Сквозное действие, или Как стать драматургом

Книга посвящается памяти

Игнатия Моисеевича Дворецкого

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ…

И в заглавии, и в подзаголовке этой книги — как, впрочем, во всех обобщающих названиях — есть некоторые неточности: пьесы, здесь собранные, не образуют единого сквозного действия, художественно и сюжетно не связаны между собою, написаны в разной стилистической манере, относятся к разным жанрам драматургии и принадлежат людям, чьи творческие установки во многом диаметрально противоположны; точно так же читатель, интересующийся театром, не найдет здесь советов, которые помогли бы ему написать пьесу. И все-таки название сборника оправдано. Почему?

В теперь уже далеком 1975 году при Ленинградском отделении Всероссийского театрального общества (ныне такого нет, на всем известном в Ленинграде здании Дома искусств, где оно помещалось, висит доска «Союз театральных деятелей») возникла не совсем обычная мастерская, ставившая перед собою не совсем обычную задачу: учить писать пьесы. Слово «мастерская» появилось, вероятно, потому, что другие наименования — семинар, литературное объединение — слишком уж примелькались, надоели, хотелось отделаться от привычного штампа; но была и более существенная причина: при мастерской был создан театр, а это уже дело конкретно практическое, вполне оправдывающее слово «мастерская». (Возможно, некоторые ленинградские театралы еще помнят спектакли, которые показывал «Театр драматурга» в конце семидесятых годов, — они пользовались несомненным успехом.)

Чем занималась мастерская, как «учила писать пьесы»? Да очень просто: пьеса распечатывалась в нужном количестве экземпляров, прочитывалась участниками и затем сообща обсуждалась: анализировались фабула, персонажи, драматургические ходы, точность реплик и т. д. Особенно жестко оценивались такие вещи, как сама поставленная автором проблема, ее соотнесенность с жизнью, ее оригинальность, глубина; теоретических (а теория драматургии — это целая область знания) рассуждений было, насколько помнится, немного: вернее, то, что относится к теории, познавалось при конкретном рассмотрении особенностей обсуждаемой пьесы. Короче, обучение проводилось по старому принципу: бросить в воду, пускай выплывает сам. Вероятно, в литературе это тоже действенный способ.

Расцвет мастерской пришелся на конец семидесятых годов. Именно в то время на подмостках многих театров пошли пьесы участников мастерской, проходили наиболее интенсивные и живые творческие обсуждения, каждая встреча в Доме искусств открывала новую интересную театральную работу, именно тогда показал свои самые удачные работы «Театр драматурга», именно тогда в театрально-драматургическом мире стало принято говорить о ленинградской драматургической школе. Я не перечисляю имен тех, кто наиболее активно работал в мастерской: они, эти имена, в оглавлении сборника, и, думаю, всем, кто ходит в театр и любит театр, по крайней мере некоторые из них знакомы. Но были и другие талантливые люди — их назвать необходимо. Это Александр Попов, Виктор Терехов, Олег Стрижак, Борис Полищук, Вера Абдулова, Элла Фонякова, Борис Кривошей и другие. Некоторые из них перешли в смежные жанры литературы, некоторые продолжают писать пьесы. Чего им не хватило тогда для успеха — таланта, везения, стечения обстоятельств? Не стремясь умалить достоинства тех, кто добился успеха, хочу напомнить старую истину: не всегда побеждают сильнейшие.

Тот, кто держит в руках сборник, уже увидел на форзаце портрет Игнатия Моисеевича Дворецкого и, вероятно, понял, что в 1975-м, когда возникла мастерская, он был в центре ленинградской, да и не только ленинградской, театральной жизни. «Человек со стороны» (не правда ли — знакомое до боли словосочетание?) завоевал подмостки сотен театров, вызвал всесоюзного масштаба дискуссии, породил волну социальных надежд всего общества; сильный волей и безукоризненно справедливый Чешков обещал избавление от всех трудностей — настроение было приподнятое. Позволю себе высказать предположение, что успех «Человека со стороны» основывался не столько на удачном попадании в солнечное сплетение социальных проблем того времени, сколько на высоком мастерстве, на художественном уровне написанного И. Дворецким произведения. Не время созрело для Чешковых, а просто крупный писатель создал обаятельного героя, которого хотелось любить и которому радостно было верить. Победила не актуальность пьесы, а искусство театра.

Именно Игнатию Моисеевичу Дворецкому принадлежит инициатива организации мастерской, выработка методов работы и еще одна вещь, трудноопределимая, но абсолютно необходимая как в театре, так и в жизни: создание творческой атмосферы.

Мы, участники мастерской, любили Игнатия Моисеевича и верили ему, выслушивали его советы, заражались его энергией, желанием работать, писать, общаться. Для нас он был не формальный руководитель, не Секретарь Союза и Председатель секции ленинградских драматургов, а человек, вместе с нами учившийся, искавший верные и единственные пути в искусстве, пытавшийся понять, что сегодня необходимо зрителю, читателю, времени. На вопросы, зачем ему нужен нелегкий труд руководить молодыми, Дворецкий всегда отвечал: «Потому что это мне самому много дает в творческом отношении». Ответ честный и, как положено в драматургии, вскрывающий суть дела. Ниже читатель найдет подборку высказываний бывших учеников И. М. Дворецкого о нем, написанных вскоре после его смерти в 1986 году. Подборка эта дает, конечно, неполное представление, но, быть может, позволит набросать эскиз его живого облика. Мне, например, из сегодняшнего дня этот подчеркнуто деловой и прагматичный человек представляется, как ни странно, романтиком в жизни и драматургии, таким же, каким вдруг оказался его Чешков при возобновлении эфросовского спектакля в восьмидесятые годы…

Здесь, пожалуй, будет уместно ответить на вопрос: почему же все-таки «Сквозное действие»? Пьесы-то разные, о разном, непохожие, никакого единства нет, и, если всмотреться внимательно, конфликтные между собой в понимании жизни и театра? Единство, сквозное действие есть вот в чем — в подходе к созданию пьесы, в том, чему нас научил Игнатий Моисеевич. Нельзя научить мировоззрению, нельзя научить пониманию человеческой души, нельзя научить творчеству — это И. Дворецкий прекрасно знал, — но можно научить работе над пьесой, тщательности исследования, уважению к слову, пониманию значимости каждой сцены, каждой реплики, каждой — даже самой мелкой — ремарки, можно научить уважению к самому жанру драматургии, к театру, к зрителю, и вот это есть в каждой представленной пьесе. Это и есть «сквозное действие» сборника.

Мастерская работала, время шло, многие участники обрели литературное имя и известность, сформировали собственные позиции в искусстве и, естественным образом, стали отбиваться от рук учителя, начали вступать в споры с Игнатием Моисеевичем не только по конкретным «пьесным» вопросам, но и по общим художественно-установочным принципам; и Дворецкий, с присущей ему чуткостью к психологическому состоянию людей, принял решение: первый набор мастерской распустить. На места тех, кто ушел в самостоятельную литературную жизнь, пришли новые люди: Г. Корнев, А. Данилов, А. Образцов, Ю. Волков и другие.

Мы ничего не ответили на еще один вопрос, возникающий при чтении заглавия сборника: «Как стать драматургом?»

Можно ли на него вообще ответить? Как стать писателем, живописцем, ученым и т. д.? Вероятно, у каждого свой путь, своя история и, соответственно, свои представления об этом, но внимательный читатель, быть может, именно из сопоставления собранных в сборнике пьес сумеет извлечь некий дополнительный смысл, косвенно отвечающий на этот вопрос. Девять пьес — это девять путей; вглядитесь пристально: вы увидите за каждой пьесой автора и, может быть, хоть частично поймете, как он стал драматургом.

Ввиду ограниченного объема в настоящий сборник включены произведения только первого состава мастерской И. М. Дворецкого, то есть авторов, окончивших «курс драматургических наук» в 1979 году; сегодня, в этой книге, они встречаются снова — десять лет спустя…

А. КУРГАТНИКОВ

* * *

«…Я не была на похоронах Игнатия Моисеевича — меня не было в Ленинграде — и, странным образом, не могу представить, что его уже нет. Я помню его таким, каким он был обычно: бодрым, готовым оказать помощь».

А. СОКОЛОВА

«Ему бы очень подошло время перестройки. Действие — его стихия. В период застоя, когда многие потенциально активные люди предпочитали «ничего не делать, чем делать ничего», И. М. Дворецкий был одним из тех редчайших, чудом сохранившихся единиц, кто был нацелен на социальное участие».

Л. РАЗУМОВСКАЯ

«Драматург одинок в своей профессии», — любил повторять Дворецкий… Драматург одинок и в своем противостоянии влиятельным учреждениям — театрам, инстанциям, редакциям. Разбить скорлупу одиночества, погрузить молодого автора в атмосферу живого общения, личных контактов, творческих споров — вот чему помогла мастерская».

В. КРАСНОГОРОВ

«Сначала нас было тринадцать: инженеры, врач, научные работники, журналисты, актеры и даже один учитель физкультуры. У каждого были свои пьесы, своего театра не было ни у кого. У нашего мастера были и пьесы, и театры; пожалуй, все театры страны ставили его, поэтому свое одиночество он ощущал острее нашего…

Дворецкий сделал так, что мы стали нужны друг другу».

А. ЯКОВЛЕВ

«…Он добивался всего, что задумывал, и при этом ни перед кем не унижался. Как немногие писатели, он знал, что такое авторская честь и человеческое достоинство».

С. КОКОВКИН

«…Изредка звонил и как бы между прочим бросал: «Вообще-то вы, Сеня, человек способный, но с закидонами. Прощайте, мне некогда».

«Прощайте», — думал я с тоской, слушая короткие гудки…

Дворецкий был жив, и я ни разу не задумался, люблю ли его, нужен ли он мне. Теперь его нет, и я точно знаю: любил. Очень помню. Потерял невосполнимо».

С. ЗЛОТНИКОВ

«…Он спешил по своим домашним делам. На нем старенькое демисезонное пальтишко, шапка-ушанка из какого-то совсем непрестижного меха… Иголочкой жалости кольнуло мне в сердце. Я вспомнил, что Игнатий Моисеевич совсем недавно оправился от инфаркта, а тут еще этот пленум, выступление. И ведь будет выступать. Как всегда, пылко… Мы пожали друг другу руки, расстались. Он пошел в одну сторону, я — в другую. Больше я его уже не увижу».

А. СУДАРЕВ

«Он любил своих учеников, любил по-мужски сурово, видя в нас профессионалов. Конечно, это было большим авансом начинающим драматургам, чьи пьесы пылились в литотделах и их никто не читал… Он защитил нас в пору нашей литературной юности, и, когда его не стало, мы почувствовали себя осиротелыми».

А. ГАЛИН

А. Галин

РЕТРО

Современная история в двух действиях

Действующие лица

Н и к о л а й  М и х а й л о в и ч  Ч м у т и н.

Л ю д м и л а — его дочь.

Л е о н и д — ее муж.

Н и н а  И в а н о в н а  В о р о н к о в а.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а  П е с о ч и н с к а я.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а  Б а р а б а н о в а.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

В комнате полумрак, только чудом проникший сквозь тяжелую штору солнечный лучик играет в подвесках бронзовой люстры. Картины в тяжелых рамах. Если бы не было несколько хитроумно запрятанных предметов современного быта: телевизионного экрана, впаянного в стену, проигрывателя, телефона, совершенно незаметных в антикварной меблировке, можно было бы предположить, что в этой квартире доживает свой век старый аристократ. Вполне могла открыться дверь, и вошел бы седой дряхлый слуга — например, тушить свечи. Два мрачно темнеющих бронзовых подсвечника стоят у стены. Но свечи в них не горят.

Входит  Н и к о л а й  М и х а й л о в и ч  Ч м у т и н, высокий худой старик. Небрит. В носках. Рубашка выпущена наружу. Что-то странное с первого взгляда обнаруживается в нем. Похоже, он только что встал после дурного сна. Некоторое время старик стоит у двери с таким видом, будто впервые попал в эту комнату. Что-то бормочет, а что — не разобрать. Прошел по комнате, и стало ясно, что за день он сюда не раз заходил, но, как и сейчас, видимо, без всякой цели. Остановился. Прислушался. Подошел к окну и раскрыл штору. В комнату пробилось закатное солнце.

Ч м у т и н. Гуля-гуля-гуля… Гуля-гуля-гуля… Здравствуй, дурачок. А я тебя ждал. Где же тебя, басурман, носило? Поешь хлебушка… Не хочешь… Водички попей… Блюдце не разбей только, а то меня заругают. Не бойся… Третий день мы знакомы, а ты все меня боишься. Не трону я тебя. У меня ведь в Курске была голубятня. Построил таким же буркачам, как ты, над сараем пирамидку. Улица Максима Горького, дом семнадцать. Рядом церковь, напротив пожарной команды… Внизу река Тускарь течет… За ней поля без конца и края. Я во втором домоуправлении кровельщиком работал. Тоже вроде птицы, жизнь на крышах провел. Сверху мне все видно было. В каком доме свадьба, в каком похороны. Другие, которые на земле жили, успели добра накопить… И с моей специальностью можно было зарабатывать. Прибился к артели, поездки по деревням — вот тебе и круглая сумма. Некоторые ребята, что у меня выучились, до сих пор по России кружат. А я коммунальные дома латал, государственные. Они ведь второпях строились после войны… Для расселения народа. Кому-то надо было за этими инвалидами присматривать. Стали новые ставить, а их сносить… конечно, радуются люди, а мне жаль… Ты, значит, москвич, столичный житель, а я курянин. Летал бы, как другие птицы, в теплые края, обязательно познакомился бы с моими голубями. Попросил я соседа своего, Василия Ивановича, их подкармливать, так он месяц назад умер. Дочь его мне написала. Друг мой, электрик Василий Иванович, умер, а на целых три года моложе меня. Я думаю все, кто их там-то покормит… На церковный двор если догадаются полететь, там старушки богомольные…

Телефонный звонок. Поднимает трубку. Берет со стола лист бумаги и карандаш.

Пожалуйста, говорите… Людмилы нет еще. Подождите. Вы мне продиктуйте, что надо передать, — я для них записываю. (Пауза.) Помедленнее говорите. (Записывает.) Кто разговаривает со мной? Махлаков из управления. Товарищ Махлаков, проверьте: Люда, помоги, сделай четыре купейных до Симферополя. Правильно? Вешаю трубку. (Положил трубку и подошел к окну.) Народ из учреждения едет. А я с работы пешком. За день от земли отвыкнешь, ног под собой не чувствуешь. Я ведь не ходил по улицам, а бегал. Жена никак поспеть за мной не могла. Так за спиной сорок с лишним лет проходила… Потом умерла… Скоро второй год как я вдовец. И вот как я один остался, так совсем дурным сделался… Не ел почти ничего. Желания не было. Дочь потом привезла к себе, положила в больницу для нервных людей. Доктор сказал: вы человек здоровый, только надо хотеть жить. Сказать легко…

Телефонный звонок.

Ты, дружок, не улетай… Подожди.

Старик вновь берет со стола бумагу и карандаш. Поднимает трубку.

Пожалуйста, говорите. Да, это Николай Михайлович. Нет, Людмила еще не пришла. Утром? Ничего не говорила. (Пауза.) Кого приведете? Какие женщины? Почему нельзя по телефону? Так что ей передать? Какие женщины? Хорошо, вешаю трубку. (Записывает.) Леонид сообщил: придут женщины. (Вернулся к окну.) Улетел… надоело стариковскую галиматью слушать. (Подошел к старинным стенным часам.) У них половина третьего. Часы здесь тоже мебель. Сколько на моих? Восемнадцать тридцать две. (Прошел по комнате. Остановился.) Ну что, Василий Иванович, продолжим партию? Посмотрим, что ты надумал со вчерашнего вечера.

Выходит. Возвращается с доской, на которой расставлены шашки.

Как ты мне говорил, Василий Иванович? С кем сражаться будешь? С тобой, больше не с кем. Твой ход, сосед. (Делает ход. Переходит на другую сторону.) Та-ак. Подожди… Василий Иванович, дай-ка я свою дамочку отсюда уберу. Это у тебя их гарем, а у меня всего одна. Что ты на это скажешь? (Переходит на место отсутствующего Василия Ивановича.) А скажу я, Николай Михайлович, вот что… скажу я, кто черными играет, у того и мысли черные… вот что я скажу.

Входит  Л ю д м и л а. Останавливается у двери. Отец, увлеченный игрой, ее не замечает.

Думай, Василий Иванович… думай. Твой ход. А я пока отдохну… Третий месяц живу барином. Муж Людмилы — специалист по старой мебели. Обстановка у них из красного дерева. Старинная работа, ручная… прежних мастеров. Одна кровать занимает половину комнаты. Зять говорил, Григорий Распутин на ней почивал. Хоть вдоль ложись, хоть поперек. Место есть, а детей нет. Чмутины на мне кончились. Долго думаешь, сосед, тебе ходить…

Заметил дочь. Молчание.

Л ю д м и л а. Опять мыл полы?

Ч м у т и н. Пыль подтер.

Л ю д м и л а. Ты выходил сегодня?

Ч м у т и н. В магазин спускался…

Поднимает доску и направляется к двери.

Л ю д м и л а (вслед). В холодильнике должна быть минеральная, принеси.

Старик выходит. Возвращается с бутылкой и стаканом. Людмила жадно пьет.

Налей еще. (Пьет.) Напротив школы ремонтируют дорогу. Жара, грохот, дышать нечем. Голова раскалывается. (Устало.) Кто звонил? Ты записал?

Ч м у т и н. Записал.

Берет со стола лист. Дочь ложится на софу.

Л ю д м и л а. Папа… я вчера накричала на тебя. Из-за этой вазы. Пойми, он над всем трясется, я сама боюсь до чего-нибудь дотронуться. Лучше бы ты разбил какое-нибудь блюдо на кухне…

Молчание.

Ладно, не обижайся…

Ч м у т и н (читает). В двадцать седьмом ЖЭКе для Леонида информация. Звонить или зайти завтра в десять. Твоя портниха перенесла примерку на среду.

Л ю д м и л а. Она не сообщила почему?

Ч м у т и н. Переверзев из Второго пищеторга достал Леониду места на Таганку. Это куда? В тюрьму?

Л ю д м и л а. В театр.

Ч м у т и н. Здесь телефон директора, не разобрал я, какой базы, тот все объяснит про эту Таганку. Мужчина спросил типографию. Гриша. (Замолчал.)

Л ю д м и л а. Какой Гриша?

Ч м у т и н. Гриша оставлен тебе в буфете…

Л ю д м и л а. Груши?

Ч м у т и н. Правильно… Опять мужчина спросил типографию. Родион передал. У тебя завтра возьмут интервью. Подготовь ответ от своего лица, директора спортивной школы на вопрос: кто из питомцев вышел в чемпионы-мастера и о ком можно писать. Махлаков из управления: Люда, помоги, сделай четыре купейных до Симферополя. Леонид сказал, что сюда придут женщины. (Пауза.) Какие женщины?

Молчание.

Л ю д м и л а. Все?

Ч м у т и н. Балерина какая-то, я не разобрал…

Л ю д м и л а. Ну, хорошо… ты покормишь меня? Какое сегодня меню?

Ч м у т и н. Холодный борщ.

Л ю д м и л а. Как мама делала? Умница… Папочка, давай помиримся.

Старик пошел к двери.

Принеси сюда, ладно? Мне надо позвонить. Дай телефон. Сил нет подняться.

Старик вернулся. Подал телефон.

Спасибо. Воду дали? (Пауза.) Горячую воду дали?

Ч м у т и н. Нет.

Л ю д м и л а. С ума сойти… третий день нет воды… Каждое лето нам устраивают эту пытку.

Старик хотел что-то сказать, но не решился. Выходит.

Ты хотел что-то сказать? (Пауза.) Папа!

Молчание.

(Набирает номер.) Алло… Ваня? Позови Леонида. (Пауза.) Это я… (Торопливо.) Нет, не предупреждала. Почему-почему! Не знаю… не успела… Что ты кричишь там? Прекрати! Прекрати, я сказала. (Положила трубку. Через некоторое время — звонок. Помедлив немного, сняла трубку.) Да, это Люся… Что? Не слышу ничего. Ну, хватит! Я и так вся вымотана. Только что вошла. Ты ему что-то сказал? Он говорит про какую-то балерину… Хорошо, дома все расскажешь. Приезжай быстрее. (Положила трубку.)

С т а р и к  осторожно вносит наполненную тарелку.

Папа, сколько раз можно говорить — есть поднос.

Старик повернулся и так же медленно вышел.

Куда ты пошел! Поставь, раз уж принес.

Людмила поднялась, прошла по комнате. Без удовольствия посмотрела в громадное старинное зеркало. Села за стол. Ждет. Входит  о т е ц. На этот раз с подносом, расставляет тарелки.

(Мягко.) Так ведь удобнее и быстрее. А где твоя тарелка?

Ч м у т и н. Я не хочу.

Людмила вышла, вернулась с наполненной тарелкой в руках.

Л ю д м и л а. Садись ешь… и положи сметаны побольше. Возьми ложку.

Ч м у т и н. Поем я… не беспокойся… Потом поем.

Л ю д м и л а. Зачем ты меня мучаешь? Опять ты в носках? Рубашка наружу… У тебя что, нет другой рубашки?

Ч м у т и н. Мне и в этой хорошо.

Л ю д м и л а. Леонид подарил тебе три прекрасные сорочки. Где они?

Ч м у т и н. С чужого плеча не ношу.

Л ю д м и л а. Что за глупости. Он не чужой…

Молчание.

Честное слово, ведешь себя хуже ребенка. Я сейчас подберу рубашку и галстук. Я не помню, туфли у тебя есть приличные?

Молчание.

Почему ты не бреешься? Ты что, бороду отращиваешь? Пойди и приведи себя в человеческий вид… К нам могут прийти гости.

Ч м у т и н. Хорошо, я посижу на кухне.

Л ю д м и л а. Что ты прячешься?

Ч м у т и н. Не знаю, о чем говорить с вашими гостями.

Л ю д м и л а. Не обязательно говорить. Можно послушать. Пойми, все думают, что я тебя прячу.

Ч м у т и н. Поеду-ка я в деревню.

Л ю д м и л а. В какую еще деревню?

Ч м у т и н. В Тонину.

Молчание.

Л ю д м и л а. Нет, папа, я тебя не отпущу… Ты будешь теперь жить в Москве. Это решено.

Ч м у т и н. Не надо мне было сюда приезжать. Вы молодые… Зачем вам старый человек в доме. Там я работу себе найду… кровельщик в деревне — все равно что печник. Скучно мне так без дела сидеть. (Пауза.) Не будешь больше?

Л ю д м и л а. Нет…

Старик собрал посуду и направился к двери.

Подожди… Папочка, давай спокойно обо всем поговорим.

Ч м у т и н (вернулся). Что разговаривать? Я уже туда настроился.

Л ю д м и л а. Ну почему ты не хочешь жить с нами? Тетя Тоня ведь старше тебя.

Молчание.

Я тебя понимаю… (Тяжело.) Сидишь целыми днями в пустой квартире… Что же делать — мы же работаем. (Пауза.) Что же делать?

Ч м у т и н. Тоня еще когда писала… крыша в двух местах прохудилась. Приеду — покрою наново. Все-таки хоть какое-то занятие будет.

Л ю д м и л а. Папа, пойми… я тебя забрала, потому что ты… за тобой надо смотреть. Ты плохо слышишь… Все время разговариваешь вслух. Тоня, наверное, сама чуть жива… не знаю, как вы там будете вдвоем…

Молчание.

Нет! И разговоров быть не может! Нет! Пока была жива мама, я за вас не волновалась.

Ч м у т и н. Ты всегда считала меня дурачком. Зачем ты внушила матери, что я испортил ей жизнь?

Л ю д м и л а. Что? Кто тебе это…

Ч м у т и н. Она сама мне… Все рассказала.

Молчание.

Л ю д м и л а. Что она тебе сказала?

Ч м у т и н. Позапрошлым летом ты путешествовала на юг. Заехала показать мужа. Мы неделю готовились, а вы ушли спать в гостиницу.

Л ю д м и л а. Мы не хотели стеснять вас.

Ч м у т и н. Что же, у нас не нашлось бы места для дочери? Мы пригласили соседей. Люди пришли на тебя посмотреть. Василий Иванович принес баян…

Л ю д м и л а. Я хотела встретиться с подругами…

Ч м у т и н. Люди сидели… потом ушли…

Молчание.

Л ю д м и л а. Ну-ну… Я слушаю.

Ч м у т и н. Утром ты повезла мать по магазинам. Накупила тряпья. Вспомни, что ты ей говорила тогда? Жалела…

Молчание.

Долго она не ложилась вечером. На обновы эти смотрела. Над каждой тряпкой плакала… Душу вы ей смутили перед самой смертью.

Л ю д м и л а. Папа, давай не будем. Мать проходила всю жизнь в одном платье. Если бы я не купила костюм, ее не в чем было бы положить в гроб.

Звонок у входной двери. Людмила вышла. Входит  Л е о н и д. Немолодой, щеголеватый человек.

Л е о н и д. Воду дали?

Л ю д м и л а (входит). Нет.

Л е о н и д (Чмутину). Добрый вечер.

Старик молча собрал посуду и вышел.

Л ю д м и л а. Ты голодный?

Л е о н и д. Спасибо, я пообедал… Так! Ну, что у нас нового?

Л ю д м и л а. Он хочет уехать к тете Тоне в деревню.

Л е о н и д. Да? А ты что?

Л ю д м и л а. Ну, подумай, куда он поедет? Тоня сама еле ходит. (Пауза.) Он мне отец все-таки…

Л е о н и д. Я понимаю, что тебе его жалко… я понимаю!

Л ю д м и л а. Да, жалко… Ты бы отправил свою мать в таком состоянии?

Л е о н и д. В каком состоянии? Ты тоже преувеличиваешь… Он передвигается без посторонней помощи. Здоровый человек…

Л ю д м и л а. Я тебя просила не издеваться над ним.

Л е о н и д. С порога начинаются обвинения. Дай хоть отдышаться. Мы с ним вторую неделю не разговариваем. Я его не трогаю.

Л ю д м и л а. А почему вы не разговариваете?

Л е о н и д. Все темы исчерпаны. Как починить кран на кухне, мы выяснили.

Л ю д м и л а. Когда мы приехали к нам в Курск, ты был вежлив, предупредителен. Может, ты думал, что у него есть деньги?

Л е о н и д. Оказывается, я хотел ограбить своего тестя?

Л ю д м и л а. Тихо! Ты можешь не орать!

Подошла к двери, выглянула в коридор.

Видишь, он вспомнил, что мы остановились в гостинице, а не у них.

Л е о н и д. В какой гостинице? О чем ты?

Л ю д м и л а. Ладно…

Л е о н и д. В общем, слушай! Я сегодня объездил пол-Москвы! Поднял на ноги всю свою клиентуру. На меня смотрели как на идиота. Все привыкли, что я занимаюсь старой мебелью, а не старушками.

Л ю д м и л а. Никто тебя не заставлял! Это твоя идея.

Л е о н и д. Интересно, для кого я это делаю?

Молчание.

Л ю д м и л а. Ну и что ты нашел?

Молчание.

Л е о н и д. Если тебе это не очень нужно… стоит ли городить огород?

Л ю д м и л а. Я уже не знаю, что нужно! Не знаю…

Л е о н и д. Успокойся…

Л ю д м и л а. Ты не хочешь меня понять!

Л е о н и д. Я все понимаю. Ты можешь меня выслушать?

Молчание.

Л ю д м и л а. Господи, господи… (Тяжело.) Ну, что? Что ты улыбаешься?

Л е о н и д. Я кое-что нашел. Старушки, правда, не фонтан. Я искал в основном одиноких, с площадью. Если бы он был членом-корреспондентом, я бы поехал по другим адресам. В общем… увидишь сама. Сегодня придут три барышни.

Л ю д м и л а. Сколько?

Л е о н и д (достал записную книжку). В девятнадцать часов Роза Александровна. В прошлом балерина. Она хочет интеллигентного человека. Я ей сказал на всякий случай, что Николай Михайлович художник… Занимался изделиями на металле. Она была в восторге. Роза Александровна с легким сдвигом в сторону. (Улыбнулся.) Посмотришь, как она одевается.

Л ю д м и л а. Я не понимаю… Ты что, шутишь?

Л е о н и д. Ну какая нормальная женщина за него пойдет? Ничего. Он будет толковать про свое, она про свое. На восемь назначено Нине Ивановне… Она работала в психиатрической лечебнице.

Л ю д м и л а. Он не сумасшедший!

Входит  Ч м у т и н  с подносом.

Что такое, папа?

Ч м у т и н. Ему поесть.

Л е о н и д. Спасибо, Николай Михайлович, я сыт.

Старик вышел. Молчание.

Л ю д м и л а. Ты, конечно, всем рассказал, что у нас за жених.

Л е о н и д. Да, я повесил объявление: «Одинокий сумасшедший ищет спутницу жизни». Не волнуйся, я давал вам прекрасные характеристики. Дочь в прошлом велосипедистка. Тонкая женщина…

Л ю д м и л а. Двадцать лет назад я была такой.

Л е о н и д. Я говорил о твоем уме.

Л ю д м и л а. На самом деле я дура!

Л е о н и д. Мы сегодня опять не в форме? Да?

Л ю д м и л а. Да…

Молчание.

За что он меня ненавидит?

Л е о н и д. За то, что ты живешь со мной.

Л ю д м и л а. При чем здесь ты?

Молчание.

Как мать могла жить с ним? Он занимался своими голубями. Она ходила по двору зачуханная. Этот двор мне снится до сих пор… Я не знала, как вырваться оттуда… И вот опять…

Молчание.

Л е о н и д. Все наладится. Он будет жить с нами рядом. Ты будешь его навещать…

Л ю д м и л а. Как я устала, если б ты знал…

Л е о н и д. За три месяца? Я каждый день общаюсь с такими, как он. Все похожи друг на друга… Боятся умереть, проклинают родственников. Попадаются такие персонажи… Жуть… думаешь, в пятьдесят надо отчаливать. С другой стороны, прожить такой исторический отрезок, видеть столько ужасов и остаться при полном уме?

Л ю д м и л а. Ну и что эта Нина Ивановна?

Л е о н и д. Ей все равно, интеллигент или хозяйственный. Лишь бы был хороший человек. Кстати, чтобы ты знала на будущее, мужья встречаются двух видов: интеллигентный и хозяйственный. Я думал, к какому отнести Николая Михайловича. По умственным и имущественным данным он скорее интеллигент.

Л ю д м и л а. Он не нищий. Деньги мы ему будем давать.

Л е о н и д. Будем. Конечно, будем… Женщины понимают, что за ними стою я.

Л ю д м и л а. Ты хозяйственный?

Л е о н и д (усмехнулся). Я интеллигент с хозяйственной жилкой. (Пауза.) Третья соперница — Диана Владимировна. Работает ночным вахтером. У этой тоже ничего нет, кроме воспоминаний.

Л ю д м и л а. Когда она придет?

Л е о н и д. В двадцать один ноль-ноль. Ровно по часу на каждую претендентку. Как это будет выглядеть? За десять минут до конца сеанса я возьму невесту под руку: «Уже поздно, могу вас подвезти». Отвожу ее и встречаю следующую.

Л ю д м и л а. Ты что?

Л е о н и д. Спокойно! Все должно быть решено сегодня… иначе завтра ты придешь с работы, а он будет где-нибудь между Тулой и Орлом. Пойми, он уже в таком возрасте, когда нам надо принимать за него решения. Самое интересное, как отнесется к браку наш Ромео?

Л ю д м и л а. Нет, не надо… это ерунда… все.

Л е о н и д. Что мы теряем? Надо же что-то делать! Не волнуйся. Все, что потребуется, я скажу сам.

Л ю д м и л а. Хорошо. А если он не захочет? Да другого и быть не может.

Л е о н и д. Я прошу, давай попробуем. Не выйдет — что-нибудь придумаем! Расписывают их без испытательного срока… Мало ли что может случиться с такими молодоженами. Зови отца.

Молчание.

Времени у нас не осталось. Роза Александровна уже в пути.

Л ю д м и л а. Поговори с ним ты, без меня.

Л е о н и д. Ну, отнесись к этому с юмором!

Л ю д м и л а. Как ему об этом сказать? Он подумает, мы хотим от него избавиться.

Л е о н и д. Ты же хочешь, чтобы он был рядом! Жил, наконец, по-человечески, в столице. Не мешай мне — все, что от тебя требуется. Позови его.

Людмила медленно пошла к двери.

Подожди? Принеси какого-нибудь вина, сядем за стол.

Л ю д м и л а. Этих женщин… Надо угощать?

Л е о н и д. Одна из них станет твоей мачехой.

Л ю д м и л а. Кошмар.

Л е о н и д. Поставь что-нибудь дефицитное, чтобы остальным не было обидно. Свадьба, ничего не поделаешь, придется потратиться.

Л ю д м и л а. Какая свадьба?

Л е о н и д. Роза Александровна мечтает снять зал в «Национале». Пригласить труппу Большого театра.

Людмила вернулась. Села в кресло и заплакала.

Послушай. Ты совсем перестала понимать юмор?

Л ю д м и л а. Подожди. Сейчас я его позову.

Л е о н и д. Что ты плачешь?

Л ю д м и л а. Просто так… дай платок.

Леонид подал платок.

Разговаривай с ним по-человечески.

Л е о н и д. Я знаю, как с ним говорить. Зови-зови!

Людмила вышла. Леонид достал бумаги, очки. Входит  с т а р и к. Останавливается у двери.

Ч м у т и н. Людмила сказала… вы хотели со мной посоветоваться. Я слушаю…

Л е о н и д. Николай Михайлович, почему мы с вами не можем подружиться? Допустим, я далек от совершенства. У вас есть свои привычки — у меня свои. Люда сказала, что вы собираетесь уезжать. Почему? Не понимаю. Вспомните, из-за чего мы поссорились в последний раз. Вы решили взять на себя уборку квартиры. Спасибо вам за это — Людмила, действительно, устает, попросили вас быть поосторожнее с мебелью. Сказал, не надо здесь ничего протирать — я всегда это делаю сам. Вас это оскорбило. Вы перестали сюда заходить — сидите на кухне, как Золушка. Эти кресла и стул — все, что осталось от моего детства. Это память о моем отце. Они мне дороги. Все остальное я приобрел с огромным трудом. Для вас это кусок дерева, а для меня детали эпохи… Я мог бы рассказать вам целую повесть об этой несчастной вазе. Все! Давайте о ней забудем. Я повторяю: это мое увлечение. Имею я право на такую слабость? (Пауза.) Может быть, действительно, нам с вами противопоказано жить вместе? Допустим. Есть выход и из этой ситуации. Давайте подумаем о Людмиле. Поверьте, она страдает больше, чем мы. Она стала нервной, вспыльчивой. Вы уедете в деревню, а с каким настроением здесь останется она? Будет думать, как вы и что вы? Ведь все это уже было. Когда умерла Надежда Васильевна, я первый сказал: хватит мучиться — привози отца сюда…

Молчание. Леонид снял очки, спрятал бумаги.

Ч м у т и н. Какой вам нужен совет?

Л е о н и д (улыбнулся). Речь шла о семейном совете. А где Людмила?

Молчание.

Николай Михайлович, вы ведь хорошо выглядите. Вам и шестидесяти не дашь.

Ч м у т и н. Мне семьдесят два года.

Входит  Л ю д м и л а. На подносе коньяк и закуска.

Л е о н и д. На вид вам сорок, сорок пять. Не больше. Люся, папа выглядит твоим старшим братом.

Л ю д м и л а. Спасибо!

Ч м у т и н. Говорите, что вам от меня нужно.

Л е о н и д. Я говорю, вы отлично сохранились. В глубинке люди гораздо крепче, чем в центре. Свежий воздух, грубая пища… Давайте сядем за стол по-семейному.

Л ю д м и л а. Садись, папа.

Л е о н и д. Возьмите рюмочку…

Ч м у т и н (садится). Каждый день здесь праздник.

Л е о н и д. Ну почему у вас такой мрачный вид, Николай Михайлович? Мой директор старше вас, высох до кости — натуральный антиквариат. Представьте себе, недавно женился. Она на сорок лет его моложе… Вот это мужчина! Я на вашем месте не хоронил бы себя. Правильно я говорю, Люда?

Молчание.

Николай Михайлович, приезжаю сегодня к одной старушке оценивать мебель. Она мне говорит: помогите. Она пенсионерка. Ей тоже нужен пенсионер. (Пауза.) Вы пойдите в парк культуры и отдыха. Там целые коммуны. Они ходят, прицеливаются друг к другу. Можно будет духовно общаться. Рядом человек вашего поколения. Зовут ее Роза Александровна. В прошлом балерина. Подарки поклонников. Раньше ведь приходили к женщине не с бутылкой вермута, как сейчас. Ей приносили колечко с камешком. Или вот еще одна знакомая — Нина Ивановна. У нее брат в деревне. Свежие продукты. Она в прошлом медицинская сестра. Если надо сделать укол, не придется ждать в очереди. В вашем возрасте главное — здоровье. Вы знаете… мне пришла в голову мысль… Люся, как ты на это смотришь?

Л ю д м и л а. Что?

Л е о н и д. Я говорю… мысль мне пришла…

Л ю д м и л а. Папа, я работаю, Леонид работает… Ты целыми днями один. За тобой надо кому-то ухаживать. Ты стал заговариваться. Совсем не спишь. Думаешь, мне легко на это смотреть?

Л е о н и д. Николай Михайлович — здоровый мужик. Вполне может работать — сторожить что-нибудь. Не говоря о семейной жизни…

Л ю д м и л а. Прекрати…

Л е о н и д. Серьезно. Давайте мы вас женим.

Молчание.

Хотите, я сегодня приведу невесту. Не одну, а несколько — на выбор.

Молчание.

Л ю д м и л а. Папа! (Пауза.) Ответь же что-нибудь.

Ч м у т и н. Я хочу тишины. Дайте мне спокойно дожить.

Л е о н и д (весело). Мы же предлагаем вам женщину, а не патефон. Надо будет, она помолчит. Надо — скажет что-нибудь. Будете доживать в Москве.

Ч м у т и н. Отправьте меня в деревню.

Л е о н и д (Людмиле). Теперь его заклинит на сельском хозяйстве. (Чмутину.) Знаете что? Я сегодня пригласил… своих старых подруг. Посмотрите сначала — может, какая и приглянется, а потом поговорим.

Ч м у т и н. Что вы от меня хотите?

Звонок у входной двери.

Л е о н и д. Вот и Роза Александровна. Не выдержала — пришла на пятнадцать минут раньше.

Л ю д м и л а. Он так и не побрился!

Ч м у т и н. Что вы надумали?

Л е о н и д. Ничего страшного. Просто посидите с нами. Людмила, иди открывай!

Людмила вышла.

Николай Михайлович, Москва центр культурной жизни…

Ч м у т и н. Кто это пришел?

Л е о н и д. Спокойно-спокойно. Что вы так разволновались? Это женщина. Она не кусается. Я не знал вашего вкуса. Мы начнем с балерины.

Входят  Л ю д м и л а  и  Н и н а  И в а н о в н а, крупная, просто одетая женщина с продуктовой сумкой.

Что такое?

Молчание.

Н и н а  И в а н о в н а. Здравствуйте.

Л е о н и д. Здравствуйте. (Пауза.) Нина Ивановна, мы договорились на восемь часов.

Молчание.

Л ю д м и л а. Проходите, пожалуйста.

Н и н а  И в а н о в н а (проходит). Я шла от дома пешком. Думала, уже восемь.

Молчание.

Л ю д м и л а. Это мой муж…

Н и н а  И в а н о в н а. Мы знакомы с Леонидом Ивановичем.

Л ю д м и л а. Я дочь… вот мой отец…

Н и н а  И в а н о в н а. Очень приятно… Ничего, что я не сняла туфли? У вас такая роскошная квартира.

Л ю д м и л а. Ничего.

Н и н а  И в а н о в н а. Очень приятно…

Молчание.

Л ю д м и л а. Что ты сидишь, папа? Познакомься…

Ч м у т и н. Зачем?

Л ю д м и л а. Просто так… познакомься.

Н и н а  И в а н о в н а. Нина Ивановна.

Молчание.

Л е о н и д. Очень приятно… Дорогая моя, вы поторопились.

Н и н а  И в а н о в н а. Я не вовремя? Вы ужинали…

Л е о н и д. Да, немножко ужинали…

Л ю д м и л а. Мы очень рады. Проходите. Садитесь с нами.

Н и н а  И в а н о в н а. Спасибо. Леонид Иванович, я именно так и представляла вашу жену. Сразу видно, женщина ничем не болеет.

Л е о н и д. Так… Люся, что же мы стоим? Николай Михайлович, Нина Ивановна пришла… так сказать… к вам.

Л ю д м и л а. Вы извините, папа не успел переодеться.

Л е о н и д. Ничего-ничего, Нина Ивановна — свой человек. Людочка, я должен помочь тебе на кухне. Мы вас на минуту покинем.

Л ю д м и л а. Папа, надеюсь, Нине Ивановне не будет с тобой скучно!

Леонид под руку выводит жену. Старики сидят в напряженном молчании.

Н и н а  И в а н о в н а. Если вам надо одеться, вы идите. Я одна посижу.

Ч м у т и н. Я одет.

Н и н а  И в а н о в н а. Правильно. Вы у себя дома.

Молчание.

Жарко на улице. Днем было жарко, и сейчас тоже. В такую погоду я стараюсь не выходить из дому.

Молчание.

У вас, кажется, кроме дочери, детей нет?

Ч м у т и н. Нет.

Н и н а  И в а н о в н а. У меня из родственников только брат. Сколько вам лет?

Ч м у т и н. Семьдесят два.

Н и н а  И в а н о в н а. Мне шестьдесят семь. В такую погоду… к вечеру… так устаешь… что сон не идет.

Молчание.

А вы как спите?

Ч м у т и н. Плохо.

Н и н а  И в а н о в н а. Надо спать. Ночью организм отдыхает.

Ч м у т и н. А он у меня не устает.

Молчание.

Н и н а  И в а н о в н а. В следующий раз вы ко мне зайдете.

Ч м у т и н. А зачем мне к вам заходить?

Н и н а  И в а н о в н а. Я ведь сразу не могу решить, подходите вы мне или нет.

Ч м у т и н. Не подхожу. Нечего и решать.

Подошел к окну, потянулся, достал с подоконника блюдце.

Воды налить надо… птица прилетает.

Н и н а  И в а н о в н а. Какая птица?

Ч м у т и н. Голубь.

Молчание.

До свидания.

Н и н а  И в а н о в н а (растерянно). До свидания.

Входят  Л ю д м и л а  и  Л е о н и д.

Л е о н и д. Так! Николай Михайлович, вы поступаете в распоряжение Людмилы. Нина Ивановна, позвольте отобрать у вас собеседника на несколько минут.

Н и н а  И в а н о в н а. Пожалуйста.

Л ю д м и л а. Папа, пойдем.

Ч м у т и н. Куда?

Л е о н и д. Николай Михайлович, идите-идите. Вам надо переодеться… Побриться… ради такого случая.

Н и н а  И в а н о в н а. Не стоит беспокоиться. Мне уже пора.

Л е о н и д. Нина Ивановна, что такое? Я только на минутку спущусь вниз — забыл закрыть машину. Николай Михайлович, там, в спальне я приготовил костюм и туфли. У вас какой размер обуви?

Звонок у входной двери.

Так! (Пауза.) Как интересно складывается! Люда, кто это может быть?

Л ю д м и л а. Ты откроешь? Я не знаю, кто там…

Л е о н и д. Я тоже не знаю.

Н и н а  И в а н о в н а. У вас должны быть гости?

Л е о н и д. Нет, нет… кроме вас, мы никого не ждали.

Л ю д м и л а. Открыть?

Л е о н и д. Люся! Как же ты забыла — к тебе собиралась прийти Роза Александровна!

Л ю д м и л а. Забыла…

Л е о н и д. Николай Михайлович, не стойте! Идите!

Ч м у т и н. Никуда я не пойду!

Л е о н и д. Наденьте костюм — видите, сколько гостей!

Звонок повторяется.

Нина Ивановна, Роза — старая подруга нашего дома… Меня нянчила с пеленок…

Н и н а  И в а н о в н а. У меня к вам вопрос. Наедине.

Л е о н и д. Людмила…

Л ю д м и л а. Пойдем, папа!

Ч м у т и н. Дай мне денег на билет. Я поеду в деревню!

Л ю д м и л а. Ты всех задерживаешь!

Ч м у т и н. Куда ты спрятала чемодан?

Л е о н и д. Дорогой тесть…

Ч м у т и н (дочери). Я просил, чтобы он со мной не разговаривал! А то я отвечу! Пусть из меня клоуна не делает!

Л ю д м и л а. Какого клоуна? Пойдешь ты или нет?

Чмутин выходит. Людмила за ним.

Н и н а  И в а н о в н а. У него тяжелый характер.

Л е о н и д. Да нет… просто любит пошуметь. Шестьдесят лет — здоров как бык. В ванне стоят гири… бросает, как мячики. (Быстро.) Какой вопрос?

Н и н а  И в а н о в н а. Он знает, зачем я пришла?

Л е о н и д. Конечно. Он в здравом уме и памяти. А что такое?

Н и н а  И в а н о в н а. Мне показалось… Я ему не понравилась.

Л е о н и д. А по-моему, наоборот. Поверьте, я его лучше знаю. Вы сначала приглядитесь друг к другу.

Н и н а  И в а н о в н а. Да, мы торопиться не будем.

Звонок у входной двери.

Л е о н и д. Медлить тоже не следует.

Н и н а  И в а н о в н а. Хорошо. Встречайте гостей.

Л е о н и д. У нас не дом, а проходной двор. Еще кто-нибудь может прийти.

Н и н а  И в а н о в н а. Мне остаться?

Л е о н и д. Конечно. Привыкайте к нашей семье.

Н и н а  И в а н о в н а. Мне кажется, я уже привыкла.

Л е о н и д. Вот и хорошо.

Выходит. Нина Ивановна с удовольствием рассматривает комнату. Видно, что в таких домах ей приходилось бывать не часто. Прячет свою старенькую сумку под стол. Достает зеркальце, но, услышав шаги в коридоре, быстро прячет его. Входят  Л е о н и д  и  Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Прямая, тонкая старушка в замысловато закрученной шляпке. На ней белое платье послевоенной моды, на плечах кружевная накидка, в руках ридикюль и китайский зонтик.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы не сказали, как я выгляжу.

Л е о н и д. Как всегда, изумительно.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Ну! Где же мой старичок!

Л е о н и д. Роза Александровна, разрешите вам представить нашу… близкую… Нину Ивановну.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы собрали всех родственников, чтоб на меня посмотреть? (Нине Ивановне.) Очень рада. Надеюсь, мы с вами подружимся.

Н и н а  И в а н о в н а. Я тоже надеюсь.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Можно, я вас поцелую?

Н и н а  И в а н о в н а. Очень приятно.

Целуются.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Леонид, простите, я запамятовала ваше отчество…

Л е о н и д. Роза Александровна, вы же всегда звали меня по имени.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Не может быть, мужчин я величаю по имени-отчеству.

Л е о н и д. А меня можно просто по имени…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Не рано ли? Дайте мне взглянуть сначала на вашего отца. Или он тесть? Я все перепутала. Поверите, до сих пор не могу прийти в себя.

Л е о н и д. Это ваше дежурное состояние.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Интриган! (Нине Ивановне.) Представляете! Приехал сегодня этот молодой человек, налетел как вихрь, все за меня решил…

Л е о н и д. Не надо, дорогая. Не выдавайте наших семейных тайн. Нина Ивановна обо мне бог весть что подумает.

Н и н а  И в а н о в н а. Плохого не подумаю.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Ах, какое зеркало!

Подошла к зеркалу. Молчание.

Л е о н и д (тихо). Она немного со смуром. Близка к вашему профилю.

Н и н а  И в а н о в н а. Приятная женщина.

Л е о н и д. Изумительная.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я привыкла к большим зеркалам. У меня когда-то было свое, от пола до потолка. Мне подарил его Виталий Давыдович Шамардин. Вы, конечно, слыхали о нем?

Л е о н и д. Ну еще бы! Нина Ивановна тоже слышала. Правда?

Н и н а  И в а н о в н а. Очень может быть.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Это был крупнейший инженер, строитель мостов. Таких мужчин сейчас нет. Голова вот такая — чемодан мозгов. Рост два с половиной метра, в машине он сгибался пополам. Сколько премий и наград получал… Какой это был благородный человек…

Н и н а  И в а н о в н а. Я помню, у нас лечился один инженер, но он строил электростанции.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Это совсем другой инженер. Он, напротив, был небольшого роста. Звали его Александр Петрович Стеблов.

Н и н а  И в а н о в н а. Я уже не помню, как его звали. Помню, что инженер.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Сашенька Стеблов… Стебелек, как его звали близкие друзья. Боже мой, какие стихи он мне писал, какие письма… Он хотел назвать плотину моим именем. Плотина «Роза»! (Пауза.) Вот уже много лет прошло, как он умер. (Леониду.) А где же хозяйка этого милого дома?

Л е о н и д. Моя жена приводит в порядок квартиру.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. У вас так чисто. Неужели она сама все убирает? Я за всю жизнь ни разу не взяла веник в руки. Дома меня невозможно застать: я бываю на всех премьерах… Боже мой! Какое прелестное бюро! Здесь ваша жена хранит любовные письма?

Л е о н и д (подошел к бюро). Любовные письма в нем когда-то хранила княгиня Барятинская. Моя жена здесь держит свои спортивные трофеи…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы не писали ей ни одного пылкого письма?

Л е о н и д. А она бы мне не ответила.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Женщине необходимо получать письма. А какая мука ждать его… читать по ночам, везде носить с собой. Нет. В наше время мужчины писали.

Л е о н и д. Телефонная связь была в зачаточном состоянии, сейчас любят по проводам.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Разве сейчас любят? Смотришь по телевизору или на сцене. Приходишь в ужас! С женщиной говорят, как с кавалеристом. Разве раньше можно было назвать женщину «членом коллектива»? Вчера смотрела пьесу. Какая-то птицеферма… Стоит на трибуне работница и говорит: «Члены нашего женского коллектива». Ей почему-то аплодируют… Если уж коллектив чисто женский, я бы сказала: «наши амазонки».

Л е о н и д. Чудесно. «Наши амазонки заготовили в текущем квартале два миллиона яиц».

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Сколько прекрасных слов! Ненаглядная, несравненная… незабываемая…

Н и н а  И в а н о в н а. Еще можно сказать — голубушка.

Л е о н и д. Голубушки, я вижу, Николай Михайлович задерживается. Не выпить ли нам?

Н и н а  И в а н о в н а. Что вы, Леонид Иванович! Я совсем не пью.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А я бы выпила чего-нибудь.

Л е о н и д. Коньяк?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А шампанского у вас нет?

Л е о н и д. Все есть. Немного погодя Людмила займется сервировкой. Я вам налью капельку.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Только пригубить.

Леонид наливает.

Что вы! Это слишком много! Вы хотите меня споить. Боже мой, как давно я не пила…

Л е о н и д (выпил). Смелее, Роза Александровна.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я потеряю контроль над собой. (Выпила.) Огонь, просто огонь…

Л е о н и д. Закусите.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Благодарю… Все вокруг поплыло. Что вы со мной сделали? А ваш тесть не пьет? Все художники — пьяницы. У меня был друг, Яков Пархоменко. Примитивист. Боже мой, сколько он выпил за свою короткую жизнь шампанского. А в каком направлении творит ваш тесть?

Л е о н и д. Мой тесть нашел себя в технической эстетике. Изделия из металла.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Век! Сейчас все техническое. Вместо Парнаса — комбинат. Вместо Пегаса — трактор. Можно мне пересесть в то глубокое кресло?

Л е о н и д (пододвинул кресло). Это кресло знаменитого полковника Клюка фон Клюгенау. В октябре тысяча восемьсот тридцать четвертого года с отрядом всего в три с половиной тысячи человек он прошел с боями от Термиз-хан-Шуры до аварской столицы Хунзаку. Наголову разбил племя Шамиля и назначил аварским правителем Аслан-хана Казикумухского. (Пауза.) Обивка с тех пор не менялась.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Леонид Иванович, почему вы работаете мебельным инспектором? У вас такая светлая голова. (Пауза.) Я все время хотела задать вам этот вопрос. Вы, кажется, историк?

Л е о н и д. Да, историк.

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я вас не огорчила?

Л е о н и д. А почему я должен был огорчиться? Мебель тоже своего рода история… В этой науке все уже сказано… добавить что-то новое, как говорится, не всякому дано…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Извините…

Л е о н и д. Вам удобно?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Да… Благодарю. Господи, как здесь хорошо. Я как будто попала в свое прошлое. (Нине Ивановне.) Правда?

Молчание.

Как вас зовут, дорогая?

Н и н а  И в а н о в н а. Нина Ивановна.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Нина… красивое имя. Вы не курите?

Н и н а  И в а н о в н а. Нет. А вы неужели курите?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Сорок лет дымлю. Я и в гроб лягу с папиросой. (Закуривает.)

Н и н а  И в а н о в н а. Зачем же вы себя губите… отравляете организм?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я бросила в пятьдесят восьмом году. Продержалась неделю.

Н и н а  И в а н о в н а. Женщине не идет курение.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Настоящей женщине все к лицу. Все мои подруги курят. Элеонора Нарвицкая, замечательная пианистка, начала курить на войне. Она аккомпанировала песне «Давай закурим». Певица давала ей папиросу… она закуривала… Бойцы очень смеялись. Мы были с ней в одной бригаде… Я танцевала, пела, читала стихи…

Молчание.

Л е о н и д. Роза Александровна, кажется, загрустила.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Память… Ничего не могу поделать. О ком ни заговорю, тот или умер, или умирает… Я боюсь звонить друзьям. Может быть, поэтому и мне перестали звонить. Думают — умерла. А я жива… странно, не правда ли?

Молчание.

Сколько людей я знала… каких людей! Куда все ушло?

Молчание.

Н и н а  И в а н о в н а. Если следить за организмом, можно долго прожить.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А вы, милочка, из какой области?

Н и н а  И в а н о в н а. Москвичка.

Л е о н и д. Нина Ивановна — специалист по психологии мозга.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы не знали Куваева?

Леонид подошел к, двери. Прислушался.

Л е о н и д. Знали — знали…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Боже мой, какой был психиатр! Он мог загипнотизировать сто человек сразу. Могучий! Похож на Люцифера. Ходил по сцене в длинном фраке и держал бороду в кулаке. А какой был пронзительный взгляд. Я пришла на сеанс и заснула первой. Потом мы познакомились. У нас были гастроли в Тбилиси. Господи, какое чудесное время. Грузины… красное вино. Я помню… ночь. Звезды до самого утра не исчезали с неба… Было солнце и звезды… Какой-то старик пел песни… Ассистентка Куваева Сонечка играла на аккордеоне… Танго. Он меня пригласил. Усталый после сеанса… тихий, большой ребенок… Что же он мне тогда говорил? (Пауза.) Ах, мы танцевали танго… южное танго. В этом было что-то ресторанное, а до этого я говорила о балете… Но он мило меня успокоил. Танго, сказал он, танец воспоминаний. Светлая грусть прожитых дней. (Напевает.) Он был прав… Когда я слышу мелодию танго, я закрываю глаза и вспоминаю.

Л е о н и д. Вы элегия, а не женщина.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (закрыв глаза и напевая). А вы видите что-нибудь?

В дверях появился  с т а р и к. Рядом Л ю д м и л а. Заметив Розу Александровну, Чмутин не решается идти дальше.

Л ю д м и л а (тихо). Папа, успокойся…

Ч м у т и н (тихо). Давай чемодан…

Л е о н и д (громко). Проходите, Николай Михайлович.

Старик быстро скрывается. Людмила остается.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (открывая глаза). Где он?

Л ю д м и л а (расстроена). Леонид, можно тебя?

Л е о н и д. Роза Александровна, стоило вам подумать о моей жене, и она появилась.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я обладаю магнетизмом.

Л е о н и д. Познакомьтесь…

Л ю д м и л а. Людмила.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Детка, можно я вас поцелую?

Л ю д м и л а. Можно… Пожалуйста.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (целует). Какая здоровая щечка! Какие волосы. Просто кустодиевская ню.

Л ю д м и л а. Извините, я занимаюсь по хозяйству. (Леониду.) Можно тебя на минутку?

Л е о н и д. Люда, мы заждались Николая Михайловича. Он, что, не хочет наводить марафет? Папа у нас большой оригинал. Ходит по-русски, в носках, с бородой. Лев Николаевич Толстой. (Жене.) Пусть так выходит.

Л ю д м и л а. Ты мне нужен.

Л е о н и д. Что случилось?

Ничего не ответив, Людмила выходит.

Видите, Роза Александровна, какие теперь жены. Без мужа, как без рук. Я на секунду удаляюсь. Не скучайте.

Н и н а  И в а н о в н а. Я хочу успеть в магазин до закрытия. По вечерам я покупаю творог. Может, мне зайти в другой раз?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я вас не отпущу. Идите, Леонид Иванович. Я хочу посекретничать с вашей родственницей.

Л е о н и д. Нина Ивановна… вы понимаете. Сейчас я включу стереофонию. Мы с Люсей увлекаемся современной вкусовой музыкой. Можно потрястись — ликвидировать избыток углеводов. (Выбирает пластинку.) Вы, конечно, привыкли к классическому наследию прошлого. (Включает проигрыватель.) Шаляпин. Арии из опер.

Выходит. Звучит голос великого певца.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Как вам эта история с аэропланом? Я третий день дрожу от возмущения.

Н и н а  И в а н о в н а (улыбается). Вы артистка?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. В прошлом. Все в прошлом. В молодости была красивая. Когда шла по улицам, офицеры выстраивались коридором и кричали: «Дорогу красоте». Где вы практикуете?

Н и н а  И в а н о в н а. Я медицинская сестра. Работала в доме скорби. (Пауза.) Я тоже могу вспомнить. Но лучше забывать… на душе становится очень тяжело.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Несколько лет назад я завела собачку. Соседи написали письмо управдому. Я боялась, что они ее убьют, и отдала. Представляю, как они возмутятся, когда я заведу мужа. Скажите, он не слишком дряхл?

Н и н а  И в а н о в н а. Кто?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Этот Николай Михайлович. Сколько ему лет?

Молчание.

Леонид сказал, он поднимает гири по утрам.

Н и н а  И в а н о в н а. Мне он сказал то же самое.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Значит, это правда?

Н и н а  И в а н о в н а. Вы родственница или знакомая? Я не поняла.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Меня хотят сосватать с Николаем Михайловичем. Что вы мне посоветуете?

Молчание.

Раньше мне бы это и в голову не пришло. У меня умерла сестра, и я осталась совсем одна. Она заснула и не проснулась… Мне не на что было похоронить ее. Я продала кресла и так познакомилась с Леонидом. Теперь… тоже… боюсь умереть во сне. Каждая ночь для меня пытка. А если рядом живой человек, все-таки не так страшно.

Молчание.

Что же он так долго не выходит? (Засмеялась.) Может быть, они его там гримируют под молодого человека?

Входит  Л е о н и д. Явно чем-то озабочен.

Л е о н и д. До чего раскрепостились жены! Я должен знать, что у нее лежит на кухне. Вы здесь не скучали?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Ваша родственница — очень интересный собеседник. Когда вы, наконец, покажете мне жениха? Я вся заинтригована!

Н и н а  И в а н о в н а. Извините, я не родственница.

Л е о н и д. Нина Ивановна, мы же договорились…

Звонок у входной двери. Молчание.

Кажется, кто-то пришел.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Да, я слышала звонок.

Входит  Л ю д м и л а.

Л ю д м и л а. Это к нам.

Л е о н и д. Спокойно. Ничего страшного. Люда, вспомни, бабушка перед смертью просила не забывать ее подругу. Ты помнишь тетю Диану? Я ее сегодня пригласил.

Л ю д м и л а (зло). А она меня помнит?

Л е о н и д. Конечно, забыла. Вы не виделись сорок два года.

Л ю д м и л а. Сорок два мне будет в октябре.

Л е о н и д. Ты предлагаешь оставить тетю Диану на лестнице?

Л ю д м и л а. Это твоя бабушка просила…

Л е о н и д. Я имел в виду… наша…

Звонок повторяется.

Не волнуйся, все будет хорошо.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Где же ваш отец, детка?

Л ю д м и л а. Здесь… он дома.

Л е о н и д. Людочка, иди поторопи его.

Людмила вышла.

Пардон… я опять удаляюсь. Сегодня будет вечер встречи ветеранов. Мы замечательно проведем время. (Выходит.)

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Объясните мне, кто должен прийти. Я ничего не поняла.

Н и н а  И в а н о в н а. Вы меня, пожалуйста, не спрашивайте. Я сама здесь в первый раз.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Первый?!

Н и н а  И в а н о в н а. Представьте себе!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я удивлена…

Входят  Л е о н и д  и  Д и а н а  В л а д и м и р о в н а, опрятная, крошечная старушка.

Л е о н и д. Позвольте представить вам Нину Ивановну…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Диану Владимировну…

Л е о н и д. Вот именно…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Барабанова.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Песочинская.

Молчание.

Л е о н и д. Нина Ивановна Воронкова. Прошу вас, проходите.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Вы сегодня так торопились, что я не успела сказать: вечер у меня не весь свободный, поэтому я пришла пораньше. Я не знала, что у вас будут гости. (Протягивает завернутую в бумагу книгу.) Это вам.

Л е о н и д. Диана Владимировна, стоило ли тратить деньги? (Развернул.) Сборник монгольских загадок. Вы меня растрогали. Садитесь.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Леонид Иванович, я хочу вас спросить…

Л е о н и д. Не надо…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я хотела бы понять…

Л е о н и д. Вы уже выпили… немного захмелели, лучше я вас спрошу. Вот вы упомянули о магнетизме. Я знал одного рентгенолога, который притягивал металлические предметы. Утром жена помогала ему встать с постели… сетка была металлическая. Правда, это происходило с ним после сильного алкогольного возбуждения…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я тоже когда-то знала пьяницу-рентгенолога. У него дома жила обезьяна по имени Сатана. Она умела стирать.

Л е о н и д. Что вы говорите! Заботилась о хозяине?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Да, он ее споил. Усаживал животное за стол, наливал в рюмку и пил с ним. Прошло время, и обезьянка сама без его помощи стала находить спиртное. Хозяин приходил, а она уже не держалась на ногах… Ее пробовали лечить — не помогло.

Л е о н и д. Бедняжка.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Где же мой жених?

Молчание.

Н и н а  И в а н о в н а. Скромнее себя ведите, пожалуйста…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы мне это?

Н и н а  И в а н о в н а. Вам.

Л е о н и д. Нина Ивановна, вспомните клятву Гиппократа.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вас пригласили на меня посмотреть. Смотрите, только не делайте мне замечаний.

Н и н а  И в а н о в н а. Я не на вас пришла посмотреть.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Ради бога… Леонид Иванович, объясните, кто эта женщина?

Н и н а  И в а н о в н а. Пришла посидеть и все.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я ведь не возражаю — сидите.

Н и н а  И в а н о в н а. А вы не можете возражать. (Диане Владимировне.) Вы тоже пришли свататься?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я? Я не понимаю… Леонид Иванович, что происходит?

Молчание.

Н и н а  И в а н о в н а. Что же это получается? Сначала одна пришла, потом другая.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Простите… меня пригласили.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Меня тоже пригласили!

Н и н а  И в а н о в н а. А я, значит, пришла без приглашения?

Л е о н и д (мягко). Дорогие мои, во-первых, успокойтесь… Вы все получили приглашение… Каждая из вас в равной степени может рассчитывать… честное слово, я не хотел вас собирать вместе.

Молчание. Входит  Л ю д м и л а. Оглянулась на дверь.

Л ю д м и л а. Входи, папа.

Вошел  Ч м у т и н. Старушки демонстративно не смотрят в его сторону. Старик небрит, в носках.

Л е о н и д (тихо). Туфли можно было…

Л ю д м и л а. Ничего… пусть ходит в носках.

Л е о н и д. Ну вот, наконец, я могу представить вам моего тестя. Николай Михайлович, познакомьтесь, пожалуйста. Ветеран сцены Роза Александровна Песочинская.

Ч м у т и н. Здравствуйте.

Молчание.

Л е о н и д. Диана Владимировна. (Пауза.) С Ниной Ивановной вы уже познакомились.

Молчание. Леонид смотрит на притихших старушек. Выключает проигрыватель.

Ну что, Людмила, будем пить чай?

Л ю д м и л а. Будем… Папа, достань, пожалуйста, чашки.

Л е о н и д. Не надо, я подам. Николай Михайлович, а вы садитесь, на главное место…

Старик садится. Леонид достает чашки, тягостное молчание.

Люся, что мы предложим выпить нашим дорогим гостям?

Л ю д м и л а. Я не знаю, что они пьют.

Л е о н и д. Роза Александровна попросила шампанского. (Пауза.) Давай, дорогая, открывай свой погребок.

Людмила достала шампанское.

Нина Ивановна, а вам что прикажете?

Н и н а  И в а н о в н а. Мне не надо ничего.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я, пожалуй, тоже откажусь. На работу еще идти…

Молчание.

Л е о н и д. Садись, Люсенька… Ну, что же вы притихли, голубушки?

Л ю д м и л а (Диане Владимировне). Вы еще работаете?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Да. А что вас так удивило?

Л ю д м и л а. Сколько же вам лет?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Странный вопрос…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я еще гимназию захватила. (Пауза.) Да, я работаю… ночным вахтером. У меня есть внуки, а раз есть внуки, нужны деньги.

Л ю д м и л а. А родителей у них нет?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Мой сын не умеет зарабатывать деньги. Я воспитала честного человека.

Л е о н и д. Вам нужен близкий человек — он поможет. Вы заслужили право на личное счастье.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я хочу заслужить хоть бы одну слезинку на своей могиле. Недавно провожали одну нашу сотрудницу — почти никто не плакал.

Л е о н и д. Сотруднице, пожалуй, было уже все равно.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. У человека ведь живое сердце, а не капроновое!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А вот у меня детей нет.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Мне жаль вас. Человек должен о ком-то заботиться…

Л е о н и д. Золотые слова, Диана Владимировна. Правда, Нина Ивановна?

Н и н а  И в а н о в н а. Я об этом не думаю больше!

Л е о н и д. Золотые слова. По капельке шампанского вам и Розе. Нина Ивановна, вам буквально на донышке.

Н и н а  И в а н о в н а. Зачем? Вы им подносите.

Молчание.

Л ю д м и л а. Тебе тоже достаточно.

Л е о н и д. Успокойся, дорогая… Чем ты недовольна?

Л ю д м и л а. А тебе весело? Ну, спасибо…

Л е о н и д. Выпей и успокойся.

Л ю д м и л а. Отойди от меня.

Молчание.

Л е о н и д. Николай Михайлович, что происходит с вашей дочерью?

Л ю д м и л а. Не трогай его!

Л е о н и д. Людмила Николаевна, мы сидим с культурными людьми. Почему никто не пьет?

Л ю д м и л а. Берите закуску… не стесняйтесь. (Смотрит на отца.) Папа, тебе положить чего-нибудь?

Молчание. Старик неподвижен. Время от времени на него посматривают сидящие за столом.

Л е о н и д. Николай Михайлович, ухаживайте за дамами. Скажите нам что-нибудь.

Молчание.

Л ю д м и л а. Скажи, папа… а то еще подумают, что ты немой.

Ч м у т и н. Обо мне бог позаботился. Рассудка лишил…

Л ю д м и л а. Что?

Молчание.

Л е о н и д. Николай Михайлович, мы несколько не поняли…

Ч м у т и н. Вы говорили, что я сумасшедший. Так, наверно, и есть. Видения у меня уже начались… Мебель у вас дворцовая… У них мебель… такая… кажется, что она не моя дочь, а царская… к ней сюда на поклон ходят… просят. Хотят детей спортсменами сделать. Потом приходят сюда… гости… А мне в голову лезет и лезет… Я жизнь вспоминаю… и понять ничего не могу… Что же теперь с ней сталось? Мне, простому человеку, что делать? Может, я чего-нибудь не вижу… конечно, столько лет просидел на крыше… а когда спустился, время прошло… все кругом изменилось. Так я залезу опять туда и буду сидеть! Поднимется кровля, и я на ней полечу! Вот так уж чудится! Полечу!.. Куда глаза глядят… Полечу-полечу…

Л ю д м и л а. Папа…

Ч м у т и н. Не хочу я видеть… я не хочу… Не надо мне. Зачем вам, гражданки милые, ненормальный старик? Откуда они вас выписали… Не знаю… Кто вы такие, не ведаю…

Л ю д м и л а. Папа, замолчи!

Молчание.

Ч м у т и н. Да что я буду молчать? Как же мне молчать! Пока живет человек, он говорить должен… Он там молчать будет! Вот… Гражданки… Нет… Гражданки… У меня такое… Здесь…

Л е о н и д (тихо). Налей воды…

Л ю д м и л а. Папа, ну что с тобой? Выпей воды!

Ч м у т и н. Такое! Я знаю, почему ты меня дураком считаешь! Залез на крышу пятьдесят лет назад, залез… с птицами разговаривал, а мог большим человеком стать… У тебя, дочка, жизнь легкой не была. Ты педали крутила… Сама зарабатывала… Ты сама до всего дошла… А мать внука так и не дождалась!

Л ю д м и л а. Замолчи, я тебя прошу!

Ч м у т и н. Ведь ты же высохла… Мать наша когда с животом ходила — обещала парня! Парень… Будет только парень… Недаром ей так казалось! И ей жалко было про тебя вспоминать, доченька… несчастная она, — говорит…

Молчание.

Л ю д м и л а (тихо). Развози их…

Л е о н и д. Людмила, что с тобой? По-моему, Николай Михайлович очень интересно говорил…

Л ю д м и л а. Развози их!

Молчание.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Знаете… Мне пора.

Л е о н и д. Диана Владимировна, я прошу — останьтесь.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Нет, мне надо уходить.

Л е о н и д. Вам не придется больше работать. Я буду помогать вашим внукам.

Нина Ивановна вышла из-за стола.

Нина Ивановна!

Н и н а  И в а н о в н а. Если вам сиделка нужна, пусть она нанимается! У нее доброе сердце.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Меня вы только не трогайте!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Нина Ивановна, вы — женщина из очереди.

Н и н а  И в а н о в н а. Амазонка!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Кто-нибудь защитит меня от этой особы?

Н и н а  И в а н о в н а. Магазин! Мне надо в магазин!

Л е о н и д. Какой магазин?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы — знаете кто, Николай Михайлович?

Л е о н и д. Роза!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы Парис!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я тороплюсь… Людмила Николаевна, так, кажется, вас зовут… проводите меня.

Л е о н и д. Людмила, сядь!

Л ю д м и л а (отцу). Ты высказался, наконец. Теперь тебе меня жалко? А когда мне не в чем было выйти зимой на улицу, тебе не было жалко? Когда мать ходила по соседям за керосином? Мыла полы за гроши? Я у тебя ничего не просила.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Извините…

Л е о н и д. Диана Владимировна, у меня внизу машина… Я вас доставлю на моем автомобиле! Нина Ивановна, вернитесь на место. Я вам говорю — на место!

Н и н а  И в а н о в н а. Магазин…

Л е о н и д. Какой магазин? Я спрашиваю, какой магазин?

Н и н а  И в а н о в н а. Молокосоюз.

Л е о н и д. Номер магазина?

Н и н а  И в а н о в н а. Он в моем доме.

Л е о н и д. Адрес вашего дома?

Н и н а  И в а н о в н а. Адрес? Сейчас… Дом… номер… Сейчас…

Л е о н и д. Все ясно! (Снял трубку.) Алло! Центромолокосоюз? Отметьте у себя где-нибудь: Нина Ивановна Воронкова. (Закрыл ладонью трубку.) Что вам?

Н и н а  И в а н о в н а. Творог!

Л е о н и д. Сколько?

Н и н а  И в а н о в н а. Двести грамм. Одной мне больше…

Л е о н и д (в трубку). Записали? Будете лично выдавать ей четыреста грамм творога. Она жена моего тестя. (Положил трубку.)

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Проводите меня, пожалуйста.

Ч м у т и н. Гражданки!

Л е о н и д. Подождите, Николай Михайлович!

Ч м у т и н. Гражданки, кто из вас одолжит мне денег на билет?!

Л е о н и д. Я вам одолжу!

Ч м у т и н. Помогите мне уехать. А то я пешком уйду.

Л е о н и д (жене). Ну, уведи же его!

Л ю д м и л а. Попробуй уведи! Пожалуйста…

Л е о н и д. Николай Михайлович, я вас прошу…

Ч м у т и н. Я верну с пенсии… пришлю до копеечки… Вы должны понять старого человека…

Л ю д м и л а. Замолчи! Замолчи ты, наконец!

Быстро выходит из комнаты. Молчание.

Л е о н и д. Николай Михайлович, пожалуйста, пойдемте к вашей дочери. (Пауза.) Я чувствую, женщины начинают вас бояться.

Молчание. Чмутин тяжело поднялся и вышел.

Вы все торопитесь. Поэтому я буду краток. Людей, которые мне помогли, я не забываю. Роза Александровна…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Что? Что вам угодно?

Л е о н и д. Вы хотели шампанского. Пейте… Новосветское, из специальных кладовых.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Спасибо… не буду.

Л е о н и д. Тогда вспомните, сколько вы получили за кресло. Вы плакали, вам было трудно… Кто достал для вашей сестры место на кладбище?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я вам благодарна…

Л е о н и д. Это ваше частное дело… Благодарны вы или нет. Меня давно научили, что благодарность — понятие сугубо материальное. Я тоже склонял голову и говорил «спасибо»… До тех пор, пока не заметил, что меня жестоко обманули в детстве… Высокие слова… душевное волнение… словом, я давно не верю. Да, Роза Александровна, из меня мог бы выйти ученый. Я был, как говорится, из первых учеников. На последнем курсе написал работу, читал ее профессору, как Пушкин Державину. Старик разволновался, поцеловал меня в лоб.

Молчание.

Диплом исторического факультета я подарил маме и изучаю историю в каптерке своего магазина… Каких только историй я не услышал… кого только не спасал… накидывал трешку. Увы… мои дорогие… к сожалению… к великому моему сожалению, слова — это колебание воздуха. (Пауза.) Простите за это маленькое биографическое отступление, вернемся к нашему делу. Диана Владимировна, вы интеллигентная женщина… Я видел, сколько у вас дома книг… Вы продали семейную реликвию — стол вашего отца, профессора права… Кстати, знайте, кто сидит теперь за этим столом! Товарищ Переверзев — Второй пищеторг! Рыжая щетина… Золотой перстень врос в мясо… Игра судьбы — именно я обставил ему домашний кабинет. Но, Диана Владимировна, и ваш отец, профессор права, не предполагал такой метаморфозы? Вы хотите, чтобы ваш сын поехал на эти деньги в Коктебель. При чем здесь я? Почему я должен звонить в Союз кинематографистов? Я, рядовой зритель…

Молчание.

Итак, вы меня используете. А разве на мне написано, что я должен кому-то прислуживать? (Пауза.) Вы знаете, что я всем накидываю как могу… Товарищ Переверзев покроет расходы, не в этом дело… Я привык к вашим слезам и проклятиям. Я ко всему привык… Только одного не выношу — когда меня считают лакеем…

Молчание.

Если кому-нибудь пришелся по сердцу мой тесть… милости прошу… Если нет — забудьте, кто я и как меня зовут. (Пауза.) Я пойду… к Николаю Михайловичу… вы успокойтесь… подумайте… договоритесь, кто из вас его осчастливит. Может быть, я жесток, но ничего не поделаешь… Я никого не заставляю.

Выходит. Старушки сидят, не шелохнувшись.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Он хотел жениться сразу на трех? Сатир!

Молчание.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Вы много раз были замужем?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Ни одного раза.

Молчание.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Хотите — оставайтесь… Я ухожу. Немедленно ухожу отсюда!

Входит  Л ю д м и л а.

Л ю д м и л а (тихо). Муж никуда не поедет.

Н и н а  И в а н о в н а. Доберемся без его помощи.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Приятно было познакомиться.

Л ю д м и л а. Спасибо.

Н и н а  И в а н о в н а (Розе Александровне). А вы что, остаетесь?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (вышла из-за стола). Детка, я вас поцелую на прощание. (Целует.)

Старушки проходят мимо. Людмила садится. Через некоторое время в комнату вошел  Л е о н и д. Молчание.

Л ю д м и л а (тяжело). Поедем на вокзал. (Пауза.) Заодно сделаешь купе до Симферополя.

Л е о н и д. Кому?

Л ю д м и л а. Меня просили.

Молчание.

Одевайся. (Пауза.) Давай ключи — я поведу машину.

Л е о н и д. Куда ты так торопишься?

Л ю д м и л а. Утром он будет в Курске и через три часа в деревне.

Леонид бросил ей ключи. Людмила вышла. Подождав немного, покидает комнату и Леонид. Едва слышно захлопнулась дверь и в глубине квартиры. Тишина.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же комната. Тишина. Звонит телефон. Входит  Ч м у т и н. Одет. Обут. Видно, что собрался в дорогу.

Ч м у т и н (в трубку). Слушаю… Нет его. (Положил трубку.) Никого нет. (Подошел к окну.) А ты здесь… Вот видишь, дружок, надо умирать, а я все живу. Не хочет бог меня к себе забирать. Ты у него за отца считаешься — попросил бы за меня. Сколько я домов покрыл — не сосчитать, а он кровельщиков уважать должен. Наша работа для людей не очень заметна. Они голову редко от земли подымают, а ему сверху видно… хорошо. Вон в Москве крыш сколько. У каждой свой чин есть. Зеленая — генерал. Сапоги под мрамор. А там я над всеми крышами командиром буду. Первым делом я бы проверил рядовых. Их по России видимо — невидимо. Кому желоба заменить, кому конька приладить. Лестницу в руки, гвоздь в зубы — и наверх. Прихвачу Василия Ивановича, он электрик — развесит везде фонари. Здесь-то круглые сутки день, а по окраинам — темная ночь. На всю Тонину деревню горят две лампочки и все…

Звонок у входной двери.

Не дадут нам с тобой помечтать… Уезжаю я, дружок, вот так…

Выходит. Через некоторое время входит  Р о з а  А л е к с а н д р о в н а, останавливается у двери.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я пришла одна…

Входит  с т а р и к.

Вы что, меня не узнали?

Ч м у т и н. Узнал.

Проходит в глубину комнаты.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Предложите же мне войти!

Ч м у т и н. Вы вошли уже…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Предложите мне сесть.

Ч м у т и н. Хозяев нет дома…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я пришла к вам.

Ч м у т и н (взволнован). Зачем ко мне входить? Не такой я человек…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Подождите, включите, пожалуйста, электричество. Я не люблю темноты.

Старик включает свет. Роза Александровна садится.

Я сидела во дворе на скамейке, обдумывала, что здесь произошло… Ваши дети прошли мимо… Мне захотелось вернуться. (Пауза.) Скажите, почему они вас решили женить?

Ч м у т и н. Не знаю…

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы мне напоминаете султана из романа Марчмонта «Западня любви»… Помните? Или вы таких легкомысленных книг не читали?

Молчание.

Меня смутило ваше выступление за столом… Вы просили денег… У меня их нет.

Ч м у т и н. Не надо мне ничего.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Честное слово, я бы вам одолжила… недавно потратилась, а пенсия только через две недели…

Ч м у т и н. У меня своя пенсия есть…

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Леонид говорил, что вы художник.

Ч м у т и н. Я в домоуправлении трудился.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А где можно посмотреть ваши работы?

Ч м у т и н. В Курске… На крышу придется залезать.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Мне приходилось бывать на крышах. МПВО. Местная противовоздушная оборона. Я гасила зажигалки так ловко — никто не верил, что я балерина. (Пауза.) Что вы на меня так посмотрели? Николай Густавович Легат видел во мне вторую Карсавину! Ничего не поделаешь. Не каждый выходит в знаменитости.

Молчание.

Меня давно никто не приглашал в гости. Готовить я не умею, да и не люблю… Питаюсь напротив дома в молочном буфете. Там пекут чудесные булочки. Одно только неудобно — приходится есть стоя. Я так соскучилась по простым домашним обедам. Я скоро уйду — не буду вам мешать…

Ч м у т и н. А чем вы мне мешаете? Пожалуйста, сидите… Вы, может быть, есть хотите?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Хочу…

Ч м у т и н. Так пойдемте за стол… Пожалуйста, угощайтесь.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Благодарю вас. (Садится за стол.)

Ч м у т и н. Я, извините, даже не знаю вашего имени-отчества.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Роза Александровна…

Ч м у т и н. Спасибо… Угощайтесь.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Налейте мне, пожалуйста, шампанского. Это напиток моей молодости…

Старик наливает ей шампанского.

А себе? Давайте с вами выпьем. У вас выразительные руки… сразу выдают творческую натуру! Не-ет, вы не простой человек! Это я сразу поняла! (Поднимает бокал.) Рада была познакомиться…

Ч м у т и н (смущен). Я тоже… обоюдно…

Выпили. Роза Александровна смеется.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Мы с вами опьянеем и наделаем глупостей. (Пауза.) Скажите что-нибудь.

Ч м у т и н. Что сказать? Я человек простой… Вы ешьте, ешьте. Берите… не стесняйтесь.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я обязательно попробую все, что здесь поставлено. Королевский стол. Мы в этой декорации похожи на древнюю аристократическую пару. Мне так и хочется назвать вас графом. Господи, какой я вздор мелю… Как сразу стало тепло… (Пауза.) Выпьем еще по рюмочке и пойдем требовать карету. (Засмеялась.) Нам подадут карету скорой помощи. Вы курите?

Ч м у т и н. Курил когда-то…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Закурите. Вот вам спички… Дайте мне огня. (Неожиданно тихо запела.) «Давай закурим, товарищ, по одной, давай закурим, товарищ мой…»

Старик прикурил сам, потом протянул зажженную спичку.

Сначала надо предложить даме… Вы, оказывается, босяк…

Ч м у т и н. Извините…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (прикурила). Вы мне поначалу представлялись таким гордым… Есть мужчины… они доводят женщину до изнеможения своей неприступностью… Потом, когда вы, наконец, вышли, я испугалась… Вы показались мне… больным.

Ч м у т и н. Правильно.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Что у вас? Сердце?

Ч м у т и н. Сердце — хорошее…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А у меня плохое… Я взбалмошная, капризная. Дома за меня все делала сестра. (Пауза.) Я вам совсем не понравилась?

Ч м у т и н. Я таких женщин не видел никогда. Жена была такая же труженица, как я…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Ну что вы! Вот если бы вы меня встретили лет пятьдесят назад. Ах, как я быстро прожила жизнь. Как незаметно растаяло время. Иду по улице… Те же дома… Они меня помнят. Мне кажется, я на другой планете, я не могу понять, какие люди сейчас ходят по тротуарам… Скажите мне, Николай Михайлович?

Ч м у т и н. Я здесь из дому почти не выходил. Не знаю…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я всегда боялась темноты, грозы… холодной воды, но людей я никогда не боялась… Боже мой, что происходит в нашем дворе? Женщины пьют прямо из бутылок наравне с мужчинами… Юноши так сквернословят. Просто диву даешься, куда смотрит народное образование… Вы меня не слушаете?

Ч м у т и н. Голова закружилась, отвык от дыма.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Оказывается, я еще могу кружить головы мужчинам! А почему не горят свечи?

Ч м у т и н. У них это для украшения…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Жаль…

Ч м у т и н. Давайте спички…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А можно мне самой зажечь?

Ч м у т и н. Зажигайте!

Роза Александровна подходит к подсвечникам, зажигает свечи. Потом выключает свет и садится к столу. Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Как хорошо… В детстве мы с сестрой любили сидеть при свечах…

Молчание.

У меня комнатка в конце длинного коридора. Окно упирается в стену, а там сплошные кирпичи. Но на кухне мой стол стоит у окна. Я люблю сидеть там и смотреть, как в соседних домах живут люди. Правда, соседи не терпят, когда я слишком долго нахожусь на кухне. У нас живет пьяный водопроводчик. Он специально изготовил ключ и меня запирает. Один раз заставил мою дверь шкафом. Но самое страшное — одиночество. И от него схожу с ума. Перебираю старые альбомы, играю на гитаре. Я в молодости очень хорошо пела и сама себе аккомпанировала. Как только начинаю петь, водопроводчик стучит в таз. Я ему однажды сказала: «Глушитель!» Вы не могли бы пойти и поговорить с ним? Его надо напугать…

Молчание.

Леонид обещал… что вы с ним справитесь…

Ч м у т и н. Сейчас они мне билет принесут…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Какой билет?

Ч м у т и н. На поезд.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы уезжаете?

Ч м у т и н. Уезжаю… в деревню…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Надолго?

Ч м у т и н. Надолго…

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Мужчины всегда куда-то уезжают, но в большинстве случаев они возвращаются.

Ч м у т и н. А куда вернуться? Сюда? Нет…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Возвращайтесь ко мне. У меня в комнате можно найти место для второго человека.

Ч м у т и н. Спасибо, конечно… Там у меня дом… сестрин.

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Николай Михайлович, возьмите меня с собой в деревню. Я буду помогать вашей сестре. Я умею… вышивать. Могу организовать в сельском клубе хореографическую студию.

Ч м у т и н. А кто танцевать будет? Там живут одни старики.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я говорю глупости, не обращайте внимания.

Молчание.

Ч м у т и н. Зачем же вы плачете?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Пожалуйста, не надо на меня смотреть.

Молчание.

Ч м у т и н. Ладно… если время до поезда будет, заедем к вашему водопроводчику.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Николай Михайлович… а вы… Я вам совсем не подхожу?

Ч м у т и н. Да разве можно такой женщине в деревне жить? Вы такая… не знаю даже, как сказать, вы и супруга себе ищите такого…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Какого? Мне сейчас уже все равно. (Пауза.) Господи, что я говорю…

Тягостное молчание.

Ч м у т и н (растерян). Я, конечно, понимаю… живете одна… С мужем, конечно, другое дело… Водопроводчик по тазу стучать будет, а муж — по его голове.

Молчание.

Вы только не плачьте… Хотите… просто… приезжайте ко мне — места хватит. Ну какой из меня жених? Мне уже на кладбище пора…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я все поняла.

Ч м у т и н. Да нет… Поймите правильно. Мне же не жалко… Одному-то мне… тоже не сладко будет… Я-то вам к чему?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы мне симпатичны…

Звонок, у входной двери.

Ваши дети вернулись?

Ч м у т и н. Ну и что? Чего вы испугались? Не бойтесь!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я лучше пойду…

Ч м у т и н. Куда?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Не говорите им ничего! Они меня сейчас опять прогонят!

Ч м у т и н. Как это прогонят? Вы поедете со мной в деревню… нам от них ничего не надо!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (торопливо). Я попробую научиться готовить. Вы мне скажете, какие блюда вам больше нравятся. У сестры была книга о вкусной и здоровой пище.

Ч м у т и н. Пенсия моя в вашем распоряжении. А больше ничего нет… Предупреждаю.

Звонок повторяется.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Идите открывайте! Господи, как я волнуюсь. Подождите! (Подходит к зеркалу, достает пудреницу.) Николай Михайлович, сейчас… только одну минутку.

Ч м у т и н. Ничего, подождут…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Все! Идите! Я вся дрожу… А вы не волнуетесь? Вдруг они будут против?

Старик последних слов не услышал. Через некоторое время он возвращается вместе с Дианой Владимировной.

Ч м у т и н. Заходите, заходите…

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Что же вы остановились? Мы рады гостям!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Николай Михайлович… Ваших родственников нет дома?

Ч м у т и н. Нет… То есть.

Молчание.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Роза Александровна, я вас от души поздравляю. Николай Михайлович, у вас будет прелестная спутница жизни.

Ч м у т и н (весело). А сама вы, значит, расхотели?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я уступаю… Могу только поздравить.

Ч м у т и н. Жаль!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я вижу, вы входите во вкус?

Ч м у т и н (весело). Тихо! Когда я разговариваю, мне нельзя мешать. Я забываю мысль!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Не смейте повышать на меня голос!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Роза Александровна, он же шутит. Я за вас счастлива. Дайте я вас поцелую, дорогая.

Старушки целуются.

Ч м у т и н. Тогда уж и меня поцелуйте.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. А вас нет. Жена будет ревновать.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Почему это я буду ревновать? Я в себе вполне уверена. Целуйте, если это ему так необходимо… Пожалуйста, я могу не смотреть!

Отвернулась. Старик и Диана Владимировна стоят в нерешительности.

Все?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я с удовольствием пожму руку Николаю Михайловичу.

Роза Александровна повернулась.

Роза Александровна, я позвонила моей сменщице, попросила подежурить лишний час… Съездила домой… Николай Михайлович просил денег на билет.

Достает деньги. Молчание.

Ч м у т и н. Да что, у меня пенсии нет? Голубушка вы моя… Зачем же вы волновались? Я сказал так… чтобы они почувствовали… Они! Дурак старый!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Почему вы так расстроились? Люди должны помогать друг другу.

Ч м у т и н. Да, понимаете, в голову тогда ударило… сдержать не мог.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Возьмите…

Ч м у т и н. Не возьму! Чем отплатить вам?.. чем отплатить? Скажите?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Ну, успокойтесь, пожалуйста… Ну сядьте… сюда, успокойтесь… Роза Александровна, что же вы стоите… дайте воды.

Диана Владимировна усадила старика. Роза Александровна неподвижна.

Вам плохо, Николай Михайлович?

Ч м у т и н (быстро). Все-все-все… (Передохнул.) Зачем же вы беспокоились?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (отчетливо). Николай Михайлович, вы должны жениться на этой женщине! Молчите, Диана Владимировна.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Ну, зачем вы это говорите?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы до сих пор работаете! У вас столько забот… Мне ничего не нужно… Только… иногда… приглашайте меня в гости… Николай Михайлович, дорогой, я вас прошу! Женитесь на ней! Она больше, чем я, это заслужила!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Роза Александровна, если вы будете продолжать, я сейчас же поднимусь и уйду.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Нет! Ухожу — я! Где моя шляпа? (Ищет шляпу. Находит. Подходит к зеркалу.) У меня тоже есть сердце.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Я вам не позволю уйти!

Старушки одновременно пошли к двери.

Ч м у т и н. Не уходите!

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Кому вы это говорите?

Ч м у т и н. Обе не уходите!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Прощайте-прощайте! Я вообще ничего не знала о замужестве. (Чмутину.) Ваш зять пригласил меня посидеть за чашкой чая. Больше он мне ничего не сказал. Я совсем не имела вас в виду.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Диана Владимировна, подождите! Иначе я буду думать, что вы откупаетесь от старика, чтобы не портить отношения с его зятем!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (поражена). Что вы сказали?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я требую, чтобы вы с Николаем Михайловичем соединились.

Ч м у т и н. Если б я знал, что все так обернется, я бы костюм надел — не такой уж я голодранец. Вы меня извините за грубую встречу. Когда до меня дошло, зачем он вас собрал, то так обидно стало. На старости лет, думаю, Николай Михайлович, делают из тебя насмешку. У меня сейчас душа к другому тянется, а они мне жизнь устраивают. Честное слово, голова помутилась — решил, что вы с ним сговорились! А вы тут ни при чем. Женщины, дорогие, хотите поехать со мной в деревню? Дом Тонин небольшой, но места всем хватит. Я его подремонтирую. Окна на реку… В лесу ягоды, грибы… кругом никого, вокруг тишина. Посадим картошку. (Загорелся.) А что? А-а? Действительно! Приедем три классных специалиста! Одна в клуб, другая в школу. Обо мне и речи нет! Как в сельсовете трудовую увидят — все! Конец! Где они теперь — кровельщики? Честное слово, мы в деревне будем как три богатыря!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. О чем вы говорите? Разве я могу оставить своих? Нет… Нет! Я должна работать здесь, Николай Михайлович, ваш зять обещал мне помочь… иначе я бы никогда не пришла сюда. Я не предполагала, что придется за это… выходить замуж. Я вас оставлю, Роза Александровна. Спасибо вам, дорогая. Мы будем дружить с вами. А сейчас мне пора уходить. Сменщице нужно домой, отдыхать.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. На вашей вахте есть телефон?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Не надо… У меня еще осталось немного времени. Дайте мне слово, что вы не будете отказываться от Николая Михайловича.

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Он от меня сам отказался.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Разве можно от вас отказаться? Верно, Николай Михайлович?

Ч м у т и н (растерян). Совершенно верно.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы напрасно меня успокаиваете. Я поняла в очередной раз… что такое мужчины… (Отошла. Села в кресло.)

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (Чмутину). Ну идите же к ней…

Ч м у т и н (подошел). Я ж вас раньше звал… в деревню.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы как попугай, честное слово! Вывести вас на улицу — вы всем будете это предлагать.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Не сердитесь. Давайте вернемся за стол. Теперь я обязательно выпью. Выпью за ваше счастье. Садитесь рядом.

Усаживает их за стол.

Вот так. А я присяду напротив. Налейте мне вина, Николай Михайлович. Налейте-налейте… Я приду на вахту и сразу улягусь спать. (Встает. Поднимает бокал.) Мои дорогие молодожены. (Пауза.) Я, старая идеалистка, до сих пор верю в чудеса. Когда я была юной, а это, по секрету вам скажу, было очень давно… я представляла свое будущее. Оно казалось необыкновенным. Я верила в царство справедливости. Я верила, что простые, ничтожные потребности в пище и одежде… будут удовлетворены и люди еще на моем веку задумаются о своем высшем предназначении…

Молчание.

Не буду рассказывать историю своей жизни… У всех нас одна история. Мы много пережили… потеряли… близких нам людей, были и счастливы, и несчастливы… страдали, может быть, немножко больше, чем этого заслуживали… До войны я потеряла отца, война унесла… любимого моего мужа. (Пауза.) Мне было очень тяжело одной… Но не это причиняло мне главную боль. Я понимала, что мои идеалистические грезы о будущем в отпущенную мне жизнь не сбудутся. (Пауза.) Но у меня был сын. Когда я носила его, я ходила на выставки, концерты симфонической музыки… Я готовила его к той возвышенной жизни, о которой мечтала сама. Он окончил университет… Филолог… и жена у него филологиня. Милая, спокойная… Счастлив ли мой сын? Он устал… он очень постарел. (Пауза.) Но у меня есть внуки… Мальчику скоро двадцать, а девочке всего четырнадцать, поэтому я живу и верю.

Молчание.

Мой сын последние годы что-то коллекционирует… Новое его увлечение — путеводители… Может быть, он мало путешествовал? Все-таки двое детей… И вот я решила… мне захотелось, чтоб он поехал на море… Мне ужасно… жалко его. (Заплакала.) Я сегодня купила ему путеводитель, но подарю его вам. Я прошу вас, я вас… очень прошу, путешествуйте вдвоем. Читайте друг другу вслух. Не покидайте близких людей. У каждого человека должны быть близкие люди… Это я плачу от радости… Простите меня, возьмите…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Спасибо вам, дорогая моя… (Раскрывает путеводитель.) Ах, это Мураново… Я была там. В каком же году? (Читает.) «Золотое кольцо России, Мураново. Музей-усадьба Мураново, связанная с именами выдающихся поэтов девятнадцатого века Баратынского и Тютчева. В музее хранятся личные вещи поэта, книги, рукописи, фотографии, произведения живописи. Интересна коллекция фарфора и бытовых вещей».

Ч м у т и н. Что же мы так и не выпили? (Поднял бокал.) Давайте за вас. Если бы был помоложе, честное слово, женился бы на двух. Я сижу с вами и чувствую: близкие люди. У нас дом был… от домоуправления… для дворников, сантехников, слесарей… Народ был разный, и запойные, и какие угодно. И жили-то как! Колонка от дома с полкилометра… дрова, сараи… Анна Ивановна, покойная, болела. Сережка однорукий, почтальон, десять лет за ней ходил. Чужой вроде человек. К чему я это говорю? (Пауза.) Что-то я сказать хотел! Вокруг меня женщины были без образования. Поэтому я, может быть, коряво говорю. Но думаю, что все люди скроены одинаково. Душа точно такая же — одна на всех. Душа — она как медведь. Уж если заснет, то надолго, но уж если проснется, тогда человека так запросто не остановишь! Его тогда, как медведя, обложить придется. И невесть когда косолапая-то наша душа поднимется. Иной раз в ребенке она начинает работать. А бывает, что и всю жизнь проспит. Не разбудят — и проспит. А последнее время у меня что-то со дна поднимается… дурит-дурит, крутит и такие дали открывает… Легко становится на сердце. Начинаешь думать: отчего все несчастья? А кажется, вот еще один миг — и ответишь? Может, это все обман нервов и усталого рассудка… Не знаю… На деле я ведь даже со своей дочерью не могу разобраться… Когда я присмотрелся, как они тут живут, я ее спросил: «Хорошо тебе с ним?» — «Хорошо», — отвечает. А я не пойму, что же у них хорошего? Она в одном углу, он в другом. Богатство в доме есть, а любви нет… детей нет. Внуков мы так и не дождались. Стал я им про это говорить — такое началось.

Звонок у входной двери. Старушки вздрогнули. Чмутин его не услышал. Поставил бокал, потому что рука сильно затряслась.

И тогда я решил — все. Я жить здесь не могу? Поеду к старикам на хутора. Есть такие хутора… Молодежь поразъехалась, живут каких-нибудь три-четыре старика — в земле копошатся. Вот такая она… Тонина деревня. Не знает моя дочь, что Тоня умерла… Схоронил я ее… Да и что ей об этом писать? Если она своего родного отца стыдилась, что говорить о его родне. Дом Тоня на меня записала потому, что у нее, кроме меня, никого больше не осталось. Светлая ей память… А теперь Роза Александровна ко мне туда приедет, да она там ансамбль песни и пляски организует? Так что вы не плачьте? Мы еще поживем на этом свете! Ноги наши ходят, глаза смотрят? Сердце, как в песне поется, стучит и стучит? Был бы здесь сейчас Василий Иванович? Он бы баян принес…

Звонок у входной двери.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. По-моему, кто-то пришел. Вы слышали звонок?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Это они?

Ч м у т и н. Они? Так! (Вышел из-за стола.) Свадьбу хотели — будет им свадьба! Тут у них музыка! Включаем ее!

Ставит пластинку, включает проигрыватель.

А вы, дорогие гостьи… вставайте и начинайте танцевать.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я не понимаю…

Ч м у т и н (кричит в коридор). Своими ключами не открываете! Привыкли, что тут швейцар есть… Пожалуйста, танцуйте!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Успокойтесь, Николай Михайлович!

Ч м у т и н. Какой может быть покой! Они надо мной тут судилище устроили! Должен я им сказать все или нет? (Направляется к двери.)

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Николай Михайлович, подождите… успокойтесь.

Ч м у т и н. Не могу! Они меня до края довели!

Вышел.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (поднялась из-за стола). Что сейчас будет?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Держитесь, дорогая. Что бы ни было. Мы не должны перед ними унижаться!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я еле стою на ногах!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (поддерживая ее). Держаться, дружок, держаться! Чудесный вечер… свечи горят… мы танцуем.

В дверях появляется  Н и н а  И в а н о в н а. Рядом старик.

Ч м у т и н. Тут… еще одна невеста…

Н и н а  И в а н о в н а (изумленно). Что это у вас здесь?

Ч м у т и н. Свадьба.

Н и н а  И в а н о в н а. Чья?

Ч м у т и н. Моя! Присоединяйтесь. Только… я не султан… и больше жениться не могу…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (воинственно). А Нине Ивановне я вас бы и не отдала!

Н и н а  И в а н о в н а. А я не за этим вернулась.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. А зачем, позвольте узнать?

Н и н а  И в а н о в н а. Сумку забыла с ключами.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Ха-ха! Так мы и поверили.

Н и н а  И в а н о в н а. Сейчас найду ее и покажу.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Покажите-покажите…

Н и н а  И в а н о в н а (ищет сумку. Находит). Вот она! Пожалуйста, смотрите.

Ч м у т и н. Вы можете остаться и провести с нами вечер.

Н и н а  И в а н о в н а. А хозяева где?

Ч м у т и н (наполняет бокал, предназначенный Нине Ивановне). Мы здесь хозяева!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Николай Михайлович, я за вас волнуюсь.

Ч м у т и н (ликует). Целых три! Рассказывать буду — не поверят!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Садитесь, дорогая Нина Ивановна. В нашем доме всегда рады гостям.

Н и н а  И в а н о в н а. Вам тут и без меня весело.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Николай Михайлович, налейте моей сопернице!

Ч м у т и н. Всем налил, и ей тоже. (Берет Нину Ивановну под руку). Дайте-ка сюда сумочку… Пойдемте.

Н и н а  И в а н о в н а. Не приглашайте… не надо.

Ч м у т и н. Раз народ просит, надо идти навстречу.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Нина Ивановна, вы должны дойти до нашего состояния.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Выпейте, выпейте… сегодня у нас праздник…

Н и н а  И в а н о в н а. Зачем же я себе вредить буду?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (поет). «Смерть не страшна. С ней не раз мы встречались в бою. Вот и теперь надо мною она кружится…» Нет, теперь я не боюсь умереть… Ах, Элеонора, как хорошо было бы пригласить тебя в гости…

Ч м у т и н. Приглашайте. Зовите всех. Вина хватит. (Нине Ивановне.) Может быть, вы хоть поедите? Они такие благовоспитанные. Ничего не едят. Вы закусывать будете или нет? Когда женщина ест, у меня на душе спокойно. Бывало, получишь зарплату, купишь чего-нибудь такого. Жена с дочкой едят, а я смотрю… говорю, уже пробовал. (Накладывает всем закуску.) Чтобы все было съедено. Я сам есть буду! Чтой-то на меня аппетит навалился! Давно такого не было! И давайте, наконец, выпьем. Выпьем за вас, милые подруги!

Все выпили, кроме Нины Ивановны.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Нина Ивановна, выпейте и давайте с вами дружить!

Н и н а  И в а н о в н а. Мы не ссорились…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (Нине Ивановне). Говорите… Говорите, не надо молчать.

Н и н а  И в а н о в н а (тускло). Что сказать? Совет да любовь.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Она огорчена. Я разбила ее счастье.

Н и н а  И в а н о в н а. Да будет вам. Разбила… Если б я захотела. (Выпила.) Разбила… У меня, может быть, четыре мужа было!

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Зачем же вам пятый понадобился?

Н и н а  И в а н о в н а. У артисток легкая жизнь, Роза Александровна. А вы бы поработали на моем месте. С больными-то не то что со здоровыми. Ты им и сестра и мать. Они ждали, когда моя смена будет… потому что я с ними только лаской… скольким за свою жизнь глаза закрыла… скольким грехи отпустила… скольких на ноги поставила! Я работу свою любила. За это меня ценили. Когда выходила на пенсию, скульптор мою голову из снега вылепил. Больные всем отделением ходили заливать. Всю зиму голова простояла. Я приходила смотреть. Нет-нет, а кто-нибудь выйдет с ведром и подморозит. Главный, когда меня провожал на пенсию, сказал: «Все, что надо будет, просите!» (Улыбнулась.) А что я у него попрошу!

Ч м у т и н. Вот он, значит, откуда мне вас выписал…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (устало). О чем вы, Николай Михайлович?

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Что вы загрустили, старичок?

Ч м у т и н (тихо). Все, что было, не вернешь, а что будет, неизвестно. Все на свете разрушается… Я думаю, пройдет время, крыши мои сгниют — и что же останется? Сына не было… И дочери, выходит, нет… Как же ей втолковать? Как? (Пауза.) Пока человек молодой, думает, жизнь впереди — сахар, конфета, а не жизнь… Снял обертку — и она твоя. Разворачивает, а под ней другая. Эту бумажку разворачивает, а там третья. Снимает ее — там следующая. И так до старости… ищет и ищет… Человек до сладкого падок. А когда, наконец, последнюю бумажку сомнет — там оказывается не сахар, а комочек земли. Вот и ложись, мученик, — сладкая отрава тебя обманула… А смерть будет горькая…

Молчание.

Сил было много… Что мне говорили, то делал. Как учили — жил… По оргнабору махнул на стройки пятилеток. Сказали: иди в кровельщики — будем строить новые дома. Строил… А они меня дураком считают.

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Диана Владимировна, кажется, заснула.

Все посмотрели на Диану Владимировну. Старушка действительно спит.

Н и н а  И в а н о в н а. Разбудите, а то она еще упадет со стула.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Не надо… Может быть, ей снится что-нибудь хорошее.

Молчание.

Смотрите, она улыбается… Я бы тоже поспала немножко. Все кружится… Можно? Пять минут, не больше. Помогите мне дойти до кресла.

Ч м у т и н. Обопритесь на меня…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Простите. Последнее время я почти не спала. (Устраивается в кресле.) Только обязательно разбудите. Не забудьте… Прошу вас, не забудьте… (Засыпает.)

Молчание.

Ч м у т и н (тихо). Хорошие женщины.

Н и н а  И в а н о в н а. А я, значит, плохая?

Ч м у т и н. И вы хорошая…

Н и н а  И в а н о в н а. Чего ж вы ее выбрали, а не меня?

Молчание.

Я вам себя не навязываю, не думайте. Просто если по справедливости… то я первая пришла.

Молчание.

Когда работала — себя не замечала. А как вышла на пенсию, так скучно стало… То всем была нужна, а то вдруг никому…

Ч м у т и н. У вас же мужья были…

Н и н а  И в а н о в н а. Это больше ко мне сватались. Я соглашалась. (Улыбнулась.) Зайду к своему мужу в палату… он улыбается. Первый тихий такой был… Помогал… лекарства разнести. Последний все бумажки нарезал: зарплату мне отдавал… точно два раза в месяц… и тринадцатую…

Молчание.

Если у вас пенсия хорошая… буду на рынке продукты покупать. У вас аппетит хороший? Я вам себя не навязываю, не подумайте…

Ч м у т и н. В деревню я бы всех трех мог забрать. Работали бы на чистом воздухе — прожили бы до ста лет.

Н и н а  И в а н о в н а. У меня места много… Если надо будет — пропишу у себя. Первая помру — за вами комната останется.

Ч м у т и н. Нет, тут народ должен жить молодой. Я, дорогая моя, работать привык. Не могу без молотка и гвоздя! Тоска по высоте! А кровельщиком меня здесь не возьмут. Дома слишком высокие. Человеку без труда нельзя. Он от безделья с ума сходит. Если голова ничем не занята, она начнет крутиться вхолостую. Одно и то же. Одно и то же… Я, чтобы себя из рук не выпустить, здесь готовил, стирал… Ни минуты чтобы покоя…

Н и н а  И в а н о в н а. Как же они от такого отказываются?

Ч м у т и н. А я к другой жизни привык. На крыше сидишь — внизу дворы. Везде люди… А здесь столько миллионов народа, а я вроде как совсем один… Шторы у них целые дни закрыты, чтобы солнце мебель не портило… и я как в темноте…

В комнату осторожно заглянул Л е о н и д. Потом уступил место  Л ю д м и л е. Немного погодя они неслышно вошли.

Л е о н и д. Мы вам не помешали?

Л ю д м и л а (подходит к спящим старушкам). Что это?

Л е о н и д. Спящие красавицы… Приговорили бутылочку шампанского. (Пауза.) Потрясающе…

Молчание.

Н и н а  И в а н о в н а. Я сумку забыла и вернулась.

Ч м у т и н. Вы моих гостей не трогайте. Пусть они спят.

Молчание.

Л ю д м и л а (тихо). Папа, тебе пора собираться. Мы взяли билет.

Молчание.

Л е о н и д. Подожди, Николай Михайлович, может, вы решили остаться? (Пауза.) Нина Ивановна, о чем вы здесь договорились?

Нина Ивановна пожала плечами.

Л ю д м и л а. Что тут было?

Л е о н и д. По-моему, они уже сыграли свадьбу.

Молчание.

Л ю д м и л а (отцу). Ты что, решил… жениться?

Л е о н и д. Я был уверен, что этим кончится.

Л ю д м и л а. На ком? (Пауза.) Что ты улыбаешься?

Молчание.

Л е о н и д. Николай Михайлович!

Л ю д м и л а (тихо). Ты пьяный, папа?

Молчание.

Нина Ивановна, вы идите домой. Извините, у нас еще много дел.

Ч м у т и н (грозно). Никуда она не пойдет.

Л ю д м и л а (мягко). Папа, пойдем собирать чемодан.

Л е о н и д. Николай Михайлович, кто же все-таки ваша…

Ч м у т и н. Все…

Л ю д м и л а. Нина Ивановна… Я вас прошу… вы видите…

Ч м у т и н. Я нормальный человек! Запомни это! Я нормальный человек!

Л е о н и д. Николай Михайлович, мы ведь не возражаем. На трех, так на трех… Завтра поедете в загс. А сегодня Нине Ивановне пора. Время позднее, ей далеко добираться… Правда, Нина Ивановна?

Старушка молчит.

Отпустите ее с миром…

Людмила тушит свечи.

Л ю д м и л а (мужу). Разбуди их.

Ч м у т и н. Попробуй только подойди!

Л е о н и д. Я стою на месте… Смотрите, никуда не иду.

Л ю д м и л а (отцу). Папа, пора собирать вещи.

Молчание.

Ч м у т и н. Не волнуйся, дочка… Соберусь… Не волнуйся…

Л ю д м и л а. Я не волнуюсь… Тебя никто не гонит. Оставайся, я тебя прошу, оставайся!

Молчание.

Л е о н и д. Николай Михайлович, что вы за речи такие произносите? Что нам, лишнюю тарелку жаль поставить… Живите вы, ради бога!

Ч м у т и н. Будет кому ваше добро сторожить?

Л е о н и д. Что же теперь делать? Вынести все на лестницу?

Молчание.

Л ю д м и л а. Папа… Я тебя не выгоняю… ты слышишь!

Ч м у т и н. За тяжелую жизнь — прости… на чужой беде не наживался. Мне умирать легко будет… так что ты живи спокойно. Живи… Ты мать пожалела, а она перед смертью мне сказала… друг мой, товарищ, не мучайся. Я своей жизнью осталась довольна. Ты меня любил, и я тебе отвечала… Попросила прощения, что оставляет здесь одного… не торопись ко мне, говорит, не торопись. Я потерплю без тебя. Я, говорит, терпеливица. (Пауза.) И умерла тихо, как жила (просветленно). Но она меня одного не оставила. Во сне она меня сейчас стала навещать. Я сижу на крыше и вижу, как она идет… издалека… из-за края земли… по полю… по лопухам, по нашей Стрелецкой слободе… по мосточку деревянному переходит Тускарь… поднимается на улицу Максима Горького. Легкие у нее шаги, как будто не в гору идет, а под гору… И такая она вся легкая, что чудно становится, как это ее ветер не сдувает…

Молчание.

Л е о н и д (негромко). Диана Владимировна проснулась.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (поднялась со стула). Это вы?

Молчание.

Николай Михайлович, я спала? (Испуганно.) Сколько сейчас времени? (Увидев стенные часы.) Половина третьего? Моя сменщица ждет… Почему вы меня не разбудили? Такси! Помогите найти такси… Умоляю, помогите мне!

Ч м у т и н. Часы стоят, стоят… они…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Правда? Который же сейчас час?

Л е о н и д (взглянул на ручные часы). Московское время двадцать два часа.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Слава богу…

Молчание.

Л ю д м и л а. Такси можно взять внизу. Рядом с домом стоянка.

Молчание.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Спасибо…

Молчание.

Ч м у т и н. Женщины, проводите меня на вокзал.

Л ю д м и л а. Мы тебя проводим, папа…

Ч м у т и н. Сделайте одолжение, проводите вы… Вещи у меня уже сложены. (Выходит.)

Молчание. Постояв немного, Людмила медленно пошла за ним.

Л е о н и д (вслед ей). Не трогай его. (Пауза.) Идите по домам… девушки. Мы его отвезем на вокзал, посадим… Все будет хорошо.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Можно, я позвоню по телефону?

Л е о н и д. Можно…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (в трубку). Тамара Борисовна? Это я. Вы меня ругаете? Ради бога, простите… я нахалка… мне необходимо еще задержаться… В следующий раз я отдежурю за вас всю смену. Бесконечно вам благодарна. (Пауза.) Нина Ивановна, а вы пойдете?

Нина Ивановна молчит.

Л е о н и д. Зачем?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Ваш отец… я хотела сказать — Николай Михайлович, очень хороший человек… Я вернулась, чтобы сказать вам… Я отказываюсь от вашей помощи… Не все еще можно оценить в вашей лавке. Мы вас не обманывали в детстве… За свое достоинство надо бороться… вы слишком охотно с ним расстались. Нина Ивановна, так вы пойдете или нет?

Н и н а  И в а н о в н а (в нерешительности). Мест в машине на всех не хватит…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Мы поедем на трамвае и подождем на перроне…

Молчание.

Как хотите. (Подходит к Розе Александровне.) Роза Александровна. Вставайте, дорогая. Нам пора… (Пауза.) Как она крепко спит. Боже мой, какое спокойное, красивое лицо. Будить не хочется. (Пауза.) Роза Александровна!

Молчание.

Надо подниматься… Роза Александровна!

Молчание.

Н и н а  И в а н о в н а (подошла). Леонид Иванович, подойдите сюда.

Л е о н и д (подошел). Что?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а (громко). Роза Александровна!

Молчание.

Л е о н и д. Дайте ей понюхать что-нибудь.

Н и н а  И в а н о в н а. Не надо… она не проснется.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Нина Ивановна, что вы такое говорите? Надо ее разбудить… давайте разбудим… Вставайте, Роза Александровна! Вставайте!

Л е о н и д. Что за шутки. Нина Ивановна!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Боже мой, что с ней?

Л е о н и д. Что за идиотские шутки. Она же дышит!

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Разбудите ее! Разбудите!

Л е о н и д. Что вам померещилось, Нина Ивановна?

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Открыла глаза. (Пауза.) Это я — Диана Владимировна.

Н и н а  И в а н о в н а. Нашатыря дайте.

Л е о н и д. Это вам нашатырь нужен. Медики. Живого от мертвого отличить не могут. Она просто перепила…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Вам плохо? Что вы молчите, дорогая моя?

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Зачем вы меня разбудили?

Молчание.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Николай Михайлович уезжает. Я хочу его проводить.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Я тоже хочу…

Л е о н и д. Роза Александровна, вы устали… Я отвезу вас домой.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Нет, я пойду с вами… Не оставляйте меня…

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Конечно, мы пойдем с вами вдвоем. Потом можно зайти ко мне на вахту. Я приготовлю крепкого чаю…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. У меня дома есть пачка земляничного печенья…

Входит  Л ю д м и л а. Плачет.

Л е о н и д. Ну, что там?

Л ю д м и л а. Он не хочет брать денег… Женщины, скажите хоть вы, пусть он возьмет.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. У меня есть пятнадцать рублей. Я дам ему на дорогу… Не волнуйтесь.

Л ю д м и л а. Передайте ему, пожалуйста… Здесь пятьсот рублей. Возьмите.

Диана Владимировна неподвижна. Людмила отошла, села, потом поднялась.

(Мужу.) Я поеду на вокзал…

Л е о н и д. Ладно, пусть они его проводят.

Молчание. Людмила опять подошла к Диане Владимировне, протянула сверток.

Л ю д м и л а. Это еда… передайте в поезде. Не говорите, что от меня.

Диана Владимировна взяла сверток.

Сейчас, я еще хочу передать… сейчас. (Открыла шкаф.)

Входит  Ч м у т и н. В руках чемодан.

Ч м у т и н. Я готов.

Молчание.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Вы все-таки решили сегодня ехать?

Ч м у т и н. Чем раньше, тем лучше. И вы ко мне быстрее приезжайте. Я комнату вам приготовлю, буду ожидать…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Правда?

Ч м у т и н. Пожалуйста, приезжайте…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Не хочется вас отпускать.

Молчание.

Присядем на дорожку.

Молча садятся.

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а. Как грустно…

Молчание. Старик встал, подошел к окну, взял со стола кусочек хлеба, раскрошил на ладони и рассыпал по подоконнику. Вернулся, поднял чемодан. Молчание.

Л е о н и д (тихо). Николай Михайлович, билет-то возьмите на всякий случай. (Пауза.) Диана Владимировна, не забудьте: Курский вокзал. (Вырвал из блокнота лист и что-то записал.) Вот номер поезда и вагона… До свидания, тесть…

Молчание.

Л ю д м и л а (подойдя к Диане Владимировне). Папа, это тете Тоне на платье… передай ей привет… скажи…

Старик выходит. Старушки пошли к двери.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Мне вас в конечном итоге жалко…

Л е о н и д. Нина Ивановна, вы забыли сумку.

Нина Ивановна вернулась, взяла сумку.

Что, вы говорили, вам нужно?! Творог?

Н и н а  И в а н о в н а. Ничего мне не нужно…

Р о з а  А л е к с а н д р о в н а (Леониду). Леонид Иванович, я вам благодарна за то, что вы меня пригласили. (Людмиле.) Не плачьте, милочка, вы еще молодая. Вам нельзя плакать.

Л ю д м и л а. Вы к нему поедете?

Молчание.

Д и а н а  В л а д и м и р о в н а. Пойдемте, Роза Александровна.

Л е о н и д. Женщины… У вас есть мой телефон.

Старушки выходят. Леонид вслед за ними. Людмила осталась одна. Прошло немного времени. Л е о н и д  вернулся. Посмотрел на жену, но ничего не сказал. Взял со стола забытый путеводитель, полистал… Подошел к окну. Зазвонил телефон. Людмила сняла трубку.

Л ю д м и л а. Сергей Васильевич?.. Добрый вечер. Да… это Чмутина… Да-да, он мне передал. Завтра можете забрать четыре билета в восьмой кассе… на вашу фамилию. Пожалуйста. Ничего… У меня все в порядке… спасибо… все хорошо. До свидания. (Положила трубку.)

Л е о н и д. Вот они идут вчетвером. Он под руку с Розой Александровной… Рядом Диана…

Людмила стоит у телефона. Леонид стоит у окна. В Москве в самом разгаре вечер. Дрожат огни в миллионах окон. Есть народ на тротуарах, но его меньше, чем в домах. Старик и три сопровождающие его старушки идут по широкой прямой улице под мерцающими ночными фонарями.

Конец

С. Злотников

ПРИШЕЛ МУЖЧИНА К ЖЕНЩИНЕ

Пьеса в двух частях

Действующее пространство — комната в однокомнатной квартире в новом доме. Мебель почти вся новая. Одно большое кресло — не новое, и над столом — не новый оранжевый абажур.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Д и н а  Ф е д о р о в н а  демонстрирует себя посредством диапроектора и стены. Она в красивом купальнике на фоне красивого синего моря. В цветном изображении.

Звонит звонок. Дина Федоровна замирает. Мгновение спустя опять звонок. Дина Федоровна выключает диапроектор, включает свет, подходит к переговорному устройству.

Д и н а. Кто там?

Г о л о с. Добрый вечер, Дина Федоровна.

Пауза.

Д и н а (смотрит на часы). Не слышу. Кто пришел?

Г о л о с. Это Дина Федоровна?

Д и н а. Кто это? Кто?..

Г о л о с. Это не Дина Федоровна?

Д и н а. Сначала… а вы?.. Вы кто?..

Г о л о с. Я не знаю… Как вам сказать…

Д и н а. Отвечайте, пожалуйста, на поставленный вопрос прямо.

Г о л о с. Я Витя. Виктор…

Д и н а. Отчество?

Г о л о с. Петрович.

Д и н а. Интересно. Говорите дальше.

Г о л о с. Простите. Может быть, я не туда попал?

Д и н а. Дальше. Сначала дальше.

Г о л о с. Если вы Дина Федоровна — может быть, вы меня впустите, я промок, на улице дождь…

Д и н а. Если на улице дождь, для чего вышли из дому? Сидели бы дома и не промокли.

Г о л о с. Понятно. Ошибся адресом. Простите.

Д и н а. Я Дина Федоровна. Дальше!

Г о л о с. Я же к вам пришел. Дина Федоровна, впустите меня!..

Д и н а. Зачем?

Молчание.

Ну, допустим, впущу. А что дальше?

Г о л о с. Я не пророк, на меня капает.

Д и н а. Что, такой дождь?

Г о л о с. Такой. У вас дверь заливает.

Д и н а. А вы под нишу, под нишу спрячьтесь, там же ниша.

Г о л о с. Я не могу отойти, я должен на кнопку давить. Под нишей тоже…

Д и н а. Так вы тот самый Виктор Петрович? Вы из аптеки?

Г о л о с. Да, собственно… Тот самый. А что? Что-нибудь не так?

Д и н а. Тот самый из аптеки, которого… Ну-ка дальше сами.

Г о л о с. А что дальше? Я не знаю, что дальше. Этого, собственно, никто не знает. Может быть, для начала познакомимся, а там… будет видно… Познакомимся?

Д и н а. Познакомиться — никуда не убежит. Вы мне дальше еще не сказали. Дальше.

Молчание.

Кто вас ко мне направил?

Г о л о с. Женя и Аня Березанские. Женя и Аня Березанские!

Д и н а (нажимает кнопку). Входите, Виктор Петрович.

Идет к зеркалу, поправляет косынку, припудривается. Выходит из комнаты. Слышно, как щелкает засов и поворачивается ключ в двери. Возвращается, следом  В и к т о р  П е т р о в и ч.

В и к т о р. Простите, если не вовремя и помешал.

Дина испытующе смотрит на него.

Простите?.. Не помешал?.. Помешал?..

Д и н а. Прикидываетесь?

В и к т о р. Я?

Д и н а. Скромным, застенчивым и деликатным? Вы, вы, кто же еще.

В и к т о р. Я не прикидываюсь. Разве можно прикинуться?

Д и н а. Можно. Все прикидываются. Сначала. Потом демонстрируют свое истинное лицо. А вы что же, хуже других?

Виктор Петрович молчит. Задумывается над тем, хуже ли он других.

Почему вы явились на полчаса раньше срока? Я Анюте назначала на восемь. Сейчас — если у меня не врут — без двадцати пяти.

В и к т о р. Простите. Я решил, что… Анна сказала: около, плюс-минус… Впрочем, я могу, если хотите, двадцать пять минут подождать там где-нибудь… В подъезде, может быть, или… А?

Дина Федоровна молчит.

В самом деле, вы правы, я как-то не сообразил… Простите. (Направляется к выходу.)

Д и н а. Вы не нахал, это хорошо. Я не люблю нахалов.

В и к т о р. А разве Аня и Женя не говорили вам, что я не нахал?

Д и н а. Говорили: Но я не поняла. Как-то неопределенно. Увидишь, сказали, сама. Конечно, пока собственными глазами не убедишься… Какой у вас рост?

В и к т о р. Рост… В смысле… в каком?

Д и н а. В прямом, рост у вас, в прямом, я спрашиваю, какой, вы что?

В и к т о р. Ах, рост, я не понял, простите… Рост у меня… Нормальный рост… Примерно сто семьдесят шесть сантиметров…

Д и н а. Мне нравится сто восемьдесят три.

В и к т о р. А я… сто восемьдесят три? А почему?.. Что, это… у меня рост, видите ли, колеблется в пределах пяти-шести сантиметров… Иногда бывает до семи, так что… Я сказал вам примерно, потому что колеблется.

Д и н а. До ста восьмидесяти двух колеблется?

В и к т о р. Бывает, до ста восьмидесяти двух. Иногда до ста восьмидесяти трех. До ста восьмидесяти трех реже…

Д и н а. Что реже?

В и к т о р. Реже до ста восьмидесяти трех. До ста восьмидесяти двух — чаще.

Д и н а (скептически оглядывает Виктора Петровича). Но сегодня вы явно ниже.

В и к т о р. Простите, не хотел вас обидеть. Вероятно… Последние несколько ночей неважно спал. От недосыпания буквально врастаю в землю.

Д и н а. Почему?

В и к т о р. Такой организм, наверное.

Д и н а. Часто плохо спите?

В и к т о р. Не очень… Нет, не часто. Так, иногда… Бывает, что не спится отчего-то — и все. Знаете, как бывает иногда!

Д и н а. Скрываете.

В и к т о р. Нет-нет! Я серьезно, что вы!

Д и н а. Ой, не люблю я, когда лгут. Хотя бы самому себе не лгите. Себе — противнее всего. Я тоже не лгу. Себе. Раньше лгала, а теперь решила: хватит. Полгала и будет. Следующие сколько получится лет буду жить без всякой лжи. Не хочу. И так говорю себе: ночью не спала потому-то и потому-то.

В и к т о р. Я бы сказал, если бы знал. Как узнать, из-за чего именно, всего столько… Сложно…

Д и н а. Опять лжете.

В и к т о р. Не лгу. Дина Федоровна.

Д и н а. Лжете.

В и к т о р. Да нет же…

Д и н а. Я знаю, что лжете.

В и к т о р. Не знаю…

Д и н а. Знаете.

В и к т о р (вздыхает). Ну, хорошо… Не будем спорить, я не люблю спорить. И не умею. В общем… Пойду.

Д и н а. Хотите убежать?

В и к т о р. Я — убежать? Дина Федоровна, куда?.. Знаете, я вам честно скажу… Некуда. (Поворачивается, делает шаг к двери, останавливается.) До восьми еще пятнадцать минут. Я подожду. Там, если можно… Я у вас десять минут отнял. Мне их приплюсовывать к пятнадцати или не надо?

Д и н а. А зачем вы сутулитесь? Почему не держитесь прямо, как мужчина?

В и к т о р (расправляет плечи). Я не сутулюсь. Так кажется. Впечатление. Это у меня спинные мышцы.

Д и н а. Какие мышцы, вы сутулый!

В и к т о р. Это мышцы, можете проверить.

Д и н а. Даже проверить можно?

В и к т о р. Я в юности немножко поднимал тяжести…

Д и н а (проверяет мышцы). Интересно!.. (Проверяет.)

Виктор Петрович внезапно покатывается со смеху. Дина Федоровна отходит.

Чему смеетесь?

В и к т о р. Щекотно.

Д и н а. Знаете, что я вам скажу: не надо было поднимать тяжести! Я не люблю сутулых! У них и характер такой же, я знаю. Я люблю стройных и прямых!

В и к т о р. Что же делать?

Д и н а. Выпрямиться сможете?

В и к т о р. Так? (Выпрямляется.)

Д и н а. А еще!

Виктор Петрович выпрямляется еще.

Вот так и идите.

В и к т о р (сразу сутулится). Совсем?

Д и н а. Почему же совсем? Вы же зачем-то приходили?

Виктор Петрович молчит.

Приходили зачем-то или не приходили?

В и к т о р. Приходил.

Д и н а. Вот и идите. И возвращайтесь. Через пятнадцать минут!.. Приплюсовывать не надо.

В и к т о р. Я приду. Спасибо.

Д и н а. Пожалуйста.

В и к т о р. Я приду.

Д и н а. Приходите.

Виктор Петрович уходит. Дина запирает за ним дверь, возвращается в комнату, гасит свет. Прокручивает несколько диапозитивов с видом на себя, в купальном костюме, на фоне синего моря. Включает свет. Идет к телефону.

Женя, ты? Дай-ка мне Анюту. Передай, как помоется… Долго ей мыться еще? Только начала? Голову мылит? Передай: как помоется — пускай сразу позвонит. Только сразу, я жду. (Кладет трубку. Тут же — телефонный звонок.) Я на проводе. Уже помылась? Чистая? Он пришел. Нет. Ты же знаешь, какой он, чего ж тебе рассказывать?.. Не урод, но и не… Так, между и между… Анюта, прекрати, я имею право на идеалы. Да, чтоб ты знала, еще пока не такая, чтобы не иметь. Это мое личное дело, прекрати. И этот ничего. Я говорю, бывает лучше. Леонид? Лучше не вспоминай. Прекрати. И не будем, и прекрати. А я тебе говорю: у меня идеалы — и прекрати. Прекрати, говорю… Ну не прекращай. (Кладет трубку.)

Тут же телефон звонит вновь.

На проводе. Завтра поговорим, прекрати!.. (Кладет трубку. Достает из шкафа красивую кофточку, переодевается. Снимает косынку, затем бигуди. У зеркала причесывается, подводит глаза, припудривается. После чего расставляет на столе: бутылку вина, вазу с яблоками, конфеты. Возвращается к зеркалу, еще раз очень внимательно глядится и — выходит из комнаты. Слышно, как щелкает засов. Слышны ее слова.) Виктор Петрович, теперь заходите, пожалуйста, я готова, извините, что заставила… Где вы?.. Заходите же!..

Слышно, как громко захлопнулась дверь и щелкнул засов. Дина Федоровна возвращается в комнату. Одна. Мгновение стоит, растерянная и рассеянная… Смотрит в один угол, затем в другой… Словно надеясь увидеть там что-то… Подходит к зеркалу, с грустью глядится. Идет к телефону.

Анюта, ты?! Что за дела?.. Да нет, это я тебя спрашиваю, что за дела? Я у тебя спрашиваю, а ты меня… Не в чем дело, а кого ты мне прислала?.. Ты долго будешь издеваться надо мной? Кровь пить — долго?.. Тебя окружают одни квадратные… Да потому что ни одного нормального еще не видела!..

Звонок.

О!..

Еще звонок.

Не вешайся, звонят! (Кладет трубку рядом с аппаратом, подходит к переговорному устройству, нажимает кнопку.) Говорите.

Г о л о с В и к т о р а. Дина Федоровна, это я.

Д и н а. Говорите.

Г о л о с В и к т о р а. Это опять я, Дина Федоровна, простите…

Д и н а. Говорите.

Г о л о с В и к т о р а. А чего говорить? О чем?

Д и н а. Куда вы подевались, говорите.

Г о л о с В и к т о р а. У вас автомат в дверях. Я вышел покурить под нишу, в коридоре, мне показалось… Может быть, у вас не курят… Дверь за мной захлопнулась, пришлось…

Д и н а. И все?

В и к т о р. Дина Федоровна, если можно, не томите меня. Если у вас есть желание — впустите меня, если нет — скажите, что нет… Я уйду…

Д и н а. Заходите. (Нажимает кнопку, выходит. Слышно, как щелкает засов. Возвращается в комнату, следом  В и к т о р  П е т р о в и ч.) Дождь кончился?

В и к т о р. Нет, не кончился.

Д и н а. А что же он, идет?

В и к т о р. Не кончился, идет.

Д и н а. Значит, дождь идет, а вы… В чем же тогда дело?

Виктор Петрович явно не понимает, в чем же тогда дело.

Опять прикидываетесь?.. Все вы лжете, я не люблю лгунов!.. Вы не покурить, а совсем хотели уйти — почему вы хотели? Опять лжете? Что-то не так у меня?.. Губы, глаза? Это? Это? Что не так?

В и к т о р. Дина Федоровна, все у вас — так.

Д и н а. Я знаю, что так!.. Я себе цену знаю, а вы меня не успокаивайте!

В и к т о р. Я вышел покурить. Под нишу.

Д и н а. Под какую нишу, такие женщины на дорогах не валяются!

В и к т о р. Дверь захлопнулась, что же мне было…

Д и н а (всхлипывает). Я вам не понравилась. Не очень, да?

В и к т о р. Дина Федоровна…

Д и н а. А что вам не понравилось, а? Внешне, внутренне? Как? Что?.. Подождите… Я что-нибудь вам сказала не так? Какое-нибудь слово не так? Подождите!.. Вы сами виноваты, потому что явились раньше времени… я была не причесана, не одета, и внутри у меня еще ничего не было приготовлено как следует, вы меня сбили с ритма, я растерялась, все-таки мужчина, мало ли, вам могло показаться. (Подходит к зеркалу, глядится; переводит взгляд на Виктора Петровича, затем на себя — в зеркале, затем опять на Виктора.) Это насчет вас еще можно крепко подумать.

В и к т о р. Да, согласен, я понимаю…

Д и н а. Да у меня мужчины… И мышцы у них — и на спине, и на руках, и не сутулые, и стройные… любые! Выбирай — я не хочу выбирать, как некоторые. Потому что мне человек нужен такой…

В и к т о р. Я вошел и понял: такой, как я, вам, наверное, не нужен.

Пауза.

Д и н а. Почему?

В и к т о р. Сам не знаю. Какое-то внутреннее чувство. Догадка… сам не знаю, как это вам…

Д и н а. Какое чувство? Какая догадка? Я вам так сказала?

В и к т о р. Я сам знаю. Есть вещи, и которых можно… можно не говорить. Да и вообще… У меня уже лет пять ощущение, как будто я уже лет десять женщинам как-то… знаете… не очень…

Д и н а. Нравитесь?

В и к т о р. Не очень.

Д и н а. А женщины вам?

В и к т о р. Не все, но — да. А я им, по-моему, почти нет.

Д и н а. Ну и что? Надо все равно. Вы не красавец, но есть и похуже. Сколько хочешь похуже. Я еще не знаю, что лучше. Я вообще считаю, мужчина должен быть чуть-чуть красивее ежа.

В и к т о р. Вы так думаете?

Д и н а. Я так считаю.

В и к т о р. Это мне приятно слышать, Дина Федоровна. Я тоже думаю, что… Раньше думал, да и сейчас: красота — это много, но это не все. Есть же еще что-то… что-то. Согласитесь?

Д и н а. Главное — чтобы человек был хороший. Хороший человек — мой идеал.

В и к т о р. Вы очень правы. То есть вы настолько… Всегда люди любили красоту, да и сейчас, в общем-то… Я тоже люблю. Очень! Только, мне кажется, в жизни двух людей важнее… если они друг другу как бы… Важно найти верный способ общения, что ли… И еще — мироощущение этих людей… Понимаете?

Д и н а. Конечно. Еще как понимаю. Ощущаем мы все по-разному: вы — так, я — не так, другой — вообще не так. А вы что ощущаете?

В и к т о р. Сложно, Дина Федоровна. Очень сложно…

Д и н а. Сложно — когда не знаешь, чего хочешь. А когда знаешь — тогда не сложно, тогда муторно.

В и к т о р. Почему муторно?

Д и н а. Потому что муторно. Потому что никогда как хочется не получается. Получается как не хочется или еще как-то не получается.

В и к т о р. Со мною тоже так бывает.

Д и н а. Со всеми бывает.

В и к т о р. Хочешь одно, а получаешь другое.

Д и н а. Или вовсе не получаешь…

В и к т о р. Или вовсе…

Д и н а. У вас глаза зеленые или… Что вы там застряли, идите-ка поближе к свету… Идите, не бойтесь, не укушу.

Виктор Петрович, идет поближе к свету.

Не щурьтесь так… О-е-ей… (Скептически смотрит на Виктора Петровича.) И волос у вас тоже…

В и к т о р. Если долго не стричь… Месяца три-четыре…

Д и н а. Да их у вас просто не густо!

В и к т о р. Я недавно стригся — и неудачно. Если долго не стричься, то впечатление…

Д и н а. Да?

В и к т о р. Да.

Д и н а. Тогда попробуйте, подольше не стригитесь.

В и к т о р. Вам нравится, чтобы подольше?

Д и н а. Мне нравится, чтобы… (Показывает, как ей нравится.) И еще вам надо… Знаете что?.. (Задумчиво смотрит на Виктора Петровича.)

В и к т о р. Что?

Д и н а. Сколько вам лет?

В и к т о р. Вы хотели сказать, чтобы я… Что-то важное хотели…

Д и н а. Сорок один?

В и к т о р. Вы хотели сказать, чтобы я пытался… Вообще-то я пытаюсь, но из этого… А как мне следует пытаться?

Д и н а. Больше? Сорок два?

В и к т о р. А разве Аня и Женя вам не сказали?

Д и н а. Сказали. Сорок четыре?

В и к т о р. Дина Федоровна, сейчас какое это имеет значение?

Д и н а. Сейчас, конечно, не имеет. А если я за вас выйду замуж — тогда каждый год… Сами понимаете. У мужчины после сорока шансы устроить свою личную жизнь счастливо с каждым годом уменьшаются вдвое и втрое. Я читала в журнале «Знание — сила». Так что даже разница — сорок четыре или сорок пять… Я уже молчу, если сорок шесть.

В и к т о р. А вы… Интересно. Я даже… Вы как бы… пошли бы за меня замуж?

Д и н а. Так пойти? Сразу?

В и к т о р. Не сразу… Сразу, я понимаю… Я вообще спросил, предположительно.

Д и н а. Предположительно не пойду. Мне надоело предположительно. Я хочу, чтобы у меня все было как у людей, а не предположительно.

В и к т о р. Я тоже.

Д и н а. Спокойная, нормальная жизнь, без скандалов, без взаимных оскорблений, без разводов потом. Чтобы уже пожениться и жить. Чтобы дети были. Один и — двое. Чтобы дети отца имели нормального и не нуждались. Потом чтобы внуки пошли. Все опять повторится сначала.

В и к т о р. Я тоже.

Д и н а. Садитесь.

В и к т о р. Спасибо. (Стоит.)

Д и н а. Садитесь, в ногах правды нет.

В и к т о р (берется за спинку стула, задумчиво стоит). Сколько в этом мудрости, простоты… смысла: нормальная семейная жизнь, как у людей… Без взаимных оскорблений…

Д и н а. Вам тоже нужна такая жизнь?

В и к т о р. Очень!

Д и н а. Что же вы стоите? Садитесь, не бойтесь, не развалится: новый, недели нет как из магазина. И жизнь новую тоже начинаю.

В и к т о р. Новую жизнь? Новая жизнь — это… Я тоже пытался, пробовал, знаете… И ничего. Наверное, это приятно — новая жизнь, наверное, очень… Можно, я в кресло сяду?

Д и н а. Приятное, я надеюсь, будет впереди. А почему не хотите на стуле?

В и к т о р. Вот так мы все откладываем, а жизнь уходит… Я могу на стуле, но в кресле мне было бы… Если можно.

Д и н а. Почему нельзя — конечно.

Виктор Петрович рассаживается в кресле.

Удобно?

В и к т о р. Спасибо.

Д и н а. Не за что. Кресло не новое.

Виктор Петрович вскакивает, озирается.

Я его в комиссионке покупала еще на первую свою стипендию. Дешево купила, но люблю. Еще диван у меня был, я его на старой квартире оставила соседям. Кресло — еще куда ни шло, таких давно не выпускают в отечественной промышленности, а диван слишком много места занял бы. Я и соседке сказала: ни к чему мне в новую жизнь со старым диваном. Права я?

В и к т о р (озирается). Дина Федоровна…

Д и н а. Конечно, права. По-новому так по-новому — верно?

В и к т о р. Я не знаю… Да, верно, наверное…

Д и н а. Еще вот абажур. Я его на диван обменяла. Какой абажурчик!.. (С удовольствием глядит на абажур.) Сейчас мало у кого… Совсем мало… Почти ни у кого… Ничего люди не понимают, оказывается… (Смотрит на Виктора.) Садитесь, чего вы вскочили?

В и к т о р. Мне показалось, что… (Садится.) Спасибо.

Д и н а. Не за что. А у вас много мебели?

В и к т о р. Да нет. В общем-то… Мебели? Мебели не много.

Д и н а. Почему?

В и к т о р. Достаточно мне. Потому что… Мне достаточно. Вполне. Даже, пожалуй, кое-что из мебели я бы…

Д и н а. Ничего не выбрасывайте. По опыту говорю. Это вам пока достаточно. Пока вы… один живете или с кем-нибудь еще?

В и к т о р. Разве Женя и Аня вам ничего не рассказали?

Д и н а. Чудак человек… Мне же от вас интересно, правильно? Мало ли кто что про нас… Такие языки кругом, что только… Надо самим разговаривать.

В и к т о р. Я один живу. Дина Федоровна. Дело в том, что моя личная жизнь как-то, знаете…

Д и н а. Не сложилась.

В и к т о р. Да, Аня вам сказала?

Д и н а. Я сама вижу.

В и к т о р. А как… что… Неужели заметно?.. А как вы определили?

Д и н а (наполняет рюмки вином). Я одинокого мужчину за километр чувствую.

В и к т о р. Далеко. Удивительно… Как вам удается?

Д и н а. Если бы я знала, как удается, — мне бы, наверное, не удавалось. Этому научиться нельзя. У меня лично это от природы. Пожалуйста. (Подает ему рюмку.)

В и к т о р (принимает). Спасибо.

Д и н а. Не за что. Не разлейте только, я полную налила… Пригубите.

Виктор Петрович пригубливает.

Стоит увидеть мужчину, и я уже точно знаю: одинокий, не одинокий.

В и к т о р. Стало быть, вы и меня почувствовали?

Д и н а. Вы еще не вошли в дверь, а я уже почувствовала.

В и к т о р. Это удивительно…

Д и н а. Почему вам удивительно?

В и к т о р. Удивительно, потому что… Не знаю, очень удивительно, потому что… Это правда.

Д и н а. Конечно, правда. Я только не могу объяснить, почему, в чем правда, а так — правда.

В и к т о р. Объяснить не можете? Может быть… Жаль. Было бы интересно, если бы вы мне… Впрочем, действительно: объяснить, наверное, очень трудно. Некоторые вещи чувствуются, а объяснить… Действительно.

Д и н а. Что-то такое… понимаете?

Виктор Петрович пытается, но пока не понимает.

Что-то как бы такое… Как бы что-то такое… И сразу чувствуешь: одинокий. Я не имею в виду, холостой или женатый, — это неважно. Хоть сто раз женатый, а я-то все равно чувствую: одинокий. Что-то такое… (Смотрит на Виктора Петровича, который очень задумчив.) Сколько раз были женаты?

В и к т о р. Два.

Д и н а. Пока все совпадает.

В и к т о р. И оба раза… (Вздыхает.)

Д и н а. Пейте вино, вкусное.

Виктор Петрович пьет вино.

Нравится?

В и к т о р. Ничего…

Д и н а. Не нравится?

В и к т о р. Хорошее, ароматное, нежное, нравится! (Наполняет рюмку.)

Д и н а. Вы любите ароматные?

В и к т о р. Не знаю. Дина Федоровна, люблю ли… Люблю — как придется, так… А в общем-то, равнодушен, так, понимаете…

Д и н а. Я же не могла знать ваш вкус. Если бы я знала… Анюта мне сказала: мало, а может, и вообще почти не пьет…

В и к т о р. Когда как… Все зависит от того, если рядом люди… с которыми мне как бы… приятно, что ли… Или… Ну, знаете как.

Д и н а. И я подумала: мужчине за сорок. Вообще не пить — такого я не видела. Почему бы иногда и не… Хотя если болезнь какая-нибудь…

Виктор Петрович залпом осушает рюмку.

Вкусно?

В и к т о р. Иногда могу выпить. Честно сказать, я пока на здоровье…

Д и н а. Здоровы?

Виктор Петрович пожимает плечами.

Совсем-совсем?.. Ой, шутите, где в наше время найти совсем здорового мужчину!

В и к т о р. Дина Федоровна, я на здоровье не жалуюсь.

Д и н а (стучит по столу). Постучите.

В и к т о р. Зачем стучать, я здоров.

Д и н а (стучит). Так надо, стучите.

В и к т о р. Чепуха какая-то… Дина Федоровна, не верю я в это!.. Суеверия, приметы, все это…

Д и н а. А вы стучите, я вам говорю.

В и к т о р. Предрассудки, Дина Федоровна, ладно, полно… Ну, не смотрите на меня так, право же… право…

Д и н а. Вам что, трудно постучать? Вы что, упрямый, да?

В и к т о р. Я не упрямый, но — зачем? Если я не вижу в чем-то смысла, зачем мне это делать?

Д и н а. Упрямый. Я же вижу, упрямый. И почками страдаете.

В и к т о р. Не страдаю.

Д и н а. А мешки под глазами?

Виктор Петрович трогает у себя под глазами.

Вам не видно.

В и к т о р. Вероятно… Это у меня еще со студенческих лет. Это от усталости. Прежде приходилось много работать. И ночами работать, и… Время было такое. Сейчас я только читаю ночами. Тихо, никто не мешает, можно сосредоточиться, подумать… Люблю подумать. Это не почки у меня. Дина Федоровна, это… так… Я бы, наверное, почувствовал, если бы что-то…

Д и н а. Ну вот, а говорили — бессонница, не знаете почему… Знаете. Все понятно: думать любите. Оказывается, по ночам думаете… Вам дня не хватает?

В и к т о р. Днем разве удастся!.. Днем на работе. Работать надо, да и прочее… Всегда отыщется, что отвлечет. Собственно, а что? Я же один…

Д и н а. Не знаю. Лично я ночью люблю спать.

Виктор Петрович вскакивает, озирается.

Я даже отказалась от ночных дежурств — так я люблю ночью спать. Что вы вскочили опять?

В и к т о р. Странно, опять… (Заглядывает в один угол, в другой.)

Д и н а. Что с вами?.. Почему боком ходите? Вы нервный?

В и к т о р (озирается). Дина Федоровна, кто-то меня позвал по имени.

Д и н а. Когда?

В и к т о р. Только что… И еще раньше.

Д и н а. Такого не может быть. Вам послышалось.

В и к т о р. Женский голос…

Д и н а. Я вас по имени не звала.

В и к т о р. В том-то и дело, что не вы…

Д и н а (озирается). Разыгрываете?

В и к т о р. Второй раз я не мог ослышаться… По имени… Дважды по имени и что-то еще насчет… Такое…

Д и н а. Смотрите-ка на меня.

Виктор Петрович смотрит на нее.

По какому имени? Вы бредите? Прямо скажите, не косите по сторонам, глаза вывихнете. По какому имени? Молчите, садитесь.

Виктор Петрович молчит, садится.

Теперь слушайте меня внимательно. Нет, я прошу — внимательно. Сосредоточились? Сосредоточьтесь, я подожду. (Ждет.) Теперь запоминайте: в этой квартире… вот здесь в этой комнате… (В глаза собеседнику глядит пристально.) вам никогда — хорошо слышите? — никогда другого женского голоса услышать не удастся. Пока я жива.

В и к т о р. А голос? Я слышал голос, понимаете?

Д и н а. А я говорю и повторяю: если меня переживете. Все ясно?

В и к т о р. Все… В каком смысле?

Д и н а. Не прикидывайтесь!

В и к т о р. Но я в самом деле не прикидываюсь, я слышал, Дина Федоровна, женский… Меня позвал какой-то женский… Может быть, мне…

Д и н а. Молчите!.. Молчите уж, молчите, умоляю вас, умоляю!.. (Плачет.) Не устраивает мой голос — я вас!.. не задерживаю!.. Обойдусь… И катитесь, черт с вами, привыкла я!.. (Плачет навзрыд.)

Встает растерянный Виктор Петрович. Что же делать: не задерживают… Обойдутся… Стоит как потерянный. Как бы и не уходит. Как бы и не остается. Женщина постепенно стихает.

В и к т о р. Вы, пожалуйста, не раздражайтесь. Потому что я… Быть может, я того не стою, и тогда вы зря плачете… Вы красивая женщина… Вы умеете… Вы знаете, как надо жить… а я… Вероятно, глупо с моей стороны было надеяться… Но ведь… от надежды тоже не убежишь… Как только выздоравливаешь от прошлых крушений — тут же вскоре вновь и заболеваешь новой надеждой на что-то… Не надо было приходить. Простите.

Д и н а (садится, наполняет рюмку, пьет). А я тоже надеюсь… Как дура: все надеюсь, все надеюсь… (Смотрит на Виктора.) Зря надеюсь?.. Не говорите уж лучше ничего, я в ваших глазах не обнаруживаю ничего обнадеживающего.

В и к т о р. Мне бы хотелось, чтобы вы надеялись.

Д и н а. Мне уже не двадцать лет, Виктор Петрович. Я, может, умру скоро.

В и к т о р. Не будем о смерти. Что мы знаем… печально и непостижимо.

Д и н а. А если у меня предчувствие?

Виктор Петрович достает сигарету. Мнет.

Молчите… Конечно, молчите и молчите… И правильно делаете.

В и к т о р. Бегите.

Д и н а. Куда бежать?

В и к т о р. Мы люди, и нам нужны привязанности. Иначе мы гибнем, мы не можем. Не в смысле ногами, а в смысле… Знаете, приходят в аптеку люди за лекарствами, от которых… Хотите, я вам честно скажу, что думаю? Я думаю, Дина Федоровна, если бы мы… Я имею в виду, мы, люди, если бы относились один к другому, как… ну, как… вы меня понимаете?.. Вот если бы мы так относились друг к другу — у фармацевтов было бы очень мало работы. Да… Прежде я думал, нужно больше лекарств, а теперь… Привязанности, одним словом…

Д и н а (внимательно смотрит на Виктора Петровича). Садитесь.

В и к т о р. Спасибо, я не устал. (Оглядывается, садится.)

Д и н а. Садитесь в кресло, вам же на стуле сидеть не нравится.

В и к т о р. Дина Федоровна, спасибо. Я на стуле, пожалуй. (Пересаживается в кресло.)

Д и н а (наполняет рюмки). Давайте выпьем. (Смотрит на Виктора, который берется за рюмку.) Стойте, не сразу, не торопитесь, успеете. За что?

В и к т о р. Предлагайте… Я не знаю… Я согласен, Дина Федоровна.

Д и н а. Не будем ханжами и лицемерами. За это вы не против?

В и к т о р. Нет.

Д и н а. Вперед. (Пьет.)

В и к т о р (не пьет, смотрит на Дину Федоровну). А возможно? Вы считаете, это возможно?.. Простые и добрые отношения? Без фальши, без озлобленности? Вы верите во все это?

Д и н а. Уже не знаю, чему верить, кому верить. Сегодня говорите одно, завтра узнаю другое… Я за это выпила. Вы хотите пейте, хотите не пейте. Не хотите за это — идите домой, мне…

Виктор Петрович залпом осушает рюмку.

Вкусно?

Виктор Петрович пожимает плечами, кивает.

Если очень хочется — можете курить.

Виктор Петрович достает спички, чиркает.

Все равно после вас комнату проветривать придется.

Виктор Петрович гасит спичку, не прикурив.

А я скушаю яблочко. (Ест яблоко.) Вы ко мне пришли, чтобы жениться на мне? Не надо на меня глядеть круглыми глазами, мы же выпили за без ханжества.

Пауза.

Почему молчите?.. Ну?.. Жениться или не жениться?.. Просто так пришли? Развлечься, поиграть, туда-сюда, да?..

В и к т о р. Да нет…

Д и н а. У женщины квартира, обстановка, можно прийти, туда-сюда — да?.. Жениться или не жениться?

В и к т о р. Вы имеете в виду… как бы конечную цель? Честно сказать… Я не знаю… Может быть, как-нибудь… поближе познакомимся?..

Д и н а. А потом поженимся? Да или нет?

В и к т о р. Ну, давайте… Я не знаю, давайте… Давайте… А что, давайте…

Д и н а. Я вам тоже честно скажу: мне уже в этой жизни достаточно морочили голову. Сколько можно? Нельзя же одно и то же повторять бесконечно. Надоедает же. Вам не надоедает?

Виктор Петрович задумывается над тем, надоедает ли ему.

Лично мне — я уже не могу. Знакомишься с человеком с удовольствием, разлучаешься с ненавистью. Я сыта, Виктор Петрович. Меня таким удовольствием больше… Подонку — отдаю всю мою ласку. Нежность — сколько есть. Выясняю, что женатый. Хорошо, я через два месяца паспорт случайно открыла, а так ведь… веришь людям. С другим четыре месяца!.. Я уже даже полюбила его. Как родного. Выясняю — алиментщик. Семьдесят рублей на руки. Послушать его — болтает на все триста. Предлагаю, говорит, вам теплую руку, горячее сердце и еще чего-то… На черта мне его рука? На дьявола мне его сердце? Мне человек рядом нужен, а не… (Смотрит на Виктора Петровича.) Мы уже не дети. Предлагаю пропустить несколько этапов. Считайте, что мы уже встретились, познакомились, понравились: я — вам, а вы — мне, наболтали комплиментов, потом встречались, встречались и… Что дальше?

В и к т о р. Дальше?..

Д и н а. Дальше.

В и к т о р. Может быть… Предлагайте.

Д и н а. Я вам нравлюсь? Только без ханжества, мы выпили.

В и к т о р. Вы мне нравитесь уже неделю.

Д и н а. Вы это — серьезно?

В и к т о р. Очень. Я вам честно скажу: мне было легче, чем вам, потому что я к вам шел не вслепую. Так получилось. Видите ли… Только, пожалуйста, не сердитесь на них: Женя и Аня показали мне вашу фотографию.

Д и н а. Какую? В купальнике?

В и к т о р. Вы стоите, за вами — синее море.

Д и н а (гасит свет, включает диапроектор. На экране она сама, за нею — синее море). Вот эту?

В и к т о р (внимательно разглядывает). Нет. На той вы, кажется, боком…

Д и н а (меняет диапозитив). Эту?

В и к т о р (очень внимательно разглядывает). Нет, на той вы, если не ошибаюсь… Очень хорошо помню, Дина Федоровна, на том снимке вы были повернуты… если так — то ко мне… другим боком… Но эта… Эти мне тоже очень нравятся.

Д и н а. Все ясно. (Включает свет.) Вспомнила: ту фотографию Анюте сама отдала. Чтобы человека зря не посылали. Каждый мужчина должен знать, к кому идет, на что идет. Как вы себя чувствуете?

В и к т о р. Я… Да знаете…

Д и н а. Что?

В и к т о р. Мне кажется, я себя чувствую хорошо. Спасибо.

Д и н а. Не за что. Хотите выпить и закусить конфетами?

В и к т о р. Нет, знаете… Пожалуй, нет, я и не пью почти, так иногда, если…

Д и н а. Тогда выпейте. (Наполняет его рюмку, подает.)

В и к т о р. Спасибо, я правда не хочу. (Берет рюмку.)

Д и н а. И конфетку. Пейте-пейте… Ничего-ничего… Чтобы первая неловкость улетучилась. Ну?

В и к т о р. Спасибо. (Пьет.)

Д и н а. И конфетку.

В и к т о р. Спасибо.

Д и н а. Как?

В и к т о р. Спасибо.

Д и н а. Не за что. Расковались? Я расковалась.

В и к т о р. У вас хорошо, мне нравится. Спасибо, я расковался.

Д и н а. Первый шаг — он трудный самый. Дальше в лес — больше дров. Возьмите яблочко.

В и к т о р. Нет, я не хочу, спасибо, не беспокойтесь… (Берет яблоко, кусает.)

Д и н а. Я вам помогаю, это ничего? Не тяготит?

В и к т о р. Очень!.. Нет, спасибо!..

Д и н а. Не все же нахалы. Иногда встречаются люди скромные, застенчивые. Таким надо помогать. У меня есть хорошая музыка, можем танцевать.

В и к т о р. Я согласен, надо помогать. Только это очень трудно. Тут нужен особый дар. Впрочем, как всюду…

Д и н а (возле проигрывателя, выбирает пластинку). А кто говорит, что легко? Надо уметь использовать свой жизненный опыт и все. Зря живем, что ли… Вы любите быстрые, медленные?

В и к т о р. Я не знаю… Все равно.

Д и н а. Я люблю медленные.

В и к т о р. Я тоже медленные.

Д и н а. А танцевать как любите: близко или на расстоянии? Сейчас танцуют: он — там, она — там. Между ними — пропасть, и никакого удовольствия от партнеров. Я вообще не понимаю, зачем танцевать, если не получаешь удовольствия. Раньше танцевали не на таком расстоянии, как теперь, люди были ближе друг к другу. (Ставит пластинку.) Нет, слишком быстрая. (Переставляет иголку дальше.) Вот эта вроде бы…

Звучит музыка, известная как «История любви». По-видимому, большой и красивой любви.

В и к т о р. Оставьте, пожалуйста!

Д и н а. Нравится?

В и к т о р. Очень!.. Разрешите?

Д и н а. Пожалуйста…

Танцуют. Виктор Петрович возвышен и деликатен.

В и к т о р. Несколько лет назад, когда эта мелодия была еще очень, очень популярна… Над нами телерадиоателье… Я работаю фармацевтом в аптеке, аптека этажом ниже, а телерадиоателье… Там ремонтируют радиоприемники, телевизоры, проигрыватели… Стереофонические… Представляете, телерадиомастера с утра и до ночи в течение года и, кажется, больше играли эту прекрасную, эту… Когда слышу, у меня ощущение — изнемогаю!.. По-моему, эта музыка — сама любовь. Ее ли есть на свете любовь — так это, наверное, она… В образе как бы.

Д и н а. Вы не так чувствуете мелодию. Лучше будет, если я вас поведу. (Обнимает его и ведет с большим чувством.)

Танцуют. Музыка, наконец, стихает. Оба стоят, прильнув друг к другу, не шелохнутся. Ни она, ни он. Наконец она глубоко-глубоко и грустно вздыхает. Он вздыхает глубоко-глубоко и задумчиво.

Сто лет не танцевала с мужчиной…

В и к т о р. Я тоже.

Д и н а. Если вы меня поцелуете…

Пауза.

В и к т о р. А можно?

Дина Федоровна подставляет губы и закрывает глаза. Он целует ее.

Д и н а. Вы что? (Смотрит на Виктора Петровича с недоумением.)

В и к т о р. Что?

Д и н а. Ничего. Я вам, кажется, не сестра.

В и к т о р (неловко смеется). Извините… Я не понимаю, дело в том… Что-нибудь не так?..

Д и н а. На ком вы были женаты? Если так целуетесь?

В и к т о р. Всегда так целовался… Не знаю…

Д и н а. Дайте-ка, ну-ка… (Тянется.)

Виктор Петрович дает губы. Дина Федоровна его целует не как сестра. Внимательно смотрит на него.

Ну, как?

Виктор Петрович глубоко-глубоко вздыхает.

Что с вами, Виктор Петрович?!

В и к т о р. Я без ума от вас! (Крепко-крепко обнимает женщину.) Вы такая!.. (Целует.)

Д и н а. А вам не кажется, что этак мы далеко зайдем? (Целует мужчину.)

В и к т о р. Мне так хорошо, вдруг так тепло сделалось… (Смеется.)

Д и н а (улыбается). Голоса женские больше не мерещатся?

В и к т о р. Никаких голосов!

Д и н а. Меня хорошо видите?

В и к т о р. Дина Федоровна, я ослеп и ничего не вижу!.. Вы — прекрасная, вы — замечательная! Спасибо!

Д и н а. Не за что. Очень нравлюсь?

В и к т о р. Очень! Давно не нравился так… Никто! Спасибо.

Д и н а. Не за что.

В и к т о р. Можно я снова поставлю то же самое? (Кидается к проигрывателю.)

Д и н а (удерживая его). Нельзя, у меня стереофонический, я никого не допускаю. (Сама идет к проигрывателю, протирает пластинку бархоткой.)

Звучит музыка.

В и к т о р (быстро подходит, обнимает ее). До чего прекрасные любовь и музыка!..

Д и н а. Нравится?

В и к т о р. Не то слово!..

Д и н а. Тогда ведите меня в танце.

В и к т о р. Веду!

Звучат прекрасные любовь и музыка. Дина Федоровна и Виктор Петрович прекрасно проводят время — они танцуют.

Д и н а. Изнемогаете?

В и к т о р. Изнемогаю… Спасибо.

Д и н а. Не за что.

Пауза. Танцуют.

В и к т о р. Дина Федоровна…

Д и н а. Что?

В и к т о р. Может, поцелуемся?

Д и н а. Пожалуйста.

Целуются.

В и к т о р. Спасибо…

Д и н а. Не за что.

Танцуют.

В и к т о р. Дина Федоровна…

Д и н а. Что?

В и к т о р. Мне прекрасно…

Д и н а. Правильно.

В и к т о р. А вам — не удивительно?

Д и н а. И мне…

В и к т о р (вздыхает). И мне… А может так продолжаться долго-долго?

Д и н а. Конечно.

В и к т о р. Продолжаться и не кончаться, продолжаться и не разрушаться от времени, от скуки, от испытаний житейских — может?

Д и н а. Конечно.

В и к т о р. У вас прекрасный оптимизм. Вы мне нравитесь — очень! За оптимизм. Вы мне вообще очень, а еще и за оптимизм! Оптимизм, Дина Федоровна, в жизни — я это понял недавно — самое главное. Давайте еще целоваться. Так приятно!

Д и н а. Давайте.

Целуются.

В и к т о р. Вы на меня вот так смотрите и вот так улыбайтесь всегда, пожалуйста, если не трудно… Вам вот так очень-очень идет. Нет, Дина Федоровна, не так, так слегка как бы… так кокетливо, а вот до этой улыбки вы мне показали улыбку… Эта тоже хорошая, мне нравится, очень хорошая, но эта игривая, а вы тогда… вот! Вот так улыбайтесь! Пожалуйста!..

Д и н а (улыбается вот так). Поцелуемся?

Целуются.

Давайте еще.

Еще целуются.

В и к т о р. Музыка кончилась…

Д и н а. Еще не надоело?..

В и к т о р. Что вы, я могу бесконечно!.. У нас бухгалтер уволилась, не выдержала. В заявлении написала: «Эта история любви меня уже доконала. Освободите от занимаемой должности, пока с ума не сошла».

Д и н а. Дурочка.

В и к т о р. А я мог бесконечно, мне не надоедало и не мешало…

Д и н а (выключает проигрыватель). Перегрелся, пускай отдохнет. И вы отдохните, потом опять потанцуем.

В и к т о р (плюхается и зарывается в кресло). Музыка прекрасная, любовь прекрасная, все — прекрасно!..

Д и н а. Просто скажите, что я вам очень понравилась, и вам прекрасно со мной, и поэтому и музыка прекрасная, и еще — и все!..

В и к т о р. Вы удивительная. И прекрасная. И… вы очень мудрая женщина, только не сердитесь!.. Мы могли потратить на так называемые этапы бог знает сколько времени, а благодаря вам…

Д и н а. Конечно. Когда знаешь, что тебе двадцать лет, а больше ты ничего не знаешь, резину можно тянуть сколько угодно. Мне времени просто жалко. И я уже наизусть знаю: проку от этих этапов — ну никакого!.. Кто кого перефальшивит, и только противно потом… Зачем я это, думаешь… Лично меня тошнит от этих выламываний: пока слушаешь — кажется, слова как слова, и все нормально. А подумаешь — дурацкие же… Можно было и не говорить. Можно было и не слушать… Ну, ладно, с кем-то все равно надо. Ну, сходишь в кино, ну в театр… Ну, в ресторан. В ресторан не всегда, не у всякого такие деньги и вообще… Ну, прогулки по свежему воздуху, за город или еще там куда… И все? Больше ведь — ничего?.. Можно так узнать человека? Да никогда в жизни. Пока ты с ним жить не начнешь, пока не увидишь, какая это гадина, — все бесполезно!

В и к т о р. Любопытная мысль. Однако я все же думаю…

Д и н а. Узнать человека можно только когда ты с ним — ох-хо-хо!..

В и к т о р. Я за своей первой женой ухаживал год и восемь месяцев.

Д и н а. Ого!

В и к т о р. Правда, это было давно…

Д и н а. А поцеловались на каком?

В и к т о р. Кажется, на тринадцатом.

Д и н а. Долго. Меня, помню, мой муж недели через полторы уже целовал.

В и к т о р. О, Дина Федоровна, это не с моим характером. Особенно в ту пору, когда… Что вы, я тогда только институт закончил и вообще — не помышлял. Честно скажу: пока учился — у меня вообще никого не было. То ли время было такое, что учиться так хотелось, то ли я был такой… А наверное, и время, и я, и многое. А после института еще трудней: мужчина, работающий в аптеке, звучит примерно как женщина-сталевар. Я знаю, знаю!.. Почему-то стеснялся… скрывал… Если бы не мама, друзья…

Д и н а. Вы закончили институт, вам было двадцать два года.

В и к т о р. Двадцать три.

Д и н а. Двадцать три. Тем более. До двадцати трех лет девчонками, выходит, не интересовались. Может, давление было пониженное?

В и к т о р. Абсолютно хорошее давление!

Д и н а. Хорошее?.. Может быть… Я просто… Хорошее-хорошее, я ничего… Что это значит — терпеть тринадцать месяцев?

В и к т о р. Со второй женой я терпел всего семь!

Д и н а. За семь месяцев у некоторых дети рождаются… Странно мне даже слышать, чтобы в наше время у кого-то было столько времени…

В и к т о р. Дина Федоровна, я вам честно скажу: у меня обостренное чувство уважения к женщине. Сам не знаю отчего — смертельно боюсь своим преждевременным прикосновением обидеть. Это врожденное, с этим ничего, наверное… Всякий раз одно и то же: а вдруг я ей не нравлюсь. Или ей неприятны мои объятия, а я… Как же я могу, когда я не знаю…

Д и н а. Откуда вы заранее можете знать, приятны женщине ваши объятия или нет?

В и к т о р. Так в том-то и дело, что не знаю!

Д и н а. Так надо сначала обнять, а потом станет ясно!

В и к т о р. А как же я могу обнять, если я не знаю!..

Д и н а. Какой же вы мужчина?

В и к т о р. А если я не в силах против собственной натуры? Если я так уже устроен, что не наглый я, — так что же мне?..

Д и н а. Переустраиваться надо. Смелее быть надо.

В и к т о р. Знаю, что надо. Не умею, не дано, да и не постигну я — как?

Д и н а. О господи, чего тут постигать, сейчас каждый школьник… Не стыдно? А еще фармацевт!.. Вставайте.

Виктор сидит.

Быстро вставайте! (Отходит на несколько шагов.)

Виктор Петрович нехотя встает.

Встали? Теперь все забудьте. Мы с вами не целовались и вообще ничего еще не делали. Еле-еле знакомы. Вы — Витя, я — Дина. Так?

В и к т о р. Дина Федоровна.

Д и н а. Можно без Федоровны. Или тогда и вы Петрович.

В и к т о р. Для вас — Витя.

Д и н а. Тогда и я Дина. Для вас. Витя и Дина. Так?

В и к т о р. Так.

Д и н а. Итак, теперь: я вам не противна?

В и к т о р (улыбается). Допустим.

Д и н а. Что допустим? Допускать ничего не будем: либо противна, либо не противна. Я вам противна?

В и к т о р. Вы мне очень приятны.

Д и н а. Значит, не противна? Хорошо, теперь вам надо узнать, вы мне противны или не противны.

В и к т о р. Я же вам не противен.

Д и н а. Стойте спокойно и не ломайтесь, как… девочка. Я же опыт показываю. Чтобы вы не были в следующий раз таким темным. И не улыбайтесь. Стойте серьезно, как бы вы стояли, если бы пришлось. Говорите.

В и к т о р. Говорить… Что говорить?

Д и н а. Все, что угодно. Какую-нибудь глупость. Говорите, как все люди говорят, не надо ничего специально придумывать. В словах смысла нет, а в том, как мы с вами интуитивно заражены друг другом… что ли… В общем, бормочите.

Виктор Петрович молчит.

Ну, хоть что-нибудь убогое!

В и к т о р. Сейчас…

Д и н а. Ну же!..

В и к т о р. Дина Федоровна…

Д и н а. Ой!.. (Отшатывается, хватается рукой за грудь.) Как вы меня напугали!.. Стойте-стойте-стойте, отдышусь, так напугали… Разве можно так пугать людей? Кто вам дал право людей пугать? Люди — не вороны!..

В и к т о р. Но, Дина Федоровна…

Д и н а (громко высмаркивается в носовой платочек). Что вы там бормочете, мне некогда. (Смотрит на Виктора Петровича, который кажется подавленным.) Разговор короткий. Надо быть дубиной, чтобы не понять: вы мне противны. Ну как?

В и к т о р. Очень…

Д и н а. Еще бы!.. Но вы сразу почувствовали, как вы мне противны? Как вы мне — никак?

В и к т о р. Вы преобразились, я вас не узнал… Если бы вы меня сразу так, я бы, наверное…

Д и н а. Теперь показываю — не противны. Говорите еще что-нибудь. Давайте, говорите. Стойте, молчите!.. (Подбегает к зеркалу, причесывается, припудривается, подкрашивает губы, возвращается, с нежным ожиданием во взоре смотрит на Виктора Петровича.)

Виктор Петрович потрясен переменой. Дина Федоровна выглядит смущенной.

Виктор Петрович смеется. Дина Федоровна улыбается.

В и к т о р. Дина Федоровна…

Д и н а (оставаясь на месте, она всем корпусом и вообще существом устремляется к мужчине). Что?.. Вы позвали меня по имени? Мне показалось? Вы не позвали? Мне не показалось?

В и к т о р. Дина Федоровна, вы даже…

Д и н а. Ах, так вы действительно позвали меня по имени — ах! Молчите, славный! Нет, говорите!.. Мне так приятно, когда именно вы, именно вашими губами произносите мое имя, с ним сразу делается что-то необыкновенное — говорите еще. Молчите!.. Говорите, пожалуйста. Ну, пожалуйста! Вы и никто другой. Повторяйте мое имя чаще, я вам буду очень благодарна. Я буду слушать с вниманием и надеждой на лучшее будущее. Пока не надоест. (Приближается к мужчине, блаженно закрывает глаза.) Ах, спойте мне, пожалуйста, «У любви, как у пташки крылья…» (Поет.) У любви, как у пташки крылья, ее… о-о…

В и к т о р. Дина Федоровна…

Д и н а. Что?

В и к т о р. Можно, я вас поцелую?

Д и н а. Меня?.. (Широко раскрывает глаза и смотрит на Виктора Петровича — как впервые.) Завтра какой день недели?

В и к т о р. Завтра… Недели… Можно?

Д и н а. Завтра у нас воскресенье. Потому что вчера была пятница. Правильно?

В и к т о р. Не знаю, я не помню… А что? Какое все это…

Д и н а. Большое. Мне интересно, загс по воскресеньям работает? Вообще-то должен работать — народ ведь не работает, самое время жениться, как вы думаете?

В и к т о р. Как жениться?..

Д и н а. Обыкновенно жениться, как все люди. А вы пришли — зачем?

В и к т о р. Я думал…

Д и н а. Что?

В и к т о р. Не знаю…

Д и н а. Не знаете — тогда…

В и к т о р (быстро). Я не знаю, работает загс или не работает!..

Д и н а. А зачем кричать? Сейчас узнаем. (Подходит к телефону. Видит, трубка лежит рядом с аппаратом. Слушает, дует в микрофон.) Алло, кто это тут висит?.. Анюта, ты все слышала? Все слышала — что? Ладно, потом, не теперь, завтра поговорим!..

В и к т о р. Наша Анюта? Анна Алексеевна?

Д и н а. Наша, а чья же еще. Все слышала, говорит, поздравляю. Рада за нас. Зачем я положила трубку… Я же хотела у нее… (Набирает номер.) Послушай, девочка, ты почему трубку бросаешь? Что?.. Да не я бросаю, а ты бросаешь!.. Ладно, хватит, не шуми, скажи лучше… А я говорю — не шуми, Анюта, ты швырнула трубку, а я хотела тебя только спросить… Ты дашь мне сказать? Хорошо, учту, а ты сказать дашь? Спасибо, не забуду. Загс по воскресеньям работает?.. Работает? Точно работает? Откуда ты знаешь так точно?.. Ладно, завтра поговорим. (Кладет трубку.) Ее добрые знакомые Люся и Мстислав женились в позапрошлое воскресенье, поэтому точно работает. Ну, довольны? (С удовольствием смотрит на мужчину, который задумывается над тем, доволен ли он.) На руки меня сможете поднять?

В и к т о р. Сейчас?

Д и н а. Вообще. Вы же говорите, когда-то тяжести таскали, должны смочь.

В и к т о р. Давно не таскал. Можно попробовать?

Д и н а. Обязательно.

Виктор Петрович поднимает женщину на руки. Держит.

А походить со мною сумеете?

В и к т о р. Думаю, что… (Ходит вокруг стола.)

Д и н а. Интересно, интересно, сколько вот таких кругов сможете накружить?

В и к т о р. Не знаю, надо бы… Я попробую… (Кружит круги.)

Д и н а. Два… три… четыре… держитесь-держитесь, в учении тяжело, в бою легче… Пять… Вам приятно, что я у вас на руках? Шесть. Я хочу, чтобы вы меня из загса до свадебной машины на руках понесли, ой!..

Виктор Петрович нечаянно спотыкается, оба на полу.

В и к т о р. Дина Федоровна!..

Женщина не шелохнется.

Я споткнулся, Дина Федоровна, это нечаянно, что с вами?..

Женщина не откликается.

Ушиблись?.. Ушиблись?.. (Оглядывается, поднимает ее, переносит в кресло. Слушает пульс. Впрочем, взволнован, поэтому ухом прижимается к груди.)

Дина Федоровна гладит мужчину. Виктор Петрович чутко слушает биение женского сердца.

Д и н а. Хорошо вам, Виктор Петрович?

В и к т о р (не отрываясь). Мне хорошо. А вам?

Д и н а. А вы что, испугались?

В и к т о р. Очень!.. Если бы с вами что случилось…

Д и н а. Вы бы меня пожалели?

В и к т о р. По моей вине… Я не знаю… Я бы от горя…

Д и н а. Милый… (Гладит его.) Вы милый… (Гладит.) Вы мне приятны, пожалуй… (Гладит.)

В и к т о р. Вы мне очень, очень приятны…

Д и н а. Вы добрый мужчина, я это сразу почувствовала… (Гладит.)

В и к т о р. Вы очень добрая… Поначалу кажетесь суровой, а на самом деле вы очень, очень…

Д и н а. Милый-премилый фармацевт… Какой вы приятный…

В и к т о р. Вы мне по-человечески очень приятны. Как женщина очень приятны…

Д и н а. А вы мне как человек тоже очень приятны…

В и к т о р. Вы божественно приятная. На земле так приятно не бывает.

Д и н а. Я не привыкла… Я очень приятно растрогана…

В и к т о р. И я растроган… Приятно растроган… Спасибо…

Д и н а. Не за что… Мне очень приятно…

Гаснет свет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Там же, через несколько часов. Д и н а  Ф е д о р о в н а  на диване, поджав колени. Она в очень красивом халате. В и к т о р  П е т р о в и ч  без пиджака, без галстука, в носках. И тоже на диване, но лежит. И голова его покоится на женских коленях.

Он с удовольствием курит. Затягивается — она подносит к самому его носу пепельницу, в которую он аккуратно стряхивает пепел.

Д и н а. Все мужчины — дети!..

Виктор Петрович выпускает сизые колечки. Дина Федоровна любуется, затем морщится.

Миленький, ты дымишь третью подряд. Так ты себя отравишь и умрешь. Мы и пожить как следует не успели.

В и к т о р (забирает у нее пепельницу, гасит сигарету). Прости. (Прячет пепельницу под диван.) Привык к этой жизни… (Опять вытягивается.) Безнадзорный… Постараюсь курить поменьше. Теперь — да, обязательно буду…

Д и н а. Вообще надо бросить. В газетах пишут — надо, значит надо. Курить — здоровью вредить, не будь умнее всех. (Бережно снимает его голову с колен, достает из-под дивана пепельницу.) Выкину окурки. Не могу, чтобы они лежали под носом и отравляли. (Уходит.)

Виктор Петрович потягивается и улыбается. Тихо смеется. Вытягивается с блаженством. Встает, заправляет рубашку, подходит к окну, высовывается в форточку и глубоко дышит. С блаженством. Возвращается  Д и н а  Ф е д о р о в н а. Подходит.

В и к т о р. Ах!.. (Обнимает женщину.) Дождь никак не кончится!..

Д и н а. Ой-ой-ой, задушишь меня… Нежнее надо, я нежных люблю. Какой-то неопытный…

В и к т о р. Я научусь, прекрасный дождь!.. Бесконечный…

Д и н а. Ничего, кончится когда-нибудь. Все кончается, дождь тоже кончится.

В и к т о р. А вы философ у меня.

Д и н а. Ты.

В и к т о р. Ты философ. У меня. Конечно же ты!.. Я пожалуй… (Смотрит на часы.)

Д и н а. Ага, я философ. Ты еще не знаешь, какой я философ. Я такое могу нафилософствовать — тошно всем сделается.

В и к т о р. Жаль…

Д и н а. Что?

В и к т о р. Поздно уже.

Д и н а. Не пущу. Куда это ты пойдешь, тебе же одиноко? Завтра поженимся, да и ночь, и вообще…

В и к т о р. Понимаешь, дело в том… (Смотрит на часы.) Мне очень хорошо!.. (Целует ее.)

Д и н а (чуть отстраняется). Хорошо, что хорошо, я рада. И должно быть хорошо. Даже если плохо — все равно должно быть хорошо… (Мизинчиком щекочет мужчине где-то там, в ноздре.) Никуда не пущу. Мой теперь. Попался.

Виктор Петрович издает громкий чих. Дина Федоровна пугается. Ее разбирает смех. Он смущенно улыбается. Она смеется.

Ну что?.. Ну как?..

В и к т о р. Сегодня я понял, сейчас! Для счастья нам недостает вот такой малости!..

Д и н а (сквозь смех). Чего-чего?

В и к т о р. Я говорю, мы живем, живем и как бы, знаешь… Часто не знаем, чего хотим. А хотим мы, оказывается… (Он издает громкий чих, потому что она щекочет ему мизинчиком в ноздре.)

Д и н а. Будьте здоровы.

В и к т о р. Спасибо, хотим любви.

Д и н а. Мало ли чего мы хотим. Не всякому, как говорится, дано.

В и к т о р. Дано всякому, это я… Надо только очень захотеть. Очень. Любовь же — она как бы… Глаза на все открывает по-новому. Что, нет?

Д и н а. И закрывает.

В и к т о р. На себя самого, нет, правда, открывает… О себе вдруг у самого себя узнаешь такое!.. Себя мы не знаем, если не любим. Не знаем, а? Не любить — значит, не знать самого себя, а?.. Мне так почему-то кажется… Можно ведь прожить целую жизнь, а себя так как бы и… (Смотрит на женщину.) Тебе хорошо? (Целует ее.) Теперь я хочу осознать себя, хочу тебя, а еще знаешь… Тебе хорошо?

Д и н а. Хорошо и хорошо, и не надо много говорить, а не то сглазите.

В и к т о р. Сглазишь.

Д и н а. Конечно.

В и к т о р. Но ты понимаешь?

Д и н а. Понимаю я.

В и к т о р. Что ты понимаешь?

Д и н а. Я все понимаю. Я только не говорю никогда, а так я все. Все, что надо.

В и к т о р. А я ничего не понимаю!..

Целуются.

О-о-о!

Д и н а. Ах…

В и к т о р. Хорошо?

Д и н а. Ммм…

В и к т о р. Нет, ты, пожалуйста, скажи. Словами.

Д и н а. Что?

В и к т о р. Тебе — хорошо со мной?

Д и н а (увиливает). Хм…

В и к т о р. Ответь, ну пожалуйста, мне важно — хорошо?..

Пауза.

Плохо? Хорошо?.. Ни плохо ни хорошо?

Пауза.

Может быть, никак?.. Или все же хоть как-то?..

Д и н а. Мужчина, мужчина. Чересчур много желаете знать сразу. Разбалую — потом сама жалеть буду.

В и к т о р. Жалеть — о чем?.. Если все дело только в том, что ты боишься, что я… так я…

Д и н а. Как ты думаешь: знакома с мужчиной без году два-три часа — и сразу о нем ему рассказывать?

В и к т о р. Не надо со мною как со всеми. Пожалуйста, так лучше. Я не понимаю, почему ты боишься сказать то, что мне было бы приятно услышать.

Д и н а. Скажите, пожалуйста!..

В и к т о р. Тебе хорошо со мной?.. Ну, скажи?..

Пауза. Смотрят друг на друга.

Если ты не скажешь, я буду мучиться. Как только уйду, как только останусь один… Ну, пожалуйста?

Д и н а. Я не понимаю, куда ты торопишься?

В и к т о р. Вот! Хорошо! Смотри на меня так и не отворачивайся.

Д и н а. Ну? (Смотрит так.)

В и к т о р. Я же не боюсь передарить тебя тем, что положено тебе. Я же не скрываю.

Дина Федоровна продолжает смотреть на него так.

Ты мне очень-очень нравишься. Очень-очень.

Она смотрит так.

Теперь ты мне скажи.

Д и н а. Что?

В и к т о р. Ты знаешь.

Д и н а. Ничего я не знаю.

В и к т о р. Не знаешь или знаешь?.. Не хочешь? Отговорки?

Д и н а. Не скажу.

В и к т о р. Почему?

Д и н а. Потому что не скажу. Хватит. Я боюсь.

В и к т о р. Почему? Но почему?.. Я не понимаю, чего ты боишься?

Д и н а. Я, Виктор Петрович, всего боюсь.

В и к т о р. И меня вы боитесь — так?..

Д и н а. Ты.

В и к т о р. Ты боишься.

Д и н а. Конечно. Теперь, когда ты не такой уже мне чужой, надо бояться и тебя.

Пауза.

В и к т о р. Ты… серьезно?.. Ты шутишь?..

Дина Федоровна ведет пальчиком по его губам, подбородку, отворачивается, не глядит. Идет к креслу, садится. Вздыхает.

Ты не шутишь?.. Значит, могу убираться?.. На все четыре?.. Убираться?..

Д и н а. Послушайте… (Смотрит.) Вы — дурак?

В и к т о р. Идиот.

Д и н а. Если будешь таким дураком, обязательно сделаешься идиотом. Если бы я могла… (Пристально смотрит на мужчину.) Я бы связала тебя крепко-крепко…

В и к т о р. Меня?..

Д и н а. По рукам и ногам.

В и к т о р. Меня???

Д и н а. И держала бы подле себя, вот тут, всю мою жизнь… До самой смерти моей лежал бы связанный… как миленький, рядышком, чтобы всегда. И — никуда!..

Пауза.

Внезапно Виктор Петрович прыжком достигает дивана, еще прыжок — и он зависает над ним, и плюхается на живот, и заводит руки за спину, и дышит. Дина Федоровна с удивлением смотрит на мужчину.

В и к т о р. Если все, что вы!.. Если так! Искренно! Правда — если!.. Вяжи!.. Меня вяжите!.. Мне это одиночество уже!.. Пусть меня свяжут, спеленают — как хотят, как сумеют, я!.. Только чтобы — чтобы меня — любили!.. Только чтобы меня, черт побери, черт побери, черт!.. (Зарывается лицом, вздрагивает, подергивается, наконец стихает.)

Дина Федоровна молча созерцает поверженного мужчину. Встает, идет к шкафу, достает поясок, испытывает на прочность. Подходит к мужчине, поглаживает его по затылку. Складывает аккуратно руку к руке. Снова гладит по затылку, нежно шипит: «Чшшш…» Связывает ему руки за спиной.

Виктор Петрович безмолвен. Вероятно, до него не совсем доходит, что его просьба так просто осуществилась. Пытается заглянуть за собственное плечо. Что там? Ничего ему не видно.

Д и н а (старательно связывает). Не больно?

Виктор Петрович коротко и нервненько похохатывает.

Не встряхивайся, мешаешь… (Довязывает.) Ну как?

Виктор Петрович вертит головой. Слышно, как у него поскрипывают шейные позвонки.

Доволен?

В и к т о р. Милая моя, ты всерьез?..

Дина Федоровна проверяет работу рук своих на прочность.

Ой!..

Д и н а. Что?

В и к т о р. Ты решилась? Со мною связаться? Все-таки?..

Д и н а (запевает). Ах, с тобою, ах, не с другою… (Неожиданно строго.) Советую о себе чересчур много не думать.

В и к т о р. Связаться со мною… интересно… Зачем ты это сделала, удивительная?.. Зачем я тебе?.. Я всем в обузу. Я шел и думал… К тебе шел и думал: скажу ей честно, что со мною… что от меня… нельзя, ты меня понимаешь?..

Д и н а. Могу, пожалуйста! Развязать?

В и к т о р. Нет! Ты не поняла: мне хорошо, с тобой хорошо, мне замечательно, и ты правда удивительная, но…

Д и н а. Я не понимаю, чем ты недоволен.

В и к т о р. Собой. Только собой!..

Д и н а. Больно? Развязать?

В и к т о р. Не знаю.

Д и н а. Ну, знаешь, если ты и дальше будешь такой неконкретный!..

В и к т о р. Не буду!.. Ничего не надо. Все, я решился, пусть как ты скажешь, только… Приложи ладонь ко лбу.

Дина Федоровна прикладывает ладонь ко лбу.

Мне, пожалуйста.

Она прикладывает свою ладонь к его лбу.

Спасибо.

Д и н а. Не за что.

Пауза.

В и к т о р (горячо и часто целует ладонь женщины и кричит). Очень хочу жить!.. Наконец я хочу жить! Мне нравится жить и любить! Мне прекрасно, я очень хочу!..

Д и н а (зажимает ему рот ладонью). Чшш… Не надо так кричать, люди услышат.

В и к т о р. Прекрасно!..

Д и н а. Тише, у нас между квартирами двадцатипятипроцентная слышимость.

В и к т о р. Пусть слышат хотя бы на двадцать пять!

Д и н а. Чшшш… Я тебе говорю: люди давно спят.

В и к т о р. Люди… Спят… А нам хорошо… А они спят… А нам хорошо…

Д и н а. Нам хорошо, а им не так хорошо.

В и к т о р. Им сегодня, наверное, как мне прежде, — не так. А знаешь, почему не так?

Д и н а. Знаю.

В и к т о р. Потому что любят не так.

Д и н а. Кто?

В и к т о р. Все!

Д и н а. Откуда, Виктор Петрович, вам известно, как любят все?

В и к т о р. Я сам по себе знаю. Дни без любви — они… Я знаю, что это такое — дни без любви!.. Бесплодные, бессмысленные… Дурацкие… Их нельзя помнить, они — пустые. Ты знаешь, я хочу… пытаюсь вспомнить прошлое — не могу… пусто!..

Д и н а (поглаживает его по затылку). Что-то с памятью твоей стало…

В и к т о р. Нет, я все помню!..

Д и н а. Вспомнил.

В и к т о р. Помню, что ничего не было — пустота. Длинное ожидание чего-то… чего-то такого!.. Такого чего-то такого!.. Жизнь прошла!..

Д и н а. Ой-ой, как мы жалуемся, как мы себя жалеем… (Поглаживает его.) Еще не прошла, еще ничего… Еще… Нет, интересно устроены некоторые мужчины: вроде бы сначала им хорошо, а потом жаловаться начинают. Как дети, чтобы пожалели. Ну, зачем? Не надо, маленький, морщиться, дай пожалею… Ну, дай, ну, дай, вижу ведь — исхотелся весь…

В и к т о р. Лучшие годы — к черту…

Д и н а. Локти не затекли?

В и к т о р. Все иначе, иначе должно было быть!..

Д и н а (склоняется к самому уху). Я спрашиваю: локти не затекли?

В и к т о р. Локти, душа, жизнь — все!..

Пауза.

Ладони покалывает. Прохладно, горячо…

Д и н а. Так лежать еще не надоело?

В и к т о р. Дина Федоровна, я стихи писал. Вы скажете… Я и сам знаю, все равно… Мечтал стать писателем, а стал аптекарем. Почему так?

Д и н а. Хорошая профессия; хорошее лекарство сейчас не достанешь. Кто-то, вот такой же, как ты, может, еще завидует тебе! Мечтал стать аптекарем, а стал писателем. Я спрашиваю: лежать еще не надоело так?

Виктор Петрович молчит.

Надоест — скажешь.

В и к т о р. Не надоест. Надоело!.. Я хочу, наконец, быть связанным. По рукам и ногам. Есть в этом доме… Свяжи меня еще по ногам… Пожалуйста… крепко-крепко!.. Чтобы не шевельнуться!.. Не дернуться!.. Не рвануться!.. Пойти, побежать не мог!..

Д и н а. Кто бы возражал… (Идет к шкафу, достает поясок, возвращается, связывает Виктора Петровича по ногам.)

В и к т о р (пока женщина его связывает, приговаривает). Так меня… так… меня так надо… Только так со мною можно… Так… еще… еще, пожалуйста…

Д и н а. Пожалуй, что хватит.

В и к т о р. Ох, мне больно… (Стонет.)

Д и н а. Где?

Виктор Петрович трется носом о диван.

Что ты бормочешь там?.. Я не понимаю.

В и к т о р. В пояснице кольнуло.

Д и н а. В каком месте?

Он постанывает, она ищет то место на его пояснице, где кольнуло.

В и к т о р. Нет…

Д и н а. Выше?

В и к т о р. Левее…

Д и н а. У тебя ребра, как у паровой батареи. Только холодные.

Его разбирает смех, корчит и крючит. Виктор чуть с дивана не скатывается. Она едва успевает его удержать. Как внезапно рассмеялся — так смолкает. Дышит.

Д и н а. Смешно?

В и к т о р. Ха!.. Ха-ха!

Д и н а. Мне тоже ха!

Виктор Петрович трется носом о диван.

Поломаешь нос и будешь некрасивым мужчиной без носа. Дай почешу. (Почесывает ему нос.) Замри!.. Вот так, не дергайся, а то… (Почесывает.)

В и к т о р. Крылья ноздрей… Крылья, пожалуйста…

Д и н а. Какие крылья? Вот это ты называешь крыльями? (Почесывает то, что Виктор называет крыльями ноздрей.)

В и к т о р. Хорошо… все хорошо…

Д и н а. Где-нибудь еще почесать?

В и к т о р (вздыхает). Спасибо.

Д и н а. Не за что. (Садится рядышком, гладит по затылку.)

Пауза.

В и к т о р. Знаешь, о чем я думаю?

Д и н а. А ты не думай.

В и к т о р. Я думаю о том…

Д и н а. А ты не думай о том.

В и к т о р. Нет, я хочу думать.

Д и н а. Тогда думай.

Виктор Петрович молчит.

Ну же, о чем думаешь?.. (Гладит.) О чем думаешь, спрашиваю?

В и к т о р. Еще, пожалуйста. Гладь…

Д и н а (убирает руку). Сначала — о чем думаешь, а потом еще. Ну?..

В и к т о р. Черт знает!.. Никого счастливым не сделал!.. Знаешь, я тебе честно скажу… то, что думаю, только ты не думай…

Д и н а. Не буду.

В и к т о р. Нет, ты не думай, будто я… неискренен… Наверное, я не заслужил, чтобы со мною так… Спасибо вам.

Д и н а. Тебе.

В и к т о р. Тебе. Спасибо.

Д и н а. Не за что. А несчастливой сделал?

В и к т о р. Несчастливыми люди могут быть и сами по себе. Без меня. Я никого счастливым не делал. Это, наверное, очень ненормально… Пожалуйста, на спину… Будь доброй, помоги на спину… Мне трудно без глаз. Хочу говорить с тобой и видеть твои глаза, у тебя замечательные…

Дина Федоровна перекатывает мужчину на спину.

Спасибо, мне хорошо…

Д и н а. Не за что.

В и к т о р. Теперь вижу, теперь хорошо. Спасибо… А на собственных руках, оказывается, даже удобно… Теперь буду только так… Мне хорошо, я обласкан, у меня привязанность, я связан… Мне хорошо, и ничего… Ничего мне больше…

Д и н а. И будешь так здесь у меня лежать?

В и к т о р. Так — здесь — буду!..

Д и н а. Долго-долго?

В и к т о р. Долго-долго!

Д и н а. А я буду кормить тебя из ложечки три раза в день.

В и к т о р. Меня так часто не кормили даже в медовые месяцы!

Д и н а. Через два дня на третий в обед будет мясо, через три дня на четвертый — рыба, а в остальные — молоко, ряженка, творог и некоторые овощи. Недурно?

В и к т о р. Меня никогда так вкусно не кормили.

Д и н а. Завтра пойду к главному за отпуском, пускай дает. Скажу — не откажет, я знаю, что скажу. Забыла: завтра воскресенье, завтра женимся. Потом три дня гуляем, и еще у меня четыре своих отгула. В следующий понедельник и пойду, а завтра только позвоню домой. Ты только не думай, что все так просто. Сейчас такое время — не всякому дадут. А я еще старшая, меня так просто не подменишь, не каждая справится. Вообще, год от года работать труднее… Телефонисток не хватает, абоненты все нервные, все торопятся, спешат — куда спешат?

В и к т о р. Дина Федоровна, я хочу у вас спросить. Скажите…

Д и н а. Скажи.

В и к т о р. Скажи, прости. У тебя есть ощущение важности… острой необходимости для тебя лично в том, что ты делаешь?

Д и н а. Есть. В каком смысле?

В и к т о р. Ну… Не знаю… Без тебя всем станет очень трудно. Для меня будет плохо. Одним словом… плохо. Есть?

Д и н а. Мои девочки прямо говорят: Дина Федоровна, без вас тоска, а не работа. И главный у нас на междугородке прямо говорит: погибли бы. Я его понимаю, он прав: я же с людьми разговаривать умею. Я же все жалобы ликвидирую. Так сказать. Они без меня и премиальных в глаза бы не видели.

В и к т о р. Вы очень счастливая.

Д и н а. Да уж конечно!..

В и к т о р. Двадцать два года работаю, а такого чувства у меня… нет.

Д и н а. Где ты стрижешься? Кто тебя стрижет?

В и к т о р. Не знаю… не помню, где-то… У меня какое-то хроническое ощущение неисполненного долга…

Д и н а. Очень тебя плохо подстригли.

В и к т о р. Лет, прожитых зря…

Д и н а. Больше там не стригись. Я тебе скажу, где надо стричься, даже сама отведу.

В и к т о р. Куда?

Д и н а. В парикмахерскую.

В и к т о р. Зачем?

Д и н а. Подстригут как следует. Хочешь кушать? У меня в холодильнике котлеты.

В и к т о р. Я уже ел котлеты.

Д и н а. А мы уже капризничаем? Ты ел горячие, а это будут холодные.

В и к т о р. Мне бы понять, что человеку нужно для счастья…

Д и н а. Человеку нужно или тебе нужно?

В и к т о р. Мне… человеку… Разве я…

Д и н а. Знала такого одного. Говорил одно и то же много раз: хочу рожна. Хочу и хочу. Что хочешь? Нет, хочу и все. Хочу и хочу. Отгадай, где он теперь находится?

Виктор Петрович молчит.

У моей подруги и живет. Она-то его раскусила. Вот-вот рожна ему принесет, на восьмом месяце уже. Для счастья нужна жена — раз, квартира — два, дети — три, и всякое такое — четыре.

В и к т о р. Почеши мне, пожалуйста, за левым ухом.

Д и н а (почесывает). Так что живите проще, Виктор Петрович.

В и к т о р. Проще, проще. Дина Федоровна, проще — как? А если все это есть, а все равно не по себе, тогда как?..

Д и н а. Не кричи на меня. Как все люди. Можно и еще проще.

В и к т о р. Эх, никто… Дина Федоровна, никто не живет просто. Нам иногда только кажется так, а на деле… Бывает, встречаются люди. Думаешь — вот счастливые! А вникнешь… Сколько людей — столько бед, столько радостей и… всего столько!.. Как помочь человеку, если его жена разлюбила? Есть лекарство? Нет его! А страдания — невыносимые…

Д и н а. Человек хороший?

В и к т о р. Не знаю, мы соседи. Хороший он. Наверное… Все люди хорошие, не понимаю я этого — хороший, плохой… Хороший, наверное…

Д и н а. Я спрашиваю: сколько лет, какая профессия, видный, не видный, интересный, не интересный — что за человек?

В и к т о р. Интересный человек. Не знаю, наверное… Обыкновенный. Инженер, лет ему… не знаю, сколько лет, потому что сорок, около, или… Не это важно, а то, что не помочь.

Д и н а. Опять насупился. Складки на лбу, как у очень немолодого человека. (Разглаживает ему складки на лбу.)

В и к т о р. Не то что помочь — понять не могу.

Д и н а. Не надо супиться.

В и к т о р (взрывается — как подбрасывает его). Я хочу понять, что я такое!.. Для чего я, именно я!.. Ни себя для себя, ни себя для других — ничего я не осознал!..

Дина Федоровна пытается возвратить его на лопатки.

За что мне себя уважать? За что мне себя уважать? Что я совершил, за что?!

Дина Федоровна успокаивающе гладит.

Жизнь позади… Дина Федоровна…

Д и н а. Все лучшее впереди, надейся и жди.

В и к т о р. Нет, Дина Федоровна, сорок пять…

Д и н а. Виктор Петрович, принести котлеты? Быстро! С какого глаза ресничка упала? Быстро!

В и к т о р. Эх, грустно мне!..

Д и н а. Не угадал. (Снимает ресничку, перемещает под абажур, аккуратно перекладывает с руки на руку, внимательно разглядывает.) Седая, смотри-ка, не знала… Ресницы, оказывается, тоже седеют.

В и к т о р. Девять тысяч лет назад люди едва доживали до тридцати.

Дина Федоровна стучит кулачком по ладони.

Тридцать лет на всю жизнь… Хочешь — успевай, не хочешь…

Д и н а. Ну падай же!!! (Стучит кулачком по ладони.)

В и к т о р. А я живу так, словно мне еще жить и жить! Жить и жить!.. Может, следовало бы, наоборот, дать пожить какому-нибудь далекому предку, а мне… лет десять или пятнадцать пора бы уже находиться…

Д и н а. Что за глупые мысли?

В и к т о р. Дина Федоровна, девять тысяч лет назад мало кто доживал до сорока пяти!

Д и н а. Я желание загадала, а ресничка не падает. Я думаю, почему она не падает? Конечно! У него такие глупые мысли!.. (Стучит кулачком.) Удивляюсь я этим мужчинам, типично мужская дурацкая привычка — о смерти думать. Женщины никогда такими глупостями вот это место не забивают. Женщины только и думают, как самим жить, чтобы дети жили, да еще мужчина-подлец, который о смерти размышляет, чтобы и он живой остался. (Дует на ресничку.) Прилипла… Даже дети, если они мужского пола… Вовочка мой, на что дурачок растет — не делай лицо, увидишь сам, — и тот недавно спрашивает: мам, странно мне подумать, неужели умру?.. Я ему головку потрогала: зачем, говорю, умирать — живи, чего тебе плохо? Нет, говорит, когда-нибудь!.. Ах, когда-нибудь, когда-нибудь все там будем, это не скоро, а пока живи, а там видно будет, говорю. А он говорит: для чего же я родился, если умру?.. Маленький дурачок…

В и к т о р. Я тоже маленький дурачок…

Д и н а. Ну, не такой уж маленький…

В и к т о р. Просто огромный, старый дурак.

Д и н а. Ну, не такой уж старый, и не ты один: все мы более или менее…

В и к т о р. Не все…

Д и н а. Многие.

В и к т о р. Я не знал, что у вас…

Д и н а. У тебя.

В и к т о р. У тебя, прости… вас… Я не знал…

Д и н а. Тебе он понравится, хороший мальчик, в техникум связи поступил, будет междугородником, как мама. А что? О чем задумался? Профессия нужная. Люди сколько будут жить — столько и будут переговариваться. Не пропадет наш мальчик.

В и к т о р. Я не знал, что у тебя… Нет, прости, я не то, кажется… Я уже как-то привык к вам без ребенка, поэтому представить сразу с ребенком… что вдруг…

Д и н а. Уже не вдруг. Уже пятнадцать лет, дай бог здоровья. А что?

В и к т о р. Ничего, просто… Взрослый уже… А где?..

Д и н а. Что — где?

В и к т о р. Он — где?..

Д и н а. Сейчас?

В и к т о р. Вообще.

Д и н а. В шкафу. В надежном месте, не волнуйся. Пошел переночевать к ребятам в общежитие. Он любит там ночевать. Там у них дружная комсомольская семья, так что… Да не волнуйся, ничего с твоим сыном не случится.

В и к т о р. С моим?.. А… У меня дочь…

Д и н а. Я знаю. Еще от первого брака? Анюта говорила — кажется, замужем?

В и к т о р. Замужем.

Д и н а. Помогать все равно иногда надо, если понадобится. Я пока еще за своего получаю. Ерунда, но все же… лучше, чем ничего, правда? Так что половину от моего нет-нет можно и твоей подкинуть — как?

В и к т о р. Не знаю…

Д и н а. Как не знаешь?

В и к т о р. Она не нуждается.

Д и н а. Как не нуждается? Совсем?

В и к т о р. Совсем. Не знаю. Дина Федоровна, я не знаю, не будем об этом!.. Не знаю, не сердитесь, ничего я…

Д и н а. Как это ты… вы не знаете?

В и к т о р. Я не знаю, потому что… Бог знает, не нужен я ей! Не любит она меня, не знает, не хочет, и не будем!.. «Когда ты был молод — ты меня бросил; теперь, когда ты стар, ты мне не нужен».

Д и н а. Так сказала?

В и к т о р. Я ее не бросал. Мы расстались с ее матерью. Я ее не бросал.

Д и н а. Что за неблагодарность такая? Нет, ты… Ты ей деньгами помогал?

В и к т о р. Да разве в этом…

Д и н а. Нет, ты мне скажи, помогал?

В и к т о р. Помогал я, помогал, конечно… как мог, чего я там…

Д и н а. Не будем ей помогать. Такой стерве — не будем!

В и к т о р. А теперь, когда я стар… Я стар?.. Как я мог ее бросить, когда я тоже вырос без отца. Дина Федоровна?.. Дина Федоровна, вы в этом понимаете: я очень старо выгляжу?

Дина Федоровна пожимает плечами.

Я не бросал ее, вы мне верите?.. Старый я, очень старый?

Д и н а. Да нормальный мужчина!..

В и к т о р. Вы — чтобы успокоить меня?

Д и н а. Нормальный, для нас сойдет, ничего. Главное — чтобы мне нравились — так? Мне ничего. Ничего мне.

В и к т о р. Девочка права: половины зубов нет, на оставшихся пломбы, щекам скоро не на чем будет держаться. А мешки под глазами? (Дергается и тщетно пытается перевернуться на бок.) Сами сказали, мешки… Да и я вижу, что мешки…

Дина Федоровна помогает ему перекатиться на бок.

Не туда!.. На другой, пожалуйста!..

Д и н а. Капризный какой… (Перекатывает его на другой бок.)

В и к т о р. О, как рука затекла!.. Онемела, совсем не чувствую.

Д и н а. Развязать?

Виктор Петрович молчит.

Губы надул, брови нахмурил… Обиделся, что ли?

Виктор Петрович молчит. Она развязывает ему руки.

Кто тебя обидел, маленький?.. Скажи-ка, пожалею, кто так — а?.. Узел завязала — надо же! Ляг, детка, на животик… Тебе неудобно… ну-ка…

Он с ее помощью перекатывается на животик.

Послушай, мальчик… хороший мальчик… Глупенький мальчик…

В и к т о р. Судьба спустила штанишки и отшлепала…

Д и н а. Ну что тебе судьба? Тебе-то она чего дурного сделала? Живой, здоровый, сытый, свободный. Работа хорошая — фармацевт! Крыша над головой, жен было две и еще будут! Дочь замуж вышла, внуки еще…

В и к т о р. Дочь, крыша, внуки — все плохо, все!

Д и н а. Не гневи бога, не люблю!

В и к т о р. И вы меня не понимаете, Дина Федоровна!..

Д и н а. Я-то как раз вас понимаю!

В и к т о р. Никогда! Никто!.. Я чувствую, никогда, никто меня…

Д и н а. Я все понимаю! И таких, как ты, если хочешь знать… Господи, как вы все похожи!

В и к т о р. Неправда! Мы — все — разные!

Д и н а. Как вы мне все противны!

В и к т о р (каждое слово сейчас — ценой усилия, рывка). Человек, Дина Федоровна!.. Назначение!.. Смысл!..

Д и н а. Ну, какой тебе смысл? Ну, какое тебе назначение? Кто ты такой? Господь бог? Ну, почему ты не хочешь знать свое место? Какая все лажа… (Вгрызается в узел.)

В и к т о р. Нет… Ах, непонятно… Вы не хотите понять, вы не хотите понять, вы не можете… Развяжите меня, я скажу!..

Д и н а. Ой же!!! (Резко встает, закрывает лицо руками, отвернувшись стоит как оцепенелая. Пауза.)

В и к т о р. Что с вами?.. Дина Федоровна? Что с вами, ответьте мне!.. Что случилось?.. Я вам неприятен? Почему вы молчите?..

Дина Федоровна устремляется вон из комнаты. Виктор Петрович задергался и что силы кричит вдогонку:

Чушь! Глупости! Если я не бог!.. Чушь!.. И нету у меня права смотреть в душу даже себе?! Самому себе?! Разве же это справедливо?!

Тишина. И он стихает. И уже тихо:

Я хочу знать, что я могу знать?.. Что я должен делать?.. На что я могу надеяться?.. (Трудно дышит. Перекатывается на спину. Тишина.)

Возвращается Дина Федоровна. Рукой прикрывает рот, в другой у нее огромный кухонный нож. Останавливается и тяжело смотрит на мужчину.

Что с вами?.. Дина Федоровна, что?.. Вы бледная, зачем вы…

Д и н а. Мне так неудобно. На живот.

В и к т о р. Я уйду, если я вам неприятен.

Д и н а. Долго мне ждать?

В и к т о р. Что с вами? У вас вид… вам больно?..

Дина Федоровна молчит.

Больно? Из-за меня??

Дина Федоровна молчит, а он с известными только ему усилиями перекарабкивается на собственный живот. Она бесстрастна. Его усилия не шелохнут ее.

Д и н а. Не дергайтесь — порежу! (Перерезает поясок.)

В и к т о р. Простите меня, если я… (садится, растирает застывшие запястья). Из-за меня?.. По моей вине?..

Д и н а. Да подожди ты, в конце концов… (Отходит под абажур, глядит в маленькое зеркальце.)

В и к т о р. Дина Федоровна…

Д и н а. Да идите же!.. Что за мужчина, просила же!

Виктор Петрович пытается встать. Неведомая сила плюхает его обратно. Принимается за узел на ногах. Женщина под абажуром, широко раскрыв рот, глядится в зеркальце. Мужчина мучается с узлом на ногах. Наконец оставляет — запутанный узел не развязывается. Смотрит на нее. Она, заметив, что он за нею наблюдает, отворачивается. Глядится в зеркальце.

В и к т о р. Я вас обидел. Простите.

Молчание.

Я говорил о том, что мучит, в чем сам… сомневаюсь, Простите. (Скачками достигает стола, берет в руки кухонный нож.)

Д и н а (порывисто обнимает его, жмется к груди). Пожалей меня.

Он раскинул руки по сторонам — боится ее порезать.

Я зубик сломала — пожалей меня.

Виктор Петрович подобен дорожному указателю.

А… (Она открывает рот и показывает.) Видишь?

В и к т о р (внимательно заглядывает). Пломба…

Д и н а. Не там смотришь, левее — аа! (Показывает.) Аа!

В и к т о р (смотрит левее). Бедная…

Д и н а. Жалей, пожалуйста!

Виктор легонечко касается ее плеча, она вздрагивает и уже в следующее мгновение всхлипывает.

В и к т о р. Не надо…

Дина Федоровна всхлипывает.

Ну, зачем вы так?..

Д и н а. Опять мы на вы?..

В и к т о р. Не могу привыкнуть. Ты.

Д и н а. Жалей, пожалуйста, меня.

В и к т о р. Сейчас… (Гладит ее.)

Д и н а (всхлипывает). Почему меня никто не жалеет? (Всхлип.) Почему?.. Меня никто не жалеет, потому что все думают, что я железная… (Всхлип.)

В и к т о р. Ты не железная, ты человечная…

Д и н а. А я виновата, что я такая, да?..

В и к т о р. Не виновата. Никто не виноват.

Д и н а. Что я все своими руками? Да?

В и к т о р. Не виновата конечно же… Ну конечно же…

Д и н а. Ты жалей меня, жалей!

Виктор Петрович одной рукой жалеет, а ножом почесывает себе затылок.

Никто меня не жалел, никто меня… не любил, как следует. (Всхлип.) Господи, за что я такая несчастная? Чего я плохого в жизни сделала? Кому? Почему так?.. Я люблю, чтобы меня жалели, а меня… (Всхлип.) Хоть вы меня можете пожалеть?

В и к т о р. Ты. (Гладит ее.)

Д и н а. Ну ты жалей!.. Хоть кто-нибудь, хоть!.. Можешь?

В и к т о р (гладит). Вы хорошая, вы не железная…

Д и н а. Ты.

В и к т о р. Ты не железная, ты самостоятельная, смелая, сильная, настойчивая… (Гладит.) Способна преодолеть трудности и сложности на жизненном пути…

Д и н а. Все сама…

В и к т о р. Все можешь… все можешь…

Д и н а. Дом кооперативный… (Всхлип.) Кирпичный, с балконом вдоль всей квартиры — выйди на балкон… (Всхлип.) Семь лет я копила, и все одна, а ведь мы вдвоем, и никто нам… (Всхлип.) А мебель? Ты видишь мебель?

В и к т о р. Я вижу мебель…

Д и н а. Все сама. Все…

В и к т о р. Ты все можешь… (Гладит.) Все можешь. (Гладит.)

Д и н а (всхлипнув). Разве это нормально?

У Виктора Петровича руки опускаются.

Жалей меня. Что же ты совсем не жалеешь меня? Не жалеешь!.. Ты… Вы формальный.

В и к т о р. Я со всей нежностью жалею.

Д и н а. Я не ощущаю, что со всею.

В и к т о р. Верьте мне, я жалею как могу.

Д и н а. Мало можете!.. (Всхлип.) Вы меня жалейте, жалейте!

В и к т о р (взрывается). Я жалею, жалею!..

Женщина внимательно смотрит на мужчину. Отходит и забирается в кресло. Прячет лицо. Молчание.

Как еще?

Пауза.

Я не совсем понимаю, в чем моя вина… Я сделал что-нибудь не так? Не так пожалел или… Еще пожалеть?..

Дина Федоровна молчит.

Мы едва знакомы… Вам еще трудно меня понять. Даже люди, знакомые давно, и то… Наверное, время нужно, чтобы вы поняли, что я… Пожалеть — думаете, просто? Это — как божий дар…

Дина Федоровна поднимает лицо. Оно непроницаемо.

Вы не согласны?

Д и н а. Индийские йоги — кто они?

В и к т о р. Йоги?..

Д и н а. Кто они?

В и к т о р. Люди… А почему…

Д и н а. И что?

В и к т о р. Вы — серьезно?

Д и н а. Что?

В и к т о р. А почему, собственно… Какая-то чепуха! Я путаюсь в мелочах, и оттого… Может, я ошибаюсь, и мелочи — не мелочи, а главное, и наоборот: главное — мелочь?.. Почему йоги, при чем… Почему не летающие тарелки?..

Д и н а. Вы целый вечер орете на меня как на подчиненную.

В и к т о р. Я ору?! (Шепотом.) Я никогда в жизни ни на кого не орал, потому что это невозможно!

Д и н а (затыкает уши). Вы орете так, что у меня лопаются барабанные перепонки!

В и к т о р (и в самом деле орет). Как у вас могут лопаться перепонки, если я говорю шепотом? Просто вы несправедливы ко мне! Вы придирчивы и категоричны! Вы капризны, у вас меняются настроения, и я не успеваю!.. У меня затрудненное дыхание!.. Мы едва знакомы, а вы сдавили меня так!.. Я себя угнетенно чувствую, вы ничем не отличаетесь от других!..

Д и н а. Дурак.

В и к т о р. Вы несправедливы ко мне, как другие!

Д и н а. Тогда идите к черту! (Быстро встает, выхватывает у него из рук нож, разрезает путы на ногах, возвращается в кресло, затихает.)

Пауза. Виктор Петрович наконец свободен от пут, но растерян. И как бы даже потерян.

В и к т о р. Даже гоните, как другие…

Д и н а (взрывается). А я сказала — к черту!..

Мужчина стоит потупившись. А что, можно понять: женщина гонит… Заправляет рубашку в брюки. Застегивает воротничок. Подтягивает галстук. Идет к дивану, садится. Обувает туфлю. Ищет вторую — не видит. Становится на четвереньки, заглядывает под диван. Не находит. Ищет под столом и вокруг — нету. Встает, беспомощно озирается. Опускается на стул. Сидит и глядит на Дину Федоровну.

В и к т о р. Случайно вы не видели мою вторую туфлю?

Женщина выглядит неприступной.

Простите. Странно: одна есть, а второй… Может быть, вы все-таки видели?

Д и н а (раздраженная, ходит от угла к углу, заглядывает под мебель). Ты же стучал копытами и швырялся как бешеный!.. Люблю-люблю!.. Как будто гнались за тобой!.. Господи, до чего же я неглупая женщина! Ты думаешь, я хоть одному вашему ласковому слову поверила? Я скорее поверю, что сделалась идиоткой!..

В и к т о р (тихо). Я говорил, что чувствовал…

Д и н а. Подонок…

В и к т о р. Я говорил, что чувствовал, я не подонок.

Д и н а. Подонок, все вы подонки.

В и к т о р. Вы несправедливы ко мне и ко всем.

Д и н а (членораздельно). Все — подонки, ты — первый. (Взрывается.) Не знаю, куда подевалась ваша паршивая туфля, ищи сам!.. (Уходит из комнаты.)

Пауза.

В и к т о р (кричит). Если нервы не выдерживают — надо пить лекарства!.. (Бросается к телефону.) Такси? (Кладет трубку, снова набирает номер.) Алло, такси?.. Простите, я звоню, чтобы заказать такси, это… (Кладет трубку, новый набор.) Ноль девять? Справочная? Алло, пожалуйста, заказ такси. Последние две цифры плохо… сколько на конце? Спасибо. (Кладет трубку, снова набирает.)

В дверях возникает  Д и н а  Ф е д о р о в н а, швыряет к его ногам туфлю, скрывается. Виктор Петрович от неожиданности роняет трубку. Поднимает туфлю, разглядывает, затем примеривает. Идет к двери и ставит ее за порогом. Возвращается к телефону.

Такси? Алло, алло, это такси? Можно… Простите, можно мне… Девушка, позвольте мне сказать: позвольте, черт побери, мне заказать такси! Простите, я не понимаю, что вы… Как — зачем?.. Я понимаю, что глубокая ночь. А мне надо домой, на Александра Блока… Где я сейчас? Сейчас я… Сейчас, одну минуту, я не у себя дома, буквально… (Извлекает из карманов какие-то бумажки, разглядывает, комкает: нужной, очевидно, не находит.) Сейчас… Сейчас-сейчас… Только, пожалуйста, не бросайте меня, пожалуйста… (Кладет трубку рядом с аппаратом, идет к двери.) Дина Федоровна… Я понимаю, что вы… Не найду, где у меня записан ваш адрес… Эта туфля, простите… которой вы в меня швырнули, она не моя… У меня замшевые, легкие… Будьте так любезны, подскажите ваш адрес?.. Ну, где вы живете?.. Я вас раздражаю — я понимаю, я уйду, но…

Молчание.

(Взрывается.) Я же не могу в одной туфле, меня примут за сумасшедшего!..

Молчание.

Наконец, сыро… (Возвращается к телефону.) Я не могу найти эту злополучную, эту несчастную, эту… туфлю, девушка… Простите, адрес…

Д и н а (возникает в дверях). Германа Титова, пятнадцать, квартира тридцать шесть. (Скрывается.)

В и к т о р. Германа Титова, пятнадцать, квартира тридцать шесть! Телефон?.. Сейчас вряд ли, но сейчас… (Кричит.) Дина Федоровна, телефон!..

Молчание.

Я же сказал… Девушка, можно без телефона? Нельзя?.. Буду внизу, буду ждать у подъезда, как только машина приедет — я в нее сяду, вы мне верите?.. А вы всегда поступаете только как положено? Жаль… Но что же делать, если я не знаю… Так получилось. Так получилось, девушка, что же теперь…

Д и н а (возникает в дверях). Тридцать пять — тридцать четыре — тридцать три. (Скрывается.)

В и к т о р. Тридцать пять — тридцать четыре — тридцать три. (Кричит Дине Федоровне вслед.) Спасибо! (В трубку.) Что вы сказали? Ливилин. Это моя фамилия. Ли-ви-лин!.. Повторяю по буквам. Любовь! Потом Изгнание, потом Вера, потом опять Изгнание, потом опять Любовь, потом опять Изгнание — потом — наконец — Ничего!.. Ливилин моя фамилия. Зачем имя?..

Д и н а (быстро входит и отбирает у него трубку). А ну высылай машину, дрянь!.. (Швыряет трубку.) Сажают же!.. Душу, корова, вытянет, потом даст… (Забирается в кресло и на Виктора Петровича не глядит.)

Пауза.

В и к т о р. Вы меня простите, я…

Молчание.

Как-то… А?.. (Направляется к выходу.) Я сейчас уйду… Простите… (Уходит. Слышно, как поворачивается ключ в дверях.)

Тишина. Женщина встает, идет к двери, запирает, возвращается. Тумблером диапроектора включает собственное изображение на фоне синего моря. При свете изображение размытое. Идет к проигрывателю, протирает бархоткой пластинку. Тихо звучит музыка. Та самая. Подходит к столу, мгновение задумчиво смотрит прямо перед собой. Оттягивает за бахрому оранжевый абажур, отпускает. Абажур раскачивается, сверху на нее сваливается замшевая туфля. Она поднимает эту, теперь уже некомплектную обувь, разглядывает. Раздается звонок. Дина Федоровна подходит к переговорному устройству.

Д и н а. Кто там?

Г о л о с В и к т о р а. Дина Федоровна, это опять я. Вы перепутали. Дина Федоровна: ваш адрес — Юрия Гагарина, пятнадцать. Вы назвали Германа Титова. Такси не приедет… Лужи…

Д и н а. Туфля нашлась. Ваша. Замшевая.

Молчание.

Вы хотели замшевую — она нашлась. Алло!.. Вы меня слышите?

Г о л о с В и к т о р а. Я слышу.

Д и н а. Я говорю, туфля нашлась. Замшевая.

Г о л о с В и к т о р а. Спасибо.

Д и н а. Не за что.

Г о л о с В и к т о р а. Музыка очень красивая… Спасибо… Можно зайти?..

Пауза.

Нельзя?

Д и н а. О господи! Ну конечно же можно! (Быстро уходит, слышно, как поворачивается ключ в дверях и щелкает задвижка.)

Звучит музыка.

С. Коковкин

ПЯТЬ УГЛОВ

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Л я л я — балерина, 43 лет.

Р о с т и к — ее муж, 27 лет.

Г а л к а - м а л я р к а — 20 лет.

З ы б к и н — кавторанг, 47 лет.

А в т о р.

Действие происходит в Ленинграде летом, осенью и весной.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

На сцене — А в т о р.

А в т о р. Пять углов — это место моей последней квартиры в Ленинграде. Знаете, такой перекресток, где улицы образуют не четыре угла, а пять, не крест, а звезду. Огромный серый дом в стиле модерн врезался форштевнем в перекресток и образовал пятый угол. Вот в этом доме мне и предстояло жить. Я несколько лет ждал этого дня, но, получив смотровой ордер, почему-то затосковал. За многие годы я привык к Петроградской стороне и менять ее не хотел. Жизнь моя казалась уже сложившейся и не способной ломаться. Поэтому к дому у Пяти углов я шел с предубеждением, ясно сознавая, что мне там будет хуже. Пусть отдельно, пусть просторно, но хуже. Не знаю почему.

В конторе мне дали ключ. Я поднялся на четвертый этаж и вошел в квартиру. Одна дверь из прихожей вела в узкую кухоньку без окна, другая — в ванную. А за стеклянной дверью была большая комната, даже скорее зала, старой петербургской квартиры. Я толкнул дверь. Вечерело. Окна на Загородный впускали тусклый свет. Я огляделся и шагнул. И тотчас от окон кто-то шагнул ко мне. Я вздрогнул. В простенке между окнами стояла рама. Зеркало было расколото. Оставшиеся осколки под разными углами смотрели на меня. Вероятно, квартира была покинута поспешно. Надорванные обои обнажили газетную изнанку. На полу валялась детская игрушка. Какие-то бумаги, афиши, мелко разорванные фотографии. Жизнь, которая была в этой комнате, еще не умерла. Кто здесь жил? Что произошло в этих стенах? Почему опустел этот дом? Я перебирал брошенные листки, разглядывал газеты, обрывки фотографий, и чужая жизнь обволакивала меня все больше и больше.

Через неделю перевез вещи и принялся за уборку. Мусоропровода в доме не было. Ведро приходилось выносить во двор. Всякий раз, когда я с наполненным ведром выходил на площадку, дверь рядом открывалась и соседка с любопытством озирала меня. Однажды утром — звонок в дверь. Открываю — никого. Я вышел на площадку, посмотрел в пролет лестницы, потом наверх. Выше этажом было темно. И казалось, что оттуда кто-то смотрит. Я поднялся на несколько ступенек. Кто здесь? Сразу хлопнула дверь лифта, и кабина скользнула вниз. Мне казалось, что квартира продолжала жить какой-то своей, отдельной от меня жизнью.

Приходя домой, я включал свет и осматривал все углы.

Просторная комната в доме у Пяти углов. В простенке между окнами — старинное зеркало. Около него, сжавшись в комочек, сидит женщина.

А в т о р. Кто вы?

Л я л я. Я? Ляля. Не бойтесь, я только посижу и уйду.

А в т о р. Откуда вы взялись?

Л я л я. А у меня ключ.

А в т о р. Ничего не понимаю. Это моя комната.

Л я л я. Я знаю. Но я вам не помешаю. Я вот тут, в уголочке, на краешке. Только не гоните меня, пожалуйста. (Шепотом.) Я тут жила раньше, понимаете?

А в т о р. Где? Тут?

Л я л я. Вот в этой комнате. Я прожила тут целую жизнь. Сорок лет — это срок, правда? Его не выкинешь. Я не хотела приходить сюда. Я долго держалась, говорила себе: не нужно, не нужно… Но не выдержала.

А в т о р. Тогда на лестнице это были вы?

Л я л я. Может быть, не помню.

А в т о р. Хотите вернуть себе комнату?

Л я л я. Вы с ума сошли, я не могу видеть эти стены. Я хочу забыть все, что было, но не могу. Для меня тут — все… Даже эта игрушка… Понимаете? Нет? Господи! Почему я должна волочить это все одна? Почему никому нет дела до меня?

А в т о р. Послушайте, Лиля, или как вас там?

Л я л я. Ляля…

А в т о р. Я, может быть, тоже нуждаюсь в сочувствии, но я не лезу для этого в чужую квартиру и не плачусь кому попало. У вас своя жизнь, у меня своя. Не будем смешивать эти понятия. Все. До свидания. Мне надо работать.

Л я л я. Не ври, нет у тебя никакой работы. Что, я не вижу? От тебя несет бездельем. Чем ты тут занимаешься?

А в т о р. Пишу.

Л я л я. Зачем? Вот видишь, ты даже этого не знаешь. А хочешь, я расскажу тебе всю правду? Хочешь? Оставь ты свои глупости. Тебе все равно не выкинуть меня из головы. А мне так худо. Я должна быть кому-нибудь нужна. Кому угодно, все равно. Вот посмотри на меня и скажи: я могу быть кому-то нужна? Не торопись! Посмотри и скажи! Я тебе нужна? (Подходит к палке у зеркала, начинает разоблачаться.) Ну, не бойся меня! Выпрямись! Голову держи свободней, не напрягайся, думай только о движении. Начали! И — раз! (Начинает гнуться.) Все в сторону! Никаких сомнений! Улыбка, легкость, полетность. Подбородочек повыше! Смотреть поверх голов. И — раз! Они думают, нас так легко скрутить. Нет, милые, мы верчены-переверчены, нас так просто не возьмешь. Мы на этот тренаж жизнь ухлопали. И — раз!

Звонок в дверь.

(Кидает ногу в батман.) Бросили, кинули! Отбросили, откинули… (Останавливается.) Ненавижу! (Продолжает кидать ногу.) Батманы! Ба-леты! Ди-еты! Ненавижу! Хочу быть независимой и невесомой! Хочу летать! Ну, что уставился? Хочу летать! (Кидает батман.) Хочу летать!

Из передней входит  Р о с т и к.

Р о с т и к. Ждала?

Л я л я. Ростик! Мне без тебя так худо-о! (Обнимает, тащит его по комнате.)

Р о с т и к. Ой, какая ты худая. Я отвык от тебя. Сумасшедшая баба! Откуда ты берешь силы?

Л я л я. Силы дает не пища, а тренаж.

Р о с т и к. Умно.

Л я л я. Тренаж ума в том числе. Скажи, я тебе нужна?

Р о с т и к. Ляля! Я ношу тебя на руках.

Л я л я. Меня всю жизнь носят на руках. Это моя работа.

Р о с т и к. Быть на высоте?

Л я л я. Просто не упасть. Скажи — нужна?

Р о с т и к. Нужна! Ты самая мудрая змея из всех, которых я знаю. А я тебе нужен?

Л я л я. Ты мне необходим.

Р о с т и к. Значит, я — дома?

Ляля оглядывается на Автора.

Л я л я. Можешь считать, что дома. Тебе действительно хорошо со мной?

Р о с т и к. Мне с тобой восхитительно.

Л я л я. А мне все кажется, что ты прикидываешься.

Р о с т и к. Я? Доказать?

Л я л я. Больно… Меня нельзя давить, я — достояние общества.

Р о с т и к. Я тебе покажу достояние. Ты мое достояние…

Л я л я. Я твое состояние… Я — твое движимое имущество. Береги меня… От огня.

Р о с т и к. Что произошло?

Л я л я. Ничего особенного. Леночка Филимонова потянула «ахилла». Ахиллесову пяту. Вот это сухожилие, знаешь?

Р о с т и к. Ну и что?

Л я л я. И не смогла танцевать «Баядерку».

Р о с т и к. А разве очередь не твоя?

Л я л я. Очередь моя, и я была в расписании, но накануне выяснилось, что «Баядерку» пожелал смотреть какой-то консул. С ним импресарио. Меня сняли и поставили нашу прекрасную Елену. Утром она переусердствовала на репетиции и потянула «ахилла».

Р о с т и к. И они стали просить тебя?

Л я л я. Если бы!.. Никаких просьб, никаких извинений. Они просто взяли и снова воткнули меня. Как выкинули, так и воткнули. Молча! Словно меня нет!

Р о с т и к. А ты?

Л я л я. А я и впрямь доказала, что меня нет. И на спектакль не пришла. Меня для них действительно нет, Ростик. Они забыли, как я им тащила репертуар. Все эти годы. Я умоляла распрячь меня хоть немного. Нет! Ляля — талант! Ляля выдюжит! Ляля двужильная! А теперь с Лялей можно не считаться? Шалишь!

Р о с т и к. А что будет завтра?

Л я л я. Не знаю. Я вышла из игры.

Р о с т и к. Об этом не может быть речи. Они же не гонят тебя на пенсию. Или могут?

Л я л я. Они, дружок, все могут.

Р о с т и к. Надо срочно звонить Исидору Павловичу.

Л я л я. Зачем?

Р о с т и к. Исидор Павлович сделает справку.

Л я л я. Мне не нужна никакая справка.

Р о с т и к. Ты больна, и все. (Набирает номер.) Проклятье! Мотаешься по маршрутам, спишь где попало, но хоть знаешь, что где-то у кого-то все ха-ре.

Л я л я. У меня не все ха-ре, Ростик.

Р о с т и к. Надо спасать положение.

Л я л я. Хватит меня спасать! Спасители… Я права! Никто не смеет меня унижать! Никто! Все, что я имею, я сделала своим трудом. И — раз, и — два! День за днем у станка. Без выходных, без праздников, без отпусков. Я не позволяла себе ничего, что мешало бы делу. Ты-то это должен знать. И у меня есть гордость, профессиональная гордость. Черт побери! (Плачет.) Ноги стерты. На прошлом спектакле кровь проступила сквозь туфли пятнами. Я даже испугалась. Я старая, Ростик. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю. Я совсем растерялась. Конечно, теперь они мне ничего не простят. Они отыграются за все. Мне всю жизнь навязывали чужую волю, а я искала себя. Мне казалось, я могу летать. Мне и вправду так казалось. Сцена была мала для меня. Что-то там пело внутри, пело, рвалось наружу. Вот это внутри и было мной. А все остальное — так, не пришей кобыле хвост.

Р о с т и к. Я уже был в театре. Сразу с поезда. Думал, ты там.

Л я л я. Что ж ты молчишь?

Р о с т и к. Они тебя выкинут.

Л я л я. Наплевать. По крайней мере все будет сказано. Так ты все знал? Кто там станцевал вместо меня?

Р о с т и к. Какая-то новенькая, я не запомнил фамилии.

Л я л я. И что — успех?

Р о с т и к. Бешеный.

Л я л я. Бедная девочка.

Р о с т и к. Надо было раньше думать, Ляля. Сначала у тебя погорели гастроли в Рейкьявике.

Л я л я. Господи! Исландия — плешь Европы. Чего я там не видела?

Р о с т и к. Потом все надежды на юбилей.

Л я л я. Какой там юбилей?

Р о с т и к. Четверть века в балете. Тебе памятник могли поставить, на одной ноге. Ты имела право требовать у них все. Понимаешь — все. А ты даже квартиру нормальную не смогла сделать. Что ты имеешь за двадцать пять лет каторги — комнату с нишей?

Л я л я. Тебе негде развернуться?

Р о с т и к. Представь себе. Мне тоже нужен свой угол.

Л я л я. Тебе нужна я.

Р о с т и к. Ты. Но во главе угла. Где ключи от машины? Поеду в гараж. (Идет к двери.)

Л я л я. Ты мне ничего не скажешь?

Р о с т и к. Скажу. (Уходит.)

Резкий звук прорезает стену. Это сверло.

Л я л я (встает к станку. Стараясь перекричать шум). Батман фондю! Вперед, в сторону, назад, крестом! И — раз!

Визжит дрель. Ляля не выдерживает, подходит к зеркалу, бьет по нему ногой. Зеркало падает. Звонок. Ляля сидит, не шевелясь. Снова звонок. Ляля идет открывать. Появляется З ы б к и н. Он тих и вежлив.

З ы б к и н. Простите за вторжение. Зыбкин.

Л я л я. Кто? Я не поняла.

З ы б к и н. Кавторанг Зыбкин.

Л я л я. Это ваша фамилия?

З ы б к и н. Так точно.

Пауза. Оба оценивают друг друга. Зыбкин смущен шерстяными гамашами Ляли.

Л я л я. Я все-таки плохо уяснила ваше наименование.

З ы б к и н. Михаил Васильевич Зыбкин, нахожусь в звании капитана второго ранга.

Л я л я. А почему вы не в форме?

З ы б к и н. В отпуске. Вот фуражка…

Л я л я. Ах, вот как… очень интересно.

Пауза.

З ы б к и н. Не знаю, с чего начать…

Л я л я. Вы хотите, чтобы я подсказала? Начните с начала…

З ы б к и н. Да, это было бы правильней. Хотя я, с вашего разрешения, начал бы с конца. Несколько дней назад я случайно проходил у Пяти углов — там, где театральная касса, знаете? И увидел в витрине вашу фотографию. Внизу фамилия. Я хорошо помню эту фамилию. Такая балерина уже была в Ленинграде.

Л я л я. Моя мама.

З ы б к и н. Да, знаменитая балерина. Ее имя гремело еще до войны. Я справился у кассирши, а она вдруг и выдай, что вы — ее дочь и здесь обитаете, в этом же доме. Я никогда бы не рискнул, но после вчерашнего спектакля просто не выдержал. А-а, думаю, да гори они огнем! И пошел. Вы знаете, я не специалист и в театре бываю редко. Крайне редко. Честно говоря, не до театра, знаете ли. Да и там, где я служил, театр — гость не частый. Больше кино. Но вчера, когда я вошел в этот зал, этот настрой, эти скрипки — чудесно, честное слово. Я никогда бы не рискнул, но кассирша сказала, что она вас часто видит, что вы так и живете здесь, у Пяти углов. Я и зашел. Наобум, знаете ли. Я, наверно, путано объясняю…

Они помолчали.

Я вижу, вам трудно. Может, начнем с начала?

Л я л я. Нет, спасибо, не надо. Что вы хотите?

З ы б к и н. Я, наверно, выгляжу глупо. Но я друг Чуваева, вот и все.

Л я л я. Видите ли… Простите, мне очень трудно запомнить ваше звание…

З ы б к и н. Капитан второго ранга.

Л я л я. Да-да. Мне вообще трудно говорить с вами. Кроме того, я не знаю никакого Чуваева. Потом, мне сейчас как-то все равно, извините. У меня несчастье: старинное зеркало, серебряная амальгама. Всю блокаду провисело — и вдруг! Какая-то полоса. Живешь-живешь, а потом: бац! бац! бац! Одно за другим. Как налет, знаете? И никуда не спрячешься. А человек ведь не готов к несчастью… В принципе не готов. Всегда остается надежда, что тебя минует. Жуткое заблуждение. Это мамино зеркало. Она простояла у него всю жизнь, потом я… Больше стоять некому. (Пауза.) Надо бы все это вынести, но у меня не хватает сил. Это все детство, понимаете? Настоящая позолота, настоящее серебро… Боже! Куда ушли настоящие вещи? (Поднимает осколок.) Какое тяжелое стекло. Тоже работа не из легких, а? Все видеть, все отражать и молчать. А вы что молчите? Обиделись, что я не знаю вашего Чуваева? Ну, не знаю. А почему я должна его знать?

З ы б к и н. Я думал, вас это обрадует. Иначе бы не рискнул. Неужели вы ничего не помните? Мы были у вас на елке. Ваша мама попросила свою костюмершу, чтобы она привела мальчиков из Нахимовского, потому что с вашей стороны были одни девочки, а мы были в форме… Шли каникулы, мы болтались по училищу, глотничали во дворе. Ребята разъехались по домам, а у нас дома не было. И вдруг эта елка! Чуваевская мама берет нас на увольнение. Домой, вечером. Это было несказанным каким-то везением. Мы надраили пуговицы и поехали на трамвае.

Л я л я. В белых перчатках.

З ы б к и н. Помните? Мороз был жуткий, но к мундиру полагались белые перчатки, а нам их только что выдали.

Л я л я. Я помню, когда мы вошли, я подумала: почему у всех мальчиков забинтованы руки?

З ы б к и н. И этот вечер в этой комнате, этот домашний мир, и ваша мама — как… богиня над вами. А у нас ни у кого не было мам. Только у Чуваева. И мы смотрели на нее, смотрели… Это она? (Смотрит на фотографию.)

Л я л я. Да. Она тогда готовила «Рождение света», монобалет. После его провала она уже не танцевала. Никогда.

З ы б к и н. Почему? (Пауза.) Простите.

Л я л я. Одуванчик. Стриженая круглая голова, как одуванчик. Я и не знала, что он Чуваев. И еще лилипутики в мундирчиках. Это были вы?

З ы б к и н. Мы все были из четвертого взвода, самая мелкота. И я танцевал с вами падепатинер. Это единственный танец, который я выучил на всю жизнь. Я и сейчас его помню — два скользящих, два простых… А все остальное танцевал Чуваев. (Пауза.) Мамы уже нет?

Л я л я. Мамы давно нет.

З ы б к и н. А вчера, когда я смотрел на сцену… я подумал, что Чуваев прав.

Л я л я. Не интригуйте меня вашим Чуваевым. Я его совсем не помню.

З ы б к и н. Он помнил вас очень долго.

Л я л я. Как мило. И что же потом? Он женился?

З ы б к и н. Нет, он умер.

Л я л я. Да положите вы вашу фуражку! Что вы носитесь с ней как с писаной торбой? Ну и что дальше? Зачем вы мне все это рассказываете?

З ы б к и н. Просто сегодня такой день. А у меня никого нет в Ленинграде. Я недавно здесь объявился…

Л я л я. Какой день?

З ы б к и н. Двадцать второе июня.

Пауза.

Л я л я. Смешно. Минуту назад я хотела вас выгнать. А теперь я не хочу, чтобы это прервалось.

З ы б к и н. Что?

Л я л я. Вот это все. То, что вы стоите, такой вот неопределившийся, и эта дурацкая фуражка в руках. И то, что я не знаю, кто вы и зачем.

З ы б к и н. Я рад.

Л я л я. Вы мой человек. Не двигайтесь. Я боюсь, что все это разрушится. Стойте и молчите. Ну что?

З ы б к и н. Я буду долго жить.

Л я л я. Поздравляю.

З ы б к и н. Я загадал: если я вас найду, я буду долго жить.

Л я л я. Говорите, только что-нибудь незначащее.

З ы б к и н. Миша стоит у окна.

Л я л я. Хорошо.

З ы б к и н. Он смотрит на вас.

Л я л я. Слишком определенно, попроще.

З ы б к и н. Миша держит фуражку.

Л я л я. Очень хорошо.

З ы б к и н. Миша стоит у окна, держит фуражку и смотрит на вас.

Л я л я. Какой он смелый, этот Миша. Чем он занимается?

З ы б к и н. Стоит у окна и держит фуражку.

Л я л я. Нет-нет, чем он занимается, когда он не смотрит на меня?

З ы б к и н. Он попусту тратит время.

Л я л я. Удивительно, я с вами спокойна. У меня сейчас такой заворот, а я спокойна. Сварю кофе. (Уходит.)

Зыбкин поднимает раму от зеркала, приставляет ее к окну. В окне появляется  Г а л к а  в комбинезоне и защитной каске.

Г а л к а. Дяденька! Что это у вас тут грохнуло?

З ы б к и н. Зеркало.

Г а л к а. Ребята извиняются, говорят, больше не будут.

З ы б к и н. Больше нечего.

Г а л к а. Они боятся, что с них высчитают за битье. Это правда?

З ы б к и н. Да нет, тут хозяйка добрая. Я думаю, не станет высчитывать. Просто обидно — старинное зеркало с серебряной амальгамой. Ему бы в музее висеть.

Г а л к а. Тогда резон. А вы тоже тут живете?

З ы б к и н. Нет, не живу.

Г а л к а. А что же отвечаете?

З ы б к и н. А я всегда в ответе. Привык.

Г а л к а. А я и за себя отвечать не могу. Не дано. Все всегда наоборот выходит. Такое зеркало грохнули. Беда будет.

З ы б к и н. Почему ты так думаешь?

Г а л к а. Тут и думать нечего, знаю. Может, дадите осколочек?

З ы б к и н (протягивает). Зачем?

Г а л к а. Делать нечего. Хоть зайчиков попускаем. День-то какой!.. Сегодня же двадцать второе. Ребята говорят, это самый длинный день в году. (Исчезает за окном.)

Зыбкин осколком ловит солнечный свет и пускает зайчиков по стене до дверей. Входит  Р о с т и к.

Р о с т и к (прикрываясь от лучей). Вы кто?

З ы б к и н. Я гость.

Р о с т и к. То, что вы не хозяин, я догадываюсь.

З ы б к и н. Зыбкин Михаил Васильевич.

Р о с т и к. Ростислав… Геннадиевич, если угодно.

З ы б к и н. Очень приятно.

Р о с т и к. Весьма польщен. И зачем вы тут?

З ы б к и н. Я друг Чуваева, и все.

Входит  Л я л я  с кофейником.

Л я л я. Ах, это ты…

Р о с т и к. Ах, это я! Как все изящно. Я с утра печалюсь о кофе, а меня не поят.

Л я л я. Возьми чашку.

З ы б к и н. Мне пора.

Р о с т и к. Ну что вы, останьтесь.

З ы б к и н. Спасибо. Мне действительно некогда.

Р о с т и к. Дорогая, наш гость нас оставляет. Даже не допил кофе. Этакая широкая натура.

З ы б к и н. Честь имею.

Р о с т и к. Покажите.

З ы б к и н. Что?

Р о с т и к. Вашу честь. Покажите, коли вы ее имеете при себе. Зачем повторять бессмыслицу? Ты пригласила человека в театр, дорогая?

З ы б к и н. Спасибо. Я вчера имел радость видеть вашу супругу в «Баядерке».

Р о с т и к. Что он сказал?

З ы б к и н. Оставьте ваш нелепый тон.

Р о с т и к. Большей нелепицы, чем вы, я не скажу. Вы смотрели ее вчера с корзинкой? Удалось ли балансе на пальцах? В прошлый раз у нее выступила кровь.

Л я л я. Прекрати!

Р о с т и к. Так-так. И вы заявились выразить ей свое восхищение? (Хохочет.) И она промолчала! Она слушала ваши излияния и молчала? Вот где талант! Вот где истина!

Л я л я. Какая властная снисходительность. Тебе к лицу быть сильным.

Р о с т и к. Я долго этому учился.

Л я л я. Неужели?

Р о с т и к. Ровно четыре года.

Л я л я (Зыбкину). Когда я увидела его тогда, на гастролях, у выхода, я не думала, что это так затянется.

Р о с т и к. Но я тебе понравился.

Л я л я. С ходу! (Зыбкину.) Он не был красив, он был обворожителен. Ого! Я помню, как это сказалось: ого! Может быть, даже вслух. Совсем неплохой город. Потом оказалось, что город просто прекрасен. Но потом…

Р о с т и к. Когда я позвонил тебе зимой?

Л я л я. Он выплыл из какой-то мглы.

Р о с т и к. Я ее боялся. Сошел с поезда, залез в телефонную будку и минут двадцать собирался. Стекла не было, меня заметало снегом. Я стоял и мерз. Потом набрал номер. Она ответила: «Я попробую сделать гостиницу».

Л я л я. И он еще что-то промямлил про деньги.

Р о с т и к. Я ей сказал, что все мои деньги только что провалились.

З ы б к и н. Куда провалились?

Р о с т и к. Как куда? В автомат. Вот только тогда она решилась: до Пяти углов можно дойти и пешком.

Л я л я. И ты пришел.

Р о с т и к. И я пришел. И тебе и мне — хо-ро-шо!

Л я л я. А теперь убирайся отсюда! Я не хочу тебя ни видеть, ни знать.

Р о с т и к. Два слова, всего два слова.

Л я л я. Вы видели — я вытащила его черт знает из чего!.. Я дала ему свое имя!

Р о с т и к. Голос королевы! У меня голоса нет. Даже имени. Я не человек, я функция. Подай-принеси.

Л я л я. Он официант.

Р о с т и к. Это моя профессия. Официант с неоконченным высшим. Но у официанта тоже есть свой час. (Набирает номер.) Когда он приносит счет. Я вас огорчу, сэр, но хочу, чтоб вы знали, с кем имеете дело. Вас обманули, ее не было вчера в театре. (В трубку.) Виктор Александрович? Это Ростислав. Она не приедет. А вот так! Не желает. Увольняйте на здоровье. Она готова.

Л я л я. Дай трубку.

Р о с т и к. Поздно. Пошли гудки.

А в т о р. Почему я стал думать о Ляле? И вообще о балетной доле? Потому что Ляля для меня — это театр. А театр — это что-то необъяснимое. Это труд, у которого какие-то странные, непостижимые законы, противоестественные с точки зрения обычной человеческой логики. Когда врач говорит актеру: «Успокойтесь, не переживайте», — значит, он ничего не понимает, потому что именно переживание чужой боли и есть то, к чему стремится актер. Потому что беспокойство и есть смысл того, с чем идут на сцену. Беречь себя в театре нельзя. Трата должна быть полной, предельной, на износ.

Л я л я. А что потом? Когда к человеку приходит старость? Вернее, когда он сознает в себе это. Даже не старость — балерина уходит на пенсию в тридцать восемь лет. Единицы перешагивают этот барьер. Детей нет. Потому что дети у балерины — это конец профессии. Семьи нет. Как жить дальше? Зачем? Одинокая женщина — это самое страшное, что есть на земле.

Там же, спустя несколько дней. С улицы появляются  Л я л я  и  Р о с т и к — веселые, возбужденные.

Л я л я. Нет.

Р о с т и к. Да.

Л я л я. Нет-нет.

Р о с т и к. Да-да.

Л я л я. Никогда.

Р о с т и к. Да, и обязательно.

Л я л я. Узурпатор.

Р о с т и к. Репетиция в три. Еще есть время.

Л я л я. Ты с ума сошел. Зачем мы все это делаем?

Р о с т и к. Ты жалеешь?

Л я л я. Нет.

Р о с т и к. Гурген прав. В твоем положении это лучший выход.

Л я л я. В нашем положении. Или ты считаешь, что мы сейчас поставили точку?

Р о с т и к. За кого ты меня принимаешь?

Л я л я. А почему бы и нет? Почему бы не воспользоваться такой поразительной ситуацией? Но я тебе еще нужна.

Р о с т и к. Я отнял у тебя права, теперь ты свободна.

Л я л я. Я даже слишком свободна. Ты не находишь? Ну, обними меня.

Р о с т и к (целует Лялю). Я тебе нужен?

Л я л я. Нужен.

Р о с т и к. Как кто?

Л я л я. Как муж.

Р о с т и к (хохочет). С ума сойти! Ну кто, глядя на нас, скажет, что нас только что развели?

Л я л я. Мне кажется, нас только поженили.

Р о с т и к. Смотрю на тебя и думаю: вот чужая баба.

Л я л я. Тебя это радует?

Р о с т и к. Меня это бодрит. (Смеется.) Бедный судья, он так ждал сенсации. Но ты была на высоте. «Он изменял вам?» — «Нет». — «Пил?» — «Нет». — «Бил?» — «Что?» — «Я спрашиваю: занимался ли он в отношении вас рукоприкладством?» — «Он? В отношении меня? Нет». Ну, думаю, все. Еще один положительный фактор, и я погиб. А потом…

Л я л я. Потом ты сказал это.

Р о с т и к. А что мне было делать? Надо было как-то сгущать краски. Я и подумал: про возраст неудобно, а про детей можно.

Л я л я. Ты и вправду меня винишь?

Р о с т и к. Я тебя умоляю! Ну, иди ко мне.

Л я л я. Какой ты красивый.

Р о с т и к. Неправда.

Л я л я. Мне наплевать, какой ты для других. Для меня ты красив. Божественно красив. Ты мой. Вот все это мое. Глаза, губы, все. Невероятное мое. Как я тебя ненавижу, если бы ты знал. Я бы могла убить тебя. Правда, правда…

Р о с т и к. За что?

Л я л я. Не знаю. Но что могла бы — точно. (Открывает шкаф, переодевается.) Я стала рыхлеть, ты замечаешь? Несколько дней вела себя как люди. Обедала, ужинала, даже утром позволяла себе что-то сожрать. И все, я разбита, мышцы вялые, ноги тяжелые. Это Танечка, ее дебют, волна успеха. Для меня это был гонг. Я поняла, что проиграла. (Подходит к станку.) Я могла бы еще потянуть. Еще что-то сделать. Но себя я бы уже не перепрыгнула. И ее тоже. Ведь жизнь — она, знаешь, как танец. Ее нельзя танцевать долго. Я жила разумно, но не умно. Ум жизни знаешь в чем? В неумении жить. Просто хотела сказать, что ты оказался прав, что оборвал все это сразу, одним махом. Разматывать бинт было бы больнее.

Р о с т и к. Теперь ты будешь слушаться меня.

Л я л я. Теперь я буду слушаться тебя и твоего Гургена, который свалился на меня как ворон.

Р о с т и к. Он сделал для тебя все.

Л я л я. Он сделал это для себя. И для тебя в том числе. Думаешь, не обманет?

Р о с т и к. Можешь считать, что ключ уже в твоем кармане.

Л я л я. Ключ в твоем кармане. Ты словно переродился. Должность, комната. Не женат, да еще с машиной… Ты завидный жених, Ростик.

Р о с т и к. Выходи за меня.

Л я л я. А возьмешь?

Р о с т и к. Надо подумать.

Л я л я. Я тебя брала — не думала.

Р о с т и к. Необдуманные браки знаешь к чему приводят?

Л я л я. Теперь знаю. Потянули ножку, девочки! Батман тандю. Гнемся назад, вбок, растянулись назад. И — раз! Эти мышцы загрузили. И — два! Не нравится мне все это. Я никогда не шла на такие дела.

Р о с т и к. На какие дела?

Л я л я. На такой вот туманообман.

Р о с т и к. Кого ты обманула? Кого?

Л я л я. Себя.

Звонок. Ростик идет открывать. Появляется  З ы б к и н. Он еще тише и сдержанней, чем в прошлый раз.

З ы б к и н. Я не помешал? Я совершенно случайно… Ехал мимо, а водитель объявляет: «Пять углов». И я почему-то сошел. Безотчетно, знаете ли. А троллейбус ушел. И потом я понял, что, вероятно, так нужно. И решился зайти. Есть, знаете ли, минуты жизни, которые нельзя пропустить. Пропустишь — и тебя уведет куда-то в сторону от самого себя. А назад вернуться очень трудно бывает… Я, может, некстати?

Р о с т и к. В точку. У Ольги Павловны урок, она должна заниматься.

Л я л я. Нет-нет, заходите, я рада.

З ы б к и н. Вы ушли из театра, Ольга Павловна? Гляжу, портрет из витрины убрали.

Л я л я. Ушла.

З ы б к и н. Что же будет?

Л я л я. Меня пригласили в балет-ревю. Такая эстрадная группа. Им нужна солистка.

З ы б к и н. Так сразу?

Л я л я. Да, повезло. Ростик встретил их директора у бензоколонки. А тот уже знал о моей неявке. Они все всегда знают в первую очередь, эти директора. Он предложил, и мы согласились. Я как-то устала в последнее время. Хочется поменять ритм. Это полезно. Что же вы стоите? Садитесь.

Зыбкин молча смотрит на Лялю. Та оглядывается на Ростика.

Вот и все наши новости. Ростика он тоже берет администратором. Вот так, растем на глазах.

Пауза. Зыбкин молчит, глядя на нее.

Комнату ему обещали. Он же у меня прописан, своей площади у него не было. Такой случай, трудно отказаться, мы и подумали… Вы меня не слышите?

З ы б к и н. Ольга Павловна, я вас очень прошу… Пойдемте отсюда куда-нибудь. (Пауза.) Я никуда вас не зову. Но сейчас у нас с вами такое время — один неверный поворот, и все летит. И уже не поправишь. Можно не успеть. Надо увидеть то, что осталось впереди. Надо увидеть… (Пауза.) Я понимаю, вы замужем.

Р о с т и к. Наконец-то.

З ы б к и н. Но, по правде говоря, какой он вам муж. Надо менять жизнь. Круто. Иначе конец. Силы уходят, легкость уходит, молодость ушла. Искать уже поздно, надо находить.

Л я л я. Что я могу найти?

З ы б к и н. Себя. Новую, другую.

Р о с т и к. А меня тут нет?

З ы б к и н. Я говорю об этом так прямо, потому что понимаю вас как никто. Я тоже ухожу в отставку.

Л я л я. Сколько вам лет?

З ы б к и н. Сорок семь. Но надо жить дальше. Еще дальше, понимаете? Предела нет…

Л я л я. Как умер Чуваев?

З ы б к и н. Отказало сердце, была клиническая смерть. Почти три минуты. Его вернули оттуда. Он мне сказал: последнее, что я видел в жизни, была она. Потом он пошел на повторную операцию и уже не вернулся. Я обещал ему найти вас.

Л я л я. Как вас зовут?

З ы б к и н. Михаил Васильевич Зыбкин.

Пауза. Она смотрит на него.

Л я л я. Неужели это возможно?

З ы б к и н. Все возможно.

Л я л я. Я старею.

З ы б к и н. И прекрасно. Вы подошли к главному в жизни — к осмыслению.

Л я л я. Что мне делать?

З ы б к и н. Делиться.

Л я л я. Своим прошлым?

З ы б к и н. И будущим.

Л я л я. А здравый смысл?

З ы б к и н. Бог с ним, со здравым смыслом.

Р о с т и к. Ляля, я муж или не муж?

Л я л я. Не знаю. Ничего не знаю. Мы в разводе, Михаил Васильевич. Я вольна делать что хочу.

Р о с т и к. Ты сошла с ума! Это фиктивный развод, кавторанг! Фиктивный! Гурген сказал: ты можешь получить комнату как одинокий. И я стал одиноким. Получаю комнату, все объединяем назад — и все дела.

Л я л я (Зыбкину). Вы где живете?

З ы б к и н. В общежитии академии. На Морской. У меня тоже комната.

Л я л я. Была не была. (Собирает что-то в сумку.)

Р о с т и к. Ляля, а ревю? Гурген тебя убьет!

Л я л я. Меня нельзя убить, мальчик. Меня уже нет.

Пауза.

З ы б к и н. Я возьму раму?

Л я л я. Возьми.

Зыбкин надевает раму по-военному на плечо.

Нет-нет! Куда же я пойду из своего дома? Я не могу отсюда уйти. Зачем же это я пойду с вами? Зачем? Вы здравый человек, скажите мне… Зачем? Какой-то дурацкий сон. Я оступилась и падаю и никак не могу упасть. Я хочу упасть. (Резко.) Ну что вы столпились? Идите куда-нибудь, мне надо работать. Я старая больная женщина, мне надо работать, иначе я сдохну. (Подходит к Зыбкину.) Идите, прием окончен.

Зыбкин снимает раму, молча уходит. Ляля выкидывает из сумки вещи.

Р о с т и к. Ляля!..

Л я л я. Все ха-ре…

Пауза.

Р о с т и к. Гурген сказал, что косковые туфли можно не брать. Бери с каблучком.

Л я л я. Он что, будет просматривать меня?

Р о с т и к. Просто хочет с тобой познакомиться.

Л я л я. Если он вздумает мне диктовать, я повернусь и уйду. У меня есть для них одна идея. Если они пойдут на это, — я готова на все. Нет, я все-таки возьму коски. (Берет бальные туфли.) Значит, ты не винишь меня?

Р о с т и к. За что?

Л я л я. Что я пуста. Включи музыку.

Ростик включает магнитофон.

У меня ко всем вам материнское чувство, это ужасно.

В окно заглядывает  Г а л к а.

Г а л к а. Люди, у вас водички нельзя набрать?

Р о с т и к. Берите.

Галка с ведром перелезает в комнату.

Г а л к а. У всех окна закрыты, а у вас настежь. Не работаете, что ли?

Р о с т и к. Долго вам еще возиться?

Г а л к а. Мы не возимся, мы план даем. Старую краску сняли. Проштукатурили как следует. И новой покроем. Это пескоструйщицы отстают, а мы ничего. Не наслежу? (Уходит в кухню.)

Л я л я. Понравилась девочка?

Р о с т и к. Прекрати.

Л я л я. Надо идти. (Садится.) Надо идти.

Р о с т и к. Я тебя отвезу.

Л я л я. Нет, я одна. Это уже мое дело, Ростик.

Появляется  Г а л к а.

Вы откуда?

Г а л к а. Трест «Фасадремстрой».

Л я л я. Нет, родом откуда?

Г а л к а. Из Пермской области. Чусовая, слышали?

Л я л я. Я там жила.

Г а л к а. Давно?

Л я л я. Наше училище в Пермь эвакуировали. И мы там учились. После войны уже. А летом всех вывозили на Чусовую. Мы лазали по скалам, высоко-высоко. Как мы не срывались? Цепкие были, как ящерки.

Г а л к а. Теперь плотину построили. Река поднялась. Все скалы под воду ушли. Туристы забираются, а не высоко выходит. Одни верхи торчат. Ничего музыка. Про что он?

Л я л я. Про нас. (Вслушивается в слова.)

Когда человек проживает день и закрывает глаза,

Он видит что-то очень простое:

Лужу с бензинным разводом или верхушку сосны.

Когда человек проживает жизнь и закрывает глаза,

Ему не приходится выбирать:

Он тоже видит что-то одно.

Что-то одно из тысячи встреч, из тысячи споров и снов…

Лучик пыльного солнца из-за веселенькой шторы.

Только бы знать, куда выходило окно.

Или глаза… Если вспомнишь их цвет, то спасешься.

Но… Человек живет в среднем двадцать тысяч дней.

Некоторые доживают до тридцати.

Мне осталось полпути, в кармане у меня пол-яблока.

А в небе — пол-луны…

Я растягиваюсь на крыше и закрываю глаза…

…На далекой реке

Вспыхивают и гаснут солнечные блики.

Т е м н о т а.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

А в т о р. Я полон ощущений забытых, возникающих передо мной в беспорядке. Волны желаний, памятных запахов, звуков — от шума дождя до скрипа половицы и от стука крышки графина об изразцовую плитку от голландской печки с синими разводами, заменяющую подставку на обеденном столе, выкупленном вместе с четырьмя стульями у выехавшей хозяйки такой чужой комнаты на серой Петроградской стороне. Я слышу, как стукнула входная дверь, как идут по коридору к моей комнате, как открывают ее.

Они осаждают меня, мои ощущения, и уже требуют своей формы, своего имени, выражения себя. Я во власти прошлых и нынешних связей. И мне понятно прошлое, не бывшее моим, а лишь осязаемое мной, никогда не прожитое, но возможное состояние, когда я уверенно знаю, что было бы именно так, если бы все немного сдвинулось по оси. Прошло время, и я привык к этим людям в моей комнате у Пяти углов.

Комната у Пяти углов. Г а л к а  держит в руках пустую раму от зеркала. Перед ней  Р о с т и к.

Г а л к а. Ты меня не слушаешь.

Р о с т и к. Слушаю.

Г а л к а. Ну, что я сейчас сказала?

Р о с т и к. Не помню.

Г а л к а. Я сказала: какой ты красивый.

Р о с т и к. Брось.

Г а л к а. Даже носки в тон галстуку. У нас никто так не одевается. Ребята больше волосами моду соблюдают. Дешевле выходит.

Р о с т и к. А это что?

Г а л к а. Торт «Сказка».

Р о с т и к. Зачем?

Г а л к а. Девчонки подсказали. Ты, говорят, торт купи. Тут все в гости с тортами ходят. Я и взяла. Нравится платьице?

Р о с т и к. Где брала?

Г а л к а. Да ты что? Таких нет. Я сама шила. Из трех маек. Ты по-английски хорошо знаешь?

Р о с т и к. Это по-французски.

Г а л к а. То-то я прочесть не могла. А что тут?

Р о с т и к. Позисьон де пье — позиции ног.

Г а л к а. Зачем?

Р о с т и к. Ле боне позисьон — выворотные, ле фоссе позисьон — обратные. Балетные майки, тренировочные. Когда они репетируют — в спину друг другу смотрят, так и запоминают.

Г а л к а. Ой, правильно девчонки говорят: не надевай, когда не знаешь что. А я боялась — может, тут наших ругают. Балерина она?

Р о с т и к. Балерина.

Г а л к а. Я так сразу догадалась, что она тебе не мать. Вы совсем разные. Она тебе тетка?

Р о с т и к. Тетка.

Г а л к а. А чего ты ее боишься?

Р о с т и к. Я ее не боюсь.

Г а л к а. А чего ты меня боишься?

Р о с т и к. Я тебя не боюсь.

Г а л к а. А я тебе нравлюсь?

Р о с т и к. Вполне.

Г а л к а (польщенно). Вот она я! Сама собой! Кто есть, то и есть.

Р о с т и к. А кто ты есть?

Г а л к а. Галка-малярка. «Фасадремстрой».

Р о с т и к. Насчет фасадов вы мастера.

Г а л к а. С оценкой «отлично». А тетка у тебя добрая, мне моряк сказал.

Р о с т и к. Какой моряк?

Г а л к а. А когда ребята зеркало грохнули, я на разведку пошла. А моряк говорит: она денег не возьмет, она добрая. Он ей кто — муж?

Р о с т и к. Нет.

Г а л к а. Вот и я сразу подумала: не может быть, чтоб муж.

Р о с т и к. Глазастая.

Г а л к а. Глаза для девушки — все.

Р о с т и к. Неужели?

Г а л к а. А ты думал? Это наше стратегическое оружие. Подводочку вывела, тенькой прошлась, реснички насандалила — и в бой! Хорошо подведенный глаз и тебя не подведет. Мы ж по Невскому с девчатами шеренгой идем. Молча. Только глазами режем: зык-зык! Как в атаке. В психической.

Р о с т и к. Ладно. Закрой глазки.

Г а л к а. Страшно?

Р о с т и к. Ты зачем пришла?

Г а л к а. Сам просил.

Р о с т и к. Я сказал: приходи как-нибудь.

Г а л к а. Я и пришла.

Р о с т и к. На следующий день.

Г а л к а. А чего тянуть? Забудешь еще.

Р о с т и к. Тебя забудешь.

Г а л к а. Руки! Кому говорят?

Р о с т и к. Очумела? Кто тебя тронул?

Г а л к а. Никто. Значит, раз я малярка, меня и обнять нельзя? Давай сюда руки, не замараю.

Ростик обнимает ее.

Так ведь лучше? Потанцуй со мной. Танцы люблю. Прямо не могу. На меня очень музыка действует — я себя такой чувствую, все нипочем.

Ростик включает магнитофон.

А что, у тебя, кроме тетки, никого нет?

Р о с т и к. Никого.

Г а л к а. А у меня отец есть. Правда. Настоящий отец, только одинокий. Он у меня за Леной живет. Мы с ним переписываемся. А ты что смурной? Танцевать не хочешь?

Р о с т и к. Не хочу.

Г а л к а. Чего ж танцуешь?

Р о с т и к. А что с тобой делать?

Г а л к а. Тебе видней.

Р о с т и к. Шла бы ты отсюда. (Выключает магнитофон.) Хватит, погуляла.

Г а л к а. Чего ты выступаешь?

Р о с т и к. Ничего. Приперлась, понимаешь, торт приволокла… Кому это надо?

Г а л к а. Тетки боишься?

Р о с т и к. Да какая это тетка? Жена она мне, понимаешь? Жена!

Г а л к а. Эта старуха? Ей ведь лет сорок, не меньше. Она тебя усыновила?

Р о с т и к. Я ее уматерил.

Г а л к а. Зачем ты на ней женился?

Р о с т и к. Захотел и женился.

Г а л к а. А зачем позвал? Познакомить с ней? Ты что думаешь, раз я маляр, так мной можно вертеть, как валиком?

Р о с т и к. Я тебя умоляю.

Г а л к а. Говорит — приходи. А сам женат.

Р о с т и к. Я не женат.

Г а л к а. Быстро. А кто ж она тебе?

Р о с т и к. Мы в разводе.

Г а л к а. И вместе живете?

Р о с т и к. Временно. Получу комнату — и конец.

Г а л к а. Скоро получишь?

Р о с т и к. Скоро. Понадобится ремонт, придешь помогать.

Г а л к а. А эта ей останется?

Р о с т и к. Эта — ей.

Г а л к а. Зря я пришла.

Р о с т и к. Конечно, зря.

Г а л к а. И за тортом зря стояла. Я вообще больше не приду.

Р о с т и к. Как знаешь.

Г а л к а. Музыка у тебя хорошая. Включи на прощанье.

Р о с т и к. Нет.

Г а л к а. Так с девушкой не поступают. Зовут, вкручивают, выступают, а потом — вон. Девушка доверие теряет, у нее травма может случиться душевная — рубец на всю жизнь.

Р о с т и к. Заживет твой рубец, зарубцуется.

Г а л к а. Вот возьму и не пойду. Выкручивайся как знаешь.

Р о с т и к. Тогда я тебя выкину.

Г а л к а. Не выкинешь, я орать буду. Да ладно, уйду, не бойся. А может, я торт заберу, раз у нас не состоялось?

Р о с т и к. Бери.

Г а л к а. «Сказка»… (Идет к окну.)

Р о с т и к. Куда ты?

Г а л к а. Поищу другое окно. Где нас уважают. (Исчезает за окном.)

Мягкий свет заливает комнату. Где-то вдали гремит марш. Ростик влезает на подоконник, спрыгивает на леса. Хлопает входная дверь, с сумками и пакетами появляется  Л я л я.

Л я л я. Эй, люди! Принимайте меня! Ты где? (Уходит на кухню.)

Р о с т и к  подтягивается на раме, впрыгивает в комнату. Входит  Л я л я, включает свет.

Откуда ты?

Р о с т и к. С лесов.

Л я л я. Что ты там делал?

Р о с т и к. Смотрел в небо.

Л я л я. Что-то я хотела тебе рассказать, что-то важное. И все куда-то вылетело из башки. Чудный вечер. Прозрачный, ясный… Белый вечер. Раз есть белая ночь — значит, должен быть белый вечер. Я шла через мост пешком. На Неве корабли, тени четкие, стройные, и на желтой заре — фонари. Да, вспомнила: я же с Петровского острова. Угадай, с кем я встречалась? С тетей Татой.

Р о с т и к. С какой тетей Татой?

Л я л я. С тетей Татой, с единственной маминой подругой. Я же тебе рассказывала. Я потеряла ее давным-давно, сразу же после смерти мамы. А вчера, когда я показывалась твоему милашке Гургену… Но это особый разговор… В зале сидела одна старушка, бывшая балерина, древняя-древняя, даже я ее не помню, представляешь? И она мне сказала, что тетя Тата жива. И живет в Доме ветеранов сцены на Петровском острове. Там у нее все условия: уход, врачи — просто рай. Я и помчалась. И представляешь, меня встречает тетя Тата, маленькая, толстая, с тяжелыми ногами… Господи, неужели и я превращусь в такую же? И вручает мне это. Ты можешь себе представить? (Показывает тетрадь.) Здесь запись хореографии маминого балета. «Рождение света», записанное маминой рукой. Это ее завещание. Если бы ты знал, сколько она вынесла. Наше поколение — баловни века. Вы вообще — цветы жизни. У вас есть все, нет только одного, того, что было у них, — судьбы. Я сделаю этот балет, клянусь тебе. Я должна это сделать. У меня просто нет другого выхода.

Р о с т и к. Тут звонил Гурген.

Л я л я. Он же обещал в понедельник.

Р о с т и к. Не вытерпел.

Л я л я. Проняло, значит? А ты знаешь, вчера действительно что-то произошло. Когда я нашла на сцене коробку с канифолью, вернее, услышала этот запах смолы, я успокоилась, как в театре. Все куда-то ушло. Остались только я и музыка. Мне стало легко и свободно. Ты знаешь, если они дадут мне делать то, что я захочу, мне кажется, я смогу там работать.

Р о с т и к. Он тебя не берет.

Л я л я. Что ты сказал?

Р о с т и к. Он тебя не берет.

Л я л я. Не кричи, я слышу. Как это не берет? Что ты мелешь? Что я, девчонка? Я солистка балета, у меня есть звание, в конце концов! Это что, его частная лавочка — берет, не берет? Это не входит в его компетенцию. Он даже не художественный руководитель. Он — директор. Его дело — подписать приказ и вывесить его на доске.

Р о с т и к. Так вот, он не будет ничего подписывать и ничего вывешивать.

Л я л я. В чем он там разбирается?

Р о с т и к. Во всем. У него масса претензий, и, ты знаешь, в чем-то он прав.

Л я л я. Ах, вот как ты заговорил! Ну, поучите меня танцевать. Может, мне взять его репетитором?

Р о с т и к. Он сказал, что ты великолепная классичка, но это не то. Он искал просто хорошую балерину.

Л я л я. Но не до такой степени? Ему нужна девочка с развернутым бедром?

Р о с т и к. Нет, ему нужна балерина, но, как бы тебе сказать, попроще, что ли. То, что ты делаешь, — слишком сложно. Там другая специфика.

Л я л я. А если другая, то вычеркни со своей афиши слово «балет». И распишись в собственной бездарности. А этот бонтон перед показом: «Мы переживаем период расцвета, поиски новой выразительности, приглашение ведущих мастеров!..» Какой у него номер?

Р о с т и к. Не звони ему.

Л я л я. Мне официально при всех дают по морде, а я не могу ответить?

Р о с т и к. Ляля, деточка, ну подумай здраво… Может быть, тебе действительно поискать что-нибудь другое?

Л я л я. Как это мне? А тебе?

Р о с т и к. Я не творческий работник… У меня противоречий нет. То есть, конечно, есть, но не касающиеся моих отношений с ним.

Л я л я. Как это не касающиеся? Твою жену оскорбляют публично, а тебя это не касается? Весь город знает, что я поступаю примой в балет-ревю, и вдруг я проваливаюсь. Хорошенькое дело! Дай телефон. Надо расплеваться.

Р о с т и к. Нет, Ляля. Я остаюсь.

Л я л я. Не ерунди. Как ты можешь остаться, если я ухожу? Нет, мальчик, здесь решаю я.

Р о с т и к. Все, Лялечка, конец! Хватит! Вот они где у меня — все твои прихоти, приказы, попреки! Ты меня стерла, но не до конца. Теперь я выбираю, что мне делать, кого слушать, как быть. Я тебе больше не мальчик. Я устал от тебя, Ляля. Я хотел жить с тобой по-человечески. Честное слово, искренне хотел… Не вышло.

Л я л я. Ты предал меня. За собачью конуру!

Р о с т и к. Не надо, Ляля. Ни жалости у меня не осталось, ни боли. Я для тебя пуст.

Л я л я. Как ты жалок. Твое «я»… Как ты жалок. Когда тебе светило, ты гнал свою лошадку и ждал награды, но лошадка споткнулась… Брось ее, Ростик! Оставь ее, старую, в канаве, пусть знает, как спотыкаться, кляча… Оттащи ее за хвост! Как больно… Я уже забыла, что это такое. Ты отомстил мне, гордись.

Р о с т и к. Жуткое зрелище. Униженная женщина — жуткое зрелище.

Л я л я. Посмотри, Ростик. Это закаляет нервы. Не бойся… Не бойся, сейчас это все пройдет. Все кончится, все будет хорошо. А что, собственно, случилось? Все и так хорошо. Все просто замечательно. Кроме одной мелочи. Я все-таки люблю тебя.

На подоконник с лесов впрыгивает  Г а л к а. В руках у нее все та же круглая коробка торта.

Это еще что за пташка?

Г а л к а. Я сюда приглашена. Он позвал меня. Ваш бывший муж.

Р о с т и к. Иди отсюда. Она просто так… Купила торт, какая-то бессмыслица.

Г а л к а. Почему это «так»? Он позвал меня.

Р о с т и к. Да не позвал, сказал — заходи, ты и приперлась. Все не так…

Г а л к а. Так, так, он меня позвал.

Р о с т и к. Убирайся отсюда!

Г а л к а. Сначала зовут, а потом — вон. Так некультурно.

Л я л я. Что ты меня держишь? Я не останусь здесь ни минуты.

Р о с т и к. Но это не так, не из-за нее. Я сам, понимаешь? Это я порываю с тобой.

Л я л я. Не прикасайся ко мне. Я соберу вещи.

Р о с т и к. Никуда ты не пойдешь!

Л я л я. Я не останусь с тобой! Смешно! И с ней тоже! Никогда! Какая я дура!

Р о с т и к. Я никуда тебя не пущу.

Л я л я. Я уйду.

Р о с т и к. Это я ухожу от тебя! Поняла? Я, а не ты. Это моя сумка.

Л я л я. Оставь меня. Какая я дура!

Р о с т и к. Я говорю, это моя сумка. Я положу свои вещи.

Л я л я. Не кидай на пол, это мое белье!

Р о с т и к. Ты не уйдешь! Уйду я!

Л я л я (вне себя). Ты порвал чулки! Мерзавец, ты порвал мои чулки! (Размахивая чулками, кидается на Ростика.)

Галка срывает крышку с торта и с размаху надевает ее Ляле на голову.

Г а л к а. Ведьма!

Ляля, не снимая коробки, покачиваясь, кружит по комнате все быстрее, быстрее, споткнувшись обо что-то, падает.

Т е м н о т а.

А в т о р. Я не запоминаю снов. Я только знаю, что все мои сны забиты дорогой. Я еду, отстаю от поезда, пересаживаюсь, догоняю, опаздываю, вскакиваю на ходу, и снова еду, и снова отстаю.

И еще мне снится моя комната на Петроградской. Интересно, что снится теперь человеку, который живет там вместо меня?

Но то, что происходило с Лялей и остальными, было не во сне. Они сами возникали передо мной и жили своей жизнью. Сначала в комнате у Пяти углов, потом везде, где мне приходилось бывать. Так возникла Морская улица.

И грянул марш! На другом конце города, где-то на Каменном острове, в комнате общежития на Морской, сидит  Л я л я. Вбегает  З ы б к и н.

З ы б к и н (кричит). А дневальный говорит: к вам жена приехала. Я так испугался. Не может быть, думаю, чтобы сюда. А это вы. Вот уж праздник, так праздник! Она у меня в Североморске, знаете ли… Вы извините мой беспорядок, вообще я человек тщательный, но сегодня наш день, и такая кутерьма с утра. Парад, потом прием… Вот я сейчас из кают-компании и несколько весел. Весел — не то слово, но как-то хорошо, знаете ли… Неужели это вы? Я все в себя не приду. Испугался вдруг… Думаю, мало ли что с девочками… А это вы. Вы не голодны? Я вообще живу на два дома. Здесь и на корабле. На берегу мой сервис отличен, по правде говоря, от корабельного.

Л я л я. Выключите музыку.

З ы б к и н. А я думаю: почему мы кричим?

Тишина.

Как вы меня нашли?

Л я л я. Нашла, это уже неважно. (Пытается улыбнуться.) Я сейчас уйду. Вам идет форма.

З ы б к и н. Правда? А я себя чувствую как-то неудобно. Это парадная тужурка. Хожу как артист, знаете ли…

Л я л я. А это кортик?

З ы б к и н. Так точно.

Л я л я. Можно посмотреть?

З ы б к и н. Честно говоря, не положено.

Л я л я. Вы никогда его не вынимаете?

З ы б к и н. Иногда приходится. Для смазки.

Л я л я. Романтично. Я хочу посмотреть.

З ы б к и н. Смотрите.

Она подошла к Зыбкину. Они стоят рядом.

Л я л я. Не вытягивается.

З ы б к и н. Там кнопка.

Л я л я (вынимает лезвие.) Им можно убить человека?

З ы б к и н. Думаю, да.

Л я л я. Спасибо. (Вкладывает кортик в ножны.) Я, пожалуй, пойду.

З ы б к и н. Что случилось, Ольга Павловна?

Л я л я. Ничего. Теперь уже ничего.

З ы б к и н. Вы ушли от мужа?

Л я л я. Я от волка ушла, от медведя ушла… Возраст расплаты. Какая-то петелька оборвалась, и все рассыпалось. Все. Не заставляйте меня говорить. Значит, у вас две дочери?

З ы б к и н. Да, девочки. Совсем как у Вершинина в «Трех сестрах», помните?

Л я л я. Сестер помню, а дочерей нет. У меня не было детей, Миша, не было и не будет. (Пауза.) Зачем вы звали меня? Куда? Странный человек. Ну, я пришла. Что дальше? Кто ваша жена?

З ы б к и н. Женщина.

Л я л я. Это немало.

З ы б к и н. Для меня даже слишком много.

Л я л я. Расскажите мне лучше про кортик. Давно он у вас?

З ы б к и н. С окончания училища. Их вручают с лейтенантскими погонами.

Л я л я. Сколько же у вас было звездочек?

З ы б к и н. Две.

Л я л я. А теперь сколько?

З ы б к и н. Тоже две.

Л я л я. Не много же вы преуспели. (Трогает погон.) А почему он колется? И в глазах рябит. Вам не кажется, что золота многовато? А вот черные линеечки на месте. Всего две звездочки. А на том сколько? Тоже две, надо же. Значит, всего четыре? И у каждой по пяти углов. Это сколько же всего углов? Голова кругом… (Приноравливается обнять. Не получается.) Миша… Меняю комнату с нишей на комнату с Мишей.

З ы б к и н. Не гладьте мне уши, я не слышу ни слова.

Л я л я. А ничего не надо слушать. Это я думаю. (Отстраняется от него.) О чем вы говорили?

З ы б к и н (смущен). Кортик. Вы просили показать кортик.

Л я л я. Разве? Может быть.

З ы б к и н. Вот номер. Вот рукоятка слоновой кости. Хотя я думаю, что это пластик. Но все равно он прекрасен. Правда? Сама соразмерность и осмысленность.

Л я л я. И все для того, чтобы убивать.

З ы б к и н. Ну, боевого применения он не имеет. Хотя для защиты, может быть.

Л я л я. Тогда при чем тут красота? Я не верю в изящество оружия. Это противоестественно.

З ы б к и н. Вы помните нашу встречу двадцать второго июня?

Л я л я. Помню.

З ы б к и н. Я всегда отмечаю этот день. Про себя отмечаю. Я, знаете ли, верю в оружие.

Л я л я. А я уже ни во что не верю.

З ы б к и н. Ну, хорошо. Что мы будем пить? Я человек непьющий, вернее, мало пьющий, но сегодня… Я ведь ухожу с корабля, Ольга Павловна. Назначают преподавать. Начальству видней. Спасибо, не комиссовали. Я ведь человек нездоровый, знаете ли. Четверть века легко никому не даются. А особенно в нашем с вами деле, где на полную катушку…

Л я л я. За вас решили, и вы подчинились?

З ы б к и н. Так точно.

Л я л я. Приказу?

З ы б к и н. Приказу, флоту, Родине, высшему смыслу, если хотите. Не иронизируйте. Вы же стремитесь к тому же, что и я.

Л я л я. К чему же?

З ы б к и н. К счастью.

Л я л я. Я не знаю, что это такое.

З ы б к и н. Это стремление к большему. К бесконечно большему. Когда не видишь ничего иного, не слышишь ничего иного, не знаешь ничего иного! Лишь бесконечно большее есть счастье. Это единственный смысл жизни — познание счастья. Давайте-ка за это выпьем. Вовсе не значит, что счастье обязательно сбудется. Просто пусть знает, что мы о нем помним.

Звякнули рюмки.

Л я л я. Я сломалась. У меня не осталось надежды. Все повалилось. Одно на одно. А мне нужна надежда. Мне нужен стержень, который не даст мне упасть. Его выбили из меня. Вы хотите начать все снова, а у меня уже нет сил.

З ы б к и н. Вы знаете, Ольга Павловна, в моей жизни встречалось всякое. Я много повидал, много страшного в том числе. Так уж получилось, что моя специальность связана с бедой. Аварийная ситуация — это моя работа. Сигнал тревоги — мой будильник. Я занимаюсь борьбой за живучесть. Что бы там ни случилось, какая бы беда ни свалилась, экипаж должен бороться за живучесть. Иначе гибель. Тут много аспектов — технических, психологических. Надо быть готовым ко всему. И этому надо учиться. У нас недавно была тревога, учебная. Дали вводную: вышел из строя двигатель, надо срочно вводить резерв. Подлодка на большой глубине. А тут новая вводная: пожар. Объемное горение — это когда горит не только воздух, но и металл, знаете ли. И вот задача — гасить, но уже не всплыть. Или всплывать, но выгорев дотла. Хотите правду? Я не знаю никакого Чуваева. Нет, елка была, и нас действительно привела костюмерша, мать воспитанника с какой-то похожей фамилией. Но Чуваева, как такового, не было.

Л я л я. Шуточки. А кто же умер?

З ы б к и н. Я. Это уже другая история. Да, я лежал в реанимации, я действительно побывал… там… две минуты сорок секунд. И моей последней мыслью были именно вы. Не мать, которой я почти не помнил. Не жена, не дочки, а почему-то вы, всплывшая откуда-то из глубины четко и окончательно. Вот так проживешь жизнь, начиненную черт знает чем, и в конце поймешь, что ты был счастлив один раз в жизни: в детстве, в чужой квартире, ведя девочку от рояля к окну. Вы не отходили от меня все эти минуты и держали за руку. Когда жизнь вернулась ко мне, я понял, кто меня спас. Я должен был вас увидеть. Я должен был сделать это, кем бы вы ни оказались на самом деле. Я ходил вокруг Пяти углов кругами, вспоминал, сопоставлял, отыскивал. Круги сжимались, превращались в цель. Я спешил.

Л я л я. Зачем?

З ы б к и н. Мне скоро обратно. Сроки прошли. Предстоит повторная операция.

Л я л я. Когда?

З ы б к и н. Где-то зимой.

Т е м н о т а.

А в т о р.

В конце Морской,

Где пахнет тростником,

Где высунули голые колени

Из-под воды литые валуны…

В конце Морской,

Где за тупым забором

Затейник «Энергетика» проводит

Забег людей в завязанных мешках,

В конце Морской,

Где дребезжит «Спидола»

На днище ярко-желтой дачной лодки…

В конце Морской,

Где на сыром бетоне

Затихли бледных финок имена,

И весь в царапинах,

Как в старом фильме,

Год 1938-й,

В конце Морской —

Окно!

И я, по пояс вытянувшись в небо,

Хочу крылом коснуться до крыла

Вон той отбившейся от стаи птицы,

Чтоб, вытянувшись, гордым косяком,

Лететь над лодками и рыбаками,

Над финским берегом.

Над тридцать пятым годом,

Над сорок пятым,

Над восьмидесятым…

Как высоко!

Как крылья тяжелы…

В Лялиной комнате у Пяти углов звонит телефон. Никто не подходит. Р о с т и к  опускает трубку в комнате на Гаванской, полученной им в старом фонде Васильевского острова. А на Петроградской стороне, в общежитии на набережной, Л я л я  и  З ы б к и н  сидят по углам и читают каждый свое.

Теперь мы видим все три комнаты одновременно. Пустую у Пяти углов и две жилых в разных концах города. К Ростику с рулоном обоев входит  Г а л к а.

Г а л к а. Темнеть стало раньше.

Л я л я. Ты что-то сказал?

З ы б к и н. Ничего.

Г а л к а. Иду с работы и думаю: скоро зима.

Л я л я (с тетрадкой). Переход к адажио. Я буду двигаться. Не возражаешь?

З ы б к и н. Двигайся.

Л я л я. У мамы написано — это два пласта. Два состояния. Две разработки, но тема их — одна.

Г а л к а. Девчонки говорят, я меняться начала. Скажи, начала?

Р о с т и к. Ничего не видно.

Г а л к а. Это тебе не видно. Теперь уже все, теперь уж не попляшешь.

Л я л я. Поворот тур-шене. Я тебя не задела?

З ы б к и н. Нет.

Л я л я. Мышцу свело. А дальше — вот что. «Цель — это лишь переход из состояния внутри в состояние вовне». Это как понимать? А куда же из состояния вовне?

З ы б к и н. Наверно, обратно внутрь. Это взаимообразный процесс. Он бесконечен.

Г а л к а. У меня от этой краски силикатной стала голова болеть. Сегодня смешиваю, а саму аж выворачивает. Или это от разбавителя? Девчонки говорят, так и должно быть. Полсрока как-никак.

Р о с т и к. И зря я ремонт затеял. На зиму глядя.

Г а л к а. Ничего не зря. Куда же мы людей позовем? Управлюсь, не бойся.

Р о с т и к. Я в поездку еду.

Г а л к а. Поезжай. От тебя и так толку нет. Рубашку возьми. Наверное, высохла.

Р о с т и к. Это большая поездка. Одной рубашки не хватит.

Г а л к а. Завтра выстираю.

Р о с т и к. Мне бы лучше сегодня.

Г а л к а. Сам стирай, я устала. Места никак не найду. Ни на работе, ни тут. Хоть бы шевелиться начал. Девчонки говорят, тогда проще. Тогда у него своя жизнь пойдет. А так он мою высасывает, кровопийца.

Л я л я. Жете энтрелизе. Движение, возносящее вверх. (Прыгает.) Нас трудно понять. Нашу живучесть. Откуда в нас это возносящее вверх движение? Это жете энтрелизе? (Вытягивается.) Проклятое тело, кустарная мастерская. А мышцы бастуют, ни черта не хотят делать. Мне нужен станок и работа по пять часов.

З ы б к и н. Ты можешь заниматься у себя.

Л я л я. Не могу. Ехала мимо Пяти углов, смотрела на окна. Жуть, как будто там еще та жизнь. И я там, и он. Здесь тоже я, но другая. Никак к ней не привыкну.

Г а л к а. Отец сегодня приснился. Как он там? Морозы, верно, ударили. Я после седьмого класса на каникулы к нему ездила. Конец августа, мне домой уезжать, а ночью мороз. Вышла утром, а у коня на спине ледяная корка. Мы его сеном оттирать, а он на ногах не стоит. Так и помер.

Л я л я. Всю жизнь мечтала о живом танце, а так и осталась искалеченной классичкой. В училище долбили, что нога должна быть как столбик, крепкая щиколотка, обрубленные пальцы. Единая вертикаль от носка до затылка. Это называлось «держать апломб». Ухватить позвоночник вот здесь, в пояснице, и держаться прямо, что бы ни случилось. А я блокадный ребенок, и никакого апломба. Потом пришел апломб и тоже ушел. Куда это все уходит?

З ы б к и н. Надо отдыхать. Сегодня возвращаюсь из Кронштадта, стою на пирсе, чую в воздухе осенний настой. Я и пошел напрямик в Ораниенбаумский парк. Пусто, запущено, земля замерзшая, ветер. Вечностью пахнет.

Г а л к а. Обдирай.

Л я л я. Я устаю от природы. Изгиб каждого дерева чувствую мышцами. Это мучительно.

Г а л к а. Что застыл? Обдирай, говорю. (Подходит к Ростику.) Или обними. Я тебе наскучила?

Р о с т и к. Просто приучаю тебя к сдержанности. Уезжать скоро.

Г а л к а. Сдержанность. Придумаешь тоже. И так радости мало, по крохам собираем. Чего сдерживать-то?

Р о с т и к. Может, не обдирать, на старые клеить? Всегда так делали.

Г а л к а. Ну да, еще вспучит. Давай как велят.

Р о с т и к. Р-раз! (Надрывает обои.) Ого, сколько слоев! Это же сколько народу тут клеилось?

З ы б к и н. Мы мало проникли друг в друга.

Л я л я. Не надо, Зыбкин. Если мы проникнем больше, мы будем дальше. Поверь.

З ы б к и н. Поразительная вещь — чувства. Почему именно эта, а не другая? Эти бесовские глаза откуда-то из глубины, и этот птичий профиль? Почему у всех балерин птичий профиль?

Г а л к а. Ты не любишь меня.

Р о с т и к. Люблю.

З ы б к и н. Человек один без другого бессмыслен. Он должен чувствовать, познавать другого, проникать в его оболочку. Любовь делает его двукратным.

Л я л я. Все ха-ре. Хватить мудрить.

З ы б к и н. Кто-то сказал: трудно обуздать три вещи: океан, дураков и женщин. Честно говоря, океан тут ни при чем. С океаном дело сдвинулось.

Л я л я. Ни черта вы не знаете про женщин.

З ы б к и н. Но про дураков знаем.

Л я л я. Это вам ближе.

Р о с т и к. Старая газета, с ятями.

Г а л к а. Обдирай, нечего глазеть.

Р о с т и к. Я ведь надолго еду, Галина, не знаю, как быть. «Мещанин Лазарь Шохов лучом увеличительного стекла пробивает монету». А говорят, лазер не мы открыли!

Г а л к а. На сколько?

Р о с т и к. Надолго. Месяца на три. (Опять читает.) «В «Невском фарсе» ежедневно «Фру-Фру» и большой дивертисмент».

З ы б к и н. Зачем ты заводишь себя?

Л я л я. А нас хлебом не корми — дай посамоистязаться.

Г а л к а. На три?

Р о с т и к. Может, больше. Весь восточный куст. Так я думаю: может, повременить пока с этим, с ремонтом. Вот вернусь, и тогда…

Г а л к а. Я знала! Я знала, что так и будет. Я знала. Еще девчонки говорили, что не может быть, чтоб так хорошо, так не бывает. Решил рвать?

Р о с т и к. Галя, я тебя умоляю! Кончай эти номера.

Г а л к а. Нет, Славик, ты у меня не вырвешься. Ты теперь завяз.

Р о с т и к. Я просто говорю, что Гурген позвонил и мне придется ехать в поездку.

Г а л к а. Гурген-пурген. Ты мне эти дела брось! Теперь уже поздно. Все сроки прошли, назад не повернуть. Завтра подаем заявление.

Р о с т и к. Я улетаю сегодня в ночь. Уже билет взят.

Л я л я (читает тетрадку). Тема тревоги. Как передать тему тревоги? Сегодня счет идет только на шедевры. Все остальное не в счет.

З ы б к и н. Работай, и все получится. Рулевые-горизонтальщики, чтобы удержать лодку на глубине, тренируются по десять часов.

Л я л я. Как ты мне надоел, рулевой-горизонтальщик.

Г а л к а. Так вот, Славик. Когда ты вернешься, ты здесь не застанешь никого. Ни меня, ни его.

Р о с т и к. Я не поеду.

Г а л к а. Поедешь.

Р о с т и к. Я скажу ему, что жена в положении.

Г а л к а. Я тебе не жена.

Р о с т и к. Ну, не вышло! Бывает же так, что не выходит. Ничего страшного, живут люди. Каждый как может. Что будет нужно — я всегда, сама понимаешь.

Г а л к а. Уйди, мне сейчас худо станет. Видеть тебя не могу. (Кричит.) Уйди!

Л я л я. Я не хочу в эту зиму. Я не хочу. Я ее ненавижу.

З ы б к и н. Где ключ? Куда ты все время прячешь ключ?

Л я л я. Мне не нравится, что ты запираешься.

З ы б к и н. Я хочу, чтоб мы были одни.

Л я л я. Мы никогда не будем одни. Как холодно.

З ы б к и н. Когда я уходил от них, тоже была зима.

Л я л я. Мне нравится твоя жена.

З ы б к и н. Перестань говорить глупости.

Л я л я. Я имею право говорить то, что я думаю? Мне нравится твоя жена. Она мне действительно нравится. Мне нравятся твои дочери. Обе. Одна другой чище.

З ы б к и н. Я люблю тебя.

Л я л я. Это я уже слышала.

З ы б к и н. Я люблю тебя. Я никому этого не говорил. Никогда.

Л я л я. Даже жене?

З ы б к и н. Даже жене.

Л я л я. Как же вы обходились без этого заклинания?

З ы б к и н. Все происходило само собой. Без лишних слов.

Л я л я. Лишние люди говорили лишние слова про личную жизнь. Как все это печально, если посмотреть. Это не твоя вина и не моя. А вообще ничья это не вина, а просто такая жизнь, такая вот несуразная. Дело в том, что я не люблю тебя. Совсем. Ты придумал меня, придумал девочку, которая держала тебя за руку. Выпусти мою руку. Зыбкин, отпусти меня. Я ухожу. Круг замкнулся. Я ухожу, потому что лучше нам уже не будет никогда. Будет только хуже. А я не хочу, чтоб было хуже. Я его знаю как облупленное, это ваше хуже. Не хочу! Мне же будет плохо без тебя, я знаю. Но пусть мне будет плохо без тебя, чем плохо с тобой.

Г а л к а. Вот и все.

Л я л я. Ты что-то сказал?

З ы б к и н. Я молчу.

Т е м н о т а.

Прошло время. Пришла зима. Но снег так и не выпал. По окнам, по железным карнизам бьет упрямый дождь.

А в т о р.

Мои мысли, мои сказания

Кто-то заснял на пленку.

Я сижу в просмотровом зале,

Глядя этот знакомый фильм.

Лучшие куски вырезали,

А может быть, их и не было…

Неужели это все, над чем я бился?

Неужели это все?

Бледный экран…

Бедная истина,

Такая тонкая-тоненькая,

Ни кровиночки.

А вокруг линии, кривые, параболы

И прочая геометрия.

Неужели это все?

Я протягиваю руку,

И тонкая пленка лопается.

Ничего…

Я встаю, выхожу из зала.

И тогда замечаю мячик.

Красный мячик с зеленым боком

Начинает игру сначала.

Мячик прыгает по дорожкам,

По моим нарисованным классам.

Все смеются, все очень просто.

Так все просто, что просто страшно.

Я молчу. За окном светает.

Скоро утро.

Мне уже сорок.

Л я л я. Что с вами?

А в т о р. Ничего. Он умер.

Л я л я. Кто?

А в т о р. Зыбкин.

Л я л я. Господи, когда?

А в т о р. Во вторник…

Л я л я. Странная зима…

Из ванной появляется раздавшаяся беременная  Г а л к а.

Г а л к а. У вас чайник кипит. Погасить, что ли?

Л я л я. Зачем?

Г а л к а. Так он кипит.

Л я л я. Это вам. Наденьте.

Г а л к а. Не надо мне ничего.

Л я л я. На вас платье сырое.

Г а л к а. Высохнет.

Л я л я. Что же теперь делать? Делать-то что?

Г а л к а. У вас торт какой? «Сказка»?

Л я л я. Нет, такой взбитый…

Г а л к а. Такой я не люблю.

Л я л я. Почему?

Г а л к а. А я знаю? Воротит. Я теперь ничего не хочу. Жить не хочу.

Л я л я. Какой же сегодня день?

Г а л к а. Не знаю. Я и счет потеряла дням этим. Все на одно лицо: ползут, ползут, конца им нет. Лежу в ванной и на себя удивляюсь, какая я стала. Свинья у нас такая была, Глаша. Как я, точь-в-точь.

Л я л я. Что же со мной было во вторник? Не помню.

Г а л к а. Я к Славику и на работу ходила, адрес выспрашивала. А они говорят — он в ежедневных разъездах. Пишите на Барнаул. Там они три недели будут. А что мне три недели? Через три недели конец.

Л я л я. Нет.

Г а л к а. Чайник кипит.

Л я л я. Не помню. Вывалился из памяти этот вторник. Словно не было.

Г а л к а. К отцу уеду.

Л я л я. К какому отцу?

Г а л к а. К своему. К какому еще?

Л я л я. У вас отец есть?

Г а л к а. Есть, только дальний. К нему на трех самолетах лететь надо. На большом, на грузовом и на вертолете. Не шевелится. Доктор сказал — подозрение на токсикоз. Это опасно?

Л я л я. Было бы опасно, в клинику бы положили. А вы же на ногах.

Г а л к а. На ногах. Вот рожу и вам оставлю. Делайте с ним что хотите. Полтора месяца не пишет. Это ж надо! Я и этого ненавижу из-за него. Вроде чего его ненавидеть? Его нет еще, а я не могу. А чего это Славик говорил — вы с морячком? А вы одна.

Л я л я. Одна.

Г а л к а. А он где?

Л я л я. Нету его.

Г а л к а. Отвалил, значит? Почему это столько зла у людей? Легче с ним, что ли? Нашли кому жалиться. Такая женщина, сыщете себе. Тут курсы метрдотелей открыли. Не знаете, с восьми классами берут?

Л я л я. Газом пахнет.

Г а л к а. Ой, так то ж чайник вскипел. Говорила — гасить. (Выходит на кухню.)

Ляля схватилась за что-то, села.

(С чайником.) Всю плиту залил. На донышке только и осталось. (Смеется.) Попили чайку!..

Л я л я. Что вы смеетесь?

Г а л к а. А что, плакать, что ли? Дождь никак не кончится. Декабрь на дворе, а трава зеленая. Вот глупость-то! Помните, песню крутили?

Л я л я. Не помню.

Г а л к а. Человек, мол, живет недолго. Сколько-то там тысяч дней — и привет… (Напевает мелодию.) Новый год скоро.

Л я л я. Новый, старый… Какая разница! Смешно… Зеленая зима.

Галка продолжает напевать.

Все наоборот. Зеленая зима. Белая ночь. Миша стоит у окна и держит фуражку. (Плачет.) Я стояла в очереди. Я стояла в очереди в ломбард. Тогда, во вторник, когда ты умирал, я стояла в очереди в ломбард!..

Т е м н о т а.

А в т о р.

Останется, быть может, только чудо.

Тебя окликнет кто-то среди ночи,

И ты проснешься, и пойдешь на голос,

И этим себя выдашь с головой.

Останется, быть может, только чудо —

Дыханье ветра, облаков круженье,

Окрестности, знакомые до боли,

Простор Невы, мороза ожиданье

И вечности склоненное крыло.

Легко-легко, как запоздалый снег,

На землю опускаются мгновенья

И тают в предвечерней тишине.

Останется, быть может, только чудо.

И это чудо — память обо мне.

Весна. Пять углов. Большая комната перегорожена ширмой.  Л я л я  у станка.

Л я л я. Продолжаем, девочки. Встали на полупальцы. Спинка ровненькая, ножка пряменько идет, хорошо. Голова свободна, не напрягаемся. Думаем только о движении… И — раз! Дышим полной грудью. Каждую мышцу чувствуем. Весна на дворе, окна распахнуты. И — раз!

Звонок. Ляля уходит в переднюю и возвращается с  Р о с т и к о м.

Р о с т и к. Привет.

Ляля молчит.

Ты со мной не поздороваешься? Был в отъезде. Только вернулся в Питер. Зашел навестить. Как у тебя просторно. Сделала перестановку? Ты что, не хочешь меня пустить? Жаль. Я думал, у нас есть о чем поговорить. Тянешь на одну пенсию? Или машину продала? Если продала, мне приходится, ты не находишь? Шутка, шутка, шутка. Дом-то наш как новенький, не узнать. Помнишь девчонку — маляром тогда работала, — помнишь? Ты ей про скалы рассказывала, как вы лазали в детстве, помнишь? Ремонт она у меня делала. Сбежала. Надо новых маляров искать. Там у тебя кровать? Так удобней? (Пауза.) Ляля, я тут подумал: а что, если нам вернуться? Назад. Начать с того места, где остановились. Вычеркнем все это, сократим, как не было. И — дальше. Я теперь послонялся, такая пустота, Ляля. Время уходит, мне скоро тридцать, а чувствую, что все уже прожил. Что и не надо ничего больше-то. Дикость какая, а? А мы с тобой еще покуролесим, верно? А хочешь, возьмем кого на воспитание. Растить будем. Самое время. Ты у меня еще в сохранности. Моложе меня. Может, все по-другому пойдет? Что молчишь? Ты же всегда хотела ребенка? Моего ребенка, правда? Ведь ты еще любишь меня, Ляля? Ну, дай мне руку, дай! Ляля, это ты! Они все молчат, но я-то знаю, что это ты. Кто, кроме тебя, мог заявить? Кто? Кому придет в голову брать недоношенного? Это ты, Ляля?..

Л я л я. Нет! Нет!

Р о с т и к. Девчонка дура, но я взрослый человек, Ляля. Это ты взяла, правда?

Л я л я. Зачем ты свалился на меня? Зачем?

Р о с т и к. Я ведь знал! Я все знал!

Л я л я. Я не сделала ничего плохого. Когда она родилась, в ней не было и килограмма. Ты знаешь, что это такое? Это ничто. Это и по юридическим нормам еще не человек. И мать предупредили об этом. Но она сама отказалась. Сама! А они выходили, они выходили ее. Я ходила к ней каждый день, сначала в больницу, потом в дом малютки. Она стала прибавлять в весе. Она человек, Ростик. Она моя дочь. У меня даже есть метрика.

Р о с т и к. Она у тебя там?

Л я л я. Не подходи!..

Р о с т и к. Я только посмотрю. Я посмотрю — и все.

Л я л я. Не ходи туда! Не ходи туда, Ростик!

Р о с т и к. Ляля, не сходи с ума.

Л я л я. Ты не сделаешь ни шага. Если ты приблизишься хоть на шаг… Не заставляй меня сделать это!.. (Шарит по стенке. В руках у нее морской кортик.) Я теперь ничего не боюсь, Ростик.

Р о с т и к. Ты что, Ляля? Убери, убери! Я не люблю таких шуток.

Л я л я. Уходи отсюда.

Р о с т и к. Ты страшный человек, Ляля, ты жуткий человек. Убери эту штуку… Кому нужен твой заморыш? Как ее зовут?

Л я л я. Я ничего не скажу. Уходи.

Р о с т и к. Проклята будь, слышала? Будьте вы все прокляты. (Уходит.)

Л я л я (смотрит на кортик). Не отпускай мою руку. Нет, держи крепче. Как тогда, помнишь? Это они молодцы, что отдали мне твой кортик. Это они правильно сделали. Она даже не проснулась. Все хорошо. Неужели ты простил меня, Зыбкин? Правда? Как там насчет перехода из внутри вовне? Кто мне ответит? Кто мне скажет, что будет дальше? (Вешает кортик на стену.) Пушинка… Смотрите, как пушиночка летит. Пушиночка от одуванчика. Как она летит зонтичком. А ну, кто поймает пушинку? Ручку протянули мягко, воздушно, словно она ветерок. И — летим. Вслед за пушинкой, девочки. Легче, легче, свободней… Ну же, ну!.. Это же так просто — летать.

А в т о р. Это была моя последняя ночь в комнате у Пяти углов. В эту ночь ко мне никто не пришел. Я заснул. Мне приснилось, что я стою на выходе за кулисами. В руках у меня роль, из которой я не помню ни слова. Я выхожу на сцену, и страх охватывает меня. Я не знаю, о чем говорить. Молчание становится невыносимым. Я судорожно вспоминаю: что дальше? И не могу вспомнить. С этой мыслью я просыпаюсь.

Я встал и подошел к окну. По Загородному шел троллейбус. Люди ждали на остановке под дождем. Я прощался с Ленинградом, уезжая к той жизни, которая должна была ответить на все вопросы.

Шел понедельник, день, который принимают таким, какой он есть.

Конец

В. Красногоров

КТО-ТО ДОЛЖЕН УЙТИ…

Комедия в двух частях

Действующие лица

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч — начальник отдела в конторе по планированию и сбыту дамского трикотажа.

С т е п а н  С е м е н о в и ч }

Ю р а }

А н д р е й }

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а }

Л ю б а }

М а р и я } — сотрудники отдела.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Тесноватое помещение отдела в конторе по планированию и сбыту дамского трикотажа. Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч, начальник отдела, представительный мужчина лет сорока с чем-то, сидит в отдельном закуточке, отгороженном от остальной части комнаты шкафами. Рабочий день недавно начался. Все сотрудники, кроме Марии, на своих местах. С т е п а н  С е м е н о в и ч, пожилой сонный мужчина, клюя носом, щелкает на счетах. Л ю б а, эффектная красавица с длинными распущенными волосами, чертит, склонившись над скрипучим кульманом. Ю р а, здоровяк с добродушным лицом, подшивает лежащие перед ним горой бумаги, от души пробивая их дыроколом. П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а, энергичная особа средних лет, с решительным видом считает на калькуляторе. А н д р е й, молодой человек застенчивого облика, считает на линейке, делая записи.

Работа кипит. Резкое щелканье счетов, удары дырокола, скрип кульмана, трели телефонных звонков — все это сливается в своеобразную канцелярскую симфонию.

Николай Никанорович не спеша встает, выходит из своего угла и прохаживается между столами сотрудников. Темп симфонии резко возрастает. Вид шефа чрезвычайно мрачен. Стягивая на ходу пальто, стремительно вбегает молодая привлекательная женщина  М а р и я.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (сурово). Мария, вы опять опоздали?

М а р и я (виновато). Вы же знаете, у меня ребенок.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (недовольно). «Ребенок-ребенок»… Неужели нельзя приходить вовремя хотя бы в эти дни, когда нас комиссия проверяет? Понимаете — комиссия!

М а р и я. А разве она еще не уехала?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Именно что нет. Как раз сейчас меня опять туда вызывают, причем вопрос, я вам скажу, предстоит тяжелый, более того — кадровый. (Посверлив Марию взглядом.) Ну ладно, чтобы в последний раз.

Мария мгновенно начинает строчить на машинке, и ее пулеметные очереди вливаются в общую звуковую гамму. Николай Никанорович возвращается на свое место, степенно берет газету и углубляется в чтение передовицы. Темп симфонии снижается.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Кто помнит, сколько у нас запланировано нижнего трикотажу?

А н д р е й. Сто двадцать тысяч.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Андрей, под каким артикулом у нас идут сиреневые блузки?

А н д р е й. Пятнадцать — сорок семь.

М а р и я (перестав печатать). Андрей, «не хватает двух тонн бюстгальтеров»… «Не хватает» вместе или отдельно?

А н д р е й. Отдельно.

Мария снова начинает стучать. Степан Семенович направляется в закуток к столу шефа и почтительно кашляет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (отрываясь от газеты). В чем дело?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Вчера сверху напоминали, что пора представлять наш доклад о перестройке работы отдела.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Степан Семенович, мне предстоит обсуждать кадровый вопрос с большой буквы этого слова, а вы отвлекаете меня по пустякам. Раз пора, так и отправляйте. Доклад готов?

С т е п а н  С е м е н о в и ч (он туговат на ухо). Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (кричит). Я говорю: доклад готов?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Не знаю. Вроде Андрей что-то начинал, да вы его на другое бросили. Постойте, да вот же доклад, у вас на столе!

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (берет толстую папку). Этот, что ли?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Он самый. Просили передать, что срочно.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вспомнил! (Хватается за голову.) Вспомнил, что я про него забыл. (Перелистывая содержимое папки). Что-то больно много формул… М-да… Ну хорошо, идите работайте. Да позовите сюда Андрея.

С т е п а н  С е м е н о в и ч (садясь на свое место). Андрей, к шефу.

Андрей переходит в отделение начальника.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Послушай, Андрей… Что-то не нравятся мне эти формулы…

А н д р е й. Это алгоритм оптимизации управления. Решается симплекс-методом.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Понятно… А без них никак нельзя?

А н д р е й. Понимаете, Николай Никанорович, выводы доклада довольно неожиданны, и лучше подтвердить их точными расчетами.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ясно… Ну, если симплекс-методом, тогда совсем другое дело. Вот я и говорю: закончи-ка ты этот доклад. Чтоб сегодня же был готов.

А н д р е й. Сегодня?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я знаю, что это трудно, более того — невозможно. Но — надо, ты меня понимаешь? Про комиссию слышал? Так что жми на все педали, крути на всю железку, более того — шпарь на всю катушку.

Звонит телефон. Николай Никанорович берет трубку.

Да? Иду. (Кладет трубку. Многозначительно.) На заседание. Вопрос, между нами, тяжелый, более того — кадровый.

Андрей уходит. Николай Никанорович встает и шествует через свой отдел к выходу. Снова резкое ускорение темпа.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Николай Никанорович, вы не помните, сколько у нас запланировано…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Со всеми вопросами — к Андрею. Я на совещании.

Л ю б а. Вы не забыли, что в обед мы устраиваем праздник? Смотрите не задерживайтесь.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вам лишь бы праздновать… Всегда повод ищете…

Л ю б а. Вы же сами предложили.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ладно, мне некогда. (Уходит.)

Симфония канцелярских инструментов прерывается. Степан Семенович отодвигает счеты, откидывается в кресле, смачно зевает и закрывает глаза. Юра кладет дырокол, достает из-под шкафа гири и начинает разминаться. Прасковья Федоровна выключает калькулятор. Мария достает вязанье. Только Люба продолжает чертить.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а (Марии). Над чем ты сейчас работаешь?

М а р и я. Свитерок Бореньке кончаю.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Покажь. Хороший узор. Как муж-то? Вы с ним так и не расписаны еще?

М а р и я. Пока смысла нет.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Почему?

М а р и я (снисходительно). Ну как вы, Прасковья Федоровна, простых вещей не понимаете? Вот через год мы оба по квартире получим, тогда и запишемся. А иначе либо только мне дадут, либо только ему.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Хорошо тебе — муж, семья… А мой алкоголик уже пять лет где-то в бегах. Ну ладно, пойду загляну в профком.

Прасковья Федоровна уходит. Возвращается  А н д р е й.

А н д р е й. Мария, ты допечатала доклад для шефа? Тебе вроде мало оставалось.

М а р и я (неуверенно). Мне и сейчас мало осталось… Вообще-то две странички я, кажется, сделала…

А н д р е й. Дай взглянуть. (Смотрит бумаги). Опять ни предлогов, ни запятых.

М а р и я. Ты же знаешь — это оттого, что я на телеграфе работала. Я и в разговоре предлоги пропускаю, когда волнуюсь.

А н д р е й. Но ты все же допечатай, не волнуясь, договорились?

М а р и я. Да чего ты расстраиваешься, чудак? Думаешь, доклады эти кто-нибудь читает?

А н д р е й. Надеюсь, что читает. Так что сделаешь, ладно?

М а р и я. Ага. Только потом. Сейчас некогда. Я одному аспиранту диссертацию делаю.

А н д р е й. А отложить ее нельзя?

М а р и я. Ну что ты! Он же по рублю за страницу платит! (Взглянув в зеркало.) Боже мой, какое чучело! Так опаздывала, что не успела причесаться. (Берет расческу, зеркальце и помаду, идет в закуток начальника и за его столом не спеша приводит себя в порядок.)

А н д р е й. Степан Семенович!

Степан Семенович похрапывает.

Степан Семенович!

С т е п а н  С е м е н о в и ч (вздрагивая). Чего?

А н д р е й. Не поможете мне доклад подготовить?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Извини, не могу. (Щелкает на счетах.) Шеф другой работой загрузил. Я даже и не отдыхал сегодня. Юра, пошли в курилку.

Ю р а. Я же не курю. Мне форму нельзя терять.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ничего, подышишь свежим воздухом. (Уводит Юру.)

А н д р е й (подойдя к Любе). Люб, надо бы кое-что начертить.

Л ю б а. Опять? Я ведь на прошлой неделе уже что-то чертила.

А н д р е й. По-моему, ты и теперь что-то чертишь.

Л ю б а. Это так… фасончик для платья. (Показывая на приколотый чертеж.) Правда, мило?

А н д р е й. Прелесть. Мне нужна схема организации труда…

Л ю б а. А здесь будут карманчики.

А н д р е й. Прелесть. Схема несложная.

Л ю б а. А рукава фонариком.

А н д р е й. Прелесть.

Л ю б а. А вырез будет очень глубокий. Ты представляешь, как это будет выглядеть в натуре?

А н д р е й. Не очень.

Л ю б а. Ну, примерно вот так. (Расстегивает на блузке две верхних пуговицы и демонстрирует будущий вырез.) Ну как?

А н д р е й. Прелесть. Так что же насчет почертить?

Л ю б а. Какой ты скучный — все чертить да чертить… Наверное, опять какую-нибудь жуткую деталь в трех… этих… как их… ну…

А н д р е й. Проекциях?

Л ю б а. Вот-вот, проекциях.

А н д р е й. На этот раз проекций не будет. Просто начертишь квадратики и соединишь их стрелками. Я тебе покажу.

Л ю б а (обрадованно). Квадратики я умею. Если хочешь, я и треугольнички сделаю.

А н д р е й. Ну и славно.

Л ю б а. Только не сейчас, после обеда.

Андрей, вздохнув, выходит.

М а р и я (за столом начальника звонит по телефону). Алло! Игорь? А где он? А кто это? А передайте, что жена звонила. А у нас на работе какой-то кадровый вопрос обсуждается. Ага. (Кладет трубку и возвращается к машинке. Входит  П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а.)

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Девочки, новость! Жена Прохорова к нам в профком пришла, жалуется, что он спутался с кем-то. Просит выяснить. А чего тут выяснять-то: всем известно, что с Катькой из второго отдела. Знаете, крашеная такая.

М а р и я. Ну?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Я ей — жене, значит, — ничего такого, конечно, не сказала. Подайте, говорю, заявление, а мы, дескать, разберем, призовем…

Л ю б а. Меня лично такие новости мало интересуют. Лучше бы разузнали, что там за кадровый вопрос.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Я уже пыталась, да комиссия за закрытыми дверьми заседает. (Всплескивает руками.) Ой, я тут с вами болтаю, а ведь у меня важное дело! Я на одиннадцать с парикмахершей договорилась. (Натягивая пальто.) Если кто спросит — я по профсоюзным делам.

Л ю б а. Добежать с вами до магазина, что ли? Может, что дают?

Люба и Прасковья Федоровна уходят. Мария переходит в кабинет шефа, садится за его стол и звонит по телефону.

М а р и я. Мама? Ну, как Боренька? Кашку всю съел? А ты бы ему помяукала. Ты же знаешь, он хорошо ест, только когда ему мяукают. Что значит — не умеешь? Ну, давай сделаем так: приставь к его ушку трубку, я буду мяукать, а ты его корми. Готово? Начали. Мяу, мяу, мяу… (Сидит у телефона и мяукает.)

Возвращаются  С т е п а н  С е м е н о в и ч  и  Ю р а.

С т е п а н  С е м е н о в и ч (щелкнув несколько раз своими кастаньетами-счетами и записав результат). Вот, Юра, заинтересовался я одной цифрочкой и с самого утра без продыха щелкаю. Три раза сбивался, но все-таки подсчитал. Сколько, ты думаешь, я выпил за свою жизнь пива?

Ю р а. Бог его знает. Думаю, что порядочно.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ну а все-таки сколько? Сто кружек? Двести?

Ю р а. Может, и все пятьсот будет.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Пятьсот? Плохо считаешь, пан спортсмен. Четырнадцать тысяч восемьсот двадцать!

Ю р а. Да, цифра величественная. Можно сказать, итог жизни.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А если на деньги, то на четыре тысячи двести шестьдесят рублей. «Запорожец».

Ю р а. Да ну! Вы не обсчитались?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Два раза проверял.

М а р и я (в телефон). Мяу!

Ю р а (передразнивая). Мяу!

М а р и я. Не мешайте, я ребенка кормлю!

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Не дает мне покоя этот проклятый кадровый вопрос. Опять какая-то каша заваривается.

Ю р а. Выбросьте это из головы. Давайте лучше делом займемся.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. И то верно.

Юра привычным жестом выдвигает из стола планку, на которой стоят шахматные часы и доска с расставленными на ней фигурами. Степан Семенович нажимает кнопку часов.

Поехали.

Игра идет в быстром темпе блица.

Опять фигуру зеваешь. Ты бы лучше вместо бицепсов мозги потренировал. Хоть это в жизни и не так нужно, но все-таки…

Ю р а. Ничего, отыграю. (Сделав неосторожное движение, роняет со стола папку.)

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Развел ты канцелярию… Что у тебя в папках?

Ю р а. Кто их ведает… Андрей велел подшить, я и подшиваю. (Делает ход.) Сказать по правде, я понятия не имею, чем мы занимаемся, знаю только, что боремся за план, а вот за какой план… (Пожимает плечами.) Андрей говорил, да я забыл.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А ты бы вник.

Ю р а. Некогда. У меня свой план — голы, очки, секунды.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Это верно. Ты у нас кем числишься-то?

Ю р а. Старшим инженером. (Испуганно.) Полундра! (Быстро задвигает ящик с шахматами и хватается за дырокол. Входит  А н д р е й.)

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Отбой. Ты, Андрей, нас так не пугай.

Юра выдвигает назад ящик и делает ход. Игра продолжается.

Мат. С тобой играть — время терять. Не то что с Андреем.

Ю р а. Шахматы — не моя стихия.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Что верно, то верно. Иди, маши гирьками. Андрей, сыграем разочек?

А н д р е й. Некогда. Доклад для шефа готовлю.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Некогда? (Проникновенно.) Скажи, Андрей, чего ты все время работаешь? Может, у тебя дома что случилось?

А н д р е й. Да нет, все нормально.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А ты не болен, а?

Ю р а. Чего вы, Степан Семенович, пристали к человеку? А если ему нравится работать?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Нет, Юра, наш долг разобраться, что происходит с парнем. Может, у него на душе что-то творится, может, надо вовремя вмешаться, помочь… Человек он еще молодой, неопытный, в контору нашу попал недавно…

Ю р а. Кстати, Андрей, а где ты трудился раньше?

А н д р е й. Рядом, в институте, что напротив.

Ю р а. Ого! Заведение солидное, нашему не чета. Чего ж ты оттуда ушел?

А н д р е й. Так… По собственному желанию.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Короче, Андрей, один блиц!

А н д р е й. Ладно, так и быть. В обед сыграем.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ну уж нет. В обед надо отдыхать. К тому же сегодня у нас в обед мероприятие. Женско-мужской день.

А н д р е й. Ах да… Цветы-то хоть купили?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Цветы? Гм… А ну-ка, Юра, бросай гири и жми на перекресток. Давайте на это дело по трешке.

Ю р а. А может, еще по рублику? Чтобы уж заодно?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ты, Юра, хоть и спортсмен, а мысли иногда подаешь дельные. (Дает ему деньги.) Внимание! На старт! Марш!

Юра пулей выскакивает из комнаты. Мария перестает мяукать, возвращается на свое место и начинает с бешеной скоростью строчить на машинке. Входит  Л ю б а.

Л ю б а (снимая пальто). Меня никто не хватился?

А н д р е й. Вроде никто.

Л ю б а (Марии). Ты что к машинке прилипла? Опять халтуришь?

М а р и я. На одну зарплату не разбежишься. Ну, достала что-нибудь?

Л ю б а (указывая на сверток). Вот, лифчики.

М а р и я. Нашей конторы?

Л ю б а. Что я, с ума сошла? Французские.

М а р и я (разворачивая пакет). Восторг! Мне бы такой!

Л ю б а. Если хочешь, могу один уступить. Я три купила.

М а р и я. Правда? Вот спасибо! Деньги я тебе завтра же отдам.

Л ю б а (взглянув на часы). Пожалуй, пора на стол накрывать.

Женщины достают из шкафов хлеб, консервные банки, бутылки с лимонадом, тарелки.

М а р и я. Попробуй, какое я печенье испекла. Вкусно?

Л ю б а. Во рту тает. Какая ты вся хозяйственная, домашняя…

М а р и я. Мужу тоже нравится. Хочешь, дам рецепт?

Л ю б а (без энтузиазма). Наверное, долго возиться?

М а р и я. Ну что ты, одну минуту. И рецепт простой: два стакана муки, лучше не очень ржаной, а так, попшеничнее… полкило орехов — только не из магазина, а тех, что Нинелла Гавриловна достает… Если у тебя нет, я могу дать, мы их много припасли — знаешь, на всякий случай… И вот, значит, все смешать, а сверху посыпать мушкетончиками…

Л ю б а. Какими еще мушкетончиками?

М а р и я. Ну… Мушкетончиками… Не знаешь, что ли?

Продолжая разговор, женщины уходят сполоснуть тарелки. Возвращается  Ю р а.

Ю р а. Порядок. (Кричит.) Степан Семеныч!

С т е п а н  С е м е н о в и ч (вздрагивая и просыпаясь). Чего?

Ю р а. Порядок, говорю! (Достает из-под плаща букеты цветов и бутылку «Московской».)

С т е п а н  С е м е н о в и ч (с сомнением глядя на бутылку). Не мало ли?

Ю р а. Хватит. На работе же. (Прячет цветы.)

Возвращаются  Л ю б а  и  М а р и я  с чистой посудой.

М а р и я. …А печь надо на медленном огне, минут тридцать…

Л ю б а. А ну-ка, Юра, помоги.

Юра помогает женщинам сдвинуть столы и открыть банки. Степан Семенович суетится рядом. Андрей в уголке продолжает свои расчеты.

Ю р а. Что-то Ник-Ника долго нет. А есть хочется.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. И выпить тоже. Интересно, что все-таки они обсуждают?

Входит  П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А вот и я. (Снимая шляпу и демонстрируя свежую прическу.) Ну как?

Ю р а. Первый класс. Высшая лига.

Л ю б а. Зойка стригла?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Она. А Ник-Ник все заседает? Чует мое сердце, не к добру это.

М а р и я. У меня тоже прямо какое-то такое предчувствие.

Входит  Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч, мрачный как туча. Его встречает оживленный разноголосый хор подчиненных.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Николай Никанорыч, наконец-то!

М а р и я. Почему вы так долго?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (угрюмо). Вопрос, между нами, был тяжелый…

Л ю б а. Николай Никанорович, забудьте хоть на миг ваши руководящие заботы. Ведь сегодня праздник. Женщины вас ждут не дождутся. Садитесь, пожалуйста.

Все садятся.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Дверь-то на ключ прикрыли?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А у нас обед, имеем право и поесть.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Поесть-то имеем, а вот попить…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А мы неофициально. По одной.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну, если неофициально… Но дверку-то прикройте.

Все сидят за столом с полными стаканами в руках.

Л ю б а. Николай Никанорович, вам слово.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (встает). Этот праздник, как и весь наш народ… все ближе становятся рубежи в обстановке крутого подъема и научно-технической революции. Именно сегодня хочется еще больше отдать свои силы… Наш отдел по планированию и сбыту дамского трикотажа, взяв дополнительные обязательства, борется за выполнение, и поэтому наши женщины движутся все вперед и вперед, и — между нами — хочется пожелать… В общем, за здоровье товарищей женщин!

Под одобрительный гул все пьют и закусывают.

Л ю б а (произносит ответный тост). Дорогие наши воины! Мы приготовили для вас небольшие подарки. (Каждый мужчина получает по коробочке.) Покоряйте и дальше наши сердца своим умом, веселостью и большим окладом!

Общее одобрение.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Спасибо, девочки. Мы тут тоже кое-что… А ну-ка, Юра!

Юра вручает букеты.

М а р и я. Восторг!

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ну, давайте еще по одной. Неофициально.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Тише! Вроде в дверь стучат!

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Прячь бутылку!

Минутное оцепенение.

Ю р а. Кажется, пронесло.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Пора закругляться.

Ю р а (чуть захмелев). Постойте. Позвольте и мне… это… произнести тост. (Торжественно.) Что мы больше всего любим в женщинах?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Да уж известно что.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Прасковья, не перебивай. Давай, Юра, дальше.

Ю р а (помолчав). Забыл. Я про что начинал?

А н д р е й. Про женщин.

Ю р а. А теперь я хочу про другое. Мне очень нравится наш коллектив, маленький, но такой… уютный. И вот я в порядке это… финиша нашего праздника предлагаю тост за наш коллектив. Неофициально.

Все с воодушевлением чокаются и выпивают. Женщины складывают стаканы и тарелки. Мужчины хотят поставить на место столы и стулья, но начальник их останавливает. Все остаются сидеть вокруг импровизированного общего стола.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Товарищи, прошу внимания. Оно, конечно, неудобно, что в праздничный день и все такое, но, как начальник и осознавая необходимость…

Л ю б а. В чем дело?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я должен сообщить вам пренеприятное известие.

А н д р е й. К нам едет ревизор?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет, насчет ревизора я ничего не слышал. Хватит и комиссии. Но моя новость не слаще.

М а р и я. Не томите, Николай Никанорович.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Перестройка, что ль, какая?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Подумаешь, перестройка… Они у нас по три раза в год.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Премию отобрали?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Подумаешь, премия… Я же вам объясняю: вопрос тяжелый, более того — кадровый. Сейчас на заседании было выступление… И нам дано указание…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я говорю: выступление и указание!

Л ю б а. Вы скажете когда-нибудь, в чем дело?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (решительно). Значит, так. Нашему учреждению дано указание без промедления провести сокращение.

Все в волнении встают.

Ю р а. Это как это?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. В частности, в нашем отделе надо сократить одну единицу.

М а р и я. Это что, окончательно?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Окончательно, положительно и отрицательно. Более того — бесповоротно и апелляции не подлежит. Не позднее, чем сегодня, я должен дать наверх фамилию.

Общий шок.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а (испуганно). Чью фамилию?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вот я и сам думаю: чью фамилию? (Пристально рассматривает по очереди своих подчиненных. Те расползаются по своим рабочим местам.)

М а р и я. Господи, что делать-то теперь?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (свирепо). Как что? Работать! Работать — с большой буквы этого слова! Перерыв, по-моему, давно кончился. Или, может быть, кто-нибудь из вас не хочет работать?

М а р и я (испуганно). Хочет… Хочет… Я хочет.

Сотрудники судорожно хватаются за свои инструменты. Симфония возобновляется. Шеф расхаживает между столами, останавливаясь временами то возле одного, то возле другого своего подчиненного и скептически рассматривая его. Наконец он направляется к себе, зовя за собой Андрея.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Андрей, зайди-ка ко мне.

Николай Никанорович и Андрей переходят в закуток начальника. Поскольку действие теперь долго будет происходить только в «кабинете» Николая Никаноровича, основное помещение отдела можно либо закрыть занавесом, либо убрать за сцену, либо разыгрывать в нем подходящие к случаю пантомимы: подслушивания, ссоры, нервные припадки, приступы бешеной трудовой активности и т. д.

А н д р е й. Николай Никанорович, я почти закончил доклад о перестройке работы. Только схему еще не успел. Вот, посмотрите. (Протягивает папку.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (обрадованно). Так быстро? Ну молодец, выручил. Давай-ка я его сразу подпишу — и немедленно к начальству.

А н д р е й. Вы бы прочитали сначала, потому что…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Чего тут читать, я и так тебе доверяю. Да и до того ли мне сейчас? Видишь, что творится? (Подписывает.)

А н д р е й. Все-таки хотелось бы посоветоваться…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Потом посоветуемся. А сейчас беги и сдавай. Прямо директору. Чтоб раньше других отделов. В нашей конторе главное — опередить и отрапортовать. Тем более комиссия. Говоришь, тебе только схема осталась? Большая?

А н д р е й. Схема-то? Тридцать две позиции.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я тебя спрашиваю: она будет большая?

А н д р е й. Так я вам и говорю — тридцать две позиции.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А я тебя спрашиваю: она будет большая? (Встретив непонимающий взгляд Андрея.) Ну, сколько квадратных метров?

А н д р е й (озадаченно). Не знаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Так я тебя прошу — чтобы она была большая. И чтоб цветная, ты меня понимаешь? На начальство это произведет. И что много формул — это тоже хорошо. (Осененный идеей.) Знаешь что? Один экземпляр ты отдай директору, а другой — прямо председателю комиссии. Так и скажи: Николай Никанорович просил передать. В общем, пока не доведешь это дело до конца, не возвращайся. Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю. (Встает.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Постой. (Понижает голос.) Скажи, Андрей, кого будем сокращать?

А н д р е й. Это уж вам решать.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Решать-то мне, а вот думать можно и вдвоем. Может, Степан Семеныча? К чему нам слесарь?

А н д р е й. Почему слесарь? Он ведь инженер.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Инженер-то он инженер, а по ведомостям проходит как слесарь.

А н д р е й. Почему?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Чтобы пенсии не лишаться, дурья твоя голова. А может, Прасковью? Баба она тупая, вздорная… Что скажешь?

А н д р е й. Ничего не скажу. Будь я им начальник, другое дело. А я их товарищ, такой же работник, как они.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ты, Андрей, больно деликатный. Я тоже им товарищ. Мы все тут товарищи. Но на одного товарища у нас должно быть меньше, понимаешь? Тут уж ничего не попишешь. Про товарищей надо забыть и думать только о се… то есть… это… об интересах дела. С большой буквы этого слова. Понимаешь?

А н д р е й. Понимаю. Но только не лучше ли вам сначала с каждым в отдельности побеседовать? Может быть, доброволец найдется?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (подумав). Дело говоришь. Надо побеседовать. Позови-ка для начала Пра… (запинается).

А н д р е й. Прасковью Федоровну?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Юру?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Марию?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Любу?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Степана Семеновича?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Тогда кого же?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. М-да… Ну, хоть бы и Степан Семеныча.

Андрей уходит. Входит  С т е п а н  С е м е н о в и ч.

Степан Семеныч, дорогой, садитесь! Да посвободнее, поудобнее! (Протягивает сигареты.) Прошу.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Здесь вроде бы нельзя дымить-то.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Кому нельзя, а кому и можно. Ведь вы у нас человек уважаемый, заслуженный, убеленный, более того — маститый. Вы один из первых работников нашей конторы, в некотором духе ветеран, зачинатель, основатель, стояли, так сказать, у кормила, у руля, у истоков, вы у нас маяк, прожектор, более того — светило…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вы, говорю, у нас маяк! С большой буквы этого слова.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А-а. Какой я маяк… Так, фонарик.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну-ну, не скромничайте. Ведь вы у нас ударник, передовик, новатор, первопроходец… На вас, в некотором духе, равняются, за вами тянутся, более того — между нами — берут с вас пример…

С т е п а н  С е м е н о в и ч (прерывая). Короче — вы меня турнуть хотите, что ли?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я? Хочу? Да вы с ума сошли. Как вам только в голову могла прийти такая нелепая мысль! Но, Степан Семеныч, голубчик, войдите в положение — надо! Я не хочу, но надо! Надо кого-то уволить.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Но ведь не меня же!

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Не вас, конечно, не вас! Но… собственно, почему и не вас?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Вы это серьезно, что ли?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ни в коей мере! Шутка, допущение, теоретическое предположение… Ведь вы у нас маяк, новатор…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Слышал уже.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Так вот, я и говорю — уйдите, Степан Семеныч! Сделайте личное одолжение, Христом-богом молю. Мы вас с оркестром проводим, подарками засыплем, путевку дадим, на два месяца фиктивно оформим. Мы вам постоянный пропуск сделаем, в почетную книгу запишем, в вечные списки занесем…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Нет, нет и нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но почему нет, дорогой мой? Вам давно пора на заслуженный. Ведь вы уже — между нами — и слышите плоховато…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Слышите, говорю, плохо!

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Прекрасно вижу.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. И годов вам уже немало. Семьдесят два вроде?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Семьдесят один.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Степан Семеныч, между нами — семьдесят два?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Семьдесят один.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. По анкете — семьдесят два.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Один.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Два.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Один. Ошибка в документах.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Хорошо. Пусть будет семьдесят три. Скажите честно — не пора ли?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. На свалку?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. На отдых.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Нет, на свалку.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет, на отдых.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Николай Никанорович, у вас совесть есть?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Есть. И в больших количествах.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Врешь! Она у тебя давно в шкафу задохлась. Забыл, кто тебя на работу брал?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну, вы меня брали.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Я тебя брал, а ты меня выгоняешь. И это ты совестью называешь? Я тогда сам начальником был, я тебя в люди вывел, иуда…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Успокойтесь…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Сам успокойся! Я всю жизнь трудился, и для чего — чтобы меня всякие сопляки в богадельню посылали?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. За ваши заслуги вам ордена даны и опять же пенсия… Мой отец тоже трудился, а вот в шестьдесят лет ушел и не обиделся.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А я обижусь и не уйду.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Если уж совсем по-честному, то даже и не в возрасте вашем дело.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А в чем же тогда?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А в том, что вы — между нами — не работаете, а так… Ваньку валяете.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Я не работаю?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вы.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Я?!

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вы.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ну и что? А кто у нас работает?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Кто? Андрей. Скажете, нет?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Он работает, согласен. А другие — нет. Скажете, да?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я сейчас про вас говорю.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А я — про них.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А я — про вас.

С т е п а н  С е м е н о в и ч (твердо). Вот что, Николай Никанорович, я с тобой препираться не буду. Ты знаешь, как нашего зама по кадрам зовут?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Матвей Петровича-то?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Вот именно. Для тебя он Матвей Петрович, а для меня он Мотя. Для тебя он «вы», а для меня — «ты». Мы с ним здесь вместе дела начинали, когда ты еще варенье из буфета у мамы таскал. Пока он жив, меня тут не тронут. Понял?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вас никто и не собирается трогать. Я же сказал, что все это так — шутка, допущение, теоретическое предположение…

С т е п а н  С е м е н о в и ч (не слушая). Но если хочешь — иди к Матвей Петровичу и скажи: хочу, мол, вашего друга Степу уволить. А я посмотрю, как ты от него сивым мерином побежишь.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Степан Семеныч, вы, однако, выбирайте выражения.

С т е п а н  С е м е н о в и ч (веско и окончательно). А мне на тебя начхать, понял?

Уходит. Николай Никанорович в ярости мечется по комнате. Входит сияющий  Ю р а.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Чего тебе?

Ю р а. Случай смешной вспомнил.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну и что?

Ю р а. Пришел вам рассказать. Ухохочетесь…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ты в своем уме? У людей судьба решается, а ты тут со своими историями! Катись-ка ты отсюда к чертовой бабушке, и чтобы я тебя больше не видел. (Юра направляется к выходу.) Постой. Позови-ка сюда… Марию. Нет, Любу… Нет, Прасковью Федоровну.

Ю р а. Так кого же все-таки?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А, все равно.

Юра уходит. Появляется  Л ю б а.

Л ю б а (громко). Разрешите, Николай Никанорович?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (так же). Да-да, прошу вас.

Л ю б а. Вы зачем меня вызывали?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я сейчас всех вызываю по одному вопросу.

Л ю б а (громко, но не очень). Мне почему-то казалось, что меня этот вопрос не касается.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (так же). Я обязан поговорить со всеми.

Л ю б а (устремляя взор в потолок). Говорите, я вас слушаю.

Нервное молчание.

Ну, что же вы не сообщаете мне, что хотите меня уволить?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (тихо). С чего ты решила, что я хочу…

Л ю б а (так же). Иначе зачем тебе было меня вызывать?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Люба, ты должна понять…

Л ю б а. Я давно уже все поняла, и можешь не морочить мне голову ненужными разговорами.

Берет листок бумаги и начинает писать.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Что ты пишешь?

Л ю б а. Хочешь со мной расстаться — пожалуйста. Я никогда мужчинам против их воли не навязываюсь.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я тебя спрашиваю — что ты пишешь?

Л ю б а. Заявление об уходе — что же еще.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (выхватив у нее авторучку). Зачем так сразу? Все это надо сначала как следует обдумать, обсудить…

Л ю б а. Чего тут обсуждать? Скажи просто — ты меня увольняешь или нет?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Конечно, нет! И в мыслях ничего подобного не было! (Помявшись.) Но, с другой стороны, согласись, какой из тебя конструктор? Ведь, между нами, ты в этом деле ни уха ни рыла, ни в зуб ногой, ни бельмеса, более того — ни бум-бум.

Л ю б а (агрессивно). В каком «этом деле»?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (смешавшись). Я имел в виду в отношении твоих обязанностей…

Л ю б а. Мне кажется, что в своих обязанностях я как раз кое-что смыслю. Или ты мною недоволен?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет, ну что ты… Ты мне даришь столько… столько…

Л ю б а. Зато ты мне ничего не даришь. А мог бы.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Что «мог бы»?

Л ю б а. Мог бы обратить внимание хотя бы на то, какие у меня туфли. Видишь? (Демонстрирует великолепные ноги.) Другому было бы стыдно, что его подруга ходит буквально босая.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Любчик, я не совсем понимаю, почему мне должно быть стыдно.

Л ю б а. Потому что все видят, что ты — обыкновенный жмот.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Какой же я жмот, если плачу тебе сто пятьдесят рублей? И это не считая премий и командировочных!

Л ю б а. Да, платишь, не спорю. Но, между прочим, когда я работала манекенщицей, то получала не меньше.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Зато приходилось вкалывать.

Л ю б а. А думаешь, мне здесь легко? Мало того, что я должна целый день торчать у чертежной доски, так еще приходится терпеть разные насмешки и намеки.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Чьи намеки, чьи? Ты мне только скажи, и я этим намекальщикам так намекну, что им на улице намекать придется!

Л ю б а. Не в них дело. Я женщина современная и понимаю, что быть приближенной начальника вовсе не зазорно…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Более того — почетно.

Л ю б а. …Но весь вопрос в том, какой начальник. Одно дело, если он умный, деловой, решительный и щедрый. Другое — если он все наоборот. Я выражаюсь ясно?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но, дельфинчик…

Л ю б а. Заткнись немного. Я, кажется, еще не кончила.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Молчу. Я только хотел сказать, что людям будет трудно объяснить, почему увольняют не тебя. Ведь ты даже кирпич начертить не можешь.

Л ю б а. Ничего и не надо объяснять. Все давно все знают. (С пафосом.) Одного не могу простить себе — зачем я с тобой связалась?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но, крокодильчик…

Л ю б а. На меня тогда нашло какое-то затмение, и ты вдруг почему-то показался мне интересным и энергичным мужчиной. (Вздыхает.) Я ошиблась и в том, и в другом, и в третьем.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Это с твоей стороны как-то даже несправедливо, более того — неблагородно.

Л ю б а (в сердцах). А вышвыривать близкую женщину на улицу, по-твоему, благородно?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (испуганно). Тише! Ведь все слышно… (Бросается к выходу из закутка, проверяет обстановку и возвращается на место.) Зяблик, ты пойми…

Л ю б а. Нет, это ты пойми: нельзя быть таким слюнтяем. Ведь мой уход будет прежде всего ударом по тебе. Начальник, допустивший увольнение ближайшей сотрудницы, неминуемо загремит сам. Каждый поймет, что авторитет его подорван, что он уже не на коне, что его можно безнаказанно лягать, что он уже ничего не может…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Чего не может?

Л ю б а (игнорируя собеседника). И наоборот. Красивая женщина, такая, как я, лишь поднимает престиж. Начальником тебя может сделать каждый. А вот мужчиной и человеком — эту репутацию создает только женщина.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но ты ведь меня не оставишь?

Л ю б а. Оставлю, и притом немедленно и навсегда.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но это же просто непорядочно! Ты не имеешь морального права. Ведь у меня дома жена. Каждый день, ты понимаешь?

Л ю б а. Пусть меня заменит Прасковья.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ты что, смеешься?

Л ю б а. А ты надеялся, я буду тебя чаем поить и после того, как ты меня отсюда вышвырнешь? Нет, милый, на это не рассчитывай. Прощай. (Встает.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Постой! Так нельзя…

Люба направляется к выходу. Николай Никанорович преграждает ей дорогу.

Подожди!

Л ю б а. Ну?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Не понимаю, чего ты сердишься. Ведь я вызвал тебя только для того, чтобы посоветоваться…

Л ю б а. О чем?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Да ты сядь.

Л ю б а (садясь). Ну?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Как ты считаешь, кого уволить?

Л ю б а. Да кого угодно! Хотя бы Степана Семеновича. Ты же знаешь — я не настолько люблю храп, чтобы слушать его еще и на работе.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но, ежик! Нельзя же выгонять человека только за то, что он храпит.

Л ю б а. Тогда ликвидируй эту сплетницу.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Прасковью? У меня давно руки чешутся, да только…

Л ю б а. Боишься?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я — боюсь? Да мне ничего не стоит выставить эту старую бабу в два счета. Раз, два, и… а может, лучше Марию?

Л ю б а. А мне все равно — Марию так Марию.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вот только как все-таки объяснить людям, что не тебя?

Л ю б а. Нашел о чем заботиться! Начальник ничего не должен объяснять. Левая нога захотела — и все.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Это конечно… но все-таки…

Л ю б а. Раз уж ты так трясешься, скажи, что я член редколлегии.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Какой редколлегии?

Л ю б а. Стенгазеты «За план».

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но ведь у нас нет никакой стенгазеты!

Л ю б а (поднимаясь). Ладно, я пошла.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Постой! Я вспомнил: у нас есть газета! Куда же ты?

Л ю б а. Мне это надоело.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но, осьминогик… Ты только скажи, что надо делать, и я без всяких колебаний…

Л ю б а. Честное слово?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Клянусь тебе! Я уволю кого хочешь… а насчет туфель — это само собой… Но только чтобы все было по-прежнему, ладно?

Л ю б а. Так и быть. Твое счастье, что я не умею долго сердиться. (Подставляя щеку.) Целуй.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (испуганно). Но, тигрик… Сюда каждую минуту могут войти…

Л ю б а (пылко). Пусть входят.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нас могут увидеть…

Л ю б а (горячо). Пусть видят.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но нас же могут…

Л ю б а. Пусть могут… (Крепко целует отчаянно сопротивляющегося Николая Никаноровича. На этом месте можно сделать перерыв. В антракте актерам ничто не мешает разыгрывать немую сцену, а зрителям — смотреть ее.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Л ю б а  по-прежнему с  Н и к о л а е м  Н и к а н о р о в и ч е м. Их сцена продолжается. Николай Никанорович боязливо косится на вход в свой «кабинет».

М а р и я (осторожно стучась в стенку шкафа). Можно?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (бешено). Нельзя! Я занят! Сколько раз, черт возьми, я просил не превращать мой кабинет в проходной двор!

Мария исчезает.

Л ю б а. Не буду больше тебе мешать. До свиданья, милый. (Многозначительно.) До вечера. (Уходит.)

М а р и я (снова робко стучась). Можно?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (свирепо). Ну, что вам?

М а р и я. Я только хотела спросить… Имеет ли администрация право…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Администрация имеет.

М а р и я. А я…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А вы не имеете.

М а р и я. Выходит, директор может…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Директор может.

М а р и я. А я, по-вашему…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А вы не можете.

М а р и я. Значит, руководство вправе…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Руководство вправе.

М а р и я. А я…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А вы нет.

М а р и я. А если я…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Все равно нет.

М а р и я. Спасибо. Понятно. (Хочет уйти.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Подождите, Мария. Сядьте. Скажите, вы себя считаете хорошим работником?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. Такие, как вы, везде нарасхват, не так ли?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. Работы у вас много. Наверное, устаете?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. Но платят вам маловато, а?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. И вам хотелось бы получать побольше, а?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (напористо). А то, что раз вы нарасхват, а зарплата вас не удовлетворяет, так поищите-ка себе другую работу.

М а р и я. Ой нет! Нет!

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но ведь вы же хороший работник.

М а р и я. Не очень.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вы всюду нарасхват.

М а р и я. Да кому я нужна?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Устаете вы у нас…

М а р и я. И вовсе не устаю. Наоборот, отдыхаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. И платят мало.

М а р и я. Нормально платят.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но ведь побольше-то хочется?

М а р и я. Не хочется.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вы хорошая машинистка, а числитесь у нас всего-навсего рядовым инженером. В другом месте вам сразу старшего дадут.

М а р и я. Я согласна и на рядового.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Мария, отдел у нас маленький…

М а р и я. Семь человек.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Пять. Мы с Андреем не в счет. И один из пятерых должен… Ты понимаешь? Как поется в песне, «пятый должен уйти».

М а р и я. Третий.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Что «третий»?

М а р и я. «Третий должен уйти».

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Это у них. Там сокращали третьего, а у нас — пятого. Словом, ты чувствуешь ситуацию?

М а р и я. У меня ребенок.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. У всех ребенок.

М а р и я. У Любы нет, у Юры нет, у Степан Семеныча нет…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. У Степан Семеныча есть.

М а р и я. Его ребенку сорок семь лет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Сорок шесть.

М а р и я. Сорок семь.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Шут с ним, с его ребенком. У нас не детский сад, а серьезное учреждение. Нам ужали штаты, сняли ставки, срезали фонды, ликвидировали единицы… Ты чувствуешь ситуацию?

М а р и я. У меня ребенок.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. У всех ребенок.

М а р и я. У Любы нет, у Юры нет…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну что ты все заладила — «нет, нет»… Нет, так будет!

М а р и я. Вы это точно знаете?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Что?

М а р и я. Что будет ребенок?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. У кого?

М а р и я. У Любы.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. У Любы? Кто тебе сказал?

М а р и я. Вы.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я?

М а р и я. Вы.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я сказал это просто так! Послушай, Мария, ты женщина умная и — между нами — красивая. С большой буквы этого слова. Я к тебе очень с симпатией, более того — со всей душой. Но — ты чувствуешь ситуацию?

М а р и я. Я — мать-одиночка.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ты одиночка?

М а р и я. Я одиночка.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Какая ты, к лешему, одиночка, когда ты пять лет как замужем?

М а р и я. Мы не расписаны.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Это не в счет.

М а р и я. Для суда — в счет. Одиночка, и все.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Все мы одиночки.

М а р и я. Вы не одиночка.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я не в счет. И, если хочешь знать, я одинок.

М а р и я. А жена?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Жена не в счет.

М а р и я. Прасковья Федоровна не одиночка.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. У нее же муж сбежал.

М а р и я. Это не в счет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Зато Юра одиночка.

М а р и я. Но не мать.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А ты мать?

М а р и я. А я мать. И притом одиночка. Не имеете права.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. По закону — не имеем. А вот в обход закона — сделаем так, что комар носу не подточит.

М а р и я. Но у меня же ребенок! (Разражается истерическим плачем.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (нервно). Успокойтесь… (Мария плачет еще громче.) Успокойтесь, вам говорят! (Мария рыдает. Николай Никанорович кричит с надрывом.) Волноваться вредно! (Мария теряет сознание. Николай Никанорович подбегает к выходу из своего закутка и кричит.) Юра! А ну-ка быстро, сообрази водички.

Ю р а (просунув голову). А что?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (свирепо). Ничего! Пить хочется.

Юра исчезает. В «кабинет» заглядывают  Л ю б а  и  П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а.

Л ю б а. Что это с ней?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Подумаешь, какая нервная. Перебьется.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (истерично). Чего вы тут толпитесь? Что ли, здесь цирк? Марш работать! Где Юра? Что ли, провалился?

Женщины ретируются. Николай Никанорович находит стакан и выскакивает. Мария, лежавшая в кресле без сознания, хватает телефонную трубку и набирает номер.

М а р и я. Игорь? Это я. Ага. Работе неприятности хочу тобой посоветоваться приезжай сюда. Пятнадцать десять перекрестке рыбного магазина подробности встрече люблю жду целую твоя Мария точка.

Вешает трубку и вновь теряет сознание. Впопыхах возвращаются  Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч  и  Ю р а, каждый со стаканом воды.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (Юре). Побрызгай. Ну что?

Ю р а. Может, врача вызвать?

М а р и я (слабым голосом). Не надо. Все равно, если меня уволят, я умру.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Да никто вас пока не увольняет!

М а р и я. Потому что права не имеете. Я профсоюз пожалуюсь. Я газету напишу. Я инстанции обращусь. Я Верховного суда дойду. Я министерство…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ладно-ладно. Идите работать.

Мария выходит, держа у глаз платочек.

Юра, покличь-ка сюда Прасковью Федоровну. (Устало.) Эти бабы доведут меня до припадка.

Ю р а. Николай Никанорович, давайте я пока, чтобы вам рассеяться, тот случай смешной расскажу. Один спортсмен…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Потом-потом, Юра. Сейчас мне и без случаев смешно. Прасковью, говорю, давай сюда.

Юра уходит. Входит  П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Николай Никанорович жестом предлагает ей стул. Пауза.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну, Прасковья Федоровна, что скажете?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Скажу, что поздно позвали. Начинать-то с меня надо было. Такие дела решают с коллективом, а вы нас и замечать не хотите. И вот, как представитель профсоюза, я вам скажу: увольнять надо Марию. А если не Марию, то…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Стоп-стоп-стоп…

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А если не Марию, то…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Стоп! Прасковья Федоровна, я вас уважаю, более того — ценю, но спрячьте свои советы подальше. Скажите лучше, кто вы по должности?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А вы не знаете, что ли?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я-то знаю, а вот знаете ли вы?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Я член месткома, пора бы и знать.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я вас спрашиваю, чем вы занимаетесь на службе?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Профсоюзной работой, чем же еще.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (распаляясь). Я вас еще раз спрашиваю: кем вы числитесь? По ведомости, понимаете?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А вы не знаете?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я знаю! Но вы сами-то знаете, что вы старший инженер?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Конечно знаю. Я, кажись, еще не свихнулась.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А теперь скажите — между нами — какое у вас образование?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А вы что, не знаете?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Прасковья Федоровна, я вас уважаю, более того — ценю, но перестаньте, бога ради, спрашивать, что я знаю и чего не знаю. Я знаю все!

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А раз знаете, так и нечего спрашивать.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (стиснув зубы). Хорошо. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я вас вижу в первый раз. И я спрашиваю: какое у вас образование?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. У нас все равны.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (свирепея). Я вас спрашиваю: какой университет вы кончали?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. У нас господствующий класс знаете кто? А они и без универ-ститетов обходятся.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но вы-то не господствующий класс, а старший инженер.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А я об чем говорю?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Не знаю, об чем вы, а я об вашем образовании.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Чего вы ко мне с образованием прицепились? Будто сами невесть какой ученый.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я — другое дело. Я руководитель.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Так сделайте и меня руководителем.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Прасковья Федоровна, я вас ценю, более того — уважаю. Но вы соображаете, что вы плетете?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А что? Хоть вы из меня неграмотную изображаете, а техникум-то я все-таки кончила.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А я разве спорю? Вопрос в том, какой техникум.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А вы что, не знаете?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Прекрасно знаю — ветеринарный.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Ну и что? Чем он хуже других?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ничем не хуже. Может, даже лучше. Но ведь мы-то здесь трикотаж планируем, а не коров лечим!

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. И очень жаль, что не коров.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. И мне жаль. И потому будет куда лучше, если вы, между нами… Как поется в песне, «пора в путь-дорогу».

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А я не хочу.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. И я не хочу. Но надо.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Согласна. Надо. Но не меня. Меня не выйдет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Это почему же?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Я член профкома, я сама кого хошь уволю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Минуточку…

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а (переходя в наступление). Напрасно стараетесь, начальник, только зубы обломаете! Сократить, видишь ли, захотели! Тоже мне, Сократ нашелся! Да я вас самого так сокращу, что вовек будет не рассократиться…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Постойте, ну чего разорались?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. «Чего-чего»… Того! Вы вон лучше свою Любку увольняйте. Сидит себе этакая фифа расфуфыренная и плюет в потолок.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Во-первых, она не моя. Во-вторых, мне решать, кого увольнять, а не вам. И в-третьих, она член редколлегии.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Теперь это называется «член редколлегии»?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А в-четвертых, Прасковья, мы тут одни, и я тебе с глазу на глаз вот что скажу: будешь трепать лишнее, чья там Любка и все такое, я из тебя дух вышибу, отбивную сделаю, в компот превращу, более того — в порошок сотру. Поняла, трещотка старая?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А это еще кто кого вышибет. Вот мы вас как за аморалку прижучим…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А мы тебя — за безделье и сплетни. Ты, Прасковья, еще не весь профком. И я тебя не боюсь, понятно?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Это профкома-то не боитесь? Да вы сами-то понимаете, что говорите? Если вам начальствовать не надоело, сидите и не рыпайтесь — вот мой последний сказ! (Уходит с гордо поднятой головой.)

Николай Никанорович яростно бушует за своим столом, швыряя какие-то папки и разрывая бумаги. Входит  Ю р а.

Ю р а. Теперь вы освободились, так я вам про тот случай расскажу.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (взрываясь). Какой еще случай? Что ты все сияешь, как начищенный сапог?

Ю р а. А вот послушайте. Один спортсмен получил травму — шмякнулся головой… (Давится от смеха.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Погоди, Юра. Я тебе тоже сейчас кое-что расскажу и посмотрю, как ты будешь смеяться.

Ю р а. Нет, сначала я. Значит, один спортсмен шмякнулся головой… (Хохочет.) И вот, приходит он к врачу и говорит…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Юра, может, ты потом доскажешь?

Ю р а. Уже кончаю. И вот, значит, он говорит: «Доктор, я страдаю потерей памяти». Доктор спрашивает: «С какого времени?» А спортсмен отвечает: «Что «с какого времени»?» Умора! (Корчится от смеха.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (подумав). Так что с какого времени?

Ю р а (оторопев). Что «с какого времени»?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я тебя спрашиваю — что было с какого времени?

Ю р а. Это ему память отшибло, понимаете?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Вот что, ты ко мне со своей памятью не суйся. У меня и без нее забот знаешь сколько? Поварешками расхлебывай — не расхлебаешь. Скажи лучше, ты намерен увольняться или нет?

Ю р а. Это как это?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Обыкновенно. Как все люди. Знаешь, как поется в песне: «Удар короток — и мяч вылетает из ворот».

Ю р а. Но как же я могу уволиться? Да меня и не отпустят. Ведь я капитан команды.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Все это мы знаем. Ты у нас гордость конторы, опытный мастер, рекордсмен, вожак, чемпион, лидер, более того — настоящий боец. Но, милый, скажи — при чем тут наш отдел?

Ю р а. Надо же мне где-то получать зарплату.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Получай себе на здоровье, разве жалко? Но только в другом месте.

Ю р а. Да мне-то все равно, где числиться…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А если все равно, так и меняй кормушку. Ты не думай, я на тебя зла не держу, более того — я за тебя болею. На трибунах я громче всех кричу «давай-давай». Но теперь, Юра, давай-давай строчи заявленьице… Вот тебе перышко, листочек бумажечки…

Ю р а (начинает писать, но останавливается). Но почему все-таки я? Ведь мой портрет на Доске висит как лучший спортсмен. Я и обязательства разные брал…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Кончай ныть, Юра. Будь мужчиной, наберись смелости и пиши. Ты еще и получше нашей контору найдешь.

Ю р а. Ладно, уговорили. (Пишет заявление.) Что теперь?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (жадно хватает бумагу и накладывает резолюцию). «Не воз-ра-жа-ю». Порядок, Юра, ты золотой парень. Заходи, всегда будем рады. А теперь дуй в отдел кадров. И не горюй — за такого молодца любая фирма ухватится.

Ю р а. Да я и не горюю. (Направляется к выходу. Когда с заявлением в руках он проходит через отдел, все взоры устремляются на него.)

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ну как, Юр?

Ю р а. Уломали. Взял огонь на себя.

Все вскакивают с мест и окружают Юру.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Не врешь?

Ю р а. Вот заявление.

Л ю б а. Ах, Юра, какой ты молодец! (Бросается к нему на шею и крепко целует.) Неужели тебе не страшно?

Ю р а. Нисколько. Только вот с тобой расставаться жалко. Целовать некому будет.

Л ю б а. Если дело только за этим, то мы всегда сможем договориться. Телефон мой знаешь?

Ю р а. Знаю.

М а р и я. А мой? Обожаю спортсменов.

С т е п а н  С е м е н о в и ч (Юре). Мы тебе такую отвальную устроим — век будешь помнить.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Общественность тебя проводит.

Юра уходит. Ликующие сотрудники рассаживаются по местам и в упоении начинают чертить, считать и писать. Николай Никанорович у себя в «кабинете» звонит по телефону.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Миша? Ну как там в твоем отделе? Сократил кого-нибудь? Не получается? А у меня порядок… Добровольно… Я тебе вот что скажу: доброволец всегда найдется — надо только как следует поднажать… Ну пока. (Кончив разговор, Николай Никанорович, который за целый день ни разу не улыбнулся, вдруг разражается безудержным смехом.) Ха-ха-ха!.. Андрей!

С т е п а н  С е м е н о в и ч (входя к шефу). Андрея нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет? Ну ладно, послушайте тогда вы. Такая история — со смеху умрете.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Со смеху, говорю, умрете! К одному врачу приходит больной и говорит — между нами: «Доктор, я страдаю потерей памяти». Врач спрашивает… (Запнувшись.) Черт возьми, что же спрашивает врач? Склероз.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я говорю — склероз!

С т е п а н  С е м е н о в и ч. У кого, у больного?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет!

С т е п а н  С е м е н о в и ч. У врача?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (запутавшись). Нет, не у врача. У доктора.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Выходит, доктор был больной?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Нет, доктор был доктор. А больной был больной.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Понятно. (Усердно смеется.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Чего вы смеетесь?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я говорю: чего вы смеетесь?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Вы же сказали, что я должен умереть со смеху!

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Так я же еще не досказал!

Входит  Ю р а.

Юра, что сказал врач?

Ю р а. Какой врач?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. К которому пришел больной.

Ю р а. А-а… Ха-ха-ха… Он спросил, с какого времени.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Правильно, вспомнил!

Ю р а. Николай Никанорович, я сейчас встретил в коридоре…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Постой. (Степану Семеновичу.) И вот, значит, доктор спрашивает: «С какого времени?» А больной отвечает: «Что «с какого времени»?»

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я говорю: с какого времени?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Что «с какого времени»?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (Юре). Вот тупарь — никак юмор не доходит. Объясни ему.

Ю р а. Николай Никанорович, я в коридоре директора встретил.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Какого директора? Ах да. Ну, так что? Подписал он тебе заявление?

Остальные сотрудники собираются у входа в закуток.

Ю р а. Что было — вы не можете себе представить!

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну?

Ю р а. Разорвал он мое заявление и говорит: ты с ума сошел? Хочешь бросить нас перед самой спартакиадой? (Умолкает.)

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну?

Ю р а. В общем, сказал, что накинет двадцать рублей. Он решил, что я из-за зарплаты. Велел идти работать.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Как «работать»? Что ли, он забыл о сокращении?

Ю р а. Еще как помнит. Передай, говорит, начальнику, что если он никого не сократит, то я его самого… ну…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (набрасываясь на подчиненных). А вы чего уши развесили? Что ли, здесь филармония? Работать чужой дядя будет? Мне и дальше одному за всех тянуть? Я не лошадь, и у меня не четыре руки! (Юре.) И ты тоже. Велено работать, так работай!

С т е п а н  С е м е н о в и ч (Юре). Можно, конечно, быть подонком, но не до такой же степени! Обещал уйти совсем, а удалился на две минуты.

Ю р а. Товарищи, вы что? Я не виноват. Ведь спартакиада же на носу!

Л ю б а. У тебя на носу прыщ, а не спартакиада.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Обычай бычий, а ум телячий.

М а р и я. Чем спортсмен, тем бессовестней.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А ну прекратить!

Воцаряется тишина.

Слушайте меня. Лучше вам самим назвать фамилию, чтобы не упрекать меня потом в пристрастии. Даю вам час сроку. Не подберете добровольца, пеняйте на себя. Выгоню всех! Вы нам с Андреем только мешаете работать. Один час, понятно? Засекаю время.

Уходит. Наступает неловкое молчание.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Вот так-то лучше — самим. Я сразу сказала: эти дела должен решать коллектив. Местком, значит. (Садится за стол начальника.) Прошу, товарищи.

Все собираются вокруг Прасковьи Федоровны.

Если по справедливости, то уходить надо… Степан Семенычу. Голосуем. Кто за? Единогласно.

Сотрудники, проголосовав, быстро разбегаются по своим местам.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Постойте, почему же мне?

М а р и я. Сами знаете. Пора уже.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Если хотите знать, старикам всегда у нас почет.

Л ю б а. А молодым везде у нас дорога.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Какая тут будет дорога, когда на ней торчит вот такой старый пень?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А ты, Прасковья, оказывается, порядочная…

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А ты не выражайся, а то, если дело дошло до выражений, я еще и не так выражусь.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Иди ты знаешь куда?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Знаю. Меня муж-алкоголик все время туда посылал. Самому на пенсию давно пора, а ты еще тут голос подаешь.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Знаешь, Прасковья, какой-никакой, а я все-таки инженер. Не считая Андрея, я один кое-что тут понимаю. А ты годишься только кошек разводить.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Зато у меня больше всех нагрузок. А это главное, сами знаете. Один культсектор чего стоит.

М а р и я. Подумаешь, культсектор. У нас у всех нагрузки. Я, например, член комиссии по распределению детских подарков.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А я член чего-то при Доме пионеров, только вот не помню чего. (Юре.) Чего?

Ю р а. Ничего.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А мне показалось, что ты чего-то сказал.

Ю р а. Нет, ничего.

Л ю б а. А я дружинник.

Ю р а. А я в комиссии по обвешиванию.

М а р и я (Прасковье Федоровне). Так что вы про свой культсектор забудьте. Мы все охвачены. Главное — основную работу делать.

Л ю б а. Правильно.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А по основной работе как раз на мне весь отдел и выезжает. Если б не я, у нас всегда бы план горел.

Л ю б а. Это почему же?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А потому, что пока я три мешка картошки соберу, ты и с одним не управляешься. Небось маникюрчик повредить боишься.

Л ю б а. Нам всем одинаковый план дают: по два мешка.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. «Одинаковый»… Тебя начальник и в колхоз-то почти не посылает. Видать, для другой работы бережет. (Марии.) А ты все за ребенка своего прячешься.

Л ю б а. Зато я на базу часто езжу.

М а р и я. Я тоже. И на базе мы не меньше вашего стараемся.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а (Марии). Да уж известно, как ты стараешься, — всякий раз фрукты себе в сумку потихоньку суешь.

М а р и я. Подумаешь, возьму иногда пару апельсинов для ребенка. Все равно сгниют.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Ты, Мария, больно разговорчивая стала. Не ровен час, сама отсюда вылетишь.

М а р и я. Это я-то?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. А почему нет?

М а р и я. А потому, что я мать-одиночка.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Ха-ха! «Одиночка»! Да ты из нас всех самая замужняя!

Л ю б а. Действительно, Мария, ты же со своим Игорем уже сколько лет живешь.

М а р и я. Все с кем-то живут. И ты, по-моему, тоже.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Я ни с кем не живу.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Прими мои соболезнования.

Страсти постепенно накаляются.

Л ю б а. Тебе, Мария, увертки не помогут. Это просто непорядочно.

М а р и я. А жить с женатыми мужчинами порядочно?

Л ю б а. А где холостых взять? И вообще, мои личные дела вас не касаются.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Нет уж, дорогая, еще как касаются. Разве можно жить с кем работаешь?

Л ю б а. А с кем же тогда?

Ю р а. Девочки, не горячитесь.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А ты помалкивай.

С т е п а н  С е м е н о в и ч (Любе). Дорогая моя, любись хоть с папой римским, это твое дело. Беда в том, что ты в работе своей не смыслишь. Ты ведь храповик от шестеренки не отличишь.

Л ю б а. Сами вы храповик! И не стыдно вам за свой храп деньги получать? Да и кто у нас, по-вашему, смыслит?

М а р и я. Да, кто смыслит? Прасковья Федоровна, что ли?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Ты, Мария, не возникай. Тебя за одни опоздания турнуть можно.

М а р и я. Подумаешь, опоздаю иногда на пять минут. Зато остальное время я работаю, а не в парикмахерской сижу.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Работаешь, это верно, только куда?

М а р и я. Что значит «куда»?

Л ю б а. А это значит налево.

Входит  А н д р е й  и молча слушает.

М а р и я. Ты сама налево лифчиками торгуешь. Спекулянтка.

Л ю б а. Халтурщица.

Ю р а. Девочки…

Л ю б а. Сгинь!

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Правильно. Спекулянтка.

Л ю б а. А вы бы молчали. Сплетница.

А н д р е й (выступая вперед). Остановитесь!

Виноватое молчание.

Ну зачем же вы так?

Пауза.

Ю р а (обрадовавшись, что может наконец вставить слово). Девочки, послушайте, что я предлагаю. Чем устраивать базар, давайте лучше бросим жребий. Это будет честно, по-спортивному. Без крика, без шума, без скандалов… Мы у себя на соревнованиях всегда так определяем, чья очередь выиграть, а чья — проиграть.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Жребий? Это идея. Я согласен.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Я тоже. Тяните.

М а р и я. Что значит «тяните»? А вы?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А я участвовать не буду. У меня особые права. Я член…

Л ю б а. …месткома. Слышали сто раз.

М а р и я. Я тоже тогда не буду.

А н д р е й. Не начинайте все сначала…

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Тебе легко советы давать: сам-то небось тянуть не станешь.

А н д р е й. Нет, почему же… Как все, так и я. На равных.

Все поражены.

Л ю б а. Ты?!

М а р и я. Тебя все равно не отпустят.

А н д р е й. Если жребий выпадет мне, то уйду. Честное слово.

Л ю б а. Ты, Андрей, странный парень.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Ну, раз уж Андрей согласен, то нам и подавно не след отказываться.

Ю р а (оживляясь). Мария, вытряхивай свою сумку. Люба, нарежь шесть одинаковых бумажек. На пяти пиши «остаться», на одной — «уйти».

Мария деловито и не спеша освобождает свою огромную хозяйственную сумку, вынимая оттуда колбасу, рыбу, батоны, молоко и прочее.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Только чтобы все было без обмана.

М а р и я. Пусть все друг за другом следят.

Ю р а. Уж насчет этого я предупреждаю по-хорошему: если кто от своего жребия станет увиливать, того переломлю пополам. Не посмотрю, мужчина это будет или женщина. Слово даю.

Берет сумку и бумажки.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Сначала проверим.

Все рассматривают бумажки. Под бдительным надзором присутствующих Юра складывает их в сумку.

Ю р а. Ну, кто первый?

Пауза.

Ладно, раз желающих нет… (Вытягивает бумажку.) «Остаться».

Со всевозможными ужимками все, кроме Андрея, лезут в сумку, достают и читают свои бумажки.

Л ю б а. «Остаться».

М а р и я. И мне! Ой, как я сейчас всех люблю! (Бросается Любе на шею.)

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Мне тоже «остаться».

С т е п а н  С е м е н о в и ч. И я остаюсь.

Общее ликование.

Ю р а. А как же Андрей?

Молчание.

Л ю б а. Действительно, Андрей, как же мы без тебя?

А н д р е й. Да уж как-нибудь.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ты не тушуйся. Мы все за тебя заступимся.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Верно. Протестовать будем.

М а р и я. Будем за тебя драться.

Андрей молча садится за свой стол и в дальнейших спорах участия не принимает.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Друзья! Знаете, что я подумал? Почему это мы должны страдать, а наш дорогой шеф снова выйдет сухим из воды?

М а р и я. Этого дундука давно гнать надо. А на его место — Андрея.

Ю р а. Правильно. Ник-Ник и так у нас только для мебели.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А такой дуб только на мебель и годится.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Напишем все вместе в дирекцию заявление. Так, мол, и так, коллектив просит… Прасковья, бери ручку.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а (уклончиво). Лучше кто-нибудь другой. Я, когда без очков, с ошибками пишу.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Может, ты, Юра?

Ю р а (уклончиво). У меня почерк плохой… Может, вы сами?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Вы что, боитесь, что ли?

М а р и я. Не боимся, но… Он же наши почерка знает. Давайте, я лучше на машинке.

Ю р а. Может, дверь пока на ключ прикрыть?

Юра запирает дверь.

М а р и я (садится за машинку и быстро строчит). «Директору… Заявление…» Что дальше-то?

Небольшая заминка.

Л ю б а. Зря вы это все затеваете. Ничего у вас не выйдет.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Почему?

Л ю б а. Потому что начальника себе выбирать никто не позволит. Всегда назначают не того, кого все хотят, а того, кого все не хотят.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Это верно.

Л ю б а. И потом, на что вы собираетесь жаловаться? Я так считаю, что Ник-Ник самый что ни на есть нормальный начальник.

М а р и я. Для тебя, конечно, нормальный.

Л ю б а. И для всех тоже. Все, что начальнику полагается, он делает: бумаги подписывает, график отпусков составляет, в колхоз распределяет… А как он премии выбивает? Разве Андрей так сможет?

Последний довод производит сильное впечатление.

Ю р а. Резонно.

Л ю б а. И наверху он ладит.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Этого у него не отнять.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. И в профкоме он свой человек.

М а р и я. И с работы отпускает.

Ю р а. А что ему, жалко, что ли?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. И сводки умеет так составлять — вроде как будто все и сделано.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А как он заседает! Засмотришься…

С т е п а н  С е м е н о в и ч. И против всех мероприятий у него всегда галочки.

Л ю б а. Опять же — зубы есть.

М а р и я. Да, зубы — это главное.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. С одной стороны — зубы, а с другой — хорошие отношения.

М а р и я. Да, пожалуй, Андрей не потянет.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ты, Андрей, не обижайся, но, действительно, какой из тебя руководитель?

Юра снова отпирает дверь. Мария вынимает из машинки заявление, рвет его на куски и берет свою сумку, чтобы положить назад продукты.

М а р и я (достает из сумки последнюю бумажку). Ничего не понимаю. Глядите, что на бумажке Андрея написано.

Л ю б а. «Остаться».

Ю р а. Это как это? Всем «остаться»?

Л ю б а. Но я же писала на одной — «уйти»!

Ю р а. А ну-ка давайте сюда свои бумажки!

Все вручают Юре свои записки.

А где ваша, Прасковья Федоровна?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Вы что, во мне сомневаетесь?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Ты давай не виляй.

М а р и я. Она вроде что-то в стол прятала.

Юра, несмотря на сопротивление Прасковьи Федоровны, достает из ее стола бумажку.

Л ю б а. А ну-ка, посмотрим… Ну конечно — «уйти».

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Прасковья, у тебя совесть есть?

Л ю б а. Андрей, ты остаешься — это решено. А вы, Прасковья Федоровна, пишите заявление. Коллектив свое слово сказал.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Никакое это не слово, и вовсе это не коллектив, и ничего он не сказал.

Ю р а. Прасковья Федоровна, это не по-спортивному. У нас за такие фигли-мигли из вас бы отбивную сделали.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А ты, молокосос, иди целуйся со своей штангой или что там у тебя, а здесь помалкивай.

Ю р а. Вы вот это видели? (Тычет ей в лицо громадный кулак.) Я ведь слово дал. Я человек мирный, но не доводите меня до крайностей.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Давай-давай, Юра, мы поддержим.

Все, кроме Андрея, окружают Прасковью Федоровну.

Л ю б а. Вынесем ее стол в коридор — и делу конец.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Все равно не уйду!

Л ю б а. А мы заставим.

М а р и я. Выживем.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а (отступая). Вы люди или звери?

М а р и я. С вами и озвереть недолго.

Ю р а. Прасковья Федоровна! Не доводите меня до крайности!

Среди всеобщего гама входит  Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Что такое?! Прекратить! Марш по местам!

Начальственный окрик сразу охлаждает страсти. Все разбредаются по местам. Николай Никанорович продолжает бушевать.

Я вас всех выгоню! Всех! Я все могу! Я ничего не потерплю! Я ни на что не посмотрю!

Напуганные сотрудники молчат.

Последний раз спрашиваю: уходит кто-нибудь или нет?

Ю р а (после паузы). Вот — Прасковья Федоровна.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Добровольно?

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Ну да, как бы не так.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ее нельзя. Я узнавал. Человек она заслуженный, активист, общественник, член, участник и все такое. Сами должны понимать. (Помолчав.) Значит, желающих нет?

Пауза.

(Зловеще.) Так-так. Что же, придется решать самому. Андрей, пройдем ко мне. Посоветуемся.

Андрей проходит в закуток начальника. Николай Никанорович следует за ним, но у входа оборачивается и вновь взрывается.

Почему никто не работает? Что ли, здесь санаторий? Всех разгоню!

Сотрудники опрометью бросаются к своим инструментам. Возобновляется яростная какофония арифмометра, машинки, счетов и дырокола. Обведя свой «ансамбль» грозным взглядом, шеф идет к себе и садится напротив Андрея.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Проклятый день! Я весь на грани, на пределе, на взводе, я загнан, забит, замучен, более того — задерган. И, думаешь, кто-нибудь скажет за это спасибо? Фига с маслом. Правильно говорят: чужого спасиба не жди, а своего не жалей. Разорвешься надвое, а люди скажут: почему не начетверо? (Срывается с места, выбегает к сотрудникам и нервно стучит кулаком по чьему-то столу.) Работать! Все работать!

Симфония приобретает бешеный ритм. Николай Никанорович возвращается к себе.

Да… Так на чем я остановился?

А н д р е й. «Почему не начетверо».

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Что «не начетверо»? Ах да… Ты небось думаешь, что раз я начальник, то все зависит от меня. Так это вовсе не так. Я, между нами, тень, пустое место, видимость, мираж, более того — призрак. И в других отделах то же самое. Вся наша контора — эта такая контора… (Опять вскакивает, бежит к подчиненным, стучит кулаком по столу и возвращается.) Н-да… Горизонт, я бы сказал, исключительно мрачен. Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но ты, Андрей, не расстраивайся. Я еще попытаюсь тебя отстоять.

А н д р е й. Меня?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Тебя, родной, тебя. Обстановка, я бы сказал, исключительно неблагоприятная… Но мы им еще покажем! Я буду за тебя бороться. Тебя любят все, но я — больше всех. Ты мне веришь, Андрей?

А н д р е й. Верить-то я верю… Но я бы предпочел, чтобы вы боролись за кого-нибудь другого.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Андрей, голубчик, я бы тоже предпочел за другого, но за кого? Горизонт, я бы сказал, исключительно мрачен. Более того, твои шансы, между нами, близки к нулю.

А н д р е й. Почему?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. И ты еще спрашиваешь «почему»! Да по тыще причин! Взять хотя бы твой стаж. Ты ведь работаешь у нас недавно, а остальные лоботрясничают здесь давно. А это важно, понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А главная твоя беда, что… как бы тебе объяснить… На работе ты занимаешься работой, понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Правда, ты у нас недавно, на собраниях еще не выступал, проявить себя не успел, заметить себя не дал и все такое прочее, но… ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ты можешь сказать, что хоть кому-то надо и работать. Голубчик мой, я это вполне одобряю, разделяю и, более того, поддерживаю. Но, с другой стороны, согласись: кому надо, чтобы ты работал? Кому от этого жарко? Кому холодно? Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. У нас в отделе каждый — это кто-нибудь, а ты — никто. Ты просто работник, трудяга, инженер, понимаешь? А у нас, чтобы кем-то стать, надо обязательно быть еще кем-то.

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну вот скажи: может, у тебя тридцать лет назад были какие-нибудь заслуги?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Может быть, ты, между нами, мать-одиночка?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Член редколлегии?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Член сборной?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Член профкома?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну подумай сам, могу ли я тебе помочь! Если бы ты был членом хоть чего-нибудь…

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Но ты даже не член редколлегии.

А н д р е й. Я член научно-технического общества, член общества рационализаторов и изобретателей, член общества «Знание»…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Андрюша, голубчик, не говори глупостей. Скажи лучше: может, у тебя там (показывает наверх) есть рука?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну вот, видишь, у тебя даже нет руки. Только голова, и не там, а здесь. Разве так можно?

А н д р е й. Нельзя.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Андрей, я хочу, но в этих обстоятельствах просто не могу за тебя бороться. Ты как хочешь — по сокращению или по собственному?

Андрей пожимает плечами.

Я советую по собственному. Оно все-таки как-то более… Чего ты все молчишь?

Андрей снова пожимает плечами.

Я знаю, ты хочешь сказать, что я мог бы выставить Любу.

А н д р е й. Да ничего я не хотел сказать.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Так она, если хочешь знать, в редколлегии.

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А впрочем, зачем тебе врать? Ведь, между нами, все равно все знают, что между нами… Ты понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я знаю, ты хочешь сказать, что Люба не конфетка, что она меня презирает, более того — не очень любит. Но я ничего не могу сделать. Я пойман в капкан, я в мертвой петле, я у нее на крючке. Ведь ей всего за двадцать, а мне, между нами, уже за сорок. Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Более того, в любой момент она может стукнуть жене. Что тогда?

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ну что ты все заладил: «понимаю» да «понимаю». Я и так знаю, что ты меня понимаешь. Лучше скажи что-нибудь.

А н д р е й. Что?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Как что? Скажи, что я сволочь, подлец, сукин сын…

А н д р е й. Зачем?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Мне будет легче. Скажи, что будешь протестовать, писать, жаловаться…

А н д р е й. Зачем?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Правильно, незачем. Ты парень с головой, так жалей ее, не бейся ею об стенку. Мы живем в век стали и железобетона, с большой буквы этого слова.

А н д р е й (берет авторучку). С какого числа писать?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Заявление-то? Через две недели. Но ты не думай — я не подлец. А если даже и подлец, то я не виноват. Я тебе дам самую лучшую характеристику.

А н д р е й. Спасибо.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Ты ее сам на себя сочини — подпишу, не гляди.

А н д р е й. Спасибо. (Протягивает заявление.) Вот, с четырнадцатого.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (подписывая). Ну, родной, выручил ты меня. Прямо гора с плеч, кость из горла, камень с сердца. Если бы ты знал, как мне жалко с тобой расставаться… Ты до четырнадцатого числа числись, но можешь сюда больше не являться. Плюнь ты на них на всех, иди ищи работу. Ты не думай, я не подлец! Мы им еще покажем!

Андрей выходит из закутка шефа и направляется к своему столу. Канцелярская симфония обрывается. Все взгляды устремлены на Андрея. В полной тишине он складывает в портфель свои вещи и прощается с товарищами по работе. На столе у начальника звонит телефон. Николай Никанорович берет трубку и, произнося обычные «алло» и «да», долго слушает.

Так… Так… Понятно.

Кладет трубку и окликает Андрея, который уже пожал руку последнему сотруднику.

Андрей, погоди! Новая директива.

Пауза.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. С чего это вдруг?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (растерянно). Да вроде из-за моих предложений.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Каких таких предложений?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (еще растеряннее). Которые полностью приняты.

Ю р а. А разве вы что-нибудь предлагали?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Видимо, предлагал, потому что меня благодарят. За принципиальность, деловой подход, смелость, более того — за честность.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. Это вас-то?

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Вы ничего не напутали?

Николай Никанорович озадаченно пожимает плечами.

А н д р е й. Николай Никанорович, я думаю, речь идет о том докладе, что вы днем подписали. Помните? Который я в комиссию передал.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. И что ты в нем предложил?

А н д р е й. Много чего…

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч (сокрушенно). И я это подписал?

Андрей разводит руками.

Л ю б а. Вы скажете, наконец, что случилось?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Во-первых, сокращение пока отменяется.

Взрыв энтузиазма. Все вскакивают со своих мест.

Во-вторых…

Поначалу его никто не слушает.

С т е п а н  С е м е н о в и ч. Что «во-вторых»?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Наш отдел должны реорганизовать, распустить, более того — прихлопнуть.

Общее оцепенение.

Л ю б а. А мы?

М а р и я. Да, а как же мы?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А нами — между нами — займется комиссия.

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а. А как же наш коллектив?

М а р и я. Да, мы ведь так привыкли друг к дружке… И вообще.

Л ю б а. Постойте, а вы?

М а р и я. Да, а как же вы?

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. Я? Я… (Свирепо.) Чего вы на меня уставились? Что ли, тут театр? Марш работать!

П р а с к о в ь я  Ф е д о р о в н а (показывая на часы). Какое тут работать, когда уже по домам пора.

Н и к о л а й  Н и к а н о р о в и ч. А раз пора, так и нечего тут торчать! А ну, живо в гардероб! По домам! Чтобы через минуту тут никого не было! Вы что, оглохли? Вам говорят! Все! Конец!

Последние слова бушующего шефа адресованы уже не столько подчиненным, сколько зрительному залу. Он еще продолжает кипятиться, но занавес уже опускается, и мы так и не успеваем узнать, какая судьба уготована нашему симпатичнейшему Николаю Никаноровичу и всему его сплоченному коллективу.

Конец

А. Кургатников

ДЕКАБРЬСКОЕ СОЛНЦЕ

(Притча о ненависти)

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

И г о р ь.

Л а р а.

Т а ш а.

А л г е б р о в.

Н а д ю ш а.

Г а в р ю ш а.

Н и к о л а й.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Небольшой ромбик Ленинграда, там, где Нева делает крутой поворот. Перед нами пройдут несколько мест действия, но все они могут быть сразу обозначены на сцене, охваченные решеткой Невы, той, что будет играть столь важную роль в истории. Комната. Конец октября, вечер. Л а р а  слушает музыку. Вошел  И г о р ь, в руке у него щеточки «дворников».

И г о р ь. Саниеси сан!

Л а р а. Переодевайся.

И г о р ь. Кян ти минья?

Л а р а. Милый, я просила без этого остроумия.

И г о р ь. Это не остроумие. Я не могу отставать от супруги. Учти, тайком, на чужой квартире, я учу японский.

Л а р а. Опаздывать к Коврижиным неблагоразумно. Особенно в данной неустойчивой ситуации.

И г о р ь. Мелочи. Приказ о моем назначении уже заготовлен.

Звучит сложное струнное аллегро.

Знаешь, на престижных концертах на креслах лежат бумажки: за-резер-виро-вано. Вот и то кресло в том хорошеньком кабинете — на нем уже записка: для Игорька… Ларка, у тебя один изъян. Ты — красивая, чувственно полноценная и духовно содержательная женщина, но без чувства юмора. (Обнял.) Молодчага я, что не развелся с тобой, верно? Лоринька, ну… Нарушим ритуал?

Л а р а. Ты сошел с ума. (Высвободилась.) Ты же видел, я слушаю музыку. Хиндемит. Не очень знакомая музыкальная система, можно уважить и мои интересы.

И г о р ь. Все-таки недостача юмора разрушит нашу семейную ячейку. (Достал парадный костюм.) Надоела униформа. Повяжу вместо галстука шелковый фуляр — помнишь, как мсье Гюстав в том французском сериале. Почему Гюставу можно, а Игорьку нельзя? Фу-ты ну-ты, две косички у Марфуты…

Л а р а. Что-то случилось?

Игорь обернулся.

И г о р ь. Почему ты решила?

Л а р а. Ты немного взвинчен?

Вбежала  Т а ш а, ей — четырнадцать.

Т а ш а. Папа, мама, я — дружная семья! Куда намылились?

Л а р а. К Коврижиным.

Т а ш а. Так называемые журфиксы по средам? Маманя, а что точно значит «журфикс?» (Капризно.) Мам. Тогда скажи, где словарь иностранных слов?

Л а р а. Что в спортшколе?

Т а ш а. Все хорошо, по всем параметрам. Так хорошо, что невольно ждешь сбойчика. Знаете такое чувство? Двадцатого открываются всесоюзные сборы, Эммануилыч должен выделить три единицы. Надеюсь попасть в тройку.

И г о р ь. Пусть только попробует не включить!

Т а ш а. Пусть только попробует!

И г о р ь. Так и скажи: будет иметь дело с Игорем Павловичем!

Т а ш а. Так и скажу! (Листает словарь.) На набережной толпится народ! Какой-то детектив! Отвалилось звено решетки, и, по слухам, грохнулся некий гражданин!

И г о р ь. Народ! Тысяча, что ли?

Т а ш а. Ха. Три с половиной тетки! И какая-то сомнительного вида личность с трубкой в зубах!

Игорь занят своим туалетом.

Когда я проходила, личность вытащила из пасти трубку и, дыхнув отравленным воздухом, произнесла: «Привет папе». Ты что — знаешь этого типа?

И г о р ь. Понятия не имею.

Т а ш а. Мерзкий. Почему от таких не очищают город? (Вышла.)

Л а р а. Ты действительно не знаешь этого человека?

И г о р ь. Неожиданный вопрос. Почему я должен знать? Оформлюсь так: серый костюм и финский галстук. Синий, с малиновым пламенем.

Л а р а. Надевай хоть желтую кофту, как ранний Маяковский.

И г о р ь. Сколько сарказма! Кесенем?

Л а р а. Просьба. Небольшая. Не надо при людях, я имею в виду на журфиксе у Коврижиных, употреблять японские слова. Тем более ты их выдумываешь.

И г о р ь. Все на свете выдумано.

Л а р а. Не надо подначивать меня, перебивать, и не пытайся в знак плебейского поощрения похлопывать меня при всех ниже спины.

И г о р ь (пытается похлопать). Не при всех-то можно?

Семейная сценка. Оба опять занялись подготовкой к визиту.

И г о р ь (повязывает нестандартный галстук). Забавный эпизод.

Лара повернулась.

Да не гляди так. Серьезная — сил нет. Просто когда этот дядя, о котором говорила Ташка, ухнул вниз — я был на набережной.

Л а р а. Ты был на набережной?

И г о р ь. Да.

Л а р а. Зачем?

И г о р ь. Захотелось проветрить извилины. Подъехал, припарковался, вышел и стал дышать воздухом. Вполне логичные действия, не правда ли?

Л а р а. Погоди, я не совсем понимаю.

И г о р ь. А тебе не надо понимать. Тема исчерпана.

Лара отвернулась.

Там ведется ремонт решетки. Висит фанерка с предостерегающей надписью, да и так прекрасно видно. Гражданин не заметил. Видно, его внимание было занято чем-то другим. Несчастный случай в чистом виде.

Л а р а. А что делал ты?

И г о р ь. В каком смысле, Лара? Ничего не делал. Дышал. Услышал шум, потом увидел его. Он упал в очень неудачном месте. Знаешь, там, где вертикальный откос, метров пять, не меньше. Внизу гранитные плитки. Ударился головой.

Л а р а. Жив?

И г о р ь. Был жив. (Помолчал.) Мы поедем гортранспортом. Во-первых, хочется чувствовать себя поразвязней в смысле еды и пития. Во-вторых… Я, естественно, бросился вниз, поднял этого человека, попытался доставить в больницу. Так что наш лимузин слегка, ну, понимаешь…

Л а р а. Прости, Игорешенька. (Подошла, поцеловала.) Я ж не знала обо всем этом.

И г о р ь. Не хотелось прокручивать данный сюжет перед журфиксом, но… Как водитель, побывавший в авариях, да и как инженер, не избежавший того же… Приходится воспринимать такие вещи как чистую фактограмму. К счастью, быстро подошла «скорая». Потом подоспел участковый. Все.

Л а р а. Сейчас пойдем, дорогой. Оч хор, что будет народ, общение… Отвлечешься. Мы не застрахованы от чужих бед. Да и от своих… А ты знаешь, этот чудовищный галстук тебе идет, что-то романтическое.

И г о р ь. Попробуй побеседовать там с Пашей, натолкни его на ту плодотворную мысль, что стоит ввести меня в комиссию по озеленению. Полная ахинея, но нужно, чтоб мое имя мелькало почаще. Комитет помощи подшефному хозяйству, комиссия по озеленению. Пускай привыкают, что без Игорька не обойтись: количество переходит в качество.

Л а р а. Если позволит сценарий вечера, конечно, поговорю. Прости, чтоб закруглить. Вспомнила, что это за тип с трубкой, о котором говорила Ташка. У него запоминающаяся фамилия — Алгебров. Когда я выгуливала бедного Красса, он подходил, затевал разговоры… Он что, этот Алгебров, тоже был на набережной в момент несчастья?

И г о р ь. Алгебров? Нет, я его не видел. В момент несчастья на набережной были только тот человек и я. Если у тебя нет новых вопросов, позволь отключиться. Воспоминание об этом эпизоде не дает положительных эмоций.

Л а р а. Я задала напрашивающийся вопрос, зачем акцентировать?

И г о р ь (взял красочно оформленный календарь). Презент Коврижиным? (Листает; вдруг.) Вот сволочи! Типографский брак. А еще мейд ин. Вот и верь этим мадеиновым. Получился не натюрморт, а черт знает что.

Лара тоже смотрит.

Как будто бы снег, поле; беленькое зимнее солнце…

Т а ш а (вошла, что-то жует). Вычислила. Ирку на сборы не возьмут. У нее нет контакта с Эммануилычем. Татьянка, конечно, претендент номер один, но у нее закомплексованность, исчезла свежесть в работе на бревне. Мои шансы растут… Вы идете к Коврижиным?

З а т е м н е н и е.

Свет возвращается, но на сцене только  Л а р а  и  Т а ш а.

Л а р а. …Я люблю отца, но… Он мне очень понравился, я не встречала таких мужчин, такого склада. Говорит глуховатым баском, медленно, и словно сам вслушивается в свои слова, взвешивает, чего они стоят. Больше всего меня поразила объективность суждений, он никому не выносит приговора. Представляешь?

Свет неярок. Лара и Таша, одетые по-домашнему, рядышком. Воскресное утро.

Мы проговорили весь вечер.

Т а ш а. То-то ты эти дни не ходишь, а порхаешь.

Л а р а. Ты не поняла: он понравился мне чисто по-человечески. Как мужчина — такого ничего не мелькнуло.

Т а ш а. Это должно мелькнуть?

Л а р а. Конечно. Либо это есть сразу, либо — никогда. У женщин только так; если не почувствуешь влечения сразу — по взгляду, даже по походке, по типу лица — значит, ничего быть не может… Папа еще спит. Пускай. Он очень поздно уснул.

Т а ш а. «Мелькнуть»? А отчего твое «мелькнуть» зависит?

Л а р а. Что-то глубинное. Может быть, сексуальное.

Неотчетливый звук в переговорном устройстве, обе на секунду прислушались.

Т а ш а (вдруг засмеялась). А мне вчера мелькнул дорогой Эммануилыч. И, как всегда, на бегу бросает ничего себе вопросик: «Талька, а ты сама кого бы послала на сборы?» Я — солдатиком: «Трех девочек на «Т» — Тальку, Татку, Тамарку». Он захохотал, одна бровь вот так вверх. Гримаска означает одобрение… Значит, моя судьба решена.

Л а р а. Твоя решена, моя — тоже.

И г о р ь  в халате и шлепках, потягиваясь, прошел через комнату.

Министерство утвердило закупочную группу, которая поедет в Японию.

Т а ш а. Маманя, мои сердечные…

Л а р а. Так что в нашем семейном треугольнике зависает только папин угол.

Т а ш а. Ты говорила с Тиной?

Л а р а. Она обижена, надо было пригласить ее на дачу, а мы… Секретарша получает сто рублей, но она — банк информации. Все-таки она выдавила кое-что. Приказ о папином назначении действительно подписан, но вылеживается. На папу имеется досье.

Т а ш а. Что-то серьезное?

Л а р а. Тут она замкнулась, но я сама догадываюсь. Хамоват наш папа.

И г о р ь (умылся, причесывается). Что, девочки, примемся за ленч? Только помните: воскресное утро — полная разрядка, кот должен сбросить с шерсти электричество. (Ушел.)

Л а р а. Эпизод с Пиотровским еще не выветрился. Кто его знает — он и так мог схватить инфаркт, но по времени это произошло после конфликта с папой…

Опять прислушались.

Послышалось, наверное.

Т а ш а. Мне тоже показалось… Вот здорово, если на будущей неделе ты поедешь в Японию, я начну подготовку к сборам, а папа получит назначение. (Усмехнулась.) Папа, мама, я — дружная семья?

И г о р ь. О чем беседуем под клавишу «интим»? О моем назначении? Будет полный порядок. Тс-с-с!.. Кот сбрасывает электричество.

Разливают чай, обмениваясь вполголоса: «Крепче», «Еще» и т. д. Отчетливо слышится кашель, надсаженный мужской голос.

Г о л о с. Прошу прощения. Хотелось бы побеседовать с хозяевами. Точнее, с ответственным съемщиком. Впрочем, не по жилищному вопросу.

Л а р а. Во всем свои ручейки и пригорки. Раньше кавалеры в горизонтальном положении поджидали на ступеньках. Поставили код — беседовать являются.

И г о р ь. Кого нелегкая? Нормальные люди знают: воскресенье — закрытый день. (Подошел к переговорному устройству.) Кто там?

Г о л о с (через секунду). Моя фамилия — Алгебров.

И г о р ь. Позвоните завтра по телефону сорок четыре — двадцать четыре…

Г о л о с. Хотелось бы побеседовать очно. Очень хочется очно. (Хмыкнул.)

И г о р ь. Ч-ч-черт. (Нажал кнопку.) Поднимайтесь. Ясно по тембру: из тех субъектов, которые, пока не изольют душу, не отвяжутся. Я с ним там поговорю. (Пошел к двери.)

Но уже входил  А л г е б р о в, человек в крепко потертом ратиновом пальто, на вид — тридцать четвертого, тридцать пятого года рождения. Лицо красноватое, на голове из скудного количества волос сооружена прическа, которая в пятидесятых годах именовалась коком.

А л г е б р о в. Холодно в Петрополе… Воркутиночка поддувает — оттуда. Извините за, так сказать, вторжение.

И г о р ь. Ничего, ничего.

А л г е б р о в. Борис Андреевич. (Направился к Ларе, поцеловал руку, кивнул Таше.) Вас, наверное удивила моя фамилия — Алгебров? Однако она имеется в анналах истории. Мой пращур был членом Российской академии при самом основании. Посему и фамилия ученая, данная за серьезные заслуги. Другой мой предок участвовал в декабрьском восстании, стоял на…

И г о р ь. Борис Андреевич. Конкретно: что нужно? Сядьте на секунду и скажите.

А л г е б р о в (покорно сел и тут же встал). Извините, после холодной улицы всегда… Туалет?

И г о р ь. Туда.

Алгебров вышел.

И г о р ь. Эх, призывал прокатиться в Карелию — подышать фитонцидами, или как их там, — и не было бы в нашей жизни Арифметикова. Надо продезинфицировать потом унитаз. Ташуль, пойди пока к себе… Жалко, хотел позвонить в больничку узнать, жив тот бедолага, нет…

Л а р а. Умер.

И г о р ь. Откуда ты знаешь?

Л а р а. Сделала то, чего не сделал ты. Позвонила в больничку. Сначала участковому, потом в больничку.

И г о р ь. Почему же ты не сказала раньше?

Вернулся  А л г е б р о в, сел, достал трубочку.

И г о р ь. Борис Андреевич. Мы еще не завтракали. Выходной нынче.

А л г е б р о в. Информация у меня краткая. Тот человек, который упал с откоса, — скончался.

И г о р ь. Это прискорбно.

А л г е б р о в. Ему было чуть за пятьдесят. Мое поколение. Уходим. Болезни, трагические совпадения, стрессы. (Оглядывает комнату.) У вас все хорошо? Полный порядок? (Помолчал.) Участковый зарегистрировал несчастный случай. От вас, Игорь, как от свидетеля, потребуется подпись под протоколом.

И г о р ь (положил руку на плечо Алгеброву). Слушай, мил друг, у меня нет трубки Раппопорта, да и не мое дело: проверять — пил ты или курил анашу. Но я могу набрать ноль два и пригласить соответствующих товарищей. Зачем тебе этот кайф? В милиции тебя наверняка знают, начало месяца, у них еще план недобран. Иди. На Новгородскую уже цистерну с квасом завезли. Распечатывают. Ну?.. Таль. Я просил побыть пять минут без нас.

А л г е б р о в. Кто же будет нести ответственность? Кого надо поставить под рентген правосудия? Кто виноват в смерти этого человека?

Игорь покачал головой — дескать, придется набрать 02.

Нет, я никогда не исхожу из голого факта. Я исхожу из комплекса: кто преступник, почему, мотивы. Ибо в точку преступления сходится вся жизнь, прошедшее, будущее, вся генеалогия… (Вскочил.) Если бы мне показалось, что это только случайный инцидент, нечто неорганичное, вступающее в противоречие с духовной сущностью совершившего… О, в таком варианте я бы пренебрег всеми фактами в мире. Потому — что́ есть факт? Ничтожность, мизер, бесконечно умаляющаяся величина, антитело, которое… Вы, Игорь, убили этого человека. Вы, вы! Ясно?

И г о р ь. Ясно.

Т а ш а. Как вам не совестно, Алгебров! Выпили, так…

А л г е б р о в. Нет!

Т а ш а. У вас на пальто сзади зеленые полосы. Сели, наверное, на крашеную скамейку?

А л г е б р о в. А, понял. Вы думаете, я — абстрактно, так сказать фигурально? Дескать, убил — вообще? В идее, так сказать? Просто своим существованием на земле? Нет, Игорь. Ты убил реально. Жестокое, подлое убийство преступника, убежденного в безнаказанности. Но безнаказанности нет. Я, Игорь, был в этот момент на набережной — вы меня не видели. Я сидел на дровах — там, на газоне, большой газон, все так и зовут «большой газон», — там печка. Печка-самоделка, там работяги с завода варят гудрон, у них много крыш с мягким покрытием, заливать, на заводе печку нельзя, пожарники против… Сижу, курю. И вдруг вы, жигуленок, шестерочка, щелк дверцей, сигаретку в зубы… А рядом ограда, звено на ремонте, на нем проволочка и фанерка, и на ней ярко-ярко: «Осторожно! Ведутся работы!» Вы стоите, я сижу, а тут человек, ближе-ближе, задумался, головы не поднимает… (Дрожит от возбуждения.) И тут, я вижу, вы берете и поворачиваете фанерку изнанкой. Изнанкой! И усмехаетесь своей издевательской усмешкой. Стечение обстоятельств. Он хотел опереться, надписи не видно, и… Я далеко, не успел. Не мог… Зачем вы его убили?

И г о р ь. Да-а… Веселый сюжетик.

Алгебров опустился на стул. Игорь, Лара, Таша стоят.

А л г е б р о в. Хотите спросить: почему именно я пришел вестником справедливости? Вестник. По-старославянски — бирюч. Когда-то журнал выходил «Бирюч»… Ты меня в самом деле не видел, Игорь?

И г о р ь. В самом деле, Боря.

А л г е б р о в. Странно. Хотя… Это довольно далеко, дрова. Это я еще допускаю.

И г о р ь. Что ж ты, Боря, никак не проявил себя? Не помог мне тащить пострадавшего, вызывать «скорую»? Это тоже странно.

А л г е б р о в. Я… У меня все похолодело, сжалось, я… я не ус…

И забарахтался на полу. Это Игорь рывком выдернул из-под него стул.

И г о р ь. Параша. Сучье ухо. Вошь тифозная… Простите, девочки. Всплыло дворовое детство. Как-никак три привода имел.

Очень не сразу Боря Алгебров поднялся, долго не мог найти трубочку. Долго не мог сообразить, что случилось.

Т а ш а. Неудачник. Дома небось только продавленная тахта и хромоногая табуретка. Во Франции таких называют клошары.

А л г е б р о в. Что вы сказали, девочка? (Пошел.) Когда к вам снова придет замерзший человек — обязательно предложите ему стакан горячего чаю. Даже если он перед этим сжег город. (У стеллажа задержался; удивленно.) «Наука и жизнь», Марина Цветаева, зарубежный роман двадцатого века… Все, как положено. Как в лучших домах. А это что? (Смотрит на стоящую на стеллаже бутылку.) Новая мода — собирать в бутыль из-под шампанского гривенники? Сколько ж сюда влезет? От моды, значит, ни в чем не отстаете, молодцы. Желаю дальнейших успехов… Само собой, показания свои я предоставлю соответствующим инстанциям. (Ушел.)

И г о р ь. Вот сволочь.

Т а ш а. Больной человек — чего требовать!

Молчание.

Л а р а. Противно.

И г о р ь. Вот именно. Как вспомню это ползающее обезьяноподобие.

Т а ш а. Вы простите, но в двенадцать у нас мероприятие. Привезли пленку, выступления олимпийцев. Будут прокручивать на видике. Не хочется пропускать. Не усугубляйтесь, ладно? (Вышла.)

Л а р а. Игорь. Скажи: что все-таки было на набережной? Только то, о чем ты рассказывал? Ты стоял, человек шел, упал. Все?

И г о р ь. Вопрошаешь почти как прокурор. Не рано ли? Я изложил вам, подруга жизни, всю историю. А чего не изложил — того вам и знать не треба. Чуете?

Л а р а. Я очень боюсь за тебя, Игорь.

И г о р ь. А ты не бойся.

Л а р а. Последнее время с тобой происходит что-то непонятное. Этот жуткий подначивающий тон, которым ты доводишь сотрудников. Мне страшно подумать, что…

И г о р ь. …Товарищ Алгебров сказал истину? Вон он. Даже с нашего четырнадцатого видно: стоит в будке и крутит диск. Дозванивается до органов правосудия? Спустись, вырази солидарность.

Л а р а. Подлец! (Схватила чашку — и об пол.) Подлец!

И г о р ь. Бей мельче — собирать легче! (И хвать об пол бутылку с гривенниками.) Алгебров прав — завели моду: бутылочки, копеечки.

Т а ш а (заглянула). Обдать из брандспойта?..

И г о р ь (прохаживается с некоторой осторожностью — осколки). Придется потревожить тень Красса. Не хочется… Но, знаешь, беседа с тобой натолкнула меня на ту идею, что я совершаю ошибку. Слишком легкомысленно!.. Найдутся друзья, которые захотят воспользоваться эпизодом на набережной, чтобы сбить меня с ног. Или хотя бы дать по косточке.

Л а р а (как будто ничего не происходило). Безусловно.

И г о р ь. Вывод: звони мальчику Коле.

Л а р а. Может, не стоит опережать события?

И г о р ь. Наоборот. Потом он спросит, почему сразу не обратились? Коля — один из районных следователей, набережная — скорее всего его вотчина, так что во всех вариантах вести следствие будет он. Если будет. (Открыл телефонную книгу.) Дружба по собакам — это не так мало в наше время.

Л а р а. С чего начать?

И г о р ь. С воспоминаний. Как звать его пса? Федя? Для собаки слишком человеческое имя. Вспомни, как вместе гуляли. Он знает о смерти Красса?

Л а р а. Все знают.

И г о р ь. Скажи, что хотим завести новую собаку.

Л а р а. Ты же против?

И г о р ь. Я еще подумаю.

Л а р а (набрала номер). Как его — Николай?.. Отчество?

Игорь дернул шеей: не ведаю.

Але. Будьте добры Николая… Передайте, что звонила Лариса. Из девятьсот восемьдесят восьмой квартиры. Бывшая владелица Красса. (Положила трубку.) Скоро вернется.

И г о р ь. Мальчик Коля сделает все. Сокрушительно влюблен. Договорись пообщаться. Или пусть заглянет, это лучше. Нет-нет, ничего нельзя пускать на волю волн. Единственное, о чем жалеешь из будущего, это то, что чего-то не предусмотрел в прошлом. На днях зайду в семью покойного: на всякий случай надо запастись сведениями, не был ли он близорук, рассеян. Это пригодится всегда. Он жил вместе с сестрой. Надежда Александровна, художница, — знаешь, мастерская в подвале? Да и по смыслу нехорошо не зайти. Я был непосредственным свидетелем гибели ее брата.

Л а р а. Ты неплохо осведомлен.

И г о р ь. Что ж удивительного! Участковый листал его документы… (Взглянул в окно.) Опять. Погрелся в будке — и… Октябрь — а он мерзнет, как старец восьмидесятилетний. (Накинул куртку.) Сбегаю — поразмяться в баскет.

Л а р а. Ты не завтракал.

И г о р ь. Пик аппетита прошел. Придется нагулять. Когда понервничаешь — непременно стоит сбить ритм. Покидаю мячик, и через полчаса начнем нормально жить.

Л а р а. Пережди, пока исчезнет этот дурак.

И г о р ь. Зачем? (Вдруг засмеялся.) Фанерка… Изнанка… Бред умалишенного. Кто поверит?.. Хотя не так уж дурно придумано. Не то что толкнул, ударил. Примитивно, без фантазии, для следствия — привычный штамп. А тут… Ну, например, захотел Игорек похулиганить. Рискованно попроказничать. Зачем? А, настроение было плохое… Человечество разонравилось!

Л а р а. Игорь!..

И г о р ь. Между прочим, настроение действительно было плохое. (Побежал, и, кажется, слышно, как он стучит кроссовками по всем 14 этажам.)

Вошла  Т а ш а.

Т а ш а. Мама.

Л а р а. Да?

Т а ш а. Думаешь, могут возникнуть неприятности? Хотя, конечно, в любую минуту можно ждать атаки. Надо приучить себя все время быть наготове. Да? Неприятности, приятности, опять неприятности? Линия бытия?

Телефон.

Л а р а (сняла трубку). Николай? Да, Лариса. Выгуливали Федю? (Ей не по себе.) Нет, просто возникла необходимость посоветоваться. Только вы можете помочь… Чем скорее, тем лучше.

З а т е м н е н и е.

Подвал, где мастерская Надежды Александровны. Мольберты, рисунки. Краски, кисти…

Н а д я. Этот безумный, безумный, безумный день! (Появилась; небольшого роста, седоватая, моложавая.) Неисправимый порок — оттягивать работу до последней черты! Вари, Гаврюша, кофий — черный-пречерный, злой-презлой, надо себя взбодрить.

Появился  Г а в р ю ш а  — лохматый, голосистый.

Г а в р ю ш а. Наденька! Твои цветы вопиют: хотим жить! Мне нравятся эти хризантемы!

Н а д я. Астры.

Г а в р ю ш а. Астры?

Н а д я. Астры.

Г а в р ю ш а. Всегда путаю поздние хризантемы с астрами!

Н а д я (отрешенно). На улице дождь?

Г а в р ю ш а. На улице солнце! И ветер! По григорианскому календарю — начало ноября!

Н а д я. Нет, я должна подумать.

Г а в р ю ш а. Наденька, мне кажется, ты ловишь в море фаршированную щуку! С голубым пером! Все рисунки превосходны!

Н а д я. Ягодный рыночек у метро — не получился. Выключи телефон.

Г а в р ю ш а. Наденька, извини. Мы условились: в восемнадцать тридцать зайдет этот человек.

Н а д я. Это ужасно! Что придумать? (Смотрит на рисунки.)

Г а в р ю ш а. Я — осел. Надо передоговориться.

Звонок в дверь. Входит  И г о р ь.

Увы!..

И г о р ь. Разрешите?

Г а в р ю ш а. Да-да…

И г о р ь. Дверь настежь.

Г а в р ю ш а. Мы вас ждали.

И г о р ь. Я некстати?

Г а в р ю ш а. Что вы?..

И г о р ь. Я давно хотел зайти к вам. Сразу после всех событий хотел. Но вас не было.

Г а в р ю ш а. Мы уезжали.

Надя молча смотрит на Игоря.

И г о р ь. В телефонном разговоре вчера я изложил основное. Я рассказывал, в тот вечер я случайно прогуливался по набережной. Разумеется, самого момента катастрофы я не видел, но… Когда все уже случилось — я вызывал «скорую», помогал санитарам. Может, вас интересуют какие-то подробности?

Н а д я. Спасибо, вы добрый человек. У вас — умные глаза. Любимая Сережкина фраза: «Умные глаза». Гаврюша, сделай кофе побольше, в цахкадзорской джезве. (Игорю.) Цахкадзор — местечко в Армении, где джезва куплена. Гаврюша сварит и на вашу долю, не возражаете?

Г а в р ю ш а. Я добавлю зернышко кардамона — для пронзительности. (Вышел.)

Н а д я. Мы уезжали к близким приятелям в Руссу. Чтобы немного восстановиться. Единственный способ. Хорошо, что вы зашли, мне хотелось с вами встретиться. Хотя по телефону вы очень точно все рассказали. Я беседовала с врачом «скорой», с участковым… У Сергея не было детей, в данном случае это большое облегчение. Садитесь.

И г о р ь. Я должен скоро идти.

Н а д я. Чашка кофе не помещает.

Пауза.

И г о р ь. Ваш брат жил здесь?

Н а д я. Нет, у него была, что называется, своя жилплощадь.

И г о р ь. Это он?

Смотрит на рисунок на стене.

Н а д я. Только, к сожалению, портретного сходства не ищите. (Засмеялась.)

И г о р ь. Я понимаю — художественный образ, а не фотография. (Почти вкрадчиво.) Сергей Александрович был по профессии географ?

Н а д я. Да, такая кажущаяся почему-то школьной профессия. (Засмеялась. Тон Игоря ее слегка напрягает.)

И г о р ь. Географ. Смешно, но звучит, действительно, школьно. Впрочем, каждая профессия или должность несет на себе фирменный знак. Лейбл. Например, о профессорах говорят всегда как о людях рассеянных.

Н а д я. Сергей не был профессором.

Пауза.

Ч-черт!.. Опять отпоролась! (Очень непосредственно задрала край юбки.) Зловредина! И опять с этого боку! (Взяла иголки-нитки.)

И г о р ь (взгляд его упал на толстый фолиант). Фотоальбом? Можно? Страсть люблю изобретение великого Надара.

Н а д я. Надара? А, изобретатель фотографии. Простите, Игорь Павлович, вы выражаетесь как-то викторинно. Я имею в виду викторины на прогулочных теплоходах.

Игорь, сделав вид, что не заметил легкого укола, взял альбом.

Н а д я. Знаете, что меня еще утешает? То, что все произошло в считанные секунды: что называется — не успел испугаться. Сережка был немного трус.

И г о р ь. Трус?

Н а д я. Почему вы удивлены?

И г о р ь. Ну, обычно в таких случаях о человеке говорят только позитив. Впрочем, вы сказали — «немного». «Немного трус» — нормально.

Н а д я. Трус — не в поступках, в поступках он был довольно решителен. А в ожидании, когда что-то предстоит. Вы что-то хотите спросить?

И г о р ь (листает альбом). Да нет… Разве?..

Н а д я. Что?

И г о р ь. На фотографиях Сергей Александрович тоже без очков. Мне казалось, по типу он должен быть близорук?

Влетел  Г а в р ю ш а.

Г а в р ю ш а. Наденька, ты не права! «Рыночек у метро» — прекрасен. Неожиданный взгляд, щемящинка!

Н а д я. По-моему, дерьмо.

Г а в р ю ш а. Надя, это не дерьмо!

Н а д я. Я оскудела потому, что слушала таких, как ты. Сережка и ты усыпили мою художественную бдительность. Залили кретинскими комплиментами. Я больше ничего не смогу.

Г а в р ю ш а. У меня нет слов. (Исчез.)

Н а д я (с легкой усмешкой). Завтра я должна представить работы отборочной комиссии. А у меня в мозгах полная сумятица. Наброски сделаны в совсем иную эпоху моей жизни. И теперь мне жутко не нравятся. После Сережиной смерти произошел какой-то перелом. Так тоже, видимо, случается?

И г о р ь. Увы, я не силен в психологии творческих процессов.

Н а д я. Вы — технарь?

И г о р ь. Чувствуется?

Н а д я. Но, как все теперь, интересуетесь живописью?

И г о р ь. Отвечу так: жена на выставки ходит. (Смягчая.) Интересуюсь, в принципе. Значит, Сергей Александрович не носил очки?

Надя как будто не слышит.

(Захлопнул альбом. Мотнул головой в сторону кухни, откуда слышатся обрывки оперных фраз.) Ваш супруг?

Н а д я. Вероятно, он бы не возражал. Гаврюша — мой древний приятель, сочувственник и изумительный мастер-печатник. Все мои гравюры отпечатаны его руками. Соответственно, я без него, как без рук. (Засмеялась.)

И г о р ь (повернулся к мольбертам). Вы — член Союза художников?

Н а д я. Какое это имеет значение?

И г о р ь. Если член Союза, все будет в порядке. Свой своему и так далее.

Н а д я. Неожиданный вывод.

И г о р ь. Сверхнормальная ситуация. У нас главное попасть в заповедную ячейку, а там… В вашей ячейке, говорят, грандиозные события? Новое руководство? Переворот?

Н а д я. Но не вооруженный.

И г о р ь. И что — сразу появятся новые Ван Гоги, Рафаэли, Сальвадоры Дали?

Н а д я. Это разные художники.

И г о р ь. Вообще я считаю: очень уж у нас носятся с творческой интеллигенцией. Особенно на данном этапе. Я вот мчусь на службу к восьми, и тут же — напряженка, в очередь стоят с вопросами, ответственность со всех точек пялится, чуть что. (Взял себя за горло.) А кто-то может пейзажики изображать, нотные значочки выводить, кофеек попивать, и все когда душа пожелает. Хочу рисую, хочу кейфую. И, кстати, вот они-то в эпицентре престижа, они по ТВ выступают, учат, как жить, я бы их, как класс… Или так: хочешь быть творческим деятелем — отработай предварительно двадцать лет на производстве. Естественно, присутствующих не имею в виду.

Надя хохочет — до слез. Заглянул удивленный Гаврюша, ушел.

Н а д я. Это очень смешно — насчет присутствующих.

И г о р ь. Ван Гог, между прочим, не был членом Союза художников.

Н а д я. Вы поклонник живописи Ван Гога?

И г о р ь. Я поклонник справедливости!.. Вы любили вашего брата?

Н а д я. Очень.

И г о р ь Я так спрашиваю — потому что родственники часто терпеть друг друга не могут. Впрочем, такие вещи не принято выводить на поверхность. (Сухо.) У меня к вам вопрос. Не появлялся ли тут некто с нестандартной фамилией — Алгебров?

Н а д я. Мы уезжали в Руссу, вы забыли.

И г о р ь. Это такой прощелыга, который может поймать на вокзале, залезть в форточку или даже оказаться в Руссе.

Н а д я. Он хром?

И г о р ь. Почему?

Н а д я. Согласно легенде, дьявол — хром.

И г о р ь. Просто подонок.

Г а в р ю ш а (в руках джезва с дымящимся кофе). Сейчас, сейчас…

Н а д я. Как он выглядит, этот Алгебров? Гаврюша, прислушайся — помнишь, ты начал рассказывать про…

И г о р ь. Такая гиена. Прямостоящая. В патологически длинном ратиновом пальто модели тысяча девятьсот шестидесятого года. Давно амортизированном. Пальто наглухо застегнуто, гиена мерзкая.

Гаврюша и Надюша переглянулись.

Ну, как? Не стесняйтесь, Гаврюша — подкатывался он к вам?

Г а в р ю ш а (не сразу). Да, этот человек подходил ко мне.

И г о р ь. Вот так-то.

Г а в р ю ш а. На всякий пожарный я еще заварил кофейку. На добавку.

И г о р ь. Что же гиена вам сказала?

Г а в р ю ш а. Кофе не имеет права остывать. По определению.

И г о р ь. Я задал вопрос.

Н а д я. Гаврюша, скажи, коли товарищу так хочется.

Несколько секунд молчали все.

Г а в р ю ш а. «Передайте привет вашей… подруге». К сожалению, он употребил другое слово. Неинтеллигентное. Он перехватил меня вечером, я ездил к Невскому в булочную, единственная булочная, которая торгует до девяти, у нас не было ни крошечки черного. Я иногда люблю пожевать ржаного даже ночью. А Надюша утром вообще не может без… (Растерян.) Конечно, я сразу вспомнил — я его встречал. Около универсама, у поликлиники, ну, наши самые посещаемые места. Так сказать, микрорайонные променады. Микрорайонные променады, неплохо звучит, правда, Надюша? Мы и вас видели, верно, Надюша? Вы часто гуляли с…

И г о р ь (погружен в размышления). Да, да… Гулял с… Я вот что хотел сказать. Алгебров обвиняет меня в том, что я причастен к смерти Сергея Александровича. Скажем так: помог ему погибнуть. Снял или повернул дощечку с предостерегающей надписью.

Г а в р ю ш а. Так кофе… Надо принимать, а то…

Молчание.

И г о р ь. Хороший вы человек, Гаврюша! Какие из вас веревочки можно вить!

Г а в р ю ш а. Прекратите! Как вам не стыдно!

Надя поглядывает на Игоря.

И г о р ь. Могу догадаться, какое слово употребил товарищ Алгебров. Партнерша. «Передайте привет вашей партнерше». Все ассоциации, которые могут придти в мозги Алгеброву — я знаю. Я этих нехромоногих дьяволов еще на Севере навидался: у меня в СМУ один работал… С позволения сказать — работал. Иконы в церквах воровал. Так вот, возвращаясь к Алгеброву…

Н а д я. Мне надо сделать один звонок. (Взяла телефон, вышла.)

Игорь прохаживается. Гаврюша, стараясь не показывать, следит за Игорем.

И г о р ь. Простите, как ваше полное имя-отчество?

Г а в р ю ш а. Гаврила Романович. (Очень сухо.) Как Державина — так что запомнить легко.

И г о р ь. Вы, надеюсь, не сердитесь? Я не хотел вас обижать — вырвалось.

Г а в р ю ш а. Я не сержусь. (И как будто теперь он обязан идти навстречу.) Самое ужасное было, что Надюша никак не могла заплакать. Никак. Мы уехали в Руссу, там наши друзья, замечательные люди, и когда мы вышли на перрон, и она увидела наших друзей — новая обстановка, какая-то встряска, — она, наконец, заплакала, и ей сразу стало легче. Надюша — волевой человек…

И г о р ь. Заметил. (Мягко.) Надеюсь, у вас нет сомнений, что Алгебров клевещет на меня?

Г а в р ю ш а. Что вы! Иначе бы вы просто не пришли.

И г о р ь. Конечно.

Несмотря на доброжелательно-задумчивый тон Игоря, Гаврюше беспокойно: он не понимает, куда Игорь клонит и когда вернется Надюша. Из той комнаты смутно доносится ее голос.

В самом деле, вы мне очень симпатичны, Гаврила Романович. И ваша мягкая натура симпатична. Я знаю, если, например, вы с кем-то поссорились, — у вас на душе остается тень, вы начинаете искать, чем виноваты, и даже если ни в чем не виноваты — все-таки чувствуете вину. Ищете повод, чтоб помириться? А вот меня, если на меня кто-то злится, это даже веселит, тонизирует. Так уж мы устроены, не наша заслуга, не наш просчет. Такими умрем, такими закопают… У меня несложный вопрос — и удаляюсь. Мне нужно все-таки узнать кое-что о Сергее…

Г а в р ю ш а. Ничего не скажу. Извините.

И г о р ь. Вы еще не слышали вопроса.

Г а в р ю ш а. Не скажу.

И г о р ь. Собственно, два вопроса. Первый — была ли у Сергея близорукость, почему-то я убежден — была. Второй… Гаврила Романович, подумайте. Вы не скажете — в поликлинике выясню. Есть история болезни; соседи знают. Вы перестраховываетесь по-глупому.

Г а в р ю ш а. Да, Сергей был слегка близорук. Читал в очках. Больше ничего не скажу. (Помолчал.) Минус два и небольшой астигматизм. Очень не любил очки, не шли ему.

И г о р ь. Вот. Правильно сделали, что сказали. Не шли ему, никогда в них не фотографировался. Так?.. Мне кажется, он был еще очень рассеян? Рассеянный географ. Верно? Я спрашиваю.

К счастью, вернулась  Н а д я.

Н а д я (поставила телефон на место). Вы, Игорь Павлович, чрезвычайно нервный человек. Нельзя так. (Гаврюше.) Догадайся, кому я звонила? Махонькому Коле.

Г а в р ю ш а (радостно). Этому? (Показал метра полтора от пола.)

Н а д я. Этому.

Г а в р ю ш а. Надюша, ты — настоящее шустрило.

Н а д я. Махонький Коля рассказал мне прелюбопытные вещи. Он очень наблюдательный и обо всех нас что-нибудь да знает: неплохо быть следователем в собственном микрорайоне. На всякий случай я выяснила про Алгеброва. Махонький Коля говорит, никакого уголовного дела по поводу смерти Сергея не возбуждено. Алгебров не давал никаких официальных показаний.

Пауза.

Почему вы так забеспокоились, Игорь Павлович? Коля говорит, он вам тоже объяснял: нет никакого дела. Мало ли кто нас в чем обвиняет? Тем более такая личность, как Алгебров? Что с вами, Игорь Павлович?

И г о р ь. Забеспокоился? Это верно. Но, знаете, неприятно, когда тебя… (Вдруг захохотал.) Видите, Гаврила Романович, оказывается, я тоже мягкий человек… Оборотная сторона слишком большой твердости.

Молчание. Игорь вдруг взял кофе.

Увы, я действительно переутомлен. Незадачи в одиночку не ходят. Алгебров вдруг напал. Да, много всего. (Хохочет.) Отпустило. Нет-нет, не от вашего звонка. Иррационально. Свои законы сжатий и расслаблений. Ладно, Надежда Александровна, кто старое помянет… Помилуем ваших художников? Пускай дышат? Я бы выпил сейчас рюмку коньяку. С кофе очень идет. (И вдруг опять захохотал.)

Н а д я. Смешно?

И г о р ь. Очень! Я вдруг подумал, что все дороги нашего микрорайона ведут к Коле. Махонькому Коле. У нас дома он называется — мальчик Коля. Махонький мальчик Коля. Разве не смешно?

З а т е м н е н и е.

Квартира Игоря. Л а р а  укладывает чемодан.

И г о р ь (вошел). Ясно без слов.

Л а р а. Закрутилось в двенадцать: срочно-срочно — в первый отдел, потом к генеральному, потом за командировкой… Началась эпопея с билетом, в отделе быта никого; наконец, появилась Леночка, поехала в кассу, забыла мой паспорт. Каждые десять минут я говорила себе: спокойствие, все идет нормально.

И г о р ь. Конечно, нормально.

Л а р а. В итоге: завтра вылетаю в Свердловск, там собирается группа. Оттуда в Йохогаму. Почему так поздно?

И г о р ь. Подбирал хвостики. Все, что накопилось за последние недели. Навестил обеих бабушек. Съездил к дядь Мише. Старик сидит, пишет завещание. Здоров, как алтайский буйвол, но… Даже в чем в гроб класть, предусмотрел. Белая крахмальная сорочка, галстук. Я говорю: дед, ты же никогда в жизни галстука не повязывал. А он: что жизнь, максимум, лет сто. Сто — представляешь? — а там вечность! Еще заехал к Ташкиному Эммануилычу.

Это имя слегка отключило Лару от ее занятия.

Не нравится он мне. Я ему: вы скажите четко: возьмете Наталью на сборы? Вертит шеей, пощипывает бородку…

Л а р а. Игорь, ты был с ним?..

И г о р ь. Интеллигентен, куртуазен. Лорик, я же, в принципе, мирно́й.

Л а р а. Не лежит у меня душа бросать вас сейчас.

И г о р ь. Почему?

Л а р а. Я написала памятку, что надо сделать. В субботу поедете с Талькой на дачу, приведете в порядок альпийскую клумбу; я бы хотела, чтоб ты обшил рубероидом баньку…

И г о р ь. Занятия на каждый день. Чтоб пятиклассник Игорек не натворил новых бед. Ларенька, езжай себе спокойно и ни о чем не думай.

Л а р а. С тобой попробуй не думать! Что у тебя произошло сегодня с Коврижкой?

И г о р ь. Тина?

Л а р а. Конечно.

И г о р ь. Она, как всегда, драматизирует. Он сказал, я ответил. Тяжеловесы обменялись парочкой ударов. Следствие одно: пропустим несколько журфиксов. Журфиксы, идеи-фиксы. Даже хорошо — не надо придумывать очередных презентов.

Л а р а. Может быть, он узнал что-то о набережной?

И г о р ь. Что? Чего я сам не знаю? Все, Ларинька, путем. И назначение мое прекрасно состоится. Да у них просто нет никого другого. У меня много плюсов. Абориген в двадцати поколениях. Не алкоголик. И даже работаю без особого отвращения. Где они еще такого сыщут?

Влетела  Т а ш а.

Т а ш а (увидев сборы). Фудзияма?!

Л а р а. Ты являешься позже всех.

Т а ш а. Было нечто. Сейчас расскажу. (Исчезла.)

Л а р а. У бедняжки нет пока настоящих мальчиков. И какой-то женской жизни. Уделяй ей тут без меня побольше внимания.

И г о р ь. Лоринька, давно проникся: ни минуты на сторону. (Покрутил диск.) Виктора Эммануилыча? Передайте, звонил отец Наташи.

Л а р а. Зачем?

И г о р ь. Надо же поддерживать напряжение сюжета. Пускай не забывает о нашем диалоге. Эмоции эмоциями, дела — делами.

Опять влетела  Т а ш а.

Т а ш а. Вам известно такое имя — Дима Кирпичников? Гениальный человек. Мы сбросились по рублику и спровоцировали его на часовую лекцию. Дима знает абсолютно все насчет человеческой души. (Прикнопила плакатик.) Само собой, он нам всего открывать не стал, но хоть что-то. Таблица «Современные человеческие характеры». Каждый может найти себя по графе: «основные черты». Вам, родители, это просто необходимо.

Л а р а Сколько Дима заработал на вас?

Т а ш а. Он не может умирать с голоду. (Отцу.) Ты общался с Эммануилычем?

И г о р ь. Общался.

Т а ш а. И?

И г о р ь. Думаю, он тебя включит. Уверен на девяносто пять процентов.

Т а ш а. Блестяще. Судя по всему, черная полоска для нашей семьи светлеет. А твой Арифметиков, между прочим, вообще сбежал. Совесть заела Тригонометрова. Наша Кротова живет с ним в одном дворе, он там притча во языцех, она говорит: сегодня утром появился — рюкзак на спине, торжественно объявил лавочным старухам: «Уезжаю под иные небеса» — и уполз. Дурацкая история пришла к завершению. У меня такое чувство, что этого кретина и вообще не было.

И г о р ь. Был. Не был. Черт с ним.

Шорох в переговорном устройстве. На секунду все прислушались.

Т а ш а. Опять сломали код. Болтается на одном винте.

И г о р ь. Слушайте, ребята, я что-то здорово устал. Может, заляжем спать?

Л а р а. Можно. А то я тоже перестала соображать. Кладу в чемодан щипцы для орехов.

И г о р ь (достал серебристую упаковочку). Для полного отключения.

Л а р а. Пожалуй, и мне. Надо выспаться.

Т а ш а. Пап, дай тоже. У меня некоторое перевозбуждение.

И г о р ь. Эх, сказал бы мне кто-нибудь десять лет назад в Пелымском районе, где синие кедрачи, что я буду жрать эту гадость… Убил бы. (Смотрит таблицу характеров.) Вот, по-видимому, я. Тип «Т». «Все за компанию. С детства не хочет учиться. Чувствителен, при наличии контроля…»

Л а р а. Отвезете меня в аэропорт, как раз будет два. Пойдете пообедаете, там превосходный ресторан. Хоть на один день я буду спокойна.

Г о л о с (неуверенный, чуть заикающийся). Простите, могу я заглянуть буквально на пять минут?

И г о р ь (спокойно). Значит, код все-таки работает. (Нажал кнопку.) Входите, Николай Никифорович. (Взглянул на часы.) Двадцать два ровно. Самое нормальное время.

Вышел и тут же вернулся с человеком в плаще и шляпе, ботинки у него на толстой-претолстой подошве, но все равно он очень маленького росточка.

Н и к о л а й (снял шляпу). Здравствуйте. Я не очень поздно? Увидел свет во всех ваших окнах… Я зашел, чтобы сказать: дело приняло официальный оборот. Сегодня Алгебров принес заявление.

Пауза.

Вот собственно все, что я хотел. Я был убежден, он сам позвонит вам, не удержится… Поэтому решил зайти.

З а т е м н е н и е.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Все стоят так же, как в конце первой части.

Л а р а. Ташулька, принеси Николаю Никифоровичу шлепки.

Н и к о л а й. Я наследил? Эти ужасные рифленые подошвы… Нет-нет, я лучше еще вытру. (Так и делает.)

Игорь показывает Ларе и Таше: не надо настаивать на тапках: Николай маленького роста, а без рифленой подошвы станет совсем крохотным. Видя, что женщины поняли, улыбается.

Н и к о л а й (взглянул на улыбающегося Игоря). Вроде теперь порядок.

Л а р а. Я вообще считаю этот ритуал с тапками сомнительным. Правильно нас обличают женщины старого закала — просто мы стали плохими хозяйками, устаем, ленимся. Садитесь.

Н и к о л а й. Шел мимо вашего подъезда к себе, и вдруг в голову ударила эта мысль. Звонит вам Алгебров в двенадцать ночи и… Так и услышал, как он плетет небылицу о беседе со мной. Пугает. Представил ваше состояние — и рука невольно потянулась к кнопке… Живем рядом, по-соседски приятельствовали. Скользнула тень, ну что ж.

Л а р а. Еще бы! Мы — нормальные люди.

Н и к о л а й. Так что, пожалуйста, не нервничайте. По статистике, свыше шестидесяти процентов дел, где все держится на не очень надежных показаниях одного свидетеля, заканчиваются оправданием подозреваемого.

Л а р а. Мы очень благодарны, что вы зашли. По крайней мере будем внутренне готовы ко всей чепухистике.

Н и к о л а й (посмотрел на раскрытый чемодан). Меня, видимо, очень не вовремя занесло?

Л а р а. Готовлюсь к командировке в Японию.

Н и к о л а й. Японию?

Л а р а. Завтра вылетаю в Свердловск, оттуда — в Йохогаму.

Н и к о л а й. Это прекрасно. И удивительно! Желаю вам, как говорится… Надо идти.

Пауза.

Л а р а. Николай Никифорович. Это очень серьезно — то, что происходит? Заведомая ложь, оговор? Это весомо?

Н и к о л а й. В принципе, оговор — неприятная вещь. Если он к тому же удачно построен. Скажем так, профессионально. Но… Не принимайте, бога ради, мои слова впрямую. На практике, надеюсь, мне удастся разобраться. Летите спокойно в Страну восходящего солнца: вернетесь — я думаю, все будет нормально.

Л а р а. Знаете, в чем суть, Николай? Импульс, который вызвал все дело?

Николай удивлен.

Суть в том, что Алгебров нас всех ненавидит.

Н и к о л а й. Ненавидит? Это странно. За что?

Л а р а. Ненавидит. За что — не знаю. Когда он появился в то утро здесь, я сразу поняла. (Усмехнулась.) А, ладно. Вероятно, я гиперболизирую по интеллигентской манере. Просто рассчитывал получить десятку за шантаж, выпить на даровщинку.

Н и к о л а й. Может быть…

Л а р а. Если вы не очень торопитесь — чашечку чая? Перед вашим приходом как раз собирались почаевничать. Ташуль, чайник, наверное, уже кипит?

Таша с лету поняла, вышла.

Н и к о л а й. Ну, если по-быстрому…

Л а р а. Игорь, булку, сыр и тэ дэ.

И г о р ь. Чего хочет женщина… Но чаю, действительно, страсть захотелось.

Стол быстро уставляется едой.

Банка финского пива. Остался, увы, один экземпляр. Нам с вами, Николай Никифорович, по полстакана. Стакана-стакана́.

Т а ш а  внесла чайник.

Т а ш а. Порядок.

Лара разливает.

Л а р а. Николай Никифорович, бутерброды.

Н и к о л а й. Да-да, спасибо.

Пауза.

Т а ш а. Николай Никифорович, а вот у нас в секции есть Кротова Валя. Она, конечно, широкой публике мало известна. Она, между прочим, ну, не в этом суть. Я к тому, что она живет в одном микроквартале с этим, с Тригонометровым. Так она говорит, он вчера или позавчера, я, конечно, не уточняла, но она говорит — он вообще уехал. Как же так?

Н и к о л а й. Видишь — не уехал. Он, знаешь, из тех, у кого семь пятниц на неделе: решает, потом перерешает.

Т а ш а. А вы знаете, Николай Никифорович, я вот вспомнила. Однажды этот Алгебров, представляете, заявился к нам в спортзал. Точно, он, на все сто. Закрытая тренировка, зрители не допускаются. Ка-те-го-риче-ски. Входит, садится и начинает ощупывать взглядом наши фигурки… с очень нехорошим подтекстом. Потом — что вы думаете? — достает какой-то пузырек, проглатывает содержимое и удаляется. Обследуем пузырек (трагически расширила глаза) — спиртовой настой боярышника!

Л а р а. Таша. Ты ведешь себя чересчур раскованно. И все-таки, Николай, не могу понять: зачем вы вообще приняли заявление у этого человека? Вы же могли просто не принять?

Н и к о л а й. Не совсем так, но… Почему не провести небольшое следствие? Может, он не из зловредства? Может, ему померещилось? Может, с того места, где он сидел, ничего и нельзя разглядеть? В этом случае обвинения отпадут сами собой.

Л а р а. А моральные потери? Мы же все невольно мучаемся. И вы, и мы. Честное слово, начинаешь склоняться к этой обывательской пошлости: лучше не вмешиваться. Если б Игорь ушел и все — не было бы никакого разговора. А он бросился немедленно, пытался спасти. Сделал максимум…

Игорь вдруг встал, ходит. Все смотрят на него.

И г о р ь (бормочет, не сразу стало слышно). «…На мосту ворона сохнет. Я беру ее за хвост и кладу ее под… Пусть ворона мокнет. Вот иду я…»

Л а р а. Игорь!

И г о р ь. Что?

Л а р а. Что с тобой?

И г о р ь. Ничего. (Сел.) Кстати, я не немедленно бросился. То самое «не вмешивайся» — тоже промелькнуло.

Л а р а. Но ты же преодолел!..

Т а ш а. А эта сволочь даже пальцем не…

И г о р ь. Девочки, не надо выступать. У меня есть язык и, говорят, неплохо подвешен.

Л а р а. Так, может, ты повернул фанерку? Признайся и иди в тюрьму.

И г о р ь. Уж сразу — тюрьму. Хотя эта фанерка мне здорово не понравилась.

Тяжкое молчание.

Н и к о л а й (тихо). Как не понравилась?

И г о р ь. Не люблю безграмотных надписей. «Осторожно! Опасная зона! Ведуться работы!» Ведуться — с мягким знаком. Жутко раздражило. Помню, даже щелкнул по этому поганому мягкому знаку.

Н и к о л а й. Щелкнули?

И г о р ь. Указательным пальцем. (Показал.)

Н и к о л а й (тихо-тихо). На днях вы заходили к сестре погибшего, Надежде Александровне?

И г о р ь. Воспрещено разве?

Н и к о л а й. В тот день, когда все случилось, вы неважно чувствовали себя?

И г о р ь. Что? Голова немного болела. Два очажка боли, тут и тут. Потом, смотрю, идет этот человек, Сергей Александрович. Он шел со стороны…

Н и к о л а й. Оттуда, где киоск?..

И г о р ь. Что? (И вдруг вернулся в реальность.) А чего все, как на техсовете?

Л а р а. Трудный у меня мужик!.. С отключениями. И, знаете, Николай, это всегда совпадает с ремонтом личного автотранспорта. Что ты там меняешь? Жиклер? Нет езды, нет разрядки, и все — начинаются комплексы. (Жалостно-кокетливо.) Николай, а вы почему не приобретаете машины?

Н и к о л а й. Ну!.. Машина! Потом гараж. С ума сойдешь.

Л а р а. Между прочим, с гаражом можем помочь. Игореша, по-моему, Витька продает? Рядом с нами и почти новый. Типовой, шесть…

И г о р ь. Шесть Же-Эн.

Л а р а. Начните с гаража. Тоже способ. Мы узнаем.

Н и к о л а й. Что машина. Я пока нацелился катер купить, «Прогресс», да…

Л а р а. Финансы?

Таша вышла, через некоторое время зазвучал кассетник.

У нас как раз отложена сумма на… Можем…

Н и к о л а й (остановился у стеллажа). Какие у вас интересные издания. Ренуар. Моя мечта.

Л а р а. А вы знаете, этот экземпляр можем уступить. У нас, по случайности, дубль. Один я дала…

Н и к о л а й. Ну, мне пора.

Л а р а. Николай, без подтекстов, если вам понадобится… Я имею в виду на «Прогресс». Это абсолютно нормально. Скоро мы будем опять бродить вместе… Этот тип обещал взять щенка. Так что опять вам придется меня охранять.

Н и к о л а й. До свидания, Игорь Павлович.

Вышел, Лара с ним. Игорь сидит неподвижно. Вернулась  Л а р а, села, сжав голову, заплакала.

И г о р ь. Что теперь? После драки?

Л а р а. Лучше б мне не родиться.

И г о р ь. Перестань.

Л а р а. Дай воды.

Игорь налил.

Накапай корвалола. Не хочу я жить. Не хочу. Самое трагичное, что все подвешено по-прежнему. Потому что — даже мне понятно — ты не говоришь правду. Недоговариваешь. Какое-то решающее звено выпадает из твоего рассказа. (Опять потекли слезы.) Я пыталась дать взятку. Это унизительно. Лучше тюрьма, лагерь, лес корчевать.

И г о р ь. Если б ты там оказалась, тебе бы пришли в голову другие мысли. Впрочем, возможно, я не прав… Николай совершил небольшую оплошность. Если б он не прервал меня вопросом насчет киоска, я бы вытащил решающее звено. Помнишь, я начал: «Потом смотрю — идет этот человек…»

Лара молчит.

Интересно, Коля в самом деле такой простец, каким кажется?

Л а р а. Вот что. С этой минуты я больше ничего не хочу знать об этой истории. Ни-че-го.

И г о р ь. Понимаю.

Л а р а. Я не предаю тебя, но ты видишь: в той ситуации, которую ты создал, — это единственный выход.

И г о р ь. Пожалуй.

Л а р а. Иначе я просто саморазрушусь… Поступай как знаешь, можешь поступать по зову своего капризного мужского сердца, вспоминать с наслаждением, как саморазоблачался перед следователем. Но на меня не рассчитывай. Мне мое положение, то, чего я добилась, дороже жизни.

И г о р ь. Понял, Ларинька. Впрочем, я это знал. Все в порядке, Лорик.

Л а р а. Ответь только на один вопрос: повернул проклятую фанерку?

И г о р ь. Лорчик, я устал. Не могу больше ни думать, ни говорить.

Пауза. Отчетливо слышна негромкая, механически печальная кассетомузыка.

Л а р а. Даже в эту минуту она не может без музыкального сопровождения!

Вышла. Музыка прекратилась. Вошла  Т а ш а.

Т а ш а. Папик?

И г о р ь. Да, милый?

Т а ш а. Я могу помочь?

И г о р ь. Иди к маме. Она огорчена.

Т а ш а. Папик. Прости, что сейчас. Но меня вдруг залихорадило. Что ты говорил Эммануилычу? Понимаешь, папик, он только визуально кажется крепеньким спортивным функционером. По сути, он очень славный, даже добрый человек, бывают и такие. Биология. Что ты ему сказал?

И г о р ь. Плевал я на твоего Эммануилыча.

Т а ш а. Что?

И г о р ь. Плевал. Плюю. И буду плевать.

Т а ш а. Я это тебе припомню.

И г о р ь. Буду я еще нежничать со всякими… Он надолго запомнит то, что я сказал. Пошла вон.

Т а ш а. Я никуда не уйду. Я здесь прописана. (Выражение лица у Таши, вероятно, такое, как у Лютера, когда он говорил знаменитое: «Я здесь стою, я не могу иначе».)

И г о р ь. Пошла вон!!

Т а ш а. Ладно. Хорошо. Ладно. Я даже верю, что ты мог. Убийца!.. (Истерика.)

Вошла  Л а р а.

Л а р а. Я могу дать тебе последний шанс. Я готова остаться. В Москве есть дублер, я договорюсь.

И г о р ь. Утром ты сама поймешь — невозможно. Будешь нервничать, плохо соберешься, и это перечеркнет всю поездку.

Л а р а. Итак, ты решил!

И г о р ь. Конечно.

Л а р а (посмотрела на дочь). Что здесь происходит? Хочешь прикончить нас? Как я тебя ненавижу!

Игорь вышел. Звук лифта.

Пошел куда-то, слышишь? Что же делать?

З а т е м н е н и е.

Набережная. Для обозначения ее достаточно решетки, а сама она — вся сцена, уголок микрорайона. Появляется  А л г е б р о в.

А л г е б р о в. Фуй, как хорошо! (Расстегнул одежду на груди.) Ветерок славный. Наверное, с самого Баренцева моря. (Глубоко вздохнул.) Снимает. Снимает…

Появился  Н и к о л а й.

«На прошлом давно уж поставил я крест, чего же ты хочешь, товарищ Зюйд-Вест?» Надо жить. А смысл? (Опять глубоко вздохнул.) Вот он, смысл.

Николай занят каким-то делом, отмерил рулеткой расстояние, воткнул вешку.

Товарищ Коля! Дорогой мой Николай! Не надо созидать. Все уже создано, воздвигнуто, завершено.

Николай повесил фанерку: «Осторожно! Опасная зона! Ведуться работы!» Мягкий знак перечеркнут. Звук автомобиля, появился  И г о р ь.

А вот и именинник!

И г о р ь. Здравствуйте, Николай Никифорович.

Н и к о л а й. Добрый день… Если кто-то подойдет, начнет расспрашивать — не обращайте внимания.

А л г е б р о в. Местность пустынная.

Н и к о л а й. Я отойду к дровам. Вы, Игорь Павлович, станете так, как стояли в тот вечер, а вы, Борис Андреевич, пойдете по газону, откуда, по вашим словам, шел Сергей Александрович.

А л г е б р о в (поднял руку). Как будут оплачиваться полевые работы?

Н и к о л а й. В соответствии с коэффициентом трудового участия.

И г о р ь. Не боись, Боря. Заработаешь на беккеровский рояль из белого мрамора.

Посмеялись. Алгебров уходит. Игорь и Николай обменялись взглядом.

Н и к о л а й. Вас не напрягает этот маленький спектакль? Обычный следственный эксперимент. Он мне нужен.

И г о р ь. О чем речь.

Н и к о л а й. Надо еще двух понятых. Вон работяги появились у печки. Их и попросим.

И г о р ь. Я свободен до часу, помните? Мне тоже приходится отпрашиваться.

Николай ушел. Игорь достал журнал, невольно огляделся. Та же набережная, то же яркое солнце…

Г о л о с  Н и к о л а я. Борис Андреевич, идите. Только, пожалуйста, без мимики. Игорь Павлович, разве вы тогда стояли с журналом?

А л г е б р о в  приблизился. Они с Игорем почти рядом.

А л г е б р о в. Страшно? (Кивнул на фанерку.)

И г о р ь. Почему?

А л г е б р о в. Должно быть — страшно.

Игорь листнул журнал.

Слушай, Игорек, есть предложение… Маленькое. Совсем крохотное. Сделаем так. Скажи: я — виновен. Только два слова. И мы поставим точку. Можешь сказать вполголоса, следователь далеко. Он далеко, он не услышит. Скажи — и уйдешь свободным. Я найду соответствующие аргументы, чтобы убедить Колю. Хорошо, можешь не вполголоса, можешь губами. Мне достаточно.

Молчание.

«Я — виновен».

Молчание.

Смотри, Игорек, рискуешь. В моем распоряжении есть страшная улика. Ты знаешь.

Игорь читает.

Я не сержусь. Я понимаю твои реакции, журнальчик. Что тебе остается?.. Не вынуждай меня заявить, что был еще один свидетель. Второй свидетель — это твой конец.

Игорь взглянул на Алгеброва.

Я много думал. Я все время думаю. О тебе тоже. Я — не карающий меч. Не истина в последней инстанции. Нужен зазор. Надо прощать. Я дам тебе этот зазор. Я — решил. Я дам тебе, кто-то даст мне, пусть будет так! Да будем мы милосердны. «Я — виновен», ну?!

Г о л о с  Н и к о л а я. Борис Андреевич, отойдите чуть правее.

А л г е б р о в. Ч-ч-черт… Чего им всем надо? Ну, Игорек!

И г о р ь. Боря. Начинаешь утомлять.

А л г е б р о в. В сущности, нас разделяет десять лет. Всего. Но это разные эпохи. Ты какой институт кончал?

И г о р ь. ЛИТМО.

А л г е б р о в. В мое время престижное учреждение… А я учился в странном институте. Его давно нет. Значков не имеется, выпускники не встречаются. Скажешь кому-нибудь — не понимает. Педагогический институт имени Покровского. Слышал? Теперь там… вон крыша. Обернись!

И г о р ь (не оборачиваясь). Я знаю, что́ теперь там. И даже слышал об Институте Покровского.

А л г е б р о в. Просвещенная личность. Мои симпатии к тебе укрепляются. Давай те два слова — и все. (Подошел, взглянул, что читает Игорь.) «Охота и охотохозяйство»? Ты что, охотник?

И г о р ь. По возможности.

А л г е б р о в. Мы все охотники по возможности. Только возможности у всех разные… Следователь идет! До финального свистка считанные секунды! Говори! Быстро!

Пауза.

Сволочь! Припомнишь ты Алгеброва! Сейчас он узнает все!

Николай подошел.

Н и к о л а й. О чем беседовали? Это мешало. (Смотрит чертежик.) Так. Следствие начато двадцатого октября. Нынче пятое декабря… На днях опять встречался со строителями. (Кивнул на ограду.) К ним трудно придраться. На восемьдесят процентов правила были соблюдены. Остается подписать чертежик. Игорь Павлович.

И г о р ь. Самой своей торжественной росписью.

Н и к о л а й. Борис Андреевич.

А л г е б р о в. Река. Ограда… (Поднял глаза на Игоря, негромко.) Губами.

Пауза.

«Я — виновен».

Игорь усмехнулся.

Я не могу завизировать этот документ. Вот здесь, на этой линии стоял еще человек. Он тоже все видел. Паренек… паренек лет двадцати… Второй свидетель.

Н и к о л а й (спокойно). Почему молчали раньше?

А л г е б р о в. Я думал, он исчез. Но теперь я знаю, где его найти. Мы придем в прокуратуру вместе.

Н и к о л а й. Игорь Павлович?

И г о р ь. Паренек лет двадцати. А может, девушка? Между прочим, паренек какой-то был. Только появился он, когда я укладывал раненого в свой «жигуль». Наш друг врет не на пустом месте, хитер. Мне пора. Пускай он поврет тэт на тэт, он вам еще столько нарасскажет!..

Ушел. Гуд машины.

А л г е б р о в. Повел!.. Сейчас ребенка снесет! И не остановится! Им все можно! Настроили проклятых танков!

Н и к о л а й. Борис Андреевич, ненависть к личным машинам — вроде прошедший этап развития нашего общества?

А л г е б р о в. Для вас — все прошедший! У меня тоже дела! (Ушел.)

Н и к о л а й (грустно). Я знал, что это непростое дело. Знал.

З а т е м н е н и е.

Мастерская. Мольберты пусты. Н а д я  сидит. Г а в р ю ш а  ходит взад-вперед.

Г а в р ю ш а. Наденька, не могу понять, можешь меня казнить.

Н а д ю ш а (устало). Чего тут необыкновенного?

Г а в р ю ш а. Это направлено против меня!

Надя молчит.

Я все-таки не случайный человек в этом доме, и если ты чего-то достигла, то…

Н а д я. …То с твоей помощью. Ты столько раз об этом напоминал. Затылок тяжелый, будет дождь или снег. Непонятные декабрьские осадки.

Г а в р ю ш а. Скажи просто и ясно: ты меня любишь?

Н а д я. Конечно.

Прямой вопрос — ответ, как всегда, не достигает цели.

Г а в р ю ш а. Твое дурное настроение, твоя, ненавижу это умное слово, депрессия — ничем не оправданы. Выставком одобрил твои работы. Чечевицын упомянул тебя в списке активно действующих графиков, к тебе хорошо относятся в…

Н а д я. Я покончу с собой.

Г а в р ю ш а. Ты что-то сказала?

Н а д я. И не думала.

Звонок в дверь.

Открой.

Г а в р ю ш а. Надя. Нам не восемнадцать. Либо мы поженимся и начнем нормальную жизнь, либо…

Звонок.

Хамье беспардонное! Непременно надо влезть, вломиться, ввинтиться! Он меня еще узнает!..

Выбежал. Наде плохо: нервное или погодное. Расчихалась, вытирает заслезившиеся глаза. Вошел  И г о р ь. Хлопок дверью, еще что-то гремит. Вернулся  Г а в р ю ш а.

И г о р ь. Извините, но мы договаривались. Я принес записную книжку Сергея.

Молчание.

Я нашел эту книжку вчера. Досконально убирал «жигуленок» и обнаружил за сиденьем. (Положил.)

Г а в р ю ш а (нервным взвизгом). Мы вас не задерживаем!

Игорь кивнул.

И вообще не понимаю, зачем надо было вносить сие, словно святые дары? Послали бы бандеролью или…

Н а д я. Игорь Павлович. Сбросьте кисти со стула и сядьте.

Пауза.

Гаврюша, позаботься о чае.

Г а в р ю ш а. Надя! Не понимаю. Зачем играть в темную? Этот человек обвиняется в убийстве Сергея! Идет следствие.

Н а д я. Пока что Игорь Павлович делал только то, за что мы его должны благодарить. Помогал Сергею, вызывал «скорую». Что касается остального… Коли людей, которые оказались под следствием, считать одним этим запятнанными… Веселые времена начнутся. Я полностью доверяю Николаю Никифоровичу.

Г а в р ю ш а. Это — твое мнение. А у меня — свое. (Игорю.) Ваше поведение настораживает. Псевдослучайные встречи, псевдослучайные находки. По сценарию. Мы с Надюшей ждем такси, вдруг, пожалуйста, привет! Через неделю опять «нечаянная» встреча — в очереди в универсам, и не как-нибудь, а впритык. Вы переоцениваете свою хитрость и наивность других. (Выскочил и тут же вернулся.) Нет, я понимаю: мы обитаем в одном микрорайоне, случайные встречи возможны. Да… Но… У нас кончилась заварка…

Игорь чуть заметно улыбнулся.

(Подошел к Наде, обнял.) Простыла все-таки? Сейчас пойду за молочком, я видел, несли в этих коробках, похожих на средневековые сторожевые башни, трехпроцентное, натуральное. Напою тебя горячим молочком с медом. (Поцеловал.)

Н а д я. Не надо. (Отвела его голову: непреодолимая досада от прикосновения к человеку, к которому не тянет.) Ты знаешь, я не люблю.

Г а в р ю ш а (по-мужски оскорблен). Может, мне уйти? Может, я лишний? Может, у вас любовь? Эта седовласая дама на многое способна! Я ухожу навсегда! (Убежал.)

Пауза.

И г о р ь. Я позволил себе полистать записную книжку. Там ничего, кроме аккуратно наклеенных шахматных диаграмм. Столбики шахматных иероглифов. Ваш брат был шахматистом?

Н а д я. Он был мастером ИКЧФ.

И г о р ь. ИКЧФ?

Н а д я. Я не могу точно объяснить. Он играл в шахматы по переписке. Отправлял письма, получал десятками, а в них — всего один ход: например, е-четыре. И два слова: «Здравствуйте, до свидания». Я думаю, он почти никого из своих партнеров не видел в глаза.

И г о р ь. Своеобразные шахматные новеллы в письмах? И в них, наверное, тоже виден характер людей? По стилю игры? Один порывист, другой — осторожен, предусмотрителен. Забавно.

Надя молчит.

Я пойду?

Н а д я. Конечно.

И г о р ь. Я думаю, я правильно поступил, что занес книжку вам? К чему она Николаю?

Н а д я. Не знаю. Наверное, вы сделали правильно.

И г о р ь. До свидания. (Помедлил.) Если вы позволите, я позвоню после окончания следствия.

Н а д я. Зачем?

И г о р ь. Скажите, Надежда Александровна, немножко странный вопрос: вы верите в мою невиновность?

Н а д я. Вам важно мое мнение?

И г о р ь. Да.

Н а д я. Как я могу судить? Я не верю Алгеброву.

И г о р ь. Я хочу сказать вам одну вещь, я не говорил ее никому… Она объясняет некоторые особенности моего поведения. Вы — умный человек и понимаете, что оно не совсем обычное. Но рассказать это, предположим, Николаю невозможно… Суть в том, что я как бы знал, что ваш брат погибнет.

Н а д я. Как знали?!

И г о р ь. Сейчас попробую объяснить. Впрочем, это несложно. Нечто вроде предчувствия. Когда он свернул к решетке, я вдруг подумал: произойдет несчастье. Мгновенное предчувствие, озаренье. Но я не поверил себе.

Пауза.

Почему я должен был поверить? Сколько этих предчувствий? Не все же исполняются. Разве не так? Но какое-то ощущение вины, то есть того, что я не все сделал, что мог, — осталось. Понимаете? Поэтому, наверное, то есть несомненно поэтому, я немножко неадекватно держал себя с самого начала. Ну, чуть странновато.

Н а д я. Почему же вы не крикнули?!

И г о р ь. О, господи, я же объяснил. В словах это, конечно, непонятно, но… Представьте. Яркий, легкий день, все спокойно, мирно. Я стою, курю, думаю о своих проблемах. Идет человек, тоже думает о своем — может, решает шахматный этюд… из этой книжки. Между нами ничего, никаких отношений. Он поворачивает к реке… На какое-то мгновенье в моем мозгу проскакивает мысль, даже не мысль, ощущение: не видит. Надписи, ремонта, разрытой земли. Но только на мгновенье. Тут же я думаю: да видит все прекрасно, что я, с ума сошел? И продолжаю размышлять о своем, отключаюсь… И вдруг — летит звено решетки, летит он… Вам нехорошо, Надя?

Н а д я. Платок весь сопливый. Вон полотенце, дайте.

Игорь дал полотенце. Надя высморкалась.

И г о р ь. Я причинил вам боль. Есть вещи, которые в словах нельзя объяснить.

Н а д я. Холодно. Включите рефлектор.

Игорь ищет розетку.

Вон!.. Вы, что, плохо видите?! Плохо видел мой брат! (Придвинула рефлектор к самым ступням.)

Пауза.

Игорь Павлович, вы вроде мужественный человек: рассказали, значит, рассказали. (Долго молчала.) Если ваша вина заключается только в том мимолетном неосознанном предчувствии — можете перестать казнить себя.

И г о р ь. Мимолетное неосознанное предчувствие. Только это.

Пауза.

Вы не думайте, эту записную книжку я действительно нашел только вчера. Я пойду? А, может, я могу быть чем-то полезен? В бытовом плане? Вы нездоровы — может, сбегать в аптеку?

Н а д я. Гаврила Романович все сделает. Навсегда от меня он уходит примерно пять раз в неделю. (Греет руки.) У нас тяжелый период, как вы поняли. И работа не идет. Обычно это совпадает. Час назад я думала, мне конец.

И г о р ь. Час назад я тоже думал: конец. Зацепило и понесло.

Н а д я. Надо держаться.

И г о р ь. Надо держаться.

Н а д я. Вам пора. Идите.

Игорь вышел. Надя взяла какую-то книгу, листнула:

«Круглый год проходит — и Федор

Воротился на свою сторонку.

Вся деревня бежит к нему навстречу,

Все его приветно поздравляют;

Но в толпе не видит он Елены,

Как не ищет он ее глазами.

«Где ж Елена?» — наконец, он молвил

Кто смутился, а кто усмехнулся,

Но никто не ответил ни слова».

Вошел  И г о р ь, он слышал последние строчки.

Н а д я. Захотелось посоветоваться. Бог отменен, религии нет, но есть Пушкин, это немало, правда? (Резко.) Игорь Павлович, я просила вас уйти.

И г о р ь. Я недоговорил буквально несколько слов. Мне нужно… Чтобы поставить точку, понимаете?.. Вероятно, вас удивляет весь накрут, который произошел потом? Алгебров, его лжесвидетельство. Как будто месть за то, что я не поверил своему предчувствию? Странный накрут…

Надя сухо молчит.

Я вот что хочу сказать: Алгеброва я не видел вообще. Печка, дрова, зола… Не было его.

Надя молчит.

Он — лжет. Во всем.

Н а д я. Вы не должны были возвращаться. Это не кабинет следователя.

И г о р ь. Нет, я хочу, чтоб вы поняли. Иначе зачем я пришел? Неосознанное, мимолетное предчувствие. Поэтому не крикнул. Мы не имеем права доверять случайным фантазиям. Вы согласны?

Н а д я. Все это вы уже говорили.

И г о р ь (вдруг успокоился, как будто решившись). Нет не все. Была еще одна причина, почему я не крикнул. Я был тогда очень…

Влетел  Г а в р ю ш а.

Г а в р ю ш а. Трехпроцентная сторожевая башня — взята штурмом. (Поднял коробку с молоком.) Какой был штурм! Пять человек на одну башню. Устроим пир победителей! Попьешь молочка и будешь здоровенькая. Да, встретил Плисецких, они взяли курс к нам! Посидим с друзьями.

Игорь быстро ушел.

Что тебе плел хам? Опять выведывал? Он и книжку эту приволок — для чего? А вот, дескать, полоумный шахматист, ничего не видел, ничего не понимал… Не хотел тебя волновать, но расследование приняло конкретно-уголовный характер! Появился второй свидетель, мальчик. Они начали поиск! (Радуется.)

Н а д я. Как злы добрые люди.

Г а в р ю ш а. Ты что-то сказала?

Н а д я (как-то вяло, безнадежно). Я не знаю, виновен этот человек или нет. Но он мучается. Я просто старалась не добивать его. Такая малость с моей стороны.

Г а в р ю ш а. Я тоже помогаю! Людям, кошкам, собакам. Но — достойным! Когда ты выпьешь молочко, я сделаю из коробки кормушку и повешу в саду. Я уже сотни сделал! Да, я добрый человек, но я умею дать такой отпор, о-го-го!.. (Погладил Надю по волосам.) Скажи, Надюша, на этот раз абсолютно честно: ты меня любишь?

Вошел  И г о р ь, подошел к лежащей на стуле записной книжке Сергея.

И г о р ь. Случайно записал сюда номер телефона. Мне нужен. Буду заново трудоустраиваться, меняю контору. Это номер человека, который обещал… И у технарей есть свой кайф: пока везде требуются. (Нашел, видимо; несколько раз повторил губами.) Все.

Ушел. Надя и Гаврюша молчат.

З а т е м н е н и е.

Квартира  И г о р я.

И г о р ь (у телефона). Да, да… Через десять минут выползаю. На Понтонной, как договорились.

Собирает рюкзак. Вошла  Т а ш а, в руках у нее ворох газет и журналов.

Т а ш а. Богатый улов. Тебе — «Наш современник», маме — «Новый мир»: плюрализм вкусов. Ты едешь на машине?

И г о р ь. На машине.

Т а ш а. Если на машине, ты мог бы и завтра? Догонишь у егеря?

И г о р ь. Завтра, дочур, чуть чиркнет заря — хорошо я описываю? — мы должны уже всей охотбригадой идти по следу сохатого. Он — от нас, мы — за ним. А на его тело и душу выписана лицензия. Такси заказано, оставлю четвертной, чтоб на весь цикл аэропорт и обратно.

Из стопки газет-журналов, что в руках Таши, выпало письмо.

И г о р ь. Тебе?

Т а ш а. Тебе. (Подняла.)

И г о р ь. От кого?

Т а ш а. Не разобрать.

И г о р ь. Ну, вот рюкзак сформирован.

Т а ш а (разорвала конверт). «Уважаемый Игорь Павлович! Пишет Вам второй свидетель, паренек, который тоже был на набережной. Вы, конечно, знаете, что предъявленное вам обвинение справедливо. Наказания свыше нет, мы оба это понимаем… Но… Хоть на одну минуту вы должны почувствовать вину. Минута — искупит все. Я не появлюсь, и никто обо мне не узнает. Но помните — минута!

Паренек в красном петушке».

И г о р ь. Красном петушке?

Т а ш а. Красная вязаная шапочка…

И г о р ь. Старый дурак.

Т а ш а. Думаешь, это Алгебров?

И г о р ь. Это он, это он, ленинградский почтальон. (Взял ружье.) Ну, вот. Ташуль, все надежды, как всегда, на тебя. Объясни маме, почему я не мог встретить. А во вторник будем вместе. (Надевает рюкзак.)

Т а ш а. Вряд ли.

И г о р ь. То есть?

Т а ш а. Я буду вынуждена рассказать мамуле все, что наблюдала. Я не верю, что все эти дни ты ночевал у друга на даче.

Игорь мельком взглянул на дочь.

Опять ходил к тете-художнице? Зачем? Не дождавшись мамы, ты швырнул Коврижину заявление по собственному. Так?

И г о р ь. Кто помогал собирать полезные сведения? Валя Кротова? Дима Кирпичников?

Таша молчит.

А ты в мамулю, в смысле отсутствия юмора.

Т а ш а. Каждый вечер вы обговаривали с мамой любую деталь твоего поведения. Даже почесывать переносицу на совещании у Коврижки или нет. А главный шаг хочешь совершить самостоятельно? Учти, ты без мамули — ноль, бараночка. Погибнешь.

И г о р ь. Да-а…

Т а ш а. За две недели ты не перемолвился со мной ни одной человеческой фразой. Даже не заметил, что я перестала посещать спортшколу.

И г о р ь. Заметил. (Пошел.)

Т а ш а. Что делать с письмом?

И г о р ь. Положи вон в «Венгерскую поваренную книгу», там красному петушку — самое место. (Ушел.)

Т а ш а. «Пишет Вам второй свидетель. Вы, конечно, знаете, что предъявленное Вам обвинение справедливо…» (Закрыла глаза, шепчет.)

З а т е м н е н и е.

А л г е б р о в, слегка покачиваясь в кресле-качалке, читает книгу. Жилье Алгеброва нас мало интересует, а вот то, что время здесь как бы остановилось в каком-нибудь 59-м или 64 году, — важно. Это можно обозначить фотографиями (Хемингуэй с трубкой, например), подшивками старого «Нового мира», театральными афишами, в подходящий момент может зазвучать безумно популярная мелодия той эпохи…

А л г е б р о в (тихо и восторженно). «У входа эти маленькие существа строят удивительные пирамиды. На самый верх они водружают камень, особенно изящный, чтобы блеск солнца отражался, как…»

Слышен голос, стариковский, тщательно артикулирующий слова: — Борис Андреевич, к вам. Вы в состоянии принять гостей?»

А л г е б р о в. «Каждый день, движимые каким-то непонятным инстинктом, странной любовью к…»

Тот же стариковский голос: — Проходите, нынче поутру они-с были как стеклышко. Ружьецо можете оставить в коридоре, никто шалить не станет. Детей здесь нет-с.

Г о л о с  И г о р я. Возьму с собой.

Г о л о с  С т а р и к а. Как желаете-с.

Г о л о с  И г о р я. Не зайдете со мной на секунду? Хочу, чтоб присутствовали.

Г о л о с  С т а р и к а. А вот это — извините-с. (Шаги.)

И г о р ь. Какие предосторожности!.. (И с этими словами вошел.)

А л г е б р о в. «Одно из самых важных событий на Земле произошло триста миллионов лет назад: рыбы выползли из воды».

И г о р ь. Борис Андреевич.

А л г е б р о в. Что тебе? Ты получишь пять лет. Пять лет зоны. И поражение в правах. Хотя… Нет, тут я преувеличиваю. Поражения в правах статья не предусматривает. Хотя… Хотя, хотя… Я очень занят, не видишь? Ты же образованный, ЛИТМО кончал. Иди своей дорогой. (Опустил глаза в книгу.) Потрясающе! Одни приходят, другие уходят. Как страшно и прекрасно! Длинная дорога, и все мы идем. Плезиозавры, саблезубые тигры, коты… Бесконечный фильм, миллион серий. А потом? Потом опять все с начала. Повтор по просьбе телезрителей. (Взял с блюдечка какие-то зернышки, жует.)

И г о р ь. Слушай, Алгебров, я не могу понять одну вещь.

А л г е б р о в. Вещь?

И г о р ь. За что ты меня ненавидишь?

А л г е б р о в. Ненавижу?

И г о р ь. Конечно.

А л г е б р о в. Я тебя ненавижу, потому что ты — мой враг.

И г о р ь. Почему? (Подошел ближе.) Смотри-ка, миндаль. Откуда такие достижения? (Взял.) Боря, у меня просьба. Не надо писать подметных писем.

А л г е б р о в. Каких?

И г о р ь. Анонимных. Теперь это наказывается. И какой из тебя Красный Петушок? Ты уже старый, порядком общипанный петух.

А л г е б р о в. Не понимаю.

И г о р ь. А чего — не понимать? (Взглянул на книгу.) Вот молодец. Хорошая книга. Богато иллюстрирована: медведи, зайцы. Читай. А писать не надо. Ну, пошел, а то не заглушил мотор.

А л г е б р о в. Я не писал тебе писем.

И г о р ь. А вот это уже зря. Вынуждаешь предпринять кое-какие действия.

Прислонил ружье к креслу, наклонился у этажерки.

А л г е б р о в. Не имеешь права.

И г о р ь. Имею.

А л г е б р о в. Что ты ищешь?

И г о р ь (дернул этажерку, все посыпалось). Куда ты их дел?

А л г е б р о в. Что?

И г о р ь. А где машинка, на которой печатал? Все равно найду.

А л г е б р о в. О чем ты?

И г о р ь. Такие, как ты, непременно оставляют черновики. У тебя тут черт ногу… Где черновики подметного письма? Ты же из этих, из хранителей, ничего не выбрасываешь? (Схватил какую-то тетрадь.) Стихи. Кропаешь? Так и думал. Выводишь меня из терпения, Алгебров. Никакого второго свидетеля нет. Паренек в красном петушке появился позже. Ты же его не привел, как угрожал?.. И стиль письма твой, романтический, лучшее доказательство. И чего я возбудился?

А л г е б р о в. Ты еще здесь?

И г о р ь. Ухожу.

А л г е б р о в. Иди-иди. Ты получишь пять лет…

И г о р ь. Повторяешься.

А л г е б р о в. От тебя уйдет твоя комфортабельная супруга. Отсудит машину. Выпишет с жилплощади. Вычеркнет из списков. Как я тебя ненавижу. Ты отгадал — не-на-вижу.

Схватил Игоря за горло. Игорь сильнее.

Дай стихи. Ты недостоин прикоснуться. Юра — гениальный поэт. Не-на-вижу!

Стихи у Алгеброва.

Г о л о с  С т а р и к а. Успокоительных капель не требуется? Может, дворника пригласить? Околоточного? (Шаги.)

А л г е б р о в. Погорело твое престижное путешествие в Прибалтику?

И г о р ь. Не понял.

А л г е б р о в. Я-то сразу понял! Как только увидел тебя на набережной в тот вечер. (Опять опустился в кресло.)

И г о р ь. Какая Прибалтика? Расшифруй.

В большой коммунальной квартире — ни шороха.

А л г е б р о в. Всего двадцать лет… Были мы. Эдик, Юра, я. Настоящие ребята. Встретились, собрались. И вдруг что-то вспыхнуло. Жизнь… Первая выставка Пикассо. Гитара Окуджавы. Помню, я принес «Новый мир», Померанцев, статья об искренности. Гениально! Где теперь Померанцев? Юра — великий поэт… Ты кто?

И г о р ь. Май нэйм из Игорь. Забыл?

А л г е б р о в. Я был всем нужен. Боря, Боря. Все меня искали… Потом что-то изменилось. И вдруг изо всех щелей полезли такие, как ты. Напористые мальчики с высоким удельным весом. И с такими, как у тебя, крепкими белыми зубами. Вы ели, ели — зубы-то здоровые. И все съели. И я никому не нужен. Никто не ждет. Хотя нет. Юра ждет, Эдик…

Игорь подошел на цыпочках к креслу, взял ружье, пошел к двери.

Я люблю гулять на набережной.

Игорь замер.

Думаю… Ветерок с Невы. После болезни мне легче на ветерке. Грузовики по тому берегу, ровный такой фон. Утешает. И вдруг — хлоп!! Игорек! «Мальборо», светофильтры… Победитель! Свиданье с любовницей? Разработан увлекательный маршрут? Прибалтика, роскошный кемпинг, прогулки за руку к морю, старые замки? Победитель получает все!

И г о р ь. Ну, вот, Боря, стало яснее. А то — Прибалтика, Прибалтика. Попробуй догадаться.

А л г е б р о в. А что еще у тебя может быть в извилинах? Кемпинг, биде, дорогая девка. Я засек тебя сразу. Ненависть с первого взгляда!

Игорь медленно вернулся. Сел. Молчание.

И г о р ь. Слушай, Алгебров. Это очень странная история. Ты сидел там, ну, где ты сидел, на дровах, что ли? А я… Я стоял у решетки. Удачник. Победитель. Зеркальные стекла очков, «Мальборо». Европеец, раскованный, всепонимающий. Великолепный состав крови: лейкоциты, эритроциты, гербициды, что там еще?.. Только этот победитель тоже ненавидел, понимаешь? Ты — меня, а я — того человека, который брел по газону. Слышишь? Ты меня ненавидел за то, что я — победитель, а я его — за что? Ну, за то, что он шел, опустив голову, бормотал что-то, щурился близоруко. За то, что он… Мы с тобой, Алгебров, оказались очень близко, как сейчас. Отпустим друг другу грехи?

А л г е б р о в. Хочешь, чтобы я дал контрпоказания? Дескать, все выдумал?

И г о р ь. Это было бы по справедливости.

А л г е б р о в. Что ты знаешь о справедливости? Справедливость, инженер, не идет вразвес. Отвесьте сто грамм справедливости и, пожалуйста, нарежьте. Справедливость, мой мальчик, она или всеобщая, единая, неделимая, или ее нет вообще. Ешь вот миндаль. Миндаль! И не спрашивай, где достал. Сегодня у меня есть все. По великому древнему обычаю: приговоренному не отказывают ни в чем. Тебе, Игорь, должно быть хорошо. Вся система работала, чтоб тебе было хорошо. Иначе нет смысла. У тебя квартира, красивая супруга, машина.

И г о р ь. Привязался ты к этой машине!

Ходит. Алгебров следит за ним с впервые пробудившимся человеческим интересом.

Не объяснить тебе, вот в чем загвоздка. Ну, понимаешь, я еще работаю, я даже любил свою работу. Не понимаешь? Вот представь такую коробку-семиэтажку с лентами сплошных окон, а в коробке: люди, люди — это мой комплекс, я им руковожу. И у каждого в этой коробке своя жизнь, своя психология, и к каждому нужен подход, а психология все сложнее, разговоров все больше. А еще есть начальничек. Коврижин — фамилия, сволочь фантастическая, приспособленец гениальный, человек для всех времен. Жду, когда объявят кампанию за доброту: опять будет первым…

А л г е б р о в. Я тоже работал. В издательстве, ну, это давно; потом хранителем Монплезира в Петродворце. Люди? Идет толпа, называется экскурсия, и вся эта толпа твердо убеждена, что после царя Ивана Грозного был царь Петр, а потом Николай. Не расстраивайся, Игорь. Плюнь.

И г о р ь. Жена, Ларка!.. Женщина без юмора! Недавно, Боря, я смотрел, как она разговаривает с высшими: легко, со струночкой. В сущности, я ей уже не нужен. Беда в том, Алгебров, что последнее время я словно утратил способность любить. Просто любить. Дядь Мишу еще люблю, старика. Пуделя Красса любил. Зачем-то взял на охоту, он носился-носился и выскочил на рельсы.

А л г е б р о в. Знаешь, иногда я просыпаюсь и не понимаю, что со мной. Те же стены, лепка, голоса детей во дворе. И мне начинает казаться: можно жить. А потом поднимается муть, и я не могу с этим справиться. Я начинаю ненавидеть. Все это мельтешение вокруг, оптимистический трезвон. Последние, кто могли помочь этой стране, — были мы: Эдик, Юра, я. Окуджаву ненавижу! Евтушенко! Чтобы быть достойными — они должны были умереть. Живы — значит, сволочи. (Тихо.) Знаешь, я решил, я больше не поеду на той электричке. Там тропка наискосок, сокращает дорогу. Но эта тропка, она, понимаешь, идет мимо Полимерного завода. Оттуда запах. Мне не нравится этот запах, так пахнет весной на кладбище. Опять эти лестницы, кабинеты. Зачем мне их повторный анализ?

И г о р ь. Конечно, Боря.

Сидят рядом, как братья.

Я тебе завидую, Боря.

А л г е б р о в. То есть?

И г о р ь. Ты — верующий. Веришь в коммунизм образца тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Вера — это, брат, спасение.

А л г е б р о в. Иди. Я устал.

Игорь встал, взял ружье. Алгебров оглянулся.

Чего замер? Беспокоишься насчет набережной? Ладно, я тебя прощаю. Все.

Игорь пошел к двери.

Стой!.. Стой. Ты — усмехнулся!

И г о р ь. Что, Боря?

А л г е б р о в. Усмехнулся! Я видел! Усмехнулся и съел улыбочку! Обработал, дескать, Алгеброва? Будешь всем рассказывать: пятнадцать минут поиграл, Алгебров готов? Куда ты там собрался? Убивать живых тварей? Зайцев, белок? (Вскочил.) Все остается в силе. Ты повернул фанерку и понесешь наказанье. Ненавижу! Ненавижу! (Стал вырывать ружье.)

И г о р ь. Ну-ка, Боря, без шалостей…

З а т е м н е н и е.

Телефонные звонки — квартира Игоря. Вбежала  Т а ш а  в уличной куртке.

Т а ш а. Але, але… Вас слушают!.. Перезвоните, шум…

Положила трубку. Из передней — голоса. Увидев на столе письмо Красного Петушка, Таша схватила его. Вероятно, вспомнив слова отца, сунула в «Венгерскую поваренную книгу». Постелила на стол белую скатерть, поставила блюдо с пирогом.

Т а ш а. Где вы там? Мама!

Вошла  Л а р а.

Тебе не нравится икебана, которую я устроила?

Лара стоит, не снимая пальто.

У тебя такой вид, словно ты вернулась не из загранкомандировки, а из КПЗ.

Л а р а. Прекрати. С первой секунды ты разговариваешь чудовищно.

Т а ш а. Потому что я стараюсь. Даже купила в универсамчике, что послал универсамский бог, шарлотку испекла. А ты — в мечтах. Надеялась все-таки: папик ждет тебя у лифта с белоснежными каллами? Утешься, он занят мужским делом, он добывает в лесу мясо. Свистни такелажнику, он же робкий при тебе. (Кричит.) Николай Никифорович!

Вошел  Н и к о л а й  Н и к и ф о р о в и ч  с чемоданами в ярких наклейках.

Н и к о л а й. Куда водрузить?

Т а ш а. Вот площадка для багажа. Прибытие, отправление. Игорь отбыл, Лара прибыла. Дежурная по вокзалу Таша организует перекус. (Вышла.)

Н и к о л а й. Вас утомила дорога?

Л а р а. Прекрасная была дорога.

Н и к о л а й. Лариса, я з-знаю, вы б-беспокоитесь в смысле следствия. Оно и-идет. Надеюсь, удастся установить и-истину.

Л а р а. Вы, Коля, по-видимому, хороший человек. Но, наверное, привыкаешь к своей работе… Вам не понять, что одно ваше появление вышибает меня из равновесия. Дорогой мой хороший человек. Думаете, меня интересует истина? Тому, кому защемили палец, ему бы вытащить палец и под холодную воду.

Опять телефон.

Л а р а. Але. Игорь? Что Игорь? Ничего не слышно. (Положила трубку.) Что вас смущает в этом деле, Коля?

Н и к о л а й. Когда я мысленно прокручиваю всю историю… Я понимаю: что-то было.

Л а р а. Разве не смешно: что-то было? Это может быть юридическим фактом?

Н и к о л а й. Мне не следовало попадаться вам на глаза. Просто в окно кабинета я увидел, как вы выгружаетесь с этим огромным ч-че… Единственное оправдание — дурное, подлое. Мне всегда хочется вас видеть. Я скажу то, что нельзя. Но я уверен: мы больше не увидимся. Я люблю вас, вы знаете. В вас есть что-то трагическое, не знаю, как объяснить. Какая-то душевная потерянность… (Пошел.) Дело Игоря скоро будет завершено.

Вбежала  Т а ш а.

Т а ш а. Николай Ник… (Нервно.) Я хочу отдать… (Трясет «Венгерскую поваренную книгу».) Чтобы вы знали, что… (Письмо никак не вытряхивается.)

Вошла  Н а д е ж д а  А л е к с а н д р о в н а.

Н а д я. Я набирала и ваш номер, и ваш. Никто не подходил. Час назад мне звонил Игорь Павлович. Он говорил странно. Он говорил про каких-то белых зайцев, которых привезет. Он плел черт знает что. Я не хочу оставаться с этой абракадаброй. Она произвела на меня отвратительное впечатление. Я начинаю верить фантазиям Алгеброва. Я шла к вам, Николай Никифорович.

Телефон.

Л а р а. Але. Да, слышу! Ждали полдня? Что я могу? (Положила трубку.)

Т а ш а. Он не поехал на охоту, он поехал к Алгеброву.

Метнулась к двери. Навстречу идет  И г о р ь.

И г о р ь. Куда? (Рассеянно огляделся.) Расхотелось охотиться. (Ходит.) Извините, Надежда Александровна, за звонок. (Какая-то неотвязная мысль не дает ему покоя. Повесил ружье.)

Л а р а. Что случилось, Игорь?

И г о р ь. Я же сказал — расхотелось охотиться. (Ходит.)

Л а р а. Я должна была остаться с тобой. Крохотный, никому не нужный подвиг. Конечно, ничего бы не изменилось, но…

И г о р ь. Что еще я мог? Предупредил соседа. Не мог же насильно сидеть рядом? Он вдруг как обезумел. (Быстро набрал номер.) Але. Бориса Андреевича. Что?!

Молчание. Все так и стоят в пальто и куртках.

З а т е м н е н и е.

И вот, наконец, кабинет следователя. Собственно, стол, заваленный бумагами, — и все. Быстренько семеня ножками, влетел  Н и к о л а й. Стал наводить на столе порядок. Включил кассетник: он из тех, кому ритмический шепоток помогает, — ему же лет тридцать, не больше.

Н и к о л а й (напевает). Лаванда!.. Горная лаванда!.. Игорь Павлович! Где вы?

И г о р ь. Друга встретил. Он к одному следователю, я — к другому. Обменялись жизнерадостным афоризмом: «От тюрьмы да от сумы не отрекайся».

Н и к о л а й. Конец года, гранприем. Кого в процесс, кого на волю. Что стоите?

Теперь на столе только одна папка.

Ваша. Довольно пухлая, правда? Смотрите, сколько страничек. (Листает.) В последние дни кое-что прояснилось. Приехала Марина. И кое-что прояснилось.

И г о р ь. Марина — бывшая жена Алгеброва?

Н и к о л а й. Почему жена? Дочка. И у нее уже дочка. Внучка покойного. Они все живут в Новосибирске. Перед смертью Алгебров написал письмо, потом порвал. Марина нашла клочки, сообразила, не выбросила. Мы сложили и получили вполне связный текст. Алгебров пишет, что на самом деле не видел, что было между вами и Сергеем. Он много чего пишет…

И г о р ь. Еще документ. Письмо Алгеброва мне. На сей раз под псевдонимом Красный Петушок. (Протянул.)

Н и к о л а й. Вы всерьез? Красный Петушок — псевдоним вашей Наташи. Она же носит красную вязаную шапочку, петушок, сами ей покупали. Забыли? Она очень испугалась, написав письмо. Прибегала ко мне. Они теперь все подкованы в детективном жанре: если сложите вот эти буквы, над которыми крохотная ненужная точечка, — получите имя и фамилию дочки. Смешно? Она говорила о конфликте с вами, о том, что вы обидели какого-то Эммануилыча, что вся спортшкола смеется… Повторяет «Эммануилыч» через четыре эм, как произносили вы. Представляю, эффектно: «Эм-м-м-мануилыч». Дети и подхватили, они умеют. Вот она и отомстила. Ну, видимо, еще что-то есть?

И г о р ь. Частное определение об отношении подследственного к дочке?

Н и к о л а й. Теперь по существу. Прошло два месяца, Игорь Павлович. Два месяца с того вечера на набережной. Я собрал все факты, которые мог собрать. Факты за вас, Игорь Павлович. Самоубийство Алгеброва косвенно словно бы тоже подкрепляет вашу невиновность. Косвенно…

Положил лист бумаги, что-то пишет.

Алгебров был смертельно болен, я звонил в больницу на Песочную. Горсть таблеток седуксена — конечно, более легкая смерть, чем та, что его ожидала… Вам остается подписать акт о прекращении уголовного разбирательства, и мы распрощаемся. (Повернул листок к Игорю.)

И г о р ь. Прошло два месяца, верно. Я уже немного забываю тот вечер на набережной. Бедняга Алгебров, его смерть как будто заслонила и то событие. Впрочем. Стоит только дотронуться, подумать…

Листок с написанным от руки текстом лежит между ними, как живой.

А хотите, Коля, расскажу, что было на набережной — в действительности? Собственно, по кусочкам я уже рассказывал. И вам, и дома, и Алгеброву, и Наде. Кому я только не рассказывал! Остается сложить. Как вы сложили письмо Алгеброва. Были мы: я, Алгебров и тот человек, Сергей. Алгебров сидел, я — стоял, Сергей шел. Никакого вранья. Никакого вранья. Болела голова, и щелкнул по фанерке — все так, все верно, но не в этом суть. Наде я рассказывал, что в какой-то момент как будто почувствовал: вот-вот случится несчастье. Почувствовал. Она назвала это неосознанным предчувствием. Понимаете — неосознанным? И я ухватился за это слово: «неосознанное». Только на самом деле я все тогда осознал. Прекрасно осознал. И когда он свернул к реке, успел сказать про себя, а может, негромко вслух: «Погибнешь и погибай, черт с тобой. И лучшие люди погибали». Я помню эту фразу четко. Это и есть, Коля, то самое «что-то было»…

Долгая пауза.

Понимаете, Коля, я очень ненавидел. Все последние годы. Пытался остановить себя — и не мог. Во всем видел подвохи, протекцию, игру, что-то низменное. Понимаете? И его, конечно, возненавидел, Сергея, с первой секунды. Просто потому что он попался на глаза. (Вдруг засмеялся.) Вот и я сдался. К твоей радости, Коврижка. Коврижка, Коврижка, Коврижка медовая! Ты-то всегда в форме. Неуязвим, неостановим. А я вот сдался. И что мне теперь до тебя? Может, я тебя больше не увижу? (Вернулся в реальность.) Не знаю, Коля, может, я и прав, может, есть причины для ненависти. Только жить с этим нельзя. Не спасет ненависть. Теперь, Коля, я рассказал все.

Молчание.

Подписывать акт? Или есть соответствующая статья?

Н и к о л а й. Могли остановить. Крикнуть. Может быть, просто сказать. Не остановили. Не крикнули. Не, не, не. Если бы мы расследовали каждый такой случай… Ваше дело, Игорь Павлович, закончено. Подписывайте.

Игорь подписывает. В это время мы видим  Л а р у  и  Т а ш у, они ждут Игоря.

Л а р а (она словно тоже страшно устала). Какие трудные месяцы. И непонятно, что дальше. Будет другая жизнь, это я понимаю. Но какая?

Мы видим  Н а д ю ш у  и  Г а в р ю ш у. На мольберте приколот чистый лист.

Н а д я. Что, Гаврила Романович? Надо восстанавливаться… Пора приниматься за работу. Иначе сойдем с ума. Иди, Гаврюша, вари кофе. Крепкий-прекрепкий. Самый крепкий в мире.

Медленно-медленно Николай и Игорь выходят на улицу. Остановились.

Н и к о л а й. Поеду завтра за город. Отдохну, пофотографирую. Хочу найти место, где видно, как восходит декабрьское солнце. Может получиться неплохой снимок, верно?

И г о р ь (не слышал). Где восходит декабрьское солнце?

Освещена вся сцена: набережная, квартира Игоря, подвал Гаврюши и Надюши, стол следователя, кресло Алгеброва — весь уголок большого города. Света все больше, белого, чуть желтоватого, — как будто это и есть декабрьское солнце.

З а н а в е с.

Л. Разумовская

СОН СТАРОГО ДОМА

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

К о н с т а н ц и я — 82 года.

Н а д е ж д а — 45 лет }

М а р г а р и т а — 36 лет } — двоюродные сестры, родственницы Констанции.

П и с а т е л ь — бывший муж Маргариты, 43 года.

К о л я — их сын, 17 лет.

К о н с т а н т и н  Д м и т р и е в и ч — жилец, музыкант, 30 лет.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч — сосед, 55 лет.

Е в а — подруга Коли, 17 лет.

П о п у г а й.

Д е в у ш к а  в  Б е л ы х  О д е ж д а х.

Д а м ы, м у ж ч и н ы  в о  ф р а к а х, р а б о ч и е.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Старинный петербургский дом, предназначенный на слом. На самом верху, в круглой башне, куда даже не поднимается лифт, живут люди, связанные старинными родственными и неродственными узами. Не один десяток лет прожили они рядом, и потому их отношения между собой представляют сложный сплав любви и ненависти, тоски и отчаяния.

Сцена представляет собой круглый холл. Это как бы общая, громадная, по современным понятиям, гостиная. Направо — дверь в комнату Анатолия Васильевича, налево — в комнаты Надежды, Маргариты и выход на улицу. На заднем плане, в центре, лестница, ведущая на «чердак» — в крохотные низенькие каморки-кельи Кости, Констанции и Коли.

Все герои пьесы выглядят значительно моложе своих лет. Исключение составляет не живущий здесь Писатель, который в свои сорок три года кажется лет на десять старше. Что касается молодой пары — Коли и Евы, — это красивые, здоровые, рослые акселераты. Старинный петербургский дом мертв. Герои пьесы сегодня единственные его обитатели. Их переезд назначен на завтра. Холл заставлен упакованными и перевязанными вещами: ящиками, мебелью, тюками. В центре стоит сверкающий черным лаком концертный рояль, над ним висит хрустальная люстра.

Шесть часов вечера.

Некоторое время на сцене никого нет. Затем раздается птичий дуэт. Это  К о н с т а н ц и я  спускается по лестнице с клеткой в руках. Она пересвистывается со щеглом. Открывает окно, ставит клетку на подоконник.

К о н с т а н ц и я. Вот так-то, дружок, август! А ты говоришь… (Свистит щеглу.) Август… Месяц падающих звезд… (Смотрит в небо.) «И шляпа с траурными перьями… И в кольцах узкая рука…» Хм!.. (Вытягивает пальцы, вздыхает.)

Раздается какой-то странный, нечеловеческий смех. Это смеется  П о п у г а й.

П о п у г а й. Ох-ха-ха-ха-ха! Констанция! Что ты вспоминаешь, Констанция!

К о н с т а н ц и я. Ты глуп, Павлик.

П о п у г а й. Но я не дурак, Констанция, не дурак!

К о н с т а н ц и я. Нет, Павлик, нет… Но иногда ты не очень кстати… как бы это сказать… Это не делает тебе чести, дружок!.. (Перегибается через подоконник, смотрит вниз.) Кис-кис-кис! Кис-кис-кис!.. (Что-то бросает вниз. На ее зов из другой комнаты прибегает большой рыжий кот, трется у ног Констанции.) Ну что, Василий, что? Ты уже свое получил. Получил, рыжая бестия. Рыжая твоя мордуля. Рыжехвостая моя собачка. И не проси, тараканьи твои усы. Тараканище. Таракашечка-букашечка. Ишь хвост распушил. Мяу! Ну что, мяу? Что? (Из кармана фартука выползает маленький котенок.) А ты, мое сокровище, куда лезешь? И ты тоже мяу? Да что это с вами сегодня, ненасытные вы мои погубители-разорители, пенсия-то у меня одна!.. Ох, дети-дети! Завтра мы переезжаем с вами на новую квартиру. Слышите, глупенькие? Завтра мы остаемся с вами одни. Мы будем жить в огромном-преогромном доме, который называется корабль! В огромной-преогромной квартире — шестнадцать метров! Это вам не чердак! Да-с! Не чердак!.. Хотя, дети, если вам честно сказать, мне совсем не хочется уезжать с нашего чердака! Совсем не хочется!..

Слышны быстрые молодые шаги по лестнице. Констанция прислушивается, потом заливается тихим рассыпчатым смехом.

Слышите, кто идет?.. Брысь, я вам говорю, дети, брысь!.. Ох, глупые, глупые! Только смотрят. Ничего не понимают. Ничего!.. Костик идет! Братик ваш старшенький! Чего глазами моргаете? (Констанция мяукнула, коты бросились врассыпную. Констанция смеется, прячется.)

Входит  К о с т я. Ему тридцать лет, но выглядит он значительно моложе. Невысокого роста, стройный и тонкий, он скорее похож на юношу-подростка. У него медленная, словно настороженная походка. Плечи напряжены, голова чуть откинута назад. Он идет осторожно, в любой момент готовый обернуться и встретить опасность в лицо. Костя подходит к роялю, поднимает крышку, задумывается.

П о п у г а й. Сыграй шедевр, Костик!

Костя вздрагивает, руки безвольно падают вниз. Раздается прерывистый смех Констанции.

К о н с т а н ц и я. Ох, простите, Константин Дмитриевич… простите… Ничего не могу с собой поделать… простите…

К о н с т а н ц и я  выходит из-за угла. Костя сидит за роялем, покорно наклонив голову. Его длинные красивые пальцы музыканта скорбно опущены вниз. Констанция щебечет.

К о н с т а н ц и я. Это мой недуг, Константин Дмитриевич! Недуг! Я и сама чувствую, у меня ненормальный смех… Ничего не могу с собой поделать… Смеюсь, смеюсь, и не могу остановиться… Просто задыхаюсь от смеха, хотя мне совсем не смешно… Это болезнь, Константин Дмитриевич, это болезнь… Ах, Константин Дмитриевич!.. Ах, Константин Дмитриевич!.. Вы бледны, интересны… Вы очень интересны, Константин Дмитриевич… Но я вас осуждаю! Да, да, да! Осуждаю! Вы — молодой человек, а живете так замкнуто, одиноко! Отчего вы не женитесь, Костик? Милый Костик, вы живете у нас десять лет, мы привыкли к вам как к родному, но, право, было бы лучше, если бы вы женились. Голубчик, у вас начинают редеть волосы, женитесь, а? Хотите, мы вас сосватаем? В вашем возрасте, Костик, нельзя быть таким… монахом! Я ни разу не видела вас с женщиной, это нехорошо. Я надеюсь, Костик, вы чувствуете себя у нас как дома? Вы не обычный квартирант, Костик, нет. Мы сроднились с вами всей душой. Я люблю вас как внука. Даже странно, что завтра… А куда же вы денетесь, голубчик? Вы нашли себе комнату? Милый, переезжайте пока ко мне!

К о с т я (встает, почтительно целует Констанции руку). Благодарю вас! (Поднимается по лестнице к себе.)

К о н с т а н ц и я. Костик! Костик! Ваши рубашки! Я погладила вам рубашки! Я сейчас принесу!

К о с т я (оборачиваясь на лестнице). Благодарю вас.

Констанция исчезает. Из своей комнаты выходит  К о л я  и встречает Костю на лестнице. Это рослый красивый мальчик в джинсах. Костя рядом с ним выглядит хрупким подростком. В руках у Коли шпага, которой он время от времени производит различные манипуляции.

К о л я. Добрый вечер, Константин Дмитриевич. Я ждал вас.

К о с т я (неуверенно). Добрый вечер…

К о л я. Константин Дмитриевич, завтра мы разъедемся, и я хотел сказать вам… Я давно наблюдаю за вами, Константин Дмитриевич.

К о с т я (испуганно). Да? Зачем?..

К о л я. Вы влюблены в мою мать.

К о с т я (с ужасом). Это… неправда!

К о л я. Это правда, Константин Дмитриевич. Странно, что вы краснеете? Я хочу сделать вам предложение. Ну вот, а теперь побледнели. Слушайте, отчего вы не женитесь на моей матери? Вас смущает разница в возрасте?

К о с т я (подавленно). Не-ет…

К о л я. Тогда что? Видите ли, моя мать из породы долго не стареющих женщин. У нее спортивная фигура, густые волосы и отличные зубы. (Костя что-то протестующе забормотал.) Но одиночество ей явно во вред. Еще немного, и Маргарита может превратиться в ведьму. Вы взираете на нее как на божество, а женщине нужно только одно, чтобы ее любили. Из любви к матери я делаю вам предложение. (Пауза.) Понимаете, я поклоняюсь Вечной Женственности. Моя мать могла бы быть ее воплощением, но она Маргарита без Мастера, понимаете? «Мастер» — это мой отец. Так она считает. (Смеется.) Он сбежал от нас, когда мне исполнилось два года. Еще немного, и Маргарита превратится в ведьму, спасите ее, Константин Дмитриевич!

К о с т я. Я… Я н-не знаю, как ко мне относится Маргарита Ивановна…

К о л я. Я уверен, она давно ждет от вас признания.

К о с т я. Мне казалось… Это так нереально… Маргарита Ивановна всегда с таким почтением относилась к Писателю… Мне казалось… она любит… она не может никого полюбить…

К о л я. Что вы! Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Писатель нас бросил, и он давно уже превратился для нас в миф. Перед мифическим персонажем благоговеют, но его нельзя любить как живого человека.

К о с т я. Это невероятно! Это фантастично, что вы говорите!.. Мне казалось. Маргарита Ивановна… все еще его ждет… Все еще надеется, что он вернется…

К о л я (смеется). А вот это уже действительно фантастика! И потом Маргарита ждет совсем не Писателя, а… Кого-нибудь! Понимаете? Почему бы не вас?

К о с т я. Коля! Коля! Вы… Люцифер! Это нереально, что вы говорите! Этого не может быть!

К о л я (сердито). Ну знаете! Наше поколение ругают за разные грехи, но посмотрите, насколько мы свободнее вас и напрочь лишены комплексов! А у вас… даже музыка ваша, я давно собирался вам это сказать, какая-то несвободная, зажатая. Словно вы постоянно чего-то боитесь. В вашей музыке мне всегда видится ваш загнанный под диван страх. Чего вы боитесь?

К о с т я. Не знаю… Это, очевидно, природа… Мироощущение… Бессознательные процессы… Иногда я чувствую в душе такую радость, подъем, но стоит мне сесть за рояль, как из-под рук выскакивают одни жалкие, жалобные всхлипы, полузадушенные вопли и плачи одинокой истерзанной души… Отчего это, я не знаю…

К о л я. Константин Дмитриевич, у вас дефицит положительных эмоций. И отсутствие физической культуры. Хотите, я научу вас фехтовать?

К о с т я. Ах нет, что вы!

К о л я. Я пошутил. Нет, серьезно, примите мое предложение, и все переменится для вас. Я вам не сказал еще одного обстоятельства. У меня есть девушка, и я ухожу к ней. Знаете, как ее зовут? Ева!

К о с т я. Ева?

К о л я. Да, Ева. Я — Люцифер, а она — Ева! (Смеется.) Так что вам не придется испытывать еще и комплекс отчима. Вы будете только мужем Маргариты. Это замечательно! Муж Маргариты!

К о с т я. Коля! Коля! Неужели вы думаете… Неужели это возможно, Коля?

К о л я. Конечно.

К о с т я. Благодарю вас! Благодарю вас! Я сегодня же… Сегодня же все скажу Маргарите Ивановне. Объяснюсь! Да! Сегодня же! Благодарю! (Поднимается к себе.)

Коля съезжает по перилам лестницы вниз, фехтует с воображаемым противником.

П о п у г а й. Прочти шедевр, Коля.

К о л я. Ты, Павлик, дурак!

П о п у г а й. Не ломайся, Коля, прочти, это дурной тон.

К о н с т а н ц и я (неожиданно появившись). Прочти, Колечка, прочти. (Шепчет.) На меня можешь положиться, я никому не скажу. Тайна! О, я понимаю! Марго и Надин этого не поймут, но я, я тебя понимаю! Мне ты можешь довериться! Я люблю сочинителей. Ты хочешь прославиться, как твой отец. Не протестуй! Я знаю, знаю! Скажи мне, что ты сочиняешь? Роман, да? Роман! Или нет, историческую повесть, угадала? А? Не скрывай от меня, миленький. Я узнаю сочинителей за версту. По запаху. Как собака. У них (принюхивается) особый запах. Да, особый запах. Особенно у талантливых сочинителей. Как у тебя.

К о л я (разговаривает с ней чуть насмешливо). Я пишу поэму, бабуля.

К о н с т а н ц и я (стонет). Ах, он пишет поэму! Ах, ах! Он пишет поэму! Ну прочти же мне свою поэму! Прочти! Я умираю от любопытства! Ну хоть кусочек! Хоть две строчки! Всего лишь две маленькие строчечки. Две малюсенькие строчулечки…

К о л я (подает тетрадь). Пожалуйста.

К о н с т а н ц и я (отбегает в дальний угол с тетрадкой, читает. Потом заливается радостным смехом). Это талантливо, талантливо… Это почти гениально…

К о л я (весело). Если это талантливо, отчего ты смеешься?

К о н с т а н ц и я. Потому… потому что… от радости… Когда я вижу что-нибудь талантливое, я всегда смеюсь. Это от радости. Не волнуйся, дружок. От радости… (Снова заливается смехом.)

К о л я (смеясь). Знаешь, бабуля, ты, пожалуй, прочти все. Я тебе доверяю. У тебя есть вкус и культура, впитанная…

К о н с т а н ц и я (сквозь смех). Есть! Есть!.. И вкус есть!.. И культура!..

К о л я. Я ухожу, бабуля. Скажи маме, мне нужно с ней поговорить. Когда вернусь. (Целует Констанцию, убегает.)

Констанция уткнулась в тетрадку, но сквозь Колины каракули ей чудятся другие строки. Их она и произносит вслух так, как читали стихи драматические артистки начала века: «И каждый вечер, в час назначенный, Иль это только снится мне, Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне…»

Звякнула стеклянная посуда. Из своей комнаты крадучись вышел  А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Это моложавый еще на вид мужчина. У него внешность Эйнштейна. Седые волосы чуть длиннее обычной нормы. Он элегантен и смешон.

К о н с т а н ц и я (подозрительно). Анатолий Васильевич, что это у вас звенит?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (замирает). Бутылки… (Поспешно.) Из-под кефира…

Пауза.

К о н с т а н ц и я. Фу, голубчик, вы меня напугали… Я подумала… Боже мой, как вы меня напугали.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (печально). Констанция Львовна, мне нельзя. Мне вшили ампулу. (Констанция вскрикивает.) Не пугайтесь! Это совсем не больно. Только при этом нельзя пить. Ни капли.

К о н с т а н ц и я. Да, да… Только я боюсь… Голубчик, я так боюсь…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (качает головой, с улыбкой). Нет. Вот уже неделя, как она перестала мне сниться. Я сплю сном ангела.

К о н с т а н ц и я. Вас вылечили и от сновидений?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Мне запретили читать газеты и смотреть телевизор. Временно. Теперь мне могут присниться только старые сны о прошлой войне. Я не боюсь их. Я знаю, что это сон. Вот только, знаете, я все равно ее чувствую…

К о н с т а н ц и я. Что?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Боль мира…

К о н с т а н ц и я. Боже мой!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Я просыпаюсь утром от уколов в сердце. И серенький рассвет смотрит в мое окно, и какой-то однообразно жужжащий противный звук на одной ноте лезет мне в ухо. В голове становится прозрачно и пусто, и тогда я ощущаю ее. И я знаю, что она пришла, чтобы забрать мое сердце. Я слышу стоны умирающих и вопли голодных, и тоска, как липкая жаба, лезет под мое одеяло. Тогда мне хочется пить, пить… Я жажду!.. Но если я сделаю это теперь, ампула, как запоздалая пуля, разорвет мое тело. Но вот что странно. В солнечные дни я ничего не чувствую, кроме покоя. Мне хорошо и покойно.

К о н с т а н ц и я. Дорогой Анатолий Васильевич, вам надо отдохнуть. Голубчик, поезжайте в Сочи. Вы после операции, они вам должны дать.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Это нереально… Начало учебного года… нереально… Я хочу спокойно доработать до пенсии… У меня масса идей… Если бы не та война, я был бы большим ученым… У меня на стенах висят обрывки идей в черных рамках. Это траур по погибшему во мне ученому. Надежда Павловна так и не могла мне это простить…

К о н с т а н ц и я (с остраненной улыбкой). Анатолий Васильевич! Жизнь моя прожита до дна, но я не чувствую разочарования. А только понимание и радость. И чем дольше я живу на свете, тем больше я понимаю жизнь и тем сильнее для меня радость жизни.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. У вас другие сны, Констанция Львовна, другие сны…

К о н с т а н ц и я. Возможно.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Вас не посещают апокалипсические видения…

К о н с т а н ц и я. Мне восемьдесят два года, голубчик.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Я же говорю, совсем другие сны… Надежда Павловна…

К о н с т а н ц и я. Да?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Надежда Павловна… замечательная женщина. Передайте, что мне стыдно… я сожалею… я восхищен… Я восхищался ею всю жизнь…

К о н с т а н ц и я. Голубчик, скажите ей об этом сами! Мне кажется, Надин всегда питала к вам…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Что я глубоко сожалею о том… невозвратном, которое могло бы составить счастье… Передайте… Надежда Павловна не станет меня слушать… Не может простить… Но я победил! Скажите ей, я выиграл наш спор. У меня готово мое изобретение. Сегодня я гений! Ах, если бы вернулся Писатель!

К о н с т а н ц и я. Вернулся Писатель?.. Зачем?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Чтобы отредактировать мою речь!

К о н с т а н ц и я. Какую… речь?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. К человечеству! Что-то вы стали плохо соображать, Констанция Львовна! Разве вы не понимаете, о каком изобретении идет речь?

К о н с т а н ц и я. Понимаю. Понимаю, голубчик, не сердитесь. Конечно же да, вам совершенно необходим Писатель!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Вот видите! Когда с нами жил Писатель, я не чувствовал себя таким одиноким. Конечно, я боготворю Надежду Павловну, но она совсем не хочет со мной говорить. Вот уже пятнадцать лет я живу без единомышленников. У меня такое чувство… такое чувство… что она снова явится сегодня ко мне во сне…

К о н с т а н ц и я. Кто?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Большая война. (Уходит.)

Пауза.

К о н с т а н ц и я (спохватившись, бежит за ним). Анатолий Васильевич!.. Анатолий Васильевич!.. У вас не кефирные бутылки!.. Покажите мне ваши бутылки!..

Сцена некоторое время остается пуста. Слышны тяжелые медленные шаги, по лестнице поднимается старшая сестра Маргариты — Н а д е ж д а. Это нестарая и еще красивая женщина, но какая-то внутренняя черствость, окаменелость лишают ее когда-то столь присущих ей обаяния и женственности. По ее менторскому тону, поведению и манере говорить чувствуется, что она здесь хозяйка. Она привыкла давить на окружающих, и с ней не очень-то уютно. Кажется, что она слишком надежно защищена, но это ощущение обманчиво. Огромным усилием воли и в силу многолетней привычки она держит себя в броне, но это существование — на грани обрыва в пропасть. Остановившись посредине комнаты, она негромко зовет: «Тетя!.. Коля!..» Никто не отвечает. Тогда она, вздохнув, опускается на диван, лежит так неподвижно. Пауза.

П о п у г а й. Что, Надин, устала?

Надежда вздрогнула: «О, господи!» Непонятно откуда донесся сдержанный хохоток Констанции.

Н а д е ж д а. Констанция Львовна!.. Тетя!..

Кудахчущий голос Констанции: «Надин! Ты пришла! Дорогая! Я так плохо слышу!»

Н а д е ж д а. Где вы, тетя?

К о н с т а н ц и я (неожиданно возникнув, как тень). Это ты, Надин! Ты пришла! Дорогая!..

Н а д е ж д а (сухо). Я же просила, тетя. Убирайте за собой птицу.

К о н с т а н ц и я (осторожно). Ты про Сережу?.. Или про Павлика?.. (Надежда, поджав губы, молчит.) Если ты про Павлика, Надин, это жестоко! В моей комнате так мало воздуха и почти не бывает солнца. А Павлик, ты знаешь, Надин, он привык бывать на людях, общаться. Это очень общительная, образованная птица. О Надин! И потом ведь все предопределено. Я и Павлик — все заранее предопределено. Мне нагадали. В глубокой старости я буду жить одна с попугаем. Надо же соответствовать, Надин!

Н а д е ж д а. Хорошо, тетя. Не будем. Только, пожалуйста, не называйте меня Надин. Сколько просить. (Пауза.) Дорогая тетя, вы потеряли чувство времени. Даже во времена моей молодости девушек уже давно звали по-русски.

К о н с т а н ц и я. Хорошо, Надин… О! Но как же мне тебя называть, дорогая? Что делать, Надин, человек живет в том времени, в каком он родился.

Н а д е ж д а. Хорошо, тетя, не будем. Я устала. Итак, завтра переезжаем. Завтра. Вы рады, что у вас теперь будет своя квартира?

К о н с т а н ц и я. О Надин!..

Н а д е ж д а. Во всяком случае, теперь каждый из нас сможет остаться наедине с самим собой и устроить жизнь по собственному своему вкусу. Не правда ли?

К о н с т а н ц и я. О Надин!..

Н а д е ж д а. Честно говоря, меня иногда мучает совесть. Как-то вы сможете там одна?

К о н с т а н ц и я. Надин…

Н а д е ж д а. Впрочем, мы всегда сможем съехаться, не так ли?.. Я устала. В городе снова эпидемия. Слыхали?

К о н с т а н ц и я. Эпидемия? Какая эпидемия?

Н а д е ж д а. Эпидемия стресса. Сегодня в больницу привезли одну молодую женщину. Она кричала. От любви. (Усмехается.) Это безумие. Душа должна быть покойна. Наше счастье в нашем покое… Когда нас покинул Писатель, помните? И Рита два месяца пролежала в больнице, и мы не знали, останется ли она жить, вот тогда я решила навсегда избавить наш дом от эмоций. Вот уже пятнадцать лет мы существуем здесь в полной безопасности, не зная тревог и страстей, которыми живут другие люди. Рита и я… мы обе счастливы. И если бы снова сюда вернулся Писатель, я не пустила бы его на порог! (Улыбается.) В нашем доме покой. Тишина и покой. Иначе я бы умерла.

К о н с т а н ц и я (про себя). Ты умерла, бедная Надин, ты уже давно умерла. (Громко.) Представь, Надин, Анатолий Васильевич пошел сдавать бутылки из-под кефира! Я не поверила собственным глазам. Ему вшили ампулу, знаешь?

Н а д е ж д а. Вшили что?

К о н с т а н ц и я. Ампулу! Ампулу для алкоголиков. И теперь ему нельзя пить. Совсем. Он пошел сдавать кефирные бутылки. Знаешь, Надин, он показался мне сегодня таким необычным, интересным. Очень, очень интересным, Надин! Он велел тебе кое-что передать.

Н а д е ж д а. Что?

К о н с т а н ц и я. Скажи, Надин, как ты относишься к Анатолию Васильевичу?.. То есть теперь?

Пауза.

Н а д е ж д а (медленно). Ко всем алкоголикам я отношусь сочувственно. Как медик.

К о н с т а н ц и я. Но Анатолий Васильевич не алкоголик! То есть он не обычный алкоголик! То есть я хочу сказать, что его болезнь… да, его странная, безумная болезнь, в сущности, глубоко моральна… Она возникла на почве безумной тревоги за судьбы мира!

Н а д е ж д а. У меня нет сил разделять его тревогу, тетя. Я хочу только одного: покоя. Когда я прихожу в свой дом, я хочу покоя.

К о н с т а н ц и я. А если он погибнет? Умрет? Он сказал одну фразу… Я подумала… Мне показалось… Он может умереть…

Н а д е ж д а. Я не могу думать об этом всерьез, тетя. У меня нет сил. Сердце мое мертво. В конце концов, я только пожилая женщина, страдающая от гипертонии. О, как ужасно, ужасно, ужасно болит голова.

К о н с т а н ц и я. Надин! Я сделаю тебе компресс! (Убегает.)

Надежда подходит к счетчику, записывает.

П о п у г а й (задумчиво). Август…

Н а д е ж д а. Что?

П о п у г а й. Загадывай желание, Надин, сегодня ночью будут падать звезды.

Н а д е ж д а (равнодушно). Ты глуп, Павлик. У меня давно уже нет никаких желаний. (Считает.) Семью семь… сорок девять… Шестью восемь… правильно… пятьдесят четыре…

Входит  К о н с т а н ц и я.

К о н с т а н ц и я. Когда человек устал, он не должен решать арифметические задачки. Ложись, Надин, я сделаю тебе компресс.

Н а д е ж д а (ложится на диван). Опять нагорело много света.

К о н с т а н ц и я. О Надин! Но мы уже заплатили за свет!

Н а д е ж д а. Все равно. Сейчас только август. Что с нами будет в ноябре? (Пауза.) Тетя, так нельзя. Все ночи напролет вы читаете толстые романы, а потом весь день спите.

К о н с т а н ц и я (тоненько). Я не сплю, уверяю тебя, Надин, не сплю…

Н а д е ж д а. Поймите, мы не миллионеры. Большую часть жизни мы прожили без мужчин. У нас небольшие жалованья.

К о н с т а н ц и я. Когда ты сердишься, детка, у меня начинает колоть сердце.

Н а д е ж д а. Я не сержусь, тетя. Я очень устаю. В транспорте давка. В магазине давка. Я устаю, тетя, меня надо пожалеть. (Бьют часы.) Шесть. Сейчас придет Рита, и будем обедать.

К о н с т а н ц и я. Ах, Надин, я приготовила сегодня волшебное блюдо! И знаешь, сколько я потратила денег? Три рубля сорок копеек! Всего три рубля сорок копеек! Вы проглотите язык! (Целует кончики своих пальцев.) Там есть всего понемножечку, но всего, всего! Мой бог, кулинария — это мастерство, но экономика, Надин, это искусство!

Н а д е ж д а. Хорошо, тетя, хорошо. Не будем. Пойду умоюсь. (Уходит.)

К о н с т а н ц и я (задумчиво). Вы умрете, говорит, милая барышня, в глубокой древности и в полном одиночестве. Впрочем, у вас будет попугай. (Тихо смеется, потом подходит к окну и, перегнувшись через подоконник, зовет.) Гули, гули, гули, гули! (Сыплет им зерно.)

Входит  Н а д е ж д а.

Н а д е ж д а. Вы ужасно расточительны, тетя.

К о н с т а н ц и я. Ах, Надин, всего лишь горсть зерна!

Н а д е ж д а. Если вы свалитесь с этой башни, от вас останется только мокрое место.

К о н с т а н ц и я (заливаясь смехом). Напротив! Напротив, Надин! Я взлечу, как птица! (С хитрой улыбкой.) Жизнь не кончается с нашей смертью, уверяю тебя, Надин, это было бы так несправедливо! Подумай сама! Когда я умру, душа моя будет парить высоко в небе, но, вероятнее всего, я переселюсь на какую-нибудь звезду и буду мигать вам оттуда.

Н а д е ж д а. Чем мигать, тетя, глазом?

К о н с т а н ц и я. Нет, дорогая, нет. Если я мигну вам глазом, вы не увидите. Надо иметь хорошее зрение, очень хорошее зрение и быть дальнозорким.

Н а д е ж д а. Хорошо, тетя, не будем. Где наш мальчик? Он что, не приходил?

К о н с т а н ц и я. Наш мальчик? Какой мальчик? Ты ведь имеешь в виду Колю? Ты его имеешь в виду? Нет, мальчик не приходил. То есть он ушел. Да, ушел и сказал, что нескоро придет. Он велел так сказать.

Н а д е ж д а. Куда же он ушел? Он не сказал, куда он ушел?

К о н с т а н ц и я. О, разумеется, творить! Это понятно и дураку!

П о п у г а й. Но я не дурак, Констанция, не дурак!

К о н с т а н ц и я. О, Павлик!.. (Смеется, прислушивается.) Т-с-с! Идет! Это Марго!.. Ах, мое волшебное блюдо! (Убегает.)

Н а д е ж д а. Подождите, тетя, я помогу. (Уходит за ней.)

М а р г а р и т а  появляется с букетом алых роз. Она молода и стройна. Тяжелые русые волосы завязаны узлом на затылке. Она чем-то возбуждена. Ее синие глаза потемнели и от расширившихся зрачков кажутся почти черными. Она остановилась посреди комнаты, крепко прижимая к груди розы. Потом, резко повернувшись, подошла к зеркалу и сорвала с него покрывало. И еще с картины. И с кресла. По-прежнему бережно прижимая одной рукой цветы. Вошла  Н а д е ж д а  и остановилась в изумлении.

Н а д е ж д а. Что ты делаешь, Рита?

Пауза.

М а р г а р и т а (страстно). Скажи мне, как я выгляжу, Надя?

Н а д е ж д а. Странно, Рита. Очень подозрительно и странно.

М а р г а р и т а (напряженно). Как я выгляжу, Надя?

Н а д е ж д а. Ты давно уже выглядишь нормально! Но мне не нравятся твои вспыхивающие от непонятного счастья глаза и твоя блуждающая улыбка. В чем дело?

М а р г а р и т а. Ты мне приготовишь сейчас ванну… потом примочки для глаз… маску… мы сделаем мягкий свет… Я надену свое вишневое платье. Надя, дай мне твою, руку, Надя! (Берет ее руку и кладет на грудь.) Ты слышишь, как оно бьется? В первый раз за пятнадцать лет! Что это? Неужели вернулась молодость? (Смеется.) Мне так весело, Надя! Мне кажется, я помолодела на двадцать лет! Все эти годы я жила, ничего не чувствуя, не ощущая, и вдруг яркая вспышка молнии соединила меня с прошедшей жизнью, и я ужаснулась! Как я жила! Как я смела так жить! (Закружилась.) О, какое счастье, какое счастье, как я счастлива, Надя! Как мне хочется жить! (Бежит в прихожую и возвращается с сумкой, выставляет на стол вино, закуску.)

Н а д е ж д а (в оцепенении). Мне не нравятся твои глаза, Рита. Мне не нравятся твои глаза…

М а р г а р и т а (подходит к сестре, значительно). Надя, сегодня звонил Он!

Пауза.

Н а д е ж д а. Кто, Рита?

М а р г а р и т а. Он!

Н а д е ж д а. Звонил Он?

М а р г а р и т а. Да. Он сказал, что сегодня придет.

Н а д е ж д а. Он придет?

М а р г а р и т а. Да. Он сказал, что придет сегодня в девять часов. Он так сказал. Он не должен замечать никаких… усилий. Понимаешь? Все легко, непринужденно. Коньяк… Ты помнишь, он всегда пил коньяк? Шампанское, коньяк, хорошая закуска, цветы, ничего лишнего. Это его стиль.

Н а д е ж д а. Опять! Опять! Те же глаза! Я думала, мы навсегда уничтожили их блеск!

М а р г а р и т а (трясет ее за плечи). Надя! Сегодня звонил Он! Ты понимаешь, что это может означать, Надя!

Н а д е ж д а (кричит). Нет! Нет! Этого не будет! Нет!

М а р г а р и т а (не слушая). Мысли мои разбегаются, и каждая тащит в свою сторону и кричит: я права, слушай меня, слушай меня, слушай меня!.. (Зажимает ладонями уши.)

Н а д е ж д а. Нет! Этого никогда не будет!

М а р г а р и т а (улыбаясь). Это будет… будет!.. Это скоро произойдет. Я уже слышу его шаги… И чувствую его губы…

Н а д е ж д а. Что ты наделала, Рита, опомнись! Неужели ты снова поддашься обаянию его голоса и речей! О, Он обольститель, дьявол, вспомни, что Он сделал с тобой пятнадцать лет назад!

М а р г а р и т а. Дай мне твою руку, Надя! Ты слышишь, как оно бьется? Много лет проспала мертвая царевна в хрустальном гробу, но королевич пришел, поцеловал ее в губы, и она ожила. «Как долго я спала», — сказала царевна. Как долго я спала, Надя! Я хочу проснуться от его поцелуя. Когда я услышала в трубке его голос, я почувствовала укол в самое сердце, и оно так сладко стало болеть, что я не променяю эту боль ни на что в мире!

Н а д е ж д а. Боль! Почему люди всегда предпочитают боль!.. Пятнадцать лет мы жили спокойно, не зная боли, и были счастливы. Там, на улице, свирепствовал стресс — чума нашего века, но здесь мы были в безопасности. В нашем доме были тишина и покой, и стресс не осмеливался проникнуть за эти стены. Мы победили его покоем.

М а р г а р и т а. Я больше не хочу покоя. Сладка боль…

Н а д е ж д а. Сладка боль, пока ты ожидаешь любви, пока ты любима, но вспомни, когда, покинутая им, ты хотела умереть, сладка ли была та боль, несущая в себе яд! (Твердо.) Я не пущу его на порог, Рита! Запомни, я не пущу его на порог!

М а р г а р и т а (с улыбкой). Как это не пустишь?.. Да я и слушать тебя не стану!.. (Начинает распаковывать вещи.) Вот!.. Вот!.. Если бы я могла, я расстелила бы для него красный ковер! И накрыла бы для него белоснежную скатерть! И поставила бы золотой прибор с серебряной чашей! Если бы я могла!..

Н а д е ж д а (закричала). Что ты делаешь, Рита! Ты хочешь, чтобы я снова отправила тебя в сумасшедший дом?

М а р г а р и т а. Пусти меня!

Н а д е ж д а. Ты сошла с ума! Ты снова сошла с ума! Этот человек доведет тебя до смирительной рубашки!

М а р г а р и т а. Пусть! Пусть лучше Он, чем ты! Мы все живем здесь в смирительных рубашках! Ты на всех нас надела смирительные рубашки! Вот так я освобождаюсь из плена! (Разрывает на себе платье.)

Н а д е ж д а. Клянусь памятью нашей матери, которая, умирая, просила меня заботиться о тебе, Рита. Он не войдет в наш дом! Я лягу здесь у порога и буду лежать сторожевым псом, кусать и лаять! Я больше не хочу тех ран, которые несет любовь!

М а р г а р и т а. Бедная… бедная, несчастная сестра моя, ты же не знаешь… Лучше умереть от любви, чем без любви жить! Ты же этого не знаешь… (Надежда вдруг закрыла лицо руками, заплакала. Маргарита потрясенно.) Надя… Ты плачешь?.. Ты плачешь, Надя!

Н а д е ж д а (глухо, сквозь слезы). Неужели это так заметно?

М а р г а р и т а. Надя, сестра моя, ты плачешь…

Н а д е ж д а. Если разобраться, я ведь не совсем старая дева… У меня был роман… Правда, я так и не вышла за него замуж, но ведь у меня был роман!..

М а р г а р и т а. Надя, ты плачешь!.. Я никогда не видела, как ты плачешь, Надя, сестра моя!..

Н а д е ж д а. Что ж, я смиряюсь, смиряюсь. Если судьбе угодно нарушить счастье нашего дома, я смиряюсь… Горе! Горе! В наш дом снова вошло горе!

М а р г а р и т а. Не плачь, Надя, не плачь. Если Он вернется, мы все попадем в рай!

Г о л о с  К о н с т а н ц и и. Райский обед! Райский обед! Уверяю тебя, Марго, такими блюдами кормят в раю! (Входит в комнату, замечает покупки.) О!.. Что это?..

Н а д е ж д а. Обед отменяется, тетя.

К о н с т а н ц и я. Как, Надин, но мое блюдо!

М а р г а р и т а. Тетя Констанция, мы на пороге больших перемен. Будьте готовы к тому, что жизнь наша может измениться коренным образом, и вы, тетя…

К о н с т а н ц и я. Не томи меня, детка, у меня начинает колоть сердце.

М а р г а р и т а. Тетя Констанция, сегодня звонил Он!

К о н с т а н ц и я (осторожно). Кто, Он?

М а р г а р и т а. Он!

К о н с т а н ц и я. О-о-о!.. (Неожиданно выкидывает какое-то коленце.) О-о-о! Что бы это могло означать, девочка, а?

М а р г а р и т а. Я думаю, тетя, скоро мы все попадем в рай!

К о н с т а н ц и я. В рай… На этом свете?.. Ты мечтаешь попасть в рай на этом свете?

М а р г а р и т а. Существует только этот свет, тетя. И попасть в рай можно только здесь. Я это хорошо знаю.

К о н с т а н ц и я. О Марго! Не пренебрегай чудом! Ибо только дураки не подозревают чудесного в жизни. Что касается меня, то я всегда знала, чудо произойдет и Он вернется к тебе, Марго! Я это всегда знала!

М а р г а р и т а. Тетя, вы думаете…

К о н с т а н ц и я. Молись богу, детка, твой час настал. Твой звездный час настал.

М а р г а р и т а. Вы думаете, тетя…

К о н с т а н ц и я. Загадывайте желание, дети. Сегодня ночью будут падать звезды!

Картина вторая

Сцена блистательно преобразилась. Старинные мебель, зеркала, картины распакованы и стоят в живописном беспорядке. Ощущение аукциона и временного, на скорую руку, уюта. Две женщины в вечерних платьях, сиреневом и вишневом, сидят рядышком на авансцене, тихо и напряженно шепчась. Это  Н а д е ж д а  и  М а р г а р и т а. Сейчас они более, чем когда-либо, похожи друг на друга, только у одной по-прежнему тихое, погасшее лицо, у другой радостно-возбужденное, юное.

М а р г а р и т а. И тогда я сказала ему: уходите, я не стану плакать. А если и стану, вы не увидите моих слез. А если и увидите, они не принесут вам боль. А если и принесут, вы скоро утешитесь. Уходите. И он ушел…

Н а д е ж д а. Не надо! Не надо! Не вспоминай!.. Будет гроза. Слыхала? Это гром. Ты слышала гром?

М а р г а р и т а. Тебе показалось, Надя. Небо ясное. Сегодня ночью будет много звезд.

Пауза.

Н а д е ж д а. Этот дурак ее тоже: «Загадывай, — говорит, — желание, Надин, сегодня ночью будут падать звезды!» (Тихонько смеется.)

М а р г а р и т а. Всю жизнь у меня было только одно желание!

Н а д е ж д а. Я тебя понимаю, Рита. Господи, услышь мои молитвы… Как тихо. Отчего это так тихо? Даже не слышно машин. (Пауза.) Опять гремит. Неужели ты не слышишь, Рита? Как бы его не застигла гроза.

М а р г а р и т а. Ерунда. Он приедет на своей машине. Или возьмет такси… У меня озноб. Скажи, не видно, что я дрожу?

Н а д е ж д а. Нет, дать валерьянки?

Пауза.

М а р г а р и т а. Много ночей снился мне один сон. Я держала его в своих объятиях, и слезы мешались с радостью, и я кричала ему: это ты! Ты! Я нашла тебя! Это ты! И я боялась проснуться, и просыпалась, и руки мои сжимали пустоту…

Н а д е ж д а. Перестань… перестань… Зачем вспоминать?..

Пауза.

М а р г а р и т а. Где носится Коля? Я неделями не вижу Колю. Нервный, впечатлительный мальчик. Его нужно было подготовить к встрече с отцом.

Н а д е ж д а. Тетя Констанция говорит, у мальчика способности к литературе. Однако твердая специальность вернее.

М а р г а р и т а. Ерунда. Для сына Писателя любая специальность — верная. Только бы все сбылось! Тогда не будет никаких проблем. Ни для нас, ни для Коли.

Н а д е ж д а. Ты в самом деле мечтаешь о рае?

М а р г а р и т а. Я его выстрадала.

Н а д е ж д а. Дай бог.

М а р г а р и т а. Зачем он позвонил мне, Надя?

Н а д е ж д а. Да кто ж его знает, Рита? Я не знаю.

М а р г а р и т а. Но ведь ты что-нибудь об этом думаешь?

Н а д е ж д а. Чего заранее думать? Приедет — узнаем.

Пауза.

М а р г а р и т а. Я видела этот дом. Говорят, там шикарные квартиры. Огромные комнаты, окна, которые выходят в сад. Но нам совсем ни к чему жить в городе. У него наверняка есть дача.

Н а д е ж д а. Ты полагаешь, Рита, переехать к нему?

М а р г а р и т а (с нервным смешком). Нет, мы будем жить с ним в новой двухкомнатной квартире. Вместе с тобой.

Н а д е ж д а. Не смейся, Рита. К этой мысли надо привыкнуть. (Пауза.) Значит, Он тебе все же намекнул?

М а р г а р и т а. Вот именно, намекнул.

Н а д е ж д а. Тогда другое дело. Раз намекнул, у него есть намерения.

М а р г а р и т а. У него есть намерения. Мы будем жить в его квартире, а летом ты переедешь к нам на загородную дачу.

Н а д е ж д а. Ох, Рита, я буду чувствовать себя так неловко… Если бы согласилась тетя Констанция…

М а р г а р и т а. При чем тут тетя Констанция? Она останется одна.

Н а д е ж д а. Останется одна?

М а р г а р и т а. Конечно, останется одна. Представляю, уголок Дурова в квартире знаменитого Писателя! (Смеется.)

Н а д е ж д а. Не смейся так много, Рита, это к слезам.

М а р г а р и т а. Нет, ты представь: квартиру знаменитого Писателя превратить в домашний зоопарк! (Хохочет.) Он — известный человек! У него общество! И вдруг — коты и говорящие попугаи! Ха-ха-ха…

Н а д е ж д а. Тетя странный человек… (Маргарита смеется.) Я вовсе не хочу ее защищать… (Смех.) Не смейся, Рита, прошу тебя! (Маргарита умолкает.) Я говорю, тетя странный человек, но через две недели ей исполнится восемьдесят три года.

М а р г а р и т а. Что? Возраст? Не смеши меня. Ты посмотри, как она порхает по лестнице, и сравни с собой. Да она еще переживет нас обеих.

Н а д е ж д а. Это верно. Тетя удивительно подвижна.

М а р г а р и т а. Живуча как кошка. Недаром она возится с ними всю жизнь!

Н а д е ж д а. Не говори так, Рита. Ты же знаешь, тетя потеряла всех.

М а р г а р и т а. О, я бы с удовольствием обменялась с ней биографией. Подумать только — первый поэт России целовал ей ручку!

Н а д е ж д а. Тетя много чего пережила потом.

М а р г а р и т а. Ты ведь тоже много чего пережила, верно?

Н а д е ж д а. Я?.. Да. В детстве я пережила войну… и неудачный роман. Тоже никому не дай бог.

М а р г а р и т а. Вот видишь! Одна я, как дура, проспала свою жизнь! (Вскрикивает.) Когда я умерла? Когда я успела умереть, скажи мне, Надя, когда?

Н а д е ж д а. Ты тоже намучилась, Рита, не кричи. Каждому свое.

М а р г а р и т а. Вот я и хочу получить теперь свое!.. Меня знобит, Надя. Посмотри, как дрожат пальцы.

Н а д е ж д а. Вот, выпей. Принести воды?

М а р г а р и т а. Все таблетки я глотаю так. (Глотает.)

Н а д е ж д а. Как ты ловко! А вот я должна обязательно ее разжевать. Попадаются горькие, а что делать?

М а р г а р и т а. Ерунда. Таблетки надо глотать.

Сверху раздается голос  К о н с т а н ц и и: «Посмотрите, посмотрите, что я нашла!» Она спускается по лестнице с большим запыленным портретом. Это старая фотография Писателя в раме и под стеклом. Красивый молодой мужчина с копной густых курчавых волос. На Констанции длинное вечернее платье неопределенных времен. Вся ее театральная фигура в бархатном, местами повытершемся, платье представляет живой анахронизм, не лишенный, однако, определенного шарма.

К о н с т а н ц и я. Посмотри-ка, детка, что я нашла! Ты должна меня за это поцеловать! Ты должна меня за это поцеловать, детка!

М а р г а р и т а. Не кричите так, тетя Констанция, мы не глухие.

К о н с т а н ц и я. Что? Я не слышу, говори громче! Я же глухая, говори громче! Громче! Посмотрите, что я нашла! Это Он! Я нашла его портрет! Целуй меня, детка, я нашла его портрет! (Ставит портрет на стол, протирает его от пыли.) Сейчас он заблестит у меня, как новый. Пятнадцать лет он пролежал у меня на чердаке, ах, Марго, ты хотела его выбросить, помнишь? А я не дала! О, я знала, знала, все в мире идет по кругу. Да, да, все возвращается на круги своя. Хороши бы мы были, если бы не сохранили его портрет. Что бы Он подумал о нас, детка, а? (Кончив вытирать портрет.) Каков! Красавчик, правда? Я помню, каким Он был красавчиком. А теперь, золотце, выбери ему место.

Отходит, довольная, и стоит в стороне, посмеиваясь и потирая руки. Маргарита и Надежда, не отрываясь, смотрят на портрет.

М а р г а р и т а (переглянувшись с Надеждой). Это удача.

К о н с т а н ц и я (подхватывает). Еще какая, девочка, еще какая! Ты подумай, Он войдет и сразу увидит — его портрет! О, счастье, подумает Он! Значит, все эти годы его помнили, ждали, любили! Да-да, пятнадцать лет священное пламя любви согревало этот дом и эту великодушную, возвышенную женщину, простившую ему все и живущую одной любовью…

М а р г а р и т а (с нервным смехом). Вы полагаете, тетя, что пятнадцать лет можно жить одной любовью?

К о н с т а н ц и я. Детка, я знаю примеры гораздо более длительных привязанностей! Пенелопа и Одиссей… Петрарка и Лаура… Пер Гюнт и Сольвейг…

М а р г а р и т а (смеется). О тетя! Вы всех свалили в одну кучу! Ваши примеры о великой любви… Эти ископаемые чудовища… Эти динозавры… давно не существующие на свете… Ха-ха-ха… Принеси мне воды, Надя. Не понимаю, отчего у меня дрожат руки!

Надежда выходит.

К о н с т а н ц и я (вкрадчиво). И пересохло в горле?

М а р г а р и т а. И пересохло в горле.

К о н с т а н ц и я. И бросает в жар?

М а р г а р и т а. И бросает в жар!

К о н с т а н ц и я. И тяжело дышать?

М а р г а р и т а. Да.

К о н с т а н ц и я (хихикает). Это от любви! Это от любви!

М а р г а р и т а (смеется). От любви! Ну и скажете же вы, тетя, от любви!.. Может быть! Может быть!.. (Резко.) Что это вы так вырядились?

К о н с т а н ц и я. Ты имеешь в виду это платье? Ты ведь его имеешь в виду? О Марго! Если бы я могла рассказать тебе свою жизнь!

М а р г а р и т а. Это долго. Я спросила вас о наряде.

К о н с т а н ц и я. Но как же я могу отделить одно от другого, детка? В моей жизни… в моей длинной-предлинной жизни, которая началась две тысячи лет тому назад… до новой эры… Начало которой мне давно не дано видеть в густой пелене тумана, покрывшей поля и зеленые плащи деревьев…

М а р г а р и т а. Переходите к платью.

К о н с т а н ц и я. Есть одно воспоминание… из многих — драгоценнейшее… Это воспоминание о Нем… О моем Божестве…

М а р г а р и т а. Не продолжайте, тетя, я знаю. В этом платье вы были с ним в вашу последнюю встречу, так? (Констанция кивает). И все последующие две тысячи лет вы, конечно, любили ваше божество. Я угадала?

К о н с т а н ц и я (весело). Всю жизнь! Ты угадала, девочка, всю жизнь!

М а р г а р и т а. Он вас бросил, а вы его все любили, любили, да?

К о н с т а н ц и я. Верно, детка, ты опять угадала. Он меня бросил, а я его все любила, любила… любила!..

Обе весело смеются.

М а р г а р и т а. А где же теперь ваш возлюбленный? Небось помер давно?

К о н с т а н ц и я. Может быть, может быть… Я только знаю, мы встретимся с ним…

М а р г а р и т а (умирает от смеха). На каком свете, тетя?

К о н с т а н ц и я. Все повторяется… Все приходит на круги своя… Мы встретимся…

М а р г а р и т а. Тетя! Тетя! Я спрашиваю, на каком свете?

К о н с т а н ц и я. Что? Я не слышу. Я же глухая. Громче! Громче! Говори громче!.. В старости я буду жить одна с попугаем… Что ты сказала, девочка?.. Мы встретимся с ним. Это я знаю… Кис-кис-кис! (Пошла прочь.)

М а р г а р и т а (кричит вслед). И чтобы никаких кошек! И попугаев! (Про себя.) Старая обезьяна.

Входит  Н а д е ж д а.

Н а д е ж д а. Я растворила здесь две таблетки. Пей.

М а р г а р и т а. Ерунда. (Пьет. Зубы стучат о стакан.)

Н а д е ж д а. Вот гвозди, Рита. Слышишь? Куда мы его прибьем?

Маргарита молча показывает на стену. Надежда влезает на стул, начинает забивать гвоздь.

М а р г а р и т а. Послушай, Надя, может быть, и ты любила кого-нибудь всю жизнь, как тетя Констанция? А?

Н а д е ж д а (приколачивая гвоздь). Что?

М а р г а р и т а. Я говорю, может быть, это только я, как дура последняя, всю жизнь прожила без любви?

Н а д е ж д а. А-а-а… Любви нет… Счастливой любви нет…

М а р г а р и т а. Представь, тетя Констанция рассказала мне анекдот о вечной любви.

Н а д е ж д а. Что?.. Не слышу… Какой анекдот?

М а р г а р и т а. Левый угол выше. О вечной любви.

Н а д е ж д а. О вечной чего? (Кончила прибивать.)

М а р г а р и т а. Который час, Надя?

Н а д е ж д а. Четверть девятого.

М а р г а р и т а. Четверть девятого?

Н а д е ж д а. Да, ровно четверть.

М а р г а р и т а (резко встает и начинает ходить по комнате). О господи, господи, господи! За что такая мука, за что? Лучше бы Он не звонил! Жила бы я себе, жила, как оглушенная веслом рыба, безо всяких желаний, надежд, волнений, день и ночь — сутки прочь, зима-лето — одним цветом. Что Он со мной сделал? Что Он опять со мной сделал, Надя? Зачем Он снова пробудил бесплодные желания в душе — я знаю, бесплодные! зачем — и жажду счастья? О господи, господи!.. (Стонет, как от зубной боли.)

Н а д е ж д а. Я тебя предупреждала. Я тебя предупреждала! Пойду принесу валерьянку. (Уходит.)

По лестнице спускается  К о с т я. Маргарита бросается к нему.

М а р г а р и т а. Константин Дмитриевич! Константин Дмитриевич! Сыграйте мне что-нибудь! Сыграйте!

К о с т я. Я… я не могу… Он расстроен… На нем невозможно играть… Совсем расстроен…

М а р г а р и т а. Ах так! Жаль… Постойте! Куда же вы? Постойте. Что вы все убегаете, Константин Дмитриевич? Поговорите со мной. Мне сегодня хочется говорить… о любви! Вы были влюблены, Константин Дмитриевич? Когда-нибудь?.. Нет? Как жаль! Неужели вы не были влюблены? Мне жаль вас, Константин Дмитриевич! Любить… так хорошо! Скажите, вы верите в приметы? Предчувствия?

К о с т я. Верю.

М а р г а р и т а. О, я знаю, вы хиромант. Взгляните! (Подает ему руку.)

К о с т я. Я не предсказываю будущее… Я могу только сказать, что было и что есть…

М а р г а р и т а (жадно). Что было и что есть! Говорите, говорите же, что вы видите, говорите!

К о с т я. У вас в жизни были… две привязанности…

М а р г а р и т а (быстро). Две? Почему две? Одна! В моей жизни был только один мужчина. Мой муж! (Со смешком.) Знаете, пятнадцать лет назад мы разошлись, но я была верна ему все эти годы! Какая вторая привязанность? Это смешно!

К о с т я. Так написано на вашей руке. Но… вторая привязанность… видите, она проходит в стороне, не пересекая брачную линию… Возможно, вы прошли мимо любви и не заметили…

М а р г а р и т а. Мимо любви? Господи, да что же это! Да разве это возможно? Пройти мимо любви, когда всю жизнь только ее и ждешь, только на нее и надеешься!

К о с т я. Вы могли не заметить, что вас любят…

М а р г а р и т а. Неправда. Если бы меня любили, я бы знала! Знала! Каждая женщина знает, когда ее любят, слышите?

К о с т я. Но если этот человек никогда не говорил о своей любви? Если его любовь была великим молчанием?

М а р г а р и т а. Зачем?

К о с т я. Я… я не знаю.

М а р г а р и т а. Вы лжете! Вы знаете! Знаете! Так не бывает! Отвечайте! Я приказываю вам отвечать! Почему он молчал! Как смел он молчать? Отвечайте!

Длинный звонок в квартиру.

М а р г а р и т а. Господи, что это? (Снова звонок.) Что это, господи? (Звонок. Маргарита с ужасом.) Это Он! (Руки дернулись к платью, прическе.)

К о с т я. Кто?

Появляется  К о н с т а н ц и я, застывает в ожидании.

М а р г а р и т а. Это Он! Писатель! Что же вы стоите? Откройте!

Деревянными шагами Костя идет открывать дверь. Входят  К о л я, с ним  д е в у ш к а.

К о л я. Забыл ключи. Что это? Гостей ждете? Знакомьтесь — Ева.

Е в а. Здравствуйте.

К о л я. Пойдем, я соберу вещи.

М а р г а р и т а (пристально смотрит на девушку.) Коля, мне надо с тобой поговорить.

К о л я. Мне тоже. Только соберу вещи. (Еве.) Пойдем.

Е в а. Я подожду тебя здесь.

Коля кивает и поднимается к себе. Маргарита долго и завистливо рассматривает девушку. Ева красива. У нее длинные пышные волосы. Такой могла быть Маргарита в семнадцать лет.

К о н с т а н ц и я (бормочет). Красива… И эта красива… Все женщины в нашем роду несчастливы и красивы…

М а р г а р и т а. Почему у вас такое странное имя?

Е в а. Моя мать полька. Там так называют. Вам не нравится?

М а р г а р и т а. Нравится. Очень. И вы мне нравитесь. Просто прелесть. Не оторвать глаз.

Е в а. Вы тоже очень красивая.

М а р г а р и т а (польщена). Правда? Я уже немолода.

Е в а. И имя у вас прекрасное. Оно вам очень идет.

М а р г а р и т а. Правда?

Е в а. Мар-га-ри-та.

Пауза.

М а р г а р и т а. Вы дружите с Колей?

Е в а. Дружим? Да, я люблю его.

М а р г а р и т а (со смешком). О, как вы просто говорите об этом. А Коля? Он, наверное, тоже вас любит?

Е в а. Да. Он будет любить меня всю жизнь. Только он сам еще не знает об этом.

К о н с т а н ц и я (приближаясь к Еве). Из библейских женщин я больше всего люблю Рахиль. Знаете ли вы, девочка, Рахиль, мать Иосифа, любимую жену Иакова?

М а р г а р и т а (берет Еву за плечи и отводит в сторону). Не обращайте на нее внимания, детка, ей восемьдесят два года.

Е в а (мягко отстраняясь, отвечает Констанции). Прекрасной женщиной была Рахиль, мать Иосифа и Вениамина, любимая жена Иакова, но все библейские женщины должны склониться пред прародительницей людей. Ибо она, а не Адам, женщина, а не мужчина, сорвала яблоко с древа познания, первой нарушив божественный запрет. Если бы в те времена жили люди, Адам поступал бы как все. Его сознание обыденно, то есть обусловлено авторитетом. Сознание Евы — индивидуально…

К о н с т а н ц и я (бормочет). И эта умна… Столь же умна, сколь красива… Обычно это не приносит счастья…

М а р г а р и т а. Вы читали Библию?

Е в а. Моя мать католичка. Там так принято.

М а р г а р и т а. А вы?

Е в а. Я? Нет. Я поклоняюсь любви и искусству.

М а р г а р и т а. О!.. Когда-то я тоже… Сейчас я, знаете ли, всего лишь ученый секретарь, но когда-то я тоже увлекалась искусством… И я тоже, да, ну конечно же я тоже помню Рахиль… Знаете, каждая женщина в конце концов мечтает стать Рахилью… Но вся штука в том, где взять Иакова? А? (Смеется.) Иаковы, видите ли, перевелись! Я вот тоже всю жизнь любила своего мужа. Это редкость в наши дни, верно? Ха-ха-ха… (Быстро шепчет.) О, как я вам завидую, детка. Вы молоды, красивы, у вас все впереди! Хотите, я открою вам тайну? Сегодня к нам придет мой муж, Колин отец, Писатель! Тсс! Он еще не знает! Я хочу подготовить его к встрече с отцом!

Е в а. Теперь я поняла, отчего вы такая красивая сегодня.

М а р г а р и т а. Сегодня? Разве вы видели меня раньше?

Е в а. Много раз. На улице. С Колей. У вас было погасшее лицо. Углы губ опущены вниз и тяжелый, ничего не видящий взгляд. А сейчас — ваше лицо сияет!

М а р г а р и т а. Вы в самом деле находите меня красивой сегодня?

Е в а. Это от любви. От ожидания любви, Маргарита. (Целует ее.)

М а р г а р и т а. О! Да!.. Я действительно чувствую какую-то любовь. Как приятно! Это любовь? Неужели это любовь? Я думала, что уже никогда не смогу ничего почувствовать! Как приятно! Сегодня придет мой муж, и я чувствую необыкновенную к нему любовь! (Поднимаются наверх к Коле.)

В углу раздается какой-то всхлипывающий звук. Это плачет Костя.

К о н с т а н ц и я. Что? Кто это? Костик, вы? Вы плачете, Костик?

К о с т я. Констанция Львовна! Что мне делать, Констанция Львовна? Она не любит меня! Что мне делать?

К о н с т а н ц и я. Мальчик! Милый! Зачем вы так долго ждали? Зачем? Она была готова… Я знаю! Она была готова вас полюбить! Но зачем же вы так долго ждали?

К о с т я. О, как больно! Дорогая Констанция Львовна! Как я страдаю!

К о н с т а н ц и я. Послушайте… послушайте старую женщину, что скажу я вам, мальчик… Страдание от любви — благо, благо… Пройдет время, и вам воздастся за ваши страдания. Верьте мне, верьте!.. Все от любви! Все в мире от любви! Никогда не жалейте… Любите. И вам воздастся! Только помните, вы — художник. Ваша любовь, ваши страдания должны стать музыкой. Вы должны услышать музыку своих страданий. И тогда люди, любившие, но не услышавшие музыки своей любви, будут искать ее у вас, будут стремиться к вам, будут внимать вам, как богу! Слушайте музыку! Слушайте музыку!..

К о с т я. Я перестал ее слышать. От слез! Я умираю. Без счастья! Мне нужен маленький глоток счастья. Я глохну. Я перестаю слышать музыку!

К о н с т а н ц и я. Пойдем, мальчик, со мной. Пойдем. Я покажу тебе звезды и небо. Нужно чаще смотреть в небо. Древние не забывали подолгу глядеть на звезды. Чтобы не задохнуться в пыли… (Поднимаются наверх.)

Входит  Н а д е ж д а. За ней  А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Надежда Павловна!.. Надежда Павловна!..

Н а д е ж д а (остановилась в гневе). Вы… Вы осмелились заговорить! Вы забылись, Анатолий Васильевич! Я запретила вам обращаться ко мне! Говорить со мной!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Надежда Павловна! Послушайте!..

Н а д е ж д а. Что вам угодно?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (мягко). Мне угодно напомнить вам, что сегодня истек срок нашего договора. Пятнадцать лет назад вы объявили меня сумасшедшим, пропащим человеком, пропивающим последние остатки своего блистательного некогда ума. Вы запретили мне разговаривать с вами, подходить к вам. Пятнадцать лет мы не существовали друг для друга, то есть я не существовал для вас, потому что я вас никогда не переставал чувствовать и любить. Надежда Павловна, я выиграл пари! Я изобрел аппарат. Сегодня ночью я исполню свое предначертание.

Н а д е ж д а. Вы… вы… сумасшедший!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Надежда Павловна, я изобрел аппарат! Сегодня ночью вы увидите его в действии.

Н а д е ж д а. Я… я не верю. Вы сумасшедший! У вас безумные глаза. Это алкоголь!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Надежда Павловна, неужели за пятнадцать лет вы не накопили для меня других слов? Когда-то мы любили друг друга…

Н а д е ж д а. Не смейте! Не смейте всуе вспоминать о любви! Вы! Пренебрегший святой любовью женщины, которая…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Я знаю, я виноват. Столько лет… Неужели вы все еще не можете простить…

Н а д е ж д а. Простить? Разве можно простить свою загубленную жизнь? Ведь она одна!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (торжественно). Надежда Павловна! Мы стоим перед лицом вечности. И звезды, которые древние понимали лучше, чем мы, смотрят теперь на нас, и никто не знает своего часа! Но та волна, которая смоет бесчисленные песчинки моего поколения и упокоит их на вечное дно, уже родилась, и я уже слышу ее грозовой рокот. (Вскрикивает.) След! Мы должны оставить свой след! (Шепчет.) Мой аппарат…

Н а д е ж д а. Сумасшедший… сумасшедший…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Я обращусь ко всему миру, и люди услышат меня! Я передам им свои ощущения, чувства и видения! Я буду говорить как гуманист, поэт и ученый. Я покажу им два мира. Один в огне болезни и умирания, другой — в радостном светлом труде и гармонии искусства. И они поймут, что еще не поздно выбрать! Мой аппарат…

Н а д е ж д а. Его аппарат! О, боже! Зачем я слушаю! Какое мне дело!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. О, вы не можете так думать, Надежда! Я же помню, я помню, как мы вдвоем мечтали спасти человечество! Я же это прекрасно помню!

Н а д е ж д а. Господи, да что это он все выдумывает! Жалкий вы, сумасшедший вы человек! Никогда! Никогда я не думала ни о каком человечестве! Слышите? Никогда! Двадцать лет я думала только о вас! О вас и о себе! Дни и ночи, тысячи часов только о вас и о себе! (Уходит.)

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Надежда!.. Надежда Павловна, остановитесь!.. Ушла! (Вздыхает.) О Нимфа! О Нимфа Петровна, ты ведь это понимала… Или мне это только так кажется теперь?.. (Уходит.)

Сверху раздается звук разбитого стекла. На лестницу выбежал  К о л я, за ним  М а р г а р и т а  и  Е в а.

М а р г а р и т а. Зеркало! Зеркало! Он разбил мое зеркало!

К о л я. Смотрите, папочка вас опять надует!

М а р г а р и т а. Он разбил мое зеркало! Циник!

К о л я. Я-то думал, для кого этот аукцион, эта выставка, эта распродажа старого трухлявого барахла! (Бьет носком ботинка по креслу, из него выскакивает пружина и сыплется ветошь.) Неужели это гнилье вы еще собираетесь везти с собой? Отдайте его лучше вашему гению, умирающему от ностальгии!

М а р г а р и т а. Циник! Эти вещи!.. Им нет цены!.. Это памятник ушедшей культуры!.. Твой отец… Да, твой отец гений! Он это понимает! Ты даже не прочел ни одной его книги!

К о л я. Какой?.. Какой книги?.. Он же ничего не написал за пятнадцать лет, кроме трех брошюр! Вы сильно преувеличиваете его известность!

М а р г а р и т а (задохнувшись от гнева). Неправда!.. Ты же не знаешь! Ты же ничего не знаешь!.. У твоего отца мужественная интеллигентная проза… В лучших традициях… русского критического реализма… Я одна знаю! Я!.. Мы начинали… Он начинал… Роман!.. Это была наша тайна! Наша гордость!.. Твой отец… Я боготворю его! Конечно же он уже написал свой великий роман!.. Три брошюры!.. Ты лжешь! Лжешь! Ты клевещешь на своего отца! Вы все готовы его затравить!.. У него есть позиция, и он умеет ее защищать! Он знает, что любит и что ненавидит! А что любишь ты, ничтожество? Что волнует тебя?

К о л я (насмешливо). Меня волнуют спорт, секс и музыка.

М а р г а р и т а (растерянно). Что?

К о л я (раздельно). Я люблю смотреть хоккей, слушать рок-музыку и спать с женщинами… моложе тридцати лет.

Маргарита подходит к Коле и дает ему пощечину.

Е в а (обнимает Маргариту). Простите его, Маргарита. Он мальчик. Он глупый. Простите.

М а р г а р и т а (не обращая внимания на слова Евы, мстительно). Ты забыл еще одно. Еще одно ты забыл — стихи.

К о л я (серьезно). Да. И стихи тоже.

М а р г а р и т а (разражаясь смехом). Только ты напрасно надеешься стать поэтом! Бездарь! Ты думаешь, кому-нибудь интересны твои глупые стишки о свободной любви? Ха-ха! Не волнуйся, я читала твой бред. Это бред, что ты пишешь! Жалкий лепет и бред! Запомни, у гениальных отцов не бывает повторений! (Сжимает кулаки.) Если бы не ты!.. Если бы не ты!.. Он никогда не бросил бы меня, если бы не ты!

К о л я (кричит). Мама! Мама! Посмотри на себя в зеркало, мама! Ты сейчас превратишься в ведьму!

М а р г а р и т а (в ужасе). Нет! Нет! Нет!

Е в а. Простите его, Маргарита. Он мальчик. Он сказал глупость. Простите.

М а р г а р и т а (дрожит). Он не должен со мной так обращаться! Он не должен со мной так обращаться!

Е в а. Мы остаемся, Маргарита. Мы будем ждать Писателя. Мы остаемся. (Гладит ее по волосам.) Добрая Маргарита… Красивая Маргарита… Прекрасная Маргарита… О Маргарита…

Маргарита успокаивается, и в наступившем мгновении покоя вдруг начинают на разные голоса петь и звучать старинные часы в доме. На лестнице появляются  К о н с т а н ц и я  и  К о с т я. Все зачарованно слушают этот необычайный оркестр.

Н а д е ж д а. Девять.

М а р г а р и т а. Они спешат.

К о л я. Я поставил их сегодня утром.

М а р г а р и т а. Они все равно спешат. За сутки они уходят вперед на полчаса.

Каждый смотрит на свои часы.

М а р г а р и т а. На моих часах без тринадцати.

Н а д е ж д а. Без пяти.

К о л я. Семь минут десятого.

К о н с т а н ц и я. Восемь! Еще только восемь часов! (Встряхивает часы.) Впрочем, они остановились. (Смеется.)

М а р г а р и т а. Раз он сказал, в девять, он придет в девять. По нему можно было проверять часы.

Н а д е ж д а. Пунктуальный человек.

М а р г а р и т а. Это у него от немцев. Одна из его бабок была немкой. У него на четверть немецкой крови, ты ведь знаешь, Надя.

Н а д е ж д а. Вежливый, вежливый, аккуратный.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (появляясь, шепотом у Констанции). Кого здесь ждут? Вы не скажете, кого здесь ждут?

К о н с т а н ц и я. Писателя. Тс-с-с!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (заливаясь смехом, садится на ступеньку лестницы). Господи! Я же знал! Я же это прекрасно знал, Господи! Моя речь! Он отредактирует мою речь! (Счастливо смеется.)

К о л я (мечтательно). Однажды папа купил мне эскимо, и мы ходили с ним в зоопарк.

Н а д е ж д а. А?

К о н с т а н ц и я. Это фольклор.

К о л я. Что?

К о н с т а н ц и я. Устное народное творчество.

М а р г а р и т а (расслабленно). Вряд ли ты это можешь помнить, Коля. Когда мы расстались с твоим отцом, ты был совсем маленький.

К о л я. Нет, помню.

Н а д е ж д а. Господи, что это, опять гром?

М а р г а р и т а. Это не гром, это машина.

К о л я. Не машина, а самолет.

Пауза.

К о н с т а н ц и я. Звезда! Смотрите, смотрите, звезда! Загадывайте скорее желание, дети, сегодня ночью будут падать звезды!

Все бросаются к окну. Свет на сцене постепенно гаснет, и зажигается ночной купол звездного неба. Видно, как медленно падает звезда. Ее провожает робкий, еле слышимый хор голосов:

— Господи, сделай так, чтобы он вернулся ко мне!

— Хочу стать великим поэтом!

— Спасти мир! Теперь мы вместе будем спасать мир!

— О Маргарита! О Маргарита! О Маргарита!..

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина третья

Ночь. Все лампы зажжены. На сцене  т р и  ж е н щ и н ы, застывшие в неподвижных позах ожидания.

Н а д е ж д а. Я говорила, будет гроза. Если начнется дождь, Он не придет. Я загадала.

К о н с т а н ц и я. Кап, кап, кап…

Н а д е ж д а. Скоро полночь. Я не могу больше ждать. Надо запаковывать вещи. (Пауза.) Я же говорила — начнется дождь, и он не придет. Я так загадала.

К о н с т а н ц и я. Кап, кап, кап…

М а р г а р и т а. Как вы себя чувствуете, тетя?

К о н с т а н ц и я. А что?

М а р г а р и т а. Просто так.

К о н с т а н ц и я. Нет, не просто! Не просто! Что ты хочешь этим сказать: «Как вы себя чувствуете, тетя?»

М а р г а р и т а. Вы всегда так рано уходите к себе спать.

К о н с т а н ц и я. Нет, дорогая, я ухожу не спать, нет, а читать толстые романы, спроси Надин! Стыдись, детка, зачем ты гонишь меня спать? Я еще не настолько выжила из ума, чтобы не знать, зачем ты гонишь меня отсюда. Неужели я настолько стара и безобразна, что не могу посмотреть на знаменитость! Знаете ли вы, кто целовал мне руки?

Н а д е ж д а. Он не придет. Никто вас не гонит, тетя, успокойтесь. Он уже не придет. Он снова обманул нас.

М а р г а р и т а. Это бестактно! Бестактно! Говорить это при мне — бестактно! Я верую!.. Вот и тетя Констанция!.. А у нее нюх!

К о н с т а н ц и я (хихикает). Это называется внутренний голос, дорогая…

Н а д е ж д а. Ничего, ничего… Конечно, он не придет… Сейчас начнем запаковывать вещи…

К о н с т а н ц и я. Кап, кап, кап…

Пауза.

П о п у г а й. Обманул!

Н а д е ж д а (встрепенувшись). А? Что? Что он сказал?

П о п у г а й. Писатель обманул! (Смеется.) Писатель обманул!

М а р г а р и т а (взрываясь). Почему здесь эта дурацкая птица? Я сейчас размозжу ей голову!

К о н с т а н ц и я (бросается к Попугаю). Не надо! Детка, не надо! Умоляю! Тебе вредно… Тебе не идет волноваться… У тебя опять пойдут по лицу красные пятна. Это ужасно, ужасно… Я не могу допустить… О Павлик! Тише, ради бога, тише. Если хочешь жить, Павлик, тише…

П о п у г а й. Но я не дурак, Констанция, не дурак!

К о н с т а н ц и я. О Павлик!.. Прости его, Марго, он не будет! Ты ведь больше не будешь, Павлик, нет? Он не будет, дорогая. Он пошутил.

М а р г а р и т а. Чтобы и духу!.. Устроили! Уголок Дурова! Это квартира, а не домашний зоопарк! Вон! Уберите его сейчас же! Я требую!

К о н с т а н ц и я. О Марго! О Марго! У меня так мало воздуху наверху. Мне приходится сгибаться, чтобы не достать головой потолок. Это при моем-то росте! (Хихикает.) О Марго! Это умная, образованная птица, она задохнется на чердаке, уверяю тебя, ей будет так не хватать общения с вами, с тобой, Марго…

М а р г а р и т а (со слезами). Если Он не придет, тетя, в этом будете виноваты только вы, с вашим дурацким, дурацким попугаем!

К о н с т а н ц и я. О Марго! Какая замечательная машина въехала к нам во двор! Не то «Волга», не то «Чай…», а впрочем, не разберу!

М а р г а р и т а. Где? (Бросается к окну. За ней устремляется Надежда.) Где? Я не вижу! Где?

Н а д е ж д а. Вон, вон там, смотри левее, левее!

М а р г а р и т а. Где? Где? Я не вижу!

Н а д е ж д а. Господи, да ведь это, наверное…

М а р г а р и т а. Да где же, Надя? Я совсем ничего не вижу!

Н а д е ж д а. Не волнуйся так, Рита, смотри левее, видишь? Это, наверное…

М а р г а р и т а (кричит). Вижу! Вижу! Господи, вижу! Приехал! Боже мой! Моя причес… Я же говорила! Приехал! Это Он! Он! Что же мне делать, это Он! Надя! Только не волнуйся! Он сейчас придет! О господи, господи, господи, Он сейчас придет! Как я выгляжу, Надя? Надя, иди встречай… Я немножечко… я сейчас… Тетя Констанция, слезьте с подоконника!.. Костя! Костя! Константин Дмитриевич!

На лестнице появляется  К о с т я.

Садитесь за рояль, Костя. Надя откроет дверь, вы сядете за рояль, а я возле его портрета… вот так… Тетя Констанция, сейчас же слезьте с подоконника!

К о н с т а н ц и я (спокойно). Она уехала.

Н а д е ж д а. Кто?

М а р г а р и т а. Как уехала?

К о н с т а н ц и я. Развернулась и уехала.

Все снова ринулись к окну.

Н а д е ж д а. В самом деле, уехала. Значит, это был не Он.

Пауза. Маргарита молча идет за ширму и ложится на диван. Долгая пауза. Неожиданно сильный удар грома.

Н а д е ж д а. Я говорила… Я говорила, если начнется гроза, Он не придет. Пора запаковывать вещи.

Сильный удар грома. Порыв ветра распахнул окна, взвились занавески. Портрет Писателя падает и разбивается вдребезги. Падение портрета воспринимается как взрыв. Маргарита кричит. Все собираются вокруг разбитого портрета в кружок. Пауза.

Н а д е ж д а. Она истлела… За пятнадцать лет, конечно, она истлела… Я говорила, надо было привязать другую веревку. (Подбирает осколки, уходит.)

М а р г а р и т а. Что же это такое, тетя Констанция? Что же это такое?

К о н с т а н ц и я (шепчет). А ты, деточка, не гордись! Ты, деточка, вниз ступай, позвони. Раз любишь — какая гордость? В мое время, детка, люди не боялись любить. Они клялись в любви до гробовой доски, потом нарушали клятвы, но они тысячу раз были правы, ибо любовь жаждет вечности!..

М а р г а р и т а. Какая любовь! Какая любовь! Высохло у меня все внутри! Выжглось! Нечем любить! Отдохнуть бы! Отдохнуть!

К о н с т а н ц и я (восторженно). Когда любишь, нет гордости, нет стыда! И только свобода, одна свобода, улыбающаяся свобода, с которой ты открыто протягиваешь руку возлюбленному тобой!..

М а р г а р и т а (медленно). Тетя Констанция, скажите, вы совсем уже выжили из ума или что-нибудь понимаете еще? (Пауза.)

Констанция пристально смотрит на Маргариту.

Я спрашиваю, тетя Констанция, можете ли вы воспринимать еще что-нибудь нормальное с высоты вашей древности или вы совсем уже выжили из ума?

К о н с т а н ц и я. Что ты хочешь спросить у меня, девочка?

М а р г а р и т а. Я хочу спросить… спросить… Я хочу спросить, довольны ли вы своей жизнью, тетя Констанция? Ведь вам скоро умирать, тетя Констанция, не страшно?

К о н с т а н ц и я. Я прожила долгую жизнь, детка… Длинную-предлинную жизнь, начало которой давно скрыто под голубым туманом забытых воспоминаний…

М а р г а р и т а. Это я уже слыхала, дальше!

К о н с т а н ц и я. Не торопись, детка. Если спрашиваешь у меня ответ, не торопись… Когда я оглядываюсь назад… или смотрю вперед… что, в сущности, для меня одно и то же… одно и то же… я вижу горные хребты, покрытые извечным снегом… цепи высоких горных хребтов… и благоухающие долины роз!.. А там, в самой дали, в миражной дали полузабытых видений… я вижу райскую страну моего детства… земляничную поляну моего детства… и чувствую вишни на своих губах!.. Деточка моя, за свои восемьдесят два года я видела все, и все испытала, и, если бы мне заново предложили начать жить, я бы сказала: зачем? Ибо нет ничего нового под солнцем, и все ощущения, доступные человеку, прошли через мою кожу и мою кровь… И смерть я видала, много смертей, и голод, и предательство, и страх, тот леденящий страх, от которого седели самые храбрые мужчины… И дети мои рождались и умирали, и, когда я вспоминаю любимых мной, у меня, старухи, все еще разгорается в жилах кровь!

М а р г а р и т а. Довольно! Довольно! Я все поняла! Довольно! Вы говорите о любви!

К о н с т а н ц и я. Полнота бытия — это ли не есть счастье, подумай сама, детка.

М а р г а р и т а. Я все поняла! Я все поняла! Вы говорите о любви! Тетя Констанция! Миленькая! Счастливая! (С заискивающей улыбкой.) Ведь вы счастливая, тетя Констанция, да? Ведь у вас были, наверное, любовники? Ведь у вас было много любовников, да? Ведь вас любили? Скажите, вас любили, тетя, да? Скажите!

К о н с т а н ц и я (с царственной простотой). Меня любили, девочка.

М а р г а р и т а (смеется). А-а-а… Я знала! Знала! Я знала! Почему же я?.. Почему же меня?.. Разве меня нельзя любить?.. Посмотрите! Посмотрите на меня, тетя! Разве меня нельзя любить?.. (Вытаскивает из волос шпильки, волосы рассыпаются по плечам.) Видите?.. А зубы? Посмотрите на мою улыбку, тетя! (Улыбается.) А моя фигура? (Стаскивает платье.) Разве у меня плохая фигура? Разве у меня некрасивые ноги? Смотрите, смотрите, какая великолепная линия бедра! А грудь? Смотрите! Смотрите! Я хочу, чтобы вы посмотрели! Я ношу третий номер бюстгальтера! (Снимает лифчик.) За границей я могла бы позировать для журналов! Скажите, тетя, вам нравится моя грудь?

К о н с т а н ц и я (бормочет). Это лучше спрашивать не у меня, детка.

М а р г а р и т а. А у кого? У кого же мне спрашивать? Мне не у кого спросить! О-о-о!.. (Замечает в зеркале устремленные на нее чьи-то глаза. Маргарита быстро оборачивается и натыкается на обескураженного, остолбеневшего  К о с т ю.) Вы? Вы?.. Что вы здесь делаете? Как вам не стыдно? Подсматривать?

К о с т я. Простите… Я не хотел… Я шел… Меня позвали… Я не хотел… Простите… (Закрывает лицо руками и быстро уходит.)

М а р г а р и т а. Каков, а!.. Подсматривать!.. Наглость какая! Подсматривать!.. Я ему позвоню, тетя! Надо быть активнее! Я ему позвоню! Я ему скажу, что люблю его!.. Что я его жду!.. Что я умираю!.. Что я умираю без него, тетя!.. (Заворачивается в какую-то хламиду наподобие плаща и убегает.)

К Констанции подходит Надежда.

Н а д е ж д а. Тетя!

К о н с т а н ц и я. Да, детка?

Н а д е ж д а. Скажите, тетя, отчего это все наши надежды лопаются, как мыльный пузырь?

К о н с т а н ц и я. Это, дорогая Надин, от страха.

Н а д е ж д а. От страха?

К о н с т а н ц и я. Да. Вы боитесь вложить в вашу надежду страсть. Из страха прогореть.

Н а д е ж д а. Чего зря мечтать? Одна маета. Вон Рита. Жила себе и жила, слава богу. А теперь что? Мечется. Бегает. Пустые хлопоты.

Сильный удар грома. Хлынул дождь.

К о н с т а н ц и я (ликующим голосом). Какой дождь, Надин! Посмотри, какой дождь!

Н а д е ж д а. Я не люблю дождей. В этом городе постоянно идет дождь. Это он плачет над моей несчастной жизнью.

К о н с т а н ц и я (прыгает у окна, как девочка). Крупные, холодные капли дождя в рюмочку… Падают на горячие камни булыжной мостовой… Рюмочкой отскакивают от раскаленных зноем булыжников… Люди раскрывают зонты, закутываются плащами, накрывают голову портфелем… газетой… сумкой… чемоданом…

П о п у г а й. Ха-ха-ха! Чемоданом! Что ты говоришь, Констанция, чемоданом!

К о н с т а н ц и я. Ты любишь дождь, Павлик? Ты любишь дождь?

Н а д е ж д а. Вам хорошо плясать, тетя. Никаких забот. Горсть зерна вашим дармоедам — и никаких забот. Вам хорошо плясать.

К о н с т а н ц и я. Что ж, ты права, детка; какие заботы у одинокой старухи?

Н а д е ж д а. Я смотрю на вас, тетя, и не понимаю. Все вы веселитесь. Все прыгаете. Чему вы радуетесь? Муж ваш погиб, дети ваши погибли. Сами вы тоже едва-едва… Чему вы радуетесь?

К о н с т а н ц и я (тихонько). Мне стыдно сказать, детка, — жизни. Мне это стыдно сказать.

Н а д е ж д а. Мне кажется, я живу давным-давно, лет сто. Но жизни я не ощущаю. Вот помню, в детстве было что-то такое приятное… и смешное… И потом уже, после войны, когда вернулся он, тоже было очень хорошо какое-то время… А что было потом, я уже ничего не помню.

К о н с т а н ц и я (напевает). Дождик, дождик, перестань…

Н а д е ж д а. Потом моя жизнь вдруг потеряла цвет. С вами никогда этого не случалось? Постепенно вы теряете ощущения цвета, вкуса, времен года, будней и праздников… И жизнь ваша превращается в сухой и серый набор равносуетливых и равнобессмысленных дней… Если бы кто-нибудь взялся описать мою жизнь, какой бы это был длинный и скучный роман! (Смеется.)

К о н с т а н ц и я. Не слыхала… Не слыхала… Какой роман?.. Не слыхала… С тех пор, как украли мое золото, я стала плохо слышать… Прошло пятьдесят лет, а я до сих пор не пойму, кому могли понадобиться мои кольца, — у меня такие узкие пальцы…

Н а д е ж д а. Что он вам сегодня сказал, этот ужасный, ужасный человек? (Улыбается.) Когда-то я любила его… Какая тоска… Какой камень на сердце… Помогите, помогите мне снять этот камень… Он тащит меня на дно!

Появляется  А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч с каким-то громоздким аппаратом. Начинает его устанавливать, не обращая внимания на женщин.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (бормочет). Эволюция! Культура! Прогресс! Слащавый сироп девятнадцатого века, я ощущаю его на губах! Нет, дорогие мои, это все уже было! Было! Нужен взрыв! Потрясение! Удар!

Н а д е ж д а. Посмотрите, посмотрите, кого я любила. Всю свою жизнь я любила безумца, спившегося и сошедшего наконец с ума. О, как я любила его!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Нужно встряхнуть беззаботное человечество, равнодушно жующее свою траву и не слышащее, как топор цивилизации уже стучит по вишневому саду их жизни. Нужны пророки! Ибо близок час безумия и огня!

Н а д е ж д а (тихонько). Анатолий Васильевич!.. Анатолий Васильевич!.. Не слышит!.. Странно. Что со мной? Сегодня я не чувствую к нему равнодушия…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. У меня все готово. Отчего не идет Писатель? В России писатель всегда был пророком. Позовите меня, когда Он придет. (Уходит.)

В дверях появляется промокшая насквозь  М а р г а р и т а. Остановилась у порога, затем прошла на середину сцены, и села на табурет, спиной к Констанции и Надежде. С ее мокрых волос и плаща стекает вода. Сидит, съежившись, дрожа от холода.

Н а д е ж д а (в страхе). Что? Что, Рита?.. Что?

Медленными кругами, с улыбкой, к Маргарите приближается Констанция.

К о н с т а н ц и я (тихонько). Его нет, детка, да? Он уехал в командировку?

Н а д е ж д а. Он уехал, Риточка, в командировку?

К о н с т а н ц и я. Отчего наша детка молчит? Он ведь уехал в срочную командировку?

Н а д е ж д а. Значит, это срочная командировка, Рита?

К о н с т а н ц и я (ликующим голосом). Так Он же вернется, детка!

Н а д е ж д а. Почему она молчит? Почему она молчит, тетя?

К о н с т а н ц и я. А я сейчас нашу деточку рассмешу! Рассмешу! Смотри, Марго, фокус! Фокус! Смотри на свою сестричку, детка, фокус!

Подходит к Надежде и начинает вытаскивать из ее платья длинную, яркую ленту, как это делают фокусники.

Н а д е ж д а (смеется). Ой! Ой! Щекотно! Перестаньте, тетя, щекотно!

Маргарита не оборачивается и никак не реагирует на фокус.

Н а д е ж д а. Смотрите, она совсем замерзла и дрожит. Надо дать ей немножечко выпить.

Словно очнувшись, Маргарита достает привязанную к талии веревкой флягу, отвинчивает пробку, наливает, делает глоток. Согревшись, она начинает говорить, словно продолжая прерванный монолог.

М а р г а р и т а. Какой-то прохожий в темноте сунул мне в руки: «Вы простудитесь, — говорит, — пейте!» Ха-ха!.. А я позвонила, я позвонила в те комнаты, окна которых выходят в сад, и мне сказали, что его нет! «Как нет? — спрашиваю я. — Его здесь нет? Или его нигде нет?» — «Его, — отвечают, — вообще нет. Не существует!» (Всхлип.) Я спрашиваю: «Умер, что ли?..» И в тех комнатах замолчали и повесили трубку. А какой-то прохожий сунул мне в руки: «Пейте, — говорит, — вы простудитесь, — говорит, — пейте!» (Смеется.) Ах, тетя, тетя! О, хитрая! (Грозит ей пальцем.) Это вы заморочили мне голову вашей болтовней, вашей глупой надеждой, одурманивающей мозг! Вы и Он! Ведь уж как хорошо-то мне было, мертвой, жить! Ведь уж так хорошо! Так хорошо! А теперь я чувствую одну только боль. Одну только жгучую, нестерпимую боль. Так, наверное, грешников в аду… Сердце у меня болит, тетя, сердце, сердце. Мне даже кажется, что я сегодня умру… Ох нет! Не подходите ко мне. Не говорите со мной. Не мешайте мне. Дайте мне поплакать. Я хочу остаться одна.

Констанция делает знаки Надежде, и обе они на цыпочках отходят и прячутся за мебель. Маргарита по-прежнему льет слезы на табуретке.

П о п у г а й. Не плачь, Маргарита. Не плачь. Не лей свои жемчужные слезы. Они ранят старому попугаю грудь!

Маргарита вскрикивает, подбегает к окну, хватает клетку с попугаем и уносит ее к себе, ставит на пол, и, обхватив ее руками, становится перед ней на колени.

М а р г а р и т а (возбужденно). Скажи, дурак, сколько лет ты сидишь в этой клетке?

П о п у г а й. Я не дурак, Маргарита, не называй меня дураком.

М а р г а р и т а. Хорошо, хорошо! Сколько?

П о п у г а й (печально). Пятнадцать лет, Маргарита.

М а р г а р и т а (пораженная). Как я! Как я! Бедный! Как же тебе, должно быть, скверно жить! Совсем как мне! О, как я тебя понимаю, мой бедный! Ведь ты привык летать себе на свободе со своими подружками, порхая с цветка на цветок под ярким солнцем! Бедная моя птичка, ты тоже живешь без любви! (Шепчет.) Послушай меня, послушай меня! Ты единственный, кто сможет меня понять! Слушай меня, дурак! Мы оба в клетке! Только моя клетка еще поменьше твоей! Я не помещаюсь в ней! Не могу выпрямиться! Вздохнуть! Скрюченная, я сижу в ней, сжавшись в комок, и ее потолок давит на мой мозг, сплющивая его в блин! Нам надо освободиться! Слышишь? Нам надо освободиться! Мне и тебе! Тебе ведь тоже хочется почирикать на свободе? Хочется или нет, дурак?!

П о п у г а й. Хочется, Маргарита.

М а р г а р и т а. А хочешь, дурак, я разобью твою клетку и мы оба вылетим на свободу? Хочешь? (Вскакивает на подоконник и высоко поднимает клетку над головой.)

Н а д е ж д а (с душераздирающим криком). Маргарита-а!.. (Бросается к ней, цепляясь за ее платье.)

И с криком: «Свободен! Свободен!» — Маргарита опускает руки.

Выбежала  К о н с т а н ц и я  и, сложив на груди маленькие сухонькие кулачки, зачарованно смотрит в окно, куда только что улетел ее Павлик. Все замирают. И в наступившей тишине слышен глухой звук упавшей на асфальт клетки. Надежда укоризненно выдыхает: «Риточка!..» Удар грома. Гаснет свет.

Н а д е ж д а (в темноте). Ах ты господи, несчастье какое! Пробки, что ли? Анатолий Васильевич! Костя! Принесите огня! Дай мне со стола спички, Рита, я зажгу свечу. Тетя Констанция, где ваши свечи? Ничего не видать… (Чиркает спичкой.) Сейчас, сейчас… (Зажигает свечу.)

Констанция исчезает в темноте.

Н а д е ж д а. Тетя Констанция, где вы? Куда вы подевались, тетя? Господи, конечно же она побежала вниз. На лестнице темно, не хватало только, чтобы она разбила себе нос. (Горестно.) Зачем ты убила Павлика, Рита? Зачем ты его убила? (Уходит.)

Маргарита одна. Голос Констанции: «Что ты чувствуешь теперь, детка? Я рада, что тебе стало лучше». Тихий смех.

М а р г а р и т а (озираясь по сторонам). Что? Что вы сказали, тетя? Вы где?

Пауза.

К о с т я (шепотом). Маргарита Ивановна!.. Маргарита Ивановна!

М а р г а р и т а (испуганно). А?.. Кто это?

К о с т я. Маргарита Ивановна, это я!

М а р г а р и т а. Кто это?

К о с т я (выходя из темноты). Маргарита Ивановна! Послушайте!.. Не уходите! Не уходите!

М а р г а р и т а (резко). Что? Что вам от меня надо? Что?

К о с т я. Я люблю вас, Маргарита Ивановна! Я люблю вас, Маргарита Ивановна! (Задохнувшись.) О Маргарита, я люблю вас!.. Чудная, дивная, божественная Маргарита… Я люблю вас давно… С первой минуты… Все десять лет… Чудная, чудная, божественная… Моя музыка, мое вдохновение, мое божество… (Замирает.)

М а р г а р и т а (слушает всем телом, как животное. Хрипло). Еще!

К о с т я. О Маргарита, вы возвращаете меня к жизни! Будьте моей женой! Возлюбленная моя! Невеста!.. Сколько раз в безумном бреду, в снах безумных вставало предо мной ваше божественное лицо! О юная невеста моя в снеговом платье! О Маргарита!

М а р г а р и т а (облизнув пересохшие губы). Еще!

К о с т я. О Маргарита! Вы возвращаете меня к жизни! Десять весен подряд я ждал вас! Сиреневые тени шуршали в саду — я ждал вас! Как дерево в предчувствии весенней грозы трепещет на ветру сухими листьями — я ждал ливня! О возлюбленная моя! О Маргарита! (Маргарита возбужденно смеется.) Вы смеетесь? Смеетесь? Это надо мной? Надо мной! О Маргарита!

М а р г а р и т а (нетерпеливо). Нет, нет! Еще!

К о с т я. Вы меня… любите? Любите?.. О Маргарита!..

М а р г а р и т а (возбужденно бормочет). О милый… Глупый… Что же вы молчали?.. Столько лет!..

К о с т я. Я схожу с ума, Маргарита!

М а р г а р и т а. Я могла бы вас полюбить. Мы могли бы быть счастливы. Что же вы молчали? Столько ночей!..

К о с т я (на коленях). О Маргарита! Я хочу умереть! Большее счастье немыслимо!

М а р г а р и т а (опускается на колени рядом с Костей). Счастье — это любовь… любовь… Я люблю вас, Костя!.. (Касается губами его рук и губ.) Я люблю вас, Костя… Пойдемте, пойдемте к вам… Я люблю вас… Пойдемте… (Поднимаются наверх.)

Входит  А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч  с подушкой, за ним  Н а д е ж д а.

Н а д е ж д а. Анатолий Васильевич! Подождите!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Мне хочется спать… Ужасно хочется спать…

Н а д е ж д а. Погодите, одну минуту. Только минуту… Какая странная ночь… Что со мной?.. Душно… Бедная тетя Констанция… Маргарита обезумела… Она выбросила в окно ее попугая… Тетя этого не переживет… Бедная Маргарита… Безумная Маргарита…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (бормочет). Ужасно хочется спать… Простите… (Садится в кресло.)

Н а д е ж д а. Странная, странная ночь… Мне хочется вспоминать… наш дом на улице Рубинштейна, где мы жили до войны и где я впервые встретила вас! Вас!.. Помню, к тете приходила одна дама. «Боже мой, — говорила она, — Констанция! Как вы можете жить в таком пошлом доме!» (Смеется.) Этот дом вошел потом во все справочники мира. Модерн начала века. Тогда это воспринималось иначе… А вы помните, помните ту старуху, говорят, в молодости она была замечательно красива, когда она напивалась, то становилась под окнами тети Констанции и кричала: «У меня в ногах валялся первый поэт России! У меня есть документы!» (Смеется.) О, как давно, как давно все это было! Пока была жива ваша жена Нимфа Петровна, вы ведь держались, верно?.. Вы любили ее… Меня вы уже никогда так не любили. В наши лучшие дни я всегда ощущала зависть к ней. Когда она умерла, вас все чаще стали посещать видения, вы начали пить, и некому было удержать вас… Боже мой, мне ни разу не удалось это сделать! Никогда не удавалось! Моя любовь к вам была так безмерна для меня и так мала и ничтожна для вас, что никогда, никогда мне не удавалось удержать вас, защитить вас… Оттого что вы не любили меня… Помните… помните, я сказала вам, что люблю вас и хочу быть вашей женой, а вы что-то жалко пробормотали в ответ… И душа моя почернела, и сердце превратилось в уголь. Так я и прожила всю жизнь сгоревшей обугленной головешкой. Вот уже много лет я живу как сомнамбула, завороженная покоем равнодушия. Но сегодня… сегодня мне хочется вспоминать… Сердце мое трепещет… Что со мной?.. Или это прощальное дуновение жизни перед ее вечным молчанием? О, как сладостна жизнь, когда сердце может любить!.. Любить! Любить! О, как страстно, как жадно мне захотелось любить! Любимый мой! Хотите, мы уедем вместе? Я перееду к вам в вашу маленькую каморку — и, быть может, там наконец мы обретем друг друга и будем счастливы! Я люблю вас, люблю, люблю!.. (Оборачивается к Анатолию Васильевичу — он спит. Надежда сразу сникает, стареет.) О-о-о! Какое унижение! Какой стыд! Расчувствовалась! Старая безумная карга! Пенсионерка! Джульетта! Посмотри на себя в зеркало! (В отчаянии.) Прошла жизнь! Прошла жизнь!.. (Плачет, потом успокаивается, и лицо ее снова застывает в привычной маске.)

Часы бьют два. Анатолий Васильевич просыпается.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Я, кажется, уснул. Вы что-то говорили… простите… Что вы говорили?

Н а д е ж д а (сухо). Это уже не имеет значения.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Какая странная ночь… Я сейчас уснул и видел во сне наш дом, помните наш старый дом до войны на улице Рубинштейна, куда мы приехали с Нимфой Петровной и где я встретил вас, вас!.. Я любил вас, Надежда Павловна, я любил вас!.. Но, простите меня, ни одну женщину после Нимфы Петровны я не смог бы назвать своей женой. Вы меня понимаете, да?..

Н а д е ж д а (медленно, в маске). Мне это глубоко безразлично!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Да, да, конечно… Вы всегда умели вовремя спрятаться в свой домик, в свою раковинку… В вашей любви ко мне сквозила всегда такая осторожность, словно вы боялись отдать себя до конца. Почему вы боялись? Вы всегда останавливались на полпути, и я никогда не мог понять, любите ли вы меня на самом деле или просто хотите выйти за меня замуж.

Н а д е ж д а. Неправда! Неправда! Вы лжец! Жалкий лжец! Да, я всегда оставляла для себя лазейку, чтобы отказаться от вас, чтобы спрятаться от нестерпимой боли, потому что вы никогда, слышите, никогда не любили меня так, как ее! Двадцать лет прожить рядом с любимым человеком, видеть, как он гибнет, и ничего не суметь для него сделать! Я вырвала свое сердце! Не смейте заставлять меня чувствовать! Я слишком дорого заплатила за покой! Не смейте заставлять меня чувствовать боль! Я ничего не хочу чувствовать к алкоголику! (Убегает.)

Анатолий Васильевич вдруг запел и прошелся по комнате в странном танце.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч.

Тирьям тирьяри, тьям тирьям,

тирьям тирьяри, тьям тирьям,

тирьям тирьяри, тьям тирьям,

тирьям, тирьям, рям, рям!

(Неожиданно он кого-то замечает в углу комнаты.) А-а-а… Ваше величество!.. Вот и вы… Сюда, сюда, в это кресло… За мной?.. За мной?.. Уже?.. Что ж, я готов… Как солдат… Вот только… Ну да все равно!.. Может быть, выпьем?.. (Идет к столу, наливает две рюмки вина.) Только погоди, погоди, не сейчас. Я еще хочу протянуть до утра! (Оборачивается, но вместо привидения в кресле сидит Констанция. В руках у нее мертвый попугай, завернутый в тряпочку. Анатолий Васильевич смеется, ставит рюмки на стол.) Ха-ха-ха… Дорогая Констанция Львовна! Я принял вас за сме… простите, я принял вас за привидение! (Смеется.)

К о н с т а н ц и я (бормочет). Безумная Маргарита… Она убила моего Павлика… Когда женщину не любят, она становится безумной и даже может убить… Бедная Маргарита… она убила моего Павлика…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Ерунда! Скоро мы все будем убиты! Все, до одного!

К о н с т а н ц и я. Не понимаю… О чем он говорит… Не понимаю…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. О Большой Войне!

К о н с т а н ц и я. Не понимаю… Ничего не понимаю…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (устанавливая аппарат). Надо спешить! (На ухо Констанции.) Она уже приходила. За мной! Надо спешить! (Берет в руки микрофон, торжественно.) Констанция Львовна! Исторический момент настал! (Включает микрофон.) Люди! Братья! Земляне! Почему он не работает? Почему он не работает? Я же все рассчитал!.. Люди! Люди! Братья! Вы слышите меня, братья?.. Земляне! Вы меня слышите?.. (Бросает микрофон.) Почему он не работает? (Задыхающийся смех Констанции.) Что? Что? Кто это? Кто смеется?

К о н с т а н ц и я. Отключили! Свет! Свет отключили!

Анатолий Васильевич равнодушно складывает свой аппарат, укладывается в кресле и засыпает. Сверху доносится прерывистый затихающий смех Констанции. Потихоньку входят  К о л я  и  Е в а.

Е в а. Никого.

К о л я. Я же говорил, папочка их снова надует.

Е в а. Бедная Маргарита.

К о л я. Пойдем ко мне. Скоро рассвет.

Е в а. Возьми это.

К о л я. Яблоко? Где ты взяла?

Е в а. Там, в саду.

К о л я. Сумасшедшая! А если бы увидел милиционер?

Е в а. Ешь.

К о л я. Да оно совсем зеленое. Кислятина, тьфу!

Е в а. Не бросай! Ты должен его обязательно съесть. Прежде, чем мы поднимемся к тебе.

К о л я. Зачем?

Е в а. О глупый мальчик, которому все нужно объяснять! Я так хочу. Ешь!

К о л я. Пожалуйста, если ты хочешь… (Жует яблоко.) Ну, съел. (В изумлении.) Что это? Ты колдунья, Ева? Что это за яблоко? Ты колдунья!

Е в а. Что ты чувствуешь? Что? Скорее!

К о л я. Это… невозможно передать словами! Какая-то ясность… свет!.. И жажда знаний!.. О Ева! Словно упала пелена с глаз! Мне кажется… это любовь!

Ева вскрикивает и бросается к нему на шею. Они целуются и поднимаются наверх. Входит  Н а д е ж д а. Подходит к креслу, в котором спит Анатолий Васильевич, долго смотрит ему в лицо, потом опускается на пол у его ног.

Н а д е ж д а (негромко). Тетя Констанция.

К о н с т а н ц и я (сразу откликаясь). Да, детка?

Н а д е ж д а. Они пошли наверх?

К о н с т а н ц и я. Кто? Кто пошел? Кого ты имеешь в виду?

Н а д е ж д а. Молодые.

К о н с т а н ц и я (хихикая). Молодые? Молодые пошли! Молодые наверху!

Пауза.

Н а д е ж д а. Дай бог! (Медленно, усмехаясь.) Когда-то, давно, много веков тому назад, я тоже хотела огромного и недостижимого счастья — делить хлеб за одним столом с возлюбленным и, встречаясь с ним глазами, видеть в них ответное желание и любовь! Я была наивна. Я слишком многого хотела от жизни. Теперь я это понимаю… (Шепчет одними губами.) Дорогой мой… Дорогой мой… Дорогой мой…

Слова ее гаснут в ночи и, как догорающие угли костра, покрываются пеплом…

Картина четвертая

Глубокая ночь. Темно. Чуть освещена фигура  К о н с т а н ц и и. Кажется, будто она подвешена вверху и сидит непонятно на чем, как птица на ветке, с завернутым в тряпочку попугаем. А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч  остался на прежнем месте. Свернувшись в кресле, он глубоко спит, но Надежды уже нет с ним рядом. Дверь из комнаты Коли отворилась. По лестнице стремительно сбежала вниз  Е в а, натолкнулась на кресло, вскрикнула, заметалась и выбежала вон под каркающий смех Констанции. Следом за ней ринулся  К о л я. Пауза. Из комнаты Кости вышла  М а р г а р и т а. Она в длинной ночной рубашке, напоминающей белое платье невесты. Волосы распущены, и на плечах огромный белый вязаный платок — как крылья. Она спускается по лестнице вниз, наливает вина, пьет. К о с т я  вышел за ней и остановился на лестнице, не решаясь спуститься к Маргарите. На сцене почти совершенно темно. Видны фигуры людей, но лиц разобрать нельзя. Часы бьют три. Входит  П и с а т е л ь. У него значительное лицо, и он совершенно не похож на свое изображение на портрете.

П и с а т е л ь. Здравствуйте, я пришел… Она была не заперта, и я вошел… Здравствуйте… (Его никто не узнает, и только откуда-то сверху раздается голос Констанции так, как если бы она рассталась с ним только вчера.)

К о н с т а н ц и я. А, Писатель… Давно вас не видали. (Писатель вглядывается в темноту, пытаясь понять, откуда голос.) Сказать по секрету, вас тут давно ждут. Ждали. Ждали, да перестали! (Хихикает.)

Писатель наконец увидел Констанцию и радостно устремился навстречу.

П и с а т е л ь. Дорогая, дорогая Констанция Львовна! Как я рад видеть вас бодрой и здоровой! (Маргарита вскрикивает. Писатель стремительно оборачивается к ней, потрясенно.) Маргарита!.. Маргарита!.. Маргарита!.. Это ты, Маргарита! (Смеется, закрывает ладонями лицо.) Это не сон, не сон! Это ты! И губы снова шепчут имя твое, о Маргарита! (Пауза. Писатель не сводит с нее сияющих глаз.) У вас другие, ясные глаза… Большие, добрые, прекрасные глаза… Духовное лицо… Последнее время я именно так вас себе и представлял… Какое доброе, хорошее, любящее лицо! Я отвык смотреть в любящие глаза. (Озирается.) Где Коля?

Входит  Н а д е ж д а  со свечой.

Н а д е ж д а. Все говорят, говорят… Отчего этой ночью никто не спит? (Замечает Писателя, пристально вглядывается в него, узнает.) Боже мой! Это вы?.. Вы?.. О, как вы переменились, Николай Иванович! Как вы переменились! Маргарита! Ты видела? Маргарита! О, как вы переменились!

П и с а т е л ь. Да, я постарел, Надежда Павловна…

Н а д е ж д а. А мы думали, вы в командировке…

П и с а т е л ь. Я?.. Нет… Почему?..

Н а д е ж д а. Мы вас ждали в девять часов…

П и с а т е л ь. Да, я опоздал…

Н а д е ж д а. Вы не пришли, мы думали — в командировке.

П и с а т е л ь. А-а-а… нет…

К о н с т а н ц и я. Пойдем, Сереженька, я отнесу тебя на чердак, а то они выбросят тебя в окно, как Павлика.

П и с а т е л ь (с улыбкой подходит к Констанции). Дорогая, незабвенная Констанция Львовна! Как я боялся увидеть эту башню без вас! Добрый дух этого дома, живите всегда!

К о н с т а н ц и я. Ты добрый, Писатель. Пойдем лучше со мной на чердак, а то они выбросят тебя из окошка, как выбросили моего Павлика. Павлик был умный, и мне теперь не с кем разговаривать. Если ты умный, Писатель, пойдем лучше со мной, пойдем!

П и с а т е л ь (отходит, посмеиваясь). Ничего, ничего не изменилось. Ничего не изменилось… Хорошо у вас, тепло, уютно… (Потирает руки.) Я немного замерз.

Н а д е ж д а. Я согрею вам чаю. Ах, нет!

П и с а т е л ь. Ничего, ничего, не беспокойтесь. Я ведь знаю, у вас уже отключили и газ, и свет. (Снова озирается.) Коля… Я не вижу здесь Колю…

М а р г а р и т а (радостно). Вспомнила! Это вы дали мне флягу, чтобы я не замерзла на улице, вы!

П и с а т е л ь (неуверенно). Нне-ет… не я…

М а р г а р и т а. Бросьте! Я же вспомнила вас, это вы! Вы, наверное, тоже не узнали меня там? Вот смех-то! Я ведь ходила ему звонить, а он дал мне флягу, ха-ха!..

Сзади к Писателю подкрадывается Анатолий Васильевич.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (вкрадчиво). Здравствуйте, Писатель. Вы… не узнаете меня?

Пауза.

П и с а т е л ь. Я узнал вас… Андрей Васильевич… Здравствуйте.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (смеется). Анатолий! Анатолий Васильевич, Писатель!

П и с а т е л ь. Ох, ну конечно же Анатолий Васильевич! Простите. Как поживает ваш аппарат?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Вы, кажется, иронизируете? Напрасно! Я его изобрел.

П и с а т е л ь. Не может быть!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Сегодня вы увидите его в действии. Я ждал только вас, Писатель!

П и с а т е л ь. Поразительно! Неужели вы все-таки гений, Анатолий Васильевич?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Оставьте, мой друг. Не надо фанфар, труб и лавровых венков! Оставьте, их тем, кто любит поклонение и славу. Гению довольно сознания своей гениальности, не так ли? Я прошу вас… Ответьте мне только на один вопрос, Писатель. (Торжественно.) Кто спасет мир?

П и с а т е л ь (долго думает, после большой паузы). Просто теперь не знаю!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (засмеялся). Сказать?

П и с а т е л ь. Разумеется.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Я.

П и с а т е л ь. Вы? (Засмеялся.) Скажите пожалуйста! А я раньше думал, что… я!

Оба смеются.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Вы серьезно?

П и с а т е л ь. Вполне. Много лет я писал один роман… который, я надеялся…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. О! Понимаю! Ваш роман был пророчеством! В России писатель всегда был пророком! Понимаю и благодарю!.. И что же ваш роман? Вы его написали?

П и с а т е л ь. Нет…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Понимаю… Значит, теперь…

П и с а т е л ь. Вся надежда на вас?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Да! (Быстро шепчет.) Я изобрел аппарат, по которому я обращусь ко всему человечеству. Весь фокус в том, что надо одновременно и ко всем сразу. Ах, Писатель! Люди совсем перестали думать! Вы не знаете, это отчего? Они просто живут, понимаете, и не хотят ни о чем думать! Им кажется, что все решают правительства, а от них самих ничего не зависит. Вздор! Вздор! Жить как овцы и смиренно ожидать, пока хозяин отрубит тебе голову или позволит попастись еще! О! (Делает судорожный вдох.) Мне хочется пить! Пить!.. Я жажду!.. Дайте мне что-нибудь выпить!

П и с а т е л ь. Анатолий Васильевич, неужели вы все еще не отказались от этой убийственной для вас привычки?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Что? Вздор! Мне вшили ампулу, знаете? Но это все вздор!

П и с а т е л ь. Ампулу! Боже мой! (Тихо.) Теперь вы погибли!

К о н с т а н ц и я. Что ж ты не улетаешь, Павлик? Лети! Ну лети же, я говорю, лети! Нет, сначала ты! Сначала ты, глупый! Ну миленький, миленький же, лети!

Писатель пристально смотрит на Констанцию.

Н а д е ж д а. Ерунда! Не обращайте! Тетя Констанция всегда была немного не в себе. Возраст, знаете… Она ведь очень, очень стара. Через неделю ей, знаете ли, исполнится восемьдесят три года.

П и с а т е л ь. Да, да, мне показалось… она чем-то расстроена… Что-нибудь случилось?

Н а д е ж д а. Ничего. Сдох ее старый попугай. Тетя Констанция переживает как ребенок. А всего-навсего сдох какой-то попугай.

М а р г а р и т а (с радостной улыбкой). Он не сдох! Это я выбросила его в окно. Что же это он пятнадцать лет все сидит в своей клетке. Ему ведь тоже хочется почирикать на свободе!

Н а д е ж д а. Трудная жизнь. У всех нервы. В транспорте давка. В магазине давка. Трудная жизнь. Нас надо пожалеть.

П и с а т е л ь (смотрит в упор на Костю). Да, да, вы правы… О, как вы правы, когда заговорили о жалости… Это как раз то, о чем я много думал в последнее время… Жалость… сострадание… сочувствие… Не кажется ли вам, что все это уже осталось… там?..

Н а д е ж д а (конкретно). Где?

П и с а т е л ь. Не знаю… (Бросается к Косте и заключает его в объятия.) Коля! Коля! Это же ты, Коля! Я узнал тебя!

К о с т я (сопротивляясь). Пустите! Пустите! Отпустите! Вы делаете мне больно! Пустите!

Писатель в растерянности отпускает Костю. Маргарита бесстрастно смотрит в глаза Писателю.

П и с а т е л ь. Ошибся? Как? Неужели я ошибся? Этого не может быть! Вы… (Вглядывается в Костю.) О, конечно, вы не можете быть Колей… Простите меня, Маргарита.

Маргарита улыбается.

Но кто вы? Я вас не помню. Не знаю…

Н а д е ж д а. О Писатель! Вы и не можете его знать. Это наш милый Костя, Константин Дмитриевич. Когда вы бросили нас пятнадцать лет назад, помните, ваша комната долго оставалась пустой, а потом… потом тетя Констанция привела к нам вот этого бедного молодого человека, и он стал нам почти родным. Константин Дмитриевич — музыкант. Он сочиняет очень грустную музыку, под которую хочется плакать.

П и с а т е л ь. Я очень рад… (Бормочет.) Новый герой… совсем новый герой… Для меня это большая неожиданность… Душевно рад познакомиться с вами. (Протягивает руку.)

К о с т я (волнуясь). Я не подам вам руки, Писатель.

П и с а т е л ь. Почему? (Вопросительно взглянул на Маргариту.)

К о с т я. Вас слишком долго ждали, Писатель! Зачем вы пришли? Вас перестали ждать! Вы больше не нужны здесь! Никому не нужны! Маргарита не любит вас!

П и с а т е л ь. Откуда вы знаете, что Маргарита меня не любит?

К о с т я. Я знаю! Знаю! Маргарита не любит вас, я знаю!

К о н с т а н ц и я (резко). Ну хорошо, они выбросили моего Павлика, но куда они девали моих котов? Кис-кис-кис!

П и с а т е л ь (нервно). Что с ней? Что с ней? (Подходит к Констанции.) Что с вами?

К о н с т а н ц и я. Тс-с! Писатель, вы не знаете, где мне достать нового попугая? Мне же нагадали. В старости я буду жить одна с попугаем. Мне же нагадали. Надо же соответствовать…

Писатель вдруг что-то понимает, съеживается, садится на стул, втянув голову в плечи. Входят  К о л я  и  Е в а.

Е в а (звонко). Доброе утро!

К о л я. Доброе утро, мама, бабушка… Анатолий Васильевич…

К о с т я. Это Ева, моя жена, знакомьтесь! (Встречается глазами с Писателем. Долго смотрят, потом медленно приближаются друг к другу.) Я бы хотел вас ненавидеть… Но мне нравится ваше лицо, Писатель…

П и с а т е л ь. Как ты вырос, мой мальчик… Я ведь помню тебя совсем малышом… Можно, я обниму тебя? (Обнимает Колю, и по лицу Писателя медленно сползает слеза.)

К о л я (волнуясь). Я рад, что вы пришли… Честное слово, я рад.

П и с а т е л ь. Спасибо.

К о н с т а н ц и я (жалобно). Писатель, Писатель… Где мне взять нового попугая, Писатель…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. К ответу, Писатель, к ответу! Что спасет мир от гибели и разрушения? Я всем задаю этот вопрос!

Н а д е ж д а. Маргарита вас так ждала, Писатель, что у нее поседели три волоска. Я бы принесла вам чаю, но у нас уже отключили и газ, и свет…

С остраненной улыбкой Маргарита приближается к Писателю. Она спрашивает легко, весело, словно не о себе.

М а р г а р и т а. Что я вам сделала, Писатель?

П и с а т е л ь. Не понимаю…

М а р г а р и т а. Что я вам сделала, Писатель? Отчего вы бросили меня пятнадцать лет назад?

Все глаза устремлены на Писателя, и все ждут от него ответа.

Н а д е ж д а. Отчего вы нас всех бросили, Писатель? Видите, как нам было плохо без вас жить? У Маргариты целых три седых волоска!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Да что там три волоска! Мы все поседели от горя! Взгляните! (Нагнул голову.) Пятнадцать лет мне не с кем было общаться, Писатель! Если бы вы не покинули нас, мы бы вместе спасали мир!

Н а д е ж д а. Он не хочет нам отвечать.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. А я знаю! А я знаю! Ради тех комнат, чьи окна выходят в сад!

К о н с т а н ц и я (сверху, подхватывая). «Я к розам хочу в тот единственный Сад, где лучшая в мире стоит из оград…»

П и с а т е л ь. Нет, нет! У меня не было тех комнат, окна которых выходят в сад!

Н а д е ж д а. Мы вас любили, Писатель. Скажите, вас где-нибудь еще так любили?

П и с а т е л ь. Нет…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Мы гордились вами, Писатель. Скажите, кто-нибудь еще гордился вами, как мы?

П и с а т е л ь. Нет! Нет!

Н а д е ж д а. Но тогда отчего?

П и с а т е л ь. Маргарита так сильно любила меня… и я боялся, что не смогу стать мастером… Я ушел от вас, потому что хотел написать о вас… роман…

Радостный гул голосов: «Он хотел написать о нас роман! Слышите? Слышите? Замечательно! Он хотел написать о нас свой роман!»

К о н с т а н ц и я (хихикая). Он хотел стать мастером без Маргариты! Глупец! Он хотел стать мастером без Маргариты!..

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (сердито). Не мешайте, Констанция Львовна! (Писателю.) Вы его написали?

П и с а т е л ь. Да…

Все одновременно: «Так дайте же нам его! Дайте же нам его прочесть! Дайте! Мы умираем от любопытства!»

К о н с т а н ц и я. Карр! Карр!

П и с а т е л ь. Это невозможно… Я его сжег.

Общий ропот: «Он нас сжег! Сжег! Он нас уничтожил!»

К о н с т а н ц и я. Казнить его! Казнить! Надо придумать ему казнь!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Я знаю! Я знаю, какую мы придумаем ему казнь! Мы лишим его нашей любви!

П и с а т е л ь (в кольце устремленных на него глаз). Нет! Нет! Только не это, нет! Я оправдаюсь! Дайте мне слово! Выслушайте меня! Маргарита!

Тишина.

М а р г а р и т а (жест королевы). Пусть говорит.

Все: «Пусть! Пусть говорит! Говорите, Писатель!»

П и с а т е л ь. Да, я бросил вас, потому что хотел написать о вас, и мне нужны были одиночество и свобода, так я думал. Да, меня нигде так не любили, как здесь, и никто мною так не гордился, как вы. Хотя я писал тогда много книг и меня превозносили. И многие, многие заглядывали мне в глаза, жали руки и говорили, что любят меня, и никто из них не любил меня, и втайне я мечтал о вас. О Маргарита, все эти годы я был с тобой рядом, и я знаю, отчего поседел каждый из трех твоих седых волосков. Я жил вашей жизнью, незримо я ходил по этим комнатам, дышал их воздухом, слушая дневные речи, шорохи и шепоты ночей. И чем больше я уходил в свой роман, в свою тайную воображаемую жизнь с вами, тем меньше становилось вокруг меня ласкателей и тем сильнее звучали гневные и насмешливые голоса хулящих. И однажды я проснулся одиноким и незнаменитым. О, вы и тогда не оставили меня одного. Долго, долго вы еще приходили ко мне в снах и грезах, и долго я находил еще сладостное утешение в общении с вами, мои дорогие воображаемые персонажи. Но постепенно и незаметно вы уходили от меня все дальше и дальше, словно покрываясь пеленой тумана, пока, наконец, навсегда не скрылись с моих глаз. Тогда я узнал всю меру одиночества и отчаяния. Я вас звал, молил, плакал, я пробовал воссоздать в памяти ваш облик, ваши черты, ваши голоса, но я ничего уже не видел и не слышал больше. И тогда я перестал понимать, плох или хорош мой роман, и некому было растолковать мне, некому было поддержать меня и остановить руку, бросающую в огонь живые трепещущие листы…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (приложив платок к глазам, со слезами в голосе подходит к Писателю, обнимает). Прощения! Снисхождения!

И прошелестело женским эхом вслед: «Прощения! Снисхождения!»

Прощения, Маргарита!

П и с а т е л ь (с глубоким поклоном). Прощения, Маргарита!

М а р г а р и т а. Прощения? (Подходит к Писателю, гладит его по щеке.) О Писатель, уже предавший меня однажды! Бедный! Хороший! Как я, оказывается, вас ждала! Но мне нечего вам прощать, Писатель. Эти пятнадцать лет, они пролетели как день, как сон, глухой и томительный сон, который я уже успела забыть. Я все забыла, Писатель! И в душе моей одна радость! Что со мной? Я чувствую радость! Тетя Констанция! Откуда эта свободная радость, она наполнила меня до краев! Я словно корабль с поднятыми парусами, гонимый ветром! (Взмахивает руками.) Крылья! Смотрите, крылья! У меня выросли крылья! Я лечу, тетя Констанция! Лечу — и ветер летит мне навстречу, развевая мои волосы и одежды! Морская пена брызжет в лицо! Я вестница Победы! Ника! Сестра моя, Ника! Жизнь моя, Ника! Жизнь! Жизнь! Я рада тебе! Я вижу тебя цветущую, простирающую ко мне свои руки, я иду к тебе, жизнь, здравствуй! Ах, Писатель, возьмите свое прощение, если оно вам так необходимо. Я с удовольствием вас прощаю!

П и с а т е л ь. Маргарита! Любовь моя!

М а р г а р и т а. Любовь? Да! Это любовь!

К о с т я (подходит к Писателю). Не обольщайтесь, Писатель, Маргарита простила вас, но это моя любовь сделала ее крылатой, а ее любовь дала мне уверенность и силу. Я больше ничего не боюсь, Писатель, и в музыке, звучащей в моей душе, уже больше нет страха.

П и с а т е л ь. Конечно, ну конечно же, бедный молодой человек… Конечно, вы ее любите, как же это я сразу не понял. Мне вас жаль. Жаль… Вы так молоды, что даже не представляете, насколько наивны. Маргарита не может любить вас.

К о с т я. Почему?

П и с а т е л ь. Потому что вас просто нет… в моем романе.

К о с т я. Как это нет? Я есть! Есть! Я существую! Здесь уже давно другой роман! Все, все другое! Вы проиграли свой роман, Писатель, так же, как проиграли свою жизнь!

П и с а т е л ь. Моя жизнь еще не кончена, молодой человек, и теперь я никому не отдам Маргариту. Я слишком дорого заплатил за ошибку.

К о с т я (звенящим голосом). Отлично! В таком случае мы будем драться! Я вас вызываю! (Хватает скатерть и драпируется в нее, как в мушкетерский плащ. В руках появляется Колина шпага.) Защищайтесь!

П и с а т е л ь. Я не хочу… Я против дуэлей…

К о с т я. Вы трус! Защищайтесь!

П и с а т е л ь. Я не трус… Я против крови…

К о с т я. Покажите-ка, на что вы способны ради вашей любви, Писатель! Готовы ли вы ради нее умереть, как я? Или ваша любовь — это одно словоблудие неудавшегося беллетриста?

К о л я. Отец! (Кидает ему шпагу.)

Писатель подхватывает ее и нехотя отбивает удары противника. После нескольких сильных ударов опускает шпагу.

П и с а т е л ь. Это бессмысленно… Я не хочу… Вы даже не умеете держать шпагу в руках… (Поворачивается спиной и уходит.)

Костя стремительно бросается за ним следом.

К о л я. Отец!

Писатель оборачивается и мгновенным мощным ударом выбивает шпагу из Костиных рук. Приставляет к его груди острие шпаги.

К о с т я (шепчет). Убейте меня… Я не смог ее защитить… Я недостоин жить… Убейте!..

П и с а т е л ь. Я не могу вас убить, молодой человек. Вы не мой герой. Кроме того, я по убеждениям гуманист. (Отбрасывает шпагу.)

К о с т я (закрывает лицо руками). О Маргарита!

Опускается на колени, Маргарита склоняется над ним.

К о л я. Отец, я восхищен!

П и с а т е л ь. Пустяки, малыш! Нам пора уходить. Здесь нельзя оставаться. Я уже предчувствую финал.

М а р г а р и т а (вскрикивает). Кровь! Кровь! Ты ранен! (Все смотрят на Костю. Маргарита показывает свой палец, испачканный в крови.) Это кровь! Кровь! Он ранил тебя!

П и с а т е л ь (в смущении). Я не хотел… Я же говорил… Я этого не хотел… Это случайно…

М а р г а р и т а (кричит). Врача-а!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Разрешите. (Склоняется над Костей.) Во время войны мне приходилось перевязывать раны.

П и с а т е л ь. Что? Доктор, что?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (встает, отводит Писателя в сторону). Вы поразили его в самое сердце, Писатель.

П и с а т е л ь. Этого не может быть! Взгляните на шпагу — там нет крови!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. И тем не менее, Писатель…

П и с а т е л ь. Скажите, доктор, он… будет жить?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. У Константина Дмитриевича нежное, чувствительное сердце. Хрустальный цветок…

П и с а т е л ь (в тоске). Я сейчас вызову «скорую помощь». Констанцию Львовну и молодого человека мы отправим в больницу. А нам пора уходить. Нужно взять только самые необходимые вещи. Я выведу вас отсюда. И я напишу с вами новый роман. Нельзя ждать, пока взойдет солнце!

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Оставьте, Писатель. Я бы не суетился на вашем месте. Пятнадцать лет назад вы бросили нас, и теперь вы не имеете над нами никакой власти. Вас, конечно, простили, но отныне, дорогой Писатель, вы только зритель. Сядьте в стороне и спокойно досмотрите действие до конца. Пусть все идет своим чередом, и пусть все, что должно произойти, произойдет. Ваше вмешательство опасно. Что касается меня, то сегодня я исполню, наконец, свое предназначение и спокойно умру. Не мешайте нам спокойно умереть, Писатель. Тс-с-с! Смотрите! Сядьте в стороне и смотрите!

Появляется  Д е в у ш к а  в  Б е л ы х  О д е ж д а х. Не замечаемая никем, она подходит к Констанции и, ласково улыбаясь, тихо дотрагивается до ее плеча.

Д е в у ш к а. Пойдемте.

К о н с т а н ц и я. Ах, это вы? Пора?..

Д е в у ш к а. Пора.

К о н с т а н ц и я (улыбаясь). Это далеко, детка?

Д е в у ш к а. Нет, рядом.

К о н с т а н ц и я. А то ноги, видите?

Д е в у ш к а. Я помогу. (Протягивает руку.)

К о н с т а н ц и я. Благодарю вас.

Д е в у ш к а. Вы меня не боитесь?

К о н с т а н ц и я. Что вы, милочка, я уже давно вас жду.

Д е в у ш к а. Вот и славно.

К о н с т а н ц и я. Скажите, детка, он… тоже там?

Д е в у ш к а. Давно.

К о н с т а н ц и я. И я… увижу его?

Д е в у ш к а. Конечно.

К о н с т а н ц и я. Я знала, я знала! Все возвращается на круги своя. Мы встретимся с ним. Я знала…

Рука об руку они проходят по дому и входят в образовавшийся из света и тьмы туннель, в самом конце которого мерещится голубой свет. По обеим сторонам туннеля стоят  м у ж ч и н ы  в  ц и л и н д р а х  и  ж е н щ и н ы  в  д л и н н ы х  п л а т ь я х. Они здороваются с проходящей мимо них Констанцией. Мужчины снимают шляпы, и женщины приседают. Констанция улыбается им, раскланиваясь направо и налево. В самой глубине туннеля, там, где мерцает голубой свет, появляется  с т р о й н ы й  м у ж ч и н а, он протягивает Констанции руку, и они устремляются навстречу друг другу. Тело Констанции становится молодым, легким, воздушным, и, когда она оборачивается к нам в последний раз, чтобы навсегда с нами проститься, мы видим прекрасное лицо молодой женщины.

Затемнение. Потом свет включается, но на месте Констанции уже никого нет.

Маргарита и Костя в позе, напоминающей пьету Микеланджело.

К о с т я (прерывистым шепотом). Маргарита!.. Маргарита!.. Это ведь был не сон!.. Не сон… правда? Ты ведь любила меня, Маргарита?

М а р г а р и т а. Правда, мальчик, правда.

К о с т я. О, какое счастье, какое счастье! Как мне не хочется умирать!

М а р г а р и т а. Ты не умрешь. Спи. Спи. Ты не умрешь.

Костя затихает. К Писателю подходят Коля и Ева.

К о л я. Мы больше не нужны здесь, отец. Пойдемте с нами.

П и с а т е л ь (качает головой). Нет, мой мальчик. Иди один. Я должен разделить с ними финал.

К о л я. Мы увидимся еще, отец? (Писатель молчит.) Скажи нам что-нибудь на прощанье.

П и с а т е л ь (медленно и тихо). Белые кони подрагивали боками и, дрожа от нетерпеливого желания принять к себе всадников, били копытами, раздувая ноздри, косились по сторонам, выворачивая голубые белки огненных глаз. И когда всадники — мужчина и женщина, закутанные плащами, подошли к ним и, едва вставив ноги в стремя, вскочили в седло, кони разом вздрогнули и, задрав кверху разгоряченные морды, ликующе заржали, взвились на дыбы и, чуть касаясь земли, понесли всадников прочь, навстречу неизвестной свободе, в темную ночь, к звездам… Это конец моего романа. Пусть он будет вашим началом. Ступайте. Белые кони ждут вас. Спешите!

К о л я. Прощай, отец.

П и с а т е л ь. Прощай, мой мальчик.

Е в а. Прощайте, Писатель. Разрешите напомнить вам: рукописи не горят!

П и с а т е л ь. Ах, дитя мое! Когда рукописи сжигают — они горят… Вы похожи на Маргариту, дитя мое, и мне хочется благословить вас, как дочь. (Целует Еву в лоб.) Прощайте.

Коля и Ева уходят. Обернувшись в дверях, они в последний раз оглядываются на Маргариту.

К о л я. Прощай, мама.

Е в а. Прощайте, Маргарита!

Маргарита посмотрела в их сторону и ничего не увидела, ибо глаза ее были слепы, а лицо мокро от слез.

Н а д е ж д а (со свечой). Куда подевалась тетя Констанция? Вы не видели тетю Констанцию? (Замечает Анатолия Васильевича, который тащит наверх свой аппарат.) Вам не попадалась тетя Констанция?

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч. Нет! Разве вы не видите, я иду на ее место? Пустите! (Надежда невольно посторонилась, давая ему дорогу. Анатолий Васильевич поднимается по лестнице с аппаратом, потом оборачивается.) Пить! Мне хочется пить! Я жажду!.. (Заискивающе.) Надежда Павловна, налейте мне, пожалуйста, ма-аленькую рюмашечку коньячку, а?

Н а д е ж д а (отшатываясь). Сумасшедший! Вы же умрете!

Анатолий Васильевич наклоняется и поднимает оброненную Маргаритой флягу. Улыбаясь, он открывает ее и, словно дразня Надежду, делает несколько глотков.

Н а д е ж д а (в ужасе). Стойте! Стойте! Остановитесь! (Бежит за ним.)

П и с а т е л ь (подходит к Маргарите). Он спит?

М а р г а р и т а. Он умер.

П и с а т е л ь. Умер? Он умер? Боже мой! Боже мой! (В отчаянии.) Он умер! Я убил его! Боже, боже, что же мне теперь делать, боже, ведь я пришел искупать вину!

М а р г а р и т а. Послушайте… послушайте, обездоливший меня Писатель. Послушайте старую женщину, мудрую как змею… Разорвите на себе одежды и, посыпав голову пеплом, садитесь на землю рыдать и плакать, дни и ночи горестно стеная, раскачиваясь из стороны в сторону, как почерневшее от смерти дерево, скрюченное на ветру. Ибо засохшую каменистую пустыню вы оставляете за собой, Писатель, и бесплодие тащится по вашим пятам.

Повернувшись, Маргарита медленно пошла прочь. Ее огромный белый платок волочится за ней следом, как шлейф. Она поднимается по ступенькам выше, выше, выше… и лестница под ее ногами становится бесконечной…

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (громоподобным глашатаем). Маргарита ушла! Маргарита ушла! Вам никогда теперь не стать Мастером без Маргариты, Писатель!

П и с а т е л ь (кружась на одном месте). Пепел… пепел… Дайте мне пепел… Я хочу посыпать голову пеплом… Пепел…

Слышен подземный гул, и легкий толчок сотрясает дом, словно при землетрясении. Часть декорации исчезает. Теперь мы видим только кусок лестницы, где, забаррикадировавшись от Надежды, сидит перед своим аппаратом Анатолий Васильевич. У подножия лестницы Надежда, простирающая к нему руки. Она что-то говорит, словно о чем-то молит, но слов ее уже нельзя разобрать… Раздается мощный и торжественный, усиленный динамиками голос. Кажется, он звучит с неба. Это Анатолий Васильевич обращается к человечеству.

А н а т о л и й  В а с и л ь е в и ч (перед микрофоном). Люди! Братья! Земляне! Люди, вы слышите меня, люди? (Раздается какой-то приглушенный гул, словно морской прибой. Анатолий Васильевич в восторге.) Они слышат! Они меня слышат! Люди! Я люблю вас, люди! Я люблю вас… я… я приветствую вас, люди планеты, братья! Вы слышите меня?.. Я, последний на Земле пророк, поэт и ученый, обращаюсь к вам и приветствую вас, люди Земли, и говорю вам, что люблю вас, и задыхаюсь от нежности! Я вижу вас! Я вижу вас всех, как видит вас бог, с горних высот взирающий на свое творение! Взявшись за руки, с ясными, спокойными улыбками древних статуй вы идете навстречу солнцу — русские, негры, французы, американцы, турки, евреи и папуасы… Со страшной, ужасающей дух высоты я вижу вас, люди, и говорю вам, как прекрасна Земля и вы, о люди, венец вселенной! (Снова раздается подземный гул.) Погодите! Еще не все! Самое важное! (Хрипло.) Люди! Я хочу вам сказать… Слушайте меня, люди! (Выкрикивает.) Киты выбрасываются на берег, кончая самоубийством, плачут звери в лесах и стонут рыбы, и у детей человеческих вырастают свиные хвосты! Люди! Я вижу войну! Смерть! Тысячи смертей! Люди! Нет ничего ужаснее смерти! Я вижу нашу Землю в огне! Спасите ее, люди! Спасите! Спасите!..

Мощный взрыв сотрясает стены старинного петербургского дома.

Гаснет свет — и вспыхивают и мечутся по сцене яркие разноцветные огни, словно бушующее пламя пожара. Проносятся обломки здания, медленно кружатся и опускаются на землю останки погибшего дома…

Перед нами ровное, гладкое, пустое пространство сцены. И небо и земля какого-то тускло-серого, не солнечного и не пасмурного цвета. Холодно и неуютно. И вдобавок начинает давить на уши какой-то неприятный, однообразно звучащий на одной ноте звук.

Появляются  м о л о д ы е  р а б о ч и е. Молча, быстро и слаженно, они складывают, как дети из кубиков-блоков, дом, замуровывая блоками всю коробку сцены от зрителя. И через несколько минут мы видим сплошную стену нового огромного современного блочного дома. Один за другим зажигаются огни в окнах. За занавесками идет другая жизнь. Звук усиливается…

Конец

А. Соколова

ДОМ, НАПОЛОВИНУ МОЙ

Драма в двух актах

Действующие лица

К о н с т а н т и н  И в а н о в и ч  П е р н а т ы й .

А н н а  Ф е д о т о в н а  П е р н а т а я — его мать.

И н н а  П е р н а т а я — его жена.

Ж а н н а — его дочь.

В а н я  Ф р а н ц у з о в.

Н а д е ж д а  П а в л о в н а  А у с с.

Т а н я  Х р а з а м о в а.

Р а м з е с  Х р а з а м о в — ее муж.

I АКТ

Картина первая

Одноэтажный сельский дом. Два окна смотрят в сад, слева и справа — по крыльцу. У левого крыльца забор и калитка, у правого — ива, погреб, дальше — сарай. У окна стоит  В а н я  Ф р а н ц у з о в — молодой человек, небритый, небрежно одетый.

В а н я (приподнимая занавеску). Уважаемая Надежда Павловна… Не притворяйтесь, вы не спите. Волшебный день, воскресенье, птички чирикают… фантасмагория. Просыпайтесь, сделайте одолжение. Я еле стою на ногах. Вы сердитесь на меня? Не желаете общаться? А за что? Ну, спросите себя? За что? Господи!.. Обиды, наказания… Чем виноват? Солнце проклятое! Я стою у вас под окном, как перед расстрелом. Я через минуту упаду и умру.

Н а д я (появляется в окне). Чего вы хотите, Ваня?

В а н я. Умоляю, стакан мандрагоры. Сию минуту. Буду обязан.

Н а д я. Ах, Ваня! Что вы с собой делаете?

В а н я. Сейчас объясню. Дайте стакан.

Н а д я. Вы же знаете. В погребе.

В а н я. Я не могу без разрешения.

Н а д я. Я вам разрешаю.

В а н я. Не дойти.

Н а д я. Ах, Ваня, Ваня…

Н а д я  появляется на крыльце, проходит мимо Вани и спускается в погреб.

В а н я (бормочет). Нечто такое чувствую…

Н а д я (выносит из погреба большую жестяную кружку с вином, подает ее Ване). Пожалуйста.

В а н я. Я ваш. (Пьет.) Боже мой, ужасное пойло! Что это вы настаиваете?

Н а д я. Вишни.

В а н я. В прошлый раз было что-то получше.

Н а д я. В прошлый раз были сливы.

В а н я. То-то я улавливаю… Что-то не то. Отпускает. Благодарю вас.

Надя направляется в дом.

Постойте… Куда вы?

Н а д я. У меня есть дела, Ваня.

В а н я. Скажите, что я вчера эдакое сделал? Я сделал что-то весомое. Но что? Фантасмагория! Загадка. Вчера в сарае, у своего соломенного ложа, я видел кентавра, но необычного! Зад у него был коровий, даже с выменем.

Н а д я. Еще немного попейте — и не то увидите.

В а н я. И это был не первый случай. Всякий раз приходит что-то новое. В позапрошлый раз…

Н а д я. Как это скучно и противно. Если бы вы знали!

В а н я (берет ее за руку). Постойте! Что такое? Как вы зло смотрите на меня. Погодите… Я что-то припоминаю. Я вас обидел? Да? Вчера? Вы были в саду. Вы рвали вишни. Я сказал, вы обиделись…

Н а д я. Я не обиделась.

В а н я. Простите. Я, очевидно, даже оскорбил… Я могу. В таком состоянии… Ну, вы знаете.

Н а д я. Знаю.

В а н я. Ужасные проделки разума. Он у меня встал на дыбы. Самое страшное, что всякий раз я вам хочу сказать что-то нежное, представляете, Наденька…

Н а д я (тихо). Что?

На правом крыльце появляется  К о н с т а н т и н  И в а н о в и ч  П е р н а т ы й.

В а н я. Одолжите мне три рубля. До завтра.

К о с т я. Доброе утро!

Н а д я. Доброе. Уже день, Константин Иванович.

К о с т я. Преступление. Проспать такое чудесное утро. А почему нет взрывов? Неужели я не слышал?

Н а д я. Сегодня воскресенье.

К о с т я. Ах, так! (Весело.) Все смешалось. Не считаю дней.

В а н я. Часов не считают счастливые, а дней — глупые.

К о с т я. Я полагаю, Иван, ты дней тоже не считаешь. Не потому, что не хочешь, а потому, что не можешь.

В а н я. Как закручено, заверчено…

К о с т я. Значит, воскресенье? То-то я сплю и чувствую: чего-то не хватает. Не будит меня ничего. А Инна и Жанна?

Н а д я. Они на речке.

К о с т я. А вы, значит, Наденька, дома по поводу воскресенья?

В а н я. По этому поводу.

К о с т я. А ты, Иван, как всегда… Без повода. Я тебе расскажу притчу, очень поучительную.

В а н я. Дурак ты, батенька. Притча всегда поучительна, потому что она притча.

К о с т я. Ваня, ты поаккуратнее выражайся. Обижаться я, конечно, не собираюсь…

В а н я. Наденька, что вы ответите на мою просьбу?

Н а д я. Сейчас.

В а н я. Нет, я беру ее обратно. Константин Иванович, одолжитесь в трех рублях, до завтра.

К о с т я (смеется). А почему до завтра?

В а н я. Завтра я, очевидно, получу гонорар.

К о с т я. Очевидно?

В а н я. Да, это очевидно.

К о с т я. Я бы на твоем месте отодвинул сроки.

В а н я. Ни в коем разе.

Костя идет в дом.

В а н я. Неужели даст?

Н а д я. Зачем вы просите у него?

В а н я. Потому что он скуп.

Н а д я. Неправда.

В а н я. Я пошутил.

Надя уходит в дом.

К о с т я (дает деньги Ване). Прошу.

В а н я. Благодарю. Только до завтра. (Идет к калитке.)

К о с т я. Ваня, послушай притчу.

В а н я. Только быстренько.

К о с т я. Жил в семье братец Иванушка. И мучила его неуемная жажда. Куда ни пойдет, где ни присядет, все бы ему пить да пить. Его предупреждали, просили, угрожали… Вот однажды наклонился он над…

В а н я. Я дальше знаю.

К о с т я. Не пей, Ваня, козленочком станешь!

Ваня уходит. Появляется  Н а д я, она выносит противни и ведро с вишнями, подходит к погребу.

К о с т я. Что это вы делаете, Наденька?

Н а д я. Вы же видите. Раскладываю вишни для сушки.

К о с т я. Какая прелесть. И они высохнут?

Н а д я. Конечно, высохнут.

К о с т я. Я эти противни с вишнями помню с детства. Мама их ставила сушить на погребе.

Н а д я. Сейчас на погребе сушить нельзя: ива разрослась, и там всегда тень.

К о с т я. Ах, да! Тогда ивы не было. А может быть, была, но маленькая… Значит, вы дома, Наденька, по поводу воскресенья?

Н а д я. Да.

К о с т я. А знаете, какие вишни самые вкусные? Чуть привяленные, надклюнутые воробьями. Прелесть, что за вкус. Иногда ночью он снится мне.

Пауза.

Странно, мне часто снится омерзительное, приторное до гадости, мороженое. Почему это?

Н а д я. Не знаю.

К о с т я. Какие у вас красивые руки, тонкие. Сколько дней мы здесь? Недели две?

Н а д я. Десять дней.

К о с т я. Десять? А мы с вами толком и не поговорили. Я мало о вас знаю, вы обо мне — ничего.

Н а д я. Что вы! Я знаю о вас все.

К о с т я. Неужели все? Ужас!

Н а д я. Не все, конечно. Но Анна Федотовна рассказывала о вас, читает ваши письма.

К о с т я. Письма? Хм… А там нет ничего такого?

Н а д я. Очень прекрасные письма. Я так себе живо представляю и Ленинград, и вашу квартиру, и вашего кота.

К о с т я. Вы знаете о нашем коте? Лев — замечательный кот. Это моя гордость.

Н а д я. Я знаю.

К о с т я. Сейчас я просто страдаю. Я беспокоюсь о нем. Хотя обычно он у соседей осваивается быстро и даже ест за столом. Поверите, садится на стул! Гений. Не смейтесь, Наденька! А где вы жили прежде? Почему я не помню вас?

Н а д я. Мне было тогда лет семь-восемь. А жили мы за школой возле «ветки». Вы могли помнить мою маму.

К о с т я. Смутно припоминаю.

Н а д я. А я вас хорошо помню. Я даже влюблена была в вас немножко. Вы тогда в клуб ходили в сером плаще и в черном берете.

К о с т я. В берете? Вы что-то путаете.

Н а д я. Именно в берете. Вы ходили тогда с младшей Загоруйко.

К о с т я. Я ходил в берете в кино?

Н а д я. Да.

К о с т я. И сколько вам тогда было лет?

Н а д я. Семь.

К о с т я. Ужас. (Задумался.) Значит, ваша фабрика не работает по поводу воскресенья?

Надя натягивает марлю над вишнями.

Давайте я вам помогу. Прежде между нашим домом и фабрикой был всего один дом и пустырь. На пустыре валялись обломки фаянсовых фигурок — брак. Руки, ноги, головы… Мы копались в этих кучах. Сверху смотришь — кирпич, а перевернешь — форма пустая: балерина, всадник, собака и черт знает чего там только не было. Вытащишь из обломков женскую головку, руку балерины, морду коня, прижмешь к груди — сокровище… Мое! Эта фабрика была нашей. А теперь там работаете вы. Да, Наденька? И вы раскрашиваете фигурки этими тонкими руками. Да?

Н а д я. Да.

К о с т я. Этими красивыми руками. Наденька!..

Н а д я. Что?

К о с т я (отходит к сараю). Пожалуйста… Идите сюда.

Н а д я. Зачем?

К о с т я. Идите сюда. Там солнце. Подойдите сюда.

Н а д я. Зачем? (Подходит к нему.)

К о с т я. Надя… (обнимает ее.) Пожалуйста…

Н а д я. Что вы?

К о с т я. Я прошу вас… умоляю… Только один поцелуй. Один. Больше ничего.

Н а д я. Что вы?

К о с т я. Мне больше ничего не нужно. Один поцелуй. Я не знаю, что со мной. (Целует ее.) Не понимаю, что со мной. Да постойте вы спокойно! Не бойтесь. Мне больше ничего не нужно. Один поцелуй… Поцелуйте меня!

Во двор входит  В а н я  с двумя бутылками вина.

Н а д я. Что же это? Что вы делаете?

К о с т я (замечает Ваню). Простите, я перегрелся.

Надя убегает в дом.

Проклятое солнце.

Пауза.

В а н я. Что-то я хотел тебе сказать…

К о с т я (грубо). В чем дело? Магазин закрыт?

В а н я. Что я хотел сказать?

К о с т я. Короче, я надеюсь, ты управишься со своим языком, надеюсь…

В а н я. Твоя жена идет.

К о с т я. Ну и что?!! Что?!

В а н я. Ничего. (Поднимается на крыльцо. Заходит в дом.)

Во двор входит  И н н а.

Пауза.

К о с т я (почти кричит). В чем дело?! (Инна поражена.) Я спрашиваю, в чем дело? Почему ты вернулась?

И н н а. Это я должна была бы спросить, в чем дело, но я не хочу говорить на эту тему. Жанна забыла панаму, и я вернулась. Черт знает что!

К о с т я. Я тебя спрашиваю, в чем дело? На какую тему ты не хочешь говорить? Что за игры? Что за прятки?

И н н а. Зачем ты кричишь? В доме люди.

К о с т я (потише). Плевать.

И н н а. Я понимаю причины всего этого — этой нервотрепки. Я знала, что так будет. Я предвидела.

К о с т я. Предвидела?

И н н а. Да.

К о с т я (сбит с толку). Когда ты это предвидела? Что?

И н н а. Еще до приезда сюда.

Немая сцена.

Я предвидела это каждый год и старалась уберечь тебя от этого.

К о с т я. Да?

И н н а. Ты примитивно судишь обо мне, Костя. Мы женаты двадцать лет. Этого достаточно, чтобы узнать мужчину.

К о с т я. Ну и что же ты узнала? Интересно. Что ты могла узнать прежде? Если ты видишь своими глазами, то это предмет для разговора, но домыслы… Я не потерплю никаких домыслов.

И н н а. Котик, вся наша жизнь — это домыслы. Разве мы с тобой хоть раз говорили откровенно? Не хватает ни сил, ни времени.

К о с т я. Сил, действительно, не хватает. Так к чему эти игры? К чему прятки? Ты в чем-нибудь можешь меня обвинить?

И н н а. Могу, но не стану этого делать.

К о с т я. Невероятная наглость. Как ты умеешь употребить все в свою пользу!

И н н а. Я думаю о детях, Костя.

К о с т я. При чем здесь дети? Это наши дела.

И н н а. Не только наши.

К о с т я. Все на один манер! Чуть что, выпускают вперед детей. Это дети! Дети, а не тяжелая артиллерия. При чем здесь дети?

И н н а. Хорошо, ни при чем.

К о с т я. К чему эти недомолвки? К чему этот страдальческий вид? Говори прямо.

И н н а. Прямо?

К о с т я. Подожди. Двадцать лет. Ты сама вспомнила, так вспомни и ход вещей. Двадцать лет я чист, как слеза. Я перед тобой чист… был. Я работаю как вол.

И н н а. Я это знаю. Я уважаю твой труд.

К о с т я. Двадцать лет — работа и дом, работа и дом. Больше ни черта. В две стороны, как маятник. А я человек. Пойми! Я устал. Даже на отдыхе я не отдыхаю. В состоянии ли ты это понять? Или ты можешь видеть только то, что у тебя перед носом? Только то, во что тебя ткнут носом. Извини. Я груб… Но я раздражен.

И н н а. Возьми себя в руки. Что же делать?

Пауза.

Так, очевидно, было нужно. Это неизбежность. Необходимость.

К о с т я. Необходимость? Как это понять? Что?

И н н а. Ты должен был сюда приехать в конце концов.

К о с т я (задумался). Думаешь, это необходимость?

И н н а. Да, это судьба.

К о с т я. Судьба?

И н н а. Да. И пусть она все решит сама.

К о с т я. Ты… Это допускаешь?

И н н а. Конечно. Судьба, знаешь, и камни ранит.

К о с т я. Хорошо сказала, молодец. Я не ожидал. Ты хорошо мыслишь.

И н н а. Ты отвык слушать меня. Ты скоро перестанешь узнавать меня. Мы вчера говорили с Жанной…

К о с т я. С Жанной?

И н н а. Она уже не ребенок и все понимает Она сама начала разговор на эту тему.

К о с т я. На какую?

И н н а (значительно). На эту.

К о с т я. Сама начала?

И н н а. Конечно. Она неглупа, и очень неглупа.

К о с т я. И ты поддерживаешь с ней такие разговоры?

И н н а. А что в этом плохого? Не могу же я ей сказать: «Не смотри. Не думай!»

К о с т я. Прекрасно. Дожили. А чего еще можно ожидать? Это совершенно закономерно. Мне давно следовало заметить, что ты формируешь из ребенка урода. Сначала подносить туфли, одевать, выдавливать зубную пасту на щетку… Ребенок не знает труда, не знает трудностей. Все позволено!

И н н а. Что же ей позволено?

К о с т я. Все! Ты бегаешь по жаре за ее панамой. Она не может сходить с бабушкой раз в неделю на базар. Старуха таскает тяжести. Ее надо сечь.

И н н а. Я не позволю сечь ребенка.

К о с т я. Меня в ее возрасте секли. Секли жестоко.

И н н а. И к чему это привело?

К о с т я. Ты иронизируешь?

И н н а. Секут детей только изверги.

К о с т я. Мой отец был добрейшим человеком, и мать добра. Ты посмеешь это отрицать? Что она тебе сделала дурного? Она когда-нибудь косо посмотрела на тебя?

И н н а. Костя, зачем мы ссоримся?

К о с т я. Моя мать — интеллигентный человек. Она была учительницей. Да, она била меня. Пусть символически. Но это верно. Ребенок должен знать, что можно, а чего нельзя.

Из дома выходит  В а н я  с бутылкой вина.

И н н а. Я ничего не понимаю, абсолютно ничего.

К о с т я. Ты все отлично понимаешь. (Уходит в дом.)

В а н я. Инесса! Хотите выпить?

И н н а. О чем вы говорите? Что выпить? В такую жару?

В а н я. Это очень приятно.

И н н а. Зачем вы пьете такую гадость?

В а н я. Я сейчас вне средств. О, Инесса! Ха! ха!

И н н а. Ваня, зачем вы фиглярничаете? Вы же взрослый человек — и в таком виде с утра.

В а н я. Инесса, будьте проще. Хотите выпить?

И н н а. Ну, давайте немного.

В а н я. Вот это верно. (Наливает ей вина.) Хотите, я вам прочту стихи? Свеженькие. Прямо с корабля вынашивания на бал судейства.

И н н а (пьет вино). Прочитайте.

В а н я. Нет, я не буду читать.

И н н а. Не читайте.

В а н я. Не доверяю вашему вкусу.

И н н а. Что вам угодно, Ваня? Что вам от меня нужно?

В а н я. Я жалею вас, Инесса!

И н н а. Я понимаю, вы привыкли, вы желаете быть оригинальным, но ничего, кроме грубости, оригинальным не считаете. Это смешно. В ваши-то годы!

В а н я. Я вас обидел, Инесса?

И н н а. Ваня, уверяю вас, что я общаюсь с вами только по необходимости. Нужно помнить, что мы все-таки родственники, и соблюдать нормы. Я не знаю, почему вы меня ненавидите.

В а н я. Знаете, что я видел сегодня ночью?

И н н а. Вы не любите и Костю. Я это понимаю и не понимаю. Вы все-таки двоюродные братья. Откуда эта недоброжелательность? А Костя вас любит.

В а н я. Любит?

И н н а. И не смейтесь. Вы не представляете, как ему сейчас тяжело. Я одна это вижу.

Костя идет из дома к калитке.

Костя, ты куда?

К о с т я. Пройдусь.

И н н а. В такую жару? Пойди к Жанне на речку!

Костя уходит.

Ему сейчас невыносимо трудно. Я знаю, что он чувствует. Этот приезд, конечно, был необходим. В конце концов, мать не вечна, к нам она приезжает редко, и Жанна просилась сюда. Она вообще очень романтически воспринимает эту деревню.

В а н я. Это город.

И н н а. Ну, городок. У Котика не все сейчас ладится по службе, хотя внешне все гладко. Может быть, все и обойдется, он тоже не беззащитен, у него тоже есть кое-кто наверху, но есть и противники. Сейчас во время отпуска все может решиться не в его пользу. Как он волнуется! Я одна это вижу! Если бы мы отдыхали в цивилизованных условиях… Если бы была возможность позвонить, набрать номер… Или к нам могли бы позвонить, сообщить… Господи! Здесь даже нет станции, здесь только «ветка», поезда стоят три минуты. Как сюда доходят письма? Очевидно, с запозданием?

В а н я. Фантасмагория.

И н н а. Отчего люди так озлоблены? Котик — прелестный человек. Пойдемте на речку.

В а н я. Нет, Инесса. Благодарю.

И н н а. Как хотите. (Уходит.)

В а н я. Наденька, можно вас на минутку? Надя!

Н а д я (появляется в окне). Что вам нужно, Ваня?

В а н я. А чем вы недовольны? Я мешаю?

Н а д я. Да, мешаете.

В а н я. Не ожидал.

Н а д я. Я вам разрешаю раз и навсегда брать в погребе в моем углу что угодно и сколько угодно. Пейте, пока не выпьете все. Понимаете?

В а н я. Да.

Н а д я. Очень прекрасно.

В а н я. Нельзя говорить «очень прекрасно». Нельзя. Понимаете?

Н а д я. Я буду говорить так, как хочу. (Исчезает.)

В а н я. «Очень прекрасно» — это что-то чудовищное.

Во двор входят  А н н а  Ф е д о т о в н а  П е р н а т а я  и  Т а н я.

П е р н а т а я. Ванечка, деточка, помоги нам, возьми у Танечки кошелку. Такая тяжесть, не знаю, как бы я одна донесла. Узнаешь Танечку?

В а н я (берет у Тани кошелку). Узнаю. Здравствуйте!

Т а н я. Здравствуйте, Ваня.

В а н я. А зачем вы такие тяжести таскаете?

П е р н а т а я. Сначала вроде бы и не тяжело было. Танечка, узнаешь Ваню?

Т а н я. Совсем большой и…

В а н я. Старый.

П е р н а т а я. Поставь кошелку в комнате. Дома никого нет?

В а н я. Нет. (Уходит в дом.)

П е р н а т а я. Правда, похож на Иру?

Т а н я. Ой, как похож! Те же глаза…

П е р н а т а я. От Гриши нет ничего в лице.

Т а н я. Нет, почему же…

П е р н а т а я. Ничего нет. Только характер. Характер — не приведи господи. Как это он тебя сразу узнал? Да ты и не изменилась. Что же ты так несмело? Не узнаешь? Здесь все, как было. Заходи.

Т а н я. Скамейки прежде не было.

П е р н а т а я. Была за сараем.

Т а н я. Погреб ниже стал.

П е р н а т а я. Ива разрослась.

Т а н я. Ива!.. Как же она так выросла! Что это такое делается? Мы ведь прежде на погребе загорали, и хватало места.

П е р н а т а я. Вы были меньше, Таня, вдвое.

Из дома выходит  В а н я.

В а н я. Зачем вы такие тяжести таскаете с вашими-то ногами?

П е р н а т а я. Сначала вроде бы и не тяжело было. А ты Таню сразу узнал?

В а н я. Сразу. Зачем вы столько яиц купили? Ведь свои куры есть.

П е р н а т а я. Разве это куры? Одно название. Не несутся. Это просто изумление! Что им делать, как не нестись?

В а н я. А помидоры зачем? Пройдите два метра и сорвите свои.

П е р н а т а я. Свои, Ваня, плохонькие и безвкусные — выродились. Нужно другие сажать.

В а н я. Куры не несутся, помидоры выродились… (Спускается в погреб.)

П е р н а т а я. Ваня, ты учитываешь — там слева все Надино?

В а н я. Учитываю.

П е р н а т а я. Скоро все придут. А мы пока поговорим. Хорошо, что ты приехала. Я рада, Таня.

Т а н я. Я сразу про вас спросила, а мама говорит: «У Пернатой радость». Я спрашиваю: какая?..

П е р н а т а я. Да, Таня, радость.

Т а н я. Мама говорит: «Старая Пернатая помолодела».

П е р н а т а я. Приехали они неожиданно. Я ждала каждый день, а все равно неожиданно. А ты помнишь Костю?

Т а н я. Конечно, помню.

П е р н а т а я. Хорошо помнишь?

Т а н я. Да.

В а н я  выходит из погреба.

П е р н а т а я. Ваня, ты куда?

В а н я. В сад, позанимаюсь. (Уходит.)

П е р н а т а я. Позанимайся, позанимайся, скоро обедать будем. И радость, и горе… Все вместе (смеется). Понимаешь? Как веревка, жизнь сплетена. Не разберешь, где что начинается.

Т а н я. Ой, не говорите.

П е р н а т а я. Как ты живешь?

Т а н я. В целом, хорошо.

П е р н а т а я. Ты не постарела — значит, хорошо живешь. Далеко вот только. Ну как там? Дикий край?

Т а н я. Что вы, плодородный цветущий край!

П е р н а т а я. Скучаешь?

Т а н я. Скучаю. Но фрукты там замечательные.

П е р н а т а я. А я половину дома продала. Теперь эта половина дома моя, а та уже не моя. Мне теперь и половины дома много.

Из дома выходит  Н а д я.

П е р н а т а я. Наденька, ты куда?

Н а д я. Здравствуйте. Пойду искупаюсь.

П е р н а т а я. Посмотри, кто сидит. Узнаешь?

Н а д я. Узнаю.

П е р н а т а я. Не может быть. Это знаешь кто?

Н а д я. Знаю. С приездом. (Уходит.)

П е р н а т а я. А ты ее помнишь?

Т а н я. Нет.

П е р н а т а я. Что это у них за память такая особенная? А у меня, поверишь, в голове ничего не держится. И глохну я. По утрам очень плохо слышу. А ты как? Слышишь, видишь хорошо?

Т а н я. Пока да.

П е р н а т а я. Ну и ладно. А это — Надя. Помнишь маленький дом за школой у «ветки»?

Т а н я. Аусс?

П е р н а т а я. Она умерла. Домик снесли… Это ее дочка. Теперь та половина дома ее. Идет время.

Т а н я. Идет. Даже смешно.

П е р н а т а я. А мне печально, Таня. Все хорошее позади. Надежда в девках засиделась. Женихов здесь мало. Правда, Ваня зачастил сюда… Каждый год приезжает.

Т а н я. Значит, приглянулась.

П е р н а т а я. Может, что и будет. Он хороший, добрый. Что-то рисует, сочиняет… Что он там делает в саду, не видишь?

Т а н я. Лежит.

П е р н а т а я. Сочиняет, думает. Ирина писала, он там под Псковом церкви восстанавливал. Хороший мальчик. Но, с другой стороны, напасть: пьет он.

Т а н я. Это горе.

П е р н а т а я. Горе. Твой муж пьет?

Т а н я. Пьет. А Костя пьет?

П е р н а т а я. Нет. Он этого видеть не может.

Т а н я. Это счастье.

П е р н а т а я. Счастье.

Ваня направляется в погреб.

Ты куда, Ваня?

В а н я. За рифмой.

Т а н я. А как ваше здоровье?

П е р н а т а я. Тромбофлебит. Иногда ходить невозможно даже. Ванечка, ты не заметил, там малина на кустах осталась?

В а н я. Не заметил.

П е р н а т а я. Посмотри. Ты не спешишь, Таня?

Т а н я. Нет.

П е р н а т а я. Посиди.

Т а н я. Я посижу.

Ваня снова идет в сад.

П е р н а т а я. А Баку большой город?

Т а н я. Большой.

П е р н а т а я. Красивый?

Т а н я. Красивый.

П е р н а т а я. Но ведь далеко?

Т а н я. Далеко.

П е р н а т а я. И скучаешь, конечно?

Т а н я. Скучаю.

П е р н а т а я. Так всегда, Танечка. Иначе не бывает. Всегда человеку чего-то не хватает. Танечка, просьба у меня к тебе. Ты дождешься наших, дождешься Костю, поговори с ним. Отойди с ним куда-нибудь в садик или пройдись к речке… У вас ведь есть что вспомнить. Только говори не при жене. Я ничего плохого о ней сказать не хочу. Она женщина умная, глубоко порядочная. Разве я могу плохое говорить? Дети, работа, муж, квартира, кот у них… Она — святая мученица. Только не теплая она какая-то, не отогретая. А может, это Костина вина? Нет, его винить нельзя. А может, на работе она высохла? Правда, ее мать с ними живет, она очень помогает… Не близкие мы с ней, Таня. Не могу я говорить с ней так, как с тобой. (Смеется.) Вот они какие, свекрови: на ком бы сын ни женился, а все могло быть лучше.

Пауза.

Поговори с Костей. Я не могу больше этого видеть.

Г о л о с  В а н и.

Я ехала домой…

Двурогая луна

Светила в окна тусклые вагона…

П е р н а т а я. Ванечка, не кричи ты, ради бога, так.

Г о л о с  В а н и.

Далекий благовест

Заутреннего звона…

П е р н а т а я. Я не могу этого выносить, Таня. Поговори с Костей. Что-то случилось. Может, у него болезнь какая-то, а он сам этого не знает. Сейчас ведь болезни таятся и долго себя знать не дают, едят изнутри. А может, он и знает, но боится меня огорчить. Так ведь это преступно перед матерью. Я могу помочь. Я могу его к Телещихе сводить.

В а н я  проходит в погреб.

Ваня, что ты кричишь? Куда ты? Зачем?

В а н я. За музой.

П е р н а т а я. Снова, да?

В а н я. Всегда.

П е р н а т а я. А может быть, у него на службе какие-то неприятности? У него ведь большой пост, с такой высоты падать больно. А завистников много. Сейчас и друг завидует, и враг. Если что, пусть мне расскажет, я посоветовать могу. Кто лучше матери посоветует?

У калитки стоит  К о н с т а н т и н.

Но я другого больше боюсь. Понимаешь, они обещали приехать все вместе, а Андрюшку не привезли. Говорят, он в пионерском лагере. А может, с ним что-то случилось? Может, он в больнице? Сейчас детям в городе бегать негде, машины носятся, как демоны. Поговори с ним, Таня, спроси.

Т а н я. А что спросить? Я не пойму!

П е р н а т а я. Плохо с ним.

Т а н я. С кем? С Костей?

П е р н а т а я. Он очень изменился.

К о с т я (подходит к ним). Мама! Зачем вы морочите голову постороннему человеку? Честное слово, я вас не понимаю.

П е р н а т а я. Ой, Костя! А мы тебя ждем.

К о с т я. Можете сочинять обо мне все, что угодно, если вам так интересней жить. Но при чем здесь чужие люди? Объясните!

П е р н а т а я. Костенька, это же Таня. Ты не узнал ее?

К о с т я. Узнал я, узнал. Неужели вы думаете, что Татьяне… Неужели вы думаете, что у нее нет других занятий, забот и ей интересно слушать весь этот бред на жаре?

П е р н а т а я. Что же, мне нельзя и слова сказать?

К о с т я. Говорите все, что угодно, только дома. Все, что взбредет в голову, только не постороннему человеку.

П е р н а т а я (идет в дом). Это же Таня.

Пауза.

Т а н я. Здравствуйте, Константин.

К о с т я (садится на скамейку). Здравствуйте. Жара жуткая. Когда это кончится? На дворе жарко, в доме душно. А что вы стоите? Присаживайтесь.

Т а н я (садится). Вы напрасно нервничаете.

К о с т я. Сколько раз я просил, умолял не говорить обо мне в мое отсутствие, а тем более с посторонним человеком. Если есть такое желание, говорите при мне. Я ненавижу разговоры, обсуждения за глаза. Когда я в курсе дела, я могу постоять за себя, а так я становлюсь беззащитен. Я не могу запретить это своим друзьям и коллегам, но я надеюсь, в своей семье я хозяин?

Т а н я. Она мать — и, конечно, беспокоится о вас.

К о с т я. Ей пора беспокоиться о внуках. Со мной уж все ясно. Я уже сформировавшийся человек. (Неожиданно игриво.) Правда?

Т а н я. Да, Костя. Вы уже солидный мужчина.

К о с т я. Эта ива — просто спасенье. А как вы поживаете? Вернее, где? И как?

Т а н я. Мы живем хорошо, под Баку. У меня двое сынков, муж — ветеринар. Условия неплохие. Я довольна.

К о с т я. Это хорошо. Главное — быть довольным жизнью. Это редкая способность. Это надо ценить.

Т а н я. Я это ценю.

К о с т я. А то ведь сейчас, куда ни плюнь, все чем-то недовольны, чего-то желают. Честное слово, я не встречал человека, который бы просто радовался жизни.

Т а н я. Я очень довольна. У меня сыновья хорошие, и муж, и свекровь.

К о с т я. Вот так и живите. На том и остановитесь. Не завидуйте никому. Зависть съедает человека.

Т а н я. Я никому не завидую.

К о с т я. Зависть человека злобна и убийственна. Она убивает и завистников тоже. Среди завистников нет счастливых людей. Вообще русский человек по своей сути не завистник, он, скорее, сочувствует и радости, и горю. Ну, вы это знаете по себе. Вы сами, очевидно, сочувствуете?

Т а н я. Я, конечно, сочувствую.

К о с т я. Но русский человек всегда чем-то недоволен, и этого отнять нельзя. Он упивается своим недовольством. Противоречие.

Пауза.

Конечно, там, ближе к югу, другие темпераменты, другой образ жизни. Вот вы давно живете в Баку?

Т а н я. Мы живем под Баку.

К о с т я. Это понятно. А как там с завистью? Люди не культивируют ее в себе?

Т а н я. Может кто-то, конечно, позавидовать про себя, на какую-то мелочь… Но сказать этого не скажут. Зависти особой нет.

К о с т я. Ну, возможно, в Баку это и так.

Т а н я. У нас особо так и нечему завидовать.

К о с т я. Подождите, но вы ведь сказали, что довольны?

Т а н я. Я довольна.

К о с т я. Вот и остановитесь на этом. Замрите. Лучше не будет. Маму не слушайте. Она выбирается в город раз в пять лет, и ей мерещатся всякие страхи.

Т а н я. Мать!

К о с т я. Понятно.

Т а н я. А у вас дети есть?

К о с т я. Есть, двое. Девица и парень — королевская пара.

Т а н я. Конечно… конечно. У вас, наверное, такой пост, что можно сказать «королевская».

К о с т я. Что вы! Я совершенно не в том смысле. Какой пост? Просто так принято называть.

Т а н я. Я понимаю, Константин Иванович.

К о с т я. Какой же я для вас Константин Иванович? Я все тот же Костя. И что мы все на «вы»? Странно. Мы знакомы, слава богу… сорок пять лет.

Т а н я. Да уж.

К о с т я. Давай просто на «ты». Как сорок лет назад. Давай, Таня, ну!

Т а н я. Как-то неловко.

К о с т я. Постарел я?

Т а н я. Немножко есть. Но вы ничуть не хуже стали. Даже интереснее. Вы ведь прежде худенький были, «миршавенький».

К о с т я. Ей-богу, хорошо — «миршавенький!» Только «ты», а не «вы». Ты был.

Т а н я. Ты худенький был прежде, нос курносый очень.

К о с т я. А сейчас?

Т а н я. Сейчас это незаметно.

К о с т я. Значит, лучше я стал. Утешила… А то ведь я груз лет очень чувствую. А ты?

Т а н я. Нет времени чувствовать. Хлопоты… Пробежали эти годы, как дурак с горки.

К о с т я. А у меня все в гору, Таня.

Т а н я. Мы когда-то на погребе этом загорали. Помнишь? Смешно.

К о с т я. Да.

Т а н я. А «Вязки»?! Вот чего мне стало жаль. Помнишь, как там хорошо было? Простор… Горячей травой пахло, в кустиках птичьи гнезда у самой земли и цветы мелкие, к земле жмутся — не сорвешь. Деревьев вовсе нет, и далеко линия видна, а ночью поезд светлый от края до края летит по ней. Маттиола пахнет. Куда это делось?

К о с т я. Да, хорошо. Но все должно меняться, Таня, и ничто стоять на месте не может. Это закономерно. «Вязков» нет, но фабрика расширилась. Для нас этот ландшафт менее приятен, но для другого поколения он нов, а потому и мил. Это нужно понять.

Т а н я. Я понимаю.

К о с т я. Не старайся вернуть прошлое. Оно хорошо только в памяти. Вот там ему место.

Т а н я. А я и не стараюсь. Просто жаль.

К о с т я. А сколько лет мы не виделись? Лет двадцать?

Т а н я. Больше.

К о с т я. Катавасия. А кто твой муж?

Т а н я. Он ветеринар. Хороший человек.

К о с т я. Ветеринар — прекрасная профессия. У меня, знаешь ли, есть удивительный кот… Но терзания с ним ужасные. На дачу пробовали вывезти, так он залез на дерево и просидел там двое суток, не принимая пищи, дрожал как осиновый лист. Что ты смеешься?

Т а н я. Костя, а ты совсем не изменился.

К о с т я. Правда?

Т а н я. Да. Все тот же.

К о с т я (горячо). Конечно же я не изменился. Теперь ты понимаешь, как меня это бесит? Если я не изменился, то не могу же я оставаться на уровне десятилетнего ребенка: это уже болезнь. Чего они хотят? В чем я изменился? Чего они ждут от меня?

Т а н я. Не знаю.

К о с т я. Но я не изменился?

Т а н я. Нет.

К о с т я. Молодец. Ты вот правильно поняла. И ты, Таня, не изменилась. Значит, все и славно.

Т а н я. Славно.

К о с т я. Я рад, что увидел тебя наконец. Мы могли опять разминуться. А у тебя совсем нет седых волос. Ты их красишь?

Т а н я. Что ты? Просто не видно — светлые волосы. (Смеется.) А сыновья мои черные, как воронята. Поверишь, ничего от меня нет. Все от Рамзеса.

К о с т я. От кого?

Т а н я. От мужа.

К о с т я. А мои дети похожи на меня. Что ж ты не приедешь к нам в Ленинград? Приезжай в гости. Ты была в Ленинграде?

Т а н я. Нет.

К о с т я. Тем более. Я тебе покажу город, музеи. Приезжай. Правда, этот год у меня трудный… Вот следующей весной, на белые ночи.

Т а н я. Ой, приеду!

К о с т я. И приезжай.

Т а н я. А ты к нам — хоть сейчас.

К о с т я. Ой, приеду!

Т а н я. И приезжай. У нас красиво. (Целует его.)

К о с т я (смущенно). Спасибо. (Встает, подходит к Надиному окну.) Надежда Павловна…

Т а н я. Она вышла.

К о с т я. Хотел кое-что узнать. (Подходит к калитке. Из дома выглядывает мать, зовет Таню в дом. Таня уходит.)

С улицы доносится крик: «Таня! Та-ня!» Он то приближается, то удаляется. Костя прислушивается, потом идет к дому, удивленно оглядывает пустой двор, садится на скамейку. Над домом и садом висит жаркая тишина, слышно, как жужжит шмель. Костя закрывает глаза, из дома выходит  м а т ь.

П е р н а т а я (подходит к нему). Костик, ну как тебе Таня?

К о с т я. Таня как Таня.

П е р н а т а я. Вот видишь… А ты говоришь «чужая». Ты ведь даже свататься к ней хотел. Забыл?

К о с т я. Что вы выдумываете?

П е р н а т а я. Ты забыл, а я помню.

К о с т я. Что же это, у меня память хуже, чем у вас? Что-что, а уж это я бы запомнил. А где она?.. Таня?

П е р н а т а я. Окрошку ест. Хочешь окрошки?

К о с т я. Можно.

П е р н а т а я. Тане ты очень понравился…

К о с т я. Какое это имеет значение — понравился, не понравился? Просто она трезвый, спокойный человек. Она говорит, что я совершенно не изменился. Вот какой был, такой и есть.

П е р н а т а я. А я что? Это старый Родион тебя не узнал, а я ничего не говорю.

К о с т я. Ему сто лет.

П е р н а т а я. Девяносто два, Костя.

К о с т я. Кого он может узнать? А что вы все бегаете, мама? Отдохните.

П е р н а т а я. Я отдохну, Костя, поешь окрошки.

К о с т я (целует ее). Окрошка — это прекрасно. (Они идут в дом.)

Пауза.

К калитке подходит  м у ж ч и н а  средних лет, черноволосый, усатый. Он заглядывает во двор, приоткрывает калитку. За его спиной появляются  И н н а  и  Ж а н н а. Он резко оборачивается. Они смотрят друг на друга. Мужчина выходит на улицу. Инна и Жанна входят во двор.

Ж а н н а (тихо). Мама, кто это?

И н н а. Не знаю.

Ж а н н а. Какой странный человек.

И н н а. Чем же он странный? (Поворачивается к мужчине.) Вы к нам? (Он отрицательно качает головой.)

Ж а н н а. Мама, а почему он стоит возле нашего дома?

И н н а. Пусть стоит. Разве это запрещено?

Ж а н н а. Почему он заглядывает во двор?

И н н а. Очевидно, это кто-то из здешних.

Ж а н н а. А это не вор?

И н н а. Глупости. Просто поинтересовался человек. Учти, что все приезжие возбуждают здесь огромное любопытство, и потому не следует здесь ходить в шортах.

Мужчина снова приоткрывает калитку.

Ж а н н а. Мама!..

И н н а (мужчине). Вы живете по соседству?

Мужчина отрицательно качает головой.

И н н а. Вы знакомый Анны Федотовны?

Отрицательно качает головой.

Надин?

М у ж ч и н а. Я никого не знаю.

Ж а н н а. Мама, я боюсь.

И н н а. Глупости. (Направляется во двор.) Стоит человек и пусть стоит. (Возвращается к калитке.) А что вам здесь нужно?

М у ж ч и н а. Ничего.

Ж а н н а (шепотом). Он сумасшедший.

И н н а. Глупости. Почему вы здесь стоите? Вы лучше идите…

М у ж ч и н а. Куда?

И н н а. Куда шли.

Ж а н н а (шепотом). Он может напасть на нас.

М у ж ч и н а. А я никуда не шел.

И н н а (тихо Жанне). Позови папу.

Ж а н н а. Я тебя не оставлю.

М у ж ч и н а. Я прохаживаюсь здесь. Туда-сюда.

Ж а н н а. Мама, это Воланд.

Мужчин а. Я Хразамов Рамзес. (Неожиданно кричит.) Та-ня! Таня!

Ж а н н а (взвизгнула). Папа!

Из дома появляются  П е р н а т а я, К о с т я, Т а н я. Таня подходит к Рамзесу, Костя к Жанне, Инна к Пернатой. Стоят отдельными группами, переговариваются шепотом.

Т а н я. Ты зачем здесь?

Р а м з е с. Мама волнуется.

Т а н я. А ты зачем здесь?

Р а м з е с. Я где хочу, там и есть.

Ж а н н а. Папа, это — Воланд.

К о с т я. Кто?

Ж а н н а. Дьявол.

К о с т я. Глупости.

И н н а. Кто эта женщина?

П е р н а т а я. Это Костина первая невеста.

Т а н я. Зачем ты кричишь?

Р а м з е с. Я говорю тихо.

Т а н я. А кто кричал?

Р а м з е с. Я не знаю, кто кричал.

Ж а н н а. А кто эта женщина?

К о с т я. Одна моя старинная знакомая, а это, как я понимаю, ее муж. Он не дьявол, а ветеринар.

Ж а н н а. Как примитивно.

Т а н я (по-азербайджански).

Р а м з е с (по-азербайджански).

П е р н а т а я (Инне). Так хорошо встретились, так хорошо поговорили… Костя ей очень понравился.

К о с т я. А чего бы ты хотела? Чтобы он повис в воздухе?

Ж а н н а. Да.

Т а н я (Косте). Это мой муж — Рамзес.

К о с т я. Моя жена — Инна.

Ж а н н а. И дочь — Жанна.

Т а н я. Очень приятно. Таня.

Р а м з е с. Прошу вас всех к нам в дом. На шашлыки. (Тане.) Я купил хорошее мясо.

Т а н я. Он хорошо готовит шашлыки. И вино мы привезли. Пожалуйста, пойдемте к нам. Мама будет очень рада.

И н н а. Мы как-то не очень готовы.

Р а м з е с. Не нужно готовиться. Знакомиться лучше за столом.

Ж а н н а. Папа, я хочу шашлыков. Пойдем.

К о с т я. Я хотел… позаниматься немного.

П е р н а т а я. А как же окрошка? Может быть, к нам на окрошку?

Р а м з е с. Таня, ты плохо приглашаешь.

Т а н я. Может быть, люди устали…

Ж а н н а. Мы не устали.

И н н а (Косте). Пойдем?

П е р н а т а я. Конечно, нужно идти.

И н н а. Жанна, переоденься.

Жанна уходит в дом.

П е р н а т а я. Я сейчас нарежу цветов. Конечно, наши цветы не ваши… (Уходит в сад.)

Т а н я (Рамзесу тихо). Ты испугал людей своим криком.

И н н а (Косте тихо). Тебе не очень хочется идти? Да?

Из погреба появляется  В а н я.

Р а м з е с. Вы знаете, что такое бакинские шашлыки?

И н н а. Ваня… Где вы были?

В а н я. Опять светло. Кто сказал «шашлыки»?

Р а м з е с. Я сказал.

В а н я. Пожалуйста, один шашлык.

Р а м з е с. Пять! Десять шашлыков!

И н н а. Ваня… Ваня!

В а н я. Прошу один шашлык.

Р а м з е с. Сколько желаешь.

И н н а. Здесь чужие люди, Ваня.

Т а н я. Почему чужие?

Возвращается  П е р н а т а я  с букетом цветов.

П е р н а т а я. Конечно… мои цветы — не Олины… Ваня… Ваня, где ты был?

В а н я. Внизу.

П е р н а т а я. Иди в дом.

Р а м з е с. Мы приглашаем всех.

В а н я. Я готов.

П е р н а т а я. Нет, ему лучше отдохнуть. Ты слышишь, Ваня?

В а н я. Понял. Понял.

П е р н а т а я. Танечка, Рамзес, пойдемте. Они следом.

Р а м з е с. Если за столом двое мужчин… (значительно) или трое, они найдут, о чем поговорить. Мы ждем всех.

Они уходят.

И н н а. Костя, иди сюда.

К о с т я (подходит к ней). Что?

И н н а. Мы не будем ссориться?

К о с т я. Не будем.

И н н а. Не надо, милый. Мне было так тяжело. Я порезала ногу в воде и даже не почувствовала боли. И ты мучился, я знаю. Да, милый?

К о с т я. Инна, тише…

И н н а (о Ване). Бог с ним.

В а н я. Я ничего не слышу. Болтайте.

И н н а (Косте). Не обращай внимания.

В а н я. Меня нет.

К о с т я. Да прекратите вы, наконец!

И н н а. Ничего, ничего, Котик. Мы скоро уедем. Поцелуй меня.

К о с т я. Инна, ради бога…

И н н а. Ну все, все. Мы помирились?

В а н я. О, господи! Который час?

И н н а. Помирились?

К о с т я. Иди, Инна.

И н н а. А ты?

К о с т я. Я подожду Жанну.

И н н а. Я иду. (О Ване.) Не говори с ним, это бесполезно. (Уходит.)

В а н я. Костя, иди сюда.

К о с т я. Что?

В а н я. Вы помирились? (Костя молчит.) Ну, я спокоен.

На крыльце появляется  Ж а н н а.

Ж а н н а. Знаешь, на речке столько слюды… На горке, возле карьера. Все блестит! Прелесть!

Н а д я  открывает калитку, проходит в дом.

Ж а н н а. А этот Воланд все-таки странный.

К о с т я. Что ты сказала?

Ж а н н а. Я нечеловечески люблю шашлыки.

В а н я. Хорошо!

Ж а н н а. Ой, Ваня! А нас пригласили на шашлыки. Так неожиданно… Все неожиданное хорошо кончается. Правда? Пойдемте с нами.

В а н я. Сейчас… Вот только встану.

К о с т я. Жанна, иди! Ты их еще догонишь.

Ж а н н а. А что ты злишься?

К о с т я. Я не злюсь.

Ж а н н а. Странно. (Уходит.)

Пауза.

В а н я. Константин, дай мне рубль.

К о с т я. Нет.

В а н я. В последний раз. Завтра я берусь за ум. Все.

Пауза.

Дай. Я уйду.

Костя дает ему рубль. Ваня встает, подходит к Надиному окну.

Надежда Павловна! (Надя появляется в окне.) У вас есть будильник? Разбудите меня в шесть, в полшестого. Я умоюсь холодной водой и пойду далеко, за «ветку». Не забудете?

Ваня уходит, исчезает Надя. Костя медленно закрывает дверь дома, кладет ключ на притолоку и уходит.

Картина вторая

Четыре часа дня. В а н я  сидит на крыльце, рисует, К о с т я  позирует ему, он сидит на траве, опершись на скамейку. Ж а н н а  стоит на улице у калитки. Слышны взрывы.

К о с т я. Я все-таки кое-что понимаю в живописи… Я многое видел, и на данном этапе вкус мой утончен.

П е р н а т а я (выходит из дома). Жанна! Немедленно иди к дом! Костя, почему ты ей это разрешаешь?

Ж а н н а (заходит во двор). Сюда ничего не долетает.

К о с т я. Не возражай. Бабушка сказала — иди немедленно.

Пернатая уходит, Жанна идет за ней.

Ж а н н а. Они там чистят грибы, а мне скучно.

К о с т я. А твои стихи и вообще твое творчество в области литературы — это бред. На трезвую голову, конечно.

В а н я. Сиди спокойно.

К о с т я. Нынче все пишут. Не стихи — так пьесы. Куда ни плюнь! Я бы запретил это категорически. Издал бы такой указ: пусть платят не тому, кто пишет, а те, кто пишет. Хочешь писать — плати. Но уж если так невтерпеж и если ты хочешь зарабатывать на этом деньги, я могу посоветовать одно: влазь в рамки, Ваня, в каноны. Будь понятен. Быть понятным — это талант. А иначе озлобишься… И в живописи то же. Ван Гог не злился.

В а н я. Да?

К о с т я. Да. (Лениво.) Тебе бы надо в Париж съездить.

В а н я. Зачем?

К о с т я. Художник должен раз в жизни увидеть Париж. И Восток, конечно.

В а н я. Можешь двигаться.

К о с т я (подходит к нему). Позволь… (Разглядывает рисунок.) Мне не нравится.

В а н я. Почему?

К о с т я. Дилетантизм. За это ничего не заплатят. А всякое воплощение идеи нуждается в вознаграждении.

В а н я. Возьми. За те четыре рубля, что я должен.

Прикрепляет рисунок к притолоке. Слышен звон колокола.

К о с т я. Отбой.

Ж а н н а (выбегает во двор). Папа! Пойдем посмотрим, долетают до калитки камни или нет. Ну, хоть один камешек.

К о с т я. Пошли.

Они обнялись, идут к калитке.

К о с т я. Смотри, вот здесь под крышей было гнездо ласточки, когда мне было десять лет и я был глуп.

В а н я (идет за ними). Когда ты был глуп?

Ж а н н а. В десять лет.

К о с т я. Мне захотелось посмотреть, как оно устроено. Я взял щетку и разбил его. Птенцы упали на землю, голые, несчастные, а мать кружилась над ними.

В а н я. Романс.

К о с т я. Бабушка выпорола меня за глупость и излишнее любопытство.

Ж а н н а. А мне очень интересно, что происходит там внизу, в карьере, когда взрывы. Там же рельсы, вагонетки, люди. Куда все девается?

К о с т я. Глупышка. Там все рассчитано.

Ж а н н а. Я мечтаю туда спуститься хоть раз.

К о с т я. Это вполне возможно, я договорюсь.

Ж а н н а. Договорись, папа.

К о с т я. Это будет тебе полезно. Ты потом опишешь это в школьном сочинении.

П е р н а т а я (выходит из дома). Ты все-таки лентяйка, Жанна.

Ж а н н а. Я не люблю бессмысленной работы. Мы не едим грибы дома.

П е р н а т а я. Костик, неужели в Ленинграде не едят грибы?

К о с т я (смеется). Конечно, едят.

П е р н а т а я (уходит в дом). Грибы очень полезны.

Одновременно с улицы во двор входит  Н а д я, а из дома во двор — И н н а.

И н н а. Жанна, собирайся, пойдем на речку. Быстренько!

Жанна убегает в дом.

К о с т я. Здравствуйте, Надежда Павловна.

И н н а. Здравствуйте! Вы на обед?

Н а д я. Нет, я уже с работы.

И н н а. Ах да, конечно. Вы так рано встаете, я бы не сумела, честное слово. Все-таки у сельских жителей какая-то особая физиология.

К о с т я. Что ты городишь?

В а н я. Вы хотели сказать — «философия»?

И н н а. Я сказала то, что хотела сказать.

В а н я. Надя, нельзя ли послушать у вас приемник? Я не могу без информации.

Н а д я. Конечно, пожалуйста.

Они уходят в дом.

К о с т я. Что ты говоришь, ты соображаешь?

И н н а (пристально смотрит на него). Соображаю. (В окно.) Анна Федотовна, вы сейчас будете делать рассол?

П е р н а т а я (из окна). Да. А вы идите на речку, идите. Только не забудьте панаму. (Исчезает.)

И н н а (тихо). Это переходит всякие границы. Что с тобой происходит?

К о с т я. Со мной?

И н н а. А с кем же?

К о с т я (дрожит от злости). Возмутительно.

И н н а. Ты все время раздражен, ты ищешь повода для ссоры. Что случилось?

К о с т я. Что случилось? Старуха возится с каким-то рассолом, будет готовить обед… Она бегает с утра до ночи. Ни ты, ни Жанна ни в чем не желаете ей помочь. Неужели трудно помочь ей хоть немного?

И н н а. Хорошо. (В окно.) Анна Федотовна! Я остаюсь. Я буду делать рассол.

К о с т я. Почему ты зовешь ее Анной Федотовной? Сколько это будет продолжаться?

И н н а. А как мне ее называть?

К о с т я. По твоей милости она боится обращаться к тебе на «ты».

И н н а. Взаимное уважение…

К о с т я. Я вам двадцать лет долдоню… талдычу… Ты должна называть «мама — вы», она тебя — «Инна — ты»! Все!!

Ж а н н а (выходит из дома). Мама, почему ты не идешь?

И н н а. Мне нужно остаться дома.

Ж а н н а. Я одна не пойду. Мне скучно.

К о с т я. Не ной!

П е р н а т а я (выходит из дома). Инна, зачем вам оставаться?

И н н а. Я буду вам помогать.

П е р н а т а я, Ж а н н а (вместе). В чем помогать?

К о с т я. Пропадите вы пропадом! Что вы кричите?

П е р н а т а я. Костя…

Костя уходит на улицу.

Пауза.

Ж а н н а. Я пойду с папой. (Уходит.)

П е р н а т а я. Что же это такое? Как понимать?

И н н а. Обычное дело. Обыкновеннейшее.

П е р н а т а я. Что с ним?

И н н а. Ничего. Пришла охота поиздеваться надо мной.

П е р н а т а я. Что вы говорите, Инна?

И н н а. А вы не замечали за ним такой слабости?

П е р н а т а я. Костя — добрый мальчик. Он и мухи не обидит.

И н н а. Он садист.

П е р н а т а я. Не смейте, Инна! Что он вам сделал плохого?

И н н а. Будто бы вы не знаете? Рассказать? Рассказать, как он мучит меня? Какие у него бывают приступы тоски, ностальгии или черт знает чего… Как он слоняется по дому мрачный, злобный, а мы все четверо ходим на цыпочках. Мне не хочется иногда просыпаться утром. Понимаете? Ах, как мне это надоело! Как я его ненавижу!

П е р н а т а я. Что же это такое? Вы — жена! У вас дети!

И н н а. Я не могу этого больше выносить. Он придавил меня, уничтожил. В конце концов, у меня одна жизнь. Я не хочу быть рабой. Я это порву. Все!

П е р н а т а я. Если что-то случилось с ним, виноваты вы.

И н н а. Я?

П е р н а т а я. Если мужчине плохо, виновата женщина. И я вам этого не прощу, Инна… (Плачет.)

И н н а. Да… Вы всегда ненавидели меня. Я это чувствовала.

П е р н а т а я. Костя — нежный мальчик. Он умеет любить. Ему нужна любовь.

И н н а. А мне?

П е р н а т а я. Вы не умеете любить, Инна.

Инна хохочет, с ней истерика.

И н н а. Как? Как вы сказали? Что вы сказали?

П е р н а т а я. Тише! Тише. (Приносит ей воды.) Выпейте воды. Выпейте. Не нужно. (Целует ее.) Я не так сказала. Вы мне как дочь. У меня внуки. Не нужно. Послушайте меня!

И н н а. Я хочу покоя! Покоя!..

П е р н а т а я. Послушайте меня, Инночка. С его отцом, Ваней, тоже было трудно. Он тоже часто молчал, все думал о чем-то. А я его рассмешу, расскажу что-то, поцелую, приготовлю что-то вкусненькое, а то и улыбнусь кому-то, чтобы он побеспокоился… Вот так тридцать лет. Он шагом, а я вприпрыжку. Мужчины!.. Что с них возьмешь?!

И н н а. Сколько нервов, сил уходит на работе. Хочется, чтобы дома все было тихо, мирно…

П е р н а т а я. Вот и постарайся. Кто же, кроме тебя? А может быть, у него кто-то есть, Инна?

И н н а. Как?..

П е р н а т а я. Ну, мужчины в этом возрасте, знаешь… Как дети, «бунтуют». Это нужно переждать.

И н н а (твердо). У него нет никого. Глупости.

П е р н а т а я. Ну и ладно.

Пауза.

Если бы вы знали, Инночка, как было прежде хорошо в этом доме… На этом дворе, в этом саду. Неужели ничего больше не будет? Я что-то устала. Пойду прилягу на часок. А потом будем делать рассол. (Идет к дому, замечает над дверью рисунок Вани, снимает его.) Как славно нарисовано! Славно. (Уходит в дом.)

Инна сидит одна. На дворе тишина, но нет в ней покоя. Из дома выходят  Н а д я  и  В а н я. Он возбужден до крайности, Надя смеется.

В а н я. Господи! Что это? Как это назвать, Надя? Как дальше жить?

Н а д я. Как и жили.

В а н я. Нет, это невозможно! Нужно все менять! Все в корне. Только как? Что это? Как это осмыслить?

Н а д я. Нам-то какое до этого дело?

В а н я. Какое дело? Нам? Уже нельзя жить, как прежде. Нельзя. Понимаете? Господи! Что же это такое?

И н н а. Наденька, идите сюда. Посидите со мной. Давайте поговорим о чем-нибудь.

Н а д я (садится рядом с ней). Давайте.

И н н а. А почему у вас такая странная фамилия — Аусс?

Н а д я. Мой прадед был немец, чугунолитейщик.

И н н а. Ах, вот как! Интересно.

В а н я. Кто бы мог подумать! Фантасмагория!

И н н а. Сестер и братьев у вас нет?

Н а д я. Никого нет.

И н н а. Печально.

С улицы входит  К о с т я.

Ваня, идите сюда. Давайте поболтаем по-семейному.

В а н я. Я не в состоянии болтать. Я потрясен.

Н а д я (смеется). Какой вы странный.

И н н а. А что случилось?

В а н я. Константин! Послушай, я узнал нечто поразительное.

К о с т я. Что?

В а н я. Вселенная конечна.

И н н а. Костя, а где Жанна?

К о с т я. На речке. Что конечно?

В а н я. Вселенная.

К о с т я. Не понимаю.

В а н я. Конечна! Она конечна. Этому всему есть конец! Конец! Есть миллионы солнц, есть бог знает что, и совершенно непонятное… И загадочные пятна невероятных свойств и тяжести… Но всему этому есть конец!

К о с т я. Конец? А дальше что?

В а н я. Ничего нет. Понимаешь, нечего исследовать.

К о с т я. Да? Это любопытно.

В а н я. Пошли, пройдемся к магазину. Это нужно обдумать, понять…

К о с т я. Подожди минутку. Инна, иди сюда. (Отходит с ней в сторону.)

И н н а. Что, Костя? Ты не будешь больше? Да?

К о с т я. Я запрещаю тебе разговаривать с ней.

И н н а. С кем?

К о с т я. Запрещаю. (Подходит к Ване.) Я не понял. Что значит, «нечего исследовать»? А что это такое, что нельзя исследовать?

В а н я. Не нельзя, а нечего. Ничего нет дальше. Понял? Ничего!

К о с т я. Поразительно. Слушай, но это странно. Не ожидал. Не ожидал.

Они выходят на улицу.

Н а д я. Он совсем как ребенок. Даже если конечна… Нам-то что? Отсюда так далеко до конца.

И н н а. Что вы сказали?

Н а д я (смеется). Я не понимаю, плохо это или хорошо…

И н н а. Надя, а почему вы не выходите замуж?

Пауза.

Н а д я. А почему вы спрашиваете?

И н н а. Мне Костя сказал сейчас что-то странное.

Н а д я. Да?

И н н а. Я не знаю, кому это адресовать… Наверное, это относится к вам.

Н а д я. Ко мне?

И н н а. Больше не к кому. Практически это не к кому адресовать. Анна Федотовна не в счет.

Пауза.

Как вы думаете?

Н а д я (громко). А что он сказал?

К калитке подходит  Т а н я.

Т а н я. Здравствуйте.

Н а д я, И н н а. Здравствуйте.

Т а н я. Можно к вам? Костя заходил к нам, и я решила заглянуть. Можно?

Н а д я, И н н а. Можно.

Таня садится на скамейку рядом с Инной. Пауза.

И н н а. Ой, что-то мне неспокойно! К чему бы это?

Т а н я. Мне тоже как-то не по себе. Что-то такое в воздухе… Может, к грозе?

Пауза.

Н а д я. Да. Душно.

Т а н я. Лето в этом году жаркое. Прежде здесь такой жары не бывало. А может, она не так чувствовалась?

Н а д я. Мама жару совсем не переносила — больна была. А зиму любила.

И н н а. А я привыкла к ленинградской погоде. Я дождь люблю, как ни странно.

Пауза.

Т а н я. Боюсь, как бы мой сынок фортель не выкинул!.. Женится в семнадцать лет… Что тогда делать?

Н а д я. Ну и пусть. Если любовь…

И н н а. Любовь — это несчастье, если человек не закален.

Пауза.

Т а н я. Нет… Хорошо.

И н н а. Что-то Жанны долго нет. Мы и не обедали еще. (Уходит в дом.)

С улицы во двор заходят  В а н я  и  К о с т я. Они веселы. У Вани в руках бутылка вина.

В а н я. А я тебе скажу, в чем смысл! В завершенности. В том, что все идет от начала к началу. Нас ждут дамы.

К о с т я. Они ждут не нас.

В а н я. А кого же еще?

К о с т я (садится рядом с Надей). Кого вы ждете, Надежда Павловна? Скажите, можно ли надеяться… Что когда-нибудь… Хоть немного, хоть краешком мысли…

На крыльцо выходит  И н н а.

И н н а (негромко). Костя!.. Только не волнуйся. Ты зови кого-нибудь… Скорей! Мама умерла, кажется.

II АКТ

Картина третья

Тот же дом, пасмурный день. На крыльце сидит  К о с т я, по двору бродит И н н а.

И н н а. Котик, ты заметил, там ближе к изгороди сливы лучше. Ты заметил?.. И яблоки там другого вкуса…

Пауза.

Странно, отчего так изменилась погода? Мне раньше казалось, что здесь не может быть таких перепадов, — это все-таки средняя полоса. Впрочем, может быть, именно в средней полосе…

Пауза.

Нам нужно взять домой все, что мы заготовили: и сливы, и вишни, и яблоки… Иначе это все пропадет. Какая там погода дома? Если здесь дождь, то что же там? (Подсаживается к нему.) Костя! Костя, ну что ты так сидишь? Это невозможно!

К о с т я. Что?

И н н а. Нельзя так!

К о с т я. Чего ты хочешь?

И н н а. Костя, родной, я тебя понимаю. Это — горе.

К о с т я. Понимаешь… Хорошо.

И н н а. Костенька, ну посмотри на меня! Я твоя жена, близкий человек. Я тоже страдаю… Но выслушай меня!

К о с т я. Что?

И н н а. Я тебе объясню все.

К о с т я. Ну!

И н н а. Костя, милый…

К о с т я. Не трогай меня, Инна.

И н н а. Если бы ты знал, что я чувствую…

К о с т я. Чувствуешь?

И н н а. Вся моя жизнь… Все кажется таким маленьким, мелким. И мама… Я так волнуюсь о маме! (У Кости дрожат губы.) Не надо, родной! Я чувствую себя виноватой. Будь я проклята! Почему нельзя ничего вернуть? Это нам знаешь для чего? Знаешь?

К о с т я. Для чего?

И н н а. Мы должны все понять. У нас теперь все будет хорошо. Да?

К о с т я. Да.

И н н а. Каждый человек когда-то умирает. Она ведь должна была умереть когда-нибудь. Подумай.

К о с т я (спокойно). Инна, я никогда тебя не любил. Никогда.

И н н а. Что?

К о с т я. Ни одного дня.

И н н а. Костя…

К о с т я. Я не могу больше.

И н н а. Ты болен, милый.

К о с т я. Нет, так не будет.

И н н а. А как будет?

К о с т я. Мы с тобой не встретимся больше. Разойдемся в разные стороны.

И н н а. Что?

К о с т я. Так будет. Я купил тебе и Жанне билеты на завтра, на утро. Тебе нужно собрать вещи.

И н н а. А ты?

К о с т я. Никогда больше не спрашивай обо мне. Это не должно тебя интересовать.

И н н а. Костя… Я понимаю, родной. Это — горе. Горе выбило тебя из колеи. Я прощаю. (Он смеется.) Не надо! Нельзя! Вспомни!.. Возьми себя в руки! Андрюшка дома, дома все твое — стол, кот ждет… Вспомни! Нужно ехать вместе. А работа? Это может плохо кончиться. Затонов уехал. Кандидов остался. Что он предпримет, неизвестно. Нужно ехать: если что, искать Затонова. С Кандидовым можно справиться…

К о с т я. Инна, собирай вещи.

И н н а. Ты серьезно?

К о с т я. Я взял вам билеты.

Пауза.

И н н а. Спасибо. Спасибо. (Индифферентно.) Когда мне было девятнадцать лет, Костя, у меня был жених…

К о с т я (смеется). Инна!

И н н а. Не смейся. Впрочем, смейся! Я любила его. И вся моя жизнь пошла бы по-другому…

К о с т я. Инна, посмотри на себя в зеркало.

И н н а. Да, конечно, это камень — то, что мы несем. Вдвоем тяжело. Теперь ты оставляешь это мне.

К о с т я. Иди, Инна!

И н н а. Побойся бога, Костя! У тебя не выдержит сердце. У тех, кто бросает, оно слабеет.

К о с т я. Ты не уйдешь? (Уходит на улицу.)

Пауза.

И н н а. Так… Что ж я сижу? Надо что-то делать. Делать. Конкретное, реальное… Делать. Так. Это — дом. Это — погреб. Сарай. Кто-то должен быть в доме. Должен быть! Кто? (Тихонько зовет.) Жанна! (Громче.) Ваня!.. Что он сказал? Собирать вещи? Надо собирать. Не унижаться. Выше голову! Ну, возьми себя в руки! Ну, встань! (Встает.) Сейчас умоешься, соберешь вещи… Умница. Красавица. Очень красивая. Ну зайди в дом. Зайди!

Во двор быстро входит Т а н я.

Т а н я. Инночка! Можно к вам на минутку?

И н н а. Как вы меня напугали!

Т а н я. А чего пугаться? Хотя, я понимаю, сейчас все на нервах. Я к вам на пару слов. Костя зашел к нам…

И н н а. Он у вас?

Т а н я. Да. Там и Жанна, и Ваня.

И н н а. Значит, он пошел туда.

Т а н я. А вы что же остались одна? Здесь одной тоскливо. Идите к нам.

И н н а. Хорошо, я сейчас.

Т а н я. Подождите, я к вам на пару слов. У меня дело, Инна.

И н н а. Дело? Какое дело?

Т а н я (разглядывает ее). Вы не больны?

И н н а. Нет.

Т а н я. Лицо у вас нехорошее.

И н н а. Некрасивое? (Разглядывает Таню.) Таня, а что у вас было с моим Костей?

Т а н я. Что?

И н н а. Тогда, в юности.

Т а н я. Ой, да что вы! Ничего не было! Что вспоминать!

И н н а. Ничего не было?

Т а н я. Не помню я. Инна, они сейчас могут прийти, а у меня к вам дело.

И н н а. Какое?

Т а н я. К Косте мне неудобно обращаться. Я вижу, он тяжело переживает, поэтому я к вам.

И н н а. А я? Не переживаю?

Т а н я. Инночка, все мы переживаем. А я? Как вы думаете? Я ведь Анну Федотовну раньше вас знаю, еще когда с Костей встречались… и даже с детства.

И н н а. Короче, я не переживаю. Что же вы хотите?

Т а н я. Я и сама толком не знаю… Меня надоумила мама.

И н н а. Что? что?!

Т а н я. Вы ведь теперь не станете приезжать сюда летом? Дом будет пустовать…

И н н а. Хотите купить?

Т а н я. Если бы так! Мама бы жила здесь, а мы все в нашем доме. Рамзесу здесь нравится, и я все-таки скучаю, очень. И маме одной тоскливо. Анны Федотовны нет…

И н н а. А вам одной половины дома достаточно? Та ведь Надина.

Т а н я. Маме, конечно, достаточно.

И н н а. А сколько вы дадите?

Т а н я. Ну, учитывая, значит, подсобные, палисадник…

И н н а. Сад, сарай, погреб. И там, за забором, пустырек считается наш.

Т а н я. Ну, это «считается».

И н н а. Хорошо. Сколько вы дадите?

Т а н я. Тысячу.

И н н а. О чем вы говорите? Две, как минимум. И это только потому, что сейчас такое состояние.

Т а н я. Я понимаю, не до торгов. Тысяча пятьсот.

И н н а. Две.

Т а н я. Хорошо. Я скажу Рамзесу. Только, Инна, вы уж нас имейте в виду, а то старый Родион хочет для внука… Мы обратились первые, мы с Костей знакомы давно, и Анна Федотовна была бы рада.

И н н а. Да, да.

Т а н я. Ну все. Я побежала.

И н н а. Стойте, Таня, стойте! Что же вы меня бросаете одну?

Т а н я. А что? Там Рамзес…

И н н а. Ну и что? А здесь — я одна. Давайте же мы с вами сядем, по-бабьи посудачим, поплачем…

Т а н я. Ох, конечно, вам не по себе, я понимаю.

И н н а. Вы уж меня не бросайте.

Т а н я. Не брошу, конечно.

Они садятся на скамейку.

И н н а (без выражения, твердо, медленно). Я работаю редактором, Таня. Я люблю свою работу. Она мне доставляет… Я люблю ее. Знаете почему? Я встречаюсь с одар… дар… та-лант-ливыми людьми. Пишут прекрасные вещи. Молодежь сейчас талантлива. Ваня бездарен. Стихи его плохие. Он меня потому и ненавидит, что я редактор. А сам ни разу не присылал стихов в наш журнал. Боится. Трусит. Трус. (Смеется.)

Т а н я. Что вы, Инна?

И н н а. Ничего, обойдется. У меня дочь, сын. Ничего.

Т а н я. Конечно.

И н н а. Идите, Таня.

Т а н я. Значит, я скажу Рамзесу. (Направляется к калитке.)

Навстречу Тане идут  В а н я  и  Р а м з е с.

Ты уже здесь?

Р а м з е с. Мы с Ваней.

Т а н я. Что же ты ходишь за мной, как пришитый?

Р а м з е с. Я люблю свою голубку, я люблю свою Таню.

Т а н я. Ну зачем ты сюда идешь?

В а н я. Я его пригласил. Понятно?

Т а н я. А где Костя?

Р а м з е с. Он там, с Жанной.

Таня уходит.

Побежала! Побежала. «Где Костя?» — и побежала. Костя — там, Рамзес — здесь!

В а н я. Не бери в голову. Иди сюда. Сейчас мы с тобой сядем, посидим. Вот здесь, под ивой. Я сейчас возьму два стаканчика. (Заглядывает в окно.) Кто там есть?.. Ничего, ничего… Это я так. (Подходит к Рамзесу.) Там — «эта». Не люблю. Ну, я сейчас. (Спускается в погреб, выносит сулею с вином и жестяную кружку.) Чтоб лишний раз не бегать. Это ничего. Мне позволено. Будем пить из одной кружки, не хочу идти в дом…

И н н а (из окна). Ваня! Где вы?

В а н я (шепотом, Рамзесу). Тихо… нас нет.

И н н а. Ваня!

В а н я. Я здесь!

И н н а. А где Жанна?

В а н я. Костя сейчас придет. И Жанна тоже.

Инна исчезает.

Зануда. Работает в паршивом журнале, знаешь, «на письмах»: читает — отвечает. В поэзии ни черта не смыслит. Меня терпеть не может, потому что не понимает. Боится. Поверишь?

Р а м з е с. Чего боится?

В а н я. А вот ты пойми — нового веяния. Ветра боится. Рутина всегда боится ветра. Твое здоровье. (Пьет.)

Р а м з е с. Твое. (Пьет.)

В а н я. Как бы я без тебя?.. Хочешь, я прочту стихи?

Р а м з е с. Зачем спрашиваешь?

В а н я. Подожди, выпьем. (Встает.) Пусть ей земля будет пухом. (Пьет.) Я тебе потом расскажу кое-что про землю. Потом.

Пауза.

Я ей говорю: «Вы стояли в саду…» Это я ей говорю… «Рвали вишни. Я вам что-то сказал… Вы обиделись…»

Р а м з е с. Да?

В а н я. Молчи. «А я всегда хочу сказать вам что-то ласковое». Она мне: «Вы грубо говорите со мной…» — «Я с вами говорю нежнее нежного: я прячу эту нежность…» Ну, как?

Р а м з е с. Хорошо. Ты прячь. Жениться хочешь?

В а н я. На ком?

Р а м з е с. На ней.

В а н я. Нет, не хочу.

Р а м з е с. Ты здесь останешься?

В а н я. Нет, не останусь.

Р а м з е с. Продай мне дом.

В а н я. А он не мой.

И н н а (из окна). Жанна! Ваня… Мне показалось, приходила Жанна.

В а н я. Это мы с Рамзесом.

Инна исчезает.

Скажи, а как в Азербайджане? Какой там по этому поводу обычай?

Р а м з е с. По какому поводу?

В а н я. Если умирает мой родственник, что делаешь ты?

Р а м з е с. То, что делают все. Переживаю. Если знал его, любил, — плачу.

В а н я. И все?

Р а м з е с. Выражаю сочувствие.

В а н я. А дальше?

Р а м з е с. Провожаю на кладбище, несу гроб.

В а н я. Я спрашиваю, как в Азербайджане?

Р а м з е с. А что там такое? В Азербайджане живут люди. Посмотри на меня.

В а н я. Я понимаю, но есть ведь какой-нибудь особый обычай каждого народа… А?

Р а м з е с. Какой обычай? В Баку и здесь — горе одно. Конечно, если человек верующий… но я — атеист.

И н н а (выходит на крыльцо). Ваня, простите меня…

В а н я. Что, Инна, что?

И н н а. Ради бога, позовите Жанну, я волнуюсь.

В а н я. Придет. Она с Костей.

И н н а. Мы уезжаем завтра утром: я и она. (Уходит в дом.)

В а н я. Ах так… (Кричит.) А Костя? (Пауза. Рамзесу.) Ну что, друг? Не тоскуй.

Р а м з е с. Ваня, а кто здесь останется?

В а н я. А это мы посмотрим. Поживем — увидим.

Р а м з е с. Я бы хотел с тобой жить по соседству. Ты мне нравишься, Ваня.

В а н я. Мы это дело сейчас запьем и обмозгуем.

Р а м з е с. Твое здоровье. (Пьет.)

В а н я. Почему бы нам не поселиться рядом? Но я не могу жить в одном месте. Я жажду перемены. Жажду! Перемена поднимает во мне дух, дыхание… Я чувствую, что живу. От постоянного я кисну, как молоко. А ты?

Р а м з е с. Я не люблю менять. Но Таня хочет сюда. Что делать?

В а н я. А ты позволь ей… хотеть.

Р а м з е с. Я позволяю. (Поет по-азербайджански.)

Во двор входит  Н а д я.

В а н я (бросается к ней). Вот она! Позвольте мне пронести вас от калитки до дома! На руках!

Н а д я. Не нужно. Тише, Ваня, тише.

В а н я. А почему?

Н а д я. Нельзя кричать так сейчас.

В а н я. Я буду говорить потише. (Рамзесу.) Прости, теперь я занят, надолго…

Р а м з е с. Здравствуйте, Надежда!

Н а д я. Здравствуйте.

Р а м з е с. Мы зайдем позже, с Таней. Я не прощаюсь. (Уходит.)

Н а д я. Конечно.

Пауза.

В а н я. Наденька… Вот я сейчас поймаю себя на слове… Вот я сейчас скажу то, что хотел сказать, то, что хочу…

Н а д я. Вы пили? Опять?

В а н я. Ну пил… Не пил… Я пил! Какая разница?

Н а д я. Большая. (Направляется в дом.)

В а н я. Надя! Постойте!

Н а д я. Не нужно так громко говорить. В этом доме — горе.

В а н я. Зачем вы учите меня? Ах, как вы меня сбили!.. Идите! Нет! Постойте.

Н а д я. Что?

В а н я. Нет, я ничего уже не хочу.

Надя уходит, появляется  И н н а.

Что за талант у наших женщин все делать некстати! Так удобней? Объясните! Ты желаешь к ней подойти — она не желает. Ты не хочешь ее видеть — она тут. Какая-нибудь француженка или итальянка ничего подобного не умеет.

И н н а. Откуда вы знаете?

В а н я. Сицилианка так не поступила бы. Хотите выпить, Инесса? Ха!.. Ха!..

И н н а. Не нужно! Прошу вас. Не нужно прежнего тона.

В а н я. Прежнего? А что изменилось?

Во двор входят  К о с т я  и  Ж а н н а. Инна бросается к Жанне.

И н н а. Жанна, родная моя! Деточка! Где ты ходишь? Зачем ты волнуешь меня?

Ж а н н а. Чем волную?

И н н а. Что ты со мной делаешь? Где ты была? Кто позволил тебе шататься с утра до вечера?

Ж а н н а. Я была у Татьяны Сергеевны.

И н н а. Где бы ты ни была, я тебя жду, волнуюсь!

Ж а н н а. Я была с папой.

И н н а. С кем бы ты ни была!

Ж а н н а. Мама, что ты?

И н н а. Нам нужно собраться. Завтра утром мы уезжаем.

Ж а н н а. Завтра? (Косте.) Уже есть билеты?

И н н а. Папа остается.

Ж а н н а. Где?

И н н а. Здесь.

Ж а н н а. Я не понимаю.

И н н а. Пойдем! (Уводит ее в дом.)

Пауза.

В а н я. Мы остаемся с тобой? Да, Костя? Два больших голубка. Только как мы разместимся? А?

К о с т я. Уезжай завтра же! Понял?

В а н я. Куда? Зачем?

К о с т я. К черту.

В а н я. А я вот знаю, что уедешь ты, а я останусь.

К о с т я. Я тебе дам денег. Уезжай.

В а н я. А сколько дашь? Много?

К о с т я. Можешь ты хоть раз быть человеком?

В а н я. Если на тебя не похож, так уж и не человек? Я не согласен.

К о с т я. Я тебя вышвырну отсюда.

В а н я. Ты меня? Ах ты, букашка! Я моложе. Я сильнее. Я пристукну тебя сверху. Подумай, какой будет конфуз! Выметайся так — «в ореоле»… (Шепотом.) А то разлюбят… все и навсегда.

К о с т я. Слушай…

В а н я. Ну что? Что?

К о с т я. До каких пор?.. До каких пор?!..

В а н я. До каких пор, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпеньем?

К о с т я. Какая Катилина?

В а н я. Это из речи Цицерона.

К о с т я. Мне нужно остаться.

В а н я. А мне как нужно!

Из дома появляется  Н а д я, она в нарядном платье, у нее новая прическа.

Н а д я. Константин Иванович!

К о с т я. Надя… вы дома? Сейчас? А почему так рано? Еще ведь не было взрывов?

В а н я. Надежда Павловна, вы не поможете нам советом?

Н а д я (Косте). Я сегодня уже в отпуске первый день. Мне и не нужно было сегодня ходить на работу.

В а н я. Надя, мы не можем решить одну задачу. Мирно не можем. Вы не хотите быть арбитром?

Н а д я (Косте). И не нужно идти на работу, а тянет по привычке.

К о с т я. Привычка — скверная вещь.

В а н я. Не скажите.

Н а д я. У меня к вам просьба, Константин Иванович.

В а н я. Странно, Надя. Вы как будто игнорируете меня.

Н а д я. Чего вы хотите, Ваня?

В а н я. Зачем же так грубо? Я ведь ничего не сделал… такого. Зачем же вы так? Я ведь не пьян. Посмотрите внимательней.

Н а д я. Ну и что?

В а н я. Понятно. Простите. (Уходит на улицу.)

Пауза.

Н а д я. Какая плохая погода.

К о с т я. Пойдемте к вам.

Н а д я. Нет. У меня не прибрано.

К о с т я. Вам не холодно?

Н а д я. Нет.

Пауза.

Что вы молчите?

К о с т я. Молчу.

Н а д я (торопливо). А у меня к вам просьба… У меня сегодня уже начался отпуск. Я не должна была ходить на работу, но так уж по привычке пошла. Я отпуск часто провожу здесь, только вот позапрошлым годом ездила в Крым, по путевке. Немного скучно было, но, в общем, хорошо. На отдыхе ведь не обязательно веселиться, правда? Можно отдыхать и так. Да?

К о с т я. Я молчу.

Н а д я. Я обычно здесь остаюсь. Но сейчас… я не могу. Этим летом я решила не по путевке. Я хочу поехать сама, посмотреть Ленинград. Я там ни разу не была, а так давно мечтаю. Я знаю: это город необыкновенный, и там скучно быть не может. Отчего человек скучает? Если нет никаких впечатлений, правда? (Еще быстрее.) А если там столько музеев, такие дворцы, как там может быть скучно? Я к вам с просьбой. Вам, конечно, не до меня сейчас…

К о с т я. Мне до вас. Я вас люблю.

Н а д я. Нельзя ли мне устроиться в каком-нибудь общежитии… в каком-нибудь…

К о с т я. Душа моя, я женюсь на вас.

Н а д я. Как женитесь? Вы уже женаты.

К о с т я. Это можно исправить. Еще не поздно.

Н а д я. Как же? У вас дети. Инна Александровна здесь.

К о с т я. Не думайте об этом. Не нужно. Я все сделаю. Никто не будет нам мешать. Не посмеет. (Целует ее руки.)

Н а д я. Не нужно, прошу вас.

К о с т я. Ты любишь меня? Хоть немножко?

Н а д я. Вам скоро нужно уезжать.

К о с т я. Не бойся. Я никуда не уеду. Никуда! Останусь! Ну, скажи, ты согласна?

Н а д я. Нет. Я не знаю…

К о с т я. Ты не любишь меня? Ну хоть немножко? Хоть самую малость? Совсем немного. Скажи мне! Любишь?

Н а д я. Люблю.

На крыльце появляется  Ж а н н а.

Ж а н н а. Папа!

Н а д я. Ой! (Убегает в дом.)

Ж а н н а (подходит к Косте). А почему ты остаешься? Я не понимаю. А почему ты смеешься? Странно.

К о с т я. Я не смеюсь, я улыбаюсь.

Ж а н н а. А мама плакала. Почему?

К о с т я. Не знаю.

Ж а н н а. Почему ты остаешься?

К о с т я. Нужно, Жанна. Бывает так вот: нужно. И не обязательно понимать, поверь мне на слово. Можешь ты поверить отцу?

Ж а н н а. Могу, но я не понимаю.

К о с т я. Тс-с!.. Все. Сядем.

Они садятся на скамейку. Жанна всхлипнула и тихо заплакала.

К о с т я. Что ты?

Ж а н н а. Никто ничего не хочет объяснять. Ничего не понятно. Не могу я так.

К о с т я. Почему все? Что-то ведь понятно?

Ж а н н а. Почему бабушка умерла?

К о с т я. Зачем ты задаешь глупые вопросы?

Ж а н н а. А многие тупые, злые люди остались жить и надолго, уверяю тебя. Почему?

К о с т я. Кто это — злые люди?

Ж а н н а. Боже мой, сколько…

К о с т я. Например.

Ж а н н а. Та женщина с третьего этажа, у которой отобрали дочь и… Сам знаешь. Много. Почему не умирают ненужные люди?

К о с т я. Может быть, для кого-то они нужны, и мы им кажемся лишними.

Ж а н н а. Пусть умирают преступники, изверги.

К о с т я. Но умирать когда-то, в общем, надо.

Ж а н н а. Пусть в глубокой старости, очень глубокой. Пусть она наступает, наступает… А так… Я не могу представить себе… Там ведь сыро и холодно по ночам… А зимой? Она не чувствует? Как ты думаешь?

К о с т я. Нет, родная, нет. Она умерла, пойми. Ты взрослый человек.

Ж а н н а. И ей не жаль нас?

К о с т я. Нас? Нет, Жанна, нет.

Пауза.

(Быстро, горячо.) «Ненужные» люди! Это глупость. Не может быть лишних людей.

Ж а н н а. Почему? Мы учили в школе…

К о с т я. По какому принципу можно отобрать нужных людей? Кто может взять на себя смелость? Глупость! Чему вас учат? Вот пример: жил человек беспорядочный, дикий изверг, мучил людей, забивал до смерти, жену свою ни за что ни про что уничтожил… Любил мучить людей духовно и физически. Понимаешь?

Ж а н н а. Да.

К о с т я. Обжорство, низменные страсти… И некрасив до уродства. Нужный человек?

Ж а н н а. Нет!

К о с т я. И лучше, если бы он пораньше умер?

Ж а н н а. Да.

К о с т я. Не было бы Пушкина. Это его дед.

Пауза.

Ничего, родная, ничего.

Слышен звон колокола.

Ж а н н а (целует его, шепчет). В реке вода темная, и дождь капает… Будто кто-то плачет. Пойдем на горку, я насобираю слюды. Правда, ее сейчас трудно найти, но я постараюсь.

К о с т я. Нельзя. Сейчас взрывы.

Ж а н н а. Пойдем к Татьяне Сергеевне.

К о с т я. Иди одна.

Ж а н н а. Не сиди здесь. Пойдем со мной! Пойдем! Пойдем!

К о с т я. Нет.

Жанна уходит. Костя бросается к Надиному окну, приподнимает занавеску. Надя показывается в окне.

К о с т я. Надя, скажите, вы согласны?

Н а д я. Как это все будет? Как?

К о с т я. Все будет хорошо. Вы только скажите: «Да». Скажите.

Н а д я. Да. Только как это может быть?

К о с т я. Спасибо. Вы спасли меня. Протяните мне свою ручку. (Надя протягивает руку.) Моя тонкая, дорогая рука.

На крыльцо выходит  И н н а.

И н н а. Жанна!

Н а д я. Ой! (Скрывается.)

И н н а (подходит к Косте). Я собрала вещи.

К о с т я. Прекрасно.

И н н а. Ты проводишь нас до поезда?

К о с т я. Провожу.

И н н а. Я не хочу, чтобы в наших отношениях было что-то оскорбительное.

К о с т я. Не будет.

И н н а. Для Жанны.

К о с т я. Не будет.

И н н а. Что сказать, если позвонят с работы?

К о с т я. Ничего.

И н н а. Если спросят, где ты, когда будешь?

К о с т я. Скажи, что не знаешь.

И н н а. Это глупо.

К о с т я. Ничего не поделаешь.

И н н а. Что мне говорить маме, Андрюшке?

К о с т я. Все, что нужно сказать, я скажу сам и сделаю все, что нужно.

И н н а. Это уже яснее. Я надеюсь, что ты не в прострации. Я надеюсь, что ты соображаешь, что делаешь?

К о с т я. Надейся.

И н н а. Давай попрощаемся.

К о с т я. У нас еще будет время.

И н н а. Нет. Мы больше не будем наедине, я этого не допущу.

К о с т я. О, господи! «Наедине»!

И н н а. Не смейся надо мной. Давай попрощаемся.

К о с т я. Давай.

И н н а. Прощай, Костя.

К о с т я. Прощай, Инна.

И н н а. Ты мне доставлял и радости, не только печали. Я только что вспоминала. Было и хорошее время. Я вспомнила тысяча девятьсот пятьдесят пятый год. Спасибо.

К о с т я. Пожалуйста.

Первый взрыв.

И н н а. И вот что я тебе скажу, Костя. Оставайся! Я очень прошу: уходи совсем, исчезни из моей жизни. Я слабый человек и не могу сама порвать это, помоги мне. Оставайся, Костя! У меня тоже одна жизнь, и я тоже хочу иметь хоть какую-нибудь надежду на лучшее. Ты уйдешь, и она появится. И в другой раз я не повторю ни одного жеста, ни одного звука, ничего, ничего из того, что было у нас. Оставайся, Костя! И как мы восхитительно, удивительно, прелестно будем жить без тебя! Ты не можешь себе представить!

Она уходит в дом. Костя уходит к Наде. Взрывы.

Картина четвертая

Воскресный день, утро. Снова Ваня сидит на крыльце, рисует, К о с т я  позирует ему.

К о с т я. Как ты объяснишь вот такие трансформации, изменения?

В а н я. Сиди спокойно.

К о с т я. Я понимаю, если бы эти мечты, желания росли, становились грандиознее, объемнее… становились такими…

В а н я. Как слоны.

К о с т я. Ты пойми, я вспоминаю свою жизнь: ведь десять лет назад я желал чего-то совершенно другого. Страстно желал! А в сущности, хотел такой чепухи. Предоставь мне это сейчас, положи к ногам, я скажу: «Не желаю». Какой же в этом смысл? Чего нужно хотеть?

В а н я. Все идет по кругу. От начала к началу. И вселенная конечна. (Закончил рисовать.) Готово.

К о с т я (подходит к нему, смотрит на рисунок). Нет, Ваня. Нет!

В а н я (прикрепляет рисунок на притолоке). Ну, извини.

К о с т я. А чего ты хочешь, Ваня? Я ведь, в сущности, не знаю.

В а н я. Так я тебе и сказал.

К о с т я. А ты скажи.

В а н я. Нет ничего паскуднее неосуществленных желаний. Пусть уж они будут не высказаны.

К о с т я. Но ты намекни. Хоть самое незначительное, не входи в интимную зону.

В а н я. Желаю путешествовать. Хочу видеть Курильские острова, Багамские острова, Мадагаскар, Землю Франца-Иосифа. Ах, как хочу! Хочу увидеть Везувий. Жажду! Алчу!

К о с т я. Ваня! К чему тебе Везувий? Что он тебе? Вот я помню, мы обедали в ресторанчике у подножия Везувия…

В а н я. Не надо, Костя!

К о с т я. Ты погоди. Вошли двое нищих с гитарами, запели песню… И ничего в ней не было русского, и уезжать мы должны были через неделю, а поверишь, так потянуло домой, как клещами за сердце.

В а н я. Я хочу попробовать. Пусть и меня потянет.

К о с т я. Не надо, Ваня.

В а н я. Нет. Есть Багамские острова!

К о с т я. Ничего нет. Вздор, миф, воображение. Ничего нет.

В а н я. Мадагаскар! Земля Франца-Иосифа!

К о с т я. Не верь! Вон там, за «Вязками», железнодорожная линия — это конец света.

В а н я. Я вчера говорил с Таней. Она просила продать дом.

К о с т я. Какая продажа? Я же здесь. О чем речь? Я категорически не понимаю. Тупость. Я же остался.

В а н я. Ты ей так и скажи: «Я остался».

К о с т я. Никакой продажи.

В а н я. Так и скажи: «Никакой продажи».

К о с т я. Что они лезут не в свои дела? Что за странность?

В а н я. Она попросила, а ты откажи. И все.

К о с т я. Разговоры… отказы… Можешь понять, что мне сейчас не до этого? Бестактность.

В а н я. Ну я сам откажу.

К о с т я. А при чем тут ты?

В а н я. Ни при чем… Рамзесу здесь нравится, он хочет остаться. Да и что для него изменится? Был ветеринаром, останется ветеринаром.

К о с т я. Ну и что?

В а н я. Разве что затоскует по родным краям…

К о с т я. Ну и что? К чему ты?

В а н я. Ветеринар — он и в Африке ветеринар.

К калитке подходит  Н а д я, в руках у нее кошелка.

Н а д я. Ой, Ваня, помогите мне.

В а н я (берет у нее кошелку). Зачем вы такие тяжести таскаете?

К о с т я. А почему Ваня? (Забирает у него кошелку.) Дай сюда. (Наде.) Куда прикажете нести?

Н а д я (смеется). Прикажу! В дом.

Костя уходит в дом на Надину половину.

В а н я. Чего это вы накупили?

Н а д я. Да всего. Вас ведь кормить нужно. Правда? Мужчина без обеда — это уже не мужчина.

В а н я. Что есть, то есть.

Н а д я (направляется к дому). Просто рука отнялась Сначала вроде бы и не тяжело было…

К о с т я (выходит из дома). Что приказано, то сделано. (Целует ей руку.)

Н а д я. Спасибо, Костя.

К о с т я (разглядывает руку). Это что? Вы больше ходить на базар не будете.

Н а д я (смеется). А кто же будет?

В а н я. Он будет ходить.

Надя уходит в дом.

Вот как бывает на свете… Парень был дерзкий и смелый…

К о с т я. Какой сегодня день?

В а н я. Сегодня воскресенье, если не ошибаюсь.

К о с т я. А мне почему-то казалось, что пятница.

В а н я.

Дни проходят в липкой скуке,

Ночи маются во сне,

С приближением разлуки

Вы мне дороги вдвойне.

Пауза.

К о с т я. Ну?..

В а н я. Что-то мой гонорар запаздывает. Что ли, не по тому адресу послали?

К о с т я. А что ты читал?

В а н я.

Дорожают наши встречи,

Безнадежные вполне.

Даже мысли, став короче,

Повышаются в цене.

К о с т я. Это ты сочинил?

В а н я. То ли я не тот адрес дал, то ли они… (С надрывом.) Забыли обо мне!

Строем движутся недели

К той безрадостной поре,

Где и чувства устареют

С числами в календаре.

К о с т я. Знаешь, а в этом что-то есть… Ничего. Ничего.

В а н я. Одолжи мне денег, Костя, на билет. Я хочу в Псков, к маме. Я приехал в этот дом с чистыми чувствами, а он меня невзлюбил. Дом меня не любит, сарай мне надоел, а погреб… пуст. Одолжи денег.

К о с т я. Что это ты вдруг решил? Что за глупости?!

В а н я. Я на тебя обиделся: ты меня выгонял, ты мне угрожал, ты меня оскорблял. Я, Костя, уеду. Этот дом не мой.

К о с т я. Глупости. Я тебя не обижал. А этот дом такой же мой, как и твой. Здесь жили моя мать и твоя мать, мой отец и твой отец…

В а н я. Я оставляю его тебе. Я все-таки уеду.

К о с т я. Я денег не дам.

В а н я.

Дай вам господи удачи,

Я ведь время не корю,

То, что в августе маячит.

Уплывает к сентябрю.

Прошу три рубля в кредит.

К о с т я. Пожалуйста (дает ему деньги).

Ваня уходит на улицу, Костя садится на скамейку.

Н а д я (выходит из дома). Костя, что тебе готовить на обед: щи или борщ?

К о с т я. Пожалуй, щи… А можно и борщ.

Н а д я. А на второе что? Я думаю, котлеты.

К о с т я. Конечно, котлеты.

Н а д я. Или битки?

К о с т я. Можно и битки.

Н а д я. И компот?

К о с т я. Компот непременно!

Надя смеется, Костя обнимает ее.

Ах, Наденька, все, что угодно: битки, котлеты, вареные камни, суп из полыни… Все, что угодно, лишь бы быть рядом с тобой, смотреть в твои глаза, целовать твои руки. Посмотрите, какие у нас трудовые мозоли! Но это не портит наших ручек.

Н а д я. Тебе хорошо со мной?

К о с т я. Прекрасно! Восхитительно!

Н а д я. А что же ты все ходишь по двору? Не нужно.

К о с т я. Смешная. А где же мне ходить?

Н а д я. Ты сядь, посиди.

К о с т я. Вот я сижу. Я здесь.

Н а д я. Когда ты сидишь, мне спокойней. И не нужно говорить с Ваней, он бог знает что может сказать…

К о с т я. Что вы все с этим Ваней?..

Н а д я. Кто все?

К о с т я. Чем он мешает?

Н а д я. Пусть уезжает. Останемся вдвоем: я и ты. Да?

К о с т я. Нам никто не может помешать. А Ваня — нужный человек. Он нам еще пригодится.

Н а д я. Зачем?

К о с т я. Кто нам посмеет мешать? Кто?

Н а д я. А ты не скучаешь… Не тоскуешь?

К о с т я. Я?

Н а д я. По работе.

К о с т я. О чем ты говоришь? Разве она принесла мне хоть часок счастья? Ну, может быть, часок и был. А день? Не было. А здесь мне хорошо.

Н а д я. Завтра давай пойдем пешком за «ветку», далеко.

К о с т я. Пойдем.

Н а д я. А потом пойдем еще дальше…

У калитки  Т а н я.

Т а н я. Здравствуйте. Костя, я к тебе.

Н а д я. Заходите, Таня. (Уходит в дом.)

Т а н я. Костя, я уже говорила с Инной… Войди в положение, извини за торопливость, но мне нужно решать. Рамзес злится, мама плачет. Нужно что-то решать. Продаешь ты дом или нет? Строиться мы сейчас не можем, а если ты продашь…

К о с т я. Я остаюсь здесь, Таня. О чем речь?

Т а н я. Где остаешься?

К о с т я. В этом доме. Он наполовину мой. Я остаюсь.

Т а н я. Да? А что ты здесь будешь делать?

К о с т я. Это уж мое дело. Мое.

Т а н я. И продавать не будешь, никому?

К о с т я. Никому, Таня.

Т а н я. Смотри, не обижай меня, а то ведь если кто-то другой…

К о с т я. Никто.

Т а н я. Я Инне обещала две тысячи.

К о с т я. Ни слова о деньгах. Ни слова.

Т а н я. Ну что ж… Ты подумай, Костя. Мы здесь еще будем дней пять. Что уж тебе здесь, я не знаю… А меня сюда тянет. Я здесь хочу жить. (Направляется к калитке, но вдруг возвращается.) Хочешь послушать моего совета?

К о с т я. Выслушать я могу.

Т а н я. Я всю свою жизнь чего-то жду. Даже страшно делается. То мужа с работы, то детей из школы, пока уснут, пока проснутся. Жду весны, жду зимы… Плохо, Костя? Плохо. Но уж столько я жду, что, кажется, вот-вот чего-то дождусь. Как иначе? А если плюнуть на все, начать сначала? И хочется иногда… Но ведь снова ждать. Дождаться не успеешь, Костя. Вот так. Мы еще пять дней здесь… Прошу тебя! (Уходит.)

Навстречу ей идет  В а н я. Он навеселе.

В а н я. Здравствуйте, Татьяна.

Т а н я. Здравствуй, Ваня.

В а н я. Выторговали?

Таня пожимает плечами.

А вы не отчаивайтесь. Цены сам платил немалые. Не падайте духом.

Таня уходит.

А где Надежда?

К о с т я. В доме.

В а н я. А что обед? Что у нас с обедом?

Н а д я (выглядывает из окна). Что вы кричите, Ваня? С обедом все очень прекрасно. Я готовлю, и через час будем обедать. (Исчезает.)

В а н я. Прекрасно! Все вместе, дружная семья. (Подходит к Косте.) Ой, что-то у тебя ползет по плечу… Божья коровка. Это к счастью. А на меня птицы не гадят, божьи коровки не садятся. И вдохновение не приходит. Не знаешь почему?

К о с т я. Не знаю, Ваня.

В а н я. Может быть, потому, что я голоден? Давай поразмышляем. Ты когда лучше работаешь? Когда сыт?

К о с т я (смеется). Интересный вопрос. Должно быть, когда сыт.

В а н я. А вот и нет. Когда голоден!

К о с т я. Серьезно?

В а н я. Сытому человеку ничего не нужно. Сытый он… Сыт. А впрочем, я не уверен. Вот я голоден, а вдохновенья нет. Надежда! Мы голодны. (Косте.) Давай дуэтом.

В а н я, К о с т я. Мы голодны, Надежда!

Н а д я (появляется в окне, смеется). Не безобразничайте! Тунеядцы. (Исчезает.)

В а н я. А может быть, мы сообразим что-нибудь к обеду? А, Костя?

К о с т я. Это лишнее, Ваня. Не нужно. Ну к чему это тебе? Объясни, зачем?

В а н я. Немножечко. Пять капель датского короля.

К о с т я. Ваня, ты послушай меня. Ты молодой человек, ты умен, у тебя перспектива. Вот ты мне читал стихи, довольно складные. Зачем тебе пить?

В а н я. Действительно. Я как-то не задумывался. Фантасмагория.

К о с т я. Черт, дождь пошел. И холодновато… Пойду оденусь. Не надо пить. (Он идет в дом.)

Ваня идет к сараю, потом возвращается, подходит к окну, поднимает занавеску.

В а н я. Слушай, я вспомнил! Знаешь, почему меня назвали Иваном? Моя мать была всю жизнь влюблена в твоего отца. А ты не знал? (Ответа нет.) Вот так, не знаешь, откуда что… (Идет в сарай.)

Н а д я (выходит на крыльцо). Костя! Ой, дождик… Костя! Где ты?.. (Идет во двор, садится на скамейку.)

Из дома выходит  К о с т я. Он в джемпере и в плаще, подходит к Наде, закрывает ей ладонями глаза.

Что же ты не отзываешься? (Он целует ее.) Ой, как ты тепло оделся…

К о с т я. А ты простудишься. Иди сюда, я тебя прикрою.

Н а д я. Ну вот и все.

К о с т я. Что все?

Н а д я. Обед варится, скоро будет готов. А где Ваня?

К о с т я. Пошел вздремнуть перед обедом.

Н а д я. Я его не понимаю. Как можно так жить? Он ведь ничего не делает. Я так не могу. Мне кажется, и ты не можешь без работы. А? (Он целует ее.) Я все время думаю, как ты здесь устроишься, как привыкнешь… Что ты здесь будешь делать.

Поцелуй.

Ваня все время шутит: «Хорошо быть ветеринаром». А ведь и правда неплохо. Ну что ты молчишь?

К о с т я. Молчу.

Поцелуй.

Н а д я. Что ты меня все целуешь? Ты меня избалуешь. Знаешь, что я могу о себе вообразить? Костенька, хороший мой!.. А что ты там в городе делал? Чем занимался? Ты — по строительству? Да?

Поцелуй.

Я знаю, ты там руководил. Руководить, конечно, приятно, но ты не жалей. Это может испортить человека. Ты у меня и так хорош. Мы решим, что здесь делать. Можно и учительствовать, и карьер у нас есть, и фабрика, там можно устроиться. И ведь строительство у нас тоже ведется. Правда, Костя? А что ты так тепло оделся? Тебе не жарко? Рубашка у тебя несвежая, я постираю. Где лежат рубашки?

К о с т я. Там, в комнате.

Н а д я. Я все постираю.

К о с т я. А я почти ничего не брал с собой.

Н а д я (смеется). Гол как сокол. Ничего, мы тебя оденем. Ты у нас будешь одет с иголочки. Не хуже, чем в городе. У нас здесь неплохо. Ты не будешь жалеть. Ты поездил уж, помотался по свету. Отдохнешь. Как подумаю, сколько ты видел…

Поцелуй.

Ты зимой вечерами будешь рассказывать мне про разные страны, про людей, про всякие твои приключения. Только про женщин не нужно рассказывать. Или рассказывай так, вроде бы это не с тобой было. Хорошо?

Поцелуй.

Я не буду ревновать. Ты не бойся. Все, что было раньше, это как будто в другой жизни. Да? (Костя встает.) А ты куда собрался?

К о с т я. Я пройдусь до «ветки».

Н а д я. Ну иди, иди. Только возвращайся скорей. Обедать будем. (Он уходит.) Нехорошо, надо бы все постирать.

Уходит в дом на Костину половину. Двор пуст. Надя медленно выходит из дома, садится на крыльцо, в руках у нее листок бумаги. Из сарая появляется  В а н я.

В а н я. Что же с обедом, товарищи? Сон хорош после обеда. Да и прохладно в сарае. Нужно мне в дом перебираться. Как вы думаете, Надя? Это удобно? А что вы сидите? Это как-то непривычно. Что с вами? Что за бумага? Вы пишете? Что?

Н а д я. Уехал.

В а н я. Кто?

Н а д я. Уехал.

В а н я. Кто?

Н а д я. Уехал.

В а н я. Кто?

Н а д я. Уехал. Совсем.

Встает, идет к калитке, листок остается на крыльце. Ваня поднимает его, читает. Пауза. Надя возвращается к Ване.

Ну вот и все. Все. (Смеется.)

В а н я (усаживает ее рядом с собой). Не нужно, Надя, бросьте!

Н а д я. Конец. Шутка.

В а н я. Будьте выше. Не нужно.

Н а д я. Все!

В а н я. Будьте выше, Надя!

Пауза.

Н а д я. Мне страшно, Ваня.

В а н я. Не бойтесь. Я с вами. А мы вот посмеемся! Мы весело посмеемся.

Н а д я. Я уеду отсюда. Мне здесь страшно! Страшно!

В а н я. Куда? Не нужно. Зачем уезжать?

Н а д я. Ой, Ваня!..

В а н я. Ну, все! Все. Все. Вы себе скажите: «Прошло. Прошло. Десять раз прошло». Прошло… Прошло… Скажите! Прошло.

Н а д я. Нет, нет! (Плачет.)

В а н я. Посмотрите. Дождь прошел. Как хорошо. Трава, деревья зеленые. И ничего страшного нет. Ничего плохого не остается. Эти деревья многое помнят. Они умные, добрые. Они добры к нам. Они желают нам счастья, покоя. Не бойтесь. И этот дом… Он хочет, чтобы нам было хорошо. Зачем его бросать? В этом доме жили другие люди, и будут жить после нас другие, когда нас не будет. Они нас вспомнят, Надя. Хорошо. Хорошо.

З а н а в е с.

А. Сударев

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ВСЕ

Комедия в двух действиях

Действующие лица

К у ч у м о в — инженер КБ, лет около 30.

З о я — его жена.

А с я — курьер, 26 лет.

Ф и л и м о н к и н — инженер КБ, приятель Кучумова.

П е т у х о в  А н а т о л и й  П е т р о в и ч — директор фабрики «Древтехдеталь», лет за 40.

Э р н е с т  П е т р о в и ч — начальник КБ.

И р а и д а — профорг КБ.

Б о р и с о в  И в а н  Я к о в л е в и ч.

С т а р и ч о к.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

В лифте. Входит  К у ч у м о в.

А с я (бежит, размахивая папкой). Секундочку! Подождите! (Вбегает в лифт.) Спасибо большое.

К у ч у м о в. Вам?

А с я. Третий.

Кучумов нажимает кнопку. Двери лифта затворяются. Лифт движется вверх. Останавливается. Двери отворяются.

А с я. Большое спасибо. (Выходит.)

Кучумов, помедлив секунду-другую, нажимает кнопку. Двери затворяются. Лифт движется вверх.

В кабинете директора фабрики «Древтехдеталь». П е т у х о в, без пиджака, на руках боксерские перчатки, дубасит подвешенную к потолку резиновую «грушу». Робко входит  К у ч у м о в.

К у ч у м о в. Разрешите?

П е т у х о в. Выйди, выйди. Что, не видишь, я занят?

Кучумов спешит убраться за дверь. Петухов продолжает избиение «груши». Оставив «грушу» в покое, приседает, делая ритмичные вдохи и выдохи. Вновь робко входит  К у ч у м о в.

К у ч у м о в. Разрешите?

П е т у х о в. Что, невтерпеж? За дверью подождать не можешь? Вот люди, а? На пять минут в покое оставить не могут. Ну, чего у тебя?

К у ч у м о в. Анатолий Петрович, я в отношении квартиры. Помните, вы обещали?

П е т у х о в. Много чего обещал. Всего не запомнишь.

К у ч у м о в. Но вы твердо обещали. Даже фамилию мою записали.

П е т у х о в. Много чего записал. Как твоя фамилия?

К у ч у м о в. Кучумов.

П е т у х о в (вдруг кричит). Просителей развелось! Все только и делают, что просят и просят! А работать некому! А если и работают, так спустя рукава! Вон… заготовки пошли: двадцать процентов брака. А у тебя, посмотришь, и голова не болит. Все только о квартире своей думаешь. А работать кто, дядя будет?

К у ч у м о в. Но я работаю, Анатолий Петрович.

П е т у х о в. Вижу, вижу, как ты работаешь. Заготовки пошли…

К у ч у м о в. Но я не в заготовительном, я в КБ.

П е т у х о в. Разве? (Подумал, протянул Кучумову руку с перчаткой и миролюбиво.) Развяжи.

Кучумов развязывает, потом стягивает перчатку с руки Петухова. Та же операция с другой перчаткой.

П е т у х о в. Тебе чего, парень, жить негде?

К у ч у м о в. Пока есть. Мы с женой квартиру снимаем.

П е т у х о в. Ну, ты даешь! Квартиру он снимает. Я в твои годы, знаешь? Не квартиру, а койку снимал. И еще довольным был. К директорам поминутно не бегал, не отрывал их. Много платишь за квартиру?

К у ч у м о в. Пятьдесят.

П е т у х о в. Ну, это еще по-божески. Считай, тебе повезло.

К у ч у м о в. Но у меня зарплата сто тридцать пять.

П е т у х о в. Погоди. Обещаю. Вот новый дом выстроят…

К у ч у м о в. Но его уже выстроили.

П е т у х о в. Я говорю «новый». Слушать надо. А тот, что выстроили, уже старый. Так зачем тебе в старый, если я тебе обещаю новый? Новое-то завсегда лучше старого.

К у ч у м о в. Но вы…

П е т у х о в. Все, парень. Сказано — сделано. Как, говоришь, твоя фамилия?

К у ч у м о в. Кучумов.

П е т у х о в. Запишем. (Пишет в настольном календаре.) Тэ-экс… Ку-чу-мов… Очень хорошо. Смотри, смотри, а то потом скажешь, что тебя Петухов обманул. А теперь иди. Иди, парень. Работы — край непочатый. Заготовки пошли. Двадцать процентов брака. Всю технологию менять. Морока.

Кучумов выходит из кабинета. В лифте. Входит  К у ч у м о в.

А с я (бежит, размахивая папкой). Секундочку! Подождите! (Вбегает в лифт.) Спасибо большое.

К у ч у м о в. Вам?

А с я. Второй.

Кучумов нажимает кнопку. Двери лифта затворяются. Лифт движется вниз. Останавливается. Двери лифта отворяются.

А с я. Большое спасибо. (Выходит.)

Кучумов, помедлив секунду-другую, нажимает кнопку. Двери затворяются. Лифт движется.

З о я  в квартире готовит ужин. Входит  К у ч у м о в.

З о я. Валь, это ты?

Кучумов снимает ботинки, надевает стоптанные домашние туфли.

Ну что, был у этого вашего… Петухова?

Кучумов снимает пиджак.

Что он тебе сказал?

Кучумов снимает брюки.

Так я и знала! Так я и знала!

Кучумов надевает полосатые пижамные брюки.

Так и будем всю жизнь.

К у ч у м о в (надевает пижамную куртку). Он обещал. В новом доме.

З о я. А ты еще раз ему поверил!

К у ч у м о в. Он мою фамилию записал.

З о я. Ты… Ты… (Не находит слов.)

К у ч у м о в (в отчаянии). Но что? Скажи. Что я могу сделать?

З о я. Но люди-то что-то делают?

К у ч у м о в. Значит, я не могу!

Короткая пауза.

З о я. Ну хорошо… Раз так… Почему бы тебе ультиматум? Или квартира, или заявление об уходе?

К у ч у м о в. Ну и что? А они возьмут и, не долго думая, — заявление об уходе.

З о я. Не возьмут. Вон Смородинова говорит, ты один на себе всю работу в КБ тянешь.

К у ч у м о в. Не я один. Филимонкин тоже работает.

Входит  Ф и л и м о н к и н.

Ф и л и м о н к и н. Валь, слушай… Ты ничего не знаешь? Ведь тут такие дела творятся! Ираиду метят в групповые. Слыхал?

К у ч у м о в. Ираиду?

Ф и л и м о н к и н. Ну да. А мы с тобой… Ведь вот как дела делаются. По какому сценарию.

З о я. Кто такая Ираида?

Ф и л и м о н к и н. Это Ира плюс Ида.

К у ч у м о в (вздохнул). Профорг.

Ф и л и м о н к и н. В нашем деле… (Постучал по столу.)

К у ч у м о в. Как же так? Ведь тебя же хотели.

Ф и л и м о н к и н. Хотели. (Вздохнул.) Да, как видишь, — расхотели.

З о я. Ну, это еще неизвестно, кого из вас больше хотели. Тебя или (кивком головы на Кучумова) его.

Ф и л и м о н к и н. Неважно, Зоя, неважно. Меня, его. А теперь видишь? Не он и не я, а… коза с бантиком.

З о я. Ну и что же теперь?

Ф и л и м о н к и н (воинственно). Как что? Интересное кино. Свои права качать. Скандалить.

З о я. После драки кулаками? Толку-то?

Ф и л и м о н к и н. Ни-че-го-о… Я, надо будет, до САМОГО дойду. Я, понадобится, кулаком… У кого больше прав на это место? У меня или у нее?

З о я (на Кучумова). У него.

Ф и л и м о н к и н. Правильно. И у него тоже. Мы оба, старик. Уже сколько лет в этой шараге? В каждой бочке затычки. А она? Что она такое? Пустое место?

К у ч у м о в. Почему пустое? Не пустое. Общественница.

Ф и л и м о н к и н. Вот только что. Профвзносы собирает.

З о я. Так, значит, что же? Что получается? Плакало ваше назначение?

Ф и л и м о н к и н (уныло). Ни-че-го-о… Я, надо будет…

З о я. Сами виноваты.

Ф и л и м о н к и н. Эх, Зоинька, а что мы могли?

З о я. Ну конечно! Ни к кому не пойдете, ни у кого не попросите. Так и будете всю жизнь. С места не стронетесь.

Ф и л и м о н к и н. Погоди, погоди, Зоя, ты не расходись. Тут дело такое…

З о я. Да никакого тут дела! Просто чтобы голова на плечах! (Всплеснула руками.) Ой, ну и дура же я! Дура набитая! (Уходит, громко хлопнув дверью.)

Пауза.

Ф и л и м о н к и н. Ладно, ладно, Валь, ты тоже… не переживай. Это я виноват. Пришел и… с бухты-барахты. А надо было как-то… (Жест, словно ввинчивает.) Вот так!

К у ч у м о в (взволнованно). Ей легко говорить! Проще всего говорить: «Сделай то, сделай это».

Ф и л и м о н к и н. Да ладно, не обращай ты внимания. Плюнь.

К у ч у м о в. Но что я действительно могу? Что? (Молчит.) Иногда, ты знаешь, Вася… Иногда мне кажется… что я… что мы… Но все так сложно! Так сложно, Вася!

Ф и л и м о н к и н. Э-э, да про что толковать? Думаешь, мне не кажется? Еще и как кажется-то.

К у ч у м о в. Все так сложно.

Пауза.

Ф и л и м о н к и н. Ладно, Валь, я пойду. Но ты, ей-богу, не переживай. (Уходит.)

Кучумов один. Ходит, задумавшись, от стены к стене. Входит  З о я. Сердито гремит посудой.

З о я. Сядь. Посиди спокойно. И так уж… последние нервы.

Кучумов послушно садится в кресло.

Сейчас с работы пошла. Антрекоты хотела. Сунулась в один магазин — пусто, в другой — тоже. А народу-у… Ладно, думаю, хоть кашу сварю. Начала кашу — молоко скисло. Так пришлось за пельменями.

Кучумов откидывает голову на спинку кресла, закрывает глаза. Зоя уходит. Кучумов сидит, не шелохнется. Можно подумать, он задремал.

Деликатный стук в дверь. Кучумов не слышит. Снова стучат.

К у ч у м о в (ожил). Да! Кто там?

С т а р и ч о к (в двери). Разрешите? (Входит.) Вы позволите?

К у ч у м о в (неуверенно). Д-да… Пожалуйста… Вы к кому?

С т а р и ч о к. К вам. Разрешите?

К у ч у м о в. Ко мне?

С т а р и ч о к. Да. Сейчас, сейчас, молодой человек. Я вам все объясню. И кто я, и зачем я. Но прежде всего скажите… У вас найдется чем-нибудь запить?

К у ч у м о в. Запить?

С т а р и ч о к. Да, просто… водички какой-нибудь. Впрочем, вижу. Вижу. Вы позволите? (Берет со стола графин, стакан, наливает. Потом достает из кармана пузырек, вытряхнул из пузырька пилюлю.) Рекомендую: резерпин. Не приходилось? Для нас, гипертоников, просто спасительное средство. Однако попробуйте его где-нибудь в аптеках. Днем с огнем. Еще хорошо, моя племянница в аптекоуправлении. (Положил пилюлю на язык, запил, аккуратно вытер губы платочком.) А дело мое… (Обратил внимание на пол.) Ай-яй-яй! Вот так штука. Грех-то какой. Наследил я вам. Вы только посмотрите.

К у ч у м о в. Ничего. Это не страшно.

С т а р и ч о к. Вы знаете, все мои галошки виноваты. Минуточку. (Осторожно, на цыпочках ступая, вышел. Через несколько секунд возвращается.) Ну вот, снял и поставил их там, в уголочке. Надеюсь, вы не возражаете. (Сел.) Итак… Простите, на чем же я?..

К у ч у м о в. Вы хотели…

С т а р и ч о к. Ах, да! Вспомнил. Видите ли… Весь вопрос в том, что минуток приблизительно (смотрит на часы) пятнадцать тому назад я сидел знаете где? В парке, напротив троллейбусной остановки. Еще там газетный киоск был, помните? Потом его убрали. Представляете? Сижу, значит, на солнышке и краешком глаза наблюдаю. Стоит на перекрестке такая… весьма пожилая особа, хочет на ту сторону, но не решается, а мимо нее безостановочно — люди. Я, вы знаете, даже нарочно, ради спортивного интереса, подсчитал, сколько же мимо нее? И сколько, вы думаете?

К у ч у м о в. Сколько?

С т а р и ч о к. Во-семь-десят три! Вы себе только можете представить? Да-да. Ровно восемьдесят три человека мимо нее прошли, и хоть бы кто-нибудь! Хоть бы один догадался! Восемьдесят четвертым были вы. Причем, я заметил, вам даже не надо было на ту сторону, но вы все равно ее аккуратно… (Берет Кучумова под руку.) Вот так… И перевели, куда надо. Помните этот эпизод?

К у ч у м о в. Да, но…

С т а р и ч о к. Признаться, я, как увидел, так… Чуть не прослезился, ей-богу. И тогда я решил… Сию же минуту встал и следом за вами. (Подмигнул.) А теперь о самом главном, молодой человек. (Озабоченно.) В чем дело? Вы так удручены… Ваш взгляд так печален. У вас какие-нибудь неприятности?

К у ч у м о в. Да нет… То есть да.

С т а р и ч о к. Пожалуйста, если можно, будьте со мной откровенны.

К у ч у м о в. Мои неприятности… Извините… Их так много. Иногда мне кажется, вся моя жизнь — одна сплошная неприятность.

С т а р и ч о к. Ну зачем же так мрачно, молодой человек?

К у ч у м о в. Но это действительно так. Дело в том, что… я ничего не могу. Да-да. Я совершенно… беспомощный.

С т а р и ч о к. Какое заблуждение, молодой человек!

К у ч у м о в. Да нет, к сожалению, это не заблуждение.

С т а р и ч о к. Глубочайшее и прискорбнейшее заблуждение! Знаете, кто вы на самом деле?

К у ч у м о в. Кто?

С т а р и ч о к. Попробуйте сами. Догадайтесь… Ну-ну, смелее, смелее, молодой человек. Полета, полета вашей фантазии!.. Ну хорошо, если вам так трудно, приду вам на помощь. Вы человек, который может все. Понимаете? Исключительно. Все!

Кучумов недоверчиво улыбается.

С т а р и ч о к. Вижу, вижу, вы мне не верите.

К у ч у м о в. Нет, не верю. Вы, наверное… Вы просто смеетесь надо мной.

С т а р и ч о к. Отнюдь. Отнюдь, молодой человек. Что за смех? До смеха ли мне, когда вижу перед собой человека, способного… сдвинуть горы и в то же время…

К у ч у м о в. Я не способен сдвигать горы.

С т а р и ч о к. Хотите попробовать?

К у ч у м о в. Что?

С т а р и ч о к. Сдвинуть гору.

К у ч у м о в. Прежде чем сдвинуть, ее необходимо найти. Где же здесь горы? Здесь никаких гор.

С т а р и ч о к. Да, конечно, в этом вы правы. Но нам по силам найти какой-нибудь достойный эквивалент. Ну вот, например… Допустим, видите этот стол?

К у ч у м о в. Да. И что?

С т а р и ч о к. Вы можете сделать так, что он сам, без участия ваших рук, только оттого, что вы этого захотите, подымется в воздух.

К у ч у м о в. Нет, он никогда не подымется.

С т а р и ч о к. Пока вы этого не захотите. Правда, есть одно «но». Вам надо не просто захотеть. Вам надо захотеть очень сильно. Страстно. А что, если?.. Давайте все-таки попробуем.

К у ч у м о в. Если вам так хочется, я не возражаю — давайте.

Пауза.

С т а р и ч о к. Итак… Захотели?

К у ч у м о в. Да… Захотел.

Стол недвижим.

Ну вот… Видите… Я же говорил.

С т а р и ч о к. Ничего удивительного, молодой человек. Да-да, не улыбайтесь, ничего удивительного. Я же вам сказал. Надо не просто захотеть. Не-ет. Надо захотеть… очень… о-очень сильно. Так что… Пусть закружится голова. Перехватит дыхание. Сердце забьется! Вспомните, вспомните. Да неужели вам никогда в жизни до сих пор так сильно ничего не хотелось? Вспомните.

Кучумов напрягся. Молчит.

Тогда давайте так… Вы были когда-нибудь ребенком?

К у ч у м о в. Ребенком? Был ли я?

С т а р и ч о к. Да. Это очень важно. Были или не были?

К у ч у м о в. Д-да… Конечно.

С т а р и ч о к. Очень хорошо. Уже хорошо. То, что надо. Теперь представьте себе на мгновение, вы — маленький… Вы идете по улице… с мамой… Вы держите ее за руку… Представили?

К у ч у м о в. Д-да… И что?

С т а р и ч о к. Вам… сейчас… Ничего не хочется?

Кучумов молчит.

Господи! Неужели это так трудно?!

К у ч у м о в. Да. Хочется.

С т а р и ч о к. Что?

К у ч у м о в. Чтобы мама… купила мне мороженое.

С т а р и ч о к. Прекрасно! И что? Вам очень-очень этого хочется?

К у ч у м о в. Д-да… Очень.

С т а р и ч о к. Чувствуете, чувствуете, как все внутри вас?..

К у ч у м о в. Да.

С т а р и ч о к. А мама? Ваша мама. Как вы думаете, ей передается ваше волнение?

К у ч у м о в. Да.

С т а р и ч о к. И что же? Что дальше? Что делает ваша мама?

К у ч у м о в (удивленно). Она… она…

С т а р и ч о к. Ну!

К у ч у м о в. Она покупает мне мороженое!

С т а р и ч о к (торжествуя). А-а-а! Во-о-от! А я о чем вам говорю? Мама покупает вам мороженое всякий раз, когда вам этого очень-очень хочется. Так что же теперь? Сейчас. Что стоит вам захотеть еще раз? Как тогда. Что вам мешает?

К у ч у м о в. Ну вот… Захотел.

Короткая пауза. Стол отрывается от пола, повисая в воздухе.

С т а р и ч о к. Наконец-то! У-уф. (Отирает испарину со лба.) Наконец-то.

Стол по-прежнему парит в воздухе. Кучумов, в изумлении, не веря своим глазам, смотрит.

С т а р и ч о к. Вот так-то, молодой человек. А вы мне не верили. Посмеивались надо мной. Ну что? Теперь убедились? Раз убедились, — можете опустить.

Стол медленно опускается.

Видите, как все просто.

К у ч у м о в. Нет. (Берется руками за голову. Его слегка пошатывает.) Не-е-ет… Это не просто… Это сложно.

С т а р и ч о к. Только с непривычки, молодой человек. Уверяю вас. Только с непривычки. Вы когда-то умели, но просто с годами разучились, отвыкли. Но это не беда. Освоитесь. (Участливо.) Что? Голова? Закружилась? Прилягте… Прилягте… Дайте я вам помогу.

К у ч у м о в. Нет-нет, ничего, спасибо, я сам. (Ложится на диван.)

С т а р и ч о к. Сейчас… Секундочку, я вам… (Положил под голову Кучумова подушку.) Так удобнее. С непривычки, с непривычки. Слишком долго вас держали в неведении, что вы можете. Но ничего… Теперь-то совсем иное дело. Небольшие тренировки… ежедневно… Хотя бы по одному желанью в день. Скоро вы освоитесь. И все ваши желанья… Будете щелкать их, как орехи. Может, вас укрыть чем-нибудь?

К у ч у м о в. Нет, спасибо.

С т а р и ч о к. Не хотите — как хотите. Не смею настаивать. Ваше желание — закон.

К у ч у м о в. Как… странно.

С т а р и ч о к. Разве? Не вижу ничего странного. Наоборот. Это так естественно. Тем более, если желание исходит от такого, не побоюсь этого слова, симпатичного, скромного молодого человека, как вы. Вы же не захотите, чтобы людям во зло, чтобы им какие-то неприятности?

К у ч у м о в. Нет! Что вы!

С т а р и ч о к. Значит, я в вас не ошибся. (Смотрит на часы.) Однако… Извините, но мне пора. Рад был с вами познакомиться. Надеюсь, мой маленький наглядный урок не пройдет для вас даром. Побольше желаний, молодой человек. Приучайтесь. Не сразу. Постепенно. Шаг за шагом. Увеличивайте нагрузку. Пройдет немного времени, и вы станете… Совершенно верно. Полноценным человеком, который может все. Понимаете? Все! А теперь разрешите… Всего вам доброго. Еще раз извините за причиненное беспокойство и… До свиданья, молодой человек. Лежите, лежите! (Уходит.)

Кучумов лежит, потом входит  Ф и л и м о н к и н  с парой бутылок.

Ф и л и м о н к и н. Валь! Спишь? (Толкает Кучумова.)

Кучумов испуганно вскакивает.

Спишь? Слушай, я подумал, раз пошла такая пьянка… Давай по бутылочке «Мартовского». Холо-одненького… Валь… Да ты чего такой?

К у ч у м о в. Значит, я… спал?

Ф и л и м о н к и н. Где тут у вас емкости? Раз пошла такая пьянка… Да проснись ты! Проснись! Сонная тетеря.

К у ч у м о в. Подожди, Вася.

Ф и л и м о н к и н. А-а… Вижу, с тобой каши не сваришь. (Вынимает из кармана складной нож, откупоривает бутылку.) Да, слушай… А кто это у вас в галошах ходит? А? Я спрашиваю… (Пытается открыть вторую бутылку.) Кто в галошах хо… (На бутылочное горлышко.) Смотри ты, еще открываться не хочет. (Открыл бутылку, поставил на стол.) Пей. Угощаю. Пока холодненькое.

К у ч у м о в (так, словно его осенило). Подожди!.. Подожди, Вася. Галоши?

Ф и л и м о н к и н. Что?

К у ч у м о в. Ты говоришь «галоши»?

Ф и л и м о н к и н. Я говорю «галоши»?

К у ч у м о в. Ну да, ты сказал.

Ф и л и м о н к и н. Ты что? Я говорю: «Пей. Угощаю. Пока холодненькое».

К у ч у м о в. Нет, вспомни. Только что. Ты сказал.

Ф и л и м о н к и н. А-а-а… Ну, старик…

К у ч у м о в. Где?

Ф и л и м о н к и н. Да вон… прямо в уголочке, у двери.

Кучумов стремительно выбегает, возвращается с парой галош.

К у ч у м о в. Вот. (Зачарованно смотрит на галоши, замечает Зою в двери.) Это чьи галоши?

З о я. Откуда я знаю?

К у ч у м о в. Но ведь у нас никто не носит галош.

Ф и л и м о н к и н. Посмотри, там инициалов никаких? Раньше обычно в галошах инициалы.

К у ч у м о в. Никаких.

З о я. Ну ладно, брось. Положи, где взял. Еще грязи от них.

Ф и л и м о н к и н. В самом деле. Положи. Найдется хозяин.

К у ч у м о в. Вспомни, к нам никто не приходил? Вот только что. Никто не приходил?

З о я. Никого. (Задумалась.) Правда… Я к соседям на минутку.

К у ч у м о в. На минутку?

З о я. Ну, может, на десять.

Ф и л и м о н к и н. А дверь?

З о я. Не запирала.

Ф и л и м о н к и н. Надо запирать.

З о я. Ой! Уж не стянули ли чего?

Ф и л и м о н к и н. А ты посмотри, посмотри.

З о я. Да нет… вроде. Все на месте. (Обратила внимание на пол.) Ой! (Филимонкину.) Это ты? На полу.

Ф и л и м о н к и н. Да ты что, Зоинька? В своем уме?

З о я. А ну покажи ногу.

Ф и л и м о н к и н (подымает ногу). Пожалуйста.

З о я. Другую!

Ф и л и м о н к и н (подымает другую ногу). Всегда пожалуйста.

З о я. Так откуда ж? Вот и наводи с вами чистоту.

К у ч у м о в (опять так, словно его осенило). Подождите! (Присел на корточки.) Подождите-е… (Установил галошу на полу.) Видите? (Зачарованно.) Сов-па-ло…

Пауза.

Ф и л и м о н к и н. Милицию, может, вызвать? Пока не поздно.

З о я. Так на что? Если б украли чего.

Ф и л и м о н к и н. Может, хотел украсть, да не успел. Сейчас это повальное явление. Ты позвони, позвони.

З о я (берет трубку). Але! Милиция? Адрес запишите, пожалуйста.

К у ч у м о в (решительно). Не надо… Не надо, Зоя. Я… знаю, кто был.

З о я (положив трубку). Кто?

К у ч у м о в. Мы водопроводчика вызывали?

З о я. Водопроводчика? Вызывали.

К у ч у м о в. Ну вот. Он и был.

Пауза.

Ф и л и м о н к и н. Ну, старик!

К у ч у м о в. А я забыл. Все время помнил и… забыл.

З о я. Так он сделал чего-нибудь?

К у ч у м о в. Нет, ничего. Посмотрел только.

Ф и л и м о н к и н. Известное дело. Не подмажешь…

З о я. Ох уж эти калымщики проклятые! (Собралась выйти и вспомнив.) Да. (Кучумову.) Ты пельмени с чем будешь? С маслом или со сметаной?

Кучумов молчит.

Ф и л и м о н к и н. Валь, тебя спрашивают. Очнись. Пельмени с чем хочешь, с маслом или со сметаной?

К у ч у м о в. Я хочу… Я хочу…

З о я. Ну что? (Теряя терпение.) С маслом или со сметаной?

К у ч у м о в. Я… хо-чу-у-у!

В КБ. На стенах некогда красочные, а ныне от многолетнего существования выцветшие, покрытые слоем пыли изображения продукции, спроектированной в КБ: деревянные детали лучковой пилы, кухонная полка, дверная филенка и т. п. В центре — стол Эрнеста Петровича. За крайним столом справа — К у ч у м о в. За крайним столом слева — Ф и л и м о н к и н. Оба что-то напряженно обдумывают. Одновременно встают, идут навстречу друг другу.

Ф и л и м о н к и н. Постой. Ты куда?

К у ч у м о в. К тебе.

Ф и л и м о н к и н. Надо же! А я к тебе.

К у ч у м о в. Мне бы хотелось посоветоваться.

Ф и л и м о н к и н. Тсс… Погоди. Пока не надо, старик.

К у ч у м о в. Но я думаю, думаю и… не могу понять…

Ф и л и м о н к и н. Я тоже. Думаешь, я не думаю? Еще как. Всю ночь. Туда-сюда. С боку на бок. Слушай, у меня соображение такое. Надо бы с Эрнестом Петровичем посоветоваться.

К у ч у м о в. Ты о чем?

Ф и л и м о н к и н. А ты о чем?

К у ч у м о в. Да нет, Вася, ты меня не понял. Я не об Ираиде.

Ф и л и м о н к и н. Тсс… Не надо, Валя, я же тебя предупреждал. Тише. Подождем пока бузу подымать.

К у ч у м о в. Да нет, Вася, ведь я совсем-совсем не об этом!

Входит  Э р н е с т  П е т р о в и ч, садится за стол, с озабоченным видом начинает рыться в бумагах.

Ф и л и м о н к и н. Идем. (Решительно направляется к столу, увлекая за собой Кучумова и заискивающе улыбаясь.) Эрнест Петрович, а мы к вам. Можно?

Э р н е с т  П е т р о в и ч (не переставая озабоченно перебирать бумаги). Угу.

Кучумов и Филимонкин присели.

Ну что, ребята? В чем дело? Только быстро-быстро. Опять изобрели чего-нибудь? Только быстро-быстро.

Ф и л и м о н к и н. Да нет.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Это хорошо.

Ф и л и м о н к и н. Эрнест Петрович, тут вроде слухи ходят.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Да? Слухи? Слухи, ребята, это плохо. Никуда не годится. Ну и что? Чего слышно-то?

Ф и л и м о н к и н. Да вроде как Ираиду Сергеевну метят на групповые. Это так?

Э р н е с т  П е т р о в и ч (вздохнул). Ну что, ребята? Что вам на это сказать? Слух, прямо скажем, имеет под собой… объективное основание.

Пауза.

Ф и л и м о н к и н (его голос дрожит). Так… как же это, Эрнест Петрович? Вроде как… нехорошо получается.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Да я и сам, ребята. Что вы думаете? Все сам распрекрасно понимаю, что… Прямо скажем. (Крякнул.) Не скрою, ребята, я… персонально… был во как против этого назначенья. Протестовал, боролся. Как мог. Потому что при всей работоспособности Ираиды Сергеевны… (Крякнул.) Но, разумеется, это между нами. Вот. А что касается вас, то хоть ребята вы еще сравнительно и молодые, но тертые, старательные. Не одну собаку, как говорится… (Филимонкину.) Я настоятельно рекомендовал вас. (Кучумову.) Или вас. Но… (Развел руками.) Конъюнктура была явно не в нашу пользу. (Вздохнул.) Как ни старался, но пришлось уступить.

Ф и л и м о н к и н. Но раз так… Предупреждаем… Я… То есть мы… Мы этого так не оставим. Мы будем жаловаться.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Правильно! Правильно, ребята! Чего там? Это ваше прямое право. Жалуйтесь, протестуйте, негодуйте. Словом… вытворяйте что хотите. Хоть на головах ходите. Ваше право. В обеденный перерыв, конечно. И не на проезжей части. Не возражаю. Действуйте, действуйте, ребята. Авось и поможет. (Ободряюще похлопал приятелей по плечу.) А пока извините, недосуг. Дел, как видите… невпроворот. Зашиваюсь. (Встал и направился к двери.)

И р а и д а (выплывает из-за кульмана). Эрнест Петрович!

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Слушаю вас, Ираида Сергеевна. Что случилось?

И р а и д а. Так как же насчет собрания, Эрнест Петрович? Давно проводить пора. А то как-то и неприлично: живем, знаете ли, и без собранья.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Ну что ж? Раз надо, значит, надо. Давайте проведем. Хоть кровь из носу, а проведем!

И р а и д а. Когда?

Э р н е с т  П е т р о в и ч. А чего резину тянуть? Сегодня же. Костьми ляжем, а проведем. А пока извините, Ираида Сергеевна, недосуг. Дел невпроворот, зашиваюсь. (Уходит.)

Ираида также исчезает за кульманом.

Ф и л и м о н к и н. Ну, что?

Кучумов молчит.

Швах дело?

Кучумов молчит.

Ф и л и м о н к и н. Ну уж не-ет… Ты, конечно, как хочешь, а я этого так не оставлю. Я, надо будет, до САМОГО дойду! Я, понадобится, кулаком… (Бьет кулаком по столу, отчего падает стаканчик с карандашами.)

К у ч у м о в (что-то напряженно обдумывает). Подожди.

Ф и л и м о н к и н. Чего годить? Чего годить? (Ползает под столом, собирает рассыпавшиеся карандаши.) И так уж… Дальше некуда. Хватит, хватит, Валя. Попили нашей кровушки — и довольно. Надо дело делать! Пока не заржавело. Вплоть… до увольнения!

К у ч у м о в. А я тебе говорю, не спеши, Вася. Я… сам. Дай мне. Сначала я попробую.

Ф и л и м о н к и н. Как попробуешь?

К у ч у м о в. Да, попробую. Но для этого… мне надо захотеть. Понимаешь?

Ф и л и м о н к и н. Нет. Как захотеть?

К у ч у м о в. Да. Только захотеть. Но не просто, а… По-настоящему. Очень сильно захотеть. И… ты тогда увидишь, Вася.

Возвращается  Э р н е с т  П е т р о в и ч, садится. И р а и д а  выплывает из-за кульмана, становится рядом. Сотрудники рассаживаются.

И р а и д а. Быстренько, быстренько, товарищи. Сколько можно? Игорь, а ты чего? В прятки, что ли, играемся? Бери стул и садись, где положено. (Эрнесту Петровичу.) Можно?

Э р н е с т  П е т р о в и ч (строго). Ну что вы меня спрашиваете, Ираида Сергеевна! Это недемократично. Вы собрание ведете.

И р а и д а. Товарищи, у нас сегодня на повестке дня один вопрос. Наша работа в свете новых требований. Вы все, товарищи, грамотные: телевизор смотрите. И какие такие новые требования, я думаю, объяснять никому не надо. Но прежде чем перейти к основному вопросу, — давайте решим еще один маленький, организационный. Это вопрос о выдвижении лучших. Одного в приказ. Другого — на Доску почета. Поступило предложение. В приказ — Панкратову Ольгу Изосимовну, на доску — Борисова Ивана Яковлевича. Будут еще какие предложения?

И в а н  Я к о в л е в и ч. Минуточку! В чем дело? Так меня уже выдвигали. Вот только что.

И р а и д а. Это не беда, Иван Яковлевич. Выдвинетесь еще.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Подождите, подождите, Ираида Сергеевна. Зачем же так? Разводим тут, понимаете ли, формализм. Не соответствует требованиям. Тем более, если человек действительно. Вы на какие праздники висели?

И в а н  Я к о в л е в и ч. На майские.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Тем более. (Строго.) Ну как же так, Ираида Сергеевна? Я вас не узнаю. Сколько можно твердить об одном и том же? Давайте установим железный порядок. Чтобы никому не было обидно. Ну-ка пусть подымут руку те товарищи, кто давно не отмечен.

Пауза.

И р а и д а. Смелее, смелее, товарищи. Не будем забывать, в какое время мы живем… Ну что, нет смелых?

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Вот вы, Раиса Семеновна… Если мне память не изменяет, вы у нас давно…

Г о л о с. Недавно.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Что «недавно»?

Г о л о с. Я же еще и двух недель у вас не отработала. За что меня выдвигать?

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Ну, это ничего. Это, товарищи, неуважительная причина. Значит, так и порешим. Все поняли, Ираида Сергеевна?

И р а и д а. Поступило предложение…

К у ч у м о в. Ну вот, сейчас… смотри… я попробую.

И р а и д а. Кто за то, чтобы вместо Борисова повесить Симакову? Прошу проголосовать. Против?

Кучумов подымает руку.

Кто воздержался? Принято единогласно. (Замечает руку Кучумова.) Вам чего?

Кучумов не опускает руку и молчит.

Выйти, что ли? Товарищи! Нашему товарищу не терпится. Он хочет. Кто за то, чтобы?..

К у ч у м о в. Нет! Я не хочу! (Смутился.) То есть… да, я хочу.

И р а и д а. Ну давайте принципиальнее. То вы хотите, то не хотите. Решайте этот вопрос. Вы все собрание задерживаете.

К у ч у м о в. Нет, я… Я хочу сказать. Просто хочу сказать, что я… (едва слышно) «за».

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Не расслышал, чего он?

И р а и д а. Он «за». Переходим к основному вопросу.

Ф и л и м о н к и н (Кучумову). Ну и что? Чего ты этим добился?

К у ч у м о в. Значит… Я еще не захотел.

Ф и л и м о н к и н (безнадежно махнул рукой). А-а-а… Будем увольняться.

К у ч у м о в. Нет, Вася, нет, я еще… попробую.

И р а и д а. Эрнест Петрович, прошу вас.

Э р н е с т  П е т р о в и ч (встал). Товарищи, дел у нас, как известно, невпроворот, времени в обрез. Я не стану особо распространяться. Что такое новые требования…

Хором: «Зна-аем!»

Очень хорошо. В таком случае маленький отчетец об уже проделанной работе. Валовой объем за последнее полугодие значительно возрос. Также значительно увеличился и ассортимент выпускаемой продукции. Не говоря уже об ее качестве. В чем немалая заслуга всего нашего сплоченного, дружного коллектива, внесшего, так сказать, посильную лепту. Это, товарищи, одна сторона дела, но, к сожалению…

И р а и д а. Простите, Эрнест Петрович. (Встала.) Клавдия, что это ты там читаешь? А ну убери книгу. После собрания будет время, начитаешься. Иван Яковлевич, ну как вам не ай-яй-яй? До обеда не выспались? Нельзя же так, товарищи. Элементарное неуважение к докладчику. Человек, можно сказать, старался, готовился, а вы… Это недемократично. Продолжайте, Эрнест Петрович. (Села.)

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Но, товарищи, жизнь подсказывает, что новые требования дошли еще не до всех. На общем фоне гигантских трудовых достижений еще нет-нет да и встретятся отдельные родимые пятна недавнего проклятого прошлого. Которые хотя и не заслоняют, но несколько картину пачкают. Так, например, на прошлой неделе в разгар рабочего дня была задержана в проходной сотрудница нашего КБ Ольга Евгеньевна Шац… Где вы там, Ольга Евгеньевна, я вас что-то совсем не вижу… Спасибо, теперь вижу… Была задержана с… извините за грубое выражение… с дефицитным лифчиком в сумке. В ходе дальнейшего разбирательства, когда работницы охраны буквально набросились…

И р а и д а. Тише, товарищи.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Выяснилось, что этот предмет был только что приобретен в районном универмаге.

И р а и д а. Тише, товарищи!

Э р н е с т  П е т р о в и ч. И это, повторяю, в рабочее время. Это, конечно же, факт, заслуживающий самого пристального внимания. Тем более что точь-в-точь такие же лифчики были вскоре мною обнаружены еще на двух-трех сотрудницах КБ. Это, конечно же, наш минус, товарищи, который следует поскорее ликвидировать.

Г о л о с. Пусть дефицит поскорее ликвидируют, тогда и минус тоже!

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Это не тот разговор, товарищи. Не на том уровне.

И р а и д а. Товарищи, тише! Тише! Все вопросы, замечания к докладчику, дополнения, добавления потом. Вам дадут слово. Продолжайте, Эрнест Петрович.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Я в принципе кончил. (Сел.)

И р а и д а. Похлопаем, товарищи. (Громко хлопает.) А теперь приступаем к прениям. Сколько времени дадим для выступающих? Поступило предложение ограничиться двумя минутами. Есть другие предложения? Нет. Тогда кто желает высказаться?

Молчание.

Замечания, дополнения.

Молчание.

Активнее, активнее, товарищи. Чем скорее выговоримся, тем быстрее разойдемся.

Молчание.

Тогда я пару слов.

К у ч у м о в. Ну вот… захотел… По-настоящему захотел.

И р а и д а. Товарищи, мы только что с огромным интересом выслушали выступление Эрнеста Петровича, в котором дана всесторонняя оценка, нашла свое яркое отражение вся работа нашего дружного коллектива, со всеми его достоинствами и недостатками. Но, в порядке дополнения, мне еще хо… (Запнулась.) Простите. Я говорю, мне еще хо… Да что такое? Еще раз. Мне еще хо… (Испуганно.) Сказать хочется. (Прижала руки ко рту. Молчит, потом отняв руки.) Ой, да как сказать… хо-чет-ся! Но сейчас… сейчас… не сразу… не вдруг… только соберусь с мыслями… Тут уже было сказано и до меня… О достоинствах и недостатках, но в порядке дополнения… То-ва-ри-щи-и! Иван Яковлевич…

Иван Яковлевич дремлет, ничего не слышит.

Иван Яковлевич!

К у ч у м о в (Филимонкину). Вась. Толкни его.

Филимонкин расталкивает Ивана Яковлевича.

И в а н  Я к о в л е в и ч (испуганно). А? Что?

И р а и д а. Встаньте… Подымитесь, Иван Яковлевич.

И в а н  Я к о в л е в и ч. Зачем?

Э р н е с т  П е т р о в и ч. В самом деле, Ираида Сергеевна. Отдыхает раз человек, ну и пусть себе на здоровье.

И р а и д а. Встаньте, встаньте, Иван Яковлевич.

И в а н  Я к о в л е в и ч (неловко встает). Ну… встал.

И р а и д а. Вот. Полюбуйтесь. Наш старейшина. Значок ему недавно вручали. Хлопали. И ведь было за что. Было. Ведь некоторые из нас еще только под стол пешком ходили, а он уже здесь.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Размазываете, размазываете, Ираида Сергеевна. Ну к чему нам этот критический реализм?

И р а и д а. А спросите его, чем вы, Иван Яковлевич, занимались все эти годы? Он вам ответит: «Чертил. Приблизительно один и тот же узел». Недаром он мне как-то признался. «Знаешь, говорит, я так в этом деле наловчился, — подымите меня ночью с постели, и я, глаз не открывая, все, как есть, начерчу». Вот до чего, товарищи!

И в а н  Я к о в л е в и ч (растерянно). Неправда, неправда.

И р а и д а (устрашающе). Не-прав-да-а?

И в а н  Я к о в л е в и ч. Нет, я… Я не признавался.

И р а и д а. Не призна-ва-лись?

И в а н  Я к о в л е в и ч. Нет, я… То есть я, конечно… Но только не всем, а… (Смотрит на Кучумова.) Одному ему. Больше никому не признавался.

И р а и д а. Садитесь, Иван Яковлевич.

Иван Яковлевич со вздохом облегчения садится.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Закругляемся, закругляемся, Ираида Сергеевна. Пора кончать.

И р а и д а. Вот такая, значит, картина, товарищи. Вот такие, значит, достоинства и недостатки. А теперь пару слов о валовом производстве, о расширении ассортимента.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Однако… Это как же?

И р а и д а. Ну правильно, товарищи. Кто против? Увеличиваем, расширяем. Да только что увеличиваем? Что расширяем?

Г о л о с. Хлам! Вот чего!

И р а и д а. Правильно, товарищи. Устаревший, никому не нужный хлам. Вот такая неприглядная картина, товарищи.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Ну уж это вы… Нельзя же так.

И р а и д а. А теперь вопрос. Ко всем вам вопрос. А кто виноват? Кто? Правильно. Все наше подразделение. Дружный, сплоченный коллектив. Внесли свою лепту. Да вы только посмотрите… прислушайтесь. Откройте окна… Окна! Распахните окна пошире, товарищи!

Распахиваются окна. И в помещение КБ врывается сильный, свежий ветер. Бумажная круговерть. Настоящий бумажный дождь.

Видите? Видите? Смотрите! Смотрите, что творится вокруг! А мы? Что делаем мы? А ничего. Что делали десять, пятнадцать, а то и двадцать лет назад, то и сейчас. А все почему? Да потому, что привыкли к спокойной жизни. Свыклись с рутиной. Даже утешение в ней находим. «Над нами не каплет». Вот и рады. Что сегодня как вчера, а завтра как сегодня. В самом деле. Оклад сполна. Премии вроде бы тоже. Ну так… О чем еще беспокоиться? Да ведь… Тише, товарищи! Давайте на секундочку задумаемся. Вникнем. Разберемся. Ведь жизнь, товарищи, проходит. Жи-изнь… Наша с вами. Единственная. А мы? Что мы делаем с нею? Как мы живем?

Г о л о с а. Правильно! Ни к черту не годится! Все верно! Точно! Разве ж это жизнь?

И р а и д а. Да ведь мы как… в болоте.

Г о л о с а. Точно, точно! Болото и есть!

И р а и д а. В тря-си-не-е.

Общая суета. Выкрики. Ничего толком не разобрать. Сильный ветер продолжает гулять по КБ.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Тише, товарищи! Ти-ше-е!

Но Эрнеста Петровича никто не слышит. Та же разноголосица. Бумаги безумными птицами мечутся над головами.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Ираида Сергеевна! Регламент! Пора кончать!

И р а и д а. Тишина, товарищи! Еще несколько минуток внимания! Дайте мне досказать!

Воцаряется тишина.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Регламент. Пора кончать.

И р а и д а. Э, не-ет, Эрнест Петрович. Зажимать рот выступающему — это недемократично. Это знаете как называется? Тем более что собрание веду я. Сядьте на место.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Да вы… В чем дело, Ираида Сергеевна? Что с вами случилось? Я вас совсем не узнаю.

И р а и д а. На место!

Эрнест Петрович тяжело падает на стул.

И р а и д а. Вот так, товарищи… Нужно вам признаться, я долго молчала. Я, можно сказать, всю жизнь молчала. Никому ни слова, ни полслова. Я в жизни никогда на собраниях не выступала.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. То есть как?

И р а и д а. Так что вы мне рот не зажимайте.

Г о л о с а. Не зажимайте! Пусть говорит! Ее право! Не зажимайте!

И р а и д а. Тише, тише, товарищи… Так до каких же пор, товарищи, спрашивается? А? До каких же пор мы все это будем терпеть? Ведь надо же наконец что-то делать. Как вы считаете?

Молчание в ответ.

Э р н е с т  П е т р о в и ч (решительно встает). Товарищи! В порядке самокритики. Правильно, надо что-то делать. Что-то менять. На что-то настраиваться. Время такое. Сами видите. Нас, можно сказать, нацеливает. Но есть же объективные обстоятельства. Их очень много. Их столько, товарищи, я вам откровенно скажу… Сто-олько… Не только нам, но еще и детям и внучкам нашим…

И р а и д а. Знаем, знаем мы эти объективные обстоятельства, Эрнест Петрович. У вас чуть что, так сразу объективное обстоятельство.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Да нет же, товарищи. Ну что вы? В порядке самокритики. Скажите, ну что я могу? Я же ни-че-го не могу.

И р а и д а. Неправда, Эрнест Петрович. Сможете. Если захотите.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Вам легко говорить. А побудьте на моем месте. «Захочу». Ну захочу, и что? Что из того? Кому интересно, что я захочу? Это же, товарищи…

И р а и д а. А вот я вам сейчас докажу. Какие они, эти объективные обстоятельства. Вы сейчас убедитесь. Вот вам пример. Товарищи, ну вы все знаете, конечно, что освободилось место группового. Знаете?

Г о л о с. Наслышаны.

И р а и д а. А что меня на это место? Вам об этом тоже известно?

Г о л о с. Известно.

И р а и д а. А теперь вопрос. Это по какому же праву меня в групповые? Что, может, я на работе себя как-то проявила?

Г о л о с. Смотря, на какой работе. Если языком почесать.

И р а и д а. Верно, верно, люблю я это дело… поболтать в рабочее время. Хлебом меня не корми. Так что же? Может, тогда организаторские способности у меня?

Г о л о с. «Черную кассу» организовать — вот и все способности.

И р а и д а. Тоже верно. А в групповые все-таки меня. Вот удивительно.

И в а н  Я к о в л е в и ч. И ничего удивительного.

И р а и д а. А ну-ка встаньте, Иван Яковлевич. Еще раз встаньте, скажите.

И в а н  Я к о в л е в и ч. Эх, да что скрывать? Вы уж извините меня, Ираида Сергеевна, но как ни посмотришь на вас, все-то вы рядышком с ним. (На Эрнеста Петровича.) То с бумажками, то воду в графине. Потому и вас.

И р а и д а. Ну правильно, товарищи. Умею я с начальством. Подать, сказать. Но все это не главная причина. Тут есть и поважнее причина. (Эрнесту Петровичу.) Сказать?

Эрнест Петрович только безнадежно отмахнулся.

Скажу. Товарищи, что я двоюродная племянница Надежды Васильевны, я думаю, вам всем об этом известно. Ну да, правильно, та, что на путевках в профкоме сидит. А Эрнест Петрович дачку себе задумал отремонтировать. И ему шифер нужен. Скажете, при чем тут шифер? А вот при чем. Слушайте. Допустим, ты мне шифер, а я тебе путевочку в Гагры, ты мне путевочку, а я тебе…

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Это… Это уже клевета! Это… инсинуация! Я буду жаловаться!

И р а и д а. Да-да, жалуйтесь, Эрнест Петрович. Жалуйтесь на здоровье. Негодуйте, протестуйте. Хоть на голове ходите. Только не по проезжей части. Авось и поможет. Тише, товарищи! Еще минуточку внимания. Вот и получается. Но ведь есть же у нас, кто действительно себя зарекомендовал? Кто действительно заслуживает?

Г о л о с. Есть, конечно!

И р а и д а. Вот и я так думаю. Кучумов, встаньте. Или нет, не надо, лучше сидите. Пару слов об этом человеке. Наверное, многие из вас помнят, как восемь лет назад он пришел к нам, прямо с институтской скамьи. Еще бодрый, свежий. И все эти годы он рядом с нами. Как далеко не каждый. Он… самую трудную, горящую работу. Он… Вдруг что-то заклинит, так: «Валя, горим! Валя, выручай!» Ведь так же, товарищи? И что? Разве было, чтобы Валя когда-нибудь: «Нет, не могу. Нет, не желаю». Всегда без слов, без отговорок. Я уже не говорю о таких мелочах, как колхоз, ОКС, овощная база, уборка территории. Да любого из нас возьмите. Чуть что — так всеми силами, а Кучумов — никогда. Вот что такое Кучумов, товарищи. Да ведь это же… настоящее золото, а не человек. Это же клад настоящий, товарищи! А между тем… Давайте посмотрим правде жизни в глаза. Много ли внимания ему уделялось? А как насчет материального стимула? Какие возможности для творческого роста ему предоставлялись? Молчите? Вот и он. Молчал. Долго. Упорно. Терпеливо. Безна-дежно. Ни у кого не клянчил. Ни для кого воду в графине.

Э р н е с т  П е т р о в и ч (решительно встает). Минуточку, товарищи. Я по поводу Кучумова. Вот говорю вам, руку на сердце. Была, была у меня задумка, появлялась не раз и не два. Как-то… действительно поощрить такого старательного товарища Кучумова. Как-то… одним словом… выделить, выдвинуть.

И р а и д а. Так что же, если была?

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Так опять же. Вы знаете. Объективные…

Г о л о с а. Хватит! Надоело! Новенького ничего не придумаете? Наслушались!

И р а и д а. Правильно, товарищи. Вот (пальцем себе в грудь) одно такое объективное обстоятельство.

Смех.

Но раз так… Внимание, товарищи! Раз так… У меня предложение. Раз такого человека обидели, и все из-за такой проныры, как я… Вот мое предложенье. Я, как работник никуда не годный, от назначения категорически отказываюсь…

Громкие аплодисменты.

А на освободившееся место…

Телефонный звонок.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Минуточку. (В трубку.) Да. В чем дело? Перезвоните капельку попозже. У нас тут важное мероприятие. Да, очень важное. В свете новых требований. (Положил трубку.) Продолжайте вашу мысль, Ираида Сергеевна. Это очень интересно.

И р а и д а. От назначения, значит, категорически отказываюсь, а на освободившееся место, как самого заслуживающего…

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Правильно, товарищи. Абсолютно с этим согласен. Давно хотел. Но не мог.

И р а и д а. Предлагаю ходатайствовать перед вышестоящими инстанциями о назначении всем вам хорошо известного…

Громкие аплодисменты.

Э р н е с т  П е т р о в и ч. Полностью! и безоговорочно! поддерживаю инициативу широких трудовых масс! Я с вами, товарищи! Одним строем! Плечом к плечу. Вперед к победе! Догоним и перегоним! Да здравствует светлое будущее всего прогрессивного человечества! Прошу это мое последнее слово особенно тщательно занести в протокол.

И р а и д а. Всем вам хорошо известного товарища Ку… (Запнулась.) Товарища Ку… (Запнулась и так, словно сама удивляется произносимому ею.) Товарища… Фи-ли-мон-ки-на.

Пауза. Глаза всех устремляются в сторону Филимонкина. Тот, изумленный, встает. Кучумов тихо, никем не замечаемый, боком уходит.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

В лифте. Входит  К у ч у м о в.

А с я (бежит, размахивая папкой). Подождите! Секундочку! (Вбегает в лифт.) Спасибо большое.

К у ч у м о в. Вам?

А с я. Третий.

Кучумов нажимает кнопку. Двери лифта с шумом затворяются. Лифт трогается с места. Движется вниз. Останавливается. Ася с ожиданием смотрит на дверь, но она не отворяется.

А с я. Как вы думаете… что-то случилось?

К у ч у м о в. Да.

А с я. Этого еще не хватало. (Смотрит на часы.) Что же теперь делать? Через полчаса конец работы, а мне еще… (Потрясает папкой.) Посмотрите, сколько бумаг разнести. (Стучит кулаком в дверь.) Люди-и! (Пауза.) Еще хорошо, если лифтер на месте, а то моя напарница вот так же, и знаете, сколько она просидела?

К у ч у м о в. Сколько?

А с я. Ровно два часа и двенадцать минут.

Пауза.

А с я (вновь стучит в дверь). На помо-ощь!

К у ч у м о в. Пожалуйста, не волнуйтесь.

А с я. Как же мне не волноваться? Странно, что вы такой… спокойный. (Опять смотрит на часы.) Боже мой, ну до чего ж время тянется! Еще только минуты три, а кажется, будто целая вечность. (Пауза.) А вы на каком участке работаете?

К у ч у м о в. Я в КБ.

А с я. О-о… А я курьером, как видите, устроилась.

К у ч у м о в. Вам нравится… быть курьером?

А с я (с вызовом). Да! Очень! (Помедлив и со вздохом.) Это мне Анатолий Петрович обещал. Если я поработаю курьером, он мне жилплощадь в новом доме устроит.

К у ч у м о в. Да? И давно он вам обещал?

А с я. Да нет, совсем недавно. Я ведь только второй год курьером работаю.

К у ч у м о в. А где вы сейчас живете?

А с я. Вообще в общежитии. А сейчас с тетей. Пока она одна. Правда, ее сын вот-вот из армии должен вернуться, и тогда мне… Но Анатолий Петрович твердо обещал.

К у ч у м о в. Вы ему верите?

А с я. Конечно! Такой человек! Не-ет, Анатолий Петрович не из этих. Слов на ветер не бросает. Вот, например, я ему как-то совершенно безо всякой задней мысли пожаловалась: бегаю по всем этажам, и туфли… буквально на глазах… не успеваю новые покупать. Так он, вы знаете, ни слова не говоря, тут же прямо при мне завхозу позвонил, чтобы тот какую-нибудь обувь казенную. И что вы думаете? Завхоз даже не ойкнул. Выдал мне казенную обувь. Такие… очень прочные, почти новые кирзовые сапоги. Сорок второй размер. (Перехватив взгляд Кучумова, устремленный на ее ноги.) Да нет, нет, конечно, я не взяла, но сам факт… внимания. Сам факт! Согласитесь.

К у ч у м о в (неуверенно). Д-да.

А с я. Нет-нет, Анатолий Петрович… это такой человек. Очень порядочный человек. Очень чуткий. Ну просто… замечательный человек!

К у ч у м о в. Да-да. Грубоватый, правда.

А с я. Кто вам сказал? Не знаю… Я этого не замечала. Ну может, и грубоватый, но только с теми, кто этого заслуживает, а лично со мной — никогда. А что у него в семье творится? Вы знаете? Он мне как-то на днях пожаловался. Если бы только вы могли себе представить, что у него за жена. Она же его совсем не понимает. Как человека. Не ценит. У них все разное. И интересы тоже. Анатолий Петрович ей как-то принес из нашей фабричной библиотеки «Нормативы расхода древесины». Так, вы думаете, ей было интересно? Даже краешком глаза не взглянула. Представляете? Ведь вот до чего! Нет, конечно, я понимаю Анатолия Петровича, то есть я ему сочувствую. Ему трудно с такой женой. Вы согласны?

К у ч у м о в. Д-да… Конечно… Хотя его жене, наверное, еще трудней.

А с я. Почему вы так думаете?

Кучумов смутился. Молчит.

Фу-у! (Возмущенно всплеснула руками.) Ну как вы так можете? Как вы ве-ри-те? Эти ужасные сплетни. Мало того, что верите, но и сами…

К у ч у м о в. Простите, но я не хотел.

А с я. Интеллигентный вроде бы человек, а… Такие ужасные вещи! Как вам не стыдно?

К у ч у м о в. Простите, но… честное слово.

А с я. Замолчите! Замолчите! Противно вас слушать. (Закрывает уши ладонями рук.) Противно вас слушать. (Отняла руки от ушей.) Господи, да что же это такое? Когда же наконец кончится эта пытка?

К у ч у м о в. Простите.

А с я. Никогда, никогда, наверное, не кончится.

Лифт вздрагивает, потом начинает двигаться вверх.

(Удивленно.) Поехали? Но мы же вниз.

К у ч у м о в. Простите.

Лифт начинает двигаться вниз.

А с я. Как… странно.

Лифт останавливается. Двери лифта отворяются.

(Сухо.) До свидания.

К у ч у м о в. До свидания.

Ася выходит. Кучумов, помедлив секунду-другую, нажимает кнопку. Лифт движется.

В квартире. З о я  готовит ужин. Входит  К у ч у м о в.

З о я. Валь, ты? Хозяйка звонила. Чтобы за квартиру уплатили. И еще за месяц вперед.

Кучумов снимает пиджак.

Еще твой дружок прибегал. Уже раз десять. Весь взмыленный какой-то. У вас там на работе ничего не случилось?

К у ч у м о в. На работе? Нет, ничего. (Входит в комнату. Что-то сосредоточенно обдумывая, ходит от стены к стене.)

Стремительно входит  Ф и л и м о н к и н.

Ф и л и м о н к и н. Старик! Ты куда это смылся? Собрание кончилось, я смотрю — тебя нигде нету.

К у ч у м о в. Меня в цех послали.

Ф и л и м о н к и н. А-а… (Закрыл дверь поплотнее и вполголоса.) Ну? Что скажешь? Какова Ираида? А мы с тобой… Какую речугу толканула! Да ведь это… Памятник ей прижизненный за это поставить надо! А потом, как все кончилось, знаешь, что потом было?

К у ч у м о в (рассеянно). Да.

Ф и л и м о н к и н. Погоди, а откуда ты знаешь?

К у ч у м о в (спохватившись). Нет.

Ф и л и м о н к и н. Ну так слушай. Меня Эрнест Петрович под ручку и прямо в управление, в директорскую. Тут же приказ настрочили. Машинисток нема, так сама секретарша взяла и отпечатала. Во! Петухов подмахнул, не глядя. Я уже и переводку подписал. Так что можешь меня окончательно поздравить.

К у ч у м о в. Поздравляю.

Ф и л и м о н к и н (пожимая Кучумову руку). Стари-ик… Дожили, а? Дожи-ли! Наконец-то. А ведь скажи, скажи честно, мы ведь с тобой уже и надеяться перестали, верно? Думали, так все и будет, пока не сдохнем. И вдруг… Не-ет. Теперь шабаш. Теперь мы знаем… Теперь нас голыми-то руками не возьмешь. Дудки.

З о я (в двери). Ты ужинать как? Еще подождешь? Я оладьи хочу. А тесто немного не поднялось.

К у ч у м о в. Подожду.

Зоя уходит.

Ф и л и м о н к и н (закрыл дверь поплотнее и вполголоса). Ты как? Ей. Еще ничего?

К у ч у м о в. Еще ничего.

Ф и л и м о н к и н. Правильно. Куда спешить? Успеется. Это надо как-то… (Жест, словно ввинчивает.) Я и своей сказал: «Ты пока потерпи, не раззванивай. Мало ли? Может, сегодня — одно, завтра — проснемся — совсем другое. Словом, все может измениться». Да-а… (Вздохнул.) Да, старик… Хотя ежели все по-честному, так Ираида про тебя сущую правду сказала.

К у ч у м о в (поморщился). Ладно, Вася.

Ф и л и м о н к и н. Нет, ты послушай. Ты что думаешь? У меня ведь совесть-то… Раз так получилось, что меня, а не тебя…

К у ч у м о в. Я сказал: «Ладно».

Ф и л и м о н к и н. То я уже… Кое-что… Прикинул. Обмозговал, одним словом. Во-первых, я тебе что? Слушай. Я тебе десятку к окладу.

Кучумов хочет возразить.

Как минимум! Как минимум! А не то… слушай… Так уж и быть. Пятнадцать рублей гарантирую!

К у ч у м о в. Ну что ты ко мне пристал? «Десять-пятнадцать». Не надо мне от тебя ничего.

Ф и л и м о н к и н. Погоди, не шуми.

К у ч у м о в. Не надо.

Ф и л и м о н к и н. Да погоди ты! Вот человек. Что ты как неродной? «Не надо, не надо». Во-первых, учти, десятка не моя, а государственная — это раз…

К у ч у м о в. Не раз и не два. Запомни, Вася, мне… ничего не надо.

Короткая пауза.

Ф и л и м о н к и н. Ты что, святой?

К у ч у м о в. Святой не святой, а… не надо.

Ф и л и м о н к и н. Опять двадцать пять!

К у ч у м о в. Не надо, потому что… Дело в том, что… я ухожу.

Ф и л и м о н к и н. Уходишь?

К у ч у м о в. Да. Ухожу с этой работы.

Пауза. Филимонкин недоверчиво смотрит на Кучумова.

Ф и л и м о н к и н. Старик… Я тебя понимаю, конечно… Я тебя очень хорошо понимаю. Да я, может, если б со мной такое же, я и сам. Куда?

К у ч у м о в. Я не знаю, Вася.

Ф и л и м о н к и н. Ну ладно, не темни. Как не знаешь? Почтовый ящик какой-нибудь?

К у ч у м о в. Нет, только не в ящик!

Ф и л и м о н к и н. Ну так скажи! Скажи! Или боишься, дорогу тебе перебегу? Так не бойся.

К у ч у м о в. Да нет, Вася, я не боюсь. Я теперь вообще… ничего не боюсь, но я… действительно… пока ничего не знаю. Я только ухожу. Понимаешь? Ухожу с этой работы. И больше я пока… ничего не знаю.

Пауза. Филимонкин обескураженно смотрит на Кучумова. Входит  З о я.

З о я. Что это вы? Стоите… Будто воды в рот набрали.

Ф и л и м о н к и н. Подожди, подожди, Зоинька, тут между нами… мужской разговор.

З о я. Мужской? Интересно. И давно вы стали мужчинами? Что-то не замечала. Ну раз так — продолжайте. Не стану вам мешать. (Уходит.)

Ф и л и м о н к и н (метнулся к двери, закрыл ее поплотнее и вполголоса). Старик… Ты что? Ты в своем уме? Я-то думал, ты, как всякий нормальный… Да что ты думаешь? Если ты такой специалист классный, так тебя везде, с распростертыми объятиями? Это ты думаешь? Так не думай. Нас же теперь переизбыток. Понимаешь? Куда ни плюнь, нас уже сто-олько… Не веришь? Вон Кузьму возьми. Третий месяц ходит и ничего. На станок — пожалуйста. На сто десять — пожалуйста. В Усть-Печору — пожалуйста. Так зачем тебе на станок или в Усть-Печору? Еще успеется. Слушай. Не морочь голову. Ни себе, ни людям. Да если хочешь знать, я тебя никуда не пущу.

К у ч у м о в. Как это не пустишь?

Ф и л и м о н к и н. А так. Не пущу — и все тут. Не подпишу твое заявленье. Не забудь, что я теперь твой групповой. Твое, значит, непосредственное начальство.

З о я (в двери). Как?!

Филимонкин испуганно оборачивается, смотрит на Зою.

Что ты сказал? Очень интересно. А ну повтори, что ты сказал?

Ф и л и м о н к и н. А что я сказал?

З о я. Повтори.

Ф и л и м о н к и н. Да что, ну что я такого сказал? Ничего не сказал.

З о я. Мужской разговор…

Ф и л и м о н к и н. Кто мужской? Я мужской? Да ты что? Откуда ты такое взяла?

З о я. Значит, все-таки тебя назначили?

Филимонкин потупился. Молчит.

Ну что ж… Так я и знала, что этим кончится. Так и знала!

Ф и л и м о н к и н. Послушай, Зоя… Но только учти, я здесь совсем ни при чем. Валь, скажи, подтверди. Ей-богу, я здесь совсем ни при чем.

К у ч у м о в. Да, Зоя, это так. Он здесь совсем ни при чем.

Ф и л и м о н к и н. Так что ты не расстраивайся. Слышишь? Побереги клетки. А мы пока тут с Валей… уже кое о чем. Прикинули. Обмозговали, одним словом. Мы ему знаешь что? Мы ему десятку к окладу.

Кучумов хочет возразить.

Как минимум! Как минимум! Да что десятку? Тьфу! Что мелочиться? Старик! Слушай… Так уж и быть, я тебе… я тебя… Э-эх, где наша не пропадала? Я тебе свою тумбочку подарю. Помнишь, ты мне еще говорил, что она тебе нравится? И места много, и замочек такой, что не каждый откроет. Так махнемся, старик. Махнемся. Ты — мне, я — тебе. Вот как только завтра на работу придем и махнемся.

К у ч у м о в. Спасибо. Спасибо, Вася. От всей души. Но ты же знаешь, мне теперь твоя тумбочка…

Филимонкин жестом дает понять, чтобы Кучумов не продолжал.

К у ч у м о в. Я же, ты знаешь, все равно…

Филимонкин сигнализирует еще энергичнее.

Все равно ухожу.

Ф и л и м о н к и н (сокрушенно покачав головой). Стари-ик…

Пауза.

З о я. Как… уходишь?

К у ч у м о в. Да. Ухожу.

З о я. Куда?

К у ч у м о в. Пока не знаю, но… ухожу. С этой работы.

З о я. Час от часу не легче!

Ф и л и м о н к и н. Вот и я ему про то же самое говорю. Он как думает? Если он специалист классный, так его везде…

К у ч у м о в. Ни о чем я не думаю!

З о я. Это и видно.

К у ч у м о в. Но я ухожу… Как, как бы вам объяснить? (Филимонкину.) Помнишь, год назад у нас проходную ремонтировали?

Ф и л и м о н к и н. Ну, помню. Было такое дело.

К у ч у м о в. Еще такой разговор, что, мол, новую вертушку поставят. Какой-то другой конструкции.

Ф и л и м о н к и н. Был, был такой разговор.

К у ч у м о в. Ремонт сделали — а вертушка все та же.

Ф и л и м о н к и н. Ну и что?

К у ч у м о в. А мне так хотелось, чтобы новая вертушка!

Короткая пауза.

З о я. При чем здесь вертушка?

Ф и л и м о н к и н. Да. В самом деле. Нет, старик, ты чего-то…

К у ч у м о в. Но как вы не понимаете? Такой простой вещи.

Ф и л и м о н к и н. Так, значит, ты вертушку хочешь сменить?

К у ч у м о в. Да нет же! Нет! Ну что такое вертушка? Это деталь. Да-да, маленькая деталь. А я… А мне… Вообще… Возьми Ивана Яковлевича.

Ф и л и м о н к и н. Ну, взял. И что?

К у ч у м о в. Так вот я… Мне не хочется стать вторым Иваном Яковлевичем. Я не хочу, чтобы всю жизнь… как пригвожденный… к одному месту. Те же лица. Те же разговоры. Мне хочется… Пока сам не знаю, чего… но что-то другое. Пусть хоть на стенах другие плакаты. И чтоб не ржавая вода в умывальнике. Пусть хоть вестибюль будет как-то по-другому окрашен. Вот поэтому… поэтому… я и ухожу.

Пауза.

Ф и л и м о н к и н (Зое). Ну как, поняла? Вестибюль… Старик… Будто у нас все вестибюли не одинаково покрашены. (Задумался.) Слушай… Знаю… Знаю одно местечко. Верно, верно. В вестибюле — цветы. Представляете? Самые настоящие живые цветы! Рыбки в аквариумах. Я как вошел, увидел — глаза разбежались. «Эх!» — только про себя и подумал. «Эх!» А у нас, возьми, кроме урны с окурками… Верно, верно… (Еще подумал, отчаянно взмахнул рукой.) Э-э-э… Да гори ж ты все синим пламенем! Так уж и быть. Дам я тебе этот адресок. (Достал записную книжку и повелительно.) Пиши.

К у ч у м о в. Что?

Ф и л и м о н к и н. Пиши, пиши. Сам, правда, туда хотел, но раз уж такое дело… А им, знаешь, нашего профиля как раз во как не хватает.

К у ч у м о в. Спасибо, но… не стоит, Вася.

Ф и л и м о н к и н. Почему не стоит?

К у ч у м о в. Не стоит, потому что… не хочу нашего профиля.

Пауза.

З о я. Еще новости.

К у ч у м о в. Да, Зоя, не хочу. Не хочу, потому что… Сейчас попробую объяснить. (Молчит, обдумывая.) Понимаете? Мне кажется… У меня ощущение такое… Словно я до сих пор… до самого последнего дня… делал что-то не то. Не то, что мне хочется, а… то, что от меня хотели другие. Я ведь и инженером-то стал, думаете, отчего? Просто. Надо было куда-то. Все куда-то шли, поступали. Вот и я. Но чтобы… какое-то там призвание… чтобы из самой души… Ничего. Да, верно, я работал. Я старался. Ни от чего не отказывался. Я справлялся. Словом… вроде бы все как надо. Но… Мне кажется, так не надо, а чтоб… из самой души. Из самой! (Филимонкину.) Ты, например. Другое дело. Столько раз замечал. Ты и дома. Что-то постоянно… руками. Изобретаешь. Велосипед, допустим. Разберешь — соберешь. Тебе это интересно. А я… Делаю, а в голове… «Не то. Не то!»

З о я. А что «то»?

К у ч у м о в. Да, конечно. А что «то»? Это не просто. Найти свое дело. Помню, еще совсем маленьким, мне подарили столярный набор. А там, в наборе, был лобзик. Так я этим лобзиком готов был и день и ночь.

З о я. Так, значит, ты лобзиком теперь собираешься?

К у ч у м о в. Не знаю. Я еще не решил. Потому что… Помню, я еще любил фигурки из пластилина. Такие… крохотные, разноцветные фигурки. В основном, зверят. Но и людей тоже.

З о я. Значит, ты теперь из пластилина?

К у ч у м о в. Да нет же. Нет, Зоя. Я сказал, я еще не решил. Но я буду искать. Я уже… ищу. Свое дело. Свое призванье. А не просто… Помнишь, прошлым летом, когда мы жили на даче? Там был такой пчеловод. Старенький. Голова трясется. А как заговорит о пчелах — нипочем не остановить. Так вот, я слушал и завидовал ему. Но не только ему, но и его пчелам тоже.

Ф и л и м о н к и н. Ну, старик!

К у ч у м о в. Да, Вася, и пчелам, потому что… Представь себе, если бы пчеловодом стал я или ты. Что бы с ними стало? Да они бы… взвыли… не своими голосами. А разве мало у нас таких, которые не своими голосами?

Зоя берет градусник.

Зачем это? Думаешь, я болен?

З о я. Подыми руку.

К у ч у м о в. Да нет, Зоя, я не болен.

З о я. Подыми руку!

К у ч у м о в. Я не болен! Не болен! Я еще никогда не был таким здоровым, как сейчас!

З о я. Ты отказываешься?

К у ч у м о в. Да, потому что…

З о я (в гневе, кричит). Потому что ты рехнулся! Да-да, ты рехнулся!

Ф и л и м о н к и н. Подожди, Зоя, подожди. Ну что ты в самом деле? Давай разберемся.

Зоя швыряет градусник на пол, выбегает за дверь, возвращается с чемоданом, раскрывает дверцы шкафа, забирает оттуда платье, белье.

Ф и л и м о н к и н. Зоя… Зоинька… Ну зачем же так?

З о я. Отойди, заступник. Отойди, не мешай.

Ф и л и м о н к и н. Старик… Что стоишь? Скажи ей хоть что-нибудь.

З о я. Все… Хватит… Надоело… Отмучилась… Восемь лет… Восемь лет! С таким дураком. Ты же простофиля. Пчелам он, видите ли, позавидовал. Кому об этом расскажешь? Ну и беги, беги к своим пчелам.

К у ч у м о в. Да нет, ты меня не поняла, Зоя.

З о я. Нет, я тебя поняла. Я тебя раскусила. Восемь лет… Восемь! Все ждала, все надеялась. Ты же… Посмотри, посмотри на себя. И посмотри на других. Пусть оклад маленький, все равно как-то изворачиваются. Вон хоть возьми у Смородиновой мужик. Халтуру на дом берет. Дипломы за выпускников пишет. Чертежи им готовит.

Ф и л и м о н к и н. Что ты, что ты, Зоинька? Разве можно? Подсудное дело.

З о я. Боитесь… Всего на свете боитесь. То нельзя, это нельзя. А другие, посмотришь, ничего не боятся. Зато и живут. Ты же… палец о палец. Что один, что другой. Палец о палец!

Ф и л и м о н к и н. Валь, ты ее не слушай. Она сейчас — с цепи сорвалась — такого наговорит. Я ведь по своей знаю. Ты ее не слушай, старик.

З о я. Не-ет… Все… Конец… Шабаш… Дура я, дура набитая. Ну и поделом тебе, дурехе, поделом. (На Филимонкина.) Да отцепись ты! Ну что ты все нос-то свой суешь, куда не просят?

Ф и л и м о н к и н. Ну ладно, ладно, Зоинька. Хорошего помаленьку. Чуточку поворчала и довольно.

З о я. Все. Перееду от тебя. К маме. Думаешь, что-нибудь от этого потеряю? Нисколечко не потеряю. Ты — другое дело, а я ничего не потеряю. (Направилась к двери, но Филимонкин стоит на ее пути.) Отойди… Отойди!

Ф и л и м о н к и н. Подожди, подожди, Зоинька. Хорошего по…

З о я. Ах, ты! (Бьет Филимонкина по затылку, при этом чемодан ее раскрывается и его содержимое вываливается на пол. Зоя в ярости пинает чемодан ногой, падает ничком на диван, рыдает.)

Ф и л и м о н к и н (потирая ушибленный затылок). Ну все… Видел? Наша взяла. Скажи мне спасибо. А не то б… Теперь полежит, наплачется, и все по-старому, как ни в чем не бывало. Я ведь по своей знаю.

К у ч у м о в. Вася.

Ф и л и м о н к и н. Что?

К у ч у м о в. Я попрошу тебя… Уйди.

Ф и л и м о н к и н. Зачем?

К у ч у м о в. Так. Выйди. Я прошу тебя.

Ф и л и м о н к и н. Ну хорошо. Только ты смотри, ты ее сейчас… Не тронь. Укусить может. Пусть полежит, остынет. А там, смотришь, в себя придет и как ни в чем не бывало. По своей знаю.

К у ч у м о в. Хорошо, хорошо, Вася, я все понял, а теперь — уходи.

Филимонкин уходит. Кучумов еще постоял, собрал разбросанные по полу платья, белье, потом присел на диван рядом с плачущей Зоей.

К у ч у м о в (осторожно коснулся Зонного плеча и мягко). Не плачь.

З о я. Отстань от меня!

К у ч у м о в. Не плачь… Я очень виновен перед тобой.

З о я. Еще бы!

К у ч у м о в. Да, очень виновен. Но так получилось. Я не хотел. (Достает из кармана фотографию.) Кто этот человек?

З о я (перестает плакать и неприятно удивленная). Откуда у тебя?

К у ч у м о в. Я ведь сказал, я очень виновен перед тобой. Это случилось с месяц назад. Я вынул из почтового ящика письмо. Почерк на конверте показался мне знакомым, я не посмотрел внимательнее, решил, что письмо для меня. И когда уже открыл… и увидел там… это фото… Но было уже поздно.

Короткая пауза.

З о я (схватилась за голову). Ой дурак! Ой дура-ак!

К у ч у м о в. И весь этот месяц… я не знал, как мне поступить. Сказать — не сказать? Отдать — не отдать? Скажи, ты действительно любишь этого человека?

З о я. Дурак. Ой дурак!

К у ч у м о в. Любишь?

З о я. Да! Представь себе. Только, пожалуйста, без сцен ревности. Этого еще не хватало.

К у ч у м о в. Нет-нет, не бойся, я не стану тебя ревновать. Я ведь уже сказал: я очень виновен перед тобой. Что все у нас… так. Хотя и ты… Ты тоже немножко виновата. (Молчит.) Ты помнишь? Ту ночь. Помнишь? Когда мы еще студентами и нас послали на картошку. Все, как приехали, так стали играть в преферанс, а я… Мне так спать хотелось. Я еще тогда сказал: «Пойду на сено, в сарай». Хотя был уже октябрь, а по утрам мороз, иней. Мне сказали: «Брось, ты же там околеешь». Но я сказал: «Ничего, авось не околею». Взял одеяло, надел свитер потеплее и пошел. В сарай. Один. Помнишь? Я пошел один, Зоя. А потом пришла ты. Ты ведь… Я тогда и не думал о тебе. Ты для меня тогда… Как все, так и ты. Но ты пришла. Сама. Ты вошла и сказала: «Брр… Да з-здесь не ж-жарко». И я сказал: «Да». Ты сказала: «Ну да все равно. Что делать? Они теперь до утра, а мне жуть как баиньки охота. Я тоже прилягу. Можно?» И я сказал: «Ну хорошо, ложись, места всем хватит». И ты легла. Сама. (Молчит.) Ты легла сама, Зоя. (Еще помолчал и громко, с болью.) Но я же тебя никогда не любил, Зоя! Никогда! Ни одной секундочки тебя не любил! И даже когда все это… я и тогда тебя не любил! (Молчит.) Прости меня. Прости. И все эти годы, все восемь лет, как мы с тобой… Я никогда тебя не любил. (Встал, постоял, сел.) Но и ты… Скажи… Разве ты любила меня? Ведь нет же. Нет. Да, ты захотела, чтоб я… Все получилось по-твоему, но не потому что… Нет. Просто… Так надо было. Тебе. Без этого нельзя. Как все, так и мы. Вот и решила — меня. Просто… я подвернулся. Просто… так получилось. Просто. А не было бы меня, так что же? Значит, кто-то другой. Приблизительно такой же, как я. Но ты… никогда. Никогда! (Встает. Взволнованный, ходит.) Да, это верно, мы всегда были чужими. Между нами… никогда ничего. Между нами не было души. А все, что было, все это так… между прочим. Могло быть, а могло и не быть. Случайность, совпадение, каприз. Прости, но ведь здесь не только я, но и ты. Мы оба виноваты. Скажи. (Присел.) Скажи. (Встал.) Скажи.

Пауза.

З о я. Я-то в чем виновата? В чем я виновата? Что захотела свою семью и чтобы все как у людей? В этом я виновата?

К у ч у м о в. Да, ты захотела… Ты хотела, но… посмотри. У нас же нет семьи, Зоя.

З о я. Опять я виновата!

К у ч у м о в. Нет. Нет, конечно. Но и не я один. Мы оба… Но теперь… (На фотографию.) Теперь… Когда этот человек, которого ты… И он тебя… Я рад за вас. Теперь ты сможешь свою семью. Настоящую. Не то что у нас. Поэтому я… ухожу.

З о я (встревоженно). Куда?

К у ч у м о в. Не знаю, Зоя. Пока ничего не знаю. Пока просто… ухожу. Не бойся, за квартиру я уплачу. И за месяц вперед. Живи. Вообще пока ты одна, не думай, что я тебя совсем… Нет. Я как-то еще стану тебе помогать.

З о я. Нет.

К у ч у м о в. Да. Да, Зоя.

З о я. Зачем тебе уходить? Совсем не обязательно. Я тебя, между прочим, никуда не гоню.

К у ч у м о в. И все-таки я уйду, Зоя. Уйду, потому что… Я давно… Очень давно. Почти сразу, как поженились, все хотел и не уходил.

З о я. Но почему ты уходишь? (На фотографию.) Только потому, что этот дурак… (Рвет фотографию.) Глупости какие!

К у ч у м о в. Зачем ты это делаешь? Если ты его любишь…

З о я. Да выдумки все это! Враки! Будто кто-то кого-то! Вра-аки! А ты и уши развесил. Нет, я тебя не гоню.

К у ч у м о в. Как? Значит, ты… и с ним? Просто…

З о я. Ну да! Да! «Просто, просто, просто»… Ну что ты ко мне привязался с этим своим «просто»? А если тебе не просто… Хорошо, хорошо. Уходи. Уходи! Я тебя не держу. Ты мне надоел. Да, ты мне тоже давным-давно надоел. Больше унижаться перед тобой не стану. Уходи, уходи. Проваливай!

К у ч у м о в. Да, я уйду, Зоя.

З о я. Уходи.

К у ч у м о в. Прости меня, но ведь в этом не только я виноват, но и ты, мы оба…

З о я. Да уйдешь ли ты на-ко-нец?

Кучумов, как слепой, натыкаясь на стулья, идет к выходу. На его пути вырастает  Ф и л и м о н к и н.

Ф и л и м о н к и н. Старик! Вот те раз. Куда это ты собрался?

К у ч у м о в. Ухожу.

Ф и л и м о н к и н. Брось ты. Чего это вдруг надумал? Брось.

К у ч у м о в. Исчезни, Вася. Не мешай.

Ф и л и м о н к и н. Чудак человек, ваше благородие. Ну куда, куда ты пойдешь? Куда-а? Ты об этом подумал?

К у ч у м о в. Нет.

Ф и л и м о н к и н. Вот видишь.

К у ч у м о в. Но я ухожу. Ухожу, потому что…

Ф и л и м о н к и н. Да погоди ты. Не спеши. Дождь на улице, ты посмотри, какой шпарит! Ты же ноги промочишь. Простудишься. Кашлять станешь!

К у ч у м о в. Это ничего, Вася.

Ф и л и м о н к и н. Ну нет, никуда я тебя не пущу.

К у ч у м о в. Пустишь.

Ф и л и м о н к и н. А я тебе говорю… (Раскинул руки.) Вот… Попробуй. Через мой труп только.

К у ч у м о в. Ты ничего со мной не сделаешь, Вася.

Ф и л и м о н к и н. А вот увидим, посмотрим, кто кого. Увидим.

К у ч у м о в. И никто со мной в целом мире ничего не сделает.

Ф и л и м о н к и н. Ишь, какой герой выискался!

К у ч у м о в. Да, ничего не сделает. Потому что… Потому что я человек, который может все. И поэтому никто! ничего! в целом мире! больше со мной не сделает! Вот поэтому я и ухожу. (Уходит.)

Ф и л и м о н к и н. Как это? (Озадачен. Стоит, пытается сообразить, потом очнувшись.) Погоди… Валь… Как ты сказал? Все? Можешь все? Я тебя не понял. Но разве?.. Старик… Как это «можешь»? Как это «можешь»? Да еще «все». Я тебя не понял. (Убегает. Его голос.) По-го-ди-и! Я тебя не поня-ял! Стари-ик!

Зоя одна. Тихо плачет.

В квартире, где живет Ася. А с я  сидит на тахте. Штопает чулок. Звонок. Ася, по-видимому, застигнутая врасплох, вскакивает с тахты, мечется по квартире. Что-то уберет, что-то поправит. Звонок.

А с я. Сейчас! Сейчас! Секундочку! (Подбегает к трюмо. Красит губы, подводит глаза. Берется за расческу.)

Звонок.

Сейчас! Сейчас! (Выбегает в прихожую, на бегу расчесываясь.) Еще се-кун-дочку-у! Маленькую секундочку-у! (Причесывается, стоя перед зеркалом, в прихожей.)

Звонок.

Открываю! Открываю! (Подбежала к двери.) Но мы же договорились, что вы… (Открывает дверь.)

За дверью — К у ч у м о в. Пауза.

К у ч у м о в. Я ушел.

А с я (обескураженно). Да-а?

Стоят друг против друга и молчат.

К у ч у м о в. Вы меня не узнаете?

А с я. Н-нет… То есть да. Почему? Я вас узнала.

К у ч у м о в. Шел мимо. Случайно. И подумал: «Надо зайти». Скажите… Можно, я у вас немножко посижу? Минуток пять. Не больше. Ну, десять от силы. Просто посижу, а потом встану и опять уйду. Вы позволите?

А с я (неуверенно). Д-да… Конечно. Если пять минут.

К у ч у м о в. Десять.

А с я. Хорошо — десять… Пожалуйста, проходите.

Кучумов ступает в прихожую.

В комнату, пожалуйста.

Кучумов проходит в комнату.

Пожалуйста, садитесь.

Кучумов сел. Пауза.

А как вы узнали, что я здесь живу?

К у ч у м о в. Очень легко. Через справочное. В справочном мне сказали, что такая, как вы, вообще нигде не проживает. Тогда я пошел по общежитиям, но и там мне ничего не сказали, тогда я в милицию, но и в милиции… А где ваша тетя?

А с я. Она в деревне. На той неделе уехала. У нее отпуск.

К у ч у м о в. Так, значит, вы одна?

А с я. Да. Пока одна.

К у ч у м о в. Это хорошо.

Пауза.

К у ч у м о в. Простите, но мы, кажется, с вами до сих пор незнакомы. Меня зовут Кучумов. Валентин Кучумов.

А с я. Ася.

К у ч у м о в. Ася-а-а… Скажите… у вас найдется что-нибудь… выпить?

А с я. Выпить?

К у ч у м о в. Да. Что-нибудь. Страшно хочу пить.

А с я. Я… не знаю. Может, кофе? Еще, должно быть, горячий.

К у ч у м о в. Да. Пожалуйста. Если не трудно.

Ася поспешно выходит. Кучумов разглядывает комнату, замечает фотографию, рассматривает ее. Возвращается  А с я  с чашкою кофе.

К у ч у м о в (на фото). Это вы. Я вас сразу узнал.

А с я. Нет, что вы! Это моя бабушка. Лет пять назад. (Поставила чашку на стол.) Пейте.

К у ч у м о в. Благодарю вас. (Берет чашку.) А у вас здесь… хорошо.

А с я. Что хорошего?

К у ч у м о в. Все. (Сделал глоток.) И кофе тоже. «Мокко»?

А с я. Нет, что вы! «Юбилейный».

К у ч у м о в. Да? Все равно хорошо… Правда, горячий очень. Скажите, вы не возражаете, если я еще немного посижу, подожду? Пока он остынет. (Ставит чашку на стол.) Вы ведь никуда не торопитесь?

А с я (неуверенно). Н-нет… То есть… да.

К у ч у м о в. Вот и отлично! Тогда я посижу. (Встает. Ходит.) Посижу… Если вы не против, конечно. (Ходит.) Извините… Я очень волнуюсь, вы видите сами. Так много событий за последние день-два. Как это ни странно, но я… еще совсем недавно… я фактически ничего не мог. То есть… Невероятно, но… я был совершенно беспомощным. И вдруг… ко мне пришел один человек… Или мне только показалось, что он пришел… Да, в это трудно поверить, но это так. (Ходит.) Теперь вы понимаете, почему я ушел? От всего, что было. Потому что то, что было… Там ничего не было. Там не было самого-самого главного. Там не было… души. (Ходит.) Вы меня понимаете?

А с я. Н-нет, не совсем, хотя… Да. Кажется. (Берет чашку, дует.) Попробуйте. Уже остыл.

К у ч у м о в. Так быстро? Да нет, я не думаю.

А с я. Попробуйте! Попробуйте!

Кучумов, словно начиная догадываться о чем-то, вопросительно смотрит на Асю.

(Подает Кучумову чашку и умоляюще.) Ну, пожалуйста… Я вас очень прошу… Ну, попробуйте.

К у ч у м о в (принимая чашку). Скажите… Так, значит… вы… действительно никуда не спешите?

А с я. Да. То есть нет. Никуда не спешу. Но, видите ли… (Волнуется.) Сейчас ко мне должен подойти… один человек. Буквально с минуты ни минуту, и… Мне бы не хотелось.

Кучумов стоит, растерянно улыбается, потом ставит чашку на стол.

Но это ничего! Совсем-совсем ничего не значит! Вы еще можете… Минуту. А то и две. Да-да, еще целых две минуты можете посидеть и… кофе тоже. (Подвигает чашку поближе к Кучумову.)

К у ч у м о в. Нет, я… (Отодвигает чашку.) Конечно… Я понимаю. Все-все понимаю. Я… пошел.

Телефонный звонок.

А с я. Минуточку. (Берет трубку.) Да… (Улыбка на ее лице.) Да-да! Я вас слушаю! (Озабоченно.) Что вы говорите? (С облегчением.) Ну слава богу. Да-да, как договорились. Конечно. Вас жду. До свиданья. (Положила трубку.) Ну вот. Слышали? Все слышали? Это Анатолий Петрович. У него там с машиной что-то, так он чуточку попозже. Поэтому не спешите, а преспокойно себе сидите и… (Спохватилась, что сказала лишнее.) И… (гаснущим голосом) кофе тоже.

Пауза.

К у ч у м о в. Простите… Как вы сказали?

А с я. Что?

К у ч у м о в. Нет, но… Вы только что сказали. Вы сказали… Анатолий Петрович? Это кто? Петухов?

Ася насупилась, замкнулась. Молчит.

Петухов?

А с я (с деланным безразличием). Да, Петухов. Ну и что?

Кучумов озадачен. Молчит.

(На чашку.) Так что же? Допивать будете?

Кучумов молчит.

Тогда уношу. (Уходит с чашкой. Возвращается. Сметает щеточкой со стола, демонстративно не обращая внимания на Кучумова.)

К у ч у м о в. Простите… Конечно… Простите… Но я теперь… никуда не уйду.

А с я (растерянно). То есть как?

К у ч у м о в. Да. Не уйду.

А с я. Мне это нравится.

К у ч у м о в. Не уйду.

А с я. Простите, но я вас не понимаю.

К у ч у м о в. Не уйду.

А с я (ее растерянность усиливается). Но вы же… Я вас, кажется, не прошу в мои дела, правда? Кто вам давал такое право? Между прочим, вы пришли сами. Я вас не звала. Я бы даже могла вас к себе не впускать, но я вас впустила. Знаете, почему? Да на вашем лице… лица не было. Да-да! На вас было… просто страшно глядеть. Я вас пожалела, а вы теперь…

Кучумов молчит.

Так что же мне теперь прикажете с вами делать? Может, милицию вызвать? Ну хорошо. Раз вы так… Но ведь у вас будут неприятности. Вы что, не знаете? Это же мелкое хулиганство. Вам срок дадут. На работу сообщат. Тринадцатой получки лишат! Так вы этого хотите? Этого добиваетесь?

Кучумов молчит.

Ну что ж? Что ж? Если вы человеческого языка не понимаете… У меня сосед. Медведев. Первый разряд по вольной борьбе. Так он вас быстро… быстро. Оглянуться не успеете, как он вас. (Высунулась в окно.) Трофим Медведы-ыч! Ой, простите. Медведь Тро-фи-мы-ыч! Ой, простите. (Едва не плачет.) Но что, что, скажите? Что мне еще с вами сделать?

К у ч у м о в (взволнованно). Нет, это вы, вы мне скажите. Зачем вы пригласили к себе этого человека?

А с я. Зачем? Я?

К у ч у м о в. Да. Зачем?

А с я. Вам-то какое дело?

К у ч у м о в. Но вы же не любите его.

А с я. Я? Не люблю?

К у ч у м о в. Да. Вы не любите.

А с я. Мне это нравится. (Натянуто смеется.)

К у ч у м о в. Не любите.

А с я. Ничего подобного. Я люблю его.

К у ч у м о в. Но это же неправда, вы же… я же…

А с я (сверкнула глазами и в гневе). Нет, это правда! Я люблю его! Мне-то, наверное, лучше знать! Слышите вы меня? Я люблю, люблю, люблю его! (Пауза.) А теперь уходите… Уходите! И чтоб… ноги вашей…

Звонок.

(Шепотом, в испуге.) Это он… Ну вот… Добились… Это он. Дождались. Что же мне теперь? Что он обо мне подумает?

Звонок.

Сейчас! Сейчас открою! (Шепотом.) Слушайте… Но надо же что-то делать… Ради бога…

К у ч у м о в. Вы лю…би…те.

А с я. Но что же, что же вы стоите? Как столб. Спрячьтесь хоть куда-нибудь. А потом уйдете, незаметно.

Звонок.

Еще одну секундочку! (Шепотом.) Спрячьтесь. Я вас прошу. На кухне. А потом я вас выпущу оттуда. Незаметно. Пожалуйста. Ну я вас очень-очень прошу. Что он обо мне подумает? (Берет Кучумова за руку.) Да идемте же. Если в вас есть хоть капля… Хоть капля… Я вас про-шу-у. (Уводит Кучумова за собой.)

Звонок.

Сейчас! Сейчас! Открываю! (Бежит к двери, открывает.)

Входит  П е т у х о в, с пакетами и букетом цветов.

А с я (принимая цветы). Ой, спасибо, Анатолий Петрович. Да зачем же? Такие дорогие.

П е т у х о в (озабоченно). У тебя кто-то есть?

А с я (с наигранной беспечностью). Нет. Никого.

П е т у х о в. Да? А мне показалось, будто ты с кем-то.

А с я. Так это, наверное, у соседей.

П е т у х о в. У соседей?

А с я. Ну да. У нас же, вы знаете, так все хорошо слышно. Ну просто замечательно до чего слышно! Пожалуйста, проходите. Нет-нет, не сюда. В комнату, пожалуйста.

П е т у х о в. Хм… Ну значит, у соседей. (Прошел в комнату.) Аппарат, понимаешь, забарахлил. Придется подвески менять. Не было печали. (Положил пакеты на стол.) Я тут… Взгляни… Всякой всячинки.

А с я. Ну зачем же вы так тратитесь, Анатолий Петрович? Совершенно ни к чему. У меня и так все есть.

П е т у х о в. Да? А что у тебя?

А с я. Я свежей редиски на рынке купила.

П е т у х о в. Хм… Редиска, конечно, это хорошо. Ну а у меня… ветчинка, сардины… Увидишь сама. Посидим, поговорим… А что ты такая?

А с я. Какая?

П е т у х о в. Да будто не в своей тарелке.

А с я. Да нет, что вы? Я в своей. Честное слово! Ана-то-лий Петрович. Вы мне верите?

П е т у х о в. Да верю, верю. Слушай, может, хватит уж тебе… Анатолий Петрович да Анатолий Петрович. Это на работе, допустим, когда на людях. Су-бор-ди-на-ция. А тут-то? Когда мы одни. Тет, как говорится, на тет. Можно б, наверное, как-то и поласковей. Толик, например. Или Тоша. Словом, смотри сама. Как тебе удобнее. Я ведь не возражаю.

А с я. Хорошо, Анатолий Петрович… Ой! Простите.

П е т у х о в. Э-эх! (Берет Асю за руку.) Нескладненькая ты моя. (Хочет обнять Асю.)

А с я (уклонилась). Нет… Нет, Анатолий Петрович.

П е т у х о в (озадачен). Ну что? Что ты… так? Я ведь чую, с тобой что-то случилось.

А с я. Да нет же! Нет! С чего вы взяли? (Весело.) Ничего не случилось!

П е т у х о в. Погоди. (Напрягся. Прислушивается.)

А с я. Что?

П е т у х о в. Да там (в сторону кухни) вроде… кто-то ходит.

А с я. Да нет. Что вы? Никого.

П е т у х о в. Говорю тебе. Половица скрипнула. (Хочет пройти на кухню, но Ася преграждает ему дорогу.)

А с я. Да нет же! Нет! Вам только так показалось. Я ведь вам сказала, это, наверное, у соседей. Давайте лучше музыку послушаем. (Включает магнитофон.)

Зазвучала симфоническая мелодия.

Ну как? Слышите? Очень хорошо слышите? А то я могу еще погромче… Слушайте, не отвлекайтесь. Очень внимательно слушайте, а я сейчас… Редиску приготовлю. (Хочет уйти.)

П е т у х о в. Погоди. (Берет Асю за руку.) Не спеши… Послушаем вместе. Красивая ты сегодня какая-то. Как никогда.

А с я. Да? Неужели?

П е т у х о в. Говорю тебе. (Вдруг озабоченно.) Заготовки сегодня пошли. Двадцать процентов брака. Слыхала? Придется всю технологию менять. Мо-ро-ка-а… (Пытается обнять Асю.) Эх, недотрожка ты моя!

А с я (опять уклонилась). Нет… Извините, Анатолий Петрович… Как-нибудь… Чуточку попозже.

П е т у х о в (озадачен и начинает сердиться). Опять… двадцать пять. Да в чем дело?

Входит  К у ч у м о в.

(Заметив Кучумова, рассеянно.) Погоди, погоди, парень. Всегда ты не вовремя. Постой там, за дверью. Не видишь, я занят? (Спохватился, удивленно смотрит на Кучумова.)

К у ч у м о в. Пожалуйста, не удивляйтесь. И не подумайте ничего плохого. Я вам сейчас все объясню.

А с я (в отчаянии). Это мой брат!

П е т у х о в. Брат?

А с я. Да!

П е т у х о в. Но ты говорила…

А с я. Нет, племянник!

П е т у х о в. Племянник?

А с я. Да, внучатый. Внучатый племянник. Он просто случайно… Давно не виделись… Зашел ко мне… Погостить.

П е т у х о в. Что за дьявольщина? Ничего не понимаю. (Выключает магнитофон.) Ничего не понимаю.

К у ч у м о в. Сейчас все поймете. (Асе.) Выйдите на минутку, пожалуйста.

А с я. Вот еще? Куда? Зачем?

К у ч у м о в. Не волнуйтесь. Пожалуйста, не волнуйтесь. Если это правда, что вы его любите…

А с я. Конечно! Конечно, это правда!

К у ч у м о в. Тогда не волнуйтесь.

А с я. Да, но… (Стоит растерянная.)

П е т у х о в (Асе). Ладно. Выйди. Послушаем, чего он скажет. Оставь нас тет на тет.

Ася бросила наполовину растерянный, наполовину гневный взгляд в сторону Кучумова, ушла.

Ну… Говори.

К у ч у м о в. Нет, сначала скажите вы. Зачем вы пришли сюда?

П е т у х о в. То есть как это «зачем»? А тебе какое дело?

К у ч у м о в. Да, зачем? Она вас любит. Допустим. А вы ее? Зачем вы пришли?

П е т у х о в. Ну, парень… Ну, ты даешь прикурить!

К у ч у м о в. Вы… вы или ответите мне, или… Я за себя не отвечаю.

П е т у х о в. А что ты со мной сделаешь?

К у ч у м о в. Я… я вас… убью.

П е т у х о в (насмешливо). Ох-хо-хо-о!

К у ч у м о в (хватает утюг). Вот этим… Возьму и… убью. Сделаю это, не сомневайтесь. Если захочу. Сделаю!

П е т у х о в (встревоженно). Ну-ну… Положь на место.

К у ч у м о в. Не положу, пока вы не скажете.

П е т у х о в. Да ты что, парень?!

А с я (в двери). Что вы делаете? Что вы все хватаете чужие вещи? Что вам здесь вообще от нас надо?

П е т у х о в. Вот именно. Псих какой-то.

К у ч у м о в. Хорошо. (Положил утюг на прежнее место.) Хорошо… я вас не убью.

П е т у х о в. Ну спасибо.

К у ч у м о в. Но вы мне ответите. Говорите. Говорите. Говорите!

А с я. Что он от вас хочет?

П е т у х о в (Асе). Поди на кухню.

А с я. Нет, но…

П е т у х о в (властно). Тебе сказано: поди на кухню!

Ася уходит.

Дверь… (Кучумову.) Дверь поплотнее прикрой… Вот так… Ты что? Сам-то. Племянничек. Клинья к ней подбиваешь? Ты чего разоряешься-то?

К у ч у м о в. Это мое дело.

П е т у х о в. А мое? Не мое? Так, что ли, по-твоему, получается?

К у ч у м о в. Она говорит, что она вас любит, а меня — нет. Поэтому я и спрашиваю вас.

П е т у х о в. Погоди, погоди. Как ты сказал? Любит?

К у ч у м о в. Да. Вас. Разве вы не знаете?

П е т у х о в. Хм… Впервые слышу… (Озадаченно почесал затылок.) Хорошо мне с ней, понимаешь? С другими плохо. А с ней хорошо. Понимаешь?

К у ч у м о в. Понимаю.

П е т у х о в. Вот как раз поэтому и пришел. Потому что с ней хорошо, а с другими плохо. Дотумкал теперь? Племянничек.

К у ч у м о в. А когда вы уйдете? Как уходили от других. Сначала на время, а потом насовсем. Что тогда?

П е т у х о в. Ну ты уж! Перспективный план какой-то. Или из комиссии народного контроля. Откуда ты знаешь, что я уйду?

К у ч у м о в. А что? Разве нет? Вы останетесь здесь? Насовсем? На всю жизнь?

П е т у х о в (неуверенно). Ну… да.

К у ч у м о в. Я вам не верю. Дайте слово, честное директорское слово, что вы…

П е т у х о в. Это я могу. Сколько угодно. Даю.

К у ч у м о в. Да нет… не верю. Опять не верю!

П е т у х о в. Это ты напрасно, парень. Людям верить надо. Ну хочешь, я и обещание тебе дам? Твердое. Вот… хочешь? Я даже фамилию твою запишу. Как твоя… то есть ее? Как ее фамилия?

Кучумов молчит.

Черт… Совсем забыл… Как же ее фамилия?

К у ч у м о в. Но ведь она вас… лю-би-ит…

Пауза.

П е т у х о в (вдруг покаянно). Эх, парень… Если бы все так просто.

К у ч у м о в (энергично, словно со вспыхнувшей надеждой). Все просто! Уверяю вас. Много проще, чем вы думаете! Но только этого надо захотеть. А вы, я вижу, вы совсем не хотите.

П е т у х о в. Я не хочу?

К у ч у м о в. Да, не хотите.

П е т у х о в. Не «не хочу», а не могу. Понял? Не могу-у!

К у ч у м о в. Неправда. Вы можете. Вы все сможете.

П е т у х о в. Ну чудила! Первый раз в жизни такого встречаю. Да я… Что ты думаешь? Раз я директор и все такое… Выходит, и царь и бог? Ну да. Эх, парень. Да если хочешь знать, плевал я на это директорство. С высокой горочки. Тесть у меня знаешь кто? (Что-то пошептал Кучумову на ухо.) Вот он меня… Хоть я и отбрыкивался. А я боксер. Понимаешь? (Поднес к лицу Кучумова оба своих кулака.) Боксе-ер… Я, когда помоложе, вроде тебя, я тренером хотел стать. Тренером… А на кой черт мне эта фабрика? Э-э, да про что говорить? (Включает магнитофон.) А что насчет «любит — не любит, плюнет — поцелует»… Сам сообрази. Если ты смекалистый, конечно. Не могу же я только из-за того, что кто-то меня любит, свою автобиографию портить. Вот и выходит, что…

К у ч у м о в. Да, я вас понял. Не можете оттого, что вы не хотите.

П е т у х о в. Ей-богу, парень! Не понимаю, чего это я вдруг с тобой? Душу, можно сказать, нараспашку. Отвяжись от меня.

К у ч у м о в. Не хо-ти-те.

Входит  А с я. Молча выключает магнитофон.

П е т у х о в. Зачем? Пускай играет. Все настроение…

А с я. Уходите, Анатолий Петрович.

П е т у х о в. Зачем? Только-только пришел.

А с я. Уходите. Уходите, Анатолий Петрович.

Короткая пауза.

П е т у х о в (ехидно). Что, подслушала?

А с я. Уходите, уходите, Анатолий Петрович. Я вас очень-очень прошу.

П е т у х о в (вдруг гневно). Мне это нравится. Как это «уходите»? (На Кучумова.) Вот пусть он уходит. А я… Мы ведь договорились. Верно? Я пришел — в полной уверенности. Я ведь не мальчик какой-нибудь, не парижский какой-нибудь гамен, чтобы туда-сюда?

А с я (кричит). Уходите, Анатолий Петрович! У-хо-ди-те-е!

Короткая пауза.

П е т у х о в. Ну хорошо… Ладно… Раз так… Ну а ты-то? Думаешь, он на тебе? Ну да — жди. У моря погоды. Ведь он тоже женатый, я знаю.

А с я (закрыла лицо руками и едва слышно). Бога ради… У-хо-ди-те…

П е т у х о в (не унимается). Между нами, тебе уже сколько? Секрет? Ну так я знаю, тебе сколько. Двадцать шесть. С хвостиком. Ну так и как же? Так что ты поменьше из себя, поняла?

К у ч у м о в (вновь берется за утюг). Уходите, Анатолий Петрович. Не то я сейчас… Я за себя не отвечаю. Уходите.

П е т у х о в. Эх, парень… Дал бы я тебе сейчас… хук справа. Да ладно… Так уж и быть — живи. Пошел я.

К у ч у м о в. Постойте! (На пакеты и цветы.) Это… Все это тоже забирайте.

П е т у х о в. Ну уж нет. Крохобором никогда не был. Угощайтесь.

К у ч у м о в. Забирайте. Все-все забирайте. (Сгреб в охапку, сует в руки Петухова.)

П е т у х о в. Потише… полегче на поворотах… (Все-таки забрал цветы и пакеты.) Слушай, парень… А ты мне нравишься, честное слово. Не хочешь ко мне в замы?

К у ч у м о в. Нет, не хочу.

П е т у х о в. А что? Мне как раз такой нужен… чтобы всю работу… Такой же настырный, как ты.

К у ч у м о в. Нет, не хочу.

П е т у х о в. А зря. Зря. Все-таки ты еще подумай. И на меня… Вы не обижайтесь. Что, вы думаете, раз я директор фабрики?.. А я такой же человек, как и вы. Вон заготовки пошли — двадцать процентов брака. Слыхали? Всю технологию менять. Морока. Так что тут уж не до «любит — не любит». Не до жиру, быть бы живу. Ну, до скорой встречи. На фабрике. Как, ты говоришь, твоя фамилия?

Кучумов молчит.

Ничего. Потом вспомнишь. (Уходит.)

Пауза.

А с я (отняла руки от лица). Ну вот… Скажите… это смешно?

К у ч у м о в. Послушайте.

А с я. Неправда, это смешно.

К у ч у м о в. Послушайте.

А с я (кричит). Ну что? Что на меня кричите? Что я вам сделала, что вы постоянно на меня? (Решительно.) Уходите. Вы тоже. Вы мне противны. Я вас… ненавижу. Всех-всех! Уходите.

К у ч у м о в. Послушайте.

А с я. Уходите!

К у ч у м о в. Хорошо, я уйду. Но сначала выслушайте меня.

А с я. Не хочу, не хочу вас слушать. Не хочу! Потому что я знаю… Знаю, что вы хотите. Вы хотите… Вы хотите…

К у ч у м о в. Да, я хочу вам… помочь.

А с я. Как? Как вы сказали? Помочь? Интересно… (Ирония.) Как же это вы собираетесь? Ин-те-рес-но.

К у ч у м о в. Да, хочу и смогу.

А с я. Господи! Господибожемой! Вот удивительный человек. Вы… смешной человек. Вы… удивительно смешной человек.

К у ч у м о в. Да, хочу и смогу. Но сначала скажите… Только очень-очень честно скажите, иначе ничего не получится. Скажите… У вас много подруг?

А с я. Подруг?

К у ч у м о в. Да. Много?

А с я. Не понимаю… Н-нет, не очень. Почти никого. А что?

К у ч у м о в. А знакомых? Женщин. Просто знакомых? Их, наверное, еще больше? Сколько? Десять? Двадцать?

А с я. Д-да, приблизительно. Я не считала. Не понимаю.

К у ч у м о в. И все они замужем?

А с я (помедлив). Н-нет, не все. Большинство.

К у ч у м о в. А некоторые из них, наверное, уже успели развестись и выйти во второй раз?

Ася молчит.

А вы… одна.

Пауза.

А с я (едва слышно). Ну… и что?

К у ч у м о в. Вы встаете в шесть, чтобы успеть на работу. В трамвае — давка. На фабрику приходите — папку с бумагами — и с этажа на этаж. Как заведенная, присесть некогда. А потом опять трамвай и опять давка. Так вот почему вы пригласили этого человека. Нет, вы не любите его, но вы подумали… Лучше уж так, чем…

А с я (выкриком). Не-е-ет!

Короткая пауза.

К у ч у м о в. Вы… надеялись?

А с я (опустила голову и едва слышно). Да.

Короткая пауза.

К у ч у м о в. А я… пришел и разрушил вашу надежду.

Пауза.

А с я. Но как жить? Господи… Помоги мне. Как жить? Как жи-ить?!

Пауза.

К у ч у м о в. А я пришел… и разрушил вашу надежду… Но так лучше. Да. Все равно лучше.

А с я (усмехнулась). Для кого? Для вас?

К у ч у м о в. Нет, не только. Но и для вас тоже.

Сама собою зазвучала симфоническая мелодия.

А с я. Скажите, вы… сумасшедший?

К у ч у м о в. Почему вы так решили?

А с я. Не знаю. Извините. Мне вдруг показалось, что вы…

К у ч у м о в. Нет, я не сумасшедший. Я — больше, чем сумасшедший. Я — человек, который может все. Вижу, вижу, вы опять не верите. А между тем… Между тем… Мне так хочется, чтобы вам стало хорошо. И вам будет! Будет! Еще не знаю… Еще не решил… Когда и как. Но верьте мне, верьте, я вас так не оставлю. Потому что… Потому что… Я так хочу.

Пауза. Мелодия отзвучала. Тишина.

А пока… Всего вам доброго. Мы еще увидимся. До свиданья.

А с я. До свиданья.

Стоят друг против друга и молчат.

К у ч у м о в. До свиданья.

А с я. До свиданья.

Опять стоят и молчат.

К у ч у м о в. До свиданья. (Уходит.)

Ася долго смотрит на закрывшуюся за Кучумовым дверь.

Скамья. На скамье  С т а р и ч о к. Смотрит очень пристально и напряженно куда-то вдаль. Даже приставил руку козырьком ко лбу. Появляется  К у ч у м о в. У него измученный вид. Садится на другой конец скамьи. Сидит задумчивый. Потом обращает внимание на Старичка, узнает его.

К у ч у м о в. Здравствуйте!

С т а р и ч о к (не отрывая глаз от облюбованной точки). Сейчас… сейчас, молодой человек.

К у ч у м о в. Что вы там увидели?

С т а р и ч о к. Шестьдесят четыре… (Обернулся в сторону Кучумова.) Вы что-то хотели мне сказать?

К у ч у м о в. Да. Это вы. Я вас узнал. Это вы пришли ко мне и сказали.

С т а р и ч о к (внимательно присмотревшись к Кучумову). Д-да… Я вас тоже, кажется… Извините… Шестьдесят пять… Ну, как наши успехи? Уже успели что-то совершить?

К у ч у м о в. Да. Кое-что. Хотя, надо сказать… пока очень немного. Почти ничего.

С т а р и ч о к. Извините… Шестьдесят шесть… Ну-ну, не скромничайте, не скромничайте. Все-таки, вижу, я в вас не ошибся. Очень рад. И за себя и за вас. И даже если «немного»… Что ж? Вы должны понимать. Это только начало. Только-только начало. Шестьдесят семь… Но вы, я смотрю, выглядите неважно. Осунулись. Что, трудно?

К у ч у м о в. Да. Очень!

С т а р и ч о к. Трудно, трудно. Я думаю. С непривычки. Втянуться надо. Шестьдесят восемь… Но вы уже чувствуете, наверное… какое-то удовлетворение? Вам уже… по душе?

К у ч у м о в. Да, но… будущее… пока так неопределенно.

С т а р и ч о к. Будущее! Вас волнует будущее! Это понятно. Оно за вами, молодой человек. Оно будет таким, каким вы его захотите. А как же иначе? Все зависит от вас. О-о-о… Простите… Извините. (Весь в напряженном внимании, вытянув шею, наблюдает за тем, что происходит вдали.) Отлично… Отлично… Ка-ак он ее! Хорошо сработано. На этот раз на шестьдесят девятом. Неплохо, неплохо. Это… прогресс. (Живо встает.) Извините, молодой человек. Но мне придется вас… Еще один скромный, порядочный и относительно молодой человек. Это вселяет надежду. Поспешу за ним.

К у ч у м о в. Подождите! Скажите хотя бы, кто вы?

С т а р и ч о к. А разве это так важно? Не думайте обо мне, не отвлекайтесь на пустяки. Думайте о будущем. (Исчезает.) О будущем!

Кучумов долго смотрит ему вслед.

Г о л о с  С т а р и ч к а. Думайте о бу-ду-ще-ем!

Конец

А. Яковлев

ОСТРОВИТЯНИН

(Сон в белую ночь)

В двух действиях

Действующие лица

Э д и к.

В о л о д я.

М а р и н а.

М а р и  П а л н а.

Т а м а р а.

«…Есть в Петербурге довольно странные уголки. В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих уголков, и светит на все иным, особенным светом.

В этих углах выживается как будто совсем другая жизнь, непохожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время.

Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо-идеального и вместе с тем тускло-прозаического, чтобы не сказать, до невероятности пошлого…»

Ф. М. Достоевский

…А Эдик жил на Васильевском.

Есть в облике коренных василеостровцев что-то особенное, не зря остальные петербуржцы с давних пор прозвали их «островитянами», хотя сами, как известно, обитают чуть ли не на сто одном острову.

Эдику уже сорок. Десять лет назад окончил аспирантуру, но так почему-то и не защитился; пять лет назад развелся…

Дома Эдик носит вытянутые на коленях вылинявшие джинсы и выгоревшую голубую майку с красной девяткой на спине и эмблемой «Буревестника» на груди. Когда-то он неплохо играл в баскет, за что получил на курсе прозвище — Сачок.

А скорее всего за то, что частенько, особенно весной, когда тополиный пух галактическими спиралями кружил над его взъерошенной головой, Эдик не доходил до массивных дверей своего учебного заведения и до вечера слонялся по прямоугольным периметрам линий и проспектов, улыбаясь неизвестно чему.

Многие принимали эти улыбки на свой счет, долго смотрели ему вслед, шевеля губами и обижаясь напрасно. Ведь никто из здравомыслящих людей не примет на свой счет улыбки каменных сфинксов из Фив, так поразительно акклиматизировавшихся на Васильевском острове, как раз напротив Академии художеств. Эти загадочные мраморные улыбки настолько приелись нашим художникам, что они их просто перестали замечать, выходя на этюды…

Но сфинксы не заикаются. А Эдик заикался. Даже не заикался, нет, а только почувствует, что начинает заикаться, тряхнет головой и словно пропоет тенором трудное слово. А собеседнику приходилось краснеть почему-то…

И, наконец, еще одна особенность Эдика. Как пьют нормальные люди? Одни с вожделением потирают руки, глядя на стакан, другие, напротив, брезгливо морщатся, третьи шумно вздыхают, как перед взятием штанги. А Эдик аккуратно поднимет свой стакан куда-то в сторону лампочки, улыбнется и скажет тенором никому: «Так неужели сад завянет?..» И все.

Какой сад?.. При чем тут сад?! Спрашивать в такой ответственный момент было не к месту. А потом забывалось как-то…

Я так долго рассказываю про Эдика, потому что он самый загадочный персонаж моей истории. А может, для кого-то он и не составляет загадки. Совсем. Начисто. Тогда я извиняюсь.

Потому что сам терпеть не могу загадок.

А в т о р

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Белая ночь. С Невы пахнет сиренью. В воздухе уже закружились галактические спирали тополиного пуха… Словом, самое-самое время…

Комната Эдика. Высокое окно распахнуто настежь. За переломами крыш сверкает шпиль Петропавловки, осененный красным закатным ангелом. Напротив, через линию, полыхает голубым взметнувшаяся в небо вывеска: «Гастрономия». Комната пуста и гулка, как площадь перед собором. А собором в ней — черный, резной готический шкаф под потолок. Угрюмый и величественный. Посредине площади, как пьедестал свергнутого монумента, единственный стул, заваленный одеждой. На окраине площади тахта, покрытая клетчатым пледом. Над тахтой улыбается влажным ртом стройная загорелая брюнетка в бикини. Она с дорожной сумкой через плечо, отставив зад, голосует на шоссе, на приморском шоссе не нашего моря, так ярко и красочно изображенного на заграничном плакате. Перед красоткой тормозит уже шикарный перламутровый лимузин. Еще секунда. Хлопнет дверца и… Но для Эдика остановилось мгновение…

Светло-зеленые обои в комнате исписаны жирным черным фломастером какими-то формулами, цифрами, таинственными значками.

Э д и к  в своем обычном домашнем костюме лежит на тахте, скрестив руки на груди, глядит в окно и слушает радио. Черная тарелка довоенного репродуктора поет ангельскими детскими голосами:

Взлетая выше ели,

Не ведая преград,

Крылатые качели

Летят, летят, летят…

Входит  В о л о д я  С у щ е в  с мощным портфелем в руке. Ставит портфель на пол, вытирает лоб платком, выдергивает вилку радио.

В о л о д я. И не надо делать вид, что ты меня не видишь.

Э д и к. Володя, а почему по радио поют детские песни?

В о л о д я (не понял). То есть как это почему?

Э д и к. Уже ночь. Дети все спят.

В о л о д я. А разве плохие песни? Тебе не нравится?

Э д и к. Не в этом дело…

В о л о д я. А в чем?

Э д и к. Что это, Володя? Мы впадаем в детство или еще не вышли из него?

В о л о д я (после паузы). Сегодня первое июня, между прочим.

Э д и к. Ну и что?

В о л о д я. А то, что сегодня День защиты детей! Пора бы знать.

Э д и к. Да?.. Извини.

Пауза.

В о л о д я (подходит). Ты чего не встаешь? Заболел, что ли?

Э д и к. Нет.

В о л о д я (вытирая лоб). Сачок, ты чего сегодня делаешь?

Э д и к. Когито — эрго сум.

В о л о д я. Доунт андестенд. Транслейт, плиз.

Э д и к. Я размышляю. А если размышляю, следовательно, существую.

В о л о д я (после паузы, тихо). Не надоело тебе?

Э д и к. Существовать?

В о л о д я (еще тише). Издеваться.

Э д и к. Над кем я издеваюсь?

В о л о д я. Ты с первого курса издеваешься над моей фамилией.

Э д и к. Я ни разу в жизни не назвал тебя по фамилии, Володя.

В о л о д я. А сейчас что ты сделал?

Э д и к. Ответил на твой вопрос. Я сегодня размышляю, Володя.

В о л о д я. А когда ты размышляешь, что ты делаешь?

Э д и к. Существую.

В о л о д я (кричит). Ты это нарочно! Мерзавец!

Э д и к (садится). Что с тобой, Володя?

В о л о д я. А ты не понимаешь, подонок?!

Э д и к. Не понимаю.

В о л о д я (кричит). Моя фамилия — Сущев! Не делай вид, что ты забыл мою фамилию!

Э д и к. Я прекрасно помню твою фамилию, Володя.

В о л о д я (покраснел). А кто меня на первом курсе дразнил: я мыслю, следовательно, я Сущев?! Кто?! Не помнишь?!

Э д и к. Не помню.

В о л о д я. А кто меня вездесущим называл?! Вездесущим с двумя «с»?! Тоже забыл?

Э д и к. Вездесущим — это не я, Володя.

В о л о д я. Не ты? А кто же?! Так я тебе и поверил!.. Не улыбайся! Кончай! Я не могу больше видеть твою поганую рожу!

Э д и к. Зачем же ты пришел, Володя?

В о л о д я. Ах, ты так?! Даже так?! Зачем?! Все! Я ухожу. Я немедленно ухожу. (Берет портфель.)

Э д и к (встает с тахты.) Володя, подожди…

В о л о д я. А чего ждать? Чего? С меня хватит! Я же пришел к тебе сам! Сам пришел! Думал, встретишь меня как родного… А ты!.. Да иди ты к черту, паразит! (Идет к двери.)

Э д и к. Володя, не уходи.

В о л о д я (останавливается). Ты думаешь, я могу остаться после всего?

Э д и к. После чего, Володя?

В о л о д я. Ты думаешь, у меня самолюбия нет?! Напрасно ты так думаешь! Ты думаешь, если я к тебе сам первый пришел, то меня уже и презирать можно?! Ты так думаешь?! Отвечай, паразит!

Э д и к (ложится). Я уже ничего не думаю и не существую…

В о л о д я (яростно). Мерзавец! (Сильно хлопнув дверью, уходит.)

Долгая пауза. Входит  В о л о д я, ставит портфель на стул, вынимает апельсины из портфеля, по очереди швыряет их в Эдика.

На! Подавись! Подлец! Подонок! Паразит! (Достает коробку шпрот.) На! Подавись, дерьмо! (Замахивается шпротами.)

Э д и к (вскочил с дивана). Сущев, брось шпроты!

В о л о д я (тихо). Как ты меня назвал?..

Э д и к. Володя, брось, пожалуйста, шпроты. Я тебя очень прошу.

В о л о д я. Не брошу! Клянусь! (Замахивается банкой.)

Э д и к. Володя, ты же поклялся.

В о л о д я. В чем я тебе поклялся?! В чем, паразит?!

Э д и к. Ты поклялся, что не бросишь в меня шпротами.

Пауза.

В о л о д я. Ну и мерзавец! Ну и иезуит! Надо же, как ловко все передернул! Не выйдет! Получай! (Целится в голову Эдика.)

Э д и к. Володя, стой! Перемирие. Секунду перемирия! (Бросается к шкафу, взлетают в воздух листы, наконец находит несколько смятых, мелко исписанных листочков.) Возьми, Володя. Если хочешь, возьми.

В о л о д я. Я хочу? (Хохочет.) Да на что мне нужен этот полоумный бред?! На что?!

Э д и к (подходит). Я прошу тебя. Возьми. Так лучше.

В о л о д я (замахивается банкой). Не подходи!

Э д и к (подходит еще ближе). Я не могу их видеть, Володя. Я проклинаю тот день, когда я написал этот отзыв. Забери его, пожалуйста. И сожги. Освободи меня. (Кладет листы в портфель.)

В о л о д я (бросив банку на пол). Там все?

Э д и к. Все.

В о л о д я (ласково). Подонок… (Обнимает Эдика, резко отталкивает, достает листы, быстро проглядывает, внимательно смотрит на Эдика.) Какой же ты все-таки подонок…

Э д и к. Спасибо тебе, Володя. Спасибо, что пришел…

В о л о д я. А ты?! Целый год пропадаешь! Год целый! На банкет не явился. Не позвонил даже. Сотрудники слухи стали распускать. (Изображает слухи.) Эдик-то! Эдик-то! Под машину попал! Нет! В Москву с жалобой на нас поехал! Или с пятого этажа кинулся!

Э д и к. Я же всем объяснил, что ухожу по собственному желанию.

В о л о д я. По желанию! По собственному! Цветик ты мой, семицветик! Так мы тебе и поверили!

Э д и к. Володя, приказ ведь ты подписал.

В о л о д я. Ну, теперь Сущём назови! Назови попробуй!

Э д и к. Ты не злись, Володя.

В о л о д я. Я не злись?! Ты можешь понять, подонок, что я тебя своей подписью спас! Спас!

Э д и к. Как это ты меня спас?

В о л о д я. Ты же пер на мою диссертацию, как паровоз на красный семафор. Ты бы себя погубил, мерзавец! Вдребезги разнес!

Э д и к. Отзыв я же только тебе показал. Только тебе. И все.

В о л о д я. Но весь совет за меня был! Весь совет! Это тебе о чем-нибудь говорит?

Э д и к. Скандала я не хотел. Я только хотел, чтобы ты сам понял. Чтобы ты опомнился.

В о л о д я. Опомнился?! Вот я и опомнился. Сегодня товарищ Сущев, чудило с Нижнего Тагила, припер через весь этот проклятый город торбу, полную добра! Добра в прямом и переносном смысле. Смотри, сколько всего натащил. (Показывает вокруг.) Апельсины из Марокко. Консервы рыбные «Горбуша в собственном соку»! Тамарка полтора часа в очереди за ними стояла…

Э д и к. Тамара знает, что ты ко мне пошел?

В о л о д я. Она все знает. Все. Помнит еще тебя, подлеца. Помнит, как вы на первом курсе картошку в Домкине убирали…

Э д и к. Неужели помнит?

В о л о д я (шепотом). Тамарка седая. Седая, как пудель… А я тебе хоть раз напомнил? А? Нет, ты скажи, я тебе хоть раз намекнул? Жестом. (Целится кулаком Эдику в челюсть.) Или намеком. (Толкает Эдика на тахту.) Да никогда в жизни! Потому что ты — мой друг! Подчеркиваю: единственный! И с новой строки крупно: я тебя даже к собственной жене не ревную! Все. И подпись в углу: «Сущев». Ты меня понял, подонок?!

Э д и к. Понял, Володя.

В о л о д я. Вот так… Сказал Томке: иду к другу мириться. Так что скоро не жди. Понял? Так что у нас с тобой вся белая ночь впереди. (Достает из портфеля коньяк.) И от себя кое-что прихватил. (Смотрит бутылку на свет.) Жидкое солнце. Плазма. Чудо природы…

Э д и к. Володя, я не пью…

В о л о д я. А я пью, паразит? (Достает стаканы из шкафа.) Всю жизнь рядом со спиртом. Отец с завода в грелках таскал. Пил как буйвол, мерзавец. Ему простительно. Всю войну от звонка до звонка. И живой. Как тут не запить? Тут, Сачок, чокнуться можно. (Разливает коньяк.) В девять лет мне первую рюмку налил. Лимонадом развел. Пей, говорит, мужик ты или кто, говорит. Меня неделю из всех щелей несло. Да… А он здоровый был… Как буйвол… Ничем никогда не болел. В пятьдесят третьем его стрелой мостового крана зацепило. Крановщик, подлец, был кривой в стельку. (Вздыхает.) Ладно. Давай выпьем за науку, Сачок. За чистую и благородную деву, за нас, шпану и безотцовщину, которые эту чистую и благородную деву в своих крепких мужских руках держат. За нас нельзя не выпить, Сачок.

Э д и к. Володя, тебе плохо будет.

В о л о д я. А мне уже вторую неделю плохо. Всю жизнь не пил. С девяти лет. А на банкете с оппонентами набрался как зверь. Остановиться не могу.

Э д и к. Ты ляг, Володя.

В о л о д я. Я лягу. Все ляжем, Сачок. Бессмертен человек, пока живет! А? Замечательно сказал. Фамилию прохвоста забыл. Какой-то сатирик из Литературки. Пей, Сачок, пока живой. Пей. За тебя!

Э д и к. За тебя. И за твою диссертацию.

В о л о д я (тихо). Издеваешься?

Э д и к. Нет.

В о л о д я. Клянись.

Э д и к. Клянусь.

В о л о д я (вдруг). Не надо! Не надо! Не надо! Ты эти свои петербургские замашки брось! Думаешь, кинул мне свои листочки — и растаял Сущев, как баба от леденца? Напрасно! Я твоей улыбочке не верю! Конечно, с жалобой в Москву на меня ты не поедешь. Не с твоим характером. И весь совет «за»! Но диссертацию мою ты ненавидишь! Ненавидишь! Только не улыбайся. Честно скажи.

Э д и к. Володя, сначала все нормально шло… Тянуло на середняк…

В о л о д я. На середняк? (Хохочет.) Это я так… Я не обижаюсь…

Э д и к. А потом ты туда такого бредешника напихал. Зачем?

В о л о д я (стукнул кулаком по столу). Так надо было! Ясно! У меня положение! Ясно? Я должен был в десятку бить! В десятку! Не меньше!

Пауза.

Э д и к. Теперь я понял, Володя…

В о л о д я (чуть не плача). Что ты понял?! Что?! Что ты вообще можешь понять, мерзавец?! (Садится, обхватив голову руками.)

Э д и к. Я понял, как тебе эта диссертация была нужна…

В о л о д я (вскочил с тахты). Понял?.. Все понял?!

Э д и к. Да.

В о л о д я. Тогда почему не пьешь? А? Почему не пьешь?!

Э д и к. Так неужели сад завянет?

В о л о д я (мрачно). Не завянет, если его почаще поливать.

Э д и к. Я очень рад, что ты ко мне пришел, Володя…

В о л о д я (целует Эдика). Эдька, паразит! Если бы ты знал, для чего мне эта паскудная диссертация нужна! Если бы ты знал! (Целует Эдика.) Разве я не понимаю, что она тебя любит! Тебя! А не меня!..

Э д и к (удивленно). Тамара?

В о л о д я (опешил). Какая Тамара?

Э д и к. Твоя Тамара.

В о л о д я (смеется). И не надейся. (Шепотом.) У нее все есть. Ей ничего не надо. Ей мужик нужен. (Целует Эдика.) Извини…

Э д и к. А кто же тогда меня любит?

В о л о д я (торжественно). Наука! Она не Тамара. Ей от жизни ничего не нужно. Только у нее вкус патологический. Она дураков любит. Таких, как ты. Извини. За что, хоть убей, не пойму.

Э д и к. За взаимность, наверное…

В о л о д я. Гений! Хорошо сказал, паразит… А я ее, стерву, за кадык и под себя? Да? Изнасиловал я ее, бедняжку? Да? Только по-честному. Не улыбайся! Убью!

Э д и к. Володя, я уже сказал, что понимаю…

В о л о д я. Думаешь, я не понимаю!.. Хочешь, я перед тобой на колени встану? Хочешь?

Э д и к. Почему передо мной?

В о л о д я. Как перед ее возлюбленным. Я у тебя прощения попрошу. За нее и за тебя! Молчи! (Становится на колени.) Ведь ты же за нее страдал, подлец, когда мне заявление на стол бросил…

Э д и к. Володя, встань. (Пытается поднять его.) Володя, дай я тебя поцелую…

В о л о д я. Нет! Меня нельзя целовать! Подожди. Не встану, пока все не скажу…

Э д и к. Не надо, Володя…

В о л о д я. Надо! Надо! Шесть лет я ее добивался! Шесть! Как она сопротивлялась, ты бы знал!.. Хотя ты один и знаешь. (Смеется вдруг.) А теперь все! (Хлопает себя по карману.) Узаконили мы наши отношения… Но я не об этом… Я вот что хочу сказать… Не сказать — вот я в чем поклясться тебе хочу! Слышишь?

Э д и к. Слышу, Володя.

В о л о д я. Клянусь, я теперь к этой девушке близко не подойду! Встречу ее на улице и отвернусь. Честно! Потому что я даже смотреть на нее не имею права! Ты меня понял?!

Э д и к. Хорошо, что ты сам это понял. Это очень здорово…

В о л о д я (встает с колен). А ты, подонок, с первого курса издеваешься надо мной. Знал ли ты, кто такой Сущев? А?

Э д и к. Володя, я не знал. До сегодняшнего дня не знал.

В о л о д я. Только ты меня теперь больше не дразни. У меня в душе ангелы поют. Ты меня больше не дразни. Дай слово.

Э д и к. Даю слово, Володя.

В о л о д я. Спасибо, Сачок. (Целует Эдика.) Пошли. Идем! Скорей!

Э д и к. Куда?

В о л о д я. К свету! (Поет.) «Снова туда, где море огней, снова туда с печалью своей!» Хорошо-то как, господи! Идем, Сачок! Идем!

Э д и к. Уже ночь, Володя.

В о л о д я. Какая ночь? Еще совсем светло. Идем.

Э д и к. Это белая ночь, Володя.

В о л о д я (подходит к окну). Пятнадцать лет здесь живу и никак к этой аномалии не привыкну. Дикость. Вот у нас в Николаеве ночь так ночь, день так день. Сачок, поехали в отпуск в Николаев?

Э д и к. Поехали.

В о л о д я. А у вас? Сплошные сумерки. Только название красивое — «белые ночи». А ведь это просто сумерки! И больше ни черта! Сумерки богов. Бред. С ума можно сойти. Давай выпьем.

Э д и к. Тебе хватит, Володя.

В о л о д я. Хватит — когда схватит, как мой батька говорил. (Смеется, натыкается на шкаф, испуганно.) Это кто тут? Кто?

Э д и к. Это шкаф, Володя.

В о л о д я. Дикость. Почему ты, гений, в этой дикости живешь? Хочешь, куплю тебе стенку югославскую «Микадо»? Хочешь? Хочешь, куплю тебе люстру чешскую хрустальную? Хочешь? Только скажи.

Э д и к. Зачем? Мне и так светло.

В о л о д я (ласково). Светляк ты мой. Люблю. Хорошо. Сижу, читаю без лампады. Да? Если бы ты знал, Сачок, с чем я к тебе пришел! Подонок! Если бы ты знал! Ты бы мне тоже в ноги упал! Клянусь! Хочешь, на Петропавловку перекрещусь? Все-таки какая-никакая, а церковь, хочешь?

Э д и к. Не надо, Володя. И так поверю. И упаду. Говори.

В о л о д я. Улыбаешься? Опять улыбаешься? (Вдруг.) Все! О делах ни слова!

Э д и к (улыбаясь). Нет, ты говори. Говори, если уж начал.

В о л о д я. Только улыбочку убери! Убери! Думаешь, я отрезвею и все по-прежнему останется? Нет, мерзавец! Не останется. Знаешь почему? Потому что я люблю тебя, негодяй! Понял? (Поднимает стакан.)

Э д и к. Говори. А то я пить не буду. Ты меня знаешь.

В о л о д я. В том-то и дело, что знаю! (Хохочет.) Очень я тебя хорошо знаю, паразит! (Вдруг останавливается.) Мама дорогая, я же тебе такой сюрприз привез! Закачаешься!

Э д и к. Ты от темы не уходи.

В о л о д я. Я и не ухожу. Наоборот. (Поет басом.) Хочешь, возьми коня любого, возьми булатный меч! А? (Смеется.) Не догадался?

Э д и к (улыбаясь). К себе в лабораторию приглашаешь?

В о л о д я. Да подожди ты! (Поет.) А хочешь ты пленницу с моря дальнего, дивного? А? Не допер? Я же невесту тебе привез! И забыл, мерзавец!

Э д и к (удивленно). Какую невесту?

В о л о д я. Розовое чудо. Яблочный пирог! Сувенир из столицы! Спасибо скажешь. Как же я ее мог забыть, паразит!

Э д и к. Где ты ее нашел?

В о л о д я. Она сама меня нашла. Иду я к тебе по Фонтанке, вдруг навстречу розовое чудо, яблочный пирог! Вся умиление. (Поет.) Ах, Ленинград, Ленинград, зоопарк и Летний сад…

Э д и к. Знакомую, что ли, встретил?

В о л о д я. Какую знакомую? Она в Ленинграде первый раз в жизни! Подходит это чудо ко мне и говорит (копирует московский говор): «Простите, пожалуйста, не подскажете, что это за особняк? — и показывает на Горсуд. — И кто его построил?» Я говорю: «Чудо мое, этот дом построил Джек». — «Какой Джек?» — спрашивает. Я говорю: «У нас все приличные учреждения одни Джеки строили. Джек Растрелли, Джек Кваренги, Джек Росси. Выбирайте любого». Она смеется и не уходит. И тут меня осенило! Я говорю: «Чудо мое, я сам в этом сказочном городе только свою контору и проспект Ветеранов мало-мальски знаю. А вот поехали к моему другу, у которого все деды и прадеды в лейб-гвардии Уланском полку служили, он вам такое покажет — закачаетесь!» Она без разговоров согласилась. Сейчас я ее приведу. Только не пей без меня.

Э д и к. Угомонись. Сколько времени прошло. Так она тебя и ждет.

В о л о д я. А куда она денется? Она же в тачке сидит. Что она, дура, свою пятерку мастеру швырять? Она же москвичка! Этим все сказано.

Э д и к. Вот тебе пятерка. Отпусти машину.

В о л о д я. То есть как отпусти? Я уже ей сухого купил.

Э д и к. Сами выпьем.

В о л о д я (грустно). Не принимаешь моего подарка?

Э д и к. Не принимаю.

В о л о д я. Ты хоть посмотри на нее. Вдруг понравится.

Э д и к. Не понравится. Не люблю москвичек.

В о л о д я (вздохнув). Видишь, как трудно с тобой. Жуткий ты человек. Жуткий. Только я, с моим характером, тебя терпеть могу… только я.

Э д и к. Спасибо, Володя. Отпусти машину.

В о л о д я. Если бы я так Тамарку не любил, я бы сам от нее не отказался. Такое розовое чудо! Ну, просто яблочный пирог!

Э д и к. Ты же мириться ко мне пришел.

В о л о д я. А мы разве не помирились? Ты считаешь, мы еще не помирились?! Тебе все мало, паразит?!

Э д и к. Помирились, Володя. Мы помирились.

В о л о д я (обнимая Эдика). Так в чем дело, подлец? (Целует его.) Ты только подумай, мерзавец! Мы с тобой ссоримся, миримся, а быть может, вот это последняя наша весна! Последняя наша белая ночь?!

Э д и к. Почему последняя?

В о л о д я. Сорок лет! Тебе, Сачок, сорок. Мне сорок три! Это же самый критический возраст. Бегаем, прыгаем, как пацаны, коньяк пьем. А в наши двери уже раки скребутся, инфаркты звонят, камни в почках побрякивают… Давай, Сачок, украсим эту нашу последнюю весну яблочным пирогом из Москвы! Я уверен, она тебе понравится. Такая не может не понравиться. Хочешь, на Петропавловку перекрещусь? Яблочное чудо…

Э д и к. Я отвык от сладкого, Володя… У меня изжога.

В о л о д я. Выпей соды. Не возражать! Уже подписано в углу: «Сущев». (Уходит.)

Пауза.

Э д и к (некоторое время стоит, улыбаясь неизвестно чему, потом садится на тахту, подвигает к себе телефон, набирает номер). Алло… это Тамара?.. Привет. Это Эдик говорит… (Пауза.) Алло, алло… Не бросай трубку. Я по делу. Честное слово. Ты меня слышишь? Что же ты молчишь?.. Володя? Володя был. То есть он и сейчас здесь. Нет. Позвать не могу. Он вышел… Вышел за сухим вином. Как это для кого вино?.. Для тебя. Конечно, для тебя. Алло, алло… что-то опять звук пропадает. А ты меня слышишь? Тамара, бери машину и лети ко мне. Срочно. Да. Что? Да, ты мне нужна. Да. Очень нужна. Слышишь, Тамара? Алло, алло… (Вешает трубку, ложится на тахту, улыбается.)

Настежь распахивается дверь, в дверях стоит совершенно мокрая, босая  д е в ч о н к а. Мокрые волосы по плечам, как у русалки, мокрое розовое платье прибилось к коленям. Девчонка прижимает к груди босоножки, смотрит на Эдика и смеется. За ее спиной  В о л о д я  с двумя бутылками сухого вина.

В о л о д я. Эй, хозяин! Лейб-гвардии улан! Стыдно лежать в присутствии дамы! Встать!

Э д и к (встает). Прошу. Мой дом — моя Петропавловская крепость.

В о л о д я. Гений! Что я говорил? Улан! Вылитый!

М а р и н а (протягивает Эдику мокрую руку). Марина из Москвы.

Э д и к (после паузы). Марина?..

В о л о д я. Ты ее знаешь?

Э д и к. Где-то я вас видел?..

М а р и н а. Я в Ленинграде первый раз.

Э д и к. И уже в Неву успели упасть?

М а р и н а. Я засмотрелась, а на меня поливалка наехала.

В о л о д я. Слышь, на минуту оставил, к ней уже пристают.

М а р и н а. Шофер извинился. Даже сударыней назвал. У нас такого не услышишь.

Э д и к. Она же в такси сидела.

В о л о д я. Ты представляешь! Она тачку отпустила, чтобы мастеру за простой не переплачивать. Вот это Москва! Экономика должна быть экономной! Понял?

Э д и к. А если бы Володя за вами не пришел?

М а р и н а. Он не мог не прийти. Он же обещал. Он же ленинградец.

В о л о д я. Слыхал! (Поет.) Мы ленинградцы, а это значит — мы не теряем бодрость духа никогда! Мы Ленинград не променяем ни на какие в мире города!

Э д и к (Марине). А вам не холодно?

М а р и н а. Что вы… Володя, там одна бутылочка уже распечатана. Я отхлебнула в параднике для согрева, пока тебя ждала.

В о л о д я. И на здоровье, чудо мое! Ну, как тебе твоя комната?

Э д и к (удивленно). Почему это ее комната?

М а р и н а. Он мне про вас в машине все уши прожужжал. Какой вы.

Э д и к. Какой?

М а р и н а. Какой вы завидный жених. Вид-то, вид-то какой. (Подходит к окну.) У нас такого не увидишь. Жутко люблю высоту. Прямо улететь хочется.

В о л о д я. От нас ты никуда не улетишь. Не надейся.

М а р и н а (оглядывается). Какая смешная комната.

Э д и к. Почему смешная?

М а р и н а. Потолки-то какие! Раньше здесь, наверное, жили великаны.

В о л о д я (надув бицепсы). Почему раньше?.. Сачок, переоденься. На тебя противно смотреть. Выглядишь как спившийся чемпион мира.

М а р и н а. Что вы?! Зачем? Это же самый кич. Девятка. Центр нападения.

В о л о д я. Чудо мое, видела бы ты, как он в баскет играл! Проход — сачок! Его в заведении все так Сачком и звали. В двух вещах он гений…

М а р и н а. А во второй вещи в какой?

В о л о д я (накрывая на стол). В ловле знаков.

М а р и н а. Денежных?

В о л о д я. За кого ты нас принимаешь?!

М а р и н а. А что? У меня в Москве есть один знакомый. Живет в конюшне похуже этой. А сам миллионер.

В о л о д я. Сачок ловит знаки с потолка, потом перемешивает их у себя в котелке, пересчитывает похлеще ЭВМ последнего поколения, и получается такое, что у академиков седые волосенки становятся дыбом. Я понятно изложил про знаки?

Э д и к. Ей это совсем не интересно.

М а р и н а. Почему? Я все про вас знать хочу. (Показывает на плакат.) А это кто?

Э д и к. Это?.. Моя икона.

М а р и н а. Смеетесь? Какая же это икона! Дешевка.

Э д и к. Не скажите. Вторая половина двадцатого века. Неизвестный художник. «Нераскаявшаяся Магдалина».

М а р и н а (подумав). А она раскается?

Э д и к. А зачем? Ей и так хорошо. Вам не холодно?

М а р и н а. Что вы! Володя, можно мне еще глоточек сухонького?

В о л о д я. Оно все твое! На здоровье. (Подходит к плакату.) На кого-то эта баба похожа… А?.. Скажешь, нет?

Э д и к. Это настоящее произведение. Каждый видит в нем того, кого он хочет… (Отходит.)

В о л о д я. Откуда у тебя эта баба? Где достал?

Э д и к. Из гаража принес. Шоферы подарили.

М а р и н а. О, так у вас машина? Какой марки?

Э д и к. У меня целых десять автомобилей.

М а р и н а. Я же говорила, он миллионер.

Э д и к. Я сторож в гараже.

М а р и н а. Правда? Один мой знакомый в Москве тысячу рублей отдал, чтобы заведовать пунктом приема макулатуры. Сколько вы дали?

Э д и к. Я ничего не давал.

М а р и н а. А трудно у вас стать сторожем в гараже?

Э д и к. Очень. Для этого нужно закончить среднюю школу с математическим уклоном, потом университет, затем аспирантуру… И послать все к черту… А трудно стать такой?

М а р и н а. Какой?

Э д и к. Вот такой… Амазонкой из Москвы?

М а р и н а. Легче. Для этого нужно с самого начала все послать к черту.

Э д и к. Сколько вам лет, если не секрет?

М а р и н а. К чему скрывать. Мне уже давно восемнадцать.

В о л о д я (поражен). Восемнадцать?!

М а р и н а. А что? Я стара для вас, мальчики?

В о л о д я. Наоборот. Ты еще допризывник. Тебе еще рано призывать черта.

М а р и н а. Можно закурить? (Берет сигарету и спички, коробок дрожит в ее руке, спичка не чиркается.)

Э д и к. Девочка, вы слишком громко дрожите.

М а р и н а. Сейчас пройдет. (Снова пытается чиркнуть спичку.)

Э д и к (отбирает коробок). Переоденьтесь немедленно. Простудитесь.

М а р и н а. А во что? У меня все в автобусе.

Э д и к (открывает шкаф). Все, что вам подойдет, к вашим услугам.

М а р и н а. Спасибо. (Стягивает платье.) Ой, простите. Я вас напугала? Чисто профессиональная привычка. Отвернитесь, пожалуйста.

Э д и к. Прямо по коридору вторая дверь — ванная. Вас проводить?

М а р и н а. Сама найду. (Схватила вещи в комок.) Мне глоточек коньячку оставьте, мальчики. А то вода у вас как ваши характеры. (Уходит.)

Э д и к (после паузы). Ну?.. Кого ты ко мне привел?

В о л о д я. Она не такая была. Честное слово.

Э д и к. Какая не такая?

В о л о д я. Она сухая была и на каблуках. На все двадцать пять тянула железно. Разве я знал, что ей восемнадцать лет. Черт… Даже отрезвел.

Э д и к. Пусть обсохнет немножко. И гони ее в шею.

В о л о д я. А куда ее гнать? Куда?

Э д и к. Откуда я знаю… Где-то она остановилась.

В о л о д я. Она с автобусом приехала на один день. Белые ночи посмотреть. Пусть посидит в уголке. Что тебе, жалко?

Э д и к. У меня не приют для падших девиц.

В о л о д я. Как тебе не стыдно, Сачок! Сегодня же первое июня!

Э д и к. Ну и что?

В о л о д я. День защиты детей… Давай ее защищать… А?

Э д и к. Это ты хорошо придумал. Только нам самим защищаться придется…

В о л о д я (закурил). А ты правда в гараже работаешь, подонок?

Э д и к. С детства люблю запах бензина. Целых два дня дома. А ночь сижу, чай кипячу. Мне ребята отличный чай привозят…

В о л о д я. А целовал! А говорил, помирились! Подлец!

Э д и к. Я и сейчас говорю… Почему я подлец?

В о л о д я. Я же перед тобой на коленях стоял? Тебе этого мало, мерзавец?!

Э д и к. Я тебя не просил, Володя. Ты сам все понял.

В о л о д я. Я понял. Я все понял. Знаешь, ты кто?

Э д и к. Кто?

В о л о д я. Ты сам дьявол! Такого ни один нормальный черт не придумает!

Э д и к. Чего черт не придумает?

В о л о д я. Черти — те хоть после моей смерти меня на сковороде поджарить грозят. Они ребята скромные, падалью питаются. А ты, Сачок, гурман! Ты меня при жизни изжарить хочешь!

Э д и к. Ничего я не хочу. Я работаю. При чем тут ты?..

В о л о д я. Не надо! Не надо! Не надо! (Ходит по комнате.) Ты будешь чай в гараже кипятить, а кипеть-то я буду! Я!

Э д и к. Почему ты, Володя?

В о л о д я. Да потому что я сам себя замучаю! Сам!

Э д и к. Зачем, Володя?

В о л о д я. А ты не понимаешь?! Он, гений, там в вонючем гараже чай кипятит, а я, мразь, подонок и подлец, на его месте хожу в белом халатике. Диссертации защищаю… И все про это знать будут! Все! Страшная месть! Гениально придумал, мерзавец. Ты все делаешь гениально.

Стук в дверь.

Э д и к (вскочил). Войдите.

В о л о д я (мрачно). Но́лито.

Входит  М а р и н а. Она на каблуках, на ней мужская рубашка до колен, подвязанная галстуком. На голове завязан пестрый шарф, узлом сбоку.

М а р и н а (кокетливо). Демонстрируется новинка сезона под девизом: «Домашнее сафари». Платье-рубаха искусно декорируется повязанным по талии галстуком. Талия подчеркивается. Ноги — конечно, у кого они есть — удлиняются. Просто, надежно, дешево. Музыка. (Напевая что-то модное, прижав сумочку к груди, шагами пантеры, на полусогнутых, пританцовывая, пересекает комнату.) Ну, как я выгляжу, джентльмены? Не слышу реакции.

В о л о д я. Покупаю. Заверните. Сколько это стоит?

М а р и н а. Сорри. Это лучшая модель нашей коллекции. Она не продается. (Смотрит на Эдика.) А ты что молчишь, центр нападения?

Э д и к. Тебе идет моя рубашка. Дарю.

М а р и н а. Шикарный жест. А что мне с моим платьем делать? Куда бы его пристроить посушиться?

Э д и к. На окно. Возьмите плечики в шкафу.

М а р и н а. Ценный совет. (Вешает на окно платье.)

В о л о д я (тихо). Бойкая малышка. Как раз то, что тебе нужно, Сачок.

Э д и к. На что мне она?

В о л о д я. Ты без бабы пропадешь. Врубайся, Сачок. Охмуряй.

М а р и н а (садится нога на ногу). А вы меня не дождались, мальчики, выпили. Вас же просили. Как вам не ай-яй-яй, джентльмены?

В о л о д я. Сорри. Мы разговаривали о делах. О нудных и скучных мужских делах. (Обернувшись на окно.) А вот сейчас мы выпьем! Под розовым флагом в белую ночь за нашу прекрасную даму!

М а р и н а. Спасибо. Я рада, что смонтировалась с вашей белой ночью. Я такого еще не видела. За вас, мальчики-ленинградцы.

Э д и к (поднял стакан). Так неужели сад завянет?..

Пауза.

М а р и н а. Что это он? Про какой это сад?

Э д и к. Это долго рассказывать.

М а р и н а. А ты мне все равно когда-нибудь расскажешь. Ладно?

Э д и к. Когда-нибудь? (Улыбается.)

М а р и н а. А что это за цифры у тебя на стене? Высшая математика?

Э д и к. Ну, почему? Если бы я на потолке писал, тогда бы она была высшая.

М а р и н а. Это шутка? Да?

В о л о д я (вдруг обхватывает Эдика, мнет его в объятиях). Надоело, мерзавец! Надоело, паразит!

Э д и к (вырываясь). Отстань. Задушишь.

М а р и н а. Не тронь его, Володя. (Встала.) Плохо будет.

В о л о д я. Я же любя! Надоело ему чай в гараже кипятить! Надоело! Снова считать взялся! И молчит! Гордый, да? Гордый! (Целует Эдика.) Если бы ты знал, зачем я к тебе пришел! Но я тоже гордый! Тоже. А что считаешь-то? (Подходит к стене.) Неужели снова автономного человека?

Э д и к. Володя, угомонись. Я тебя очень прошу.

М а р и н а (курит). Что это за автономный человек?

Э д и к. Чушь. Не слушайте его. Перестань, Володя.

В о л о д я. Нет! Я расскажу. Она про тебя все должна знать. Тем более какой ты у нас гений!

М а р и н а (курит). Он скучный гений.

В о л о д я. Он? Скучный? Да он всю кафедру с ног повалил! Приносит на защиту курсового «Автономного человека». Ты поняла?

М а р и н а (курит). Нет.

В о л о д я. Этот человек может полгода обходиться без воды и питья, летать, как птица…

М а р и н а. Фантазия, что ли?

В о л о д я. Какая фантазия?! Он же пришел проект защищать. Там фантазии не защищают. У него, у подлеца, все рассчитано! Живет его автомен, как дерево. Питается солнечными лучами, перерабатывает их фотосинтезом в белки и углеводы. Всем обеспечен без гастронома. Только, правда, выпить нечего. Но наш Сачок тогда вообще не пил. Ни граммулечки. По его проекту «автомен» способен накапливать колоссальную энергию, достаточную даже для полета…

Э д и к. Брось позорить. Детство.

В о л о д я. А наш шеф, профессор Добровольский, колоссальный мужик, Сачка любил страшно. Кафедру ему, мерзавцу, готовил. Но разве с его характером кафедру возьмешь? Сидит там сейчас вместо него Толька Ильичев. А Сачок в сорок лет в молодых, перспективных специалистах ходит.

М а р и н а. А что с автономным человеком было?

В о л о д я. Интересно?

М а р и н а (курит). Очень.

В о л о д я. Просмотрел профессор все его расчеты и говорит: «Скажите, Эдик, а ваш автономный человек всю жизнь с немытой спиной летать будет? А?» (Хохочет.)

М а р и н а. Почему с немытой? Это шутка? Я не поняла.

В о л о д я. Он же автомен! Ему никто не нужен! Он ни от кого не зависит! Он один во вселенной, как демон! Поняли?

М а р и н а. Поняла.

В о л о д я. А кто же ему тогда спину потрет? Если ему никто не нужен?! А?! Гениально. Вот что значит — два гения встретились. Один другого всего одним гениальным вопросом убил! Начисто!

М а р и н а. Почему убил? (Курит.) Есть же такие мочалки с ручками.

В о л о д я. Слыхал? Вот это Москва! Мочалка с ручками.

М а р и н а. А что смешного? Я не поняла.

Э д и к. Что же, так по вселенной с мочалкой под мышкой всю свою бессмертность и летать? (Улыбается.) Глупость все это. Чушь. Детство.

Пауза.

М а р и н а. А что вы стоите, мальчики? Садитесь.

В о л о д я. Спасибо. (Ухнулся на тахту рядом с Мариной.)

М а р и н а. Чуть тахту не проломил. Ты центнер?

В о л о д я. Вес у мужчины не спрашивают, как у женщин возраст. Главное, ты меня не бойся.

М а р и н а. Я и не боюсь.

В о л о д я. Я тебя не съем. Я радикальный вегетарианец. Последнюю неделю вообще не ем. Только пью.

М а р и н а. Ты йог?

В о л о д я. Точно. Русский йог. Чудо мое, а я тебя тоже где-то видел. Где? В кино ты не снималась?

М а р и н а (хохочет, вдруг). Я? Нет.

В о л о д я. А почему столько веселья?

М а р и н а. В кино моя подруга снималась.

В о л о д я. Значит, я перепутал. Вы с ней похожи?

М а р и н а. Скажешь тоже. (Гасит сигарету.)

В о л о д я. Прости. Ты единственное розовое чудо на свете!

М а р и н а. Это другое дело. А вот центру нападения я не нравлюсь. Почему я тебе не нравлюсь, центр нападения?

Э д и к. Ну, почему же не нравитесь…

М а р и н а. А что ты меня то на «ты», то на «вы» называешь?

Э д и к. Просто я никогда не имел дело с восемнадцатилетними. Я не знаю, как с ними обращаться.

М а р и н а. А как Володя. Чем проще, тем лучше. Так вот, пригласили мою подругу Ирочку со второго курса ГИТИСа сниматься в кино. В научно-популярной ленте про грипп.

В о л о д я. Она сам грипп играла или его подругу?

М а р и н а. Просто больную. А им так рано сниматься запрещают. Боятся, что их кино испортит. Она только тем и доказала, что фильм сугубо медицинский.

В о л о д я. Но очень заразный.

М а р и н а. Помолчи, Володя. Надоело.

В о л о д я (удивлен). Даже так? Умолкаю.

М а р и н а. И вот наконец премьера. В Доме кино! Представляете?! На премьеру она пригласила мальчика, с которым два года дружила. Сели, прижались друг к другу на последнем ряду, чтобы народ меньше узнавал. А на экране Ирочка ходит. Хорошенькая-хорошенькая. И вдруг заболевает гриппом. Идет на прием к врачу. Он диагноз записывает, а потом зовет ее за ширму. Следующий кадр уже за ширмой… (Смеется.)

В о л о д я. Врач, конечно, мужчина.

М а р и н а. Не угадали. Женщина.

В о л о д я. Тогда не понимаю…

М а р и н а. На экране крупным планом голый зад и в него укол делают. Иришка как заорет на весь зал: «Это не моя!» (Хохочет.)

Пауза.

В о л о д я. А может, действительно, не ее. Она-то знает.

М а р и н а. Конечно, не ее. Если бы она знала, она бы и сниматься отказалась. Они подложили. Только ее парень больше с ней не дружил. Как она ни доказывала. Пропал — и все… (Смотрит на Эдика.) Не смешно?

В о л о д я. Парень пошел искать тот, настоящий зад?

Э д и к. Володя, хватит зоопарк устраивать…

В о л о д я (встал). Слушай, Сачок, давай столкнемся рогами? Как два молодых изюбря! Давай подеремся? А?

М а р и н а (встает между ними). Только попробуйте.

В о л о д я (смеется). Чудо мое, неужели ты всерьез приняла?

М а р и н а. Давайте лучше выпьем, мальчики. Все втроем. На брудершафт…

В о л о д я. И поцелуемся! Все втроем!

М а р и н а. А то Эдик меня не воспринимает. Даже обидно.

В о л о д я. За тебя, Сачок! (Целует Марину, потом Эдика.)

М а р и н а. За тебя, центр нападения. (Целует Эдика.)

Э д и к. Так неужели сад завянет?

М а р и н а. Опять? Опять сад? Он всегда так?

В о л о д я. С первого курса. Какой-то сад ему покоя не дает. Мичуринец ты мой! (Обнимает Эдика.) Знаешь, отчего Мичурин умер? С клубники упал.

Марина смеется.

Ты меня понял, Сачок? С клубники!

Пауза.

М а р и н а. Да… У нас такого не увидишь.

Володя и Эдик молча смотрят друг на друга.

М а р и н а. Вот и друзья вы, и пьете, и обнимаетесь… А как посмотрите друг на друга — прямо убить готовы… Даже жутко.

В о л о д я (смеется). Я? Сачка? Убить?! Дикость! Я же люблю его!

М а р и н а. А он? А он кого любит?

В о л о д я. И он меня! Скажи, Сачок. Ну, что молчишь? Скажи.

Стук в дверь.

Э д и к (вздрогнул). Войдите.

В о л о д я (весело). Но́лито.

Входит  М а р и  П а л н а. Маленькая сухонькая старушка в японском кимоно, волосы закручены на бигуди, в руках у нее старинные часы.

М а р и  П а л н а. Пардон… (Прищурясь, оглядывается.)

М а р и н а (Володе). Это кто еще?

В о л о д я (шепотом). Бабушка Сачка.

М а р и  П а л н а. Кто здесь?.. Володя?! Это ты?!

Э д и к. Мы тебя разбудили?

М а р и  П а л н а. У меня остановились часы. Ах, эти колдовские белые ночи! В это время я теряю всякое представление о времени… Так который теперь час?

В о л о д я. На моих без четверти двенадцать.

М а р и  П а л н а (ставит часы). Спасибо, Вольдемар. Без четверти… Только не смейтесь над старухой. А вечера или утра?

Э д и к. А тебе-то какая разница?

М а р и  П а л н а. Я хотела поставить чай.

Э д и к. Иди ставь.

М а р и  П а л н а. Не могу. Я должна знать, какой это будет чай, утренний или вечерний.

Э д и к. Тебе хочется чаю?

М а р и  П а л н а. Хочется.

Э д и к. Тогда какая разница. Иди пей свой чай и наплюй на время.

М а р и  П а л н а. На время нельзя плевать. Друг мой, люди, которые подчиняются времени, не замечают его ига. Вуаля! (Поворачивается на каблуке.) Посмотри на меня! Я должна знать, который теперь час, но сколько мне лет, этого я могу и не помнить! (Смеется.)

М а р и н а (смеется). Потрясающая старуха.

М а р и  П а л н а (после паузы). Володя, ты не один?

В о л о д я. Не один.

М а р и  П а л н а (настороженно). Кто это с тобой?

М а р и н а (подходит). Я.

М а р и  П а л н а (прищурясь, вглядывается). Как вас зовут?

М а р и н а. Марина.

М а р и  П а л н а. Какое замечательное имя.

В о л о д я. Она из Москвы. Наша гостья.

М а р и  П а л н а. Обожаю Москву. Но больше двух дней я там выдержать не могу…

Э д и к. Это Москва не может тебя выдержать больше.

М а р и  П а л н а. Мне очень знакомо ваше лицо. Где я вас могла видеть?

М а р и н а. Нигде. Я в Ленинграде первый раз.

В о л о д я. Мари Пална, может, рюмочку с нами за компанию? А?

М а р и  П а л н а. Но еще утро! Кто же с утра пьет коньяк? В крайнем случае — бокал шампанского.

В о л о д я. Во-первых, шампанское не завезли. А во-вторых, уже ночь, Мари Пална. Двенадцать скоро. Самое время. (Наливает.)

М а р и  П а л н а. Господи! Значит, я проспала весь день! Что вы со мной делаете, белые ночи! Мне уже все равно не уснуть! (Садится, берет рюмку.) Обожаю гостей. Я ведь только в булочную спускаюсь. И то не каждый день… А когда-то я снималась в синематографе. Вы знаете, что это такое?

В о л о д я. Знаем. Марина там тоже снималась.

М а р и н а. Не я. Моя подруга.

М а р и  П а л н а. Правда, я снималась еще до того, как Великий Немой заговорил… Право, лучше бы он молчал. (Смеется.)

Э д и к. И ты тоже, право…

М а р и н а. А вы всю жизнь здесь прожили?

М а р и  П а л н а. Почему прожила? Я еще собираюсь пожить. А вам кажется, мне уже довольно?

М а р и н а. Нет… Что вы… Я не так выразилась…

М а р и  П а л н а. Настоящий петербуржец никогда не скажет: «Я здесь всю жизнь прожил». Здесь я пережила, моя дорогая, три революции, две мировых войны, блокаду… пережила… Это совсем другое…

М а р и н а. Вы и родились здесь?

М а р и  П а л н а. Я родилась в деревне.

М а р и н а. В деревне?

М а р и  П а л н а. В Знаменке. Под Старым Петергофом. В казармах лейб-гвардии Уланского полка. Нас было три сестры. Дашка, Сашка и я — Машка. Смотрел за нами дядька. Отставной полковой горнист. Каждое утро он будил нас…

В о л о д я. Трубой?! Я же говорю!.. Что-то есть в вас медное!..

М а р и  П а л н а. Ввалится в детскую. Как рявкнет: «Девки, зо́ря!» И в трубу дудит, как архангел Гавриил…

В о л о д я. Я же говорю!

М а р и  П а л н а. А по праздникам, как примет наш архангел положенную чарочку, выстроит нас в кухне по росту, бьет ложками в таз, чтобы мы маршировали перед ним. (Поет.) «Эх, бились егерцы, рязанцы, московцы, измайловцы, два эскадрона лейб-уланы, гренадеры-молодцы! Эх! Слава, греми трубой. Мы дрались, турка, с тобой. По горам твоим Балканам пронеслась слава об нас…»

В о л о д я. Браво! Чувствую себя турком! Честное слово!

М а р и  П а л н а. Обожаю молодежь. Ведь ужас старости не в том, что стареешь, а в том, что, старея, чувствуешь себя молодой! Хотите, я вам спою марш лейб-гвардии Уланского полка? Правда, там есть несколько пикантных слов…

Э д и к. Ну, хватит! Оставь нас!

М а р и  П а л н а. Нет, как вам это нравится? Мой домашний тиран. Марина, как вам понравился мой Эдгар?

М а р и н а (удивленно). Какой Эдгар?

Э д и к. Сколько раз я просил тебя не называть меня так!

М а р и  П а л н а. Но почему?! Эдгар — настоящее мужское имя. А Эдик — просто собачья кличка. Разве я не права, Марина?

М а р и н а. Так ты еще и Эдгар? Я торчу!

М а р и  П а л н а. Эдгар, в каком ты виде перед дамой? Иди немедленно переоденься.

Э д и к. Я слышал, повесился один мужчина, оставив записку: «Надоело одеваться и раздеваться».

М а р и  П а л н а. Если ему все так надоело, он бы лучше вышел голым на улицу. А? С этим плакатом. «Надоело одеваться и раздеваться». А?

Э д и к. Он постеснялся. Он ведь не снимался в немом кино.

М а р и  П а л н а. Эдгар, с тех пор как ушла от тебя жена, ты перестал понимать юмор…

Э д и к (кричит). Она не уходила! Я сам! Сам!

М а р и  П а л н а. Когда умирала Анна, его мать, я поклялась ей на иконе Николая Мирликийского. Я поклялась, что никогда не оставлю Эдгара… Но что с ним теперь происходит? Вы объясните мне. Целыми днями сидит дома в этом рванье и пишет на обоях. Изредка уходит на всю ночь. Я не возражаю. Он одинокий мужчина… Но когда он приходит! Бог мой! Чем от него пахнет? Керосином! Он совсем не туда ходит! Я от волнения схожу с ума! А он со мной не общается. Просто подпольщик какой-то… Что с тобой, мой мальчик? Я боюсь за тебя…

Э д и к. Какой я мальчик! Мне сорок лет! Прекрати комедию!

М а р и  П а л н а. Ты что-то сделал, Эдгар?!

Э д и к. Ничего я не сделал. Ничего. Успокойся.

М а р и  П а л н а. Если ты что-нибудь сделаешь, я не переживу! Видит бог, не переживу… Володя, я не удивлюсь, если он связался с этими, как их… чернокнижниками, что ли?

В о л о д я. С кем? С кем он связался?.. Как вы сказали?

М а р и  П а л н а (шепотом). Моя подруга, графиня Радзиминская, она еще работает судомойкой в «Метрополе», видит почти весь свет. На днях она рассказала мне, что встретила на Невском живого Калиостро. Он жив, молод и здоров. Работает в детском театре. Играет там какие-то звериные роли. Я так испугалась! Ведь Эдгар без ума от своей науки. Ради нее он готов на все! То есть решительно на все! Вы меня понимаете?

В о л о д я. Кажется, понимаю. (Смотрит на Эдика.) Мари Пална, вы думаете, Эдик продал душу дьяволу?

М а р и  П а л н а (крестится). Не упоминайте при мне этого имени.

Э д и к. Брось морочить голову старухе!

В о л о д я. Подожди, подожди. Мне же интересно!..

М а р и  П а л н а. Марина. (Берет Марину за руку.) Марина, помогите Эдгару, я вас умоляю…

Э д и к. Что ты несешь! Прекрати!

М а р и н а. А как я могу ему помочь?

М а р и  П а л н а. У вас такое необыкновенное, чистое лицо…

В о л о д я. Яблочный пирог…

М а р и  П а л н а. Эдгару необходимо срочно жениться. Иначе он пропадет.

Э д и к. Вон ты куда?! Ну уж нет! С меня хватит, старушка!

М а р и  П а л н а. Как это хватит? Я три раза была замужем! Три! Первый мой муж — николаевский офицер, второй — буденновский комиссар, а третий — просто пьяница. И я не жалею. Ни о чем не жалею. Нужно жить! Слышишь, Эдгар! Нужно жить! Чтобы все пережить!

Э д и к. Ты уже все пережила. Все, что могла, ты уже пережила, старушка. (Стаскивает майку, идет к шкафу.)

М а р и  П а л н а. Что ты делаешь, Эдгар?

Э д и к. Хочу выйти голым на улицу из этого сумасшедшего дома!

М а р и н а. Ты куда? Я тебя никуда не пущу.

Э д и к. Отойди от меня. Пожалуйста, отойдите. (Роется в шкафу.)

В о л о д я (подходит к Марине). Оставь его. Психанул. Сейчас его лучше не трогать.

М а р и н а. Я сама уйду. Пусти, Володя. Лучше я…

В о л о д я. Тебя-то я никуда не отпущу. (Обнимает Марину.)

Входит  Т а м а р а. Пауза. Эдик снова напяливает на себя майку. Тамара в нарядном платье, изящно причесана.

В о л о д я (отпускает Марину). Томчик, ты?..

Т а м а р а. Не отвлекайся. Я не к тебе.

В о л о д я. А к кому же?

Т а м а р а (Эдику). Что молчишь? Или ты меня звал, чтобы на Сущева посмотреть?

В о л о д я. Томчик, девушка приехала к нам встречать белые ночи.

Т а м а р а. А встретила тебя. Ты себя за белую ночь выдал?

М а р и  П а л н а. Тамара, хотите я поставлю вам чаю?

Т а м а р а. Мари Пална, вы еще никогда не угощали меня чаем.

М а р и  П а л н а. Но ты же пьешь только черный кофе… (Уходит.)

В о л о д я. Томчик, иди сюда, я тебя рассмешу. Иди-ка посмотри, что Сачок повесил над своей берлогой. (Показывает плакат.)

Т а м а р а (подходит). Это кто?

В о л о д я. Да ты! (Хохочет.) Вылитая ты! Неужели не узнаешь?

Т а м а р а. Это не я. Он забыл меня голой. (Идет к Эдику.)

М а р и н а (Володе). Это его жена?

В о л о д я. Бывшая. Бывшая. Она давно не его.

Т а м а р а. Здорово, Сачок. (Смотрит на Эдика.) Ты все такой же.

Эдик молчит.

Т а м а р а (Марине). Эй, ребенок.

В о л о д я. Ее зовут Марина. Марина из Москвы.

Т а м а р а. А в Ленинграде цыплят по рубль семьдесят пять уже не было?

В о л о д я. Зачем обижать-то?

М а р и н а. Я не обиделась.

Т а м а р а. Цыпленок, вы можете одеться во что-нибудь поприличнее? Или тогда мне придется раздеться. Жалко. Час прическу укладывала.

М а р и н а (трогает платье на окне). Сыровато немного.

Т а м а р а. Ничего. Всем сыровато. Это у нас климат такой.

М а р и н а. Эдик, я в ванной переоденусь, можно? (Уходит.)

В о л о д я (смеется). Томчик, тут чистое недоразумение. Она ребенок. А сегодня, между прочим, День защиты детей. Я ее от Сачка защищаю.

Т а м а р а. Володя, договоримся сразу. Сегодня я тебя не знаю. Ты меня. Мы просто сослуживцы. Защищай своего ребенка. И мне не мешай.

В о л о д я. Тамара, ты же обещала, что твоей ноги здесь больше не будет. Ты мне обещала.

Т а м а р а. Меня очень просили приехать, Володя. Очень просили.

В о л о д я. Он просил? (Берет стул.) Ну и мерзавец! Перед женой меня хотел осрамить! Ну и подонок. А говорил — помирились!

Т а м а р а. Спокойно. Не ломай его единственную мебель. Выпей лучше. Больше не дам. Последний день гуляешь. Хватит. (Берет стакан.)

В о л о д я. Тамара, не пей.

Т а м а р а (Эдику). Как там у нас? Так неужели сад завянет?

Э д и к. Так неужели?..

В о л о д я. Томка, не пей! Дочке скажу. Слышишь, Томка!

Т а м а р а. Успокойся. Я ничего не собираюсь менять. Сачку я ни единого слова не прощу. Ни единого. Не бойся, Сущев.

В о л о д я. Мы с ним помирились…

Т а м а р а. Вы? (Смеется.) Пора и нам с Сачком помириться. Разбежались без звука. (Эдику.) А сегодня мы поговорим. Что ты улыбаешься?

В о л о д я (мрачно). Драка будет.

Т а м а р а. Ни в коем случае. Если я попрошу, ты выйдешь со своим ребенком в белую ночь. Ясно?

В о л о д я. Не выйду.

Т а м а р а. Если я попрошу. Выйдешь. А может, и не попрошу. Только ты ни во что не вмешивайся, Володечка. Я предупредила! Ясно?

Входит  М а р и н а  в розовом платье.

М а р и н а. Можно?

В о л о д я. Ах ты моя Красная Шапочка. Садись по правую руку. Не съем. Не дадут.

Марина садится на тахту рядом с Володей.

Т а м а р а. Кто тебе не даст? Ты свободный человек, Сущев. Пользуйся, Сачок, присаживайся ко мне на стул. Поместимся.

Эдик присаживается. Долгая пауза.

В о л о д я. А помните наш первый курс на картошке?

Т а м а р а. Тебя просили.

В о л о д я. Томчик, я не о том…

Т а м а р а. Хватит, Володя.

В о л о д я. Да подожди. Дай сказать. Это же тост! Тост!

Т а м а р а. Где же тост?

В о л о д я. Неужели не уловила, Томчик?

Т а м а р а. Не уловила.

В о л о д я. Любовь — не картошка, Томчик. Тебе сухого лучше?

Т а м а р а. Ты за своей дамой ухаживай. Так неужели сад завянет? А, Сачок? (Смотрит на Эдика.)

Э д и к. Так неужели?..

Т а м а р а. Эй, Сачок, покажем молодежи, как мы на картошке веселились! Идем-ка, двинем, Сачок!

В о л о д я. Подо что? У него и вертушки нет.

Т а м а р а. А мы под сухую. Вернее, под сухое. Двигай, Сачок! (Поднимает юбку, топает такт, запевает вдруг, пускается в пляс.)

На полях всего Союза сеют люди кукурузу,

Холят, полят, поливают, а картошку убирают!

Рок! Рок! Этот рок! Объяснить никто не смог!

В о л о д я (восхищенно). Давай, Томчик! Жги! (Хлопает в такт.)

М а р и н а. Заводная. Ты ее хорошо знаешь?

В о л о д я. Ее? Спрашиваешь!

Т а м а р а (танцуя). Сачок, выходи! Не могу больше.

Э д и к (танцует).

Мы открыли мю-мезон и еще частиц вагон,

Нет сезона без мезона, каждый хрен теперь ученый.

Рок! Рок! Благодать! Нужно лавку прикрывать!

В о л о д я (танцует). Рок! Рок! Этот рок! Объяснить никто не смог!

Захожу я раз в лабаз —

За стеклом стоит фугас.

«Солнцедар» купил и съел —

Через час весь почернел.

Тамара обхватила Эдика, с хохотом валится на пол. Пауза.

М а р и н а. А вы правда разведенные?

Т а м а р а. Ну и что?

М а р и н а. Не люблю разведенных.

В о л о д я (обнимая Марину). А женатых любишь?

М а р и н а. Люблю свободных.

Т а м а р а. Кто же лучше разведенного знает цену настоящей свободе? (Смотрит на Эдика.)

М а р и н а. Все разведенные с комплексом.

Т а м а р а. Скажите! Слова-то какие знает!

М а р и н а. За мной в прошлом году ходил один. Цветы носил. Очень положительный. А когда поцеловал, «я, говорит, жить без тебя не могу, Света». Я ему говорю: «Отодвинься, а то нос откушу». А он опять: «А что я сделал, Света?» Ушел, так и не понял, что он сделал. Смешно?

Т а м а р а. Это же замечательно! А вот у меня муж на разводе показал суду фотографию молоденькой девушки в белом платье, с цветами в руках. И говорит: «Граждане судьи, вот моя жена перед людьми и перед богом». Судья, женщина, конечно, в крик: «Как вам не стыдно, истец!» И заседатели за ней: «Вы бы постеснялись суда, молодой человек». Он не постеснялся. Он говорит: «Граждане, о чем может идти речь, если вы сами не признаете в девушке, на которой я женился десять лет тому назад, мою нынешнюю супругу». И показывает на барьер, за которым я, как мартышка, сижу, в нейлоновой шубе…

М а р и н а. А он-то сам? Он-то не изменился разве?

Т а м а р а (смотрит на Эдика). Самое страшное, не изменился.

М а р и н а. Почему это страшно?

В о л о д я (вдруг). А потому, что все изменилось! И все вокруг изменились! Все! Мы возмужали. (Хлопает себя по животу.) О женщинах не знаю, как сказать. Обабились, что ли?..

Т а м а р а. Почему? Стали еще женственнее.

В о л о д я. Вот-вот. С песней шагаем по жизни прямо к могиле. А он в той же маечке. Ничего его не берет!

Т а м а р а. Не берет, не берет, зато потом как схватит! Так тебя скрутит, Сачок! Завопишь. А подойти будет некому… (Целует Эдика.)

М а р и н а. Смотри! До сих пор любит.

В о л о д я. Ненавидит. Я-то знаю. Можно, и я тебя поцелую, чудо?

М а р и н а. Ты меня тоже ненавидишь?

В о л о д я. Я-то как раз наоборот. (Целует Марину.)

Э д и к (отодвинув Тамару). Неправда. Я очень изменился. Очень. Просто я стал совсем другой. Совсем…

Т а м а р а (поправив волосы). Какой же ты стал?

Э д и к. Я стал гораздо ближе к себе.

М а р и н а. Как это ближе к себе?

Э д и к. Девочка, вы знаете, кто вы есть?

Т а м а р а (смеется). Я знаю.

Э д и к (Марине). Кто вы, по сути своей, вы знаете?

М а р и н а (смеется). Я знаю.

Э д и к (Марине). И зачем вы, знаете?

М а р и н а. Зачем я? Не знаю.

Т а м а р а. Что ты к ней пристал? Сам-то ты знаешь, зачем ты?

В о л о д я. Чтобы надо мной всю жизнь издеваться. Вот зачем.

Э д и к. А зачем ты, Володя?

В о л о д я (встал). Я зачем? Чтобы жить! Понял, подлец? Чтобы жить!

Э д и к. А жить зачем?

В о л о д я. А ты не знаешь, паразит?

Э д и к. Не знаю.

В о л о д я. Да разве у жизни такое спрашивают? Дали тебе, паразиту, эту нечаянную радость не затем, чтобы ты спрашивал! Живи и радуйся. Ведь могли же и не дать! Этот лотерейный билет вместо тебя другой мерзавец мог вытащить. Знаешь, сколько охотников таких? Снуют где-то вокруг и шепчут в ухо: «Жить хочу! Жить! Освободи место!» Хрен вам! Подождите, подлецы! До следующего розыгрыша. Закройте двери! Дайте мне это кино до конца доглядеть! Я не пижон и не сноб, я раньше окончания сеанса проталкиваться к выходу по чужим ногам не буду! Образованность свою показывать. Мол, эту муру я неоднократно видел. Ни черта я не видел! Ни черта! Я это кино первый и последний раз в жизни смотрю! (Вытирает пот со лба.) Ясно, мерзавец?!

Э д и к (тихо). Не ясно.

В о л о д я. Видали! Собаке ясно, кошке ясно. Они живут и не спрашивают…

М а р и н а (вдруг). Правильно, Володя. Зачем спрашивать? Нужно жить!

Э д и к. Как? Как жить?

М а р и н а. У меня в Москве собака Мальчик. Когда я с работы прихожу, как он радуется, как он любит! Нужно любить! Любить!

Э д и к. Кого?

М а р и н а (горячо). Да всех! Всех!

Э д и к. Это собачья логика. А я…

В о л о д я. А ты — Сачок! Этим все сказано. Давайте выпьем, ребята, за жизнь. С большой буквы! За кино под названием «Праздник жизни»!

М а р и н а. Давайте.

Э д и к (тихо). Я за твою собачью жизнь и за твое похабное кино не желаю пить, Сущ.

В о л о д я (краснея). Как ты меня назвал?

Т а м а р а. Тихо! Тихо, Володечка!

В о л о д я. Томчик, он же с первого курса! С первого курса!

Т а м а р а. Тихо!

В о л о д я (заводясь). Если я мыслю, значит, я Сущев?

Т а м а р а. Сядь, Володя.

В о л о д я. Не сяду! А вездесущего с двумя «с», думаешь, я забыл?! Я тебе ничего не забыл, Сачок! Ничего! Понял?

Э д и к. Зачем же ты пришел ко мне? Хвостом вилял? В глаза заглядывал? В душу? Зачем, если ты меня ненавидишь? Это подло, Володя. (Уходит.)

В о л о д я (тихо). Ах, подло! Не держи меня, Тамара. (Кричит.) Да не держи ты! Дай я встану! Я быстро. Раз — и нету. За все сразу! Да не держи ты меня!

М а р и н а. (Тамаре). Девушка.

Т а м а р а. Это вы мне? У меня дочь вашего возраста.

М а р и н а. Ну, я не знаю, как вас назвать… Девушка, их развести надо. Честное слово. Плохо будет.

Т а м а р а. Ничего страшного. Выпили маленько.

М а р и н а. Они и до вас то обнимаются, а как посмотрят друг на друга — страшно!

Т а м а р а. Шутят.

М а р и н а. Вы как хотите, а этого здорового я уведу.

Т а м а р а. Кого вы уведете?

М а р и н а. Володю. Мне его жалко…

Т а м а р а. А кто вы ему?

М а р и н а. Володе? Просто мы сюда вместе пришли.

Т а м а р а. Ну и не беспокойтесь. У него жена есть.

М а р и н а. Я знаю. А может, ему к жене не хочется.

Т а м а р а. А к тебе хочется?

М а р и н а. Он со мной веселый был. Пока вы не пришли.

В о л о д я (лежа на тахте). Ой! Ой, мама… как я опозорился! Как я унизился! Все!.. Тамара, увези меня отсюда! Увези!

Т а м а р а. Подожди. Мне этому подонку надо пару слов сказать.

В о л о д я. Томчик! Он дьяволу душу продал!

Т а м а р а (закуривая). Все мы ее продали, Володечка.

В о л о д я. Тамара, я не могу больше здесь! У меня от этих проклятых белых ночей огни в глазах! Галлюцинации начались! Поехали, Тамара! Пошел он к черту!

Т а м а р а. Вот девушка хочет тебя довезти. Я деньги дам.

В о л о д я. Не хочу! Не хочу девушек, Томчик!

Входит  Э д и к  в плаще.

Э д и к. Извините. Не мог уйти, не попрощавшись. Извините…

Т а м а р а (вдруг). Ты уходишь? (Встает.) Я с тобой.

В о л о д я (вскочил с тахты). А я?

М а р и н а. Пусть уходят. Они разведенные. С комплексом. Пусть идут, Володенька.

В о л о д я (встает). Подожди! А я? Томчик, а я?

Т а м а р а. А ты полежи. Девушка тебе про своего Мальчика расскажет. Ты же любишь животных. Полежи. Мы скоро придем. (Идет к двери.)

В о л о д я. Подожди! Стой, Сачок! Ведь ты же улан! Петербуржец! На дуэль я тебя вызвать не могу. К сожалению. Но жребий-то мы можем кинуть?! Можем или нет?! А? Кто выиграет, тот и остается с ней, а? Все по-честному, а? Согласен? Ну, не молчи! Согласен?!

Э д и к. Согласен.

В о л о д я (бросает монету, зажимает в кулаке). Орел или решка? Ну, не трусь, улан! Говори!

Э д и к. Орел.

В о л о д я (разжимая кулак). Так не честно. Он знал. Он все знает. Что ты улыбаешься? (Кричит.) Кончай улыбаться! Убью!

Т а м а р а. Он ни при чем, Володя. Это я знала. Я так хотела. Уходи.

Пауза.

В о л о д я. Ты?.. Томчик…

Т а м а р а (садится). «Снегопад, снегопад, если женщина просит…»

М а р и н а. Пошли, Володенька. Пошли, подышим воздухом…

В о л о д я. Тамара…

Т а м а р а (курит). Что?

В о л о д я. Томка… ты же седая… Томка!

Т а м а р а. Это не твоя седина, Володя.

В о л о д я. Хочешь, я на колени встану? Хочешь?

М а р и н а. Володя, не унижайся.

В о л о д я. Да. На сегодня хватит, Томчик, ты меня не жди. Уезжаю в Москву. Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля… (Обнимает Марину.) Чудо мое розовое, пошли из этой дикости!

М а р и н а. Пошли, Володенька. (Ведет его к двери.)

Э д и к (вдруг). Подождите.

В о л о д я (спокойно). Что ты еще хочешь, мерзавец?

Э д и к. Жребий выиграл я. Но мы не оговорили, с кем я должен остаться. Так?

В о л о д я. А с кем ты хочешь? Хочешь со мной?

М а р и н а. Поехали, Володенька, в Москву. Поехали.

Э д и к. Подождите.

М а р и н а (жалобно). Не надо…

Э д и к (быстро, не останавливаясь). Я люблю вас, Марина. Давно. Очень давно. Только вы вошли ко мне в мокром платье, я вас сразу узнал. Бывает, разглядываешь старые довоенные фотографии, стоит какая-то девчонка, незнакомая, загорелая, в платье, каких теперь не носят, стоит и улыбается неизвестно кому. И вдруг ты каким-то немысленным чутьем понимаешь: это твоя мать. Твоя мать, когда тебя еще не было и видеть ты ее такой не мог. Но я помню ее такой. Я всегда узнавал свою мать в толпе, на пляже, среди детского сада, во втором ряду справа с белым бантом. Чем это объяснить, я не знаю. А сегодня я узнал вас, Марина. А вы меня?

Пауза.

М а р и н а (тихо). Такого я еще не слышала…

Т а м а р а. А я уже слышала…

М а р и н а. Что же мне делать, Володя?

В о л о д я. Как что? Оставайся с ним. Не съест. (Идет к Тамаре.)

Т а м а р а (тихо смеется). Какой же трус, Сачок! Какой ты трус!

В о л о д я. Томчик, не расстраивайся. Нас Машка ждет, Томчик.

Т а м а р а (Эдику). Зачем ты меня вызвал? Зачем?

Э д и к. Это ты его заставила приехать ко мне! Ты его заставила унижаться! Ты!

Т а м а р а. А кто же?!

Э д и к. Я так и знал.

Т а м а р а. Я его неделю уговаривала. Ты бы знал, чего мне это стоило…

Э д и к. Я знаю… я знаю…

Т а м а р а. Все какие-то листочки твои вспоминал. Кричал, что ты с ними в Москву поедешь. Что ты его посадить хочешь…

Э д и к. Все листы у него в портфеле.

В о л о д я. Все листы у меня. Успокойся, Томчик. (Берет портфель.)

Т а м а р а. И ты их взял, болван?! Сейчас же ему отдай! Сейчас же!

Э д и к. Зачем? Ведь вы же только за ними и приехали! Только за ними! Забирайте их! И катитесь! Катитесь!

Т а м а р а. Я приехала за тобой. И ты от меня никуда не денешься. Никуда. И этот цыпленок тебя не спасет. Ясно?

В о л о д я. Томчик, домой. Домой, Томчик (силой утаскивает Тамару).

М а р и н а. Можно, я закурю?..

Э д и к (садится на тахту). Делай что хочешь…

М а р и н а (закуривает). Куда он ее потащил?

Э д и к. Домой.

М а р и н а. К себе домой? Во дает!

Э д и к. Почему к себе? К ним домой.

М а р и н а. Ты же говорил, она твоя жена.

Э д и к. Была моя. А теперь она жена Сущева. (Ложится.)

М а р и н а (смеется). А я Володьку увести хотела, когда вы чуть не подрались… (Курит.) Да… Ну и запутались вы, мальчики.

Стук в дверь. Эдик садится на тахте.

М а р и  П а л н а (входит с подносом в руках). Пардон. Дети, будем пить чай. (Накрывает чай.) Главное, не терять чувство времени. Исполнять беспрекословно все, что оно требует. Сейчас время пить чай…

Э д и к. Какой, к черту, чай в половине первого?!

М а р и н а. Ну и что? Я ужасно хочу горяченького! Так у вас продрогла! (Подсаживается.) Даже знобит… А кому еще один прибор?

М а р и  П а л н а (шепотом). Ей.

М а р и н а. Кому ей?

М а р и  П а л н а. Тамаре…

М а р и н а. Она же ушла с Володечкой. (Смеется.)

М а р и  П а л н а. (Разливает чай.) Она вернется. Непременно. Вы ее не знаете.

М а р и н а. Ну и что? (Смеется.) А мы ей не откроем! Правда, Эдик?

М а р и  П а л н а. Когда она уходила от Эдгара, она забрала с собой все ключи. Чтобы в любой момент здесь появиться. Как нечистая сила. (Крестится.) Эдгар, садись пить чай. Остынет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же комната. На окне на плечиках висит розовое платье. М а р и н а, покрытая клетчатым пледом, лежит на тахте, свернувшись калачиком. Э д и к  сидит на подоконнике.

М а р и н а (садится). Уже солнце восходит?

Э д и к. Это платье твое отсвечивает. Спи.

Пауза.

М а р и н а. Разве я приехала на белую ночь, чтобы спать?

Э д и к. Да… глупо…

М а р и н а. Что глупо?

Э д и к. Ты же ничего не видела. Ни развода мостов, ни пароходов на Неве, ни ленинградских мальчиков с гитарами…

М а р и н а. Надоели мне эти мальчики. Что у них за дела? Это в кайф. Это не в кайф. Вот и все проблемы. Мне с тобой интереснее.

Э д и к (улыбаясь). Интереснее…

М а р и н а. Ну-ка, еще улыбнись. Мне нравится, как ты улыбаешься.

Э д и к. Не улыбаюсь по заказу.

М а р и н а. Жаль. Ну, тогда расскажи мне хотя бы…

Э д и к. Про что?

М а р и н а. Про то, чего я не видела.

Э д и к. А чего ты не видела?

М а р и н а. Твой город. Володя сказал, ты все про него знаешь.

Э д и к (улыбаясь). Все?.. Хочешь, я тебе открою тайну?

М а р и н а. Открой.

Э д и к. Нет никакого города. (Улыбается.)

М а р и н а. А что же есть?

Э д и к (шепотом). Декорация. Прекрасная декорация. Гениальная декорация…

Пауза.

М а р и н а. Утром нас на экскурсию возили. Мы, наверное, час экскурсовода ждали. Истомились все. От скуки стали к шоферу приставать: «Скажите, а микрофон у вас работает?» А шофер, молодой парень, типичный ленинградец…

Э д и к. Почему ты так решила?

М а р и н а. Юмор у него своеобразный. Он говорит: «Микрофон в порядке. Высказывайтесь».

Э д и к. Смешно высказывались?

М а р и н а. Очень. Один подошел, пальцем микрофон постукал, кашлянул и отошел. Другой подуть догадался. Шум на весь автобус, будто буря поднялась. Он испугался и микрофон третьему отдал. А тот, наверное, профессионал. Покраснел, надулся: «Раз, два, три, — говорит, — проверка микрофона. Три. Два. Один. Проверка закончена». Только какой-то ветеран с орденами «Крокодила Гену» спел, один куплет. Шофер спрашивает: «Все? Высказались?» — «Все», — говорим. «Откуда вы такие красноречивые?» — спрашивает. «Из Москвы», — отвечаем. «Понимаю, — говорит. — Вы лишились речи от нашей красоты». Во дал! Да?

Пауза.

Ну, а ты, центральный нападающий, от какой красоты лишился речи? От своей иконы, что ли? (Срывает плакат со стены.)

Э д и к. Не тронь!

М а р и н а. Как ты мог такую дешевку над собой повесить?! А еще ленинградец!

Э д и к. Не мни плакат!

М а р и н а. А зачем он тебе? (Встает.) Я разве хуже? Сравни. (Сбрасывает с себя плед, встала перед Эдиком в позе плаката.) Сравни!

Э д и к. Что с тобой?

М а р и н а. А ничего. Проверка микрофона. Ну, скажи что-нибудь. Не теряй речи!

Э д и к (после паузы). Дует из окна. Простудишься.

М а р и н а. Думаешь, я хоть одному твоему слову поверила? Ну ни единому! Ну ни на капельку не поверила!

Э д и к. Почему?

М а р и н а. Это как ваш город. Слишком красиво, чтобы правдой быть. Когда по-настоящему, не надо такой красоты. Не надо…

Э д и к. Зачем же ты осталась, если мне не поверила?

М а р и н а. Я бабке твоей поверила.

Э д и к. При чем тут бабка?

М а р и н а. Она сказала, что я могу тебя спасти.

Э д и к. От кого?..

М а р и н а. Зачем она шляется как к себе, если вы давно развелись? Что ей от тебя нужно?

Э д и к. Это не твое дело.

М а р и н а. Как это не мое? Если уж я за что-то возьмусь, будь здоров! Пух и перья полетят от твоей курицы!

Э д и к (улыбаясь). Даже так?

М а р и н а. Ты еще москвичек не знаешь! Я ей цыпленочка за рубль семьдесят пять не прощу! Я ей покажу, сколько она сама стоит.

Э д и к. Платье твое уже высохло. Хватит тебе пятерки на такси?

М а р и н а (растерянно). Зачем?

Э д и к. Я спрашиваю, хватит? Или я у бабки займу.

М а р и н а (тихо). Выгоняешь?.. За что?..

Э д и к. Меня спасать не надо! Я сам себя спасу! (Тихо.) Мне сорок лет! И ты в мои дела не суйся! Что ты о ней знаешь, розовая дурочка?!

М а р и н а. Ты, заика! Не ори на меня!

Э д и к (опешил). Как ты меня назвала?

М а р и н а. Заика! Заика и трус! Вот ты кто!

Э д и к (тихо). Не надо так… Не надо так со мной…

М а р и н а. А что будет?.. Подойди ко мне. Ну? Я год карате занималась! (Становится в позу.) Подойди. Я так тебя разделаю. Кияй! (Бьет ногой по воздуху перед носом Эдика.) Струсил?

Э д и к. Ты что?.. Ты с ума сошла?..

Пауза.

М а р и н а (садится на тахту). Никогда со мной такого не было… Что со мной, мамочка? Это все вы… ваши белые ночи… Такая здоровая девочка была…

Э д и к (подходит). Не дрожи.

М а р и н а. Не подходи.

Э д и к. Пледом накройся. (Накидывает на нее плед.)

М а р и н а. Уйди лучше.

Э д и к. Тут немножко коньячку осталось…

М а р и н а. Сама возьму.

Э д и к. Лучше?

М а р и н а. А с чего лучше-то?

Э д и к. Ну, что мне для тебя сделать?..

М а р и н а. Пожалеть.

Э д и к. Давай попробую… (Гладит ее по голове.)

М а р и н а. Не тронь! Это все от жалости! От жалости!

Э д и к. Что все?

М а р и н а. Все вранье от жалости! Нельзя жалеть! Ты прав, ненавидеть надо! Ненавидеть!

Э д и к. Разве я сказал, что надо ненавидеть?

М а р и н а. Я лично баб ненавижу. Видеть их не могу. Запах их чувствовать. Французские духи ненавижу! Потому что вранье! Все в них вранье!

Э д и к. За что ты их так?

М а р и н а. Добились они равноправия! А какие они равноправные? Они же людям жизнь портят! Все из-за них!..

Э д и к. Высказалась. Как в микрофон.

М а р и н а. Я не возражаю, пусть дома сидят, детей растят. Я только на бабу с ребеночком и могу спокойно смотреть. А что же они не в свои дела лезут? Кто их просит?

Э д и к. Почему не в свои?

М а р и н а. Вот баба судья, например. А у нее месячные. Она же кого хочешь засудить может! Просто так! Ни за что!

Э д и к (улыбаясь). А сама-то ты кто?

М а р и н а. Только не баба! Кем хочешь могу быть, а бабой никогда не буду! Никогда!

Э д и к. Подожди, девочка, вырастешь — по-другому запоешь…

М а р и н а (зло). Я не девочка! Не называй меня девочкой!

Э д и к. А как тебя называть?

М а р и н а. А как хочешь… только Тамарой не называй… (Обнимает Эдика.) А то нос откушу… Неужели ни одному твоему слову верить нельзя? Ну ни единому? Неужели только вранье может красивым быть?

Э д и к. Древние говорили: красиво — значит, истинно…

М а р и н а. Ты чего дрожишь?

Э д и к (улыбается). Извини…

М а р и н а (после паузы, тихо). У тебя давно женщин не было? Да?

Э д и к. С тех пор как Тамара ушла… Смешно? Да?

М а р и н а. Выходит, ты снова мальчик?! (Прижимается к Эдику.) Дурачок. Что же ты мне сразу не сказал? Себя и меня мучаешь. Мы же чуть не подрались… Поцелуй меня…

Э д и к. Марина…

М а р и н а. Вот спасибо.

Э д и к. За что?

М а р и н а (шепотом). Что Тамарой не назвал…

Поцелуй. Долгая пауза.

Входят  Т а м а р а  и  В о л о д я. Володя совершенно трезв, суров, юмор мрачен.

Марина и Эдик лежат на тахте, накрытые пледом.

Пауза.

Т а м а р а. Сачок… Эдик… Ты слышишь?

Эдик не отвечает.

В о л о д я. Сачок, мы сейчас в машине ехали. Диктор спросонья по «Маяку» последние известия читал. Торжественно так. «В новом поселке нефтяников открылся кадриологический центр». Закашлялся и вырубился. Музыку пустили. Слышишь?

Т а м а р а. Прекрати.

В о л о д я. У них тоже кадриология в полном разгаре. Ты не вовремя, Томчик.

Т а м а р а. Сачок, я по делу. По срочному делу.

В о л о д я. Томчик, какие сейчас могут быть дела? Пошли.

Т а м а р а. Сачок, вставай, слышишь? Я все равно не уйду.

Э д и к (вскакивает с тахты). Слушайте! У вас совесть есть? Мой дом — моя Петропавловская крепость! Оставьте меня хоть в моей крепости! Уйдите!

В о л о д я. Засадить бы тебя, подлеца, в эту крепость навечно, чтобы жизнь людям не портил.

Т а м а р а. Как тебе не стыдно… На моей тахте…

Э д и к. На твоей?.. Почему на твоей?

Т а м а р а. Я ее в шестьдесят восьмом на Наличной улице купила. Сама с мужиком на пятый этаж перла…

Э д и к. Хочешь тахту забрать? Бери! Забирай! Все забирай!

Т а м а р а. А теперь кто на ней лежит?..

Э д и к. А тебе-то какое дело?!

М а р и н а. Действительно, какое ваше дело? Шли бы вы отсюда.

Т а м а р а (срывает плед). А ну, прочь сама! Дрянь, мерзавка, шлюха московская! Прочь, пока я глаза тебе не выцарапала!

М а р и н а (садится). Вы не орите. Права не имеете. Кто вы ему?

Т а м а р а (задохнулась). Я кто?! Я жена его! Вот кто я!

М а р и н а. Бывшая! Бывшая!

Т а м а р а. Что ты понимаешь?! У тебя все, кроме этой ночи, бывшее. Получила свое — и катись! На такси тебя отправим, как порядочную.

Э д и к. Я не позволю с ней так разговаривать!

Т а м а р а. Что ты не позволишь? Ты уже все себе позволил! Все! Докатился! В гараже с шоферюгами спиваешься! Родную дочь позоришь!

М а р и н а. Какую дочь? Чью дочь?

Т а м а р а. Его родную дочь! А лет ей почти сколько тебе, мерзавка! (Плачет.)

В о л о д я. Слушай, Сачок. Мы пришли по-хорошему. По-родственному.

Э д и к. И ты мой родственник? С какой стороны?

В о л о д я. Я муж твоей жены.

М а р и н а (смеется). Во дает! Такого у нас не увидишь!

В о л о д я. А что ты смеешься, дура? Кто его дочь воспитывает? Кто ее кормит и одевает? Кто? Ты спроси, сколько раз за это время Сачок свою дочку видел? Спроси у него! Спроси!

Э д и к. Меня же к вам на порог не пускали. Даже по телефону звонить запретили!

В о л о д я. Пока она не выросла. Раньше она меня самого папой называла. Папулей! А теперь: «Сущ, выйди вон!» Вот так…

Т а м а р а. Не может забыть, как мы с ней в Коктебеле отдыхали…

Э д и к. Только Машку не впутывайте… Машка тут совсем ни при чем…

Т а м а р а. Слушай, Сачок, скажи, чтобы эта ушла. Я при ней не буду.

Э д и к. А я без нее не буду.

М а р и н а. Вот спасибо. (Целует Эдика.)

Т а м а р а. Сачок, сколько тебе лет? А? До сорока лет все в любовь играешься, как мальчик. В наши годы это чувство зовется уже совсем по-другому.

Э д и к. Как?

В о л о д я (мрачно). Ай вонт ю.

Т а м а р а. Помолчи! (Закуривает.) Я не могу без тебя. Вот как это в наши годы называется. Не могу — и точка.

Пауза.

Э д и к. Это ты про кого говоришь?

Т а м а р а. Про себя. (Курит.)

Э д и к. И без кого ты не можешь?

Т а м а р а. Без тебя. Ни я, ни Машка. Ты мне каждую ночь снишься.

Э д и к (тихо). Правда?

Т а м а р а. Ты нужен мне. Ты. Без тебя я жить не могу. Иду-иду по улице, вдруг в горле будто кран перекроет. Сяду, глотаю воздух, как рыба, и думаю: это потому, что я без него. Все у меня есть. Все. Спасибо Володе. Не на что пожаловаться. Но к черту мне это все, если тебя, дурака, рядом нету. (Плачет.) Я умру без тебя.

В о л о д я. Томчик, успокойся. (Гладит жену по спине, Эдику.) Подойди хоть к ней, паразит. Видишь, человеку плохо.

Э д и к (подходит). Тамара, это правда?

Т а м а р а (плачет). Разве я бы приехала посреди ночи?.. Сама.

Э д и к (вдруг). Тамара, мне тоже снится… Море и горы… Мы с Машкой на пляже, а ты к нам по тропинке бежишь. Загорелая-загорелая, с сумкой через плечо. А в сумке виноград светло-зеленый, как елочная гирлянда, просто изнутри светится, до чего спелый виноград… Я даже плакат над собой повесил, как ты к нам с Машкой бежишь… Показать? (Оглядывается.) Куда же он делся?

Т а м а р а (вытирает слезы). Видела уже.

Пауза.

М а р и н а (подходит к Эдику). Эдик…

В о л о д я (Марине). Ты бы хоть оделась. Неудобно. Здесь же люди.

М а р и н а. Эдик, а я?..

Э д и к. А что ты? У тебя все впереди. А у меня здесь все! И море, и картошка, и песни, и друзья, которых уже нет… Здесь все, чего нет и уже никогда не будет… (Обнимает Марину.) Извини, Тамара.

М а р и н а (тихо). Нос откушу…

М а р и  П а л н а (входит, на глазах черная шелковая повязка, в руках часы). Пардон.

В о л о д я. Вы что, ослепли, Мари Пална?

М а р и  П а л н а (снимает повязку). Повязку я надеваю в белые ночи, чтобы спать. Хоть я почти ничего не вижу. Но белую ночь я еще вижу.

Э д и к. Бабушка, Тамара пришла.

М а р и  П а л н а. Я так и знала. Она пришла вместе со своим Базилио?

В о л о д я. Меня зовут Володя. Вольдемар.

М а р и  П а л н а. Оставьте. Эту сказку я знаю с детства.

В о л о д я. Какую сказку?

М а р и  П а л н а. Как Алиса со своим Базилио бродила по ночам вокруг бедного Пиноккио, чтобы отнять пять золотых.

Т а м а р а. Мари Пална, вы с первого дня невзлюбили меня. За что, не знаю. Может быть, вы мне не можете простить собачий воротник вашего первого мужа? Да, я взяла его. Взяла на свое демисезонное пальтишко, потому что зимнее пошить было не на что. Вы не забыли этот проклятый воротник? За который вы держали своего первого мужа. Не удержали. Он от вас убежал в Париж. И я от вас убежала…

В о л о д я. В Ульянку.

Т а м а р а. Помолчи.

М а р и  П а л н а. Алексис убежал в Париж без воротника. А ты в его воротнике, дорогая. В этом есть разница.

Т а м а р а. Слышишь?! Это она испортила нам жизнь! Только она!

Э д и к. Тихо! Тамара, возьми себя в руки! Сядь, Тамара!

М а р и  П а л н а. Тамара, вы знаете, который теперь час?

Т а м а р а (садится). Нет. Не знаю. И знать не хочу.

М а р и  П а л н а. Это очень печально, моя дорогая. К сожалению, мы живем во времени. И человек всегда обязан знать, который теперь час. Сейчас половина пятого утра.

Т а м а р а (тихо). Эдик, она издевается!

Э д и к. Тихо! Молчите! Все молчите! Дайте мне сказать!

М а р и  П а л н а. Уже половина пятого, Эдгар. Завтра мне необходимо выглядеть.

Э д и к. Ты уже выглядишь! Ты спала весь день. Минуту ты можешь подождать?

М а р и  П а л н а. Минуту, пожалуй, могу. (Садится.)

Э д и к. Бабушка, Тамара все поняла…

М а р и  П а л н а. Что она поняла? Что можно еще что-то вернуть?

Т а м а р а. Она думает, что я принесла ей собачий воротник. Нету его уже! Нету! Моль его давно сожрала! Слышите?

М а р и  П а л н а. Слышу. Я не глухая. Но у меня он пролежал пятьдесят лет, моя дорогая.

Т а м а р а. Я куплю тебе норку! Голубого песца! Бобра! Соболя! Что ты хочешь взамен, старая дура?!

Э д и к (кричит). Тамара!

Пауза.

Т а м а р а. Извините меня, Мари Пална! Ради бога, извините!

М а р и  П а л н а. Ради какого бога?

Т а м а р а. Я сейчас в таком состоянии… я как в пелене…

М а р и  П а л н а. Я тоже. Это просто белые ночи.

Т а м а р а. Мари Пална, я пришла сказать, что я не могу без Эдика.

М а р и  П а л н а. Я это знаю.

Т а м а р а. Откуда вы знаете?

М а р и  П а л н а. Ты не можешь без него. Но и с ним ты не можешь.

Э д и к. Бабушка, Тамара хочет все начать сначала.

М а р и  П а л н а. И ты ей все простишь?

Т а м а р а. Опять! Она опять! Господи!

Э д и к. Что — все?! Что — все?!

М а р и  П а л н а. Как она убежала от тебя с ребеночком к этому Базилио, оставив на столе записку: «Я жить хочу! Прощайте!» Эту записку я до сих пор храню в своей шкатулке.

Э д и к. Она не убежала… Я сам… я сам виноват. Я работал!

М а р и  П а л н а. Мой Алексис до семьдесят второго года ежемесячно присылал мне депеши из Парижа с просьбой вернуться к нему. Но я же не могла бросить тебя. В семьдесят втором он затих. (Крестится.) Вечная ему память. Вернуть ничего нельзя, мой мальчик. Время неумолимо… Хотя я сказала банальность…

Т а м а р а. Она боится, что я снова войду в этот дом, займу ее столик на кухне, часть холодильника… (Смеется.) Она меня боится!

М а р и  П а л н а. Я ничего не боюсь. В девяносто лет уже нечего бояться, моя дорогая. Первый мой муж — николаевский офицер, второй — буденновский комиссар… Эдгар, если уж начинать с начала, то только с самого начала. У тебя есть теперь Марина. (Улыбается.) Вот оно, твое начало.

Т а м а р а. Старая сводня!

Э д и к. Марина? Марина — девочка. Марина — ребенок. Я чувствую себя с ней, как будто она с другой планеты… Из другого времени! Хотя мы рядом — между нами триста лет! Триста!

М а р и  П а л н а. Ты заблуждаешься. Между мужчиной и женщиной нет никаких расстояний.

Марина достала косметичку, аккуратно пристроила зеркальце на сжатых коленях, тщательно намазывает ресницы.

М а р и н а. Дядя Володя, далеко отсюда до Петропавловки?

В о л о д я (раскинув руки). Здесь Петропавловка. Это уж точно.

М а р и н а (накрашиваясь). Я серьезно. У Петропавловки наши ночуют, прямо в автобусе. В гостинице мест не дали. Мне к ребятам надо.

В о л о д я. Выйдешь из парадной — направо до Невы, а там по набережной двадцать минут хода. Вон шпиль в окне. На него и держись.

М а р и н а (накрашиваясь). Спасибо, дядя Володя.

Э д и к. Тамара, а зачем нам в этой комнате оставаться? Я же ее поменять могу. Прекрасная комната. И вид из окна отличный… даже жалко… Всю жизнь здесь прожил… А как же ты, бабушка?

М а р и  П а л н а. Ты меня не жалей. Меня никто не жалел. Отреклись, как от старого мира. Когда мне еще и восемнадцати не было. Я выживу, мой друг. Не беспокойся.

Т а м а р а (закуривает). Ты меня не понял, Эдик.

Э д и к. Что я не понял?

Т а м а р а. Ты мне нужен, действительно нужен. Я не смогу без тебя. Но свою семью я тоже бросить не могу. Сколько мы с тобой прожили?

Э д и к. Десять лет! Целых десять лет!

Т а м а р а. Самых легких. Самых медовых. А с Володей уже шестой пошел. И каждый год за два. Как на Колыме. То Машка в больнице. То ремонт. То мать умерла. Сначала его. Потом моя. То квартиру получили. То диссертация его проклятая… И ни от чего не отмахнулась. Все сама. На своем горбу. Разве это бросишь?!

Пауза.

Э д и к. Чего же ты хочешь тогда? Извини…

Т а м а р а. А что тут извиняться?.. Вон у Верки Провидохиной одна семья в Купчине, другая на Гражданке. Мотается, бедная, из конца в конец как угорелая. Лица на ней нет. Зато все в полном порядке. На ее мужиков приятно посмотреть. Обстираны, обшиты, накормлены. А я на тебя без слез смотреть не могу. (Плачет.) Честное слово. Все в той же маечке ходишь. Пижаму приличную некому купить. (Обнимает Эдика.) Я не дам тебе упасть, дорогой. Я сильная. Я выдержу.

Э д и к (растерянно). А как же Володя?

Т а м а р а. А что Володя? Это я из него человека сделала. Володечка у меня в долгу как в шелку.

М а р и н а (накрашиваясь). А к Эдику вы вместе с дядей Володей ходить будете?

Т а м а р а. Зачем? Я одна приходить буду.

Э д и к. А что Володя подумает?

В о л о д я. А что я подумаю? Что? Нам, Сачок, уже сорок! Сорок! У нас эта игра на десятом месте. После собирания марок. И этикеток от спичек. Разве в этом дело? Перед тобой баба на коленях стоит! Мать твоего ребенка! А ты морду воротишь, негодяй!

Э д и к (улыбаясь). Странно мне как-то…

В о л о д я. Это сейчас на тебя порядочным людям странно смотреть. Стенку тебе купим. Костюм. Люстру чешскую.

Э д и к. Я ничего не понимаю…

Т а м а р а. Эдик, ты пойми, я не могу без тебя.

В о л о д я. Сачок, пропадешь без нас. (Обнимает Эдика.) В гости ходить друг к другу будем. Вместе праздники встречать. А то напечет Тамарка такого! Пальцы откусишь! А придут какие-то рыла, жрут, пьют и говорят только про запчасти для «Жигулей». А мы с тобой, Сачок, хоть про жизнь поговорим. Есть нам что вспомнить? Правда?

Т а м а р а. Вам нельзя друг без друга, ребята!

Володя и Эдик смотрят друг на друга.

М а р и  П а л н а (Марине). В блокаду они бы не выжили. Они бы друг друга съели.

В о л о д я. Признаюсь откровенно, Сачок, завидовал я тебе. Бьешься, бьешься тупой башкой о чугунную дверь. А у тебя все двери настежь. В любую можешь идти. И идти никуда не хочешь.

Т а м а р а. Без Сущева тебе не обойтись. Он тебя, как паровоз, куда захочешь потянет. Он за тебя костьми ляжет!

В о л о д я. Уже лег! Я своего добился. Защитился раньше тебя. Что нам теперь с тобой делать? Какой-никакой кандидат…

М а р и н а (накрашиваясь). Кандидат куда?

В о л о д я. Большего мне не надо. Теперь ты давай — твори, выдумывай, пробуй под моим идейным руководством…

Э д и к. Почему под твоим?

Т а м а р а. Как почему? (Володе.) Ты ему еще ничего не сказал?

В о л о д я. Я же за этим и ехал! Он же сам мне, подлец, слова сказать не дал!

Т а м а р а. Сачок, нашего песочного человека на пенсию проводили. Сущев на его место назначен. Уже приказ подписан в министерстве!

Э д и к. Поздравляю.

В о л о д я. Настало наше время, Сачок! Теперь мы с тобой таких делов понаделаем! Нобель нам уже медаль чеканит!

Э д и к. За что?

В о л о д я. Да твой отзыв на мою диссертацию — это же целое новое направление! Думаешь, я не понял? Я только до времени тебя придержал! Ты с утра отзыв откорректируешь — и на машинку!

Э д и к. Что за спешка?

Т а м а р а. Так ты ему ничего не сказал?

В о л о д я. Я же говорю, закрутил он меня, подонок!

Т а м а р а. Володя завтра в Москву уезжает. Уже билет в кармане. В министерство. Вызывают утверждать новую программу.

В о л о д я. Я нашу работу в план вставил! Первым номером. Лабораторию тебе даю! Пляши, Сачок! Что молчишь? (Обнимает Эдика.) Давай забудем эту белую ночь, как дурной сон. Дай я тебя поцелую. (Целует Эдика.)

Т а м а р а. И я тебя. И я! (Целует Эдика.)

В о л о д я. Ну? Если бы навеки так было! А? Хорошо, подонок?!

Э д и к (улыбаясь). Лаборатория — это хорошо… А мне не хорошо…

Т а м а р а. Подожди, Володя. (Отводит Эдика.) Эдинька, неужели ты не понимаешь, что ты вымирающий? Как мамонт.

Э д и к. Почему я мамонт?

Т а м а р а. Помнишь картинку в «Зоологии»? Мамонт в яме сидит, а пещерные люди его камнями забрасывают. Красивая такая цветная картинка. Помнишь?

Э д и к. Я в «Зоологии» другую картинку помню. Волосатый человек Евтихеев.

Т а м а р а. Время гениев-одиночек кончилось. Теперь все решает коллектив. Забросают тебя камнями! Забросают! Пропадешь один, Эдинька.

Э д и к. Этого волосатого человека до сих пор помню.

Т а м а р а. Я тебя спасу! Будем вместе держаться. Единой семьей. Нас никто не свалит! За меня не бойся. Я выдержу. Мне наплевать на себя. Лишь бы тебе было хорошо… (Обнимает Эдика.)

Э д и к. Тамара…

Т а м а р а. Голос твой слышу. И на улице, и на кухне. Будто ты зовешь меня: «Тамара, Тамара!» Говорят, так перед смертью бывает? А?

М а р и н а (накрашивая губы). У меня в Москве знакомый есть. У него две жены в двухкомнатной живут. Иногда он еще девушек приводит. Для разнообразия. Жены тогда в одной комнате спят. Но чтобы баба! Такого у нас не увидишь…

Т а м а р а. Да замолчи ты, пэтэушница!

М а р и н а. Ошибаетесь, тетя Тамара. Я уже год в Московском доме мод работаю. У Славы Зайцева. Первая манекенщица среди молодежных моделей. Меня в Москве от хоккеистов до академиков все знают.

Т а м а р а. Это и видно, что тебя все знают. Это и видно, что ты везде первая. Тебе «садись» говорят, а ты уже лежишь…

М а р и н а (встала). Не надо, тетя Тамара. Нехорошо будет.

В о л о д я. С кем ты связываешься?! С манекенщицей! (Усаживает Тамару.) Сачок, вот бумага. Вот стило. Пиши.

Э д и к (берет бумагу и ручку). Что писать?

В о л о д я. Заявление на мое имя.

Э д и к. Темно.

В о л о д я. Свет включить?

Э д и к. Не надо… Не пойду я в вашу контору, ребята.

Т а м а р а. Эдинька, мы же договорились! Володя добился…

Э д и к. Пока вы своего добивались, вы ее так, бедную, употребили… так употребили… Мне жалко на нее смотреть…

Т а м а р а. Кого мы употребили?

В о л о д я. Да науку! Науку! Это он все о ней беспокоится. Не надо! Не надо! Не надо! Брось эти басни о невинной девственнице! Брось! Твоя наука вроде этого яблочного чуда. Манекенщица. Сначала меня из дома утаскивала, а ты спел ей свою коронную песенку — к тебе в объятья кинулась! Дешевка твоя наука. Кто ее покрепче схватит, за тем и пойдет.

М а р и н а. Дядя Володя, я вас из дома утаскивала, чтобы вы Эдика не угробили. Вы же центнер. Неравные весовые категории.

В о л о д я. Да? (Подумав.) Слушай, Сачок, если хочешь, оставь себе этот яблочный пирог. Мы возражать не будем. Мы выше ревности. Правда, Томчик?

М а р и н а. Тетя Тамара, если я останусь, вашей ноги здесь не будет. Я понятно излагаю?

Т а м а р а. Да ты, сикуха, хоть понимаешь, кто он?! Что он за человек?

М а р и н а (сложив сумочку). Понимаю. Он заика.

М а р и  П а л н а (смеется). Браво, дитя! Но совсем немного заика. Самую чуточку.

Т а м а р а. Неужели из-за нее ты можешь все бросить?! И меня! И дочь! И науку! Неужели?

Э д и к (тихо). Вы меня дочкой не травите. Не травите меня дочкой. Умоляю!

Т а м а р а. Значит, так и останешься спиваться в гараже? Да?

В о л о д я. С твоей головой! Это же преступление перед обществом.

М а р и  П а л н а. Пардон. А кто спивается? В каком гараже?

Т а м а р а. А вы не знаете?

Э д и к. Тамара! Не надо! Молчи, Тамара!

В о л о д я. Надо! Надо! Надо!

Т а м а р а. Ваш внук, Мари Пална, у которого все деды и прадеды в уланах служили… работает ночным сторожем в гараже!

Пауза.

М а р и  П а л н а. Все-таки они тебя выгнали… Я так и знала…

В о л о д я. Никто его не выгонял! Он сам ушел! Сам!

М а р и  П а л н а. Они так и не простили тебе историю с «футбольной командой»?

М а р и н а. С какой командой?

М а р и  П а л н а. Это у них такой термин. Кто-то пишет статью, а подписывается «футбольная команда»: директор института, зам, зав, начальник лаборатории, завсектором…

В о л о д я. Ну что вы в этом понимаете, Мари Пална? Что?!

М а р и  П а л н а. Я все понимаю. Я могу рассказать про кванты и очарованные частицы, про черные дыры и белые карлики, про лазеры и квазеры. Я люблю разговаривать с моим внуком. А других тем у него, к сожалению, нет.

М а р и н а. А футбольная команда при чем?

М а р и  П а л н а. Как-то Эдик рассчитал формулу цунами. Это такая огромная волна, которую невозможно предугадать…

М а р и н а. Видела по телевизору.

Мари Пална, Его статья за подписью «футбольной команды» напечаталась в журнале. И вдруг в один прекрасный день в наш дом приносят огромный пакет, оклеенный разноцветными марками. Японцы приглашают Эдика сделать доклад у них на конгрессе. Доклад по его статье. «Футбольная команда» была в шоке. Как узнали японцы истинного автора? В чем только Эдика не подозревали! Оказалось, японцы высчитали авторство Эдика на ЭВМ!

М а р и н а (Эдику). Так ты в Японии был?

М а р и  П а л н а. Дальше Парголова он нигде не был. Якобы по болезни автора доклад поехал делать какой-то их доктор наук.

Э д и к. Бабуля! Это дело уже давно забылось. И быльем поросло. Я сам заявление написал. Сам.

В о л о д я. Мари Пална, видит бог, он сам…

М а р и  П а л н а. Какой бог?.. Какого бога вы все время вспоминаете? Эдгар, что ты делаешь в гараже? Немедленно отвечай, Эдгар! Или я не переживу…

Э д и к (улыбается). Я там считаю… Никто не мешает. И еще деньги платят.

В о л о д я. Кончай улыбаться! Тебя серьезно спрашивают!

М а р и н а. Что ты там считаешь?

Т а м а р а. Деньги, которые пропил!

Э д и к (улыбается). Я считаю абсолют. (Зажигает свет, на зеленых обоях черными мазками проступили формулы, цифры, таинственные значки.)

Пауза.

В о л о д я. С Эйнштейном споришь, мерзавец?!

Э д и к. Почему спорю? Эйнштейн свою теорию относительности назвал сначала теорией абсолюта. Все относительно, если существует абсолют. Его просто не поняли. Для Эйнштейна абсолют — скорость света. (Улыбается.) А что такое скорость? Качество. Только качество. Разве качество может быть абсолютом? Абсолют — это то, что присутствует всегда и везде! А что присутствует всегда и везде?

В о л о д я. Что?

Э д и к. Да время же! Время!

В о л о д я. Пройденный путь, деленный на скорость?..

Э д и к. Вот-вот. Для нас время — это промежуток между днем и ночью, между двумя волнами на море. Но время это не день и не ночь, не две волны прилива. Время — это само море! Это океан!

В о л о д я. Время — это моя жизнь, а на твой океан мне плевать.

Э д и к. Осторожней! У древних существовал бог времени Хронос. На богов нельзя плевать, Володя! Еще древние понимали, что все процессы во вселенной происходят не только во времени, но и с его участием! С участием бога, Володя!

В о л о д я. Спасибо твоему богу, он помогает нам скорей сдохнуть.

Э д и к. Чушь! Время не только движение от прошлого к будущему, от рождения к разрушению. Структура, разрушившаяся в этом пространстве, посредством времени «прорастает» в следующий цикл! Ничто не погибает в океане вселенной благодаря времени! Ничто!

М а р и н а. А как же смерть?

Э д и к. Как сказал философ Эвдем: «Если верить пифагорейцам, то я когда-нибудь с этой же указкой в руках буду опять беседовать с вами, точно так же, как теперь, сидящими передо мной, и так же повторится и все остальное». Все повторится, ребята! Это кино мы еще увидим. (Улыбаясь.) Я это высчитал!..

Пауза.

В о л о д я. С клюквы упал, мичуринец?

Э д и к. Ага.

В о л о д я. Ну и что? Легче тебе стало?

Э д и к. Нет.

В о л о д я. Перестань улыбаться! Чего ты добился, подонок?

Э д и к. Я доказал, что абсолют существует. Научно доказал…

В о л о д я. Подлец! Кому твой Хронос нужен?! Те, кто это знает, те и так знают. А кто не хочет знать, тем никакой наукой не докажешь. На что ты свою голову золотую тратишь, мерзавец?! После твоего ухода в лаборатории осатанели! Ты знаешь, что Лева Лапкин уезжает?

Э д и к. Лева?.. Уезжает?.. Куда?.. (Садится.)

В о л о д я. Куда?! Туда! Так вот знай! Из-за тебя он уезжает, мерзавец! Работать ему, видите ли, не с кем…

Э д и к. Ребята, я устал чего-то…

Т а м а р а (бросается к Эдику). Миленький ты мой! Золотой! (Целует Эдика.) У Верки Провидохиной есть такой могучий экстрасенс! Чудеса творит. Он ее первого мужа прямо из гроба руками поднял! Честное слово! Я тебя выхожу! Не бойся! (Целует Эдику руки.)

М а р и  П а л н а. Тамара, как вам не стыдно?! При муже! Это же Содом и Гоморра! Очнитесь, Тамара!..

В о л о д я. Вы бы выбирали выражения. Какой тут Содом? Она любит! Унижается перед ним. Думаете, мне легко на это смотреть? У меня у самого сердце кровью обливается…

М а р и  П а л н а. Что же вы смотрите, Базиль? Что же вы смотрите?

В о л о д я. Я не Базиль! Я Владимир Николаевич Сущев! А смотрю потому, что сам не могу без нее! Потому что я без нее ничто!

Э д и к (встал). Ты ошибаешься, Володя… ты — что! Ты у меня все отнял! Дочь! Жену! Работу!..

В о л о д я. Не надо! Не надо! Не надо! Это ты у меня отнял все! Ты! Моя жена валяется перед тобой на коленях! Я воспитываю твою дочь! Ты будешь в гараже чаи гонять! Богов придумывать! А мне придется науку двигать?!

Т а м а р а. Оставьте вы науку! Подумайте обо мне! Обо мне хоть подумайте…

Э д и к. Сущ, ты действительно вездесущ. С двумя «с». Ты бессмертен, как Кощей. Зачем вечное повторение?.. Чтобы опять с тобой встретиться?

В о л о д я. Томчик, ты слышишь?! Я долго терпел, Томчик! Я больше не могу! (Бьет Эдика в челюсть.)

Тот валится как подкошенный.

Т а м а р а (бросается к Эдику). Эдик, что с тобой?.. Очнись! Ну, открой глаза, миленький!.. Эдик!..

М а р и  П а л н а (подходит к Володе). Canaille! Qui t’a donné le droit de lever la main sur un descendant d’un officier de uhlans?! Réponds! Espèce de cochon!

В о л о д я (растерянно). Мари Пална… пардон… экскьюз ми. Он сам меня вывел… я не хотел… видит бог…

М а р и  П а л н а. Эдгар, поднимись сейчас же! Ты не имеешь права оставить удар без ответа! Поднимись! Мужчина ты или кто? Аллон, Эдгар! Аллон!

Э д и к (сидя на полу). Не стоит, бабушка… не стоит…

В о л о д я. Ну, ударь меня, ударь! Бей, Сачок. Я же мучиться буду!..

Э д и к. Не проси. Не трону я тебя, Сущев.

М а р и н а (снимает босоножку). Дядя Володя, повернись, пожалуйста.

В о л о д я (оборачивается). Тебе-то что от меня надо?

М а р и н а. Кияй! (Резким ударом ноги сбивает Володю с ног.)

Т а м а р а. Что ты делаешь, шлюха! Что ты делаешь?! Я милицию вызову! (Берет телефон.)

М а р и н а (становится в позу). Только попробуй, тетя Тамара.

Т а м а р а (бросается к Володе). Володенька, что с тобой? Тебе плохо? Открой глаза, Володенька!

М а р и н а. Через минуту откроет. Никуда не денется.

М а р и  П а л н а. Браво, Марина. Если бы я так умела зимой восемнадцатого, когда отбивалась от пьяной матросни… Браво, дитя!

Пауза.

В о л о д я (садится, трясет головой). Выпить ничего не осталось?

Э д и к (сидя на полу). К сожалению…

В о л о д я (держась за бок). Прости меня, паразит… прости. Но ты не прав. Все равно не прав. Неблагодарный ты человек. Есть такая карикатура. Стоит человек на острове. Вдруг на горизонте дым. Островитянин снимает майку и начинает ею махать как сумасшедший. Корабль все ближе и ближе… Ты меня слушаешь?

Э д и к. Слушаю.

В о л о д я. А когда спасительный корабль совсем к острову приблизился, этот мерзавец из-за пальмы выкатил пушку. Стрельнул. И корабль — на дно. (С трудом смеется.) А этот подонок островитянин на пальме топором десятую зарубку сделал… Ты меня понял?

Э д и к. Я тебя понял.

В о л о д я (встает). Меня ты не потопишь. Жидковат ты для этого. Жидковат… Мое приглашение остается в силе. Я тебя ждать буду. Пока не перебесишься. Потому что я всегда тебя любил. И любить буду.

Т а м а р а (вдруг). Да провались ты со своей любовью! Эдик, я не смогу без тебя! Я умру! Хочешь, от Сущева уйду? Хочешь?

В о л о д я (поражен). За что? Томчик, мы так не договаривались!

Т а м а р а. Только слово скажи!

В о л о д я. А я, Томчик? Я пропаду без тебя! Я сопьюсь, Томчик!

Т а м а р а. Отстань! Эдик, только слово!

В о л о д я. Томчик, нас Машка ждет! Ведь не спит без нас ребенок. Томчик!

Т а м а р а. Эдик, скажи!

В о л о д я (обняв Тамару). Ничего он тебе не скажет! Не посмеет сказать! Не имеет права!

Т а м а р а. Эдик!

В о л о д я. Все. Пошли, Томчик. Сегодня Машку на дачу увезем. День защиты детей, Томчик! Пошли. На рынок надо успеть забежать. Идем, Томчик. Идем домой. (Ведет Тамару к двери.)

М а р и н а. Тетя Тамара, верните, пожалуйста, ключи от квартиры. Я вас очень прошу.

В о л о д я. Отдай ей ключи, Томчик. Отдай.

Т а м а р а. На! Возьми! Подавись! (Швыряет ключи на пол.)

М а р и н а. Спасибо, тетя Тамара.

Т а м а р а. Что ты так смотришь на меня? Кошмарная я баба, правда? Так это же он меня в мартышку превратил! Он! Беги отсюда, девочка, пока не поздно. Беги в Москву!

В о л о д я. Хватит, Томчик. Все ясно. Идем.

Т а м а р а. Подожди. (Останавливается.) Бога он высчитывает! А на что ему бог?! Он же не верит ни в бога, ни в черта! Никто ему не нужен! Эгоист! Проклинаю тебя! Машке скажу, нету у нее отца! Умер! Погиб! Пусть не ждет больше! Проклинаю! (Хватается за горло.) Ой! Господи!

В о л о д я (испуганно). Что с тобой, Тамара? Тебе плохо?

Т а м а р а (жалобно). Дышать не могу. Володенька… ой!..

В о л о д я. Идем на воздух скорей. (Уводит Тамару.)

Пауза.

М а р и н а. Хочешь, я ее догоню?

Э д и к. К чему?

М а р и н а. Она же любит тебя! Любит!

Э д и к. Она меня ненавидит…

М а р и н а. За что?

Э д и к. Я только сейчас понял… только сейчас.

М а р и н а. Что ты понял?

Э д и к. Она мне не может простить… она мне никогда не простит. Я ее перепутал, Марина…

М а р и н а. Как ты ее перепутал?

Э д и к. Когда очень долго ждешь и очень ясно видишь… очень легко перепутать… Я ее принял за другую. Понимаешь?

М а р и н а. За кого ты ее принял?

Э д и к. Сядь со мной. (Марина садится рядом.) Слушай, зачем ты так намазалась?

М а р и н а (не поняла). Я? Как я намазалась?

Э д и к. Глаза, брови, губы… Ты больше не мажься, ладно?

М а р и н а (смеется). Лихо. Круто забираешь.

Э д и к. Ты что смеешься?

М а р и н а. Ты же сказал: между нами триста лет.

Э д и к. Считай, что помолодел лет на триста. (Целует Марину.)

М а р и  П а л н а (встает). Эдгар, я ухожу…

Э д и к. В булочную? Только ты недолго. Я буду волноваться. (Целует Марину.)

М а р и  П а л н а. Эдгар, я давно хотела тебе сказать, но не решалась. Теперь я могу признаться… Я выхожу замуж, Эдгар.

Э д и к. Замуж? (Оборачивается к ней.) В девяносто лет?

М а р и  П а л н а. У любви нет возраста, мой дорогой.

Э д и к. Когда ты успела найти жениха? Ты же нигде не бываешь?

М а р и  П а л н а. Я бываю в булочной. Там работает старик. Может, ты его замечал за кулисами? Он хлеб на полки ставит. Высокий, такой благородный, в морской фуражке… Он меня угостил кофе с эклером…

Э д и к. Он без руки?

М а р и  П а л н а. Да. А что?

Э д и к (смеется). Так это же дядя Вася. Его весь Большой проспект знает.

М а р и  П а л н а. Это не важно. Ты пойми меня, Эдгар. Я тебе не нужна. Давно не нужна. Я не могу одна, Эдгар…

Э д и к. Ты влюблена?

М а р и  П а л н а. Я нужна ему. Это главное… Комнату я оставлю вам. Потому что у меня ужасный характер… Я боюсь вам помешать… Я возьму только самое необходимое… А часы… Возьми часы, Эдгар.

Э д и к. Зачем они мне?

М а р и  П а л н а. Это часы твоего деда. Пожалуйста, не забывай их вовремя заводить. (Ставит часы на стол.) Они идут уже много-много лет, потому что я их всегда завожу в одно и то же время, что бы ни случилось. (Обнимает Эдика.) Дай я тебя поцелую. Прощай, мой мальчик…

Э д и к. Это бред!

М а р и  П а л н а. Это не бред. Он мне сделал предложение.

Э д и к. Он пошутил.

М а р и  П а л н а. Он не шутил. В нашем возрасте такими вещами не шутят.

Э д и к. Я тебя никуда не пущу!

М а р и  П а л н а. Эдгар, ты меня знаешь. Если я решила, меня ничто не удержит. У тебя есть Марина… Откуда я вас знаю, Марина из Москвы?

М а р и н а. Вы меня не можете знать.

М а р и  П а л н а. То есть как не могу? Когда вымерло все мое поколение, мне сначала показалось, что я никого здесь не знаю. Что я совершенно одна на земле. Но теперь я снова узнаю знакомых. Я вас уже где-то видела, Марина. Давным-давно…

М а р и н а. Нет. Это была не я.

М а р и  П а л н а. Вылитая вы. Какое счастье, что вы нашли Эдгара. (Целует Марину.) Эдгар, нужно срочно наклеить новые обои. (Уходит.)

Пауза.

М а р и н а. Не пускай ее, Эдик! Куда это она собралась?

Э д и к. Не волнуйся. Никуда не денется.

М а р и н а. Ей нельзя уходить! Останови ее! Задержи!

Э д и к. Не обращай внимания. Просто она ревнует меня.

М а р и н а. Ко мне?!

Э д и к. Попьет в булочной кофе с эклером, посидит в садике и придет. Куда она денется?

М а р и н а. С ума сойти! Старуха тебя ревнует! Ко мне! (Вдруг.) А ты знаешь, кто я?

Э д и к. Ты — Марина.

М а р и н а. Какая Марина? Зачем я? Для чего? Ты все должен знать!

Э д и к. Ты затем, чтобы любить, Марина. (Обнимает ее.)

М а р и н а. Кого любить? Всех?

Э д и к. Меня.

М а р и н а (отстраняется). Гляди! (Достает из-за тахты бутылку.) Я от них полбутылки сухого заныкала! Для́ тебя! Что мне сказать надо?

Э д и к. Странно вы в Москве разговариваете.

М а р и н а. Почему странно?

Э д и к. Ударение не там. И смысл совсем другой. Для́ тебя. Зачем мне делить?

М а р и н а. А как надо?

Э д и к. Для тебя́! Для тебя́! Для тебя́! Повтори.

М а р и н а. Ой, не могу! Он еще учит… а сам-то! А сам-то! Заикается. Эх, если бы ты не заикался!

Э д и к. Иди ко мне, Марина.

М а р и н а. Подожди…

Э д и к. Чего ждать?

М а р и н а. Ты мне обещал рассказать про сад. Откуда он взялся?

Э д и к. Тебе жутко идет моя рубаха… (Улыбается.)

М а р и н а. Кончай улыбаться! Рассказывай.

Э д и к. Зачем тебе, Марина? (Обнимает ее.)

М а р и н а. Рассказывай. Ты же знаешь, что я не отстану.

Э д и к. Это старая история… (Хочет поцеловать.)

М а р и н а (отстраняясь). Говори.

Э д и к. Да? Ну, смотри… ты одна на свете будешь знать.

М а р и н а. Даже Тамара не знает. Ты ей не рассказывал?

Э д и к. Рассказывал. Только она не поняла.

М а р и н а. Я постараюсь понять. Давай излагай.

Э д и к. У одного человека было два сына. Подошел отец к первому и сказал: «Сын, иди сегодня работай в винограднике моем». А сын сказал: «Не хочу!» Но потом раскаялся и пошел. Подошел отец к другому сыну и сказал то же. Второй сын ответил: «Иду, государь!» И не пошел.

М а р и н а. А дальше?

Э д и к. Все. Так неужели сад завянет, Марина?

После паузы.

М а р и н а. Ты уйдешь из гаража?

Э д и к (улыбаясь). Умница! (Обнимает Марину.) Конечно, уйду.

М а р и н а. У меня в Москве знакомый — крупный физик. Хочешь, я с ним поговорю?

Э д и к. Не надо. Я в монастырь ухожу, Марина.

М а р и н а. Куда?.. В какой монастырь?

Э д и к. В Соловецкий. (Целует.)

М а р и н а. Псих! Он же не действующий!

Э д и к (смеется). А я не в монахи. (Целует.) В экскурсоводы.

М а р и н а. Да подожди! Думаешь, мне в Доме мод легко? Одни примерки чего стоят. Часами на одном месте стоишь. Ноги отекают. Булавками все тело исколют до крови. Гляди, какие синяки на ногах.

Э д и к. Мученица ты моя!

М а р и н а. Подожди… я серьезно… А выйдешь на помост — смотрят! Взгляды их чувствуешь, как будто тебя руками хватают…

Э д и к. Зачем же ты работаешь там? А?

М а р и н а (сдвинув брови). Значит, надо…

Э д и к (смеется). Ну, ты и намазалась! Это же не ты…

М а р и н а. А кто же? Я всегда так крашусь.

Э д и к. Нет. Когда ты вошла ко мне, ты совсем другая была…

М а р и н а. Просто поливалка с меня макияж смыла.

Э д и к. Ты не будешь больше краситься! Я тебе запрещаю. Слышишь?

М а р и н а. Слушай, центр нападения, а ты помнишь, что мне вчера говорил?

Э д и к. Почему вчера? Сегодня. Для нас не будет вчера, для нас только сегодня!

М а р и н а. Ну, соври мне, центр нападения. Еще разок соври.

Э д и к. Я не вру. (Улыбается.) Я люблю тебя, Марина. Давно. Очень давно…

М а р и н а. Что ты смеешься?

Э д и к. Твое лицо накрашенное видеть без смеха не могу.

М а р и н а. Не обращай внимания. Дальше ври. Дальше.

Э д и к (серьезно). Только ты вошла ко мне в мокром платье, я тебя сразу узнал. Бывает, разглядываешь старые довоенные фотографии…

М а р и н а (зажимает ему рот ладонью). Хватит.

Э д и к (удивлен). Почему хватит?

М а р и н а. Послушай, что я скажу… Как только я вошла и тебя увидела, мне так горячо стало. Я вся покраснела даже. Ты не заметил?

Э д и к. Не заметил.

М а р и н а. Со мной еще ни разу такого не было. И дрожала я не от холода…

Э д и к. От чего?

М а р и н а. От тебя, центр нападения! От тебя! (Обнимает Эдика.)

Э д и к. Марина! Спасительница моя! (Поцелуй.)

Телефонный звонок.

М а р и н а. Звонок. Пусти.

Э д и к. Это она! Не подходи! Это она!

М а р и н а. Пусти. Я возьму трубку.

Э д и к. Не бери! Это Тамара!

М а р и н а. Это меня. Пусти. (Снимает трубку.) Але. Это ты, Иришка?

Э д и к (удивлен). Кто это? Какая Иришка?

М а р и н а. Которая в кино снималась. Моя подруга. (В трубку.) Излагай. У меня все о’кей. Как в лучших домах. (Смеется.) Да? Ну и что?.. А он?.. Так ему и надо. Эдик, где я нахожусь? Выдай адрес.

Э д и к. Васильевский остров, Первая линия. Дом два. У Соловьевского сада… А зачем адрес?

М а р и н а (в трубку). Иришка, записывай. Васильевский остров, Первая линия. Дом два. У сада. Зарисовала? Общий привет. Пока. (Вешает трубку.) Смотри-ка, как светло. День давно. Я и не заметила. Как будто ночи и не было…

Э д и к. Откуда она знает мой телефон?

М а р и н а. Мне Володя сказал. А я Иришке позвонила. Она в гостях у знакомых была.

Э д и к. Когда ты успела?

М а р и н а. Когда Володю внизу ждала.

Э д и к. Зачем?

М а р и н а. На всякий случай. Я же из Москвы все-таки… (Обнимает.) Ух, какой ты небритый…

Э д и к. Я побреюсь.

М а р и н а. Не надо. Не успеешь.

Э д и к. Почему не успею?

М а р и н а. Прощай, центр нападения.

Э д и к. Почему прощай?

М а р и н а. Сейчас за мной приедут. Мне ехать надо.

Э д и к. Почему ехать?

М а р и н а. Почему да почему… А ты сам не знаешь?

Э д и к. Не знаю.

М а р и н а. Тебе не кажется, что ты меня тоже перепутал?

Э д и к. Нет. Не кажется.

М а р и н а (гладит Эдика). Глупый небритый мальчик, Эдик. Вот ты кто…

Э д и к. Я тебя никуда не пущу, Марина.

М а р и н а. Пустишь.

Э д и к. Спорим?

М а р и н а. Спорить не будем. Меня Андрюша ждет.

Э д и к. Какой Андрюша?

М а р и н а. Ты представляешь, Андрюха меня всю ночь по городу искал. Подрался даже с какими-то парнями. Пришел злющий. На всех кидается. Шофера разбудил. Едут меня искать… вот так…

Э д и к. Кто он?

М а р и н а. Просто парень. Закончил ГМИМО.

Э д и к. Мим, что ли? Артист?

М а р и н а (смеется). Серый ты, серый, ленинградский сачок! ГМИМО — это Институт международных отношений. Он дипломат. Начинающий. Берет меня с собой в Нью-Йорк. В наше представительство при ООН… Он меня и на каратэ заставил ходить. Знаешь, как там нашим тяжело?! Сколько сейчас провокаций… ужас…

Э д и к. Ты любишь его?

М а р и н а. Любишь — не любишь… Взрослый мужчина, а иногда такое сморозишь! Закачаешься. (Целует.)

Э д и к. Что я сморозил? Не понимаю.

М а р и н а. Есть любовь… (Целует.) А есть жизнь.

Пауза.

Э д и к. Ты очень разумная девочка.

М а р и н а. Я бы не смогла жить в вашем городе! Он мне так нравится… я боюсь к нему привыкнуть. Самое страшное — когда привыкаешь… Правда? Тогда это уже не любовь.

Э д и к. Зачем же ты ко мне пришла?

М а р и н а. А я вчера еще не решила, выходить мне за Андрюшу или нет.

Э д и к. А сегодня?

М а р и н а. А сегодня решила. Ты мне помог решить. (Целует.) Ты!

Э д и к. Я помог?.. Я? (Садится на тахту.)

М а р и н а. Эй, центр, что с тобой?

Э д и к (тяжело дышит). Ничего… просто дышать устал…

М а р и н а. Что ты устал?

Э д и к. Оказывается, это жуткая, каторжная работа… (Ложится.)

М а р и н а. Какая работа?

Э д и к. Всю жизнь дышать. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Однообразная каторжная работа… с ума можно сойти…

М а р и н а. Тебе нехорошо?

Э д и к. В век разума в тебе самом, независимо от тебя, неизвестно почему что-то там расширяется, что-то сокращается, а ты благодаря этому живешь… (Тяжело дышит.)

М а р и н а. Хочешь, я тебе искусственное дыхание сделаю?

Э д и к. Искусственное мне не поможет…

М а р и н а. Нас учили. Рот в рот. Попробовать?

Э д и к. Тогда попробуй… (Улыбается.)

М а р и н а (ложится рядом с Эдиком, дышит ему в рот). Ну?.. Лучше?..

Э д и к (целует ее). Марина! Марина!

М а р и н а. Что, миленький? Что?

Э д и к. Ты дыхание мое, Марина!

М а р и н а. Ну, еще улыбнись! Пожалуйста! Улыбнись, миленький! Еще!

Сигнал автобуса.

Все! Вот таким я тебя и сфотографировала. Навсегда. Все. Пусти! Они приехали! Я побежала! (Вскакивает с тахты.)

Э д и к. Куда?.. В моей рубашке…

М а р и н а (смеется). Мама дорогая! Я бы так и выскочила, если бы ты не остановил! (Снимает платье с окна.) Вот теперь совсем сухое. (Быстро натягивает платье.) Ну? Пока?

Э д и к. Пока.

М а р и н а (целует его). Я всем своим девчонкам скажу: приезжайте в Ленинград на белые ночи. Такого у нас не увидишь! Я тебя никогда не забуду! Никогда! Слышишь! Ну, скажи хоть что-нибудь! Скажи!

Э д и к. Так неужели сад завянет?

М а р и н а. Я тебе открытку из Нью-Йорка пришлю. С видом на Манхэттен. Мы там жить будем. И черточкой наше окно отмечу. Ладно? Красивая такая открытка. Глянцевая. У нас в Союзе таких нет…

Протяжные сигналы автобуса.

М а р и н а. Видал, как психует! (Смеется.) Ну? Все. Кажется, все свое взяла? Ничего не забыла? (Оглядывается.) Ну, до встречи?

Э д и к. До встречи? Когда?

М а р и н а (смеется). Когда-нибудь. Ты же рассчитал, что все повторяется. Значит, мы встретимся. Обязательно.

Э д и к. Встретимся?

М а р и н а. Конечно. Только ты тогда не заикайся. Ладно?

Э д и к. Ладно.

М а р и н а. Ну, всего тебе, заика! (Быстро убегает.)

Эдик некоторое время лежит на тахте, потом вскакивает, бросается к окну.

Э д и к. Марина! Адрес не забудь! Адрес! Васильевский остров! Первая линия. Дом два! Эй, оглянись, Марина! (Срывает майку, машет ею над головой.) Васильевский остров! Первая линия! Марина!

Звонко хлопает дверь, шум отъезжающего автобуса.

Васильевский остров!.. (Повисает на переплете окна, ноги болтаются в пустоте.)

Входит  М а р и  П а л н а, завитая, нарумяненная, в сером габардиновом пальто, в черной шляпе с цветами.

М а р и  П а л н а (испуганно). Эдгар, что ты делаешь?

Э д и к. Улетаю! Прощай, старушка!

М а р и  П а л н а. Ты с ума сошел!

Э д и к. Улетаю в Нью-Йорк! На Манхэттен!..

М а р и  П а л н а. Сейчас же слезь с окна! Сейчас же… (Садится.) Мне плохо, Эдгар…

Э д и к (спрыгнул с окна, подходит). Что с тобой? Разлюбил тебя твой булочник?

М а р и  П а л н а. Какое счастье, что я с моими ногами не успела далеко уйти… какое счастье… Я встретила Марину на лестнице… Она не из-за меня ушла, Эдгар? Только честно.

Э д и к. Ты совсем ни при чем, бабуся. Я виноват во всем.

М а р и  П а л н а. У меня болит сердце, Эдгар.

Э д и к. Оно у всех болит. Ляг. (Укладывает ее на тахту.)

М а р и  П а л н а. Оно у меня за тебя болит, Эдгар…

Э д и к. Я прошу, никогда не называй меня так.

М а р и  П а л н а. Но почему? Почему?..

Э д и к. Все сразу становится похожим на какую-то дурацкую трагедию. Я терпеть не могу трагедий.

М а р и  П а л н а. Эдгар… извини… ради бога, извини…

Э д и к. Что ты хотела сказать?

М а р и  П а л н а. Эдгар, ты серьезно веришь в это?

Э д и к. Во что?

М а р и  П а л н а. В вечное повторение?

Э д и к. Это выше веры и неверия. Это факт. Научно доказанный факт.

М а р и  П а л н а. Тогда это ужасно…

Э д и к. Почему ужасно?

М а р и  П а л н а. Я жила только затем, чтобы это все пережить. Чтобы это больше никогда не повторилось…

Э д и к. Все повторится, бабуся.

М а р и  П а л н а. Значит, опять все сначала? Зачем? Это ужасно, Эдгар. Это бесчеловечно!

Э д и к. Ну вот… Подарили ей бессмертие, а она еще недовольна.

М а р и  П а л н а. Но мне не нужно бессмертия. Мне совершенно его не нужно…

Э д и к. А что тебе нужно?

М а р и  П а л н а. Дай слово, поклянись мне, что ты никогда ничего не сделаешь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Э д и к. Понимаю.

М а р и  П а л н а. Нужно срочно наклеить новые обои… Нужно жить во времени… Нужно жить… чтобы все пережить…

Э д и к. Ты и переживешь. Все. И атомную бомбу. И гибель галактики. Ты единственная увидишь, как затухнет наше Солнце. А потом снова начнешь высиживать из яиц динозавров. Разведешь мамонтовую ферму. И внушишь какой-нибудь мартышке, что она является родоначальницей ветви богоподобных обезьян… (Встает, вешает плакат над тахтой.)

Стройная брюнетка, отставив зад, голосует на шоссе, на приморском шоссе не нашего моря. Скрипит тормозами перед ней перламутровый лимузин…

М а р и  П а л н а (тихо). Эдгар…

Э д и к (бросается к тахте). Что с тобой, бабушка?!

М а р и  П а л н а. Я ужасно хочу спать… ужасно хочу… спать…

Э д и к (трясет ее). Не засыпай! Не спи! Я прошу тебя! Бабушка!

М а р и  П а л н а (совсем тихо). Эдгар, посмотри, который теперь час?

Эдик оборачивается. Старинные часы, скрипнув пружинами, вдруг нежно и прозрачно заиграли мелодию: «Запрягу я тройку борзых, темно-карих лошадей, и помчусь я в ночь морозную прямо к любушке своей…»

(Шепотом.) До свидания, Эдгар…

Конец

Content

Сквозное действие, или Как стать драматургом

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ…

А. Галин РЕТРО Современная история в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

С. Злотников ПРИШЕЛ МУЖЧИНА К ЖЕНЩИНЕ Пьеса в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

С. Коковкин ПЯТЬ УГЛОВ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

В. Красногоров КТО-ТО ДОЛЖЕН УЙТИ… Комедия в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

А. Кургатников ДЕКАБРЬСКОЕ СОЛНЦЕ (Притча о ненависти) Пьеса в двух действиях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Л. Разумовская СОН СТАРОГО ДОМА Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

А. Соколова ДОМ, НАПОЛОВИНУ МОЙ Драма в двух актах

I АКТ

II АКТ

А. Сударев ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ВСЕ Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

А. Яковлев ОСТРОВИТЯНИН (Сон в белую ночь) В двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ