью содержимого своего кошелька он может расстаться. Зеваки по-прежнему приходили и уходили, и я приноровился работать так, чтобы шарканье ног и голоса внизу перекрывали гудение веревки, когда я натягивал ее между стропилами. Подвесная дорожка ни в коем случае не должна скрипеть и прогибаться, когда Барнар ступит на нее всей своей тяжестью, ибо к тому времени поток посетителей иссякнет и коридоры внизу будут абсолютно пусты и тихи. И все же веревка отчаянно звенела в моих руках, а любопытные старались ступать и говорить как можно тише, поэтому на каждый узел у меня уходило нестерпимо много времени.

Когда я обогнул поворот и оказался в соседнем коридоре, дела пошли легче, однако пот так и лил с меня, и я все удивлялся, почему он дождем не капает вниз и не выдает меня с головой. Клянусь Черным Разломом, нет ничего хуже, чем висеть под потолком, то и дело на неопределенное время замирая в неподвижности. По правде говоря, это занятие скорее для ящерицы, чем для человека. Но зато, когда дело было сделано и я покидал верхний этаж, наверху, строго параллельно одной из наиболее широких продольных балок, тянулась веревочная дорожка, так что Барнар, ступая одной ногой на нее, а другой – на брус, сможет свободно передвигаться по всей длине коридора, не держась за стропила: руки ему понадобятся для другой работы.

Холод во дворце стоит просто смертельный, так что я, весь мокрый от пота, только чудом не схватил простуду по дороге вниз. Это было совершенно непозволительно: приступ ревматического кашля наверняка сведет на нет все наши усилия будущей ночью. Поэтому, чтобы согреться, я поспешил на набережную, в кабачок, где меня уже ждал Барнар, и заказал стакан горячего поссета.

Барнар отдал мне свое дневное приобретение: кусок заживляющего раны пластыря, которым пользуются ловцы жемчуга, чтобы не привлекать ползунов запахом крови. Он был завернут в лоскут упыриной кожи. Я спрятал его в карман, и, чувствуя себя значительно лучше после стакана горячего питья, заказал еще один. Тут я заметил, что остальные посетители кабачка то и дело бросают в нашу сторону заинтересованные взгляды, стараясь в то же время держаться на почтительном расстоянии. Барнар вполголоса объяснил:

– После моего ухода ты можешь унаследовать ссору. Двое трапперов, по паре челюстей у каждого. Довольно крупные, заводила тот, у кого ожерелье украшено клыками ползуна. Я не стал ломать ему руку, побоялся, что будет слишком заметно, если придется выносить его из зала. Им наверняка сообщат, что ты со мной, и, если они примут тебя за слабака, жди неприятностей.

– Понятно, – отозвался я. – Еще какие-нибудь рекомендации будут?

– Застрельщик не слабак, но неповоротливый. Второй – обыкновенная шестерка.

Намерение Барнара оставить меня в этом трактире одного говорило о том, что самого главного поручения, выпавшего на его долю в этот день, он пока еще не выполнил. В общем-то, мы с самого начала подозревали, что делать это придется ночью, так как всякие колдуны да чародеи – птицы по преимуществу ночные.

– Значит, ты еще не нашел никого, с кем можно было бы посоветоваться? – спросил я.

– Имя узнать и то дорогого стоило, – проворчал он. – Сколько вина надо выпить да сплетен переслушать, прежде чем нападешь на нужный след. Но, похоже, есть одна болотная ведьма, которая может нам помочь. К ней я и отправляюсь, она живет в северной трясине. Проводника я уже нанял, он ждет меня вместе со своим плотом.

– На обратном пути заберешь ползуна?

– Да. Встретимся на рассвете в доках, где сошли на берег сегодня утром.

– Удачи, Бык. Торгуйся как следует. Больше одной жемчужины не предлагай, а то она решит, что ты совсем зеленый, и подсунет тебе всякую чепуху.

Вскоре после его ухода я тоже вышел из трактира и отправился искать ночлег, подальше от неприятностей. Но, похоже, за мной следили. Это были настоящие головорезы, из тех, что выходят на дело под покровом ночи. Не прошло и пары часов с тех пор, как я растянулся на одной из множества лежанок походившего на ночлежку большого постоялого двора, а меня уже разбудили пинком в подошву.

Ложась спать, я пристроил копье, которое оставил мне Барнар, рядом с собой под одеялом, острием вниз. Именно так следует поступать, чтобы немедленно пустить его в дело против всякого, кто нападет на вас ночью со стороны изножья. Я не оставил моим разбойникам выбора, устроившись головой к стенке. Разбуженный неожиданным ударом, я секунду вглядывался в окружающий меня мрак, пока не различил две фигуры, маячившие у меня в ногах. Еще секунда ушла на то, чтобы по блеску ожерелий опознать, кто из них кто.

В следующее мгновение человек, который разбудил меня, резким свистящим шепотом произнес всего одно слово: «Давай». Вероятно, он хотел добавить что-то еще, но наконечник моего копья, прошедший прямо сквозь его сердце, воспрепятствовал этому.

Я предусмотрительно вогнал жало копья ему в сердце, но не дальше, так как знал, что оружие понадобится мне в ту же секунду; носящий две челюсти траппер наверняка отличается хорошей реакцией. И точно: второй тут же опрометью кинулся вон, словно увидевшая терьера крыса. Одним рывком я выдернул копье из тела и поднялся на ноги. Охотник двигался быстро. Мне пришлось поднапрячься, чтобы успеть прицелиться и послать копье, пока он не скрылся из вида. Оно настигло его и прошило грудную клетку слева, прямо возле локтя, в то самое мгновение, как он выбегал в двери. Копье входило в плоть бегуна, когда тело первого охотника упало на пол. Клянусь, я успел как раз вовремя, чтобы подхватить его и не дать наделать шума. Потом втащил его на свою лежанку и отправился за вторым. Некоторые из моих соседей проснулись, но продолжали прикидываться спящими, видя, что потасовка уже закончилась. Я приволок второго траппера к кровати, положил рядом с коллегой и накрыл обоих одеялом. Потом собрал вещи, вытер наконечник копья и пошел досыпать на другой постоялый двор.

VI

Ранним утром на болотах пустынно и тихо, как на кладбище: снизу поднимается волглая пелена, так что между землей и облаками не остается ни глотка чистого воздуха. Нестройными колоннами туман вторгается на набережные, и, стоя у самой кромки воды, невозможно даже разглядеть пирамиду. В такое сырое и промозглое утро я и отыскал Барнара в гавани. Мы вместе проволокли спеленатого ползуна через нижнюю террасу к входу во дворец.

Внутри уже наблюдалась кое-какая активность: то тут, то там через распахнутую дверь таверны можно было видеть половых, которые раздували огонь в очаге общей залы. Мы торопились, но не бежали, не опасаясь расспросов. Поскольку Присутственная палата будет стоять на замке до самой церемонии обожествления, то нет ничего удивительного в том, что два запоздавших траппера несут тщательно упакованную добычу в какой-нибудь постоялый двор для сохранности.

Но на верхних этажах ни постоялых дворов, ни таверн не было, и появление двоих чужестранцев, обремененных тяжелой ношей, наверняка привлекло бы пристальное внимание стражи. Поэтому здесь мы двигались короткими перебежками, готовые заколоть первого, кто попадется нам на пути, надеясь, однако, что ранний час избавит нас от такой необходимости. Мы никого не встретили и вскоре оказались на лестнице, ведущей на предпоследний ярус.

Мы поднялись на верхнюю площадку. Я подкрался к двери и заглянул в нее. По коридору, в конце которого находилась дверь на последний этаж, шагал стражник. Миновав дверь, он свернул за угол. Секунд через двадцать показался следующий. Он прошел точно таким же маршрутом и скрылся за тем же углом, что и первый. Я подождал минут пять, но стражники мерно сменяли один другого, не оставляя нам ни единого шанса проскользнуть незамеченными к заветной двери. Придется одного убить.

Я объяснил Барнару обстановку, потом снова поднялся на верхнюю ступеньку и запомнил первого стражника, который вышел из-за угла, в лицо. Мы взяли следующего. Барнар набросился на него сзади, когда тот огибал угол, и одним движением свернул ему шею. Мы сбросили его на лестницу между уровнями. Сначала мы собирались привязать его тело к изнанке лестничного марша, но, обнаружив у него на поясе фляжку со спиртным, я решил прибегнуть к другому, не столь хитроумному, способу избавиться от трупа. Мы обильно смочили бороду и кафтан стражника спиртным и повесили изрядно полегчавшую фляжку обратно на ремень. Примерно шестью этажами ниже располагалась обширная терраса с садом; сейчас ее не было видно из-за тумана, но я хорошо помнил, где она находится, и указал другу направление. Барнар поднял тело стражника высоко над головой, размахнулся и, слегка крякнув, швырнул его вниз. Стражник описал в воздухе широкую дугу. Какое-то время мы еще могли его видеть: он словно лежал на спине, разбросав руки и ноги в стороны и, разинув рот, глазел в пустоту над собой, но вскоре белизна поглотила его. Через мгновение приглушенный треск ломающегося кустарника достиг наших ушей. Для полноты картины Барнар выворотил из ограждения несколько балясин вместе с куском перил и оставил их висеть. Когда стражник, лицо которого я запомнил, снова прошествовал мимо нас и скрылся за углом, мы, подхватив добычу, метнулись к двери и через несколько секунд уже были наверху.

Я немедленно влез на стропила. Барнар, забросив узел с ползуном прямо на поперечную балку, последовал за мной, и мы тут же смотали веревку. К полудню оцепление на предпоследнем этаже станет полным и начнется отсчет двух суток, которые Король Года по традиции проводит в полной изоляции, так что последнего наплыва зевак следует ждать сразу после завтрака. Мы устроились на отдых, отложив наиболее шумную часть работы до этого момента.

Когда народ начал прибывать, мы подхватили ползуна и понесли его к двери, за которой находился Король Года. Футах в пятидесяти от нее мы остановились и развернули узел. Я взял две палки и, просунув их сквозь разрез в брюхе чудовища, закрепил крест-накрест внутри его тела. Шкура расправилась и приняла свою изначальную форму. Тем временем Барнар приготовил три мотка бечевы по тридцать футов каждый и крючьями прицепил их к туловищу: один к задней части, два других по обе стороны сплющенной головы, как раз между лапами. Затем, когда вся подготовительная работа была закончена, мы взяли ползуна и перенесли его вплотную к королевской двери. Там мы воткнули в потолочную балку два кинжала на порядочном расстоянии от друга и растянули между ними нашего паука, чтобы за остаток дня окончательно расправить на нем последние складочки. Аккуратно свернутые мотки бечевы мы положили ему на спину и пошли восвояси.

Если мне надо убить время, я просто ложусь спать. Барнар, который всю ночь провел на ногах, тоже не отказался соснуть. На случай, если кому-нибудь из нас вздумается храпеть или разговаривать во сне, мы нашли укромный уголок двумя коридорами дальше и легли отдыхать.

Когда мы проснулись, врожденное чувство времени подсказало мне, что до избранного нами момента – полуночи – осталось около часа. Стражники давали обет хранить молчание на протяжении двух суток королевского бдения, но никто его не исполнял. Мы лежали, прислушиваясь к невнятным звукам, в которые превращались обрывки разговора, пока достигали наших ушей. Беседа то затухала, то снова разгоралась, точно пламя дешевой свечи в полной сквозняков комнате. Судя по легкому дрожанию голосов, а также по тому, с каким упорством стражники снова и снова возобновляли явно не клеящийся разговор, им было порядком не по себе. Мы с Барнаром переглянулись, думая об одном и том же: подпрыгивать ребята будут что надо.

Человек, которого они сторожили, ничем не отличался от них самих, но перед ним лежал путь, вызывающий суеверный страх во всяком смертном. Какими бы традициями и ритуалами ни украшали люди свои договоры со сверхлюдьми или недолюдьми, ужас, в существовании которого они не хотят себе признаться, все равно продолжает жить в глубине их сердец. Мы поднялись на ноги и тронулись в путь, и, чем ближе подходили к заветной двери, тем тише становились наши шаги, так что под конец мы крались словно крысы, и даже еще более бесшумно, так как у нас не было когтей. Вступив в зону наибольшего риска, мы посмотрели вниз, где во мраке чуть блестели полированные куполообразные шлемы стражников. Разговор снова стих. Охватившая их тоска прямо-таки заполнила все пространство вокруг. Ребята вполне созрели для нашей игры.

Мы сняли ползуна с распорок – он распрямился просто замечательно. Барнар подхватил мотки бечевы по одному под каждый локоть, затем поднял паука, держа его за бечеву возле самых крючков. Я присел возле проема между брусьями и начал привязывать веревку к перекладине. Барнар стоял на другом краю того же самого проема, одной ногой на деревянной балке, другой на веревочной дорожке, которую я смастерил для него. Паука он держал перед собой. Не забудь, сколько в нем было весу, друг мой! Барнар бросил на меня взгляд, и я кивком головы дал ему понять, что готов. Он начал потихоньку травить бечеву сквозь пальцы, опуская ползуна головой вперед почти вплотную к стене, так что со стороны казалось, будто тварь спускается по ней самостоятельно. Выглядел он вполне натурально: размах лап добрых шесть футов, напряженное тело подалось вперед, того гляди прыгнет. От такого зрелища волосы хоть у кого дыбом встали бы. Если бы я двенадцать часов стоял на посту в пустом полутемном коридоре, снедаемый всякими нехорошими мыслями, а потом повернулся бы и увидел эдакую зверюгу прямо у себя за плечом, то, клянусь, поступил бы точно так же, как и стражники.

Но я говорю это не для того, чтобы принизить мастерство Барнара. Придав ползуну устрашающую позу, он опустил его еще фута на четыре вниз, шаркнув им при этом по стенке, чтобы звуком привлечь внимание стражников. Оба, как по команде, подняли головы и увидели чудовищного паука, изготовившегося к прыжку на расстоянии всего лишь вытянутой руки от них. Мгновенно отлепившись от двери, они сыпанули по коридору. Один из них споткнулся и выронил копье. Барнар уже тянул паука назад с такой неподражаемой ловкостью, что казалось, будто тот сам ползет по стене задним ходом.

Держа чучело на весу, мой друг устремился к следующему большому проему между балками, и снова кинул его вниз. Бросок получился просто великолепный. Чешуя с убедительным стуком опустилась на пол прямо рядом со стражниками, которые только-только поднялись на ноги. Барнар здорово рисковал, подходя так близко, ибо нельзя сказать, чтобы бечева была совсем уж незаметна. Однако появления и исчезновения марионетки были столь стремительны и точно рассчитаны, что не давали стражникам прийти в себя, каждый раз усиливая панику. Второй бросок загнал их за угол. Я мигом отпустил веревку, соскользнул по ней на пол и еще раньше, чем до меня донесся стук третьего соприкосновения паука с полом, открыл дверь в комнату Короля Года. Все складывалось как нельзя лучше: у стражников осталось всего одно копье, а значит, Барнар сможет еще несколько минут поводить их за нос, прежде чем они немного соберутся с мыслями и решат проверить панцирь ползуна на прочность.

Я двигался легко и быстро, как муха в полете. Не прошло и минуты, как я уже вытащил из-за пазухи кубок, мазь и кинжал и схватил Короля за ногу. Кинжалом сделал надрез под косточкой на щиколотке, где кровь бежит быстро, а ранка скоро затягивается сама собой. Нацедив крови в кубок, я спрятал его в карман, насухо протер рану и залепил ее мазью. На Короля я даже не глядел. Зато он на протяжении всех моих манипуляций не сводил с меня печального сосредоточенного взгляда, точно я был старым знакомым, который не оправдал его надежд. Мгновение спустя я уже захлопнул дверь, взлетел по веревке наверх и втянул ее за собой.

Я промчался по веревочной дорожке до угла и принялся сигналить Барнару. Тот как раз втягивал паука наверх. Отцепив крючки, он уложил марионетку поперек балки так, чтобы ее ноги, свешиваясь вниз, оказались точно в поле зрения стражников. Потом присоединился ко мне, и мы затрусили по брусьям почти так же резво, как если бы под ногами у нас была ровная земля, в противоположном направлении от того места, откуда должно было подойти подкрепление. Наши храбрецы давно надрывали глотки, зовя на помощь – покидать этаж им запрещалось под страхом смерти, – и на лестнице уже слышался стук кованых сапог.

Надо сказать, что детально разработанного плана отступления у нас не было: мы полагались на суматоху, которая неминуемо должна была подняться на этом этапе. Мы даже обдумывали возможность прикинуться шутниками, надеясь, что выгодный пост, доставшийся этим двоим, вызовет немало зависти в сердцах их коллег, которые порадуются нашему розыгрышу. На деле все оказалось проще. Церемония обожествления – главный праздник для жителей трясины, и накануне пирамида просто кишит гуляками и праздношатающимися всякого рода и звания. Поэтому, когда стража второго этажа пришла на выручку своим коллегам, на лестнице между ярусами заслышался дробный топот разнообразных ног, и мы едва успели спуститься на пол, как в коридор ворвалась целая толпа раскрасневшихся от выпивки и быстрого бега подданных Королевы. Однако стражники не пропустили их дальше, и они сгрудились возле верхней площадки лестницы. Тут из-за угла, размахивая руками, вынырнули мы с Барнаром и завопили:

– Сюда! Скорее, здесь можно пройти!

Вопль, вырвавшийся из глоток трех десятков мужчин и женщин, был нам ответом, и они, точно маленькое стадо, протопотали мимо нас. Мы подождали, пока толпа окружит нас со всех сторон, и тоже побежали вместе со всеми. Когда зеваки огибали последний угол перед камерой Короля, мы отстали от них, развернулись и направились назад к лестнице.

VII

Следующий вечер застал нас у возвышавшегося в центре Присутственной палаты помоста. Место стоило нам полученной за упыря жемчужины, которую пришлось отдать одному из стражников. Впрочем, остальные заплатили не меньше. Огромная толпа заполняла необъятный зал от одной стены до другой так плотно, что ни рукой, ни ногой не пошевелить, дышать было абсолютно нечем. Мы пришли несколькими часами раньше начала представления, и за это время успели вдоволь наслушаться разговоров о «кукольном театре наверху»; все они были довольно далеки от истины, но и рассказчики, и слушатели явно смаковали происшествие. Многовековая традиция вполне могла бы обогатиться новым, шуточным элементом, если бы не серьезные последствия, которые наш розыгрыш имел для Королевы.

Она возникла в проеме гигантских дверей ровно в полночь. Стража двумя плотными рядами оцепила широкий проход, протянувшийся от входа до самого помоста, на котором возвышался алтарь, и Королева довольно долго не двигалась с места, стоя в раме настежь распахнутых дверей. На ней было платье из грубого белого полотна, полностью скрывавшее фигуру. Длинные черные волосы свободно ниспадали на плечи, оттеняя белизну устрашающе прекрасного лица, притягательного и пугающего одновременно. Это было лицо типичной нортронки: крупный выдающийся нос, широко расставленные глаза, затененные тяжелыми веками, восхитительные чувственные губы, в уголках которых застыла загадочная полуулыбка.

Даже в ее молчаливой неподвижности ощущались значительность и сила, делавшие ее реальной; по сравнению с ней все собравшееся в зале человеческое множество казалось не более чем прихотливой игрой теней. Она стояла, горделивая, безмолвная, недоступная в своем шестисотлетнем величии – ибо она уже была древней, когда появилась в этих краях впервые, – а многотысячная толпа под ее взглядом словно утратила плотность и вес, как груда облетевших листьев, которые вот-вот унесет порыв ветра. Да и в самом деле, друзья мои, разве жизнь наша мелькает не с той же неуловимой быстротой, как тень вора, крадущегося в ночи? Рука Вулвулы поднялась к застежке у горла, и платье соскользнуло с ее плеч, открыв всеобщему обозрению ее наготу. Королева медленно двинулась по проходу.

Ее тело пробуждало желание: тяжелые, точно налитые соком плоды гуавы, груди, стройные сильные ноги, бедра, широкие, как горловина амфоры, предназначенной для хранения молока или драгоценного масла. Но чем ближе к помосту она подходила, тем яснее нам становилось, что лето ее жизни миновало и надвигается осень. Груди утратили былую упругость, соски сморщились, точно тронутые морозом яблоки. В движениях бедер начала ощущаться старческая скованность, а тыльные стороны рук уподобились географическим картам с нанесенными на них изображениями рек. А когда она поднималась по ступеням, ведущим к алтарю, мы увидели, что вся нижняя часть ее лица покрыта предательской паутиной морщин, расползающихся от уголков губ.

Королева поднялась на помост, и я почувствовал, как от нее, точно ветер, непрестанно дующий из ледяной бездны ее сердца, исходит сила. Она окинула заполнившую зал толпу взглядом жнеца, осматривающего обширное поле, с которого ему предстоит снять урожай. Зная, что навсегда останется для своих подданных чужой, ощущая невысказанный ужас, гнездящийся в их сердцах, Вулвула понимала, какой опасности подвергается ежечасно, живя среди этих людей, и наслаждалась ею. Этот риск и заботы об управлении империей развлекали и одновременно давали отдых ее обремененному опытом столетий уму. По ее губам блуждала еле заметная улыбка, от которой сразу становилось ясно, что эти уста холодны как лед, но их поцелуй способен высосать из человека душу и погрузить ее в пламя. Постояв так немного, Королева двинулась к голове алтаря.

Я не оговорился, это была именно голова, так как весь алтарь представлял собой статую, изображавшую стоящего мостиком человека: упираясь ладонями и ступнями в пол, он изгибал спину, глядя в потолок, так что его бедра, живот и грудь образовывали сплошную горизонтальную поверхность. Королева заговорила на никогда не слышанном мною языке. Голос у нее оказался куда мягче, чем я ожидал; глубокий и сильный, он наполнил чашу зала до краев. Продолжая говорить, она подняла руку и указала сначала наверх, потом на алтарь, а затем на пол, себе под ноги, без сомнения, имея в виду катакомбы под основанием дворца. После этого она перешла на язык, понятный всем:

Сыны ваши взросли под властию моей,

Приходит флот, товаром мирным нагружен,

И женам нет нужды бояться упырей.

От алчных глаз чужих ваш жемчуг сбережен.

Ржавеет в ножнах грозный меч войны,

Ведь в королевстве твердый есть закон.

Покой и мир, что людям всем нужны,

Дает вам Королева; так скорей

Ее вы жажду утолить должны.

Возлюбленный ее, прервав Небесный сон,

Придет; и будет голод побежден.

В это мгновение в дверях появился Король. Его несли на плечах двое носильщиков. Он сидел ссутулившись, его руки и ноги по-прежнему висели плетьми, но наклон головы показывал, что он уже не спит и понимает, что происходит вокруг. Его лоб украшал жертвенный наголовник чеканной бронзы, и, когда его проносили мимо нас, мы заметили, как тревожно бегают глаза Короля под полосой блестящего металла.

Кресло, в котором он сидел, поставили рядом с алтарем. Носильщики, дюжие парни наподобие Барнара, ухватили Короля один за запястья, другой за щиколотки. Королева снова заговорила, и на этот раз в ее голосе звучала настоящая нежность:

Поднимись ко мне, возлюбленный, Королем,

Сойди от меня Богом.

Вечность станет домом твоим,

Живущие в смерти – твоим народом.

Скипетр – тень в руках твоих,

Трепещут духи пред темным троном.

Поднимись ко мне, возлюбленный, Королем,

Сойди от меня Богом.

Когда она умолкла, носильщики подняли Короля с кресла и опустили его на алтарь. Пока его укладывали спиной на грудь статуи, привязывали раздвинутые ноги к ее ногам, а раскинутые в стороны руки крепили к рукам и плечам каменного гиганта, Король не переставал водить головой из стороны в сторону.

И тут мне показалось, что его беспокойный взгляд на мгновение задержался на мне, и Король слабо улыбнулся. Я не настаиваю, что это на самом деле было так, поскольку не вполне уверен, что мне самому все это не приснилось: спертый воздух Палаты, казалось, кишел видениями, липкая тишина мурашками ползала по коже собравшихся. Но, как знать, быть может, он понял, что произошло, и мысль об этом доставляла ему утешение и радость?

Королева опустилась рядом с ним на колени. Ее лицо застыло в напряжении, холод нечеловеческой любви заострил черты, предвкушение удовольствия, казалось, сделало ее моложе. Медленно, точно в ритуальном поклоне, опустила она голову и прильнула губами к той точке его тела, где мускулистая шея перетекала в плечо. И вдруг все услышали ужасающе отчетливый не то хруст, не то всхлип, пальцы Королевы стиснули плечи Короля, а его тело забилось о жертвенный камень с дикой, неудержимой силой, как бьется пронзенный острогой угорь.

Державшие его гиганты-носильщики застонали от напряжения, но голова Королевы продолжала подниматься и опускаться вместе с телом юноши, ни на секунду не отрываясь, точно составляла с ним единое целое. Он колотился о камень, точно выброшенный на берег дельфин, но движения его становились все медленнее, словно он погружался в вызванный нехваткой воздуха сон, пока не сошли на нет, а Королева, вонзив ногти ему в плечи, по-прежнему самозабвенно, как одуревшая от крови ласка, терлась о его шею лицом. Она пила, сдавливая торс юноши, точно наполненное кровью вымя, плечи ее ходили вверх и вниз, как ручки насоса. От жадности она едва не захлебнулась, так что ей пришлось оторваться от тела и несколько раз торопливо глотнуть воздуха, как ныряльщику, который слишком долго задерживал дыхание. Толпа увидела ее лицо – безумный взгляд остекленевших глаз, измазанный кровью рот, ручеек красных капель на подбородке. Ее груди набухли и торчали вперед, как у молодой девушки, из обоих сосков брызнули тонкие красные струйки. Она наклонилась и продолжала пить. Король оставался неподвижным. Кожа на его теле туго натянулась, вот-вот лопнет, зато мускулы исчезли, словно растворились в глубине тела.

Движения Королевы стали более спокойными и методичными. Чтобы окончательно обескровить лежавшее перед ней юное тело, она отпила сначала из обоих запястий по очереди, потом перешла ко внутренней поверхности бедер. Покончив с ним, она облизала губы, затем подняла одну за другой отяжелевшие груди и начисто промокнула языком соски. По ступеням алтаря взошла жрица с серебряной чашей в руках; Королева омылась поднесенной ей водой и выпила ее без остатка. Другая жрица подала ей алое платье. Королева облачилась в него и спустилась вниз. Дело было сделано.

Когда Вулвула покинула зал, носильщики вновь перенесли съежившееся тело Короля на кресло и последовали за ней. Королева по традиции проведет эту ночь на вершине пирамиды, в комнате последнего Короля, куда жрицы принесут ей большое, оправленное в золотую раму зеркало. Он же отправится в подземелье, где его уже ожидают, разложив свои таинственные орудия, бальзамировщики.

VIII

Следующим утром мы стояли на западной набережной и ждали, когда неизбежное свершится. Перевозчика мы наняли заранее, он вместе со своим плотом поджидал нас у берега. Вскоре во дворце поднялась невообразимая суета, люди, громко крича, стали выбегать из всех дверей на улицу. До нас донеслось известие о том, что Королева проснулась, посмотрела на себя в зеркало и завизжала.

Мы тут же погрузились на плот. Час спустя перевозчик доставил нас на широкую грязевую отмель у ближнего к дворцу края трясины – она была так велика, что могла сойти за небольшой островок. Здесь мы и обосновались в ожидании вестей от Королевы, к которой отправили плотовщика с небольшой запиской. Мы специально выбрали самого ушлого перевозчика, надеясь, что он сумеет пробраться к Королеве, несмотря на весь тот переполох, который неминуемо творится сейчас во дворце. Чтобы помочь ему в этом, мы написали на нашей записке: «Относительно пропавшей крови Короля Года». Перевозчик только глянул на эту надпись, хмыкнул, налег на весло и через минуту уже скрылся из виду.

Настала очередь самой щекотливой части нашего предприятия. Заставить Королеву передать нам две тысячи черных болотных жемчужин – дело нехитрое. Но вот прожить хотя бы еще мгновение после того, как Королева получит недостающую порцию крови, – вот задача, для решения которой нужны не только хорошие мозги, но и крепкие нервы.

Именно за этим и ходил Барнар к болотной ведьме. Если вам необходимо обезопасить себя от чар волшебника или волшебницы, – а Королева-Вампир была весьма могущественной чародейкой, – надежнее всего прибегнуть к их собственной магии. Основная трудность заключается в том, чтобы заставить их выдать секрет, которому они сами ничего не смогут противопоставить впоследствии. А значит, надо требовать самый действенный прием из всего их арсенала.

Болотная ведьма, конечно, не Вулвула, но узнать мнение профессионала о том, какое самое быстрое существо магия может призвать на помощь человеку, было все-таки необходимо. Правда, какой совет даст она Барнару, я мог бы догадаться и сам, не тратя лишней жемчужины. Но даже просто получить подтверждение собственного мнения – и то не вредно. Она сообщила Барнару, что быстрейшим существом как в верхнем, так и во всех нижних мирах без исключения считается василиск. Я уже вижу, как ты глубокомысленно киваешь в знак согласия, Тарамат. Погоди, почитай дальше.

Поэтому вдобавок к жемчугу мы потребовали магическое кольцо, которое дает власть вызывать василиска. А пока в ожидании того и другого мы уселись на землю, вытащили из дорожных мешков вино и вяленое мясо и принялись закусывать.

Жрица Королевы появилась невероятно быстро. Увидев рядом с ней двоих лучников, я тут же сиганул в воду, держа в руках засохшую лепешечку крови, которая стала шершавой и пористой, точно кусок застывшей лавы, и крикнул:

– Луки в воду – живее! – иначе Королеве придется выхлебать всю трясину, чтобы вернуть молодость!

Луки полетели за борт. Копья, правда, остались при солдатах, но это было честно, так как у нас тоже было копье, а ждать, что они просто позволят нам ограбить себя, не приходилось. Плот причалил к островку. Жестами мы велели солдатам держаться подальше. Жрица с двумя кожаными мешочками в руках ступила на землю и остановилась, пристально глядя на нас. Рот ее был плотно сжат, глаза метали молнии. Я продолжал стоять по пояс в воде, так как солдаты по-прежнему были слишком близко. Барнар сказал:

– Время дорого, женщина. Давай кольцо. Обменяемся, когда тварь будет под нами. – Она молча кивнула и перебросила нам маленькое серебряное колечко. Барнар натянул его на мизинец и поднял руки. Заклинание, которому его научила ведьма, было коротким. Веско и выразительно он произнес его вслух. Наступила долгая пауза.

Потом по земле побежали трещинки, отчего весь островок сделался похожим на глазированный керамический кувшин, покрытый паутинкой царапин, и вдруг поперечная борозда разделила его на две половины. Трещины становились все глубже и шире, в них кусками проваливалась глина, и даже я, стоя в воде, чувствовал, как громадная туша толкается и ворочается где-то в глубине. Наконец из взбаламученной трясины показалась конечность, по виду напоминающая лапу ящерицы, но такой величины, что я болтался бы в ней, как тряпичная кукла. Еще секунда, и из разрыва в земле выглянуло гладкое чешуйчатое рыло. Затем почва по обе стороны от него набухла в некоем подобии нарыва, который тут же лопнул, и вся огромная рептилия, раскидывая комья глины, выбралась на поверхность и плюхнулась в воду по другую сторону островка, подняв тучи брызг, от которых я едва успел уберечь драгоценную лепешечку. Тем временем василиск, ни на кого не обращая ни малейшего внимания, развернул слежавшиеся крылья и стал ополаскивать их в воде. Они оказались совсем небольшими, примерно такими же, как плот, на котором стояли солдаты: по сравнению с тушей чудовища они выглядели нелепыми обрубками. Покончив со своим делом, василиск не спеша забрался на островок и устремил взгляд огромных, как мишени для стрельбы из лука, влажно блестящих черных глаз на Барнара.

Василиск – не настоящий демон, поскольку почти не умеет пользоваться речью, но все же подчиняется законам, установленным еще в Великую Эпоху Магии, и является частью силы, унаследованной нами от могучих предков. Ты говоришь ему, куда хочешь попасть. Он относит тебя туда, а ты в благодарность скармливаешь ему кольцо и отпускаешь обратно в нижние миры.

И лучше с ним не хитрить, а отдать ему колечко и не просить больше покататься. Магия держит его в узде ровно до конца первой поездки, а потом демоническая природа берет свое. Барнар наклонился к обрамленному неровными, точно обгрызенными краями отверстию на голове чудовища, которое служило ему ухом, прошептал название того места, куда нам было надо, и поспешно вскарабкался на его спину. Я тут же выбрался из воды и тоже оседлал демона, пристроившись за спиной у Барнара. Кровяную лепешечку я по-прежнему крепко держал между пальцев, готовый в любой момент швырнуть ее в воды лагуны.

Жрица подошла ближе и широко раздвинула горловины обоих мешочков, которые она держала в руках, чтобы мы могли как следует рассмотреть их содержимое. До сих пор не знаю, что казалось менее реальным: то ли гигантская ящерица под нами, то ли маслянистый блеск двух тысяч черных жемчужин. Жрица сделала еще шаг вперед, держа сокровище в одной руке, а другую протянув за кровью. Совершив обмен с быстротой и ловкостью опытного карманника, я прижал драгоценные мешочки к груди, а Барнар гаркнул:

– Вперед!

Просторная, точно пещера, грудная клетка под нами начала медленно наполняться воздухом, который гудел, как зимняя вьюга. С минуту не происходило ровным счетом ничего, и я даже начал слегка беспокоиться, почему это ни жрица, ни лучники не двигаются с места. Никто из них и пальцем не пошевелил, хотя хорошим солдатам вполне хватило бы времени, чтобы своими копьями достать нас обоих. В следующее мгновение нас уже разделяло не менее пятидесяти ярдов.

Чешуя у василиска крупная, как каменные плиты, которыми мостят площади в больших городах, и гладкая, как навощенный пол. По счастью, зазоры между чешуйками настолько велики, что в них с легкостью проходит рука, иначе нам бы ни за что не удержаться на его широченной спине, которую человеку просто не обхватить ногами. В три громадных скачка василиск пронесся над болотами, перемахивая с одной грязевой отмели на другую, точно то были камни, предназначенные для переправы через большие лужи. Его крылья ударили по воздуху раз, другой, и вдруг вокруг нас клочьями овечьей шерсти заклубился туман, а трясина скрылась из виду.

Несколько секунд мы с ревом и грохотом вспарывали облака. Скорость подъема была такова, что у нас с Барнаром пальцы занемели от напряжения: так крепко мы уцепились за спину василиска, боясь свалиться. Но вот мы прорвались сквозь завесу туч и оказались в ясном небе. Под нами, точно бульон в миске с высокими краями, стелился в окружении горных вершин туман. За холмами, впереди по курсу, расстилались, беспощадно сверкая под солнцем, бескрайние соляные степи. И вдруг, сквозь завывание ветра и сухой треск кожистых крыльев василиска, до нас донесся ноющий звук. Он шел откуда-то сзади.

Оглянувшись, мы убедились, что на свете есть существо проворнее василиска. Оно – как его имя, для нас так и осталось тайной – только что выскочило из туманной пелены, идя за нами по следу. Им управлял один человек. До сих пор не могу понять, как ему хватило смелости усесться верхом на утыканную шипами и колючками шею этого существа.

Мне случалось видеть многократно уменьшенные копии той твари, что преследовала нас: это такие жуки на длинных, точно ходули, задних лапах. Их передние конечности, которыми они пользуются вместо рук, снабжены острыми длинными шипами, чтобы накалывать на них добычу. Их плоские треугольные головы украшены выпуклыми шарообразными глазами и изящными жадными ртами, ради удовлетворения ненасытного голода которых неустанно трудятся колючие лапы. У нагонявшего нас чудовища голова была таких размеров, что на ней свободно можно было бы танцевать. Оно было белым с головы до кончиков лап, и, если бы не два размытых пятна перламутрового блеска, в которые превратились в полете его крылья, мы бы вряд ли разглядели его на фоне белоснежных облаков. Способность гигантского жука с легкостью убить нашего василиска не вызывала сомнений, хотя, вероятно, съесть он сможет лишь чуть больше половины. Мы также были уверены, что начнет он свое пиршество с нас.

Подгонять василиска было занятием бесполезным: он всегда летает на максимальной скорости, по-другому просто не умеет. Тем временем всадник Королевы поднял свое громадное белое насекомое в восходящую кривую, которая должна была вскоре пересечься с нашим курсом, ибо василиск закончил подъем и теперь летел по прямой. Я содрогнулся, вспомнив, с какой молниеносной быстротой крошечные родственники белоснежного существа выхватывают паука из самого центра его паутины, да так ловко, что ни одна шелковистая ниточка не дрогнет. Этот гигант наверняка может схватить добычу с расстояния в пятнадцать футов; но, что хуже всего, я мог прикрывать наш тыл только одной рукой, другую нельзя было отрывать от чешуи гигантской ящерицы, а не то меня как пить дать сдуло бы ветром.

Мы уже летели над степью. Не надеясь на успех, я схватил копье и приготовился метнуть его в адского жука, который, нагоняя нас, продолжал выглядеть воплощением хрупкости и грации. Две пары задних ног, описывая в воздухе изящные кривые, свободно свисали под удлиненным животом, гладким и превосходно сбалансированным, точно боевые пироги дикарей с юго-восточных островов. Он был уже так близко, что мы могли разглядеть переливающиеся на солнце фасетки его глаз, мучительное напоминание о граненых жемчужинах, которые покоились в двух кожаных мешочках у меня на груди. Еще мгновение, и я уже различал черты лица всадника.

Нет ничего более странного, чем вглядываться в лицо человека, когда вокруг свищут ветра поднебесья и наверху нет ничего, кроме солнца, а внизу, точно гладкий голый пол, расстилается вся земля, пытаясь прочесть по нему характер и сформировавший его жизненный опыт, точно между вами не ярды заполненной скоростью пустоты, а стол и пара кружек пива в уютной таверне. И все же у меня возникла необоримая уверенность в том, что я правильно разгадал суть его натуры: здравый смысл подсказывал мне, что это наверняка опытный, надежный солдат, неоднократно выполнявший сложные поручения наподобие нынешнего. Об этом и о многом другом могло рассказать внимательному наблюдателю и его лицо: шрамы на лбу и на щеках, твердый взгляд ясных глаз, прищуренных от ветра, плотно сжатый рот человека, привыкшего больше думать, чем говорить. Все это вполне укладывалось в образ крепкого, хладнокровного профессионала, который, дождавшись удобного случая, убивает без промахов и без осечек.

Отсутствие сентиментальности и быстрота реакции – вот что помогает хорошим солдатам оставаться в живых. Времени на размышления не было. Моя оценка характера нашего преследователя подсказала следующий шаг, и я, ни минуты не колеблясь, сделал самое трудное, что мне когда-либо выпадало на долю. Схватив мешочек с жемчужинами одной рукой за донышко, другой я рванул его завязки и, обернувшись, высыпал все содержимое мешка в воздух позади нас. Из груди моей вырвался стон. Жемчужины черным влажно блестящим сгустком устремились к земле, потом, точно пчелы, начали медленно рассыпаться на отдельные рои. Из-за скорости, с которой мы неслись вперед, драгоценности исчезли из виду гораздо быстрее, чем можно было ожидать, но, стоит мне только зажмуриться, и эта картина так и встает у меня перед глазами: тысяча черных звезд срывается в залитую солнечным светом бездну.

Думал ли солдат о том, чтобы предать свою Королеву и раньше, я не знаю. Возможно, догони он нас и заполучи весь жемчуг целиком, его привычка к верности все равно осталась бы непоколебимой и он с честью завершил бы возложенную на него миссию. Однако вид этих жемчужин, ослепительно сияющих в ясном небе, и четкое осознание того, что они достанутся либо ему, либо неизвестно кому, – все это внезапно заставило его понять, какое богатство он преследует. Если он не последует за ними немедленно, а продолжит погоню, то жемчуг останется в десятках лиг позади, и неизвестно, сможет ли он найти его потом. Почти не раздумывая, он направил своего скакуна вниз.

Я не мог предложить ему меньше, чем всю тысячу: значительная часть потеряется при падении, но оставшегося должно хватить на поспешное бегство и начало новой жизни где-нибудь в других местах. Рано или поздно Королева призовет своего крылатого скакуна назад, а до тех пор солдат должен успеть воспользоваться им в собственных интересах. Да сопутствует ему удача, я не держу на него зла! И все же, как я уже говорил, иногда я закрываю глаза и вижу тысячу ослепительно сверкающих, черных как смоль жемчужин, падающих, падающих с небес на землю.

Ну да ладно! Лишняя тысяча жемчужин на двоих означала бы для нас с Барнаром необходимость еще усерднее проматывать деньги. Тогда как солдат наверняка предусмотрительно пустил свои сокровища в оборот и трясется сейчас, небось, над своими сундуками да боится воров. А мне и так пришлось изрядно постараться, чтобы избавиться от своей доли в пятьсот жемчужин. Только подумай – всего два года потребовалось мне на это! Уж конечно, это – подвиг, стоящий любого из тех, что нам пришлось совершить для завоевания этих черных красоток!

Кошмар в тридцать третьем автобусе

1

Даже сейчас, столько времени спустя, мне трудно писать об этих чудовищных событиях. Строго говоря, участником их был не я, а Нейвл, мой дорогой друг, и знаком я с ними только по его подробнейшим письмам. Но мы с Нейвлом – родственные души, и, прочитав его свидетельства, полные отвратительных подробностей, я могу сказать, что тоже в определенном смысле пережил вместе с ним эти мгновения ужаса.

К тому времени, как с ним произошло первое из этих кошмарных столкновений, Нейвл был пьяницей уже почти год. Собственно говоря, он как раз отмечал месяц годовщины (точной даты он уже не помнил) избрания этого горячительного поприща.

Должен заметить, что все мы, его знакомые, пытались отговорить Нейвла от следования этому хмельному пути. Даже я, его ближайший конфидент, оказался настолько нелоялен, что назвал приглянувшийся ему образ жизни наклонной плоскостью. Нейвл же кротко ответил, что его дорога не похожа на ровный спуск; что на самом деле гораздо проще быть (например) поваром в закусочной или президентом банка, нежели пьяницей; и что, более того, будучи объектом сострадания, он оказывает неоценимую моральную поддержку тем, кому в жизни повезло больше, чем ему, ведь за неимением таких вопиющих примеров неприкаянности они жалели бы только себя.

К счастью, в последующие месяцы довольство и самоотдача Нейвла убедили меня в узости моей первоначальной реакции, и к тому времени, о котором я пишу, наши разногласия были уже улажены. В письме, предшествовавшем тому, что повествовало о его столкновении, мой друг со спокойной веселостью рассказывал о простых ритуалах, придуманных им для празднования годовщины: если не считать того, что ему наливали из чужих бутылок, над содержимым которых у него не было никакой власти, весь месяц он пил исключительно белый портвейн «Санта-Фе» – первый «яд» (как с любовью называл его Нейвл), которого причастился, будучи начинающим пьяницей.

Ах, как сильно отличалось это письмо от следующего! Оно завершалось легкомысленной отсылкой к замечанию фон Шекльстампфа о том, что истинная религиозность заключается скорее в соблюдении мелких обрядов, нежели в истовой вере, а в постскриптуме Нейвл просил меня одолжить ему пятерку; однако как раз в тот момент, когда я запечатывал свой ответ, к которому приложил два доллара, сквозь почтовую щель в моей двери протолкнули новый конверт, распухший от зафиксированных Нейвлом подробностей. От содержавшихся в нем страниц исходил не праздничный аромат «Санта-Фе» – но едва заметная вонь потного страха!

Нейвл невысок и худощав – крупнотелые пьяницы, как правило, долго не живут. Он из тех, кто способен был забиться в любую щель, чтобы принимать там свои дозы забвения. Важным следствием этого умения является привычка, проснувшись, лежать абсолютно неподвижно, пока не поймешь, где находишься. Именно так Нейвл и поступил той ночью, о которой идет речь.

Он выбрался из бездны двух кварт белого портвейна и обнаружил, что лежит, свернувшись калачиком, и вибрирует. Ложе его было туго обтянуто охристым синтетическим материалом, который текстурой своей пародировал кожу и пах чем-то горелым. Нейвл понял, что едет в автобусе. По отсутствию голосов и тому, что в салоне горел свет, он заключил, что сейчас поздний вечер. А доносившийся снизу тошнотворный гул подсказал ему, что он находится над самым мотором, в задней части огромного грохочущего люминесцентного сарая на колесах. Нейвл перевернулся на спину и взглянул вверх.

Даже не садясь, он видел весь автобус, потому что тот был новой модели, с ярдовыми квадратными окнами, которые, когда снаружи было темно, а внутри горел свет, превращались в параллельные зеркальные стены. По обе стороны к салону примыкали его голографические копии. Чуть повернув голову, Нейвл мог увидеть все вплоть до самых мельчайших подробностей вроде рубчиков на красной резине, которой был выстелен проход, и граффити, нарисованного маркером на скрывавшей водителя алюминиевой перегородке.

Так же отчетливо отражали стекла и двух других пассажиров, расположившихся ближе к голове автобуса. Первым был неподвижно сидевший маленький пожилой азиат в костюме и галстуке; его череп казался таким же мягким, как покрывавшие его жидкие пепельные волосы. Второй, сидевшей через несколько рядов от него, была пожилая женщина, помоечница.

Она – с ее тремя пузатыми сумками и двумя двухслойными пакетами, полными барахла, – была из тех толкающих магазинные тележки сумасшедших, тех разорительниц мусорных баков, что с неразборчивым бормотанием возили свое богатство по тем же самым паркам и площадям, которые часто посещал и Нейвл. Но эту он видел впервые. Ее волосы похожими на застывший желтоватый жир шипами расходились от грязного, жесткого, как ореховая скорлупа, лица. Пока Нейвл изучал ее, она поднялась и, шепча что-то себе под нос, поволокла свой багаж вверх по проходу, туда, где сидел маленький азиат. Тот вопросительно повернулся к ней; его гладкий, выпуклый лоб казался по-младенчески хрупким, старческие пятна вокруг глубоко посаженных глаз собрались в созвездия вымученной улыбки. Помоечница плюхнулась рядом с ним, и ее бормотание стало более уверенным, почти слышным лежащему Нейвлу.

Мой друг наблюдал за происходящим, ожидая, что старик попытается от нее отвязаться. Но он этого не сделал. Его улыбка стала шире – теперь он был полностью поглощен тем, что говорила пожилая сумасшедшая. Он нежно, рассеянно коснулся аккуратного узла на своем галстуке и что-то ей ответил. Усеянная седыми шипами голова закачалась, кивая.

У Нейвла затекла шея, и он хотел было сесть, но вдруг заметил, как помоечница осматривает салон. В настороженной осмысленности ее взгляда было что-то такое, от чего он похолодел. Он был уверен, что помоечница его не заметила, и этот взгляд развеял последние сомнения. Автобус набрал скорость, спускаясь по длинному склону между двумя редкими линиями уличных фонарей, едва видимых сквозь отражения в окнах. Гул мотора стал высоким, стенающим, а шум и шорох больших колес стер последние намеки на то, что говорила своему соседу помоечница.

Не умолкая, она принялась касаться маленького старика, трогать его то там, то здесь – похлопала по узлу галстука, пригладила похожие на мертвую траву волосы на висках, поправила лацканы пиджака. Между тем старик понурил голову и уставился на нее так, словно хотел воспротивиться каким-то ее словам.

А потом помоечница придвинулась к нему и взялась за него всерьез. Развязала галстук, вытащила из-под воротника, скомкала и бросила в одну из своих сумок. Склонилась и закопошилась так, будто делала что-то непристойное, а выпрямившись, запихнула в другую сумку ботинок. Наконец, вытащила из кармана расческу и воткнула ее в свои жирные волосы, точно украшение. Старик зачарованно глазел на нее с лицом человека, который и хотел бы вежливо улыбнуться, но находит сказанное слишком неприятным или оскорбительным.

Как будто в качестве последнего штриха в этом бессмысленном прихорашивании помоечница слегка наклонила его голову набок. А потом отставила все свои сумки в проход, ухватилась руками за горло и сорвала с себя лицо. Но под ним обнажился не череп, а голова огромной осы или гигантской плотоядной мухи. Ее безжалостный ротовой аппарат погрузился в шею старика. Примерно пятнадцать секунд помоечница кормилась.

Потом она вновь натянула лицо и сгребла сумки одной рукой, другой в это время поддерживая тело маленького старика, как будто пьяного приятеля.

Автобус неожиданно затормозил, и помоечница, подковыляв к водителю, передала ему какой-то невидимый маленький предмет. Двери со вздохом открылись, и шипастая голова исчезла из вида.

Нейвл не смог сдержаться и выглянул наружу. Они стояли возле знакомого ему городского парка, на перекрестке, где неоновый свет круглосуточной кофейни смешивался с безмозглой красно-желтой пульсацией светофоров. Увидев этот перекресток, Нейвл понял, что автобус едет по тридцать третьему маршруту.

Помоечница усадила тело на скамейку остановки, позади которой высилась темная стена парковых деревьев. И направилась к перекрестку, оставив маленького азиата небрежно раскинувшимся – сам опрятный старик такого бы себе никогда не позволил. Нейвл заметил, что скучающая официантка, облокотившаяся на стойку в кофейне через дорогу, тоже смотрит на тело. Потом он снова перевел взгляд на перекресток и увидел, что его самого внимательно изучает помоечница. Она прервала свой ковыляющий уход и теперь смотрела Нейвлу прямо в глаза. На протяжении долгого мгновения они глядели друг на друга поверх обмякшей в ядовитом леденцовом свете фигуры. Затем автобус отъехал от остановки. Мой друг со стоном съежился на сиденье. Увы! Где укрыться человеку в этом мире стекла?

2

Тому, кто ни разу не смотрел на жизнь глазами пьяницы, легко упустить, в каком удивительно незавидном положении оказался Нейвл. Он и прочие члены его касты населяют отринутые миром уголки, и потому у них меньше возможностей спрятаться, чем у представителей всех прочих классов. Лишь человек, обладающий имуществом, наделен властью изменять собственную жизнь, укрываться или защищаться; убежденные бедняки же и без того уже цепляются за закутки и последние возможности. В мире не так много мест, где можно бесплатно выспаться или заработать, раздавая поутру рекламки супермаркетов, и Нейвл вынужден был посещать эти места.

Его рассказ о дне, последовавшем за этим происшествием, был написан ровным, хроникальным стилем, но вот поступки, о которых он повествовал, выдавали, насколько на самом деле был напуган Нейвл. Первым делом, около полудня, он купил и съел не только два хот-дога, но и порцию картошки фри в придачу. Затем, после завтрака, он отправился в полицию сообщить об убийстве в автобусе.

Одна еда уже говорила о многом – любой серьезный пьяница ненавидит ее покупать. Вино – это коррозионный агент, разрушающий и убивающий ваше время. От него ничего не ждут, оно ни к чему вас не обязывает – покупая его, вы не выказываете ни малейшей надежды на то, что завтра взойдет солнце. Как отличается от этого акт покупки еды – неприкрытая демонстрация веры в будущее! Я не нуждался в иных доказательствах того, что Нейвл планировал конструктивные действия и, возможно, даже собирался предпринять здравую и серьезную попытку спасти собственную жизнь.

Но, разумеется, мне были предоставлены и другие, куда более поразительные подтверждения этого. Отправился в полицию! Нейвл! Как он признавался в конце письма, он и сам был поражен тем, что дошел до такой крайности. Вот как писал об этом сам Нейвл:

Я отправился в центральное отделение, Макпиттл, а не в один из местных участков, где меня хорошо знают, поскольку рассудил, что такие серьезные вести следует доставлять в самое сердце организации, чтобы она как можно быстрее что-нибудь предприняла.

Центральное отделение расположено в квадратном стеклянном здании высотой не меньше двадцати пяти этажей. В этой зеркальной шахте отражается все, что ее окружает, – небо, соседние дома, машины на улице.

Однако внутри здания властвует полная прозрачность. Там есть этажи, просматривающиеся из конца в конец сквозь сотни стеклянных перегородок. В лабиринте окон колышется лес то появляющихся, то скрывающихся из вида голов, круглых черных голов, столь же бессчетных, как россыпи маленьких и круглых черных дырочек в потолках. Эти потолки, подобные до зевоты упорядоченным звездным полям, увешаны уродливыми люминесцентными лунами – квадратными алюминиевыми решетками, похожими на лотки для кубиков льда. Прохладный воздух попахивает мавзолеем – подозреваю, из-за перенасыщения подмышечным дезодорантом.

Первый полицейский, которого я встретил, спросил, есть ли у меня история приводов в полицию. Это было ожидаемо, поскольку свой хороший костюм я сдал в химчистку, а бритвенные и умывальные принадлежности оставил в других штанах. Я сказал, что история приводов у меня есть, но в последнее время я ничего такого не делал, а пришел сообщить об убийстве, свидетелем которого стал сегодня после полуночи в тридцать третьем автобусе, шедшем от аэропорта на Флэндерс-Хайтс. Жертвой был пожилой японец или китаец, убийцей – еще более пожилая женщина, судя по виду – безумная нищенка. Полицейский, с которым я говорил, повернулся к своему коллеге и сказал, указав на меня большим пальцем: «Узнай имя и данные этого гражданина. Подозреваю, у нас есть на него досье».

Его партнер записал мое имя и данные, после чего я около часа просидел на мягкой банкетке без спинки. Наконец снизу сообщили, что да, у них есть на меня досье. Мне выдали бумажку с его номером и отправили на два этажа выше, пообщаться с детективом. Все детективы были заняты, и я провел в комнате ожидания еще часа два. Наконец меня вызвали. Девушка потребовала номер моего досье. Я его потерял.

Она позвонила вниз, но отдел, занимающийся номерами досье, был уже закрыт. Мне велели вернуться утром, и я ушел, благословляя свое везение, потому что успел изжить странное желание сообщить о случившемся, так этого и не сделав. Что еще важнее, все потраченные на ожидание часы я думал о помоечнице и кое-что осознал: она никогда не допустит, чтобы ее поймали, и не в силах людей задержать ее против ее воли.

После этого к Нейвлу вернулся привычный фатализм – по крайней мере, так мне казалось. В своих письмах он подчеркнуто избегал упоминаний об этом инциденте, а жизнь, о которой в них рассказывалось, проходившая все в тех же парках, районах и благотворительных организациях, была его обычной жизнью. Было бы бестактным аплодировать такой стоической отваге. Мы оба понимали, что он столкнулся с чудовищем самого ужасного рода, и оно знало, что Нейвл был свидетелем его злодеяния. Но жить вопреки этому, не пытаться, после изначального, продиктованного возбуждением сумасбродного порыва, спрятаться или защититься – такого поведения требовал от него кодекс чести пьяницы. Возносить хвалы верности Нейвла этому кодексу, в то время как сам он хотел бы, чтобы его друзья просто воспринимали ее как данность, означало бы оскорбить его.

Но я ошибался, и на самом деле его поведение не было абсолютно фаталистическим.

После нескольких писем он «проговорился», что не просто не начал избегать автобусов – он стал ездить на них чаще, и особенно часто – на тридцать третьем. Это было очевидным предательством его этических установок. Именно так я ему и написал, хотя на самом деле меня, конечно же, беспокоила сохранность его жизни, а не приверженность кодексу поведения. Но упирал я именно на это: искать встречи с неминуемым – такое же безумие, как и бежать ее. Что сталось с его равнодушием пьяницы?

Я достаточно хорошо знал его окруженный пустыней город, чтобы понимать, что Нейвл вполне может перемещаться по нему, не прибегая к помощи тридцать третьего автобуса, и весьма категорично посоветовал ему именно так и поступать. Его ответ был довольно легкомысленным. Нейвл утверждал, что тридцать третий – одно из главных его развлечений. Круг на нем позволяет не только провести три часа в тепле и уюте, но и полюбоваться превосходной панорамой города, ведь маршрут автобуса проходит его насквозь – от возведенного из стекла и балок сердца, через несколько этнических зон, мимо окраинных бобовых полей, садов и эвкалиптовых лесополос к аэропорту. Кроме того, добавил Нейвл, он больше никогда не ездит на нем по ночам. Невелика защита! Ведь второму столкновению Нейвла с помоечницей суждено было свершиться очень скоро. И произошло оно в салоне тридцать третьего автобуса при свете солнца – ярким, блистательным полднем!

Когда тридцать третий возвращается от аэропорта, поля за окном сменяются населенным чернокожими и латиноамериканцами гетто, где асфальт полосат из-за поросших травой трещин, а на дощатых заборах и шлакобетонных стенах мексиканские письмена сражаются с безыскусными негритянскими граффити. Дальше начинаются приземистые холмы с улицами, на которых теснятся более высокие, более викторианские с виду дома. Здесь живут китайцы, корейцы и пожилые белые. И именно здесь, когда автобус поднимался на вершину холма, свежий ветер вспорол облачный покров, омрачавший всю первую половину поездки Нейвла. Тонны медового света пролились на крутые черепичные крыши; выскобленные зимой тротуары сухо и бело засияли. Мой друг восхитился этим зрелищем, а потом задумался, произвело ли оно такое же впечатление на его единственную соседку по автобусу. Это была маленькая старушка с цыплячьей шеей, обвисшей от возраста; на голове у нее красовалась маленькая и круглая воскресная шляпка, с которой свисал декоративный клочок синей вуали. Она сидела в передней части салона, Нейвл – в задней; он не мог понять, смотрит ли она вообще в окно. Перевалив через вершину холма, автобус подъехал к остановке; его новенькие тормоза даже не скрипнули. Засипела и открылась дверь. Над лестницей, точно зловещее дерганое солнце, взошла утыканная шипами сальных волос голова. Не заплатив за проезд, старая помоечница с морщинистым лицом, бормоча, заковыляла по проходу. Не послышался ли шум барабана с табличками, встроенного в лоб автобуса? Быть может, там теперь было написано «ПАССАЖИРЫ НЕ ОБСЛУЖИВАЮТСЯ»?

Как ни странно, Нейвл не чувствовал, что ему угрожает прямая опасность, хотя его было прекрасно видно. Сам не зная почему, он сразу уверился, что добычей нищенки станет старушка. Так и вышло. Помоечница уселась в двух рядах позади нее. Она не прекращала бубнить и бессистемно копошилась в своих многочисленных убогих сумках. Нейвл наблюдал за ней, нисколько не пытаясь этого скрыть. Карга даже не взглянула на него, пока шла по салону.

Потом она поднялась и подошла к старушке – та, как свойственно многим женщинам ее возраста, сидела возле прохода. Старая бродяжка остановилась, по-медвежьи сгорбившись и прижимая к себе свои сумки и пакеты с мусором, что-то сказала сверху вниз и грубо дернула головой. Старушка подняла взгляд, и Нейвл почувствовал, хоть и не увидел, как ее узловатые пальцы теребят перчатки, наверняка лежавшие у нее на коленях. Однако к беспокойству на лице старушки примешивался и интерес того же рода, что был знаком Нейвлу по случаю с маленьким азиатом. Ее скупая, костлявая нижняя челюсть на мгновение отвисла, а потом старушка просияла, и на ее сухом лице туго натянулись нити возраста. Она пересела к окну, и помоечница плюхнулась на освободившееся место.

Нищенка отставила свою ношу в проход и наклонилась помассировать себе ноги, не прекращая при этом говорить. Старушка, которую Нейвл видел в профиль, слушала с широкой улыбкой, наверняка самой живой в ее репертуаре – такие носят в церковь и на общественные мероприятия. Она кивнула в ответ на какое-то замечание, а потом сделала рукой легкий жест, как будто отодвигала какую-то мешающую беседе панель. Склонившись к открывшемуся окошечку для конфиденциальных разговоров, она что-то страстно прошептала помоечнице; та закончила растирать лодыжки, выпрямилась и медленно кивнула.

Они сидели, склонившись друг к другу. Заговорила шипастая голова; потом голова старушки; потом снова шипастая. Не умолкая, помоечница как бы между делом потянулась, сняла с мочки старушкиного уха сережку и убрала в карман. Старушка ошеломленно кивнула – судя по всему, реагируя на то, что ей говорили, а не на то, что с ней делали. Помоечница, бормоча, присвоила и вторую сережку.

Почему-то Нейвл ожидал, что в качестве одного из трофеев старая нищенка заберет себе шляпку, но она этого не сделала. Она с неожиданной обходительностью сняла со старушки синий вязаный жакет, а под конец, как было и с японцем, туфлю. Прежде Нейвл спрашивал себя, станет ли он смотреть до конца. Теперь он сидел, не в силах отвернуться, и наблюдал, как помоечница хватается за шею и стягивает с себя резиновый мешок с лицом и скальпом, высвобождая голову огромного насекомого с черными фасеточными глазами и компактным хирургическим инструментарием ротовых органов.

Однако, пока эти органы деловитыми стригущими движениями входили в шею старушки, Нейвл следил не за ними – а за глазами. Поскольку они представляли собой полусферы и смотрели в разных направлениях, он знал, что они имеют полный обзор и видят весь салон сразу. И тем не менее не мог отделаться от ощущения, что взгляд их, подобно взгляду человеческих глаз, сосредоточен только и исключительно на нем.

На протяжении пятнадцати секунд, пока гигантское членистоногое кормилось, они смотрели друг на друга. Изобильные и неудержимые солнечные лучи беспрепятственно лились в окна и зажигали в фасеточных глазах радужные огоньки. Нейвла поразило это сияние, преломлявшееся в сотнях тысяч линз; в те мгновения, когда снаружи проносились ослепительные улицы и небо, тварь казалась облитой позолотой бессмертия.

А потом помоечница вновь натянула на голову увенчанный париком мешок, подхватила старушку и сумки и зашаркала к выходу, потому что автобус повернул к остановке впервые с тех пор, как она в него зашла. Она передала что-то водителю и вышла на улицу. Усадила старушку на скамейку остановки, уковыляла прочь, свернула за угол, скрылась из вида. Старушка сидела криво – без жакета, в одной только блузке с кружевным воротником, но по-прежнему в воскресной шляпке – и, казалось, спала c несколько беспутным видом: бесстыдно, на глазах у всех, как старая пьянчужка в парке.

3

Получив рассказ Нейвла об этой второй встрече, нового письма от него я ожидал с ужасом. Я надеялся, что он решит покинуть свой город, и здравомыслие не позволяло мне даже предположить, что он не просто останется там, но и сам начнет искать встречи с Помоечницей.

Следующее письмо принесло с собой не только разочарование от того, что мои страхи оправдались, но и более неявное беспокойство. Эту короткую эпистолу я привожу здесь полностью. Пугающе точные выводы Нейвла относительно Помоечницы, проницательность, с которой он высказывал предположения о ее целях и правилах, убедили меня в том, что мой друг уже подпал под то гипнотическое воздействие, каким обладало это чудовище. Вот его письмо:

17 марта

Мистеру Д. Брэдли Макпиттлу.

Дорогой Макпиттл!

Пьяницы суть первопроходцы, романтики. Они обитают в той самой пустоте, существование которой большинство людей яростно отрицает, хотя эта пустота окружает их. Ибо самые лучше наши линзы и зеркала, обрати их хоть к звездам, хоть к атомам, рассказывают одну и ту же историю: о частичках материи, кружащих в черной бездне.

Кто угодно, отправившись на прогулку в пустыню ночью, ясной ночью, может разглядеть эту истину безо всяких линз. Макпиттл, я часто упоминаю о том, что мой город стоит в пустыне. Но даже если бы это было не так, ночью каждый большой город становится приемлемой копией пустыни, для которой любой приличный пьяница – это официальная пустынная крыса.

Всякий пьяница, для которого пьянство не просто способ скоротать время, проживает в этой пустыне из гордости, ибо она есть истина или по крайней мере образ истины.

Он отвергает стеклянные лабиринты ответственности, утыканные множеством гладкокожих кивающих голов, что помогают углубляющимся с каждой секундой потокам информации продвигаться по извилистым руслам систем!

Но я отклоняюсь. Я сижу возле парка на скамейке остановки тридцать третьего автобуса.

Сейчас ранний вечер, близок час пик. Если будет нужно, я проведу в автобусе всю ночь. Вчера я раздавал рекламные буклеты – мили и мили рекламных буклетов! У меня есть деньги на проезд и еда. В хорошем и прочном бумажном пакете лежит кварта белого портвейна «Санта-Фе», кварта янтарного шерри «Италиан Свисс», кварта «Тандерберда» и розовая бутылочка «Пейган Пинк Риппл». Я купил три упаковки крекеров с арахисовым маслом, кусок вяленой говядины на пятьдесят центов, два батончика «Три мушкетера» и пакетик орешков к пиву. И еще пять фунтов апельсинов в сумке из красной сетки.

На протяжении последнего получаса я гадал, зачем мне понадобились апельсины, которые я не люблю, – но только что вспомнил, что в детстве мы брали их в дорогу, когда ездили на автобусе на пляж.

Я до смерти напуган. Но еще я до странного уверен в одном: именно в этом последнем разговоре с Помоечницей решается, жить тебе или умереть. Она снимает лицо, только если ее слова окажутся убедительнее, только если она загипнотизирует тебя. Если ты окажешься сообразительнее и сможешь воспротивиться ей, ты завоюешь свободу.

Как жаль, что у меня нет пистолета! Я не смог себе позволить даже кухонный нож!

Я знаю и кое-что еще, Макпиттл. Я убежден, что я не единственный в этом городе человек, ставший свидетелем преступлений Помоечницы. И я подозреваю, что остальные свидетели были так же бессильны рассказать об этом, как и я, – быть может, из-за страха сойти с ума, быть может, из-за безволия. Как много среди клиентов кофейни напротив, тщательно, покорно, на виду у всех пережевывающих пищу, – как много среди них тех, кто видел это и молчит? Их жирные, веснушчатые мочки, их носы в сетках сосудов чуть подрагивают в такт движениям челюстей. Их лишенные шей профили напряженно притворяются, что невидимы для ревущей улицы…

Что бы ни случилось, я не буду прятаться. Я не буду… автобус уже в двух кварталах от меня.

Пора запечатывать и отправлять письмо. Да присядет удача на мое плечо!

Искренне твой,

Нейвл

4

Я намеревался пересказать следующее письмо Нейвла – последнее, что он написал. Но, несмотря на свойственную моему другу причудливость стиля и довольно вычурные метафоры, к которым он был склонен, мне показалось несправедливым вставать между читателем и, возможно, первым дошедшим до нас рассказом человека, столкнувшегося лицом к лицу с Помоечницей.

Поэтому я с щемящей болью представляю вам само письмо в том виде, в котором его получил, невзирая на его длину:

1? марта

Дорогой Макпиттл!

Поездка на тридцать третьем автобусе в час пик подобна утоплению, погружению в затаивший дыхание человеческий океан. Иногда дети или редкие одурманенные буяны порождают в этой массе рябь реакции, но вскоре все наши моторы возвращаются к холостому ходу. Когда чувствуешь вокруг себя все эти работающие впустую психические двигатели, порой на тебя накатывает невыносимая, удушливая тревога. Как можем мы все вот так ждать, спрашиваешь ты себя, притиснутые друг к другу, парализованные? Ты думаешь о тысячах непостижимых импульсов, которыми каждый из нас может взорваться в любую секунду. То, что мы этого не делаем, то, что мы просто сидим и стоим, утопая в тишине, становится удивительным, поразительным уже само по себе.

Когда небесный свет гаснет, а свет в салоне включается, нас, подсвеченную люминесцентными лампами чащу утопленников, могут в подробностях разглядеть прохожие, мимо которых мы проезжаем. Мы – это они, выставленные на обозрение, точно манекены в витрине. Мы летим над асфальтом – невысокая поросль теней. Быть может, мы похожи на экспонаты в каком-нибудь музее будущего, посвященном нашей культуре. Мы тихо сидим в назначенных нам позах, с сосредоточенными лицами, и не знаем, что наш мир погребен под тысячелетним слоем времени.

Мы все согласились сидеть и молча ждать. Большинство остальных пассажиров были согласны и в другом – например, в том, что нужно принимать ванну и стирать одежду. Они презирали всех тех, кто молчал и ждал вместе с ними, но не был частью этих прочих соглашений.

Так что, поскольку окружающие и так уже воротили от меня нос (фигурально выражаясь), я не стал усугублять положение, украдкой прихлебывая вино. Я как можно тише съел крекеры, а потом апельсин, сидя на доставшемся мне месте у окна. Я ждал.

Около восьми прикладываться к бутылке стало безопаснее, и я принялся за дело. Я еще не боялся, полагая, что до одиннадцати вечера, когда толпы пассажиров схлынут, ничего не произойдет. Поэтому я попивал вино и наслаждался ощущением круиза. Автобус покачивается точно так же, как и корабль, а по ночам точно так же, как и корабль, защищает тебя от чуждой стихии – темноты. Я созерцал улицу сквозь свое отражение в окне или следил за неторопливой сменой выражений на лицах моих попутчиков – отчетливо видных у одной двери, расплывающихся у другой. Последнее я делал незаметно, наблюдая за окнами. Это дарило мне то же самое приятное ощущение гарантированного развлечения, которое дает просмотр телевизора – только здесь, разумеется, разнообразия было куда больше, чем на телеэкране.

Вино у меня закончилось около половины одиннадцатого. Поскольку мы приближались к конечной остановке, я решил сойти на последнем перекрестке перед аэропортом. Так я мог возобновить запасы в местном винном магазине и снова вскочить на автобус, когда он будет возвращаться из аэропорта.

Сойдя, я вспомнил, что так и не разглядел водителя как следует. В прошлые разы я этого сделать не сообразил и пообещал себе, что сегодня буду внимательнее.

Но когда я вновь зашел в автобус, меня поразило то, что он был совершенно пуст, и, усевшись в задней части салона, я так и не взглянул на человека, сидевшего за рулем.

Автобус почти никогда не покидал аэропорт без пассажиров – по крайней мере, раньше полуночи. Конечно же, я понял, что это значит. Я сидел на самом краю сиденья, намереваясь встретить Помоечницу стоя, если она войдет в автобус. Это было иррациональное желание. Я знал, что от нее можно спастись, только победив ее в споре, и, если мне это не удастся, никакие маневры мне жизнь не сохранят. И все же я был наготове.

Но в автобус никто не садился. Ни на одиноких остановках в пригородах, где мертвый бурый свет газоразрядных дорожных фонарей лежал на черных шеренгах одинаковых апельсиновых деревьев. Ни в холмистом гетто, где перекрестки освещались рекламой пива «Курс» в баре на десять стульев, светофорами да старомодным фонарем на псевдокоринфской бетонной колонне. Ни даже в богатом центре города, где лампы, висевшие на потолках стеклянных мегалитов, точно белые личинки в ульях, складывались в бесформенные мозаики. Нигде на протяжении пятнадцати миль. Мы выехали на магистраль, которая вскоре должна была привести нас к конечной остановке в центре.

Это было невероятно. Есть вещи, в которые поверить труднее, но тем не менее это было невероятно. Автобус ни разу не замедлился, чтобы вернуться в график, который наверняка опережал, мчась вперед без остановок. Чем дольше я не решался обратиться к водителю – скажем, подойти к нему и отпустить шутливое замечание о том, что народу сегодня битком, – тем меньше у меня оставалось сил на то, чтобы заговорить. Автобус развернулся на автовокзале в центре города и с ревом вновь вылетел на магистраль.

Уверенность – паническая и неотступная – в том, что, если я потяну за шнур,[2] водитель не позволит мне сойти, почти заставила меня попытаться это сделать, хотя я твердо решил встретиться со своим врагом лицом к лицу и хотя это было очевидное предвестье нашей конфронтации. Мы неслись по городу в обратном направлении. И вновь в автобус никто не садился.

Я притерпелся к тревожному ожиданию настолько, что откупорил бутылку портвейна, которую купил, когда сходил с автобуса. Мы без остановки развернулись у аэропорта и под нарастающий шум мотора понеслись по прежнему маршруту. Позади меня кто-то заворочался, шмыгая и кашляя.

Я обернулся. В шести рядах от меня, в хвосте автобуса, показалось помятое и небритое лицо – беззубое, но с относительно осмысленным взглядом, – протиравшее слипшиеся глаза почерневшей рукой, блестящей от покрывавшего ее плотного слоя грязи. Это был мой собрат-пьяница, пробуждавшийся ото сна, который продлился, должно быть, несколько часов. Пока я не сводил с него взгляда, такого же пустого, как его едва проснувшийся разум, автобус со свистом затормозил и распахнул двери.

Я буду переживать это мгновение ожидания всю оставшуюся мне жизнь. Мы сидели в этом странном триптихе из салона и его отражений, примыкавших к нему под разными углами. Шестеро пьяниц ждали среди шести рядов похожих на блестящие ребра хромовых дуг на спинках сидений. Над ступеньками, покачиваясь, взошла утыканная сальными шипами планета. Помоечница проковыляла мимо водителя, не расплатившись, и направилась ко мне – ко мне, теперь я был в этом уверен! – а автобус тем временем отъехал от остановки. Я не мог двинуться с места. Мои нервы приказывали ногам: «Встаньте», но электрические импульсы исчезали в бестелесной бездне, в которой не было никаких ног.

Тело Помоечницы было приземистой массой под неказистым коричневым пальто – бесформенный силуэт пожилой женщины. Торчавшие во все стороны, будто наэлектризованные, волосы – точь-в-точь грязная головка одуванчика – и коричневое лицо, иссеченное морщинами, как дубовая кора, едва заметно подрагивали, выдавая внутреннее напряжение, яростную потаенную сосредоточенность. Я взглянул на свое отражение в окне, спрашивая себя, почему не встаю, не готовлюсь, не дерусь или не бегу.

Но когда она остановилась рядом с моим сиденьем и посмотрела на меня, я обнаружил, что боюсь не столько умереть, сколько совершить ошибку. Меня сотрясало нечто сродни боязни сцены, ошеломительное чувство, что в предстоящем разговоре я должен выразить себя максимально полно и всеобъемлюще и что дальнейшая моя судьба напрямую зависит от этого выступления. Этот страх приглушил острое желание сбежать. Помоечница поставила свои сумки на место с другой стороны прохода и плюхнулась рядом со мной, заставив сиденье вздохнуть. Словно охваченный паникой ребенок, выпаливающий первое, что пришло ему в голову, я спросил у нее:

– А магазинная тележка у вас есть? – поскольку я видел такие тележки у многих подобных ей.

Ее старческое лицо повернулось ко мне, от волос повеяло чем-то вроде сапожного крема. Овраги и русла кожи, рельефом схожей со скорлупой грецкого ореха, сделались еще глубже, растянутые улыбкой:

– Да. А как же иначе?

– Зачем? – прохрипел я.

– Чтобы складывать в нее все, что принадлежит мне по праву.

– И что же вам… принадлежит?

– Весь мусор.

Я кивнул. Задавать следующий вопрос мне не хотелось:

– А что такое мусор?

– Как, разве ты не знаешь? Рано или поздно им становится все.

Ее ответы были отчетливы и ясны. И все же, даже глядя на лицо Помоечницы, я не мог понять, движутся ли ее губы и слышу ли я вообще ее голос.

Каждый ответ поражал меня. Не сам по себе – но просто потому, что я его получал. Ни секунды не ожидая, что Помоечница меня пощадит, я ощутил теплый прилив веры в нее. Ее аура непреодолимо подталкивала меня к этому. Ведь, несмотря на ее бедность и неопрятность, возраст Помоечницы придавал ей черты буйного, ехидного старца. Ее старость казалась мне ворчливой, беспечной старостью гения – Эйнштейна, Уитмена, полного жизни, начитанного и человеколюбивого.

И тогда я понял. Пожилому азиату она наверняка казалась благородной конфуцианкой. Старушке – священницей, источавшей пасторскую набожность.

Но это осознание не освободило меня от ее чар. Я понял, что не могу вспомнить, как выглядела голова Помоечницы, освобожденная от живой маски. Я чувствовал, и мог только чувствовать, что она есть сама мудрость, что она есть средоточие моей надежды и в ее руках – ключ к моему спасению.

– Но послушайте, мэм, – сказал я – осторожно, приглушенно, – я не мусор.

Она едва заметно покачала головой.

– Но ты им станешь.

– Скажите мне, – попросил я, – дайте хотя бы намек. В чем я должен вас убедить? Какую позицию занять? Мне нужна всего лишь подсказка.

– Но в чем ты можешь меня убедить? – спросила она. Мое сердце отчаянно встрепенулось, соглашаясь с ней. Сквозь отражение в окне я видел, что за это короткое, казалось бы, время мы успели пересечь почти весь город и теперь были недалеко от магистрали. В животе у меня как будто ползали муравьи. Мне вспомнилось, как в детстве, перевернув мертвую кошку, я с ужасом увидел копошащихся в ее внутренностях опарышей.

– Кажется, я понимаю, о чем вы, – сказал я. – Все живые существа – не более чем случайно возникшие электрохимические механизмы, разделенные бездной пространства. А потом – энтропия… атрофия… смерть… мусор…

С каждым словом я погружался все глубже в болото страха, пока мне не начало казаться, что я захлебываюсь собственной речью. Все разговоры с Помоечницей заканчивались одним и тем же финалом. Я видел его. И эта беседа тоже была коротким лабиринтом, выводящим к той же самой двери.

– Но разве не существует чего-то большего, чего-то еще, такого, что не становится мусором?! – воскликнул я. Это потребовало от меня немалых усилий. Помоечница обладала своего рода гравитацией, затягивавшей разум на орбиту ее мировоззрения. Формулировать чуждые ей мысли было физически тяжело. Слова вываливались у меня изо рта мертворожденными. Ее старое изъеденное временем лицо было пустыней, в которой мой вопрос сгинул бесследно.

– Чего-то большего? Чего-то еще? – эхом повторила она с едва заметной печальной иронией. И вновь я задался вопросом – ответил мне голос Помоечницы или же это были ее глаза, холодные черные звезды над пустошью лица? Она наклонилась и почесала варикозную ногу сквозь дырку в грязном носке. – Пылинки в пустоте, – вздохнула она, выпрямляясь, – случайно приведенные в движение, неизбежно останавливающие свое вращение.

Это могли бы быть и мои слова – таким простым и полным было мое согласие с тем, что она сказала. Я расслышал в ее тоне финальную ноту и почувствовал, что наш разговор подходит к концу, но, как ни старался, не мог ей возразить.

– Скажите мне, – выпалил я. – Вы его снимете?

Помоечница наклонилась почесать вторую ногу.

– Что сниму? – переспросила она.

– Ваше лицо.

– Мое лицо? – повторила Помоечница, выпрямляясь. Долгое мгновение она смотрела мне в глаза. – Да,– ответила она и ухватилась за горло. На ее коже проступил пересекающий трахею шов – чистый, как будто разошлись иссохшие губы. Под ним открылась куда более тонкая шея, щетинящаяся черными хитиновыми волосками и колючками. Этого не могло происходить. Однако иной реальности не существовало – лишь эти три автобусных салона, да еще проносившаяся за окном на скорости шестьдесят миль в час освещенная фонарями пустота магистрали, на которую мы только что выехали. Дрябло колыхнувшись, пустой мешок старушечьего лица соскользнул с пучка инструментов, служившего Помоечнице ротовым аппаратом, и огромных фасеточных глаз.

Я смотрел в окно и умолял свое отражение прийти в движение, не сидеть, принимая смерть, но каким-то образом подняться. Отражение не шевелилось. Сзади ко мне приближались две черные фасеточные планеты, освещенные люминесцентным солнцем.

Я совершил невозможное. Я отделился от своего отражения.

Оно осталось ошеломленно сидеть и смотреть, в то время как я заставил себя повернуться и взглянуть на огромное насекомое. Я чувствовал, что неспособен пошевелиться, как будто вокруг не было свободного пространства или же я стал совершенно бестелесным. Но с тем же самым яростным слепым упрямством я все же пошевелился. Я напрягся и поднял руки, сжимавшие некий предмет. И в отчаянии обрушил этот предмет на голову Помоечницы.

Это оказалась моя сумка с апельсинами. Она весила несколько фунтов, и гибкая ручка позволяла орудовать ею как кистенем. Плоды с мясистым чмоканьем врезались в твердые и на удивление прочные полусферы глаз Помоечницы.

Удар вышел довольно слабый, учитывая ее массу и силу, но эффект он произвел поразительный. Помоечница отшатнулась, и в тот же самый момент автобус резко повернул, сбросив ее на пол. Я заметил, как сзади на нас, выпучив глаза, таращится пьяница, а потом мое внимание привлек водитель, высунувший голову из-за алюминиевой перегородки.

Это был молодой чернокожий с козлиной бородкой и коротким афро. Мы по-прежнему неслись по магистрали, и все же он развернулся, чтобы разгневанно и пораженно уставиться на меня.

– Ты сдурел?! – заорал он. – Что ты творишь? Ты разве не понимаешь, кто это?

– Господи Иисусе! – завопил я в ответ. – Осторожнее!!!

Позади него, за лобовым стеклом, на стремительно текущей к нам магистрали, я увидел большой грузовик с двумя прицепами, медленно выруливавший со съезда на нашу полосу. Он едва-едва набрал тридцать миль в час, а мы неслись со скоростью шестьдесят пять.

Водитель оглянулся и, словно в замедленной съемке, втянулся обратно за перегородку. Оба прицепа были нагружены апельсинами. Пока грузовик с медлительностью динозавра пытался разогнаться до сорока миль в час, а мы – слишком поздно, я это понимал – начинали тормозить и сворачивать в сторону, я, казалось, успел разглядеть каждый плод в отдельности – росистый, пористый, сверкающий в свете фонарей магистрали. Колеса автобуса заклинило прежде, чем мы сумели вывернуть на другую полосу, и его потащило боком на прицепы лихорадочно набирающего скорость грузовика.

По крыше забарабанил апельсиновый дождь, а потом длинный дребезжащий ящик автобуса, описав полукруг, врезался задом в столб развязки.

Я во время столкновения держался за сиденье, а вот Помоечница кубарем покатилась в хвост автобуса. Наконец он остановился, и пневматические двери с кашлем распахнулись. Я вскочил, пронесся по проходу и выскочил на магистраль. Я успел сделать три стремительных шага к съезду, по которому грузовик – теперь лежащий неподалеку – спустился на магистраль. Потом из-за автобуса вышла Помоечница и загородила мне путь. Я остановился и снова вскинул сумку с апельсинами.

Одна антенна у Помоечницы согнулась и торчала вбок. В свете фонарей ее глаза словно бы полнились зрением, и каждый из них был космосом отдельных точек – линз, столь же бессчетных, как крошечные непреклонные жизни кораллов на одном акре архипелага. Я пораженно осознал, что, если не считать скрытого за автобусом грузовика с апельсинами, магистраль абсолютно пуста.

– Прятаться негде, – сказала Помоечница. Это точно был голос, истинный голос этого существа – сухой хитиновый шепот, согласными в котором служили щелчки и скрипы. – Нет такого места. Ни во времени. Ни в пространстве. Нигде. Неужели ты лишился ума?

– Да! – выкрикнул я, отчаянно желая согласиться. – Да! Отойди! Отойди, иначе я снова тебя ударю!

Ротовой аппарат Помоечницы, черно-зеленый букет из рашпилей и щипцов, заработал, щелкая и шевелясь с поразительной энергичностью. Она, как будто не могла смотреть во все стороны сразу, повернула ко мне сначала одну фасеточную полусферу, а потом другую, точно птица или изящно склоняющий голову богомол. Ее плечи сотрясались. Она издавала низкий пневматический шум. Я понял, что она смеется.

От этого смеха у меня на теле встал дыбом каждый волосок. В нем слышался жуткий, окончательный звон, с которым падает в стеклянный ящик четвертак. В нем слышалась та слепая, дикая энергия, тот гулкий грохот, с которым пустой автобус со скоростью семьдесят миль в час несется по полуночной магистрали. А еще в нем слышался стук крышки гроба, вздох захлопывающейся двери. Я пронесся мимо Помоечницы – она даже не попыталась меня остановить. Я взлетел по заросшему плющом склону насыпи, по залитым светом фонарей, маслянистым, как смог, листьям, холодным и мокрым от тумана. На вершине был забор из проволочной сетки. Я перелез через него и побежал. Господи, Макпиттл, как я бежал!

Нейвл

5

Как я уже упоминал, Нейвл не написал больше ни единого письма. Он заявил, что это нездоровая привычка, и забросил ее.

А еще он забросил жизнь пьяницы. Он стал гастролирующим жонглером, и теперь мы с ним видимся куда чаще. И хотя Нейвл с ностальгией вспоминает о днях, проходивших за распитием вин, он понимает, что своей притягательностью они обязаны главным образом той нечаянной красоте, которую приобретает все минувшее. Он искренне посвятил себя жонглированию – искусству, к которому впервые подступился с помощью тех самых апельсинов, что спасли ему жизнь в ту ночь.

Он был здесь совсем недавно, когда выступал в местном клубе пенсионеров, и рассуждал о своем новом призвании:

«Жонглирование, Макпиттл, – сказал он мне, – подарило мне то, чего я не знал, будучи пьяницей. Это самое восхитительно прямое отрицание притяжения, какое только бывает. Все сущее есть отрицание притяжения! Во всем скрывается танец, который я с радостью выпускаю на волю, и я намереваюсь заниматься этим до тех пор, пока вновь не повстречаюсь с Помоечницей. Ведь все должно танцевать – все на свете, – пока не окажется в ее тележке, в этой дребезжащей тюрьме!»

Статист

Как так вышло, что я решил сниматься в кино? Началось все довольно прозаически. Идея о съемках просто однажды пришла мне в голову, а на следующее утро я уже был на площадке.

Я тогда ошивался в зоопарке – где же еще? – с остальными приматами. Подпирал стену, разделявшую «Ликеры Вика» и «Мгновенную голографию Фредди Фотона», и прислушивался к собственным мыслям, которых, в общем-то, почти и не было. Тут подходит ко мне друг, Иафет Старки, белый пацан с улыбкой от уха до уха.

– Здорово, профессор, – говорит он. – Чего задумчивый такой, лапуля? В чем дело?

– Привет, Блад. А ты чего веселый и радостный такой? Повезло в любви?

Он бросает на меня мудрый взгляд, приподняв густые брови.

– Вот тут ты прав, Руфус. Именно так.

Чуть поодаль у стены происходила скромная мирная потасовка, но она быстро разгорелась до серьезной разборки. Зрелище притягивало зевак, и толпа набухала. Массой нас понесло вдоль балкона, мимо «Голографии» прямо к «Цифровому домино». Иафет закричал мне в ухо:

– Давай к перилам!

Мы стали пробираться по этажу. Я в жизни не плавал, но движения очень похожие. Надо их выполнять уверенно, но плавно, прокладывать себе путь. Иначе наступил бы на кого неудачно, меня бы свалили и затоптали. Мы добрались до стороны, выходящей во внутренний двор, облокотились на трубы. Если случалась какая драка или перестрелка, у перил обычно никого не оставалось.

– Такое дело, – сказал мне Иаф. – Я завтра пойду в кино сниматься.

На этот раз брови выгнул я.

– Дурак, и зачем тебе это?

А он просто рассмеялся и махнул рукой. Я, по большому счету, ответа и не ждал. Вверх уходили тридцать этажей балконов, вниз – двадцать, на перилах свисали такие же, как и мы, приматы на соцпособиях, теснились они и на пронизывающих внутренний двор мостиках на каждом этаже. Воздух был настолько битком набит животным гамом, что стал спертым, и казалось, перегнись я через перила, смогу зачерпнуть из него пригоршню. И все же звуки выстрелов шум вряд ли бы перекрыл – как раз их мы тогда и услышали. Подняли взгляд и увидели парня – он перелезал через перила шестью или семью уровнями выше.

– На третий! – прикинул Иаф.

– На четвертый! – воскликнул я, потому как мне показалось, что кривая полета у парня какая-то плоская. Но Иаф оказался прав: парень долетел до третьего от нас перехода, дернулся и продолжил падать. Так что я похлопал приятеля по плечу и отдал ему талон на еду.

– Так что за фильмец? – спросил я.

– «Инопланетная паутина».

– Ясно. От студии «Плутон». Историческая научная фантастика, действие происходит в конце двадцатого века, фильм о вторжении инопланетян.

Мне вроде как даже прозвище дали, за то, что я в библиотеке часто пропадал, и мне нравилось ему соответствовать. Я изредка почитывал ежедневные газеты, но новости культуры любил, следил за ними. Вид у Иафета был довольный и хитрый.

– Вот оно, Руфус. Мой билет в жизнь. Кстати, ты ведь тоже можешь. Чего бы и нет?

– Совсем сдурел, Иаф?.. Ах ты сволочь!

Сволочью я назвал не Иафа, а того, чья рука залезла мне в карман. Я развернулся, размахивая кулаками, и отморозок со змеиными локонами отшатнулся. Рядом стоял его друг, но Иаф подступил ко мне поближе, и парочка, нырнув в толпу, исчезла.

– Так о чем мы? – продолжил я. – Может, у тебя и полная безнадега, но у меня-то нет. До этого мне еще далеко. Я не устал от жизни.

– Не устал тут жить?

Он улыбается. Вид у него безмятежный. И тут я понял, что он настроен серьезно, что его слова – не пустая болтовня.

И чувства меня двойственные охватили. С одной стороны, восхищение – мой друг взял и решился на авантюру. С другой – мне самому захотелось что-то этакое совершить. Но мне нравится самому всякое придумывать. Не по душе мне чужие инициативы.

– Видимо, еще нет, – сказал я ему. – Ты ведь шутишь, да? Ты ведь не дурак, не покупал билет на метро до студии?

– Нет, мой добрый призрак, я взял два билета.

Я растрогался. После того как попадаешь в мир кино, сложно друзей сохранять, но Иаф бы обрадовался, если получилось бы взяться за новое не в одиночку, а вместе. Я бы тоже стал чуточку счастливее. Предложение его больше не казалось мне безумным, но принять я его не мог.

Я покачал головой.

– Мне за тетей Харриет смотреть надо. Скоро ее из «Голограммы» забирать.

– Слушай, Руфус. Купи ей лет десять в кинотроне каком-нибудь. А через два дня, если вернешься, то сможешь купить пяток, а то десяток лет работы на ферме.

– На какой станции будешь? И во сколько? – спросил я, а мысленно удивился: «Неужто я это сказал?»

Иафет засмеялся, похлопал меня по плечу и ответил.

– Не жди, если опоздаю, – предупредил я.

Вот так все просто и вышло. Но мозг, разумеется, переварил все не сразу. Не проплыв и половины толпы на обратном пути, я покачал головой и решил: к черту, никуда я завтра не поеду. Но мысли о кино не давали мне покоя. В «Голограмме» я послонялся без дела, смотрел, как старики играют последние раунды, прежде чем стукнет три часа и их уведут сопровождающие. Старушек вроде тети Харриет ты наверняка встречал – ей под восемьдесят, старшая сестра мамы, а всего в семье их было девять. Всегда меня забавляло, как она валит быстрые голограммы, – пожилая леди, охваченная рьяным азартом. Не потеряй она ноги, отправилась бы прямиком в студию «Плутон». Так чего же медлил я, с двумя здоровыми конечностями, не имевший живых родственников кроме нее? Чего ждал?

В «Голограмме» сопровождающие работали отличные: платили им хорошо, так что поддавались они редко, – потому-то старики нашего уровня там и тусовались. В комнатушке восемь на десять целый день мало кто выдержит сидеть, и неважно, есть у тебя талоны на видео и сок или нет. Обычно я тетю до квартиры провожал, как многие родные делали, потому что сопровождающие, может, и хорошие, но их всего двенадцать на уровень было.

В тот день на сок тратить не пришлось – никто не пытался пробиться сквозь их щиты или попасть под их палки. Мы все стояли на транспортере к нашему комплексу, и тетя ворчала и сетовала на свои недуги, а я фыркал и говорил ей, что не надо быть такой неженкой – так как знал, что именно это она и хотела услышать в ответ, – и в то же время, догадайся, о чем я думал? О помарках в библиотечных книгах.

Верно. Кассеты не испортишь, но вот считывающие терминалы пинали все кому не лень, и половина только размытую картинку показывала, да и мне нравилось читать старые книги. Многие в пленку не перевели, и вряд ли когда-то переведут. Прошлое необъятно, мир огромен, все дела, верно? Много странностей вылезало и прорастало из этих книг, стоило только покопаться в их темных уголках со словарем. Но не буду тебя грузить – просто знай, что библиотека для меня была особым местом, там и дышалось легче. Но вот эти помарки. Сам не знаю как, но я наловчился читать и шел по тексту сквозь кучу надписей вроде «пошел в задницу», или «отсоси» – и это без всякого рентгена. Но, бывало, не получалось: сидел, читал себе взахлеб, а тут раз – все вырезано после шестой или шестидесятой страницы. И вот я стоял на транспортере и думал о книгах, о том, что разбирать зачерканные слова – все равно что разглядывать мир через грязное окно. Вот так и жили мы в зоопарке – впустую тратили время, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь треснувшее грязное окно.

– Тетя, – сказал я, – хочу купить тебе десятку в каком-нибудь кинотроне.

– А платить чем будешь?

– Талоном на сок. Завтра он мне не понадобится, уеду на целый день.

– Вот как! Оставишь мне свой сок? Знаешь ведь, как руки болят из-за этого проклятого артрита.

– Не-а. Но оставлю свой «Роско».

– Как?! Куда ты без «Роско» собрался, Руфус?

– Место безопасное, оружие не понадобится. Да и пронести его не смогу.

Думаю, тогда до нее и дошло.

– Вот как! Безопасное место, значит.

Но больше она не сказала ни слова. И так все поняла.

Рано утром следующего дня я повел ее в кинотрон, где она успела посмотреть лишь четыре из десяти прокатных фильмов. Проверил выданный ей комплект еды, проводил ее до места и удостоверился, что унитаз в сиденье работает исправно. Одним из охранников секции оказался мой знакомый, и я отдал ему свои последние два кредита, чтобы он приглядывал за тетей. Я поцеловал ее за мгновение до того, как погас свет. Следовало что-то сказать на прощание, и я сказал:

– Когда вернусь, можем съездить на ферму.

Она на меня даже не взглянула, и я знаю, мне не показалось: в глазах ее стояли слезы.

– Ты хороший мальчик, Руфус, – сказала она.

– А ты – противная, сварливая старушенция, – ответил я.

На выходе у меня тоже чуть защипало глаза, но на душе было хорошо и легко, меня переполняла решимость. Съездим, узнаем, как все устроено, говорил я себе, да и в любом случае пора прощаться с этим зоопарком. Я спустился на станцию и нашел Иафета – при виде меня он заулыбался, и я еще больше приободрился.

Когда подъехал поезд, мы сцепились, сжимая сок в руках, и нас понесло лавиной людей. Место на станции мы выбрали удачное, прямо напротив двери. Нас задало меж людьми так, что ноги оторвались от пола, и потянуло в вагон. Внутри толпа расползлась, и нас снова опустило на землю; мы схватились за поручень.

Поезд тронулся. Все стояли вплотную, и все же кто-то умудрился подсунуть ко мне руку и лапать штаны. Я наугад подавил пару ног, и рука ретировалась. Потом помог Иафу прогнать руку из его кармана, и тут мы прибыли на следующую станцию. Большие пневматические трамбовщики с мягкой обивкой аккуратно втиснули на борт еще пятьдесят человек, и после этого отбиваться нам уже не пришлось: никто и с места сдвинуться не мог. Мы мирно плыли со скоростью двести километров в час, на поворотах давка играла на ребрах, словно на гармонике.

К студиям шли шаттлы с Седьмой южной пригородной станции. Судя по всему, половина поезда направлялась в «Плутон». Шаттлы переполнились за пять минут, и еще через пять минут мы двинулись в путь.

Всегда приятно было выбираться в город. Повсюду над головой виднелось оно – небо! Бледно-желтое, тут и там виднелись облачка – настоящие облачка. Еще там дул легкий ветерок. Мой разум словно раскрылся, и я чувствовал себя везунчиком.

Но когда мы подъехали к съемочной площадке, то немного сник. Как бы съемочная площадка ни выглядела, она пугает – особенно, когда едешь на нее в качестве актера массовки. Наша была площадью примерно в полтора квадратных километра, из нее торчали офисные здания конца двадцатых годов и многоэтажные жилые комплексы, виднелись церковные шпили, опоры электропередачи, рекламные щиты, а где-то и верхушки больших деревьев. Полностью площадку разглядеть не получалось – ее окружала стена и множество зданий студии. Над ней кружила стайка небольших самолетов – двух разных команд, «гостей» и «хозяев поля». Команда спецэффектов готовила роботов к воздушному бою.

Нас высадили в студийной столовой, что находилась у больших ворот в стене площадки. Для фильма требовалось две тысячи статистов, и шаттлам требовалось два похода, чтобы выполнить квоту. Они уехали обратно на станцию, а мы пошли завтракать. Я взял бекон и кофе. Настоящие! Словами не описать. Мы с Иафом только жевали и изумленно переглядывались. Кто-то взял яйца, блинчики – и никто не мог поверить в происходящее. Люди радостно галдели. Тут и там слышались шуточки: «А сценарий-то когда дадут?» – и все смеялись, снова и снова.

Снаружи стояли огромные трейлеры обработки, где работали костюмеры, – туда нас и повели. Мы заходили с одного конца, а выходили с другого, готовые к съемкам. Сначала нас раздевали догола и обыскивали. Затем поправляли тех, кто был уж слишком в стиле зоопарка: давали старомодные рубашки, чтобы скрыть пирсинг на сосках, и шляпы, чтобы спрятать космы и дреды, смывали краску с лиц. Тем, у кого ботинки не подходили для бега, давали новые. Команда работала профессионально, размер определяли на глаз. Я вышел уже через двадцать минут – мне только закрасили светящуюся татуировку на горле. Вторая партия массовки прибыла в столовую, когда нас отправили на трибуны с рядами пластиковых стульев.

Те находились рядом с воротами, а перед ними стояла пустая трибуна для выступлений. Так что и смотреть было не на что, пока мы ждали остальных. Все вокруг суетились, но по большей части в зданиях, где находились важные коммуникации, мониторы и центральная аппаратная. Вокруг сновали бригады техников на маленьких тележках, грузовики техобслуживания выкатывались из ворот и обратно. Тестировали воздушные подушки съемочных рафтов, резко опуская их под мощный свист воздуходувок. Приземлялись они не сразу – не без причины. С помощью подушки рафты можно было чуть быстрее поднять повыше, а скорость в рамках масштабных съемок в один дубль – момент ключевой. Пара людей, сидевших рядом, строили из себя опытных статистов и называли рафты денежными лодками. Если среди них и правда были ветераны, советами они не делились. Да и помогли бы их советы, если площадка и история совершенно иные?

Вторая группа массовки заканчивала рассаживаться, закрывались трейлеры костюмеров. Все обсуждали сценарий, какие будут инопланетяне, но так как никто ни черта не знал ни о первом, ни о вторых, беседа завязалась оживленная. Из ворот выехали два грузовика: и из первого вышла группа членов Гильдии актеров и сотрудники студии. Они обступили платформу, а потом на нее взошла представительница Гильдии.

Симпатичная, молоденькая, одета будто только из зоопарка, волосы в косах-дредах, с одной зататуированной рукой, другой чистой – они просматривались сквозь прозрачные рукава. Я еле сдержал смех. У нее наверняка дом в пригороде имелся.

– Ух! – ухмыльнулся Иафет. – Вот работенка – делать ничего не надо, но в деньгах.

Так и было. Представителям Гильдии никогда не приходилось пыхтеть ради выгодной сделки. Какая еще комната переговоров? Элементарный экономический обмен: вам, приматам на скамейках, черт знает на что понадобились деньги, но будь у вас работа или хоть мизерный шанс эту работу получить, вы бы здесь не сидели. Верно? Верно! Так что вот наши условия.

Милашка объявила, что вместе с командой представителей она только что закончила осмотр площадки, и построена та в соответствии со всеми требованиями контракта. Говоря это, она окинула нас мудрым взглядом, будто мы все были в одной лодке, и она проследила, чтобы никто тайком не пронес какого-нибудь дерьма. После чего зачитала нам требования со своего карманного дисплея.

Мы много чего интересного узнали, но в целом говорила она про пэшки, убежища и оружие. Противоперсональные приборы – ППП – играли пришельцев. Было их тысяча единиц. Весили по восемьдесят пять килограммов и бегали так же быстро, как среднестатистический здоровый мужчина. Они не имели реактивных снарядов, так что убить могли, только догнав. Далее – убежища. На площадке каждый десятый проход – будь то дверь или ворота – настоящий, и его можно открыть. Половина из них приведет в настоящую комнату, «пригодную для обороны», а три четвертых этих комнат оборудованы «приспособлениями, которые можно использовать в качестве оружия».

Нам дадут полчаса перед съемкой – осмотреть площадку, обсудить ресурсы и стратегию выживания. Сама съемка продлится час. Общий выигрыш составлял двадцать миллионов – его поделят между выжившими. Бонус за уничтожение пэшек – десять тысяч, выплачивается на месте операторами, надо только предоставить тег уничтоженного противника. Все наличные, с которыми выжившие добирались до турникета, они могли оставить себе, вопросов к ним никаких не будет. Этакий художественный штрих. Хотите настоящих беспорядков на улицах? Вот вам грабежи среди инопланетной атаки!

На тачке с прицепом подвезли стойку с кучей терминалов. Нас начали вызывать по рядам: просили сдать документы и приложить большие пальцы к экрану – сдать отпечатки. Так что формально контракт мы подписали до его прочтения – копии нам выдали уже после, однако ж читать их никто не собирался, да и мало кто вообще читать умел. Последний ряд едва успел вернуться на места, когда милашка заявила:

– Отлично. Прочитали? Замечательно. Последний шанс отказаться. Уйдете сейчас, и мы отзовем ваше согласие. Прошу заметить, что в той стороне собираются полицейские фургоны. Расторжение контракта после звонка – уголовное преступление, наказание – от десяти до пятнадцати лет. Что ж.

Прозвенел звонок.

– Пора за работу. Мистер Мартини из студии сейчас расскажет вам про ППП. Желаю вам всем удачи.

Мартини оказался настоящим студийным красавцем. Блестящая, словно натертая воском, голова, модный зеленый комбинезон, сияющая улыбка и деловитый голос.

– Итак, команда. ППП оснащены тепловизорами – стандартными наборами выявления инфракрасного излучения, – а также слабыми вибродатчиками, но от них мало толку в зонах повышенной активности. Джордж, открывай грузовик. Масса у них примерно такая же, как и у крупных ребят среди вас, но они могут эффективно использовать свой вес в борьбе.

Джордж открыл заднюю дверцу второго грузовика, и из него выпрыгнул большой вислоухий пес. По рядам прокатился гул. Вот так облегчение, верно? Да, огромный, но все же пес. Другой сотрудник студии подозвал животное ближе к нам и велел сесть. Пес сидел не шелохнувшись. Затем Джордж нажал на кнопку маленького приборчика у себя на поясе и отошел от грузовика, а Мартини произнес:

– Сейчас он на ручном, ребята, так что оставайтесь на местах и не тратьте силы.

И тут из грузовика выпрыгнул паук. Чуть больше размером человека на четвереньках, но c широко расставленными ногами. Коричневая шерстка, стоящая торчком, покрывала все тело, за исключением плоской передней части, где красовались глаза и к которой крепились лапы, – она была блестяще-черной. Существо двигалось украдкой, легко, словно танцор.

– Скорость у него сейчас две трети от максимальной, а прыжок, который он сейчас совершит, – обычный режим атаки, – сказал Мартини, и существо метнулось к собаке, прыгнуло на нее метров с двух. – Через клыки он впрыскивает паралитик, затем – мощный растворитель, а после высасывает образовавшуюся жидкость.

Передние лапы подняли собаку в воздух, и как только клыки вошли в плоть, та вздрогнула, да так мощно, что точно сбила бы с ног крупного мужчину, однако паук даже не дрогнул. Затем собака оцепенела и вся обвисла, – подрагивали только голова и лапы. Она весила килограммов семьдесят пять. Мартини не шутил – весь свой вес эта штука использовала умело.

Повисло гробовое молчание. Через два ряда от меня кто-то шумно сглотнул.

– Кормление занимает около пяти минут. Цикл прерывается, только если приблизиться к ним вплотную, так что если заметите трапезничающего ППП – не стоит бесцеремонно их игнорировать.

Тело собаки вздулось и замерло. Затем снова начало уменьшаться, ППП наклонял его то в одну, то в другую сторону, чтобы высосать все до последней капли.

– У каждого есть по два тега – два самых больших глаза спереди. Сорвете хотя бы один – и к вам вылетит съемочный рафт. Забросите тег на него – получите свой бонус. И последнее предостережение. Видите его мобильную камеру?

До того момента никто, кажется, и не замечал маленький антигравитационный блок размером с кулак поверх задней части брюшка. Тот вдруг начал выписывать круги по тельцу пэшки.

– Когда ППП переходит в режим атаки, камера начинает двигаться, искать ракурсы, так что кадров от лица пришельцев у нас будет в целом не так уж и много. У нее есть встроенная функция предотвращения столкновения, но если попадетесь камере на пути, то может вам и влететь. Опасность не сказать чтобы страшная, но мы считаем своим долгом вас предупредить.

– Хватит! – раздался крик. – Я сейчас заплачу!

Шутка немного разрядила напряжение. Люди зашептались, не сводя глаз со съежившейся собаки, а Мартини терпеливо выдержал паузу. Переговаривались мы испуганно, строго, беседы не устраивали – скорее, просто пересказывали друг другу то, что видели перед собой, в попытках вынудить разум ухватиться за реальность, словно за стебель с ядовитыми шипами.

– Две трети скорости, – сказал Иаф.

– Да уж. Надо было по три часа в день на беговой дорожке проводить, Иаф. Последний год так точно.

– А я бегал на прошлой неделе. Да и ты в хорошей форме, Руф. Запала побольше моего.

– Вот же черт.

– Ага.

Собака, казалось, весила сейчас около двенадцати килограммов, вся во впадинах и складках. И наверняка, привяжи мы ее лапами к шесту, она бы стала развеваться на ветру, как флаг.

– Итак, народ! Сейчас мы продемонстрируем его максимальную скорость. Джордж?

Паук бросил пса, развернулся, рванул обратно к грузовику и запрыгнул внутрь. Тишина просто звенела. Две тысячи пар глаз воспринимали скоростной рывок, две тысячи мозгов обращались к ногам: «Ну как? Сможешь?» Студийные технари тонко все откалибровали, до самой грани между надеждой и ужасом. «Я смогу», – подумал я. Но петлять? Вилять зигзагом? Целый час? Но нам дадут фору, плюс есть укрытия…

Для некоторых ответ был более очевиден. Пока мы стояли в очереди к транспорту, который доставил бы нас на прогон, десятков пять-шесть человек направились к полицейским и залезли в фургоны. Наш водитель, стоявший у его двери, сказал:

– Не слышал, чтобы так много когда-то уходило.

– Пощади мое сердце, – сказал парень передо мной.

– Да ничего страшного, у них для такого еще сотня наготове.

– Дополнительная массовка, – произнес я. – Чувак, я себя прям ненужным чувствую.

На руки нам поставили печать с номером нашего транспорта. Четыре авто высадят нас на площадку через одни из четырех ворот, в какой-то момент нас подберут, и мы поедем уже к другим воротам. И если что-то бы приглянулось нам во время прогона, то после старта отыскивать все пришлось бы уже с другого угла. Мы начали толпиться, будто разом заспешили за каплей надежды, которую припрятали где-то рядом на всякий случай. Атмосфера прямо-таки идеальная для надвигающегося холокоста, не находишь?

Сразу за воротами мы повернули и въехали в большой неоновый служебный туннель, идущий по стене вокруг площадки. В голове крутилась одна мысль: пушечное мясо из зоопарка. Весь фальшивый город в коробке сам по себе походил на зоопарк – только старого образца. Особи городской истории в клетках. И зоопарк этот только что нанял обитателей. Нам провели короткую, поспешную демонстрацию опасной среды обитания, показали, как кормят других арендаторов. Мы – корм для зоопарка, выращиваемый в зоопарках ради аутентичного привкуса.

И всю жизнь мы смотрели картины вроде той, что скоро начнется. Вот чем мы кормили свои мозги. Так что в некотором смысле мы были в долгу перед студиями. Карма, что тут скажешь, – нам надлежало приложить руку к созданию продукта. А может подходящее тут слово – реинкарнация. Но так подумать – разве на что другое мы способны были? Быть уличным «мясом» – единственная работа, которая светит человеку, у которого лишь степень доктора по городским ужасам. И почему-то мне стало страшно до глубины души от этого ноющего чувства, что я на своем месте.

Мы миновали несколько ворот, прежде чем остановились у нужных. Нас вывели наружу и выстроили перед дверью. Разрешалось открывать все, что попадалось на глаза, – двери, ворота, окна. Но любое найденное укрытие можно было проверять только в течение десяти секунд, после чего следовало вернуться на улицу – за этим следили съемочные рафты, следующие за нами по пятам. Мы с Иафом переговорили и решили, что первым делом стоит изучить местность. Зачем закапываться в убежищах, которые вряд ли поймем как искать от стартовых ворот? Разделимся, как только войдем, обследуем периметр минуть пять, затем пробежим к центру и вернемся вдоль противоположной стены к нашим воротам. Как только будем представлять примерный план улиц, начнем высматривать укрытия, но специально обыскивать кварталы-тупики не станем, будем держаться от них подальше. А когда нас обратно загонят в авто, то как бы соединим наши карты. Зазвучала сирена. Дверь ворот скользнула вверх.

Мы выбежали в квартал с витринами магазинов и офисными зданиями – высотой в десять и двенадцать этажей в стиле середины двадцатого века. Машины громоздились у бордюров, теснились на полосах. На бегу мы оглянулись на закрывающиеся ворота. С нашей стороны на них наехал экран, видео на нем ровно, как элемент пазла, встало в стену и добавило улице за спиной пару кварталов. Прямо-таки произведение искусства. Ни одного стыка на виду. Даже с близкого расстояния понять, что перед тобой стена, можно было только по видео: в нем пэшки уже преследовали по тротуарам людей, а машины на дороге неслись и влетали друг в друга. И стена не обрывалась – голографические проекции разравнивали шов на желтом небе. На первом же перекрестке Иаф свернул налево, а я – направо.

Я читал, что в восьмидесятых и девяностых города строили беспорядочно, без особой логики, но вряд ли так хаотично. Я пробежал меж зданий в пятьдесят этажей из стекла и стали, похожих на два огромных зеркала, пересек улицу и оказался в серо-бурых, заросших деревянных трущобах, затем пронесся между парком развлечений и видеопляжем с прибоем и загорающими, прижатыми пауками к песку, – они брыкали ногами; а после – мимо автомобильных стоянок, увешанных акрами ярких пластиковых флажков. Сложно было понять, чем сменится очередной квартал. Подбегаешь к перекрестку – вроде бежал по главной дороге: шесть полос, мелькают светофоры, – и тут видишь справа парковку, переходящую в видеостадион, окруженный кучей авто, а слева – тридцатиметровый тупик, заставленный мусорными баками.

Видеостены меня здорово пугали. Выглядели они охренеть как реально, и я старался каждую запечатлеть в памяти. Двери я даже не проверял, пока бежал вдоль стены, а вот другие дергали все, что попадалось на глаза. Истребители поднялись выше, чтобы рафты могли парить на уровне крыш. Там, где исследовали найденное убежище, рафты вели обратный отсчет через мегафоны. Не сбавляя скорости, я отмечал все, что находили другие, – особенно припаркованные автомобили, к которым много кто подбегал. У каждой пятой – отпертые двери, у половины из них имелись моторы и запас бензина на пять минут. Но была проблема: машины на дороге. Беспилотные. С началом съемок они начнут создавать всякие аварии. В салонах у них сидели пластиковые люди с перекошенными от предсмертного крика лицами – их сделали для крупных планов. Лица эти служили нам прогнозом дорожного движения на день. С другой стороны, давить ППП колесами – вроде как единственный безболезненный способ заработать лишнюю копейку.

Я побежал прочь от стены, начал петлять по площадке, дергать двери. Темп я не сбавлял, и обильный пот смазывал движения. Бежать по прямой оказалось сложно, так как оказалось, что видеостены покрывали часть улиц внутри съемочной площадки. Я дико расстроился. В спешке можно так потеряться, что уже и не найдешь край площадки. Но следующая пара находок меня приободрила. Первая – исправная машина на стоянке почты. Вторая – кинотеатр с лестницей, ведущей к работающей двери – помещение за ней оказалось пустым, задвижки не было, но я мог подпереть ее изнутри. И третья, лучшая из всех, обнаружилась среди домов с лужайками и деревьями – за одной из дверей в подвал мне открылась лестница; внизу была комната, а в ней всего один предмет, но какой – цепная пила. Мне пришла мысль, что студия, похоже, прячет убежища за ненадежными дверьми – такими, что загонят под землю или наоборот, на высоту, где не будет вариантов для отступления.

Когда рафты объявили, что прошло двадцать пять минут, я уже вернулся на широту, на которой должны были находиться наши ворота. Рванул обратно, свернув налево, на широкую улицу с бургерными, заправочными станциями, винными магазинами. Я старался держаться прямой, определить, насколько точно все запомнил. Если бы добрался до стены и до наших ворот было бы не больше пары кварталов, значит, мог доверять созданному плану местности.

Впереди, в гараже заправочной станции, я увидел перевернутую машину и торчащие из-под нее мужские ноги. Ноги забрыкались и замолотили по земле.

Из-под машины вылез паук, волоча парня на спине, и в этот момент на улицу вынеслось авто на скорости под восемьдесят, ушло в занос, перескочило через бордюр, протаранило бензоколонки, и станция рванула в воздух. У меня яйца обратно в мошонку упасть не успели, как я осознал, что не услышал ни одного звука случившегося. Я был в двадцати метрах от встречи с видеоулицей. Я повернул назад, попробовал перейти на следующую. Снова видео. Третья попытка – то же самое. Я достиг периметра! Так быстро?

Рафты начали призывать к возвращению. По правилам, мы должны были следовать за первым попавшимся рафтом с номером нашего транспорта. Я видел двух с моим – оба направлялись с разных сторон. То есть я искал наши ворота не на том конце.

Нам дали десять минут в транспорте перед отправлением, чтобы отдохнуть и все обсудить. А обсуждения разгорелись не на шутку! Большинство скооперировалось, объединилось в команды. Но группы были небольшие. Делиться важной информацией, которая могла спасти жизнь, не каждый был готов, да и то только с теми, кто точно бы не бросил. Иаф совершил ту же ошибку, что и я, – запутался в конце на девяносто градусов. Карту мы составлять не стали – описывали друг другу, где отыскали убежища, что находится вокруг, и надеялись, что это поможет, окажись один из нас на знакомом участке.

Водитель закрыл двери. Он обращался по телефону, стоя спиной к нам, но его голос был бодрым и приязненным.

– Леди и джентльмены. Студия «Плутон» напоминает вам о пункте 16С. Любой реквизит, который вы используете для защиты или бегства, вы используете на свой страх и риск. Число пригодных убежищ и оружия соответствует ранее указанному, как и число непригодных, – все они находятся в свободном доступе. Статисты, введенные в заблуждение внешним видом такого реквизита, при его использовании несут полную ответственность за любые последствия данного неверного использования, прошу принять это к сведению. Студия «Плутон» горячо надеется на повторное сотрудничество с вами, а потому напоминает о простом и надежном правиле. Объединяться в группы, сотрудничать не возбраняется. Но помните: чем больше группа, тем сильнее ее тепловой сигнал и тем легче его отследить. Уверен, вы понимаете, чем это чревато. И последнее. Студия «Плутон» хотела бы напомнить, что на протяжении всей съемки идет воздушный бой. Истребители запрограммированы разрушаться на мелкие фрагменты, что сводит к минимуму риски повреждений для людей, находящихся на площадке. Но время от времени по районам будут бить осколки весом в один-два килограмма, а также запланировано около двух десятков столкновений самолетов с установленными зданиями, в результате которых образуется определенное количество быстрых и весомых обломков. Так что будьте внимательны, леди и джентльмены, и желаю всем вам удачных съемок.

Когда мы отъехали, на наше место подъехал транспорт еще большего размера – трактор, буксирующий крупную проволочную клетку, полную пауков. Живая масса кипела, копошась и щекоча друг друга. Разговоры в салоне сразу смолкли. Мы смотрели, как кишели щетинистые лапки, как они беспокойно касались и пробовали на вкус воздух и друг друга. Тепло плоти не выключить, и спрятать его не получится. А чем быстрее бежишь, тем горячее она становится, так что бегство – для них это словно заявление: «Я здесь, здесь!» Мы что же, правда согласились прыгнуть в зоопарк с этими тварями?

Мы миновали несколько ворот. Снаружи съемочная площадка выглядела квадратной, но туннель лишь изгибался, будто никогда и не делал четкий поворот. Водитель постоянно менял скорость, и когда мы подъехали к стартовым, то уже не понимали, где относительно нас находятся ворота, из которых нас выпустили на осмотр. Пауки уже были на месте. Нас выстроили у входа, но мы то и дело поглядывали на пэшек. Они ползали по прутьям, крыше и полу клетки, то распластываясь, то сворачиваясь клубком, то опадая, как фрукты с ветки. Исследовательские машины, безостановочно ощупывающие мир в поисках лакомого кусочка. От нечего делать они снова и снова щупали друг друга кончиками двух коротких ворсистых конечностей рядом с клыками, составляя один большой комок щекочущихся лапок.

– Внимание! – произнес в мегафон парень у ворот. – У вас будет фора в три минуты. Ждите моего сигнала, когда откроются ворота.

Он нажал на кнопку, и те скользнули вверх.

Перед нами открылась пятиполосная автострада, окруженная огромными видеоэкранами с городским пейзажем с высоты тридцати-сорока метров от земли. На пульте управления вспыхнул огонек, и парень у ворот сказал: «Вперед!» – и мы бросились бежать.

Автострада уходила за горизонт, но через пару сотен метров мы прошли сквозь стену цвета и внезапно оказались между торговым центром и автокинотеатром, а прямо впереди выросли высотные здания. По другую сторону голограмма оказалась лишь легкой дымкой, и бесконечная автострада обрывалась за нами, но теперь в ней зияла квадратная дыра, куб реального пространства, заполненный пэшками.

Мы с Иафом миновали три квартала, дабы убраться как можно дальше от стены, затем свернули направо, когда место показалось ему знакомым. Мы договорились мчаться до тех пор, пока не появятся пэшки, оторваться по максимуму и надеяться, что в процессе увидим отмеченное ранее укрытие. Как только их выпустят, нам придется замедлиться и искать, куда спрятаться, на ходу. Судя по выражению Иафа, улицу он больше не узнавал.

– Сюда?

– Нет.

– Раз колокольня там… Попробуем налево.

– Лады.

Истребители висели в небе в режиме ожидания. Под ними в секторах сновали рафты: одни курсировали в поисках идеальной позиции, другие разведывали, как человечина распределяется в лабиринте.

С колокольней, как оказалось, Иаф обознался, но выходила она окнами в парк, где находилась стойка с не пристегнутыми велосипедами. К ней мы и свернули. Цепей на велосипедах не было, но для езды они не годились – частей не хватало. Рядом с парком мы не увидели ни одного знакомого местечка, поэтому направились вглубь площадки, от стены, по вымощенной кирпичом аллее с фонтанами. Одно мгновение раздавался лишь топот наших ног, но стоило достичь конца улицы, как – раз! – и в небе заработали стальные лопасти гигантской мясорубки. Истребители пустили в ход пушки – все разом, – и двигатели завыли в боевом режиме. Тут на обочину выскочил самосвал и попер в нашу сторону.

– Их запустили! – закричал Иаф, а грузовик влетел в фонтан.

Мы проскочили мимо него и побежали дальше по улице, мимо банков и отелей, туда, где громко шумели мчащиеся роботизированные автомобили.

За один квартал произошло два лобовых и столкновение автобуса и бетономешалки на перекрестке. Теперь я знал: игра началась, и собраться с мыслями стало сложнее. А тут еще и вопрос у меня всплыл: нас запустили через четыре входа, а как насчет пэшек? В клетке-то сколько их было, сорок? Пятьдесят? Как же я раньше не додумался! Они десятками полезут из двадцати ворот, и в мгновение ока следующий поворот станет для нас последним. Мы заметили, как женщина завела машину у обочины и вырулила в пробку, но тут лобовое стекло ей пробил упавший кусок истребителя, она выехала на встречку и попала прямо под нос бензовоза, который протащил ее, словно ленту на капоте, до конца квартала. Раскаленные осколки истребителей прожигали в моей шевелюре мелкие дырочки. Парень, мчавшийся впереди, добежал до угла, резко затормозил, развернулся и – бац! – уже лежал плашмя под пауком. Из-за лап, пригвоздивших его, высунулась рука, вцепилась в поребрик; съемочный рафт спустился ближе, чтобы заснять крупный план. Я чуть было не обмочился, когда это все увидел, да только нечем было – с меня тогда семь потов давно сошло.

Мы вернулись к последнему перекрестку, широкой дугой обогнули ближайший угол и помчались по улице высоток. Из переулка выпорхнул паук и засеменил в нашу сторону. Иаф взвыл, бросился к ближайшей припаркованной машине – дверь оказалась открыта. Мы залезли в салон и закрылись – но внутри не оказалось ни руля, ни педалей, ничего. Пустышка. Пэшка запрыгнула на капот, плюхнулась брюхом на лобовое стекло и вонзила клыки в крышу. Тело-луковица покачивалось в такт лапам, волоски примяло к стеклу, как шерсть приласканной собаки. Клыки у нее были маслянисто-черные и заостренные, как лезвия болтореза. Ими она оторвала кусок крыши. Чертова колымага оказалась не прочнее фольги!

– В разные двери разом! – крикнул Иаф.

Я схватил его за руку.

– Стой. Пусть вцепится посильнее.

Других пэшек в квартале не виднелось. Из-за дальнего поворота выскочила толпа статистов. Бегущий впереди замахал руками, и группа кинулась пинать витрину хозяйственного магазина. Та прогнулась, и они влезли внутрь – как раз в этот момент паук оторвал еще один кусок от нашей крыши, а затем зацепил клыками раму лобового стекла и потянул на себя. По стеклу побежали трещины, и угол рамы начал отходить от корпуса.

– Давай! – закричали мы в унисон.

Выбив плечом дверь, мы вывалились наружу. С моей стороны была дорога; водитель робофургона в упор обдал меня своим протяжным, кричащим гудком, когда я, выскочив из машины, кувырнулся к центральной линии разметки, упал на нее и сжался всем телом; огромные шины шипели мне в оба уха. Когда слева образовался просвет, я в тот же миг вскочил на ноги и побежал по дороге, одним глазом отслеживая, когда подвернется возможность нырнуть к правой, дальней стороне улицы, а другим наблюдал, как пэшка спрыгнула с капота – за секунду, как в тот в грохотом влетел несущийся эвакуатор, – и плюхнулась по центру дороги позади меня.

Я тут же двинул прямо в поток машин – такси отполировало угол бампера о мою штанину, а плечом я проделал вмятину размером с гроб в припаркованном доме на колесах. До меня донесся громкий шлепок и мягкое похрустывание – беспилотный лимузин проехал там, где пэшка хотела проскочить вслед за мной. Описать не могу, как противно было ее трогать, отрывать этот ее глаз.

Я выскочил на тротуар, размахивая им, и закричал: «Бонус! Бонус!» – и в то же время крутился, ища глазами других пауков и Иафа. Ближайший рафт, что разрывался между мной и группой в хозяйственном магазине, двинулся ко мне, как тут я увидел их: Иафа, лежащего лицом к земле возле нашей машины, и пэшку на его спине, кормящуюся плотью, – в этот момент еще три паука сгустком суматошных лап вылезли на дальнем перекрестке и через разбитое стекло ввалились внутрь хозяйственного магазина. Когда рафт опустился на подушку, маленький толстый оператор пропищал:

– Прекрасные кадры! А какой маневр!

Я глянул в другой конец квартала – там из-за угла резво выползал очередной паук.

– Давай мой гребаный бонус! – закричал я.

– Кидай свой гребаный тег! – пропищал толстяк.

Я бросил его вверх, но в ту же секунду бросился бежать, потому как пэшка на углу кинулась на меня, семеня ножками.

– Не останавливайся! – прокричал мне вслед толстяк.

Хорошо, без проблем. Без проблем ведь, ножки, а?

– Лови! – раздалось откуда-то сверху.

Пачка банкнот пролетела перед глазами, но не мимо рук. Возле магазина я выбежал на дорогу, но успел заглянуть внутрь: два паука припали к трепыхающимся мужским тушам, а девушка пошла на третьего с вилами, но те, хрустнув, как леденец, надломились после первого же удара. Моя пэшка готовилась к прыжку, хотела прижать меня на перекрестке, как вдруг крупная женщина, выскочившая справа, запуталась в его ногах и вместе они закувыркались по дороге. А я танцевал. Шаг – замри, влево – вправо; со всех сторон окруженный робомашинами. Мозг у меня просто распух и отключился; до тротуара меня донесли ноги, исполнив балет под названием «Мясо из зоопарка» – невероятное, обязательное к просмотру новое шоу от компании «Плутон», вышедшее в прокат по всему городу.

Сказать, что я был в панике, – ничего не сказать. Со смертью Иафа я будто потерял часть себя. В зоопарке мы всегда прикрывали друг другу спины, я доверял его глазам, доверял ему свой сок, знал, что все проблемы мы делим на двоих. Теперь же чувствовал мертвое, сморщенное пятно между лопатками – там, где оказался беззащитен Иаф. Я постоянно вертелся на бегу, судорожно глядел по сторонам, дергал каждую дверь, а в следующую секунду уже о ней забывал. Мимо проносились кварталы – я не успевал их узнавать.

Я уменьшился, не мог охватить взглядом всю улицу, глаза все видели в коротком фокусе, а часы отсчитывали доли секунды. Я стал простым статистом, мечущимся фрагментом чьего-то захватывающего фильма на большом экране.

Действие набирало обороты. Пэшки окружали нас, загоняя к центру съемочной площадки. Там студия запрограммировала самое интенсивное дорожное движение, самые яркие столкновения, самое ожесточенное воздушное сражение. Мы бежали десятками, и как только на пути выпрыгивал паук или падали части истребителя, приходилось отклоняться вместе с потоком. Мы высыпали на огромное открытое пространство – такого я раньше не видел.

Длинный парк в центре города, от которого ответвлялось с полдюжины улиц. Машины мчались во всех направлениях, их поток казался лезвием ленточной пилы, рассекающей стены лабиринта. На каждой улице виднелись пауки и статисты, и только люди выбегали на одну улицу, как тут же спешили убраться на другую. Мелькали спешащие ноги, размахивающие руки, толпы сбивались и распадались, сводя на нет любое целенаправленное движение. Словно рванувшая человеческая бомба, что не в силах ни на йоту разлететься по сторонам, а, наоборот, только уменьшающаяся. А пауки, куда ни глянь, пировали, сдирая крыши с машин, устраивая пикники под деревьями. Рафты летали туда-сюда, жадно ныряя к происшествиям, словно ложки в рагу, подбитые истребители посыпали этот кипящий котел горячими обломками.

Тотальный размах происходящего вернул меня в чувство. Массовый паралич в движении – вот что там было. Пытаться через него пройти было все равно что пролезть через большой экран и сказать: «Ребят, а впишите-ка меня до конца, буду работать до самых титров». Нет. Надо пробовать двери. Любой ценой. Неважно, какую. Вот хотя бы эту.

За стеклянной дверью недалеко от угла здания виднелась лестница, уходящая на второй этаж – там находился магазин одежды с причудливо одетыми манекенами. Я дернул ее, и она поддалась. Как дурак, я бросился прямо вверх, вслепую, за поворот лестницы, где легко мог притаиться паук. Но никого там не оказалось, и я бросился на дверь в конце лестницы – она тоже поддалась.

Мебели внутри никакой не было – за исключением манекенов на витрине. А посреди помещения лежал предмет – прямо посреди, на полу. Топор. Я схватил его. Тяжелый! Я замахнулся и – бум! Ударил по полу. Осталась отметина. Настоящий топор! Я сделал медленный, глубокий, сладкий вдох, затем выдохнул. Станцевал победный танец от счастья – чтобы расслабить мышцы ног. Я приоделся! Больше не был голым стейком в кроссовках!

Но надо было решать, что делать с дверью – уверенности она не вселяла. Деревянная, тонкая, без всякой защелки. Конечно, я мог подпереть ее плечом при первом толчке от пэшки… но что потом? А потом пэшка сорвет ее с петель, и мне придется вступить в бой. Получится у меня размахивать топором так же резво, как прыгают эти твари? Может, и получится… но стоило ли проверять?

Ладно, значит, надо сооружать себе проход в витринном окне для отступления. Так я мог остаться в магазине до последнего – точнее, до того, как пэшка вонзит клыки в дверь и вырвет ее из петель. Тогда я брошусь к окну и буду таков. Я подошел к трем манекенам у окна. И нас стало четверо.

Не очень уж мне и нравилось стоять на расстоянии вытянутой руки от двери, которую в случае чего придется подпирать, дабы никто не проник внутрь. Но зато я видел улицу и любого, кто решил бы приблизиться к стеклянной уличной двери, – хотя саму ее не видел, так как находилась она прямо подо мной, а витрина выступала за фасад. Впрочем, пауков оснащали жесткими лапами-крючками, которые звонко щелкали по асфальту, так что на деревянной лестнице я бы всяко их услышал.

Я принялся за работу: разрывал платья на полоски ткани, распиливая швы лезвием топора, и связывал их в веревку. Не собирался делать длинную – всего до первого этажа, а там я бы спрыгнул, не рискуя повредить лодыжку, – но старался сделать ее прочной, так как в случае чего прыгнул бы на нее всем весом.

По-хорошему, следовало не сводить глаз с улицы внизу, но у меня не выходило. Слишком уж много всего происходило в парке и на улицах вокруг. Эпичная картина притягивала взгляд, охватывала разум, звала к себе.

Как не выискивать хитрости? Без этого никак. Так учишься, как выживать, что нужно делать, а чего не стоит. Особенно чего не стоит. Я заметил двух парней – у них получилось открыть дверь припаркованного автобуса. Группка людей неподалеку с пэшками на хвосте заприметила их и двинулась к транспорту. Один из двух парней отбивался от них, но полдюжины все равно проскочило внутрь. Второй сел за руль, и ему даже удалось завести двигатель. За лобовым стеклом я вполне различал его, видел, как лицо у него вдруг удивленно вытянулось, а тело затряслось, будто он хотел бежать, но руки приклеило к рулю. Автобус ворвался в транспортный поток, разогнался до семидесяти, резко повернул налево на углу парка, даже не притормаживая, – и, заваливаясь, упал на бок, проскользил, извергая искры, врезался в столб электропередачи и замер. Пэшки сразу вскарабкались по корпусу, распахнули двери. Юркнули в салон и навалились на вялое мясо. «Узлы, – говорил я рукам. – Вяжите узлы».

Такая херня – явное нарушение контракта, не иначе! По крайней мере – нарушение основной статьи, про попадание в ловушку. Одно дело, когда в хозяйственных магазинах развешаны поддельные вилы с хлипкими ручками. Совсем другое – когда робокары ждут пассажиров, чтобы устроить им встряску!

Но разве кто подробно читал формулировки контракта, чтобы разнюхать, какие там хитрости спрятаны? И есть много другой дряни, к которой куча вопросов – не такой очевидной, как с автобусом. Например, я видел, как девушка бросилась прямо в пруд с утками в парке, а преследовавший ее пэшка остановился и уселся на берегу. В мгновение ока второй, третий, четвертый человек плюхнулись за ней в воду, а их пэшки также замерли и уселись у кромки, перебирая короткими ножками, как и их первый сородич.

Тогда же я увидел, как один парень начал карабкаться по фонарному столбу. Смотрел за ним, пока руки вязали узлы, – и почти сразу же два других парня, с пауками на хвосте, тоже вспрыгнули на столб и поползли следом вверх. Ну а пэшки – они остались на асфальте, будто их сбили с толку, как тех, что у пруда. «О как, – сказал я себе. – Не один, а целых два приема». Промокнуть я был не прочь, да и на шесте провисел бы хоть целый день, если пришлось бы.

Однако ж тут первый парень подтянулся по столбу на дюйм выше уровня моих глаз, освобождая место для тех, что ниже, – и как только он это сделал, столб накренился. Сначала крайне медленно, постепенно. Затем все быстрее, быстрее – и плавно опустился на землю, так плавно, будто у него в основании шарнир.

И только я все это увидел, как меня отвлекла суета у пруда. В воде по пояс стояла дюжина людей, а пэшек, вьющихся вокруг, и того больше, и как только я перевел взгляд в их сторону, как они пошли в наступление. Все разом, как по сигналу, прыгнули в пруд. Не боялись они воды, ни разу. Спокойно вошли. И спокойно начали кормиться.

Я закончил веревку и привязал один конец к прикрученному болтами основанию одного из манекенов, а затем минуту-другую стоял и держал ее в руках. Может, все-таки вода работала? Заглушила тепловой сигнал, пока в пруду не собралось слишком много людей? Или же все дело в рабочих в наблюдательных будках, студийных технарях, которые наблюдали, пока…

Совершенно случайно я краем глаза уловил ее – заднюю половину паука, пробиравшегося к входу в здание.

И моментально принял решение. На хрен дверь, стал бы ее баррикадировать – выиграл бы всего пару секунд. Надо бить стекло и сматываться – на улице как раз пусто. Только я занес топор, как черно-красная звезда взорванного истребителя упала с неба. Обломки дымящим, стремительным, как мысль, кулаком летели в мое окно. Я и пригнуться-то не успел, когда они достигли стекла – но отскочили со звоном кованой стали!

На мгновение я обомлел. Чуть не ударил по стеклу молотком для проверки, чем потратил бы драгоценное время, – но передумал и бросился к двери, не теряя ни секунды. Я прижался к ней плечом, однако же услышал топот шагов. Но я ведь замер! Так и было – звук-то доносился снаружи! Кто-то еще забежал на лестницу с улицы.

Я слушал, как цокот изящных, крючковатых ножек, приближавшихся к двери, замер. Когда шаги приблизились к повороту, то в нескольких дюймах от меня раздалось щетинистое копошение; волосатая тушка, цокая, делала оборот.

Топот дошел до лестничной площадки и потом… Казалось, что с того момента все происходило одновременно: запинка, крик, сильный удар и – стук, стук, стук ботинок о стены лестничного пролета. А затем, секундой позже, – долгий, глубокий полустон, оборвавшийся тишиной.

Тело будто застыло, но сожми я тогда рукоять топора чуть сильнее, она бы расплавилась и засочилась сквозь пальцы. Но вот потихоньку, медленнее, чем привык, я открыл дверь.

Пэшка сидела внизу на пролете, направив лампочку в мою сторону.

В передних лапах она удерживала человека, собрата. Ни один его мускул не двигался, пока лапы осторожно наклоняли тело то в одну, то в другую сторону, дабы покусать хорошенько, но глаза бедняги – очень долго они смотрели на меня осмысленным взглядом, моля о помощи. И до самого конца кормления мобильная камера пэшки то и дело подъезжала к лицу, а затем удалялась, как назойливая муха, поглощающая выражение его лица.

А потом скрипнула входная дверь. Скрипнула дверь, и по лестнице зашумело второе паучье шевеление.

Новоприбывшая пэшка замерла, достигнув площадки за поворотом лестницы. Короткие лапки соприкоснулись с лапками первого паука – тот будто дал пять другу, не прерывая кормления. После чего второй развернулся и поскребся обратно тем же путем, каким пришел. Я захлопнул дверь и крадучись подбежал обратно к окну. Незваный гость торопливо удалялся по тротуару в поисках новой цели.

Я знал, что следовало сделать, и если бы тогда колебался, то начал бы все обдумывать, прежде чем что-то делать, и никогда бы не решился, так что я бросился назад, распахнул дверь и прыгнул за порог. Всем весом ушел в свободное падение и нанес смертельный удар.

Ах, как сочно хлюпнула его маленькая головка под подошвами!

Все коленки вокруг меня судорожно дернулись и застыли волосатой короной из иззубренных углов. Далее – вылазка за бонусом и обратно внутрь.

Я прекрасно протянул бы в магазине до конца съемок. Ведь знал, как теперь защитить свое укрытие. Я сорвал одно глазное яблоко и выбежал на улицу, чтобы призвать рафт с камерой.

Старался держаться поближе к уличной двери, крича и размахивая тегом. Но засекший меня рафт завис посреди проспекта, чтобы продолжить снимать носовыми камерами происходящее в парке.

И когда я сделал пару шагов, чтобы бросить жетон, две пэшки вырулили из-за ближайшего угла и отрезали меня от двери. Во второй раз за день мне пришлось ловить бонус на бегу.

Они гнали меня прочь от парка – благо в этом направлении мне не грозило столкнуться нос к носу с кучей прибывающих пауков. Кольцо замкнулось, и вырвавшиеся из него статисты разбегались обратно по сторонам. Собственно, как и я. С каждым поворотом я все больше отрывался от пэшек, пока они не переключились на людей, пересекших разделявший нас отрыв. Благодарить надо было не свои уставшие ноги, а сами приборы – все они теперь стали такими. Ведь таскали на старых рессорах полные мясным зоопарковым пюре брюхи в сорок кило.

Я видел много желанных целей – мертвых пэшек, – но слишком много беготни было вокруг, чтобы ими поживиться. Я свернул на улицу, явно не сулившую ничего хорошего, – толпа, преследуемая пауками, бежала мне навстречу. Тут же и истребитель с тянущейся следом дымовой лентой протаранил всех и врезался в кирпичную стену. И вот передо мной оказалась кирпичная гора размером в четверть квартала, из-под одного края которой торчала передняя часть пэшки. Я подбежал к ней и начал рубить короткую лапу. Клац, клац, клац – и она шлепнулась на землю. Меня разом ударило пронзительным гудком и порывом ветра. Подскочил я едва ли не на метр и увидел, как прямо рядом со мной опускается на воздушную подушку рафт.

– Ты какого хрена творишь? Просто возьми тег, придурок! – прокричал мне режиссер, холеный симпатяга с микроусиками, обрамлявшими губы, который для пущей выразительности размахивал свободной рукой.

Я уставился на него. Бросил ему тег. Пренебрежительным движением он кинул мне пачку бонусных денег. Я сунул их в карман и принялся за вторую лапу. Студийный коп снова выстрелил в рупор. И замахал обеими руками, забыв о клаксоне:

– Прекрати сейчас же! Порча собственности студии – уголовное преступление!

– Чего, на хрен? – крикнул я. – Нам можно с ними хоть что делать! Все, что можем!

– Он же мертв!

– А я эксперимент провожу. Этот пэшка – мой! Я тег его достал!

– Да что же ты за идиот такой! Если по площадке будет бегать тугодум с педипальпами, какой может быть реализм?

По выражению его лица мне стало ясно: я что-то унюхал.

– Сам подумай, дурак! Зрение у инопланетян отличается от нашего, друг друга они узнают с помощью этих штуковин – вот и представь: парень прознает секретик и спасает свою задницу! Что скажешь? Крутой поворот. Охрененное камео!

Он был обычным студийным работником и на секунду задумался – а вдруг упускает возможность, с помощью которой сможет продвинуться по карьерной лестнице? Выражение у него было как у типичного потного студийного планктона – такое, будто он изо всех сил сдерживал газ, так как боялся обгадиться. Но затем он встрепенулся. Чтобы зоомясо – и приказывало ему?

– Еще раз тронешь лапку, и тебя моментально арестуют за порчу имущества студии.

Арест за порчу имущества студии. Не пойми с чего мой мозг зациклило на этой мысли. Колесики в башке так резко заклинило, что голова дернулась, как от удара.

– Ах ты кусок серого мяса! – закричал я, схватил кирпич и швырнул в рафт со всей силы.

Бросил с размаху, слишком низко, и кирпич пробил сетку вентиляционного отверстия подушки. Меня самого чуть не прибило! Рафт перевернулся, как монетка – вжух! – ударился верхушкой об асфальт, – бряк-бряк! – отскочил, сделал сальто и снова уселся на поддон. Съемочную группу выбросило за борт – как они полетели! – но оператор зацепился ногой за подставку для камеры, и его свесило головой вниз с края рафта. Солидный бумажник с выплатами выскользнул у него из кармана и шлепнулся на тротуар. На вершину кирпичного холма выполз паук. Рукой – за бумажником – толстенным! – и в карман. Топором – по второму пальпу, одним ударом. Пару лап в руки. И бегом.

Убегать до этого мне надо было не только от пэшек, а теперь и подавно. Рафты отключали камеры, если приземлялись на землю – если только рядом ничего интересного не происходило. Я не знал, как долго работала мобильная камера пэшек после их смерти, когда она отключалась и приземлялась на труп. Или камеру моего донора лап завалило? Их сложно разглядеть. Но в любом случае кадры с камер на теле пауков не мониторили во время съемки – их извлекали, когда тушу забирали с площадки. Да, сначала придется побегать, но у меня есть шанс выбраться – пронести свою долю прямо через ворота выхода. Главное – не попасться с педипальпами на глаза командам на рафтах. Стоило уйти с улицы.

Но у прибывшего паука в пузе не было пюре – пока что. Либо же меня подводили ноги. Я никак не мог от него оторваться, отыскать укрытие, да даже повернуться и застыть.

Судя по всему, мы достигли окраины, и улицы пустовали – как тут невдалеке возникли два рафта; они курсировали по площадке в поисках интересных стычек. Я нырнул за угол, прежде чем они меня заметили.

И оказался в тупике, заваленном бочками и мусорными баками. Я толкнул одну из бочек под лапы пэшки, присел на корточки, одной рукой выставил перед собой оба щупальца, а другой поднял над головой топор.

Паук приближался, высоко задрав передние лапы, готовился схватить меня. Остановился, опустил их и начал корчиться всем телом. Зашагал ко мне – но теперь уже легко, покачиваясь. Щупальца сжались вместе, своими кончиками они ощупали мои. Для меня все как выглядело: я словно остановил в метро поезд при помощи соломинки для сока, осадил кошмар кривыми обрубками. Клыки выскальзывали из пасти и прятались обратно. Он выгнулся, присел, покачивал телом-луковицей. Пританцовывал, что ли? Приятные ощущения от меня ловил? Как сильно надо было ударить штуку, у которой вместо суставов – сварные швы?

И тут из-за мусорного бака вылез еще один, о котором я ни сном ни духом.

Он тащил за собой полусморщенную женщину, но замер и защекотал воздух. А затем бросил ее и метнулся к нам. Я был ближе. Пришлось бросить топор. Труднее – и быстрее – ничего в жизни не делал. Одну из лап я взял в левую руку – и выставил ее в сторону второй пэшки, как только та подошла ближе. Она начала ощупывать обрубок.

Приятных ощущений от меня больше не исходило – мы все это почувствовали. Покачиваться они стали резче, пока стали чуть ли не отжиматься от земли – выгибались, приседали, выгибались снова, – и лапали мои оторванные лапы все быстрее и быстрее. Да, ножки у меня были милые и короткие, но в наших отношениях чего-то не хватало. Они раскачивались и синхронизировались.

О! А вот и насыщенные ощущения! Чуть выше, чуть ниже, а потом – по кругу. Они успели синхронизироваться прежде, чем я успел сделать три шага из переулка – и захотели снова ощупать странного калеку. Первый пэшка был ко мне ближе, и я ткнул в него парой, покрутил ее повыше, пониже – но тут подлез второй, я запаниковал и снова дал каждому по лапке. Далее снова пошли отжимания и расстроенные ощупывания. Мы описали круг в одну сторону и половину в обратную. Дело никак не шло. Они всё проверяли друг друга, то и дело перегораживая выход из тупика.

Мне пришлось войти в образ! Я вроде как понял, чего они хотели, но надо было подыграть им, воспользоваться знанием. У пэшек тоже был тепловой след, размером примерно с добычу, – поэтому наверняка они придерживались, так сказать, профессиональной этики: никогда не есть тепловое пятно с паучьими лапками. Однако встретившиеся им конечности совершали ряд движений, из-за которых режим поедания полностью отключался – и заменялся другим. Я должен был стать пэшкой – чувствовать, двигаться, как они. Сейчас или никогда. Они снова двинулись на меня.

Я сунул обе лапы второму. Вверх, вниз – но тут уже я повернулся и загородил путь первому телом второго. И когда первый начал обходить товарища, я ткнул парой в него – вверх, вниз – и снова ко второму, которому все было мало. Вот так уже лучше! Они все еще явно медлили, но постепенно подстраивались под мой ритм. Второй наклонился за добавкой – и тут в переулок, пританцовывая, заявился третий паук.

Ну вот и все. Я старался, правда старался, но теперь я навечно в фильме. Надо было только музыку добавить, чтобы я, теряя последние крупицы разума, пританцовывал, пока титры, плывя по экрану, увековечивали меня в картине. Когда подошел третий, зазвучали первые высокие ноты нашей музыкальной темы, и я ничуточки не удивился. Но они все звенели и звенели, а три паука разом присели на корточки и замерли.

Этот последний танец с пэшками – вершина моей кинокарьеры в шестьдесят минут. Но до потомков это эпизод не дойдет. Я взял все три камеры, обработал каждую топором до тех пор, пока не получил желаемую консистенцию – что-то вроде песочка. Я вытащил содержимое режиссерского бумажника – свой бонус – и насыпал туда этого песка, по пути к турникету выходных ворот постепенно высыпал его, а в конце выбросил и сам бумажник. Но вот обрубки припрятал в штанине. Ты их видел – висят в нашем доме над камином. Держу пари, тебя так и подмывало спросить, что это такое.

Надо постараться, чтобы переделать столько, сколько я успел за тот короткий промежуток, когда вой трубы знаменовал окончание съемок, и до того момента, как все рафты разлетелись по площадке в поисках выживших; однако ж успел я и кое-что еще. Я отрубил все лапы этим трем гребаным паукам. Потехи ради.

Теcт-драйв «Гранта-12»

Я обедал, когда на стоянке появился клиент. Полный, лысый, явно в спешке. Он сразу направился к офису, двери которого, разумеется, открыты с десяти до десяти семь дней в неделю, но внутрь не вошел. Только попросил через порог:

– Покажите ваш самый шустрый автомобиль.

Я, понятное дело, отложил бутерброд.

– Вас интересуют высокоскоростные? – уточнил я. – Предпочитаете высококлассную производительность и предельно простое управление? Что же, сэр, что-то мне подсказывает – предчувствие, интуиция, называйте, как хотите, – что мы быстро подберем вам транспортное средство.

– Да покажи мне самое быстрое авто на стоянке, идиот, сейчас же! – закричал покупатель.

– Хорошо, минуту, сэр, – ответил я. – И мне не нравится, что вы назвали меня идиотом.

– Слушай сюда, – сказал он. – У меня мало времени. Поднимайся. И показывай. Если машина мне будет по вкусу, сразу заплачу двойную цену чистым золотом – мне бы только проехаться сначала, скорость оценить.

Я решил не разводить бесед. Встал и отвел его на восточную часть стоянки (наш салон всего в восьми милях к югу от Саньяни и трассы, рядом с Большим Лумбуджийским бассейном, и мы открыты по будням и выходным до десяти). Когда мы шли по стоянке, я заметил, что на поблескивающей голове клиента, – как я уже сказал, он был лысым, – обильно проступал пот, хотя день был скорее теплый, чем жаркий.

– Вы, вижу, сильно потеете, – отметил я. – У жены та же проблема. В августе по четыре блузки за день меняет. Итак, в «Гранте-12», который я вам сейчас покажу, используется заводской воздух с тридцатилетним освежающим фильтром с альпийским ароматом.

– А побыстрее можно идти? Где он? – спросил клиент.

– Сейчас увидите, – ответил я. – Поймите, у нас здесь шестьсот акров транспортных средств. Уже одно количество говорит о том, что мы предлагаем непревзойденный выбор и непревзойденные цены.

Клиент молчал. Мы добрались до «Грантов»; он подошел к ближайшему, двенадцатому, и сказал:

– Вот этот. Хочу на нем прокатиться.

– Это «Эксельсиор-12», – начал я, но, прежде чем успел сказать что-то еще, клиент достал кожаный мешочек с завязками и отсыпал мне пригоршню маленьких квадратных кусочков чистого золота, – весило оно, поди, добрых полтора фунта и было таким чистым, что оставляло следы на пальцах. Я тут же поспешил запрыгнуть в салон, так как клиент уже сидел за рулем и жал на клаксон, громкость которого, к счастью, была установлена на минимум. Я уселся рядом и отдал ему ключ. Он запустил шестнадцать больших двигателей – такие только «Грант Моторс» и умеет делать, – и «Грант-12» полетел.

В буквальном смысле. Автомобиль прыгнул со стоянки прямо на дорогу, повалив один из столбиков, на которых держится мой навес из красно-белых пластиковых вывесок. Когда столбик упал, череда вывесок зацепилась за задний бампер, и в результате кусок навеса площадью в два акра увязался за нами; с ним мы пересекли дорогу, вылетели на соседнюю стоянку, которая на тот момент пустовала, а затем двинулись вдоль берега к автостраде. Через две секунды после того, как колеса вернулись на асфальт, наша скорость перевалила за триста миль, а красно-белые вывески так и волочились следом, словно хвост, отставая, верно, на целый квартал. Клиент давил на педаль газа и упирался в руль, чтобы давилось сильнее.

Когда скорость перевалила за триста пятьдесят, хвост оторвался и попал в «Балджер Дофин», который как раз пристроился позади для обгона. Часть навеса полностью накрыла и проглотила «Балджера», напугав водителя, и он влетел в отбойник. Из-за красно-белых вывесок казалось, что машина охвачена огнем, – пока не исчезла за краем дороги.

Время было послеобеденное, так что я выдвинул бар и приготовил две двойные порции виски. Выпил обе, так как клиент к своей не притронулся. Я отметил, что он не только следит за дорогой, но и осматривает местность по обе стороны от автострады. Стабилизировались мы где-то на скорости в четыреста пятьдесят. Шумовая разметка жужжала под колесами, словно пила. Мы выехали из города на трассу, и там машины кучковались разрозненными группами. Большинство ехало вполовину медленней нас, и возникало впечатление, что они стоят на месте. Но клиент тонко маневрировал, причем не отвлекаясь от наблюдения за холмами. Я быстро состряпал еще один двойной виски, а потом заметил нечто интересное.

А заметил, потому что вспомнил про кондиционер. Я глянул, не остыл ли клиент, но он все еще обливался потом, – и вот тогда я заметил кое-что еще. У покупателя в мочке уха висела серебряная серьга, которую ранее я и не приметил.

И давайте начистоту – можно долго рассуждать про разные образы жизни, права или даже странные преступления, если уж на то пошло. Но факт остается фактом: люди имеют разные особенности, но у некоторых – без сомнения вполне порядочных и трудолюбивых людей – эти особенности просто чуть более необычны; а потому я, не побоюсь этого слова, сильно встревожился, когда увидел серебряную серьгу в мочке уха клиента, – как говорится, нет дыма без огня. Как раз в этот момент мы подъехали к перекрестку Саньяни, и клиент устремился через девять полос к переходной рампе.

Уклон у рампы очень большой, и наш «Грант» нырнул вниз на скорости в четыре с половиной сотни. Рампу мы проехали двумя колесами на асфальте, а двумя – на стене и, разогнавшись еще больше, с ревом выкатили на Саньяни на скорости около пяти сотен миль в час. Впереди нас пожилая пара выезжала на трассу на стареньком, дребезжащем четырехдверном «Снизере». Мы пронеслись мимо них с цифрой пятьсот пятнадцать на спидометре, и поток воздуха от нашего авто попросту сдул «Снизера» на ограждение.

– У модели «Грант-12» есть одно уникальное достоинство, – произнес я. – Каждая машина проходит проверку в условиях урагана, так что вы, покупатель, можете не боясь путешествовать куда и когда угодно.

Меня все еще одолевала тревога из-за сережки. Казалось, что в любой момент человек рядом может выкинуть что-то безумное или безответственное, и если бы так случилось, то где бы я оказался? Правильно, в самом эпицентре.

Но благодаря многолетнему опыту общения с людьми я уяснил, как важно оставаться спокойным. Поэтому, несмотря на все опасения, продолжал держаться непринужденно.

– А вот так, навскидку, – как бы между делом продолжил я, – куда вам хочется съездить?

– Съездить? – переспросил клиент удивленно. Затем улыбнулся, так и не сводя глаз со склонов холмов и дороги. – Мы подъезжаем к окну, мой друг. Если эта машина нас довезет, заплачу двойную цену. Окно в этой области точно есть, и видимым оно должно оставаться еще как минимум час.

– Если честно, сэр, я за вашей мыслью не поспеваю, – признался я.

– А вот если поторопишься, – сказал он, улыбаясь, как мне показалось, довольно неприятной улыбочкой, – тогда через час навсегда покинешь эту унылую, маленькую коробочку, зовущуюся миром!

– Вот тут, знаете ли, не могу с вами согласиться, – сказал я. – Смею сказать вот что: я работаю не покладая рук, отмечаю все хорошее, исполняю свои обязанности и вношу свою лепту – и наш старый добрый мир чертовски добр ко мне.

– Ты ничего не понимаешь, – ответил клиент. – И никогда даже не слышал о Сакка Торсс или Йодане Пятибережном из залива Замбер. Так что оставь свои убеждения при себе.

Стрелка спидометра держалась в районе пяти сотен, и прохождение загруженных участков дороги требовало феноменальных водительских навыков. Мы вплотную сновали среди авто, и часть легковушек отбрасывало на две, а то и все шесть полос в сторону мощным потоком нашего петляющего воздушного мешка. Одна из машин – маленький желтый «Торч» – пролетела шесть полос вправо под огромный десятиосник, перевозивший квартал домов.

«Торч» прошел между третьей и четвертой осями грузовика и заскочил на насыпь по другую сторону. Там он протаранил заросли плюща, прижавшись к откосу, словно таракан к стенке, припустил обратно по насыпи, проскочил между седьмой и восьмой осями грузовика, выехал на свою исходную полосу и помчался следом за нами.

– Идеологически я – не сторонник импорта, – сказал я. – В целом считаю, что лучшие автомобили в мире производятся здесь, дома. И все же не могу не признать, что преследующий нас малыш «Торч» совершает необычайные маневры. Сдается мне, его расстроило, что мы столкнули его под грузовик.

– Ба! – выдал клиент. – Каждое незначительное действие раздается бесконечным эхом в причинно-следственной цепи. Последствия случайны. Меня волнует только одно – максимальное ускорение!

– Что же, как по мне, – наш «Грант» однозначно продемонстрировал свой скоростной потенциал. Честно говоря, я и сам удивлен. Можно спросить – вам по работе приходится передвигаться на больших скоростях?

– Нет, это я только сегодня. Окна видны только тем, кто быстро движется. Что более важно, они ужасно быстро исчезают.

«Торч» не отставал. Я наблюдал, как он лавировал по скоплениям машин, которые мы оставляли позади, и с каждым разом мне казалось, что он на толику ближе к нам.

– Должен отметить, – произнес я, – наш преследователь не сдается. И наверняка превысил заводской максимум – собственно, как и мы. Но «Торчу» никогда нас не догнать. Причина проста. У него нет шестнадцати больших двигателей, обеспечивающих высокую мощность, производительность и особое удовольствие от вождения. Дистанцию ему не сократить. Позвольте переключить зеркало заднего вида на телескопический режим, так смотреть будет удобнее. Вы знаете, что есть такая функция?

Клиент незаинтересованно покосился на широкоугольный «Миралинз» с десятикратным увеличением, как вдруг снова посмотрел на зеркало, прищурился и страшно завизжал.

Я, разумеется, тоже посмотрел, но только мельком, поскольку считаю, что на скорости более ста пятидесяти хотя бы один из находящихся в салоне обязан непрерывно следить за дорогой, – а в тот момент клиент за дорогой не следил. Все, что я успел увидеть – молодую леди за рулем «Торча» прошлого года выпуска; машина была грязной, а еще у нее отсутствовали номерной знак и левая фара. Клиент вопил на зеркало так, словно оно было человеком (слова его привожу дословно).

– Черт тебя дери! Я завалил тебя в Ларге, на болотах. Своими глазами видел, как туманные духи бросились из засады, а грязевые нимфы вцепились тебе в ноги!

Тем временем мы приближались к очередному скоплению машин. Замыкающее авто – образцовый «Омега-Врум» – двигался по нашей полосе вполовину медленней, может и чуть больше, а клиент, как я уже сказал, отвлекся от управления. Я потянулся к рулю и перевел гудок в «Регулировку дорожного движения» – режим сверхзвукового диапазона, при котором издается воздушный удар средней силы. Нажал его. Удар взметнул «Омегу» в воздух – причем довольно высоко, так как у нас получилось проскочить снизу, – а также расчистил нам полосу через всю группу машин.

– Как вам функция, которой я только что воспользовался? – спросил я покупателя. – Благодаря подобным опциям «Грант Моторс» может смело уверять вас, покупателя, что, покупая у «Грант Моторс», вы получаете не просто автомобиль, а личную дорогу.

Продолжать я не стал, так как клиент меня не слушал. Теперь его взгляд метался между дорогой и зеркалом заднего вида. Он так пучил глаза, а пот, лившийся ручьями с головы, лоснился как лакировка. Я включил кондиционер на полную мощность, опасаясь, как бы он не перегрелся, и все так же тревожился из-за серьги. Но потом он заговорил, предельно спокойным голосом.

– Слушай, мы в опасности. Нас преследует моя сестра. Если она доберется до окна раньше нас, мы останемся ни с чем. Силы окна хватает лишь на проход для одного. Затем оно закроется. Не получится сейчас – придется ждать сто девяносто семь лет, прежде чем в этом отвратительном мире где-нибудь наметится следующее. Помоги мне его отыскать. Иначе провалишь продажу.

– Думаю, ничего страшного, если…

– Отлично, – сказал он. – Окно – это колебание в воздухе, песчаный вихрь, теплое мерцание, порыв ветра, несущий опавшие листья по склонам холмов. Дорога идет приблизительно по центру зоны появления, – она где-то милю в ширину, но, к несчастью, более чем три сотни миль в длину.

– Я, конечно, рад помочь, но занятие это считаю, скорее, забавой. Знаю, про эти ввезенные часто говорят, что энергия у них… – Я не стал продолжать, потому что клиент меня снова не слушал. Он продолжал оценивать ситуацию, поглядывая то на очередное скопление машин впереди, то на «Торч» в зеркале заднего вида.

Мы вошли в вереницу машин и преодолели добрых три четверти, когда преследователь только сравнялся с ее хвостом. Затем клиент присвистнул, и из нашей выхлопной трубы повалила черная сажа, окутавшая все двенадцать полос автострады. Маслянистое, сальное облако копоти кишело огромными черными летучими мышами – пухлыми, как голуби, и роившимися, как саранча, клубящаяся в тумане снежной бурей. До нас доносились глухие удары тушек о машины – а потом и звуки погромче, когда мы миновали скопление, оставляя за собой шлейф дыма. Клиент снова свистнул – поток сажи прекратился, и уже через секунду черное облако осталось далеко позади.

Мы выкрутили увеличение зеркала заднего вида на максимальное, и только тогда увидели, как кто-то вырулил из тучи. Затем из смога боком вылетел «Снолт» с улучшенными квадродвижками, декором на каждом из четырех ободов, взведенными затворами для усиления момента вращения (и все, естественно, черное как смоль). Продолжая нестись вперед, он описал медленный круг, и когда снова повернулся к нам передней частью, мы увидели, что рядом, бок о бок со «Снолтом», кружился все тот же «Торч».

Увеличения зеркала едва хватило, чтобы увидеть, как в момент, когда обе машины выровнялись на полосе, «Торч» прибавил газ, чтобы оторваться от «Снолта», – и разом вырвался из вращения, из-за чего «Снолт», так сказать, замер на месте, но продолжал вертеться, как лопасть вентилятора. Черный как уголь «Торч» тем временем все рос в зеркале; стеклоочистители размазывали сальный слой по стеклу, на одном из скребков висела мертвая летучая мышь, и еще несколько прилипло к решетке радиатора.

– Честно говоря, – сказал я, – с трудом верится в происходящее. Чтобы не отставать, «Торчу» надо превысить заводской максимум на пятьдесят процентов, а этот нас догоняет!

Клиент молчал. Он внимательно оглядывал дорогу и холмы, тяжело дыша. К слову, глазные яблоки его теперь определенно вылезали из глазницы – выпячивались на вдохе и возвращались на место на выдохе. Не успел я перепугаться от увиденного, как вдруг начался кирпичный дождь. Клиент включил дворники.

Кирпичи, подплясывая, отскакивали от дороги; парочка соскользнула с нашего капота и разлетелась в красную пыль, попав в двадцатислойное лобовое стекло «Панаскана», и дворники разметали пыль по сторонам, словно капли настоящего дождя.

Уже через несколько секунд наши шины зазвенели так, будто по ним стучали отбойным молотком или же мы ехали по противопехотным минам, – и одну полосу за другой начали устилать сугробы кирпичей. Я поблагодарил звезды за наши гигантские шины со сборным каркасом из девяноста деталей из пружинной стали и протекторными биопанелями с функцией самовосстановления от серьезных повреждений (и всего-то надо дать им отлежаться часок в багажнике).

Из-за кирпичей мы сбросили скорость до трехсот пятидесяти – они лупили по нам такой быстрой очередью, что, казалось, нас зажимают стены чересчур узкого тоннеля. По окнам пошли трещины, а лобовому так сильно досталось, что от каждого удара по сторонам разлетались осколки стекла.

Но вдруг удары прекратились – как я осознал моментом позже, дворники так быстро заходили туда-сюда, что превратились в размытое пятно, и кирпичи отбрасывало образовавшимся воздушным потоком. Почти сразу после этого ливень кирпичей разом стих.

Мы тут же разогнались до максимальной скорости, но от плавного и тихого хода, которым «Грант» знаменит во всем мире, не осталось и следа. Шины напевно и тревожно скрежетали, а дворники, все еще недоступные взору, завывали. Клиент оглядывал поломанную – из-за трещин в стекле – местность, и в то же время посматривал за зеркалом заднего вида.

– Карга отстала, – объявил он. – Развернулась, как пить дать. Провела нас, чтобы мы окно проехали.

Поскольку клиент был явно напряжен, я смолчал. Протянул руку и выключил дворники, дав ушам отдохнуть от шума. Клиент вскрикнул, вывернул руль, проехал по всем двенадцати полосам, протаранил ограждение автострады, пролетел шестнадцать футов вниз до ближайшего холма и стал подниматься по длинному зеленому склону к вершине в паре миль от нас – и весь этот маневр он совершил, потеряв не более десяти миль в час! Дворники замерли, и я был поражен: все, что от них осталось, – два обрубка короче моих больших пальцев.

Подъем был долгим, крутым, по траве высотой в ярд. Боковые окна окрасились зеленым соком, он разлетался от нас, будто волны от быстроходного катера. Впереди, у самой вершины холма, я заметил воздушное завихрение – похожее на песчаный вихрь, проносящийся по полям и дорогам, только в миниатюре. Так как мы всё не могли к нему приблизиться, стало ясно, что он тоже двигался к вершине холма.

– Я вижу впереди пылевой вихрь, – сказал я клиенту, – его также можно описать как атмосферное колебание или незначительное волнение воздуха. Возможно, это и есть окно, которое вы ищете.

Он не ответил. Лишь покрепче вцепился в руль, чтобы как можно сильнее вдавить педаль газа в пол. Мы неслись на полной скорости, и все же я должен отметить, что амортизаторы работали далеко не безупречно. Вихрь остановился на вершине холма – мы очень быстро его нагоняли, а значит, он висел на одном месте.

– Ну и дела, – произнес я. – Неужто это «Торч» на соседнем холме?

Клиент не удостоил машину взглядом, и она скрылась за склоном, по которому мы взбирались. До вершины нам оставалась четверть мили, и тут песчаный вихрь трансформировался. То был уже не вихрь, а кусочек ночного неба, звездная мгла, правда очертания у него все так же шли волнами, подрагивали, как и у вихря, – и этот крошечный кусочек висел над холмом, пританцовывая.

Нам оставалось преодолеть всего какую-то сотню ярдов, как вдруг на склоне появился «Торч». Он выпрыгнул из ниоткуда – словно бурый дельфин, выскакивающий из воды нашей увлекательной «Морской галереи» в прибрежном Саньяне. «Торч» взмыл так высоко, что можно было сосчитать протекторы всех четырех шин, а затем он упал ровно в танцующий клочок ночного неба – примерно так, как полдолларовая монетка падает в карман, – и в тот же миг там, на вершине холма, не осталось ничего, кроме голубого неба, а клиент страшно закричал.

Мы бы и сами вскоре взмыли в воздух, но вот что удивительно: в тот момент, когда клиент взвыл, «Грант» из-за собственного веса замедлился, а потом и вовсе остановился прямо на вершине.

Я решил выйти и размять ноги, но, как оказалось, двери не открывались. Через несколько мгновений клиент сказал:

– Сто девяносто семь лет. Сто девяносто семь лет под вашим унылым небом. Сто девяносто семь лет.

– Буду с вами предельно откровенен, сэр, – сказал я ему. По правде сказать, с виду казалось, что с момента нашей встречи на стоянке он сбросил фунтов пятнадцать, не меньше. – Не на девяносто девять процентов, как обычно подразумевают люди, когда говорят, что будут «предельно откровенны». Я буду откровенен на сто процентов.

– А когда я вернусь, – продолжил клиент, пристально глядя на меня, – эта ведьма уже станет верховной в Сакка Торсс. И жизнь моя и двух лопат раунского дерьма стоить не будет – причем не только в столице, но и в радиусе шестисот лиг. В родном мире я стану изгоем, буду устраивать бунты дубоголовым первобытным с окраин и исподтишка разжигать конфликты между вспыльчивыми болотными гигантами. Сестрица вновь станет Верховной Театрикс, ибо возвращение из изгнания – доблестный подвиг, гарантирующий полное помилование и восстановление в должности. Единоличное руководство публичными зрелищами – целых два столетия без меня, соправителя! Она знает, как распоряжаться полной властью. Но сначала – вступительная милость! Сначала – тошнотворное предисловие к еще более худшим бедам! Сначала – сто девяносто семь лет здесь.

– Что ж, сэр, как я уже сказал, – произнес я, – буду с вами откровенен на все сто процентов. Не утверждаю, что плохое никогда не случается и не бывает ситуаций, от которых опускаются руки, и всякое подобное не происходит ни при каких условиях. Но давайте начистоту. Взлеты и падения – неотъемлемая часть карусели. Безусловно, можно объезжать дорожные ямы, установить в автомобиль высококачественные амортизаторы в сертифицированном дилерском центре, чтобы не потерять гарантию. Но что бы вы ни делали, рано или поздно налетите на жуткую выбоину или неприятную трещину в асфальте, и вас тряхнет. Так что я хочу спросить вас, сэр: стоит ли так мрачно, с такой горечью воспринимать наш мир? Неужели надо сдаться, безропотно принять поражение и навсегда отказаться от игры? Мне кажется, мы с вами знаем ответ, сэр. Позвольте заверить, что в нынешней ситуации есть и положительная сторона. Думаю, если вы поселитесь здесь, в общине Саньяни, то не пройдет и месяца, как вы вернетесь ко мне и скажете: «Мистер Уилер, скажу как есть – я ошибся на все сто процентов, когда осудил это быстрорастущее общество, которое теперь, чего греха таить, считаю обществом не только сегодняшнего дня и сего момента, но и обществом будущего – как ближайшего, так и далекого».

Клиент глядел на меня. Глядел долго, и мне всерьез показалось, что я до него достучался и что он взаправду обдумывает мой совет. Вот что мне всегда нравилось в общении с людьми – такого рода моменты чистого взаимопонимания. Вскоре он сказал:

– Верно, я поселюсь здесь неподалеку, среди холмов. Построю себе камеру в семи милях под землей. Запечатаю себя и проведу годы в уединении, пока не выучу наизусть все собранные Парплом пандекты. Как раз лет за сто девяносто справлюсь.

– Что ж, – сказал я, – тогда позвольте мне поприветствовать вас в нашем Саньяни. Мы, саньянийцы, считаем так: новый сосед – еще один новый друг.

– Машина твоя тест-драйв не прошла, – сказал клиент, – но я куплю ее, если согласишься работать на меня водителем.

– Предложение необычное. Но за магазином каждый день надо присматривать, так сказать, и открыты мы с…

– Мне нужен водитель только на одну ночь из семи, от заката до рассвета. Я оборудую авто детекторами зачатков не отмеченных на карте окон: иногда они возникают в зоне отмеченных окон – своего рода отголоски. От тебя требуется только водить автомобиль по холмам, а детектор все сделает сам.

– Понял. Какую предлагаете зарплату?

– Двойную, – ответил клиент. – За каждую ночную смену будешь получать столько золота, сколько сейчас лежит в этом отделении.

Я открыл ящик приборной панели – в нем оказалась горстка золотых кубиков, общим весом фунтов в пять.

– Во-вторых, – продолжил клиент, – если согласишься и будешь добросовестно выполнять работу каждую неделю, то не умрешь. Смерть не будет иметь над тобой власти. Но пропускать ни одной ночи нельзя – между стадией эмбриона и полным созреванием окна проходит менее четырнадцати дней.

Я колебался минуту-другую – собственно, как и любой бы на моем месте. Но потом сделал то, о чем ни разу впоследствии не пожалел: дал понять, что прозвучало весьма приемлемое предложение.

Конечно, когда я в итоге вылез из машины размять ноги и увидел, в каком она состоянии, то, честно говоря, решил, что ездить на ней мне уже не доведется, и золото тут не поможет. Одна из причин – мы стерли и шины и колеса вплоть до осей, а те, в свою очередь, сточились до очень острых концов.

С тех пор, могу заверить, я понял, что не стоит недооценивать возможности «Гранта-12». Хотите новый «Вуум», «Дайер Вулф», «Кабаш»? У меня все есть, и авто эти замечательные. Но я никогда не перестану повторять: «Грант-12» обязательно стоит вернуть в производство.

Каждую субботу за последние девяносто девять лет и девять месяцев я взбираюсь на закате на один и тот же холм, где стоит тот самый «Грант-12». За все время я не потратил ни цента на запчасти, шиномонтаж или даже топливо для этого автомобиля. Каждую субботу я забираюсь в него, поворачиваю ключ в замке зажигания – и он поворачивается без единой запинки, готовый к работе. Я снимаю ручник, переключаю передачу, жму на газ и трогаюсь с места.

Как работает? Она не ездит, а летает. Всю ночь напролет маневрирует меж холмов, уходит в вертикальный поворот в девяносто градусов со скоростью звука. Может выделывать петлю за петлей, выполнять перевороты, парить в восходящих потоках.

Дополнительные преимущества? У лобового «Панаскана», видимо, есть инфракрасный фильтр, так что я вижу сусликов в траве за сотню миль от холма. Радио ловит все звуки в одном и том же диапазоне – я слышу пары в припаркованных автомобилях на Лукаут-драйв, сову, раздирающую на части кролика, и даже муравьев, снующих по лабиринту муравейника.

Эту машину ничто не остановит! Никакие погодные условия не подпортят поездку – ни штормовой ветер, ни град, ни буря опавших листьев! Я без всяких усилий преодолеваю на ней грозы и молнии, эпицентры ураганов, непроглядные ливни…

Тот самый жаб

(((Ранее днем примерно пятьдесят тысяч копий нижеследующего рассказа были сброшены с вереницы вертолетов на центр города – личности владельцев вертолетов или же заказчиков сброски пока не установлены.

Брошюры, каждая весом в пару унций, вызвали панику и частично перекрыли движение, но сообщается только об одном пострадавшем. Пожилую женщину из Южного Централа, совершавшую покупки на открытом рынке, обнаружили в одном из рядов через пятнадцать минут после инцидента, – уложенную кучу дынь развалило ударом одной из брошюр, и женщину засыпало фруктами с головой. Ее состояние оценивается как удовлетворительное.)))

Впервые я увидел этого жаба во время рыбалки на болоте Грингам, что вверх по течению от Галча. Ветер с шумом качал верхушки деревьев, и лягушки тоже громко трещали, но сквозь гам я все равно услышал его – тихое шлепанье позади, на берегу, там, где стояла моя банка с наживкой. Я плавно обернулся и впервые увидел того самого жаба – он заглатывал остатки моей наживки.

Любой другой порядочный человек застрелил бы и забыл его или же дал ему уйти. Но я – не такой, я внимательно слежу за всем, что происходит вокруг, так что сразу заметил такую мелочь, от которой кровь застыла в жилах: жаб знал свое дело.

Тогда я присмотрелся к нему повнимательнее, и меня осенило еще более жуткое озарение: жаб знал, что я знаю. Он знал: я знаю, что он знает свое дело; мало того, квакать он хотел, что я знаю, и ясно давал мне это понять. Потому я не стал брать в руки автомат. Вытащил чеку из железной картофелины и запустил ею в земноводное – точное попадание.

Настолько точное, что я отвернулся к удочке еще до того, как болотная трава посыпалась дождем. Но так и не смог отделаться от холодка, навеянного этой встречей, да и рыба перестала клевать, так что вскоре я собрался и спустился в долину.

Чуть погодя, следуя вдоль ручья Грингам прочь от болота, я подуспокоился. Но спокойствие мое длилось недолго: через пару минут я снова услышал его. Кваканье. Уникальное и явное кваканье. Мерзкое, разумное ква-ква того самого жаба, которого, как я считал, разорвало на куски.

Должен отметить один нюанс для тех, кто не бывал в Галче. Вдоль того участка ручья обитает, по самым скромным подсчетам, от семнадцати до восемнадцати тысяч миллионов лягушек и жаб. Так вот я различал – и говорю это не хвастовства ради, – честно различал каждый квак того жаба в общем шуме.

Он следовал за мной, держась на расстоянии. Каждый квак – словно глумливый тычок под ребра, издевка от человека, прекрасно осознающего, что ударить в ответ у тебя не получится. Он, понятное дело, выжил, потешался, скрываясь, следил за мной. Честно сказать, меня от такого озноб пробил, но очень скоро я согрелся – от жара неприятия, что испытывал к существу. Что же, решил я, похоже, жаб этот – совсем как неприятность, о которой все знают, но надеются никогда не встретиться; но раз уж он встретился мне, то мне и следовало показать ему: не к тому человеку он цепляться решил.

Этого убеждения, дорогие друзья и граждане, я придерживаюсь и по сей день. Уже тогда я был настроен серьезно, а сейчас этот жаб за уйму чего вдобавок ответить должен. За Фреда, и за Джо Уиддлса, и за ферму Джо Уиддлса, и за все озеро Галч, и за сам город Галч. За Фреда и Джо Уиддлса этот жаб ответит мне лично. Что касается остального – там пусть общество решает.

Трудно сказать, кого терять хуже было. С Фредом все у меня под носом произошло, но ушел он быстро, а вот судьба Джо Уиддлса творилась на моих глазах с целую неделю.

Наблюдая, как жаб этот уничтожал Фреда, я усвоил: он безжалостен и умен. Началось все как: первые пару недель с нашей первой стычки он ошивался неподалеку. С наступлением сумерек, иногда чуть раньше, начинал квакать прямо у края участка. Больше всего ему нравилось раздражать меня, когда вечером я выходил покормить Фреда и Оскара в загоне. Как оказалось, то была подсказка, завуалированное предвестие задуманной жабом катастрофы, – и от мысли, что мне эту подсказку ни в жизнь было не разгадать, его злобная ухмылочка наверняка стала на добрый фут шире.

Надоедать он стал мне с регулярным постоянством, но на второй неделе освоил хитрость – для начала квакал час или около того, стихал, а потом спонтанно и беспорядочно подавал голос до самого утра. На первых порах, когда он стрекотал без перебоя, у меня получалось отрешаться от звука. Однако же стоило ему начать голосить попеременно, и я прислушивался к тишине в ожидании, зацикливаясь на жабе все больше и больше. Конечно, концерты его действовали мне на нервы, – я все время пребывал в напряжении, как натянутая струна банджо.

В ночь смерти Фреда я вслушивался в молчание с таким напряжением и остервенением, что все остальные звуки стали попросту невыносимыми. Дюжину раз полагал, что всё, закончил он на сегодня, и каждый раз, когда он снова пускался трещать, меня пробивал холодный пот. К полуночи сосредоточился я так предельно, что тиканье часов внезапно стало оглушительно громким. После двух движений стрелки я снял их, влепил ими по столу и продолжил вслушиваться в безмолвную ночь. Я настроился. Жабу всего-то и надо было, что довести Фреда до истошного хрюканья.

Фред, разумеется, частенько и по своей воле похрюкивать начинал, обычно ближе к восходу луны; вот и тогда у него началась истерика как раз в момент появления полумесяца. Сразу понятно было, что это не совпадение. Слишком уж идеально все совпало, просто чертовски удачно.

Но кто не хочет видеть – хуже всякого слепого. В тот момент я знал одно: с этим жабом надо держать ухо востро. Я достал квадрофон, способный перетрубить даже расовый мятеж, высунул его в окно и оглушил Фреда, лишь бы он заткнулся. Но предупреждение Фреда не утихомирило. Напротив, он так испугался, заверещал пуще прежнего – громче, чем два расовых мятежа. Мне словно дьяволы поперечной пилой по мозгу заелозили.

Я сильно вскипел, так что чуть свои же зубы не прикусил. Схватив пулемет воздушного охлаждения пятидесятого калибра, я спустил семь лент Фреду в голову, – и лишь после осознал, что произошло. Не успел понять – а все уже закончилось.

Касательно Джо Уиддлса – как я уже сказал, с ним было все иначе. Он, его ферма и три его лучшие свиноматки – все они стали следующей жертвой этого жаба. Я понимал, дело идет к катастрофе – во всяком случае, понимал, что ничем хорошим дело не кончится, – целую неделю. Неотвратимое бедствие стервятником нависало над крышей дома бедного Джо Уиддлса, ночь за ночью в течение семи дней.

Первой ночью стала следующая после смерти Фреда. Я возвращался с болот вдоль ручья, вечерело. У фермы Джо Уиддлса – тропинка пролегала мимо его сарая, – мне пришло в голову, что жаба этого давно не слышно. И ровно в ту же секунду он заквакал. Меня охватило отчаяние – кваканье доносилось из сарая Джо Уиддлса.

В долине всякий знал, почему Джо Уиддлс на дверь сарая такой большой замок вешал. Там он держал трех свиноматок – три самых сладких, задорных, шелковистых бочонка свинины высшего сорта; на них только глянь – уже сыт будешь. И вот стоял я у сарая, а беззащитные свиноматки в загонах были обречены, и не было на земле такой силы, что могла бы им помочь.

Тогда я вспомнил, как предложил Джо бочку чистейшего бензина в обмен на приятный вечер с одной из свинок для моего Фреда. Джо отказался. Подумал немного, а потом заявил, что Фред очень уж зауряден для его девочек. Я вовсе не обиделся.

Я все понял, согласился. Даже такой серьезный боров-красавец вроде Фреда не сравнится с теми свиноматками.

Но невинность дамочек уже было не вернуть. У всякого в Галче волосы дыбом бы встали, узнай они, кто там со свинками находился в сарае, кто с ними бог знает сколько времени пробыл. У меня-то точно встали. И не только волосы – в штанах тоже. Вот как сильно меня ситуация потрясла.

Я от всей души сочувствовал Джо, моему давнему славному соседу.

А потому решил, что не стоило взваливать на него бремя знания. Девочки были подпорчены. В скором времени Джо поймет, как опорочены их желания, но лучше бы отсрочить открытие тайны и отомстить за них – всяко это будет ему утешением.

С той поры ни разу не пришлось мне пожалеть о своем решении, потому как оказалось, Джо не довелось узнать об осквернении его крошек – от этой истины он был избавлен.

Что до меня, в ту самую ночь, в субботу, я начал замышлять ловушку для этого жаба и намеревался поймать его в вечер следующей пятницы. Так уж сталось, что время я подрассчитал неверно – шесть дней мне потребовалось только на то, чтобы выторговать у ведьмы с южного болота фунт Зловещего джема. И вот под вечер следующей пятницы, через пару часов с прихода сумерек, повозка ведьмы подъехала к моему жилищу. Я загрузил бушель угля в кузов, затем забрался на сиденье, и вместе мы поехали на ферму Джо Уиддлса.

Я все детально спланировал, чтобы уложиться за одну ночь. Ибо Джо Уиддлс, как правило, валялся пьяный в стельку на полу кухни с заката пятницы до заката субботы. А больше мне и не нужно было – если только, конечно, не отвернулась бы удача.

Ведьма отвезла нас к перегонному аппарату Джо Уиддлса, и я помог ей разжечь угли и расплавить все его колбы и змеевики и погрузить получившиеся куски меди в повозку. Она отдала мне фунт джема и ретировалась на свое болото, а я поспешил к амбару.

С собой я прихватил свой усиленный огнемет – для двух старых собак Джо, что спали у ворот на скотный двор. Я думал, что настроил его на режим обжига, а на деле случайно перевел его в режим испепеления. У ворот встрепенулись не только собаки, но и обе пахотные лошади Джо и две ослицы – крайне любопытные животины, я вам скажу. И вот, когда я разошелся с огнеметом, весь скотный двор смело` с шумом не громче шелеста оседающей пыли. Все замерло, кроме курицы с горящими перьями на хвосте, несущейся к стогу сена. Но было ясно, что перегорит она раньше, чем доберется до цели, так что я приступил к важной задаче – поработал тридцатифунтовыми ножницами по металлу над замком. В два счета я оказался в сарае. За все шесть дней ни разу не случилось, чтобы этот жаб заквакал до темноты, а значит, на все про все у меня оставалось два-три часа.

Скрывать не буду – прежде чем приступить к делу, я всласть попользовался тремя охальницами. Жаб-то целую неделю кряду с ними похабился. Эти разнузданные паршивки так развратились, что с готовностью шли на любой блуд, какой только представить можно. Признаюсь, не помню, сколько времени у меня на этот этап ушло. Позже я натянул резиновые перчатки и смазал всю троицу Зловещим джемом. Затем вышел из сарая и повесил на дверь дубликат замка. Стог сена Джо извергал двадцатифутовые языки пламени – похоже, курица постаралась. Однако стог стоял поодаль от дома, где валялся пьяный Джо, да и ветра не было, так что я пошел домой поспать.

Больше я старину Джо Уиддлса живым не видел – и до сих пор меня гложет горе, до самых костей. Измученный тяжелой ночью, я проспал до следующего вечера. А Джо Уиддлс тем временем встал к полудню и, пошатываясь, вышел на улицу. Мальчик, что помогал ему по хозяйству, был тому свидетелем. Джо нетвердо выбрел из дома и обомлел от увиденного и неувиденного. Отойдя от шока, он в первую очередь подумал, разумеется, о свиноматках. Он вскрикнул и бросился к сараю.

Поняв, что они на месте, он, должно быть, не выдержал и утешился с ними, поскольку три часа спустя, когда его помощник и соседи зашли внутрь, узнать, куда он запропастился, его уже подкосил Зловещий отек. Вместе они дотащили бедного Джо Уиддлса до постели; причиндалы его походили на кабачок, а бедра – на пару дирижаблей. Умер он за полчаса до моего пробуждения, а свиноматки, разумеется, отдали концы часом позже.

А что же с жабом? В ту ночь он не явился, решил держаться в стороне. Поскольку уже следующей ночью вернулся и донимал меня из-за дома, где раньше жил Фред, а теперь остался лишь Оскар. Специально выбрал то место, чтобы, видите ли, соли мне на рану посыпать.

Любой другой к этому моменту, возможно, сбросил бы карты; или спросил бы себя, стоит ли тратить усилия в таких сложных обстоятельствах. Но я – что ж, сдаваться – не в моем характере, и обещаю вам, что вряд ли это когда-то изменится. Что я сделал? Поклялся, погрозив кулаком в сторону кваканья: «Мистер Жаб, – сказал я, – а ну назад. Иначе найду тебя и пройду по тебе, как дерьмо по гусю».

Но как? Я бы никогда и не придумал, если бы не опросчик. Человеком он был толстым, циничным, никогда не смотрел ни на кого прямо, только искоса. Встречались мы уже не впервой: всегда, когда он посещал Галч, заезжал в долину после.

Приехал он через пару дней после случая с Джо, и на этот раз спрашивал про потоотделение и моем отношении к этому процессу в различных ситуациях.

Я отвечал на вопросы, хотя настроение у меня было паршивое. А потом я кое-что отметил в этом опросчике. Его дыхание. С ним было что-то не так. Моментом позже я осознал: изо рта у него несло лягушатиной.

Мириадам лягушек и жаб так и не удалось привнести лягушачий привкус в водохранилище Галча – источник питьевой воды и место купания для горожан. Почему же? Да потому что недостаточно быть злобной, бородавчатой и гадливой тварью. Нет, подпортить воду не всякое земноводное сможет, а вот тот самый жаб – без труда. Пораженный тем, как был слеп и с какой угрозой столкнулся, я откинулся на спинку стула и перевел дыхание.

Водохранилище Галча! Чистейший, прохладный водоем – что же еще могло быть истинной целью жаба с самого начала, Мучить меня и близких было задачей вторичной; так, чтобы мерзости свои в узде держать. А основная работа – загрязнение этого чудесного водоема. Вот к чему он с первых дней стремился.

Не стану расписывать, что я чувствовал, когда на меня обрушилось, по сути своей, одинокое обязательство, которое не с кем было и разделить, – даже с этим недоумком-социологом, хоть он сидел близко. Ведь не мог же я рискнуть и намекнуть человеку, чье дыхание выдало его с головой, что его суждения прогнили, а рассудок помутился от регулярного приема жабьего сока. Одиночество. Теперь я очень хорошо понимаю, что это значит. Но разве жизнь чего стоит, если в ней нет того единственно важного, что преобладает над остальным? Жизнь без единой вершины – невыразительна, и это факт.

Следующие несколько дней я обращал имущество моих соседей в наличные, и задачка эта была не из легких. И все же, пока чувствовал, что могу справиться один, то не видел причин беспокоить по этому поводу соседей и изводить их паникой. Возможно, нашлись бы такие люди, что позже назвали бы меня честолюбцем, но я знал, что втайне они точно бы хотели посодействовать. Через неделю после расправы на ферме Уиддлса я собрал все необходимые ресурсы, был готов действовать.

Я улизнул из дома, когда совсем стемнело, но оставил свет, чтобы задержать жаба, пусть думает, что мучает меня. Я поспешил в долину, к оборудованию, припрятанному возле плотины водохранилища Галч, которую щедро украсил динамитом, дабы превратить этого жаба в легкую зеленую дымку, расстилающуюся над нашим и шестью соседними округами.

К слову, любой другой добропорядочный человек больше ничего бы и не задумывал; установил бы детонатор на вершине ближайшего холма, уселся на землю, достал прибор ночного видения и выжидал, пока этот жаб не заплывет в водохранилище.

Но что будет, когда три миллиона кубических футов воды покатятся полторы мили вниз по ущелью и обрушатся на город у подножия, на сам Галч? Уверяю вас, все это я предусмотрел и предпринял особые дополнительные меры предосторожности: обнес обе стороны теснины, что в полумиле от плотины, и саму плотину. Затем забрался на холм с парой детонаторов и принялся ждать.

Прошел добрый час, когда его засекли инфракрасные датчики. Появился он легким движением в камышах, однако цинизм, развязность этого движения не узнать было невозможно. Затем он пошел рябью, медленной и беспрерывной, к центру водоема.

Я держался из последних сил, выжидая, пока он не нырнет в чистые (точнее, прежде чистые!) и нежные воды этого бедного пропащего озерца. Так я и наблюдал, ждал, пока жаб этот достигнет самого центра, окунется в глубины греха, кичась и спустив штаны до лодыжек, чтобы – хлоп! – подорвать его так, чтобы он из носков вылетел и попал в самый прескверный, горячий закуток ада. Он погружался все глубже и глубже. Я стиснул зубы, временил – мгновение, другое, – застонал и вдавил обе кнопки. Рванули заряды.

Плотина вздулась огромным пузырем, а затем развалилась, как только до меня дошла плоская ударная волна. Вода, будто огромный слизняк, поползла вниз по ущелью, – и тут до меня дошло эхо от теснины; я повернул прибор ночного видения: как я и задумал, стенки ущелья рухнули друг на друга, создав тем самым земляную дамбу, способную задержать поток воды и не дать ему обрушиться на Галч.

Сверху заморосило брызгами, а черная вода змеилась вниз, все быстрее и быстрее. К моменту, когда она добралась к насыпи, водохранилище превратилось в огромную пустую чашу, блестевшую в лунном свете.

Правая сторона моей земляной дамбы держалась крепко. Ни на дюйм не сдвинулась, как я и рассчитывал. А вот другая, левая, сплоховала. Оказалась такой хрупкой, будто ее из леденцов построили. Вода пробила ее насквозь, как кулак толщиной в двести футов, и стремительно понеслась к городу.

Я мчался со всех ног по склону сквозь озерный дождь, который все никак не прекращался. До окраины добрался с огнеметом наготове.

Три-четыре богатых квартала, что стояли на возвышенности, даже не забрызгало. А вот остальную часть города занесло напрочь, и если бы кто забрался на самую вершину ущелья, напялил грязевые лыжи и проехал до самого низа и через весь город, то спуск его был бы плавным, приятным, без единой кочки или неровности. Что я тогда чувствовал – описывать нет смысла. Я ощутил то же, что и любой нормальный человек, стань он свидетелем ужасной трагедии, выпавшей на долю невинных горожан и произошедшей по вине одного лишь обезумевшего жаба, несущего разрушения.

Но в такие моменты стоит помнить горькую правду – мертвых не спасти. Я проверил прихваченные газовые баллончики и направился к кучке выживших. Мэр в домашнем халате пытался успокоить десяток обступивших его соседей. Толпа глядела на глинистые холмы и низины – на то, что раньше было недорогим районом и деловым центром. Подойдя ближе, чтобы все объяснить, я огляделся по сторонам в поисках останков врага, дабы подкрепить мою историю. Но я даже не подозревал, что отыщу кое-что в разы хуже, чем кусок тела того жаба.

Фонари не работали, и выжившие стояли с керосиновыми лампами, так что только оказавшись в пределах слышимости группы, я осознал жуткую правду. Жаб, целый и невредимый, насмешливо глядел на меня, уютно устроившись на плече мэра, будто верный домашний попугай. Мэр что-то произнес.

Люди, собравшиеся позади, тоже что-то говорили мне. Видя, как обстоят дела, я, конечно, не обращал на них внимания. Я встретился с ним лицом к лицу и был собран как никогда в жизни. Огнемет я перевел в режим испепеления и обратился к жабу.

– Мистер Жаб, – сказал я. – Вместе мы через многое прошли, а сейчас оказались в отчаянном положении. У нас семь тысяч четыреста восемь невинных жертв – мужчин, женщин и свиней, – не говоря уже о серьезном материальном ущербе. Легко повесить сфабрикованные обвинения на человека в моем положении. Послушай же: остерегайся гнева терпеливых! Как бы твоя ухмылка не вышла тебе боком.

Но на курок я не нажал. Ведь жаб мне ответил. Он заквакал – склизко, безучастно, будто за спиной кто-то исподтишка приоткрыл дверь. Он заквакал, и я разобрал каждое «ква» до последнего слога. Он сказал:

– Мистер Морсел, вы меня пробудили. Раньше я лишь ел и бездельничал. Но вот очнулся ото сна. Я жутко голоден и возбужден.

Глаза у этого жаба походили на стеклянные черные дыры на турелях – смотреть в них было все равно что уставиться в пару 75-миллиметровых независимых дул, взявших меня на прицел. Он сказал:

– Вообразите всякое преступление, мерзость, гниль, подлость, изнасилование и убийство – все, что только сможете. За один лишь завтрак я делаю в десять раз больше, а сразу после приступаю к обеду. Подобное зло вам в самых смелых фантазиях не представить! Воображение мое в миллионы раз больше вашего, делаю я абсолютно все, что приходит в голову. Любого, кто выживет после встречи со мной, вам придется убить из одних лишь соображений морали. Вы же знаете, как говорят, мистер Морсел, – «кто-то должен это делать». Так вот этот кто-то – я.

Тут я нажал на курок, очухавшись от чарующего голоса этого жаба, – но особо ни на что не надеялся. Теперь я понимал, с чем столкнулся, и пальнул в него, только чтобы показать: я ему – вечный враг, а не потому, что верил, будто всего один человек сможет остановить этого жаба. Так оно и оказалось: пепел мэра и толпы еще не успел полностью осесть, как – шлеп! – он приземлился, вызвав серое облачко пыли среди останков. Он ухмыльнулся, хвастаясь, что еще жив, а затем квакнул и запрыгал прочь.

Вот как, в общем, все и произошло, дорогие мои друзья. Жаб этот, видимо, отступил до поры до времени – сейчас разруха и хаос сходят на нет. Мы не сидели сложа руки, но теперь нашей организации нужна ваша помощь. Написал я этот текст не ради одной шумихи. Я и мои коллеги нуждаемся в работниках и среднеквалифицированных кадрах – и за этим нам больше не к кому обратиться кроме вас, наши сограждане. Удача даровала нам сегодняшний день, чтобы мы, так сказать, подтянули штаны и не медлили.

Многие из вас запротестуют против завтрашних бомбардировок даже после того, как прочтут мое обращение. Увы, с этим ничего не поделаешь. По нашим данным, этот жаб, к сожалению, добрался до столичного водопровода, и те, кто осудит нас, отпив лишнего, станут его несчастными жертвами.

Порядок эвакуации будет транслироваться сегодня вечером по всем каналам. Наши пункты набора находятся на каждом маршруте эвакуации, их точную позицию объявят во время трансляции. Мы не несем никакой ответственности за людей, оставшихся в городе после рассвета. С почтением и долгом,

Полковник Флук Уотли

Первая противожабья танковая

Жирная Морда

Пусть эти скульптуры повествовали о событиях седой древности, автор их совершил кощунство: шогготы и их деяния не предназначены для глаз цивилизованных существ и никому не дано право сохранять их облик средствами искусства.[3]

Г. Ф. Лавкрафт. Хребты безумия

Когда Патти вновь начала работать в фойе отеля «Парнас», стало ясно, что другим девочкам она нравится, – по тому, как они поддразнивали ее и незаметно поддерживали, пока она приходила в себя. Она была невероятно рада, что вернулась.

До этого она работала четыре ночи в неделю в массажном салоне «Встреча». Ее сутенер был совладельцем и утверждал, что с таким графиком ей будет лучше, потому что там требовался «исключительно ручной труд» и сил приходилось тратить меньше, чем при работе на улице. И Патти могла бы согласиться, что эта работа легче, – если бы не грабежи и убийства. Последние и стали причиной ее нервного срыва, и хотя она так и не призналась в этом своему сутенеру, он явно понял, в чем тут дело, потому что разрешил ей вернуться в «Парнас» и сказал, что следующие несколько недель, пока не оклемается, она может отдавать ему половину обычной таксы.

Она была практически уверена, что за первые недели, проведенные ею в массажном салоне, двое клиентов – не ее клиентов – приобрели во «Встрече» билет в один конец до Голливудских холмов. Но эти случаи все же укрывала милосердная тонкая вуаль сомнения. А вот третий произошел слишком близко, чтобы Патти могла от него отвернуться.

Едва клиент вошел, она невольно ощутила уверенность, что он – идеальная жертва: мягкотелый, низкорослый, с толстым кошельком, более чем навеселе и из другого штата. Патти узнала его имя, когда ее сутенер внимательно изучил кошелек клиента под предлогом проверки кредиток, и по тому, что клиент это дозволил, стало ясно, насколько он пьян. Потом они направились в массажную – сначала Патти, виляя задом, за ней клиент на заплетающихся ногах, – и ей казалось, что она слышит щелчки, с которыми совершаются безжалостные расчеты в голове сутенера.

Массажная была маленькой. В ней были ковер, на который частенько блевали, и стол. Пока Патти стояла, размеренно работая рукой под полотенцем, и пыталась сосредоточиться исключительно на ритме, по ковру нагло пробежал мерзкий черный таракан. После она готова была поверить, что словила глюк, – такими странными были ее воспоминания. Насекомое размером с половину ее ладони остановилось посреди комнаты и уставилось на нее, и Патти на мгновение обрела дар ясновидения, заглянула глубоко в нечеловеческие черные глазки-бусины и поняла, что мужчина, как раз ее трудами извергавшийся в полотенце, этой ночью умрет. Будет мрачная, наполовину бессвязная беседа в какой-нибудь канаве под звездами, потом, возможно, долгое выписывание дорожных чеков на вымышленное имя, указанное на комплекте фальшивых документов, а потом толстячку прострелят голову.

Патти была ленивой девушкой, лениво мечтавшей, чтобы все было хорошо, но очень легко приспосабливалась к вещам, которые никак не получилось бы назвать хорошими, если на этом настаивал кто-то сильный. Но этот случай вызвал у нее такой ужас, что ноги Патти сделались резиновыми. Сутенер встретил ее в фойе и отправил домой прежде, чем его добыча успела одеться. Тело нашли через три дня; в газете этому уделили два коротких абзаца. К тому моменту, как Патти их прочла, она и так уже была не в себе из-за выпивки и бессонницы, и поэтому тем вечером она наглоталась таблеток, которые ей повезло извергнуть обратно часом позже.

Но если в ее жизни и могло найтись какое-то противоядие от мучительного ледяного страха – им была работа в «Парнасе». Часть ее горько-сладких ученических лет прошла здесь или поблизости, и пухлая обшарпанная мебель фойе до сих пор могла продемонстрировать девушку во всей красе людным улицам за витринными окнами.

Этот неказистый большой отель стоял в самом сердце голливудского порнографического рая. Это был район неона и медленного движения по узким, забитым припаркованными машинами улицам, спроектированным еще в тридцатые. Он предлагал изобилие точек, где, прогуливаясь или стоя на месте, можно было подцепить клиента, и на самом деле большинство девочек, работавших в «Парнасе», каждую ночь проводили столько же, если не больше, времени за его пределами.

Но Патти предпочитала перемещаться как можно меньше. Во время долгой ходьбы у нее в голове начинали всплывать самые болезненные воспоминания о ее дилетантских годах – избиения в переулках; обманщики, которые, кончив, выталкивали ее из машины и уезжали; торопливые липкие клизмы с газировкой меж мусорных баков на задворках рынка… А служащие «Парнаса» не жадничали. Они брали подоходный налог, просили только вести себя поприличнее в фойе и держали для проституток свободными несколько номеров. Иногда Патти дежурила на ближайших автобусных остановках или ходила в «Данк-О-Раму», где сидела над чашкой кофе и постоянно одалживала салфетки и сахар у одиноких мужчин, но чаще оставалась в «Парнасе» – ловила взгляды притормаживавших на повороте водителей и выходила наружу, когда замечала, что кто-то из них начал наворачивать круги, пытаясь привлечь ее внимание. Обычно они с клиентами перемещались в «Бриджпорт» или «Ацтека-армс», которые больше подходили для этого этапа работы, чем «Парнас».

То, что все сексуальные взаимодействия происходят за пределами ее базы приписки, вполне устраивало Патти. Это позволяло ей с долей солнечной сентиментальности воспринимать ту «маленькую общину», постоянными членами которой, в конце концов, были она сама и ее коллеги. Из-за такого взгляда на жизнь – и, возможно, из-за того, что она приехала из глухого уголка, – подружки прозвали ее Мамочкой.

И хотя Патти всегда была готова вместе с ними посмеяться над собственными причудами, ей все равно было приятно – например – приветствовать хозяина аптеки дружелюбными замечаниями насчет пробок или смога. Хозяин, лысый, с тонкими усиками, никогда не отвечал ей ничем, кроме улыбки, в которой читались несмелая похоть и презрение. Клизмы, дезодоранты и духи, которые она так часто у него покупала, посеяли в нем предубеждение и гарантировали превратное истолкование ее провинциальной искренности.

Точно так же она болтала с многочисленными прыщавыми работниками «Данк-О-Рамы», рассыпая фразочки вроде: «Ох и гоняют они вас, верно?» или, когда речь шла о налогах, «Ну, старине губернатору ведь тоже кушать надо?» Когда ее спрашивали, какой она хочет кофе, она всегда отвечала так, будто говорила с соседом: «Ой, сейчас подумаю… наверное, сегодня мне хочется со сливками». Подобное поведение томноглазой брюнетки за двадцать в топе с вырезом, коротких шортиках и греческих сандалиях склоняло подростков-кассиров скорее к угрюмым плотоядным взглядам, нежели к ответной теплоте. И все же Патти не расставалась со своими фантазиями. Она даже обращалась к Арнольду, грязному и слабоумному продавцу газетного ларька на углу, по имени – и это несмотря на его чрезмерно активную и булькающую реакцию.

Теперь, восстанавливая душевное равновесие, Патти находила в такой сентиментальности дополнительное утешение. Это давало ее приятельницам, понимавшим, что она сильно потрясена и нуждается в успокоении и поддержке, кучу поводов для дружеских подколок.

Особенно забавлял их возродившийся интерес Патти к Жирной Морде, которого она всегда считала самым дружелюбным «соседом» в их «местной общине».

На перекрестке через дорогу от «Парнаса» стояло старое десятиэтажное офисное здание. Как часто бывает в Лос-Анджелесе, эта простая, похожая на коробку постройка могла похвастаться затейливыми бетонными фризами на фасаде и псевдоархитравах, лежавших на псевдоколоннах по бокам здания. Темой подобных фризов всегда становятся экзотические клише: они – эхо демиллевского Голливуда. Украшения дома, что стоял напротив «Парнаса», напоминали о Месопотамии – флероны в виде зиккуратов на вершинах псевдоколонн и фрески с повернутыми в профиль фигурами с кудрявыми бородами и толстыми икрами.

Иной наблюдатель счел бы это здание китчевым, но эффектным, вызывающим неявное ощущение чуждости. Патти редко поднимала взгляд выше четвертого этажа, где располагалось обычно открытое окно кабинета Жирной Морды.

Похоже, во всем здании посетителей привлекали только его заведения. Их у него было два, и само их сочетание до сих пор вызывало смешки в фойе «Парнаса»: клиника гидропатии и приют для животных.

На пыльной табличке у входа в здание значились и другие организации. Но единственные люди, которые заходили внутрь, несомненно были клиентами Жирной Морды: все до одного ковыляющие или неповоротливые, большинство – с теми или иными блестящими протезами.

Сам Жирная Морда часто появлялся в окне – любезное, румяное, безволосое лицо, обычно по-отечески улыбавшееся проституткам в фойе через улицу. Его безволосая округлость была мишенью для множества пошлых шуток среди девочек и их сутенеров. Жирной Морде частенько издевательски махали, на что он всегда отвечал широкой улыбкой, похоже, все понимая и нисколько не возражая. Патти, тоже иногда ему махавшая, делала это вполне искренне.

Но и она не могла над ним не смеяться. Он словно родился для того, чтобы быть комичным. Его пациенты по большей части были косолапыми и слоноподобными, одетыми неряшливо и мешковато. Свою карикатурность они порой усугубляли тем, что приходили компаниями – очевидно, для групповых занятий. Вдобавок ко всему часто притаскивали с собой бродячих собак и кошек. То, что животные им не принадлежали, было мучительно очевидно по тому, как те пытались сорваться с поводков или выбраться из переносок. Доктор явно ставил пациентов на службу своему приюту для бездомных животных, не брезгуя эксплуатировать тех, кто от него зависел, ради благого дела. Приют, похоже, был делом чисто альтруистическим. Он держал пару звероловческих фургонов и распространял повсюду листовки – даже покупал дешевое рекламное время на радио. Листовки умоляли сообщать по телефону о любых замеченных бродячих животных. Одну из них Патти бережно сохранила:

Помогите нам Помочь!

Эти несчастные создания

нуждаются в нашей поддержке.

Накормленные, стерилизованные, вылеченные,

возможно, они получат шанс

на более здоровую и долгую жизнь!

Такое бескорыстие Жирной Морды не мешало завсегдатаям фойе «Парнаса» болтать о нем, со смаком воображая масштабные оргии, на которых его клиенты терлись друг о друга зобами и плескались водой, сам Жирная Морда размахивал кнутами и бутылками с детским маслом, а воздух дрожал от криков «Разомни мне телеса!» В такие моменты Патти вынуждена была покидать фойе, потому что так сильно смеяться над благородным человеком казалось ей предательством.

Патти и впрямь, по мере того как приходила в себя и размякала, чему немало способствовал валиум, начала фантазировать о том, чтобы подняться в кабинет Жирной Морды, задернуть шторы и приласкать его прямо за столом. Он представлялся ей одиноким и неудовлетворенным. Возможно, он долгое время ухаживал за больной женой, пока она наконец тихо не скончалась… Он будет ей так благодарен!

Эта блажь переплавилась в такое сильное желание, что оно пугало Патти. Хоть она и была хорошей, опытной проституткой, за пределами свойственного ремеслу ритуального обмена фразами ее часто охватывало стеснение. Когда дело касалось таких эмоциональных материй, Патти была очень закрытой, и это желание открыться казалось ей в чем-то чуждым, навязанным импульсом. Тем не менее подобные соблазнительные порывы не оставляли ее, она продолжала колебаться между двумя полюсами чувств и наконец поняла, что должна с кем-то о них поговорить. Однажды вечером она выволокла Шери, свою лучшую подругу, из фойе и затащила в бар в паре кварталов от «Парнаса». Шери умела хранить секреты, но, впервые услышав ее признание, отреагировала именно с тем ехидством, которое предвидела Патти.

– Господи, Патти, – сказала она. – Если он весь такой жирный, как его морда, это же все равно что с холмом трахаться!

– А ты, значит, только с суперзвездами кувыркаешься? Ну и что, что он толстый? Только представь, как ему будет приятно!

– Зуб даю, он так покраснеет, что у него башка станет как баклажан. Тогда ему только дырки на макушке не будет хватать, как Мелани говорила… – Шери не смогла закончить фразу и расхохоталась, обхватив себя руками. Она в тот день уже успела выпить. Патти заказала себе еще двойную порцию виски, чтобы догнать подругу, но не отставала от нее, пытаясь вывести на серьезный разговор.

– Ну правда, сколько времени я работаю в «Парнасе»? Уже три года? Нет, четыре! Четыре года. Мы части одной общины – аптекарь, Арнольд, Жирная Морда, – но совсем этого не показываем. Не собираемся вместе. Мы друг для друга только лица. Как тот же Жирная Морда – не могу же я к нему так обратиться!

– Так давай посмотрим на табличке, как его зовут!

Патти хотела было ответить, но заметила, как за барной стойкой пробежал по резиновому коврику и скрылся под плинтусом большой таракан. Она вспомнила пухлое тело под полотенцем и вспомнила – так, будто сама это видела, – расколотый пулей череп.

Шери быстро заметила, что ее подруга помрачнела. Она заказала еще выпивки и принялась проталкивать идею сей же час отправиться в веселую экспедицию в кабинет Жирной Морды. И когда желудок Патти снова оттаял, она с благодарной веселостью приняла этот проект и охотно присоединилась к смеху подруги, обмениваясь с ней скабрезными предположениями о том, чем все это закончится.

Они пропустили еще по стаканчику и наконец, хохоча, вырвались на вечернюю улицу. Облитые золотом тротуары кишели людьми, дорога была забита ворчащими машинами. Легконогие и громкие, девушки вернулись к своему перекрестку и, перебежав дорогу, подошли к старому зданию. Его тяжелые двери из дуба и стекла были пневматически неподатливы, и Патти с Шери едва устояли на ногах, открывая их. Зато захлопнулись двери стремительно, с громким щелчком, и отсекли уличный шум с поразительной, внезапной абсолютностью. Стекло было грязным и придавало зеленовато-желтый оттенок и без того сюрреалистически медному свету заходящего солнца. Неожиданно стало казаться, что там, за дверями, Марс или Юпитер; девушек окружила грандиозная и мрачная тишина, которая вполне могла бы царить в настоящих месопотамских руинах, лежащих в озаренной светом звезд пустыне. Это были чуждые Патти образы – шокирующие вторжения мысленного голоса, не вполне ее собственного. Шери шутливо содрогнулась, но больше ничем не показала, что ею владеют похожие чувства. Она весело обругала старые лифты, к кнопке вызова которых пожелтевшим скотчем было приклеено написанное от руки объявление «Не работает», а потом, хихикая, первой начала взбираться по лестнице с зеленым ковровым покрытием, поверх которого лежала резиновая дорожка, вызвавшая у Патти смутные ассоциации с истертой и мягкой кожей рептилии. Она едва поспевала за своей резвой подругой, поражаясь ее веселости, которая безвозвратно покинула мысли самой Патти, стоило только дверям захлопнуться.

На втором и третьем этажах их взгляду представали одинаковые виды: выстеленные зелеными ковровыми дорожками коридоры, полные дверей с матовыми стеклами и роскошными латунными ручками. Горящих ламп было немного, и Патти пронзительно ясно ощущала в этих коридорах сберегаемую тишину. Это была тишина не отсутствия, а присутствия, рожденная кем-то затаившимся.

Страх Патти был таким свирепым и неоправданным, что она подумала, не вызван ли он смешением таблеток и выпивки. Ей отчаянно хотелось остановить подругу и уйти отсюда вместе с ней, но у нее не хватало ни дыхания, ни слов, чтобы рассказать о своей безумной панике. Шери торжествующе выскочила на площадку четвертого этажа и с поклоном пригласила Патти в коридор.

На всех дверях, которые они миновали, висели таблички с названием клиники, направлявшие клиентов в кабинет в конце коридора, и с каждым шагом, приближавшим Патти к его двери, бунтовавшая у нее в животе паника усиливалась. Они едва преодолели половину пути, когда Патти дошла до предела и поняла, что никакая сила в мире не заставит ее подойти ближе к этому кабинету. Шери тянула ее вперед, подбадривала, но наконец оставила в покое и дурашливо подкралась к двери на цыпочках, пытаясь спародировать внезапный испуг подруги.

К облегчению Патти, стучаться Шери не стала. Она достала блокнот и c усмешкой написала на листке довольно длинное послание. Сложила записку, просунула ее под дверь и бегом вернулась к Патти.

Когда они достигли последнего лестничного пролета, Патти осмелилась заговорить. Она сделала Шери выговор из-за записки.

– Думаешь, я хочу его увести, – поддразнила ее Шери, – и дала ему свой адрес?

Она намекала на тот раз, когда на людной вечеринке Патти попросила ее передать записку потенциальному клиенту, а Шери с ней похимичила и увела парня в свою квартиру. Патти ужаснулась при мысли, что та и впрямь провернула этот же фокус, а потом отбросила это опасение, потому что при всех причудах Шери даже для нее это было бы слишком.

– Ты слышала там музыку? – спросила Патти, когда они вышли на улицу. Шум внешнего мира стал благословенным облегчением – взрывом воздуха и цвета после долгой, сокрушительной тишины, как будто она вынырнула на поверхность, едва не утонув на большой глубине. Но даже в этом сладостном приливе она явственно помнила странную визгливую песню – впрочем, это едва ли можно было назвать песней, скорее, жуткой мелодичной бессмыслицей, – которая звучала у нее в голове, пока они торопливо спускались по укрытым гладкой резиной ступенькам. И так же сильно, как те странные ощущения, что вызвала у нее эта музыка, Патти тревожило то, как именно она ее воспринимала. Ей казалось, что она не услышала музыку, а скорее вспомнила ее – внезапно и отчетливо, – хотя понятия не имела, где могла слышать ее раньше. Ответ Шери подтвердил ее мысли:

– Музыку? Детка, да там ни звука не было! Жуть, правда? – Ее настрой оставался легкомысленным, и Патти с радостью подхватила него. Они завалились в еще один из своих излюбленных баров и пили там около часа – медленно, поддерживая хмелек, веселые и возбужденные, будто школьницы в совместной поездке. В конце концов они решили вернуться в «Парнас», найти кого-нибудь с машиной и устроить покатушки.

Когда они переходили дорогу возле отеля, Шери удивила Патти тем, что бросила взгляд на старое офисное здание и пожала плечами – а может, содрогнулась.

– Господи. Я как будто на дне океана побывала – скажи, Патти?

Этот отголосок ее собственного страха заставил Патти приглядеться к подруге. И тут Арнольд, продавец, вышел из газетного киоска и загородил им дорогу.

Столь нетипичная для него агрессивность заставила Патти вздрогнуть. Арнольд был некрасив. Все его тело было красным и пухлым, как у маленького ребенка. Редкие рыжие волосы делали его похожим то ли на младенца, то ли на старика, а лицо из-за пустой глазницы с плаксивыми красными складками дряблого века казалось скривившимся от слез. Всю его красную семенящую мягкость покрывала лоснящаяся темная глазурь въевшейся грязи. И хотя большую часть времени он вел себя как полный идиот, теперь Патти ощутила в нем хитрость, что-то коварное и прогнившее. Влажногубое кретинское лицо, приблизившееся к девушкам, казалось лицом загримированного мошенника, а не слабоумного. Страх просочился в ноздри Патти и увлажнил кожу ее рук, словно он был кислым туманом, окружавшим продавца газет. Арнольд поднял руку. В грязных пальцах он сжимал конверт и пятидесятидолларовую купюру.

– Один человек сказал, чтобы ты это прочитала, Патти! – Детские интонации Арнольда теперь казались Патти фальшивыми, частью маскировки, как и покрывавшая его грязь. – Он сказал отдать тебе эти деньги, чтобы ты прочитала письмо. Это клиент! Он дал мне двадцать долларов! – Арнольд хихикнул. Патти чувствовала в нем хладнокровного обманщика, и ее голос дрожал, когда она расспрашивала его о человеке, давшем ему это поручение. Арнольд ничего не помнил, только руку и голос из темной машины, которая подъехала к нему, а потом унеслась прочь.

– И как же она должна это прочитать? – съязвила Шери. – У окна? Может, ей еще и надеть что-нибудь особенное?

Но Арнольду больше нечего было им сказать, и Патти охотно от него отступилась, лишь бы спастись от отвращения, которое он так неожиданно в ней пробудил.

Они вошли в фойе, но письмо было таким странным – такими захватывающе пикантными были мимолетные фантазии, которые оно вызывало, – что в конце концов девушки вернулись вместе с ним в бар, заняли полукабинет и прочли его там при поддержке виски и оживленной атмосферы.

Анонимное письмо представляло собой два листка, исписанных четким, причудливо изящным беглым почерком:

Милые девушки!

Как сватается Повелитель шогготов? Ваших знаний не хватает даже на то, чтобы задать этот вопрос! Так давайте же я задам его и отвечу на него за вас. Ответ таков: «Повелитель шогготов приходит к той, которую желает, приходит к ней тяжкой поступью на чуждых ногах. От темного моря, из-под ледяных гор приходит к ней могучий Повелитель шогготов!» Милые, милые девушки! Откуда же приходит шоггот? В своем нежном, чувственном незнании вы, быть может, неспособны поразиться тому, какие бездны Пространства и Времени проницает этот вопрос. Но позвольте мне снова задать его и ответить на него за вас. Вот как был записан этот ответ:

Страшитесь подгорных бездонных глубин,

Пещер, где черна океанская гладь,

Приюта, где боги со звездных вершин

Укрылись от мира, что стал замерзать.

Ведь даже богам суждено постареть,

А прежним рабам их лишиться оков;

Ведь даже богам суждено ослабеть

И сделаться пищей для бывших рабов.

Нежнейшие блудницы! Драгоценнейшие мои беспечные распутницы! Вы и представить себе не можете, какие формы способен принимать Повелитель шогготов! Его собратья сделались меньше с тех пор, как современный человек в последний раз повстречал их. О, но зато повелители шогготов стали куда более изменчивы! Они величайшие в мире полиморфы, но прежде всего они – сам Ужас. Но как же они заявляют о своей любви? Что они шепчут той, которую так горячо жаждут? Знайте же: шоггот желает, чтобы она была тучна от паники – полна психических соков отчаяния. Поэтому он дразнит ее их неизбежным союзом; поэтому он шепчет и поет ей дерзкие, обольстительные строки и с обжигающим пламенем в бесчисленных своих очах клянется, что она будет принадлежать ему. Вот его песнь:

Фатой тебе послужит кровь,

Что застит гаснущий твой взгляд,

Подруг заменят Страх и Боль,

Проклятья будут вместо клятв.

Ты облачишься в плоть мою,

Как будто в свадебный наряд,

И, в ней сгорая, как в огне,

Женой и пищей станешь мне.

Готовьте же деву к пиру,

Сорвите скорее платье

И нежное тело предайте

Кипенью моих объятий.

Вот, милые девушки, какие серенады и баллады поет он своей возлюбленной, вот как он вальсирует с ее душой в пустых и темных чертогах ожидания, вечно нарастающего Кошмара, пока танец наконец не достигнет последних закрытых покоев единения!

Сколько бы раз девушки ни бросали эти листки на стол, после кратких колебаний они подбирали их вновь. Ни Шери, ни Патти не были заядлыми читательницами, но проблески понятных им образов в тексте заставляли их возвращаться к неясным местам, пытаясь взломать замок их смысла. Угроза таилась даже в самом почерке, чье причудливое, зазубренное изящество казалось издевательским и чуждым. Звучание некоторых загадочных пассажей рождало яркие картины и ощущение погружения в мутные, давящие глубины испуганного ожидания, в то время как неподалеку, во мраке, скрываются незримые гиганты.

Письмо окунуло Патти в знобкую меланхолию, но настоящего страха не вызвало, хоть и дало понять, что какой-то двинутый садист, вполне возможно, положил глаз на них с Шери. Для нее оно стало в такой же степени мрачной забавой, в какой и угрозой. Тот, кто увлекается письмами, с большой вероятностью ничего не сделает на самом деле. К тому же она без особых трудов заработала пятьдесят долларов.

Тем больше ее удивило внезапное запинающееся признание Шери в паранойе. Судя по всему, она давно уже пыталась сдержать панику, и, слушая ее, Патти уверилась, что подруга скрывает гораздо больше, чем говорит. Она боялась идти домой одна.

– Вот эта хрень, – ткнула она пальцем в письмо. – Она перепугала меня, Патти. Не могу объяснить почему. Перепугала до жути. Ну же, Патти, давай переночуем вместе, как будто мы снова школьницы. Я просто не смогу сегодня зайти в свою гостиную и включить свет.

– Конечно, ты можешь у меня переночевать. Только не пинаться, поняла?

– Ох, да мне тогда просто плохой сон приснился! – взвыла Шери. Ее настолько переполняли радость и облегчение, что жалко было смотреть, и Патти осознала, что и у нее внутри зарождается ответный холодок, заставляющий радоваться компании.

Они купили тернового джина, водки, льда и несколько бутылок «севен-апа». А еще – чипсов, хлопьев, печенья и шоколадных батончиков, и вместе со всем этим направились домой к Патти.

Она жила в маленьком коттеджике по соседству с еще тремя такими же, в которых обитали глубокие старики. Девушки задвинули кровать в угол, чтобы можно было положить вдоль стен подушки и опираться на них. Включили радио и телевизор, достали телефонный справочник и принялись названивать людям со смешными фамилиями, а в перерывах ели, пили, курили, смотрели, слушали и болтали друг с другом.

Провизия закончилась раньше, чем у них начали слипаться глаза, но ненамного. Вскоре они заснули, лежа спина к спине, омываемые и убаюкиваемые тихим бормотанием телевизора и его пепельно-серым пульсирующим светом.

Когда они проснулись, их встретил солнечный и ветреный день без смога. Они выбрались из постели великолепным сияющим полднем и зашли позавтракать в кофейню. Ветерок вплетал маслянистый свет в восковые листья пальм, а Голливудские холмы казались облаченными – под безупречной синевой неба – в роскошные серебристо-зеленые одеяния из полыни и сумаха.

Поглощая завтрак, девушки планировали взять у кого-нибудь взаймы машину и покататься. Потом в кофейню вошел сутенер Шери. Та весело ему помахала, но Патти была уверена, что подруга так же разочарована, как и она сама. Руди присел с ними только для того, чтобы сообщить Шери, как ей повезло, что он на нее наткнулся, потому что он как раз ее искал. У него на этот день было для нее какое-то особое задание. Он презрительно сцапал счет и заплатил за них обеих. Шери ушла вместе с ним, с сожалением помахав Патти от двери.

Аппетит оставил Патти. Она долго тянула время за кофе, но наконец с неохотой вышла в многоцветное великолепие дня. Сама его ясность приобрела зловещий оттенок безжалостности. Узрите: весь мир и все его дети движутся под жестоким, недремлющим взглядом палящего солнца. Ничто не может от него укрыться. Только не в этом мире… хотя, конечно, есть и другие миры, где с незапамятных времен таятся сущности…

Патти содрогнулась, как будто по ней пробежало насекомое. Проходившие сквозь нее мысли ей не принадлежали. Она присела на скамейку автобусной остановки и крепко обняла себя, словно буквально пыталась взять себя в руки. По тому, какие чувства вызывали в ней эти странные мысли, она интуитивно поняла, что это отголоски письма, которое они прочитали прошлым вечером. Что ж, к черту их! Этот извращенец не так много ей заплатил, чтобы она продолжала читать, и теперь она забудет эти нечистые страницы. А что до подавленности – это просто случайный приступ печали, вызванный тем, что их с Шери выходной не удался, и поддаваться ему глупо.

Подбодрив себя, Патти встала. Решительно и твердо прошагала несколько кварталов, никуда конкретно не направляясь. В конце концов солнечный свет и собственное природное здоровье выправили ее расположение духа, и Патти отдалась приятному блужданию по жилым улицам Голливуда, наслаждаясь дешевым очарованием домов и роскошью старых деревьев и садов.

Она едва не сбежала из города. Радостное, бурное ощущение свободы крепло в ней, и она вдруг напомнила себе, что в кошельке у нее лежат почти четыреста долларов. Патти была на волосок от того, чтобы примчаться на автовокзал с двумя поспешно собранными чемоданами и купить билет в Сан-Диего или в Санта-Барбару – туда, куда автобус уходит раньше. С отважной решимостью упростить свою жизнь и одним махом очистить ее от всего того зла, что нависало над ней в последнее время…

Но в конечном итоге леность Патти – ее нежелание связываться с неизбежными, но утомительными мелочами: поездкой на автобусе, поиском квартиры, поиском работы – вынудила ее отказаться от этого решения. В сравнении с такими скучными первыми шагами привлекательность бесконечно интересного и знакомого Голливуда стала только сильнее.

Значит, она останется здесь. Понимание этого не притупило ощущения свободы. Ее ноги ступали уверенно, они были как дома на этих тенистых, бугрящихся от корней тротуарах. Патти шагала радостно, взирая на свою жизнь с новообретенной бесстрастностью и легкостью. Какие параноидальные страхи ее терзали! Теперь они казались туманом, который ее воспрявший дух мог разогнать одним дыханием.

Патти свернула в тихий зеленый квартал, над которым нависали высокие и старые перечные деревья, и прошла немалую его часть, прежде чем поняла, что на другом конце его перерезает автострада. Но указатель сообщил ей, что справа есть небольшая дорожка, так что она продолжила идти. Через несколько домов она увидела очень толстого человека в комбинезоне, тащившего через лужайку громадную немецкую овчарку.

Патти заметила, что у тротуара припаркован новенький коричневый фургон, и немедленно опознала и его, и мужчину. Это был один из двух фургонов, принадлежавших приюту для животных, которым руководил Жирная Морда, а мужчина был одним из двух работавших на него звероловов.

Толстяк накинул упирающейся зверюге на шею приделанную к палке петлю. Когда Патти приблизилась, он остановился и подозрительно на нее посмотрел. Утопающий в плюще коттедж, на лужайке которого он стоял, был темным, закрытым и казался заброшенным – как и весь квартал, – и Патти подумала, что зверолов мог заметить собаку случайно и теперь считает, что та принадлежит ей. Она улыбнулась и покачала головой на ходу.

– Она не моя! Я тут даже не живу!

Почему-то от того, как ее слова отдались эхом в тишине улицы, Патти стало не по себе. И она была уверена, что, услышав их, зверолов прищурился. Высокий, круглый и гладкий, лицом он напоминал своего работодателя, но был вовсе не так приветлив. Левая нога у него была деформированной и раздутой, а живот – невероятно большим, но комбинезон все это милосердно скрадывал. Зеленая бейсболка на голове зверолова каким-то образом заставляла его казаться еще более неуклюжим и тупоумным.

Но, приближаясь к нему, уже желая развернуться и побежать в обратную сторону, она вдруг ощутила в этой неопрятной фигуре поразительную силу. Зверолов замер в полуприседе, на середине оборота – не самое устойчивое положение. Собака – чьи лапы и морда свидетельствовали о примеси крови сенбернара – весила не меньше ста семидесяти фунтов и яростно сопротивлялась, но тяжелые руки почти не двигались. Патти сместилась к краю тротуара, притворяясь, будто боится овчарки, что было нелепо, учитывая ее беспомощность, и поспешила пройти мимо. Рука зверолова как будто рассеянно затянула петлю. Голова собаки словно раздулась, ее метания сделались спазматическими, стесненными сильнейшей мукой. И одновременно с тем, как он начал постепенно душить животное, зверолов оглядел квартал и загородил дорогу Патти, без труда вытащив собаку за собой.

Они стояли лицом к лицу, очень близко. В голове Патти стремительно разворачивалась отвратительная математика угрозы: масса, сила, время – ему хватало всего. Следующая пара мгновений может стать для нее роковой. Зверолов способен прикончить собаку одним рывком, бросить ее, схватить Патти и затолкать в фургон. Овчарка и впрямь была уже на грани смерти. Зверолов мерзко ухмыльнулся, и его дыхание – вонючее и почему-то холодное – обдало лицо Патти. А потом с его глазами что-то случилось. Они начали закатываться, как бывает, когда мужчина кончает, но белки были не белыми – они были абсолютно черными – два гладких обсидиановых шара, затмевавших снизу водянистую синеву радужек. Патти втянула в легкие воздух, чтобы закричать. На улицу вывернуло такси.

Зверолов ослабил хватку на шее почти потерявшей сознание собаки. Он стоял, злобно моргая, и, похоже, не мог изгнать из своего тела то угрожающее напряжение, которое им овладело. Он так и застыл на самой грани нападения, и холодный смрад до сих пор вырывался из него с каждым надсадным выдохом. В следующее мгновение рефлексы Патти сработали и вытолкнули ее с тротуара на дорогу, но ей хватило времени подумать, что вонь, которую исторгала эта моргающая горгулья, была ей знакома.

А потом она очутилась в такси. Водитель угрюмо сообщил, что ей очень повезло поймать его на известном лишь ему кратчайшем пути к въезду на автостраду. Патти вытаращилась на него так, словно он заговорил на иностранном языке. Водитель уже мягче спросил, куда ей нужно, и она, не задумываясь, ответила:

– На автовокзал.

Бежать. Одним простым, сладостным махом разрубить все связи с Голливудом, и его бродячими призраками убийства, и таящимися в тенях насильниками, и мерзкими безымянными авторами писем, чье удовольствие – отравлять разум кошмарами. Но, конечно же, сначала ей нужно было собрать вещи. Патти перенаправила водителя к своему дому.

Для этого им пришлось развернуться и вновь проехать по той улице, где она столкнулась со звероловом. Его машина все еще стояла у тротуара, но ни самого зверолова, ни собаки видно не было. Странно: фургон как будто колебался, раскачивался, словно внутри у него происходила какая-то бурная деятельность. Патти взглянула на него мельком, с расстояния в полквартала, но в тенистой безмятежности эта едва заметная дрожь бросалась в глаза.

И тут она вспомнила о Жирной Морде. Она ведь может пожаловаться ему! Его честное и искреннее лицо немедленно заглушило весь страх, связанный с куда более уродливой физиономией зверолова. Ведь что, собственно говоря, случилось? Жуткий инвалид, страдающий от какой-то глазной инфекции, едва не поддался искушению изнасиловать ее, но ей повезло спастись. Этот последний факт был поводом для торжества, а уверенное и отеческое выражение лица доброго доктора обещало, что ее надежно защитят от дальнейших посягательств этого человека. Она даже улыбнулась, представляя себе этот разговор: свое милое смущение, интимную тему, свою горячую девичью благодарность. Это может стать поводом для нежного воплощения ее фантазии.

И она снова направила водителя – предварительно приплатив ему десять долларов – в другое место, на бульвар. Там она немного прошлась, наслаждаясь солнечным светом, плотно пообедала и сходила в кино на два двойных показа подряд.

Но ее настроение могло бы быть и лучше. Патти никак не удавалось забыть о зверолове. Ее пугала не столько его гротескная внешность, сколько неясное ощущение узнавания. Его холодное, враждебное присутствие было словно дуновение ветра из какого-то смутно знакомого ей места. В каком теперь уже забытом сне видела она этот бесконечно древний мир ужаса и чудес, запах которого уловила – и узнала – в этом мужчине? От этой мысли было легко отмахнуться, как от причуды настроения, но она упрямо возвращалась, словно назойливая муха, и после кино, чувствуя себя в сумерках замерзшей и сонной, Патти позвонила Шери.

Ее подруга только что добралась домой, усталая, ублажившая нескольких клиентов, а потом заработавшая несколько синяков в разговоре с Руди.

– Может, мне к тебе заскочить, Шери? Что скажешь?

– Нет, Патти. Я выжата, девочка. Ты как, в порядке?

– Конечно. Укладывайся баиньки.

– Нет, послушай, – если хочешь, можешь прийти. Просто я буду мертва для мира.

– Да перестань. Устала так устала, потом повидаемся. Пока. – Она слышала в своем голосе злость и разочарование, но ничего не могла с этим поделать. Это дало ей понять – когда она повесила трубку, но так и осталась смотреть на телефон, – как близко она подошла к территории Страха. Вокруг стеклянной будки сгустился вечер. На фоне свежей фиолетовой тьмы корчились и плавали неоновые каракули уличных вывесок, словно синие, розовые, золотые морские твари, вьющиеся и кружащие над затопленными тротуарами.

И, словно опасаясь гибели в воде, Патти не сразу смогла выйти из будки на эти тротуары. Их смертоносная холодная странность существовала если и не на дне морском, то точно в чужой, ядовитой атмосфере, которая сожгла бы ей легкие. На протяжении абсурдного мгновения тело Патти противилось ее воле.

Потом она заметила через полквартала бар. И, выскочив из будки, понуро направилась в эту тихую гавань.

Часа три спустя уже не мерзнущая Патти шла к Шери. Была ночь после рабочего дня, и тишина жилых улиц не казалась неприятной. Теснимые деревьями фонари лили прекрасный свет цвета виски. У названий улиц на маленьких флажках из синего металла был комичный привкус, и она зачитывала каждое, едва оно попадалось ей на глаза.

Шери, в конце концов, сказала, что она может прийти. Разбудить ее казалось Патти не мелочной жестокостью, а – это оправдание ей услужливо подкинул алкоголь – всего лишь шалостью. Поэтому она неспешно шагала по спящему Голливуду, упиваясь знакомым всякому ночному гуляке наслаждением бодрствования в дремлющем мире.

Шери жила в оштукатуренном коттедже, который был чуть невзрачнее дома Патти, но зато больше – в этом районе у каждого коттеджа была небольшая подъездная дорожка и гараж. И, хотя в гостиной горел свет, Патти двинулась именно по подъездной дорожке, в неожиданном приступе проказливости решив напугать подругу. Она крадучись обогнула угол дома и подобралась к защищенному москитной сеткой окну спальни Шери, намереваясь завыть в щель окна, если его оставили открытым.

Окно оказалось полностью поднятым, хотя шторы за ним были задернуты. Подойдя поближе, Патти услышала в темной спальне какой-то шум. В следующее мгновение поднялся ветер и качнул шторы.

Шери и впрямь была в постели, она лежала на спине, и кто-то наваливался на нее, так что Патти были видны только ее руки и лицо, которое широко раскрытыми глазами глядело в потолок, раскачиваясь снова и снова. Патти смотрела на это бурное, волнующееся сплетение секунды две, не больше, и отступила, едва не споткнувшись, подчиняясь примитивному рефлексу стыда, укоренившемуся в ней куда глубже, чем искушенность ее взрослой профессиональной жизни.

Стыд и странный, детский восторг. Она торопливо вышла на тротуар. В голове шумело, ее одолевали смех и страх, такие сильные, что поразили даже сквозь завесу алкоголя. Да что это с ней? Ей порой платили за то, чтобы она смотрела на куда более неприятные вещи, чем простое совокупление. С другой стороны, в спальне висел отвратительный запах, и еще ей показалось, что там звучала назойливая тихая музыка, порочная, неприятная, причудливая мелодия, доносившаяся неизвестно откуда…

Но забавность инцидента быстро притупила эти смутные ощущения. Патти вышла на ближайшую оживленную улицу и отыскала бар. Там она убила полчаса еще за парой порций двойного виски, а затем, решив, что прошло уже достаточно времени, вернулась к дому Шери.

В гостиной все еще горел свет. Патти нажала на кнопку звонка и услышала его – дребезжащий, настойчивый шум, на который никто не отреагировал. В ней немедленно пробудилось легкое подозрение, будто какое-то длинноногое насекомое невесомо пробежало вверх по позвоночнику. Патти почувствовала – как с ней это уже было совсем недавно, – что тишина, которую она слышит, скрывает присутствие, а не отсутствие. Но почему из-за этого она начала – пусть и несильно – потеть? Может, это просто Шери притворяется, что не слышит. Пытаясь перешибить страх решительностью, она ухватилась за ручку. Дверь открылась, и Патти ворвалась внутрь, провозгласив:

– Кто не спрятался – я не виновата, раз, два, три.

Не успела она войти в комнату, как у нее подогнулись колени, потому что гостиную наполняла чудовищная вонь. Это был запах падали, свирепый и влажный смрад, кусавший и жаливший ноздри. Его напор был так ощутим, что казалось, будто он ползает по ней – копошится в волосах и пачкает кожу могильной слизью и серой.

Так и не отпустив дверной ручки, Патти осоловело оглядела комнату, неряшливая обыденность которой сквозь пелену этого сюрреалистического зловония казалась почти зловещей. Вот знакомый ей слой фантиков, журналов и немытых тарелок, особенно плотный вокруг дивана. Тихо бормочущий телевизор носил корону из пепельниц и пивных банок, а на стоявшем напротив него диване лежал недавно открытый пакет чипсов «Фритос».

Но сильнее всего почти видимые миазмы ощущались возле приоткрытой двери в спальню, словно там был их источник. И именно в спальне должна была лежать Шери. Лежать в темноте, мертвая. Ведь какой бы неописуемой и непостижимой ни была эта вонь, значение ее было безжалостно и недвусмысленно: смерть. Патти обернулась, чтобы в последний раз набрать в грудь чистого воздуха, и на нетвердых ногах двинулась к спальне.

Каждая проститутка рисковала напороться на маньяка. Это был ужасный и одинокий способ умереть. Темное, инстинктивное знание их сестринства подсказывало Патти, что подруге теперь нужно от нее только одно: чтобы она привела ее тело в порядок и накрыла простыней. Она толкнула дверь спальни, уронив изломанный ромб света на кровать.

И кровать, и спальня были пусты – пусты, если не считать почти осязаемого облака вони. Вокруг кровати ее клубы и вихри были гуще всего. Одеяло и простыня промокли от какой-то отвратительной жидкости и сбились, покрывшись влажными морщинами и складками. Те объятия, которые она увидела и над которыми посмеялась, – что это было за чудовищное соитие? А лицо Шери, глядевшее вверх из-под сладострастно раскачивавшейся тени, – не было ли в его выражении чего-то большего, чем безвольное удовольствие секса? А потом Патти простонала:

– Господи Иисусе!

Шери все-таки была в спальне. Она лежала на полу, так что из-под кровати выглядывали только ее голова и плечи, и смотрела в потолок. Теперь застывшее на ее лице выражение нельзя было перепутать ни с чем. Это было лицо человека, познавшего Абсолютные Боль и Страх в момент прихода смерти. А она совершенно точно была мертва. Живые мышцы не способны на абсолютную неподвижность. Глаза Патти застелили слезы. Она вывалилась в гостиную, упала на диван и разрыдалась.

– Господи Иисусе, – повторила она; на этот раз тихо.

Патти нашла в кухне полотенце, завязала им нос и рот и вернулась в спальню. Пусть Шери хотя бы не валяется на полу, наполовину скрытая от глаз, как сломанная игрушка. Ее измученное эксплуатацией тело получит хотя бы частичку того уважения, которого не давала ей жизнь. Патти склонилась и ухватила Шери за ее милые голые плечи. С силой потянула и повалилась на спину, потому что то, что она прижимала к своей груди, было слишком легким и не нуждалось в таких усилиях. Патти держала не Шери, а жуткий огрызок верхней части ее тела: голову и плечи Шери, единственную руку… ее смешных толстеньких ножек, над которыми они часто посмеивались, больше не было, она заканчивалась обугленными голыми ребрами. Словно маленькая девочка, сжимающая чудовищную куклу, Патти лежала и крепко обнимала то, что вынуждало ее кричать, кричать не останавливаясь.

В

алиум. Компазин. Мелларил. Стелазин. Прекрасные разноцветные таблетки и капсулы. Яркие столпы, державшие на себе Храм Отдохновения. Долгие дни с туиналом и телевизором; потные ночи и тихие, сонные утра. Патти провела в больнице больше недели.

Она нашла все, что осталось от ее подруги. Расчленение кислотой оказалось чем-то новеньким, и Шери попала в новости, но в мире трупов в мусорных мешках и массовых захоронений в тихих задних двориках даже о такой смерти не стали бы говорить слишком долго. Растерянность Патти заставляла ее звонить расследовавшим это дело детективам не меньше раза в день. Они с грубоватой тактичностью выслушали, как она бестолково перечисляет все, что знает о жизни и прошлом Шери, но вскоре поняли, что ничего полезного от нее не дождутся.

Патти отчаянно хотела бы отдохнуть не засыпая, но ее поддерживаемый лекарствами покой всегда омрачался неясным страхом. Даже из самой бездумной прострации ее могло вырвать внезапное ощущение, что количество окружающих ее людей постоянно уменьшается – что они сбегают или исчезают, что больница и даже сам город пустеют вокруг нее.

Она винила в этом больницу с ее постоянным потоком тел, прибывавших и убывавших на неслышных каталках. Патти прописали щедрые дозы валиума и отпустили ее, изголодавшуюся по обществу подруг, домой. Любезный врач, покидавший здание вместе с ней, подбросил ее на машине. Жутко стыдясь своей профессии и своего мира, Патти попросила высадить ее у кофейни в нескольких кварталах от «Парнаса». Когда врач уехал, она пошла пешком. Закат только начинал выцветать. Был вечер субботы, но она пришлась на середину трехдневных выходных (как Патти с удивлением узнала от врача), и дороги с тротуарами были непривычно пустыми.

Почему-то эта картина напоминала ей маленький городок в воскресенье, и внутри у Патти пробудилась и забилась в тяжелых валиумных оковах тревога, как будто подтверждались ее пугающие галлюцинации. Чем дольше она шла, тем сильнее становился страх. Она представила себе опустевшее фойе «Парнаса», и ей показалось, что все машины начинают сворачивать с улицы, по которой она идет, и очень скоро на милю в обе стороны здесь не останется никого.

Но тут она разглядела множество оживленных фигур за такими родными витринными окнами. Патти заспешила к ним и, стоя в счастливом возбуждении на светофоре, увидела Жирную Морду в окне его кабинета. Он заметил ее в ту же самую секунду, просиял и подмигнул. Патти помахала ему, улыбнулась и испустила глубокий вздох облегчения, едва не разревевшись. Вот настоящее лекарство – не таблетки, а дружеские лица членов родной общины! Теплые чувства и простая соседская приветливость! Она побежала вперед, едва зажегся зеленый свет.

Перед дверью она на мгновение задержалась, потому что Арнольд адресовал ей из глубин своей деревянной пещеры влажную напряженную улыбку, от которой Патти бросило в дрожь, хоть она и поняла, что эта гримаса была чем-то вроде боязливого приветствия. В его взгляде читались такие… сомнения. Но потом она распахнула стеклянные двери и окунулась в теплую волну криков, и объятий, и шуток, и подтруниваний.

Так приятно было купаться в этой яркой, буйной общности. Она сообщила портье по телефону, что ее выписывают, и на протяжении пары часов те друзья, до которых долетела эта весть, заглядывали, чтобы ее поздравить. Патти наслаждалась всеобщим жалостливым вниманием, принимала маленькие подарки и отвечала на них растроганными благодарными поцелуями.

Это должно было продлиться дольше, но вечер выдался странный. В городе почти ничего не происходило, и у всех были дела в «Окснарде», или «Энсино», или в каких-нибудь других неожиданных местах. Несколько девочек остались работать в привычном месте, но пустовавший в такой ранний час отель заразил их меланхолией. Патти проглотила еще пару таблеток валиума и попыталась притвориться, что мирно отдыхает в кресле. Чтобы побороть ворочавшееся внутри беспокойство, она взялась за книжку в мягкой обложке, оказавшуюся среди подарков, – она даже не заметила, кто ее принес. На обложке было жуткое лицо и название – «Хребты безумия».

Если бы Патти не нуждалась в каком-нибудь сильном отвлечении, в каком-нибудь тяжелом балласте для своей кренившейся души, она никогда не разобралась бы в цицероновых ритмах этого повествования. Но после того, как она с пугливым упрямством одолела несколько страниц, мутная река прозы неожиданно просветлела, подхватила ее и повлекла по течению своей ясности. Валиум, похоже, поспособствовал непривычной сосредоточенности Патти, и там, где ей не хватало словарного запаса, она совершала изящные скачки умозаключений и всегда приземлялась на нужное значение.

И вот на протяжении нескольких часов в постепенно пустеющем фойе, выходившем окнами на постепенно пустеющий перекресток, она прошла по ледяным землям невозможного и спустилась в холодные, глубочайшие подвалы Мира и Времени, где в осколках изображений проглядывали невообразимые эпохи минувшего, а гигантские разумные создания до сих пор бодрствовали, и питались, и насмехались над светом.

К своему удивлению, прочитав две трети книги, Патти начала находить в ней подчеркнутые абзацы. Во всех них говорилось о шогготах. От одного этого слова по коже у Патти шли мурашки. Она поискала дарственную надпись, которая могла бы ей что-нибудь объяснить, на внутренней стороне обложки, на титульном листе, но ничего не нашла.

Отложив книгу в предрассветный час, она сидела в почти полном одиночестве, даже не замечая этого. Что-то пыталось пробиться к ней из глубин памяти, что-то, чего память не желала признавать. Патти поняла, что, прочитав книгу, взвалила на себя таинственное и страшное бремя. Ей казалось, что ее оплодотворили инъекцией запретного знания, чей отвратительный плод – почти ощутимая физически масса неясного ужаса – зрел теперь у нее внутри.

Патти заночевала в номере на третьем этаже «Парнаса», потому что даже самые простые действия вроде вызова такси были окутаны покровом тщетности и неявной угрозы. Стоило ей лечь на кровать, как утомленный разум провалился сквозь прогнивший пол сознания прямиком в бездну снов.

Ей снился город, похожий на Голливуд, но стены и тротуары в нем были отчасти живыми и предчувствовали приближение чего-то, находившегося уже совсем рядом. Все дома и улицы города ждали в холодном поту под затянутым черными тучами небом. Сама Патти, как она вдруг осознала, была сердцем и душой города. Она лежала в нем, и его безбрежный холодный страх был ее страхом. Она лежала, откуда-то зная, что за твари подбираются к ее гигантскому телу. Она знала, что они обитают в огромных слепых безднах, где стоят стены, превосходящие возрастом все, что только есть на лике Земли; она знала, как давно и как коварно они пытались достичь ее корчащихся границ. Они были гигантскими червями, или медузами, или просто огромными кляксами кипящей плоти. Они пробрались на ее опустевшие улицы, скользя к единой цели. Она лежала, точно падаль, которая живет и ощущает, как ее пожирают черви. Она лежала в своей центральной цитадели и была тем лакомым кусочком, который они стремились заполучить, и песнь похоти вырывалась из их отвратительных, разъедающих все ртов.

Патти проснулась поздним воскресным днем, вымотанная и с мертвым сердцем. Она сидела на кровати, глядя, как большая зеленая муха терпеливо бьется в стекло, сквозь которое льется золотой свет. Та бесконечно пыталась побороть неодолимое, тараня преграду своей хрупкой драгоценной головой. Во внезапном приступе ярости и боли Патти сорвалась с кровати и схватила блузку. Она подбежала к окну и убила муху своей льняной палицей.

Через улицу, в окне, которое было всего на этаж выше ее собственного, сидел Жирная Морда. Какое-то время Патти просто таращилась на него, стыдясь своей мелкой жестокости, но согреваясь улыбкой доктора, полной доброго понимания, словно он видел то отчаяние, из которого родился этот поступок. Она неожиданно сообразила, что на ней нет ничего, кроме лифчика.

При виде того, как она вздрогнула, он улыбнулся чуть веселее, и Патти поняла, что он понимает и то, что это случайность, а не уловка проститутки.

И поэтому, охваченная стремительным возбуждением, она превратила это в кокетство и изящным движением прикрыла грудь блузкой. Она воплотит свою фантазию и нежностью изгонит кошмары, заполонившие ее жизнь. Патти с улыбкой указала на себя, а потом, вопросительно, на Жирную Морду. Как он просиял! Не показалось ли ей, как увлажнились его глаза и губы? Он энергично кивнул. Патти продемонстрировала большим и указательным пальцами, что скоро придет. Отходя от окна, заметила, как по тротуару приближается стайка пациентов гидропатической клиники, некоторые – с бродячими собаками на поводках.

Это ее обеспокоило, и Патти мылась медленнее, чем собиралась. Прибытие пациентов не только создавало потенциальные препятствия для встречи – оно к тому же напомнило ей о зверолове, и это воспоминание охладило ее сексуальный пыл. Патти медленно спустилась в фойе. Там никого не было. На улицах царило воскресное запустение, редкое для этой части города. Неожиданно Патти захотелось вечеринки. К черту извращенцев-благотворителей. И как раз когда она остановилась у окна, к отелю подъехала машина, полная ее подруг, которые замахали ей, приглашая присоединиться.

И она почти это сделала – но потом заметила в машине сестру Шери. Патти содрогнулась от такого близкого напоминания и с улыбкой махнула им, чтобы уезжали. А потом вышла на улицу. Нет. Эти пациенты с их дворнягами сделали здание напротив слишком неприятным для нее.

Она повернула к любимому бару. Арнольд выскочил из своего киоска и попытался ухватить ее за руку.

Патти была на взводе и успела отскочить. Арнольд, похоже, боялся отходить далеко от киоска и не стал ее догонять, но взмолился ей вслед:

– Пожалуйста, Патти! Подойди и послушай!

И неуловимое воспоминание о прошлой ночи ударило Патти, точно молния. Слово «шоггот» было таким пугающим, а история в книге – такой знакомой, потому что именно об этом говорилось в том письме! Ее поразило, что она сумела полностью выкинуть то угрожающее послание из головы. А ведь оно перепугало Шери в ночь перед ее смертью. Его передал Патти Арнольд – и книгу тоже! Вот о чем говорил его взгляд. Красное слабоумное лицо умоляюще таращилось на нее.

– Пожалуйста, Патти. Я кое-что знаю. Подойди…

Он рванулся вперед, чтобы схватить ее руку, и Патти с визгом отскочила, вновь оказавшись быстрее. Арнольд, лишившийся защиты своего киоска, испуганно застыл. Патти подняла взгляд и с восторгом увидела, что Жирная Морда смотрит вниз, на Арнольда – не дружелюбно, но гневно. Продавец газет разинул рот и забормотал, как будто оправдываясь перед тротуаром:

– Нет. Я ничего ей не сказал. Я только намекнул…

Патти радостно перебежала улицу и через несколько мгновений уже летела вверх по ступенькам, по которым еще недавно поднималась с такой неохотой.

Давящая атмосфера, встретившая ее в этих немых коридорах в прошлый раз, никуда не делась – в каком-то смысле страх был их частью, – но Патти ее обгоняла. Захваченная солнечной фантазией, она двигалась слишком быстро, чтобы ее одолела эта тяжесть. Она пробежала по коридору четвертого этажа и, достигнув двери, у которой Шери тогда с хихиканьем опустилась на колени, а она сама струсила, схватила ручку и постучалась, одновременно врываясь внутрь – настолько безудержным было ее стремление к милосердному здравомыслию. Жирная Морда сидел за большим письменным столом у окна, через которое Патти всегда его видела. Ноги у него оказались уродливее, а живот – толще, чем у его пациентов. Это вызвало у нее приступ веселья, но не переменило ее амурных намерений.

Он был одет в просторные медицинские халат и штаны. Ботинки у него были массивные, черные, на ортопедической подошве. Такое тело в отсутствие доброй души могло бы вызвать отвращение. Его же, озаряемое сверху теплым маяком улыбки, казалось всего лишь отеческим, приболевшим – милым. Откуда-то донеслись отдающиеся эхом, как в большом закрытом помещении, плеск воды и голоса животных – странным образом сливающиеся. Но Жирная Морда заговорил:

– Дорогая моя, – сказал он, пока что не поднимаясь, – вы делаете этого глубокого, глубокого старика очень, очень счастливым!

Голос его был чудом, от которого спина Патти покрывалась мурашками сладострастия. Это был странный голос, тонкий и дрожащий, пронизанный словно бы сыгранными флейтой нотками серебряной чистоты, греховно мелодичный. Этому голосу были знакомы соблазны, о которых Патти, возможно, и мечтать не могла. Она лишилась дара речи и выставила руки в робкой попытке защититься.

Он вскочил на ноги, и искрящий задор, с которым двигалась его огромная туша, послал новый разряд по громоотводу нервов Патти. На своих слоновьих ногах он резво, точно кот, подскочил к двери позади своего стола и с поклоном пригласил гостью войти. Голоса животных и шум клокочущей воды с обновленной громкостью хлынули из проема. Озадаченная, Патти переступила порог.

В комнате стояла лишь одна похожая на чашу гидропатическая ванна. Стены были из голого бетона, за исключением одной, с рядом закрытых ставнями окон, сквозь которые и лился мокрый шум. Патти наконец-то одолела неверие и приняла факт, с которым боролась все это время, – эти собачьи бульканья и кошачьи вопли были свидетельством мук и отчаяния. Это были не звуки больницы. Это были звуки пыточной камеры. Дверь захлопнулась с поразительно громким стуком, за которым последовал резкий щелчок. Жирная Морда, воодушевленно расстегивая халат, сказал:

– Ну же, загляни туда, милая, наивная блудница! О да, о да, о да… скоро мы все будем пировать сладчайшей плотью – мужчин и женщин, а не жалкого зверья!

Патти с открытым ртом внимала жуткой музыке его речи, с трудом улавливая ее смысл. Доктор стягивал штаны. Как оказалось, под одеждой у него был сложный резиновый костюм, весь перетянутый застегнутыми на пряжки ремнями. Ошеломленная Патти открыла ставню и заглянула в окно. Она увидела огромный закрытый бассейн, на существование которого намекали звуки, но не той формы и не того ярко-синего хлорного цвета, которые она ожидала увидеть. Перед ней зиял огромный слизисто-черный грот, обрамленный грубыми, поросшими бородой водорослей камнями циклопических размеров. В темном, вязком бульоне его вод кишели огромные бесформенные силуэты…

Разглядев эти силуэты, она с отчаянной поспешностью отвела от них взгляд; и все же видела их на несколько долгих мгновений дольше, чем мог вынести ее рассудок. Кошмар не должен был вот так просто открыться перед ней, такой головокружительно близкий к Реальности. То, что силуэты оказались теми самыми бурлящими амебами, теми самыми коварными титаническими опарышами, которых она видела во сне, было лишь половиной ужаса. Второй половиной стали человеческие головы, венчавшие тела всех этих кипящих оборотней, нелепые наросты на кошмарных массах, – и еще дождь перепуганных животных, что падали из клеток над бассейном и в своей бешеной панике становились игрушками и пищей для студенистых чудовищ.

Патти с разинутым ртом повернулась к Жирной Морде. Тот стоял у широкой пустой ванны, трудясь над сложной системой пряжек на груди.

– Ты понимаешь, милая моя? Пожалуйста, попытайся! Ужас сделает твой вкус острее. Фатой тебе послужит кровь, что застит гаснущий твой взгляд… Видишь ли, нам проще поддерживать форму с помощью вот таких костюмов. Мы могли бы сымитировать все тело целиком, но для этого требуется куда больше сил и сосредоточения. – Он расстегнул последнюю пряжку, и ряд ремней резко разошелся. Тягучий пурпурный студень хлынул из костюма в ванну. Патти бросилась к двери, но у той не было ручки. Срывая об нее ногти и крича, она вспомнила муху у окна и услышала, как Жирная Морда вновь заговорил у нее за спиной:

– Поэтому мы имитируем только голову и никогда ее не растворяем, чтобы не допустить ошибок при воссоздании и не пробудить подозрений. Пожалуйста, сопротивляйся!

Патти оглянулась и увидела, как огромные щупальца, похожие на чудовищные и комичные фаллосы, вырвались из ванны, полной непрерывно бурлящей слизи. Она закричала.

– О да! – пропел Жирная Морда, качавшийся теперь на пурпурных волнах. Руки Патти задымились там, где в нее впились щупальца. Они оторвали ее от пола легко, точно сопротивляющегося таракана.

– О да, милая девушка, – подруг заменят Страх и Боль, проклятья будут вместо клятв…

Когда он поднял ее над кипением своего едкого тела, Патти увидела, как его глаза закатились и почернели. Он окунул ее ноги в себя. Прежде чем шок лишил ее сознания, Патти успела в последний раз обратить жалкое орудие своего голоса против массивных стен. Она билась, когда ее ноги опустились в обжигающий студень, билась, пока не растворились туфли, пока от ступней и щиколоток не расползлись в алчной субстанции Повелителя шогготов туманности разжижающейся плоти. А потом ее биение замедлилось, и она еще глубже погрузилась в…

Nemo me impune lacessit

– Монтрезоры – старинный и плодовитый род, – сказал я.

– Я забыл, какой у вас герб?

– Большая человеческая нога, золотая, на лазоревом поле. Она попирает извивающуюся змею, которая жалит ее в пятку.

– А ваш девиз?

– Nemo me impune lacessit! [4]

Эдгар Аллан По. Бочонок Амонтильядо[5]

Что я чувствовал, смотря, как арендованная машина в рябых тенях свернула на подъездную дорожку в тот ветреный полдень? Как они вылезают из салона, щурясь, оглядывают грубоватый фасад моего милого Штернбрюкке? Что я ощутил, когда понял, что наконец-то их заполучил – особенно вот этих двоих? Ах, как сладко смятение сердца! Конские каштаны на лужайке ревели на ярко-синем ветру подобно кострам, каждое дерево – ликующее множество, и все же в душе я кричал и радовался свыше всех! Разве способен экстаз плоти сравниться с первым привкусом грядущей, бесповоротной мести?

Разминая ноги, они осматривали дом и участок, позами выражая то ли скучающую непринужденность, то ли шутливое недоверие, и все же пантомимы отдавали нервозностью. Как могли они не чувствовать себя не в своей тарелке? Как не замечали собственной безвкусной пестроты на пороге векового величия?

Она, конечно, держалась весьма достойно и манерно – моя бывшая жена, моя Валери, – но только вяжется ли так высоко задранный нос с искренней радостью? Ее жеребец – ее хахаль, Порно Принц, – то и дело зевал, демонстрируя, что Штернбрюкке ему не подходит и интересует не больше, чем спортивная куртка, жмущая под мышками. Беспокойство его было тусклым, невыразительным. Натали, моя бывшая свояченица, изучала дом свирепым взглядом. Всякую вещь и человека, не способных подпитать ее оскорбленное чувство личной значимости, она презирала и, несомненно, вменяла чудному на вид Штернбрюкке в вину то, что он напоминал ей о собственном невежестве.

Как видно, Бо Бек – толстый и бородатый четвертый пассажир – взволнован был меньше всех: закончив осмотр, он насмешливо скривился, словно узрел банальность. Он работал звукорежиссером и оператором, и мне была приятна его непринужденность, ведь ему предстояло стать моим первым проектом того дня.

– Вот так, – бормотал я, наблюдая за четверкой, – яркие птички с кичливо прихорошенным оперением и крошечным мозгом снисходительно спорхнули на вымазанную птичьим клеем ветвь.

Я отошел от окна и спустился к ним, к их оскорби-

тельному, насмешливому и преуменьшенному мнению обо мне. Они считали меня чудаком, книгочеем-рогоносцем; изможденным, старомодным мужчиной позднего среднего возраста, до сих пор безмерно увлеченным жестокой юной красавицей, плохо с ним обходившейся, причем увлеченным настолько, что сносил все больше гротескных унижений, лишь бы она снова была рядом.

Роль невеселая, но взялся я за нее едва ли не с радостью. Я – тот, кто извлекал наиглубиннейшие знания людского рода из тысяч его тайников, неустанно просеивал десятилетия и декады труда, скрытые обломки человеческой истории и истории дочеловеческой; я – тот, чей истинный возраст они и близко не представляли, не говоря уже об остальном… Я с готовностью натягиваю шутовской колпак с колокольчиками. Дайте королю, разорителю городов, разыграть финальный акт раболепия в роли одураченного жениха – хоть Валери, разумеется, далеко не Пенелопа!

Под их несуразное высокомерие и мое резкое, шуточное настроение и прошла скромная церемония встречи. Входили они поодиночке, встретив мрачную неприступность Штернбрюкке невольной напыщенностью; я отвесил каждому поклон и по-хозяйски изобразил приветствие и самоуничижение. Нынче, вкушая лакомые отголоски моего свершения, я помню их первые реплики так же хорошо, как и сцены из любимых пьес:

Валери (вышагивая, как длинноногий фламинго, рыжевато-каштановые волосы ниспадают каскадом, как и ее смех). Господи, Монти! Милый, ты почему никогда мне об этом месте не рассказывал? Ну прямо семейная тайна! Да одна только лестница – ты это видишь, Камин?

Мистер Квотс (устало кивая в ответ ей, затем мне). Как оно? (Походка у него плавная, полная невозмутимого телесного отрицания всякого напряжения, а лицо – как у типичного повесы и недвижное, дабы сохранить красоту гладкой и застывшей, – как если бы пытался удержать воду в сложенных лодочкой ладонях.)

Натали. Ты, наверное, нас разыгрываешь, Монти! Признавайся, сейчас выйдет дворецкий-горбун, верно? Или же он циклоп? (Она, по сравнению с сестрой-фламинго, длинноногий аист, но все же гордится этим, поскольку считает этот факт доказательством интеллекта. Вскоре она будет красоваться своей толикой знаний французского, чтобы публично поковеркать его мне в назидание.)

Бо Бек. Здравствуйте, профессор. Снимаю шляпу! Серьезно, я искренне потрясен. И к вам сюда никогда съемочная группа не приезжала? Ужасное, чудовищное упущение! (Бо Бек – подтрунивающий, злобный толстокожий тип с лоснящейся бородой, похожий на нероновского сенатора. Он замыкает стайку, которую я веду – с поклонами, натянутыми смешками и беспокойными гримасами в попытках умаслить, – в западную гостиную.)

Да, мое выступление в сценке оказалось самым хитрым, ведь они-то считали себя главными героями шоу, а меня – завороженным зрителем. Я украдкой бросал на Валери печальные взгляды и выслушивал остроты по поводу «готичной» комнаты (она выдержана в стиле барокко) с нервной, страдальческой улыбкой. Я сыграл – причем безупречно! – отчаянного человека культуры, охваченного необыкновенной страстью и силящегося расположить к себе людей, которые нарушают все его каноны вкуса. Забавный и жалкий образ.

Я позвал Кобольдуса, чтобы он занес багаж и принес нам коктейли. К разочарованию Натали, внешне он оказался сложен как коренастый старичок, никаких дикостей. Однако, поскольку истинная его форма обладает голосом, который невозможно сокрыть, для чужих он нем, и стоило Натали об этом прознать, как она испустила пронзительный победный возглас. Бо Бек ехидно поспорил, что у меня есть подвал – его не было. Тогда не подвал, а целые катакомбы, верно?

– Не катакомбы, мистер Бек, – ответил я. – Боюсь, недостаточно костей. Хе-хе. Всего лишь сеть подвалов – довольно обширная и запутанная, и там… атмосферно, если вы на это намекаете.

Натали что-то зацепило – возможно, то, что Бек получил ответ. Она подошла ко мне.

– Знаешь, Монти, – сказала она, – неважно, подвал у тебя, катакомбы или туннели метро. Буду с тобой откровенна. Я считаю, идея фильма – провальная! И как только у Роджера получилось тебя уговорить? Секс и ужасы не выстрелят! Когда Роджер нам позвонил и все рассказал, я ответила ему: «Роджер, ты бы еще порно в океанариуме снял или порномюзикл предложил сделать. Или еще чего глупого. Эти два понятия просто не сочетаются! Друг в друга они ничего не привносят, и зрители в итоге…»

Так бы она и продолжила, ведь обожала цитировать саму себя, но пухлый Бек хладнокровно ее прервал:

– Вопрос уже решенный, Нэтти, так что зря стараешься. Мы уже на месте. А вот в чем я не вижу смысла, так это в съемочной площадке. Которая наверху, вроде часовни, с витражным окном?

Я кивнул.

– Зачем мы тащились в такую даль? Снимать страшные сцены в какой-то чертовой церквушке? Понимаете, да, о чем я? Да мы могли найти какую-нибудь недалеко от студии и сэкономить на авиабилетах. Я считаю, вся жуть должна происходить в подвалах или что там у тебя.

Вкрадчиво, словно гробовщик, я успокоил его:

– Мистер Бек, предлагаю сперва взглянуть на «часовню», прежде чем отказаться от предложения Роджера. Буду рад показать вам ее прямо сейчас.

Захватив новые порции напитков, гости гурьбой последовали за мной вверх по лестнице. До северного крыла расстояние было немалое. Мрачные портьеры, статуи из оникса, что темнее укрывавших их сумрачных альковов, панели на стенах с резными сатирами и более зловещими существами, пляшущими среди экзотической листвы, – все, казалось, угнетало моих друзей, или, быть может, Штернбрюкке внушал им слабое предчувствие, и в коридорах каждый почуял дуновение грядущей судьбы. Чем дальше мы продвигались, тем больше жаловались и ворчали мои гости; словно капризные дети, которые даже не понимают, отчего так переживают. Моя Валери возмущалась репликами, которые Роджер дал ей и Камину. Камин только хмыкнул – что сразу прояснило его отношение к вопросу, – и Натали поспешила вступиться за сестру.

– Боже, Монти, да какая разница, что они говорят? Такое выговорить невозможно! Чушь какая-то! Им что же, обязательно этот колдовской бред произносить? Да любая болтовня подойдет! Кому какая разница? На кой черт этот сукин сын Роджер вызвал нас всех сюда, и хватило же наглости самому не присутствовать, не объясниться, чего хотел…

Голос и предложение оборвались. Я распахнул дверь в «часовню».

Я показывал ее и другим визитерам. Статуэтки, тканые драпировки, тлеющие кадильницы из грязно-желтого чеканного золота на треножниках, обсидиановые остенсориумы, демонстрирующие безымянных хозяев, ковер, изобилующий неземными и древними узорами, – все разом производило сильное впечатление, но именно окно, мой драгоценный Портал – многоцветный, блестящий до головокружения, – пленило взгляды гостей и лишило их дара речи, и молчали они долго, сами того не осознавая. Молчали и мои друзья. Окно выходит на восток, и весеннее солнце, только достигшее зенита, обрушилось на стекло с неистовством; превзойти эту красоту смогла бы только полная луна в канун мая.

Так сильно поразило друзей это зрелище, так причудливо было их молчание, что я забеспокоился, не пробудится ли в них страх. Даже скуднейшие умы, погрязшие в мелочном высокомерии, восприимчивы к аккордам космического масштаба. Я не хотел рисковать, не дал их удивлению выкристаллизоваться, а потому переступил порог и принял оживленный вид, придал тону самодовольно-насмешливую нотку:

– Что же! Похоже, ужасы все-таки не так уж и старомодны, Натали? В тревоге вы не одиноки – поверьте, все гости поначалу пугаются. На деле же, если немного почитать и ознакомиться с символикой всех моих игрушек…

Я закончил фразу снисходительным смешком, и они потянулись в комнату, как щенки за печеньем. Натали бегло осматривала интерьер, то и дело посмеиваясь, а Камин активно расхаживал по комнате, словно показывая, что уже освоился. Бо Бек принялся поднимать и разглядывать все подряд, фыркая и восклицая (но все же прекратил без протеста, когда я, снова став суетливым куратором, призвал его ничего не трогать), в то время как моя Валери, экстравагантнейшая из гостей, улеглась на задрапированный бархатом помост – тот, что, как предполагалось, стал бы местом их предназначенных для пленки плотских утех на восходе луны в тот же день. Она вытянулась, принимала томные, чувственные позы одну за другой, то хихикая, то репетируя оргазмические стоны.

Она думала, что мучает меня, и я воспользовался шансом: бросал восхищенные взгляды, чтобы она решила, будто у нее получилось меня задеть. На самом же деле в тот момент я окончательно освободился от рабской преданности. Глядя, как Валери корчится на помосте, я отчетливо осознал, какой она была ничтожной, и изумился. Как вышло, что это маленькое, глупое млекопитающее приковало к себе, загипнотизировало человека, видевшего два столетия человеческой жизни и преодолевшего пропасти сверхчеловеческого времени и пространства гораздо обширнее земного? Клянусь Древними и Старейшинами! Мудрейший из людей – все равно примат! Величайшие ученые – вечные обезьяны! Разве не забросил я почти на три года свои неимоверно важные жреческие практики? Не потерял связь с Штернбрюкке, пока не стали мы чужими, не побывал в череде бессмысленных водоворотов современности, среди раздобревших веток метро, потоков автострад, невнятных, кричащих бессмыслиц Нью-Йорка, Чикаго, Лос-Анджелеса? Разве не принял роль состоятельного библиофила среди кругов ада из дураков, гордых кошельком, – и все для того, чтобы ухаживать, завоевать и обеспечивать блаженство этой суетливой, самовлюбленной цыганки, корчащейся на синем бархате? Как же она старалась меня уязвить, как использовала нашу общую постель для унижений, абсурдных глумлений, случайных снисхождений! Я был терпелив, изо всех сил старался привить ей справедливость и уважение. О, сколь многочисленны были наши беседы! Но она, – рожденная в богатстве, получившая «образование» в колледже и любящая только себя, – поняла, что величайшее удовольствие приносит отказ от всего, что предписано благоразумием и порядочностью. «Королева Икс» – вот что такое свобода и достижение! Доказательство того, что ее красота превосходит все унылые законы и стандарты, применимые к менее приглядным!

Как я уже сказал, в тот момент я осмыслил свою свободу и в глубине души понял, что время наконец избавило меня от помешательства. Я очистился и был готов для свершения запланированных таинств. Жертва, как и подобает, будет принесена с блаженным рвением, и тех, от чьей службы я отступился, умилостивит то, чем я соблазнился.

Многим позже мы вернулись в западное крыло; Кобольдус подавал нам напитки и ставил рок-альбомы в стереосистему. Аппарат и кассеты я приобрел специально для приема. Гости высмеивали мой вкус, но пришли в восторг от несоответствия аппарата и музыки общей обстановке. Валери танцевала – в основном с Бо Беком, так как Камин не приветствовал подобное недостойное применение своей мускулистой фигуры. Грузный оператор обладал настоящим комическим талантом: вплетал непристойные пантомимы в популярные в тот период движения. Кобольдус неприметно следил, чтобы щедрый поток напитков не иссякал, и вскоре разгорелся шумный разговор, почти полностью состоявший из клеветы на отсутствующих лиц. Гремела музыка, выстраивая часы дня в искусную форму моих замыслов.

По прошествии двух часов я привел в действие свою первую уловку. Бо Бек – на пару с Роджером – долго обрабатывал Валери лестью, дабы склонить ее к первым экспериментам с тем, что они называли жанром порно. Существом он, по сути, был отвратительным – и я заявляю это с абсолютной беспристрастностью; считаю оскорбительным искать оправдания моей мести – причини мне зло сам ангел, я бы с гордостью рассчитался и с ним. Однако, когда я повернулся к этому человеку и небрежным жестом представил ему мою приманку, у меня возник, так сказать, поэтизированный образ того, что я собирался совершить. Я представил, как давлю огромного, набухшего кровью клеща большими пальцами.

А что же за приманка, о которой я упомянул? Весьма проста и надежна! С добродушной наивностью я сказал ему, что его недавний вопрос о подвалах был как нельзя кстати. Роджер тоже осведомлялся о них и загорелся, прознав, что в них сокрыты древние орудия пыток времен инквизиции. Более того, он робко предложил мне кругленькую сумму, если я разрешу в ближайшее время провести повторные съемки в Штернбрюкке. Он снимет новую картину в подвалах – назвал ее снафф-фильмом.

Не знай я, что Бо Бек – человек, принял бы его за робота – такой четкой была его реакция. Он поднялся и кратко дал понять друзьям, что пришло время финального прогона мудреных реплик. Прервал вспышку протеста Натали уверенным поднятием ладони и быстро настроил магнитофон, в котором они собирались проиграть тренировочную кассету. (Я попросил Роджера записать ее перед тем, как его «отзовут», и первые, жестко прозвучавшие вокабулы напомнили мне о порыве мести, и по телу пробежал холодок: «Ктулху фхтагн, ннгйах! Ннгйах!») Он высказал последнее замечание о близости восхода луны, и мы двинулись на прогулку по территории, «полюбоваться травкой, деревьями и все такое».

Разумеется, я знал, как он желал обогатиться на «снафф-фильмах» – как знал и то, что эти фильмы собой представляют. Заинтересовался ими Роджер с моей подачи – такова была роль у бедняги в моей задумке. Что касается Бо – зависть к скромному состоянию, недавно упавшему на его продюсера, было сложно не заметить со стороны; а ведь его амбиции вскрылись примерно годом ранее, когда он тайно использовал капитал и оборудование Роджера, чтобы начать собственную карьеру в жанре крови и секса. Только навыки Бека вкупе с отчаянным, виноватым подхалимством спасли его от увольнения разъяренным начальником, когда все вскрылось.

А потому подкормить все еще терзающие оператора жадность и горечь, подтолкнуть его к импульсивным действиям не составило большого труда. От меня требовалось лишь сделать вид, что «предложение» Роджера показалось мне интересным, и назвать такую якобы предложенную сумму, которую, как я знал, Бек с легкостью способен перебить.

Он особо и не притворялся, что любуется развевающейся на ветру зеленью газона и деревьев, сверкающих в лучах заходящего солнца. А сразу перешел к делу, принявшись засыпать меня вопросами:

– Бастонада? Дыба? Вот чую, ты меня разыгрываешь, Монти. Говоришь, и «Железная дева» есть? И каменные мешки? Прямо настоящие ямы? Знаешь, как-то верится с трудом. Это ж средневековые штуки, да? А дом не такой уж и древний!

– Я и не подозревал, что у тебя такой широкий кругозор, Бо! – воскликнул я. – Ты не иначе как настоящий знаток в этом вопросе! – Я позволил себе немного подразнить его. – На самом деле верхним пристройкам Штернбрюкке едва ли более трехсот лет – на рубеже семнадцатого века, к сожалению, здесь случились беспорядки и дом сгорел дотла. Его заново отстроили на сохранившихся подземных конструкциях – а они датируются десятым веком, если не раньше. Главный вход в них находится вон там, сразу за внутренним двором. Не хочешь ли испытать свое недоверие?

Стоило нам подойти к лестнице, ведущей в подвалы, его, кажется, испугал зияющий колодец каменной кладки с грубыми и жестоко скошенными ступенями, явно оставшимися от более темного и безжалостного века человечества. Впереди нас ждала еще одна лестница, намного ужасней, чем эта, и ему придется бороться со страхом; но пока что малейшее колебание могло сгубить весь план. Колоссальный масштаб и жреческая суровость каменных стен пробились сквозь невежество даже такого человека, как Бек, пронзив его инстинктивным ощущением древности. Он пошатнулся, совсем чуть-чуть, когда его обдало первым холодным порывом ветра из подполья. К счастью, профессиональное желание визуального воздействия распалилось и оказалось сильнее, чем зачатки ужаса перед незапамятным. Я достал фонарик из сундука сразу за порогом, и мы нырнули внутрь: Бек поспешил вперед первым, замирал на поворотах, примериваясь, как будет падать свет с разных ракурсов, и болтал без умолку.

Рвение его отчасти объяснялось жадностью, поскольку для жанра, курьезно названного готикой, лучших декораций, чем те коридоры, переходы и сводчатые залы, не найти на всем континенте. В то же время возбуждение его было вызвано и страхом. Полагаю, могу утверждать, что он не успел осознать, что боится.

– Боже мой! – сказал он. – Немыслимо. Только глянь на эти железные двери! А статуи в закутках – что это вообще такое?.. Да тут все будто с экрана уже сошло! Еще поворот? Как же глубоко они идут, и во всех направлениях! Снова вниз?! Да ты шутишь. Послушай, как голос эхом отдает! Словно вдалеке кто-то противно смеется – господи, вот бы получилось так записать! Конец-то вообще далеко?.. А эта засохшая дрянь на потолке… прямо как Винсент Прайс, а? Мы под рекой? Хочешь сказать, мы прошли долину, что за домом? Невероятно! Я бы развесил факелы по всем коридорам. Черт, да я успею пару кадров с Вэл и Камином отснять, прежде чем мы завтра уедем! Так, в качестве дополнительной сюжетной линии, а в следующий раз заняться только снаффом. На какой глубине эти твои комнаты пыток?

Его голос лился, разлетался брызгами и расходился рябью по вековой тьме, пока луч света не встретил еще более жуткую тьму впереди. Мы подошли к Развилке. И абсолютный, атавистический страх перекрыл поток слов Бека. Под его неровное дыхание мы подошли к лестничной площадке и посмотрели вниз, туда, куда вели обшарпанные, смердящие ступени.

Подобную реакцию я предвидел – ибо как он мог не растрогаться? Чем ниже, тем больше меняется характер каменной кладки, поскольку величайшие, глубочайшие коридоры не рылись обитателями древнего лабиринта, а, скорее, были целью, к которым подкапывали новые соединения. Впалые залы и ведущую к ним лестницу вырыли другие рабочие; иные ремесленники вырезали на пропитанных морской солью камнях барельефы, что и по сей день презрительно извиваются; их коллеги и соратники вышли к ним навстречу примерно в пяти милях отсюда, чтобы встретиться под землей.

Я направил мощный луч вниз – толпы кальмаров затанцевали тенями на камнях; когда нас обдало леденящим, океанским порывом соленых, глубоко погруженных гротов и древнего разложения, я ощутил, как храбрость в душе оператора содрогнулась и невольно отшатнулась.

Я вмиг притворился, что меня пробил озноб, и достал из кармана смокинга серебряную фляжку. Ром был сочным, как жидкий огонь в семьдесят пять градусов крепости. Я изобразил, будто сделал глоток щедрее, чем на самом деле. Предложил фляжку Бо Беку, и тот сделал вид, будто отпил совсем немного, однако ж его выдало резкое движение горла. Но он тут же отбросил притворство и отпил снова, опустошив флягу наполовину.

Бек не привык признаваться самому себе в беспричинном ужасе, и все же ни один человек в здравом уме не устоит перед ощущением векового присутствия, какое возникает на Развилке. Он порывисто заливал спиртным унизительный приступ страха, но средство для цели выбрал недостаточно эффективное. Выпивка лишь приглушила тревогу, о чем говорила его скованная походка при спуске по скользким от тумана ступеням. На полпути оператор остановился, и беспокойство выплеснулось гневом:

– Послушай, я карабкаться не соглашался! Сколько нам еще осталось?! Господи, как же холодно! И воняет, как… как… Боже, как же здесь воняет! У тебя правда там дыба, каменный мешок и подобные фиговины? Мы же много дверей проходили – что за ними? Не пустые ли ты мне поиски тут устроил?

Судя по всему, алкоголь все больше одолевал его разум.

Я разыграл самый беспроигрышный гамбит. Задохнулся от досады на самого себя за то, что привел его сюда; за то, что не заметил, как сильно он перепугался – то есть не перепугался, а, конечно, всего лишь забеспокоился. Нам надо немедленно возвращаться. Естественно, я имел все упомянутые предметы, но они подождут. Роджер точно так же среагировал, а повернул назад и того раньше.

Бо Бек разразился шутливыми ругательствами, назвал меня тем еще шутником и объявил, что все эти мои невероятные «ходы» вызывают у него только крайнее восхищение. Остаток пути вниз он ступал с важным видом, шел первым. Я заботливо отдал ему фляжку, дабы помочь согреться, и он допил ром за следующую сотню ярдов.

А затем его накрыло прекраснейшее онемение. Он разговорился, задушевно юморил, и мне выпала честь увидеть Внутреннего Человека. Он сказал, что всегда считал меня странным, но все же серьезным стариком. Cказал, что Валери – так, «симпатичная пустышка». Признался, что сам часто пользовался ее благосклонностью, и приязненно выразил надежду, что из-за этого между нами не будет никаких обид.

Он сказал, что секс больше не в моде. Фильмы о смерти – вот новое веяние. Хвастался, что готов снимать их с иным размахом и воображением. Кроме шуток! Я все еще слышу его – слышу, как он, хихикая, мяучит мерзости, разлетающиеся слабым эхом среди петляющего по обе стороны от нас искусства Ктулху. Насколько чудовищным он себе казался, каким могущественным себя воображал, гордясь тем, что, как он считал, было его Злом. Ха-ха! Разве ничтожная аморальная импульсивность – зло? Существа на потревоженных светом стенах плавно извивались и прыгали, устраивая перед нами транскосмический авангард, стояли во главе нашей процессии с мрачным ликованием, и от восторга мне хотелось танцевать и ущипнуть мою мясистую жертву за потные щеки. Впереди показалась дверь.

– Все они ходячие мертвецы, – вдруг радостно заявил Бек. – Сифилис, глисты, туберкулез, все эти отсталые, рак – и им подобные. Просто хотят добыть денег, чтобы вскоре умереть ни за что! То есть скажу прямо: они – ненужное мясо, верно? А так смогут оставить после себя кое-что мамасите или еще кому, понимаешь?

Мы стояли перед железной дверью, украшенной рунами. Я выдвинул засов, но открывать ее не стал. Ухмыльнулся гостю. Злобно скосился на него, что его очень удивило, ведь при нем я всегда вел себя скромно.

– Ненужное мясо, – повторил я. – Какая поэзия, мистер Бек. Вы поэт. Ненужное мясо. Пустые, лишенные души и разума куски говядины, что говорят, едят, пьют, умирают и зарабатывают деньги – по крайней мере, пытаются.

Повисла тяжелая тишина; Бек прищурил поросячьи глазки, словно хотел меня напугать. Я послушно прижался к двери, как самоуверенный педант, внезапно испугавшийся более сильного противника. Бек расплылся в свирепой улыбке и бросился на меня. Я толкнул дверь плечом, и мы вместе ввалились внутрь, и только он пересек порог, я, толкнув, закрыл дверь и задвинул щеколду.

Я покойно стоял, ведь в притворстве более не было нужды, и направлял на Бека фонарь, пока он… А он уже и забыл о моем оскорблении, попав в зловонную комнату; нырнув в ее ужасный смрад, он пошатнулся и припал к стене. Схватился за живот, начал давиться и не удержался – его вывернуло на каменный пол. Я отвернулся и произнес огненный слог, отчего факелы по стенам большой круглой комнаты зажглись.

Когда желудок Бека успокоился и он выпрямился, бледный и потрясенный, чтобы осмотреться, то не успел изумиться при виде факелов – его внимание привлекли ржавые решетки, вставленные в пол площадью в четверть акра, и огромный, застарелый алтарь, возвышающийся в центре. Я восторженно обратился к нему с широким жестом:

– Узрите! Солгал ли я вам? Каменные мешки, темницы! К тому же очень древние, мистер Бек, и в разы глубже, в разы… вместительнее, чем традиционные. О да! И знаете что, дорогой мистер Бек? О великие древние и верховные боги! Попробуйте догадаться! Эти самые темницы не стоят без дела. Они содержат настоящих древних пленников. Подлинных! О да, настолько подлинных, что вам в жизнь не догадаться. Знаете ли вы, что такое шоггот? Не хотите ли познакомиться?

– Нет! – закричал он; я подумал, что надломленный вой разорвет ему горло.

Ведь под градом моих насмешек он различил, – видите ли, он услышал, как титан, хлюпнув, всколыхнулся, пустив еще больше зловонных потоков сквозь железные прутья. Бек, как и я, ощутил вязкое шевеление громадной массы по базальтовому основанию пола.

Он не отмахнулся от дурного предчувствия, не стал! Его ни с чем не спутать. И даже когда Бек впился в меня взглядом, с зияющей, будто сломанной в шарнирах челюстью, бархатные перекаты и глухой стук, словно пленный прибой, доносились снизу и отдавались эхом в ногах. Он застонал.

– Что такое? – напевно поинтересовался я. – Мистер Бек чем-то встревожен? Не хочет ли он, случаем, вернуть билет и покинуть шоу? Вы только послушайте!

Резким тоном я крикнул в пол:

– Кар-датт, Шоггот! Хин-гйя, Хин-гйя!

Из-под решеток прорвался влажный, всасывающий звук и снова повалили густые миазмы отвратительной вони. Бо Бек развернулся и вцепился в дверь, но та не поддавалась. Я крикнул ему:

– Вы что же, отказываетесь от встречи с шогготом? С самым что ни на есть подлинным и уникальным существом! Подойдите же, скажите, что примете его объятия! Оно жаждет прижаться к вам, ведь так редко выходит в мир!

Бек снова завопил – на этот раз невнятными, неразличимыми звуками. Он так отчаянно дергал задвижку, что исцарапал пальцы до крови, и неуклюжие движения по грубому железу сопровождались скользким, крысиным звуком.

– Что же, – сказал я. – Раз вы настаиваете, что хотите уйти, вам понадобится ключ.

Я протянул его Беку, и тот резко бросился на меня, как кабан, покидающий укрытие. Я замахнулся, и серебряная в свете огней дуга со звоном оборвалась на алтаре.

Бек остановился, выждал один судорожный вдох, и направился за ключом; остаться в комнате он страшился больше, чем пройти в ее центр. Пока он бежал, я произнес необходимый слог – самая крупная решетка, простонав петлями, распахнулась настежь. Взвыв, Бек рухнул на огромный помост из залитого кровью камня, и в это мгновение черный гейзер шоггота рванул фонтаном из открывшейся ямы.

Он хлынул океанским валом, окружая алтарь черной пеной, пронзительно гудя безумной, космической жадностью.

Он возвышался и вздымался над толстяком, обратившись в пульсирующий, жилистый навес, и обрушил шквал кипящих щупалец. Там, где они скрутили руки Бека, кожа оператора задымилась. Он выл и бормотал, теряя рассудок, в то время как шоггот, зная мою волю, не заглотил его, а погрузил питательные щупальца в затылок толстяка – так, как вставляют ложку в яйцо, чтобы вычерпать содержимое. Бо Бек разинул рот и выпучил глаза; и пока угасал его аппарат познания, испытывал каждое касание, разрыв и голодное повреждение его тканей!

Солнце висело над горизонтом, когда я пересек лужайку меж любимых деревьев. Меня охватила гордость художника, ибо я с непревзойденным мастерством изобразил правосудие. И тут ко мне, словно предзнаменованием дальнейшего триумфа, широкими шагами приблизилась Натали, и в аистиных лапках сквозило негодование.

Для Натали, глупой женщины, кичащейся умом, правосудие не могло случиться без огласки. Преподнесенную правду она различать не умела, но могла осознать собственную слепоту в окружении истины.

– Монти, – начала она резко и властно, – хватит. Я серьезно. Идиотские диалоги мы убираем. Выучили они все назубок, но звучит все ужасно нелепо, будто они плюются или… задыхаются. Зрители будут смеяться! Атмосфера кадра будет испорчена!

Я одарил ее печальной, отеческой улыбкой и поймал взгляд женщины, словно воскресил в памяти нежное и болезненное воспоминание.

– Натали, – сказал я, – моя дорогая, я как раз собирался заняться розами. Не хотели бы вы на них взглянуть? Закатный свет придает им неописуемое великолепие.

– Черт возьми, Монти, хватит дурачиться! Что ты несешь? Какие розы?

– Моя дорогая, я приглашаю вас не просто взглянуть на розы. Видите ли, мы с Роджером не были до конца откровенны с вами. Мы заключили определенные соглашения, о которых никто из вас и не подозревает. Но теперь же, честно говоря, я начинаю сомневаться и даже стыжусь, что принял участие в обмане.

Я зашагал вперед, и она, дернувшись, словно рыба, попавшая на крючок, потянулась за мной. Я продолжил, замедляя речь вздохами раскаяния и страдальческими паузами.

– Видите ли, моя дорогая… Вы редко бывали ко мне благосклонны… И даже приложили немало… усилий, чтобы сестра развелась со мной. И все же, несмотря на это… Не могу отделаться от ощущения, что вы единственная беспристрастная сторона, способная выслушать меня без предубеждения, оправдать мое доверие – по крайней мере, на краткий срок.

Теперь она шагала рядом, ловя каждое слово.

– Ничего не обещаю, Монти. Сначала хочу понять, что происходит.

Мы обогнули восточный угол дома и пошли по посыпанной гравием дорожке, обсаженной тисами и кедрами. Несколько мгновений я шел молча, скривив лицо, будто приготовившись к унизительному разоблачению.

– Понимаете, моя дорогая, Роджер не задумывал этот фильм и не вложил ни цента в его создание. Отнюдь, ему заплатили четверть миллиона за то, чтобы он притворился, будто задумал снять картину; притворился, что работает над ней; притворился, будто ему совершенно случайно пришла в голову идея использовать Штернбрюкке в качестве съемочной площадки, когда он узнал, что у меня во владении такой особняк. Признаться, это я рассказал ему о доме. Пришел к нему с детальным предложением и авансовым чеком на сто тысяч долларов в кармане. О, но подождите, моя дорогая, это еще далеко не все!

Она остановилась и сжала кулаки.

– Вот сукин сын! Сокращения бюджета, значит! Перевел меня на проценты с продаж! Вот ублюдок! Навешал лапши! И все, что…

– Боже, – вздохнул я, – этого я и боялся. Больше не стоит вам ничего говорить. Понимаю, что вы наверняка отправитесь рассказывать все остальным. Напрасно я надеялся найти в вас сочувствие к гротескным причудам одинокого старика!

Я бросился, словно в отчаянии, прочь. Натали не терпелось вернуться к остальным и с торжествующим кудахтаньем сообщить поведанный секрет, но больше этого она жаждала вызнать все до последнего. Прежде чем пропасть меж нами не стала непреодолимой, она бросилась следом за мной, ворча, что ничего не обещала, но обязана все выслушать.

Делая вид, что меня терзают стыд и сомнения, я увел ее как можно дальше, не проронив ни слова. Мы миновали сады, огороженные флигелями Штернбрюкке; лишь когда они остались далеко позади и мы спускались по откосу, я продолжил. У подножия склона – куда мы и направлялись, – находился дендрарий, а сразу за ним – мой ненаглядный сад роз.

– Хуже всего, моя дорогая, – сказал я дрожащим голосом, – что наверняка повергнет вас в шок, так это то, что прибыль Роджера, которую он задумал так нечестно присвоить втайне от вас – на чем я и настаивал, понимаете! – так вот самое поразительное, что прибыль эту он так никогда и не потратит, потому что Роджер всецело находится вне земного пространства и времени. Да, Натали, его похитила Сущность – намного древнее, чем сам земной шар; Сущность, которую призвал я.

Тут я дошел до того, что схватился за голову и поспешил вперед, как безумец, бегущий от собственных мыслей, со стоном излагающий сбивчивый монолог в милосердном сумраке дендрария. Натали нырнула в тень листвы за мной и догнала меня, когда я прислонился к благоухающей жакаранде и слабо качал головой.

– Да что с тобой такое? Монти! Что за несусветную чушь ты несешь? Отвечай же! Где Роджер?

Я обратил на нее полные слез глаза.

– О, Натали, Натали! Мне во многом нужно сознаться, но простому человеку так трудно будет все понять! Я чернокнижник! Мне более двух сотен лет, и за все это долгое время мне удалось сблизиться с расой существ, о существовании которых догадывались лишь самые безумные провидцы! Одно из них как раз и забрало Роджера! О, постарайтесь поверить мне, Натали. Я знаю, сделать это будет трудно, но я готов привести доказательства. Мои розы – и есть доказательство, что можно увидеть и потрогать.

Вероятно, тут ее разум оказался до боли перегружен, поскольку она вспылила.

– Монти, если ты думаешь, что я буду стоять и выслушивать твой бред, то ты глубоко ошибаешься. Прямо сейчас ты выкладываешь мне все как есть, или я зову Камина и Бо, и они вытрясут из тебя правду.

Я выпрямился, выражение лица застыло маской ледяного презрения. Я заговорил медленно, но пылко:

– Жалкая, глупая Натали. А я ведь верил, что вы разумны. Был готов преподнести вам букет моих роз, моих транскосмических югготианских роз, маркированных, с детально задокументированным внеземным происхождением – у меня даже имеется монография собственного авторства об их природе и сути. Но теперь я понимаю, как ошибся в своей оценке. Вы, конечно, невежественны, но невежество – не признак глупости. Нет, отличительной чертой глупца является неприятие предложенного знания, отрицание очевидных доказательств!

В нашу первую встречу много лет назад Натали неверно истолковала мою природную сдержанность и приняла ее за охладелое профессорское презрение к ее умственным способностям только за то, что она – женщина. Прояви я больше энтузиазма, восхищаясь ее высказываниями и «соображениями» (как она их называла), мы могли бы стать друзьями, но так вышло, что с самого начала она сочла меня врагом. Но я задел за нужную струну, дабы привести Натали в соответствие с моим замыслом. Пробуждая в ней ярость и желание доказать свою правоту, я в то же время преподносил ей затейливые доказательства безумия, с помощью которых она с легкостью могла выставить меня на посмешище перед любой аудиторией, которую была способна собрать. И пока я говорил, на ее лице расходилась жестокая, ироничная усмешка, а когда я замолчал, она ответила, чуть ли не дрожа от счастливого гнева:

– Ты правда так поступишь, Монти? Правда подаришь мне букет, пометишь каждый цветок и собственноручно их классифицируешь? Что ж, действуй. Веди меня к ним. Поглядим на твои доказательства!

Мы поспешили по тропинке дендрария; тени листьев скользили по плечам, как нежный, призрачный дождь, в то время как ветерок доносил до нас сухой, дождливый шепот. Мы направились к дальней опушке, где земля обрывается в небольшую долину, по которой мы с Беком недавно прогуливались. Внизу, в самом начале склона, нам открылся акр роз; они сияли за кованым забором.

Я говорю «сияли», но слово это не передает их вида в полном объеме. Разнообразный, сочный багрянец бутонов отражал золотистые сумерки, прельщал взгляд и воспалял душу. Так, должно быть, сверкают инопланетные закаты в великолепных, ядовитых атмосферах, что существуют в световых годах пространства и времени от Земли. Набухшие, чувственные цветы нежились, превосходя бесстыдством даже благоухающих одалисок Вавилона, и наливались, как вампиры, солнечным шафраном и медью.

Ни одного человека в здравом уме не оставила бы равнодушным инаковость моего сада. Натали, верившая в бесконечность реальности, оказалась у порога, за которым та вдруг резко обрывалась. И все же, вопреки изумлению, она пустилась вперед, перехватывая инициативу. Ибо Странность надлежит атаковать. Вперед, Натали! Пусть она отступит перед вашим, более правильным мнением! Розам, подобным этим, нельзя цвести под вашим любимым земным солнцем. Мчитесь же к ним, Натали! Пусть они расступятся пред вами, разбегутся, как стая гусей, верните миру тот облик, что вам по нраву. Она проскользнула за ворота – бесподобное произведение барокко из железа. Я закрыл их, проследовав за ней в пышные, дикие дебри колючек и атласа.

Натали вяло вертелась со странной, пьяной резкостью, разинув рот от вида окружавшего ее воинства. Я обратился к ней – вновь с той самой мягкой и родительской любезностью.

– Перед вами поколение с Юггота, но сама раса происходит из гораздо более отдаленных мест. Я говорю «раса», поскольку они разумны.

Казалось, смысл моих слов до нее не доходил. Она произнесла задумчивым, почти нежным тоном:

– Они больше кочанов капусты. И лепестки все в шипах.

Я осторожно продолжил:

– Вы осознаете, что каждая из этих особей появилась за тысячелетия до первого ледникового периода нашей планеты? И все же они – само воплощение свежей весны.

Натали вздрогнула – мощным, плавным движением, нехарактерно грациозным.

– Такой цвет, – начала она. Тихий голос приобрел легкий, скорбный оттенок, жалобно заскулил. – Такой цвет… невозможен. Он… проникает в голову. Ощупывает мозг изнутри!

– Верно! – воскликнул я. – Как точно вы сформулировали! Они гостят у меня уже более сотни лет, и каждый раз я поражаюсь этому чувству, как в первый… О, Старцы! Смотрите! Взгляните наверх! Неужели?..

Я не мог поверить своей удаче, – а в следующее мгновение понял, что совпадение тут ни при чем. Очевидно, Великому Тсатоггуа пришлось по душе скромное представление, и в приступе абсурдного веселья он совершил то, что превратило мою нехитрую постановку для Натали в шедевр. Прямо над нами по ровному, медному сумеречному небу пошла трещина. Изъян разрастался и ширился, явив нам черное озерко, усеянное звездами. А затем из разлома, растянувшись, выпал крошечный силуэт. То была бледная, распластанная сломанная кукла, плавно растущая в размерах над головой; ускоряясь, она ухнула вниз впечатляющим рывком и с размаху влетела в розы.

Узловатые черные стебли податливо изогнулись, принимая удар и цепляясь тысячей шипов за фигуру, в то время как шлепок приземления, благодаря неким тонким волнам, пронесся по всему саду, словно ветерок по пшеничному полю, и цветы зашевелились. Там, в колючих зарослях, висел нагой Роджер – разорванный и опустошенный мешок; кожа, пронзенная шипами, не кровоточила, не покраснел ни один край из дюжины рваных ран. Ни одно изображение мученичества, созданное в величайший период, не могло сравниться с траурным великолепием картины, написанной Роджером, распростертым среди пробуждающихся, дрожащих цветов. Слова застряли у Натали в горле. Ее колени подогнулись, и она упала на землю.

– Они раскрываются, – возмутилась она жалобным голосом, как никогда походя на ребенка. – У них желтые глаза! Они его едят.

Она говорила правду. Лепестки плавно раскрывались, как замедленный затвор фотоаппарата, обличая глаза гостей – настоящие луковицы-самоцветы, полные ликования и жадности. Тем временем закаленная холодом бледность Роджера розовела под дюжиной острозубых цветочных поцелуев. Я рассудил, что пора уходить. Когда я развернулся, Натали заметила, что цветы вокруг стряхнули суглинок с корней и, элегантно семеня, принялись обступать ее со всех сторон. Ее крик стал для меня прощальным подарком. Я запер за собой калитку и поспешил обратно в дендрарий, чтобы созерцать происходящее свысока. Представшая перед глазами картина была великолепной, крайне мелодичной.

Я отвернулся раньше, чем намеревался, и поспешил обратно в дом. В скором времени должна была взойти полная луна кануна мая, и в ее свете моя дорогая возлюбленная должна произнести свои реплики.

Как же удачно, что Валери и Камин меня презирали! Объявили меня жалким, старым вуайеристом. Я бы не посмел, не позволил себе солгать им. Жизнь в их представлении была очаровательно проста.

Цель у них была лишь одна – обладать личной красотой. Другие люди усердствовали, чего-то добивались, строили сложные планы с кучей скучных деталей. А Валери и Камин были красивыми, точка. Satis est! Существование больше не требовало от них никаких калечащих потуг.

По этой причине они сразу поверили, когда я сказал, что нам срочно нужно подняться в комнату и начать съемки – что Бо вскоре подойдет, а Натали еще занята и дуется. Валери состроила очаровательную гримасу отвращения, осознав, что придется разыгрывать отвратительный диалог, и парочка двинулась наверх. На каминной полке они оставили зеркало и бритву, а также резной серебряный футляр для гашиша и недавно использованную трубку. Я следовал за ними на почтительном расстоянии и прямо-таки плыл в бодрой уверенности в успехе.

Мы вошли в «часовню». Кобольдус, прежде чем отойти по следующему моему поручению, зажег все курильницы, и смоляные лампы лучились многоцветным обилием. Окно потихоньку оживало, двусмысленный рисунок закручивался в водоворот, однако же невнимательный зритель списал бы все на игру разноцветного воздуха. Камера и микрофоны на штангах стояли наготове.

Валери пропела: «Свет, камера, всем спать!» – и, сбросив плащ, станцевала на ковре шутливые пируэты. Она всегда двигалась с такой волшебной грацией! Камин сбросил боксерский халат и тоже ступил на ковер в костюме – безвкусной набедренной повязке. На ней красовалась рогатая руна, которую неуч счел бы сатанинской, а посвященный в одночасье определил бы как Тиндалон, символ призыва Гончих. На голове у Валери была похожая тонкая золотая повязка, которая призывала Аракнадда сползти со своего места подле Азатота и послушно юркнуть в земное пространство и время. И все же существа эти являлись лишь сопровождающими гораздо более великого. И вот нежный серебристый край луны прорезал восточный горизонт. Они подошли к помосту, на котором лужицей разлился свет. Помост представлял собой алтарь с балдахином, по углам которого стояли тотемные столбы Ктулху, увенчанные непристойными фаллическими навершиями – отчего походил он, скорее, на похотливое ложе, а не святилище. Валери откинулась на забрызганный цветом бархат, приняв позу распростертого пожертвования. Камин, движения которого, напротив, казались деревянными, опустился рядом на колени.

С первыми прямыми лучами луны окно явственно ожило. Образы на стекле то воплощались, то рассеивались, и только бессознательное восхищение могло объяснить, почему пара не была хотя бы смутно встревожена зрелищем. Первые вихрящиеся излучения инопланетной сферы вполне могут производить такой эффект на людей, но для пары в аморфном, эстетическом, наркотическом возбуждении переход к космическому экстазу показался, без сомнения, плавным. Я, признаться, как раз и рассчитывал, что они обомлеют, ведь тогда память сосредоточится на трудных репликах, которые им предстояло произнести.

Однако луна дозревала небыстро, и за это время могли пробудиться страхи влюбленных, что представляло большую опасность – ведь тогда они выйдут из легкого транса и нарушат прекрасный ритм высшего таинства. Когда дряблая и угрюмая фигура Бо Бека ввалилась в наш радужный полумрак и прошествовала к камере (попахивая виски, что для него было вполне характерно), я пристально взглянул на них. Но кровь влюбленных уже бурлила – они зачарованно тыкались носами и бездумно толкались телами, почти не поднимая глаз!

Все складывалось как нельзя идеально! Они лежали на алтаре, распаляя страсть игривыми фрикциями; я завороженно наблюдал за ними; в темноте, за камерой, запоздало прибывший занимался регулировкой аппарата негнущимися пальцами. А луна – гигантская, свежеотчеканенная космическая монета, – она, казалось, приветливо и непривычно быстро затапливала мир своей роскошью, пока наконец нижний край не выскользнул из-за дальних холмов. Камера издала решительный щелчок, и прозвучал приказ начинать. Пара приняла начальные позы – он встал на колени, она растянулась – и громко заговорила.

Казалось, они отрешились от мира. Память ни разу их не подвела. И воистину, если в ней останется хоть малейшая часть призыва, то те, кто снаружи, ждущие совсем рядом, сорвут его с губ – вот как велико их желание пересечь рубеж. Представление юных голубков было поистине феноменальным. Они произносили слова нараспев, с невероятным пафосом и блаженством, будто сами являлись, как и я, седыми адептами этого грубого, ужасающего языка. Человеческие гортани сжимались от усилия, а хрюкающие звуки, подобно чарам Цирцеи, превращали их в говорящих свиней. От безупречно пропеваемых слогов у меня по спине пробежали мурашки. Окно несказанно менялось.

Оно превратилось в буйство очертаний, в кружащийся бестиарий диких форм. Так же скоро бурление закипело – так быстро, что ничего бы в нем не успело собраться в массу. Кипение трансформировалось в калейдоскоп размытых пятен – мы словно падали в небо сквозь цветастый водоворот. А затем всё приобрело чудовищно-четкие очертания, и все в комнате будто узрели в стеклянном дне нашей лодки голову с огромными глазами, поглощающую акры бездны под поверхностью, и осознали, что плывем по озеру-глазу разума, смотрящего на нас с усмешкой.

О, вот тут они и взволновались на ложе благоговения, поняв, что тела их не могут его покинуть (теперь уже поистине оно походило на алтарь!). Они таращились на нас выпученными глазами, призывая нас разуверить, что все происходящее – головоногий левиафан с кипящими руками, пристально разглядывающий их сквозь пьянящий водоворот обожженного луной стекла, – всего лишь галлюцинация!

И когда они снова посмотрели в нашу сторону молящим взглядом в поисках здравомыслия, помощи и ободрения, я сделал шаг вперед и поклонился им. Их глотки сжались, а пальцы неистово скреблись, прося о спасении, но панхроматические, пронзительные звуки неземной флейты, разрушающие мысли, заглушали голоса и превращали крики в немые маски. Туша Бо Бека заковыляла в мою сторону. Затем рухнула на пол, как пуховое пальто, и из нее вышел Кобольдус в истинном обличье; чешуя и когти влажно блестели от изнанки камуфляжа. Я поднял руки к тому, кто смотрел сквозь стекло, и выкрикнул Слоги Предания, посредством которых подношение отдается Силе:

– Трагг-нун Азатот! Хюрним дхал-лад Азатот! Нннгьях! Нннгьях! Хан-гнад, Ктулху! Хан-гнад Йог-Сотот! Трагг-нун Азатот!

А затем в окно словно ворвался настоящий Рагнарек и разлетелся на сверкающие атомы! Широкоплечие Гончие протиснулись сквозь сверкающий хаос и радостно впились ощетинившимися мордами в Камина. Тарантулообразный Аракнадд подскочил к золотистой голове Валери и проткнул ее, как апельсиновую кожуру, гладкими подкожными клыками.

Но наши жертвы едва ли обращали внимание на эти крохотные ужасы. Словно золотую дань, расточали они завывания и умоляющие гримасы перед гигантом с кипящими руками; его похожий на клюв ротовой аппарат клевал стекло окна, а затем, после пышной паузы, отщипнул два вопящих кусочка от окровавленного, усеянного стеклом бархата!

Прощайте! Прощайте! О славное отбытие! До сих пор я смакую его снова и снова каждый день, и хоть времена года полностью сменились, воспоминания неизменно свежи и сладки и ни капли не потускнели. Думаю, они останутся со мной до скончания моих дней, ибо редко художникам выпадают триумфы вроде того, что случился в канун того мая, и тем, что имеется, надобно дорожить.

Примечания

1

Craven (англ.) – трус, малодушный человек. (Здесь и далее прим. пер.)

2

В американских автобусах пассажир, желающий сойти на следующей остановке, должен потянуть за специальный шнур, натянутый вдоль окон, чтобы подать водителю сигнал.

3

Пер. Л. Бриловой.

4

Никто не оскорбит меня безнаказанно (лат.)

5

Пер с англ. О. Холмской.

Content

Майкл Ши
Вскрытие и другие истории

Вскрытие

Ангел смерти

Полифем

Дядюшка Таггс

Жемчужины Королевы-Вампира

Кошмар в тридцать третьем автобусе

Статист

Теcт-драйв «Гранта-12»

Тот самый жаб

Жирная Морда

Nemo me impune lacessit

Примечания