Алексей Бархатов

Феликс Дзержинский. Иеромонах революции

© Бархатов А. А., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Вместо предисловия

Каким только не представал со страниц документальных, политических и публицистических книг образ «железного Феликса» за почти что столетие, отделяющее нас от его жизни, – от плакатно идеализированного, беспощадного и бескорыстного борца с врагами революции до неистового и кровавого фанатика-садиста. Впрочем, кто из активных деятелей российской, да и мировой истории избежал регулярных метаморфоз в мятущемся сознании современников и потомков?

Живописные полотна в приличных галереях рекомендуют беречь от попадания прямых солнечных лучей. Они вредят сохранности и мешают восприятию. Желательно к каждому подвести своё освещение. Истинные ценители и знатоки подолгу простаивают у холста, меняя ракурсы и расстояние, довольствуясь обнаружением ранее не замеченной детали, причудливого оттенка или даже просто какого-то необычного мазка.

Блики текущего дня также неизбежно отражаются и на восприятии нашим сознанием тех или иных исторических событий и персоналий. И, поверьте, здесь тоже немалую роль играют и ракурс, и расстояние, и освещение, и собственный взгляд, самоопределение, жизненная позиция – бросить камень вправе только тот, кто сам без греха. «Камней» и при жизни и после в Дзержинского кидали немало – кто откровенно, кто походя, исподтишка, вослед…

Опираться на мемуары в историческом исследовании надо с предельной осторожностью. Ибо один остроумный человек не без оснований определил сей род литературы как «рассказ о жизни, которую хотел бы прожить автор». Но все же нельзя не привести мнение двух людей, разных, но замечательных по своим проникновениям в суть жизни и времени, в характеры людей:

«Впервые я его видел в 1909–1910 годах, и уже тогда сразу же он вызвал у меня незабываемое впечатление душевной чистоты и твердости. В 1918–1921 годах я узнал его довольно близко, несколько раз беседовал с ним на очень щекотливую тему, часто обременял различными хлопотами; благодаря его душевной чуткости и справедливости было сделано много хорошего, он заставил меня и любить, и уважать его».

Максим Горький

«Думаю, что он не был плохим человеком, и даже по природе не был человеком жестоким. Это был фанатик. Производил впечатление человека одержимого. В нем было что-то жуткое. В прошлом он хотел стать католическим монахом и свою фанатическую веру перенес на коммунизм».

Николай Бердяев

«Не жизнь меня, а я жизнь поломал…» – признается мой герой, вовсе не отрицая изломов судьбы, но и не кивая при этом на лихие времена и обстоятельства, спутников и соратников, привычно принимая полную ответственность на себя.

Глава 1

Нескончаемый миг свободы

Последний раз бессильно и даже как бы жалобно лязгнуло железо тюремного затвора, заскулили проржавевшие, непривычные к распахиванию настежь петли. Будто хищная челюсть вечной неволи, проглотившая сотни, тысячи таких же жизней, как его, жадно клацнула и досадливо сжалась от близкой, но вдруг каким-то странным образом не доставшейся ей очередной жертвы.

Феликс не оглянулся. Хотя на мгновение представил, что и сейчас кто-то поднимает крышку дверного «глазка» и наблюдает, чтобы жертва не ускользнула из охраняемого пространства. Этот металлический звук – засовов, ключей, кандалов – давно звучал на все лады в его ушах, стал неизменным аккомпанементом тусклой, однообразной реальности, обрывочных снов и грёз. Их ведь и заковывают с целью отнять все и оставить только этот похоронный звон. Холодное, бездушное железо неотвратимо забирает тепло живого человеческого тела. Вечно алчущее этого тепла и никогда не насыщающееся.

Он так свыкся с этой страшной, отталкивающей и изнуряющей обстановкой. Свыкся с ощущением, что она навсегда поглотила того прежнего бледного юношу с саркастической улыбкой. Любое радужное будущее мнилось призрачным и недостижимым.

После суда перевели из Таганки в Бутырку и поместили в одиночную камеру внутренней тюрьмы, давно прозванной заключенными «Сахалином». Здесь не было ни имен, ни фамилий. Словно на смену жизни пришло прозябание, на смену действию – бездонное погружение в самого себя. Только кандалы и номера. Феликс Дзержинский стал № 217.

Ф. Дзержинский в период пребывания в Бутырской тюрьме.

1902 г. [РГАСПИ]

Ф. Дзержинский в период пребывания в Бутырской тюрьме.

1916 г. [РГАСПИ]

Бутырская тюрьма. Пугачевская башня.

[Из открытых источников]

По временам в ночной тиши воображение подсказывает какие-то движения, звуки, подыскивает для них место снаружи, за дверью, за окном, за забором или там, куда ведут заключенных, чтобы заковать их в цепи. Феликсу это чувство было знакомо ещё с Варшавской цитадели. В такие моменты он поднимался и чем больше вслушивался в застенную тишину, тем отчетливее слышал, будто тайком, с соблюдением строжайшей осторожности где-то пилят, обтесывают доски… «Готовят виселицу», – мелькало в голове, и уже не было никаких сомнений в этом. Он ложился, рывком натягивал одеяло на голову…

И в Варшавской цитадели, и в Седлецкой тюрьме он видел многих приговоренных к казни и их прощальные письма на стенах камер читал. Одно запомнил навсегда – «Теодор Яблонский, приговоренный к смерти. Камера № 48 (для смертников). Уже был врач. Сегодня состоится казнь. Прощай, жизнь! Прощайте, товарищи! Да здравствует революция!» Феликс не раз представлял, что чувствует обреченный. Он уже знает, ждет. К нему приходят, набрасываются, вяжут, затыкают рот… А может, он не сопротивляется, позволяет связать себе руки и надеть рубаху смерти. Его ведут и смотрят, как хватает его палач, видят предсмертные судороги…

Сейчас, когда открылась дверь его каменного саркофага, он верил и не верил… Может, вовсе и не реальность это? В снах почти всегда только и делал, что отчаянно гулял по воле, ясно представлял себе близкие лица – сестер, жены, даже сына Ясика, который родился в тюрьме и которого удалось увидеть лишь однажды в сиротском приюте, анонимно представившись дядей восьмимесячного ребенка… Эта галерея родных лиц постоянно двигалась в его больном рассудке, причудливо, как в калейдоскопе, меняла места, одни черты наплывали на другие, исчезали, проявлялись…

Попытаться ещё раз открыть уже открытые глаза? А вдруг окажется, что это лишь наваждение, давно прижившаяся комбинация мечты и надежды, серой яви и цветных картинок, присланных женой и сыном и прилепленных хлебным мякишем на стену камеры? Привиделось ведь прошлой ночью, что они вместе пускали мыльные пузыри. Радужные, переливающиеся перламутром, прекрасные… Шары плавно скользили по воздуху, а они, задрав головы, следили, тихонько поддувая и поддувая, чтобы эта прелесть не упала, чтобы красота жила как можно дольше… Вспомнив об этом, он уже по привычке перешел к прямому общению с сыном:

– Когда ты подрастешь, будешь большим и сильным, мы научимся сами летать на аэроплане и полетим, как птицы, к высоким горам, к облакам на небе, а под нами будут села и города, поля и леса, долины и реки, озера и моря, весь мир прекрасный. И солнце будет над нами, а мы будем лететь. Ясик мой, не огорчайся, что я теперь не с тобой, иначе не может быть, я люблю тебя, мое солнышко, и ты радость моя, хотя я тебя вижу только во сне и в мыслях. Ты вся радость моя. Будь хорошим, добрым, веселым и здоровым, чтобы всегда быть радостью для мамуси, для меня и для людей, чтобы, когда вырастешь, трудиться, радоваться самому своей работой и радовать других, быть им примером.

Письмо Ф. Дзержинского М. Ф. Николаевой из Седлецкой тюрьмы.

2 января 1899 г. [РГАСПИ]

Письмо Ф. Дзержинского М. Ф. Николаевой. 15 марта 1899 г.

[РГАСПИ]

Конечно, Феликс многому его научит, должен научить. Обязательно должен… Настоящее несчастье – это эгоизм. А где есть любовь и забота о других, там нет отчаяния…

Он понял это не сразу, далеко не сразу. С юности бежал от лунных тропинок личной любви к светлой столбовой дороге всеобщего счастья, дороге Революции, убеждая и себя, и других, что личное будет мешать борьбе, приторный мещанский уютик никогда не заменит истинной великой радости. А она не придет без борьбы, которая в свою очередь неизменно связана с лишениями и страданиями. Зачем же подвергать им ещё и любимого человека?

Скрепя сердце оттолкнул он в сибирской ссылке любимую и любившую его Риту Николаеву. Речь уже шла о венчании, но Феликс мучительно размышлял в своём дневнике: «Мне хочется с ней говорить, видеть ее серьезные, добрые очи, спорить с ней. Если она дома, мне трудно читать, сосредоточиться, все думается о ней… Как жалко, что она не мужчина. Мы могли бы быть тогда друзьями, и нам жилось бы хорошо… Женщин же я, право, боюсь. Боюсь, что дружба с женщиной непременно должна перейти в более зверское чувство. Я этого допускать не смею. Ведь тогда все мои планы, вся жизнь должна будет очень и очень сузиться. Я тогда сделаюсь невольником этого чувства и всех его последствий».

Вызванная очередным арестом разлука привела к окончательному решению: «Мне кажется, Вы поймете меня, и нам, право, лучше вовсе не стоит переписываться, это будет только раздражать Вас и меня. Я теперь на днях тем более еду в Сибирь на 5 лет – и значит, нам не придется встретиться в жизни никогда. Я – бродяга, а с бродягой подружиться – беду нажить».

Сейчас Феликс мыслит уже по-другому. Возмужал? Отказался от иллюзий? Или все изменило вспыхнувшее позже в Вильно чувство к другой девушке, Юлии Гольдман, тоже разделявшей его убеждения и искренне любившей. Он давно знал всю её революционную семью – братьев, отца. Уже все сладилось, сроднилось. Но внезапная болезнь и смерть отняли ее. А вскоре обрушилась на сердце и весть о гибели любимой племянницы Елены, дочери Альдоны. Он почувствовал себя абсолютно разбитым, физически и морально: «Альдоночка моя, твое горе – это мое горе, твои слезы – это мои слезы».

За необычайную его сердечную отзывчивость, чувствительность, постоянное стремление творить добро и любили его сестры. Душою и даже внешностью он напоминал им красавицу-мать Елену Игнатьевну, до замужества Янушевскую. Та же точеная стройность, те же тонкие аристократические черты лица, те же чуть прищуренные зеленоватые глаза и красиво выписанный небольшой рот, чуть опущенные снисходительной иронией уголки губ. Унаследовал он и многие черты её характера – стремление к справедливости, решительность, жизненную стойкость и удивительную работоспособность.

Долго предаваться унынию его горячая деятельная натура не могла. Воля и твердые убеждения взяли верх. Он вновь со всей энергией растворился в борьбе, в революции. «Никто меня к этому не понуждает, это лишь моя внутренняя потребность. Жизнь отняла у меня в борьбе одно за другим почти все, что я вынес из дома, из семьи, со школьной скамьи, и осталась во мне лишь одна пружина, которая толкает меня с неумолимой силой».

Ф. Дзержинский с Юлией и Михаилом Гольдманами.

Швейцария, 1910 г. [Из открытых источников]

Снова тайные поездки внутри империи и за границей, активная нелегальная работа, рабочие кружки, смена документов, кличек и имен, неизбежные аресты…

И совсем нежданная, особенно в революционном 1905 году, страстная, но, увы, несчастная любовь. Сабине Файнштейн он отправит проникновенное письмо: «Я невменяем и боюсь писать. Но должен – как должен был купить эту ветку сирени – я должен что-то сказать – сам не могу – не могу выразить в словах того – что, чувствую должен совершить безумие, что должен продолжать любить и говорить об этом. Сдерживаемое – оно взрывается сразу – срывает все преграды и несется как разбушевавшийся поток. Оно принимает мистические формы – мои уста все шепчут: лети, моя освобожденная душа, в голубизну неба – люби и разорвись мое сердце – и унесись в таинственный край – куда-то туда далеко, где бы я видел только Вас и белую сирень – и чудесные цветы, и лазурные небеса, где трогательная, тихая музыка, тихая, как летними вечерами в деревне – неуловимая для уха – наигрывала бы песнь любви».

И тут в семье Сабины разразилась трагедия. Её младшая сестра Михалина, как выяснилось, тоже влюбленная в Феликса, выйдя из тюрьмы и не желая мешать их счастью, выбирает самоубийство. Сабина считает себя виноватой и резко прекращает отношения с Дзержинским.

Ф. Дзержинский.

Фото В. Иванова.

1905 г.

[РГАСПИ]

После внезапного, болезненного разрыва, разбуженная душа требовала какой-то ответной ласки. И тут-то появляется Соня. Поначалу их свела общая издательская работа, общие революционные идеалы. Затем венчание, его вынужденный отъезд, её арест… Их сын рождается в тюрьме… Казалось уже, что вовсе не женщины, а именно они, тюрьмы, будет вечными спутницами Феликса.

Но вот дверь камеры открыта… Вопреки копившейся, надсадной боли, вопреки прогнозам врачей и тайным упованиям жандармов, вопреки недавним жестоким побоям от уголовников, после которых попал в лазарет и затем в одиночку, он все-таки дожил до этого часа.

Когда сняли ножные оковы, когда смог спать в общей камере и по пять часов трудиться в маленьком полутемном помещении мастерской, выполнявшей на швейных машинах военные заказы, тоска стала одолевать меньше. Работа как-то исцеляла и ослабшие мускулы, и озябшие нервы. Это ведь только поначалу кажется, что в каземате хорошо думается. Поначалу. Но потом приходит опасение, что в одиночке и сами слова забыть можно. Общаться не с кем. Смыслы просто распадаются на звуки.

Еще задолго до Бутырки, даже до Сибири, из Седлецкой тюрьмы двадцатичетырехлетний Феликс писал сестре:

«Дорогая Альдона! Далеко друг от друга разошлись наши пути, но память о дорогих и еще невинных днях моего детства, память о матери нашей – все это невольно толкало и толкает меня не рвать нити, соединяющей нас, как бы она тонка ни была. Поэтому не сердись на меня за мои убеждения, в них нет места для ненависти к людям. Я возненавидел богатство, так как полюбил людей, так как я вижу и чувствую всеми струнами своей души, что сегодня… люди поклоняются золотому тельцу, который превратил человеческие души в скотские и изгнал из сердец людей любовь. Помни, что в душе таких людей, как я, есть святая искра… которая дает счастье даже на костре».

Медленно и неуверенно выходя из постылого каменного мешка, он пошатывался не только от физической слабости и ран от кандалов, но и от внезапного опьянения этим непривычным, всеобъемлющим ощущением свободы, пришедшей прямо будто по календарю, в первый день весны.

Не ошибся, угадал в недавнем письме супруге: «Теперь я дремлю, как медведь зимой в своей берлоге, осталась только ясная мысль, что весна придет, и тогда перестану сосать свою лапу и все оставшиеся еще в душе и теле силы проявятся. Буду жить».

Голова заметно кружилась, а пульс в висках лихорадочно отбивал только эти три слога – сво-бо-да, сво-бо-да! Она мгновенно заполнила все его существо, заменив привычную, скупую, как тюремная пайка, связь с внешним, закамерным, застенным, «забутырским» миром. Даже если это лекарство, принимать сразу большую дозу рискованно.

Наверное, и разум, как сощуренные глаза, отвыкшие от прямых лучей солнца, затухавшие в ежедневной близорукой и серой перспективе каменных стен, пола и потолка, начинает пока лишь защитно слезиться от неожиданного и бескрайнего хотя и предвечернего света, от этого снега и неба, от веселой суматохи лиц вокруг…

Чудилось, что у этой сегодняшней свободы есть какой-то свой, особый цвет, звук, запах и даже вкус… Ведь для многолетнего узника суть свободы постепенно и неизбежно сужается всего лишь до понятия воли, воли физической – окна без решеток, двери без засова, тела без кандалов и арестантской робы, стен без сырости, прогулок без конвоя… Клочки этой воли-свободы он не раз обретал и прежде, но только дерзкими, рискованными побегами, таясь и скрываясь, меняя одежду, документы, имена, подпольные клички, страны и города, конспиративные адреса и связи. А по пятам следовали его фотокарточки – фас, профиль – и приметы: «Рост 2 аршина 7 5/8 вершка, телосложение правильное, цвет волос на голове, бровях и пробивающихся усах темно-каштановый, по виду волосы гладкие, причесывает их назад, глаза серого цвета, выпуклые, голова окружностью 13 вершков, лоб выпуклый в 2 вершка, лицо круглое, чистое, на левой щеке две родинки, зубы все целы, чистые, рот умеренный, подбородок заостренный, голос баритон, очертание ушей вершок с небольшим».

Ф. Дзержинский в период пребывания в Ковенской тюрьме.

Жандармское отделение, г. Ковно, 1898 г. [РГАСПИ]

Ещё ранним утром арестантская почта разнесла по камерам слух, что тюрьму нынче будут «освобождать». Да если б и не было этого общего слуха, у каждого ведь был свой.

Заключенным доступны лишь разрешенные с начала войны и уже несвежие номера «Правительственного вестника» да «Русского инвалида». А там, за стенами, город шумел уже несколько дней. Прямо у ворот собирались толпы демонстрантов, родственников, рабочих ближних заводов и фабрик. Они громко скандировали «Воля! Воля! Воля!» Выкрикивали даже фамилии узников. Пели песни – революционные и просто русские народные, в самих мотивах которых, пожалуй, заложена не меньшая бунтарская мощь и удаль.

Впрочем, на распорядок дня внутри бутырских стен эти шумные дни никак не влияли. Они по-прежнему стояли угрюмо, твердо и несокрушимо, как защитная дамба посреди штормового моря. А как иначе? Тюрьмы из века в век были неотъемлемой частью любого государства, столпом его стабильности, его надежной укрепой. И части эти жили из века в век по своему, розному от общего укладу. Так было, есть и будет.

Разве что сегодня служители выглядели чуть более озадаченными и вяловатыми. Но только чуть.

Ф. Дзержинский в период пребывания в Седлецкой тюрьме.

1901 г. [РГАСПИ]

Где-то там революция, где-то там вроде бы отрекся царь. Но все равно в Петрограде кто-то есть, заседает, решает, командует. На их памяти в девятьсот пятом уж такие песни и крики, митинги и демонстрации были. И дружинники, и пальба, и баррикады. И декабрьский мороз был. Тогда рабочие Миусского трамвайного парка и савёловские железнодорожники тоже собирались у ворот и даже пытались захватить тюрьму, но конвойная команда их легко отбила. А потом пришли верные присяге драгуны.

Так и миновало. А вскоре грянул славный юбилей Дома Романовых. Издан был Всемилостивейший манифест, по которому надлежало «достойно ознаменовать нынешний торжественный день и увековечить его в памяти народной». В высочайшей бумаге объявлялось о льготах и пособиях малоимущим, амнистии заключенным, погашении кредитных и налоговых задолженностей, бесплатном угощении для народа и много чего ещё. Три месяца длились народные гулянья. Гремели балы, обеды и приёмы…

Манифест уверенно провозглашал: «Совокупными трудами венценосных предшественников наших на престоле российском и всех верных сынов России созидалось и крепло русское государство… В сиянии славы и величия выступает образ русского воина, защитника веры, престола и Отечества… Благоговейная память о подвигах почивших да послужит заветом для поколений грядущих, и да объединит вокруг престола нашего всех верных подданных для новых трудов и подвигов на славу и благоденствие России…»

Ан, глядь, и ныне какой манифест объявят, какое послабление выйдет и всё понемногу успокоится, рассосется! А камеры свободные в Бутырке завсегда имеются. Это ж как фабрика. Под тридцать тысяч каторжников за год этап за этапом сквозь неё проходит.

Но вот, в середине дня, непрестанно гудя клаксоном, подкатил к Бутырке грузовик. И уже не с рабочими, а с вооруженными солдатами и дружинниками в кузове. В ответ на отказ открыть ворота, стрелять и угрожать они не стали – просто быстренько раздобыли железные ломы, которыми местные дворники скалывали лёд с тротуаров…

Этому дню не суждено было получить статус национального праздника, как во Франции. Хотя символичное число – 1 марта, первый день весны – безусловно к этому располагало. Но Бутырка – не Бастилия. И Россия – не Франция.

Около пяти вечера, сразу после первых ударов, обязанные беречь всякую казенную собственность, а ворота таковыми безусловно являлись, надзиратели и жандармы сдались. Двери страшной Бутырки распахнулись. Мощная людская лавина с криками и песнями хлынула внутрь двора, закружилась, затопала, разлилась по этажам. Испуганные стражи робко жались к стенам, без всякого сопротивления отдавали и оружие, и связки ключей. По коридорам застучали сапоги, заскрипели и захлопали двери, загулял сквозняк.

Многоликий поток, не теряя революционной энергии, вскоре двинулся в обратном направлении, уже вобрав в себя сотни людей в арестантских одеждах. Застучали молотки, расковавшие тех политкаторжан, что были в кандалах. Классическое орудие пролетариата становилось прямым символом свободы и революции. Затем страдальцев, избавившихся от оков, под «Варшавянку» и «Смело, товарищи, в ногу» подхватывали на руки и несли к выходу.

На улицах Москвы. Февраль 1917 г. [Из открытых источников]

Свобода пришла сама, открыто, мощно, шумно и многолюдно. И эта свобода была не только его личной. Она была частицей общей, великой свободы. Которой он грезил, на которую положил всю свою жизнь. Жизнь, которую он мыслил тоже исключительно лишь частицей общей жизни, общей борьбы за счастливое будущее.

– Юзеф! Юзеф!

Феликс оглянулся на этот женский крик – надо же, кто-то вспомнил одну из его подпольных кличек. И он тут же оказался в горячих объятиях. Да, да, он знал эту кудрявую девушку ещё по Варшаве. Значит, у его сегодняшней свободы было ещё и имя.

– Яника, это вы?! Яника Тарновска?

– Так, так, то я. – И широкая безудержная улыбка вместе со слезами заиграла на ее лице.

– Только я теперь уже не Юзеф, не Франек, не Астрономек, а снова Феликс, – чуть смущенно поправил он. – Феликс Дзержинский.

– Да ведь и я не Яника! – радостно откликнулась она и протянув руку, представилась: – Люцина Френкель.

И тут же приколола к его тюремному одеянию свой красный бант. Рядом оказался ещё один знакомый ещё с 1905 года по Польше, а потом и сибирской ссылке Казимир Взентек.

– Нам поручено сразу доставить вас в Московский совет, на заседание. Совет теперь в здании бывшей городской думы.

– Ну, добже, добже… – инстинктивно, ещё не переходя на русский от воспоминания об этой девушке, о Варшаве, о Вильно, о Лодзи, о польском подполье, беспрестанно вращая головой, привыкая к новой реальности и слегка поёживаясь, с ответной улыбкой произнёс Феликс. – Трохэ зимно тут на воле.

Первый весенний день действительно выдался ясным, солнечным, но и морозным. Впрочем, февраль в срединной России неизменно суров. Недовольный количеством отведенных ему дней, он всегда чувствует себя ущемленным в правах и уж в этом-то году, будто заразившись общим революционным энтузиазмом, явно решил не сбавлять градус, экспроприировать недельку-другую у готового разговляться блинами и пирогами зажиточного соседа – марта.

Едва товарищ Френкель назвала его имя, Феликса восторженно подняли на руки и перенесли в кузов грузовика, над которым гордо реяло красное знамя. Совершенно незнакомые люди протискивались к нему, улыбались, жали руку, обнимали. И уже казались близкими, едва ли не родными. Видно было, что товарищ Дзержинский известен многим. Даже если и не встречались лично, то о нем, его судьбе, делах и несгибаемом характере знали, слышали, читали в революционных газетах.

Откуда-то из толпы явилась длинная и широкая, скорее всего, кавалерийская шинель без погон… Он сел, уютно завернулся в нее. Наверное, со своей нынешней тюремной бородой и длинными нечесаными волосами, сухой и изможденный он, несмотря на эту шинель, едва ли мог выглядеть человеком военным. Скорее уж каким-то странствующим от монастыря к монастырю, недавно исполнившим обет затворником-монахом. «А что? – усмехнулся он самому себе. – Шинель – она, пожалуй, и есть своеобразная ряса, сутана служителя революции».

Глава 2

Из Бутырки в Моссовет

Устроившись в кузове грузовика, Феликс притронулся к прикрепленному рядом древку красного знамени и улыбнулся. Когда-то, пятнадцать лет назад, такое же, с надписью «Свобода», он своими руками водрузил над восставшим Александровским централом…

Тоже была весна, но более поздняя, сибирская… Воздух полон птичьим гомоном, напитан пряными запахами хвои, оттаявшей земли, пробуждающихся трав. С высоких, поросших тайгой гор, в ложбине меж которыми располагались кирпичные тюремные здания, переделанные когда-то из заводских, ласково задувал потеплевший ветерок. А они под конвоем входили за высокий бревенчатый частокол через ворота с золоченым двуглавым орлом и надписью «Александровская центральная каторжная тюрьма».

До прибытия их партии политических там было немного. Всей внутренней жизнью, по обычаю, управляли уголовники. Их главных авторитетов величали «Иванами». Это были закоренелые убийцы и грабители, имевшие за плечами уже не одну «ходку». И жилось им тут достаточно вольготно.

Ниже по табели о рангах шли «храпы», еще ниже «игроки». Они держали в своем подчинении криминалитет попроще – шпанку или кобылку, – добывали на воле выпивку, закуску, различные мелкие товары и открывали свой майдан – тайную тюремную лавочку. Цены в ней были высокими, а деньги ссужались под огромные проценты. Администрация тюрьмы смотрела на всё сквозь пальцы, лишь слегка контролируя майданщиков и не давая им развернуться в полную силу. Такой негласный договор позволял без труда поддерживать нужную дисциплину.

Поскольку смотритель тюрьмы Лятоскевич сам когда-то был сослан в Сибирь за участие в Польском восстании 1863 года, то значительные послабления были и для политических. Силами арестантов здесь была открыта школа, устроены театр и оркестр, в котором и сам седовласый Лятоскевич играл на скрипке. Все это после долгого тюремного сидения, безусловно, поражало. На протяжении всего дня камеры не закрывались, была возможность гулять по широкому двору, полной грудью дышать сухим горным воздухом, читать книги, писать свои заметки и письма, общаться с товарищами.

Кого-то Феликс знал еще по революционным кружкам, с кем-то вместе уже сидел, с кем-то сошелся на этапе. Большинство составляли эсеры-боевики, но были и социал-демократы, бундовцы, просто беспартийные бунтовщики-студенты в тужурках разных университетов. Все молодые, практически двадцатилетние, энергичные, горячие… Что только не обсуждали, о чем не спорили! В целях-то единство нащупывалось, а вот в методах… Эсеры ходили гоголями, уверенно и гордо доказывали эффективность и необходимость именно акций индивидуального террора, обзывая «толстовцами» всех оппонентов. Они настойчиво увлекали юные сердца своей отважной, жертвенной и кровавой романтикой.

Горячие споры вызывал недавний выстрел бундовца Хирша Леккерта в виленского губернатора фон Валя. Это была отчаянная месть за приказ высечь в тюрьме арестованных участников первомайской демонстрации. В результате фон Валь был ранен, а Леккерт повешен.

Местью горели многие сердца. Но что такое месть? Местью не достигнуть главного результата. А можно и вовсе погубить дело. Феликс категорически возражал против террора единичных бойцов, убеждая, что единственным путем должен быть путь массовых выступлений, что террор бессмыслен, по сути, ничего не меняет, только порождает ответные репрессии. Тактика анархистов показушна – борьба из-за каждого пустяка, постоянная, никогда не прекращающаяся. Тактика других – прямо противоположная: заботиться прежде всего о сохранении своих сил, избегать по возможности столкновений, но вместе с тем твердо отстаивать свои права и достоинство.

Дзержинский убеждал. Убеждал настойчиво. И кого-то все-таки привел к своему знаменателю. К примеру, столь же склонных к поэзии, впечатлительных выходцев из обедневшего дворянства Гошу Чулкова и Витольда Ахрамовича. Им даже читал по памяти собственную поэму на польском и, конечно же, любимого с юности Мицкевича. Но вот едва ли смог хоть как-то повлиять на банкирского сыночка Макса Швейцера, спустя три года подорвавшегося на собственной бомбе, на Леву Зильберберга, через пять лет повешенного в Петропавловской крепости за убийство петербургского градоначальника фон дер Лауница. Чего добились они, жертвуя своей жизнью? Новых жертв?

Вскоре жизнь политических в Александровском централе резко изменилась. Ссыльных полностью приравняли к уголовникам. Они ещё не знали, что причина крылась в потрясшем столицу, да и всю Россию убийстве министра внутренних дел Сипягина эсером Балмашовым.

Эта перемена вызвала у них негодование. Его усиливало и отсутствие сообщений, куда кого везут дальше. Якутская область – она ведь по площади пол-Европы, да ещё и с лишком. Одно дело – попасть в Якутск, а другое – к примеру, в Олекминск, Верхоянск или Колымск. От городка до городка, почитай, тысячи верст. То распространится по камерам слух, что нет в Якутске свечей и придется куковать весь срок в кромешной тьме; то будто бы вовсе нет там мыла. И кто-то в панике уже ищет, запасается на несколько лет, увлекая и других.

Посовещались и выдвинули перед администрацией ультиматум с требованием вернуть былые послабления, а также безотлагательно оповестить, когда и куда каждого отправляют. Администрация отказалась. Узники подняли бунт. Действовали организованно, смело и решительно. Силой выставили охранников за ворота и надежно забаррикадировали их. На общей сходке выбрали Дзержинского комендантом и объявили себя самостоятельной республикой, отвергающей власть и законы Российской империи. Над воротами водрузили большой красный флаг с надписью «Свобода», вдоль высокой ограды расставили свою стражу с тремя имевшимися в их распоряжении браунингами.

Через два дня с ротой солдат прибыл из Иркутска вице-губернатор. Он надеялся, что один лишь вид вооруженной силы, как обычно, приведет к капитуляции.

Но не тут-то было. Мало того, вице-губернатор сам попал в несколько щекотливое, если не сказать, унизительное положение. Причем и в прямом и переносном смысле. Общение с тюремными властями с первых дней велось заключенными не через дверь и ворота, а исключительно через дыру, проделанную в бревенчатой стене. А для этого приходилось сидеть на корточках. Переговоры с вице-губернатором заключенные собирались вести точно таким же образом.

Ф. Дзержинский (сзади в центре у ворот) во время бунта среди политзаключённых Александровской центральной пересыльной тюрьмы под Иркутском. Май 1902 г. [РГАСПИ]

Почти сутки чиновник не соглашался принимать эти условия. Но на иное не шли восставшие. Майское солнце уже подсушило землю, появилась травка. Пришлось-таки генералу сесть по-турецки на расстеленную перед дырой попону. Выбранная «тройка» вступила в переговоры. Все остальные собрались неподалеку во дворе. Между сходкой под председательством Дзержинского и отверстием в заборе, где заседала мирная конференция, велась непрерывная курьерская связь.

«Республиканские власти» держали себя с достоинством вполне самостоятельной стороны. Как и положено на мирных конференциях, спокойно и последовательно обсуждался пункт за пунктом. Вице-губернатор согласился в конце концов вернуть тюрьме прежние вольности, причем без каких бы то ни было репрессий. Списки с указанием, кто куда отправляется, были получены, баррикады разобраны, ворота открыты.

Дзержинского отправили в Верхоленск с большой партией заключенных. Предстояло за полтора месяца проехать аж четыре тысячи верст. Но настроение у всех тогда было, пожалуй, не менее восторженное, чем ныне, после вызволения из Бутырки. Тем более что Феликс на пару с лихим эсером Михаилом Краснопевцевым по кличке Князь и не собирался следовать до конечной. Всю дорогу так и ехали и плыли с песнями и красным флагом. Конвой не мешал. За флаг отвечали как раз Дзержинский и Краснопевцев. Они и бежать решили вместе.

Но на стоянке в селе Тасеево Феликс узнал, что одному из ссыльных угрожает смертная казнь – защищая свою жизнь, он убил напавшего на него бандита. Дзержинский недолго думая отдал попавшему в беду товарищу заготовленный для себя паспорт и часть денег. Тот успешно бежал, а собственный план пришлось на несколько дней отложить.

Когда ситуация успокоилась, они все же решились. После полуночи погасив огонь в избе, вылезли через окно во двор, а на берегу в полной темноте взяли заранее присмотренную лодку с веслами… Когда-то вот так же он в одиночку на челне по Каме бежал и из Кайгородского.

До рассвета надо было проплыть по крайней мере полтора десятка верст. Поначалу все шло хорошо. Лена – река широкая, полноводная, сама несёт. Но под утро на полном ходу налетели на какую-то подводную преграду. После резкого удара их обоих выбросило в воду. Пальто Феликса вмиг набухло и стало непомерно тяжелым. Впотьмах он ухватился за попавшуюся под руку ветку, попытался подтянуться, но та обломилась. Собрав последние силы, дернулся из быстрины и поймал второй сук. Но и он не выдержал… И тут крепыш Сладкопевцев, каким-то чудом выброшенный на камни, сумел ухватить Феликса за воротник, подтащить к дереву, а затем и полностью вытянуть на сушу.

Когда рассвело, выяснилось, что их прибежищем стал небольшой речной остров. Через пару часов проплывавшие мимо местные крестьяне за пять рублей переправили их на берег. Дзержинский и Сладкопевцев представились потерпевшими крушение купцами, плывшими в Якутск за мамонтовой костью. На телеге их довезли верст десять до села, затем на перекладных до следующего.

Но не все местные были столь доверчивы. В одной из деревень их попытались остановить. Тогда Дзержинский, подняв бровь, принял гордую позу и, явив властные интонации, накричал на старосту, имевшего дерзость задержать столь именитых купцов. Пригрозил ему всяческими бедами, а затем, взяв лист бумаги, сел писать жалобу генерал-губернатору, комментируя вслух каждое слово и призвав крестьян поставить подписи как свидетелей. В результате и мужики предпочли тихонько разбрестись восвояси, и староста пошел на попятную, даже выделил лошадей для «господ купцов». Через несколько дней они сели в поезд, и вскоре Дзержинский уже был в Литве.

Главное, не робеть и не теряться, уверенно брать инициативу в свои руки. Это у Дзержинского всегда получалось. Однажды они с Якубом Ганецким ожидали поезда на Лодзь в буфете Варшавского вокзала. Вдруг там появились жандармы. А у Феликса был большой чемодан с прокламациями, который, конечно же, не мог не привлечь внимание. Надо было действовать на опережение. И Дзержинский, одетый в дорогой костюм и выглядевший вполне респектабельно, вальяжным жестом велел подать себе шубу. Затем повелительно подозвал жандарма. Небрежным кивком показал ему на багаж и быстрым шагом пошел к поезду. Жандарм, приняв Феликса за «высокий чин», подобострастно дотащил чемодан с прокламациями до поезда и даже получил чаевые.

Многое сейчас вспоминалось… Глаза были здесь, а мысли пока ещё далеко. Он расслабленно и умиротворенно сидел в кузове, наблюдал веселые, энергичные лица и вместе с ними радовался происходящему, а память плавно скользила по прожитому. Оно воспринималось уже не столько продолжающейся жизнью, сколько биографией, наскоро пролистанной, пронумерованной и сдаваемой в архив вместе с толстым казенным делом «государственного преступника Феликса Эдмундова Руфинова Дзержинского».

Машина к центру города продвигалась медленно, преодолевая плотные скопления людей. А то и просто останавливалась, и недавние узники прямо с кузова произносили короткие и простые, но волнующие и зажигательные речи. Слово непременно предоставлялось Феликсу. Хворь и немощь, казалось, вовсе исчезли. Возбужденная толпа как мощный живой генератор до краев напитывала его своей энергией. Снова вспыхнул взгляд, вернулись уверенные, размашистые жесты, окреп голос. Оратором он был прирожденным и опытным.

Над памятником Пушкину был растянут большой транспарант «Товарищ, верь, взойдёт она!», и какой-то студент читал строки поэта, размахивая обнаженным жандармским палашом. У памятника Минину и Пожарскому шло торжественное молебствие. На балконе здания Думы тоже висел красный флаг. При входе какая-то девушка вдобавок к бантам дала им ещё и алые нарукавные повязки. Снова предстояли горячие рукопожатия и объятия соратников. Его тут же позвали на балкон, и он поприветствовал ликующую тысячную толпу, поздравил с революцией и свержением ненавистного царского самодержавия.

Из сумрачной одиночной камеры, из обморочной тишины и апатии он попал сначала в площадную гущу, а затем и на бурное организационное заседание Московского совета рабочих депутатов, где с радостью встретил Арона Сольца, давнего приятеля ещё с Виленской гимназии и недавнего таганского сидельца. Феликса тут же избрали членом Совета. Он выступил и там.

Ввели его и в состав только что вышедшего из подполья Московского комитета РСДРП(б), который из помещения Союза городов перешел в здание училища в Леонтьевском переулке. Комнаты и коридоры там были заполнены тюками книг, газет «Правда» и «Социал-демократ». Бесконечным потоком шли представители фабрик, заводов, губернских организаций, делегаты с фронта. Они бойко разбирали и уносили эти пачки. Везде слышались горячие споры, все стремились разобраться в смутной политической обстановке, выяснить самые неотложные задачи.

Вместе с Дзержинским в комитет вошли и другие видные члены партии – Петр Гермогенович Смидович, Владимир Александрович Обух, дед которого, кстати, был участником ещё Польского восстания 1863 года. Эта подробность выяснилась чуть позже, когда Обух, служивший терапевтом в Первой градской больнице, озаботился нездоровым видом Феликса. Опытного врача насторожило и то, что Дзержинскому прежде уже диагностировали туберкулез, и то, что его отец скончался от этой болезни. Осмотрел, дал рекомендации. У них сразу установились теплые отношения, как и с еще одним новым членом, сыном морского офицера, героя Севастопольской обороны Георгием Голенко.

А вот с секретарем комитета Розалией Залкинд найти общий язык оказалось непросто. Бледная, худощавая, с высоким лбом, зачёсанными в пучок жидкими волосами, пристальным, колким, холодным взглядом сквозь стекла пенсне. Дзержинский слышал, что она была агентом «Искры», давно курсирует через границы, транслирует мнения Ленина и сообщает ему о ситуации на местах. Всегда подчеркнуто замкнутая, говорит коротко, сухо, не снисходя даже до вежливого подобия улыбки. Сама предпочитает псевдоним Землячка, но многие, даже земляки-украинцы, называют её иначе – Демоном.

Несмотря на усталость, Феликс выступил еще и на многолюдном митинге на Скобелевской площади, с того самого балкона ампирного особняка, с которого много лет общались с народом московские генерал-губернаторы.

Розалия Землячка

(Залкинд). 1920-е гг.

[РГАСПИ]

Петр Смидович. 1920-е гг.

[РГАСПИ]

Так в митингах, выборах, обсуждениях неотложных дел и скорой выработке насущных решений, в коротких разговорах со старыми однопартийцами и прошел остаток дня. Освободился только ближе к ночи. Продолжавшая заботиться о нем Люцина Френкель предложила варианты жилья, но Феликс, улыбнувшись, ответил:

– Спасибо! А я вот так прямо… в Кривой переулок. К сестре.

Ядвига с дочерью, перебравшись из оккупированной Варшавы, обосновалась в Зарядье и аккуратно, каждую среду, ходила в Бутырку и носила ему передачи.

Не столь хорошо знавшему Москву Феликсу тут же нашлись провожатые – двое молодых рабочих-дружинников. По дороге они рассказали о недавнем событии. Московские полицейские решили на время затаиться в борделях и «малинах» Хитровки, знаменитого прибежища всяческих уголовных элементов. Пообещали завсегдатаям за молчание много настоящей водки. Но хитровцы на то и хитровцы – согласились, а узнав, где спрятаны конфискованные напитки, связали «фараонов» и привели прямо в Думу, где передали дежурным с указанием и места водочного склада.

– Это в наше дежурство и приключилось, – продолжал рассказ молодой рабочий. – И знаете, товарищ Дзержинский, что эти ребята, придя, заявили: «Это наш дар новому правительству. Мы ничем не нарушим порядка в высокоторжественные дни великой революции. Мы, мол, хитровцы, понимаем переживаемый момент. Если бы это все случилось лет двадцать назад, многим из нас не пришлось бы предстать в таком виде. И быть может, среди избранников были бы и мы».

Спустя два дня мы побывали в их районе. Действительно, порядок на Хитровском рынке был непривычный. Его обитатели восторженными толпами встречали тех, кто, как и мы, с красным бантом или повязкой. Все переулки в красных флагах… Но вот мы и пришли, Феликс Эдмундович. Дом номер восемь.

Феликс представил, как поразится Ядвися. Так уже было со старшей их сестрой, Альдоной, когда братец-каторжанин зимой 1909 года почти в полночь позвонил в дверь на Полоцкой улице в Вильно. Та даже онемела от неожиданности. Уложив спать детей, она буквально перед этим развернула его письмо из Сибири, доставленное в тот же день. А тут звонок в дверь, и какой-то незнакомец с хриплым голосом, в высокой серой папахе и тулупе с поднятым воротником. Одни глаза только видны – «Пшепрашам, пани…» Вполне можно повторить что-то похожее и сегодня. В длинной шинели и солдатской шапке сестра его точно никогда не видела. Но фокус не получился. На звонок откликнулся хозяин, открыл дверь, подозрительно взглянул на Феликса, а увидев вооруженное сопровождение, отступил внутрь и показал на дверь жильцов.

Ядвигу-маму он застал за каким-то шитьем, а Ядвигу-дочь за книгой. Но всё, что находилось в их руках, в одно мгновение оказалось на полу. Обе бросились к нему.

Впрочем, долго поговорить не удалось. Феликс буквально валился с ног. Едва попили чай, и он выслушал семейные новости, рассказ о том, как Ядвига сумела пробиться к градоначальнику, плакала и умоляла его, чтобы с Феликса хотя бы временно, пока заживет рана, сняли кандалы, как этот господин пытался галантно успокаивать: «Что вы, что вы, мадам, не надо такой красивой женщине так расстраиваться! Да еще из-за кого? Из-за каторжника!» Градоначальник обещал, но своего слова не сдержал.

Наслаждаясь мелодикой польской речи, знакомыми с детства интонациями, Феликс вспоминал и другую сестру, и их чудесную мать, перед глазами возникали лица жены и сына. Сегодня успел лишь телеграммой сообщить им о своем неожиданном освобождении.

Он всеми силами старался не терять внимания, следить за словами Ядвиги. Но глаза стали мигать и слипаться, веки напрочь отказывались возвращаться в исходное положение, а подбородок настойчиво искал дополнительную опору.

Глава 3

Знамена красные, а власти разные

Вставши рано утром, Феликс убедился, что вечернее ощущение от убогого жилья сестрицы было верным – комната маленькая, темноватая и сырая. А их теперь уже трое. Племянница, младшая Ядвися, заметно повзрослела, учится в фельдшерском училище, служит в военном госпитале. Последний раз он её видел во время суда и оглашения приговора. Прошло уже около года.

Да, с помещением что-то надо решать. Причём не откладывая. Может, зря так поспешно отказался от предложенных товарищами вариантов. Там им было бы лучше… Наверное, можно ещё переиграть этот поспешный отказ.

Но сейчас уже надо бежать, времени мало, «бардзо мало часу». С утра заседание в Моссовете. Давно привыкший думать и говорить по-русски, Феликс после вчерашней встречи с соратницей по подполью и вечерней беседы с сестрой, поймал себя на том, что и мысли вдруг стали перескакивать на польский.

Может быть, на это настраивало и предстоящее – наряду с делами в Московском совете, выступлениями на митингах с требованиями мира, с критикой Временного правительства, обличениями «революционного оборончества» эсеров и меньшевиков, ему была поручена работа среди осевших в городе поляков. Они и по довоенной переписи были на третьем месте среди московского люда. А теперь и вовсе их оказались здесь многие тысячи, а по России, пожалуй, и миллионы – мобилизованные в начале войны солдаты запасных полков, эвакуированные железнодорожники, рабочие заводов и фабрик, просто беженцы и такие же, как он сам, освобожденные из тюрем, возвращающиеся из ссылки.

Юзеф Пилсудский.

[Из открытых источников]

То, что в нынешней войне поляки находились в обеих противоборствующих армиях, ни для кого не было секретом. Даже однопартийцы на фронте воевали, по сути, сами с собой. Вот Юзеф Пилсудский за германцев, а член его же партии социалистов прапорщик Матушевский за Россию. И тот и другой готовы увлечь за собой ещё неопределившуюся, но вооруженную толпу.

Неразбериха творилась и среди москвичей. Царя нет. Но кто сегодня реальная власть в Первопрестольной? Моссовет, сменивший городскую думу? Или комиссар Временного правительства? А, может, бывший председатель губернской земской управы полковник Грузинов, только вчера явочным порядком возглавивший московский гарнизон и уже на следующий день обратившийся с воззванием к населению: «Дело сделано. Переворот совершен. Долг каждого вернуться к своей работе»?

Нет, революция пока только обнажила зло, разъедающее общество. И зло ещё должно погибнуть. Это будет! Обязательно будет! Чтобы ускорить окончательную победу, необходимо вселить в массы уверенность в этом, чтобы ими не овладели ни испуг, ни сомнение, чтобы они сплотили ряды. Первостепенная задача – вдохнуть мужество и сознание необходимости борьбы.

Нужны как те, кто воздействует на умы, так и те, кто вливает в душу и сердце уверенность в победе. Нужны ученые и поэты, учителя и агитаторы… Феликс вспоминал, какое впечатление произвела на него прочитанная в юности книга под названием «С поля борьбы» о страданиях, выдержке и мужестве борцов за народное счастье. Она была сильнее многих аргументов.

Да, он совсем недавно не знал, выживет ли. Но в его душе никогда не зарождалось сомнения в правоте дела. Даже после 1905 года, когда казалось, что на долгие годы все надежды похоронены в потоках крови, когда они распяты на виселичных столбах, когда тысячи борцов за свободу были брошены в темницы или в снежные тундры Сибири, он не терял уверенности. Приходил к твердому выводу: если бы предстояло начать жизнь сызнова, то начал бы так, как начал. И не по долгу, не по обязанности. Просто по органической необходимости…

На пленуме Московского совета развернулись горячие дебаты. Меньшевики и эсеры, по сути, солидаризовались с Грузиновым. Дзержинский и другие большевики с энтузиазмом и решительностью поддержали выступление Петра Смидовича:

– Временное правительство считает, что все уже сделано. Оно призывает все население возвратиться на свои места и заняться мирной работой. Мы с этим не согласны. Революцию вовсе нельзя считать оконченной! До тех пор пока требования пролетариата не будут удовлетворены, мы не должны считать дело завершенным. Мы призываем товарищей рабочих тесней сплотиться вокруг общего дела, стойко и твердо добиваться осуществления своих требований. Это немедленный созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Всеобщая амнистия. Свобода стачек и собраний. Немедленное издание новых законов, определяющих права человека и гражданина…

За поддержку широких масс шла ежедневная энергичная и ярая, а порой и кровопролитная борьба. Именно сейчас, пока нет царя ни в Питере, ни в голове, пока умы опьяняет долгожданная революционная свобода, когда анархия приравнена к порядку, когда грабь награбленное, – самое время пополнять свои ряды. В демократы записались и биржевики, и недавние ярые монархисты, и толстосумы-кадеты, и геройствующие террористы-эсеры, и трусоватые, склонные к компромиссам меньшевики. Лакомые и громогласные обещания, сопровождаемые биением в грудь, звучат из самых разных уст, на митингах и собраниях, в газетах, листовках и транспарантах.

Только что прибыл в Первопрестольную личный представитель председателя Думы Родзянко пятидесятилетний Александр Ледницкий, поляк-дворянин, родившийся, как и Феликс, под Минском. В его миссию входило проинформировать местные власти о событиях в Петрограде и заодно привлечь на сторону Временного правительства польское общество. Он был адвокатом и считался очень опытным оратором. Так что и с ним, возможно, предстояло публично сразиться Дзержинскому, за два неполных дня уже выступившему на десятке многолюдных собраний.

Буржуазные партии тоже не дремлют – ведут активную агитацию, пытаются сформировать воинские части для подавления революции или, по крайней мере, добиться того, чтобы поляки не участвовали в «чужих русских делах», а решали исключительно свои, национальные проблемы. И у них тоже есть голосистые агитаторы.

Партия Дзержинского, Социал-демократия Королевства Польского и Литвы, твердо стоит на большевистских позициях. В ней немало надежных, проверенных товарищей. Причем не только в Москве и Петрограде, но и, как сообщают, в Харькове, Одессе, Севастополе, Иркутске, Минске. Группы СДКПиЛ сложились ещё и в Курске, Самаре, Царицыне, Смоленске, Гомеле, Луганске… Нужно организационно сплотить их всех, разъяснить ситуацию и задачи, направить на массовую работу среди солдат, рабочих, переселенцев. Тогда это станет реальной силой.

Всего день пришлось Феликсу походить в шинели и сером тюремном облачении, а там сестра принесла вполне приличное пальто и костюм из Польского комитета помощи беженцам. Был и такой. И, как поведала Ядвися, активно работал. Их связи тоже могли пригодиться.

Так что 3 марта на организационное собрание московской группы членов СДКПиЛ Дзержинский явился уже в почти забытой гражданской одежде.

Первым, кто буквально бросился к нему, как только Феликс переступил порог, был недавний сосед по Бутырке Станислав Будзыньский. Щуплый, белобрысый, бледный, причем бледный именно особой такой матовой, тюремной бледностью, с пушком вместо усов, он казался ещё совсем мальчишкой. Но подпольное имя Стах этого двадцатитрехлетнего члена Варшавского комитета было уже известно, как и его искусство увлекать любую аудиторию своей энергией, азартом, мелодичным приятным говором и постоянными пословицами да прибаутками. Он и тут свой вид пояснил по-особому – «И камера, и комар – к кровососущим относятся».

Феликс испытывал к нему особое чувство – многими чертами Стах напоминал и его самого эдак пятнадцатилетней давности, и ещё одного симпатичного молодого рабочего паренька, которого три года назад определили в камеру к Дзержинскому в Варшаве.

Он вообще заметил, что лучше всего чувствует себя среди простого трудового люда, особенно молодых рабочих. Тут больше простоты и искренности в общении, меньше условностей в быту, а интересы и заботы понятны и близки. Размышления и убеждения перестают быть чем-то отвлеченным, становятся кровью и плотью, приобретают силу.

Оценивая последние годы, эмиграцию, заключение, когда не мог непосредственно и постоянно жить этой простой повседневной жизнью, он прямо-таки физически ощущал, сколько сил и крепости из-за этого потерял. Их можно восполнить только из того же благотворного источника. Молодость и ее энергия вернутся – в этом был уверен. Дело не в возрасте, не в физическом здоровье, дело в душе, в желании и умении шагать рядом и вровень с этой молодежью.

Крепко обнялись они с ещё одним старым добрым товарищем, коренастым, бровастым и широкоскулым, тоже ещё не разменявшим третий десяток Эдвардом Прухняком по кличке Север. Рядом со Стасем Будзыньским он выглядел умудренным и закаленным ветераном. Впрочем, так оно и было – в партии с 1903 года, прошел и первую революцию, и ссылки, и отсидки, и школу Ленина в Лонжюмо под Парижем. Много месяцев Феликс провел с ним в одной камере Варшавской цитадели. Быстро тогда нашли общий язык. Читали, учились, беседовали. Будто совсем недавно это было. Однако уже три года минуло. Непростых три года. Тюремное время кажется непомерно длинным ровно до тех пор, пока не становится прошедшим. Обрадовала и встреча со Стасем Бобинским…

В общем, костяк у них образовался крепкий, проверенный. А всего собралось человек пятьдесят. Приняли резолюцию о единстве интересов польского и русского пролетариата, поддержке революции в России и вступлении в ряды большевиков. Закрепили на бумаге, что «на основе братского соглашения всех народов польский вопрос найдёт своё полное разрешение, и польский пролетариат, свободный и объединенный, примет участие в дальнейшей борьбе за осуществление социализма».

Затем вышли на улицу и, развернув красные флаги, с пением «Варшавянки» направились к зданию думы.

А вот Смидовичу и Обуху в это время довелось вести очень непростые переговоры с полковником Грузиновым в здании кинотеатра «Художественный» на Арбатской площади, где расположился штаб гарнизона.

Казалось, соглашение срывается. Но все изменили слова только что приехавшего из столицы офицера. Он рассказал о петроградских расправах солдат над командирами и призвал к сдержанности и разумной тактике. Теперь борьба пошла по поводу каждого параграфа и слова проекта приказа.

Совершенно обессиленный, поздно ночью Смидович приехал в Моссовет. Он ещё не закончил свой доклад, когда из штаба привезли пакет с окончательным текстом. И оказалось, что он изменен в самых важных пунктах. В частности, солдаты не могли выбирать общегородской совет.

Смидович огласил текст, пояснил смысл подлога, но тут же на него с обвинением в предательстве набросилась секретарь Пресненского комитета Мария Костеловская. Женщина отважная, но чрезвычайно импульсивная, по заданию партии жившая в Финляндии и обеспечивавшая нелегальный переход границы, а на днях руководившая операцией по захвату типографии Сытина в Москве. И она, и Землячка изначально не хотели никаких переговоров и постоянно обвиняли Смидовича, Ногина и Обуха в пособничестве соглашателям.

Дзержинскому показалось, что строгих революционных барышень раздражали не только слова и дела, но уже и сам вид и инженера, и врача – их непременные «старорежимные» костюмы с жилетом и галстуком, красный автомобиль электростанции «Общества 1886 года», регулярно подвозивший Смидовича к квартире в 7-м Рогожском переулке, к месту службы у Каменного моста и к зданию Думы.

Весь президиум Моссовета уже несколько дней работал практически без сна. При этом разногласия между левыми и «умеренными» в большевистском руководстве постоянно давали о себе знать, отнимали время и мешала делу. День и ночь без перерыва приходили делегации от рабочих, солдат, студентов и просто горожане – за разъяснениями, за помощью, а то и, наоборот, с предложением своих услуг. Каждому терпеливо растолковывали ситуацию, что-то советовали, а то и давали какие-то поручения. Но возникали все новые и новые исключительно «архисрочные дела». Революция спать не ложится.

Через неделю в ответ на приказ властей всем приступить к работе Московский комитет большевиков устроил небывалую общегородскую демонстрацию. На улицу вышло полмиллиона рабочих, безоружных солдат с флагами и транспарантами. Эта красно-серая лавина стекала с Лубянской площади на Театральную и разливалась по всему городу. В ней приняли участие и шесть тысяч поляков, причем из обеих противоборствующих партий – СДКПиЛ и ППС.

Стало ясно, что остановить такую массу уже не смогут ни приказы, ни запреты, ни пикеты, ни показные парады, проводимые полковником Грузиновым. Да ведь и Временное правительство уже отменило военный порядок управления бывшей столицей. Поставили во главе городской администрации своего комиссара – земского деятеля либерального крыла и видного масона Михаила Челнокова. Тот и недели не пробыл в должности. Успел лишь амнистировать политзаключенных, легализовать деятельность политических партий да отменить военную цензуру. А потом его забрали в Петроград руководить передачей Русского музея из ведения упраздненного Министерства по делам двора.

Назначили другого либерала, кадета, врача из дворян Кишкина, прежде уже выбранного Комитетом общественных организаций. Он пытался усилить свое влияние, объединив кадетов с эсерами и меньшевиками. Но ни Комитет общественных организаций, ни оба совета, параллельно существующих в здании Думы, тоже не хотели терять инициативы. КОО перехватил реальные распорядительные полномочия в городе, взяв на себя ответственность за бесперебойные поставки продуктов, содержание милиции и московского гарнизона.

Когда властей много, значит, по сути, их и вовсе нет. Стало казаться, что всё в городе происходит как бы само собой.

Феликс был все время в движении – в совете, на митингах, на фабриках, в солдатских частях. То на Страстной, то у Никитских ворот, то на Пресне. Его пламенным речам, их логике и твердому, решительному тону верили, за ним шли.

Это была воплощенная мечта, его стихия, его настоящая жизнь, кипучая, богатая радостями. Он был поистине неутомим, вездесущ, полон деятельной инициативы и энергии. Его воля и энтузиазм будто переливались через край, расплескивались, заражали окружающих. В яром сегодня, в буйстве революционной стихии, время суток окончательно перепуталось, и теперь уже на новый адрес сестры в просторную и светлую комнату в Успенском переулке неподалеку от сада «Эрмитаж» Феликсу удавалось добираться едва ли не к утру.

Но и сестра, и племянница замечали, что за внешней бодростью и бравадой день ото дня Феликс чувствует себя хуже и хуже. Участились приступы кашля, хрипы. Да и выступать в таком состоянии становилось все сложнее. Хотелось, очень хотелось каждый день вдыхать этот воздух революции полной грудью, но увы…

Из-за предельного истощения возникла угроза рецидива туберкулеза, подхваченного, похоже, весной 1901 года в Седлецкой тюрьме, когда целый месяц ухаживал за тяжело больным другом девятнадцатилетним Антоном Росолом. Зная, как важен для того свежий воздух, двадцатичетырехлетний Феликс каждый день на своих плечах выносил сокамерника с четвертого этажа в тюремный двор на прогулку. А сам ведь он тоже после долгих месяцев тюрьмы был не в лучшей физической форме. В результате и легкие подхватили заразу, и сердце не выдержало такой нагрузки.

И что? Опять? Вот сейчас, когда он на свободе, среди товарищей, в кипучей революционной лаве долгожданных и многообещающих дел? Что может быть глупее и обиднее!

Его снова осмотрел Обух и в результате настойчиво прописал постельный режим и лечение в лазарете, недавно организованном в загородном доме бывшего начальника московской полиции в Сокольниках. Рядом был Ботанический сад. По его заснеженным аллеям гуляли, наслаждаясь мартовским солнцем, все пациенты. В основном это были такие же, как Дзержинский, освобожденные из тюрем или вернувшиеся из сибирской ссылки соратники, больные, изможденные, часто не имевшие ни родственников, ни жилья, ни средств к существованию.

Тут уже у Феликса было время не только на отправку телеграммы и открытки, но и на более подробные письма жене:

«Москва, 18 марта 1917 г.

Дорогие мои Зося и Ясик!

Теперь уже несколько дней я отдыхаю почти в деревне, за городом, в Сокольниках, так как впечатления и горячка первых дней свободы и революции были слишком сильны, и мои нервы, ослабленные столькими годами тюремной тишины, не выдержали возложенной на них нагрузки. Я немного захворал, но сейчас, после нескольких дней отдыха в постели, лихорадка совершенно прошла, и я чувствую себя вполне хорошо. Врач также не нашел ничего опасного, и, вероятно, не позже, чем через неделю я вернусь опять к жизни.

А сейчас я использую время, чтобы заполнить пробелы в моей осведомленности и упорядочить мои мысли…

Я уже с головой ушел в свою стихию.

Твой Фел.».

Однако долго находиться в лазарете он не смог. Больничная тишина, безусловно, была иной, чем тюремная, но и она постоянно рождала жгучие волны досады. Несмотря на хворь, накопившаяся в заточении энергия срочно требовала выплеска. Мысли роились в голове. Звали к делам. Он, Феликс, нужен! Нужен там! Ну хорошо, повалялся, почитал, подлатал своё здоровье – и ладно. Казалось, он сумел загипнотизировать свой организм, заставил его, на удивление врачам, быстро справиться с болезнью и вернуться к работе.

В Сокольниках ещё сугробы, а по центральным улицам уже журчат ручьи. Правда, весна, как и революция, приносит не только радостное пробуждение жизни, но и обнажает затаившиеся под снегом мусор и грязь. Радоваться солнцу и голубому небу, конечно, хорошо, но необходимость зовет взяться за метлы и лопаты. Радость должна быть чистой.

Через неделю товарищ Дзержинский уже проводил конференцию Московской группы СДКПиЛ. Бледный и до конца не оправившийся, с палочкой, но, как всегда, сверкающий глазами, поднимающий дух высоким, срывающимся голосом, он под аплодисменты зачитывает обращение «Ко всем русским рабочим»:

– Мы, польские рабочие, объединенные под знаменем социал-демократии, обращаемся к вам, чтобы громко на весь мир сказать то, что вы уже знаете: мы с вами, товарищи. Мы с вами и теперь, как были с вами и раньше, во все время наших общих страданий и нашей общей славной борьбы 1905 года. Наши общие усилия и жертвы не пропали даром. Под мощным ударом наших и народных, солдатских рук пало навсегда царское самодержавие. Нет больше палача рабочего класса и всех народов, населяющих Россию…

Феликс смотрел в зал, на своих земляков, но видел и другие лица, тех, кто уже не мог услышать эти слова, встать в сегодняшние ликующие ряды, тех, кто положил свои жизни на священный алтарь народной свободы. Десятки, сотни лиц, за долгие годы борьбы крепко засевших в память Юзефа в тюрьмах и ссылках, на этапах и каторжных работах, у эшафотов и расстрельных стен, стывших в продуваемых насквозь, зарешеченных вагонах, месивших под звон кандалов, сквозь снег и дождь грязь сибирского бездорожья.

Все следующие дни Феликса можно было снова встретить горячо спорящим на заседаниях Моссовета, в мастерских польских железнодорожников, в казармах запасных полков, разъясняющим особенности текущего момента, цели и задачи будущей борьбы. Важно было взять власть в городе мирным путем, а для этого на выборы в Московский совет должны быть выдвинуты не чиновники и офицеры, а реальные представители трудящихся.

27 марта Временное правительство выступило с пафосным обращением за подписью министра-председателя князя Львова:

«Русский народ не допустит, чтобы родина его вышла из великой борьбы униженной и подорванной в жизненных своих силах. Эти начала будут положены в основу внешней политики Временного правительства, неуклонно проводящей волю народную и ограждающей права нашей родины при полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников.

Временное правительство свободной России не вправе скрывать истину от народа – государство в опасности. Нужно напрячь все силы для его спасения. Пусть ответом страны на сказанную правду будет не бесплодное уныние, не упадок духа, а единодушный порыв к созданию единой народной воли. Она даст нам новые силы к борьбе и приведет нас к спасению.

Временное правительство, давшее торжественную клятву служить народу, твердо верит, что, при общей и единодушной поддержке всех и каждого, и само оно будет в состоянии выполнить свой долг перед страной до конца».

Ответом на эту демагогическую и высокопарную «правду» стала сермяжная реальность – фронтовой съезд в Минске. Его участников набралось далеко за тысячу. Они прибыли прямо из-под огня, из промерзших траншей и окопов. Настроенные революционно и решительно. Программа немедленного окончания войны воспринималась на передовой куда успешнее, чем в тылу.

Среди солдат московского гарнизона, как и почти повсеместно в запасных частях, мнения были все же разные. Сказывалось традиционно сильное влияние эсеров и меньшевиков. Надо было срочно изменить этот баланс. С этой целью МК образовал специальную комиссию, поставив во главе её энергичного и популярного товарища Дзержинского.

Первым делом следовало восстановить в полках и командах крепкие ячейки большевиков и затем создать надежные отряды Красной гвардии. Отныне шинель, гимнастерка и сапоги стали для Феликса привычной повседневной одеждой. А многие его товарищи-поляки, члены РСДРП, и вовсе решили действовать изнутри. С этой целью записались в добровольцы и надели погоны.

Апрель вообще выдался бурным и противоречивым. Возвратившегося в Петроград Ленина восторженно и многолюдно встретили на Финляндском вокзале. Но буквально вслед за тем предложенные им тезисы дальнейшей борьбы многие соратники, товарищи по партии, не поддержали, отмолчались, а то и выступили против.

Лев Каменев даже опубликовал статью «Наши разногласия». И она действительно вызвала немалые разногласия в партии. Нечеткость позиций в руководстве расшатывала партию, порождала различные трактовки и слухи, играла на руку противникам. С прибытием Ильича буржуазная печать и так уже активно сеяла клевету о тайных связях вождя с Германией, о его предательстве, провокаторстве и даже шпионаже. Лично против Ленина инициировались многочисленные выступления, митинги и демонстрации. Подговорили даже раненых и инвалидов войны. Искалеченные люди в бинтах, с костылями, несчастные жертвы бойни, развязанной ради наживы капиталистов, по указке тех же капиталистов, через силу и боль шли требовать… чтобы калечили следующих, их же сыновей и братьев. Это было действительно страшное, в первую очередь своим неприкрытым цинизмом, зрелище.

Хорошо знакомый Дзержинскому по сибирским этапам Ираклий Церетели резко возражал Ленину: «Если бы власть была захвачена в первые дни, то в ближайшем будущем революция кончилась бы величайшим поражением. Расторжение договоров с союзниками повело бы нас к разгрому извне. И глубокая реакция против социализма воцарилась бы в Европе, Интернационал был бы раздавлен… Нельзя изолировать себя от всего народа и от сознательного пролетариата». Меньшевик Чхеидзе и вовсе предрекал: «Вне революции останется один Ленин, а мы все пойдем своим путем».

В ход были пущены практически все средства. Вернувшегося, причем уже не через Германию, а легально, с помощью союзников, из десятилетней эмиграции идеолога эсеров Чернова революционный Петроград встречал не менее восторженно и пышно, чем Ленина. Резкое и категорическое, порой абсолютно бездумное и эгоистическое размежевание политических сил и течений развивалось бурно и повсеместно.

В Москву вести доходили с некоторым опозданием и в различных интерпретациях. Недавние оборонческие настроения и буржуазные лозунги «Война до конца!», «Долой германский милитаризм!», «Рабочие – к станкам!», казалось, уже были окончательно вытеснены противоположными – «мира без аннексий», «приступа к мирным переговорам», «прекращения травли товарищей рабочих». Широко развернулись требования мира, земли и хлеба. При этом всё яснее становилось, что имеющееся правительство не может и не хочет ничего этого дать. Скандальная нота министра Милюкова, его клятва в верности странам-союзницам вновь разогрела страсти. Многолюдная демонстрация на Невском проспекте под лозунгом «Вся власть Советам!» закончилась кровавыми столкновениями рабочих с контрреволюционными силами…

Большевики решили, никак не оттягивая, провести городские и губернские конференции и прямо в конце апреля созвать в Петрограде первую легальную Всероссийскую конференцию. Товарища Дзержинского делегировали в качестве представителя как Московской области, а это тринадцать центральных губерний, так заодно и всех польских социал-демократов.

Глава 4

Апрельские прения

Выйдя из широких дверей Николаевского вокзала к величественному памятнику Александра III и проследовав практически через весь город на Петроградскую сторону, и Дзержинский, и недавно вернувшийся из поездки на фронт Ногин, и Смидович, и Будзыньский, и Бобинский, и другие приезжие живо обменивались наблюдениями.

Они достаточно быстро поняли, что их московская революционная суматоха все же несравнима с петроградской. Энтузиазм, жаркие споры на улицах, демонстрации, митинги, флаги, фонарные столбы, сплошь покрытые чешуёй разномастных листовок, такие же фасады зданий, трамваи, лозунги, речи, суета… Всё на первый взгляд похоже. Только в Первопрестольной многое делалось как-то осторожнее, аккуратнее, деликатнее, в старании избегать лишних потасовок и жестких конфликтов. Был у них в Москве и ещё один сдерживающий фактор – привычная оглядка на Питер, на верховную власть.

А здесь едва ли не каждый, даже на минуту взгромоздившийся не то что над толпой – над маленькой группкой прохожих, вот этой самой верховной властью себя уже и ощущал, без всякого сомнения вещал на любую тему, пыжился представиться влиятельной силой, законодателем политической моды, чуть ли не пророком.

Общественное мнение напоминало доверчивую гимназистку, раскачиваемую на качелях то одним лихим ухажером, то другим. У нее дух захватывает. А в них это рождает упоение, гордость, вожделение и пусть смутные, но вполне меркантильные надежды на будущее. Митинги на Невском вплотную соседствовали с длинными очередями к хлебным магазинам. Переполненные трамваи воспринимались каравеллами, плывшими по нескончаемому бурлящему людскому океану к новой, ещё не открытой, но загрезившей на горизонте счастливой и богатой земле.

Особняк Кшесинской в Санкт-Петербурге.

[Из открытых источников]

Перед двухэтажным гранитным дворцом императорской любимицы Матильды Кшесинской, куда с чердака Петроградской биржи труда недавно переместился партийный штаб большевиков, во множестве толпились солдаты, рабочие, студенты. На брусчатке мостовой дотлевали ночные костры. У ворот дежурили заспанные вооруженные матросы.

Москвичи предъявили свои делегатские удостоверения и прошли внутрь. Сразу бросилось в глаза, что анфилады залов, с примыкающим остекленным зимним садом, изящные и богатые альковные интерьеры балерины как-то нарочито не гармонируют с вновь завезенной, заметно более демократичной и практичной мебелью – столами, стульями, лавками. Вальяжность прежнего мира в ярком воплощении «гражданки Кшесинской» нехотя уступала суровой и напористой необходимости мира нового.

Людей внутри, казалось. было лишь немногим меньше, чем снаружи. Пока регистрировались, пожали десятки рук, знакомых и незнакомых. Со второго этажа спустился Ленин и, заметив Дзержинского, с улыбчивым прищуром подошел к нему:

– Вот вижу, товарищ Дзержинский решительно разделяет мои взгляды. Уже сменил свой либеральный женевский костюмчик на боевую гимнастерку и революционную шинель. Они, кстати, вам идут ничуть не меньше. А кому-то представляются абсолютно неприемлемыми… – На последних словах он, не теряя добродушной интонации, чуть возвысил голос и даже полуобернулся в несколько притихший с его появлением зал.

Ленинскую статью в «Правде» под названием «О задачах пролетариата в данной революции» Феликс, конечно, читал. Ее штудировали и обсуждали все московские партийцы. Многие считали крайне радикальной, но Дзержинскому, всегда ценившему реальные и скорые дела, зримые цели и конкретные задачи, она в целом понравилась. В ней была четкая, ясная оценка ситуации и достаточно подробная программа действий.

«Кончить войну истинно демократическим, не насильническим миром нельзя без свержения капитала»? Безусловно. «Переход от первого этапа революции, давшего власть буржуазии, ко второму, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства». А как иначе? Пора! Пора! «Никакой поддержки Временному правительству». И это верно! Оно себя уже слишком дискредитировало и продолжает это делать. Соответственно – «Работа по переходу всей государственной власти к Советам рабочих депутатов». Логично и воодушевляюще звучала и основная цель – «не парламентарная республика, а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху. Устранение полиции, армии, чиновничества, конфискация и национализация всех земель в стране… Переход к контролю за общественным производством и распределением продуктов… Слияние всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним…».

Вроде бы ничто не вызывало возражений, а к созданию нового, III Интернационала и сам Дзержинский призывал на Московской конференции. И предложенное слово «коммунистическая» в названии партии более определенно. Знаменем социал-демократии нынче кто только не прикрывается.

Может быть, хотелось прояснить отдельные тактические детали, но обсуждать их вот так, на ходу, в людной и говорливой гостиной он был не готов. Приехал Феликс сюда не столько говорить, сколько слушать. Многое упустил за время сидения. Потому решил быть кратким. Полушутливый тон вождя давал такую возможность:

– Конечно, Владимир Ильич. Но в Женеве альтернативой моей шляпе и костюмчику могли служить только, извините, российские каторжные одеяния. А теперь другие времена! Теперь вот Красную гвардию в Москве готовлю.

– Да, другие, совсем другие… И действовать надо по-другому. Совсем по-другому! – уже серьезным тоном произнес Ленин. – Вот об этом и будем говорить. Для этого и собрались. Кстати, как ваше здоровье-то после приснопамятной Бутырки? Вижу, палочка у вас в руках вовсе не из франтовства. И бледность, батенька, мне ваша не нравится. Может, сейчас, после конференции, самое время подлечиться чуток?

Таким же «подлечиться чуток» он и за границей провожал Феликса, который по совету знатока Мархлевского выбрал для отдыха и лечения остров Капри. Там кроме благостного климата обитала и большая русская колония. Туда раз в сутки из Неаполя ходил маленький пароходик.

Не последнюю роль в этом решении играло и соседство с Горьким. Дзержинскому удалось снять скромную комнату в пансионе неподалеку от прилепившейся к скале подобно осиному гнезду виллы «Спинола», в которой жил Алексей Максимович. Понравилась не столько комната, сколько балкон с видом прямо на море и скалы. Будто иллюстрация к любимому Мицкевичу:

Тем скалам – остаться здесь вечно,

Тем тучам – лить дождь бесконечно…

И молньям на миг разгораться…

Ладье моей – вечно скитаться.

Впрочем, дома он и не сидел, практически всеми днями пропадал у Горького на вилле или с ним же на берегу. Как-то Алексей Максимович повел Дзержинского посмотреть закат солнца с вершины горы Монте-Соляро. Теплый морской воздух и столь же теплые, продолжительные разговоры со знаменитым писателем тогда действительно быстро вернули его в строй.

Многие слова из тех бесед он вспоминал и обдумывал и в заточении, и сейчас? Говорили, что «Буревестник революции» нынче смотрит на происходящее в России без прежней романтики и, удивляя многих, посреди революционной стихии всерьез уповает исключительно на культуру и науку. Будто только они смогут спасти страну от гибели. Дзержинский пока ещё во многих делах «на новенького», надо вникать и разбираться, послушать, что говорят товарищи и в первую очередь Ленин.

Буквально через минуту разговора к ним присоединились Ногин и Смидович. Речь тут же зашла о положении в Москве и настроениях на фронте.

Ленин, чуть склонив голову, внимательно слушал, желая знать обо всем подробно, из первых уст. Задавал короткие вопросы. Затем заговорил о резолюции только что прошедшей Московской конференции. Поблагодарил за поддержку его идей. Но были и замечания, о которых он сказал прямо:

– Характеристику правительства как контрреволюционного я бы считал неправильной. С точки зрения буржуазной революции этого сказать нельзя. Но она уже окончилась. С точки зрения пролетарско-крестьянской – говорить это преждевременно. Выражать свою уверенность в крестьянстве теперь, когда оно повернуло к империализму и к оборончеству, по-моему, неосновательно. Сейчас оно вошло с кадетами в целый ряд соглашений. Поэтому я считаю этот пункт вашей резолюции политически неправильным.

А в третьем пункте вы прибавляете контроль. И кем он представлен? Чхеидзе, Стекловым, Церетели и другими руководителями мелкобуржуазного блока? Нет, дудки! Контроль без власти – пустейшая фраза. Ну, представьте, как я буду контролировать Англию? Для того чтобы ее контролировать, надо захватить ее флот. Что такое контроль? Если я напишу бумажку или резолюцию, то они напишут контррезолюцию. Не-ет, для того, чтобы контролировать, нужно иметь власть. Если это непонятно широкой массе мелкобуржуазного блока, надо иметь терпение разъяснить ей это, но ни в коем случае не говорить ей неправду. А если я заслоняю это основное условие контролем, я говорю неправду и играю в руку капиталистам и империалистам. «Пожалуйста, ты меня контролируй, а я буду иметь пушки. Будь сыт контролем», – говорят они. Они знают, что отказать народу сейчас нельзя. Без власти контроль – просто мелкобуржуазная фраза, тормозящая ход и развитие русской революции.

Беседовали уже с полчаса. Все это время рядом этаким кудрявым Санчо Панса нетерпеливо переминался Зиновьев, а с другой стороны от вождя неподвижно стоял, широко расставив ноги в тщательно начищенных сапогах незнакомый Дзержинскому худощавый, низкорослый человек в кожаной куртке, со спрятанной в черную бородку улыбкой и цепким взглядом сквозь пенсне. Почему-то пришла на ум слышанная в Сибири присказка «С черным в лес не ходи, рыжему пальца в рот не клади, лысому не верь, а с курчавыми не вяжись».

Владимир Ильич, спохватившись, отрекомендовал человеку в куртке москвичей по именам, а того представил как отважного и проверенного главу уральских большевиков товарища Якова Свердлова: «Мы с ним в переписке уже несколько лет, а встретились вот впервые».

Я. М. Свердлов за рабочим столом. 1918 г. [РГАСПИ]

Эти слова, пожалуй, можно было отнести к большей части собравшихся. Кто-то где-то с кем-то когда-то встречался, вместе боролся в подполье, создавал рабочие кружки, устраивал стачки и демонстрации, строил баррикады в 1905-м, виделся на тюремных прогулках, в ссылках, на этапах, в эмиграции, знал по партийным кличкам. Кто-то кого-то читал в партийной печати, о ком-то слышал.

Конечно, Феликс рад был встрече с давними соратниками – своим свояком Юзефом Уншлихтом, женатым на двоюродной сестре Софье, и Юлианом Лещинским. А вот, к примеру, нынешний посланец Грузии Филипп Махарадзе создавал марксистские кружки в Польше и сидел в той же Варшавской тюрьме, когда Феликс ещё был гимназистом. Встреч и разговоров было немало. Феликс понял, что при всем уважении к Ленину его нынешний план многие не одобряют или сомневаются в реальности, своевременности предлагаемых мер.

Конференция открылась не во дворце Кшесинской, а в более просторном и удобном зале расположенных неподалеку Стебутовских женских курсов, женского медицинского института. В президиум избрали Ленина, Зиновьева, Каменева, Сталина, Свердлова, Федорова.

Ленин предварил обсуждение краткой вступительную речью о том, что предвидение великих основателей коммунизма оправдалось – мировая война привела к революции. Честь начать её выпала на долю российского пролетариата, но русская революция – только часть великой международной революции.

Затем в докладе «О текущем моменте» Владимир Ильич дал расширенную и подробную трактовку уже знакомых собравшимся тезисов, обосновал и конкретизировал курс партии на подготовку и проведение социалистической революции. Говорил он живо, уверенно, по своему обычаю, всем корпусом разворачиваясь то влево, то вправо, постоянно следя за реакцией зала и как бы упреждая возможные вопросы, на некоторых моментах своих предложений останавливался подробнее, приводил дополнительные аргументы.

Встречали его слова одобрительными кивками, выкриками и аплодисментами. Но все ли были искренне убеждены? Не увезут ли с конференции свои сомнения? Не затаят ли разногласия, недоумения, которые затем непременно проявятся в делах? Они должны быть готовы четко и убедительно передать услышанное своим товарищам на местах. Причем утаить от них мысли, звучащие в кулуарах, тоже не совсем честно. Надо принципиально и открыто обсуждать все мнения.

Об этом наверняка думал не один Дзержинский, и едва докладчик закончил, он решительно поднял руку и внес предложение по порядку ведения:

– Из частных разговоров выяснилось, что многие не согласны принципиально с тезисами докладчика. Я вношу предложение выслушать доклады, выражающие и другую точку зрения на текущий момент, выслушать товарищей, которые вместе с нами пережили революцию и которые находят, что она пошла несколько по иному направлению, чем это обрисовано докладчиком.

Феликса поддержали. А Ногин тут же внес предложение заслушать Каменева в качестве содокладчика.

Лев Борисович встал. Начал, как бывалый оратор, с самого проверенного, надежного и универсального приема, с лести:

– Товарищи! Вы – самое авторитетное собрание. Вы представляете собрание, ответственное за всю будущность нашей партии, и я призываю вас наметить линию нашего поведения столь строго, столь определенно, чтобы дальнейших колебаний уже не происходило, и не надо было бы зарываться вперед и отдергивать назад.

Каменев стремился в очередной раз зафиксировать свою точку зрения, доказать, что буржуазно-демократическая революция у нас ещё не закончена, что не надо спешить – Россия никак не созрела для социалистической революции.

Но Дзержинский обратил внимание, что постоянный оппонент Ленина на этот раз держал себя скромнее, без обычного апломба, говорил без горячки, даже почти без эмоций. Его рыжая борода во время выступления если и двигалась, то по очень ограниченной амплитуде. И выражения в сравнении с его же газетными тирадами он выбирал предельно мягкие. Со стороны могло даже показаться, что он не оспаривает, а лишь уточняет и дополняет ленинские положения, как подмастерье великого, но утомленного живописца с его милостивого разрешения домалевывает какие-то фрагменты эпохального полотна.

Возможно, на его сегодняшнюю манеру повлияли активно ходившие разговоры о прошлом. Вспоминали, как в ноябре 1914 года Каменев проводил нелегальное партийное совещание с членами большевистской фракции IV Государственной думы. Участники были арестованы и преданы суду. А сам Каменев, нарушив принятую этику, тщательно выгораживал себя, заявляя, что по вопросу о войне не был согласен ни с Лениным, ни с ЦК. В итоге получил самое мягкое наказание, вызвав презрение многих товарищей.

В жизни Феликса бывали подобные ситуации, но вел он себя иначе. В июле 1905 года руководил Варшавской партийной конференцией, проходившей в лесу в Дембах Вельских. При виде нагрянувшей полиции товарищи предложили ему бежать. Он действительно мог. Но остался и был задержан вместе с большинством участников. При этом взял на себя всю ответственность за нелегальные материалы, обнаруженные полицией. Назвался Яном Эдмундовичем Кржечковским, имея фальшивые документы на это имя. Перед определением в тюрьму у него было аж две возможности бежать. Сначала это предложили солдаты, разговорившиеся с ним на тему тягот своей службы. Затем помощник пекаря вместе с хлебом прихватил одежду пекаря. Но Дзержинский ни в какую не собирался оставлять товарищей.

Каменев другой… Кто-то ещё рассказал, что всего два месяца назад из Ачинска он посылал приветственную телеграмму отказавшемуся от престола Михаилу Романову, пафосно именуя того «первым гражданином России». Это авторитета внутри партии тоже не добавляет. Закончил свою речь Каменев так:

– Построения товарища Ленина и резолюция страдают одним: рисуя в общем и целом совершенно правильно перспективу русской революции, они оставляют нас, активных политиков, без программы-минимум, без того, с чем мы должны работать сейчас, вокруг чего мы должны сплотиться. Это – великолепная программа развития революции, но без конкретных руководящих указаний для нас как активных руководителей политической партии.

Ленин, конечно, тут же возразил:

– Товарищ Каменев ловко сел на конька об авантюризме. Он утверждает, что, говоря против лозунга «Долой Временное правительство», мы проявили колебания…

При этом Владимир Ильич широко развел руки и будто бы даже добродушно улыбнулся:

– Я согласен с ним: колебания от линии революционной политики, конечно, были, и этих колебаний надо избегнуть. В чем состоял наш авантюризм? Мы желали произвести только мирную разведку сил неприятеля, но не давать сражения. Вместе с правильным лозунгом «Да здравствуют Советы рабочих и солдатских депутатов!» был дан неправильный: «Долой Временное правительство».

В момент действия брать «чуточку полевее» было неуместно. Меньшевики и К° треплют слово «авантюризм», но вот у них-то действительно не было ни организации и не было никакой линии. У нас есть организация и есть линия. Были ошибки? Да, были. Не ошибается только тот, кто не действует, а организоваться хорошо – это трудное дело.

После Каменева выступить в прениях записалось более двух десятков делегатов. Его точку зрения поддержал Алексей Рыков, партиец уважаемый, член ЦК ещё с Лондонского съезда, активный участник 1905 года, возглавлявший одно время Петербургский комитет и тоже только недавно вернувшийся из ссылки в Нарым:

– Откуда взойдет солнце социалистического переворота? Я думаю, что по всем условиям, обывательскому уровню, инициатива социалистического переворота принадлежит не нам. У нас нет сил, объективных условий для этого. А на Западе этот вопрос ставится приблизительно так же, как у нас вопрос о свержении царизма. Мы должны сделать так, чтобы дать размах началу. Перед нами стоит вопрос о пролетарской революции, но мы не должны переоценивать сил.

В этот момент кто-то из сидевших позади Феликса вполголоса заметил:

– Почему-то у нас все, кто приехал с востока, ждут революцию с запада. А те, кто вернулся с запада, считают, что она может родиться и здесь.

Не мог не принять участие в полемике и только что прибывший из туруханской ссылки Андрей Бубнов, когда-то вместе с Подвойским и Фрунзе организовавший знаменитую стачку в Иваново-Вознесенске. Он был и на Стокгольмском съезде, и на Пражской конференции.

– Я бы сказал, что буржуазная революция закончилась, а пролетарско-крестьянская в разгаре, а может быть, уже и начинается момент перехода к осуществлению своеобразных переходных форм к социалистической революции. И если сейчас создастся блок германского пролетариата с русским революционным народом, то тогда мы, может быть, поведем настоящую войну против французской и английской буржуазии.

На этих словах Андрей решительно взмахнул рукой, будто в ней находилась кавалерийская шашка и он уже вел свой интернациональный эскадрон на общего врага.

Тут из-за стола президиума встал Иосиф Сталин. Начал достаточно примирительно, короткими ясными фразами, не спеша выговаривая каждое слово. Люди уже устали, и восприятие было совсем не то, что в начале дискуссии.

– Товарищи! Разногласие – в вопросе о контроле. Правительство говорит нам: «Уничтожьте пропаганду против войны, иначе мы уйдем». По аграрному вопросу правительство также не может идти навстречу интересам крестьян, интересам захвата последними помещичьих земель. Нам говорят: «Помогите нам обуздать крестьян, иначе мы уйдем». «Необходимо наступать на противника, вдохните энтузиазм в солдат, иначе мы уйдем». И после этого предлагают контроль. Это смешно! Вот почему я предлагаю поправку Бубнова о контроле не принимать.

Всё это время Ленин сидел, чуть склонив голову набок, будто наставив чуткое ухо на говорящего, добродушно и лукаво прищурившись, изредка черкал что-то на листе бумаги.

Когда делегаты подошли к обсуждению резолюции по национальному вопросу, разногласия вновь явились нешуточные. Это было ожидаемо уже после заседании секции, разговоров в перерывах. Речь ведь шла о будущем устройстве государства. И о принятии этого устройства всем населением империи.

Доклад делал Сталин. Месяц назад в «Правде» он резко выступил против эсеровской газеты «Дело народа», утверждая, что просто неразумно добиваться для России устройства федерации, самой жизнью обреченной на исчезновение. Но сейчас, видимо, под воздействием Ильича его позиция несколько смягчилась:

– Наша точка зрения на национальный вопрос сводится к следующим положениям: а) признание за народами права на отделение; б) для народов, остающихся в пределах данного государства, – областная автономия; в) для национальных меньшинств – особые законы, гарантирующие им свободное развитие; г) для пролетариев всех национальностей данного государства – единый нераздельный пролетарский коллектив, единая партия.

Феликс с самого начала записался на выступление. Предложенная резолюция рушила всю с трудом созданную политическую линию польских социал-демократов на единение с РСДРП, его многолетнюю работу, играла на руку националисту Пилсудскому. Он твердо решил заявить об опасности расчленения не только империи, но и пролетариата, и самой революции по национальным угодьям, что могло бы привести революцию к подавлению по частям.

Дзержинский искренне поражался, как можно не замечать, что национальный и даже губернский сепаратизм уже начался. Все стали требовать автономии, а иногда явочным порядком фактически вводить ее. Великую империю могли просто растащить по норам и углам. И при этом части единого и могучего организма по одиночке окажутся нежизнеспособны. Подрыгаются в этой свободной агонии и будут кем-то с удовольствием проглочены. Не только ведь Финляндия заговорила об отделении, не только Кавказ, но и Украина, Крым. Даже Сибирь и Поволжье стали заявлять о том же.

Решив выступить, Феликс при этом испытывал не очень приятные чувства от того, что становится на одну сторону с Георгием Пятаковым. Подчас ведь бывает важно не только «что», но и «с кем». Вместе со своей гражданской женой немкой Евгенией Бош эти как бы киевляне всегда отличались непостоянством и капризным упрямством. Дзержинскому, как и всем, знававшим их в эмиграции, они запомнились именно этим. В спорах чета предпочитала не столько аргументы, сколько высокие тона. Рассорившись со всеми, они демонстративно покинули редакцию журнала «Коммунист», уехав в Швецию. А теперь чувствовалось, что Пятаков просто горит желанием дать реванш Ленину. Но начал он осторожно:

– Так как со многим мы согласны, то я позволю себе выделить только то существенное, что специально отличает нашу позицию от позиции докладчика. Социалистически организованное хозяйство должно охватывать весь мир, или достаточно большую часть мира, должно неизбежно охватить целый ряд наций. Поэтому с чисто хозяйственно-экономической точки зрения независимость наций является моментом устарелым, невозможным, отжившим. Требование независимости взято из другой исторической эпохи, оно реакционно, ибо хочет повернуть историю вспять. Иной борьбы за социализм как борьбы под лозунгом «Прочь границы», борьбы за уничтожение всяких границ, мы и представить себе в данный момент не можем.

Дзержинскому стало ясно, что Пятаков, начинавший когда-то с анархизма, снова вспомнил былые замашки – предлагал рассматривать национальный вопрос исходя из того, что победа социалистической революции возможна только одновременно во всём мире или в большинстве стран. Тут он, конечно, подставился. Это уловил и Ленин, обратившись к Пятакову как делегату Украины:

– Мы хотим братского союза всех народов. Если будет Украинская республика и Российская республика, между ними будет больше связи, больше доверия. Если украинцы увидят, что у нас республика Советов, они не отделятся, а если у нас будет республика Милюкова, они отделятся!

Приведя в пример не только Украину, но и Польшу, Ленин полностью поддержал резолюцию, озвученную Сталиным. Дзержинскому не оставалось ничего другого, как, не сдерживая своих мыслей и эмоций, выступить против них обоих:

– Товарищи, речь товарища Ленина меня не убедила: в его речи не было того ответа, какой товарищ должен был бы дать. Я скажу, что если товарищ Ленин упрекает польских товарищей в шовинизме, то я могу его упрекнуть в том, что он стоит на точке зрения польских, украинских и других шовинистов. Не знаю, что лучше. Я на эту тему совершенно не буду распространяться…

Товарищ Ленин сказал, что русские должны быть по отношению к сепаратистскому движению совершенно нейтральны, а польские социал-демократы должны с ним бороться. Какая это социал-демократическая точка зрения? Наши позиции должны быть одинаковыми. Разве интересы польского и русского пролетариата не совершенно тождественны?

Товарищ Ленин не прав, говоря, что весь польский парод, вследствие ужасного гнета русского правительства, был проникнут одной мыслью о мести москалям. Это неверно. Кто в 1905 году был в первых рядах вместе с русской революцией? Разве не польские рабочие? И разве на их знаменах была месть москалям? Этого не было. Напротив, этот период совершенно уничтожил тот национализм в умах рабочих, при помощи которого господствующие классы думали овладеть собственным населением.

Товарищ Ленин спрашивает, даем ли мы конкретный ответ, и говорит, что мы его не даем. Нет, мы даем. Наш конкретный ответ: национальный гнет может быть уничтожен только при полной демократизации государства, борьбой за социализм, сепаратистские же стремления есть стремления борьбы с социализмом. Мы конкретно высказываемся против права наций на самоопределение.

Феликс сел сопровождаемый одобрительными возгласами и хлопками и питерцев, и представителей национальных окраин. Он необычайно волновался; было заметно, что ему трудно владеть собой. Но, скорее всего, его худощавый, изможденный вид, это его волнение лишь усиливали впечатление от пылких слов.

Его тут же поддержал один из старейшин, Филипп Махарадзе:

– Национальный вопрос будет решен только при социалистическом строе. Национальное государство в настоящее время относится к прошлому, а не к будущему.

Чтобы остудить головы перед полагавшимся Сталину заключительным словом, обсуждением поправок и голосованием, был объявлен перерыв. В коридоре к Феликсу подошел Ленин, взял под руку и, отойдя в сторону от выходящих из зала, сказал, что он высоко ценит польскую социал-демократию, знает о её заслугах перед революцией и товарищ Дзержинский зря так обиделся. Он вовсе не хотел сказать что-то плохое о польских товарищах. Право – это вовсе не обязанность. Польский народ должен сам решать свою судьбу. Россия его вовсе не отталкивает, просто декларирует такую возможность.

Сталин выступил максимально примирительно:

– Обе резолюции в общем и целом сходятся. Пятаков списал с нашей резолюции все пункты, кроме одного – «признание права на отделение». Одно из двух: либо мы отрицаем за нациями право на отделение, и это надо сказать прямо, либо мы не отрицаем этого права.

Сейчас имеется движение в Финляндии, направленное в сторону обеспечения национальной свободы, имеется также борьба с ним Временного правительства. Возникает вопрос: кого поддерживать? Либо мы за политику Временного правительства, за насильственное удержание Финляндии и доведение ее прав до минимума, и тогда мы аннексионисты, либо мы за независимость Финляндии. Социал-демократия, поскольку она держит курс на социалистическую революцию, должна поддерживать революционное движение народов, направленное против империализма.

Либо мы считаем, что нам необходимо создать тыл для авангарда социалистической революции в лице народов, поднимающихся против национального угнетения, – и тогда мы прокладываем мост между Западом и Востоком, – и тогда мы действительно держим курс на мировую социалистическую революцию; либо мы этого не делаем, – и тогда мы оказываемся изолированными, тогда мы отказываемся от тактики использования в целях уничтожения империализма всяких революционных движений в недрах угнетенных национальностей.

Пятаков и Дзержинский говорят нам, что всякое национальное движение есть движение реакционное. Это неверно, товарищи. Разве движение Ирландии против английского империализма не есть движение демократическое, наносящее удар империализму? И разве это движение мы не должны поддерживать?..

После того как Сталин занял свое место за столом, посыпались многочисленные поправки. «Овсянников предлагает… Гельман предлагает… Ведерников предлагает… Лазуркин… Вычеркнуть… Снять… Поправка Герчикова… Добавление Смилги… Отклоняется… Поправка Матросова… Сокольников предлагает… Сокольников снимает… Дзержинский просит внести поправку… Отклоняется… Смидович… Ангарский… Соловьев… Брюханов… Сольц предлагает… Поправка отвергается…»

В обсуждении поправок самым активным был Свердлов. Пожалуй, эта была в основном именно его заслуга, что практически ни одно изменение общим голосованием принято не было. Прошли все ленинские тексты.

Дзержинскому ещё раз пришлось брать слово. Обсуждался вопрос о Стокгольмской конференции, где должны были участвовать социалисты всех стран. Здесь они с Лениным были заодно.

Снова, тяжело опираясь на палочку, Феликс поднялся на ораторскую трибуну и, несмотря на общую усталость, с первых же слов заставил аудиторию встрепенуться и с напряженным вниманием прослушать всю его речь. Он призвал держать курс на пролетарскую революцию и отказаться от участия в позорной дипломатической комедии предателей международного социализма.

В результате была принята резолюция в духе предложений Ленина и Дзержинского. Феликс не мог не заметить, что и в этом была немалая заслуга Свердлова. Он был на редкость деятелен, устраивал короткие совещания и встречи в перерывах, когда надо было сплотить делегатов по какому-либо из спорных вопросов, подготовлял проекты резолюций, составлял списки рабочих комиссий, успевал быть везде и со всеми. Именно он в первый день выступил с идеей разбить конференцию на шесть секций, что тоже повлияло на результат.

Перед выборами нового ЦК Ленин высказался лишь по одной из кандидатур:

– Деятельность Каменева продолжается десять лет, и она очень ценна. То, что мы спорим с товарищем Каменевым, дает только положительные результаты. Убедив его после трудностей, узнаешь, что этим самым преодолеваешь те трудности, которые возникают в массах.

ЦК был избран в составе девяти членов – Ленин, Зиновьев, Сталин, Каменев, Милютин, Ногин, Свердлов, Смилга, Федоров. Предлагали и кандидатуру Дзержинского, но он сам снял её, сославшись на слабое здоровье и необходимость лечения.

Глава 5

«Степь да степь кругом…»

Седобородый Вайнштейн, врач лазарета в Сокольниках, куда после возвращения из Петрограда вновь поместили Дзержинского, постоянно вздыхал и добродушно ворчал:

– Ну как мне проводить перкуссии, когда у вас сплошные дискуссии? Тишина должна быть в палате, покой… Это там у вас революция, а у нас должна быть эволюция. Эволюция организма. Сил надо набираться, здоровья. Иначе никакие лекарства не помогут. Лечат ведь не болезнь, а больных.

Но его увещевания не действовали. Больные постоянно собирались группками, что-то читали вслух, что-то яростно обсуждали. И каждый непременно стремился вовлечь в разговор Феликса Дзержинского. А как иначе? Он только что с Всероссийской конференции, с Лениным разговаривал, все речи слышал, все новости знает. И Дзержинский охотно разъяснял суть резолюций и лозунгов, стараясь по возможности не акцентировать тему о бывших там страстях и разногласиях. Решения приняты и для всех членов партии, не исключая и тех, кто выступал против, стали законом. Сила партии не только в числе её членов, но и в дисциплине.

Кстати, здесь, в лазарете, он снова встретился с Люциной Френкель, которую Московское бюро помощи освобожденным из заключения назначило сюда в качестве снабженца. Она почти ежедневно доставляла больным продукты, медикаменты, бельё и непременно заходила проведать Дзержинского, передавала последние новости.

А вот когда его навещали земляки, он предпочитал выходить с ними в сад. Поскольку, как и ожидал, резолюция по национальному вопросу была принята многими неоднозначно. Стали появляться предложения о создании по примеру бундовцев и пэпээсников временного Главного правления социал-демократов Польши и Литвы в России, что уже означало некоторую обособленность как от РСДРП, так и от Главного правления, действовавшего на территории Польши.

Дзержинский выступал против, неустанно разъясняя ошибочность и опасность такого пути. Это добавляло дополнительные нервы к и без того сильному физическому и моральному истощению, вызванному и обстановкой, и итогами Всероссийской конференции.

К тому же у Феликса все-таки обнаружили последствия давнего, казалось бы, вылеченного туберкулеза. Скверная это вещь – носить в себе врага, который преследует тебя по пятам. Лишь на мгновение удается забыть о нем, но потом он опять напоминает о себе. Врачи говорят, что все же можно избавиться от него при правильном лечении, хорошем питании и строгом соблюдении режима.

В результате московский комитет большевиков решает отправить товарища Дзержинского на курс кумысолечения под Оренбург. Оценив своё состояние и реальные возможности, Феликс соглашается. Когда-то лечение в Швейцарии и санатории в Закопане действительно вернуло ему прежнее здоровье.

Получив железнодорожный билет, он про себя отметил, что в этом году все важное почему-то происходит именно в первый день месяца – 1 марта освободился из тюрьмы, 1 мая легально отпраздновал традиционную маёвку не за чертой, а в самом центре города, а теперь вот 1 июня выезжает из Москвы в далекую степную лечебницу. Причём, и это тоже впервые, судьба ведет его не на север или восток империи, а гораздо южнее.

В вагоне соседом оказался симпатичный и общительный, прилично одетый молодой человек. И лицо, и одежда, и манеры выдавали в нем то, что коротко можно было бы охарактеризовать одним словом – порода. Из вещей у него был лишь небольшой кожаный саквояжик. Такой чаще всего используют земские врачи. К ним с первого взгляда и отнес его Феликс. Поздоровавшись и поместившись напротив Дзержинского, попутчик извлек из саквояжа какую-то книгу в тисненом переплете и майский номер популярного у провинциальной интеллигенции журнала «Нива», что лишний раз свидетельствовало о его просвещенности.

Феликс тоже внешне вполне соответствовал попутчику, поскольку отправился в дорогу не в ставших привычными гимнастерке, шинели и сапогах, а в гражданской одежде, которую достала заботливая сестрица, – рубашке, галстуке, костюме и легком пальто. Благообразности добавляла и палочка, на которую он слегка опирался при ходьбе.

А в чемоданчике среди самых необходимых вещей были бумага и тетрадь для заметок. Дзержинский давно привык фиксировать свои наблюдения и мысли. Делить одиночество с дневником было проще и полезнее. Даже на этапах в Сибирь умудрялся вести записи на папиросных листах бумаги тоненьким карандашом и мелким почерком, стараясь вместить как можно больше на крошечном пространстве бумаги. А потом зашивал её в арестантский халат в самом низу, в рубец, чтобы при обыске не заметили.

В чемоданчике у него, как и у соседа, тоже был небольшой томик. Так что познакомились они быстро.

С профессией Василия Беклемишева, так представился спутник, Дзержинский ошибся, но ненамного – не врач, а земский агроном. Всего два года, как, получив диплом, вернулся с бурных ныне берегов Невы на тихие берега Суры в родную Пензенскую губернию. Ещё и двадцати пяти нет. Аккуратненькие юные усы, бородка, голубые глаза, располагающая улыбка.

– Хорошая у вас фамилия, – так, ради поддержания разговора, заметил Дзержинский. И как выяснилось, вот тут уж явно «попал в яблочко». Собеседник просто расцвел:

– Да, предками мне действительно можно гордиться. Род наш древний. И бояре, и воеводы, и послы в нем бывали. Причем не только мужчины, но и женщины ради славы российской постарались. Мать князя Пожарского Ефросинья Федоровна из Беклемишевых. И матушка Михаила Илларионовича Кутузова Анна Илларионовна тоже нашего рода. А мой тезка Василий Беклемишев в 1667 году государю Алексею Михайловичу текст Андрусовского договора привез. Вы ведь поляк, Феликс Эдмундович? Дворянин? Вам этот договор, конечно, тоже известен?

– Естественно, – кивнул Феликс. Даже если бы он назвался, к примеру, Ивановым, а не Дзержинским, акцент, без всякого сомнения, выдал бы тайну его происхождения.

Ему все больше и больше нравился этот искренний и открытый, хотя и полный внутренней гордости отпрыск старинного рода. Действительно, каждому польскому шляхтичу памятны то перемирие, заключенное в деревушке под Смоленском между Русью и Речью Посполитой, и сам договор, по которому граница по Днепру легла, надолго разделив Левобережье и Правобережье. Поляки отдали России Смоленск и Чернигов, а Россия отказалась от земель, захваченных в Литве. Вскоре после него и Киев русичи выкупили, дай Бог памяти, за 146 тысяч рублей, кажется. А казаков украинских к этим переговорам и вовсе не допустили.

Когда Василий узнал цель путешествия собеседника, то даже развел руками. Выяснилось, что его отец Алексей Севастьянович несколько раз ездил за тем же, только под Самару, брал сына и потому кумысолечение Василию хорошо знакомо. Он тут же рассказал, как они с батюшкой познакомились там с графом Львом Николаевичем Толстым, который тоже постоянно наезжал кумыс пить, даже усадебку небольшую прикупил.

– Там это дело хорошо и давно поставлено. Причем значительно гуманнее, чем в древности, – тут он снова продемонстрировал свою широкую улыбку. – Ведь, если верить Геродоту, древние скифы тщательно оберегали секрет изготовления кумыса. Желаешь заняться этим, месить кобылье молоко в деревянной кадке – никто не против, но будь готов, что глаза тебе предварительно выколют.

Но их зрячие наследники меж тем первую, заметьте, первую в мире кумысолечебницу открыли больше полувека назад в сельце Богдановка Самарской губернии. И почти тут же аналогичные появились у соседей – в Уфимской и Оренбургской… Эффект, скажу я вам, действительно потрясающий! Это ведь не только кумыс, но и степь, воздух! Вам можно позавидовать. Бледность вашу кумыс быстро смоет. Румяный назад поедете. Знаете, как Аксаков, тоже любитель кумыса, это описал? «Весною, как только черноземная степь покроется свежей, ароматной, сочной растительностью, а кобылицы, отощавшие за зиму, нагуляют жир, во всех кошарах начинается приготовление кумыса. И все, кто может пить, от грудного младенца до дряхлого старика, пьют целительный, благодатный, богатырский напиток…»

«Вот оно, классическое гимназическое образование, – усмехнулся про себя Феликс, – агроном цитирует и Геродота, и Аксакова, размышляет о кумысе и власти, читает в дороге Надсона (он уже успел заметить надпись на томике соседа)».

Но прочувственно и смачно произнеся последнюю фразу, Василий вдруг как-то помрачнел и добавил:

– Правда, вот что вы застанете там нынче – это вопрос… Я слышал, что многие прежние хозяева лечебниц уже продали их и уезжают вместе с докторами…

– Отчего же так?

– Боятся, – односложно ответил Беклемишев, вздохнул и отвернулся к окну, за которым нескончаемой чередой бежали вдогонку за поездом берёзы, будто на смотринах хвастаясь своей яркой свежей листвой.

– Чего боятся?

– Да приблизительно того, что я наблюдаю у себя под Пензой. У нас одними из первых созвали губернский крестьянский съезд, постановили конфисковать помещичьи земли, а весь инвентарь передать в общественное пользование.

– Ну так что ж тут плохого? Разве они не имеют на это право?

Дзержинский, не чувствуя сил говорить самому, с удовольствием слушал и потому решил расшевелить вдруг переставшего быть словоохотливым собеседника. Ему интересно было выяснить из первых уст у него, агронома-практика, что творится ныне на селе, на земле. Причем то, что ни из Петрограда, ни из Москвы не разглядеть. А то на конференциях и съездах кто только не выступает от имени крестьянства.

– Да нет, почему же? – качнул русой головой Василий. – Вполне имеют. Я хоть и дворянин, но не помещик. Да и где они, помещики? Тех-то, описанных Тургеневым и даже Гоголем, вовсе не сохранилось. Всё в залоге да аренде. Мне от отца остался дом с флигельком и сад. И библиотека, которую три поколения Беклемишевых собирали. Вот этот сад, куда я в детстве выпрыгивал прямо из окна, который что-то ласково шептал мне по ночам, собственно, и сделал меня агрономом.

Но я о другом. Революция… Перераспределение собственности… Каждому по труду… Я вовсе не против! Земля, скот, инвентарь принадлежат крестьянам. Большевики им это на губернском съезде четко разъяснили. А вот про усадьбы, видимо, забыли. Или решили, что весь этот ампир, классицизм да барокко – теперь одна морока, наследие чуждого режима… Вот и горят по ночам особняки, вместе с барскими книжками да масляными картинками на стенах… Ну мебелишку ту ещё растаскивают по избам, рамы как-никак золоченые, кое-что ещё годное на растопку прихватывают…

– Об этом писал ещё Мицкевич, – грустно заметил Феликс и процитировал:

А ты, земной артист!.. Что все твои творенья,

Картины, мраморы, глаголы, песнопенья?

И жалуешься ты, что дольняя толпа

Для пониманья чувств и дел твоих тупа!

– Знаете, я не против революции, справедливости, равенства людей и в студенческих протестах в Питере тоже участвовал, – продолжил Беклемишев. – Хотя, признаюсь, ни в одну партию и не вступал. Царь отрекся, и что? Вот Временное правительство только что прислало к нам заказ на изготовление лаптей для армии с пометкой «в неограниченном количестве». Про них народ ведь как говорит – сидел в Петербурге один самодержец, а сейчас двенадцать! Никто их не слушает. Но такая вольница может далеко зайти, очень далеко. Просто погубит Россию…

Тут Василий взглянул прямо в глаза собеседнику и четко, твердо и убежденно произнес:

– Я так думаю – власть, любая власть, пусть и народная, тоже должна быть властью. Порядок должен сменяться порядком. Не умеешь – не берись! А иначе Россия запылает и кровью зальется. Ровно двести пятьдесят лет назад по приказу Стеньки Разина, как в рапорте донесли, «воровские казаки воеводу, Семена Беклемишева, ограбили без остатку, руку ему, Семену, чеканом порубили и плетьми били». И что, за три столетия ничего не изменилось? Ничему не научились? А книг сколько написали о будущем народном счастье? Ну да ладно, вы лечиться едете, вам волнения эти вовсе ни к чему. Кстати, не хотите ли глянуть свежую «Ниву»?

Слушая своего взволнованного собеседника, Феликс вспоминал Плеханова на Стокгольмском съезде. Он тогда доказывал, что крестьянин – бунтарь, жжет помещичьи усадьбы, но затем сейчас же готов упасть на колени перед царем-батюшкой, что он раб и государственник, что мы ни за что об руку с ним не дойдем до действительно последовательно революционного правительства, что еще меньше можно надеяться на какие-то просветы в сторону социализма.

Дзержинский поколебался, вступать ли в полемику, но после стольких бурных обсуждений на недавних конференциях, а потом и в лазарете, честно говоря, устал. Говорить спокойно на эти темы он тоже не умел. А самочувствие было пока не то. После нескольких фраз могло начать першить в горле, явится кашель и боль. Испугаю ещё… Да и есть ли смысл? В словах своего молодого собеседника он почувствовал близкие ему самому нотки стремления к справедливости, к добру и миру. Без порядка этого не бывает. А потому решил воспользоваться любезным приглашением и взял в руки журнал. Путешественников во все времена выручали беседа и чтение.

На первой странице броская реклама: «ЗАЁМ СВОБОДЫ. 1917 год. Облигации приносят 5 процентов годовых, уплачиваемых два раза в год, начиная с 1922 года. До 16 марта 1927 года не будет приступлено к досрочному погашению…» А рядом почему-то фото статуи из Нью-Йорка. Видимо, как доказательство того, что свобода бывает исключительно взаймы или в кредит. Деньги-то желают взять сейчас, а отдавать кто будет? Правительство-то временное, а замахнулось далеко. Вот соседняя реклама куда надежнее, не сдержал улыбку Дзержинский: «КРУПНЫЙ ЗАРАБОТОК КРУГЛЫЙ ГОД от вязания чулок и носков».

Что там дальше? Крупные портреты Верховного главнокомандующего генерала от кавалерии Брусилова и Половцева, только что назначенного вместо Корнилова главнокомандующим Петроградским военным округом, очерк о министре юстиции Александре Керенском. Он, кстати, земляк Владимира Ильича, тоже из Симбирска, кажется, даже в одной гимназии учились. Но Ленин о нем как политике крайне невысокого мнения, считает демагогом и шутом.

Вот еще одна фотография из Америки. Смешная. С подписью: «Служащие отеля «Балтимор» обучаются на крыше дома маршировке и строю». Да уж, на крыше отеля «Балтимор» союзнички могут победить кого угодно, это точно. А в сырых окопах там пусть русские и поляки гниют…

На следующей странице нашлась любопытная по цинизму точка зрения, взятая «Нивой» из английских газет: «Новое русское правительство формирует свои военные цели несколько иначе, чем западные союзники. Однако эти различия лишены существенного значения. Декларация русского правительства в пользу мира без аннексий и контрибуций на первое место выдвигает принцип свободного самоопределения народов и обязывает Россию сражаться за свободу Бельгии и Польши. Достижение этих целей будет равносильно решительному разгрому Германии». Вот так! А Львовы, Гучковы и Милюковы вместе с Керенским им подыгрывают.

С интересом прочел статейку «НОВАЯ НАРОДНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»: «Изменение существовавшего у нас до сих пор самодержавного строя вызовет расцвет свободной русской литературы. Русский читатель сумеет ознакомиться с новыми сокровищами русской свободной мысли. Появятся новые слова, новые имена, новые названия, которые до сих пор можно было произносить с опаской. Читателю, кто бы он ни был: священник, офицер, солдат, рабочий, ремесленник, приказчик и т. д., – нужно сейчас такое руководство, где он мог бы почерпнуть сведения, до сих пор не имевшие возможности получить доступ вследствие гнета полицейской и бюрократической цензуры. В энциклопедию войдут биографии всех борцов за свободу, программы всех партий, обзор революционного движения во всех странах, избирательные системы, сведения из политэкономии, рабочего законодательства. Кроме того, в энциклопедию войдут биографии всех слуг реакции и тиранов, ибо народ должен знать не только своих друзей, но и врагов. Сюда войдут и биографии разных «старцев» типа Распутина, клевретов, придворных «шептунов».

С ещё не прошедшей до конца тюремной жаждой печатного слова, наложившейся на дорожную скуку, Дзержинский пролистал почти весь журнал. Дошел до занимательного раздела – задачек, ребусов, криптограмм. Но тут одна из задачек вдруг снова заставила вернуться к услышанному от молодого агронома и к выступлению Ленина по земельному вопросу:

«Два брата получили от отца участок земли площадью в 27 десятин, имевший форму прямоугольной трапеции, параллельные стороны которой относились как 23 к 7. Желая разделиться, братья стали обсуждать вопрос, где следует провести границу, и остановились на том решении, при котором оказалось возможным разделить на две равные части. Предлагается определить на чертеже, как проходило это размежевание». Да… «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги…» Жизнь не чертеж. Тут и брат на брата за землю может с вилами пойти.

Чтобы отделаться от тяжелых мыслей, Феликс решился взяться за криптограмму. Она курортнику сподручней. Все просто – заменяй циферки буковками и получишь… Что? А вот что:

В чем счастье?..

В жизненном пути,

Куда твой долг велит идти,

Врагов не знать, преград не мерить,

Любить, надеяться и верить.

Стало быть, получишь знакомые стихи Аполлона Майкова. После его оптимистического завета да под мерный стук колес хорошо дремлется…

Вокзал Оренбурга оказался просторным и светлым. Центральное здание, украшенное снаружи полуколоннами, балконом и лепниной, за счет башенок, напоминающих традиционные головные уборы жителей степей, и больших стрельчатых окон выглядело выше, чем на самом деле. А по бокам к нему присоединились совсем свежие двух- и трехэтажные крылья.

Ворота в Азию представали этаким сочетанием европейской классической выспренности и строгости с мягким простодушным восточным колоритом. Высокие потолки поддерживались изящными чугунными пилястрами. Но сейчас задуманные чинность и порядок были нарушены небывалым нашествием пассажиров. Поездов стало меньше, а ищущих лучшей жизни, с чемоданами, узлами и котомками, больше. С трудом пробивающегося наперекор толпе Дзержинского не покидало ощущение, что открыты эти азиатские ворота исключительно в одну сторону.

Едва отъехав от суетящегося вокзала и на контрасте почти безлюдного города, Феликс почувствовал всю прелесть Сакмарской степи. Ему почему-то мнилось, что вот сейчас он попадет в застойную и знойную воздушную сушилку, в которой постоянной животной заботой будет поиск прохлады. И уже никакой кумыс не спасет его от участи героя не раз слышанной в Сибири русской песни про «степь да степь кругом»:

И, набравшись сил,

Чуя смертный час,

Он товарищу

Отдавал наказ…

Однако все оказалось совсем не так. Солнце действительно пригревало, но его сдерживал свежий и мягкий, будто бархатный ветерок, позволявший поистине наслаждаться каждым глубоким и свободным вдохом. Буквально чувствовалось, как эта ароматная воздушная микстура обволакивает твои легкие и они полностью начинают оправдывать свое название, придавая абсолютную невесомость дыханию.

В давней ссылке в село Кайгородское на границу Пермской и Вологодской губерний было уж куда хуже. Вокруг была не степь, а сплошные леса и болота. Летом жара под сорок градусов, миллион комаров – без сетки не выйти, не то что окно открыть. А тут… тут – просто рай степной.

Лечебница «Джанетовка», названная так по имени племянницы основателя английского доктора Каррика, представляла собой обширную территорию, обнесенную каменным забором. Внутри – несколько десятков отдельных бревенчатых домиков с небольшими террасами для больных и общими строениями – курзал, кумысная, баня с ванной и душем и даже солярий для солнечных ванн, кухня, пекарня, прачечная, конюшня, ледник…

Меблировка комнат оказалась предельно проста, что понравилось отвыкшему от излишеств Феликсу, – кровать, письменный стол, ещё один маленький столик и шкаф. На террасе – топчан с сенником «для лежанья», стол и шезлонг. Все комнаты больных соединялись электрическими звонками с помещениями для прислуги, которой, как рассказали завсегдатаи, раньше было больше.

Питаться можно было как у себя, так и в курзале. Меню являлось тоже не менее важной частью оздоровительного процесса и потому отличалось размеренностью, умеренностью и пользой – утренний чай или кофе с хлебом, маслом и яйцами плюс ещё завтрак из двух блюд, затем дообеденный чай и, наконец, обед из четырех блюд. А вот вечером только чай. Все было свежее – вода для питья добывалась из родника, куры, индюшки, яйца и масло привозились из соседних деревень. Так Феликс не ел давно. Уже на второй день мелькнула мыслишка: «А ведь возвращаться придется в том же костюме, разве что жилетом можно пожертвовать».

Ну и, конечно, главное – кумыс. Вкус его Феликсу поначалу не понравился – будто бы скисшее молоко с шампанским смешали. Но потом проявились в нем какие-то травные нотки, даже дымок костра.

Приноровился, привык. Впрочем, в этом он был неприхотлив. Испытал на себе всякую пищу и стал воспринимать её как необходимую данность или данную необходимость. Вот разве что к ненавистной с самого детства овсяной каше так и не смог привыкнуть. А кумыс, как пояснили, начинать пить надо понемногу, постоянно наращивая дневную дозу до шести шампанских бутылок. Хотя азарт некоторых старательных больных простирался и до десятка целительных сосудов в день. Потенциал стада лошадок специальных киргизских и башкирских пород, которых доили под навесом, был вполне достаточным.

Когда Дзержинский узнал, что наследник доктора Каррика в первый год войны продал «Джанетовку», вспомнил слова Беклемишева. Но печальных последствий смены хозяина пока не ощущалось. Видимо, купивший лечебницу местный купец Брагин старался поддерживать репутацию. Даже журналы и газеты для лечившихся продолжал выписывать. Пусть доходили они сюда с опозданием, но Феликс все равно внимательно изучал их, делился своим мнениям о происходящем в письмах товарищам, делал заметки в дневнике.

За первую неделю он несколько отдохнул, выспался и, привыкший просыпаться рано, уже нередко выходил в ковыльную степь встречать восход. Горизонт здесь был ровный и чистый. Предгорья Урала далеко – ни холмов, ни лесов, будто скатерть, на которую кто-то с утреннего похмелья неосторожно пролил бокал вина.

Обратил внимание, что привычной утренней росы здесь нет, хотя узенькой ленточкой по ковру трав и протекает неподалеку речушка Янгиз. Поделившись своим наблюдением с врачом, услышал в ответ, что действительно росы тут не бывает и это как раз одна из причин особой целительности здешнего воздуха.

А вечером, наблюдая с террасы степное безоблачное закатное небо, он вспоминал Альпы, озеро и город внизу при заходе солнца… Блеск пурпура вечерней зари, потом ночь, туман, встающий над долинами… Где-то там сейчас его семья… Не получая ни слова в ответ, он снова выписывал на листе: «Дорогая Зося моя!..» – и посылал в далекую Швейцарию короткий рассказ о прожитом дне.

Мысленно и сам отправлялся туда, откуда когда-то, озаренный любовью и недолгой надеждой, писал своей единственной страстно и нежно любимой Сабине: «Увидел новую прелесть моря, неба, скал и деревьев, детей итальянской земли… В душе пропел тебе благодарственный гимн за слова твои, за боль и муку твою, за то, что ты такая, какая есть, что ты существуешь, за то, что ты так мне нужна.

Мне всегда казалось, что я тебя знаю, понимаю твою языческую душу, страстно желающую наслаждения и радости. Ты внешне тихая и ласковая, как это море, тихое и глубокое, привлекающее к себе вечной загадкой. Море само не знает, чем оно является, – небом ли, которое отражает золотистые волны, звездой ли, горящей чистым светом, или солнцем, которое сжигает и ослепляет. Или оно – отражение той прибрежной скалы, застывшей и неподвижной. Но море отражает жизнь. Оно само мучится всеми болями и страданиями земли, разбивает грудь свою о скалы и никак не может себя найти, не может познать, потому что не в силах не быть самим собой. Вот такая и ты… Я хочу быть хоть маленьким поэтом для тех, которым жажду добыть луч красоты и добра».

Нежданный разлад с Сабиной приблизил Феликса к Софье Мушкат. После тюрьмы она тоже оказалась за границей и откровенно увлеклась этим молодым и симпатичным, но уже уважаемым среди эмиграции отважным революционером. Они вместе разбирали партийные документы, изредка гуляли. И он не заметил, как тоже проникся симпатией к Софье. Недаром её подпольная кличка была Чарная. Довершило все недельное августовское путешествие в курортный Закопане. Снова горы и озера… А в ноябре в краковском костеле Святого Николая на улице Коперника состоялось венчание «Феликса, 33 года, по профессии журналиста, и Софьи, 27 лет, магистра музыки».

Прямо накануне свадьбы он вдруг получил отчаянное письмо от одумавшейся и все ещё любящей Сабины, затем ещё. Ответил:

«Я не мог написать, что перестал любить, потому что если бы я это написал, то должен бы также написать, что люблю, что Вы были и есть мыслью моей, любовью моей… Без размышлений, без слов любви и без любви самой я женился и без слов отдался воле той, которая помогала мне в работе… И я совершаю подлость только в отношении жены, когда пишу Вам мою страшную правду, когда не говорю ей ничего о себе, ничего о любви… Я подавлю и вырву мою любовь к Вам – может вместе с сердцем вырву… Моя жена мне товарищ и друг».

Выписка о бракосочетании 10 ноября 1910 г. Ф. Э. Дзержинского и С. С. Мушкат в храме Святого Николая в Кракове. [РГАСПИ]

Нынешнее его семейное счастье едва ли напоминало бурное и прекрасное своей переменчивостью южное море. Оно скорее ассоциировалось вот с этой степью, тихой, неяркой, бескрайней, впитавшей в себя небесный покой и солнечное тепло и дарящей все это своим немногочисленным и суровым обитателям. Море отражает жизнь, а степь – вечность и покой. Но, впрочем, и в степи подчас бывают ураганы. Спустя несколько лет весть о свадьбе Сабины вновь на некоторое время вывела его душу из равновесия.

Необходимый курс лечения составлял шесть недель. На этом настаивали врачи. Чувствовал он это и сам. Организм восстанавливался, но медленно. Надо было взять себя в руки, смириться и выполнять все предписания врачей. Революции и партии он нужен здоровым.

Когда-то он мечтал подобно Горькому устраниться на некоторое время куда-нибудь в пущу, в степь, в деревенское затишье, подальше от аргусового глаза стражей порядка. И вот пожалуйста – степь, затишье, избушка… Но мысли-то все были там, в Петрограде, где в эти дни проходил I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, делегатом которого Дзержинский вообще-то был избран и даже, как выяснилось из очередного послания, заочно стал кандидатом в члены ВЦИК.

Переписку он здесь вел активную. Письма из Москвы и Петрограда доходили, а вот от жены и сына вестей не было. Он им отправил уже несколько безответных посланий и потому заметно беспокоился.

Буквально кожей он в своей тихой степной избушке ощущал все перипетии и даже подводные мотивы столичной борьбы – ликвидаторы, плехановцы, оборонцы, народники… Старался тщательно следить за всеми событиями в России, Польше, Германии, в РСДРП и в СДПиЛ, анализировать возможные последствия тех или иных шагов. В его голове постоянно крутились планы укрепления партийных рядов, объединения с той частью ППС, которая разошлась с Пилсудским и, объявив себя «левицей», провозглашала пацифизм, участвовала два года назад в Циммервальдской конференции и в прошлом году в Кинтальской. Их возглавлял его тезка и старший товарищ Феликс Кон, приехавший в Россию в одном вагоне с Лениным и пока недостаточно определившийся с кем быть – мог примкнуть и к социал-демократам, и к Бунду.

В Социал-демократической партии Польши и Литвы еще семь лет назад произошел серьезный раскол, в результате которого образовались две почти самостоятельные группы: «жондовцы» (правленцы) и «розламовцы» (раскольники). Лидерами первых были Роза Люксембург, Ян Тышка и Дзержинский. А вторых – Якуб Ганецкий, Карл Радек и Иосиф Уншлихт, которые в поисках авторитетной опоры значительно более сблизились с Лениным. Разногласия постепенно смягчились, но далеко не во всем. И сейчас так сложилось, что в столице, в гуще событий, остались только вожди «розламовцев» и, естественно, старались позиционировать себя выразителями настроений всей польской социал-демократии.

Дзержинский слал из Оренбуржья тщательно продуманные руководства для соратников. Может быть, не всегда хватало информации, которую он настоятельно требовал от своих адресатов, но зато не было недостатка во времени для анализа событий, поступков и слов политиков:

«Одновременно я посылаю в Петроград письмо дословно следующего содержания: «Сейчас я получил из Москвы письмо о проекте создания временного Главного правления в России. Я должен протестовать против этого проекта – он неприемлем для нас. Мы не можем брать пример с подобного рода действий ППС и Бунда. Наша принципиальная позиция находится в резком противоречии с этим проектом. В России мы не можем вообще иметь Главного правления, следовательно, и временного. Мы могли бы иметь здесь Главное правление, если бы мы являлись партией. На самом же деле мы являемся здесь органической частью РСДРП, будучи слиты с ней территориально. Характер нашей организации является вспомогательным – организационно-агитационным.

Если бы мы могли послать в Стокгольм делегатов лишь от имени Главного правления, а не от имени групп или их Исполнительного комитета, то мы должны были бы обратиться в ЦК (с просьбой), чтобы в состав его делегации были включены наши товарищи, юридически – члены делегации РСДРП, а политически и морально – делегаты СДПиЛ. Это, кажется, все, что я могу сказать по этому вопросу.

«Правду» и «Социал-демократ» я не получил, только – «Известия», «Трибуну» и воззвание левицовцев. «Трибуна», к сожалению, очень суха. Рассердило меня заявление «От редакции», что наша газета «пойдет по следам «Нашей Трибуны». Таким образом они делают из «Трибуны» орган «розламовцев». Эти прохвосты не обладают ни капелькой такта и в дальнейшем хотят быть вредителями.

Совместные выступления с левицей, которые были возможны в свое время в Польше, – возможны у нас лишь путем присоединения их к большевикам и, поскольку они не присоединяются, необходимо с ними бороться, ибо теперь в период революционной борьбы – кто не с нами, тот против нас. Отношение к Ленину и партии здесь не может быть одинаковым с прежним отношением нашей партии в стране. Здесь такая позиция была бы расколом, ибо здесь во время революции большевики – это единственная активная с.-д. организация пролетариата, и если бы мы были вне ее, то оказались бы вне пролетарской революционной борьбы.

В польском вопросе сегодня наша позиция единая – против лозунга независимости Польши.

Я вернусь, к сожалению, в первых числах июля – хочу набраться сил, чтобы потом пойти на всех парах.

Крепко обнимаю Вас

Юзеф».

Ситуация в России осложнялась и меняющимся положением на театре военных действий. После неудачного июньского наступления русской армии в Галиции теперь началось австро-германское контрнаступление.

Вести из Петрограда приходили все более волнующие – к многочисленным протестам, забастовкам и демонстрациям присоединились вооруженные моряки и солдаты, на улицах перестрелки, правительство затаилось в Мариинском дворце, восставшие идут к Таврическому, к особняку Кшесинской, требуют, чтобы их выступление возглавили большевики, а те, считая, что еще не время, пытаются уговорить массы действовать исключительно мирно, для наведения порядка к Петрограду двигаются верные части с фронта… Захвачен особняк Кшесинской… И это все уже позавчерашние новости. А сегодня там что? Какое уж тут спокойное лечение!

Еще через несколько дней последовало правительственное постановление: «Всех участвовавших в организации и руководительстве вооруженным выступлением против государственной власти, установленной народом, а также всех призывавших и подстрекавших к нему арестовать и привлечь к судебной ответственности, как виновных в измене родине и предательстве революции».

Составить какую-то более-менее целостную и объективную картину по доходившей до провинции питерской и московской прессе было не просто. Она работала как гоголевские Бобчинский и Добчинский: главное – опередить конкурента и взахлеб сообщить что-то невероятное. «Петроградская газета» сообщала, что Ленин бежал к морякам Кронштадта. «Газета-копейка», ссылаясь на «безусловно достоверный источник», заявляла: «Ленин в настоящее время находится в Стокгольме». «Биржевые ведомости» в свою очередь утверждали, что из Стокгольма с помощью «небезызвестного Ганецкого-Фюрстенберга» он уже перебрался в Германию. Но вот чуть позже газета «Живое слово» рисует другую картину, более правдоподобную: «Ленин живет всего в нескольких часах езды от Петрограда, в Финляндии. Известен даже номер дома, в котором он живет. Но арестовать Ленина, говорят, будет не очень легко, так как он располагает сильной охраной, которая прекрасно вооружена».

Вскоре дошли вести о новом правительстве во главе с Керенским, который сразу же громогласно и самоуверенно заявил: «Фундаментальная задача – защита страны от разрушения и анархии. Мое правительство спасет Россию, и, если мотивы разума, чести и совести окажутся недостаточными, оно добьется ее единства железом и кровью».

Вот тебе и «хвастунишка Керенский», как называл его Ленин.

Занявший пост министра внутренних дел Ираклий Церетели личным распоряжением бессрочно запретил в Петрограде «всякие шествия и уличные сборища». Ему и Керенскому было предоставлено право закрывать печатные издания. Была восстановлена военная цензура и узаконены досудебные аресты.

Да, да, это был тот самый борец за свободу Ираклий Церетели, вместе с которым Феликс прошел и Александровский централ, и сибирские этапы… То, что он был против сепаратного мира с Германией, против «апрельских тезисов», в конце концов можно было и понять, и простить. На том самом I съезде Советов, на который был избран, но не смог присутствовать Дзержинский, произошла очная перепалка Ираклия с Ильичом, о которой Феликсу рассказали в письме. На безапелляционное утверждение Церетели «В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место» Ленин ответил: «Есть!»

И Феликс тоже верил, что небольшая, но идейно сильная горсть людей объединит вокруг себя массы, даст им именно то, что им не достаёт, что оживит их, вселит в них новую надежду, рассеет страшную атмосферу недоверия и жажду кровавой мести, которая обращается против самого же народа.

Церетели осуждали и за то, что недавно вместе с буржуем Терещенко он руководил делегацией Временного правительства, признавшей автономию новоявленной Украинской Центральной рады. Эта делегация без согласования с правительством пошла на отчуждение от России исконных юго-западных губерний. В знак протеста из власти ушли кадеты.

Как все-таки легко из революционеров стать либералом, а там и реакционером. А уж о патриотизме и говорить нечего. Вспомнились строки Адама Мицкевича:

Вечных изгнанников ждёт лишь гонение.

К худу ль, к добру ль, – всё зависит от случая,

Сблизит нас вновь ко всему отвращение,

Свяжет нас дружески ненависть жгучая.

Когда-то юный Феликс люто ненавидел кровавую царскую империю, желал её кончины любыми способами, желал свободы для Польши и Литвы. Но теперешняя Россия становилась реальным олицетворением этой свободы, и достичь её можно и нужно только в могучем единстве. Так что Wolnosc, Rownosc – это безусловно, но вместо Niepodleglosc – Jedność![1]

Самое страшное, что видел он в жизни, – это предательство. Именно из-за предательства попадали в тюрьмы, шли на каторгу и погибали лучшие из борцов за светлое будущее. На провокаторов он насмотрелся, люто ненавидел их, научился почти безошибочно распознавать их повадки. С падением царского режима они никуда не делись. Ничтожными и продажными людьми успешно пользуется любая антинародная власть. Они сейчас затаились, притворились «своими», чтобы в нужный момент, найдя нового выгодного хозяина, снова исполнить свою мерзкую крысиную миссию. Такова их сущность. Предательство не бывает одноразовым, оно проникает в кровь, в суть человека.

Дзержинский уже считал дни и часы до окончания курса. Жеребячьего восторга от кумыса, как некоторые здешние постояльцы, не испытывал, но после лечения действительно чувствовал себя намного лучше и решил безотлагательно вернуться в Москву. По его твердому убеждению, окончательное выздоровление наступит, только если дать активный выход накопленной энергии.

В Успенском переулке у Ядвиги его ждали сразу несколько открыток и писем жены. У них все было нормально, в том числе и особо беспокоившее Феликса здоровье шестилетнего Ясика. К сожалению, его рождение в тюрьме и почти сразу наступившая длительная разлука с матерью сказались на его психике. Хорошо, что помог известный педагог Януш Корчак, устроив ребенка в частный приют для младенцев пани Савицкой. Все еще слабенький, он начал ходить только в два года, долго не говорил, страдал сильными мигренями, вызванными серьезным недостатком зрения. Но постепенно его самочувствие улучшается.

Едва успокоившись за свою семью, Феликс получил трагическое известие, заставившее снова пуститься в дорогу: в их родном Дзержинове убит старший брат Станислав.

Глава 6

Горькое прощание со сказкой

Всего год назад из тюрьмы он писал навещавшему его брату: «Я хотел бы с тобой иначе повидаться, и я надеюсь, что придет время, когда можно будет и мне быть у нас в деревне, и мы съедемся там, и снова услышу шум нашего бора, и тогда мы отведем души. Я ведь не раз думаю о нашем Дзержинове как о сказке, что там восстановятся все силы мои и молодость вернется…»

Сказка становилась всё более недетской и чужой. В неё, добрую и романтическую, без всякого разрешения грубо врываются совсем другие персонажи – злые, коварные, беспощадные.

Четверть века он не был в родных местах. Но вот снились они ему постоянно – и дом, и сосны, и река, и горки белого песка, и канавы… Он покинул их после одной страшной семейной трагедии и сейчас, в своё сорокалетие, возвращается после другой. Тогда от случайного выстрела из ружья двадцатилетнего брата погибла младшая их сестра Ванда, Вандочка, рожденная через год после Феликса.

Феликс уехал. Стась, наоборот, спустя десяток лет уединенным бирюком засел в их поместье. А теперь вот и сам был зверски убит здесь же. Будто рок какой, проклятие. Но в рок могут верить лишь те, кто мало повидал людей на своем веку. Может, даже и не людей, но двуногих особей, вполне способных заменить своими действиями любой рок. А уж Феликс их повидал. И лихих грабителей, и закоренелых убийц, и мрачных насильников, и подлых предателей. Рок на грешной земле чаще всего рукотворен.

Казимир, Феликс, Елена, Станислав Дзержинские в имении Иода.

1889 г. [РГАСПИ]

Дзержиново он увидел осиротевшим, пустым и разграбленным. Атмосфера уюта, всегда сопутствующая воспоминаниям о детстве, казалось, потерянной. Этот двухэтажный дом с мансардой взамен совсем небольшого старого отец на остаток своих сбережений построил за два года до смерти в 1880 году с помощью своего воспитанника-племянника, архитектора Юстина Дзержинского. Классическая польская дворянская усадьба с остекленной верандой, просторной столовой и гостиной с камином, с высокими потолками и широкими окнами.

Феликс не спеша поднялся на крыльцо с деревянной балюстрадой – любимое место игр детей и отдыха взрослых. Это были минуты невыносимого блаженства, когда, например, положив голову на колени старшей сестры Альдоны, он слушал по вечерам шум леса, кваканье лягушек, призывный крик дергача и смотрел на звезды, которые так мерцали, точно были живые искорки… Минуты подлинного счастья, когда природа так поглощала его, что он почти не чувствовал своего существа, а ощущал себя частицей этой природы, связанной с ней органически, будто и сам был облаком, деревом, птицей…

Ему было всего пять лет, когда от туберкулеза скончался отец. Феликс мало знал его. Только спустя годы кое-что рассказали старшие. И в частности, что коллежский советник и кавалер ордена Святой Анны когда-то в далёком Таганроге учил математике писателя Чехова. Но в памяти все же сохранилось, что Эдмунд Иосифович любил отдыхать в кресле на этой большой террасе, а мать Елена Игнатьевна здесь сушила грибы и фрукты. Так что воспоминания о веранде сопровождались и этими приятными душистыми ароматами.

Родители Феликса Дзержинского Е. И. Дзержинская и Э. И. Дзержинский.

7 февраля 1866 г.

[РГАСПИ]

Небольшом холм, на котором поставлен дом, давал чудесный вид на окружающий лес, полный грибов и ягод, на цветущий луг. Здесь никогда не было ни подстриженных аллей, ни посыпанных желтым песком дорожек, обычно отличавших помещичьи усадьбы. Только высокие сосны, на одной из которых устроили гнездо аисты, и густая зеленая трава, по которой они любили бегать босиком и которая нынешним беспризорным летом поднялась значительно выше обычного.

Открыв дом, Феликс не удержался и спустился по тропинке меж сосен, берез и елей к реке. Их лесная Уса, все так же ласково журча, несла свои быстрые воды к Неману. Зачерпнул ладонью воду. Умылся. И сейчас она по-особому бодряще прохладна.

Выписка из метрической книги римско-католического приходского костела о рождении 30 августа 1877 г. Феликса Дзержинского.

22 апреля 1910 г. [РГАСПИ]

Большую часть летнего дня они проводили именно здесь. Купались, ловили рыбу. Феликс любил и хорошо умел плавать. Уса, казалось бы, не широка и не очень глубока, однако в ней бьёт много холодных, до оцепенения холодных, ключей. Иногда и до беды было недалеко. Но тогда остальные братья дружно бросались на помощь и сообща вытаскивали потерпевшего на берег. Они всегда были вместе. Всегда помнили друг о друге.

Особая страсть Феликса – охота за раками. Сейчас край почти обезлюдел, и их, наверное, расплодилось вдоволь. А тогда надо было понырять, прежде чем гордо обеспечишь явление на семейном столе блюда с горкой красных вареных деликатесов. Радовался он в первую очередь тому, что доставил удовольствие маме, очень любившей раков. А какими вкусными были пироги с черникой, собранной ими в лесу! А печеная на костре картошка!

Но раки и рыба – это одно. А настоящую охоту, которой увлекался Стась, Феликс не любил. Стрелять в живое – вовсе не его стихия. Вот ловля белок и затем их выращивание представлялось ему куда большим удовольствием. Только в кайгородской ссылке он почти приобщился к охоте. Там это давало пропитание. Но и то до случая, который уже не забудет никогда. Их лодка подплыла к небольшому островку, заросшему камышом, из зарослей поднялись и пролетели над головами охотников два больших лебедя. Феликс выстрелил, и один лебедь упал на островок. Это была самка, а самец улетел. Однако через минуту он вернулся и начал кружиться над местом, где лежала самка. Феликс снова выстрелил, но промахнулся. Тогда лебедь поднялся ввысь, сделал несколько кругов и в отчаянии камнем бросился вниз в озеро, разбившись насмерть. Он был поражен и восхищен такой непостижимой лебединой верностью. Расскажи ему кто – не поверил бы!

И ещё с раннего детства Феликс любил ездить верхом – чувствуешь себя выше, старше, свободнее. Но поскольку мама не позволяла малышам этого делать, приходилось хитрить – просто ловить на лугу неоседланных лошадей и на них мчаться вскачь подальше от взоров взрослых. Такое ощущение свободы, помнится, доставляло им огромное удовольствие, хотя шестилетний Феликс при этом нередко оказывался и на земле.

Похожим развлечением было ещё хождение на высоких ходулях. Это тоже требовало смелости и ловкости, так как целью нередко являлось, например, преодоление такого препятствия, как стоящая на пути корова. Не забыл Феликс и того, как однажды залез на крышу и, чтобы поскорее вернуться, решил просто-напросто воспользоваться водосточной трубой. А она-то была с острыми закраинами – разорвал в кровь ноги и руки, но, преодолевая боль, все же героически достиг земли. Не посрамил своего статуса мальчишеского вожака.

Часто за эти годы он, мысленно обращаясь к Дзержинову, вновь и вновь ощущал радость тогдашних детских настроений… Взрослые люди редко могут заглянуть себе в глаза до самого дна. Не дают появившиеся там осадки жизни – фальшь человека, даже самого правдивого. А вот ребенок может. Он чистый и всецело отдающийся природе.

Сколько раз мечтал Феликс, названный матерью этим именем Счастья, Щасны, очутиться в этих лесах! Может быть, ему и придавала силу вот эта музыка леса, музыка его детских лет, которая до сего времени играла в его душе гимном жизни.

Сейчас её сменили тягучие минорные такты скорби и ностальгии по былому. Но ненадолго. Уже назревают в глубине яростные аккорды возмущения, мобилизации для неизбежной, справедливой и праведной борьбы со злом. Это давно выбранная им стезя.

Здесь, в Дзержинове, мысли его не только отматывали годы назад, но и постоянно упирались в сегодняшнее, в мучительную практику борьбы за свободу. Вызволение из оков, увы, высвобождает в людях не только заложенное в них добро, но и припрятанное, до сего времени загнанное на задворки существа зло, желание животной мести за прежние унижения и лишения. Это почти физический закон: стремление к свету порождает ответную реакцию тьмы. Сила действия равна силе противодействия. И это снова борьба! Мало декларировать свободу, мало установить хрупкую справедливость – надо уметь надежно защитить их.

Он несколько раз задумчиво поблуждал по дому. Первую от входа большую проходную комнату у них принято было называть гостиной. Из нее несколько дверей – в столовую, в спальню родителей, в комнату для малышей. Старшие дети жили в мансарде. Раньше ступени лестницы так не скрипели… Одиночество сделало их явно разговорчивее. Впрочем, не только они постарели. При синхронном течении возраста лестницы и человека надо учитывать, что вес Феликса тоже изменился.

На прежнем месте обнаружил он многие памятные вещи – их кровати и письменные столы наверху, покрытый слоем пыли глобус… Вот сейчас на нем почти неразличимы границы между государствами и даже материками. «Глобус победившей всемирной революции» – откуда-то из подсознания пришел на ум этот шутливый образ.

Круглый стол и фортепьяно на тех же местах внизу. По вечерам мама собирала детвору за этим столом, и начинались задушевные беседы, интересные игры, а иногда и танцы, читали стихи, пели песни польских повстанцев, живо обсуждали и историю, и события дня.

Елена Игнатьевна старалась не делать скидки на возраст и не скрывать от них реального положения дел. Открыто говорила о том, что волновало и её саму. Рассказывала о контрибуциях и о налогах, которыми донимали поляков, каким преследованиям и казням они порой подвергались… А за окнами, будто тоже волнуясь и негодуя, шумел могучий лес. Вот тогда и закладывались в пареньке первые смутные очертания будущего жизненного пути. Уже с тех времен каждое насилие, о котором он узнавал, воспринималось как насилие над ним лично.

У Феликса была хорошая память, поэтому в четыре года он, поражая отца, уже декларировал наизусть большие отрывки из поэмы «Пан Тадеуш» Мицкевича, стихи Юлиуша Словацкого, рассказывал младшим сказки и басни.

Благодаря матери, или, как он ее любовно называл, «матусе», и вот этому старому фортепьяно богемской фабрики «В. Ф. Червеный и сыновья» с пожелтевшими клавишами из слоновой кости и подсвечниками дети знакомились с музыкой Бетховена, Шопена, Огинского… Феликс сейчас вспомнил, как в одном из писем сестре искренне и пылко написал: «Я благословляю свою жизнь и чувствую в себе и нашу мать, и все человечество. Они дали мне силы стойко переносить все страдания. Мама наша бессмертна в нас. Она дала мне душу, вложила в нее любовь, расширила мое сердце и поселилась в нем навсегда». Это были вовсе не высокие слова, это были высокие чувства, которые воспитала во всех своих детях Елена Игнатьевна.

«Всё так небрежно здесь, но вид всего так сладок!» – не покидала его строчка из выученного в детстве «Пана Тадеуша». Как созвучны его чувства тем, которые владели Мицкевичем, вынужденным жить вне родины!

Вовсе не случайно, что и в его душе начали рождаться поэтические строки. Но эта прелесть, эта отдаленность от обжитых мест, от цивилизации, эта естественность и натуральность окружающей природы, этого чудесного храма скитальцев, которые в детстве так радовали Феликса, теперь обернулись другой, темной стороной.

Затяжная война заставила многих местных жителей, избежавших мобилизации, бежать с семьями и скарбом на восток. Поезда ходили нерегулярно, особенно пассажирские. Феликс ехал через Минск и случайно узнал, что горожанам выдают по 4 фунта хлеба на человека на две недели. Не хватает и топлива, и предметов первой необходимости. А в волостных городах, понятно, ещё тяжелее со снабжением и продовольствием. Деньги теряли покупательную способность.

Банды расплодившихся дезертиров в поисках наживы рыскали по обезлюдившим окрестностям, грабя и сжигая брошенные имения, усадьбы, фольварки и хутора. Наглядевшись на ужасы в окопах, они не останавливались ни перед чем. Население, конечно, тоже вооружалось.

Осмотрев дом, он побывал и на могиле брата на кладбище в деревне Деревная, куда его сопроводил взявший на себя заботы по похоронам местный ксендз Живицкий, сменивший Киприана Жебровского, сорок лет назад крестившего здесь, в приходском костеле, младенца Феликса Дзержинского.

Стась нашел свой последний приют рядом с отцом, на надгробной плите которого высечена простая надпись: «Покой праху Справедливого». «Покой праху Доброго» – такие слова теперь могли бы дополнить их семейный пантеон.

Поблагодарив ксендза и оставшись один, Феликс долго стоял, не поднимая глаз, вспоминал сестру, брата, мать, чья могила была не здесь, а в Вильно, и молча плакал.

Когда-то судьбу четырнадцатилетнего гимназиста Феликса, с самого детства собиравшегося стать ксендзом, неизменно имевшего высшую оценку по Закону Божию, тоже изменила трагедия. Чужая, но близко принятая юношеским сердцем. В литовском местечке Крожи власти сначала закрыли женский монастырь бенедиктинок. А затем под видом ветхости захотели ликвидировать и единственный католический храм. В ответ прихожане установили круглосуточное дежурство, чуть что звоня во все колокола. Первая попытка штурма, предпринятая жандармами во главе с губернатором Клингенбергом, оказалась неудачной. Тогда в дело вступил карательный казачий отряд. Одну из прихожанок зарубили саблей прямо на алтаре. Несколько человек утопили в реке. Всего были убиты девять человек, около полусотни ранены. Других губернатор отправил на каторгу.

И что в таком случае, даже будучи ксендзом, мог бы поделать пан Дзержинский? Как смог бы защитить свою паству? Только оплакивать и молиться? Обещать, что все это воздастся мучителям в другой жизни? А в этой? Нет, за верой должно следовать дело! Эта простая мысль многое изменила в его жизненных приоритетах, отношении к окружающему, выборе книг, друзей.

Ф. Дзержинский в гимназические годы.

1894 г. [РГАСПИ]

Ф. Дзержинский в год окончания гимназии.

Вильно, 1896 г. [РГАСПИ]

Насколько сильна твоя любовь к близкому человеку, понимаешь тогда, когда теряешь его. Это он впервые почувствовал еще ребенком, а затем, и, может быть, особенно сильно, когда несколько раз возил маму на лечение в Варшаву. Искренне верил, что болезнь пройдет, мама сможет её преодолеть, она многое в этой жизни преодолела, она сильная, и к Рождеству мы опять соберемся все вместе. Он укреплялся в мысли, что главная любовь в жизни человека – это любовь к матери. Без неё человек фактически не чувствовал бы удовлетворения и даже нужды жить. В тот момент рождалось убеждение, что значительно лучше, когда тебя не любят, а значит, и не страдают потом. Утешением для человека верующего может быть будущая встреча с любимыми людьми. А для неверующего? Память, и только память.

Полились мои слезы, лучистые, чистые,

На далекое детство, безгрешное, вешнее,

И на юность мою, неповторную, вздорную,

И на век возмужания – время страдания:

Полились мои слезы, лучистые, чистые…

Будто о нем самом, о Феликсе Дзержинском, за век до сего дня написал Мицкевич…

Разговаривая с немногими оставшимися в этих прифронтовых местах жителями, Феликс попытался восстановить картину преступления, до подробностей выяснить, как все случилось.

Усадьба в Дзержиново

Оказывается, в такие неспокойные времена знакомые и бывшие сослуживцы по банку, зная честность Стася, трусливо доверяли ему хранить их сбережения. Видимо, бандиты прознали об этом. Стало быть, если и залетные, то не все – имели наводчика. Этот наводчик мог предупредить их и о том, что дома есть и оружие, и собака. Поэтому лезть внаглую, нахрапом они не стали.

Наоборот, как рассказала чудом спасшаяся служанка Эмилька, надавили на жалость. Попросились переночевать. Добродушный Стась даже накормил их. А они потом подло убили его, ударив кинжалом в сердце. Служанка едва успела выскочить в окно. Побежала в темноте к своему брату-арендатору. Тот и спугнул негодяев, не дав им разграбить дом.

Правда, потом арендаторы тоже покинули Дзержиново, перебравшись в менее опасное место, ближе к людям. Поэтому до приезда Феликса кто-то еще успел «похозяйничать» в барском доме.

В феврале вместе с политическими заключенными на свободу вышли и многие отпетые уголовники. Феликсу довелось немало насмотреться на них. Впервые это произошло в Нижнем Новгороде, когда его вместе со студентом Величкиным и несколькими другими политическими для острастки специально посадили в общую камеру с сотней уголовников. Несмотря на протесты революционеров, и в дальнейшем подобная практика повсеместно использовалась тюремными властями – и в пересылках, и в Александровском централе, и в Бутырке. Гордому и непокорному Дзержинскому не раз приходилось противостоять им, и жалости он к ним не испытывал.

А служанка Эмилька оказалась милой, искренней девушкой. Заметно, что смерть Стася она приняла очень близко к сердцу. Да и брат, видимо, очень доверял ей. Даже показал место, где на всякий случай зарыл драгоценности, которые сестра Альдона дала ему на сохранение.

Феликс выкопал истлевшую коробку, аккуратно переложил вещи сестры в свою сумку. Все, что можно было увезти, надо было увозить. И мародеры могут вновь нагрянуть, и линия фронта всегда может измениться, и дом могут просто сжечь.

Кое-что из памятных предметов решил по пути завезти на время жившему неподалеку Мечику, давнему своему соратнику Мечиславу Гольдбауму, а пианино тоже по пути в Смоленск подруге сестер Марине Слогавской.

Постоял с непокрытой головой на родном холме – придется ли еще когда?.. Память о тех, кого любишь, особенно жива, она бежит к ним, и вновь оживают эти давние-давние годы, когда были вместе; сколько улыбок, любви окружало их юность и детство.

«Деревня, кругом леса, луга, поля, речка неподалеку, кваканье лягушек и клекот аистов. Вся эта тишина и прекрасная музыка природы по вечерам и утречком роса на траве, и вся наша разыгравшаяся кучка малышей, и звучный, далеко слышный голос мамы, созывающий нас из леса и реки домой, к столу, и этот наш круглый стол, самовар, и весь наш дом, и крыльцо, где мы собирались, и наши детские огорчения и заботы мамы…

Все это навсегда, бесповоротно унесла жизнь, текущая безустанно вперед, но осталась память об этом, любовь и привязанность, и они будут жить в душе каждого из нас до самого заката нашей жизни. И все эти улыбки, и сияния, слезы и печаль, совместно прожитые когда-то нами, живут в душе и доставляют радость даже тогда, когда сам человек этого не осознает. Человеческая душа, как цветок, бессознательно поглощает лучи солнца и вечно тоскует по нему, по его свету; она увядает и коверкается, когда зло заслоняет этот свет. В этом стремлении каждой человеческой души к солнечному свету и зиждется наша бодрость, вера в лучшее будущее человечества, и поэтому никогда не должно быть безнадежности…»

С такими мыслями он вернулся в Москву, а затем выехал в Петроград на съезд партии. И уже оттуда написал племяннице, что застал в Дзержиново, как все произошло, о вещах, о дошедших до него последних распоряжениях брата. Стась поступил предусмотрительно. Времена сложные. Он, Феликс, тоже должен на всякий случай передать кому-то всю информацию:

«Я отвез Мечеку наиболее ценные и дорогие памяти вещи, фортепьяно в Рудню к Марине Слогавской. В таком пустом месте никто не хочет поселяться, ведь война и нас коснулась. Я должен сообщить тебе, что Альдона дала на сохранение Масю ценности, которые были закопаны. Служанка Эмилька указала мне место, я откопал их. Коробка истлела. У Слогавской мы переписали всё, что там было. Посылаю список тебе. У себя я ценности оставить не мог, положил их в несгораемую кассу у Михаила Винавери, предварительно опечатав. Его адрес: Москва, Фурманский переулок, д.18, кв.14. Выдать он может только Альдоне или, в случае несчастья с ней, её детям. Кроме того, у Стася кое-какие сбережения служащих Виленского банка. Стась оставил распоряжение, чтобы в случае его смерти выплатил в Вильне Альдоне, а также чтобы из этой суммы выплатил его слуге 300 руб. Адрес исполнителя: Петроград, ул. Офицерская, д. 3, Виленский земский банк, Тадеуш Буяницкий.

Я сообщаю об этом тебе, так как со мной может что-нибудь случиться и, может быть, я не увижусь с Альдоной… Мой адрес: г. Петроград, ул. Кавалергардская, д. 2, кв. 17, гражданину Ф. Дзержинскому».

Глава 7

Навстречу грядущему

А случиться действительно могло всякое. Отдан приказ о роспуске Центрального исполнительного комитета Советов Балтийского флота. На кораблях идут массовые аресты. Юнкера и казаки начали разоружение рабочих заводов и фабрик, особо арестовывая всех склонных к большевизму. Только в «Крестах» оказалось более сотни активистов большевистской «Военки» – редактор «Окопной правды» поручик Хаустов, прапорщики Сахаров и Ремнев, мичман Раскольников… На нарах партийцы – Троцкий, Каменев, Коллонтай, Луначарский, Рошаль, Ховрин, Уншлихт, Мехоношин, Антонов-Овсеенко, Дыбенко…

Мирный период развития революции кончился. 5 июля разгромлена редакция «Правды». Газета запрещена. Тут же было закрыто и десятитысячное издание польских социал-демократов «Трибуна». Сотрудники арестованы. Правительство отдало приказ о поиске и аресте Ленина.

Партия накануне своего съезда вынуждена вновь прибегнуть к нелегальной работе. Пароли, клички и конспиративные квартиры опять становились обыденной практикой. Какое-то время Владимиру Ильичу удавалось скрываться в городе. Но полиция его настойчиво искала. Было решено переправить вождя вместе с Зиновьевым за город, под Сестрорецк. Многие рабочие оружейного завода, главного тамошнего предприятия, состояли в партии или поддерживали большевиков. А один из них, Николай Емельянов, был членом Петроградского совета и знал Ленина ещё с 1906 года.

Анатолий Васильевич Луначарский.

1920-е гг.

[РГАСПИ]. Ф. 421. Оп. 1. Д. 460

Он придумал арендовать сенокосный участок и в лодке перевезти их туда. А соседям для отвода глаз объявил, что намерен купить корову и для заготовки сена нанял двух финнов, совершенно не говоривших по-русски. Этими «батраками» и были Ленин и Зиновьев. Маскарад был исполнен по полной программе – их нарядили в светло-русые чухонские парики, сельские одежды, снабдили инструментом для покоса и переправили в безлюдное место.

Ну а за работниками, как известно, присмотр нужен. Потому вместе с ними на сенокосе оставались сам Емельянов и его тринадцатилетний сын Николай. Ему вменялось в обязанности обеспечивать костер, ловить рыбу, готовить еду и следить, чтобы рядом не было посторонних. Другой сын, Кондратий, доставлял Ленину и Зиновьеву из города письма и газеты. Супруга Надежда привозила необходимые продукты. Бывали там и некоторые наиболее доверенные соратники, включая Дзержинского.

Когда впервые Феликс в назначенном месте дождался лодку с сыном Евдокимова и поплыл с ним на противоположный берег широкого сестрорецкого Разлива, он вполне смог оценить надежность этого убежища. Спустя полчаса нос лодки ткнулся в заросший осокой берег и по едва заметной тропинке они пошли в глубь смешанного березового и осинового леса.

– А дальше-то там что? – спросил он Кондратия.

– Только лес да болота вплоть до озера Глухого, – ответил мальчишка.

«Глухого – это хорошо. Да и болота шпики не очень любят…» – отметил себе опытный конспиратор.

Едва вышли на полянку с шалашом, издали напоминавшим стог сена, Дзержинский не смог сдержать улыбки. Причем не столько от вида Ленина, сидевшего на одном чурбане и что-то увлеченно писавшего на другом, более крупном.

Конечно, таким вождя он ещё не видел, но в жизни Ильича тоже ведь были и этапы, и ссылки в таёжную глушь. И выглядел там вождь тоже не как на трибуне съезда или в Швейцарии. А вот товарищу Зиновьеву, которого Дзержинский застал в отчаянной и неумелой попытке вернуть к жизни затухший костер, подобная обстановка была явно в новинку.

Григорий с радостью принял помощь умелого в этих делах Дзержинского, которому это было даже не в тягость, а в радость. Вскоре над ожившим костром обнадеживающе зафыркал носиком закопченный металлический чайник.

Владимир Ильич очень переживал, что не сможет руководить съездом непосредственно. Он уже подготовил проекты резолюций, просил размножить и раздать делегатам только что написанную им «архиважную» статью «К лозунгам». Говорил об этом горячо:

– Именно лозунги, а не длинные статьи сегодня активно влияют на массы, быстро и четко разъясняют и ситуацию, и задачи. А лозунг перехода власти к советам звучал бы теперь как донкихотство или как насмешка. Этот лозунг объективно был бы обманом народа, внушением ему иллюзии, будто советам и теперь достаточно пожелать взять власть или постановить это для получения власти.

Советы могут и должны появиться в этой новой революции, но не теперешние советы, не органы соглашательства с буржуазией, а органы революционной борьбы с ней. Крайне важно уяснить, что это не вопрос о советах вообще, а вопрос о борьбе с данной контрреволюцией и с предательством данных советов.

Не получив возражений ни от Зиновьева, ни от Дзержинского, Ленин попытался спрогнозировать, кто и как будет им противостоять на съезде, постарался дать все возможные инструкции и контраргументы.

За разговором не сразу заметили, как переменилась погода. Редкие, благообразные тучки сменила серая пелена, а затем и сплошная сизая стена, поднялся ветер. Старший Емельянов, давно косившийся на небо, но не решавшийся прервать вождя, посоветовал Дзержинскому поспешить с обратной дорогой. Да и сам Феликс уже искал вежливую возможность покинуть хозяев, дабы не опоздать на редкий ныне поезд в Петроград.

Когда они вместе с сыном Емельянова подошли к воде, по озеру уже играла заметная волна, стал накрапывать дождь. Сначала это даже казалось на руку конспираторам. Но за веслами, против ветра, в сплошной завесе разошедшегося дождя, все виделось уже чуть иначе, а то и просто не виделось. Вскоре, когда они добрались практически до половины, резкий порыв развернул и опрокинул лодку. Они сумели забраться обратно, вычерпать часть воды, но вымокли до нитки.

Вспомнилось, как при побеге осенью 1909 года их с товарищем выбросило в холодную воду. Тогда было куда хуже, но выбрались же и до конца свершили задуманное.

Сейчас Кондратий предложил было плыть назад, чтобы высушить одежду, обогреться. Была бы его воля, Дзержинский с радостью вернулся к лесному костерку, может даже, как в детстве, угостил бы всех своей любимой печеной картошечкой. Но, увы, он обещал Ильичу доставить его корреспонденцию в Петроград как можно раньше. А поезд в Петроград уже совсем скоро…

Съезд открылся на рабочей Выборгской стороне, на Сампсоньевском проспекте, в символическом недалеке от недавно установленной ещё одной статуи Петра – строителя новой России. Но затем в целях безопасности делегатам все же пришлось перекочевать за Нарвскую заставу.

Почетными председателями единогласно избрали Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого, Коллонтай и Луначарского. Как подчеркнул в приветствии представитель Петроградского комитета, «одни сидят в тюрьме, а другие поставлены «свободной» Россией в такие условия, что не могут участвовать в съезде».

После докладов Сталина и Бухарина развернулась горячая полемика о характеристике текущего момента, революционной тактике партии, отношению к существующим советам, вопросам агитации, растянувшаяся на несколько дней. Звучали призывы к осторожности, опасения, что рабочая революция не совпадет с крестьянской, утверждения о постепенности шагов к социализму, приводились примеры из практики движения пролетариата в странах Европы. Доходило до толкований сущности диалектики, демократии, рассмотрения всевозможных вариантов развития революции, апелляций к Марксу, Каутскому, Плеханову, даже давнему парижанину Дантону.

Ф. Дзержинский. Фото на удостоверение члена ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов. 1917 г.

[РГАСПИ]

Отвечая на критику и постоянно звучавшие ссылки на западноевропейский опыт, Сталин решительно произнес: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму».

Как один из важных, обсуждался и вопрос о неявке Ленина на суд, который собиралось устроить Временное правительство. Пресса, принадлежащая Рябушинским и Коноваловым, писала о намерениях следователей запросить участников съезда о месте нахождения Ленина, а в случае отказа прокурорский надзор возбудит против них обвинение в укрывательстве.

Особенно активно выступали издания, жонглирующие в своих названиях словом «русский». «Русское слово» помещало о съезде заметки под заголовком «Большевики зашевелились». «Русская воля» объявляла, что «вооруженное восстание 3–5 июля было организовано немецкими агентами с целью сорвать все подготовки наших военных властей к наступлению на фронте». Им противостояли близкие большевикам газеты «Рабочий и солдат», «Пролетарий» и «Социал-демократ». Но власти, вполне резонно опасаясь революционно настроенных петроградских рабочих, солдат и матросов, пока выжидали и резких действий против съезда большевиков не предпринимали.

В таких условиях, как ни странно, группа делегатов все же настаивала на том, что Владимир Ильич должен явиться на суд при гарантии полной личной безопасности, гласного ведения следствия и участия в нем членов ЦИК. Проект резолюции представил недавно вернувшийся из Америки Моисей Гольдштейн, он же Володарский, поддержанный приехавшим из Франции выпускником Сорбонны Мануильским и демобилизованным по ранению одесситом Лашевичем.

Ни с кем из них Феликс близко знаком не был. А их аргументы о необходимости именно публичного снятия обвинений с Ленина и Зиновьева, их вера в честность следователей выглядели абсолютно неубедительными и даже наивными. Возможно, они ещё плохо ориентировались в обстановке. Сталин уже до заседания высказался предельно прямо: «До суда не доведут, убьют по дороге».

Естественно, что докладывавший этот вопрос Серго Орджоникидзе выступил резко против приезда Ильича. И его тут же поддержал первым взявший слово Дзержинский:

– Товарищ, который говорил передо мной, выявил и мою точку зрения. Мы должны ясно ответить на травлю буржуазной прессы, которая хочет расстроить ряды рабочих. Травля против Ленина и Зиновьева – это травля против нас, против партии, против революции, демократии. Мы должны разъяснять товарищам, что мы не доверяем Временному правительству и буржуазии, что мы не выдадим Ленина и Зиновьева до тех пор, пока не восторжествует справедливость, то есть до тех пор, пока этого позорного суда не будет…

Съезд выступил по этому вопросу на стороне Орджоникидзе и Дзержинского, а доклад Сталина был взят за основу резолюции по оценке текущего момента. И Сталин, и Орджоникидзе, и Дзержинский, и Свердлов уже не раз подробно проговаривали все эти вопросы с Владимиром Ильичом у его шалаша в Разливе. Главная мысль была ясно изложена в розданной делегатам ленинской брошюре: «Именно революционный пролетариат должен самостоятельно взять в свои руки государственную власть – вне этого победы революции быть не может. Власть у пролетариата, поддержка его беднейшим крестьянством или полупролетариями – вот единственный выход».

В свою очередь съезд выпустил манифест «Ко всем трудящимся, ко всем рабочим, солдатам и крестьянам России», где четко расставил акценты, подчеркнув, что контрреволюция рано торжествует свою победу:

«Пулей не накормить голодных. Казацкой плетью не отереть слез матерей и жен. Арканом и петлей не высушить моря страданий. Штыком не успокоить народов. Генеральским окриком не остановить развала промышленности. Работают подземные силы истории. В самых глубинах народных масс назревает глухое недовольство. В эту схватку наша партия идет с развернутыми знаменами. Она твердо держала их в своих руках. Она не склонила их перед насильниками и грязными клеветниками, перед изменниками революции и слугами капитала. Она впредь будет держать их высоко, борясь за социализм, за братство народов. Ибо она знает, что грядет новое движение и настанет смертный час старого мира.

Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!»

На съезде был избран новый Центральный комитет, в который вошел и Феликс. Разъезжались все в бодром и даже приподнятом настроении. Единство, хотя бы формально, сохранить удалось. Обнадеживали сообщения делегатов с фронта, из крупных городов и многих губерний. Ряды членов партии уже перевалили за четверть миллиона. Это была сила, причем организованная, сознательная.

Ленин, постоянно следя за ходом съезда, по-прежнему оставался в Разливе. Но время сенокоса подходило к концу. Луговые работы завершались. К тому же начался сезон охоты, и число желающих побродить по тамошним болотистым местам могло заметно увеличиться. Да и ночевать в шалаше становилось уже прохладно. Однако возвращаться в Петроград было по-прежнему рискованно. ЦК принял решение переправить Ленина в Финляндию. Эту задачу тоже взял на себя Емельянов. Он вывел Ильича лесными тропинками к железной дороге и сумел посадить на поезд под видом кочегара.

А Временное правительство и впрямь решило поактивнее заняться выявлением и нейтрализацией наиболее активных и влиятельных большевиков. Правда, иногда эти меры выглядели явно запоздало и почти смешно. Из Москвы Дзержинскому сообщили, что тюремная инспекция из Петрограда только что запросила Бутырскую тюрьму, содержится ли там Феликс Эдмундов Руфинов Дзержинский, а если освобожден, то по чьему распоряжению.

Что могла ответить Бутырка очнувшимся канцеляристам? Только истинную правду – «1 марта сего года толпой народа освобожден из-под стражи». Последовала новая депеша: «Какие приняты меры к розыску?»

Администрация тюрьмы в недоумении запросила разъяснений у прокурора окружного суда: разыскивать Дзержинского или просто официально оформить его освобождение задним числом? Кажется, этот вопрос до октября так и не решили. А вскоре уж пришло время самому Дзержинскому слать свои приказы в Бутырку.

Глава 8

«Промедлим – обойдутся без нас!»

Феликс вышел из квартиры на Кавалергардской ещё совсем засветло. Хотя определение «светлый» едва ли может быть уместным по отношению к тусклому октябрьскому дню в Питере. Хорошо, хоть дождя не было. Небо с утра хмурилось, но решительности, видимо, недоставало и ему, как многим из тех, с кем предстоит сегодня встретиться на заседании Центрального комитета.

Путь предстоял неблизкий. Дзержинский рассчитал так, что в оживленном центре, среди простого народа, в своей солдатской шинели особого внимания не привлечет, а вот когда подойдет к Троицкому мосту и перейдет на другую сторону Невы, как раз начнет смеркаться. И там уже останется всего ничего по прямой до монастыря Иоанна Кронштадтского, чьи массивные строения никак не дадут заблудиться даже при нынешнем слабом освещении города.

Он как-то уже бывал в этой квартире на набережной Карповки, напротив монастыря, куда сегодня прибудет только что вернувшийся из Финляндии Ленин.

В дни последнего съезда там работала редакционная комиссия. Место было тихое, удаленное от центра. Квартиры сдавались внаем, причем чаще всего ненадолго, паломникам, приезжающим со всех концов России преклонить колени перед мощами святого праведника. С точки зрения конспирации это очень удобно. Много самого разного меняющегося люда. Квартира на первом этаже. В неё можно попасть как через парадный вход, так и через черную лестницу. Все комнаты проходные по кругу, изолированных помещений нет.

Н. Е. Гиммер.

[Из открытых источников]

Когда-то в Лодзи, придя на конспиративную квартиру, он обратил внимание на торчащий снаружи ключ. Оставаясь на лестничной площадке, осторожно приоткрыл массивную дверь и обнаружил внутри засаду. Прежде чем полицейские спохватились, он захлопнул дверь и быстро дважды провернул ключ в замочной скважине. Затем абсолютно спокойно спустился по лестнице и предупредил других подходивших к дому подпольщиков.

Сегодня подобное было маловероятно. Дополнительной страховкой была фигура официального съемщика этих пятикомнатных апартаментов – известного меньшевика Суханова, вполне лояльного нынешней власти, побывавшего в своё время и эсером, и народником, которого заподозрить в симпатиях к большевикам никому не пришло бы в голову.

С Николаем Гиммером, такова была настоящая фамилия Суханова, Дзержинский познакомился в Швейцарии. И он сам, и его семья были достаточно примечательны. Притчей во языцех была история, как в 1895 году отец Николая, обрусевший немецкий дворянин, не получив разрешения на развод у церковных инстанций, по договорённости с матерью инсценировал самоубийство и исчез, чтобы дать супруге возможность повторно выйти замуж. Но все открылось. Они оба были приговорены к ссылке, заменённой годом заключения. Многие считали, что как раз их семейная драма послужила графу Толстому материалом для известной пьесы «Живой труп».

Пожалуй, не менее любопытна была и семейная драматургия сына. Он, будучи давно и неплохо знаком с Лениным, постоянно критиковал его за радикализм, социальную демагогию, а «Апрельские тезисы» вообще публично определил как «беспардонную анархо-бунтарскую систему». В свою очередь Ильич в статье «О нашей революции» обвинил Суханова в педантском отношении к марксизму, в непонимании «его революционной диалектики», а Троцкий, который тоже должен быть сегодня в сухановской квартире, поставил ему диагноз политической близорукости.

Но вот супруга Суханова Лия Флаксерман вступила в партию большевиков в 1905 году, совсем юной, а с нынешнего февраля уже заведовала секретариатом Центрального комитета и всегда была горячей и преданной сторонницей Ильича. Поначалу именно у неё, в пустующей летом квартире, и собирались укрыть от ареста Ленина. Она всё подготовила, даже купила спиртовки, чтобы вождь разогревал себе еду. Но затем было найдено более надежное место в Разливе. Большевиком был и её младший брат Вениамин.

Феликс, который с юности пользовался немалым, нередко и взаимным, вниманием противоположного пола, ни на мгновение не мог себе представить, как можно соединиться семейными узами и быть счастливым с человеком иных политических взглядов. Любовь – это ведь полное взаимопонимание, духовное взаимопроникновение, предельное единство. Речь, конечно, не идет о родителях, сестрах и братьях – их близость в крови, в воспитании, в общей памяти. А супруга – это в первую очередь главный, самый доверенный сердечный друг и единомышленник.

Точно так же Феликс никогда не мог принять возможность обрести полное счастье среди несчастий и горестей других людей. Островок благополучия в океане горя? Это удел черствых, глубоко эгоистичных людей. Может, оттого и не оправдал он, как некоторым кажется, своё имя Феликс? Оттого и преследовали его по большей части несчастья? Впрочем, на судьбу он никогда не пенял. Не имел такой привычки. Все не напрасно! И страдания, и лишения, и потери! Не напрасно. За всё воздастся! Счастье в том, чтобы видеть счастье других. Надежное счастье.

А сегодня его мысли, как, наверное, и мысли всех его товарищей, держащих путь в квартиру на Карповке, были об одном – о возможности решительного взятия власти и тем самым закономерного завершения социалистической революции в России, а может быть, и не только в России. Многие, особенно недавно покинувшие тюрьмы или перешедшие на нелегальное положение в связи с июльскими событиями, сомневаются, стоит ли опять пускаться в опасную авантюру, играть ва-банк. Мол, мы в союзе с левыми эсерами уже стали реальным большинством в Советах почти всех крупных городов. Очень неплохие шансы и на предстоящих выборах. Появится социалистический парламент, партия будет играть в нем если не первостепенную, но крайне важную роль…

Позиции большевиков действительно усилились после того, как по их призыву рабочие и солдаты Петрограда поднялись на вооруженную борьбу с корниловским мятежом. Феликс, как один из руководителей созданного в столице Комитета народной борьбы с контрреволюцией, занимался и мобилизацией, и вооружением отрядов. По подписанному им ордеру только на Путиловский завод было доставлено из Новочеркасских казарм два грузовика винтовок. А сколько ещё из Петропавловки. И назад уже не вернулось. Припрятано до поры до времени.

Так что оружие есть. И если надо, еще будет. Есть и подготовленные отряды. Феликс знает: ему возразят, что и в июле были и оружие, и многочисленные отряды. Его в то время в Петрограде не было, своими глазами не видел, но из рассказов вывел одно – не было решимости, четкой и целеустремленной организации. Как, к сожалению, нет её и сейчас. Была бы его воля, он хотя бы временно отстранил бы всех этих каменевых от принятия решений. Они своим словоблудием могут затуманить любую цель, упустить нужный момент. Ведь если есть время собирать каменевых, то, наверное, должно быть и время их разбрасывать.

Дзержинский привычным быстрым шагом уже вышел к Неве, как раз почти напротив крепости. Двигаться по Шпалерной было не так зябко, а вот по набережной через Фонтанку к Троицкому мосту идти пришлось против сырого, порывистого ветра с залива. Он заставил поднять воротник шинели и чуть глубже натянуть фуражку. Перед входом на мост грелся у костра рабочий патруль. Но одинокую фигуру в военной одежде он не счел заслуживающей внимания. Не окликнул и не остановил.

Когда Корнилов двинул с фронта на Петроград конный корпус, зашевелилась и польская контрреволюция в Петрограде в лице так называемого «Верховного польского военного комитета», требовавшего от Керенского помощи в создании и вооружении своих национальных отрядов. Его печатный орган «Польские военные силы» льстиво и криводушно заявлял:

«Корнилов – это муж, которому доверяет все, что есть рыцарского и честного в России. Этого легендарного человека, полуазиатского происхождения, обожаемого текинцами с кривыми саблями и в колоссальных папахах на головах, чтят 95 % русского, казацкого и польского офицерства, а также огромное большинство армии. Ген. Корнилов отличается не только изумительной храбростью, талантом вождя, но и глубоким спокойствием. Это мудрость, которая все кругом организует, ибо в себе все уже организовала. Это – вождь. От него сегодня зависит, будет ли Россия республиканской Монголией, которою правят сотни комитетских баскаков и ханов, или же создающимся новым республиканским Римом».

Мессия просто… А «сотни комитетских баскаков и ханов» – это, конечно, члены Советов рабочих и солдатских депутатов.

На самозваный польский «комитет» вышел столь же самозваный русский «Комитет союза офицеров армии и флота», который заявил, что тоже борется с большевиками, и предложил сообщать им фамилии военных поляков, опозоривших себя большевистской деятельностью.

Дзержинский в газетах «Рабочий путь» и польской «Трибуне» выступил с гневным и убедительным разоблачением. Но слова словами, а дела делами. Надо действовать!

Сталин 30 августа напечатал в «Правде» без всяких комментариев статью Зиновьева «Чего не делать»: «Надо смотреть правде в лицо: в Петрограде сейчас много условий, благоприятствующих возникновению восстания типа Парижской коммуны 1871 года»…

Через три дня Ленин ответил, что ссылка на Коммуну очень поверхностна и даже глупа, «ибо, во-первых, большевики все же кое-чему научились после 1871 г., они не оставили бы банк не взятым в свои руки, они не отказались бы от наступления на Версаль; а при таких условиях даже Коммуна могла победить. Кроме того, Коммуна не могла предложить народу сразу того, что могут предложить большевики, если станут властью, именно: землю крестьянам, немедленное предложение мира».

Когда 15 сентября на заседании ЦК обсуждались присланные Лениным письма «Марксизм и восстание» и «Большевики должны взять власть», о единстве реакции собравшихся говорить не приходилось. Налицо была вся палитра мнений – и сторонники, и противники, и колеблющиеся.

А ведь Ленин из Гельсингфорса настаивал на выступлении именно в сентябре, не дотягивая до съезда Советов, на котором «ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет». Убеждал членов ЦК: «Взяв власть сразу в Москве и Питере, мы победим безусловно и несомненно». Подчеркивал: «Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс… Восстание должно опираться на революционный подъем народа… Восстание должно опираться на такой переломный пункт истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильнее колебания в рядах врагов и в рядах слабых половинчатых нерешительных друзей революции».

Дзержинский, будучи в гуще событий, был готов поддержать эту точку зрения. Против, конечно, выступил уже побывавший за июльские события под арестом Каменев. Было заметно, что и Сталин сомневался, взвешивал. Послушав соратников, он предложил обсудить ленинские письма в крупных партийных организациях. Увы, большинство не согласилось. Мало того, пришли к решению не расширять круг посвященных, на всякий случай уничтожить размноженные письма, сохранив только один экземпляр. Но в Москве их все-таки обсудили.

Уже подходя, Дзержинский вдруг обратил внимание, что шестиэтажный дом с башенкой и шпилем на крыше выходит на набережную Карповки этаким острым и решительным клином. Да, сегодня здесь неизбежно придется принимать твердое и окончательное решение.

Семейство Сухановых заняло эту квартиру ещё в 1913 году, вернувшись из ссылки. В обычное время в пяти комнатах проживали сами Сухановы, двое детей Суханова от первого брака и их няня, а ещё сестра со своей дочерью, две курсистки, горничная, она же кухарка, с двумя своими детьми. Но сегодня не было никого. Гостей на кухне, куда вела черная лестница со двора, принимали только однопартийцы – Лия со своим братом.

Небольшая прихожая. Налево от нее – столь же маленькая комната, темная, окнами в узкий двор-колодец, почти сплошь до потолка заставлена книгами. Направо от прихожей, ближе к подъезду, – узенькая комната с окном на набережную. Еще дальше вдоль набережной – кабинет. За ним детская. Оттуда вход в столовую и снова в кухню, где уже кипел самовар. Изредка хозяева откликались и на заранее обусловленное количество звонков с парадного входа.

М. С. Урицкий.

[Из открытых источников]

Все прибывающие располагались в большой комнате за дубовым обеденным столом, накрытым белой скатертью, и при неярком свете лампы с белым же абажуром угощались горячим чаем. После прохладной и ветреной прогулки никто не отказывался. А затем некоторые перемещались на столь же солидный мягкий диван у окна, чтобы поприветствовать устроившуюся там красавицу Александру Коллонтай, только выпущенную из Выборгской женской тюрьмы под залог, внесенный Максимом Горьким.

Когда в сопровождении своего связного Эйно Рахья вошел Ленин – без бородки, в очках, в парике со стрижкой, как говорилось в народе, «под горшок», в гриме и косоворотке, – те, кто не бывал в Разливе, даже вздрогнули от неожиданности. А Коллонтай руками всплеснула. Узнать вождя революции ни одному шпику было бы не под силу. Ильичу, право слово, только гармошки в руках не хватало. Загримированный не менее тщательно Зиновьев подобного эффекта не произвел. И будто бы несколько расстроился от этого.

Членов «узкого», рабочего секретариата ЦК собралось двенадцать. Остальных в городе не было. «Дюжина недюжинных умов» – как пошутил, кажется, Урицкий. Сравнение с числом апостолов тоже могло прийти в голову, но по вполне понятным причинам озвучить его никто не решился. Хотя дворян Ульянова-Ленина, Дзержинского и Оппокова-Ломова, сына коллежского советника аптекаря Бриллианта-Сокольникова, дочку прославленного генерала Домонтовича Коллонтай, купеческих детей Бубнова и Урицкого, отпрысков преуспевающего земледельца-колониста Бронштейна-Троцкого, фермера Радомысльского-Зиновьева, инженера Розенфельда-Каменева, гравера Свердлова, сапожника Джугашвили-Сталина свели в этот час в этой комнате грядущие судьбы народов.

На приветствия, улыбки и шутки много времени не было. Решили, что председательствовать будет Яков Свердлов, а вести протокол опытная в подобных занятиях Варвара Яковлева, которая, кстати, на июльском съезде была избрана кандидатом в члены ЦК. Она пользовалась особенно большим доверием у Моисея Урицкого, с недавнего времени ведшего дела секретариата.

С Урицким Феликс был ещё в Александровском централе во время знаменитого бунта. Чуть позже, там же неподалеку от Качуга, встретились и с Троцким. Их колонна догнала этап, которым следовал Феликс. Картинка опередившего своих товарищей, кричащего приветствия и радостно машущего фуражкой Бронштейна крепко засела в памяти. Троцкий всегда и во всем должен быть первым. Едва два месяца назад на съезде присоединился к большевикам и уже полмесяца как председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. А с Георгием Оппоковым Феликс близко познакомился только весной этого года в Москве, хотя партийный псевдоним Афанасий ему был известен и раньше.

Свердлов начал с напоминания собравшимся о том, что по возможности следует не перебивать друг друга и не говорить особенно громко. Замечание было вполне уместным. Привыкшие к трибунам и митингам, к зажигательным речам и владению аудиторией не всегда контролируют силу своего голоса и эмоции. Это Феликс знал и по себе.

Кстати, едва ли не самым на удивление мощным и глубоким басом среди собравшихся обладал как раз невысокий и на первый взгляд даже тщедушный Свердлов.

Он переписал присутствующих, передал начатый протокол Яковлевой, а сам проинформировал собравшихся о настроениях солдат на фронтах, усиливающемся влиянии большевиков после отпора корниловцам, о получении сведений от представителей нескольких армий о каком-то отводе войск Северного фронта. Подчеркнул, что из Минска тоже сообщают о подготовке новой корниловщины. Вся артиллерия загнана в Пинские болота. Гарнизон окружен казачьими частями, однако солдаты вполне могут разоружить их. Идут какие-то переговоры между штабами и Ставкой подозрительного характера. Ведется усиленная агитация против большевиков. Но на фронте настроение против Керенского.

В завершение сводки Свердлов довел до собравшихся мнение о технической возможности вооруженного выступления в Минске и о предложении оттуда оказать помощь Петрограду посылкой революционного корпуса. Нужна лишь команда.

Следующим выступил Оппоков-Ломов с рассказом о ситуации в Москве. На пленуме московских Советов, а их два, большинство голосов было отдано за большевистскую резолюцию и соответственно за восстание. Прения развернулись лишь по вопросу о том, может Москва или не может взять на себя почин выступления, учитывая, что рабочие пока слабо вооружены, а связь с казармами недостаточна. Сетовали и на то, что в отличие от столицы среди московского пролетариата преобладают текстильщики, недавние выходцы из деревни, медленно освобождающиеся от мелкобуржуазного влияния. В результате из видных членов партии только Рыков и Пятницкий были против восстания, остальные – за.

Взявший слово Каменев, как и ожидалось, категорично высказался против ленинского предложения, выдвинув такие аргументы, как неблагоприятная международная обстановка, недостаточная численность пролетариата в аграрной стране и его неподготовленность. По сути, предлагал выждать, занять оборонительную позицию.

Его поддержал Зиновьев. Это было уже не столь предсказуемо. Они столько времени провели вместе с Ильичом и в шалаше, и в Гельсингфорсе, что могли и столковаться. Все эти ленинские письма рождались, что называется, прямо при нем. Но, видимо, одно дело – в шалаше, а другое – на душе. Показавшийся Дзержинскому полгода назад ленинским «санчо пансой», пожалуй, таковым вовсе не являлся.

Троцкий и на этот раз выступал эмоционально, ярко, эффектно и чуть лукаво, не желая открыто возражать мужу своей сестры Каменеву и одновременно будто оставляя себе путь к будущему оправданию: да, восстание необходимо, но должно быть отсрочено до II съезда Советов…

Хотя всем было понятно, что такая постановка вопроса просто-напросто приводила к его срыву, ибо давало Временному правительству возможность сосредоточить ко дню созыва съезда достаточные силы для подавления. Буквально накануне в тезисах для Петербургской конференции Ленин уже призывал: «Надо бороться с конституционными иллюзиями и надеждами на съезд Советов, отказаться от предвзятой мысли непременно дождаться его».

Урицкий, неторопливо сняв круглые очки, подышав на стекла, тщательно протерев их платком, констатировал:

– Мы слабы не только технически, но и во всех других сторонах. Мы выносили массу резолюций, а действий решительных никаких. Петроградский совет дезорганизован. На какие силы мы опираемся? Да, сорок тысяч винтовок есть в Петрограде у рабочих, но это не решает дела; это – ничто. Гарнизон после июльских дней тоже не может внушать больших надежд. Но во всяком случае, если держать курс на восстание, то нужно действительно что-либо делать в этом направлении.

Дзержинский, обведя взглядом еще не говоривших, отметил нехарактерную терпеливость и спокойствие Ильича даже в то время, когда выступал Каменев, обратил внимание на задумчиво застывшее выражение лица Сталина, будто изучающего кисть своей руки на столе, и решил, что пора включаться в обсуждение:

– Готов согласиться с оценкой товарища Урицкого касательно Петроградского совета. Я тоже это ощутил. Это так. И с аргументом по поводу недостаточной технической подготовки восстания, пожалуй, тоже соглашусь.

Но не соглашусь с тем, что телега должна ехать впереди лошади. Техническую подготовку восстания можно легко нарастить и в плане организации, и в плане вооружения, и в плане координации. Я в этом абсолютно уверен. Но сначала должно быть принято четкое и ясное политическое решение, взят курс на восстание, определен срок, распределены обязанности. Тогда и те сорок тысяч винтовок уже не будут ничто. Я постоянно бываю на заводах и в частях гарнизона. Рабочие и солдаты готовы и, если мы промедлим, просто обойдутся без нас! И вот это уже может привести к анархии и краху революции…

Дзержинский, как ни пытался сдерживать себя, все же заметно волновался, говорил и не то чтобы громко, но яростно и пылко. По-другому не выходило. Такова натура…

Сразу после Феликса слово предоставили Ленину. Собственно, ради этого и собрались. Одно дело – письма, и совсем другое – возможность вживую обсудить все аргументы, задать вопросы. Он тоже начал с констатации:

– С начала сентября замечается какое-то равнодушие к вопросу о восстании. Между тем это недопустимо, если мы серьезно ставим лозунг о захвате власти Советами… Положение международное таково, что инициатива должна быть за нами. То, что затевается со сдачей Нарвы и сдачей Питера, еще более вынуждает нас к решительным действиям.

Ильич говорил спокойно и уверенно, словно никого не убеждая, а лишь подводя итоги размышлениям всех присутствующих:

– Массы утомились от слов и резолюций. Большинство теперь за нами. Политически дело совершенно созрело для перехода власти. Аграрное движение также идет в эту сторону, ибо ясно, что нужны героические силы, чтобы притушить это движение. Лозунг перехода всей земли стал общим лозунгом крестьян.

Политическая обстановка таким образом готова. Надо говорить о технической стороне. В этом все дело. Между тем мы вслед за оборонцами склонны систематическую подготовку восстания считать чем-то вроде политического греха.

Ленин бросил быстрый взгляд на Троцкого.

– Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно, ибо это значит усложнять нашу задачу.

Дзержинский внимательно отследил реакцию на эти словах. Многие из большевиков, в том числе и сам Феликс, были выдвинуты кандидатами для участия в Учредительном собрании от разных губерний. Но Ильич уже заключил:

– Медлить – преступление, ждать съезда Советов – ребяческая игра в формальность, вздорная игра, предательство революции. Областным съездом и предложением из Минска надо воспользоваться для начала решительных действий.

Спустя еще нескольких часов упорного обмена мнениями и предложениями приступили к редакции основной резолюции.

«ЦК признает, что международное положение русской революции (восстание на флоте в Германии как крайнее проявление нарастания во всей Европе всемирной социалистической революции, затем угроза мира империалистов с целью удушения революции в России) – так и военное положение (несомненное решение русской буржуазии и Керенского с К° сдать Питер немцам) – так и приобретение большинства пролетарской партией в советах, – все это в связи с крестьянским восстанием и с поворотом народного доверия к нашей партии (выборы в Москве), наконец, явное подготовление второй корниловщины (вывод из Питера войск, подвоз к Питеру казаков, окружение Минска казаками и пр.) все это ставит на очередь дня вооруженное восстание».

Несмотря на долгие обсуждения, Каменев и Зиновьев всё же голосуют против. Остальные десять – за. Ленин непреклонен:

– Либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейшего крестьянства.

Уже совсем глубокой ночью Дзержинский, опасаясь, что за полемикой по поводу резолюции будут забыты конкретные организационные вопросы, предлагает создать из членов ЦК политическое бюро. Предложение принимается. В политбюро входят семь человек: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Сокольников, Бубнов.

Расходились по очереди. Сначала Ленин и Зиновьев, продолжая о чем-то спорить. Затем Сталин и Свердлов, молча. Остальные остались ночевать, конечно, если несколько часов до рассвета можно назвать ночевкой. Выйдя перекурить вместе с Феликсом, Урицкий как бы между делом, прощупывая его, заметил:

– А вам не кажется, что Троцкий сегодня фигура более значительная и полезная для революции, чем Ленин?

Глава 9

Смольный берет власть

Едва рассвело Феликс направился в Смольный. Сюда, в Николаевский флигель, из-за ремонта в Таврическом дворце ещё в июле Временное правительство определило Исполком Петроградского совета.

Миновав главные ворота с двумя пулеметами и грозной гирляндой свисающих до земли патронных лент, Феликс подошел к самому зданию. Сюда, прямо к крыльцу, скорее даже не для защиты, а для внушительности тоже подкатили трехдюймовые пушки.

Митинг у Таврического дворца. 1917 г.

[Из открытых источников]

Неподалеку, у костров кучками стояли, курили, весело травили байки солдаты и вооруженные рабочие. Откуда-то даже раздавалась гармошка. Обстановка была будто предпраздничная.

И в вестибюле тоже толчея – матросы, солдаты и красногвардейцы, которых легко отличить по двум символам революции – красным бантам и перевязям из тех же пулеметных лент. Все куда-то спешат, орут, ругаются. В воздухе висит прогорклая смесь пота, перегара и махорки.

К кабинету номер 18 приходится прямо-таки протискиваться. Здесь заседает большевистская фракция Петросовета. Сюда за приказами и разъяснениями стремятся посланцы заводов, фабрик, воинских частей из города и окрестностей. Все хотят знать, к чему готовиться.

Среди серых шинелей, рабочих пальто, матросских тужурок встречаются десятки людей в крестьянских зипунах. С котомками за плечами, с наказами в руках они ходят растерянно среди суеты, шума и говора, не зная, к кому обратиться, чтобы получить ответы на свои вопросы. Один из них рассказал Дзержинскому, что поначалу они пошли в Таврический:

– Где тут узнать у вас?

– Что узнать?

– Да вот… насчет теперешнего положения. Как быть?

– Идите вот в эту комнату.

Входят.

– Вам что?

– Как оно теперь? Можно ли взять у помещика землю?

– Можно, но пока на арендных правах.

– А лес можно рубить?

– Пока не выйдет общий закон, от порубок воздержитесь.

– А с инвентарем как?

– Инвентарь остается помещику. Потом будет разъяснено.

– Дайте хоть какую квитанцию, что мы были у вас, а то нам не поверят…

Квитанцию в Таврическом давали охотнее, чем ответы, и ходоки отправлялись домой. Они воочию убеждались, что для них революция еще не совершилась, и потому с жадностью прислушивались к голосу большевистских агитаторов, разоблачавших буржуазную политику правительства, предательство меньшевиков и эсеров.

Это было ещё одним мотивом не медлить, безотлагательно направить работу большевистской фракции в русло решений и рекомендаций Центрального комитета. В эту работу активно включился и Троцкий:

«Коллегия военного отдела исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в заседании своем 11-го сего октября, обсудив вопрос об организации войсковых частей Петрограда и окрестностей в связи с обороной, эвакуацией и частичным выводом войск гарнизона и принимая во внимание необходимость точного учета боеспособных сил, не подлежащих выводу и достаточных для охраны Петрограда как руководящего центра революционной демократии от опасности не только извне, но и от контрреволюционных покушений внутри, полагает необходимым безотлагательное проведение в жизнь следующих мер:

Образование гарнизонного совещания. Организация революционного штаба по обороне Петрограда.

В состав гарнизонного совещания входят члены военного отдела исполнительного комитета, члены солдатской секции Совета от строевых и вспомогательных частей по роду оружия и назначения. В гарнизонное совещание могут быть кооптированы по представлению местного войскового комитета совместно с членами Совета лица, знакомые с боевой постановкой дела по своей специальности…»

Дело начало двигаться, но ему серьезно мешали разногласия, оставшиеся в руководстве. Каменев и Зиновьев едва ли не на каждом углу вещали о своем особом мнении, дезориентируя и переубеждая многих членов партии на местах.

В ночь с 15 на 16 октября пришлось провести ещё одно, расширенное заседание ЦК, которое подтвердило резолюцию о вооруженном восстании и создало военно-революционный центр в составе пяти человек: Бубнова, Дзержинского, Свердлова, Сталина и Урицкого. Этот центр вошел в состав ВРК, который уже стал легальным штабом большевиков. Ленин ещё раз попытался убедить оппонентов. Его вновь твердо поддержал Дзержинский. На этот раз жестко выступил и Сталин: «То, что предлагают Каменев и Зиновьев, объективно приводит к возможности для контрреволюции подготовиться и сорганизоваться. Мы без конца будем отступать и проиграем революцию».

Однако никак не желающие смириться Зиновьев и Каменев уже на следующий же день обратились в меньшевистскую газету «Новая жизнь» с публичным заявлением о своих разногласиях с ЦК партии большевиков. Раскрытие плана о восстании теперь нельзя было расценить иначе, как предательство. Ленин называет этот поступок «безмерной подлостью» и требует их исключения из партии. Он возмущен, что в своих выступлениях Зиновьев и Каменев, не прекращая агитации против восстания, прикрывают противодействие решению ЦК абсолютно лицемерными формулировками.

Дзержинский, оставаясь последовательным сторонником немедленного восстания, едва сдерживал себя. Подобное поведение недопустимо для товарищей по партии. Он предложил «потребовать от Каменева полного отстранения от политической деятельности». Восстание пришлось отсрочить, но не снять с повестки дня. Отступать нельзя и некуда. Механизм восстания уже повсеместно запущен.

А тут ещё Московский комитет большевиков сообщил 19 октября: «Война объявлена, в Калуге разогнаны Советы, члены их арестованы, некоторые, по слухам, расстреляны. В городе хозяйничают казаки, посланные по приказанию Временного правительства с Западного фронта. Дело ясно: правительство объявило гражданскую войну и уже одержало победу в Калуге. То, что мы предсказывали, совершилось: уже не Корнилов, а сам Керенский во главе негодяев-капиталистов открыто идёт против рабочего народа, которого он в течение 7 месяцев одурачивал своими пышными речами. Керенский и его агенты – наши открытые враги: никаких с ними переговоров. Необходим немедленный отпор! Время разговоров прошло…»

На заседании ЦК 20 октября Адольф Иоффе категорически требует оповестить всех, что «Зиновьев и Каменев не являются членами ЦК… что ни один член партии не может выступать против решений партии, в противном случае в партию вносится невозможный разврат». Сталин, пытаясь притушить конфликт, заявляет, что Каменев и Зиновьев подчинятся решениям ЦК, утверждая, что исключение из партии не рецепт. Крайне важно сохранить единство.

Проходит еще день, и ЦК вынужден специально обсудить вопрос о положении в самом Исполкоме Петросовета. Он должен стать штабом революции. Феликса и еще нескольких надежных большевиков вводят в состав Исполкома. И практически тут же Дзержинского в качестве члена Военно-революционного комитета призывают исполнять обязанности коменданта Смольного, причем отвечать не только за безопасность, но и за связь большевистского штаба с районами и воинскими частями.

Андрей Бубнов.

[Из открытых источников]

Он осматривает территорию и помещения, перестраивает и усиливает охрану, включая в нее надежные команды пулеметчиков с 24 пулеметами, латышский отряд, роту литовцев и автомобилистов для обеспечения связи. Внешний круг дополняет внутренними постами, чтобы как-то упорядочить по-прежнему кипящий людьми Смольный институт благородных девиц.

Феликс был крайне удивлен, когда ему доложили, что и сами воспитанницы вместе с классными дамами и начальницей находятся здесь же, в соседнем Александровском флигеле в своих дортуарах. Выкроив время, Дзержинский решил встретился с начальницей института княгиней Голицыной. Уже за десяток шагов, он увидел в окнах лица маленьких девочек, платья, фартуки, банты, аккуратно заплетенные косы, испуганные глаза…

Княгиня Вера Васильевна Голицына сказала, что уже не раз обращалась и в Министерство государственного призрения, и к Временному правительству с тем, чтобы как-то обезопасить своих питомцев. Здесь остались только младшие, причем сироты, которым просто некуда деться.

Все, что мог пока сделать Феликс, – это на всякий случай поставить один пост у входа во флигель.

События развивались стремительно. 21 октября общее собрание ротных и полковых комитетов Петрограда постановило единственной властью над Петроградским гарнизоном считать Совет рабочих и солдатских депутатов, а Временному правительству – не подчиняться. Обещание большевиков закончить войну им нравилось больше, чем предложенная Временным правительством перспектива отправиться на передовую. В тот же день ВРК запретил заводскому комитету Петроградского патронного завода выдавать боеприпасы без визы одного из членов комитета.

Смольный в октябре 1917-го

Своеобразный смотр своих сил большевики решили провести 22 октября, объявив его «Днем Петроградского Совета». Дзержинский выступил на митингах в Нарвском, Московском районах, на Охте.

Петроградский военно-революционный комитет обратился с воззванием к населению, сообщив, что им назначены комиссары в воинские части и ключевые пункты города и его окрестностей. Это были члены партий левых эсеров и большевиков.

Центральный комитет постановил распределить обязанности по руководству отдельными участками восстания. Свердлову доверялось наблюдение за всеми действиями Временного правительства. Бубнову – за железными дорогами. Дзержинскому поручался захват почты и телеграфа. Милютин должен был организовать обеспечение продовольствием. Было принято решение ни одному члену ЦК Смольный не покидать. Петербургскому комитету тоже предложили установить дежурство и создать запасной штаб в Петропавловской крепости, куда соответственно всем членам ЦК должны быть оформлены постоянные пропуска.

К 24 октября мандаты ВРК получило более полусотни комиссаров. И со всеми ими должен поддерживать постоянную связь из Смольного Дзержинский, при этом постоянно отвлекаемый совещаниями, курьерами и депешами. Голова шла кругом. В комнаты третьего этажа сходились вести отовсюду. Феликс всегда был человеком собранным и организатором уже опытным, но тут иные масштабы, иная цена невнимания или ошибки. В этой лихорадке нельзя ничего забыть или упустить. Куда только подевались недавние хвори! Он дневал и ночевал здесь, иногда буквально на часик калачиком пристраиваясь на кожаном диванчике под своей длинной шинелью.

В таком же режиме жили здесь и стремительно мелькавший по всем помещениям Троцкий, и столь же непоседливый Свердлов, и основательный Бонч-Бруевич, и Бубнов, и Урицкий, и Иоффе, и Подвойский, и другие члены комитета. Они – то у большой карты города, то у телефонов, то за столом, то уже с кем-то беседуют в коридоре… Пришел помочь даже противник восстания Каменев. Поток людей не позволял даже на несколько минут закрыть двери. Отовсюду шли донесения о передвижении частей, занятии заданных позиций, готовности к штурмам.

Телефонные аппараты трезвонили не прекращая. Но сутолоки уже не было, не было неразберихи и бесцельной суеты. Каждый член ВРК четко знал свои обязанности. Все прибывающие получали ясное, точное задание и срочно направлялись его выполнять.

Противная сторона тоже не дремала. Распорядилась выключить все телефоны Смольного. Но после посещения станции комиссаром ВРК они вновь заработали. Юнкера получили приказ развести Литейный, Троицкий и Николаевский мосты, чтобы отрезать Петросовет от промышленных районов. Ответ ВРК был быстрым: красногвардейцы, матросы вошедшего в Неву крейсера «Аврора» и 2-го Балтийского экипажа без единого выстрела взяли контроль над мостами, а юнкеров разоружили.

Пришли новые сообщения: отрядом юнкеров разгромлена типография газет «Рабочий путь» и «Солдат», штаб Петроградского военного округа приказал Павловскому и Владимирскому военным училищам немедленно в полной боевой готовности выступить на Дворцовую площадь, туда же приказано вывести Константиновское военное училище, а 2-ю роту самокатного батальона отправили занять караул в Зимнем дворце.

В Петроград вызваны школы прапорщиков из Петергофа и Гатчины, батарея гвардейской конной артиллерии из Павловска и другие части. Командующий Северным фронтом Черемисов послал на помощь Петрограду третий и пятый самокатный батальоны…

Но силы уже были неравны. ВРК выслал для охраны типографии газет «Рабочий путь» и «Солдат» наряды солдат 6-го сапёрного батальона и Литовского полка. Выпуск «Рабочего пути» и «Солдата» был возобновлён.

Через радиостанцию крейсера «Аврора» передано постановление об обороне Петрограда от контрреволюционных войск. Гарнизонам, охранявшим подступы к городу, предписывалось быть в полной боевой готовности, усилить охрану на вокзалах, все направлявшиеся в Петроград части задерживать и посылать к ним агитаторов для разъяснения положения, а в случае необходимости применять силу, сообщать обо всём в ВРК. В постановлении говорилось:

«Революция в опасности! Но всё-таки её силы несравненно больше, чем силы контрреволюции. Победа наша! Да здравствует народ!»

События развивались с телеграфной скоростью. Доклады в Смольный идут всю ночь:

«Финляндский вокзал, вслед за Балтийским и Николаевским, перешел под контроль красногвардейцев». «Захвачено Общество электрического освещения. Большинство правительственных зданий осталось без света». «Попытка штаба Петроградского военного округа отбить Николаевский мост и Центральный телеграф провалилась. Депеши о восстании в столице идут во все крупные города империи. Правительственные войска сдаются без боя и уходят». «Матросы занимают здание Государственного банка». «Кексгольмский полк разоружает юнкеров, охранявших центральную телефонную станцию. Телефоны Зимнего дворца и штаба Петроградского военного округа отключены». «Взяты Варшавский вокзал и Адмиралтейство. Из Гельсингфорса вышли миноносцы «Самсон», «Меткий», «Забияка» и «Мощный». Около 5000 матросов и солдат готовятся отбыть из Кронштадта на помощь петроградским товарищам». «Гвардейский экипаж и Кексгольмский полк оцепили Мариинский дворец. Все депутаты искусственно задуманного Временного Предпарламента отпущены по домам».

ВРК направил предписание комиссару и гарнизонному комитету Петропавловской крепости о немедленном приведении крепости в боевую готовность. Такое же пошло комиссару и полковому комитету Гренадёрского резервного полка, а заодно и подготовить пулемётную команду к выступлению для охраны Смольного и мостов. Отдан приказ комиссару и полковому комитету 2-го Пулемётного запасного полка об охране станций Стрельна, Сергиевская пустынь, Лигово и установлении контроля за телеграфом, почтой и телефоном. Полку приказано задержать юнкеров из Ораниенбаума и Петергофа, а также взять под контроль шоссе на Петроград.

Буквы «ВРК» уже звучат надежным паролем для всех дверей и сердец, приводят в движение весь город, наполняют решимостью, энергией и верой.

Перехвачена отчаянная депеша главнокомандующего Петроградским военным округом Полковникова командующему Северным фронтом Черемисову: «Доношу, что положение в Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления. Сознавая всю ответственность перед страной, доношу, что Временное правительство подвергается опасности потерять полностью власть, причем нет никаких гарантий, что не будет сделано попытки к захвату Временного правительства».

ВРК отправил телеграмму революционным организациям Северного фронта с предписанием не допускать отправки войсковых частей с фронта на Петроград.

На чрезвычайном заседании Центрального комитета было оглашено только что полученное письмо Ленина:

«Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс.

Буржуазный натиск корниловцев, удаление Верховского показывает, что ждать нельзя. Надо, во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять все!!»

В сопротивляющийся Зимний дворец из Смольного отправлен ультиматум:

«Постановлением Военно-революционного комитета при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов Временное правительство объявляется низложенным. Вся власть переходит в руки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Зимний дворец окружен революционными войсками. Орудия Петропавловской крепости и судов «Авроры», «Амура» и других наведены на Зимний дворец и здание Главного штаба. Именем Военно-революционного комитета предлагаем членам Временного правительства и вверенным ему войскам капитулировать. Временное правительство, чины Генерального штаба и высшего командного состава арестовываются, юнкера и служащие разоружаются и по проверке личностей будут освобождены. Для ответа вам предоставляется 20 минут. Ответ передать посланному. Срок ультиматума истекает в 19 часов 10 минут, после чего немедленно будет открыт огонь».

Но ответа нет. Обитатели Зимнего явно не спешат. Ожидают обещанной подмоги с фронта. Из окон их дворца видна привычная, спокойная, почти мирная картина – по Троицкому и Дворцовому мостам в обе стороны спешат прохожие, движутся трамваи и автомобили. Кто-то, наверное, возвращается из Народного дома близ Петропавловки, где вечером пел «Дона Карлоса» Федор Шаляпин, а кто-то из Мариинки, насладившись балетной партией феи Драже с великолепной Тамарой Карсавиной…

А Ленин уже в Смольном. И слово «партия» в его стенах имеет совсем иное значение. Сюда уже начинают со всех концов страны прибывать делегаты II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Владимир Ильич взволнованно ходит из комнаты в комнату, иногда присаживаясь к столу и что-то быстро записывая, выслушивая очередной доклад о положении в городе, торопит ответственных за взятие Зимнего дворца.

Зимний окружен. На пулеметные очереди красногвардейцев из-за поленниц дров, защищающих вход во дворец, отвечают засевшие там юнкера, казаки, солдатки женского батальона.

Наконец, холостыми зарядами сотрясает воздух полуденная пушка Петропавловской крепости, а за ней и главный калибр крейсера «Аврора». Оценив обстановку, казаки и женский батальон под белыми флагами покидают дворец. Внутри остаются около тысячи юнкеров. Батарея Петропавловки стреляет уже шрапнелью.

Близится полночь. Ильич нервничает все заметнее и заметнее. Пишет короткие приказы-записки. Он намерен непременно начать выступление на съезде словами «Временное правительство низложено». Делегаты с самого начала должны принять подготовленное им воззвание «Рабочим, солдатам и крестьянам!» – немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства.

В пять утра это наконец становится возможным. Дзержинский с удивлением отмечает, что после совершенно бессонной и напряженной ночи Ильич выглядит чрезвычайно бодрым и даже веселым, поддразнивая пессимистов и на их замечания, что мы едва ли продержимся две недели, отвечает: «Ничего, когда пройдут год, два и мы все еще будем у власти, вы снова будете говорить, что еще год, два…»

Выступление Ленина делегаты приветствуют овациями. В воздух летят солдатские фуражки, матросские бескозырки, рабочие шапки… Часть делегатов из числа эсеров, бундовцев, меньшевиков-оборонцев, несмотря на предложение войти в будущее правительство, демонстративно встают и покидают зал. Но необходимый кворум сохраняется. Из 650 делегатов съезда 390 были большевиками. Остаются в зале и левые эсеры. Съезд продолжает работу.

Дзержинский слышит, как один из уходящих ехидно бросает другому:

– Может, они и могут захватить власть, но больше трех дней им не удержать ее. У них нет людей, которые могли бы управлять страной. Лучше всего дать им попробовать, и на этом они сорвутся.

В своем выступлении Феликс не смог не отреагировать:

– Все те, кто покинул в эти трагические минуты этот зал, – те не друзья, а враги революции и пролетариата. У них отклика на это обращение вы не найдёте, но вы найдёте этот отклик в сердцах пролетариата всех стран. Вместе с таким союзником мы достигнем мира… У нас будет одна братская семья народов, без распрей и раздоров.

Глава 10

«Нужен наш, «красный» Фукье-Тенвиль!»

Утром 6 декабря Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич вошел в кабинет Ленина с очередным докладом. Придирчиво сквозь очки оглядел результат своей вчерашней работы – расположение новой мебели, карту на стене, телефонные аппараты, перенесенные сюда, дабы вождю не было необходимости, как прежде, выходить в общий зал. Удовлетворенно кивнул.

Забрав себе обязанности по охране Смольного у занятого и во ВЦИК, и в Петроградском ВРК Дзержинского, он в первую очередь озаботился личной безопасностью Владимира Ильича. Поставил непосредственно у дверей кабинета караул испытанных и известных ему красногвардейцев. Дал им согласованный с вождем список лиц – кого можно пускать всегда, кого только по особому разрешению. Затем заменил матросов и красногвардейцев, охранявших Смольный, на сводный батальон латышских стрелков.

Сообщил об этом Ленину, и тот лично написал «Обязанности часового при председателе СНК»:

«1. Не пропускать никого, кроме народных комиссаров (если вестовой не знает их в лицо, то должен требовать билеты, т. е. удостоверения от них).

2. От всех остальных требовать, чтобы они на бумаге записали свое имя и в двух словах цель визита. Эту записку вестовой должен передать председателю и без его разрешения никого не пускать в комнату.

3. Когда в комнате никого нет, держать дверь приоткрытой, чтобы слышать телефонные звонки и приглашать кого-либо из секретарей к телефону.

4. Когда в комнате председателя кто-то есть – держать дверь всегда закрытой».

Ленин знал Бонч-Бруевича уже почти четверть века. Знал и ценил. И тот неизменно оправдывал его доверие, вовремя проявляя инициативу, не отказываясь ни от каких поручений. Вот только что, посоветовавшись с Лениным, он сумел оперативно осуществить национализацию частных банков в Петрограде и в Москве, принеся новой власти крайне необходимые средства. И своего брата, опытного царского генерала Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича, уговорил в помощь прапорщику Крыленко стать начальником штаба Верховного главнокомандующего.

В. Д. Бонч-Бруевич.

[Из открытых источников]

Будущие руководители Российского государства не раз собирались на даче Бонч-Бруевича в деревне Нейвола близ железнодорожной станции Мустамяки, а после взятия Зимнего Ильич и вовсе жил в его городской квартире. Причем за здоровьем постояльца следила супруга, врач Вера Михайловна. И вот так за поздним ночным ужином и было произнесено:

– Владимир Дмитриевич, вы знаете, я категорически отказывался быть председателем Совнаркома, рекомендовал Троцкого и согласился только по настоянию всего ЦК. Троцкий отказался и от внутренних дел. Каменев, Зиновьев, Рыков, Ногин и Милютин подали заявление о своем выходе из ЦК в знак несогласия с формированием правительства… А нам необходимо создать мощное управление делами Совета народных комиссаров. Берите это все в свои руки и имейте со мной постоянное непосредственное общение, так как многое предстоит решать немедленно даже без доклада Совнаркому и сношения с отдельными народными комиссарами.

Бонч-Бруевич, конечно же, согласился. Осуществлять постоянное непосредственное общение, проживая в одной квартире, было действительно нетрудно. Вот, правда, с остальным дело обстояло уже не так легко. Нужны надежные и сведущие люди. Иначе многие верные и срочные решения Совнаркома просто тонут в саботаже прежних чиновников.

ВРК уже издал приказ, впрямую объявляющий их врагами народа и предусматривающий публикацию поименных списков. Но это не сработало. 14 ноября за явный саботаж была арестована группа чиновников бывшего Министерства государственного призрения. Через неделю то же произошло и с уклонявшимися от обязанностей служащими Государственного банка. Лишь после надлежащей сдачи ключей и документов новой власти все они по распоряжению Дзержинского были отпущены.

Практически каждый день на заседаниях Совнаркома обсуждался вопрос о борьбе с голодом – думали, спорили, решали, в каких губерниях и как взять хлеб, как лучше перевезти его в города. Положенной осьмушкой черного хлеба сыт не будешь, а запасов в Питере всего ничего.

И другая скорбная нота стала рефреном звучать в докладах. Еще недавно большевики с гордостью упоминали, что если за дни Февральской революции на улицах Петрограда насчитали более 1300 убитых и раненых, то в октябре из многих тысяч людей, взявшихся за оружие, было лишь 6 убитых и 50 раненых. Но выстрелы в городе продолжали раздаваться ежедневно и статистика менялась.

Революция одержала верх в войне с дворцами, но не обеспечила мир хижинам. Уголовные элементы, дезертиры, анархисты всех мастей, досаждавшие жителям и при Временном правительстве, сейчас сделали жизнь горожан вовсе невыносимой. Город почти не освещался – не хватало топлива. Отряды рабочей милиции были слабой защитой. Преступники вооружались, сколачивали банды, нагло бесчинствовали на темных улицах, громили магазины и склады, врывались в квартиры, убивали, грабили, а опустевшие особняки, гостиницы и рестораны превращали в свои укреплённые базы. Пьяные орды, нередко прикрываясь революционными лозунгами, буквально наводнили город.

К тому же пока большевики брали Зимний, бандиты взяли и подожгли здание уголовного розыска. В огне погибли почти все собранные за долгие годы дела, фотографии, отпечатки пальцев. Впрочем, и Зимний они тоже не обошли. Дзержинскому пришлось подписать специальный Приказ о розыске похищенных оттуда ценностей:

«Военно-революционный комитет уполномочивает правительственного комиссара Зимнего дворца В. В. Игнатова или коменданта того же дворца прапорщика Преображенского полка Ляпина производить розыски похищенных из Зимнего дворца ценностей в ломбардах, на рынках, у антиквариев, а также в помещениях частных лиц, с правом отбирать эти вещи в присутствии представителей художественно-исторической комиссии Зимнего дворца, доводя об этом каждый раз до сведения Военно-революционного комитета».

Провели повальные обыски. Участвовали в них больше тысячи солдат и офицеров. Что-то удалось найти и вернуть. Искали не только похищенные ценности, но и спиртное, которое немедленно уничтожалось. По штабелям бутылок и бочкам приходилось стрелять прямо из пулеметов. Но вот вслед за тем пришло сообщение от коменданта дворца с просьбой подтвердить приказ о перевозке вина из Зимнего в Смольный. Приказ, который никто не давал – ни Совет народных комиссаров, ни штаб Красной гвардии, ни Военно-революционный комитет. Легко, конечно, поставить визу «Подлежит расследованию», а кто будет расследовать-то?

– Эти мерзавцы утопят в вине всю революцию! – негодующе высказывал Ленин управляющему делами. – Мы уже учредили ревтрибуналы, дали распоряжение расстреливать грабителей и погромщиков на месте. Но нас плохо слушаются. Вот они русские бунты! Что, что ещё мы можем сделать?

Он встал и, по своему обыкновению, начал быстро ходить по комнате. Бонч-Бруевич попытался пояснить:

– Владимир Ильич! Дзержинский в Военно-революционном комитете создал комиссии по реорганизации охраны города и борьбе с контрреволюцией в составе пяти человек. Опытные, надежные товарищи, многих вы знаете. Там же, в ВРК, есть специальный комиссар по борьбе с алкоголизмом и азартом Балашов… Работают и следственная комиссия, и междуведомственная по охране дорог, центральная реквизиционно-разгрузочная комиссия…

– Комиссии-то есть. А толку? Они и при прежней власти были, – отмахнулся Ильич. – ВРК у нас чем только не занимается. Я думаю, правильно будет не перегружать его, а создать здесь, в Смольном, особый отдельный орган, который прямо так и назвать – «Комитет по борьбе с погромами». Не так настораживает, как «по борьбе с контрреволюцией». Это найдет и понимание, и поддержку у гражданского населения. А возглавить комитет… должны именно вы, Владимир Дмитриевич!

Бонч-Бруевич опешил. Но отказывать Ленину не привык. Вопрос о самоликвидации ВРК из-за сильного влияния на него эсеров уже не раз ставился и в ЦК, и на Совнаркоме. А с кадрами действительно плохо. Эту работу в ЦК взял на себя Свердлов. На осторожные возражения Бонч-Бруевича по поводу той или иной кандидатуры Ильич, как правило, отвечал: «Ничего страшного. Не справится – заменим!»

М. И. Лацис. 1920-е гг.

[РГАСПИ]

Только что вместо демонстративно покинувшего пост наркома внутренних дел и удалившегося в Москву Рыкова Яков Михайлович предложил вернувшегося с Донбасса Петровского. ЦК направил в помощь ему более опытных Дзержинского, Муранова, Уншлихта, Лациса, Урицкого, Лазимира, Правдина, Антонова-Саратовского. Из них образовали коллегию наркомата, которая, правда, так ни разу ещё и не собиралась.

Логичнее было бы назначить бороться с погромами не его, управляющего делами Совнаркома, а того же Дзержинского. Он по всем качествам подходит, знает ситуацию и уже предметно занимается ею в Военно-революционном комитете. К тому же в тюрьмах и на каторге узнал привычки и нравы уголовников. Некоторых даже в лицо знает. И жалости к ним не испытывает – этим летом такие же бандиты убили его брата.

Но Владимир Дмитриевич знал, что к Феликсу Дзержинскому, несмотря на все его умения и заслуги, а может, и благодаря им, Ильич относится несколько прохладно, в чем-то даже ревностно, ценя и отмечая его поддержку, но стараясь использовать на вторых ролях, снабжая важными, но отдельными поручениями, как только что по отправке оружия Уфимскому совету. Многие, конечно, отметили, что Дзержинский не вошел ни в Политбюро, им самим и предложенное, ни в Совнарком. Считали, что причина, скорее всего, ещё в той, апрельской конференции.

Ну да, Феликс часто спорит. Отчаянно. Невзирая на лица. Порой до хрипоты. Вот командующий Петроградским военным округом Антонов-Овсеенко издал приказ об упразднении милиции, считая, что охрану общественного порядка теперь надо осуществлять путем всеобщего вооружения. А Дзержинский на заседании ВРК выступил против, своего добился и оказался прав, иначе ситуация оказалась бы совсем аховой. Меньше месяца назад Каменев, будучи главой переговорной делегации, прямо нарушил решение ЦК, согласился с требованием эсеров и меньшевиков вывести Ленина из состава правительства. А Дзержинский резко заявил о недопустимости отвода Ленина, о недоверии этой делегации и замене её состава…

Каменеву, Зиновьеву, Троцкому, Бухарину, тому же Рыкову почему-то прощалось и прощается куда больше. А ведь Дзержинский хоть и спорит, но принятые решения выполняет безоговорочно. Исподтишка ничего не делает. Правду не скрывает, чем, конечно, число тайных и явных недоброжелателей множит. Но назови сейчас кандидатуру Дзержинского Бонч-Бруевич, может создаться впечатление, что один шляхтич ратует за другого. Надо быть осторожнее…

Возникшую паузу Ленин истолковал по-своему:

– Вам, конечно, понадобятся люди. Передайте эту записку в Петроградский комитет. Должны помочь. Дело архиважное.

Вернулся за письменный стол, на котором, как всегда, были целые горы бумаг, свежие выпуски газет, заграничные издания, телеграммы, сводки наркоматов, и написал короткий текст:

«Прошу доставить не менее ста абсолютно надежных членов партии в «Комитет по борьбе с погромами», комната 75, 3-й этаж Смольного».

Владимир Дмитриевич смалодушничал. Не отказался.

Людей дали. Конечно, не очень подготовленных, но энергичных. Распределили обязанности, закрепили районы, наладили связи… Работа в комнате 75 закипела. Отовсюду пошли донесения, подозрения, жалобы… Предпринятые расследования обрастали фактами, именами, документами. Росли как снежный ком и становились просто неподъемными. Чуть не ежедневно обнаруживались новые заговоры, склады оружия, тайные переписки, конспиративные собрания, явочные квартиры… Нередко выяснялось, что за как бы стихийными пьяными погромами стоят откровенные контрреволюционеры. Они заранее узнают адреса складов и направляют туда толпу. Пришлось даже задействовать пожарные части для выкачивания вина из погребов и бочек в сточную трубу.

Пошли аресты… Приказом по Петроградскому военному округу было объявлено об упразднении всех офицерских и классных гражданских чинов, званий и орденов.

Однако все предпринятые меры не смогли предотвратить решение «Союза союзов служащих государственных учреждений» о начале Всероссийской политической забастовки. А сегодня была перехвачена телеграмма так называемого подпольного «Малого совета министров» с призывом к саботажу во всероссийском масштабе. Ситуация в Петрограде и других городах могла выйти из-под контроля.

С этими безрадостными новостями и вошел Бонч-Бруевич к Ленину. Тот, лишь на минуту оторвавшись, продолжал что-то быстро писать:

– Извините, Владимир Дмитриевич, буквально через минуту буду весь в вашем распоряжении.

Грузно опустившись в кресло сбоку от письменного стола, Бонч-Бруевич глубоко вздохнул и водрузил перед собой внушительный кожаный портфель, купленный ещё в Цюрихе, и с тех пор неизменно сопровождавший хозяина. Представить Владимира Дмитриевича без этого аксессуара было практически невозможно. А о вместимости его можно было только догадываться. Это был явный родственник сказочной скатерти-самобранки. В нужное время из него извлекался тот самый единственно нужный документ.

Щелкнули открываемые замки, и в комнате сразу почувствовался запах типографской краски, давно заглушивший прежний аромат кожи, искусно выделанной европейскими мастерами.

Некоторые шутили, что этот портфель обладал уже и собственным авторитетом, и даже солидным партийным стажем. Действительно, за полтора десятка лет он побывал подручным и эмигранта, и подпольщика, и агента нелегальной «Искры», изобретателя конспиративной множительной техники, руководителя легального издательства «Жизнь и знание»… Скрывал в своих недрах рукописи, листовки, прокламации, свежие номера газет, уверенно располагался на столе главного редактора «Известий Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов»… В знаменательный день 25 октября именно он порадовал Ленина публикацией обращения «К гражданам России!» и «Декрета о земле». А теперь вот сей портфель дослужился и до непременного присутствия на заседаниях нового правительства. Правда, последнее время его содержимое стало все чаще вызывать озабоченность и тревогу.

Наконец Ленин закончил писать, отложил ручку и бумагу. Бонч-Бруевич стал докладывать положение. Владимир Ильич внимательно слушал, не перебивал, лишь поводил головой, сжимал переплетенные перед собой пальцы и хмурился. Затем резко поднялся, нервно прошелся по кабинету и воскликнул:

– Владимир Дмитриевич! Я понимаю, что вам сложно. На вас и, кроме этого, масса важнейших ежедневных дел. Но неужели у нас не найдется своего Фукье-Тенвиля[2], который обуздал бы контрреволюцию? Сейчас это вопрос жизни и смерти!

Сравнения с Французской революцией, с Конвентом, с Робеспьером, Маратом и Дантоном, с якобинцами последние месяцы были особенно в ходу. Троцкий и Бухарин даже предлагали вместо Учредительного собрания созвать «Революционный Конвент» из большевистской и левоэсеровской фракций. Однако Фукье-Тенвиля как-то до этого не поминали. И не только из-за «непролетарской» сложности фамилии. Общественный обвинитель французского трибунала отправил на эшафот слишком многих, в том числе и Дантона. Но в итоге и сам не избежал этой печальной участи.

– Фукье-Тенвиль, насколько я помню, действительно навел порядок, но он был юристом, а вовсе не революционером, – мягко заметил Бонч-Бруевич. – Верно служил сначала королю, а потом и Конвенту… Вот, кстати, посмотрите, что пишут в своем постановлении прежние сыскари Петрограда.

Он достал из портфеля еще одну бумагу и зачитал:

«…Имея в виду, что служащие уголовного розыска по своему призванию имеют своей задачей и обязанностью лишь борьбу с уголовной преступностью, что учреждение это беспартийно и помогает всякому пострадавшему и работа его не приостанавливалась при всех сменах правительственной власти, несмотря на двукратный разгром управления заинтересованными уголовными преступниками, общее собрание постановило продолжить свою уголовно-розыскную работу при существующей в данный момент власти и исполнять свой тяжёлый гражданский служебный долг перед населением Петрограда по борьбе со всевозрастающей уголовной преступностью».

– Всевозрастающей!.. А возрастает-то почему? – мгновенно отреагировал Ленин. – Потому что тесно сплетена с контрреволюцией. Нам нельзя повторять ошибок Парижской коммуны. От прежней государственной машины мы ничего не получим, кроме саботажа. Нам нужен свой государственный аппарат. Юрист, говорите? Юрист… Вот эсеры предлагают в наркомы юстиции адвоката Штейнберга. И мы согласимся. Хотя нам вовсе не адвокат нужен! Нам нужен наш, «красный» Фукье-Тенвиль! Не юрист, а именно революционер! Якобинец! Верный делу партии, энергичный, незапятнанный и авторитетный. Который будет действовать твердо, решительно и беспощадно. И нужен незамедлительно!

Он снова занял место за столом. По ставшему задумчивым, даже чуть отрешенным лицу, по покинувшим собеседника глазам, по неторопливо поглаживающим бородку пальцам было видно, что в уме он перебирает различные кандидатуры.

Бонч-Бруевич тоже сидел молча. Знал, что в таких случаях Владимир Ильич не любит подсказок, предпочитает собственные решения. Названная кем-то кандидатура может принести скорее обратный эффект.

А на следующее утро в самом начале их разговора Ильич сам вернулся к этой теме. Интонация прозвучавшего вопроса «Не поручить ли нам это товарищу Дзержинскому?» не оставляла сомнений в окончательности решения, которое он тут же и обосновал:

– У Дзержинского нюх на предателей и провокаторов просто отменный. Он еще в подполье это проявил. Честный, принципиальный. Энергичный. Ситуацией владеет и организатор хороший. Ликвидационная комиссия Военно-революционного комитета и без него справится. Давайте сегодня же вынесем это на Совнарком. Примем решение. И пусть товарищ Петровский немедленно сообщит Феликсу Эдмундовичу.

Владимир Ильич на минуту задумался и продолжил:

– И вот ещё что… Надо бы прояснить возможность такой всероссийской забастовки, которой нас пугают, и ломки этой ситуации путем, к примеру, лишения стачечников продовольственных карточек. А заодно сразу выработать текст особого декрета о недопустимости стачек в государственных учреждениях. Можно поручить это Троцкому. И передать Дзержинскому.

Я тоже подготовлю Феликсу Эдмундовичу записку по этому поводу. А уже завтра, – Ленин поднял указательный палец, – и это тоже не забудьте в повестке, ждем его на заседании с конкретными предложением по составу и первоначальным мерам. По поводу мер пусть особо не стесняется. Миндальничать не время!

Глава 11

Всероссийская чрезвычайная

Когда Петровский зашел в кабинет Дзержинского, у того была делегация крестьян из Псковской губернии.

– Сегодня важно разрушить старый порядок, – внушал им Феликс Эдмундович. – Научиться жить по-новому. Нас, большевиков, еще не так много, чтобы без вас выполнить эту историческую задачу. Мы здесь только для того, чтобы направить в нужное русло ваши действия, в которых и жажда справедливости, и стремление к счастливой, свободной жизни, и законное желание угнетенных отомстить своим угнетателям, которые, кстати, вовсе не успокоились и сегодня продолжают чинить вам всякие препятствия.

После того как ходоки степенно попрощались и вышли, Петровский не преминул отметить:

– Вот все-таки непросто с ними. В глазах постоянно какая-то хитринка. Послушают тебя, помолчат, покивают, а вернутся и сделают по-своему. С рабочими общий язык с первого слова находишь и ощущаешь уверенность, что твои слова не в песок ушли.

– Однако без них нам Россию не переделать. Я с деревенскими пацанами рос, играл, купался… а то и драться приходилось. Даже вожаком у них считался. И теперь вот их же, только подросших, перед собой представляю… Но и мы за это время подросли! – с улыбкой закончил Феликс.

Весть о самороспуске Военно-революционного комитета Дзержинский принял как давно назревшую, ожидаемую и вполне оправданную. Он сам уже тяготился этой суматошной, абсолютно неупорядоченной, а потому порой бестолковой, неэффективной, но при этом нервной и изматывающей деятельностью. А как её упорядочишь? И внутри ВРК постоянные нескончаемые идейные прения. И идут туда люди с самыми непредсказуемыми вопросами и нуждами. Отказать невозможно, а на решение многих проблем ни средств, ни полномочий. Конечно, в самом названии этого органа уже заложен простой принцип – полномочия не дают, их берут. Что, собственно, и делалось.

К. Е. Ворошилов. 1920-е гг. [РГАСПИ]

Борьба с контрреволюцией – конечно! Охрана винных складов – а куда денешься? Реквизиция товаров у спекулянтов, розыск похищенного? Кто-то же должен. Снабжение воинских частей и учреждений продовольствием, мануфактурой и топливом, разрешение митингов и собраний, отправка в провинцию агитационных материалов и оружия, забота о границах республики и открытии дешевой столовой для служащих, о выделении протезов для инвалидов войны, о ремонте автомобилей… Под какими только документами не ставил свою подпись товарищ Дзержинский! И не просто ставил, а добивался исполнения. Но теперь уже созданы соответствующие народные комиссариаты, учреждены профильные комиссии ВЦИК, взяты на работу сотрудники.

А вот поручение возглавить Всероссийскую комиссию по борьбе с саботажем было достаточно неожиданным. В необходимости самой структуры сомнений нет. Только вчера на заседании Совнаркома было принято его же собственное предложение о ликвидации бывшего градоначальства и организации специального органа для охраны порядка в Петрограде. Но в постановлении ведь записано: «Поручить тов. Ворошилову ликвидацию бывшего Петроградского градоначальства, согласно плану тов. Дзержинского, и организацию специального органа для поддержания спокойствия и порядка в Петрограде». Ворошилову! И он, всего месяц назад приехав из Луганска, где руководил местными партийцами, уже, как всегда, оперативно приступил к делам, сформировал отряд, побывал в здании градоначальства, описал все оставшееся имущество вплоть до лошадей и автомобилей.

Понятно, что у предлагаемой ныне комиссии масштаб иной. И на первый взгляд это вообще естественная компетенция Петровского, Наркомата внутренних дел. Но и в его структуре уже проявилась та всеядность, которая только что обрекла на ликвидацию ВРК. Нельзя быть «прислугой за все» – и горничной, и нянькой, и кухаркой, и печником, и дворником. Кроме борьбы с саботажем, бандитизмом и контрреволюцией, кроме создания новой рабоче-крестьянской милиции, контрольно-ревизионной работы НКВД вменялись в обязанность продовольственное снабжение столицы и других больших городов, разработка структуры органов советской власти снизу доверху, вопросы здравоохранения и даже ветеринарии…

Феликс понимал: первое, что от него требуется, – действовать быстро и решительно, а значит, жестко и безжалостно. В таких условиях не избежать отдельных ошибок. Как говорится, лес рубят – щепки летят… В решении Совнаркома уже означены «революционные меры, борьба, подавление». Здесь либо боишься, либо революционер. А этот выбор Дзержинским сделан давно. Противник тоже не в белых перчатках и не в шахматы играет. Забастовки служащих Госбанка, казначейства, городской управы уже привели к срыву поставок продовольствия и топлива, невыплате зарплат, пенсий, пособий. Наркомату финансов в пожарном порядке приходится повсюду искать деньги. Угроза остановок заводов и фабрик вполне реальна. А на дворе зима! Люди выйдут на улицы и, подогреваемые умелыми провокаторами, снова начнут всё громить и грабить.

Саботажники выступают не только против власти, не только против революции и свободы, но против самого существования государства, против народа и его будущего. Их действия ведут к разрухе, голоду, новым жертвам, гражданской войне, даже возможной оккупации. Националисты всех мастей, немцы, японцы, да и англичане не преминут воспользоваться слабостью бывшей империи, разорвут на клочки.

У комиссии должны быть серьезные, чрезвычайные полномочия. Но и ответственность полномочиям под стать. А отлаженной судебной системы, по сути, ещё нет, как нет пока даже единой, стройной системы государственного управления. Все только на бумаге. В таких условиях проконтролировать действия даже собственных сотрудников, особенно на местах, в такой гигантской стране предельно трудно.

Значит, наиважнейшим, определяющим становится подбор кадров. А тут наверняка начнется обычная демократическая песня – кого-то делегируют от левых эсеров, кого-то от лояльных идейных анархистов, ещё откуда-нибудь. А ответ держать придется Дзержинскому. И ответ уже не по квоте, а целиком.

Это латинское слово «квота» Феликс вообще терпеть не мог – что-то от лягушачьего хора чудилось в нем. Кво-та… Если хочешь завалить какое-то дело, то собери людей по этой схеме. Только за один этот год, столько починов уже испоганила пресловутая «квота». И в прежней Думе, и в правительстве, и в командовании войсками… На раздаче наград они первые. А чуть что – эти делегированные сразу в кусты. Клеймить и поливать грязью в газетах будут не их, а его.

Бояться он не привык. Отказываться тоже не в его правилах. Конечно, он предпочел бы строить, строить новую жизнь, за которую столько лет боролся. Но как не понять, что для любого строительства надо сначала расчистить место. Эту тяжелую, грязную работу тоже кто-то должен взять на себя. И почему этот «кто-то» не он, Феликс Дзержинский?

Ясно одно: с первых же дней нужен свой, пусть пока небольшой, но проверенный и надежный костяк. Без этого дела не сдвинуть.

Вот Феликс и засел в своем кабинете, выписывая на листе направления работы и фамилии тех, кого знал по ВРК, по штабу Красной гвардии, – Евсеев, Трифонов, Аверин, Петерс… Закаленные, прошедшие тюрьмы и ссылки… Хорошо бы ещё Серго Орджоникидзе привлечь. Энергичный, порой даже чересчур горячий, но абсолютно искренний и честный. Вспоминал ещё кого-то, писал. Задумывался. Иногда вычеркивал. Надо ещё их согласие получить. А времени мало. Точнее, его совсем нет. Легко переговорить с теми, кто в Смольном. Но если комиссию утвердят, людей все равно и можно, и нужно будет добирать.

Петровский кроме решения Совнаркома сообщил Дзержинскому ещё и о предложении председателя ВЦИК Свердлова провести первое, организационное собрание будущей комиссии прямо в его кабинете в Смольном. Но председательствовать будет Феликс Эдмундович как член президиума ВЦИК.

Феликса это не удивило. Товарищ Петровский был старым соратником «товарища Андрея» – Свердлова – и именно по его рекомендации стал наркомом.

Трудно было не заметить, что Яков Михайлович в кратчайшие сроки сосредоточил в своих руках многие рычаги реальной власти – возглавлял не только ВЦИК, но и секретариат ЦК, перехватив заботы Урицкого, решал все кадровые вопросы, встречал прибывающих из провинции и эмиграции членов партии, определял на те или иные должности, переводил на другие. Даже в том, что именно он предложил энергичному Троцкому возглавить Наркомат иностранных дел, чтобы несколько отвлечь его от активной работы в партии, тоже можно было уловить свой особый смысл.

В секретариате ЦК работала и гражданская супруга Якова Михайловича, партийка с более чем десятилетним стажем Клавдия Новгородцева, «твердокаменная Клавдия», как её часто называли. Она дружила с Крупской ещё со Стокгольмского съезда, где странным образом вместо мужа представляла Урал. Так, скорее всего, и произошло знакомство и резкое сближение Свердлова с Лениным. Феликс давно замечал, что Владимир Ильич благодарен Якову Михайловичу за освобождение от многих из повседневных рутинных обязанностей. Тем более что у Свердлова всё так быстро и ловко получалось. Особенно с кадрами. Стоит только возникнуть необходимости подыскать человека на то или иное место, как Яков уже выдавал кандидатуру с обоснованием и характеристикой. Казалось, что в уме он постоянно держал тысячи кандидатур, знал, где сейчас человек, чем занят.

Когда уже были набросаны предварительный план, основные идеи по методам и формам работы, собрались давшие предварительное согласие люди и пора было идти к Свердлову, принесли бумагу от Ленина:

«Т-щу Дзержинскому

К сегодняшнему Вашему докладу о мерах борьбы с саботажниками и контрреволюционерами. Нельзя ли двинуть подобный декрет:

Совет Народных Комиссаров постановляет:

1. Лица, принадлежащие к богатым классам (т. е. имеющие доход в 500 руб. в месяц и свыше, владельцы городских недвижимостей, акций и денежных сумм свыше 1000 руб.), а равно служащие в банках, акционерных предприятиях, государственных и общественных учреждениях, обязаны в трехдневный срок в течение 24-х часов представить в домовые комитеты в трех экземплярах заявления, за своей подписью и с указанием адреса, о своем доходе, своей службе и своих занятиях.

2. Домовые комитеты скрепляют эти заявления своей подписью, сохраняя один экземпляр у себя и представляя два остальных экземпляра в Городскую управу и в Народный комиссариат внутренних дел.

3. Лица, виновные в неисполнении настоящего закона (в непредставлении заявлений или в подаче ложных сведений и т. п.), а равно члены домовых комитетов, виновные в несоблюдении правила о хранении этих заявлений, сборе их и представлении в указанные выше учреждения, наказываются денежным штрафом до 5000 руб. за каждое уклонение, тюрьмой до 1 года или отправкой на фронт, смотря по степени вины.

4. Тому же наказанию подлежат лица, виновные в саботаже работы или в уклонении от работы в банках, государственных и общественных учреждениях, акционерных предприятиях, железных дорогах и т. п.

5. Как первый шаг к введению всеобщей трудовой повинности постановляется, что лица, указанные в § 1, обязаны, во-первых, постоянно иметь при себе копии с вышеуказанных заявлений, снабженные удостоверением домовых комитетов, а равно начальства или выборных учреждений (фабрично-заводских комитетов, продовольственных комитетов, железнодорожных комитетов, союзов служащих и т. п.); в удостоверении должно значиться, какую общественную службу или работу выполняет данное лицо, живет ли оно при семье, как неработоспособный член ее и т. п.

6. Во-вторых, эти лица обязаны в недельный срок со дня издания настоящего закона завестись потребительско-рабочими книжками (образец их при сем прилагается) для ведения еженедельных записей приходов и расходов и для внесения в книжки удостоверений от комитетов и учреждений того рода службы общественной, которую данное лицо несет.

7. Лица, не подходящие под условия § 1, представляют в домовые комитеты в одном экземпляре заявление о своем доходе и месте работы, обязуясь иметь при себе копию этого заявления, удостоверенную домовым комитетом».

Дзержинский прочел, положил странички в папку к другим бумагам, и они направились к Свердлову.

В просторном кабинете за длинным столом, покрытым, как и в зале заседаний Совнаркома, красным сукном, собрались всего девять человек. Не считая самого председателя ВЦИК, это были приглашенные Дзержинским Аверин, Орджоникидзе, Евсеев, Петерс и Трифонов, а также предложенный Троцким латыш-подпоручик Петерсон и делегированный Свердловым в секретари комиссии член ВЦИК Ксенофонтов. Практически все в той или иной мере знакомы, что немаловажно.

Яков Михайлович сразу же дал понять, кто на самом деле руководит совещанием. Хотя, казалось бы, всего-навсего предупредил, что работать придется как можно оперативнее, говорить коротко и по сути, поскольку заседание Совета народных комиссаров по соседству уже идет и последним пунктом повестки стоит их вопрос.

Задачи будущей комиссии сформулировали так: пресекать в корне контрреволюционные и саботажные дела и попытки к ним по всей России, предавать суду Революционного трибунала контрреволюционеров и саботажников, выработать меры борьбы с ними и беспощадно проводить их в жизнь. Комиссия также должна наблюдать за печатью и контрреволюционными партиями, саботирующими чиновниками и прочими преступниками, проникающими в советские организации. Специально оговорились, что она ведёт только предварительное следствие, насколько это необходимо для пресечения. Соответственно для начала предложили образовать три отдела: информационный, организационный, чтобы создавать такие же комиссии на местах, и отдел борьбы.

Касательно названия предложения звучали разные – «специальная», «временная», «следственная»… Но остановились на «Всероссийская чрезвычайная комиссия при Совете народных комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем».

– «ВЧК», – блеснув стеклами пенсне, удовлетворенно заключил Свердлов. – Звучит как точка в телеграфе – «тчк». Ну что ж, поставим точку саботажу и контрреволюции, а, товарищи?

Поздним вечером на заседании под председательством Ленина заслушали доклад Дзержинского, в который он наскоро успел включить и пожелания вождя из присланного ему проекта. Владимир Ильич еще раз подчеркнул крайнюю важность оперативного создания комиссии и немедленных конкретных и жестких мер:

– Буржуазия идёт нa злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов. Её сторонники, особенно из высших служащих, из банковских чиновников, саботируют работу, организуют стачки, чтобы подорвать правительство, все наши меры по осуществлению социалистических преобразований. Доходит дело даже до саботажа продовольственной работы, грозящего голодом миллионам людей. Необходимы экстренные меры!

Впрочем, убеждать никого и не надо было. Состав комиссии утвердили, исключив и так уже загруженного делами Серго Орджоникидзе, но добавив секретаря коллегии НКВД Жиделева вместе с помощником командующего Петроградским военным округом Василевским. А вот на должность председателя пытались предлагать и другие кандидатуры – Урицкого, Троцкого, того же Ворошилова… Но Ленин горячо настоял на Дзержинском, назвав его «настоящим пролетарским якобинцем».

Здание ЧК на Гороховой, 2.

[Из открытых источников]

Для размещения ВЧК тоже рассматривалось несколько вариантов вплоть до Петропавловской крепости. Однако Феликс постарался избежать ненужных аналогий – за долгую историю в её грозных равелинах томились многие славные борцы с самодержавием. Посоветовавшись с Петерсом и Трифоновым, он выбрал четырехэтажный особняк бывшего градоначальства на углу Гороховой. Там, как уже докладывал бойкий Ворошилов, есть все необходимое, чтобы сразу начать работу, – «и мебеля, и сейфы, и телефоны, и авто». Особняк этот был знаком многим революционерам. При царе на Гороховой располагалось не только градоначальство, но и жандармское управление, и охранное отделение. Был там закрытый от посторонних глаз внутренний двор, а во флигелях даже камеры для задержанных.

Обложка личного дела Ф. Э. Дзержинского – сотрудника ВЧК – ОГПУ.

28 мая 1918 г. – 20 июля 1926 г. [РГАСПИ]

Да и горожанам при обращении в комиссию не надо преодолевать ни Неву, ни рвы, ни крепостные стены. В первом же объявлении о ВЧК, которое опубликовали «Известия», были указаны адрес и часы приема граждан – «от 12 до 5 часов дня». Дзержинский сразу определил свою позицию – максимальная открытость и опора на народ.

– Вот и записали меня в Робеспьеры… – с грустной улыбкой заметил Феликс Эдмундович, когда они вместе с Петерсом выходили с заседания Совнаркома.

– Ну тогда я стану Сен-Жюстом, – с готовностью отреагировал никогда не унывающий круглолицый, курносый и кудрявый Петерс, стремясь шуткой поддержать начальника.

Дзержинский повел головой и бросил на него свой стремительный, но прицельный и чуткий взгляд:

– Осторожнее, товарищ Петерс! Ведь это именно Сен-Жюст когда-то заявил Конвенту, что «судно революции не может прийти в порт, не окрасив воды в крови».

Всю дальнейшую дорогу они промолчали, каждый думая о своём.

Послужной список Ф. Э. Дзержинского из его личного дела.

28 мая 1918 г. – 20 июля 1926 г. [РГАСПИ]

Глава 12

Особняк с историей

Когда Дзержинский вместе с Петерсом и двумя красногвардейцами подъехал на автомобиле к будущему месту работы, парадная дверь была заперта. Пришлось минут пять стучать, пока наконец изнутри не послышались шаги и не раздался суровый голос: «Кто и по какой надобности?»

Дзержинский назвался. Заёрзал в замке ключ, издавая самый неприятный для Феликса звук – а ведь наступят, наступят времена, когда ничего и никого не надо будет держать под запором! Щелкнул засов, и на пороге появился худощавый человек небольшого роста, лет пятидесяти, в очках, с аккуратными усами и окладистой бородкой, в потертом, но опрятном форменном сюртуке.

Ф. Дзержинский. 1918 г. [РГАСПИ]

– Что долго не открывали? – нарочито строго спросил Петерс.

– Дак надо сначала в оконце глянуть, удостовериться, что люди приличные, – с хитринкой в глазах ответил привратник. – Нынче много тут кого шляется, а у меня добро казенное. И что за комиссия-то у вас, дозвольте спросить, такая, чрезвычайная?

– Вот как раз с теми и будем бороться, кто не работает, шляется, банды сколачивает, грабит, народу свободно жить мешает, – добродушно пояснил Дзержинский и задал встречный вопрос: – А сам-то вы кто будете? Швейцар?

– Ну зачем же швейцар… – спохватился и даже вытянулся по швам собеседник. – Сорокин моя фамилия, Григорий Кириллович. Четверть века в градоначальстве курьером отработал. А теперь вот даже не знаю, как рекомендоваться – все всё побросали, по домам разошлись. Дворники, шоферы, курьеры поначалу остались. Но тут приезжал с матросами какой-то суровый такой комиссар, Ворошилин, кажется. Все осмотрел и сказал, что всех нас скопом передадут в чрезвычайную комиссию. Вот тут и дали дёру…

– Ворошилов, наверное… – поправил Дзержинский.

– Вот, вот… – радостно подхватил курьер.

– А вы что ж? – с интересом взглянул на него Феликс. – Не боитесь? Или дома забот нет?

– Отчего же… – качнул головой Сорокин. – И боюсь, и дома дела есть. Три дочки подросли. Жену схоронил… Так что все на мне. Ушел бы, только не по-людски это как-то, хозяйство казенное без призора бросать, господин председатель. Тут вокруг, на Гороховой, на Морской, магазинов богатых много, что ни день безобразничают. И сюда совались тоже. А я так подумал – власти, оно, конечно, меняются, но порядок ведь каждой власти нужен. Иначе кто ж её уважать будет… Да вы уж простите – я, затворник, по разговорам-то соскучился, а вам, господин председатель, надо небось помещеньица побыстрей посмотреть. Сейчас, сейчас, только остальные ключики возьму.

– Григорий Кириллович, – решил мягко поправить Феликс, – у нас теперь говорят не «господин председатель», а «товарищ». Я – товарищ Дзержинский, а он – товарищ Петерс.

– Вы-то меж собой, конечно, товарищи, это я понимаю, – вновь улыбнулся Сорокин, ведя их по лестнице вверх, – а мне, старому служаке, уж позвольте к начальству так обращаться, привычнее так-то…

– Ну, тогда и для вас придется сделать исключение, господин Сорокин, – рассмеялся Дзержинский.

В большом и светлом кабинете бывшего градоначальника действительно всё было как прежде, всё на своих местах – массивные резные кресла и стулья, тяжелые портьеры, письменный стол с зеленым сукном, настольной лампой, письменным прибором и двумя «эриксоновскими» телефонными аппаратами. Рядом на стене ещё третий. Тут же, за креслом председателя, на обоях угадывался прямоугольный след от единственного исчезнувшего атрибута власти – самодержавного портрета.

– Вот здесь всё и началось! – совершенно неожиданно и как-то торжественно произнес Сорокин. А в ответ на недоуменные взгляды Дзержинского и Петерса пояснил: – Сюда, в этот кабинет, ровно сорок лет назад пришла на прием капитанская дочь Засулич. Пришла, выхватила револьвер, да и ранила его высокопревосходительство генерал-адъютанта Трепова. И присяжные её оправдали. Сам-то я, понятное дело, ещё не служил, но застал тех, кто тогда работал. Рассказывали, что этот Трепов был порядочной скотиной…

Феликс, конечно, знал эту страницу истории. Выстрел Засулич и последовавший оправдательный приговор сразу сочли символом пробуждающегося нового российского правопорядка, оправдания применения силы против силы, насилия против насилия. Немало горячих голов это привлекло в ряды боевиков-эсеров. В чиновников разных рангов и представителей императорской семьи стреляли регулярно и по всей стране. Конечно, суды уже были не столь милостивы. Да и охранка стала работать на упреждение. Незадачливых стрелков и бомбистов потом не раз доводилось встречать в тюрьмах и на сибирских этапах.

А Трепова, известного своей спесью, жестокостью и близостью к императору, многие ненавидели. Вере Засулич откровенно сочувствовали в студенческой и даже чиновной среде. Газеты недавно писали, что она сначала была за границей, затем совершенно отошла от революционного движения, вернулась и тихо доживает свой век где-то здесь, в Петрограде.

И вот теперь, стало быть, здесь будет работать ВЧК, за треповским столом, в треповском кресле расположится он, бывший смутьян и каторжник Феликс Эдмундов сын Дзержинский… В воздухе комнаты даже почудился будто бы легкий запах пороха. Феликс инстинктивно втянул его носом, что не осталось незамеченным чутким Сорокиным:

– Да, надо бы, надо бы проветрить. Но морозно, форточки надолго не оставишь… Матросы ведь тут были. Накурили, черти!

Походили по этажам, осмотрелись. Здание было действительно немаленькое, но провожатый знал его досконально, рассказал о прежней принадлежности каждого помещения, толково, уважительно, без подобострастия отвечал на все вопросы.

Феликс обратил внимание на отдельную комнату с телефонными аппаратами, на замершие под тонким слоем пыли печатные машинки фирмы «Ремингтон».

– Здесь телефонисткой моя старшая дочь, Настя, работала, – пояснил Сорокин.

Настя… Скольких же еще таких придется набрать, и где, ведь в ВЧК пока ни телефонистов, ни машинисток нет. Они и в Смольном-то на вес золота. Придется, стало быть, поначалу все документы писать рукой. А от неразборчивого почерка может многое зависеть, особенно когда в биографии большинства будущих сотрудников уроки каллиграфии и грамматики явно отсутствовали. За каракулями – судьбы, жизни…

Открывая большое помещение со столами и шкафами, провожатый деловито уточнил у Дзержинского, когда подвезут канцелярию: мол, может, стоит ещё ящики подготовить – они на складе имеются. И искренне удивился, узнав, что вся «канцелярия» Всероссийской чрезвычайной комиссии пока поместилась в единственном портфеле её председателя.

После многолюдного, суетящегося, перенаселенного Смольного, где, перейдя из комнаты в смежную, нередко попадаешь в совершенно иное учреждение, а в ВРК неподалеку от длинного стола, прямо на полу, кинуты матрацы для краткого отдыха, Феликсу непривычно было видеть такое обилие свободных помещений, слышать гулкое эхо своих шагов в коридорах. И волей-неволей снежным комом нарастали тревожные размышления о людях, которые должны занять это пространство и сразу же, без раскачки, начать выполнять поставленные ВЦИК и Совнаркомом задачи.

Кадровый вопрос был сейчас самый острый. Причем везде. Опытных и надежных товарищей буквально за рукава тащили в разные кабинеты, определяли сразу на несколько должностей. Вот едва утвердили список членов ВЧК, как из него уже начали выпадать один за другим – Аверин, Васильевский, Петерсон, Трифонов… Им ВЦИК нашел другие важные дела. Взамен Свердлов предложил недавнего члена ВРК Яковлева и члена коллегии НКВД, старого партийца Смирнова.

Дзержинский знал и того и другого. Но если к Смирнову, с подпольной кличкой Фома, относился с искренним уважением, то Яковлев, настоящая фамилия которого была Мячин, всегда вызывал у него настороженность.

Познакомились они, как ни странно, на Капри, у Горького. Мячин тогда кичился своими заслугами в пополнении партийной казны, участием в дерзких и кровавых «экспроприациях», налетах на почтовые кареты и фабричные конторы. После одной из таких акций, где погиб десяток полицейских, он под угрозой казни вынужден был восемь лет, вплоть до февраля 17-го, скрываться за границей.

Этот авантюризм, угрюмая непредсказуемость и крайняя самоуверенность так и сквозили в его узких глазах, отражались в неестественной, деланой улыбке, будто ширмой прикрывающей то, что на самом деле было на уме. В эмиграции он овладел тремя языками, но вот говорил ли на каком-то из них правду, Дзержинский поручиться не мог.

А Свердлов, видимо, мог, настойчиво рекомендуя его в замы, при этом даже не освобождая от обязанностей комиссара телефонных и телеграфных станций Петрограда. В 1905-м на Урале Мячин состоял в «Боевом отряде народного вооружения», которым руководил Свердлов. Посоветовал Яков присмотреться и к Моисею Урицкому: он, мол, по всем статьям подходит – юрист, окончил Киевский университет, надежный, боевой товарищ, сейчас он комиссар Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное собрание, но это ведь ненадолго.

Феликс чувствовал, что, наполняя коллегию своими людьми, председатель ВЦИК стремится напрямую контролировать всё и вся внутри ВЧК, и потому пытался аккуратно сбалансировать состав. Так появились недавние фронтовики Василий Фомин и Степан Щукин. Членам ВРК он так и объяснял, что замена одной буквы «Р» на «Ч» в названии вовсе не меняет, а лишь уточняет текущие «чрезвычайные» задачи.

И все же многие из хорошо знакомых, проверенных соратников не поддавались на уговоры, не хотели идти пусть и в революционный, но карательный орган. Дзержинский прекрасно понимал: им просто не по себе от одной только мысли, что станут похожими на тех, кого недавно сами яро ненавидели, кто выслеживал, арестовывал и гнобил их в застенках. Каково представить, что придется приходить с обысками в квартиры к эсерам и анархистам, к тем, с кем вчера ещё были по одну сторону баррикад, с кем пришлось пройти и каторгу, и тюрьмы, а теперь видеть слезы их домочадцев…

Но вот сами анархисты и эсеры этого не чурались, войдя в правительство, активно предлагали своих людей и в ВЧК. Потенциальное влияние этой структуры многие уже почувствовали, стремились не упустить момент. Приходилось быть особо бдительным, отбирать тщательно. Одно дело – путиловский слесарь Ильин, пусть и эсер. И иное – анархист-индивидуалист Федор Другов, хотя и знакомый Свердлову по Нарымской ссылке и рекомендованный Петерсом, но склонный к самодеятельности и не слишком жалующий дисциплину.

На казначейство и финансы планировался Петерс. Зять английского банкира, он некоторое время работал в британской торговой компании, но большим специалистом в банковской системе, конечно, не был. Удачей было уговорить войти в состав коллегии Менжинского, который окончил юридический факультет Петербургского университета, в эмиграции работал в солидном банке «Лионский кредит», а ныне в Наркомате финансов отвечал за борьбу с саботажем и хорошо разбирался в ситуации.

Феликс хорошо помнил, как в Смольном поздно вечером состоялось назначение Вацлава на пост наркома финансов. Узнав об этом, Менжинский с одним из товарищей принес большой диван, поставил его около стены в Управлении делами и крупно написал на листе бумаги: «Комиссариат финансов». Укрепил надпись над диваном, лег и мгновенно заснул. Тут из кабинета вышел Ленин, и Бонч-Бруевич сказал ему: «Видите! У нас уже организован и второй комиссариат, причём близехонько. Позвольте вас познакомить» – и подвел Владимира Ильича к дивану. Ленин прочел надпись, увидел спящего комиссара, расхохотался и заметил, что это очень хорошо, когда комиссары начинают с того, что подкрепляют силы.

И вот именно тогда, когда Дзержинский упорно ищет людей, чьи умения и опыт можно и нужно использовать, до него доходит приказ комиссара Петрограда Клима Ворошилова:

«…3. Уголовно-розыскное отделение немедленно ликвидируется. Это «милое» учреждение мало чем отличается от охранки, никогда не служило рабочим и крестьянам и теперь будет служить не им, а против них. Если же нам потребуется когда-нибудь создавать такие паскудные учреждения, то мы их создадим такими, какие нам потребуются.

4. Полицейский архив придется временно взять под охрану…

5. Собачий питомник необходимо сохранить…»

В другое время Феликс откровенно поиронизировал бы над тем, как Клим вместо «паскудных» профессионалов собирается со своим «пролетарским чутьём» и сворой собак носиться за уголовниками по Петрограду. Но не сейчас. Сейчас его кипучую энергию надо просто направить в нужное русло, аккуратно пояснить: то, что работает в шахтерском Луганске, не всегда годится для многоликого Питера. А для этого не надо спорить, достаточно просто по совместительству включить Ворошилова в коллегию ВЧК.

Когда, обойдя все этажи, вернулись в кабинет, Сорокин спросил:

– Кому, господин председатель, прикажете ключи под роспись передать?

Но в ответ услышал:

– А не желаете ли, Григорий Кириллович, и у нас продолжать служить? Точно так же, курьером? А дочь, если она не против, в телефонистки вернем.

Дзержинский почти с первого взгляда и слова ощутил симпатию и даже доверие к этому искреннему, простому и, кажется, надежному человеку. А первое впечатление его подводило редко. Может быть, где-то в подсознании сыграло роль и упоминание о трех дочерях, вспомнились сестры.

– Отчего же не служить? – спокойно и деловито откликнулся будущий курьер ВЧК. – Вы, господин Дзержинский, вижу, человек опытный, все правильно понимаете. Любое дело, любая карьера начинается ведь с начальника и курьера. Как только опять по столице курьеры забегают, тут и саботажу конец. И опять же чем больше в учреждении курьеров, тем оно солиднее, важнее. Так уж искони повелось. Да что я вам объясняю, вы ведь, поди, и сами Гоголя с Хлестаковым про тридцать пять тыщ одних курьеров читали?

– Читали, читали… – недовольно опередил рассмеявшегося Дзержинского Петерс.

У Троцкого в Наркомате иностранных дел из бывших сотрудников поначалу тоже остались почти одни курьеры. Ну и что? Пришли рабочие с завода военных и морских приборов «Сименса», пришли солдаты. Шифровальщиков нашли в Главном морском штабе. А потом к ним присоединились и некоторые кадровые дипломаты, прекратившие забастовку.

Решили пока оставить одного из вооруженных красногвардейцев в помощь Сорокину, а на следующее утро уже собраться на Гороховой всем имеющимся составом комиссии и распределить обязанности.

Перед тем как сесть в машину, Дзержинский попросил у «господина Сорокина» кусок мела и написал на входной двери крупным, четким почерком: «ВЧК. Часы приема граждан от 12 до 5 часов дня».

– Ну, кое-кого мы будем принимать и круглосуточно, – с характерным для него мрачным юмором заметил Петерс.

Наутро весь наличный состав Чрезвычайной комиссии собрался на Гороховой.

– Товарищи! Правительство свободной России ставит перед нами ряд неотложных задач, – дождавшись, пока все займут свои места, негромким голосом начал Феликс Эдмундович. – Это в первую очередь прекращение саботажа чиновников, предупреждение вылазок контрреволюции, недопущение антиреволюционной агитации и склонения людей к вредным, антинародным выходкам, а также борьба с бандитами, мародерами и спекулянтами, наносящими вред нормальной жизни граждан, работе по налаживанию снабжения, производства и торговли, восстановлению железнодорожного транспорта. То есть, как вы понимаете, это, по сути, борьба с преступностью во всех ее проявлениях. Названные мной задачи во многом взаимосвязаны. Да и нас пока не так много. А точнее, даже слишком мало.

Поэтому, несмотря на ответственность каждого за отдельные участки работы, многое придется делать сообща. Сейчас определимся с графиком дежурств, чтобы всегда два руководителя были на месте. И ещё – с первого же дня каждый член комиссии должен вести свой рабочий дневник. Необходимо все фиксировать, пока не наладим нормальное делопроизводство. На организацию первоначально потребуем от Наркомата внутренних дел тысячу рублей.

Хочу вас также проинформировать, что принято решение об организации специального вооруженного отряда при ВЧК общей численностью до тридцати человек, а пока к нам откомандированы солдаты Свеаборгского полка.

При этом не надо забывать, что наши враги – это не только открытые контрреволюционеры, организаторы заговоров, погромов и пьянства, распространители заведомо ложной клеветы против органов советской власти, но и те, кто, надев личину друзей народа, проникли в ряды революционных органов для провокаций или корыстных целей, те, кто, используя свое положение, дискредитируют советскую власть.

Дзержинский говорить долго не любил. После такого вступления сразу перешли к конкретным делам и поступившим сообщениям.

Петерс доложил, что накануне при аресте лидеров кадетской партии Степанова и Штейнингера у них дома нашли документы, свидетельствовавшие о заговорщической деятельности, подготовке вооруженного мятежа и активной помощи армии донского атамана Каледина. Арестовали и двух офицеров, переправлявших пополнение Каледину.

Дзержинский зачитал только что поступившую телефонограмму: «Донесения лиц, за правдивость которых ручается Сталин: Георгиевский батальон, Мойка, 20 (Придворная капелла) и Комитет увечных воинов выдают записки на получение денег и инструкций для проезда на Дон к Каледину: солдату – 200 руб., офицеру – 2000 руб., юнкеру – 400 руб. из сумм, получаемых от Франции и Англии через петроградские банки. Деньги выдают офицеры: 1) Штабс-капитан Веревкин – Нижегородская, 17. 2) Капитан Межинский – угол Каменноостровского и Большого, № 33, кв. 7. 3) Косвенно замешан полковник Авринский – Михайловское артиллерийское училище».

Давая приказ отработать указанные адреса и тщательно проверить связи, в том числе и банковские, Дзержинский подчеркнул:

– Тут вижу сразу две задачи. Предупредить возможные вооруженные провокации накануне или в день открытия Учредительного собрания, а о таких намерениях нам известно, и не допустить массового пополнения вражеских сил на юге. Из Главного штаба также сообщили, что к ним стали часто приходить бывшие офицеры за документами, удостоверяющими их службу и воинский чин. На вопросы, для чего нужны документы, дают невразумительные ответы и стараются быстро скрыться.

К. А. Мячин.

[Из открытых источников]

Павел Мальков. Комендант Московского Кремля. 1918 г.

[Из открытых источников]

– И чего церемониться? – вступил в разговор Яковлев-Мячин, обведя собравшихся своим колючим взглядом. – Надо просто там же, в штабе, поставить караул, брать такое офицерьё и к стенке без разговоров!

– А основания? – коротко, не глядя на собеседника, бросил в ответ Дзержинский. С Мячиным ему было все более-менее ясно. Куда интереснее реакция других членов коллегии. Надо сразу понять, от кого что можно ожидать.

– Да простые. Советская власть чины отменила? Отменила! А раз им понадобились, стало быть, не для нашей власти, а против неё, – аргументировал свою позицию Мячин.

– То, что бороться с ними придется решительнее, – это факт. Но все же в рамках закона, – вступил Петерс. – Раньше в ВРК мы по адресам этих офицерских клубов посылали ночью надежных красногвардейцев, того же коменданта Малькова с матросами. Он заставал картежную игру, пьянку, разврат. Закрывал заведение, проверял документы, реквизировал оружие, деньги, ценности, доставлял сомнительный элемент в Смольный. Там им делали внушение и отпускали. А что им предъявишь? Вот так и по сей день. Прикрываем одну точку, возникают новые. В лучшем случае названия меняют – «Лига личного примера», «Общество взаимопомощи и самозащиты офицеров», «Белый крест», «Отечественный союз»… А теперь и воровские, бандитские элементы ту же моду взяли, прикрываются флагом анархизма, посоздавали свои тайные общества с пугающими названиями – «Немедленные социалисты», «Смерть», «Ураган»… Как грибы после дождя.

– Так, может, мы просто грибники плохие? – тяжело взглянул на него Дзержинский. – Действуем примитивно, наобум, как налетчики – только обыски, засады, облавы… И этим лишь заставляем врага усиливать конспирацию, изобретать новые легальные прикрытия. Я думаю, здесь вовсе не зазорно поучиться у тех, кто ещё недавно выслеживал и ловил нас, революционеров, и дело своё знал туго. В жандармы ведь не абы кого брали. От офицера требовались следующие условия: потомственное дворянство, окончание военного училища по первому разряду, не быть католиком, не иметь долгов и пробыть в строю не меньше шести лет. Конечно, не все их методы нам подходят. Но что касается агентурной и профилактической работы здесь есть над чем подумать.

В этой среде у нас нет своих людей, не на кого опереться, нет оперативной информации. А время не терпит. Единственный выход – внедриться туда кому-нибудь из чекистов, из тех, кто меньше других бывает в городе, не был задействован ранее в задержаниях и допросах. Безусловно, это связано с большим риском. Но других средств у нас пока нет. Надо действовать быстро, решительно, но продуманно.

– Разрешите, Феликс Эдмундович? – поднял правую руку, а левой не торопясь пригладил свои пышные усы кряжистый и по-мужицки обстоятельный Василий Фомин. За ним были закреплены вопросы борьбы со спекуляциями. Дождавшись кивка Дзержинского, он сообщил: – С Петроградского железнодорожного узла сообщили, что на запасных путях ждет отправки крупный эшелон. Мы подъехали. А там целых восемьдесят грузовых автомобилей марок «Форд» и «Тальбот». По документам принадлежат американской миссии Красного Креста и предназначены для отправки в Румынию, в распоряжение главы миссии в Яссах полковника Андерсона.

А мы ведь с вами, Феликс Эдмундович, ещё в ВРК установили, что американский посол Дэвид Френсис имеет связь с Калединым. Поэтому решили проверить. И точно – при обыске обнаружили телеграмму этого Андерсона сопровождающему груз полковнику Колпашникову с указанием, чтобы он получил у господина Френсиса сто тысяч рублей, сопровождал автомобили до Ростова и там ждал дальнейших инструкций. Понятно каких – Ростов от Румынии-то далеко, а от Каледина близко. Мы выяснили, что Колпашников ранее служил военным атташе нашего посольства в Вашингтоне.

В. И. Межлаук, Ф. Э. Дзержинский и А. Я. Беленький.

[РГАСПИ]

– Молодцы! – одобрил Дзержинский. – Эшелон задержать. Доложить наркому иностранных дел товарищу Троцкому и провести свое следствие. Обратите особое внимание на этого полковника Колпашникова, его связи и его команду.

– И кстати, товарищ Беленький, – повернулся Феликс к другому сотруднику. – Я как раз только что получил депешу от товарища Троцкого. Вот он пишет: «Товарищ Дзержинский! Необходимо учинить ревизию и ликвидацию агентства «Космос». Было бы хорошо, если бы Вы дали это поручение Леониду Николаевичу Старку, нашему комиссару по ПТА. Жму руку. Троцкий». Ордер я дам. Вот только печати у нас пока нет. Придется заверить печатью ВЦИКа. Леонида Николаевича я хорошо знаю, нас ещё Горький с ним на Капри знакомил. Человек надёжный. Но только он – поэт, а вы – чекист. Помогите ему. Типографии ведь за вами закреплены? Так?

– Так, Феликс Эдмундович. Знаю я этот «Космос», – дернул усами Арон Беленький, знакомый Феликсу ещё по Краснопресненскому району. – Ложь ведрами льёт. Но владелец агентства – подданный Великобритании Лич, скользкий тип.

– Ну тогда тем более. Разберитесь и помещение непременно опечатайте, – коротко завершил председатель.

От внимания Феликса, конечно, не укрылся недовольный, ревнивый взгляд Яковлева. Тот тоже познакомился со Старком на Капри, и Дзержинский знал об этом, но задание дал не ему. Маленький урок дисциплины никогда не помешает.

Глава 13

А где взять кадры и опыт?

Три легковых и один грузовой автомобиль для ВЧК выделили, а то сколько же можно за день по каждому оперативному случаю соединяться с гаражом Смольного и при этом ещё и ожидать, когда телефонный номер 1—19 освободится.

Сам Дзержинский с первого же дня отказался от необходимости тратить время на поездки с Гороховой в свою квартиру и обратно. И время, и горючее вполне можно сэкономить. Оборудовал себе походную кровать, перевез минимум самых необходимых пожитков, а других у него, собственно, никогда и не было, и в результате сутками не покидал рабочего места. Сотрудники входили к нему свободно, практически в любое время, да и телефоны почти не умолкали. Особенно этот, висящий за спиной, – настенный деревянный «Эриксон». Вести из него приходили какие-то мрачные. Похоже, недаром народ эти настенные аппараты «гробами» прозвал.

Правда, часть забот по обеспечению его кратковременного отдыха взял на себя тот же Григорий Кириллович Сорокин, принявший обязанности личного курьера и в какой-то степени если не тело-, то здраво-охранителя. Чуткий слух прикоснувшегося к подушке, но ещё не уснувшего Феликса не раз доносил сорокинский говорок из приемной: «Погоди, голубок ты мой, господин председатель только что заснул. Дай ты ему хоть полчасика». Он так и не перешёл на обращение «товарищ», продолжал именовать Дзержинского «господином», а для остальных сотрудников выбрал отеческое обращение «голубок». Никто не обижался, только между собой и сами стали именовать его «Голубок».

Вот и сейчас Феликс сквозь дрёму услышал, как Сорокин вполголоса увещевает кого-то не тревожить начальника. Улыбнулся – шепот или тихий голос на самом деле заставляет рассудок напрягаться и вслушиваться больше, чем обычная речь. Это обратный эффект – как в театре, когда люди пригибаются, идя между рядами во время представления и этим привлекают куда больше внимания. Он встал, расправил гимнастерку под широким ремнем и сам открыл дверь в приемную. Там оказался нынешний секретарь коллегии Ильин.

– Разрешите, Феликс Эдмундович? Я понимаю, что уже за полночь, но я как раз и хотел выбрать такое более-менее тихое время…

– Да проходите, проходите, Иван Ильич! Что-то срочное?

Феликс пару раз поотводил назад плечи, чуть размялся, вернулся к совсем недавно покинутому столу, включил лампу и показал Ильину на кресло.

– Вы говорили, что нужен свой человек в офицерской среде, а я ведь вот как раз сижу тут с бумагами, меня как чекиста пока никто не знает… – робко начал Ильин.

Дзержинский внимательно окинул глазами статную фигуру двадцативосьмилетнего сотрудника, обратил внимание на руки, пожалуй, слишком трудовые для их благородия… Хотя и гвардейцы за годы сидения в окопах тоже несколько огрубели. Усы, прическу подправить нетрудно. Но вот манеры, выправку, командный голос… Рискует, рискует парень… Он ведь член партии эсеров, и, стало быть, эта их самоотверженная романтика ещё в крови гарцует. Всегда без оглядки…

– Иван Ильич, вы сами знаете, как это опасно… – аккуратно начал Феликс, продолжая изучать выражение лица собеседника.

– Я все обдумал, товарищ Дзержинский, – коротко и уверенно ответил Ильин.

В его глазах Дзержинский с удовлетворением уловил вовсе не нахрапистый «эсеровский» азарт, а спокойную, эдакую почти рутинную природную решимость.

– Хорошо, товарищ Ильин. Будем думать. А вы пока обратите внимание, как в этом кресле сидел бы тот, чью роль вам придется играть, настоящий кадровый офицер. Вот смотрите!

Дзержинский вальяжно откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу, небрежно откинул левую руку с папиросой, поднял подбородок, чуть брезгливо скривил тонкие губы и свысока, снисходительно взглянул на подчиненного.

На следующий день получивший задание Петерс отыскал в архиве градоначальства личные документы недавно скончавшегося, подходящего по возрасту поручика князя Мещерского. Находкой, но одновременно и сомнением, сумеет ли их сотрудник, бывший слесарь, вот так, что называется, «из грязи в князи», выполнить эту миссию, он тут же поделился с Феликсом.

Вызвали Ильина. По тому, как он теперь вошёл в кабинет и расположился в кресле, уже вполне можно было оценить и старание, и внутреннюю собранность, и актерские способности будущего «Мещерского». Даже найденные специально для него среди конфискованных золотые карманные часы на цепочке научился доставать и открывать небрежным щегольским жестом.

Кроме основных инструкций Дзержинский посоветовал, пока достают и подгоняют по фигуре офицерское обмундирование, изучить герб и родословную этого древнего рода – очень может пригодиться. Некоторые отпрыски таких фамилий непомерно кичатся этим по разным поводам, да и без повода тоже. Всегда можно заполнить паузу или перевести неудобное течение разговора в это русло.

Через несколько дней Ильин, сняв новое жильё, стал завсегдатаем тех кафе и ресторанов на Невском проспекте, которые часто посещали бывшие офицеры. Первая информация появилась совсем быстро. Один из встреченных офицеров по секрету рассказал о существовании особой подпольной организации по набору и отправке офицеров на Дон и стал усиленно уговаривать «князя Мещерского» записаться в отряд ударников, обещая при этом деньги и разные привилегии. После «естественных», но недолгих раздумий, колебаний и сомнений княжеское согласие было дано.

В кафе Филиппова на Невском Ильина представили главе организации, некоему гвардейцу, скрывавшемуся под гордым прозвищем Орел. Тот выслушал рекомендацию, тщательно проверил документы, объявил, что включает поручика Мещерского в отряд, и даже выдал деньги на текущие расходы. Пока новобранец обязан был лишь ежедневно посещать кафе в обед и ужин и всякий раз быть полностью готовым к отъезду. «Одного чекиста откормят, мы его на другого заменим. Все польза от контры», – пошутил Дзержинский.

Офицеры пока затаились. И хорошо. Сейчас Феликса больше заботили саботажники. Организации, стоявшие за ними, уже удалось выяснить. Это так называемые «Союз Союзов» и «Союз трудовой интеллигенции». Сотрудник ВЧК Другов по ордеру Дзержинского провел внезапный и успешный обыск в их штаб-квартире на Литейном проспекте. Изъяли ведомости с указанием фамилий лиц, получавших деньги во время забастовки, выявили источники этих средств, стачечные комитеты в министерствах и ведомствах, изъяли бюллетени, подписные листы.

Дзержинский сам изучил эти бумаги, лично допрашивал арестованных, определяя степень их участия и необходимость содержания под стражей. В результате почти все забастовщики вышли на работу, да и организаторов, включая главного, чиновника Министерства внутренних дел Кондратьева, через необходимое для следствия время тоже освободили под подписку о неучастии в актах саботажа впредь.

Очень ценным оказалось знакомство через Луначарского с журналистом Алексеем Фроловичем Филипповым. Ещё до революции он с Сытиным издавал журнал «Русское слово», основал целый ряд печатных изданий – «Деньги», «Ревельские известия», «Черноморское побережье» и «Кубань». Связи он имел весьма обширные. Дзержинского особенно заинтересовали знакомства в промышленных и финансовых кругах, куда его ввел один из приятелей – петроградский банкир Захарий Жданов.

Филиппов согласился делиться сведениями. Ему выдали удостоверение секретного сотрудника ВЧК. Они с Дзержинским стали встречаться достаточно регулярно, и постепенно служебные контакты дополнились дружескими. Его точные и здравые суждения нравились Феликсу. В момент работы над декретом о национализации банков Филиппов подготовил обстоятельную докладную записку о состоянии финансового и банковского дела в послереволюционной России, затем ещё три аналитических доклада, не говоря о том, что с его помощью удавалось вскрывать отдельные хитрые чиновничьи махинации.

При этом, не называя своих источников, Дзержинский старался по возможности согласовывать свои действия с наркомом внутренних дел Петровским. Во время их очередного разговора в кабинет зашёл нарком продовольствия Александр Шлихтер и сообщил, что ничего не может поделать с саботажниками. Он просил Петровского поехать с ним в Аничков дворец, где располагалось прежнее Министерство продовольствия, чтобы арестовать главарей забастовщиков.

– Их десять человек, но они верховодят всеми, и все им подчиняются, – растерянно говорил наркомпрод.

– Это уже не к Петровскому. Это теперь наше дело, ВЧК. Что ж, им наплевать на страну, на людей, на голод – нам наплевать на них, – резко, но внешне спокойно произнес Феликс.

Он предложил немедленно отправиться в Аничков, прояснить ситуацию и при отказе сотрудничать на какое-то время действительно задержать забастовщиков, изолировать от основной массы чиновников, а с теми провести беседу. Что и было сделано.

Приблизительно по той же схеме был ликвидирован и саботаж в Госбанке. Дзержинский призывал действовать быстро, эффективно, но щадяще. Задачей было не столько наказать кого-то, сколько исправить саму ситуацию, привлечь старые кадры к работе. Люди должны видеть, что цель не кара и не месть, а вполне естественная забота о будущем страны.

Но досада подчас брала своё: дилетантам-чекистам противостояли организованные профессионалы. Если это убежденный враг, к нему неизбежно придется применять суровые меры, но некоторые поддерживают саботажников из ложной солидарности, они не враги, и без них не обойтись. Излишняя суровость сама по себе порождает сопротивление.

«В случае если арестованный чиновник ГосБанка Алексей Александрович Писарский действительно болен нервным расстройством и вообще болезнен, то прошу его немедленно освободить под его расписку, что обязуется из Петрограда не уезжать и по первому требованию явиться на суд и следствие».

Немало подобных приказов получил в эти дни комиссар пересыльной тюрьмы от Дзержинского. Уж ему ли не знать, что сама тюремная камера никого никогда не исправляла. Разве что давала спокойную возможность подумать, переосмыслить. Но для этого много времени не надо. Другое дело, когда людей изолируют в целях нарушения их преступных деяний и планов или ради выяснения истины.

Вот член коллегии Степан Щукин доложил, что на собрании «Союза защиты Учредительного собрания» принято решение о подготовке массовой политической манифестации. Этот «Союз» – по сути, переименованный «Комитет спасения Родины и революции», который в октябре открыто выступал против большевиков, поддерживал поход Керенского – Краснова на Петроград, забастовку государственных служащих, организовал вооруженное выступление юнкеров в самом городе. Одновременно были получены данные, что Центральным комитетом эсеров и его Военной комиссией идет подготовка и вооруженного выступления в день открытия Учредительного собрания, в связи с чем активно проводится агитация в воинских частях.

Реагировать тут надо было немедленно. По ордеру, подписанному Дзержинским и Ксенофонтовым, арестовали и определили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости двенадцать ключевых фигур.

Многих из них Феликс хорошо знал лично. Среди них были главный теоретик индивидуального террора Чернов, его практик Абрам Гоц, известные меньшевики Ираклий Церетели и Дан-Гурвич… Люди, ещё совсем недавно уважаемые в революционном подполье, более чем серьёзные, но в той же мере безответственные.

Кстати, того же Чернова сначала не менее восторженно, чем Ильича, встречали на Финляндском вокзале, а в июле уже задерживали разъяренные, готовые к расправе кронштадтские матросы и отпустили только благодаря Троцкому. Правда, вслед за тем уже сам Троцкий со товарищи оказался на нарах, а Ленин объявлен в розыск. «Церетели и Черновы – министры без власти, министры-куклы, вожди партий, поддерживающих палачество», – писал о них тогда Владимир Ильич.

Все так, все так. Хотя Дзержинскому, даже под нажимом Ленина, трудно было решиться на временный арест будущих членов Учредительного собрания, ещё труднее представить картину, как один из узников бунтовавшего Александровского централа будет вынужден вести допрос другого.

Впрочем, с некоторых пор их борьба уже стала не общей. Их мечты о народном счастье и методах его достижения разошлись слишком далеко, и слишком многое поставлено на карту. Дзержинский по своей привычке не столько даже допрашивал, сколько пытался вникнуть, переубедить, усовестить былых соратников, доказать, что их компромиссы с прежней властью, их трусливое заячье петляние привело к обратному – к борьбе уже против самого народа.

Он, конечно, предполагал, какую бучу поднимет эсеровская пресса. Но вот того, что представители этой партии, нарком юстиции Штейнберг и член коллегии Карелин, просто так, используя служебное положение, исподтишка без его ведома освободят арестованных, не ожидал.

Так получилось, что решение о ВЧК было принято практически в то же время, как левые эсеры вошли в Совнарком, и, конечно, они сразу почти нахрапом полезли в её дела. Правда, обойти Дзержинского никак не получалось. Вот и решили таким примитивным образом продемонстрировать ему свою власть.

В. М. Чернов. [Из открытых источников]

А между тем накануне открытия Учредительного собрания с особой остротой встала проблема именно индивидуального террора. Чекисты выяснили, что, например, под видом Солдатского университета создана целая база террористов, где проходят обучение до тридцати солдат, вооруженных вплоть до бомб. Опыт правых эсеров нельзя недооценивать, а численность их боевой группы уже под сотню. И что? Ограничиться наблюдением. Но на серьезное наблюдение просто нет людей. Опять отследим, арестуем, а Штейнберг выпустит?

Дзержинский вынужден апеллировать к СНК. Специально собрались. Наркомюст упорно настаивал на праве контролировать ВЧК, на обязательной проверке следственных комиссий и особом порядке выдачи ордеров на арест политических деятелей, а это означало, что большевики должны просто передать им важнейшие рычаги реальной власти. Резолюция, предложенная Лениным и Сталиным, признавала действия наркома юстиции Штейнберга и члена коллегии Карелина неправомерными и еще раз утверждала принцип подчинения ВЧК и других следственных комиссий непосредственно Совнаркому.

Однако одним заседанием не обошлось. После бурного обсуждения принято, что ВЧК не подчиняется наркому юстиции, но информирует его и НКВД о произведенных политических арестах. Но левые эсеры не успокаивались, решили, что называется, не мытьём, так катаньем – потребовали делегировать своих представителей на ответственную работу в ВЧК, в том числе и в её коллегию. Совнарком ответил, что тогда каждая кандидатура будет утверждаться им. Им, но все-таки не Дзержинским. А как тогда гарантировать секретность операций? Как гарантировать безопасность внедряемых сотрудников?

Вот ведь все это время, уже около двух недель, Ильин под именем поручика Мещерского обедает и ужинает в кафе Филиппова. Встречаясь со своими новыми «друзьями», он постепенно обогащает чекистов получаемой информацией об офицерских организациях и группах «Союз помощи офицерам-инвалидам», «Все для родины», «Белый крест», «Чёрная точка». И все это благодаря совсем узкому кругу задействованных в операции.

Ильину удалось продержаться до конца. Об отправке отряда на юг было объявлено в кафе на углу Невского проспекта и Николаевской улицы. Ударники тут же принялись отчаянно отмечать это событие. Ильин, прикинувшись несколько перебравшим, улучил момент, на минуту вышел и по телефону сообщил своим. Через полчаса нагрянули чекисты. Всех взяли. Следствие установило, что руководили группой бывший полковник Ланской и поручик по фамилии Орел. Начались допросы. А «поручик князь Мещерский» был с благодарностью разжалован обратно в секретари коллегии ВЧК.

Оказалось, впрочем, что в поисках преступлений можно даже не выходить за порог здания на Гороховой. В ноябре комиссаром по управлению делами над бывшим Петроградским градоначальством был назначен одессит эсер Михаил Фаерман, который затем передал дела Ворошилову, а сам занял пост комиссара гражданского отделения Петроградского военного округа. Так вот всего за месяц он вместе со своим делопроизводителем анархистом Любовным, подделав документы, похитили немало имущества и ещё значительную сумму казенных денег. В их квартирах были найдены также чистые бланки Исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с печатью Военного отдела.

Ознакомившись с протоколами расследования, Феликс снабдил их пометкой: «Интересны и расписки Любовного: 29 ноября получает от Фаермана десять тысяч рублей, а через 3 дня получает снова десять тысяч пятьсот семьдесят рублей. Где отчет и на что он получил? Явно, что эти господа – мошенники».

Чекисты набирались опыта и знаний, увеличивалось число информаторов. Сотрудники едва успевали проверять многочисленные сигналы о нелегальной транспортировке оружия и боеприпасов, создании подпольных боевых групп, подготовке террористических актов, налетов и грабежей, спекулянтах и саботажниках.

Вскоре была раскрыта еще одна офицерская организация во главе с генералом Хомутовым. При обыске у него обнаружили два письма. В одном, отправленном из ставки Корнилова, Хомутову и ещё нескольким руководителям подполья рекомендовалось ждать в Петрограде особых событий. Не прошло и нескольких дней, как был арестован полковник Чеченского полка Гейман. И у него нашли важное письмо плюс записную книжку с вытравленными адресами. Большую часть из них удалось восстановить. Это помогло выявить следующую организацию под названием «Военная лига». Она активно занималась подготовкой контрреволюционного мятежа.

Поступала информация и о различных планах ликвидации Ленина, Троцкого и других руководителей государства. Данные тщательно проверялись. Накануне заседаний Учредительного собрания можно было ожидать всего. Владимиру Ильичу советовали хотя бы на несколько дней покинуть город. Бонч-Бруевич, у которого Ленин по-прежнему квартировал, обсуждал этот вопрос с Дзержинским. А тот в свою очередь упомянул об этом в разговоре с прибывшим на работу в ВЧК членом Петроградского комитета Яном Берзиным. И тут выяснилось, что Берзин только что провел пару дней в бывшем императорском санатории «Халила» недалеко от Петрограда.

– Там тихо, спокойно. Хороший дом. Сосновый воздух. Молочная кухня, каши… – расписывал Ян.

– Но это уже Финляндия… – засомневался Дзержинский.

– Да какая там Финляндия? Этот район полностью контролирует наш Ивар Смилга. Охрану Ильичу, конечно, надо обеспечить, вот и всё!

И самый молодой член ЦК Смилга, и Берзин были ребята проверенные, боевые. Во время Октябрьских событий Смилга подготовил в Гельсингфорсе несколько мощных вооруженных отрядов и ждал условленной телеграммы от Свердлова с текстом «Присылай устав», а получив, тут же отправил в Петроград несколько «уставов» – составов с бойцами, которые там очень пригодились.

Дзержинскому оставалось только передать эту рекомендацию Бонч-Бруевичу, а тому уговорить Ленина. Все получилось. Владимир Ильич с Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной, с неизменным спутником Эйно Рахья и двумя телохранителями отправился в санаторий. Одна забота на время слетела с плеч.

Перед самым Новым годом «господин курьер» Сорокин принес Дзержинскому аккуратный конверт, адресованный председателю ВЧК лично и снабженный каллиграфически четким грифом «Совершенно секретно». Вскрыв его, Феликс обнаружил письмо некоего Константина Александровича Шеваро-Войцицкого. Сама фамилия эта в Польше была достаточно известна. Писатель и редактор Казимир Владислав Войцицкий в прошлом веке участвовал в освободительном восстании, сидел в тюрьме, издал трёхтомное собрание народных пословиц и поговорок. По его книгам Феликс когда-то изучал польскую литературу.

Письмо, которое сейчас держал в руках Дзержинский, было пространным и обстоятельным. Ясно, что автор стремился вызвать интерес к своей персоне за счёт подробной биографии, взвешенной оценки ситуации в России и вокруг России и обещания своим трудом «принести несомненную пользу не только внутри Советской Республики, но и вовне». А также сообщал, что имеет десятилетний опыт работы в качестве секретного агента военной разведки и контрразведки. Работал с генералом Батюшиным, выполнял задания за рубежом, а в последнее время служил сотрудником по особо важным поручениям при штабе 42-го армейского корпуса, расквартированного в Финляндии.

– А кто принес это письмо? – спросил Феликс, порывистым шагом выйдя в приемную.

– Господин Дзержинский! – степенно ответствовал, поднявшийся со стула Сорокин. – Человек не изволил представиться, хотел нанести вам личный визит, но охрана не пропустила. Тогда вот и передал пакет. По виду, кажись, из офицеров. Сказал ещё, что будет дожидаться ответа там, внизу.

– Будьте любезны, Григорий Кириллович, скажите охране, что я разрешил, и проводите его ко мне.

Дзержинский в промежутках между срочными делами уже наводил справки, искал толковые кадры – разведчиков, шифровальщиков, криптографов. Совнарком постоянно требует свежую, проверенную информацию. Круг задач ВЧК расширяется с каждой неделей. А тут на ловца и зверь бежит. Причем ценный. Очень ценный! Работа под началом главного разведчика Генерального штаба Николая Степановича Батюшина, о котором много писала отечественная пресса, была более чем серьезной рекомендацией.

Через несколько минут в кабинет вошёл худощавый, подтянутый человек лет тридцати пяти, с портфелем, в военном френче, офицерских галифе и хромовых сапогах. На лице не заметно ни робости, ни волнения. В его глазах Дзержинский будто увидел отражение своего взгляда – заинтересованного, спокойного, прямого, изучающего. И это ему понравилось.

Оказалось, что Батюшин завербовал Шеваро-Войцицкого еще за пять лет до войны, будучи в то время начальником разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа, и использовал поначалу для работы исключительно за границей. Затем он уже сам занимался подготовкой и заброской в немецкий тыл русской агентуры, неоднократно выполнял рискованные задания за линией фронта. В самый канун революции руководство переориентировало его на борьбу с немецким шпионажем и ему удалось выявить немало вражеских агентов и среди военных, и среди гражданских лиц, торговцев и банкиров.

Так что Константин Александрович Шеваро-Войцицкий обладал и необходимой подготовкой, и серьёзным опытом. Посетитель, кроме всего прочего, не преминул заметить, что остается патриотом России, а свои политические воззрения считает схожими с марксистскими.

В дальнейшем разговор зашёл о ситуации на фронте, положении в Петрограде и Финляндии, где вот-вот начнется гражданская война между красной и белой гвардией, о вмешательстве германских войск, шведском влиянии, брожении в русских гарнизонах и на базах флота, анархии, разгуле шпионажа, разворовывании военных запасов и стратегического сырья. На территории Белоруссии подняли мятеж польские полки под командованием генерала Довбор-Мусницкого, казачьим восстанием охвачена Донская область и Оренбург. На Украине власть захватила Центральная рада, завязавшая прямые сношения с германской стороной и добивающаяся полного отделения от Российской республики.

Феликс убеждался, что его собеседник неплохо информирован, сохранил важные контакты, умеет точно подмечать суть событий, демонстрирует и эрудицию, и аналитические способности, и владение методикой разведывательной работы.

В общем, когда после двух часов беседы из уст посетителя прозвучало предложение взять на себя создание особой структуры контрразведки и подобрать для нее профессиональные, проверенные кадры, Дзержинский без всякого сомнения ответил согласием. Они проговорили ещё час. Затем Дзержинский, вызвав Ильина, вернувшегося к обязанностям секретаря ВЧК и на деле подтвердившего надежность, распорядился выдать «товарищу Шеваре» мандат сотрудника ВЧК, не указывая в нем никакой конкретной должности. Длинная фамилия была преобразована в компактный псевдоним, что было вполне в духе времени.

В голове Дзержинского окончательно оформилась мысль о создании структуры, в которую никоим образом не должны проникнуть никакие, пусть даже рекомендованные сверху, «чужаки», откуда вся информация без всяческих утечек, комментариев и редактирования во всей полноте должна попадать непосредственно на его стол. Под начальством Шевары решено было создать секретное Контрразведывательное бюро (КБР). При этом хотя бы до поры до времени не фиксировать на бумаге и не афишировать ни сам факт его существования, ни круг задач, ни состав.

Вскоре начальник КРБ представил Дзержинскому подробный доклад по организации контрразведки в более широком масштабе. Но на первых порах решено было сосредоточиться на усилении работы в столице, развертывании группы в Москве, создании аппарата наружного наблюдения, параллельного уже существующему, а также агентуры в ключевых городах Германии, Финляндии, Польши и в оккупированных немцами областях, проникновении в среду расплодившихся контрабандистов, неопределившегося ещё офицерства, недовольной буржуазии.

Многие нити заговоров и саботажей вели в посольства. 21 декабря Совет народных комиссаров уже вынужден был рассматривать вопрос о «тактике и мерах пресечения контрреволюционной деятельности французской миссии». Но подрывную работу проводили и другие дипломатические миссии европейских стран. Здесь тоже Дзержинский рассчитывал на помощь Шевары.

Через несколько дней поименный, подкрепленный документами и характеристиками кадровый состав бюро в двадцать пять человек был утвержден и снабжен такими же удостоверениями ВЧК без указания должности, но с правом ношения оружия. Фамилии этих агентов тут же стали достоянием личного сейфа председателя.

Глава 14

Мандаты не индульгенция

Последняя ночь 1917 года выдалась бессонной. Кроме традиционной череды вооруженных ограблений и погромов было нападение на итальянское посольство, с трудом отбитое присланным отрядом солдат. Успокоить возмущенного разграблением его винного погреба посла маркиза Делла Торетта удалось не сразу. Вслед за тем на Гороховую доставили нескольких арестованных, которых нужно было незамедлительно допросить.

И точно так же «гармонично» первый день нового года у Феликса перешёл во второй. Около девяти часов вечера взволнованный голос Бонч-Бруевича сообщил: только что в городе был обстрелян автомобиль Владимира Ильича. Ранен швейцарский коммунист Фриц Платтен. Сам Ленин и его сестра не пострадали.

Дзержинский с дежурными сотрудниками тут же выехал в Смольный. Конец декабря был снежным и морозным, а вот накануне заметно потеплело. Над темными, почти безлюдными кварталами повис плотный туман. Феликс торопил водителя, но тот и так делал всё возможное, напряженно вглядываясь в едва пробиваемую светом фар темноту, с резким скрежетом и свистом притормаживая на перекрестках.

Для того чтобы прицельно стрелять в такую погоду, мало иметь навыки стрельбы, надо рассчитать позицию, знать и время, и точный маршрут автомобиля. Мысль о том, что таким опытом обладали не только военные, но и недавние соратники по борьбе, анархисты и эсеры, за плечами которых немало подобных актов, конечно, возникала. Хотя и случайность, попытку обычного грабежа, которые происходят каждый вечер и ночь во всех районах города, тоже не следовало исключать.

Прибыв в Смольный, Дзержинский послал одного из сотрудников внимательно осмотреть автомобиль, а сам решил уточнить подробности у Ленина, Марии Ильиничны, Платтена, допросить водителя.

Владимир Ильич поначалу просто отмахивался, говорил с явной неохотой, нарочито скупо, как показалось Феликсу, стремясь этой бравадой максимально скрыть испытанное потрясение. Ссылался на то, что уже через час надо на заседании Совнаркома обсудить куда более важные вопросы – об освобождении румынского посла, об аннулировании госзаймов, создании ревтрибуналов…

А вот сестра, наоборот, была чрезвычайно эмоциональна и многословна. Поэтому наиболее объективную информацию смогли дать показания Фрица Платтена и шофера Тараса Гороховика.

Первый, хоть и с перебинтованной кистью руки, был абсолютно спокоен. Ему многое пришлось испытать в жизни. Феликс ещё ранее слышал его рассказ, как при побеге в Германию пришлось несколько часов провисеть внутри пароходной трубы среди дыма и гари, пока судно досматривали жандармы. К тому же он совсем недавно участвовал в уличных боях в Швейцарии. Если и не привык к щелчкам выстрелов и свисту пуль, то, во всяком случае, мог отличить их от чего-то другого. Поэтому он в нужный момент первым и сориентировался: находясь рядом с Ильичом на заднем сиденье автомобиля, мгновенно пригнулся сам и пригнул голову вождя, который вроде бы принял первый хлопок за звук проколотой шины.

Быстро и четко отреагировал и водитель Гороховик, недавно вернувшийся с фронта. Он резко нажал на газ и только через квартал, свернув за угол, остановился удостовериться, все ли живы.

– Если бы в шину попали, – уверенно пояснял он Дзержинскому, – не уехать бы нам. Гнать-то очень шибко нельзя было – туман, гололед. И то уж на риск ехали…

Общая картина возникала такая. Владимир Ильич в четыре часа дня вместе с замещавшим Троцкого Залкиндом и Сталиным принимал представителей дипломатического корпуса, обеспокоенных арестом румынского посла Диаманти. Им было пояснено, что советское правительство вынуждено было пойти на этот шаг после явно недружественных действий против 49-й дивизии русской армии и отсутствия реакции на соответствующий ультиматум.

После этого вечером Ленин выступал в Михайловском манеже перед красногвардейцами, отправлявшимися на фронт. Приехал туда с Марией Ильиничной и Платтеном на бывшем императорском черном «роллс-ройсе» с кожаным верхом. Но вот обратно на нем, как раз в целях безопасности вождя, уехал Подвойский. И, стоит отметить, в него никто не стрелял. А Ленин с сопровождающими пересел в другой, привезший Подвойского, автомобиль марки «Делонэ-Белльвиль» с водителем Гороховиком. Что же произошло? Стрелки могли в темноте и тумане перепутать машины? Их успели предупредить сообщники? В любом случае организовано было все достаточно тщательно.

Митинг продолжался около двух часов. Красногвардейцы сопровождали Ленина вплоть до машины. Ехали потом медленно. И спустя минут десять на Симеоновском мосту через Фонтанку, месте более освещенном, автомобиль подвергся прицельному обстрелу. Пули навылет пробили кузов, задние крылья и стекло. Стреляли предположительно с двух сторон. Утром, конечно, надо тщательно осмотреть место. Хотя многое ли это даст: гильзы на петроградских улицах – нынче находка вовсе нередкая.

По факту покушения чекисты открыли следствие. Хотя Ленин и возражал:

– Зачем? Разве других дел нет? Что ж тут удивительного, когда во время революции остаются недовольные и начинают стрелять?.. Да и искать-то нечего – Савинкова работа…

– Вот для того и следствие, чтобы подтвердить или опровергнуть это, Владимир Ильич, – резонно заметил Дзержинский и напомнил, что тремя днями раньше получена информация о похищении председателя Киевского Совета рабочих и солдатских депутатов Леонида Пятакова, при этом был зверски избит его брат Георгий.

Феликса тут же поддержал и Бонч-Бруевич:

– Владимир Ильич, это не случайность, вести об убийствах и обстрелах домов большевиков приходят и из других городов. Об акциях устрашения и даже ликвидации большевистских вождей открыто говорят и здесь, в эсеровских кругах Петрограда. Накануне открытия Учредительного собрания нам расслабляться никак нельзя.

С этим Ленин согласился. Была усилена охрана Смольного, а также при выездах партийного руководства. Следствие было поручено отдельной группе, а газетам решили дать оперативное, но краткое официальное сообщение:

«Сегодня вечером, когда товарищ Ленин только что отъехал из Михайловского манежа, где он выступал на митинге перед первым отрядом социалистической армии, отъезжающим на фронт, автомобиль его был сзади обстрелян. Кузов автомобиля прострелен навылет и подорван в нескольких местах. Из находившихся в автомобиле никто не пострадал».

На следующий день это происшествие уже вовсе не скупо, а с самыми немыслимыми деталями, слухами, комментариями и репликами обсасывала вся оппозиционная пресса. Надо было максимально обезопаситься от любых провокаций, особенно от тех, которые могли привести к кровопролитию. Большевистская «Правда» недвусмысленно предупредила противника: «Пролетариат не любит подставлять другой щеки и «прощать врагам». Он борется за освобождение всего человечества. И когда в этой отчаянной борьбе (ибо для него тоже сейчас стоит вопрос о жизни и смерти) негодяи буржуазии пытаются казнить вождей пролетариата, пусть не пеняют, что пролетариат расправится с ними так, как они этого заслужили. Если они будут пытаться истребить рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами».

Газета призывала население «к полному спокойствию, к поддержке везде и всюду самого строгого порядка, к неучастию в демонстрациях, митингах и уличных собраниях, чтобы случайно не пострадать, если будет необходимо применить вооруженную силу». А чекисты в тот же день арестовали всех сотрудников правоэсеровской газеты «Воля народа» и ещё нескольких активистов, будоражащих воинские части и рабочие коллективы.

В Петрограде было объявлено военное положение. Свердлов заранее написал и разослал местным советам, армейским и фронтовым комитетам циркулярное письмо: «Лозунгу – вся власть Учредительному Собранию – Советы должны противопоставить лозунг – власть Советам». По приказу большевиков в ночь на 5 января рабочие ремонтных мастерских аккуратно вывели из строя бронемашины верного Учредительному собранию броневого дивизиона, на который явно рассчитывали эсеры. В полковых казармах преображенцев и семёновцев как раз их ждали для совместного марша к Таврическому. Без них солдаты не решились выйти на улицу. Взвесив всё, эсеровский штаб отказался от плана вооруженных действий.

Но в день открытия Учредительного собрания манифестации все же состоялись. Не обошлось ни без стрельбы, ни без жертв. Но при таком количестве оружия с обеих сторон их все же удалось минимизировать.

Причем одновременно, как всегда, пользуясь народными волнениями, дерзко проявляли себя и уголовники. Ленин, приехав в Таврический, захотел переговорить с его комендантом Урицким, но того не смогли найти. Только перед самым началом открылась дверь, и вошел Урицкий, бледный, пошатывающийся и злой.

– Что с вами? – спросил его Владимир Ильич.

– Шубу сняли, – ответил Урицкий, понижая дрожащий голос и отводя глаза.

– Где? Когда? – удивленно воскликнул Ленин.

– Да я поехал к вам, в Смольный, для конспирации на извозчике, – рассказал оттаивающий Урицкий, – а там недалеко от Шпалерной, в переулке, наскочили двое жуликов: «Снимай, барин, шубу. Ты небось погрелся, а нам холодно»… Я им: «Что вы? Какой я барин?» А они свое: «снимай» да «снимай». Хорошо, что шапку оставили.

Чуть позже выяснилось, что точно так же от грабителей пострадал и специально приехавший из Финляндии член ЦК Ивар Смилга.

Открыл заседание в Белом зале Таврического дворца Яков Свердлов. Он выразил надежду на полное признание Учредительным собранием всех декретов и постановлений Совета народных комиссаров. Затем представил на утверждение проект «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа».

Но собрание отказалось принять ее. Тогда большевистская фракция и правительство во главе с Лениным покинули зал. Их примеру последовали и левые эсеры, которым накануне были обещаны новые места в структурах власти. С ними исчез из зала и главный участник – кворум. Ну а остальное было вопросом техническим, с которым на следующий день вполне справился лично проинструктированный Бонч-Бруевичем командир охраны дворца матрос-анархист Железняков. Учредительное собрание закончило свою работу, едва начав.

Дзержинский был в душе рад, что произошло все это практически без участия Чрезвычайной комиссии. Но вот ситуация с отрядами анархистов, чаще всего состоящими из экипажей вставших на прикол кораблей, уже начала его напрягать. Призванные для поддержания революционного порядка, они сами его и нарушали, наводя ужас на петроградцев. Их в городе было уже не просто много, а чересчур много. И далеко не все эти анархисты были сами по себе. Противники всяческой власти частенько приклеивались как раз к власти. Их помощью не брезговали самые разные силы. Едва ли не у каждого крупного революционного деятеля на всякий случай, как палочка-выручалочка, был такой свой личный легальный, полулегальный или потайной отрядик для особых поручений.

П. Е. Дыбенко и Н. И. Махно на ст. Долгинцево. Март 1919 г.

[Из открытых источников]

Порой они действительно были незаменимы, делали нужную работу, выполняли задания и Троцкого, и Свердлова, и Бонч-Бруевича, и Дыбенко, и лидеров ЦК левых эсеров… Но при этом, уверовав в свою незаменимость, все чаще и чаще удовлетворяли собственные разгульные прихоти, грабили магазины и квартиры, охотились на улицах на офицеров и не только – на всех, кто в пьяном угаре казался им «бывшими», расправлялись с неугодными, прикрываясь нуждами революции, предъявляя свои мандаты как индульгенцию. Они возомнили себя неприкасаемыми, некоей высшей властью. Практически ни дня не проходило без сообщений об их бесчинствах. Милиция и Красная гвардия старались с ними не связываться. А если и удавалось кого задержать, покровители, как правило, их действительно выручали.

В ночь на 7 января раздался телефонный звонок из Мариинской больницы – убиты депутаты Учредительного собрания, бывшие члены Временного правительства кадеты Кокошкин и Шингарев. У Феликса скулы сжались, в сердцах треснул кулаком по треповскому столу. Больше месяца они пробыли под арестом, и вот, в связи с ухудшением здоровья с его, Дзержинского, разрешения вчера оба были доставлены в наиболее комфортный корпус больницы.

Революционные матросы. 1917 г.

[Из открытых источников]

Председатель ВЧК сунул в карман шинели свой браунинг и срочно выехал на место. Выяснилось, что вечером больных посещали родные. У Кокошкина была супруга, у Шинкарева – сестра. Обе ушли до девяти вечера. А в половине десятого, как показал больничный сторож Марков, к зданию больницы пришло около трёх десятков солдат и матросов. Забарабанили в ворота, назвались сменой караула. Марков испугался, отпер. У него забрали керосиновую лампу и всей толпой пошли прямо на третий этаж. Предводительствовал здоровенный краснорожий такой матрос, говоривший с заметным прибалтийским акцентом.

Они ворвались в палату Шингарева. Начали избивать. Прибалт схватил его за горло и стал душить, а другой матрос несколько раз выстрелил из револьвера. Стреляли и остальные. Не таились. Забрали приглянувшуюся шингарёвскую кожаную куртку и перешли в палату Кокошкина. Его тот же громила схватил за горло спящего, а второй добил выстрелами в рот и в сердце. Действовали быстро и организованно. Прибежавшие на выстрелы врачи нашли Кокошкина уже мёртвым. Шингарёв ещё стонал, но и ему помочь уже не смогли.

По горячим следам выяснилось, что нападавшие скрылись в расположении анархистского экипажа транспортного судна «Чайка». Туда вооруженная братва чекистов не пропустила. А когда допросили конвойного солдата Басова, сопровождавшего накануне бывших министров в больницу, история прояснилась. Оказалось, он доложил о доставке своему командиру по фамилии Куликов. А тот «из классовой ненависти» решил расправиться с недавними узниками чужими руками и послал Басова к матросам-анархистам на суда «Чайка» и «Ярославец». Им, мол, ничего за это не будет, у них командиром брат Железнякова, того, который разогнал «Учредилку». Куликова и Басова тут же арестовали, найдя у последнего кожанку Шингарева.

Но на этом ВЧК остановили. По приказу Ленина была создана следственная комиссия в составе Бонч-Бруевича, наркома по морским делам Дыбенко и наркома юстиции Штейнберга. Им удалось установить личности всех участников убийства и арестовать ещё шесть человек. Однако уже установленных главных убийц «краснорожего» эстонца Оскара Крейса и Якова Матвеева флотские экипажи так и не выдали. Преступники скрылись. Но окончательно разложившиеся, погрязшие в пьянках экипажи удалось расформировать.

А весь остаток ночи Феликсу мерещился краснорожий великан в матросском бушлате. С искаженным ненавистью ртом, хохоча, он распахивает дверь комнаты и хватает огромными пятернями за горло лежащего на белой простыне человека. Жертва пытается сопротивляться, ее голова трясётся, судорожно поворачивается… и Феликс узнаёт черты Владислава, родного брата, погибшего в их Дзержинове от рук таких же подлых убийц.

Встреться они ему, удавил бы своими руками! А может, и встретятся… Или уже встречались… Дзержинский не мог не видеть, что беспомощность и постыдная либеральность властей вызывали у людей не самые добрые чувства – недоверие, злость, а порой и отчаянную решимость разобраться с преступниками самим, не дожидаясь суда. Такие случаи становились нередкими и кончались крайне жестокими массовыми расправами. Он очень хорошо понимал этих людей. Порой и сам еле сдерживался… или не сдерживался. Но от ответственности не уходил. А оппозиция пускала в печать домыслы о том, что самосуды организуют сами большевики, стремясь разобраться с противниками чужими руками. Подобные слухи дискредитировали власть и в первую очередь ВЧК.

Вот средь бела дня в ювелирный магазин на Загородном проспекте вошли пять вооруженных грабителей, застрелили хозяина, ранили мальчика-помощника, забрали деньги и попытались исчезнуть. Двоих удалось задержать и доставить в комиссариат. Мгновенно собравшаяся толпа потребовала их выдачи, а услышав отказ, просто ворвалась в помещение и тут же во дворе сама расстреляла преступников.

Седьмого января Дзержинский вынужден был вновь обратиться к Совнаркому по поводу противоречий с Комиссариатом юстиции, теперь уже о кадровом пополнении ВЧК, недопустимости делать это путем партийных выборов, как предложил нарком Штейнберг. Однако, вопреки мнению Феликса правительство поддержало левых эсеров, признав желательным назначить товарищем председателя Чрезвычайной комиссии члена их фракции Александровича с правом вести заседания коллегии в отсутствие председателя и иметь доступ к печати. С Александровичем, чье настоящее имя было Пётр Александрович Дмитриевский, Дзержинский был знаком. Тот производил приятное впечатление. Был образованным человеком, сыном надворного советника. По взглядам левее многих левых эсеров.

В состав коллегии ВЧК также были скопом включены левые эсеры Закс, Емельянов, Волков, Гуркин, Сидоров, Алгасов и Магеровский. Они тут же начали активно вникать в дела. Сохранять секретность проведения операций стало сложнее.

Одновременно Яковлев-Мячин был отправлен ВЦИК военкомом на Урал, о чем, прямо сказать, Феликс Эдмундович не очень жалел.

Откликнулся Свердлов и на просьбу о вспомогательных силах: комиссии придавался из Наркомата военных дел боевой отряд балтийских матросов, причем тоже под командованием левого эсера Полякова. В связи с решением сосредоточить всю борьбу с контрреволюцией и бандитизмом в ВЧК окончательно ликвидировался Комитет по погромам и часть его сотрудников по рекомендации Бонч-Бруевича тоже определялась в ВЧК.

А бюро Шевары продолжало, не привлекая особого внимания, развивать свою деятельность не только в Петрограде и окрестностях, но и в Финляндии, и за линией фронта. Он восстановил связь со своим бывшим начальником, руководителем контрразведки Северного фронта полковником Генштаба Виктором Николаевичем Чернышевым и заручился его сотрудничеством, предпринял попытку выйти на немецкую агентуру через прогерманские монархические круги, в частности с помощью осевшего в Гельсингфорсе целителя тибетской медицины, действительного статского советника Петра Бадмаева, крестника императора Александра III, близкого в свое время и к императрице Александре Федоровне, Распутину, Протопопову.

Там же сотрудники бюро установили, что некий Верещагин за крупное вознаграждение организует освобождение арестованных, кем бы этот арест ни был произведен. В ходе разбирательства данные подтвердились.

Выяснилось, что и первое покушение на Ленина планировалось на территории Финляндии, в том самом санатории «Халила», куда уже были тайно доставлены два револьвера и гранаты. Ленин разминулся с исполнителями покушения буквально на четыре часа. Дзержинский сам на два дня съездил в «Халилу» и выяснил подробности. Покушение должны были выполнить совсем юные офицеры Николай Мартьянов и Сергей Тягунов. Первый был близок к Керенскому и Савинкову, а второй – член боевой организации эсеров.

Почти в то же время на прием к Бонч-Бруевичу, тоже до этого побывавшему в «Халиле», пришел георгиевский кавалер прапорщик Спиридонов и передал записку, что хочет разговаривать наедине. В кабинете он сообщил, что на Ленина готовит покушение «Петроградский союз георгиевских кавалеров», объявлена крупная плата в золотых червонцах.

Началось следствие. Под таким красивым названием «Союз георгиевских кавалеров» и прикрытием «культурно-просветительной» работы эта организация на самом деле тоже вела подготовку к вооруженному восстанию. Причем руководители «Союза» до последнего были убеждены, что их подлинная деятельность властям неизвестна. Дзержинского даже позабавила их официальная просьба в Совет народных комиссаров поручить им сбор на фронте оружия и военного снаряжения. Таким простеньким способом они рассчитывали обмануть наивных большевиков и оснастить свои отряды.

Чрезвычайная комиссия получила сведения, что целью было увезти Ленина из Петрограда в качестве заложника. К этому времени было замечено, что за некоторыми квартирами в Петрограде усиленно следят какие-то люди. Несколько раньше были арестованы лица, которые пытались записывать номера автомобилей, выезжавших из Смольного. Их приметил латышский караул. Чрезвычайной комиссии удалось получить сведения, что неподалеку от квартиры Бонч-Бруевича на Херсонской, куда часто поздно ночью возвращался Ленин, в Перекупном переулке у проживавшей там торговки Саловой регулярно собираются бывшие военные.

В результате там были арестованы подпоручик Ушаков, военный врач Некрасов, штабс-капитан Зинкевич, прапорщик Мартьянов. Председателю «Союза георгиевских кавалеров» Осминину удалось скрыться. Но через несколько дней он был захвачен латышскими стрелками в помещение своего «Союза». Там нашли и оружие – винтовки, шашки, гранаты.

На предварительном дознании выяснилось, что Осминин и Ушаков подготовили план захвата Ленина в Петрограде или его устранения. Осминин, находившийся в интимных отношениях с Саловой, потребовал, чтобы она приняла к себе в лавку приказчиком Спиридонова, который должен был отследить часы приезда и отъезда Ленина. Но Салова отказалась. Осминин стал требовать, чтобы сама Салова познакомилась с прислугой Бонч-Бруевича. И в этом получил отказ. Тогда Спиридонов должен был поступить в дворники дома, где живет Бонч-Бруевич. Это тоже не удалось. Он просто стал следить за квартирой Бонч-Бруевича, но в последнюю минуту, по его словам, в нем заговорила совесть, и он решил сам прийти к Бонч-Бруевичу. Ушаков, Осминин, Некрасов признались, что сочувствуют партии социалистов-революционеров. По поводу обстрела автомобиля они сообщили, что планировалось использовать бомбу. Но тот, кто следил, в какую машину сядет Ленин, передал информацию слишком поздно. Ушаков уже не успел изготовиться бросить бомбу, поэтому оставалось только стрелять.

Они раскаялись, заявили о переходе на позиции советской власти и желании смыть вину кровью. Ленин решил проявить акт милосердия и наложил свою резолюцию: «Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт». Позже выяснилось, что ещё одно покушение пытался организовать финансист князь Дмитрий Шаховской, собравший из бывших офицеров некую «Охотничью бригаду», которая должна похитить Ленина в качестве заложника, а если не удастся, то убить.

Чекистам катастрофически не хватало людей. А дел становилось всё больше. Иногда даже неожиданных. Вот Ленин присылает записку: «Почему Вы не даете проект декрета о полном запрещении вывоза машинного масла и тому подобное в Финляндию? О ревизионной комиссии для контроля? О посылке агентов в Торнео для ловли продавцов?» Агентов-то уже послали и без декрета. Но в такой напряженной обстановке кому и когда писать декреты и создавать ревизионные комиссии? Похоже, тут уже без канцелярии не обойдёшься.

У Дзержинского возникла мысль расширить диапазон работы постоянного и надежного его консультанта и информатора в банковских делах Филиппова. На одной из встреч с Алексеем Фроловичем он аккуратно поинтересовался у него о возможности поездки в качестве журналиста в Финляндию и сбора там свежей информации не только финансового, но и политического характера. Тот согласился. У ВЧК появился перспективный трансграничный разведчик.

В конце января внутри отдела по борьбе с контрреволюцией пришлось создать подотдел, занимающийся борьбой с саботажем банковских служащих. Его возглавили молодые и энергичные бывшие комиссары крупных петроградских банков Георгий Делафар, или Жорж Де Ла Фар, поскольку был настоящим французом, правда, родившимся в Сестрорецке, и Николай Гальперштейн. По их просьбе Дзержинский подписал письмо в штаб Красной гвардии:

«Для успешной борьбы с преступностью капиталистов на почве банков, операций, с преступлениями, которые сводят на нет все декреты Советской власти, образован банков. подотдел Вс. Чр. комиссии. Этому подотделу необходимо иметь 5—10 тов. красногвардейцев, сознающих великую свою миссию революционеров, недоступных ни подкупу, ни развращающему влиянию золота.

Просим Вас отрядить в распоряжение этого подотдела в самом спешном порядке таких товарищей. Комиссия берет на себя весь расход и заботу по содержанию и продовольственному вознаграждению.

Ответ просим дать по телефону № 26».

Но в ответ на просьбу о кадровой помощи в постановлении СНК записывают: «Поручается т. Дзержинскому организовать отряды энергичных и идейных матросов для борьбы со спекуляцией». Вперед, Феликс!

А спекуляция была не только стихийной. Информаторы сообщали, что под видом шведских и германских коммивояжеров в Петрограде сейчас находится десятка три ловких агента крупнейших берлинских антикварных фирм. Закупленные сокровища вывозятся в помещения, находящиеся под охраной иностранных флагов. Ниточки многих преступлений вели за пределы России.

28 января при неясных обстоятельствах был убит начальник Мурманского укрепленного района контр-адмирал Кетлинский, принявший советскую власть и умело обеспечивавший оборону единственного незамерзающего северного порта. На фоне массовой демобилизации моряков и отъезда рабочих позиции большевиков на Севере стали слабеть, усилились позиции сторонников эсеров. И это тоже было заботой ВЧК.

Ни малейшего свободного времени у Феликса не было. И в какой-то степени ему это даже нравилось. Он старался полностью контролировать все основные расследования, анализировать общую ситуацию в столице, Москве, России, в Финляндии, в прифронтовых районах, детально изучать и продумывать предстоящие операции, вести допросы, следить за методами работы и поведением сотрудников, при необходимости поправлять и учить их.

Коллегия ВЧК 18 февраля приняла решение использовать «секретных сотрудников только по отношению к спекулятивным сделкам, к политическим же врагам эти меры не принимаются. Борьба ведется чисто, идейным содействием советских элементов».

Все новые сотрудники должны были проходить через контроль специальной организационной комиссии, и по каждому должно приниматься персональное решение. «Чекист должен быть во всём примером», – не раз повторял председатель и сурово, вплоть до увольнения и даже трибунала, наказывал провинившихся. Пока шла работа над Уставом ВЧК, приходилось в решения коллегии записывать: «Все члены Комиссии и сотрудники обязаны вежливо обращаться с гражданами. Больше двух суток не держать без допроса, после чего с Гороховой отсылать в тюрьму или освобождать. За неисполнение сего виновные будут предаваться революционному суду».

Глава 15

Заминированный мир

Все чаще и чаще сквозь будничную суету и бессонницу мысли Феликса уносились за тысячу километров от Невы в небольшой городок Брест-Литовск, где начал переговоры с Германией наркоминдел Троцкий. Начал без твердой цели. Тянул как мог. Надежда была на то, что противник не выдержит: только что в Австрии прошла всеобщая стачка из-за голода, потом такая же полумиллионная в Берлине.

Агенты Шевары меж тем доносили, что начальник штаба Восточного фронта германский генерал Хоффман решил поддержать идею «мира без аннексий и контрибуций», но только в одном пакете с декларируемым самими большевиками «правом наций на самоопределение». Тогда по его замыслу «самоопределившиеся» национальные окраины никуда не денутся, неизбежно попадут под немецкое влияние. И это для Германии – жизненная необходимость. На Западе запасы продовольствия практически исчерпаны, но они есть на Востоке.

А споры в ЦК не стихали, большинство требовало продолжения войны. На этом настаивали и левые эсеры в правительстве. Зиновьев убеждал, что подписанный мир ослабит революционное движение в Европе, а это вскоре приведет к гибели социалистической республики и в самой России. Урицкий резко бросал, что «лично у него рука не поднимется подписать похабный мир».

Феликс тоже со всей прямотой заявил, что заключение договора – это полная капитуляция, подписывая его, мы ничего не спасём. Его мучила горькая мысль о том, что соратники в Польше и Литве будут в таком случае наверняка отрезаны. Их задавят либо германцы, либо Пилсудский. Даже родные места в Белоруссии, запад Малороссии могут оказаться за границей… Это было слишком похоже на предательство. Чего стоили теперь прежние речи и убеждения Дзержинского в том, что польский народ может достичь свободы только в единстве с Россией?

Вопрос никак не решался, и эта неясность явно дезориентировала и расшатывала партию. Германия заявила, что готова принять условие о мире без аннексий и контрибуций, только если этот мир подпишут все воюющие страны. Однако ни одна из стран Антанты и не думала присоединяться к мирным переговорам, поэтому немцы отказались от требований большевиков. Речь во втором раунде переговоров шла исключительно о сепаратном мире, условия которого диктовала Германия. На заседании ЦК Сталин констатировал: «Ясности и определенности нет по вопросу о мире, так как существуют различные течения. Надо этому положить конец».

Единственно возможным компромиссом многим показался предложенный Троцким. Он формулировался приблизительно так: «Войну прекращаем, армию демобилизуем, а вот мира не подписываем. Если немцы не смогут двинуть против нас войска – это будет огромной победой. А если двинут – мы всегда успеем капитулировать».

Но вот 9 февраля свой, сепаратный, договор с немецкой и австро-венгерской делегациями подписала подсуетившаяся Украинская рада, войска которой буквально накануне были выкинуты из Киева отрядами красногвардейцев левого эсера Муравьева.

И сразу же германская сторона ультимативно потребовала от Троцкого принять предложенные ими условия мира. На что последовал вполне уместный и эффектный на митинге или даже конференции, но неожиданный и едва ли продуктивный за столом переговоров ответ:

«В ожидании того, мы надеемся, близкого часа, когда угнетенные трудящиеся классы всех стран возьмут в свои руки власть, подобно трудящемуся народу России, мы выводим нашу армию и наш народ из войны.

Наш солдат-пахарь должен вернуться к своей пашне, чтобы уже нынешней весной мирно обрабатывать землю, которую революция из рук помещиков передала в руки крестьянина. Наш солдат-рабочий должен вернуться в мастерскую, чтобы производить там не орудия разрушения, а орудия созидания и совместно с пахарем строить новое социалистическое хозяйство… Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ.

Правительства Германии и Австро-Венгрии хотят владеть землями и народами по праву военного захвата. Пусть они свое дело творят открыто. Мы не можем освящать насилия. Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора».

Генетически привычные к орднунгу, к тому, чтобы все было разложено по полочкам и сопровождено конкретными бирками, немцы на некоторое время действительно застыли в недоумении. Но затем по приказу кайзера двинулись вперед, беспрепятственно заняли Эстонию, дошли до Нарвы, взяли Псков. Дальше движение несколько застопорилось – зима была снежная, по Петрограду и то из-за сугробов проехать было нелегко.

Совет народных комиссаров 21 февраля принял обращение «Социалистическое Отечество в опасности!». В нём предписывалось расстреливать на месте «неприятельских агентов, спекулянтов, громил, хулиганов, контрреволюционных агитаторов и германских шпионов», а также «сопротивляющихся мобилизации в батальоны для рытья окопов работоспособных членов буржуазного класса».

Тем временем самосуды в Петрограде продолжались. В ночь на 23 февраля на Суворовском проспекте были застигнуты на месте преступления шесть грабителей, вытаскивающих из хранилищ магазина золото, серебро и другие драгоценности. Солдаты без колебаний расстреляли их на месте как контрреволюционеров.

Дзержинский решил дополнить правительственное обращение специальным объявлением в газетах:

«Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией при Совете Народных Комиссаров доводит до сведения всех граждан, что до сих пор комиссия была великодушна в борьбе с врагами народа, но в данный момент, когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем, вдохновляемая предательским нападением германских контрреволюционеров, когда всемирная буржуазия пытается задушить авангард революционного интернационала – российский пролетариат, Всероссийская чрезвычайная комиссия, основываясь на постановлении Совета Народных Комиссаров, не видит других мер борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, громилами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами, кроме беспощадного уничтожения на месте преступления, а потому объявляет, что все неприятельские агенты и шпионы, контрреволюционные агитаторы, спекулянты, организаторы восстаний и участники в подготовке восстания для свержения Советской власти – все бегущие на Дон для поступления в контрреволюционные войска калединской и корниловской банды и польские контрреволюционные легионы, продавцы и скупщики оружия для отправки финляндской белой гвардии, калединско-корниловским и довбор-мусницким войскам, для вооружения контрреволюционной буржуазии Петрограда будут беспощадно расстреливаться отрядами комиссии на месте преступления».

Причем если в Петрограде даже по отношению к людям, обвиненным в серьезных правонарушениях, довольно часто применялось лишь общественное порицание, внушение, убеждение, то в регионах правосудие творилось не пойми как. ЧК должна передавать дела в трибуналы, в суды. А там-то что? Вот вчера на стол Дзержинского легла записка от одного из сотрудников:

«Жена моя осуждена к 15-ти годам каторги Казанским Рев. трибуналом за то, что позволила себе быть в буржуазной семье на обеде и пить вино, о котором я раньше не знал, а узнал только теперь по делу… Карл Карлсон».

Рижанин Карлсон был хорошим работником, членом партии с 1906 года, за плечами и аресты, и эмиграция, перешел в ВЧК из типографии «Известий». И вот на тебе. Они тут в Питере убийц и шпионов ловят, а в Казани, видишь ли, в бирюльки играют! На ровном месте выращивают преступления для отчета. Подобные факты из разных мест время от времени всплывали и раньше.

Феликс вызвал к себе Карлсона, успокоил и прямо при нем позвонил во ВЦИК Авелю Енукидзе, подчеркнул, что берет супругу своего сотрудника на поруки. Тот пообещал все решить.

Дзержинскому стало окончательно ясно, что анархическому разгулу, дискредитирующему советскую власть на местах, надо ставить прочный заслон. На повестку дня ВЧК выдвигается безотлагательный вопрос о перестройке названного сначала Организационным в Иногородний отдел, чтобы его полномочия всем стали понятны. Вместе с местными советами он будет организовывать и контролировать однотипные чрезвычайные комиссии, которые и должны заниматься всеми арестами, обысками, реквизициями и конфискациями. Стало ясно и кого рекомендовать на должность председателя Казанской ЧК – пусть Карлсон там сам и разбирается.

Преступлений в Петербурге в сравнении с ноябрем – декабрем стало заметно меньше. После передачи Ревтрибуналу чекиста Березина, застрелившего одного из арестованных, поднялась дисциплина и среди сотрудников, практически прекратились жалобы на самоуправство и рукоприкладство. «Тот, кто станет жестоким и чье сердце останется бесчувственным по отношению к заключенным, – внушал сотрудникам Дзержинский, – должен уйти отсюда. Здесь, как ни в каком другом месте, нужно быть добрым и благородным».

Хотя многое объяснялось и изнурительной, связанной с постоянным риском работой, наглостью задерживаемых преступников, уверенных в революционном гуманизме.

В последние недели все чаще и чаще на Гороховую стали приходить люди с сообщениями о лжечекистах, которые предпринимали обыски, предъявляли липовые мандаты и ордера, конфисковывали деньги, ценности и предлагали по окончании следствия прийти за всем этим в ВЧК. С сопротивляющимися они безжалостно расправлялись. Причем свидетели все чаще стали уточнять, что вели себя бандиты не как обычные уголовники, а будто люди образованные, благородного сословия.

Особой дерзостью и жестокостью отличался некий самозваный князь, рецидивист с вычурным именем Константин Эболи де Триколи. За ним охотились давно. И однажды он чуть было не попался. С сообщниками и поддельным ордером «князь» сунулся в магазин известного антиквара Савостина, но в тот момент там оказались чекисты. Сохраняя хладнокровие и ничем не выдавая себя, грабитель подождал ухода настоящих сотрудников ВЧК, а затем все же совершил задуманное.

Поимка наглого самозванца стала для чекистов делом чести. В Петергофе им удалось обнаружить квартиру его гражданской жены Франциски Бритт. Там при обыске были найдены и деньги из антикварного магазина, и похищенная из Зимнего дворца картина, и бриллианты, и ещё много чего из разыскиваемого, а также пачка подложных бланков с печатями СНК, ЦИК, ВЧК, НКВД. Однако самого Эболи задержать не удалось. И тогда Дзержинский, человек крайне щепетильно относящийся к казенным деньгам, решил впервые прибегнуть к абсолютно «нереволюционной» методике: за поимку преступника назначить крупную награду – в пять тысяч рублей. И это сработало. Буквально через несколько дней сознательные, но небескорыстные граждане сообщили в ВЧК о местонахождении матерого преступника. Он был взят и перестал интересовать Феликса. Назревали более серьёзные события.

Я. К. Берзин. 1918 г.

[Из открытых источников]

Часть генералов и офицеров Ставки с огромным риском сумели 22 февраля на специальном поезде пробиться в осаждённый Петроград. И уже вечером в Смольный вместе с братом Владимира Дмитриевича генералом Бонч-Бруевичем приехали генералы Лукирский, Раттэль, Сулейман, Гришинский и группа офицеров Генерального штаба. Это были образованные, неоднократно проявившие себя в военных действиях опытные специалисты.

На ночном совещании Центрального исполнительного комитета Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич подробно и четко доложил меры возможного противодействия наступающим австро-германским войскам. Он предложил создать для отпора их наступлению так называемую «Западную завесу», состоящую из нескольких территориальных образований. Участки «завесы» затем трансформировались в дивизии. Отряды добровольцев из местных жителей соответственно превращались в батальоны или полки. Начальники участков делались начальниками дивизий, получающих наименования по городам, в которых стояли. План был принят.

Командующими нарвской, финской, порховской и псковской частями «завесы» были назначены соответственно генералы Парский, Надёжный, Подгурский и полковник Пехливанов. Бывший начальник Шевары полковник Чернышев стал начальником штаба Карельского района. Возведение оборонительных сооружений было поручено инженер-генералу Величко.

А тем временем 23 февраля в Петроград доставили новый, ещё более жесткий немецкий ультиматум. Германия потребовала от России отторжения Польши, Литвы, Курляндии, Эстляндии и Лифляндии, части Белоруссии, немедленного вывода войск с территории Украины и Финляндии, отказ от Черноморского флота и громадные контрибуции. На принятие ультиматума отводилось 48 часов.

Это Феликс и предвидел. Ничуть не сомневался, что практичные немцы постараются выжать все возможное из сложившейся ситуации. Принятие этих условий впрямую отражалось и на только-только налаживаемой с помощью Шевары зарубежной агентуре – сложнее будет осуществлять контакты, а некоторые информаторы, почувствовав в мирном договоре слабость России, и вовсе прекратят сотрудничество.

Зная настроение Ленина, Дзержинский ничего хорошего не ждал от экстренного заседания ЦК. Оно состоялось в тот же день. Владимир Ильич решил на немецкий ультиматум ответить своим – обращенным к товарищам требованием немедленного подписания мира. Заявил, что в противном случае уйдет в отставку.

Феликс подозревал, что втайне некоторые были вовсе не против именно такого исхода, но сказать открыто побаиваются. Троцкий возразил, что в этом нет необходимости, достаточно с поста наркома уйти ему – это заставит немцев поверить, что политика России изменилась. Сталин, пояснив, что не имеет ни тени упрека Троцкому, посоветовал ему повременить с отставкой. Того же мнения был и Свердлов. В итоге за мир проголосовали семеро – сам Ленин, Свердлов, Сталин, Сокольников, сдавшиеся под их напором Смилга, Зиновьев и Стасова. Противников было четверо – Бухарин, Бубнов, Ломов и Урицкий. И «воздержались» тоже четыре члена ЦК – Дзержинский, Иоффе, Крестинский и Троцкий.

«Воздерживаться» было вовсе не в характере Феликса. Он по-прежнему считал невозможным подписывать сейчас мир с Германией. Однако он не мог не видеть, что с теми огромными задачами, которые уже встали перед революцией и ещё встанут после отклонения германского ультиматума, может справиться только объединённая большевистская партия. Если произойдет раскол, ультимативно заявленный Лениным, и придется вести революционную войну против германского империализма, русской буржуазии и части пролетариата во главе с Лениным, то положение создастся еще более опасное, чем при подписании мира.

Однако предстоящее голосование на заседании ВЦИК выглядело куда более проблематичным. Тогда хитроумный Свердлов предложил сначала обсудить вопрос не на общем собрании, а во фракциях. А там от всех большевиков он настойчиво потребовал партийной дисциплины: раз ЦК принял решение, идти против его линии – значит, идти против партии, меньшинство должно подчиняться большинству.

Только к ночи фракции ВЦИК сошлись вместе. Левые эсеры не смогли противостоять единой позиции большевиков. 116 голосами против 85 при 26 воздержавшихся ВЦИК постановил принять германский ультиматум, что с явным удовлетворением и констатировал Яков Михайлович.

Всё чаще и чаще не только в Смольном, но и у себя на Гороховой председатель ВЧК стал слышать деликатные пояснения – «это Яков Михайлович так распорядился», «по этому поводу товарищ Свердлов звонил», «ВЦИК считает»… Такое вмешательство, причем даже в мелочные вопросы, никак не относящиеся к компетенции ВЦИК, такая негласная опека и прямые, через его голову, контакты Свердлова с Александровичем, Петерсом и рядом других членов коллегии не могли не раздражать Феликса, но он вынужден был терпеть.

И не он один. Чуткий взгляд Феликса на заседаниях, в перерывах не раз уже фиксировал едва сдерживаемое раздражение и Сталина, и Бонч-Бруевича, и Троцкого. Прямо скажем, немногим понравилось и то, что он выписал из Америки своего младшего брата Вениамина, разорившегося банкира, и с ходу назначил наркомом путей сообщения. Как потихоньку шутили, видимо, проделав такой большой путь, он и стал крупным специалистом по транспорту.

Но иметь открытым врагом влиятельного, энергичного, пытливого, изворотливого и предприимчивого Якова Свердлова, которому полностью доверяет Ленин, у которого везде свои люди, никто не хотел.

Утром на Гороховой Дзержинского ждал строго секретный пакет с печатью Совнаркома «Вскрыть лично». Подобные пакеты из Смольного привозили каждый день. Но этот был особенный. Внутри Феликс обнаружил короткую записку Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича с приглашением прибыть на оперативное совещание, тема которого будет сообщена на месте. Это было странно. К совещаниям обычно как-то готовились, обдумывали вопросы, брали с собой материалы. Но не менее странным было и то, что назначено совещание не в Смольном, а на квартире Владимира Дмитриевича на Херсонской улице. Впрочем, одна догадка имелась. Совсем недавно военный руководитель Высшего военного совета Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, регулярно докладывавший Ленину о положении дел, настоятельно рекомендовал хотя бы на время перевести правительство республики в Москву. И, кажется, убедил.

Прибыв за четверть часа до указанного времени, Дзержинский застал практически весь ЦК. Когда сели за большой круглый стол и получили по чашке чаю, Свердлов взглянул на Ленина и после его одобрительного кивка будничным голосом произнес:

– Товарищи! Ситуация на фронте вам всем хорошо известна. Немцы заняли позиции совсем недалеко от Петрограда. И в Финляндии положение тоже складывается неблагоприятное. Там уже группируются части из не принявших нашу власть бывших царских офицеров. Да и в Петрограде положение нельзя назвать спокойным – активизировались иностранная разведка и контрреволюционные элементы. Так, Феликс Эдмундович? Возможны любые провокации. Поэтому есть мнение перенести Совнарком, ВЦИК и другие центральные органы республики в Москву, прежнюю столицу нашего государства. Оттуда и Россией будет сподручнее заниматься. А то мы тут как-то на Питере и округе зациклились, а есть еще Поволжье, Урал, Сибирь, Дон… Там тоже революционный порядок наводить надо.

Хочу сразу предупредить, что до поры до времени оглашать это наше решение не стоит. Надо в деталях продумать план переезда, все подготовить, избежать провокаций, слухов и паники. Вот поэтому мы и собрались здесь узким составом. Какие будут соображения?

Все молча переглянулись – какие могут быть соображения, если в речи Свердлова «есть мнение» за несколько минут преобразилось в «наше решение»? Дальше стали обсуждать уже конкретные проблемы, шаги и меры. Здесь снова тон задал Свердлов. Он предложил устроить ВЦИК и Совнарком непосредственно в Кремле. Там же в подготовленных квартирах могли со временем разместиться и семьи членов ЦК. А пока для заселения руководящих работников могли подойти расположенные неподалеку комфортабельные гостиницы «Националь», «Метрополь» и ещё несколько.

А 24 февраля Свердлов, дабы исключить возможные покушения на представителей власти, выступил с инициативой сформировать при ВЦИК свой, особый Автобоевой отряд. Его задачей должна стать охрана Смольного, а затем и Кремля, сопровождение в поездках и обслуживание аппаратов Исполнительного комитета, Совнаркома и в ряде случаев ВЧК. Личный состав – шоферы и пулеметчики, в основном латыши, венгры и поляки. Кроме легковых ему придавались две бронемашины типа «остин», пара грузовиков «фиат» с установленными в кузовах спаренными пулеметами «максим». Командиром назначался личный шофер Свердлова товарищ Конопко, на своем броневике охранявший Смольный ещё в октябре.

Чтобы все окончательно поняли, что власть не колеблется и не шутит, намерена любыми средствами обеспечить порядок, в том числе и в момент переезда, решено было провести ряд громких публичных мероприятий.

Коллегия ВЧК под председательством Александровича впервые единогласно приняла жесткое решение: «Допросить Эболи, а потом расстрелять, широко распечатав об этом в газетах». Самому Дзержинскому, занятому в тот день в Смольном, этот убийца и грабитель, пыжившийся казаться аристократом, был неинтересен. Дело злодея было поручено двум надежным сотрудникам – опытному Дмитрию Евсееву и двадцатидвухлетнему недавнему прапорщику Ивану Полукарову, ставшему руководителем отдела по борьбе с контрреволюцией. А вслед за тем в газетах была напечатана еще одна информация от Всероссийской чрезвычайной комиссии, о совсем свежем событии:

«В ночь с 23-го на 24-е февраля н. ст. в гостиницу «Медведь» явилась группа вооруженных людей, назвавших отрядом Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

Во главе группы были В. А. Смирнов и казак Илларион Владимирович Заноза (он же гайдамак Сторогов), назвавшие себя Комиссарами Чрезвычайной Комиссии. Смирнов предъявил фальшивый ордер на право обыска. Забрав у посетителей 40 000 рублей, грабители удалились. Раньше Смирнов и Заноза сообщали Комиссии ценные сведения о контрреволюционном заговоре. Возможность и повод бывать в Комиссии они использовали для того, чтобы добыть фальшивый ордер на право обыска. Участие Смирнова и Занозы в налете на «Медведь» было установлено совершенно неопровержимыми данными. Доказано также участие Смирнова в ряде других налетов и грабежей. Занозу и Смирнова удалось задержать. При обыске у последнего найдено 69 000 рублей. По постановлению Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, погромами, саботажем и спекуляцией Смирнов и Заноза 28 февраля 1918 г. расстреляны».

Показательному расстрелу были подвергнуты ещё несколько налетчиков-матросов, раскрытых немецких шпионов и крупный фальшивомонетчик. Такой максимальной публичностью Дзержинский стремился приструнить преступников, а заодно и остановить череду стихийных расправ. Причем председатель ВЧК при каждом случае непременно подчеркивал, что речь идет исключительно об уголовных элементах, а вовсе не о политических противниках.

Однако, опираясь на воззвание «Социалистическое Отечество в опасности!», смертную казнь тут же начали самостоятельно применять и некоторые районные советы. Феликс был вынужден созвать специальное совещание представителей пролетарских дружин с целью разъяснения и координации их действий с ВЧК. Вдобавок ко всему и Комитет революционной обороны Петрограда, созданный Свердловым при начале немецкого наступления, также заявил в приказе за подписями Подвойского, Урицкого и Гусева об обязанности всех военных и гражданских пленных прибыть в течение 48 часов по демобилизации, иначе им, как шпионам, грозил расстрел. Нужно было как-то соединить все усилия. Возник проект создания при ВЧК оперативного штаба по охране Петрограда.

Мирный договор между Россией и странами Четверного союза был подписан 3 марта. Но необходима ещё ратификация на Всероссийском съезде Советов, и в тот же день незаменимый Свердлов, уже под охраной своих первых «автобоевиков», отправился в Москву переубеждать тамошних большевиков, а заодно на месте определиться с подготовкой переезда. Справился он, как всегда, точно и оперативно. Собравшиеся 6 марта на VII Чрезвычайный съезд РСДРП(б) делегаты большинством утвердили мирный договор. Доводы Ленина о том, что благо революции – высший закон, что нужно принять мир, который мы не в силах отклонить, обеспечить себе передышку, чтобы использовать ее для напряженной работы внутри страны, для создания армии, возымели действие. Было принято и новое название партии – «Российская коммунистическая партия (большевиков)».

Накануне съезда секретность с решения о переводе всей центральной власти в Москву была снята. Дзержинский сразу же направил туда двух сотрудников для поиска пригодного помещения и дал распоряжение готовиться к переезду. Всех маловажных арестованных решено было освободить. На Гороховой должна остаться Петроградская ЧК во главе с Моисеем Урицким. 5 марта в протокол коллегии записали: «Товарищу Другову поручить эвакуацию и дать ему для успешности выполнения диктаторские полномочия».

В последний день пребывания в городе на Неве ВЧК приняла решение о расстреле трех злостных бандитов: Раковского, Рожанского и Струнгиса. Они обвинялись в грабежах, изготовлении и распространении фальшивых денежных знаков, к тому же по подложным документам умудрились получить в Госбанке сумасшедшие деньги – около 800 тысяч рублей. При задержании они оказали ожесточенное сопротивление – был тяжело ранен чекист Иван Чугунихин. Дзержинский позаботился, чтобы пострадавшего определили в хорошую лечебницу, навестил и наградил именным маузером с надписью «За беспощадную борьбу с контрреволюцией».

Руководство ВЧК выехало в Москву 9 марта. Но часть сотрудников ещё оставалась в Петрограде, передавая имущество, дела и арестованных в ведение Петроградской ЧК. Задерживалось и бюро Шевары с прикрепленным к нему отрядом Полякова. Шевара в это время серьезно разрабатывал связи иностранных разведок с различными лицами в России, что пока делало необходимым его пребывание именно в Петрограде.

А день и час отбытия правительственных эшелонов сохранялись в строжайшей тайне. За организацию переезда и охрану, которую обеспечивали латышские стрелки и автобоевой отряд ВЦИК, отвечал лично Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. В руководстве железной дороги о времени и маршруте знали только два человека. С целью дезинформации «Известия» 10 марта назвали датой переезда правительства 11 марта. Но накануне вечером на Николаевский вокзал было подано два бывших царских состава, в которых разместили членов ВЦИК от разных партий и обслуживающий персонал. Для пущей веры по всем вагонам прошел будто бы тоже отъезжающий Свердлов, на самом деле незаметно покинувший состав прямо перед самым отправлением.

А вот основной, литерный поезд № 4001, сформированный из бронированных вагонов, отправился под усиленной охраной от захолустной грузовой платформы Цветочная площадка Путиловской ветки. Туда к десяти вечера прибыли на автомобиле Ленин с супругой, сестрой и Бонч-Бруевич. Как и все остальные, выезжали из квартир, не из Смольного, где погрузку некоторых вещей в автомобили объясняли отправкой на фронт и на всю ночь включили максимум освещения.

Глава 16

Конец московской анархии

Место на Поварской, которое подобрали для размещения ВЧК, Дзержинскому решительно не понравилось. И тем, что далековато от Кремля, практически у Кудринской площади. И тем, что это была типичная городская дворянская усадьба, не очень приспособленная для казенной службы.

Основной дом с колоннами расположен за воротами, в глубине двора. Его окаймляли по периметру двухэтажные флигели и одноэтажные хозяйственные постройки. Внутри главного корпуса – не кабинеты, а по большей части просторные залы, зеркала, спальни, рояль… Для расширяющегося штата и специфики оперативной работы ВЧК особняк был и маловат, и неудобен. Тем более что предстояло присоединение к центральному аппарату только ещё создающейся московской Комиссии. Все это и высказал председатель двум сотрудникам, посланным заранее подбирать помещение.

– Товарищ Дзержинский! Мы честно искали, но все более подходящие помещения уже заняты, – оправдывались они.

– И кем же? – сурово удивился Феликс. – Наркоматы же не могли нас опередить?

– По большей части разными московскими организациями и анархистами. А наркоматы сейчас тоже в таком же положении.

– Хорошо, давайте-ка вместе прокатимся. Садитесь в авто, и отсюда свернем налево, поближе к центру посмотрим, – скомандовал Дзержинский. – Кстати, а вот этот соседний особняк кто занимает?

– Там вполне безобидная организация, Феликс Эдмундович. Мы проверили. Одни женщины. Называется – комиссия «Молоко детям». Помогают продуктами бедным семьям.

– Это дело нужное, – согласился Дзержинский. – Уточните, может, чем-то стоит им помочь?

В начале улицы не мог не обратить на себя внимание большой, растянувшийся на полквартала, двухэтажный особняк сравнительно недавней постройки. Феликс попросил шофера остановиться и показал его сопровождающим.

– Сюда нас не пустили, – покаянно опустили глаза чекисты. – Тут обжились анархисты, называют себя «Независимые», Феликс Эдмундович. Только нас увидели, два «максима» выкатили.

– А соседний особняк?

– Тоже анархисты. Во главе какой-то член ВЦИК. И напротив дом они заняли.

Не найдя ничего на Поварской, начали объезжать другие соседние с Кремлем улицы. А из головы Феликса не выходил утренний телефонный звонок от Шевары. Не давала покоя фраза о каких-то только что обнаруженных его бюро крайне важных материалах, которые нельзя доверить телефонному аппарату и телеграфу, и он собирается лично привезти их в Москву Дзержинскому. Последние дни его сотрудники работали с дипломатическими представительствами, иностранной агентурой и их связями с различными партийными и советскими деятелями в Петрограде. И видимо, нарыли что-то серьёзное.

Поколесили изрядно – Арбат, Воздвиженка, Покровка, Дмитровка, Мясницкая, Софийская набережная… Везде одно и то же. Самые вместительные, удобно расположенные особняки заняты вооруженными анархистами всех мастей. Тут тебе и «Анархо-синдикалисты», и «Немедленные социалисты», и «Лава», и «Смерч», и «Ураган», и «Буревестник»…

Тормознули на Сивцевом Вражке, у бывшего особняка промышленника Рябушинского. «Там у них клуб», – пояснили сопровождающие, которые и впрямь неплохо ориентировались в обстановке и, видимо, упорно старались выполнить изначальный приказ, но просто не смогли.

– Клуб, значит? Что ж, давайте посмотрим, – решительно произнес Феликс и направился сквозь открытые ворота к особняку с колоннами. Сопровождающие на всякий случай расстегнули кобуры своих маузеров. Но эта предосторожность оказалась излишней.

Возле парадного входа в маленькой комнатке за большим столом в кресле сидел толстый, небритый и обрюзгший человек в распахнутом бушлате, сообщивший, что он тут комендант, «товарищ Онуфрий». Как тут же выяснилось, его кресло, с которого он так и не смог подняться, и стол оказались единственным сохранившимся в доме имуществом.

В большом зале, рядом с двумя гостиными прямо на полу, на подстилке из жидкой соломы, храпели два дежурных матроса с винтовками и наганами. Неподалеку на до черноты затоптанном, замусоренном и изгаженном паркете валялись пустая бутыль и грязные стаканы. Стены в лохмотьях дорогих обоев и потолок испещрены следами от пуль. Напротив окон чудом сохранились два дворянских портрета с вызвавшими естественный приступ классовой ненависти и потому простреленными глазами…

На Поварскую Феликс вернулся мрачным. При подъезде к воротам указал на здание, занятое комиссией «Молоко детям», и приказал на всякий случай поставить там своего часового.

Анархисты и в Петрограде надоели, но, судя по сегодняшним впечатлениям, здесь, в Москве, эти идейные отрицатели власти просто подмяли её под себя. Уже через час Дзержинский поехал и с негодованием заявил об этом в Моссовете. А в ответ увидел беспомощно разведенные руки, услышал, что и по бывшему купеческому клубу на Малой Дмитровке, который объявлен главным штабом анархистов, и по другим захваченным особнякам вопросы ставились не раз, но у них там пулеметы и даже горные орудия, и они плюют на все требования – ну не применять же силу к товарищам по революционной борьбе! Создавалось впечатление, что московским деятелям проще делить власть с анархистами, чем с однопартийцами, приехавшими из Петрограда и нарушившими привычный уже уклад.

В тот же день Дзержинский наряду с приказом продолжить поиск более удобного здания дал секретное поручение Полукарову оперативно выяснить все о местных анархистах, их организациях, деятельности и использовании захваченных особняков. Секретное потому, что некоторые чекисты, в том числе, например, и Другов, которому была поручена организация переезда, и член ВЦИК Ге-Гольдберг, тоже относились к анархистам, правда, к так называемым «идейным».

Но что такое «идейные»? Как верно писал Ильич в статье «Удержат ли большевики государственную власть?», «идеи становятся силой, когда они овладевают массами». ВЧК не борется с идеями. До той поры пока они не превращаются в силу, во вредную силу. Вырождающаяся стихийная анархия, похоже, именно ей и становится.

И среди прибывших на Всероссийский съезд Советов делегатов тоже были анархисты. А ещё всевозможные эсеры – левые, максималисты, центристы и ещё отдельно украинские, а ещё просто меньшевики, и меньшевики-объединенцы, меньшевики-интернационалисты, и, конечно, беспартийные…

Дзержинский прямо как в воду глядел, распорядившись поставить пост у здания комиссии «Молоко детям». Его попытались захватить прямо в день открытия съезда. Это были не просто анархисты, а партизанский отряд синдикалистов, прикативший вслед за правительством из Петрограда. Часовой смог только прибежать и сообщить о налете. Наглость была столь очевидна, что ВЧК даже не успела принять свои меры – перепугались уже сами московские анархисты и жестко приказали залетной «братве» освободить особняк.

В эти же дни произошло и ещё одно событие, заставившее понервничать председателя ВЧК. Переселился в Москву и бывший наркомвоенмор Павел Дыбенко со своим отрядом, дезертировавшим с фронта из-под Нарвы. Свердлов его тут же арестовал и даже поставил вопрос о расстреле. Приехавшие вместе с командиром балтийцы в ответ поймали и чуть было не расправились с председателем ВЦИК. Вовремя подоспела подмога.

21 марта на коллегии ВЧК пришлось рассмотреть вопрос «О покушении матросов на жизнь Свердлова». Но, учитывая прежние заслуги Дыбенко и просьбу самого Якова Михайловича, постановили: «Широко опубликовать об аресте Дыбенко, а тех, кто пытается освободить его до суда, считать врагами и изменниками народа». Матросов разоружили. А затем Ленин распорядился вовсе простить недавнего председателя Центробалта. Исключили из партии и отправили всех на фронт.

А на третий день бурного съезда Дзержинскому прямо в зал бывшего Дворянского собрания доставили странную телеграмму из Петрограда: «Шевара нас продал, факты налицо, жду экстренного разрешения принять самые суровые крайние меры, как к нему, так и к его приспешникам и старым охранникам… Он желает меня убить… Ваш Поляков».

Феликс поначалу принял это за пьяный бред подгулявшего матросика. Но тут же связался с Петроградской ЧК, нашёл Урицкого. Тот сказал, что ему об этом ничего не известно. Он примет меры. Отыщет этого Полякова, который в общем-то ему не подчиняется, и сообщит в Москву Дзержинскому.

Уже наутро выяснилось, что Поляков без всякой санкции по своему разумению взял и арестовал начальника КРБ и его сотрудников, сам по-быстрому провел какое-то «следствие», но главное, что Шевара уже вчера был застрелен якобы при попытке к бегству. Эта весть привела спокойного Дзержинского в негодование. Кто такой Поляков?! Попадись он ему сейчас! Шевара буквально накануне дал понять, что располагает какими-то крайне важными материалами, и сразу был уничтожен. Не очень похоже на совпадение…

Какое имел право этот недавно присланный командир отряда матросов вершить правосудие над сотрудниками ВЧК?! Это что, тоже анархия?

Но нет, Поляков – не анархист, а левый эсер. И прислан в ВЧК не кем-нибудь, а Свердловым. Просто прикомандирован. Его отряд по-прежнему числится за Наркоматом военных дел. Нет, это вовсе не случайность. Урицкий подчеркнул, что Поляков без малейшего раскаяния гордо заявил ему, что раскрыл и «придушил гидру контрреволюции, пробравшуюся в ВЧК». Сказал, что сам по приезде в Москву доложит всё Дзержинскому.

Но сразу по прибытии отряд Полякова проявил свой нрав так, что пришлось докладывать о его бесчинствах на коллегии. Одного матроса пьяным задержала милиция, а второй был арестован за стрельбу на улице и ранение извозчика. Может, нечто подобное было и в Петрограде? Поляков заметал следы и убрал Шевару? Но нет, о подобных происшествиях знал бы Урицкий.

Коллегия постановила: «Отряд расформировать, поручить Секретариату совместно с товарищами Черновым и Евсеевым произвести строжайшую выборку из людей отряда; непригодных удалить, виновных и преступных предать суду, остальных причислить к общему отряду Комиссии, причем состоявших в отряде Полякова не назначать в качестве разведчиков». Однако у самого Полякова нашлись защитники.

Вот когда пригодился стоявший в соседнем зале запыленный рояль. Первые ноты зазвучали робко и тихо. То ли утратили былую беглость и уверенность давно не касавшиеся клавиш пальцы Феликса, то ли сам инструмент, очнувшись от долгой медвежьей спячки, удивленно реагировал на нежданные прикосновения. Но уже через минуту мелодия Огинского окрепла и взвилась под своды зала. В приоткрытых дверях с умилением замер «господин курьер» Сорокин.

Но музыкальная пауза продлилась недолго. В зал забежал дежурный и сообщил о вооруженном нападении на чекистов.

Выяснилось, что группа сотрудников, с целью проверки зашедшая в чайную под названием «Отрада», тут же попала под обстрел. Один из них был убит. Сопротивление было подавлено. Задержанный на месте владелец чайной Мгалоблишвили оправдывался, что якобы ждал прихода бандитов, за которых и принял чекистский отряд. При этом глаза его все время бегали, руки дрожали. Так же неубедительны были и объяснения двух стрелявших Гигашвили и Джакидзе, а при обыске в чайной был обнаружен значительный арсенал оружия. Следствие быстро выявило и факты вымогательства, торговли спиртом, кокаином, опием и оружием, причем ещё недавно принадлежащим государству.

Это уже была не «Отрада», а «отряда», точнее банда, шесть человек из которой коллегия ВЧК приговорила к расстрелу. Кроме Гигашвили и Джакидзе это были заведующий Штабом по сформированию маршевых отрядов Красной армии Яковлев, его помощник Герасимов, писарь того же штаба Абрамов и служащий меблированных комнат Федотов. Все их имущество и деньги были реквизированы. После дополнительной проверки еще несколько человек было арестовано за спекуляцию, из Москвы этапом высланы на родину ещё некоторые из грузин – владельцев питейных заведений, возбуждено дело против всего Штаба по сформированию маршевых отрядов.

По ходу выяснилось и происхождение опия. Дзержинский уже не удивился – след опять привел к анархистам. Оказалось, запасы наркотика были конфискованы у товарищества «Кавказ и Меркурий» по подложному ордеру Моссовета отрядом во главе с членом ВЦИК Горбовым. Они обещали его сжечь, а на самом деле стали активно распродавать. При этом не только сами грабили, но и подначивали население, внушали мысль, что большевики их обманывают, говорят о равенстве, а забирают все себе, а вот мы, анархисты, с вами делимся.

Эту «песенку» Дзержинский слышал и в Петрограде при ликвидации пьяных погромов. Невзирая на его членство во ВЦИК, он отдал приказ арестовать Горбова, у которого были обнаружены золотые изделия и деньги. Однако за него тут же, прямо на коллегии ВЧК, вступился другой анархист и член ВЦИК Ге-Гольдберг, заявив, что Горбов плоть от плоти из рабочих, страдал за революцию, побывал в ссылке, пользуется авторитетом в среде анархистов и потому его следует немедленно освободить.

Одновременно Полукаров доложил о собранном по заданию Дзержинского материале. Коротко и обстоятельно:

– Анархистов в Москве где-то около двух тысяч человек. Точную цифру установить невозможно. К ним причисляют себя многие откровенно криминальные и морально разложившиеся элементы. Большинство входит в «Совет Московской федерации анархистских групп» (МФАГ), который возглавляют граждане Черный, Крупенин, Бармаш и Гордин. Они проводят свои облавы, реквизиции имущества. У них есть собственная вооруженная организация под названием «Черная гвардия». Прием в эту «Черную гвардию» производится в помещении Доме Анархии, где у них штаб, ежедневно с 10 до 14 часов. Наш агент побывал там и услышал от вербовщиков, что большевистская власть качается и уже совсем скоро они, анархисты, будут править во всей стране.

– Иван Николаевич, вам удалось выяснить структуру и местоположения их отрядов? – уточнил Дзержинский.

– Так точно, Феликс Эдмундович. Федерация объединяет порядка сорока различных групп. Удалось установить их адреса и названия – «Авангард», «Автономия», «Анархо-синдикалисты», «Борцы», «Буревестник», «Буря», «Братство», «Граком», «Коммуна», «Лава», «Лесма», «Независимые», «Немедленные социалисты», «Смерч», «Студенческая группа», «Ураган»… Есть и отряды, прибывшие из других губерний и самовольно обосновавшиеся в городе. Всего ими захвачено по меньшей мере 26 особняков, из которых куда-то вывезены и частично распроданы бывшие там ценности. Практически все захваченное находится в центральных районах города.

– А что сейчас творится в этих особняках? – коротко уточнил Дзержинский.

– Ну, там они ночуют, проводят свои сходки, а чаще просто пьянки, хранят оружие и награбленное, приводят проституток, Феликс Эдмундович. Публика там пестрая. Они сознательно срослись с преступностью и этого не скрывают. Я специально захватил одну из их газет. Вот посмотрите, что она пишет в статье «Преступность и анархия»: «У нас с внешней стороны одна цель: мы разрушаем современное общество и они разрушают… Мы приветствуем всякое разрушение, всякий удар, наносимый нашему врагу. Разите его, доконайте его – вот голоса поощрения, издаваемые нами при всяком покушении, при всяком посягательстве на современное общество».

– Феликс Эдмундович, – решительно вступил руководивший Информационным отделом Петерс, – считаю, что мириться с подобным нельзя. Необходимо принять меры и к отмене существующего порядка, по которому газеты можно закрывать только по постановлению ревтрибунала.

Его поддержал Александрович, предложивший войти в Совнарком с предложением передать в руки ВЧК дело борьбы с контрреволюционной печатью.

Дзержинский согласился, но предложил вернуться к анархистам.

– По предварительным сведениям, – продолжил Полукаров, – в главном доме, бывшем купеческом клубе, кроме анархистов и уголовных элементов часто собираются и офицеры, савинковцы из «Союза защиты родины и свободы».

– Мы уже не раз предупреждали руководство анархистов о необходимости чистки своих рядов. Предлагали им самим отделить борцов за идею от борцов за грабёж, борцов против народа, – подвел итог Дзержинский. – Но, видимо, это не действует. Нужны более радикальные и неотложные меры по очищению города. И в первую очередь надо ставить вопрос о разоружении всей этой «Черной гвардии» и других отрядов во всех незаконно захваченных особняках.

Коллегия большинством голосов поддержала предложение председателя и постановила «ходатайство Ге отклонить ввиду явно уличающих данных против Горбова как корыстного участника в вывозе со спекулятивными целями опиума со склада «Кавказ и Меркурий». Для предупреждения попыток к освобождению перевести Горбова под стражу в Кремль. Материал по его делу передать в Информационный отдел для самого широкого опубликования».

А вскоре пришлось разбираться и с криминальными поступками самого Ге, предложить ВЦИК поставить вопрос об исключении фракции анархистов из своего состава, принять меры к аресту и преданию лиц, входящих в группу Ге, революционному суду.

Однако миролюбивому Московскому совету необходимость принимаемых мер Дзержинскому пришлось доказывать долго и упорно, с неопровержимыми и очевидными фактами на руках. А факты множились: откровенно распоясавшиеся анархисты почти каждый день продолжали захватывать особняки, устраивать облавы, грабить мирных жителей, угнали и не вернули автомобиль представителя американского Красного Креста Роббинса, прямо в гараже Совнаркома пытались захватить автомашину, закрепленную за Лениным.

В первый день апреля полсотни вооруженных анархистов вознамерились захапать ещё один особняк – на 1-й Мещанской улице. Уже начали расхищать имущество, но после кратковременной и беспорядочной ответной стрельбы были выкинуты ротой Финляндского полка и 16-го летучего отряда.

И вот в такое время Феликс получает собственноручную записку Ленина:

«Поручаю Вам арестовать немедленно (обыскать и отобрать все бумаги равным образом) Спиро, делегата от Черноморского Центрофлота и от Таврического ЦИК, по обвинению в преступлении по должности. Предс. СНК В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН)».

Владимира Бернгардовича Спиро Дзержинский, конечно, знал. Сам Ленин ещё недавно называл его в тройке наиболее ярких членов партии левых эсеров. В ноябре прошлого года он стал заведующим Финансовым отделом ВЦИК, но, видимо, как-то не сработался со Свердловым, уехал на юг и стал там главным комиссаром Черноморского флота, а сейчас делегатом съезда.

Когда его доставили в кабинет на Поварской, он, прямо глядя в глаза Феликса, сказал:

– Ну вы же сами понимаете, что, кроме выступлений против подписания этого поганого мира, мне инкриминировать нечего. Вы ведь, Феликс Эдмундович, тоже, кажется, не были в числе его сторонников. Ни Черноморский флот, ни Крым сдаваться германцам не хотят. А я Ульянову нужен здесь под арестом, пока идет съезд.

Ответить Дзержинскому было нечего. Он сам понимал, что, как широко её ни трактуй, формулировка «преступление по должности» все равно требует конкретных доказательств. Ему уже доложили, что Спиро серьёзно болен туберкулезом. Кто-кто, а Феликс знал, что это такое, попытался было ходатайствовать, но безрезультатно. Все, что мог, – это приказать позаботиться об условиях содержания и заняться другими срочными делами.

Из Сокольнического района поступила жалоба о якобы производимых некоторыми членами ВЧК спекулятивных операциях с сахаром. Кому тут поручишь? Пришлось лично, даже без уведомления комиссии, принять меры к срочному и секретному расследованию. В результате были выяснены действительные виновники, ничего общего с чекистами не имеющие.

Тем не менее Дзержинский понимал, что в повседневной деятельности Чрезвычайной комиссии не хватает четких, выверенных нормативных документов и вновь вернулся к давно задуманным и даже набросанным вчерне проектам инструкций. Они лежали на столе, затем из-за нехватки времени перекочевали в ящик. Он снова достал их и начал перечитывать:

«Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовало добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача, пользуясь этим злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость – пятно, которое ложится на эту власть…»

Хотелось добиться не просто жесткой командности, хотелось, чтобы люди не просто по-солдафонски, ничуть не задумываясь, ответили «так точно!», а восприняли его слова со всей революционной сознательностью и ответственностью, что называется, и умом, и сердцем. Конечно, проще написать по пунктам:

1. Оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность.

2. Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.

3. Ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда.

4. Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы.

Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до трех месяцев, удалению из Комиссии и высылке из Москвы».

Надо попробовать совместить и то и другое…

Но работу над текстом прервало очередное дерзкое преступление. Под видом чекистов, с подложным ордером полтора десятка вооруженных анархистов предприняли попытку ограбления дома на Космодамианской набережной. Они нагло, с устрашающей стрельбой врывались в квартиры испуганных жителей. Двум прибывшим из Пятницкого комиссариата милиционерам пришлось вступить в неравный бой и вызвать подмогу. Ограбление удалось сорвать, жильцы остались невредимыми, но оба милиционера погибли.

Это уже совсем переполнило чашу терпения. Тактика анархистов давно известна – им главное постоянная, непрекращающаяся борьба. За что? Да за любой пустяк. Дзержинский решил создать специальный штаб. Вызвал к себе коменданта Кремля Малькова, у которого ещё со времен Петроградского ВРК был опыт подобных операций. Они вместе с командиром полка латышских стрелков Берзиным и комиссаром Озолом составили четкий и подробный план. За несколько дней было дополнительно изучено расположение особняков, занятых анархистами, обследованы подходы к ним, маршруты возможного отступления, произведен внешний осмотр зданий. Но сил не хватало.

Удалось узнать, что в Москву только что прибыл откомандированный из Гельсингфорса Красный советский Финляндский отряд под начальством члена ВЦИК левого эсера Попова. Дзержинский написал ходатайство на командующего округом: «Просим Вас названный отряд откомандировать в полное наше распоряжение, дабы не пользовались силами его для других целей».

К ночи 12 апреля операция по ликвидации «Черной гвардии» была окончательно подготовлена. Все особняки анархистов одновременно были окружены. Им за подписью Дзержинского был направлен ультиматум:

«Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией предлагает вам в течение пяти минут сдать все имеющееся у вас оружие, в противном случае с вами будет поступлено, как с врагами Советской власти».

Штаб «Черной гвардии» на Малой Дмитровке поначалу оказал яростное сопротивление, открыв беспорядочный огонь из пулеметов и даже горного орудия. Но после нескольких ответных артиллерийских выстрелов анархисты бежали. В доме был найден большой арсенал и склады драгоценностей, вина, продуктов.

В «Доме независимых» на Поварской пришлось взорвать ворота, после чего оборонявшиеся также сложили оружие. Когда вошли, обнаружили следы свежего бурного застолья. Здесь и там виднелись пустые бутылки с отбитыми горлышками из-под водки, дорогих вин, коньяка. Под ногами хрустело стекло. По роскошному паркетному полу расплывались вонючие, омерзительные лужи. На столах и прямо на полу валялись разные объедки, обглоданные кости, пустые банки из-под консервов вперемешку с грязными, засаленными игральными картами. Обивка на мебели была распорота и изорвана в клочья, как и дорогие обои. В одной из комнат на сдвинутых столах громоздилась целая куча награбленных ценностей – золотых часов, ожерелий, портсигаров, колец, сережек, пачки денег. За что боролись?

Упорное сопротивление оказали анархисты из группы «Братство» в доме на Донской улице в Замоскворечье, сложившие оружие только в середине дня. Там тоже пришлось применить артиллерию.

Остальные особняки сдавались после нескольких выстрелов, а то и вовсе без оных. Словом, в течение одной ночи «черная власть» в Москве была ликвидирована, около шестисот человек арестовано. Идейных, как и ожидалось, среди них было мало, а вот людей с уголовным прошлым, завзятых налетчиков и убийц, которых опознали граждане, и бывших офицеров довольно много. Десятки из сопротивлявшихся были убиты и ранены. Не обошлось без жертв и среди красногвардейцев. Легкое ранение в руку получил и непосредственно руководивший штурмами Дзержинский.

О событиях этой ночи разнеслось немало враждебных слухов, которые подхватила, а то и инициировала меньшевистская и эсеровская печать. Их стоило спокойно опровергнуть. Дзержинский пригласил к себе журналиста газеты «Известия» и с самого начала твердо заявил:

– Мы ни в коем случае не имели в виду и не желали вести борьбу с идейными анархистами. И в настоящее время всех идейных анархистов, задержанных в ночь на 12 апреля, мы освобождаем, и если, быть может, некоторые из них будут привлечены к ответственности, то только за прикрытие преступлений, совершенных уголовными элементами, проникшими в анархические организации. Идейных анархистов среди лиц, задержанных нами, очень мало, среди сотен – единицы. А остальные о Кропоткине и Бакунине слыхом не слыхивали.

Подождав, пока интервьюер аккуратно запишет сказанное, Дзержинский не торопясь, размеренно, словно диктуя, продолжил:

– Но мы имеем сведения, что вожди контрреволюции хотят воспользоваться преступными элементами, сгруппировавшимися вокруг групп Федерации, для выступлений против советской власти. Подтверждением этого являются даже мотивы, которыми руководились анархические группы при выборе особняков. Они занимали стратегические пункты – как раз против наиболее важных советских учреждений. Поэтому мы имели основание предполагать, что этими якобы анархическими организациями руководит опытная рука контрреволюции. В инструкциях точно указано, в каком именно районе следует занимать особняки. Подобные инструкции были отпечатаны во многих экземплярах и найдены у многих лиц. Вот полюбуйтесь…

Чтобы не быть голословным, Феликс протянул руку за одной из бумаг и едва удержался, чтобы не скривиться от боли. Только прищурился. Но это было не так заметно. Не привык ещё. Рана была не глубока, но покой все же требовала. Воспользовался другой рукой и зачитал:

«1. Найти особняки в районе Мясницкой улицы и переулков Гудовского, Малого или Большого Харитоньевского.

2. Найти особняк в районе Неглинного проезда, против Государственного Банка.

3. Моховая улица, № 6. Тут пометка – разузнать все насчет дома.

4. Пречистенская набережная, особняк найти напротив А.Д.».

И, заметьте, тут даже пририсованы пушки. Другие адреса тоже снабжены характерными комментариями. Вот смотрите – «Охраны в доме нет», «охраны нет», «охрана есть немногочисленная». Это что? Это зачем? В помещении одной из групп обнаружено предписание сменить местопребывание и найти особняк, который бы находился на углу улицы, чтобы обладать лучшим стратегическим положением.

Да что там! В ту же ночь, когда мы проводили свою операцию, группа анархистов заняла ещё один особняк, а на протест хозяев, требующих разрешение от советской власти, ими было отвечено, что советская власть еле дышит. Вот и пришлось нам дыхнуть посильней! Нужны ещё доказательства? Они есть. Мы будем продолжать с должной энергией довершение начатого дела по очищению города от преступных элементов. Пусть никто не сомневается!

– Феликс Эдмундович! А что бы вы могли ответить на публикацию газеты «Вперед» о том, будто бы арестованные, числящиеся за Чрезвычайной комиссией, содержатся в ужасных условиях, в подвале, и испытывают грубое обращение?

– Ну, за нами числится в настоящее время не 126, как указано в газете «Вперед», а всего 66 человек, и сидят они не в подвале, а в сухом хорошем помещении. Поверьте, я за свою жизнь научился неплохо это отличать. Большинство уже отпустили, многих поместили не к нам, а в уголовно-разыскную милицию на Знаменке и на гауптвахту Кремля. Следствием выяснено, что 70 человек были ранее уголовными каторжанами, судившимися неоднократно за грабежи и убийства, и несколько десятков белогвардейцев. Все допрошены и всем предъявлено обвинение. Некоторые уже опознаны лицами, потерпевшими от ограблений. Между прочим, один пострадавший артельщик узнал преступника, ограбившего его на триста тысяч рублей.

Проводив журналиста, Дзержинский снял телефонную трубку и попросил соединить с Совнаркомом, с Бонч-Бруевичем:

– Владимир Дмитриевич, приветствую! Вы интересовались делом американского подданного Бари? Он обвиняется в финансировании целого отряда ударников, отправляющихся на Дон к Каледину и Корнилову. Ну почти так же, как «Союз земельных собственников» Родзянко… Тут тоже крупные суммы денег. Да. Это первое. А ещё хранение оружия без разрешения и несдача его властям. А также покупка и хранение подложных документов. По этому же делу проходят несколько бывших офицеров и графиня Ланская… Да, я сегодня же пришлю официальный ответ… Конечно, всё доказано. Готовим к передаче в трибунал.

Глава 17

ВЧК вместо «Якоря»

Войдя в зал заседаний коллегии, Феликс удовлетворенно осмотрелся. Светло, просторно. Никому, как прежде, не надо пристраиваться где-то с краю, на стульчиках. Все поместились за одним большим столом.

Перед каждым лежал блокнот. Дзержинский просил сотрудников вести регулярные рабочие записи, своеобразный дневник для записи поручений, текущих и завершенных дел. Он к этому пришел давно: бумага надежно хранит, ничего не теряет, можно проанализировать логику, связь событий, фактов и четче планировать будущее. Не сразу, но оценили. А теперь это вошло в привычку.

Трёхэтажный особняк, прежде принадлежавший страховому обществу «Якорь», на углу Большой Лубянки и Варсонофьевского переулка, куда перебралась ВЧК, был куда удобнее прежнего по многим причинам. Красивый и сам по себе, он привлек внимание Дзержинского, конечно же, не лепниной, пилястрами и медальонами, а расположением, размерами и планировкой – и руководство, и следователи, и оперативные сотрудники, все отделы и службы получили теперь нормальные помещения. И есть где собраться увеличившейся коллегии. На нижнем этаже пока наскоро оборудовали камеры для задержанных. Чуть дальше по переулку в этом же здании расположился гараж.

Здание страхового общества «Якорь».

[Из открытых источников]

Феликс только что вернулся из Петрограда и решил не откладывая доложить товарищам о результатах работы Ликвидационной комиссии, выявленных недостатках и состоянии дел принявшей их эстафету местной Чрезвычайной комиссии. Тем более что накануне в Совнаркоме пришлось выслушать очередные нарекания. Прямо с этого, пожалуй, и стоит начать:

– Надо ли кому-то в этом зале пояснять, что задача переезда любой работающей государственной структуры даже из одного здания в другое решается совсем не просто. Так что ж говорить о перемещении из города в город? В новую обстановку? Мы с вами не имели права прерывать никаких начатых дел и не снижали, а скорее наращивали ритм и слаженность работы. Некоторые издержки были и есть. Мы с революционной принципиальностью их не скрываем и не замалчиваем. Но ложные обвинения тоже принять не готовы. Например, о содержании в Петрограде под арестом до сих пор еще не допрошенных граждан.

Мы выяснили, что касаются они не столько ВЧК, сколько комиссии Урицкого. Причем в ходе разбирательства всплыли странные факты освобождения Петроградской комиссией преимущественно лиц состоятельных, в то время как бедняки сидели под арестом. И только с приездом Ликвидкомиссии освобождено было около тридцати из них.

Другое обвинение, возводимое на ВЧК, что она занималась и вела дела маловажные и как бы «негромкие», объясняется исключительно различием в тактике и способах борьбы с преступностью. В то время как комиссия Урицкого едва ли не намеренно допускала сначала совершаться преступлениям, а после чего уже проявляла активность. ВЧК ставила всегда, как ставит и теперь, своей целью предупреждение преступления. Это, разумеется, в смысле внешнего эффекта производит меньше впечатления, но, по существу, дает несравненно большие результаты.

Единственным более или менее основательным укором ВЧК может быть признано некоторое несовершенство в техническом смысле построения обвинений и в самом учете обвиняемых. Это объясняется недостатком юридических познаний работников комиссии. В этой связи предлагаю привлечь в ВЧК опытного юрисконсульта из лиц, вполне пользующихся нашим доверием. А пока надо подготовить циркуляр во все отделы: всем следователям о каждом арестованном составлять постановление с формулировкой обвинения. Копия непременно должна быть в тюрьме. Причем с подпиской арестованного, что ему прочитано.

Затем Дзержинский предоставил слово Ивану Полукарову, доложившему, что работа Контрреволюционного отдела идет по двум направлениям: борьба с внутренними и внешними врагами. По первому – поступают сведения с мест, что при участии разложившихся военных отрядов, а также отрядов охраны железных дорог происходит организация пьяных бунтов и погромных выступлений. По второму – стало известно о концентрации контрреволюционных сил около немецкого посла Мирбаха. Приходится сознаться, что для наблюдения и разведки за контрреволюцией, надвигающейся извне, нет соответствующего аппарата. Необходимо произвести коренную ломку всей организации разведки по специальностям и улучшение следственного аппарата.

Выслушав Полукарова и согласившись с тем, что кадровый состав пока не позволяет наладить работу по всем направлениям и на высоком уровне, Дзержинский предложил для начала сосредоточить борьбу с контрреволюцией, главным образом идущей со стороны Германии, и во вторую очередь с союзнической. Завершая заседание, подчеркнул:

– Контрразведка должна быть сосредоточена целиком в руках ВЧК. Везде и всюду, где только представляется возможность, делать доклады для привлечения широких масс к деятельности комиссии. И ещё, товарищи, теперь уже можно объявить, что как раз сегодня, основываясь на нашем опыте, операцию по разоружению анархистов проводит и Петроградская ЧК. Попрошу всех быть готовыми, что кто-то из этой братии метнется сюда.

По окончании коллегии Дзержинский вернулся в свой кабинет, с легкой тоской взглянул на ширму в углу, за которой расположил свою походную кровать – ни в Петрограде, ни в поезде выспаться не удалось. К сестре Ядвиге в Успенский переулок и на Петровку, где на фамилию Доманский было ему выделено жильё, он не заезжал уже недели две. И сегодня тоже не получится.

Феликс подошел к окну, отодвинул тяжелые шторы. Окна в новом кабинете ему нравились – удобные, большие. Смотрел он в них редко, зато можно было долго работать при естественном свете. А затемно он плотно закрывал их, чтобы не привлекать внимания прохожих.

День сегодня был солнечным. Вздохнул и вызвал секретаря следственной части Левитана. Вытащил из портфеля и дал ему лист бумаги из той кипы, что привез из Петрограда:

– У одного из прежде арестованных и уже освобожденных некоего Зомера Деляфар и Гольперштейн изъяли паспорт и чековую книжку. Сказали, что взяли с собой в Москву по ошибке, обещав вернуть. Но до сих пор не вернули. Пусть они немедленно дадут мне справку по этому поводу.

Следующим был новый управляющий делами Пятницкий. Его Дзержинский попросил подготовить обращение в Президиум ВЦИК о крайней необходимости пополнения состава ВЧК из числа наиболее проверенных, идейных и ответственных товарищей – «Критиковать и разбирать жалобы да доносы легко, а помочь?».

Вон Моссовет всё никак не успокоится после операции с анархистами, а преступность-то как раз заметно успокоилась, о чем свидетельствуют ежедневные сводки. Но теперь депутаты просят подробно ставить их в известность о планируемых облавах и непременно проводить их с участием своих представителей. «Ну да, ну да, сначала с трибуны расскажем, кого, как, когда и где ловить собираемся, а потом уж, помолясь, и отправимся. И вместо маузера будем удочку с собой брать…»

Феликс давно не писал жене. Не раз собирался, но обстоятельства, а порой и настроение никак не давали. Может быть, сейчас удастся выбрать несколько минут.

«Дорогая моя!

Я нахожусь в самом огне борьбы. Жизнь солдата, у которого нет отдыха, ибо нужно спасать наш дом. Некогда думать о своих и себе. Работа и борьба адская. Но сердце мое в этой борьбе осталось живым, тем же самым, каким было и раньше. Все мое время – это одно непрерывное действие… Мысль моя заставляет меня быть беспощадном, и во мне твердая воля идти за мыслью до конца…

Кольцо врагов сжимает нас все сильнее и сильнее, приближаясь к сердцу… Каждый день заставляет нас прибегать ко все более решительным мерам. Сейчас предстал перед нами величайший наш враг – настоящий голод. Для того чтобы получить хлеб, надо его отнять у тех, у кого он имеется, и передать тем, у которых его нет. Гражданская война должна разгореться до небывалых размеров. Я выдвинут на пост передовой линии огня, и моя воля – бороться и смотреть открытыми глазами на всю опасность грозного положения и самому быть беспощадным…»

Остановился. Перечитал. Как-то уж очень митингово получалось. Но теперь именно такой строй, такие слова привычно выдаёт его рассудок. А привычка, как говорят англичане, вторая натура. И потом Зося и сама революционерка, пусть не видит всего этого, но почувствует, поймёт.

В дверь постучали. По неизменной деликатности всегда можно было угадать Сорокина. Дзержинский взял его и его дочерей с собой в Москву. И ни разу не раскаялся.

– Господин председатель! К вам Беленький с новым шофером.

– Попросите подождать одну минуту, Григорий Кириллович.

Ну вот и пора заканчивать послание:

«Физически я устал, но держусь нервами, и чуждо мне уныние. Почти совсем не выхожу из моего кабинета – здесь работаю, тут же в углу, за ширмой, стоит моя кровать. В Москве я нахожусь уже несколько месяцев. Адрес мой: Б. Лубянка, 11.

Быть может, ты найдешь оказию, чтобы написать мне о себе и Ясике».

– Разрешите, Феликс Эдмундович? – Абрам Беленький ввел в кабинет молодого худенького паренька в кожаной куртке.

– Нам на «паккард» из автобоевого отряда порекомендовали водителя.

Дзержинский встал, вышел из-за стола, внимательно взглянул в глаза и протянул руку:

– Здравствуйте! Как вас зовут?

– Сергей Тихомолов, – по-военному отчеканил и вытянулся юноша.

– А я Дзержинский. Откуда вы родом, товарищ Тихомолов?

– С Волги.

– Это хорошо. Работа у нас тут бурлацкая, в три смены, – улыбнулся Феликс. – Вам придется не только меня, но и других руководителей возить. Так что подберите себе помощников. О жилье позаботится Абрам Яковлевич. Он и продовольственную карточку выдаст. Сто граммов хлеба в сутки, ну и обед с кониной, так, товарищ Беленький?

Работы было действительно много. Сотрудники видели, как живет своим делом председатель, как настойчиво и скрупулезно изучает дела, готовит операции, и старались подражать. Получалось не всегда. Но Дзержинский был спокоен и терпелив в отношениях.

Больше всего раздражали Феликса не неудачи, не неумелость. И даже не то, что за действиями ВЧК по тем или иным причинам придирчиво наблюдают не только враги. А то, что в атмосфере, когда он вынужден там и сям оправдываться, будто не одно дело делаем, некоторые сотрудники своим поведением откровенно дискредитируют комиссию. Сочли, что кожанка и маузер являются мандатом на вседозволенность. Причем их начальники стараются либо не замечать эти поступки, либо покрывать, либо оправдывать нервными срывами от напряженной и опасной работы. И до Дзержинского эта негативная информация должна порой доходить окольными путями. А ему уже ничего не остается, как тратить время на такие записки, как сегодня:

«Заведующему Спекулятивным отделом ВЧК.

Пузыревский третьего дня и вчера напился до того, что проделал ряд безобразий, компрометирующих нашу комиссию. Стрелял в гостинице, а затем болтал всевозможные глупости, свидетельствующие о том, что этот человек с нами ничего общего не имеет. Кроме того, вчера напился при исполнении обязанностей, захватил автомобиль председателя больничных касс, сказав ему, что он член нашей комиссии и т. д. Прошу его немедленно уволить, отобрав у него все удостоверения, и уведомить меня».

Следствие по делу анархистов подтвердило их связи с крупной контрреволюционной организацией «Союз защиты родины и свободы», которую возглавляет Борис Савинков, когда-то один из самых успешных эсеров-боевиков. Личность, несомненно, яркая и в определенных кругах популярная, если не сказать, легендарная. Его дерзкие теракты, не менее дерзкие побеги были известны всем революционерам. Отметился он и на литературном поприще.

Вернувшись из эмиграции, Савинков активно поддержал Керенского, стал управляющим военного министерства и товарищем министра. Обладая диктаторскими амбициями, волевым характером, решительностью и целеустремленностью пользовался почти неограниченной властью. При наступлении Корнилова был назначен военным губернатором Петрограда и исполняющим обязанности командующего войсками округа. Но затем из-за несогласия с нерешительностью Временного правительства подал в отставку.

А теперь, судя по разведданным, он хотел создать не партию, а мощную, разветвленную организацию, в которую могли бы войти все, кроме большевиков, – от крайних монархистов до левых социал-демократов. Главное, что должно их объединить, – стремление сбросить нынешнюю власть.

Борис Савинков. 1917 г.

[Из открытых источников]

Дзержинский о Савинкове был наслышан давно. Их первые аресты состоялись в Польше практически неподалёку и почти в одно время. Но с тех пор много воды утекло. Он понимал, что это серьезный, умный и отважный противник, жаждущий реванша, к тому же опытный и умелый конспиратор. Нельзя недооценивать ни его авторитет, ни его связи, ни его способности организатора, ни приверженности к радикальным мерам.

Разведчики сообщили, что после разгрома анархистов в угловом доме по Молочному переулку заработала странная частная лечебница, судя по всему, специализирующаяся «исключительно на офицерских болезнях». Первый сигнал был получен от бдительного рабочего завода «Каучук» Нифонова, зашедшего за медицинской помощью и заметившего, что там что-то не так. Установили наблюдение. И действительно, пациенты в основном с явной военной выправкой. Двери в лечебницу в течение дня постоянно заперты. На звонок отзывается дюжий молодец с вопросом: «К какому врачу пришли?» Агент Петерса пришел под видом больного и, пока ожидал врача, слышал одни и те же постоянно повторяющиеся фразы у дверей. На вопрос «Вы к доктору?» следовал ответ: «Да, меня прислал доктор Попов». – «Вам прописали массаж? – «Нет, электризацию»… Проследили, узнали адреса и личности этих регулярно «электризуемых».

А через два дня Петерс доложил, что сестра милосердия Мариинской больницы со слов знакомого юнкера рассказала о готовящемся в Москве вооруженном восстании. Юнкера взяли. Он назвал десяток фамилий. Организовали слежку ещё по нескольким адресам. Наконец, когда собранного материала было достаточно для проведения операции, в ночь на 29 мая чекистами были проведены аресты, изъяты печать и документы «Союза защиты», записные книжки с десятками адресов и телефонов, причем не только в Москве, но и других городах. В одной только квартире дома № 3 по Малому Левшинскому переулку было задержано тринадцать членов организации. Многих нашли в гостиницах.

Из документов и первых же допросов выяснилось, что только боевая группа в Москве составляла около четырехсот человек. А всего членов было за тысячу. У них были свои люди во многих воинских частях и советских органах. И конспирация была поставлена действительно неплохо. Сам Савинков наблюдение заметил, поэтому в Молочном практически никого задержать уже не удалось, все успели исчезнуть. Но узнали и его место пребывания. Действовать надо было срочно. Петерс взял с собой несколько сотрудников и десяток вооруженных матросов из отряда Попова.

Через час вернулся злой как черт. На вопрос Дзержинского о Савинкове с досадой махнул рукой:

– Упустили! По-дурацки упустили этого артиста.

– То есть? – нахмурился Дзержинский.

– Ну мы же квартиру-то не знали. Только дом. А там семь этажей. Я трех матросов в подъезде оставил, приказал никого не выпускать, а сам с остальными решил с верхнего этажа начать, чтобы они чердаками не ушли. Жильцов оказалось мало. Мы минут за двадцать управились. Нигде никого подозрительного. Только в одной из квартир на втором этаже на столе две тарелки с ещё теплой едой и какие-то странные вещи…

– Ну и что?

– Спускаюсь вниз к матросикам: «Никого не выпускали?» – «Нет, – говорят, – только ваши двое на Лубянку поехали». – «Какие наши?! Как поехали?»

Отвечают: «Двое в таких же кожаных фуражках. Один ещё у меня прикурил. А я у него спросил: долго ли ещё караулить? Он сказал: «Нет, уже заканчиваем». Недалеко тут извозчик стоял, они к нему вскочили и громко скомандовали: «На Лубянку!»

Как ни досадно было, Дзержинский не смог не усмехнуться – похожие трюки и он с жандармами проделывал.

– Что ж, Яков Христофорович, вот таков Савинков! Хитер, хладнокровен, предприимчив. Одно обнадёживает – насчет «уже заканчиваем» он ведь правду сказал, может, и второе правдой окажется – не миновать ему нашей Лубянки? С матросами Попова, конечно, надо дополнительный инструктаж провести. А пока давайте мне на стол все изъятые записи, книжки и показания.

Изучив бумаги, Феликс решил сам допросить одну из ключевых фигур, бывшего штабс-капитана Альфреда Пинки, на которого, как организатора, ссылались несколько арестованных.

После того как председатель ВЧК гарантировал ему жизнь взамен на показания, он проявил себя человеком вполне здравомыслящим и даже словоохотливым. Фамилии и адреса так и сыпались из него – Левшинский переулок, Скатертный, Троицкий, Молочный, гостиница «Малый Париж»… «На Большой Николаевской в доме номер пять в седьмой квартире спросить Гусева. Он командует всем арсеналом оружия в городе. Начальник штаба полковник Перхуров. Но и он, и Савинков, и его секретарь и казначей Клепиков, скорее всего, уже покинули город. Наши филиалы есть и в Рязани, и в Ярославле, и в Калуге, и в Казани… Да, да, Савинков – невысокого роста, брюнет, с короткими усиками. Как правило, в военном френче и кожаной фуражке. Задача ставилась взять власть и продолжить войну с Германией. Мы и деньги неплохие от союзников получали, но после захвата власти была обещана реальная сила – высадка войск в Архангельске и Одессе»…

От него же удалось узнать фамилии, явки и пароли в Казани, где назначен был сбор на случай провала в столице. Но, имея в виду, как успешно верхушка организации улизнула из Москвы, Дзержинский решил не полагаться всецело на местную губчека, а направить туда своего человека как избежавшего ареста бывшего офицера. Он должен был внедриться и затем обеспечить возможность захвата не отдельных представителей, а всей казанской ячейки. План сработал. Большинство заговорщиков было арестовано.

Но законспирированные отделения «Союза» ещё оставались в других городах. А из допросов и обнаруженных документов стало ясно, что Савинковым и его окружением регулярно разрабатывались планы террористических актов, направленных против руководителей советского правительства. В этом, как известно, он руку набил давно. Но по тем или иным причинам они срывались, что все больше и больше его раздражало.

Уж как тщательно, казалось бы, разрабатывался подрыв спецпоезда, который должен был перевозить правительство из Петрограда в Москву! Но перенос времени и места отправления сбил все планы. Был и запасной вариант. На случай следования Совнаркома дальше, о чем был пущен слух, у девятнадцатой версты железной дороги Москва – Нижний Новгород была снята дача, доставлена взрывчатка, определены исполнители. Однако и тут неудача. Правительство остановилось в Москве.

Решили готовить теракты против руководителей поодиночке. Даже список обнаружился. Феликс, кстати, вспомнил, как после петроградского обстрела его машины Ленин сразу уверенно назвал имя Савинкова. Владимир Ильич действительно значился первым в найденном списке будущих жертв, следом шёл Троцкий, но неподалеку была и фамилия Дзержинского. А тут ещё и убийство Гольдштейна-Володарского в Петрограде, к которому тоже, по уверению Урицкого, были причастны люди Савинкова.

Феликс во время поездок далеко не всегда обращал внимание на дорогу, старался и это время использовать более рационально, но тут вдруг заметил, что его новый водитель Тихомолов стал каждый раз ездить новым маршрутом.

– Вы, Сергей, ещё и изучением Москвы увлеклись? Возите меня по разным улицам? – спросил с улыбкой.

– Нет, Феликс Эдмундович, не увлекся, – совершенно серьезно ответил тот. – Таков приказ товарища Петерса. Менять маршруты в целях безопасности.

– Не бойтесь и поезжайте старым путем. Безопасность, конечно, важна. Тут с товарищем Петерсом не поспоришь. Но время сейчас дороже.

А вообще-то спорить с Петерсом и Лацисом, сторонниками более радикальных мер, ему приходилось частенько. Как, впрочем, и с чекистами-эсерами, наоборот, всегда придерживавшимися чересчур мягких приговоров. Коллегия насчитывала теперь восемнадцать членов, а применять такую редкую меру, как расстрел, можно было только по единогласному решению.

Хотя недавно сам Дзержинский нарушил это правило, единолично решив участь двух отъявленных бандитов, на счету которых была не одна человеческая жизнь. Их взяли прямо на месте преступления с оружием и взрывчаткой. Взяли прилюдно. И Феликс не сдержался. А на последовавшем экстренном заседании ВЧК это его решение было одобрено.

Да ещё расстреляли одного провокатора, как выяснилось, бывшего жандарма, устроившегося на работу в ВЧК под чужим именем по заданию контрреволюционеров.

Феликс крайне болезненно относился к любым провалам, просчетам, небрежностям в работе и своей, и своих сотрудников. Каждый раз бывая на допросах в Бутырке, обходил камеры, выяснял, кто и за что, записывал жалобы заключенных и строго требовал отчета.

«Тов. Левитан.

Я вчера, 23/VI, был в Бутырской больнице. Следующие просьбы арестованных:

1. Сидит некая Ольга Алексеевна Семенова, был ордер на освобождение Ольги Семеновны Семеновой. Не освобождена. Необходимо справиться и виновного в небрежности привлечь к ответственности.

2. Графов, курьер Свердлова, посажен за пьянство, сошел с «ума», но уже здоров. Запросите Свердлова, что с ним сделать.

3. Сергей Георгиевич Танеев, ар. 10.VI, командир 3-го бат. 3-го Моск. Совет. полка, за дезорганизацию и к.-р. Невиновен. Вел дело Гальперштейн. Доберите справки о деле. Прошение прилагается.

4. Ремнев и Цейтлин. В каком положении их дело? Цейтлин просит разрешить свидание с женой. Уведомить больницу. Утверждают, что их могут взять на поруки Муралов, его секретарь и Раскольников.

5. Гончаренко Юрий Сергеевич, пом[ощник] комис[сара] по продовольствию Прудникова со ст. Лозовая. Ар. 18 V, ни разу не допрашивали. Просит отдать жене забранные музык. инструменты и отослать ему в больницу забранные у него в нашей тюрьме 325 руб.

6. Корольков (из штаба Ремнева) спрашивает о положении его дела.

7. Белянкин из Вологды просит допросить его. Говорит, что обвиняется в к.-р. неправильно. Необходимо послать в больницу бумагу, что он числится за нами. Иначе его могут освободить. Дело было у Закса.

8. Берг Вас. Серг.> – просит освободить на поруки. [Обвиняется в] к.-р., говорит, что ни в чем не виновен. Прошение его прилагается. Проверить по телефону, не ошибка ли, что получил 1 год тюрьмы и за что?..

Все прошения и бумаги верните мне со справками».

Успехи, достигнутые в столице, никак не могли успокаивать. После разоружения в Москве и аналогичных мер в других городах многие анархисты все же ушли в подполье или перебрались на территорию Украины. Нередко они вливались и в вооруженные отряды эсеров-максималистов, как было в Самаре, Ижевске, Воткинске и продолжали представлять серьёзную угрозу.

А губкомиссии на местах часто работали вяло или подменяли борьбу с реальной контрреволюцией просто отдельными массовыми и жесткими карательными мерами, что приносило мало толку, зато вызывало негативную реакцию у населения. Стало заметнее и противодействие в работе со стороны левых эсеров, повсеместно использующих свое участие в комиссиях исключительно для права вето. Такие сведения не могли не настораживать Дзержинского.

После своего третьего съезда, в резолюции которого эсеры снова выступили против Брестского мира, создания Красной армии, продовольственной политики и введения смертной казни по суду, их действия стали и вовсе непредсказуемыми. Назревала необходимость большей координации и централизации в действиях ВЧК и созданных, а где-то только создающихся губернских комиссий. А для этого одних заочных директив мало, необходима всероссийская конференция.

Глава 18

Левоэсеровскиий мятеж

Посидев в Большом театре, где второй день бурно проходил съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатский и казачьих депутатов, послушав основной доклад Ленина, выступление, как всегда, сыпавшего метафорами Троцкого и многочисленные нападки на них левых эсеров, Дзержинский около двух часов пополудни решил вернуться к себе на Лубянку к неотложным делам – благо теперь рядом.

Поднялся в свой кабинет, посмотрел свежую сводку и принялся было за бумаги, но тут заботливый «господин курьер» Сорокин принёс ему тарелку картошки с жареной кониной, кусок хлеба и чай. Голодный желудок, несколько часов эхом отзывавшийся на речи делегатов, принял сторону Сорокина. От бумаг пришлось оторваться. Ел Феликс всегда быстро, как и во всем другом максимально экономя время. Однако даже эту блиц-трапезу закончить не удалось. Раздался телефонный звонок по прямому проводу. У аппарата был Ленин:

– Товарищ Дзержинский! Только что из немецкого посольства сообщили, что на Мирбаха совершено покушение. Бросили бомбу. Он ранен.

Перед глазами Феликса промелькнула картина, как всего пару часов назад на съезде в Большом театре левый эсер Донат Черепанов, знакомый ещё по подпольной кличке Черепок, громогласно вещал: «Товарищи большевики разве не чувствуют петлю Мирбаха на своей шее?» Затем заместитель председателя ВЦИК его однопартиец Камков заявил, что «диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха», назвав большевиков «лакеями германских империалистов, которые осмеливаются показываться в этом театре». При этом левые эсеры поднялись и, повернувшись к ложе германского посла, стали скандировать: «Долой Мирбаха! Долой немецких мясников! Долой брестскую петлю!»

Граф Вильгельм фон Мирбах. 1910-е гг.

[Из открытых источников]

Бузу удалось прекратить. Но теперь стало ясно, что в театре была лишь прелюдия. Феликс распорядился вызвать к подъезду машину и выскочил из кабинета.

– Феликс Эдмундович, совсем не поели… – удрученно заметил Сорокин.

– Сытость – враг мысли, Григорий Кириллович, – на ходу откликнулся Дзержинский и, захватив с собой трех сотрудников, отправился на место происшествия. Они буквально вскочили в подъехавший автомобиль, и Феликс скомандовал: – Сергей, быстро в Денежный переулок к германскому посольству.

Можно было и не уточнять адрес. Они уже ездили туда недавно. Сначала Спекулятивный отдел доложил о том, что выявил связь крупных российских спекулянтов с сотрудниками посольства. Дипломаты и агенты немецких фирм сразу после заключения мира стали по дешевке скупать акции и ценные бумаги подлежащих национализации предприятий, чтобы затем предъявить их к оплате по номиналу, причем золотом, согласно условиям Брестского мира.

Это была гигантская и крайне опасная для государства афера. Дзержинский, поставив в известность Совнарком, дал ход следствию. Оно привело не только к аресту нескольких спекулянтов, но и к вынесению смертного приговора двум братьям Череп-Спиридовичам, бывшим гвардейским офицерам, и их биржевому маклеру Берлисону за спекуляцию в особо крупных размерах и государственную измену. Они пытались продать немцам скупленные по дешевке у населения акции Веселянских рудников и «Чистяково-антрацит» на сумму пять миллионов рублей.

Была и другая история, с которой Дзержинский связывал попытку дискредитации и ВЧК, и его лично. Вот она сейчас и прокручивалась по эпизодам в сознании Феликса. Нападение на Мирбаха бросало на неё совсем иной свет.

С полмесяца назад через Наркомат иностранных дел он получил сведения о готовящемся покушении на членов германского посольства и в придачу даже список адресов заговорщиков. Поручил дело Петерсу и Лацису. Обыски не дали никакого результата, арестованных пришлось освободить. Остановились на версии, что дипломатов просто кто-то шантажирует.

Но неделю назад заместитель наркома Лев Карахан заехал к Феликсу с новой информацией от германского посольства – можно одним махом раскрыть все нити заговора. Необходимо только срочно произвести тщательный обыск на Петровке, дом 19, квартира 35, где живет некий англичанин Уайбер, главный организатор. Если найдется что-либо шифрованное, доставить в посольство, там сейчас же расшифруют.

Послали надежный наряд, задержали нескольких лиц, в том числе и этого учителя английского языка Уайбера. В его книге нашли шесть шифрованных листков. Уайбер на допросе заявил, что политикой не занимается и понятия не имеет, каким путем они попали в его книжку. Один из листков был передан Караханом в посольство. Они вернули его уже расшифрованным. Сообщили, но не сразу, и сам ключ. Ознакомившись с содержанием, чекисты снова пришли к убеждению, что кто-то просто шантажирует и ВЧК, и германское посольство, а Уайбер – вполне возможно, лишь случайная жертва.

Вот тогда для окончательного выяснения Дзержинский и встретился с сотрудниками посольства Рицлером и Миллером. Они шантаж отрицали, так как дающие сведения лица денег взамен не получают. Феликс предположил, что могут быть и политические мотивы мистификации, например желание направить внимание на ложный след.

То, что здесь какая-то интрига, стало понятно, когда чекисты получили достоверные сведения, что именно Рицлеру кем-то сообщено, будто Дзержинский не случайно смотрит сквозь пальцы на заговоры против германского посольства. Таким искусственно поддерживаемым недоверием и объяснялось, что немцы не назвали источник и далеко не сразу прислали ключ к шифру. Очевидным было, что это недоверие возбуждено лицами, желающими помешать Дзержинскому раскрыть настоящих заговорщиков, в существовании которых он уже не сомневался. И все же подобный исход он никак не предполагал.

Кто это? Савинковцы? Монархисты, желающие добиться реставрации путем военной силы германского милитаризма? Но с этой публикой граф Мирбах как раз активно общается, постоянно беспокоясь за участь императорской семьи, совсем недавно от имени кайзера предлагая Ленину за разрешение на их переезд в Германию смягчение условий договора. Скорее, наоборот, за этим могут стоять недавние союзники – американцы, англо-французские банкиры.

Фактов не было. Оставалось только гадать. Недоверие связывало руки. Результаты обыска, содержание листков, примитивность шифра, неизвестность источника не давали нитей для дальнейшего следствия. Упоминаемую в шифрованном письме некую Бендерскую чекисты установили сами, а в переданной из посольства расшифровке её фамилия была заменена многоточием. Как заявил прижатый к стенке Рицлер, это их осведомительница, от неё надеялись и впредь получать данные о ходе заговора.

Дзержинский настаивал, чтобы ему сообщили имя или лично свели с главным источником. И вот два дня назад встреча с человеком по фамилии Гинч состоялась в присутствии лейтенанта Миллера. Сразу стало ясно, что он чего-то боится, путается и одновременно старается посеять недоверие. А в конце разговора, уже без Миллера, он вдруг попросил Феликса о пропуске к нему в комиссию: мол, несколько раз приходил, но его не хотели выслушивать, что был даже в отряде Попова, но тоже без толку.

После встречи Дзержинский через Карахана сообщил германскому посольству, что считает арест Гинча и Бендерской необходимым, но ответа так и не получил…

Теперь стало очень похоже, что его просто хотели подставить накануне теракта, а затем обвинить в бездействии. Интрига против него? Нет, конечно. Слишком мелко. Но сопутствующей целью он мог быть.

Когда подъехали к посольству, в переулке стояло уже несколько легковых и грузовых автомобилей, рядом расположились вооруженные солдаты.

Как выяснилось, первым сюда прибыл вездесущий член коллегии Наркоминдела Карл Радек. Ламбрекеном висящая на его щуплом теле гимнастерка, в значительной мере прикрытая кобурой с маузером, должна была соответствовать серьезности момента. За ним подъехали Карахан с Чичериным, нарком юстиции Стучка, а Бонч-Бруевич привез с собой ещё и отряд латышских стрелков.

Вошедшего в особняк Дзержинского переводчик посольства лейтенант Миллер сразу встретил упреком: «Что вы теперь скажете?» – и показал ему мандат на имя Якова Блюмкина и Николая Андреева на бланке с подписью председателя ВЧК.

– Такого удостоверения я не подписывал, – уверенно ответил Дзержинский, всмотревшись в подписи. Бланк и печать были настоящими, а вот автографы – его и Ксенофонтова – явно скопированы. Он приказал немедленно разыскать Блюмкина и незнакомого ему Андреева, а сам пошел осматривать место и допрашивать свидетелей.

Я. Г. Блюмкин. 1918 г.

[Из открытых источников]

Якова Блюмкина Феликс знал мало, виделся с этим молодым человеком всего несколько раз. Его приняли в комиссию по рекомендации ЦК левых эсеров в мае, когда возникла нужда организовать отделение контрразведки по шпионажу. Но буквально на днях Дзержинский получил на его счёт неприятное известие от заместителя наркомвоенмора Федора Раскольникова и работающего в Наркомпросе у Луначарского поэта Осипа Мандельштама. Находясь в сильном подпитии в одном из московских литературных кафе, Блюмкин стал демонстрировать собеседникам списки арестованных и некие ордера на расстрел, хвастаясь тем, что единолично может решать, кого «пустить в расход», а кого пощадить. «Вот, к примеру, у меня сидит Ксаверий Пусловский, польский поэт, большая культурная ценность, подпишу ему смертный приговор и аминь, а если, к примеру,вам нужна эта жизнь, он, так и быть, может ему ее оставить». Когда Мандельштам возмутился, Блюмкин стал и ему угрожать: мол, если кому расскажет, то и сам получит пулю в лоб.

Феликс тотчас выяснил причину задержания Пусловского и распорядился выпустить его, а Александровичу приказал взять от ЦК объяснения и сведения о Блюмкине для того, чтобы предать его суду. В тот же день на собрании комиссии было решено – впредь до получения объяснений Блюмкина от должности отстранить.

И как это теперь понимать? Личная месть? Или давно запланированный акт? Подделать подписи можно, но доступ к печати мог иметь только его заместитель Александрович, тоже левый эсер. Дзержинский вспомнил и утреннюю бузу на съезде. Звенья одной цепи. И сколько их ещё будет, этих звеньев? Они явно пошли ва-банк. Не боятся открытого противостояния и неизбежного наказания…

Расположившись в большой столовой посольства, Дзержинский с сотрудниками в присутствии Бонч-Бруевича начал опрос свидетелей.

Картина складывалась такая. Посол, вернувшись с заседания съезда, вместе с сотрудниками сел за обед. В это время было доложено, что с ним хотят говорить двое из ЧК. Им пришлось достаточно долго прождать приема в вестибюле. Они не выпускали из рук толстые портфели. Учитывая предупреждения о предстоящем покушении, сотрудники посольства решили, что людей из ЧК примет не сам граф Мирбах, а уже имевшие прежде отношения с комиссией Рицлер и Миллер. Их проводили в приемную.

Но Блюмкин стал настаивать на необходимости личной беседы. Когда Мирбах наконец вошел и все сели за большой мраморный стол, Блюмкин вынул из портфеля какие-то бумаги и начал разговор о неизвестном родственнике посла каком-то Роберте Мирбахе, замешанном в шпионаже. Граф сказал, что не понимает, о ком идет речь. Чекист возразил, что у него есть документы и через день дело будет рассматриваться ревтрибуналом.

Мирбах развел руками, а Рицлер предложил прекратить разговор и передать письменный ответ через Наркомат иностранных дел. Тогда второй чекист, сидевший сзади, ближе к двери, громко заявил, что господину послу не мешает узнать меры, которые могут быть применены против него самого. Блюмкин вскочил, выхватил из портфеля револьвер и выстрелил, но промахнулся. Видно, руки дрожали. Мирбах успел выбежать в соседнюю комнату, где его настигла пуля Андреева. Он упал. Чекисты тут же бросили бомбу, но она не взорвалась. Блюмкин выстрелил еще несколько раз. Взорвалась вторая бомба. Посыпались с грохотом штукатурка и стекла окон, стеклянный потолок вестибюля тоже почти полностью обрушился.

В танцзале нашли лежащим в крови Мирбаха. Он был ещё жив, но осмотр показал, что пуля прошла сзади через горло и вышла в области носа. Под одним из столов обнаружилось первое, невзорвавшееся, устройство – металлический шар, из которого выступал запальник в виде стеклянной трубки, наполненной кислотой. Убийцы скрылись через окно в палисадник, затем уехали на ожидавшем их автомобиле. В спешке они оставили на столе документы, свои фуражки и еще одну бомбу в портфеле.

Пока Дзержинский выяснял и уточнял все обстоятельства, в посольство прибыли Ленин и Свердлов. Холодно выразив официальные соболезнования сотрудникам, они прошли в комнату, где шло следствие.

Всего несколько часов назад в Большом театре Владимир Ильич в споре с оппонентами излучал энергию и уверенность. Теперь все изменилось. Таким серым и осунувшимся, почти растерянным Владимира Ильича Дзержинский не видел никогда. Он был выгодным фоном для взявшего на себя всю инициативу и власть энергичного Свердлова. И это, как показалось Дзержинскому, очень беспокоило Бонч-Бруевича.

Кратко доложив ситуацию, Феликс не удержался и сказал:

– Это такая провокация, на которую даже Азеф не был бы способен.

– Азефа уже нет, но среди эсеров у него немало достойных учеников, – то ли согласился, то ли предупредил Свердлов.

В этот момент в комнату буквально влетел Абрам Беленький:

– Отряд Попова восстал. Я видел там раненого Блюмкина и Андреева. Но ещё не знал, в чем дело…

– Как?! – воскликнул возмущенный Дзержинский. – Этого не может быть! Это ерунда! Я сейчас же поеду туда и разберусь, в чем дело, а заодно и заберу этих мерзавцев Блюмкина с Андреевым.

– Ни в коем случае вам туда ехать не надо, – возразил Бонч-Бруевич. – Попов тоже левый эсер. Вы только испортите дело!

– Да, ладно, это всё пустяки, – махнул рукой Свердлов, – стоит Феликсу приехать, и все будет в порядке.

– Да, да, я поеду к ним во что бы то ни стало, прямо сейчас! – горячился Феликс, подбадриваемый Свердловым.

Бонч-Бруевич предлагал не решать всё на ходу, вернуться всем в Кремль и оттуда принять надлежащие меры: уточнив ситуацию, вызвать войска, блокировать депутатов-эсеров в Большом театре.

Но Свердлов вовсе не выглядел встревоженным, уверенно и будто даже беспечно возражал, продолжая подогревать эмоции Дзержинского. А Ленин скорбно молчал.

Тогда Бонч-Бруевич отозвал его в сторону, чтобы обратить внимание, что разговор идет совсем не в деловых тонах и кончится это может весьма печально. С Дзержинским там может случиться все что угодно, а положение только еще больше осложнится.

– Но что делать? – развел руками Ленин. – Вы же видите, как они настаивают?

– Это просто от излишнего возбуждения, Владимир Ильич.

– Не забывайте, они оба члены ЦК и их мнения самостоятельны, – нашел спасительный аргумент председатель Совнаркома.

– Да, но здесь не заседание ЦК, не голосование, – мягко, однако настойчиво продолжал Владимир Дмитриевич. – И в таком случае это лишь мнения отдельных товарищей, а вас они определенно послушают.

Но Ленин явно пытался уклониться от личного решения:

– Это вряд ли.

Тогда Бонч-Бруевич зашёл с другой стороны:

– Они члены правительства и своей спешкой, своим необдуманным поступком могут поставить весь Совнарком в критически тяжелое положение.

Почувствовав, что это сработало, Бонч-Бруевич предложил свой план подавления мятежа:

– Надо усилить охрану Кремля и немедленно двинуть войска, окружить восставших и предложить им сдаться. Если не согласятся, открыть по ним артиллерийский огонь и расстрелять их всех. Одновременно занять верными войсками телефонную станцию и телеграф, вокзалы…

Ленин оживился, одобрительно закивал, но вновь вмешался Свердлов своим дьяконским баском:

– Да ничего этого не надо. Мы и так в два счета всех успокоим. Что, собственно, случилось? Ничего!

Тут уже потерял самообладание Бонч-Бруевич.

– Как ни-че-го? Войсковая часть В-Ч-К, – произнес он по слогам с явным ударением на «ВЧК», – восстала! Восстала в центре столицы!

А Свердлов тем же спокойным, почти насмешливым тоном продолжал гнуть свою линию:

– Ну, какое это восстание? Стоит только появиться там Дзержинскому, и все успокоится. Ты, Феликс, поезжай туда и сразу телефонируй нам. А уж после разберемся.

– Я еду, – крикнул Дзержинский и почти бегом ринулся к ожидавшим его у автомобиля Беленькому, Хрусталеву и Трепалову.

Только пять дней назад Дзержинский отправил телеграмму всем губчека:

«Ввиду новой волны восстаний, являющихся продуктом меньшевистской и левоэсеровской агитации, учредить самый строгий надзор за этими партиями, забирать заложников из ихней среды, устно заявлять, что они отвечают своей головой. Отречению лев. эсеров не верить».

А началось все здесь, в Москве, у него под боком, в ВЧК.

Путь к большому белому особняку в Трехсвятительском переулке, где располагался отряд Попова, занял полчаса. Феликс и его товарищи уверенным шагом миновали опешивший внешний караул, вошли внутрь, оставив автомобиль с шофером ждать у подъезда. Дежурный в вестибюле вскочил и вытаращил глаза.

– Где Блюмкин? – отрывисто спросил Дзержинский.

– Его в отряде нет. Он поехал в какой-то госпиталь… – пролепетал дежурный.

– Давайте сюда караульных! – приказал Феликс, чтобы проверить слова дежурного.

Но тут в вестибюле появился Попов. В расстегнутом бушлате и, кажется, не совсем трезвый. Заметно было, что и для него явление Дзержинского было явной неожиданностью. Он даже бросил взгляд в окно, чтобы убедиться, что особняк не окружен и с Дзержинским приехало всего несколько человек.

Феликс тем же командным тоном потребовал немедленно открыть для осмотра все помещения и решительно двинулся к ближайшему. Только когда он открыл дверь третьей комнаты, постояльцы особняка наконец очухались. В сопровождении целой толпы вооруженных матросов явились члены ЦК левых эсеров бывший нарком почт и телеграфа Прошьян и недавний нарком имуществ Карелин, всего пару месяцев назад составлявшие вместе с Лениным, Сталиным и Троцким пятерку руководителей Временного исполкома Совета народных комиссаров. Более молодой Карелин, давний оппонент Феликса, вздернул подбородок, блеснул очками и гордо заявил:

– Товарищ Дзержинский! Вы напрасно ищете Блюмкина. Это не его решение. Граф Мирбах убит по распоряжению ЦК нашей партии.

– В таком случае, – спокойно ответил Феликс, – я объявляю вам, что вы арестованы!

И, повернувшись к Попову, добавил:

– Если вы, как мой подчиненный, не выдадите их, я моментально пущу вам пулю в лоб.

При этом недвусмысленно опустил правую руку в карман шинели, где у него действительно находился браунинг. Положили руки на кобуры маузеров и его сопровождающие.

– Что ж, мы повинуемся, – театрально поклонились экс-наркомы. Но вместо того чтобы последовать к автомобилю, открыли дверь в соседнюю комнату, где, как оказалось, заседал весь их ЦК.

М. А. Спиридонова. 1918 г.

[Из открытых источников]

Ба! Сколько знакомых лиц! И Спиридонова тут, и Саблин, и устроившие сегодня крик на съезде Камков с Черепановым, и бывший нарком по делам местного самоуправления Трутовской… А рядом с ними зампред ВЧК Александрович с начальником эсеровской боевой дружины химиком Фишманом. И все поголовно уже в военной или полувоенной форме.

Теперь картина окончательно прояснилась – это не единичное убийство, а серьёзный вооруженный мятеж. И, что прискорбно, начался он с подразделения ВЧК.

Матросы между тем уже окружили приехавших тесным строем. Вперед вышел комиссар Московского района только что созданной «Западной завесы» Саблин, знакомый Феликсу ещё по Моссовету, и, выгибая грудь и топорща редкие усики, заявил, что он назначен начальником штаба восстания.

– Приказываю сдать оружие!

– И что, – резко повернувшись к матросам и метнув на них гневный взгляд, произнес Дзержинский, – вы позволите разоружить меня, председателя Чрезвычайной комиссии, в которой состоит ваш отряд?

Матросы заколебались. Тогда Саблин сам при помощи Прошьяна силой забрал пистолет у Феликса. Обезоружили и других чекистов.

Донат Черепанов, едва не захлебываясь от триумфа, снова заголосил об их победе, о сорванном Брестском договоре и неизбежной теперь войне, о том, что эсеры власти не хотят, они своё сделали, здесь будет так же, как на Украине, и они уйдут в подполье…

Дзержинский смотрел на него, не скрывая презрения. И это тот самый человек, который всего несколько часов так горячо и убедительно говорил на съезде о ценности человеческой жизни, отсутствии у кого-либо права забирать её и применять смертную казнь даже по суду. Но вот бросить бомбу и убить – это нормально. Это ж ради высокой цели.

Но Черепанов, стараясь не смотреть в глаза Феликса, продолжал упиваться моментом, ведь перед ним председатель ВЧК Феликс Дзержинский, грозный, но уже безоружный:

– Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха. Пусть Германия займет Россию до Волги! К нам с Украины идут отряды Муравьева, латыши Первого стрелкового полка с нами, с нами Венглинский с отрядом, Покровские казармы, с нами авиационные части, делегаты от двух тысяч донских казаков… Замоскворечье все за нами! Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами!

Было бы наивно полагать, что весь этот митинг направлен на Дзержинского и его помощников. Черепок страстно убеждал своих же матросов, а может, одновременно и самого себя, как тетерев на току.

Феликсу пришлось возразить, что это они, эсеры, выполняют желания и планы английских и французских банкиров, являются предателями и изменниками революции. Это они сами призывают немцев, что в подполье могут уйти только главари и что приход немцев означает полнейшее порабощение народа.

Услышав, что матросики начали прислушиваться к Дзержинскому, на подмогу пришла из соседней комнаты атаманша Спиридонова и вновь завела песню о том, что большевики – изменники революции, так как они лакействуют перед Мирбахом и выполняют его волю.

Репертуар был скуден. На обвинение председателя ВЧК в измене Попов ответил:

– Я выполнял ваши требования до тех пор, пока не получил приказа из ЦК нашей партии, которому должен подчиниться.

Все это время Дзержинский внимательно рассматривал мятежников. Судя по одежде и надписям на бескозырках, это были черноморские матросы и примкнувшие к ним недобитые анархисты. Видимо, ими Попов с Александровичем втайне от комиссии заменил часть ушедших на чехословацкий фронт красноармейцев-финнов. И, пожалуй, прав был Ленин, предусмотрительно приказав Дзержинскому временно арестовать вожака черноморцев Спиро. Он наверняка сейчас тоже был бы здесь, а его авторитет у матросов велик.

Эсеры решили дальше не рисковать, настроение матросов от речей Дзержинского могло и пошатнуться. Им объявили, что в вестибюле сейчас будут раздавать новые сапоги, консервы, сахар и баранки, а сами отвели арестованных в отдельную полуподвальную комнату с маленькими решетчатыми окошками.

Там уже находились нарком почт и телеграфа Подбельский, чекисты Лацис и Соколов. Они пояснили, что эсеры захватили телеграф и здание ВЧК. Подбельский на польском языке шепнул Феликсу, что успел позвонить Троцкому. При этом он надеялся, что хотя бы его брат-эсер не замешан в этом бунте.

Спустя час ввели и ещё одного захваченного польского дворянина, председателя Моссовета Смидовича, который сообщил, что в Большом театре задержали всех делегатов-эсеров. Вскоре дверь снова открылась, и два матроса втолкнули в комнату шофера Тихомолова. Оказалось, Александрович его спросил: «Ты за кого?» – и, услышав, что за Дзержинского, тоже приказал арестовать.

– Я выдернул из мотора провод зажигания, чтобы машину не угнали, – сообщил водитель. – Они там уже почти все пьяные. Попов прямо при мне стакан спирта хватанул.

Феликс Эдмундович был весь в тяжелых думах, но держал себя бодро, стараясь поддерживать дух товарищей, даже шутил, что эта камера едва ли не самая лучшая из тех, где ему доводилось сидеть, в тесноте, да не в обиде. «Интересно, какая у них тут кухня?»

Через некоторое время вновь вошел матрос и спросил:

– Где здесь шофер с машины Дзержинского? Надо ехать в ВЧК.

Тихомолов вопросительно взглянул на своего начальника, а тот успел шепнуть:

– Поезжайте и обо всем сообщите Петерсу.

Так завершился день. Ночью была сильная гроза с громом и ливнем, и потому пленники не могли понять, идут ли какие-то вооруженные столкновения на ближних улицах. А утром сквозь туман в окна было мало что видно.

Но к узникам прибавился тот самый Венглинский, на которого рассчитывали восставшие. Он рассказал, что пару десятков человек из его отряда мятежники действительно сманили обещанием консервов и направили взять телеграф на Мясницкой, а затем задержали под страхом расстрела. Привели и командира из Покровских казарм, который показал, что его бойцы остались верны советской власти. А недавний взрыв на улице – так это два пьяных матроса-эсера подорвались на собственной бомбе. У восставших всего три броневика и три пушки мортирные. Долго им не продержаться.

Днем неподалеку слышались редкие выстрелы. Вечером прибежали крайне возбужденный Саблин и растерянный Попов. Они подтвердили, что фракция левых эсеров, а с ней и Спиридонова, Прошьян и Черепанов арестованы.

– А на что же вы рассчитывали? – с холодной улыбкой отреагировал Дзержинский.

– Да мы вот сейчас снесем пол-Кремля, полтеатра и пол-Лубянки! – взъярился Саблин.

– Вот вас всегда только на полдела и хватает, – язвительно заключил Феликс, окончательно убедившись, что ни плана, ни решительности, ни единства в рядах восставших нет. Вместо того чтобы действовать, находясь всего в километре и от Кремля, и от Большого театра, они выжидают и дергаются от каждого нового известия.

Настроение в эсеровском отряде с каждым часом становилось все более подавленным. Когда же загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, узники с усмешкой наблюдали, как весь Центральный комитет поспешно просеменил перед их окошками. Причем уже переодевшись в штатское. Это не могли не заметить и морячки Попова. С каждым новым выстрелом их во дворе оставалось все меньше. В результате чекисты усовестили солдат-финнов, которые перешли вместе с ними в соседнее здание, поделились оружием и бомбами. А выскочившего с руганью и угрозами Саблина просто послали туда, где он по молодости, видимо, ещё не бывал.

Эсеры забрали лошадей и пушки без замков, вынутых перешедшими к Дзержинскому солдатами, и заявили, что идут на соединение со своими к Курскому вокзалу, куда по железной дороге прибыло подкрепление из Петрограда. Но и там они просчитались. Приехавших уже разоружили. Не дождавшись подхода армейских частей, возглавляемых Троцким, Бонч-Бруевич отправил на подавление мятежа два полка Латышской дивизии. Этого вполне хватило.

Когда Феликс появился в ВЧК, его встретили как героя, с бурной радостью схватили на руки и стали качать. Он был смущён такой восторженной оценкой, поскольку сам переживал за то, что не разобрался вовремя, не распознал планы мятежников, их вероломство и доверял тому же Александровичу, которого, уже сбрившего усы и переодевшегося, вскоре задержали на вокзале. Да и отряд Попова прикрепили к ВЧК по письменной просьбе Дзержинского.

Он, как и положено, решил не откладывая поехать в Совнарком, к Владимиру Ильичу. Но не застал. Пришлось просто оставить заявление: «Ввиду того, что я являюсь, несомненно, одним из главных свидетелей по делу об убийстве германского посланника графа Мирбаха, я не считаю для себя возможным оставаться больше во Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и пр. в качестве ее председателя, равно как и вообще принимать какое-либо участие в комиссии. Я прошу Совет Народных Комиссаров освободить меня от работ в комиссии».

При выходе из приемной его встретил Свердлов. Это не удивило – Яков постоянно перемещался из ВЦИК в Совнарком, затем в ЦК, где теперь заведовала секретариатом его жена. Это позволяло ему быть в курсе не только происходящего, но и грядущего. Он сразу уловил подавленное настроение Феликса, который, прохаживаясь с ним по залу заседаний, рассказывал о том, что и как происходило в штабе эсеров. Свердлов посочувствовал ему. А в ответ на вырвавшуюся у Дзержинского фразу: «Почему они меня не расстреляли? Жалко, что не расстреляли, это было бы полезно для революции!» – Яков рассмеялся, словно в приливе неожиданной нежности обнял его за плечи и своим замечательным басом произнес вполне достойную театральных подмостков фразу:

– Нет, дорогой Феликс, хорошо, очень хорошо, что они тебя не расстреляли. Ты еще немало поработаешь на пользу революции.

Глава 19

Лубянка с латышским акцентом

Предателей, провокаторов, лжецов Дзержинский люто ненавидел с детства. Бывало, и бивал таких пацанов. Ещё меньше жалости стал испытывать к таким людям позже, насмотревшись, сколько прекрасных, юных жизней, случалось, погублено их подлостью.

Все эти дни, пока шло следствие, пока допрашивали и его самого, брали образцы подписи, требовали письменных объяснений, чувство вины не покидало – как мог не увидеть, не разобраться, проявить излишнюю мягкость и доверчивость? Теперь-то многие слова и поступки недавних сотрудников выглядели совершенно в ином свете. Но задним умом все крепки…

Он написал заявление о сложении с себя обязанностей вовсе не под влиянием момента, а в искреннем убеждении, что не может далее находиться на этой работе. Ещё недавно Феликс уверенно возражал одному из товарищей, заявившему, что чекист по должности обязан никому не верить, даже себе самому. А теперь?

Вот что было не по нутру – так это отстранение от привычной массы дел, привычного ритма жизни. Его жизненные стрелки всегда обретали движение либо под гнетом душевных гирь, либо подчиняясь непрестанному маятнику окружающих событий. Сейчас он мог чаще бывать у сестры в Успенском переулке или на Петровке, где была маленькая квартирка, оформленная на старый партийный псевдоним Доманский.

А жизнь продолжалась. Успешно, уже без левых эсеров, завершился съезд Советов, принята первая Конституция республики, подтвержден статус Свердлова как официального главы государства… Создано первое в мире Министерство здравоохранения. Исполняющим должность народного комиссара назначен врач Семашко. 11 июля Совнарком впервые утвердил государственный бюджет…

На заседания в Кремль его, конечно, по-прежнему приглашали. Да он и сам выискивал любые дела, чтобы не чувствовать себя в непривычной роли наблюдателя и статиста. Если не был уполномочен что-то делать, то мог помогать, анализировать, советовать, консультировать, подсказывать. И к его опыту и авторитету многие по-прежнему обращались.

С Петерсом Дзержинский в эти дни практически не общался. Хотя кое-какие конкретные дела ещё продолжал вести, но при этом чаще всего обращался к возглавившему отдел по борьбе с контрреволюцией Николаю Скрыпнику, старому товарищу по сибирской ссылке, имевшему на счету арестов и побегов не меньше Феликса:

«Просматривая наши «дела», прихожу в ужас. Взять дело Рубиса. В этом деле материал богатейший, масса адресов выдающихся членов белой гвардии, писем и т. д. И ему не был по этому материалу задан ни один вопрос.

Прошу Вас предписать всем следователям, чтобы они арестованного опрашивали подробно обо всем, что имеется в материале, предварительно осмотрев его. Кроме того, должны быть выписаны все фамилии, адреса и указания о них, имеющиеся в материале. Кроме того, в делах кроме ордера должны быть сведения, почему данное лицо арестовано, кто именно указал адрес или что навело на подозрение».

С ним же делился и оперативной информацией от своих источников:

«Мною получены сведения через Богуславского (адреса у меня), что агенты англо-франц. получили поручение составить списки совет. служащих по категориям: 1) большевики 2) работающие честно 3) – «– из-за нужды 4) саботажники. Скоро должен приехать в качестве датского или норвежского курьера главный агент на этой работе. Необходимо принять меры».

Я. Петерс и Ф. Э. Дзержинский. 1919 г. [РГАСПИ]

В сегодняшнем положении Дзержинского, конечно, были и плюсы. Оказаться сейчас на месте Петерса и с той же ревностью налево и направо, не моргнув глазом, подписывать приговоры не только членам «Союза защиты родины и свободы», ярым врагам, но и своим недавним сотрудникам-эсерам, для него было бы крайне тяжело. Как-никак их связывали годы совместной борьбы, взаимовыручки. Ведь, например, гадать не надо, где сейчас, не погибни раньше, оказался бы тот же эсер Миша Сладкопевцев, спасший Феликса от верной смерти на сибирской реке.

Этот вопрос раз за разом мучительно возникал перед ним: что произошло с людьми, ещё недавно спина к спине отважно сражавшимися с кровавым царизмом, жертвовавшими и здоровьем, и жизнью ради соратников, ради революционных идеалов? И вот царя больше нет! Нет жандармов! Нет прежнего врага! Революция! Свобода! Мечта, их общая мечта осуществилась. Ну, почти осуществилась. Впереди широкая дорога к народному счастью… За него не надо сражаться, его надо строить! И тут врагами становятся прежние друзья. Отдельные попутчики, провокаторы, лицемеры, предатели были, конечно, во все времена. Но не о них речь. Не может же быть целой фракции провокаторов, целой партии предателей… Или может?

Ему никак не хотелось признавать, что тридцатипятилетний Дантон перед казнью изрек пророчество на все времена и народы – революция действительно пожирает своих детей. Она ненасытна в своем развитии, требует все новых и новых языческих приношений.

– Нет! Не может быть! Её можно и нужно когда-то остановить! – волнует его кровь некий внутренний голос.

– Любому прогрессу в качестве стимула постоянно нужен какой-то враг, – отвечает ему сидящий рядом рассудочный прагматик. – Ведь если нет силы противодействия, зачем нужна сила действия?..

На допросах эсеры заявляют, что вовсе не собирались свергать большевиков, просто отчаялись, не видели иной возможности остановить постыдный Брестский мир. Решили пожертвовать Мирбахом и, если понадобится, даже собой. Но все же надеялись, что большевики на кровавый конфликт не пойдут. За буржуя-графа своих сподвижников сурово не покарают.

Однако Петерс жалости не знал, будто вот терпел, терпел и, наконец, дорвался до счастливого момента, когда рука Дзержинского уже не могла сдерживать его революционной ретивости. Причем его неутолимое рвение поддерживали и в Кремле, и в губернских комиссиях, у которых теперь тоже были развязаны руки. Он набирал авторитет. Только за первые недели председательства Петерса расстреляно было больше, чем за предыдущие полгода. «Ну тогда я стану Сен-Жюстом», – уже не раз вспоминал Феликс эту будто бы шутливую фразу Якова в первый день их совместной работы.

Недавно на Лубянку к своему сыну Максиму, сотруднику ВЧК, заходила супруга Горького Екатерина Павловна Пешкова. Она работала в Красном Кресте, много ездила, навещала заключенных и не раз обращалась с просьбами к Дзержинскому. Иногда эти просьбы были и от самого Алексея Максимовича. Он всегда радушно встречал её и с готовностью помогал.

И в этот раз она, по обыкновению, заглянула к нему в кабинет и встревоженно рассказала, как прямо на публичном выступлении член Томского ревтрибунала заявил, что они судят грамотеев и интеллигенцию, которой лучше бы не родиться в революционное время. И закончил свою яростную речь новоявленный вершитель судеб так: «Черт с ними, пусть будем писать корову через «ять», а этих белоручек уничтожим!» Феликс, конечно, посоветовал Екатерине Павловне не обращать внимания на разных дураков, но про себя подумал, что, если не обращать, их расплодится куда больше, и фамилию пламенного «ревтрибуна» записал.

Конечно, жесткие меры были популярны. Их отчасти диктовала и обстановка. Немцы неподалёку. Антанта готовит десант на Севере. Чехи ещё гуляют по Сибири. Антибольшевистские мятежи прокатились по целому ряду городов – Ярославль, Рыбинск, Муром, Кострома, Астрахань, Петропавловск-Камчатский… Восставали офицеры, савинковцы, кадеты, правые эсеры, которые также были против Брестского договора и за войну с немцами. Причем в Рыбинске скрывшийся из столицы Савинков лично возглавил неудачное восстание, а затем снова исчез, как призрак. Неспокойно было на Кубани и Дону…

Всего спустя три дня после московских событий командующий Восточным фронтом левый эсер Михаил Муравьев, несмотря на клятвы верности Советам, покинул свой казанский штаб, занял Симбирск и объявил о создании Поволжской республики. Затем отправил телеграммы Ленину, в немецкое посольство и в Киев, где сообщил, что Россия объявляет войну Германии. Этот бывший царский офицер был известен не только своей личной храбростью и авантюризмом, не только победами над войсками Краснова и Украинской рады, но и массовыми казнями, разгулом и грабежом.

Дзержинский даже арестовывал его три месяца назад в Москве и письменно пояснял причины: «Худший враг не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени нашей советской власти, восстанавливая против нас все население. Грабеж и насилие – это была сознательная военная тактика, которая, давая нам мимолетный успех, несла в результате поражение и позор».

Но пока этот отчаянный вожак приносил пользу, на это смотрели сквозь пальцы, ведь и противник прибегал к тем же методам, безжалостно расстреливая пленных, целыми деревнями вырезая отказывавшихся идти под их знамена крестьян. Террор против террора. И вот дождались. Красноармейские отряды были направлены в Симбирск. В ходе штурма города Муравьев убит, но при этом погибло и немало верных сынов революции. Ленин и Троцкий в совместном правительственном обращении заявили, что «бывший главнокомандующий на чехословацком фронте, левый эсер Муравьев, объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте».

Всё правильно, если не считать, что это обращение было опубликовано только 12 июля, когда Муравьёв уже был мёртв.

Вместо него командующим фронтом был назначен начальник Латышской стрелковой дивизии, бывший полковник Иоаким Вацетис, только что успешно подавивший левых эсеров.

Чтобы не получать ударов в спину, надо действовать на опережение, говорил сотрудникам Яков Петерс и своими быстрыми, откровенно жестокими мерами подтверждал сию незамысловатую теорию. Эсеры уже давно величали его «Охранником». Но он, ничуть не стесняясь, принимал это звание: «Я горжусь быть охранником трудящихся. Каждому революционеру ясно, что революция в шелковых перчатках не делается. Всякая попытка контрреволюции поднять голову встретит такую расправу, перед которой побледнеет все, что понимается под красным террором».

Один из журналистов не очень тактично, что в принципе вполне предполагает это ремесло, спросил временно отстраненного Дзержинского:

– Не допускаете ли вы, что ЧК может ошибаться и совершать акты несправедливости по отношению к отдельным лицам?

Уж кто, как не Феликс, мог привести немало таких случаев, а документы и освобожденные лично им люди могли бы это подтвердить. Он только что был с регулярной ревизией в Бутырке, где распорядился освободить двух молодых людей, бывшего гардемарина и гимназиста, под обещание не выступать впредь против советской власти. Но говорить о своих заслугах, о предотвращенной несправедливости совершенно не в его характере, а о непредотвращенной – значило дискредитировать такими трудами созданную и подтвердившую свою эффективность организацию. И потому ответил так:

– ЧК – не суд. ЧК – защита революции, как Красная армия, и как Красная армия в гражданской войне не может считаться с тем, принесет ли она ущерб частным лицам, а должна заботиться только об одном – о победе революции над буржуазией, так и ЧК должна защищать революцию и побеждать врага, даже если меч ее при этом попадает случайно на головы невинных.

Ответил честно, убежденно, никак не отрицая возможных трагических ошибок. Далеко не каждый руководитель аналогичной структуры при любом государственном строе способен на такое признание. Спасение революции в условиях жестокого внешнего и внутреннего противостояния действительно было для Дзержинского высшим и непреложным законом.

Всего десять дней прошло после пережитого им ареста. В среду 17 июля, когда он вместе с одним из членов комиссии опрашивал агентов в здании ВЧК, посыльный принес ему секретную телеграмму. Реакция Дзержинского была столь неожиданной и резкой, что запомнилась сотруднику на долгие годы. Прочитав текст, Феликс побледнел, сжал зубы, вскочил, в сердцах воскликнул: «Опять они действуют, не посоветовавшись со мной!» и выбежал из комнаты.

Это было пересланное ему, как члену ЦК, сообщение президиума областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала о расстреле Николая II.

Дзержинский поехал в Кремль. В голове роились вопросы: «Зачем? Почему в такой спешке? Без решений Совнаркома, ЦК? Ведь в конце февраля на заседании Комиссии при Совете народных комиссаров подробно рассматривался вопрос о подготовке следственного материала по Николаю Романову. За суд над бывшим царем высказывался Ленин, главным обвинителем предполагался Троцкий. Месяц назад по поручению Совнаркома Наркомюст выделил специального следователя.

Или, отстраненный от дел, он чего-то уже не знал? Тогда что изменилось? Приближается фронт? Но ведь, как сообщают уральцы, «семья Романовых переведена из Екатеринбурга в другое, более верное место». Что мешало определить туда же и главу семьи? Переправить под надежной охраной в Москву, наконец? Ведь именно с целью такой переправки всей семьи ВЦИК, а точнее Яков Свердлов, и послал в Тобольск бывшего члена коллегии ВЧК Яковлева-Мячина. Наделил его самыми чрезвычайными полномочиями. Екатеринбург должен быть лишь промежуточным пунктом. Или нет? Уральцы объясняют, что открылся какой-то новый заговор с целью освобождения Романовых. Но почему тогда местные чекисты, охранявшие царя, как обязаны, не сообщили об этом в ВЧК? Бывало, по какой-нибудь ерунде запрашивали прямую связь… Или все же сообщали, но уже не ему?..»

Сомнений в том, что сами екатеринбуржцы по собственному разумению на это не отважились бы, абсолютно не было. Урал, и в первую очередь Екатеринбург, был надежной вотчиной Свердлова… Его авторитет там непререкаем. Всех тамошних руководителей много лет поштучно растил и подбирал. Председатель Уралсовета Янкель Белобородов был его другом ещё с Нижнего Новгорода. И своего соратника Исая Голощекина туда дополнительно отправил, и Войкова-Вайнера, и Сафарова-Вольдина. И вот недавно столь же верного Манцева…

Все недоумения разрешились в Кремле, когда прочел следующее секретное телеграфное послание из Екатеринбурга:

«Москва. Кремль. Секретарю Совнаркома Горбунову обратной проверкой. Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации».

Догадки Феликса подтверждали и эта откровенность, и то, что решение Уралсовета о расстреле было подписано за четыре дня до исполнения, и то, что в Алапаевске тоже расстреляли шестерых содержавшихся там членов царской семьи, в том числе родную сестру бывшей императрицы Елизавету Федоровну, принцессу Гессен-Дармштадтскую, вдову бывшего московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича.

На экстренном вечернем заседании Президиума ВЦИК известие приняли по-разному. Кто с досадой, а кто с облегчением. Многословием никто не отличался – случившееся уже не воротишь. В результате расстрел был признан правильным. Решено подготовить на основании присланного уральцами текста официальное сообщение уже от имени Бюро печати при ВЦИК и опубликовать в «Известиях».

– Только вот давайте с одной легкой поправкой, – заключил Свердлов. – Вместо «семья» напишем так – «жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место». Зачем упоминать ещё и дочерей, дополнительно раздражать венценосных родственников в Англии и Германии? Думаю, ни иностранным представительствам, ни даже нашим собственным послам за рубежом не стоит пока знать всего.

Собравшиеся были предупреждены о совершенной секретности полученной информации и расходились молча.

Дзержинский собирался было заехать к сестре Ядвиге, но затем передумал. Вместо Успенского переулка «товарищ Доманский» отправился в квартирку на Петровку, где был прописан под этой фамилией. Заварил чаю, чтобы слегка притушить то кипение, что поднималось внутри. Закурил. Долго сидел у приоткрытого окна, вглядываясь в московскую тишину. Еще недавно её нет-нет да и прерывали звуки выстрелов…

Воочию членов императорской семьи он не видел никогда, никогда не обращал особого внимания на их фотографии в дореволюционных газетах. Не мог представить их лиц. Кроме, понятное дело, самого бывшего монарха, к которому ни малейших симпатий никогда не испытывал.

Наконец Феликс лег, долго ворочался, чего давно за ним не водилось. Организм был приучен максимально использовать те мизерные часы отдыха, отведенные ему неуёмным хозяином. Но сегодня все было иначе. Он закрывал глаза, и перед ним всплывало самое ужасное видение его детства – погибшая от случайного выстрела, лежащая навзничь, будто остановленная в полете птица, маленькая сестрица Ванда… ее белое, как мел, лицо… расплывающееся на кружевах платья багровое пятно… и большие, невинные, широко распахнутые в последней судорожной попытке познать эту грешную жизнь глаза…

Рассудок, словно дерзкий путник, которому приспичило пересечь сдвинувшуюся половодьем речку той же краткой дорогой, что и в морозы, отчаянно пытающийся нащупать надежные куски льда, в сомнении отступающий, жадно смотрящий вперед, стремясь притянуть поближе тот берег, оглядывающийся назад, обреченно понимает, что и обратный путь тоже не близок… И, наконец, плавно проваливается в бездонную, спасительную полынью сна…

Буквально через два дня выяснилось, что тайну гибели царской семьи сохранить не удалось. В немецком посольстве откуда-то всё узнали и обратились за подтверждением к наркому Чичерину, ссылаясь на сведения, полученные откуда-то влиятельным немецким дипломатом графом Ранцау. Чичерин, следуя ранее принятому решению, ещё раз официально уведомил советника посольства Рицлера, что императрица Александра Федоровна и ее дочери перевезены в Пермь и им ничто не угрожает. А сам обратился к Дзержинскому, который был ему чисто по-человечески симпатичнее Петерса, с предположением, что у германцев есть какой-то свой источник в нашем ЦК.

Граф Ульрих Брокдорф-Ранцау не раз попадал в поле зрения ВЧК. Когда-то служил в посольстве в Петербурге. Затем, будучи послом в Копенгагене, привечал Израиля Гельфанда, или, как его ещё именовали, Парвуса, наладил через него обширные связи с русской эмиграцией. Гельфанд – персона нон грата в современной России, но контакты у графа наверняка остались. Он был не только дипломатом, но и опытным разведчиком.

Феликс попросил секретно заняться этим одного из своих сотрудников, закрепленных за германским посольством. Тот подтвердил информацию Чичерина. Тогда Дзержинский решил заняться этим уже сам, благо время пока позволяло. Да и разгадывать подобные вещи он любил:

«Это важнейшее дело. Прошу Вас прислать мне точное описание фактов с деталями и что именно немцы знали и как Вам это стало известно? Нет ли, по Вашим данным, кого-либо в окружении лиц, ведущих с немцами переговоры и бывающих на заседаниях ЦК (Чичерин, Копп, Красин, Крестинский), которые имеют связи с немцами, как и их жены. Секретарши (близкие), сестры жен и т. д. и которые могли бы разбалтывать. Повторяю, вопрос слишком серьезный, и поэтому я прошу Вас прислать мне все, что могло бы дать нить. Всякая мелочь тут важна. Мне передавали, что сестра жены Коппа вышла замуж недавно за немца, занимающего очень высокий официальный пост. Так ли это?

Письмо после прочтения должно быть уничтожено тут же».

Подозревать Георгия Васильевича Чичерина, ставшего наркомом после Троцкого, человека опытного и надежного, тем более как раз и инициировавшего эту проверку, не было никаких оснований. Николая Крестинского Феликс знал давно, он тоже учился в Виленской гимназии, только во Второй. Они оба относились к так называемым «левым коммунистам», часто совпадали в своих суждениях, в том числе и по Брестскому миру, что, впрочем, и могло вызвать у кого-то сомнения в нем. Лев Борисович Красин? Фигура колоритная, заметная, заслуженная. Его зарубежные связи обширны. Жена Любовь Васильевна, урождённая Миловидова, по некоторым сведениям, резко отрицательно относится к России и приняла решение остаться в эмиграции. Виктор Копп три года пробыл в германском плену…

В кабинете Дзержинского появилась карта Российской империи с красными флажками на булавках. И не проходило дня, чтобы флажки не двигались. Их скорбный «хоровод» неуклонно сжимался вокруг столицы. Захвачены Ставрополь, родина Ленина Симбирск, расстреляны комиссары Закаспия, большевики в Красноярске и восставшие против марионеточной Украинской державы в донбасском Мариуполе, грузинские меньшевики взяли Туапсе, интервенты – Онегу, войска Османской империи вошли в Нахичевань и Шемаху…

Все больше и больше большевиков мобилизовывалось и отправлялось из Москвы на Восточный фронт.

Пожалуй, ещё совсем недавно Феликс был не столь скрытен и подозрителен. Но после истории с Шеварой, предательства Александровича, провала нескольких тайных агентов стал щепетильнее относиться к режиму секретности. Вот только сегодня получил записку из Петрограда от своего сотрудника Алексея Фроловича Филиппова, вдруг оказавшегося в тюрьме по совершенно непонятному обвинению. И Дзержинского, выдавшего ему удостоверение, даже не уведомили. Он тут же жестко написал Урицкому, отношения с которым и без того всё больше и больше осложнялись.

Поразмыслить было о чем. С осложнением положения на фронтах активизировались шпионские и контрреволюционные сети. И вот в этих условиях происходит ослабление чекистских рядов. За последний месяц это уже не единичный случай отстранения, перевода на другую работу, а то вот даже и ареста его кадров, ценных, проверенных.

Г. В. Чичерин.

[Из открытых источников]

Зато в коридорах ВЧК уже вовсю зазвучала латышская речь. Сначала Петерс, являясь ещё и руководителем парторганизации, заполнил своими людьми, непременно партийцами со стажем, места убывших левых эсеров. Затем эти новички стали рекомендовать своих земляков – приятелей, а то и родственников, жен. По-житейски это понятно – паёк и жалованье в ВЧК не самое плохое подспорье для покинувших свой край прибалтов. Но ведь и дело не должно страдать. Особенно разрасталось хозяйственное управление. Как постепенно выяснялось, часть новобранцев не только не имела даже начального образования, но не знала и русского языка. Всё это порождало неизбежные огрехи в работе, отражалось на судьбах подследственных, вызывало недоумение, ропот, а затем и открытые протесты старых сотрудников.

Один из них поведал Феликсу, как следователь-латыш попросил помочь допросить задержанного:

– Понимаете, Феликс Эдмундович, он спрашивает: «Ка юс сауц?» А тот только глазами хлопает. Откуда ему знать, что это по-латышски – «как тебя зовут?». Зато, когда начал следующую графу заполнять, выяснять место жительства и грозно повторять: «Кур? Кур?», задержанный просветлел лицом и стал убеждать, что никаких кур никогда не воровал, что это ошибка. А ведь всё это действительно ошибка, Феликс Эдмундович…

Бурное партийное собрание состоялось 25 июля. Сразу несколько русских чекистов подняли вопрос о заинтересованности именно латышей в новых увольнениях. Сотрудник Отдела по борьбе с контрреволюцией Яковлев прямо заявил, что всюду виднеется тенденция латышей выкинуть всех остальных из комиссии. Присутствовавший Дзержинский также заявил о серьёзности и недопустимости такого положения.

В ответ на это члены бюро, в котором уже были сплошь латыши, Закис, Лидэ и Янель потребовали привлечь к партийной ответственности лиц, сеющих национальную рознь и ненависть. В тот же день был сочинен и отправлен письменный доклад Ленину и ЦК, в котором вопрос был поднят на надлежащую высоту:

«Между служащими началась травля против латышей, среди которых больше всего оказалось старых и партийных работников и которые руководствуют всей жизнью фракции. И когда в обращениях к Коллективу и на фракционных собраниях слышатся фразы: «Я не латыш», «Латыши не понимают по-русски и не знают, за что голосуют», Коллектив принимает на службу «своих», т. е. «латышей», то ясно, что такими необдуманными выражениями ответственных лиц прививается национальная ненависть среди беспартийных и несознательных сотрудников против латышей, выдвинутых во главе партийной работы и жизни служащих ВЧК».

Знакомясь с письмом, уже полученным ЦК, среди приводимых фраз Дзержинский обнаружил и свою. Правда, его фамилию, в отличие от других, в негативном плане не упоминали. На что был расчет? На то, что Ленин и члены Центрального комитета, учитывая заслуги латышских стрелков, примут и здесь сторону латышей против русских и всего остального интернационала? Нет, авторы не такие уж наивные простаки. Им, а может быть, и не только им, нужно заронить сомнения в этих «несознательных» кадрах, людях Дзержинского, а соответственно, и в нем самом. Возможно, чтобы сохранить статус-кво, не дать Феликсу вернуться к руководству, сохранить Петерса во главе самой мощной карательной структуры.

При этом Дзержинский, конечно, ничего против латышских товарищей не имел ни до 1917 года, ни теперь. Среди них было много искренних и доблестных борцов за дело революции, умелых сотрудников. Взять того же Вацетиса, недавно разгромившего левых эсеров. Правда, сейчас ему пришлось сдать полковнику Каппелю и белочехам Казань. В руки белых попал золотой запас России, был расстрелян председатель Центрального мусульманского комитета при Наркомнаце Вахитов, погиб командир 3-й стрелковой латышской бригады, командующий левобережной группой войск Ян Юдин. Да и сам Вацетис с трудом избежал плена.

Э. П. Берзинь.

[Из открытых источников]

Но молодая республика собиралась с силами, а опытные и дисциплинированные латышские формирования играли в армии не последнюю роль. На фуражках и шапках бойцов и командиров появился вновь утвержденный символ – красная звезда с серпом и молотом. В Поволжье к Сталину выехал нарком Троцкий. Была создана ЧК Восточного фронта во главе с Лацисом, ранее руководившим контрреволюционным отделом.

Не только на фронте, но и в ВЧК были ценные латыши. Вот только сейчас трое из них, Ян Буйкис, Артур Спрогис и Эдуард Берзинь, задействованы в важнейшей операции по раскрытию и ликвидации масштабного заговора, руководимого из-за рубежа. Целью его было свержение большевиков и возобновление войны с Германией.

Первые сведения об этом просочились при ликвидации московской организации «Союз защиты родины и свободы», на которую в то время и была основная ставка. Нити вели к начальнику британской миссии Локкарту. Но после разгрома савинковцев они были оборваны. Надо было искать другие. Вот тогда Дзержинский и вспомнил о том, что ещё в Петрограде ВЧК заинтересовали активность и подозрительные связи нового морского атташе английского посольства Френсиса Аллена Кроми. Его часто видели в кругу бывших царских офицеров и, в частности, в таком месте, как Латышский клуб у Адмиралтейства, где собирались многие из тех, кто не поддерживал сегодняшнюю власть. Кроми был боевой офицер, подводник, за храбрость даже заслуживший Георгиевский крест от царского правительства, но, как разведчик, опыта и навыков имел немного. Можно было попробовать начать именно с него.

Так в Петрограде в Латышском клубе появились два молодых командира-отпускника – Ян Буйкис, называвший себя Шмидхеном, и Ян Спрогис. Благодаря манерам, деньгам, нескрываемому отсутствию симпатий к власти они в клубе быстро стали «своими». Последовало и ожидаемое знакомство с Кроми. Их встреча в гостинице «Французская» произвела на англичанина благоприятное впечатление. Но краткосрочный отпуск у латышей будто бы подходил к концу, и тогда Кроми дал Шмидхену рекомендательное письмо в Москву, прямо к Локкарту. Рыбка клюнула!

Дзержинский решил развить успех и подключить к операции ещё одну лакомую наживку – командира 1-го дивизиона латышских стрелков Эдуарда Берзиня, непосредственно охранявшего Кремль. 14 августа Шмидхен с Берзинем прибыли на частную квартиру Локкарта в Хлебном переулке. Искушенный разведчик принял их настороженно. Но письмо сомнений не вызывало, да и разочарование офицеров Советами показалось вполне искренним. А когда они заявили, что совершенно не хотят воевать с английским десантом под Архангельском, куда их вскоре намереваются отправить большевики, и готовы перейти на другую сторону, огоньки в глазах Локкарта зажглись. Но все же он решил взять паузу, переговорить со своими французскими союзниками генералом Лавернем и генеральным консулом Гренаром.

На следующий день состоялась вторая встреча. Итогом её были удостоверения на гербовой бумаге с печатью, принесенные в кабинет Дзержинского:

«Британская миссия, Москва, 17 августа, 1918 г. Всем британским военным властям в России. Предъявитель сего… латышский стрелок направляется с ответственным поручением в Британскую штаб- квартиру в России. Обеспечивайте ему свободный проезд и оказывайте всемерное содействие. Р. Локкарт. Британский представитель в Москве».

Брюс Локкарт.

[Из открытых источников]

Один экземпляр – на имя Яна Яновича Буйкиса, второй – на имя капитана Кранкаля. Вручив эти документы Берзиню, Локкарт в заключение беседы уведомил о встрече с лейтенантом Сиднеем Рейли, с которым впредь предстоит держать связь. Их знакомство прошло уже на Цветном бульваре. Английский разведчик поначалу заговорил об участии латышских стрелков в военных действиях союзнического десанта в Архангельске. Но затем перевел беседу на другую тему – антисоветского выступления в Москве и Петрограде. Зная о том, что Берзинь командует латышскими стрелками, охраняющими Кремль и членов Советского правительства, Сидней Рейли предложил Берзиню организовать их захват прямо во время заседания 28 августа, а также занять Государственный банк, Центральный телеграф, телефон и другие важные учреждения. Причем тут же на расходы по организации этого плана, подкуп нужных людей вручил Берзиню 700 тысяч рублей.

Деньги в тот же день благополучно перекочевали в кассу ВЧК.

– Может, нам временно перейти на содержание британцев? – удовлетворенно потирал руки Петерс. – Надо бы потянуть. Глядишь, там ещё французы, американцы чего-нибудь подкинут, а?

– Боюсь, не одни мы у них тут такие, – серьёзно ответил Дзержинский, на днях решением Совнаркома вновь назначенный председателем ВЧК.

Сидней Рейли.

[Из открытых

источников]

Подумалось, что вот так же азартно, наверное, Яков потирал руки в бытность зятем лондонского банкира. Впрочем, у кого-то ещё Феликс подмечал этот жест. У кого? Ну да, у тезки Петерса, Якова Свердлова. Только у председателя ВЦИК ладони обычно двигались как-то пошустрее.

Феликс тоже знал за собой одну неискоренимую привычку – во время размышлений останавливать или даже как бы забывать на чем-то или ком-то свой взгляд. Знал, что порой это настораживает, а то и раздражает окружающих, старался следить, бороться. Но победить это наследие тюрьмы, тюремной камеры, когда годами переводить глаза некуда, да и незачем, не так-то просто. Англичане правы, когда говорят, что привычка – вторая натура… Вот и вернемся к англичанам, а то лицо Петерса уже напряглось.

– Да, стоит потянуть, Яков, действительно стоит. Берзинь должен убедить Рейли, что для захвата Ленина и народных комиссаров нужна более серьёзная подготовка. За это время нам надо собрать как можно больше информации об их контактах и ликвидировать одним махом всю сеть. Кстати, настоящая фамилия этого Рейли Розенблюм, и родился он вовсе не на Британских островах, а в пределах Российской империи, будто бы в Одессе. Оттого и русским языком владеет абсолютно, и связи наращивает легко.

Через несколько дней прошла ещё одна встреча Берзиня с английским разведчиком. На ней в деталях обсуждали план захвата народных комиссаров. Берзиню удалось отсрочить операцию. Рейли согласился. Но вот концовку предложил совсем иную:

– Везти Ленина к нашим частям в Архангельск слишком рискованно. Надо ликвидировать его сразу.

И подкрепил эти изменения задачи не аргументами, а конвертом с двумя сотнями тысяч рублей. Чувствовалось, что доверие англичан растет.

28 августа появилась новая вводная. Рейли дал задание Берзиню срочно выехать в Петроград для встречи с тамошней группой заговорщиков. Его снабдили адресом конспиративной квартиры некоей Боюжовской. При этом ВЧК получила ещё 300 тысяч рублей «на содержание».

Уже на следующий день Берзинь прибыл на Неву, установил связь с местной организацией и ожидал встречи. Параллельно с этим чекисты в Москве вели слежку за многими фигурантами и подозреваемыми, круг их расширялся. Операция успешно шла к завершению. Дзержинский уже располагал достаточно серьёзными документальными данными о подрывной деятельности иностранных дипломатов и их пособников, именами, письмами, адресами конспиративных квартир. Работа шла ежечасная и напряженная.

Письма жене снова были редкими и краткими: «Прости, что не пишу. Душою с вами, а времени нет. Я постоянно, как солдат в бою, быть может, последнем…»

Глава 20

Странное покушение

В пятницу утром, как обычно продремав всего пару часов в кабинете за ширмой и наскоро освежившись у рукомойника, Феликс, прихлебывая жидкий несладкий чай, взялся за неотложные бумаги. Ну а дальше, как водится, пойдут новые оперативные сообщения, выезды, допросы, совещания. И бумаг в папке только прибавится. Хорошо, хоть в традиционных пятничных митингах на этот раз его не задействовали. Выступать и без него есть кому. Умельцев хватает!

Так… Это вот вчера Василий Васильевич Фомин, ныне уже заведующий Иногородним отделом, принес проект приказа о взаимоотношениях местных ЧК с Советами. Мужик он надежный, упорный и дело знает, с первых дней в комиссии, хорошо проявил себя руководя Спекулятивным отделом. Один огрех – трехклассное образование, пишет с ошибками и порой такое словечко, такую фразу завернет, что не сразу и замена в языке сыщется. Но зато работает без ошибок. Взвешенно, расчетливо и быстро.

Приказ подготовил крайне нужный. Дзержинскому тоже уже поднадоели постоянные трения, жалобы и склоки между комиссиями и советами на местах. Вместо реальной работы приходилось постоянно вникать в эти разборки. Понятно, что кадры и там, и там далеко не идеальны. И каждый уверен в своей правоте. Каждый на страже революции. А в ситуации вооруженной борьбы с Советской республикой сплочение – это вопрос жизни и смерти. Ну, так что тут сочинил Василий Васильевич?

«…Иногородний отдел находит нужным указать чрезвычайным комиссиям на необходимость тесного контакта в районе со всеми местными органами Советской власти, указав последним, что чрезвычайные комиссии в своей работе, несомненно, автономны и должны беспрекословно исполнять все распоряжения, исходящие от ВЧК как высшего органа, коему они подведомственны…»

Кажется, всё в одно предложение решил уместить. Ну точки вместо запятых расставить несложно.

«…Советам же чрезвычайные комиссии только подотчетны, но ни в коем случае Советы или какие-либо отделы его не могут отменять или приостановить распоряжений чрезвкома, исходящих от ВЧК.

Извещая об этом, Иногородний отдел предлагает вам строго руководствоваться настоящим приказом, что устранит возникающие так часто трения».

Что ж, в принципе, всё коротко и ясно. Фомин вполне осваивает канцелярию. Пожалуй, и добавить нечего.

Чем ещё папка богата? Ах да, товарищ Красин просит освободить директора фабрики Таирова, который принял чекистов за грабителей и выскочил на них с револьвером, причем законно зарегистрированным. А они и шли-то вовсе не к нему. Красин готов взять на поруки, рабочие тоже хлопочут за него. Проявил бдительность. Молодец! Конечно, надо освободить…

Накануне было перехвачено прелюбопытное письмо французского журналиста Рене Маршана на имя президента Французской республики Пуанкаре. В нём проливался дополнительный свет на масштаб и планы заговорщиков.

«Мне довелось присутствовать недавно на официозном собрании, вскрывшем самым неожиданным для меня образом огромную, тайную и в высшей степени опасную, на мой взгляд, работу… Я говорю о закрытом собрании, имевшем место в генеральном консульстве Соединенных Штатов… Присутствовали генеральный консул Соединенных Штатов и наш генеральный консул. Присутствовали союзные агенты… Случайно я был поставлен в курс замысла тем, что высказывали присутствующие агенты. Так я узнал, что один английский агент подготовлял разрушение железнодорожного моста через реку Волхов, недалеко от Званки. Достаточно бросить взор на географическую карту, чтобы убедиться, что разрушение этого моста равносильно обречению на полный голод Петрограда, в таком случае город фактически оказался бы отрезанным от всяких сообщений с востоком, откуда прибывает весь хлеб, и без того крайне недостаточный для существования… Один французский агент присовокупил, что им уже сделаны попытки взорвать Череповецкий мост, что привело бы продовольственное снабжение Петрограда к таким же гибельным последствиям, как и разрушение моста у Званки, так как Череповец расположен на линии, соединяющей Петроград с восточными областями. Затем речь шла о разрушении рельсов на разных линиях…

Я не распространяюсь, полагая, что уже достаточно сказал, чтобы на основании недвусмысленных фактов выяснить сформулированные мною выше тяжелые опасения. Я глубоко убежден, что дело идет не об изолированных починах отдельных агентов. Но даже подобные частные инициативы могут иметь единственный гибельный результат: бросить Россию во все более кровавую политическую и бесконечную борьбу, обрекая ее на нечеловеческие страдания от голода…»

В разговоре с Дзержинским Маршан заявил, что он действительно написал письмо Пуанкаре, поскольку считает намерения, в которые его посвятили, подлостью и низостью не только по отношению к русскому, но и французскому народу. Среди наиболее активных заговорщиков он назвал генерального консула Гренара, Анри Вертимона, американского консула и его советника графа Ксенофонта Каламатиано, англичан Локкарта и Рейли.

Искренность, порядочность, неравнодушие, явное сострадание России вызывали несомненную симпатию к этому человеку. Как выяснилось, в недавней войне бывший корреспондент «Фигаро» даже был в рядах русской армии, получил ранение, устроился переводчиком. У Феликса он рождал сравнение с пришельцем из позапрошлого века, наследником тех романтиков французской революции, которым как раз сейчас намереваются ставить памятники в Советской России.

Многое из рассказанного Маршаном чекисты уже знали, за названными людьми наблюдали, но приводимые им факты и свидетельства были ценным дополнением.

Перенося документы из одной стопки в другую, Феликс уже не раз поглядывал на телефонный аппарат – ждал весточки из Петрограда. От Берзиня. У него вот-вот должна произойти важная встреча. И потому, когда звонок раздался, Дзержинский мгновенно схватил трубку.

Сообщение действительно касалось Петрограда. Но было совсем нежданным. Убит Урицкий. И Свердлов уже распорядился о спецпоезде для председателя ВЧК. В который раз на столе остался недопитый чай…

Впрочем, сегодня об этом жалеть не приходилось – в спецпоезде предусмотрительного Якова Михайловича всегда было чем перекусить в дальней дороге. Меньше месяца назад сам Свердлов вместе с Троцким выезжали в этом же мягком вагоне в Петроград на съезд Советов Северной области, где сидели в президиуме вместе с Зиновьевым и Урицким. Кто-то даже пошутил, что это был президиум кудрявых. Ну это шутка, а решения там принимались серьёзные. В том числе Петроградская ЧК тогда была наделена правом на расстрел. И они уже начали им пользоваться.

Северная область вообще во многом вела себя автономно. В неё входила территория Петроградской, Псковской, Новгородской, Олонецкой, Вологодской, Архангельской, а с июня ещё Северо-Двинской и Череповецкой губерний. Это более чем значительная часть незанятых врагом русских земель. Был у них свой ЦИК, свой Совнарком, своя ЧК. Эти органы, во главе которых стояли известные, заслуженные революционеры, не раз ревниво относились к решениям московских властей, порой даже скрыто, а то и открыто конфликтовали. Дзержинский с ВЧК ощущали это и на себе.

К самому Моисею Урицкому Феликс ни неприязни, ни особых симпатий не имел. Сейчас под стук колес он вспоминал различные эпизоды, с ним связанные, даже слышал его хрипловатый голос, то тихо восторгавшийся Троцким, то резко и громко, как и Дзержинский, выступавший против Брестского мира. Они не раз одинаково голосовали на тех или иных заседаниях. Но при этом всегда ограничивались сугубо официальным общением. Вот и в подробности операции с участием Берзиня петроградских чекистов Феликс предпочел без особой необходимости не посвящать.

Обстоятельств убийства он пока не знал. Однако мысль о Гороховой, о злополучном кабинете бывшего градоначальника Трепова, где однажды уже проливалась кровь, мелькала.

Впрочем, оказалось, что это случилось в вестибюле другого места службы Урицкого – Комиссариата внутренних дел Петроградской коммуны, в самом центре города, на Дворцовой площади.

Следствие уже началось. Убийца был почти мгновенно арестован. Сведения о нем сразу легли на стол Дзержинского: «Каннегисер Леонид Иоакимович, 23-х лет, из дворян, еврей, проживал в Петрограде по Саперному пер., д. 10, кв. 5. Бывший юнкер Михайловского артиллерийского училища, студент 4 курса Политехнического института». Объясняет всё личной местью. Десять дней назад коллегия Петроградской ЧК проголосовала за немедленный расстрел 21 заключённого. Среди них был друг Каннегисера – Владимир Перельцвайг.

Но сразу включиться в это расследование Дзержинскому не удалось. По приезде председателя ВЧК ждала срочная телеграмма из Москвы: вечером во время выступления на заводе Михельсона стреляли в Ленина. Он ранен. По возвращении придется разбираться. Месяц назад охрану Владимира Ильича вывели из подчинения Свердлова и возложили на ВЧК. На тысячных митингах к ним подключали ещё и красноармейцев.

Завод Михельсона Ленин любил и уже не первый раз выступал там даже нынешним летом. Феликс вспомнил, как в июне комиссар Замоскворечья Блохин даже жаловался ему по телефону, что председатель Совнаркома попросил убрать охрану со сцены. И он разрешил оставить её рядом. Как там было на этот раз?

В памяти всплыла и поправка Рейли в последнем разговоре с Берзинем о том, что нужен не захват, а ликвидация Ленина.

Похоже, что тянуть с посольским заговором дальше уже нельзя. Действовать необходимо решительно, энергично, одновременно в двух городах, невзирая на дипломатический статус фигурантов.

Он намеревался тут же вернуться, поручив петроградскую часть операции местной ЧК, которая через задержанную ранее контрреволюционную группу тоже вышла на Кроми, но Свердлов попросил задержаться, чтобы окончательно разобраться с убийством Урицкого.

Согласовали план с Петерсом. Дзержинский, оказавшись в Петрограде, взял на себя общее руководство здесь, а Петерс отвечал за одновременные действия в Москве, благо основные адреса и имена уже были известны.

Вечером 31 августа группа петроградских чекистов во главе с Гиллером оцепила здание английского посольства на Дворцовой набережной, где, по сведениям Берзиня, должны были собраться основные заговорщики. Им удалось без особого шума занять первый этаж, но едва стали поднимались на второй, раздались выстрелы. Как выяснилось, стрелял как раз Кроми. Двух человек ранил, одного убил. И в результате погиб, предварительно успев сжечь в кабинете какие-то бумаги. Нельзя назвать до конца удачной и московскую часть операции. Как доложили Дзержинскому, главным подозреваемым Сиднею Рейли, Анри Вертимону и Ксенофонту Каламатиано удалось скрыться. А на ночной обыск к Локкарту поехал не Петерс, а комендант Кремля Мальков.

Феликс лишь на секунду удивился этой странности – человека, более преданного Свердлову, просто нет и быть не может. Но объяснить подобную активность коменданта Кремля и его людей, будь Феликс в Москве, было бы сложно. Уж обыски чекисты и сами неплохо научились проводить.

Петерс включился, лишь когда английский дипломат вместе с помощником и найденными бумагами был доставлен к нему на допрос. Прекрасное владение языком чекисту не помогло. Несмотря на предъявленные ему документы и свидетельства, Локкарт, сославшись на свой статус, отказался давать показания и в результате через несколько часов был отпущен.

Прошли ещё обыски и засады. Арестовали всего тридцать человек. У Анри Вертимона, обитавшего в помещении католической гимназии при церкви Петра и Павла, нашли 18 фунтов 48 золотников пироксилина, 39 капсул от динамитных шашек, шпионские шифры и карту Генерального штаба. Засада на конспиративной квартире Сиднея Рейли в Шереметьевском переулке задержала бывшую надзирательницу гимназии Марию Фриде, с документом, подписанным «№ 12». Он содержал сведения о формировании дивизий Красной армии в Воронеже, о графике работ Тульского оружейного завода, количестве выпускаемых патронов, о том, что из-за нехватки хлопка сократилось производство боеприпасов.

Выяснилось, что Мария Фриде служит в американском консульстве сестрой милосердия отряда Красного Креста, а пакет был получен от её брата Александра, работавшего в управлении начальника военных сообщений. На их квартире нашли пятьдесят тысяч рублей и донесение агента «№ 26»: «В Тамбове формирование частей Красной Армии протекает крайне медленно. Из 700 красноармейцев, готовых к отправке на фронт, 400 человек разбежались. В Липецке вообще отказались ехать на формирование, сказав, что будут защищать интересы Советов только в своем уезде. Здесь также полное отсутствие патронов, оружия и снарядов». Оставленная засада задержала и самого «№ 26». Им оказался бывший чиновник московской таможни Солюс, работавший на американского разведчика Каламатиано. Взяли ещё двух агентов Рейли – сотрудницу распределительного отдела ВЦИК Старжевскую и заведующего автомобильным складом Московского военного округа Трестара, а также ещё нескольких пособников. Но с прямыми уликами дело не очень ладилось.

Вот где нужен был Дзержинский с его умением настойчиво изучать факты, соединять их в логические цепочки, искусно вести допросы, улавливать верное направление поиска.

Там же, в Москве, шло следствие по покушению на Ленина. А Дзержинский, получая скупые отчеты Петерса, вынужден был заниматься никчемным делом Урицкого, в котором все попытки найти доказательства, что обвиняемый действовал не в одиночку, пока не получали серьёзных подтверждений. Да и само его поведение в момент убийства и панического бегства никак не напоминало спланированный теракт: забыл на подоконнике фуражку, неизбежно привлекая внимание, протискивался сквозь толпу на велосипеде.

Чекисты продолжали скрупулезно изучать его связи. Сам же Каннегисер упорно твердил: «Я еврей. Я убил вампира-еврея, каплю за каплей пившего кровь русского народа. Я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий не еврей. Он – отщепенец. Я убил его в надежде восстановить доброе имя русских евреев».

Наконец Дзержинскому разрешили вернуться. И делал он это с тяжелым сердцем – какой смысл скрупулезно расследовать преступление, искать соучастников и вдохновителей? Все равно в результате будет принято решение о массовой мере устрашения, как это уже сделал Зиновьев, просто расстреляв через день пять сотен человек и публично заявив: «Мы должны увлечь за собой 90 миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить – их надо уничтожать».

Праведный гнев перестает быть праведным, будучи направленным в лоно тупой, неуправляемой мести. На недавнюю столицу по-прежнему равняются, и эти казни могут вызвать подобные меры и в других городах. Никто не говорит о безнаказанности и мягкости, но власть должна как-то упорядочить этот процесс.

Вернувшись, Феликс узнал, что за эти дни расстреляны несколько человек из числа савинковцев. И одним из них был адвокат Александр Виленкин.

После ареста он из Таганской тюрьмы передал письмо с требованием, чтобы ему, подобно его прежним подзащитным, дали возможность защищаться при посторонних. Дзержинский распорядился доставить его прямо на заседание президиума ВЧК. Говорил он действительно блестяще: «Я был в царском суде защитником политических. За свою практику я произнес 296 речей в защиту других. Теперь, в 297-й раз, говорю в свою защиту и думаю, эта речь будет неудачна».

Феликс заметил, что после такого вступления суровые лица присутствовавших чекистов оживились. Затем Виленкин назвал и несколько заслуженных большевиков, которых защищал. Дзержинский телефонировал им. Приехали, подтвердили. Через час Феликс ещё раз вызвал Виленкина, уже к себе в кабинет, и объявил, что смертная казнь ему постановлением президиума отменена. Петерс это прекрасно знал и всё же расстрелял. Сослался, видишь ли, на свежую резолюцию, принятую по предложению Свердлова:

«…ВЦИК глубоко уверен, что преступные посягательства наймитов буржуазии не внесут смущения в ряды революционного пролетариата и не ослабят борьбы за утверждение социального строя и за уничтожение контрреволюции. ВЦИК призывает трудящиеся массы к укреплению своих организаций. Вместе с тем ВЦИК дает торжественное предостережение всем холопам российской и союзнической буржуазии, предупреждая их, что за каждое покушение на деятелей советской власти и носителей идей социалистической революции будут отвечать все контрреволюционеры и все вдохновители их. На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов».

Слово «террор» уже давно звучало на митингах и собраниях, в речах разных людей, в газетных выступлениях. Теперь оно закреплялось в документе высшей власти. Гневные телеграммы, письма, постановления, обращения и требования захлестнули не только ЧК – всю Россию.

Дело о посольском заговоре ещё не было закрыто, хотя и обернулось настоящей дипломатической войной. Правительства Франции и Великобритании, западные газеты подняли бурную кампанию протеста по поводу дипломатической неприкосновенности. Англичане даже в отместку арестовали в Лондоне советского представителя Литвинова. Это заставило наркома Чичерина выступить с публичным разъяснением:

«Дипломатические и военные представители Англии и Франции пользуются своим званием для организации на территории РСФСР заговоров, направленных к захвату Совета Народных Комиссаров с помощью подкупа, и агитации среди войсковых частей к взрыву мостов, продовольственных складов и поездов. Данные… устанавливают с несомненностью тот факт, что нити заговора сходились в руках главы английской миссии Локкарта и его агентов. Равным образом установлено, что здание английского посольства в Петрограде фактически было превращено в конспиративную квартиру заговорщиков… Поэтому правительство РСФСР поставлено в необходимость создать для лиц, уличенных в заговорах, такие условия, при которых они были бы лишены возможности продолжать… свою преступную, с точки зрения международного права, деятельность.

Все интернированные представители английской и французской буржуазии, среди которых нет ни одного рабочего, будут немедленно освобождены, как только русские граждане в Англии и во Франции, и в районах оккупации союзных войск и чехословаков не будут больше подвергаться репрессиям и преследованиям. Английские и французские граждане будут иметь возможность немедленно покинуть территорию России, когда эту же возможность получат российские граждане в Англии и во Франции. Дипломатические представители той и другой страны, и в том числе глава заговорщиков Локкарт, одновременно будут пользоваться возможностью возвращения на родину…»

Пока же многие из фигурантов дела отсиживались в помещении нейтрального норвежского посольства, за которым было установлено тщательнейшее наблюдение. И оно дало результат. При попытке пройти в здание по чужому паспорту был задержан слегка изменивший внешность Ксенофонт Каламатиано. Только во время допроса обратили внимание на его массивную трость. А внутри её обнаружилась целая канцелярия – шифровки, расписки и донесения за подписью все тех же номерных агентов. Разведчик даже разработал особую инструкцию для них:

«В сообщениях следует зашифровывать особо важные данные следующим образом: номера войск обозначаются как количество пудов сахара и патоки, а также цена на них. Дух войск – положение в сахарной промышленности. Номера артиллерийских частей – мануфактура и цены на нее. Дезертирство из рядов Красной Армии – эмиграция на Украину».

К уже задержанным ранее добавились бывшие генерал- майор Загряжский, полковник Генерального штаба Голицын, поручик Потемкин, студент университета Хвалынский, журналист Ишевский, служащий Центропленбежа Иванов.

В одном из писем журналист даже торговался с заказчиком: «Человек в надежде на будущие перспективы рисковал многим, сидел под арестом, работал… И за все – 600 рублей и «уходи вон!». Нет, к своим секретным агентам другие государства так не относятся, и в полном сознании своей моральной правоты… я требую восстановления справедливости. Я свое требование – получить 4500 рублей – готов поддержать имеющимися в моем распоряжении средствами».

Людей и этой, и других профессий с таким «сознанием своей моральной правоты» Дзержинскому приходилось встречать немало за свою жизнь. Некоторые предлагали свои услуги и ВЧК.

Доказательств для следствия уже хватало, все виновные дали признательные показания, шпионская организация, по сути, разгромлена, дело можно передавать в ревтрибунал.

Но вот с покушением на Ленина въедливому председателю ВЧК было неясно многое. И в первую очередь почему подозреваемую перевели из ВЧК в комендатуру Кремля, где она и дала признательные показания.

Казалось бы, удача. Должен быть громкий политический процесс. Но вдруг её после чистосердечного признания быстро, без суда и полноценного следствия расстреливают, а затем ещё и сжигают, похоронив прах в Александровском саду. Причем снова, как и в случае с обыском у Локкарта, это делает не специальная команда, не чекисты, а собственноручно комендант Мальков по приказу Свердлова. Прямо накануне приезда Дзержинского.

Какой в этом смысл, если террористка начала говорить? Ведь главная задача следствия не наказать уже изолированного, а предупредить и исключить новые опасности. Вон убийца Урицкого молчит, но на всякий случай пока сидит себе в камере.

Дзержинский как бы невзначай заговорил о Каплан с допрашивавшими её в первый же день Петерсом и Скрынником – мол, чего ж сами здесь, на Лубянке, не смогли получить признания? Петерс сказал, что с самого начала убеждал ее покаяться и тем самым смягчить свою вину, а она в ответ или плакала, или ругалась зло, с ненавистью, решительно отказываясь давать какие-либо показания. Скрынник подтвердил, что ничего связного от неё получить было невозможно.

Фанни Каплан. Сентябрь 1918 г. [Из открытых источников]

Заинтригованный Феликс решил сам посмотреть так и не успевшее потолстеть следственное дело № 2162. На фотографиях эта самая Фанни Каплан, или по изначальному имени Фейга Хаимовна Ройтблат, выглядела заметно старше своих двадцати восьми. «Вере Засулич, стрелявшей в Трепова, было столько же», – к чему-то выдала тренированная память. Вид усталый, но спокойный, уверенный… Или отрешенный? Бывшая анархистка. В девятнадцать лет при подготовке покушения на киевского генерал-губернатора Сухомлинова осколки от взрыва бомбы повредили ей голову, руку и ногу. Была приговорена к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. После освобождения в прошлом году лечилась, ослабленное зрение несколько восстановилось. Странная кандидатура для вечернего стрелка…

Впрочем, револьвера во время задержания при ней и не было. Его вообще нашли только на третий день. Зато были большой портфель и зонт. Основные показания – помощника комиссара 5-й Московской дивизии Батулина, осуществившего задержание: «Человека, стрелявшего в Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: «Держите убийцу товарища Ленина!» и с этими криками выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в разных направлениях перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди. Я увидел двух девушек, которые, по моему глубокому убеждению, бежали по той же причине, что позади них бежал я и другие люди, и которых я отказался преследовать. В это время позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом обратила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем вам это нужно?» Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил идти со мной…»

«Вид человека, спасающегося от преследования»… Это он разглядел «позади себя»? В руках и зонтик, и портфель, и револьвер… Довольно неудобно для стрелка… Как-то странно всё…

Ее сначала доставили в военкомат Замоскворецкого района, где вторично тщательно обыскали. Первый допрос провел председатель Московского ревтрибунала Дьяконов. Ответы были маловразумительны. Но он, собственно, и не следователь.

Когда Каплан привезли на Лубянку, туда сразу же приехал Свердлов вместе с Аванесовым, недавно введенным в состав коллегии ВЧК, с наркомом юстиции Курским и наркомом внутренних дел Петровским. Показания, данные Курскому, столь же обрывочны и сумбурны: «Приехала я на митинг часов в восемь… Кто мне дал револьвер, не скажу… Откуда у меня деньги, я отвечать не буду… Я уже сказала, что фамилия моя Каплан одиннадцать лет… Стреляла я по убеждению… Я подтверждаю, что я говорила, что я приехала из Крыма. Связан ли мой социализм со Скоропадским, я отвечать не буду… Я не слышала ничего про организацию террористов, связанную с Савинковым. Говорить об этом не хочу. Есть ли у меня знакомые среди арестованных Чрезвычайной комиссией, не знаю. При мне никого из знакомых в Крыму не погибло. К теперешней власти на Украине отношусь отрицательно. Как отношусь к Самарской и Архангельской власти, не хочу отвечать».

Читая дело, Дзержинский не раз морщился. Допросы велись неумело, непрофессионально. Без всякой логики и психологии. Отсюда и результат. Странно было и то, что в материалах дела не зафиксировано ни одной очной ставки, ни одного опознания. Был вот и некий второй подозреваемый, Протопопов, однако его расстреляли в первый же день при попытке к бегству. По сути, осталось только нервное признание самой Каплан:

«Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению. Сколько раз я стреляла, не помню, из какого револьвера я стреляла, не скажу… Решение стрелять в Ленина у меня возникло давно. Потому что сочла его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм. В чем это подрывание заключалось, объяснять не хочу…»

С ней разговаривал и сам Свердлов. Его вывод известен: «Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов». Но вот этих следов-то пока и нет. Эсеровские источники не подтверждают их участия. А приказ на расстрел Малькову передал Аванесов, как член коллегии ВЧК. Надо бы все же ещё раз посмотреть связи этой Каплан и этого Протопопова…

Феликс закрыл папку, потер пальцами виски, встал из-за стола, открыл сейф и положил в него дело. Этот громадный стальной германский шкаф фирмы «Артур Коппель», доставшийся в наследство от страховой компании, поначалу собирались вынести из кабинета. Но дело оказалось вовсе не простым. Как страховщики втаскивали его когда-то на второй этаж, было не совсем понятно. Могло скорее показаться, что это именно «Артур Коппель» построил вокруг себя весь этот дом – полсотни пудов он точно весил. Дзержинский распорядился не мучиться и оставить его на месте. Пока хозяин работал в кабинете, сейф не закрывался. Но, выходя даже на минуту, Феликс привык класть в него все документы со стола. И запирать. Так надежнее – на случай срочного выезда или неожиданного гостя.

Эта привычка совсем недавно спасла ему жизнь. Поздним вечером закончил дела. Как обычно, открыл дверцу сейфа, сложил туда все бумаги, с которыми работал… И в этот момент за спиной послышался звон разбитого окна, а на паркет прямо у стола упала и завертелась шипящая граната. Пары секунд хватило Феликсу, чтобы сжаться, практически запрыгнуть внутрь стального ящика и прикрыться дверцей. Раздался мощный взрыв. Часть осколков, как потом выяснилось, приняла на себя мощная дубовая столешница. Потухла лампа. Кабинет заполнился едким дымом от загоревшихся занавесок и ширмы, перемешанным с пылью… Когда распахнулась дверь и вбежали дежурные сотрудники, навстречу им из полутьмы совершенно разгромленного кабинета шел чуть оглушенный, но абсолютно невредимый Дзержинский.

Когда он рассказал, как все было, кто-то восторженно воскликнул: «Да здравствует наш железный председатель!» Сейф, конечно, был стальной, но это имя уже было занято. Среди сотрудников укрепилось другое – «Железный Феликс».

Комнату пришлось серьёзно ремонтировать, а кабинет председателя перенесли напротив, туда, где окна выходили в охраняемый внутренний двор. И сейф-спаситель передвинуть на новое место все-таки смогли. Хотели было начать следствие, но Дзержинский остановил – бросившего задержать не удалось, примет никаких нет, а желающих отомстить председателю ВЧК хоть пруд пруди. Правда, граната была брошена не только точно в нужный момент в нужный кабинет, но и в ближнее к столу окно, что наводило на простую мысль о том, что террорист вполне мог и сам бывать здесь. Решено было, что сведения об этом инциденте должны остаться достоянием предельно узкого круга.

Заперев сейф и решив немного передохнуть, Феликс направился в приемную за чаем. Едва открыл дверь, как услышал громкий разговор Сорокина с какой-то суровой девушкой в кожанке. Она держала в руках папку и настойчиво пыталась что-то объяснить курьеру на непостижимо плохом русском языке:

– Я есть Браже. Дзержинский скоре документы подпиши.

– Я есть Дзержинский, – с улыбкой скопировал Феликс её произношение. – Где же Дзержинский скоре подпиши надо?

Просмотрев бумаги и поставив автограф тут же в приемной, он вернул девушке папку и спросил:

– Почему не учишься правильно говорить по-русски?

На что последовал гордый ответ:

– Я есть латыш из рижской тюрьмы. Работай, а не учиться.

– А вот это неправильно! – уже без улыбки возразил Феликс. – Коммунист у нас должен работать и учиться… Понял это, латыш?

Вернувшись к себе, набрал номер её начальника, тоже латыша, и распорядился отправить сотрудницу Браже на специально созданные общеобразовательные курсы.

Феликс несколько раз ездил в Кремль навестить больного Владимира Ильича. Рана, к счастью, оказалась не опасной, а вовремя наложенный одним из нерастерявшихся рабочих жгут предотвратил большую потерю крови. Ленин уже бодрился, хотел приступать к работе, даже неожиданно для многих появился на заседании Совнаркома. Но временно занявший его кабинет Свердлов уговорил его и Крупскую не спешить, хорошенько набраться сил.

По заданию Якова Михайловича незаменимый Мальков подыскал недалеко от столицы удобное место – имение бывшего московского градоначальника Рейнбота под названием Горки. Туда перевезли Ленина и Крупскую. В подчинение Малькову Дзержинский выделил для охраны десяток латышей-чекистов. На прогулках в Кремле к вождю, по его распоряжению, могли обращаться все, кто хотел. В Горках за ним неотступно, скрываясь по кустам, следовали агенты. Как докладывали Феликсу, нередко это напоминало детскую игру в прятки: если увидит, то непременно пошлет назад.

Бывая в Кремле, Дзержинский непременно заходил к Якову, который теперь вел дела и ВЦИК, и ЦК, и Совнаркома. Но он был искренне удивлен, когда одним из вечеров в открывшейся двери своего кабинета увидел Клавдию Новгородцеву, супругу Свердлова, а затем и его самого. Она была старше мужа на девять лет, покрупнее статью, но целиком и полностью в его подчинении. Хотя и сама была достаточно властной женщиной. Когда секретарь ЦК Елена Дмитриевна Стасова, руководившая аппаратом, из-за болезни матери осталась в Петрограде, Яков тут же поставил на её место свою жену.

Я. М. Свердлов со второй женой Клавдией Тимофеевной

Свердловой (Новгородцевой).

1918 г. [РГАСПИ]

Сам-то Яков был частым гостем на Лубянке, постоянно интересуясь делами ВЧК. Но вот жена появилась здесь впервые. Дежурный успел предупредить, но времени на то, чтобы положить бумаги в сейф, Феликсу уже не оставалось. Пришлось просто сдвинуть их на край письменного стола вместе со стаканом недопитого чая с куском черного хлеба и выйти навстречу.

Однако Клавдия зорким хозяйским взглядом сразу приметила и скудный ужин, и ширму, за которой виднелись рукомойник, узкая кровать со смятой подушкой, покрытая суконным солдатским одеялом, и небрежно брошенная на её спинку шинель.

– А это всё Яков! – с улыбкой начала Новгородцева. – Пойдем-ка, говорит, к Феликсу Эдмундовичу. Не нравится он мне последнее время. Вид у него архискверный. На квартире у себя совсем не бывает, пропадает круглые сутки на работе, надо, мол, посмотреть, как он живет.

– Действительно, Феликс. Так дальше нельзя, – включился Яков. – Надо будет подумать, как твою семью сюда переправить. Домашний уют – большое дело. И душа отдыхает, и энергия прибавляется. Сама атмосфера и дела домашние здоровью способствуют.

Дзержинский вспомнил рассказ кого-то из ссыльных, как в Туруханском крае Яков, точнее тогда «товарищ Андрей», ухаживал за коровой, колол дрова, топил печку, готовил, умывал и одевал детей – сына и дочь. Особенно, говорят, славились его пельмени. Правда, потом бросил семью в Сибири и сбежал в Петроград.

– И в столовой совнаркомовской, мне доложили, ты редкий клиент. Для кого я её делал? – шутливо укорил Свердлов. – А пока вот мы с Клавдией и Владимиром Ильичом приняли решение переселить тебя к нам поближе, в Кремль, в Кавалерский корпус. Уже и коменданту Малькову распоряжение дано.

Глава 21

Мировую революцию надо торопить

– Данке, герр Домански, – сухо кивнул пожилой немецкий пограничник, возвращая паспорт франтоватому господину, всем своим видом демонстрировавшему беззаботность и довольство окружающей жизнью.

Несмотря на форменную вежливость, Феликс все же успел прочесть в его глазах: «У нас война, голод, забастовки, а этим хоть бы что!» Вполне возможно, что сын этого пограничника сейчас где-то на Восточном фронте, а жена который год плачет над его письмами из этой взбаламученной и непонятной России.

Собственно, за тем, чтобы выяснить настроения в Германии, понять, пойдет ли она по пути России, на что так уповают Ленин и Троцкий, в чем можно рассчитывать на немецких товарищей в нынешние тяжелые времена, перерастут ли стачки и забастовки во что-то более серьёзное, и направили за границу Дзержинского со старым, не раз опробованным паспортом на имя потомственного дворянина Доманского.

Предложение было неожиданным. Но неизменная партийная дисциплина Феликса, настойчивость и убедительность аргументов Владимира Ильича и Свердлова сыграли свою роль. Феликс владеет немецким и французским, бывал там, у него старые добрые отношения с Либкнехтом, Тышкой, Розой Люксембург. «Туда должен поехать надежный, опытный и авторитетный человек. Это архиважно! Войска Германии откатываются к границам, возглавляемая ею коалиция распадается. Наш полпред Иоффе ожидает скорые перемены. На последнем заседании ВЦИК Каменев, например, говорил о возможности установления военной диктатуры генерал-квартирмейстером Людендорфом… Ваш зоркий взгляд там сейчас незаменим. И, наконец, это даст вам возможность побывать в Швейцарии, встретиться с женой и сыном, чуть отдохнуть и подумать, как переправить их в Москву».

К мысли, что мировая революция явно запаздывает, постепенно стали уже привыкать. Но долечивавшийся в Горках Ильич реагировал на сообщения из-за границы по-своему. Опережая события, он писал Свердлову и Троцкому: «Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться, как с событием дней ближайших… Все умрём за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперёд начавшейся в Германии революции».

Под его нажимом была принята резолюция ВЦИК: «Мы говорим нашим германским братьям: протяните руку к власти, и наши силы будут вашими силами, наши средства будут вашими, наш хлеб будет вашим хлебом». Так вопрос с поездкой Дзержинского был окончательно решен.

Феликс уже и не мог вспомнить, когда так долго смотрел на себя в зеркало. Впрочем, сейчас он видел там не взлохмаченного председателя ВЧК в потертой гимнастерке, с воспаленными усталыми глазами, а вполне изящного, холеного и преуспевающего коммерсанта, с лукавым прищуром, аккуратно бритой головой и франтоватыми усиками.

Респектабельности добавлял дорогой и стильный, что называется, с иголочки костюм с жилеткой и галстуком. Мастера ателье, устроенного пару месяцев назад в ВЧК, постарались полностью соответствовать европейской моде. Недавно они и выздоравливающему Владимиру Ильичу угодили, всего за одну ночь пошив новое пальто, один рукав которого, чтобы не тревожить рану, застегивался на кнопки.

Вместе с Феликсом, но в соседнем вагоне ехал и «персидский подданный Арменак Аванесянц» – секретарь ВЦИК Варлам Аванесов. У него были свои особые задачи, как-то связанные с финансами. Причем в основном не в Германии, а в Швейцарии, где он до войны прожил шесть лет и даже успел окончить медицинский факультет Цюрихского университета. Как было условлено заранее, этой частью миссии Варлам займется в те дни, когда Феликс поедет в Берн к семье.

В. А. Аванесов. 1919 г.

[РГАСПИ]

Мысли о жене, о семилетнем сыне, которого видел единожды младенцем, конечно, теплым волнением наполняли душу. Уже не раз взгляд Ясика оживал, выходил за пределы фотографий, впервые обращаясь к отцу. Скоро это будет воочию, не мечтой, а реальностью. Феликс сумел дать им знать о возможности скорой встречи и нескольких днях, которые они пробудут вместе.

Поезд медленно тронулся с Александровского вокзала и увозил его все дальше от Москвы, но мысли, как известно, пренебрегают земными направлениями, скоростями и расстояниями. И сейчас они с тревогой уводили его обратно в столицу.

Ровно месяц пробыл он там после возвращения из Петрограда. Очень тяжелый месяц. Как и ожидал, кровавый почин Зиновьева, практически оправданный обращением ВЦИК и приказом наркома Петровского, дал скорые плоды по многим губерниям. Лозунги и резолюции «всех арестовать и расстрелять» эстафетой пошли по негодующей, озлобленной, воюющей и голодной стране. Виновны, не виновны – не важно. Враги! «Не нужно ни судов, ни трибуналов! Пусть бушует месть рабочих, пусть льется кровь правых эсеров и белогвардейцев, уничтожайте врагов физически!»

Такие чувства подпитывались и сообщениями с занимаемых противником мест. Только в одном Новороссийске были казнены многие сотни большевиков и им сочувствовавших. Такие же вести приходили с Дона и из Сибири, Финляндии, Закавказья и Украины.

Группа ответственных работников ВЧК.

Слева направо: С. Г. Уралов, К. М. Волобуев, И. М. Васильев-Южин, Ф. Э. Дзержинский, И. К. Ксенофонтов, Г. С. Мороз, В. И. Савинов.

Фото М. Наппельбаума. 1919 г. [РГАСПИ]

Вернувшемуся из Петрограда Дзержинскому Свердлов, уверенно взявший в свои руки все бразды правления государством, предложил на следующий же день выступить на заседании Совнаркома с докладом о деятельности ВЧК.

Предварительно Феликс собрал коллегию. Тема новостью не являлась, ещё при председательстве Петерса ЦК РКП(б) и ВЧК начали разрабатывать совместную инструкцию для чекистов. И сейчас практически все выступали крайне жестко. Общее мнение ярко демонстрировал переведенный по решению ЦК из Наркомата внутренних дел Мартын Лацис:

«Для нас нет и не может быть старых устоев морали и «гуманности», выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации «низших классов». Нам всё разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнёта и рабства всех.

Жертвы, которых мы требуем, жертвы спасительные, жертвы, устилающие путь к Светлому Царству Труда, Свободы и Правды. Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет серо-бело-чёрный штандарт старого разбойного мира. Ибо только полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, тех шакалов, с которыми мы кончаем, кончаем, миндальничаем, и никак не можем кончить раз и навсегда… ЧК – это не следственная коллегия и не суд. Она уничтожает без суда или изолирует от общества, заключая в концлагерь. В самом начале необходимо проявить крайнюю строгость, неумолимость, прямолинейность: что слово – то закон. Работа ВЧК должна распространяться на все те области общественной жизни, где вкоренилась контрреволюция, за военной жизнью, за продработой, за народным просвещением, за всеми положительно хозяйственными организациями, за санитарией, за пожарами, за народной связью…»

Ф. Э. Дзержинский в перерыве заседания коллегии ВЧК. 1919 г.

[РГАСПИ]

На заседании Совнаркома Дзержинский сделал обстоятельный доклад. Колеблющихся не было. Обсуждение было недолгим. В постановлении записали, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; что для усиления деятельности Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей, что необходимо обеспечить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры. За отсутствием Ленина это решение подписали нарком юстиции Курский, нарком по внутренним делам Петровский и управляющий делами Бонч-Бруевич.

Одновременно был создан новый орган власти – Реввоенсовет республики. Ему были переданы громадные полномочия. Он должен был не только разрабатывать планы военных операций, проводить политическую и просветительскую работу с личным составом, отвечать за снабжение, но и наделяться функциями военно-революционного трибунала.

РВС возглавил один из главных сторонников и практиков самых жестких мер Лев Троцкий. А когда сразу вслед за этим под его руководством были освобождены Казань и Симбирск, сомневаться в необходимости и пользе террора было и вовсе недопустимо ни одному представителю власти.

На Дзержинского давили не только сверху. Но и снизу. 6 октября «Еженедельник ВЧК» публикует статью председателя Нолинской ЧК Монахова-Мануйлова «Почему вы миндальничаете?»:

«Скажите – почему вы не подвергли Локкарта самым утончённым пыткам, чтобы получить сведения, адреса, которых такой гусь должен иметь очень много? Скажите, почему вы вместо того, чтобы подвергнуть его таким пыткам, от одного описания которых холод ужаса охватил бы контрреволюционеров, скажите, почему вместо этого позволили ему покинуть Ч.К.? Довольно миндальничать!.. Пойман опасный прохвост… Извлечь из него всё, что можно, и отправить на тот свет».

Председатель ВЧК тоже выступал за твердость позиции, жалости к врагам не испытывал, но одновременно продолжал и работу по чистке собственных рядов. Теперь, когда многие сотрудники, особенно на местах, восприняли курс на террор как личную индульгенцию, это было ещё важнее.

Обратить внимание на эту статейку Феликса заставил и адрес. Уездный городок Нолинск с пятью тысячами жителей и табачно-махорочной фабрикой «Яков Евсеевич Небогатиков и сыновья» был местом его первой ссылки. Там встретил он Риту Николаеву, там начал писать дневники… Споры и двадцать лет назад там бывали жаркие, но в газеты подобные мнения раньше не отдавали.

А что касается жестких мер, то в первую очередь они должны касаться всех тех, кто злоупотребляет властью, дискредитирует её, и не в последнюю очередь самих чекистов. Расстрельные приговоры ныне десятками принимаются и по ним. Председатель ВЧК никак не мог согласиться с неустанно провозглашаемыми тем же Лацисом тезисами:

«Мы не ведём войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который мы должны ему предложить, – к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом – смысл и сущность красного террора».

Но Мартыну, малограмотному сыну батрака, в детстве гонявшему деревенское стадо, чем он всегда гордился, восторженно аплодировали даже те, чью судьбу исходя из происхождения и образования он уже предопределил.

Дзержинский же вел войну с каждым врагом отдельно. Прекрасно понимал, что ошибок исключить нельзя. Но можно постараться создать условия для их искоренения. Да, время требует решительности. Да, оно не ждет. И промедление тоже убийственно. Но чекист должен быть уверен в своих выводах, в приговоре, а не подписывать их чохом. И он, Феликс, старался давать личный пример своим сотрудникам. Несмотря на всю загруженность, за десять дней середины сентября он сам рассмотрел дела в отношении 105 человек. Среди них были и убийцы, и контрреволюционеры, и саботажники. Сорок один был освобожден, семнадцать расстреляны, остальные приговорены к различным срокам заключения, либо их дела были направлены на доследование. Открытые и скрытые упреки в излишней идеалистичности, либеральности, пунктуальности, в недоверии собственным сотрудникам он устал опровергать, старался не замечать и не переживать по этому поводу. Старался, но получалось не всегда.

Когда вопрос об отъезде давно был решен, Центральный комитет вдруг в очередной раз решил обсудить вопрос о Всероссийской чрезвычайной комиссии и поручил Дзержинскому, покидавшему Москву уже через два дня, составить положение о ней. Как водится, была создана комиссия, в которую вошли представители ВЧК, наркоматов внутренних дел и юстиции. Ну, комиссия так комиссия. Но работать-то она будет уже без него! А его голова тоже будет работать, но без комиссии. «На хозяйстве» вновь остался Петерс.

Берлинский вокзал встретил сумрачной и какой-то полусонной нерасторопной суетой, совершенно нехарактерной для рациональной динамичности немецкого характера. Нет, праздношатающихся по-прежнему не было видно. Все заняты привычным делом. Но заняты как-то неохотно, механически. Ни улыбок, ни эмоций…

Перед самым отъездом Феликса ознакомили с последней шифровкой полпреда: «Смысл переживаемых событий укладывается в двух словах: армии нет. Есть толпа измученных людей, сдающихся в плен и бегущих с фронта… Парламентское министерство, предлагающее мир и принимающее все требования противника, может задержать вспышку революции: армия и народ, жаждущие мира, сразу успокоятся, как только прекратится война».

К сожалению, ни прямой телефонной, ни телеграфной связи у Иоффе пока не было, только диппочта с курьером. Это влияло на оперативность обмена информацией. Причем на правах старого соратника он помимо сухих обзоров для Наркомата иностранных дел постоянно посылал и личные письма Ленину, пространно высказывая свою точку зрения, споря, выступая за большую мягкость политики, что, естественно, не очень нравилось Чичерину.

Дзержинского предупредили – встретиться с Иоффе будет непросто, хотя и необходимо, за каждым сотрудником посольства практически постоянно идет слежка. Для этого заранее была придумана целая комбинация. Феликсу заказали номер на втором этаже небольшого отеля на тихой, мало примечательной Клостерштрассе. В начале второго часа пополудни мимо его окон пройдет Иоффе и заглянет в маленький цветочный магазин напротив. Если купленный им цветок будет красным, встреча переносится на следующий день. Если нет, то Дзержинский должен спуститься на улицу, зайти в расположенный неподалеку пивной подвальчик, заказать что-либо и ждать.

Что-что, а поезда в Германии ходят по расписанию независимо от войны или революции. Как неизменны во времени и обеды, скудость которых порой и являются причиной войн и революций. Ранним утром Феликс прибыл на вокзал и вслед за тем заселился в уютную гостиницу, название которой переводилось просто – «У каштана». За стойкой его радушно встретил сам хозяин Отто. Типичный розовощёкий бюргер, пивное брюшко которого едва сдерживали широкие подтяжки.

Уточнив, впервые ли герр Доманский в Берлине, он отметил правильность его выбора – здесь тихо, но центр рядом. И Шпрее в двух шагах. Ему явно хотелось продлить разговор. Феликс не перебивал, стремясь расположить к себе собеседника и заодно освоиться с несколько подзабытой немецкой речью. А хозяин, оценив учтивые манеры постояльца и повеселев, поведал, что улица, одна из самых древних в городе, получила название в честь монастыря, основанного в XIII веке для серых монахов ордена францисканцев. А потом и вовсе разговор пошел о том о сем, из чего Феликс вывел, что жильцов в отеле, похоже, совсем немного. Отто так старался ублажить состоятельного по виду и любезного гостя, что нес уже всё подряд, не очень задумываясь о возможном эффекте:

– А вот ещё в конце семнадцатого века курфюрст Фридрих устроил здесь охотничий сад – такую арену с двухэтажным полукольцом с павильонами. А рядом крытую галерею для придворных. На арене перед зрителями бои были – львы терзали косуль, собаки рвали оленей, буйволы кололи медведей, волки отбивались от гончих, кабаны, овцы, дикобразы – главное, чтобы было действительно кроваво. И так с часу дня до пяти часов вечера…

Тут Дзержинский воспользовался паузой и поспешил заметить:

– Ваш увлекательный рассказ пробуждает просто волчий аппетит. Не подскажете заодно, где поблизости можно его удовлетворить?

В ответ прозвучало название того кнайпе, как называют здесь пивные погребки, где и была назначена встреча. Феликс задал вопрос преднамеренно – если что, место порекомендовал хозяин.

Его номер оказался небольшим, но чистым и даже уютным. Из окна открывался отличный обзор улицы, на которой точно в назначенный час появился известный своей педантичностью Иоффе. Берлин он знал прекрасно, учился здесь в университете и потому рассчитать время, выбрать маршрут и даже избавиться от соглядатая ему было нетрудно. Шел не спеша, выйдя из цветочного магазина, даже приостановился, на мгновение снял котелок, чтобы продемонстрировать отсутствие покупки, а затем деловито проследовал мимо условленного места. Дзержинский успел отметить, что со времени Петроградского военно-революционного комитета и бородка, и походка стали у него посолиднее.

Феликс на всякий случай тоже пару минут проследил за улицей, а затем спустился и зашел в погребок. Сел за дальний столик. Заказал кружку пива, картофельный салат со шкварками и гренки под вызвавшим улыбку названием «Arme Ritter» – «Бедный рыцарь».

Сюда же должен подойти и «персидский подданный» Аванесов. Он, как доверенное лицо Свердлова, передаст все услышанное председателю ВЦИК.

Когда они собрались, кабачок практически совсем опустел и на негромкий разговор трех господ некому было обращать внимание.

– В местных социал-демократах я изрядно разочаровался, – рассказывал полпред. – Иногда кажется, что у них американский президент Вильсон популярнее Маркса. Мы их все время поддерживаем, на наши деньги они свои газеты издают, а потом, видишь ли, как Каутский, заявляют, что режим большевиков не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата в её марксистском понимании.

Было заметно, что спокойный тон ему дается нелегко.

– А мы в России, будто в гипнозе, уже объявляем о революции в Германии и Австрии как о факте. А она началась здесь только на словах. Все медлят, выжидают. За исключением одной группы «Спартака», социал-демократы так и не встали на позицию поддержки советского правительства. Я предлагал им взять в своей прессе гораздо более смелый тон, устраивать собрания, провоцируя закрытие их, выступать на них очень резко, вызывая аресты ораторов, и, наконец, устраивать демонстрации, провоцируя столкновения с полицией.

– Не хотят? – прямо спросил Варлам.

– Да не то чтобы не хотят, – с досадой ответил Иоффе, – Всё это они будто бы принимают, но в жизнь-то не проводят.

– Надо потребовать от них это со всей решительностью, – настаивал Аванесов.

– Вы все несомненно переоцениваете близость германской революции, – обиженно возразил Иоффе, – а мне в это время приходится улаживать мелкие дипломатические конфликты, опираясь на этакие хорошие отношения со всею здешней мерзостью.

– Я думаю, надо действительно опереться на деятелей «Спартака». Они надежнее, – высказал свое мнение молчавший Феликс. – Жаль, конечно, что Роза и Либкнехт все еще в тюрьме. Но я готов переговорить с Яном Тышкой, Эрнстом Майером, Августом и Бертой Тальгеймер. В общем, надо срочно созвать конференцию.

– По моим агентурным данным, Карла Либкнехта вот-вот выпустят, – заметил Иоффе. – Только вот мне на конференцию, увы, не попасть. Сегодня просто чудом от шпиков избавился.

– И не надо, – заметил Дзержинский. – Стоит только их дезориентировать заранее. Объявить конференцию пораньше и где-нибудь в других городах, не в самом Берлине.

Так и сделали. Был пущен слух об Эрфурте и с более ранней датой. А на самом деле она прошла в столице 12–13 октября. В Берлине Феликсу удалось встретиться и с Вацлавом Менжинским, который в ранге советского консула вёл здесь переговоры о поставке германского угля в Петроград. От него он получил, пожалуй, более полную и объективную информацию о ситуации в Германии. Внешне выглядевший угрюмым и малообщительным, Вацлав обладал аналитическим умом, блестящим образованием, знанием многих языков и цепкой наблюдательностью.

После чего Феликса ждали Берн и встреча с семьей. В последний берлинский день он долго выбирал подарок сыну и остановился на конструкторе. Во-первых, немцы были большие мастера в этом, а во-вторых, он хотел вырастить сына созидателем, конструктором той новой жизни, за которую столько лет боролся и продолжает бороться его отец.

Но было в Швейцарии и ещё одно место, где не мог не побывать Феликс. Положил букет роз на могилу своей несостоявшейся невесты Юлии Гольдман, от постели которой не отходил когда-то всю последнюю неделю ни днем ни ночью. Она страшно мучилась, но до последнего не теряла сознания. Её взгляд и сейчас не угас в памяти.

В Берн Дзержинский и Аванесов приехали поздним вечером. Остановились в отеле неподалеку от вокзала. Едва бросив вещи, Феликс направился к семье. Двери дома, конечно, уже были закрыты, но в окнах виден свет. Швейцарцы после десяти часов традиционно запирают и ворота, и двери подъезда.

Чтобы не привлекать внимания стуком, Дзержинский решил прибегнуть к давнему их с Софьей условному сигналу – насвистыванию нескольких тактов из оперы Гуно «Фауст». Этой мелодией в такое вечернее время они пользовались восемь лет назад и в Берне, и в Цюрихе, и даже в Кракове. Не перепутаешь! И действительно, в окошке промелькнула тень, через минуту дверь распахнулась и супруга оказалась в его объятиях.

Оказывается, в русской миссии, где она работала, её предупредили, и они с сыном ждали его если не сегодня, то завтра. На столе был горячий ужин. Правда, Ясик уже спал. Отец полюбовался на него, поцеловал, но будить не стал. Перекусили, поговорили, и Феликс вернулся в отель.

Ф. Э. Дзержинский в Цюрихе. Февраль 1910 г.

[РГАСПИ]

А наутро случилась маленькая трагедия. Сын ждал знакомого отца, отца со стоявшей у них на столике фотографии семилетней давности. Мама рассказывала про его мягкие темно-золотистые волосы и удивительные глаза – серо-зеленые, внимательные и веселые. А пришедший был совсем другим – бритым, без бороды. Ясик расплакался, убежал и спрятался в своей комнате. На уговоры поддался только через полчаса, но затем уже не отходил от Феликса. И убедился, что глаза у него точно серо-зеленые и весёлые. Конечно, сыграл свою роль и подаренный конструктор.

Потом все втроем пошли гулять в город. Ясик повёл отца в свое любимое местечко, в зоопарк, где среди деревьев и цветочных клумб в глубокой яме обитали бурые медведи. Их тут называли русскими.

Но то ли перемена климата, то ли обманчивость погоды или инфекция сыграли свою роль, а скорее всего, и то и другое – в тот же день Феликс слег в постель с высокой температурой. Жена стала ухаживать за ним, и на третий день он уже почувствовал себя значительно лучше. Досадуя на потерянное время, Феликс предложил съездить всем на неделю в Южную Швейцарию. Там и климат здоровее, и виды превосходные!

Ф. Э. Дзержинский с женой Софьей Сигизмундовной и сыном Яном на отдыхе в Лугано в Швейцарии.

Октябрь 1918 г.

[РГАСПИ]

Софья договорилась об отпуске. Поехали поездом сначала в Люцерн, а переночевав там, в Лугано. Остановились в отеле на самом берегу озера с чудесным видом на него и на окружающие горы. На одну из них, Сан-Сальваторе, поднялись на фуникулере и долго стояли, очарованные альпийской степью и солнечной гладью озера далеко внизу.

Но даже в этот момент супруга заметила какую-то печаль в глазах Феликса и обеспокоенно спросила:

– Что-то не так?

– Да нет, все прекрасно. Просто иногда мне кажется, что я живу будто не свою жизнь.

– Ты имеешь в виду здесь, в Швейцарии?

– Да нет, – качнул он головой. – Как раз там, в России.

– Почему?

– Понимаешь, мне стали сниться чужие сны. Сны, в которых меня нет. Только какие-то незнакомые мне люди. Раньше такого не было… Временами кажется, что я живу в каком-то оцепенении, в какой-то душевной неподвижности, как бы жил как раз во сне. Как бы живую душу потерял… Будто если и вернусь к жизни, то буду как воскресший Елизар с такой вечно мертвой и умертвляющей всю жизнь вокруг душой…

Но тут же улыбнулся:

– Может, старость?.. – И обнял супругу.

Больше они на эту тему не заговаривали. Гуляли по прибрежному парку, катались на пароходе. Феликс учил сына гребле на лодке. Так бы и тянулась эта дивная семейная сказка…

Впрочем, знак к её завершению тоже можно было бы отнести к мистике. В предпоследний день, когда они всей семьей в очередной раз садились в лодку, неподалеку, с правой стороны, пристал пароходик. Феликс, уже взявшись за весла, поднял случайный взгляд на него. А на палубе, прямо рядом с трапом, стоял… Локкарт. Собственной персоной. Председатель ВЧК даже глаза инстинктивно протер. Да, да, тот самый британский шпион, совсем недавно допрошенный им и высланный из Москвы Роберт Гамильтон Брюс Локкарт. К счастью, тот его не заметил или не узнал. Но со швейцарских небес спустил.

На следующее утро в Лугано испортилась погода, густой туман окутал озеро, пошел дождь. Выспались денек и отправились в Берн. Феликсу с Аванесовым уже пора было возвращаться. И вновь через Германию. Прощаться с сыном, который только-только привык к нему, было неимоверно тяжело. Договорились, что семья пока побудет здесь, а через полгода ситуация в России будет получше и они приедут.

Перед самой швейцарско-германской границей, из Винтертура, Феликс, вдруг ощутивший доселе почти незнакомое тепло семейной жизни, послал жене коротенькое прощальное письмо, а из Берлина уже побольше.

Германская столица выглядела иначе, она уже заметно бурлила. Кипяток выплескивался наружу, крышка дрожала, но пока держалась. 23 октября из тюрьмы в Луккау был освобожден Карл Либкнехт. Два старых добрых товарища наконец встретились. Феликс понял, что теперь «спартаковцы» готовы к самым решительным действиям. Революция начиналась!

Враг был в растерянной злобе. Феликс сам наблюдал, как мирных демонстрантов разгоняли шашками. Видел тяжело раненных. Часть демонстрантов прорвалась через полицейские оцепления и остановилась перед советским посольством, приветствуя его, размахивая шапками и платками, восторженно провозглашая «Hoch!».

Делясь впечатлениями и раздумьями с женой, Дзержинский писал: «Это лишь начало движения. Массы ждут переворота. Недостает лишь группы пионеров с достаточной волей и авторитетом. Роза все еще сидит, и неизвестно, когда ее освободят. Ожидают, что скоро. Либкнехт полностью солидаризуется с нами. В более широких кругах партии слаба еще вера в собственные силы, и отсюда чисто «пораженческие» настроения. Над нами, по-видимому, собираются тучи не только со стороны Антанты, но и Германии, и нас, вероятно, ожидает период очень тяжелой борьбы».

Снова встретились с Вацлавом Менжинским. Он подтвердил, что ситуация сдвинулась с мертвой точки. Но власти пытаются найти компромисс с революционерами, предлагают даже места в рейхстаге.

По пути в Россию Дзержинского нагоняли волнующие европейские вести: в Праге провозглашена независимость Чехословацкой республики, в Венгрии произошла буржуазно-демократическая революция, немецкие моряки в Киле поднимают красные флаги… Началось?

Глава 22

Победы и беды куются в тылу

– Вот видишь, Феликс, мы с тобой едем разбираться с разгильдяйством на фронте, а оно начинается здесь, в Москве. Ни много ни мало председателю Совнаркома надо телефонировать, чтобы паровоз для комиссии ЦК подали вовремя, – раздраженно говорил Сталин, снимая шинель и присаживаясь на диванчик в салон-вагоне. – Ну ничего, сейчас согреемся. У меня чаек с собой хороший. Глотнешь и сразу юг вспомнишь…

Он открыл небольшой чемоданчик и вынул оттуда какую-то коробочку.

Действительно, ожидание на Ярославском вокзале длилось неимоверно долго, а на улице как-никак тридцать градусов мороза. Дзержинский смог ещё раз убедиться в правильности недавнего решения об организации чекистских отделов на железной дороге. Не только явные бандиты, вредители и саботажники, но и разгильдяи, лодыри являются ныне реальной угрозой революции.

Вместе со Сталиным в качестве партийно-следственной комиссии ЦК они едут на Восточный фронт разобраться в причинах крупного поражения – сдачи белым Перми. После ряда успешных действий это был удар крайне чувствительный. Ленин в сердцах даже назвал его катастрофой. Захвачены важные оружейные заводы. В плену оказались около двадцати тысяч красноармейцев. Говорилось о безалаберности, пьянстве и даже предательстве. Вот они и должны всё это выяснить и срочно стабилизировать ситуацию. В выданном им мандате значилось: «Т. Сталину и т. Дзержинскому предоставляются права: 1) требовать объяснений от всех властей, находящихся в этом районе; 2) смещения должностных лиц, причем ответственных военных работников с согласия Революционного Военного Совета Республики; 3) предания суду Военно-революционного трибунала виновных. Всем советским организациям предлагается оказывать полное содействие тт. Сталину и Дзержинскому».

Миссия была срочная. Колчаковские полки, взяв Пермь, двинулись и дальше. План ясен: соединиться по линии Пермь – Вятка – Котлас с идущими навстречу из района Архангельска англичанами и вместе предпринять поход на Москву и Петроград.

Хорошо ещё, что их движение во многом сковывали тридцатиградусные морозы. Но над республикой нависала реальная смертельная опасность. Отсюда и полномочия двух людей, находящихся в этом вагоне.

С Иосифом Феликс, кстати, был знаком ровно столько же, сколько и с Лениным, – со стокгольмского IV съезда РСДРП. Но там было много новых людей, впечатлений, ярких речей, споров, и этот черноволосый скромный грузин по фамилии Джугашвили не очень запомнился. Впрочем, тогда его, как и многих других, чаще называли коротким подпольным именем Коба. Серьезное внимание Феликса он привлек позже, когда у каждого из них уже были за плечами отсидки, ссылки и побеги, весной 1917-го и уж тем более осенью, когда рука об руку работали в Смольном.

К тому же они были ровесниками и, как выяснилось в одной из дружеских бесед, чуть было не посвятили себя не революции, а религии. Сталин даже в семинарии учился. В юности оба были романтиками, писали стихи. Феликс на польском, а Иосиф на грузинском. Оба много читали. Оба много курили. Оба преданы делу революции. И по темпераменту близки. Хотя Иосиф в большей мере научился подавлять его – сидит, молчит, хмурится, пыхтит трубкой. А Феликс не удерживается и напрямую выкладывает свои эмоции. Иногда они совпадают в суждениях и голосованиях, но, бывало, и не раз, отчаянно и непримиримо спорили на различных собраниях. Дзержинский как оратор был ярче, зато Сталин подкупал аудиторию спокойной уверенностью и основательностью. При этом, не скрывая, они уважали и ценили друг друга.

И. Вацетис и Л. Троцкий

Оказалось, что оба следуют этим маршрутом на Вятку уже не впервые. Бывали и ранее, причем в одном и том же знаменательном месте. Больше двух недель в здешней тюрьме пробыл Феликс по пути в ссылку летом 1898-го. А спустя десять с половиной лет жандармы привезли туда же Иосифа. И тот февраль, как он рассказывал, был немногим теплее нынешнего января. Его определили в Сольвычегодск, но после четырёхдневного пребывания в тёмной и сырой вятской тюрьме он свалился с возвратным тифом и был переведен в губернскую земскую больницу. Повспоминали то время, но затем вновь вернулись к тому, зачем едут сейчас.

Главнокомандующий вооруженными силами РСФСР Иоаким Вацетис в своем отчете тоже не нашел ничего лучшего, как списать неудачу на «разгильдяйство»: мол, вовремя не отправили из Ярославля на фронт ни стрелковую дивизию на усиление, ни винтовки. Это был уже камешек в огород председателя Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной армии Леонида Красина.

Но Ленина подобный ответ удовлетворить никак не мог. Троцкому с Вацетисом он задолго до трагедии слал телеграмму за телеграммой о том, что Пермь в опасном положении и необходимо срочно дать подкрепление из Питера. Все копии теперь в папке у Сталина: «Крайне тревожны вести из-под Перми. Ей грозит опасность. Боюсь, что мы забыли про Урал. Непременно налегайте на Вацетиса и проверяйте, достаточно ли энергично он даёт подкрепления Перми и Уралу», «Что сделано для того, чтобы упрочить положение наших частей в районе Перми, требующих от центра срочной помощи?».

– Почему я должен верить тому же Вацетису? Да и другим бывшим золотопогонникам. Многие из них уже не раз предавали, – старательно и неторопливо набивая трубку, говорил Сталин. – Вот скажи, ты присягу царю-батюшке когда-нибудь давал? Нет? И я нет. А они давали! Давали! Причем и ему, ставленнику божьему, и Сашке Керенскому, и нам теперь. Так почему я должен им верить? А завтра они Колчаку и Деникину, англичанам и французам осанну петь будут. И заметь, все как-то так искренне и благопристойно!

– Ну, Иосиф, на то и поставлены члены РВС, чтобы их контролировать. Бдительность терять не надо. А пока свои академии не создадим, своих спецов не обучим, без них не обойтись, – заметил Дзержинский.

– Тогда, может, и вовсе надобность отпадет, – усмехнулся Сталин. – Эка на меня налетели, когда я такого же золотопогонника начштаба Носовича в июне под Царицыном арестовал. Троцкий настоял, Ленину нажаловался: мол, есть такие партийные деятели, которые сами хуже саботажников, странствуют, бездельничают, требуют заменить спецов на коммунистов, а когда проваливаются, взваливают вину на генштабистов. Ну и что в итоге? Отпустили его, два месяца при Вацетисе этот Носович обретался, а потом в октябре поехал на фронт и с секретными документами сбежал. Всю нашу диспозицию выдал.

Иосиф жадно затянулся и не торопясь выпустил клуб дыма. Феликс, допив чай, тоже взял мундштук и папиросы.

– Я ведь тогда сразу у себя этих военспецов поубирал, Клима Ворошилова командующим поставил и Царицын таки не сдал. Отбили этих хваленых генералов. Да, погибло много. Но в бою, геройски! Я, в отличие от Троцкого и Склянского, к децимациям не прибегал, каждого десятого красноармейца не расстреливал.

Феликс, конечно, с трудом представлял себе Клима полководцем. Наблюдал за ним в Питере. Храбрый – да. Ответственный – да. Энергичный и решительный – пожалуй. Но для стратега этого мало.

– Они и здесь всю вину на Лашевича постараются свалить. А Вацетису хоть бы что, – продолжил Сталин. – Ты же читал директиву главного командования, данную перед самым падением Перми? Прямо философы, профессора!

Тут он постарался скопировать хорошо знакомый Дзержинскому прибалтийский акцент:

– «Из последних донесений усматривается, что третья армия отступает с угрожающей для Перми быстротой. Прикажите второй армии прийти на помощь третьей. Предупреждено, что город Пермь ни в коем случае не должен быть сдан. Главком Вацетис, Член Реввоенсовета Аралов». Вот и вся помощь великого стратега… Вот и все военное искусство, Феликс!

Дзержинскому уже приходилось слышать далеко не лестную оценку полководческих талантов Вацетиса из уст другого, куда более авторитетного генерала – Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича. Но сейчас последние слова Иосифа навеяли Феликсу ещё и свои досаду и тревогу. Уже ясно, что выполнение поручения займет не неделю и, может быть, даже не две. А в ВЧК его вновь замещает Петерс, и там тоже почти «сплошь одни латыши»…

Только-только сумел присмотреться к новичкам, выработать планы, что-то наладить, провести вторую конференцию чекистов, утвердить «Инструкцию о чрезвычайных комиссиях на местах», как его опять оторвали. Притом что работы немерено – начать сокращение уездных комиссий, предотвратить разрастание губернских, усилить меры по борьбе с мародерами и взяточниками, расширить отдел жалоб и просьб в центральном аппарате, установить более строгие наказания за ложные доносы. Всего четыре дня назад Президиум ВЧК отклонил настоятельное предложение Петерса о самостоятельности «тройки» в вынесении расстрельных приговоров… Дела должен решать трибунал…

Не стоило бы сейчас уезжать. Но он никогда не спорил – партии виднее.

Кстати, их со Сталиным объединило не только это поручение по Восточному фронту. Была и еще одна тема для обсуждения. С подачи Ольминского, опубликовавшего статью в «Правде», продолжает раскручиваться полемика о необходимости ВЧК. Необходимости в принципе. Его поддержал главный редактор «Правды» Бухарин, печатно заявив о замене ВЧК «правильно построенным революционным судом» или в крайнем случае подчинения комиссии «ряду связывающих общих норм» – с отказом от политики красного террора, в противном случае чрезвычайные комиссии начнут «выдумывать» для себя работу, т. е. «вырождаться». Эти мнения активно поддерживают наркоматы внутренних дел и юстиции. На заседании ЦК вспомнили и статью чекиста из Нолинска, восхвалявшую пытки, осудили её, закрыли сам еженедельник и поручили комиссии в составе Каменева, Курского и Сталина обследовать деятельность чрезвычайных комиссий.

Дзержинский, в отличие от своих сотрудников не вступавший в публичную полемику, уже представил им некоторые материалы. И тут же понял, что с Каменевым и особенно наркомом юстиции Курским ему найти общий язык будет сложнее. И тут эта поездка вместе с Иосифом. Путь не близкий, и время переговорить хватает. Однако это уже завтра.

Феликс ушел в своё купе, но, несмотря на усталость и приятно обволакивающее тепло, уснул не сразу. Он давно примечал, что железная дорога действует на строй мыслей так же благотворно, как метроном на музыку. Из будничной какофонии, когда одно событие наслаивается на другое, навязывает свой темп и свое звучание, стыки рельсов выстраивают цельное полотно, определяют направление и некую согласованную гармонию происходящего. Сейчас перед глазами возник Свердлов. Дума о нем давно сидела где-то в подсознании, регулярно отгоняемая чехардой будней:

«Вот при всех блестящих и ценных качествах есть у Якова одно, которое может погубить его, как губило многих. Это полное отсутствие чувства меры. Особенно откровенно и четко оно проявилось во время болезни Ильича. Как-то по-ребячески, прямо в тот же день занял его рабочий кабинет. Мгновенно подмял под себя и ЦК, и Совнарком. Без суда, в одночасье решил участь Каплан. Под благовидным предлогом изолировал вождя в Горках, ограждая от встреч с соратниками, от документов, настойчиво уговаривал подольше отдохнуть, окрепнуть. Сначала Ленин по привычке реагировал на его заботы с благодарностью. Но затем…

В памяти всплыли беспомощные глаза Владимира Ильича, когда он пожаловался приехавшему навестить и проверить охрану Дзержинскому, что почему-то не присылают автомобиль по его требованию. Он даже однажды оделся и без толку прождал у ворот. А когда наконец твердо заявил о намерении приступить к работе, ему ответили, что в Кремле идет ремонт. И он действительно шёл, причем не шуточный. Его точнее можно было назвать реконструкцией, поскольку касался он не столько стен, сколько строения, строения государственной власти.

Быстрыми единоличными решениями Свердлова был создан Реввоенсовет республики. Наделенный чрезвычайными полномочиями его председатель Лев Троцкий в наполеоновском восторге не заметил, что вместе с тем он получил и заместителя Эфраима Склянского, и готовые кадры, тщательно подобранные и целиком преданные Якову Михайловичу, а также официально закрепленное подчинение ВЦИК. При этом Совнарком во многом оказывался как бы вне игры.

Отослав Дзержинского за границу, Свердлов решением ВЦИК назначил себя председателем комиссии по выработке Положения о ВЧК, которое и утвердил тоже без Дзержинского. А Феликс по приезде обнаруживает, что ЧК на местах теперь создаются местными, подвластными Свердлову Советами, ими же назначается и руководство. Новые сотрудники появляются и в центральном аппарате. Только он собирается возражать, как его посылают со срочным поручением в Казань.

Но Ленин, появившись в Кремле и ознакомившись с делами, начал сразу возвращать инициативу и активно менять ситуацию, действуя при этом энергично, но более деликатно, будто вовсе не напрягая отношения ни с Троцким, ни со Свердловым, но прислушиваясь и к тому же Сталину, и к Дзержинскому, исподволь изменяя баланс влияния.

На годовщину революции вождь для многих неожиданно приехал на торжественный митинг-концерт в клуб ВЧК. Естественно, был встречен бурной овацией. Выступил с высокой оценкой работы чекистов, их самоотверженности в борьбе с врагами пролетариата:

«Нет ничего удивительного в том, что не только от врагов, но часто и от друзей мы слышим нападки на деятельность ЧК. Тяжелую задачу мы взяли на себя. Когда мы взяли управление страной, нам, естественно, пришлось сделать много ошибок и естественно, что ошибки чрезвычайных комиссий больше всего бросаются в глаза. Обывательская интеллигенция подхватывает эти ошибки, не желая вникнуть глубже в сущность дела. Что удивляет меня в воплях об ошибках ЧК, – это неумение поставить вопрос в большом масштабе. У нас выхватывают отдельные ошибки ЧК, плачут и носятся с ними.

Мы же говорим: на ошибках мы учимся. Как во всех областях, так и в этой мы говорим, что самокритикой мы научимся. Дело, конечно, не в составе работников ЧК, а в характере деятельности их, где требуется решительность, быстрота, а главное – верность».

И снова горячие аплодисменты, горящие благодарные глаза слушателей, в едином порыве вскочивших со своих мест.

Владимир Ильич поначалу посылал отдельные письма по поводу граждан, арестованных в отсутствие Феликса без достаточных оснований. Но затем Чрезвычайный съезд Советов по его предложению просто постановил освободить всех задержанных, которым в течение двух недель не предъявлено обвинение, а также всех заложников, кроме тех, чьё временное задержание необходимо как условие безопасности товарищей, попавших в руки врагов. Революционным трибуналам и народным судам предписывалось в срочном порядке пересмотреть списки осужденных с целью досрочного освобождения.

Ленин не стал вмешиваться в структуру РВСР, а просто решил на основе того же постановления ВЦИК «Советская республика – военный лагерь» создать свой наиглавнейший орган – Совет рабочей и крестьянской обороны, в котором стал председателем. Туда вошел и Троцкий, а ВЦИК представлял Сталин, обязанности секретаря, как и в СНК, выполняла Фотиева. Заодно членам РВСР напомнили, что военная политика проводится на основании директив ЦК и под его непосредственным контролем. При новом Совете была создана и комиссия по деятельности ВЧК, уже с полноправным участием Дзержинского.

Сталин и Дзержинский прибыли в Вятку 5 января. Стратегическое значение города теперь было огромным. Кроме железнодорожного узла здесь находились значительные запасы хлеба, мехов, кожи.

Но уже первые впечатления были крайне неблагоприятными. Ничто не напоминало готовящийся к обороне город. Пути забиты многочисленными эшелонами с беженцами и эвакуированным имуществом. При этом налаженного, организованного движения как такового не видно. Заиндевелые, занесенные снегом составы, неразбериха и сумятица… О какой своевременной переброске войск, оружия и продовольствия для армии можно говорить? Подобная необеспеченность тыла, несомненно, была одной из первых причин пермского прорыва.

Чем больше знакомились с документами, тем более печальной становилась общая картина. Уже к декабрю положение 3-й армии было предельно трудным. Сказывались шестимесячные кровопролитные бои, которые она вела с начала мятежа Чехословацкого корпуса. Фронт был очень растянут и во многих местах легко уязвим. Не существовало надлежащего взаимодействия с соседней 2-й армией. С августа по декабрь по нарядам из центра прибыло всего 13 153 человека, с ними – 3388 штыков, 134 пулемета, 22 орудия, 1 бронепоезд и 977 лошадей. При этом совсем неподалеку было несколько вполне боеспособных частей, никак не задействованных «за отсутствием сапог, шинелей, а главное, винтовок».

Сталину доложили, что Троцкий послал сюда 3-ю бригаду 7-й дивизии, не только совершенно не подготовленную в военном отношении, но и имевшую в своих рядах сплоченную кулацкую группу, распространявшую контрреволюционное влияние на остальных бойцов. Политотдел армии отмечал, что красноармейцев спаивали члены комбедов, что отряды, охранявшие эвакуируемый спирт, производили «товарообмен» на живность и пьянствовали вплоть до того, что «ряд жителей опились до смерти». В Кронштадтском полку, состоявшем из балтийских матросов, дисциплина была крайне низкой – сплошное пьянство и дезертирство. На прорыв он оказался не способен и почти полностью уничтожен. Полтысячи матросов, взятых в плен, белые застрелили или закололи штыками.

Первым же вечером проверяющие отправили Ленину телеграмму:

«Расследование начато. О ходе расследования будем сообщать попутно. Пока считаем нужным заявить Вам об одной, не терпящей отлагательства, нужде 3-ьей армии. Дело в том, что от 3-ьей армии (более 30 тысяч ч.) остались лишь около 11 тысяч усталых, истрепанных солдат, еле сдерживающих напор противника. Присланные Главкомом части ненадежны, частью даже враждебны к нам и нуждаются в серьезной фильтровке. Для спасения остатков 3-ьей армии и предотвращения быстрого продвижения противника до Вятки (по всем данным, полученным от командного состава фронта и 3-ьей армии, эта опасность совершенно реальна) абсолютно необходимо срочно перекинуть из России в распоряжение командарма по крайней мере 3 совершенно надежных полка. Настоятельно просим сделать в этом направлении нажим на соответствующие военучреждения. Повторяем: без такой меры Вятке угрожает участь Перми, таково общее мнение причастных к делу товарищей, к которому мы присоединяемся на основании всех имеющихся у нас данных».

Появились серьезные вопросы и к Лашевичу. В первую очередь по поводу организации и контроля за исполнением собственных приказов. Командирам дивизий не удавалось вызвать к аппарату командарма в течение суток и более. Каждый из местных начальников вместо общей мобилизации и координации действовал сам по себе, по собственному усмотрению, конфликтовал друг с другом, спасал ничтожный скарб и бросал ценные для армии и республики вещи. Все разработанные планы по обороне Перми и последующей эвакуации так и остались на бумаге. Не был взорван даже ключевой мост. Паническое бегство и предательство усиливалось разбрасываемыми с самолета листовками «Кто уйдет с красными, семьи тех будут расстреляны!».

Враг и впрямь действовал жестоко – две роты караульного батальона, батальон лыжников, десять вагонов раненых бойцов попали в плен и были вырезаны.

Новостью такие меры не были. Еще осенью пришли известия о казаках атамана Анненкова, убивших более полутора тысяч крестьян в Славгородском уезде Алтайской губернии за выступление против насильной мобилизации в войска Временного Сибирского правительства. Рубили шашками и вешали не только мужчин, но и их жен и даже детей. Генерал Покровский в конце сентября устроил так называемую Майкопскую резню, в которой погибло примерно две с половиной тысячи человек.

Это вовсе не отдельные факты стихийных проявлений злобы, а сознательная последовательная политика тотального устрашения. Вместе с незажившей памятью о казнях царских времен они заставили Дзержинского окончательно принять суровую необходимость встречного красного террора. Война есть война. Гуманисты в ней не побеждают. Пока мы поодиночке выискиваем злодеев, ведем следствие, оглядываемся на правосудие, противники вовсе не церемонятся. Кто-то из селян и горожан уже запуган такими безжалостными мерами, другие гневно и открыто требуют справедливой мести. Кровь за кровь!

От таких вестей и у старавшегося сохранять хладнокровие Феликса сдавали нервы, возникали приливы тихой ярости. Оставалось и самому надеяться и убеждать других, что скоро этому наступит конец, изверги будут наказаны, но для этого надо победить.

Сталин тоже не раз выходил из себя в эти дни.

– И это меня Троцкий учит, как воевать, как удерживать города, как готовить операции? – с негодованием подняв бровь, говорил он Феликсу. – А как же его любимые «спецы»? Вот пожалуйста! Начальник оборонительных сооружений Банин и все его сотрудники, инженер Адриановский и остальные спецы округа путей сообщения, завотделом военных сообщений Сухорский и его сотрудники, заведующий мобилизационным отделом Окрвоенкомиссариата Букин с сотрудниками, командир караульного батальона Уфимцев, начальник артиллерийской бригады Валюженич, начальник отдела особых формирований Эскин, командир инженерного батальона с помощником, коменданты станций Пермь I и Пермь II, весь учетный отдел Управления снабжением армии… – все перебежали на сторону врага! А рабочие сражались – путиловские да уральские.

К. Блюхер

Побывали вместе на собрании Вятского батальона войск ВЧК. Эта часть порадовала. Хорошо укомплектована и вооружена, с боевым настроением. В резолюции красноармейцы батальона ЧК записали: «Мы все, как один, готовы в любой момент выступить на защиту нашей пролетарской революции и на защиту своих интересов, завоеванных в Октябре. Мы все, как один, готовы пойти на фронт против наших угнетателей – капиталистов всего мира…» При этом почему их мало задействовали до сих пор, тоже было неясно. Батальон тут же получил предписание о незамедлительной отправке в распоряжение командующего 3-й армией.

Разобравшись с удручающей, во многом панической ситуацией в Вятке, поздним вечером следующего дня уже на бронепоезде выехали в Глазов. Фронт здесь был всего в тридцати верстах. В вечерней тишине отчетливо слышались разрывы снарядов, а небо то и дело озарялось дальними всполохами.

В здании мужской гимназии, где размещался штаб армии, собрали командиров основных частей. Их было не так уж и много. После падения Перми осталось две дивизии с 17 тысячами штыков и сабель – вместо 35, при 323 пулеметах – вместо 571 и 78 орудиях – вместо 115.

Первым в комнату, прихрамывая, вошел геройский командир 30-й стрелковой дивизии бывший сормовский рабочий Василий Гуров, некогда взявший фамилию знаменитого германского фельдмаршала Блюхера. Впрочем, теперь и у него самого слава, пожалуй, не меньше – на кожанке орден Красного Знамени под номером один. Он только накануне падения Перми вернулся из отпуска по ранению, обнаружил разброд и шатание, но все же смог спасти своих бойцов, разделив на три отряда.

За ним прибыли командиры Стального кавалерийского полка Прокопьев, полка Красных орлов Емельян Бабкин.

Выглядели недавние бравые краскомы угрюмо. Морально-боевое состояние отступающей армии сами оценили как плачевное. Резервов никаких. Тыл совершенно не обеспечен. Бойцы вынуждены драться голодными, плохо одетыми, едва не падая от усталости. По сообщению комдива, Камышловский полк 29-й дивизии после отражения атаки противника был неспособен «даже двигаться от холода и голода». Перчаток, тёплых портянок нет, сапоги у многих развалились, и чинить их нечем, ходят в лаптях. Нет ни снабжения, ни пополнения.

При этом ещё месяц назад командарм Лашевич обращался к командованию фронта с требованием резервов, объяснял безнадежность положения, но Смилга отвечал: «К сожалению, подкреплений не будет». Ещё через неделю член Реввоенсовета 3-й армии Трифонов уже предупреждал Смилгу по прямому проводу: «Весьма вероятно, что мы в ближайшие дни вынуждены будем оставить Пермь. Достаточно двух-трех крепких полков. Попытайтесь вытянуть из Вятки или из ближайшего пункта». Ответ Смилги был: «Подкреплений не будет. Главком отказал помогать».

Дзержинскому пришлось констатировать и слабость местной ЧК, не предупредившей целый ряд контрреволюционных выступлений и офицерских заговоров во главе с белогвардейцами Любашевым, Симоновым и Белобродским. Тылом будто и вовсе не занимались. Засевшие в комитетах бедноты кулаки собирали налог не по имущественному признаку, а по душам, что вызывало естественное недовольство крестьян. Вспомнилось слышанное недавно от Свердлова: «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримо враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в городах, если нам удастся восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии, только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне делаем то, что смогли сделать для городов». На деле всё это выглядело иначе.

Чем больше комиссия знакомилась с обстановкой, тем больше убеждалась, что Реввоенсовета армии фактически не существует, что штаб оторван от своего боевого участка, не имеет представителей в частях и не знает поэтому реального положения на фронте. Вместо работы по укреплению стыков между боевыми единицами вечная отговорка об их слабости. Политическая работа в частях также практически отсутствует.

После встречи с комиссарами частей Сталин в сердцах сказал Феликсу:

– Да какие там комиссары! Мальчишки сопливые! Никто им не помогает, а сами ничего не знают и не могут. Кто ж за ними пойдет?

В общем, картина пермского поражения была ясна. Необходимые документы, донесения и объяснения собраны. Теперь важно не допустить повторения.

Сталин и Дзержинский сообщили Ленину, что без серьезных перемен в армии не обойтись, и поделились своими соображениями: «Усталость и измотанность армии к моменту наступления противника, отсутствие у нас резервов к этому моменту, оторванность штаба от армии, бесхозяйственность командарма, недопустимо преступный способ управления фронтом со стороны Реввоенсовета Республики, парализовавшего фронт своими противоречивыми директивами и отнявшего у фронта всякую возможность прийти на скорую помощь III армии, ненадежность присланных из тыла подкреплений, объясняемая старыми способами комплектования, абсолютная непрочность тыла, объясняемая полной беспомощностью и неспособностью советских и партийных организаций».

В ответ Ленин телеграфировал 14 января:

«Получил и прочел первую шифрованную депешу. Очень прошу Вас обоих лично руководить исполнением намеченных мер на местах, ибо иначе нет гарантии успеха».

Работы по оздоровлению фронта и тыла оказалось больше, чем можно было предполагать. Стало ясно, что с отъездом торопиться уже не придется.

Решено было всю власть в городах, уездах и волостях губернии централизовать и сосредоточить в руках военно-революционных комитетов, ввести всеобщее воинское обучение и вооружение жителей прифронтовых территорий, мобилизацию коммунистов и комсомольцев на фронт для спасения остатков 3-й армии и предотвращения захвата Вятки. Проведя тщательную фильтровку частей, влив в них коммунистов, Сталин и Дзержинский к 15 января направили на фронт 1200 надежных бойцов, 17 января – 2 эскадрона кавалерии, 20 января – 62-й полк 3-й бригады. На самый опасный участок определили батальон губернской ЧК и сводный отряд жителей Вятки и Глазова.

Затем Иосиф с Феликсом вернулись в Вятку. Здесь они созвали совещание представителей от Наркомата путей сообщения, отдела военных сообщений штаба армии, Уральского областного совета, Уральского и Северного округов путей сообщения по вопросу разгрузки Вятского узла. Постановили запретить принимать у себя какие бы то ни было склады, все грузы, направляемые с востока, не оставлять в Вятке, а отправлять на запад.

Тут же был сформирован экспедиционный отряд лыжников, который должен прикрыть фланг армии, чтобы предотвратить маневр, который использовал враг для овладения Пермью. Командованию армии была дана директива снабдить отряд несколькими легкими орудиями-скорострелками.

Однако оно, несмотря на наличие скорострелок, затягивало их выдачу. Сталину и Дзержинскому пришлось вновь приехать в Глазов и самим взять под контроль выполнение своего распоряжения. Орудия были переданы. Но теперь отряд задержали в Вятке руководители Окружного военкомата, решив, видите ли, передать его в распоряжение 4-й армии и затеяв дискуссию о правах комиссии Сталина и Дзержинского. Пришлось создать в Вятке Военно-революционный комитет как высший орган советской власти и настоять на своем.

Попутно оказалось, что Наркомат продовольствия упорно не переводил свои наряды для армии из Пермской на Вятскую губернию. Исправить это помогло только новое обращение к Ленину. Ещё ранее они информировали РВСР об аресте и предании суду начальника военных сообщений 3-й армии Стогова за полный развал работы. В результате Сталин и Дзержинский сами перерыли все склады и эшелоны, и в течение нескольких дней армия получила продовольствие, теплую обувь и даже кухонные принадлежности.

– Ну что ж, некоторую устойчивость фронта на ближайшее время мы с тобой обеспечили, – констатировал Сталин, когда они выехали обратно в столицу. – Но ты же заметил, что мы их просто вынудили исполнять распоряжения. Они нас побаивались, но знали, что мы тут на время, можно и потерпеть. Уедут, мол, и снова будем сами с усами.

Феликс, конечно, тоже ощущал эти настроения. Невыполнение распоряжений, тихий саботаж, факты откровенного предательства, халатности, круговая порука, контрреволюционная агитация навели его на мысли о необходимости создания особых чекистских формирований непосредственно в войсках. Сталин согласился и как член комиссии по проверке чрезвычайных комиссий обещал свою поддержку. Но, немного подумав, задал вопрос:

– А тебе не кажется, что надо не лукавить, а просто слить ВЧК с Нарковнуделом? И кроме борьбы с преступностью возложить на него обязанность следить за правильным и своевременным исполнением Совдепами декретов и распоряжений, обязать губернских депутатов регулярно отчитываться перед ним, а его снабжать их необходимыми указаниями? Ведь всё, что мы видели, все недочеты объясняются не только расхлябанностью, небрежностью, отсутствием ответственности, но и элементарным незнанием, неопытностью части работников.

Им ещё пришлось немного притормозить в Ярославле по просьбе председателя местной губчека.

Едва поезд остановился, в вагон чуть раскачивающейся матросской походкой вошёл кряжистый, широкоскулый Михаил Лебедев. И Феликс, и Иосиф были знакомы с этим отважным балтийцем, некогда бежавшим с каторги, воевавшим, а затем получившим ранение всего полгода назад при подавлении восстания у себя на родине, в Ярославле. Выглядел он мрачно и обиженно. Оказалось, что ЧК получила неопровержимые сведения о новом контрреволюционном заговоре, в котором замешаны скрывшиеся при первом мятеже офицеры и работники управлений военного округа.

– Ну вот сами посмотрите! – разложил он на столе перед Сталиным и Дзержинским документы, донесения и протоколы допросов.

Из них следовало, что заговорщики специально комплектовали части Красной армии из антисоветски настроенных элементов, местного кулачества, ставя во главе белогвардейских офицеров. Такие части по прибытии в действующую армию должны были переходить к белым, оголяя фронт.

Сталин с Дзержинским переглянулись. Они только что видели и обсуждали подобное в Вятке. Весьма серьёзные данные свидетельствовали и о подготовке восстания в самом Ярославле.

– Ну и в чем закавыка? – недоуменно спросил Феликс.

– А в том, что их аресту категорически воспротивился комиссар военного округа, сославшись на товарища Троцкого, сказавшего, что он «не признает никаких штатских».

Дзержинский вынул из кармана френча блокнот, вырвал страничку и тут же написал: «Поручается председателю Ярославской губернской чрезвычайной комиссии тов. Лебедеву в срочном порядке докончить расследованием дело штаба Ярославского военного округа и немедленно приступить к ликвидации такового. Комиссия Совета Обороны».

Сталин с нескрываемым удовольствием поставил рядом и свою подпись. А когда Лебедев вышел, не удержался и процедил сквозь зубы:

– Тоже мне фельдмаршал нашёлся. Троцкий… Это Лебедев-то с двумя ранениями для него штатский?

В Москве они вместе подготовили обстоятельный документальный отчет, касающийся далеко не только военных проблем. В нем было и о том, что партийно-советские учреждения лишились опоры в деревне, потеряли связь с беднотой и стали налегать на чрезвычайную комиссию, на репрессии, от которых стонет деревня. Главным выводом была необходимость организации при Совете обороны контрольно-ревизионной комиссии как для расследования так называемых «недостатков механизма» народных комиссариатов и их отделов на местах, в тылу и на фронте, так и для накопления и распространения приобретаемого республикой опыта.

Опираясь на полученное от Дзержинского и Сталина предписание, Ярославская ЧК провела следствие и расстреляла главарей заговора. Узнав о казни своих ставленников, Троцкий яростно потребовал привлечения к ответственности чекистов, грозил военным трибуналом. Только личное вмешательство Дзержинского положило конец этой истории.

Глава 23

«Зуд изобретения Америки»

Жизнь, как и погода, непостоянна. И это немудрено. Она ведь, по сути, тоже природное явление. И в ней тоже сквозь сплошные тучи вдруг пробивается яркий, согревающий и обнадеживающий лучик. Вот он и явился. В самом начале февраля. На Александровском вокзале. Из Швейцарии прибыл долгожданный поезд с эмигрантами и бывшими военнопленными, о котором они с Аванесовым ещё полгода назад договаривались в Берне. А в нем его жена и сын.

Как только появился у открытой двери вагона этот худенький мальчишка в очках и вязаной шапочке с помпоном, на лице Феликса поселилась давно не гостившая там счастливая улыбка. Поцеловав жену, он подхватил сына на руки и уже не выпускал вплоть до приезда в их теперь уже семейную комнату в Кремле, в которой он и был-то всего два раза – при получении и накануне, чтобы оглядеться, смахнуть пыль и навести минимальный порядок.

С этого дня он уже редко ночевал в своём кабинете на Лубянке. Хотя возвращался поздно, но утром перед тем, как сын уходил в школу, им все же удавалось немного пообщаться. Правда, очень беспокоило, что смена климата, привыкание к суровой, морозной, «нешвейцарской» зиме давались и жене, и сыну нелегко. Простуда следовала за простудой. Но Феликс нашёл для них хорошего врача и постепенно болезни вроде бы прекратились. Лечению способствовала и наступающая весна.

Выписка из протокола заседания Президиума ВЦИК о награждении Ф. Э. Дзержинского орденом Красного Знамени.

24 января 1919 г. [РГАСПИ]

А вот на его работу смена сезона как-то не очень влияла. Нервов и дел не убавлялось. К марту войска белогвардейцев и интервентов уже насчитывали более миллиона человек. На востоке наступал Колчак, на юге – Деникин, на северо-западе – Юденич, на западе – старый знакомый Пилсудский. Естественно, активизировались и шпионские сети. Повсеместно обнаруживались заговоры, мятежи, диверсии, порча железнодорожных путей, поджоги, вредительство, саботажи. В деревнях бесчинствовали банды дезертиров. В городах процветали хищения государственной собственности, взяточничество, спекуляции…

Кампания, предпринятая осенью против ЧК на страницах газет, затихла, но следствием её стал массовый уход партийцев из губернских комиссий. В ряде мест этому явно благоволили партийные комитеты. Напрямую были отозваны председатели в Самаре, Нижнем Новгороде, на Александровской железной дороге, отпущены на другую работу руководители в Тамбове, Пскове. Чекисты теряли наиболее опытных, проверенных, преданных делу людей. По этому поводу пришлось даже письменно обратиться в ЦК с просьбой дать циркуляр на места.

Стремление исправить складывающееся отношение к чекистам и их службе заставило Феликса напрямую обратиться к редакторам изданий через газету «Известия»:

«Ввиду того, что в последнее время, по слухам, различные темные личности под видом следователей, комиссаров и ответственных должностных лиц ВЧК занимаются всякого рода вымогательствами, вводя в заблуждение родственников и знакомых заключенных под стражей, Всероссийская Чрезвычайная комиссия доводит до всеобщего сведения следующее:

Все лица в интересах облегчения участи самих арестованных обязаны немедленно о всех случаях шантажа и вымогательства сообщать об этом во Всероссийскую Чрезвычайную комиссию на имя председателя комиссии с указанием точного адреса и телефона.

Все лица, подавшие такое заявление, найдут полную защиту от шантажистов, будут немедленно выслушаны, и будут приняты самые решительные меры для привлечения виновных к строгой ответственности и удовлетворения пострадавших. Только при этих условиях ВЧК может гарантировать родственников и знакомых от шантажа и вымогательства со стороны темных личностей, действующих от имени Всероссийской Чрезвычайной комиссии».

И в этот момент грянуло неожиданное событие – от гриппа-«испанки» скоропостижно умирает Свердлов. Прибаливал он и раньше. Но изредка, на пару-тройку дней. А тут будучи уже не совсем здоров, но, считая себя закаленным Уралом и Сибирью, он в преддверии съезда партии предпринял поездку в Харьков. Слишком важно было провести работу с будущими делегатами, настроить их на нужную волну, заручиться поддержкой.

На обратном пути Яков планировал останавливаться во всех крупных городах – в Белгороде, Туле, Орле, заранее телеграммами приглашая к себе для беседы местный партактив. Благо, его спецпоезд со спальными купе, кабинетами, салоном для заседаний, кухней, библиотекой, киноустановкой, штатом прислуги и проверенной охраной «автобоеотрядцев» позволял проводить любые мероприятия. Думал он ненадолго задержаться и в Серпухове, где располагался Троцкий со своей ставкой.

Но вот в Орле его подстерегла неприятность – забастовали железнодорожники. Несмотря на холод, решил выйти из вагона, разобраться, уговорить их своим прославленным басом. Не первый раз ведь. Но тут не получилось – их было много, они были слишком злы на власть, им надоели красивые обещания, и, подстрекаемые вожаками, они готовы были даже применить силу по отношению к председателю ВЦИК. Охрана, конечно, спасла, однако самочувствие Свердлова резко пошатнулось. Поезд, и так на несколько часов задержанный забастовщиками, проследовал до Москвы без дальнейших остановок.

Отлежавшись денёк, Свердлов даже появился на заседании Совнаркома, но потом вновь подскочила температура, пошел страшный кашель. Врачи делали, что могли, но Свердлову становилось хуже и хуже. Он все реже приходил в сознание, что-то не очень разборчивое говорил в бреду, будто с кем-то отчаянно спорил. Собрались родственники – брат, сестры. Из Нижнего приехал отец. Постоянно дежурил рядом преданный Варлам Аванесов. Навещали больного соратники – Троцкий, Загорский, Ярославский, Петровский, Смидович… Заглянул и Сталин. А Ленин с Крупской как раз накануне уехал в Петроград, где умер от тифа Марк Елизаров, муж Анны Ильиничны, и вернулся только 14 марта.

Посетил больного и Дзержинский. Войдя в комнату, даже содрогнулся, увидев жалкую, бледную копию всегда энергичного, жизнерадостного и властного Якова… Без обычной динамики он казался совсем хилым и тщедушным. Это при том, что и сам Феликс в последнее время выглядел заметно исхудавшим.

А через два дня после смерти Свердлова открылся съезд, к которому так неутомимо и самоотверженно готовился председатель ВЦИК.

Одним из основных вопросов планировался военный. Но во избежание критики только что потерявший могучего союзника Троцкий решил вовсе не присутствовать на съезде. Он доверил изложить свою точку зрения верным Сокольникову и Окулову, одновременно опубликовав большое и самоуверенное интервью в «Известиях» с возражениями оппонентам: «Уезжая с согласия Центрального комитета на фронт, я через посредство вашей газеты братски приветствую товарищей делегатов…»

Ну а «товарищам делегатам» оставалось только заочно отвечать ему на съезде. Причем многих удивила в интервью Льва Давидовича открытая критика работы предыдущего секретариата ЦК, то бишь безвременно почившего Якова Михайловича.

Ленин в своём отчетном докладе уделил немало места военной теме, но предпочел не входить в завязавшуюся дискуссию – и в военной теме тоже можно быть «над схваткой»: «…Возьмем вопрос об управлении военным ведомством. Здесь без доверия к штабу, к крупным организаторам-специалистам нельзя решать вопрос. В частности, у нас были разногласия по этому поводу, но в основе сомнений быть не могло. Мы прибегали к помощи буржуазных специалистов, которые насквозь проникнуты буржуазной психологией и которые нас предавали и будут предавать еще годы. Тем не менее, если ставить вопрос в том смысле, чтобы мы только руками чистых коммунистов, а не с помощью буржуазных специалистов построили коммунизм, то это – мысль ребяческая».

По итогам съезда Дзержинский был вновь избран в состав Центрального комитета, уступив в голосах только Ленину, Сталину и Бухарину, при этом заметно обогнав Троцкого, Зиновьева, Каменева.

А ещё через неделю пленум ЦК РКП(б) взялся за вопрос о назначении нового председателя ВЦИК. Было выдвинуто несколько кандидатур – Дзержинского, члена Оргбюро Белобородова, наркома финансов Крестинского, замнаркома путей сообщения Невского, председателя Смоленского губкома Иванова. Но Белобородов и Невский были екатеринбуржцами, явными выдвиженцами Свердлова, Крестинский хорош на своем месте, Иванова страна знала мало. Вот Дзержинский стране известен. Пожалуй, даже слишком. И авторитет в партии у него высок.

Ленин, учтя урок Свердлова, не желал больше рисковать своей властью и неожиданно для многих предложил кандидатуру скромного и исполнительного сорокатрехлетнего Михаила Калинина:

– Это товарищ, за которым около двадцати лет партийной работы; сам он – крестьянин Тверской губернии, имеющий тесную связь с крестьянским хозяйством… Петроградские рабочие сумели убедиться, что он обладает умением подходить к широким слоям трудящихся масс.

Дзержинский, как и многие, конечно, знал, что крестьянином Михаил был лет эдак до тринадцати, пока не перебрался в Петроград. Помнил, и как в октябре семнадцатого несколько совещаний было проведено в квартире Калинина на Выборгской стороне. Кандидатура вполне достойная – действительно один из самых старых членов партии, прошел и тюрьмы, и ссылки, никогда ни в чем предосудительном не замечен, в уклоны, оппозиции и группы не уходил.

Но решение, скорее всего, было совсем свежим. Они с Ильичом только что встречались в Петрограде, где Калинин был устроителем похорон своего друга Елизарова. Сразу после этого Ленин на съезде выдвинул его в Центральный комитет. И он прошёл. И сейчас тоже. Хотя единогласия и не получилось – семеро проголосовали за, четверо против, двое воздержались.

А Дзержинскому ещё ранее предназначено было одновременно с ВЧК возглавить и Наркомат внутренних дел, вместо «свердловца» Петровского. Это помогло бы избежать постоянной ревности, дублирования функций, полномочий и задач между ведомствами, привело к более эффективной борьбе с преступностью.

Окончательно вопрос назначения был решен 30 марта. Почти одновременно Яков Петерс был командирован Лениным в Петроград для усиления работы местной ЧК, а Мартын Лацис возглавил украинскую Чрезвычайную комиссию. Заместителем председателя ВЧК был сделан прежний секретарь Дзержинского Иван Ксенофонтов.

Нетрудно было заметить, что начался аккуратный демонтаж тщательно созданной Свердловым кадровой пирамиды. Он затронул и ВЧК, хотя Дзержинский и сам всегда внимательно относился к кадровой работе и каждому знал цену. Да, приходилось уступать, и не раз, когда этого, как в случае с эсерами, требовал политический момент или под нажимом того же Свердлова. Но если не мог противостоять, старался хотя бы минимизировать ущерб перераспределением обязанностей. Главным мерилом для него были реальные дела и преданность революции.

Сейчас многие наркомы, уловив момент, старались избавиться от ставленников прежнего председателя ВЦИК. А у Дзержинского управляющим делами Особого отдела несколько месяцев назад из Высшей военной инспекции пришел работать Генрих Ягода – троюродный брат Свердлова, к тому же женатый на его родной племяннице. Впрочем, его рекомендовал Сталин, с которым он был под Царицыном, о нем хорошо отзывался и Красин. И на новой должности он успел проявить себя аккуратным и исполнительным.

Сразу после назначения на НКВД Ленин направляет Феликса, как члена Оргбюро ЦК, в Тулу для урегулирования забастовки на оружейных заводах. Он взял с собой и Ксенофонтова. Выяснилось, что губчека быстренько арестовала инициаторов – эсеров и меньшевиков – и успокоилась. Но Феликс заинтересовался причинами остановки работы, бытом, снабжением продуктами, добился улучшения материального положения рабочих, обеспечения их красноармейским пайком, и вот тогда забастовка прекратилась.

Вернувшись, Дзержинский попросил в связи с необходимостью сосредоточиться на работе в НКВД временно освободить его от всяческих экстренных заседаний и поручений, на что и получил согласие.

Приняв дела, он решил полностью реорганизовать и централизовать милицию, придать ей новый статус, перевести на государственное финансирование, утвердить новое Положение. Одновременно создавались уголовный розыск, общая, судебно-уголовная, промышленная, железнодорожная, речная и морская милиция.

Заниматься всем этим пришлось наряду с организацией надежной охраны военных предприятий и складов, введением военного положения на железных дорогах, установлением контроля при въезде беженцев из Финляндии и Мурманского края, борьбой с дезертирством, изъятием у населения оружия и массой других неотложных дел, которые сыпались ежедневно.

Объявление Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией об отношении к меньшевикам и левым эсерам.

1919 г. [РГАСПИ]

Объявление Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией об отношении к меньшевикам и левым эсерам.

1919 г. [РГАСПИ]

Жена и сын теперь рядом. Пусть времени много уделять им не удаётся. Да и видятся не каждый день – то поездки, то ночные дежурства. Но все же… А вот связь с братьями и сестрами почти прервалась. Как они там в родном далеке? Что думают о нем? Что думают про его сегодняшнюю жизнь, его дело?

Выкроил время и написал длинное, самого удивившее письмо. Оказывается, после этой суровой ежедневности, массы сухих канцелярских бумаг – рапортов, жестких приказов, положений и уставов, согласований и утверждений – душа ещё не совсем огрубела и зачерствела, ещё может рождает прежние простые и теплые строки:

«Дорогая Альдона, я не знаю, о чем писать, с чего начать после такой долгой разлуки, когда столько крови утекло.

Я хотел бы увидеть тебя, и, может быть, лишь тогда ты почувствовала бы, что я остался таким же, каким был в те времена, когда я был тебе близок не только по крови. Трудно писать, и в коротком письме – в мертвых словах – что ж я мог бы сказать! Объяснить тебе всего я в письме не могу – разные люди понимают по-разному, да и не каждый сумеет переварить в уме все то, что душа выстрадала в муках многолетних скитаний. Одну правду я могу сказать тебе – я остался таким же, каким и был, хотя для многих нет имени страшнее моего. И я чувствую, что ты не можешь примириться с мыслью, что я – это я – и не можешь меня понять, зная меня в прошлом.

Любовь сегодня, как и раньше, она все для меня, я слышу и чувствую в душе ее песнь. Песнь эта зовет к борьбе, к несгибаемой воле, к неутомимой работе. И сегодня, помимо идеи – помимо стремления к справедливости, – ничто не определяет моих действий. Мне трудно писать. Трудно доказать тебе, ты видишь лишь то, что доходит до тебя, быть может, в сгущенных красках. Ты свидетель и жертва молоха войны, а теперь разрухи. Из-под твоих ног ускользает почва, на которой ты жила. Я – вечный скиталец – нахожусь в движении, в гуще перемен и создания новой жизни. Я вижу будущее и хочу и должен сам быть участником его создания – быть в движении, как пущенный из пращи камень, пока не достигну конца – отдыха навеки. Задумывалась ли ты когда-нибудь, что такое война в ее действительных образах? Ты отталкивала от себя образы разорванных снарядами человеческих тел, раненых на поле боя и воронов, выклевывающих глаза у еще живых людей. Ты отталкивала эти страшные картины, ежедневно стоящие у нас перед глазами, и видишь, может быть, какую-то цель, которая была близка твоей душе (независимая Польша). А меня ты не можешь понять. Солдата революции, борющегося за то, чтобы не было на свете несправедливости, чтобы эта война не отдала на растерзание победителям-богачам целые многомиллионные народы. Война – ужасная вещь. На нас двинулся весь мир богачей. Самый несчастный и самый темный народ первым встал на защиту своих прав – и дает отпор всему миру. Хотела б ли ты, чтобы я оставался в стороне? Альдона моя, ты не поймешь меня. Поэтому мне трудно писать. Если б ты видела, как я живу, если б ты мне взглянула в глаза – ты бы поняла, вернее, почувствовала, что я остался таким же, как и раньше.

В Вильно я не был совсем – я только собирался туда, и только с одной целью я хотел там быть – увидеть тебя. Однако я не смог найти нескольких свободных дней. Посылаю тебе вещи из Дзержиново. Очень массивные ценности были конфискованы, согласно нашим законам… Я знаю, что эта конфискация фамильных ценностей огорчит тебя, но я не мог иначе поступить – такой у нас закон о золоте. Присоединяю список посылаемых вещей. Зося в феврале приехала с Ясиком в Москву. Прихварывают они здесь. Целую тебя сердечно. Зося сейчас лежит больная, однако, кажется, ничего опасного».

О своем самочувствии не писал, хотя с ним тоже было не все в порядке. Как ни бодрился, как ни заваривал крепкий чай, замечал, что дневная усталость стала наваливаться раньше, чем обычно. Все чаще приходится перебарывать себя, дабы не утратить характерной для него внимательности и щепетильности. То, что раньше могло вызвать разве что легкую досаду, теперь нередко переходит в яростное, едва сдерживаемое раздражение, грозящее вылиться на дела, на окружающих людей. А этого допускать нельзя.

На заседаниях, когда ощущал густой осадок от чужих речей, старался подумать о чем-то другом, по привычке забывая взгляд на ком-либо из соучастников. Это, наверное, далеко не всем было по нраву – кто ж знает, что на уме у председателя ВЧК, может, его интересует что-то именно во мне?

У себя в кабинете, когда дремотная вялость начинала пеленать рассудок, Дзержинский вставал, делал резкие движения руками и нарочито бодро шагал по кругу или выходил за дверь проведать сотрудников.

Но его изможденное состояние все же было замечено. Сначала Бонч-Бруевич, а затем и Ленин начали заговаривать о возможном отпуске. Наконец, уже Политбюро обсудило этот вопрос и приняло решение: «Ускорить отправку тов. Дзержинского на отдых и обеспечить ему такое местопребывание, где бы он мог действительно отдохнуть».

«Это где ж такое место можно нынче найти?» – скорее всего, мысленно усмехнулся Феликс. На юге наступал Деникин, на севере контрреволюция поднимала голову с помощью интервентов. Повсеместно заговоры, предательства и измены в войсках и на флоте, попытки дезорганизации фронта и тыла, аресты и расстрелы…

Решение об отдыхе осталось благим пожеланием. Летом по поручению Ленина Феликс дважды выезжал в Серпухов, в полевой штаб Красной армии, который возглавлял Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Они познакомились полтора года назад во время обороны Петрограда от немецких войск. С тех пор и виделись, и разговаривали неоднократно. Между ними сложились хорошие деловые отношения. Не проникнуться его авторитетом, не оценить его знания и интеллигентность было невозможно. А тут ему пришлось приехать с не очень уютной миссией инспектора.

Несмотря на громадный опыт Бонч-Бруевича и несомненную искренность в отношении советской власти, а может быть, именно благодаря этому, некоторые более молодые, но амбициозные штабисты возводили на него всякую напраслину, вплоть до обвинений в контрреволюции. Тщательно рассмотрев все жалобы, Дзержинский убедился, что они абсолютно безосновательны. Но само это глубокое знакомство с деятельностью генерала позволило понять важность и неотложность поднимаемых им вопросов тактического и стратегического характера.

Феликс поспешил письменно сообщить о них Ильичу:

«М. Д. Бонч-Бруевич просил обратить Ваше внимание на Южный фронт. Он его беспокоит в самой сильной степени. Предлагает послать на место Гиттиса Вл. Ник. Егорьева (инспектор пехоты сейчас). Троцкий знает его. Необходимо принять меры по обеспечению тыла южных армий. Дезертиры там сорганизовались и, очевидно, действуют в связи с Деникиным. Каждый день промедления может иметь роковое значение. Относительно чистки и сокращения Полевого штаба мы уже сговорились. С 1200 человек доведет до 300. В связи с сокращением стоит вопрос о передислокации штаба из Серпухова в Москву.

М. Д. Бонч-Бруевич произвел на меня хорошее впечатление человека делового, без камня за пазухой».

Ленин согласился с Дзержинским, и в Серпухов были направлены руководители Реввоенсовета. Ещё одной беспокоящей темой в разговоре с вождем была Украина. И Петровский, и Лацис были посланы туда, кроме всего прочего, для борьбы с самостийностью, с расхлябанностью и прожектерством местных советских властей, но на деле сами стали не меньшими, если не большими самостийниками – без совета и даже ведома принялись вводить новые правила, проводить реорганизации, устраивать необоснованные массовые репрессии. Такое впечатление, что это было то место, которое научилось «красить» человека. По поводу этой партизанщины и распущенности ЦК уже не раз высказывало недовольство украинским товарищам. И вот теперь по просьбе Ленина Дзержинский направил более жесткое письмо Лацису:

«Сейчас положение военное таково, что если мы не пересилим срочно самостийности наших окраинных республик и не введем всюду максимальную экономию и быстроту, что достигается дисциплиной и подчинением единому центру, если не устраним зуда изобретения Америки и пороху, то вряд ли осилим раз навсегда деникинцев. Я лично полагаю, что нашим несчастьем это то, что все совнаркомы и друг. правительств. органы окраинных республик – принимали себя серьезно, как будто бы они могли быть державными правительствами. Сколько в этом митрофанства и узости политической. Пока кончаю. На днях ЦК будет рассматривать украинский вопрос».

В августе ЦК назначил его по совместительству ещё и начальником Особого отдела ВЧК. Сняли Кедрова, а первым заместителем остался опытный Иван Павлуновский, бывший председатель Уфимской ЧК. По сути, это военная контрразведка, к которой постоянно было много претензий со стороны Реввоенсовета и лично Троцкого. В частности, недавно был произведен ряд арестов командиров и генштабистов, чья невиновность следствием была выявлена. Разобравшись, Дзержинский инициировал вопрос об их освобождении. Политбюро одобрило, оговорив все же невозможность для них ответственных назначений и сохранение надзора ВЧК.

Предстояло налаживать эту новую работу, не допуская ослабления прежней. Ведь просто смотреть глазами своего аппарата – это гибель для руководителя. Тем более что кадры из Москвы постоянно направлялись в комиссии, организуемые на освобожденных территориях Украины, Белоруссии, Литвы и надо было постоянно заботиться о замене. Причем не только в центральном аппарате, но и в Сибири, на Урале, где в связи с наступлением Колчака принимались решения о мобилизации чекистов. При ВЧК уже год как работали курсы подготовки следователей, разведчиков и организаторов-инструкторов.

Выписка из протокола заседания Оргбюро ЦК РКП(б) от 18 августа 1919 г. о назначении Ф. Э. Дзержинского председателем Особого отдела ВЧК. 20 августа 1919 г. [РГАСПИ]

В это же время из Петрограда поступило подряд несколько настораживающих сообщений. В первом говорилось, что при тщательном обыске убитого при попытке перейти линию фронта на Лужском направлении офицера Никитенко, в мундштуке папиросы было обнаружено письмо за подписью «Вик» белогвардейскому генералу Родзянко:

«При вступлении в Петроградскую губернию вверенных вам войск могут выйти ошибки, и тогда пострадают лица, секретно оказывающие нам весьма большую пользу. Во избежание подобных ошибок просим вас, не найдете ли возможным выработать свой пароль. Предлагаем следующее: кто в какой-либо форме или фразе скажет слова «во что бы то ни стало» и слово «ВИК» и в то же время дотронется рукой до правого уха, тот будет известен нам, и до применения к нему наказания не откажитесь снестись со мной. Я известен господину Карташеву, у которого обо мне можете предварительно справиться. В случае согласия вашего благоволите дать ответ по адресу, который даст податель сего».

А вскоре на финляндской границе задержали начальника Сестрорецкого разведывательного пункта Самойлова и агента того же пункта Борового-Федотова, намеревавшихся бежать к противнику. При аресте они пытались выбросить шифровку со сведениями о дислокации войск Красной армии. Кроме того, в ней сообщалось о группировках контрреволюционных сил в Петрограде и представителе Юденича генерале Махрове.

Это письмо в штаб Юденича они получили от петроградского инженера Штейнингера, члена партии кадетов. При обыске у того нашли пишущую машинку, на которой печаталось шпионское донесение, антисоветские воззвания, а также письмо некоего Никольского к «дорогому Вику» с инструкцией по конспиративной связи через фронт. Штейнингер признал, что кличка Вик его и что он служит главным каналом связи между большой контрреволюционной организацией «Национальный центр» и генералом Юденичем.

Такое расследование, психологическое состязание с противником, распутывание узелков, предугадывание хитроумных ходов, сопоставление фактов, выяснение деталей, выстраивание логических связей было для Феликса, несомненно, самой привлекательной частью чекистской работы. Потому решил поехать сам. И не зря. В засаду на квартире Штейнингера угодили ещё несколько человек. И в их числе генерал Махов – тот самый представитель Юденича «Махров», упоминаемый в письме.

Арестованные поначалу хитрили, называли имена соучастников, которых считали погибшими, разоблаченными или перебравшимися за линию фронта. Но все же нескольких удалось установить и обезвредить. Все они были представителями прежней знати – князья Андроников и Оболенский, барон Шромберг, генералы Алексеев и Дмитриев. Но вот подробности о московской части организации выяснить не удалось.

А тут вдруг Павлуновский докладывает, что Вятская ЧК задержала агента колчаковской разведки некоего Крашенинникова с двумя револьверами и миллионом рублей наличными, которые он вёз в Москву. Произошло все случайно. Местный милиционер в селе Вахрушево обратил внимание на странного человека – в рваной шинели, худых сапогах, а за подводы крестьянам платит щедро. Феликс тут же распорядился переправить этого Крашенинникова в Москву и выехал сам.

А там к нему на прием пришла скромная учительница школы № 76 и сообщила, что к их директору Алферову зачастили какие-то подозрительные лица. Установили наблюдение. В это время – бывают же такие совпадения – доставленный в Москву Крашенинников из-под ареста пытается послать на свободу две записки. В них приводит инициалы «В.В. М.» и спрашивает: «Арестованы ли Н.Н. Щ. и другие, кого я знаю?» Тут уж пришлось ему объясниться – должен доставить деньги «Национальному центру» и передать их «Н.Н. Щ.», т. е. Николаю Николаевичу Щепкину или семье Алферовых, а «В.В. М.» – это Василий Васильевич Машин, обязанный доставить из ставки Колчака еще миллион рублей.

Круг замкнулся – Щепкин и Алферовы. На квартиру бывшего депутата Государственной думы Щепкина Дзержинский отправился сам, причем как раз когда хозяин принимал очередного агента от Деникина. При обыске в тайнике были найдены списки частей Красной армии, данные об их вооружения, в частности артиллерии, сведения о дислокации, состоянии Тульского укрепрайона и другие собственноручные донесения Щепкина Деникину. Были и «лозунги», заготовленные к моменту подхода белых к столице – «долой гражданскую воину, долой коммунистов, свободная торговля и частная собственность…».

Под мраморной крышкой пресс-папье ждала ещё более ценная находка – список заговорщиков, а в шкафу, в кармане старых брюк, – записная книжка с цифрами, будто бы долгов, а в действительности – телефонов ряда ключевых членов организации. На явочных квартирах «Национального центра» были задержаны и другие контрреволюционеры, изъяты шифры шпионских донесений и оружие.

Главари «Национального центра» обитали в Москве, Петрограде, Кронштадте, в Сибири, в Архангельске, Мурманске, на Кубани и в других пунктах, поддерживая непосредственную связь с Юденичем, Деникиным, Колчаком. Часть средств на подготовку восстания передавались через так называемый «благотворительный» «Английский комитет», существовавший для оказания помощи британским гражданам, проживавшим в России, и по 500 тысяч рублей в месяц от английского разведчика Поля Дюкса, успевшего сбежать за границу. Но задержали многих, нашли их тайники.

Во время следствия к Дзержинскому пришел военный врач и рассказал о деятельности филиала «Национального центра», так называемой «Добровольческой армии Московского района». Он чистосердечно признался, что сам оказался запутанным в этом деле, и назвал одного из вожаков организации – полковника Миллера, начальника Окружной артиллерийской школы. Чекисты установили связи Миллера и адреса многих его сообщников в различных штабах, в Окружной артиллерийской школе, в Высшей стрелковой школе, в Высшей школе военной маскировки.

Во главе всех военных заговорщиков изначально стоял бывший генерал Селивачев, сотрудник Исторической комиссии при Всеросглавштабе. Но вскоре Троцкий назначил его на должность помощника командующего Южным фронтом. Находясь в действующей армии, Селивачев не прерывал связи с московскими заговорщиками. Из столицы он получал шпионские материалы и переправлял их Деникину.

Заговорщики планировали начать восстание в сентябре, во время отчаянных боев на фронте. Дзержинскому Миллер сообщил, что заговорщики намеревались захватить Ленина в качестве заложника и держать его в одном из бывших имений вне Москвы.

После того как заговор был успешно раскрыт, Феликс устроил специальное собрание-занятие в ВЧК, на котором подробно проанализировал весь ход операции, а также характерные особенности приемов, к которым прибегают заговорщики, какими методами использует шпионская агентура, как завязывает нужные связи, как проникает в советские учреждения, штабы и воинские части. Каждая операция, тем более такая крупная и успешная, должна обогащать чекистов полезными знаниями и опытом.

Генерал В. И. Селивачев.

[Из открытых источников]

Стремясь избежать лишних репрессий, Дзержинский через газеты обращается с предостережениями к тем, кто втянут в подобные преступные организации по неосмотрительности или излишней доверчивости, добровольно явиться в ВЧК, гарантируя безопасность раскаявшимся. Призывая к революционной бдительности, он одновременно старается жестко контролировать и направлять местных чекистов и сотрудников ВЧК, командируемых им в помощь. Решает написать специальное циркулярное письмо:

«…К нам не перестают поступать заявления о том, что провинциальные ЧК, несмотря на все наши приказы, арестовывают или грубо говоря преследуют…»

Феликс на минуту задумался и вычеркнул последние три слова. Что значит «грубо говоря преследуют»? В циркуляре все должно быть предельно ясно. Арестовывают – это понятно!

«…лиц, абсолютно ничем не вредных Республике, или ещё хуже наших же товарищей и друзей. Такие явления создают вполне законное недовольство всем аппаратом ВЧК и её местных органов. Причины таких действий, по нашему убеждению, кроются в том, что не все наши ЧК вполне осознали изменившуюся обстановку жизни нашей республики. Если год или полгода назад, в период острой гражданской войны, мы вынуждены были, не останавливаясь перед единичными ошибками, совершать массовые операции, массовые аресты, если мы раньше должны были решительно изолировать каждого нашего противника, то в настоящее время, когда внутренняя контрреволюция на 9/10 разгромлена, в этом нужды нет. Наши методы должны измениться. Прежде всего, об арестах. Ни одно лицо, безвредное по отношению к нам, если оно не совершило какого-либо доказанного преступления, не может и не должно быть арестовано ЧК. Это, конечно, не значит, что в интересах раскрытия какого-либо преступления не может быть применена необходимая изоляция того или иного лица, виновность которого ещё не очевидна, но такая мера требует быстроты выяснения, быстрого разрешения и главное уверенной целесообразности.

Второе: раз и навсегда надо покончить с арестами лиц нашего пролетарского класса за мелкие, не носящие государственного характера преступления, как, например, провоз 1/2 пуда муки, десятка яиц и пр.

Такие дела должны быть переданы местной милиции или в крайнем случае по составлении ЧК протоколов следует отсылать их, не арестовывая виновных, в народные суды.

Третье: необходимо осторожное и вдумчивое отношение к арестам ответственных советских и партийных работников. Тут ЧК должны проявить максимум такта, максимум понимания, что преступления по должности караются строго, но только при наличии этих преступлений. Мелкая придирчивость, раскапывание личной жизни каждого работника, временами преступления, являющегося плодом какой-либо склоки, должны быть отвергнуты ЧК, как органом, не занимающимся разбором и слежкой за нравственностью каждого работника. Только доказанные преступления, только такие, не носящие невольный, несознательный характер, а характер злостный, направленный во вред Республике, должны беспощадным образом караться через ЧК.

Задачи ЧК теперь ещё больше усложняются, чем прежде. Необходимо перейти от прямых действий к повседневной нелёгкой охране революции от ее врагов. ЧК теперь должны превратиться в орган всевидящий, за всем наблюдающий и доносящий в соответствующие органы об уклонениях тех или иных лиц или органов.

Только в случаях, требующих быстрого, решительного пресечения преступлений, ЧК должны взяться за аресты, высылки и прочее».

Глава 24

«Кипящий котел Украины»

Прошлый, 1919 год выдался для Феликса крайне тяжелым. Хотя что значит для Феликса? Для всех. Для всей молодой, борющейся с врагами республики. Борющейся и на фронтах, и в тылу.

Вечером 25 сентября москвичей взбудоражил взрыв в Леонтьевском переулке, в бывшем особняке графини Уваровой, где размещался Московский комитет партии. В этот день там проходило большое собрание актива. Погибли двенадцать человек, и в их числе секретарь Московского комитета Загорский, член РВС Восточного фронта Сафонов. Среди десятков раненых были Бухарин, Ольминский, Ярославский, Стеклов, Мясников…

Вскоре после взрыва подпольная газета «Анархия» опубликовала заявление, в котором ответственность за террористический акт взяла на себя анархистская группировка «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан».

В ходе следствия выяснилось, что одним из организаторов был небезызвестный эсер Донат Черепанов. Тот самый неуёмный Черепок, что когда-то ратовал на съезде в Большом театре за убийство Мирбаха, арестовывал Дзержинского во время мятежа и вместе со Спиридоновой, Прошьяном, Саблиным и Блюмкиным был осужден и потом амнистирован советской властью. Постепенно установили, что несколько крупных ограблений банков и учреждений в Москве и Туле, сопровождавшихся зверскими убийствами, – тоже дело рук этой группы анархистов и левых эсеров, скрывшихся на Украине.

Один из арестованных показал, что сначала заговорщики даже планировали взорвать Кремль, организовали для этого под Москвой массовое производство бомб, делали подкопы. Но потом отказались от этой затеи. Хотя чекистам пришлось всё-таки проверить возможные места закладки взрывчатых материалов, ведь основные вдохновители и организаторы были убиты во время бегства от места взрыва.

А вот Черепанов, знавший все ходы и выходы в доме, поскольку ранее там помещался ЦК партии левых эсеров, на допросе у Дзержинского, в присутствии Ксенофонтова и Лациса, цинично и гордо заявил:

– Подготовка взрыва, выработка плана и руководство до самого последнего момента были возложены на меня. Хотели бросить бомбу и в Чрезвычайную комиссию, но это предложение было отклонено по следующим соображениям: Чрезвычайка и сам гражданин Дзержинский являются только орудием, слугами партии. Следовательно, во всей политике ответственными являются не чрезвычайки, а партия. Собрание главных ответственных партийных работников в Московском комитете как нельзя лучше могло быть рассматриваемо как главнейший виновник. Тем более что предполагалось и присутствие гражданина Ленина. Нужно только сожалеть, что никто из более крупных не пострадал. Этот акт, по нашему мнению, должен был революционизировать массы и указать путь, по которому должны идти настоящие революционеры: путь террора и ударов по голове насильников.

Что с него взять? Черепок он и есть Черепок – сын театрального антрепренера всегда был склонен к откровенному позёрству и развязности. Только этот спектакль для него уж точно последний. Терпение кончилось.

Взрыв в Леонтьевском переулке вызвал бурю народного возмущения. Пошли требования немедленно ответить на кровавое преступление новым красным террором. Если враг не раскаивается, не останавливается перед новыми жертвами, его уничтожают. Однако было принято решение от ответственности никого не освобождать, но никаких новых чрезвычайных мер не вводить.

Даже наоборот. После последовавшего покаянного обращения многих левых эсеров и просьбы включить их в работу на благо республики Политбюро рассмотрело вопрос о возможности отправки некоторых из них, не замешанных в преступлениях, с особыми миссиями в тыл белогвардейцев. Дзержинскому поручили переговоры со Штейнбергом и отбор кандидатов на подпольную работу.

Особняк в Леонтьевском переулке. [Из открытых источников]

Эсеры и здесь, как водится, были в своём репертуаре. Чтобы оправдать доверие, неоднократно обращались к председателю ВЧК с предложением физического устранения наиболее одиозных противников советской власти, например того же Савинкова. Недавно с такой же идеей, только по отношению к Юзефу Пилсудскому, приходили его земляки. Феликс последовательно и твердо отклонял эти планы, считая, что авантюры никогда никакой пользы принести не могут, а вот послужить причиной и даже своеобразной санкцией для обратных терактов – вполне. А вот другое их предложение – организация наблюдение за эмиграцией, за Керенским, Зензиновым, Черновым – показалось ему вполне приемлемым и желательным. Собственных сил на это действительно не хватало.

Лацис к тому времени был отправлен руководителем контрразведки на Западный фронт. И Дзержинский рад был приходу в Особый отдел ВЧК старого, проверенного друга и сотрудника Вацлава Менжинского, после Берлина уже успевшего полгода поработать наркомом Рабоче-крестьянской инспекции на Украине.

Осенью пришлось Феликсу ещё раз побывать в Петрограде. Там была раскрыта новая шпионская сеть, на этот раз французская.

А произошло всё как? Шла по улице барышня, обронила сверток. Его заметил красноармеец, поднял, любезно окликнул барышню, а та бежать. В свертке оказались чертежи военных сооружений и другие важные сведения. Ну а дальше всё почти как в песне: «Где эта улица, где этот дом, где эта барышня?..», чей папа шпион.

Папа Эмиль Викторович Бажо оказался французским гражданином, правда, окончившим гимназию в Санкт-Петербурге. Во время войны он был мобилизован во французскую армию санитаром. В 1917 году приехал в Петроград в отпуск и на фронт не вернулся. Чтобы избежать наказания за дезертирство, нынешний владелец фирмы «Мужские шляпы “Бажо”» согласился сотрудничать с французской разведкой. Связь поддерживал через консула в Гельсингфорсе и через радиостанцию. Следствие выявило, что эта группа имела влияние главным образом на моряков и важную роль в ней играл некий Рейтер, который работал на радиостанции и передавал сведения Юденичу. Было арестовано несколько человек. Одной из их целей был взрыв мостов и путей сообщения в районе Петрограда.

Уверенный в том, что он, как гражданин Франции, избежит сурового наказания, Бажо на допросе у Дзержинского вел себя достаточно вызывающе. Положив ногу на ногу, пренебрежительно бросал председателю ВЧК:

– Вы поймали меня совершенно случайно, лишь из-за оплошности моей дочери.

– Даже сейчас вы ничего не поняли, гражданин Бажо. Оплошность не главное, – холодно отвечал Феликс. – Дочь ваша случайно уронила сверток. Это правда. Но красноармеец заинтересовался им неслучайно. И доставили её в ЧК неслучайно. Если бы народ нас не поддерживал, если бы каждый рабочий и красноармеец не сознавал своё место в борьбе, не сознавал, что это дело не только ЧК, потеря свертка не привела бы к провалу вашей организации. Именно в этом наша сила и наша победа!

Дискуссии о необходимости ВЧК уже не возникали ни на собраниях, ни в печати. В декабре под одобрительные аплодисменты делегатов VII Всероссийского съезда Советов Ленин заявил: «ЧК у нас организованы великолепно».

И вот сейчас, в январе, Дзержинский, сидя на заседании Совнаркома и едва подавляя радостное волнение, слушает ровный голос Владимира Ильича:

– …Тотчас же после главной победы над Деникиным, после взятия Ростова товарищ Дзержинский, руководящий ВЧК и Наркомвнудел, постановил у себя в ведомстве, чтобы всякое зависящее от ЧК применение смертной казни было отменено, и вышел в Совнарком с предложением о полной отмене применения высшей меры наказания не только по приговорам городских, губернских, а также Верховного революционных трибуналов… Думаю, он прав.

Ленин, Дзержинский и Енукидзе подписали соответствующее постановление «ввиду полной победы Советской власти над врагами рабоче-крестьянской революции».

А спустя неделю, отметив «крупные организаторские способности, неутомимую энергию, хладнокровие и выдержку постоянно ставившего интересы рабочего класса превыше всех иных соображений и чувств товарища Дзержинского, чья работа, обеспечивая спокойный тыл, давала возможность Красной Армии уверенно делать своё боевое дело» и «когда победы над контрреволюцией на внешних фронтах и ее разгром в тылу дали возможность Советской власти отказаться от применения жестокого метода террора, ВЦИК находит справедливым наградить председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского орденом Красного Знамени».

Ленин, кажется, все больше и больше проникался доверием к Феликсу, приглашал побеседовать на ту или иную важную тему, интересовался его мнением и чаще привлекал к делам, напрямую не связанным с ВЧК, – к борьбе с эпидемией тифа, со снежными заносами, к организации «Общества бывших политкаторжан». При активной помощи Дзержинского начали собирать государственную коллекцию уникальных музыкальных инструментов – выдающиеся творения итальянских, французских, немецких и отечественных мастеров. Ильич попросил возглавить комиссию Совнаркома по экономному использованию в стране бумаги и проводить её заседания прямо в его кремлевском кабинете.

В одном из разговоров с вождем Феликс коснулся важности не только военной подготовки, но и физического воспитания молодежи, роли спорта.

– Молодежь тянется к занятиям спортом, Владимир Ильич. Это естественно. Вы ведь и сами с юности и ходок, и пловец, и охотник изрядный. А ребята хотят походить на своего вождя. Белогвардейцы, кстати, тоже пользуются этим. Восстанавливают спортивные организации и, у нас есть данные, заодно готовят там кадры контрреволюции. Мы должны вырвать молодежь из их рук, а для этого нужно создавать наши, красные спортивные коллективы и общества.

Ленин согласился, поддержал, и при Всевобуче с Подвойским во главе, которое занималось военной подготовкой, создали Высший совет физической культуры.

Дзержинский, продолжая взятый курс, 28 февраля подписал приказ Президиума ВЧК № 21:

«Прежде чем арестовывать того или иного гражданина, необходимо выяснить, нужно ли это. Часто можно не арестовывая вести дела, избрав мерой пресечения: подписку о невыезде, залог и т. д. и т. п., а дело вести до конца. Этим ЧК достигнет того, что будут арестованы только те, коим место в тюрьме, и не будет ненужной и вредной мелочи, от которой только одни хлопоты, загромождение ЧК, что лишает ЧК возможности заниматься серьезным делом…»

Среди арестованных в связи с одной из контрреволюционных организаций Дзержинский заметил фамилию Бердяева, уточнил, тот ли это Николай Бердяев, философ и литератор. Посмотрел его дело. Ничего серьёзного в нём не обнаружил. Решил поговорить с ним, пригласив и санкционировавшего арест Менжинского.

Когда арестованного ввели в кабинет, Феликс встал из-за стола и отослал конвоира:

– Здравствуйте, Николай Александрович! Присаживайтесь, пожалуйста, – как можно мягче произнес Феликс. – Я – Дзержинский Феликс Эдмундович, председатель ВЧК, а это мой заместитель товарищ Менжинский.

– Здравствуйте! С господином Менжинским мы, помнится, и раньше не раз встречались. У знакомых литераторов. Но теперь, кажется, он несколько изменил род занятий.

Менжинский, поздоровавшись, молчаливыми кивками подтвердил былое знакомство.

Дзержинский сразу же отметил уверенность и достоинство, с которыми держался Бердяев, его спокойный и открытый взор, ровный голос, легкую, деликатную иронию. И решил принять эту форму разговора. Для начала улыбнулся:

– Ну, не мне же говорить философу, что жизнь – это движение. Вы ведь тоже раньше были близки к социал-демократии. И в тюрьме сидели, и ссылались в ту же Вологодскую губернию, что и я. Смело выступали против самодержавия… Может быть, общего между нами всё-таки больше, чем отличий. Вы ведь тоже революционер.

Николай Бердяев.

РГАСПИ]

– Да, я – революционер! И без всякого «тоже»! – энергично встряхнул мощной гривой темных волос Бердяев. – Только я – революционер духа, а не революционер в социально-политическом отношении, как вы. От политики я далёк!.. Хотя, признаюсь откровенно, я противник большевизма. По той простой причине, что христианин.

Он сделал паузу, взглянул на Дзержинского, как бы убеждаясь, что доброжелательность ещё не исчезла с лица председателя ВЧК, и предупредил:

– Имейте в виду, что я считаю соответствующим моему достоинству мыслителя и писателя прямо высказать то, что я думаю.

– Мы этого и ждём от вас, – спокойно кивнул Феликс.

– А что касается царского самодержавия, – продолжил философ уже чуть более тихим тоном, – вы правы, я всегда был против него. Но его уже нет. А что же мы видим сейчас? Иное самодержавие… Самодержавие народа. А это самое страшное самодержавие, ибо воля одного и воля немногих не может так далеко простирать свои притязания, как воля всех, где каждый подвластен непросветленному количеству, темным инстинктам масс.

Человек есть, позвольте сказать, существо, целиком зависимое от природы, от мира и государства… Если нет Бога. Если есть Бог, то человек есть существо независимое. И отношение к Богу определяется не как зависимость человека, а как его свобода. Подлинная свобода – это и есть революция духа. Внешнее освобождение – вторично, пока существует глубокая внутренняя несвобода! Не судьба отдельных государств и даже не судьба всего мира, только судьба человеческой личности неповторима!..

Бердяев говорил уже более получаса, стараясь досконально прояснить, по каким религиозным, философским, моральным основаниям не приемлет коммунизма. Говорил как любой опытный лектор, заряжаясь вниманием слушателей. Дзержинский не перебивал. Ему нравились смелые, оригинальные и неожиданные повороты мысли собеседника. Только однажды он позволил себе воспользоваться паузой и вполне миролюбиво вставить свою реплику:

– Но можно ведь быть материалистом в теории и идеалистом в жизни и, наоборот, идеалистом в теории и материалистом в жизни.

И этим вызвал новый философский каскад, закончившийся кратким и ярким афоризмом:

– Чудо должно быть от веры, а не вера от чуда!

Привычно ограничив свою лекцию академическим часом, Бердяев наконец сам задал вопрос, видимо, беспокоивший его с самого начала:

– Вам нужны имена и адреса? Я этого делать не буду!

Тогда Дзержинский с улыбкой назвал всех сам, добавив:

– Я вас сейчас освобожу, но вам нельзя будет уезжать из Москвы без разрешения.

Потом обернулся к Менжинскому:

– Сейчас уже поздно, а у нас процветает бандитизм, нельзя ли отвезти господина Бердяева домой на автомобиле?

Но простая фраза «Чудо должно быть от веры, а не вера от чуда» надолго засела в душе. Ведь и его вера, вера в революцию делает чудеса, вдохновляет на чудеса.

С огромным энтузиазмом воспринял Феликс назначение председателем создаваемого Главного комитета по всеобщей трудовой повинности. К такой вдохновляющей, созидательной работе давно стремилась душа! И название-то какое – Главкомтруд! Трактовали её, правда, по-разному. Кто-то в этой формулировке на первое место ставил слово «труд», а кто-то – «повинность». Даже такой либерал и теоретик, как Бухарин, заявлял: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».

Дзержинский мыслил иначе. Он был не теоретик, а практик. Поистине это главное сегодня – поднимать из руин страну, налаживать работу заводов и фабрик, железнодорожного транспорта, сельского хозяйства. Здесь потребуется труд каждого. И начать нужно с субботника, первомайского, всероссийского! Когда-то тайные маёвки приближали революцию, а теперь открытые, массовые будут приближать всеобщее процветание и счастье. По случаю праздника Освобождения труда была объявлена амнистия.

Предглавкомтруд Дзержинский специально обратился к губернским властям: «При выработке программы первомайского субботника надлежит наметить работу, выполняемую массовым трудом, имеющую явное общеполезное значение, проведение каковой явилось бы памятником коммунистического труда, например, постройка или закладка моста, узкоколейки, плотины, дамбы, прокладка пути, закладка здания больницы, народного дома, школы, общественной столовой, коммунального огорода…»

Но, увы, на этом пока и пришлось остановиться. Несмотря на громадьё планов. Последовало новое срочное назначение – на должность начальника тыла Юго-Западного фронта и выезд в Харьков. За председателя он оставляет Ксенофонтова, но связь с ЦК по политическим вопросам поручает Менжинскому, которому предстоит делать там систематические доклады по наиважнейшим делам. Ксенофонтову с его двухклассным образованием и постоянной прибауткой «ЧК, будь начеку!» это было бы непросто.

Только-только попытался он вдохнуть мирный воздух, засучить рукава для мирного труда…

Казалось бы, все белогвардейские армии либо уничтожены, либо отброшены за границу. Разоружены эстонскими властями формирования Юденича, прекратили существование военные силы Колчака, а сам адмирал и его премьер-министр Пепеляев расстреляны Иркутской ЧК. Освобожден Архангельск. Остатки «Северной армии» во главе с бывшим командующим генералом Миллером отчалили на кораблях в Норвегию. И генерал Деникин бежал в Крым. И полки Польши, ранее заняв часть земель Украины и Белоруссии, в последние месяцы будто оцепенели.

Но вот в апреле Пилсудский заключил соглашение с Петлюрой, по которому Восточная Галиция отходила к Польше, и тут же двинул свои войска вперед с берегов Припяти до Днепра, занял Киев.

Учетная анкета № 472 Ф. Э. Дзержинского из его личного дела.

25 сентября 1920 г. [РГАСПИ]

Командующий Западным фронтом Гиттис, о необходимости замены которого ещё ранее говорил Дзержинскому генерал Бонч-Бруевич, был снят с должности. На его место назначен Тухачевский, проявивший себя в ходе боёв против войск Колчака и Деникина. И снова Красная армия на марше. Причем Ленин оценивает происходящее в совершенно ином масштабе: «Нанеся удар по Польше, мы тем самым наносим удар по самой Антанте; разбив польскую армию, мы тем самым разбиваем… версальский договор». Центральный комитет подчеркивает, что это теперь становится центральной задачей всей рабоче-крестьянской России. И не только рабоче-крестьянской. Герой Первой мировой генерал Брусилов, возглавивший Особое совещание при главнокомандующем вооруженными силами республики, издаёт воззвание «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились», убеждает, забыв обиды, добровольно идти в Красную армию и служить там не за страх, а за совесть.

Новая разлука с семьёй, конечно, не радует. Стремясь на прощание подбодрить супругу, Феликс даже шутливым баритоном поёт: «Нельзя нейти, поверь ты мне, нельзя нейти, нам долг и честь велят!..» Они только что вместе были на премьере «Князя Игоря» в Большом театре. Хорошо, что эта ария была в начале и он успел её прослушать. Ибо председателя ВЧК, как всегда, срочно вызвали прямо из зала после второго акта.

«Нейти нельзя» – дело предстояло несомненно архиважное. С Украины уже давно поступали тревожные вести, приезжали люди с рассказами о разгуле бандитизма, предательстве, злостных преступлениях врагов, примазавшихся к советской власти, а то и проникших в ряды Красной армии и даже чекистов. Туда направляли и Петерса, и Лациса, а недавно и бывшего председателя Московской ЧК Манцева. Ситуация улучшалась, но не кардинально. Сталина вместе с Феликсом определили сейчас туда же членом Реввоенсовета фронта.

Дзержинский всё понимал. Однако такая резкая перемена мест и забот все же в очередной раз вызывала досаду. Он привык каждое дело ответственно доводить до конца. А тут только вникаешь, берешься, добиваешься изменения ситуации, достигаешь первых результатов, планируешь дальнейшее развитие, как следует новый приказ. Ум человеческий при этом не в силах вычеркнуть неоконченные размышления, а в лучшем случае откладывает их куда-то на периферию, освобождая путь новым, более актуальным. Как неспешный состав освобождает первую платформу скорому, «литерному» поезду.

На сцене вот тоже все куда проще. Занавес закрыли – занавес открыли. Декорации поменяли, и арии с танцами, и место действия уже другие.

Нет, в жизни не как в театре – один акт не сменяется другим. Они просто наслаиваются. И драма, и трагедия, и опера, и балет… Он в Харькове, но ответственность за все дела и планы ВЧК, НКВД, Особого отдела никто не снимал.

В. Н. Манцев, С. Ф. Реденс, Ф. Э. Дзержинский на борту парохода

«Нестор-летописец». [РГАСПИ]

На вокзале в Харькове Дзержинского вместе с прибывшими чекистами и бойцами встречал Всеволод Балицкий. Впервые Феликс обратил внимание на его фамилию в прошлогоднем донесении в Совнарком:

«Член инспекции комвнудел и ЧК т. Балицкий, который приехал из Одессы, сообщает следующее. Бандитизм в Одессе развивается легально. Рассадником бандитизма является полк известного бандита Мишки Япончика, численностью 2400 человек. Санкция на образование полка была дана местным Советом обороны. Политкомом полка назначен анархист Фельдман. Несмотря на многократные, в течение 4 недель заверения Япончика, что полк выступит на позиции, последний до сих пор находится в городе и творит бесчинства и грабежи. Местная ЧК и комендатура бессильны бороться с такой крупной и реальной силой, какую представляет этот полк. В последнее время между ЧК, комендатурой и полком установлено молчаливое соглашение».

Позже под непосредственным руководством Балицкого Секретным отделом ВУЧК был раскрыт крупный контрреволюционный заговор против советской власти, центральной фигурой которого был бразильский консул граф Альберт Пирро. Там были и бывшие офицеры, и ныне служащие в армии. В их распоряжении имелись пулеметы и винтовки, чтобы захватить все главные советские учреждения и произвести переворот в Киеве. Заговор умело ликвидировали, доказательства для суда и приговора собрали более чем убедительные.

В Московской коллегии ЧК. Сидят слева направо: В. Н. Манцев, В. Н. Яковлева, Ф. Э. Дзержинский, С. А. Мессинг. Стоит крайний справа – Я. Берзин. 1919 г. [РГАСПИ]

Затем были и другие успешные операции. После того как Лациса вернули в Москву, Балицкий ненадолго возглавил украинских чекистов, но затем и сам оказался в столице инспектором ВЧК. Однако вскоре его как знатока украинских дел направили обратно и сделали сначала председателем Волынской, а затем и Киевской ЧК. Там, как докладывал Дзержинскому Манцев, он успешно боролся со спекулянтами, фальшивомонетчиками. Под его руководством киевские чекисты арестовали около 200 членов «Польской военной организации».

Балицкий рассказывал председателю ВЧК, что основной сложностью стала борьба с уголовным бандитизмом. Он объехал многие города Украины и жесткой рукой наводил революционный порядок. Но ни в одном городе бандиты не имели таких возможностей прятаться, как в Киеве. Овраги, балки и рвы под Дмитриевской, ближней и дальней Слободкой за Днепром и парками представляли собой удобное и надежное убежище для бандитов. А когда их там все-таки прищучили, многие объявились в Харькове в бандах Шурки Ростовского и Масальского. Были и заезжие, даже из Варшавы. На помощь Балицкому уже в начале года была брошена московская группа под руководством опытнейшего чекиста-сыскаря Федора Мартынова. Это заметно исправило положение.

Ф. Э. Дзержинский с сотрудником ГПУ Ф. Мартыновым.

1923 г. [РГАСПИ]

Упомянул Балицкий и об одном недавнем эпизоде. Накануне Первомая прямо перед тем, как оставить Киев, он совместно с председателем губревкома Ивановым приехал в Лукьяновскую тюрьму и провел большой митинг с участием почти трех тысяч арестантов. Им предложили в честь «праздника труда» освобождение под честное слово не нарушать общественный порядок, установленный советской властью. И в следующие дни порядок в городе поддерживался почти идеально. Подобную меру Феликс одобрил.

С И. К. Ксенофонтовым. 1919 г. [РГАСПИ]

Конечно, через прямой провод и телеграф Дзержинский был все время на постоянной связи и с Ксенофонтовым, и с Менжинским. Секретарь комиссии Герсон регулярно присылал ему информацию и документы. Но заочно можно решить далеко не всё. А тут, на Украине, масса своих проблем:

«…По большей части центральные органы идут хотя и полным, но холостым ходом. Никому от этого ни тепло, ни холодно. В этом смысле сапроновское политиканство (Т. В. Сапронов, председатель Харьковского губревкома и губисполкома. – А.Б.) принесло массу вреда. Занимался проектом конституции в то время, когда рабочие фабрик голодали при изобилии всего на вольном, спекулятивном рынке. Миссия моя здесь не может дать больших результатов, к сожалению. Надо было бы, желая дать что-либо, засесть здесь за постоянную работу, преодолевать изо дня в день расхлябанность и прожектерство, а не давать только хорошие советы, указания, распоряжения. Украину нужно и можно завоевать только упорным повседневным трудом работников из центра, приезжающих сюда не на короткий срок. В области нашей, ВЧК, работы – работа поставлена была соответственно силам сносною. Произведена большая работа. Манцев (В. Н. Манцев, возглавивший чекистов Украины вместо Петерса, отосланного в Туркестан. – А.Б.) правильно бросил все силы на места, не оставляя их себе. Но сейчас укрепление органа Центрального управления необходимо, иначе нельзя руководить ни организационно, ни боевыми действиями местных ЧК. Необходимость эта тем настоятельнее, что в связи с наступлением поляков вся Украина превратилась в кипящий котел. Вспышки восстаний повсеместны. Украина не очищена от петлюровщины, и мужик украинский смотрит на город как на пиявку на его шее и всегда готов пограбить города. Необходимо поэтому единство руководства борьбой всех местных комиссий. Для этого необходим аппарат, которого до сих пор не было. Надо создать Секретно-оперативный отдел. Необходимо в первую очередь поставить в отличие от России разведку в деревне, без этого военный разгон банд является вредной операцией, ибо бандиты разгоняются, и не приставшее к ним население восстанавливается против нас. Затем, продовольственное положение наших комиссий, как и вообще всех, – ужасное. Здесь источник нашего бессилия. Стараюсь это устранить путем узаконенного (организованного) мешочничества, но не знаю, какой будет успех. Нашим ЧК приходится в общем работать здесь как в чужой стране. Местные заскорузлые коммунисты стараются выжить приезжих, наблюдают за каждым их шагом и стараются выжить. Меня прельщает мысль остаться здесь на более продолжительный срок – не для гастролей. Осев здесь и имея опору в ЦК РКП, я мог бы в продолжение 2–3 месяцев дать возможность окрепнуть ЧК, защищая их от украинщины. Если Вы согласны, переговорите в ЦК. Гастролером я не умею быть. Вы в ВЧК могли бы и без меня справиться, а председателем Главкомтруда мог бы быть Сокольников. Переговорите с ЦК и пришлите мне постановление».

В Харькове, по своему обыкновению, Дзержинский жил там же, где и работал, – в здании ЧК Украины, в доме № 8 по Мироносицкому переулку. В отдельной комнате на первом этаже с выходом во двор к небольшому гаражу расположились и два его шофера Тихомолов и Шпилевский.

Прошло всего несколько дней после приезда. Утром Феликс, выходя из подъезда к машине, увидел быстро двинувшуюся к нему молодую женщину. Замедлил шаг, даже подбадривающе улыбнулся, ожидая услышать какую-нибудь просьбу. Но вдруг лицо незнакомки исказилось гримасой ненависти, а в руке появился револьвер. До машины была ещё пара шагов. И тогда Дзержинский, не спуская взгляда с террористки, резко и уверенно пошёл ей навстречу, а в последнюю секунду успел чуть нырнуть головой в сторону. Раздался выстрел. Пуля пролетела рядом, а запястье стрелявшей вместе с оружием через мгновение было уже в руке Феликса. Тут подоспели и шофер, и часовой, стоявший у подъезда.

В ходе допроса стало ясно, что в личной судьбе этой панночки действительно произошла трагедия, она была подавлена, близка к самоубийству, чем и воспользовалась польская разведка. А надоумил её не кто иной, как местный ксендз. Дзержинский распорядился не применять к ней расстрела. Лишь усмехнулся:

– Стало быть, мы неплохо потрепали польскую агентуру. Выбирать-то им уже и впрямь не из кого.

Когда появились данные о причастности и других ксендзов к организации шпионажа и заговоров, возникла мысль о своеобразной разведке. Ксендзы обделывают многие свои дела прямо на исповеди, доводя до фанатизма прихожан, особенно женщин. Возникла идея: а что, если найти таких агентов, неверующих католичек, и посылать их на исповедь к подозрительным служителям церкви? Дал задание Балицкому.

Перед Дзержинским была поставлена основная задача – всеми силами обеспечить уверенный тыл Красной армии, предотвратить срыв снабжения продовольствием фронта и рабочих Донецкого бассейна. Наряду с мешающими этому бандами Махно и кулацко-петлюровскими элементами необходимо ликвидировать ещё и шпионско-диверсионные организации, созданные польской резидентурой. Он сразу активно приступил к этим действиям. И неудавшееся покушение можно счесть за ответ и оценку деятельности председателя ВЧК.

Получив первые отчеты, ЦК принял его программу действий, продлил командировку и дополнительно прислал опытных помощников. В приказе украинским чекистам Дзержинский отметил: «Враг не дремлет. Его агенты шныряют повсюду. Польские шпионы сообщают врагу расположение наших войск, портят дороги, разрушают мосты, телеграфные и телефонные сооружения, распространяют тревожные слухи, поднимают восстания, объединяясь в этом иудином деле со всеми контрреволюционерами, саботажниками и спекулянтами».

Пришлось попотеть, но в кратчайший срок были обнаружены и обезврежены центры «Польской организации войсковой» в Киеве, где оккупанты продержались чуть больше месяца, в Одессе, Харькове, на Волыни. Некоторые нити оттуда протягивались в Москву и Петроград. Дзержинский посылал указания по этому поводу в ВЧК.

А там в свою очередь не давало покоя явное противостояние между Лацисом и Менжинским. Люди они были слишком разные. Для Лациса одного непролетарского происхождения уже достаточно для подозрения, а то и уничтожения человека. Он даже в открытую хвастался: «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и «гуманности», выдуманных буржуазией… Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнёта и насилия. Нам всё разрешено».

С группой украинских чекистов. В первом ряду слева направо: В. Н. Манцев, Ф. Э. Дзержинский, В. А. Балицкий. Харьков, май 1920 г. [РГАСПИ]

Его в ВЧК привёл Петерс, ценил Свердлов, да и Ленин тоже. А вот Менжинский – интеллигент, законник, культурный и образованный, склонный к литературе и к тому же до революции в эмиграции имевший некоторые конфликты с Ильичом. Сейчас он остался главным в Особом отделе, а не ужившийся на Западном фронте Лацис и здесь пытается привычно подмять всех под себя и раздражается, когда с Менжинским это не получается.

Дзержинский аккуратно успокаивал Вацлава: «Если бы необходимость существования ЧК сознавалась партией и рабочими так же, как необходимость, скажем, органов снабжения, тогда можно было бы позволить роскошь расчленения одного целого ВЧК на ведомственные органы. Сейчас же, в реальных условиях нашей революции, при недостатке сил, при неизбежной тенденции ведомств покрывать своих сотрудников, при необходимости сообразно потребности момента борьбы усиливать чекистскую борьбу в той или иной области ценою ослабления в другой, всё наше чекистское дело надо централизовать в одном органе ВЧК. Конечно, этот орган должен быть так построен, чтобы каждый из отделов мог проявить максимум инициативы при максимуме ответственности. В этом отношении надо в организации ВЧК кое-что подправить».

Регулярной и обстоятельной была и переписка с ЦК. При каждом случае Ленин интересовался не только состоянием дел, но и здоровья Феликса. Приходилось и ему писать не только о делах:

«Дорогой Владимир Ильич!

Спешу ответить, что я не подчинился только букве предписания ЦК, я не на даче, но я усиленно лечусь водолечением. Врачи нашли только нервное переутомление, а все остальное в полном порядке, в том числе и легкие. Я и лечусь усердно, желая еще поработать.

Положение здесь внутреннее в общем идет и гору. Можно с уверенностью сказать, что если из центра будут безустанно нажимать и посылать работников, то и Украина станет скоро честной советской. В деревне устали от банд и тоскуют за твердой властью. Каждый честный наш работник, посылаемый в провинцию, находит почву, и видны уже результаты».

Не всегда письма к вождю были такими спокойными и оптимистичными, бывало, что нервная усталость приводила и к таким отчаянным строкам: «Местные коммунисты какие-то недоноски, живут мелкими интересами. Русопятства я не замечал, да и жалоб не слышал. В области моей специальности – здесь обильный урожай. Вся, можно сказать, интеллигенция средняя украинская – это петлюровцы».

Потому и беспокоился Ленин о здоровье председателя ВЧК. Но тот всё отнекивался: «Кто вам наврал о состоянии моего здоровья и перегрузке работой?»

Феликс прошел здесь тщательное обследование. Врачи установили, что сердце и легкие достаточно здоровые, но сильное переутомление от нервов. Прописали провести хотя бы несколько ночей в городском санатории, электризацию, водолечение. Он и сам был недоволен своим состоянием. Писал жене: «Вижу и чувствую, что мог бы дать больше, чем даю. Мог бы… Быть может, я слишком нервно истощен, не могу сосредоточиться и взять себя в руки, чтобы щадить силы так, чтобы они дали возможно больше при наименьшей усталости. Надо уметь работать так, чтобы ежедневно давать отдых мыслям, нервам. Я пишу об этом, часто думаю, но знаю, что это для меня лишь благие пожелания. Нет у меня соответствующего характера».

Он подчинился врачам. Провел процедуры, попробовал регулярнее питаться. Даже пешую прогулку стал совершать в половине девятого утра от санатория до здания ЧК. Машина ехала следом.

Но затем прогулки прекратились. Он вернулся в здание ЧК. Там позволял себе лишь один отдых. Обнаружил в соседнем от своей комнаты зале, судя по пыли, забытый, но не расстроенный рояль. Музыка позволяла немного приосвободить усталую голову и размять пальцы.

А однажды ночью, когда работал с документами, вдруг услышал через стенку чью-то довольно искусную игру. Такого раньше не было. И исполнялись-то достаточно сложные вещи, подвластные не всякому пианисту.

Утром Феликс узнал, что играл арестованный офицер-деникинец. Попросил привести его.

– Всеволод Задерацкий, – отрекомендовался вошедший. На вид лет тридцати. Тонкие черты лица. Мягкий голос. Офицерский китель без погон.

– Слышал вас прошлой ночью. Прекрасно играете. Учились? – спросил Дзержинский, предлагая ему сесть.

– Окончил Московскую консерваторию.

Чувствовалось, что молодой человек очень напряжён. Слава о председателе ВЧК в белой гвардии была недобрая. Но когда вслед за стулом был предложен и чай, успокоился, рассказал о себе. Отец – инженер, специалист по железным дорогам. Мать – урожденная Мелешкевич-Бжозовская, происходила из обедневшей ветви аристократической польской семьи, и именно она начала музыкальное образование своего сына. Услышав это, Феликс не мог не вспомнить и своё детство, но, боясь расчувствоваться, лишь скупо обронил:

– И меня фортепьянам мама обучала.

Дзержинский ознакомился с делом, в котором кроме чина поручика, полученного ещё на германской, по сути, ничего и не было. Приказал освободить талантливого исполнителя, выдал охранную грамоту за своей подписью и предписание в Рязань. Там поспокойнее.

Тем временем переброшенная с Кавказа на Юго-Западный фронт мощная Первая конная армия Буденного переправилась через Днепр к северу от Екатеринослава, прорвала фронт и вышла в тыл польским частям, наступая на Бердичев и Житомир.

Ф. Э. Дзержинский рассматривает карту боевых действий.

Май 1920 г. [РГАСПИ]

События следовали с невиданной скоростью. Войска под командованием Тухачевского 11 июля освободили Минск. На следующий день был подписан мирный договор с Литвой. 14 июля заняли Вильно. Военные действия перешагнули на территорию Польши.

Это очень обеспокоило англичан. Их министр иностранных дел лорд Керзон прислал ноту с требованием прекращения войны и начала переговоров. В противном случае Антанта окажет полякам помощь для защиты их государственного суверенитета.

Ответ англичанам решили обсудить на специальном пленуме ЦК, куда был вызван и Феликс. Мнения были разными. Начальник Политуправления РВСР Смилга предлагал войну не кончать, пока не добьемся Советской Польши. Его поддерживали член РВС Западного фронта Уншлихт и ряд других выходцев из Польши. На близких позициях стояли Сталин, Бухарин и Каменев. А вот нарком Чичерин был против, считая выступление против всей Антанты несвоевременной авантюрой. Многие говорили о возможности мира, но одновременно о необходимости прочных гарантий, поскольку Пилсудскому с его идеей восстановления Речи Посполитой верить нельзя. Троцкий, как всегда, заразительно ёрзал на двух стульях – британское посредничество принять, мирные переговоры начать, но перемирия не объявлять.

Ленин не спеша советовался, уточнял позиции членов ЦК, выяснял возможность восстания рабочих и батраков в Польше. И, наконец, определился, подготовив четкие тезисы. Лучшими аргументами были успехи Красной армии. Прямо накануне пленума «Правда» на первой странице провозгласила: «Да здравствует Польская Советская Республика, которой сегодня нет, но которая родится завтра!»

После пленума снова на собрании встретились все главные «московские поляки», кроме Уншлихта, попавшего в автомобильную аварию и лежавшего в госпитале в Лиде со сломанной ногой. Было создано Польское бюро ЦК РКП(б) в составе: Мархлевского, Кона, Прухняка и Уншлихта под председательством Дзержинского. К работе Феликсу удалось привлечь и супругу. Софья Сигизмундовна возглавила особое Польское бюро агитации и пропаганды. Создали списки и мобилизационные комиссии для набора поляков. Обсудили посылку курьеров в Польшу, назначения своих уполномоченных в войска, подготовку к нелегальной переправке в Польшу надежных товарищей.

В самое ближайшее время предстоял выезд на Западный фронт. Надо закончить все необходимые дела в Москве, дать советы и указания украинским чекистам. Дзержинский сообщает в Харьков Манцеву:

«Судьба играет человеком. Я Ильичем, а значит, и ЦК мобилизован для Польши. Думали послать сначала меня туда через армию Буденного, но сейчас это изменяется, так как Западный фронт уже подошел к Польше. Следовательно, не придется мне быть у Вас. Надо уезжать сейчас же. Думаю, уехать дня через 2–3. Но Украина теперь важнее, чем когда-либо. Определенно создается новая кампания против нас, двинут Румынию и других для создания фронта на всем юге от Румынии до Грузии включительно. На Кубани ведется бешеная белогвардейская работа по устройству массового восстания. Поэтому Вы, Василий Николаевич, должны почти исключительно заняться организацией тыла, связаться с фронтом и держать постоянную связь с Москвой с Главкомом, ВОХР, Лениным».

Ф. Э. Дзержинский.

Фото Б. Капустянского.

Май 1920 г.

[РГАСПИ]

В Москве своего секретаря Герсона он подробно инструктирует держать с ним связь по всем московским и харьковским делам, наблюдать за удовлетворением нужд начатой на Украине работы, быть в контакте с оставшимся пока в столице членом Польского бюро Прухняком и Владимирским, который будет нести полную ответственность за комиссариат внутренних дел и за ВОХР. Перед отъездом пришлось несколько обновить коллегию ВЧК и утвердить её в составе: Дзержинский, Ксенофонтов (заместитель), Аванесов, Менжинский, Петерс, Кедров, Манцев, Медведь, Лацис, Ягода, Зимин, Мессинг и начальник войск ВОХР. Менжинский стал при этом уже не заместителем начальника, а начальником Особого отдела.

Глава 25

Уроки польского похода

Следующий месяц пролетел быстро, как сладкий и яркий сон. Хотя как раз не спать, а бодрствовать приходилось часов по двадцать в сутки. И все время двигаться – в вагоне, машине, пешком. События мелькали, как колода карт в руке опытного шулера – то крупные, то мелкие, то красные, то черные, то с сердечком, то с крестом. А ставки в игре были большие, едва ли не ва-банк.

На открывшемся 19 июля в Петрограде и продолжившем работу в Москве конгрессе Коминтерна на разных языках предсказывали, как рабочие Польши возьмут власть в свои руки и тем облегчат освобождение от эксплуатации народам Венгрии, Чехии, Румынии, откроют путь исстрадавшемуся германскому, австрийскому, французскому и итальянскому пролетариату, а за ними последуют Англия и Америка…

Основу этого светлого всемирного будущего должны были заложить Красная армия и Польревком – Временный польский революционный комитет под председательством Юлиана Мархлевского, друга Феликса и давнего, верного соратника Ильича. В комитет вошли ещё Дзержинский, Кон, Радек и Уншлихт.

В группе членов Польского ревкома. Средний ряд слева направо: И. И. Скворцов-Степанов, Ф. Э. Дзержинский, Ю. Ю. Мархлевский, Ф. Я. Кон, Я. Далесский. Здесь же: В. Визнер, Глицкий, Шипов, С. Бухман, Шиманский, Рудницкий. Июль – август 1920 г.

[РГАСПИ]

Сказать, что все они были воодушевлены предстоящими делами, – это ничего не сказать! А как иначе? Ведь каждый начинал свой путь в революцию с идеи освобождения родной Польши, потом в спорах, но осознанно пришли к мысли, что это возможно лишь вместе с Россией, с её мощным пролетариатом. И вот Россия обрела свою свободу. И они тоже немало помогли ей в этом. Теперь должна осуществиться и их юностью взлелеянная мечта. Преобладало мнение, что стоит Красной армии ступить на польскую землю, как революция там станет неизбежной. На фронт собирались, как на свадьбу.

Хотя в этом всеобщем энтузиазме и нервы, и сомнения тоже имели место. Опытный и сведущий Прухняк, например, считал, что почва для восстания все же недостаточно подготовлена. Народ находится под сильным влиянием пропагандистского аппарата Пилсудского, побаивается нового прихода русских.

– Ну так что же? – спорили с ним остальные. – Надо работать, разъяснять людям правду! Открывать перспективы! За тем и едем!

Да, они спешили, спешили. Цель, к которой вели не километры, а годы, была близка. Доехали по железке до станции Молодечно, а дальше пересели в автомобили. Прибыли в Вильно, в котором Феликсу всё напоминало юность, вдыхало силу, обещало удачу.

Около местечка Меричи, недалеко от Гродно, попали в аварию. Оба шофера выбыли из строя, Вацлав Богуцкий сломал руку, получил сильные ушибы и Феликс. Мархлевский и Кон не пострадали. За дурное предзнаменование сей случай не восприняли. Отвезли травмированных товарищей в госпиталь и наконец оказались в Белостоке.

На занимаемой территории активно распространялось обращение Польревкома к «Польским рабочим, крестьянам и легионерам»: «Мы призываем вас переходить к нам – в лагерь Красной Армии, переходить с оружием; если невозможно, то без оружия. Вы будете встречены, как братья». Агитация развернута широко. Изданы и отдельные воззвания к красноармейцам, к сельским рабочим, к малоземельным крестьянам, к мировому пролетариату, инструкции политработникам. Номера ежедневной газеты «Червоный Гонец» разбрасываются аэропланами. И это, казалось бы, действовало. Дзержинский телеграфирует в Москву: «Вчера состоялась в Белостоке конференция сельских рабочих из окрестных имений. Отношение – великолепное. Многие пришли пешком за двадцать верст. Снабжение города продовольствием налаживается».

Рабочие и крестьяне приезжали в Белосток, приветствовали создание Польревкома, делились своими надеждами на Красную армию. Железнодорожники восстанавливали разрушенные пути. Это действительно не могло не вдохновлять.

Слова поддержки раздались уже и в самом сейме, зазвучала критика в адрес Пилсудского, ушло в отставку правительство Грабского, произошли замены в военном командовании. Дзержинский радостно сообщает Ленину, что в Варшаве волнения, народ требует оставления города без боя, оттуда массово уезжает буржуазия и правительство тоже намерено отправиться в Познань, армия разваливается, дезертирство растёт, местное население встречает красноармейцев восторженно, ведётся подготовка по выборам в Советы, идет организация польского полка в Белостоке…

Первая конармия Будённого, переданная в состав Западного фронта, разгромила готовящиеся к контрудару польские формирования и выходила к городу Седлец, двигаясь на Варшаву. Южный фланг прикрывали армии Юго-Западного фронта, наступавшего на Львов. Вдоль границы с Германией поляков обходили силы 3-го кавалерийского корпуса под командованием славного Гая. Бои шли уже в предместьях Варшавы… Ещё чуть-чуть…

Но ожидаемого восстания рабочих не произошло. Виной тому и жесткий террор властей, и недостаток руководства. Многие коммунисты арестованы и удалены. Белостокский Красный стрелковый полк тоже набрал всего лишь 176 добровольцев. Поляки были не против Советов, не против обещанной свободы, но, избегая решительных действий, выжидали, не хотели идти ни в ту, ни в другую армию.

«Странные чувства рождаются во мне при приближении к Варшаве… – делится Феликс с женой, – это опасение, что Варшава сейчас уже не та, какой она была раньше, и что, быть может, встретит нас не так, как мы бы желали. Наша Варшава, терроризованная и сдавленная, молчит, и мы не слышим её ясного голоса. По-видимому, и наш ЦК не сумел овладеть ни массами, ни политическим положением. Недостает там вождя – Ленина, политика-марксиста. Одно знаю: мы на переломе; борьба в России превращается в международную – решается судьба мира…»

21 августа в Белостоке официально провозглашено образование Польской Советской республики. Но несогласованность, а скорее даже ревность в действиях двух фронтов, активность Врангеля в Крыму, заметная усталость от пятисоткилометрового боевого похода, необеспеченность в оружии, амуниции и продовольствии войск Тухачевского позволили полякам, получившим серьезную помощь Антанты, перегруппироваться и нанести контрудар. Красная армия была вынуждена отступить.

Вместо Варшавы Феликс вместе с Мархлевским оказываются в Минске, расстроенные и подавленные. Все усилия оказались напрасными. Их партия в Польше окончательно разгромлена и дезорганизована. Рабочий класс парализован и пассивно принимает репрессии Пилсудского. Члены Польревкома взволнованно анализируют неудачу, пытаются строить дальнейшие планы: «Самая важная сейчас – работа среди пленных. Надо их завоевать на нашу сторону, надо привить им наши принципы, чтобы потом, вернувшись в Польшу, они были заражены коммунизмом. Надо окружить их товарищеской заботой, чтобы наши слова не были мертвы. Надо их привлечь к работе в самой России, чтобы они почувствовали душу новой России, пульс ее жизни, чтобы все недочеты и недостатки они воспринимали как то, что мы преодолеваем и преодолеем».

Одновременно Феликс разбирает дела местной ЧК, что-то советует председателю Медведю. Но работать, как привык, энергично и собранно не очень получается – осознание недавнего провала, крушения надежд никак не выходит из головы. Настроение хуже некуда. Руки опускаются. Стала проявляться ранее незамечаемая боль в травмированной руке и бедре…

Жене 25 августа он пишет: «Опасение, что нас может настигнуть катастрофа, давно уже гнездилось в моей голове, но военные вопросы не были моим делом, и было ясно, что политическое положение требовало риска. Мы делали свое дело и… узнали о всем объеме поражения лишь тогда, когда белые были в 30 верстах от нас, не с запада, а уже с юга. Надо было сохранить полное хладнокровие, чтобы без паники одних эвакуировать, других организовывать для отпора и обеспечения отступления. Кажется, ни одного из белостокских товарищей мы не потеряли».

После того как 30 августа после длительных переговоров был подписан мирный договор между Польшей и РСФСР, Дзержинский возвращается в Москву. За окном вагона мелькают всё те же пейзажи. И колея та же. Но как непохожи эти две дороги – на запад и на восток. Как непохожи мысли, рождающиеся под тот же мерный стук колес. Как не похож на себя прежнего и сам обратный пассажир товарищ Дзержинский.

Приехав в Москву, он наводит ревизию на все дела. Как обычно, навещает арестованных, выслушивает жалобы. А в коридоре раздраженно бросает сопровождавшему его Абраму Беленькому:

– Ну что так трудно завести швабры в тюрьме? Неясно разве, что некоторым заключенным со слабым сердцем просто трудно мыть пол руками! Мы что, мучить их здесь закрыли или дела расследовать? Изоляция – это не значит издевательство!

Выговаривает Ягоде:

– Почему мы постоянно возимся с клеветой всяких заявителей, а то и вовсе анонимов? Дискредитируем честных товарищей? И себя заодно. Надо начинать с выяснения личности заявителя и наказывать клеветников самым беспощадным образом! Если мотивы в сведении личных счетов или желании расчистить путь ради личной карьеры – это и есть вредительство! Подготовьте циркуляр по этому поводу!

Ещё раз в личной беседе убеждает Менжинского быть выше внутренних обид:

– Вячеслав Рудольфович, вы должны стать патриотом ВЧК и не проводить линии обособления, а самому принять участие в укреплении её. Наши отделы должны быть едины. Это дополняющие друг друга части. Разные подходы должны служить общей цели. Товарищ Лацис приходил к шпионажу от гражданской контрреволюции, а вы к «Национальному центру», исходя из шпионажа. Отсюда у Лациса тенденция – Особый отдел сделать частью Секретно-оперативного, а у вас стать самостоятельным органом по борьбе с контрреволюцией вообще. Это должно быть делом общим, а не единоличным или двуличным. Я ужасно дорожу миром у нас. Дружность, по-моему, необходимое условие успеха и силы нашей.

Большое беспокойство Дзержинского вызывает Транспортный отдел, он всех настраивает на помощь его руководителю Зимину. От порядка на железных дорогах сейчас зависит едва ли не все. А его там пока нет. Сам убедился.

В напряженной, почти круглосуточной работе Феликс пытается забыть о своем здоровье, не дать повода и другим думать и рассуждать на эту тему. Но его состояние было слишком заметно. На заседании Политбюро Троцкий предложил было ввести Дзержинского вместо отпросившегося в отпуск Сталина в Реввоенсовет Юго-Западного фронта. Но вместо этого решили из армии его демобилизовать и полностью вернуть к заботам по ВЧК и Наркомату внутренних дел.

Какое-то время бледный цвет лица можно было объяснять недосыпом, кашель – курением или легкой простудой, но теперь при кашле ему всё чаще приходилось быстро отворачиваться от окружающих, а то и вовсе выходить с совещания, чтобы никто не заметил кровавые следы на носовом платке. Когда об этом узнал Ленин, он тут же позвонил Елене Дмитриевне Стасовой и в категоричной форме предложил принять решение ЦК о том, что Дзержинскому настоятельно предписан отпуск на две недели с отбытием вместе с семьёй в Наро-Фоминск.

Это были поистине сказочные и целительные две недели. В чудесных местах неподалеку от Наро-Фоминска, в бывшей усадьбе Любаново, уже два года работал лучший подмосковный совхоз. Свежие продукты, тишина, чистый воздух, осенняя природа и полное отсутствие телефонной связи… Что может быть полезнее и целительнее? Только однажды Яков Беленький привозил свежие газеты.

В уютном каменном доме с колоннами, балконом, мезонином и флигелями располагалось правление, в котором одна из комнат была полностью отдана в распоряжение Дзержинских. Из окна – вид на старинный парк. Липовая аллея с начинавшей золотиться листвой вела вниз мимо вековых дубов к реке Наре, неширокой и неторопливой. Многое здесь напоминало родное Дзержиново. Было где, не заботясь о часах, погулять взрослым и порезвиться Ясику. А когда выяснилось, что тут есть и лодка, вместе увлеклись греблей. Кстати, Феликс рассказал сыну и про тот случай, когда лодка двух беглецов на Лене перевернулась и они в потемках едва спаслись. Ясика это искренне удивило. Он думал, что сибирская река похожа на Нару. А что тут спасаться?

Показал сыну и искусство стрельбы из револьвера и охотничьей двустволки, навыки обращения с которой тоже не забылись с сибирских времен. Высоко над птичьим двором кружил ястреб, и Феликс, прицелившись навскидку, первым патроном поразил цель. Птица упала на верхушку дерева, пришлось Феликсу лезть и доставать. А потом на память сыну сделал из него чучело. В общем, за две недели авторитет и без того любимого отца вырос у Ясика до немыслимого уровня.

И хозяин тут был приятный. Возглавлял всё это передовое хозяйство старший брат наркома Луначарского Михаил Васильевич, бывший действительный статский советник и известный до революции оперный баритон.

Вечером после ужина две супружеских пары садились в гостиной у рояля, и хозяин потчевал их на десерт своим густым, приятным голосом, нередко сопровождая исполнение чуть ностальгическими комментариями:

– Моего Годунова Федя Шаляпин о-о-чень любил. А вот этот пушкинский романс… – И он вновь возвращался к роялю. —

Медлительно влекутся дни мои,

И каждый миг в унылом сердце множит

Все горести несчастливой любви

И все мечты безумия тревожит.

Но я молчу; не слышен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы утешенье;

Моя душа, плененная тоской,

В них горькое находит наслажденье… —

Его мне когда-то посвятил сам автор, Римский-Корсаков!

Изредка касался клавиш и Феликс. Конечно, не обходилось и без обсуждения происходящего в России и мире. Не всегда совпадали во мнениях, поскольку ранее Михаил Васильевич состоял в кадетской партии и по-прежнему был во многом либералом. Но что касается хозяйственных вопросов, земледелия и особенно железных дорог советы бывшего чиновника канцелярии министра путей сообщения казались Феликсу интересными и верными. При беседах часто присутствовали и жены. Зося однажды, не сдержавшись, даже отметила необычайную интеллигентность Михаила Васильевича. И в ответ услышала:

– Нет ничего проще стать интеллигентным человеком. Необходимо только иметь три высших образования – первое должно быть у деда, второе у отца и третье у тебя.

Когда по возвращении Дзержинский появился на очередном заседании Совета народных комиссаров, Ленин удовлетворенно оглядел его и передал записку: «Очень рад видеть Вас на обычном месте».

Уже на следующий день Феликс решением ЦК был назначен председателем комиссии по усилению охраны государственной границы, а через несколько дней стал ещё и председателем Московского комитета обороны. Потом пришлось возглавить комиссию по расследованию убийства в Петрограде финскими белогвардейцами членов ЦК Компартии Финляндии, руководить окончательным разгромом и арестом махновцев… И это только кроме временных и отдельных поручений.

Пройдясь после долгого перерыва по зданию ВЧК, Феликс направил короткую записку Ягоде: «Прошу во всех помещениях, мне подведомственных, снять мои портреты, оставить только групповые снимки. Неприлично это».

Вместе с соавтором книги «Азбука коммунизма» Преображенским Дзержинского вводят в Контрольную комиссию ЦК. При этом специально оговаривается, что это вовсе не почетная должность – на неё должно приходиться не менее трех часов рабочего времени в день. В полной мере вернулись и обязанности в Главкомтруде.

Так что теперь у него был богатый выбор, где ночевать кроме Кремля.

После окончания войны с Польшей в ВЧК ещё более усилились позиции Особого отдела и его руководителя Менжинского. Туда были приняты новые сотрудники из этнических поляков с чекистским, военным и партийным опытом, а кроме того, несколько офицеров-перебежчиков из армии Пилсудского. После ареста московский резидент поручик разведотдела Генштаба Польской армии Добржинский, социалист по убеждениям, беседовал с Дзержинским, через два месяца был освобожден и направлен в Петроград, где ему в свою очередь удалось перевербовать другого резидента, Стецкевича. Вскоре оба они под псевдонимами стали работать в Особом отделе ВЧК. Этот опыт решили развить, попросили Секретариат ЦК дать списки всех национальных коммунистических групп с указанием их бюро. Так начинала создаваться серьёзная зарубежная резидентура.

Трудовая книжка Ф. Э. Дзержинского – народного комиссара внутренних дел РСФСР. Подлинник. 20 января 1921 г.

[РГАСПИ]

В условиях, когда Антанта нарастила работу по поддержке зарубежных белогвардейских и монархических центров, стремясь вновь организовать внутри России структуры подобные «Национальному центру» и «Союзу возрождения», это было крайне важно. Своевременное получение сведений о готовящихся террористических акциях Савинкова, о попытке сорвать заключение договора с Польшей, о переброске агентов, о появляющихся новых подпольных организациях из просочившихся в различные губернии врангелевцев помогали вовремя ликвидировать опасность.

Председатель Комитета обороны Москвы и Московского округа Дзержинский в докладе на пленуме Моссовета спустя неделю после назначенной даты рассказал о планировавшемся заговорщиками выступлении в ночь с 19 на 20 октября. «Они понимали, что пришел момент, когда Советская Россия напрягает и напрягла все свои силы, чтобы покончить с войной и приступить к хозяйственному экономическому строительству, что другого более удобного момента для свержения Советской власти подыскать было бы трудно. И они, рассчитывая на то, что при нашем поражении на польском фронте часть тех, которые были против нас, но не выступали из-за своих шовинистических чувств, что эти обернутся против нас. Они, учитывая колоссальную усталость масс и всемерное напряжение, которое делала и должна была делать партия, а также продовольственные затруднения, перед которыми мы в настоящее время находимся, рассчитывали на то, что сейчас наступает мороз и холод, что при нашей разрухе и неустройстве, при недостатке снабжения удастся легко возбудить Красную Армию, недостаточно одетую в некотором своем проценте. И когда говорилось о сроке 19-го числа, то они назначили этот срок потому, что он по приказу был назначен для некоторых частей как срок, в который эти части должны были выступить на Южном фронте против Врангеля».

Меры были приняты своевременно. Однако надо работать на упреждение, поэтому Дзержинский призывает украинских чекистов любой ценой не допустить проникновения разгромленных в Крыму белогвардейцев на материк. Практика уже показала, что нерадикально погашенный очаг контрреволюции в одном месте неизменно разгорается в другом. Причем фигуранты бывают одни и те же. И Савинков с Донатом Черепановым тому примеры далеко не единственные.

Глава 26

ВЧК до всего есть дело

В самом конце года после долгих трений удалось устранить и противостояние Менжинского с Лацисом. В результате объединения их отделов организовано Секретно-оперативное управление во главе с Менжинским. Причем Особый отдел был разбит на пять спецотделений уже не по методам работы – следствие, агентура и так далее, а по направлениям – внешней и военной контрразведки. Ну а Лацису Феликс предложил крайне ответственное дело – «заняться исключительно отчетами, изданиями, статьями, политическими циркулярами».

Ему и самому приходилось немало времени проводить за бумагами – готовить отчеты и доклады, рассматривать жалобы. Сразу после Нового года обнаружил в папке документов лист, написанный страшно корявым, но все же разборчивым почерком:

«Председателю ВЧК

от помощника Кудрявцева

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу вас доблестный вождь революции, уволить меня от службы и отпустить совсем домой. Так что с моего года товарищи уехали домой к тому же семья большая 5 человек малолетних детей мать отец по 70 лет, земля и хозяйство. И я больше принесу пользы государству дома чем здесь. Еще прошу вас разрешить получить мне одежду и обуви которой не имею. Когда меня перевели в комиссию в апреле месяце с меня сняли всё обмундирование даже нижнего белья оставили одну пару при мне, и я в комиссии служил без постели, спал по чужим койкам и на полу и прикрыться нечем было, скитаясь как собака. И щас получил через 2 месяца с большим трудом летнее вытертое пальто. Теперь хожу в чужой шинели и все на мне поизорвалося и получить не приходится. Всё говорят нет и верно для нас нет ежели и выдадут грязное и рваное считают неответственными работниками. Скажу и о себе я оставил детей жену, отца и мать на произвол судьбы и все принес на алтарь революции. Из председателей исполкома поехал добровольно на фронт и не смотря ни на что раненый вруку и указательный палец не владеет. И мы не считались с жизнью и нестрашились смерти. В нужный момент Советской Республики выехали из провинции как один человек и ежели предстояло и далее что мы бы не останавливались не перед чем бы в защиту Советской Республики и мы видно оказываемся не ответственные работники, а грязь. А какие нибудь курьерщы перешли в канторщицы и их уже считают ответственными работницами и одежды и обуви и пайки недельные пожалуста. А нам ничего кроме полтара фунта хлеба и будь этим доволен.

7.1.1921 год. Кудрявцев».

Дочитав письмо, Дзержинский поиграл пальцами по столешнице и вызвал к себе Абрама Беленького. Попросил прочесть, при этом сам будто бы совсем отрешённо и спокойно поглядывал в окно. Ближайшие сотрудники хорошо знали, что едва сдерживаемое негодование на лице председателя отмечается не бурной мимикой и красными пятнами, как бывает у других, а резкой, почти восковой бледностью и едва заметной нетерпеливой подвижностью ноздрей его точеного носа. В голосе является металл, а во взгляде неприятные колкие льдинки. Как раз это и происходило сейчас.

Записка Ф. Э. Дзержинского в Политбюро ЦК РКП(б) о разграничении функций ВЧК и Наркомата юстиции. 1921 г.

Автограф. [РГАСПИ]

Записка Ф. Э. Дзержинского в Политбюро ЦК РКП(б) о разграничении функций ВЧК и Наркомата юстиции. 1921 г.

[РГАСПИ]

Записка Ф. Э. Дзержинского в Политбюро ЦК РКП(б) о разграничении функций ВЧК и Наркомата юстиции. 1921 г.

Машинописная копия. [РГАСПИ]

– Кто у нас непосредственно занимается этими вопросами?

– Начснаб Ян Амбайнис. Но там с обеспечением проблема действительно сложная, Феликс Эдмундович… – попытался сгладить ситуацию Беленький.

– Давайте-ка мне его сюда, Абрам Яковлевич. И документы чтобы с собой прихватил.

Спустя десять минут в кабинет вместе с Беленьким влетел, запыхавшись, румяный крепыш в аккуратной гимнастерке, начищенных сапогах, кожаной куртке, с портфелем в руках.

– Не холодно? – спросил его Дзержинский тоном, от которого и впрямь дрожь, и холодный пот возникают. – Я говорю, в кожанке не холодно?

– Не-е-ет, – ещё не понимая, но уже догадываясь о какой-то грозе, нерешительным голосом ответил начснаб.

– А многим, представьте, вот холодно. У которых и шинельки-то толком нет.

Узнав, в чем дело, латыш покопался в портфеле, вынул папку, оттуда ведомость:

– Товарищем Кудрявцевым получены: пальто – одна штука и щиблеты – одна штука. Как всем…

– Как всем, значит? А вы, что ж, не в щиблетах зимой щеголяете?

– Ответственным сотрудникам положены сапоги, – угрюмо потупил взор латыш.

– Если бы вы были ответственным, такой ситуации не было бы! И не будет так же, как и вас.

– Товарищ Дзержинский, а в чем моя вина? – испуганно заморгал бывший латышский стрелок. – Несмотря на приказ РВСР от 21 сентября за номером 1932, мы за исключением отдельных индивидуальных выдач в плановом порядке не снабжались. Мы просили, кое-что дали… в крайне ограниченном количестве, а в иных просьбах совершенно отказали… Удовлетворялись из разного случайного конфискованного и реквизированного имущества.

– Это вы удовлетворялись! А вот другие – нет! Свободны! – отрубил Дзержинский. И, как только дверь закрылась, обратился к Беленькому: – Люди жизнью каждый день рискуют, а этот сидит в теплом складе, сапожки начищает и мямлит «просили… отказали». Нет, тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК. Ни для какой! Вот они должны покидать нас, а не преданные и опытные, бескорыстные сотрудники. Вы ведь, Абрам Яковлевич, мне не раз говорили, что у нас много лишних ртов. Нам надо быть пионерами в деле борьбы с волокитой и бюрократизмом. Надо полностью вытравить их в наших рядах!

Затем он позвал секретаря Герсона и попросил срочно подготовить настойчивое письмо в Совнарком по поводу обеспечения:

– Прямо так вот и напишите: «Принимая во внимание всю важность и ответственность работы в войсках и органах ВЧК, особенно при несении ими службы по охране границ, по борьбе с бандитизмом, шпионажем, контрреволюцией, и учитывая нахождение их в беспрерывной боевой обстановке…» И ещё добавьте что-нибудь такое: «…при таковых условиях они легко могут поддаться подкупам, как со стороны контрабандистов, шпионов, так и разных дипломатических и торговых миссий, кои для достижения своих целей не считаются с материальными средствами, готовы пойти на все лишь бы добиться намеченного плана». Ну и дальше – «необходимо перейти к строго плановому снабжению войск и органов ВЧК, чтобы они не удовлетворялись и не пополнялись случайными поступлениями». Госснабжение нигде не должно быть фикцией. Тогда можно бороться и с разложением, и сокращать штаты, и подбирать лучших.

Когда Герсон уже двинулся было к двери, Феликс добавил:

– Кстати, и вот это заберите. Я там всё написал. – Дзержинский указал на солидную коробку, стоящую у стола. – И ещё передайте Ягоде. Пусть даст распоряжение кому следует об удалении из всех помещений ВЧК всякой излишней мебели и живописи. У нас не музей и не дом свиданий!

На вынесенной из кабинета коробке лежал лист, адресованный председателю Азербайджанской ЧК Хапуалову:

«Уважаемый товарищ! Благодарю Вас за память.

Посылку Вашу я передал в Санитарный отдел для больных. Должен Вам, однако, как товарищу, сообщить, что не следует Вам, как предчека и коммунисту, ни мне и никому бы другому посылать такие подарки. С товарищеским приветом. Ф. Дзержинский».

Вроде бы простенькое и незатейливое письмо этого Кудрявцева неожиданно заставило Феликса задуматься о многом… «И я больше принесу пользы государству дома чем здесь…» А ведь и впрямь. Война закончилась. Стоит подумать о сокращении кадров, о том, чтобы направить часть ранее мобилизованных бойцов «домой». Растить хлеб, растить детей, строить заводы и фабрики, налаживать транспорт.

Возвращаясь к себе, как обычно, поздним вечером, он неподалеку от Кремля попросил своего бессменного водителя Тихомолова остановиться. Утром Феликс видел, что на этой улице идут строительные работы и в специальных больших котлах варят асфальт. А теперь в них, уже приостывших, заметил прячущихся беспризорников. Сколько таких бесприютных сирот наплодили война и разруха! Не раз при виде их сжималось сердце. Они кочуют по всей России, сбиваются в стайки, ночуют там, где найдут тепло, испрашивают подаяние, воруют, попадают в банды уголовников, которые лишают их настоящей заботы и счастья, внедряют в неокрепшее сознание свои, далеко не коммунистические идеалы. А разве не ради вот таких малышей, собственно, и делалась великая революция, гибли и гибнут тысячи отважных борцов?..

Ф. Э. Дзержинский и А. Я. Беленький. [РГАСПИ]

Выйдя из автомобиля, он позвал ребятишек, предложил накормить и обеспечить ночлегом. Часть наиболее недоверчивых и пугливых тут же разбежалась. А шестерых «чумазиков» Феликс взял к себе в машину. Поехали назад, на Лубянскую площадь. Внутри автомобиля они никогда не были. Глаза засияли, заулыбались. Осторожно трогали ручки, сидения, глазели в окна.

Но, когда сошли у подъезда ВЧК, половина из них все же дали дёру. Остались трое смелых. Феликс проводил их в свой кабинет, накормил, побеседовал. Они доверились ему, согласились пойти в детский дом, а до утра легли спать в одной из комнат ВЧК. Назавтра Феликс уже вместе с этими ребятами и несколькими чекистами снова побывал на Никольской улице. Сумели уговорить, отогреть и накормить уже больше десятка.

Но это капля в море! Дзержинский и сам видел на многих вокзалах и не раз уже с окончания войны получал сообщения о массовом движении беспризорников на юг. Они объединялись, располагались вблизи узловых станций целыми лагерями. Их ведут передаваемые сверстниками небылицы о том, что где тепло, там и еды от пуза, ешь не хочу! И море! Этот детский поток растет ото дня на день.

Не понимая, как с ним бороться, начальник эвакопункта Кавказского фронта, например, издал совершенно недопустимый приказ: отлавливать и не пропускать ни одного ребенка в эти края. Такие же заслоны начали устраивать и в других местах. Детей, как дикие табуны, разворачивают, и они несутся в другом направлении, попадают в беду или вообще пропадают, гибнут в поисках выхода.

В переполненных приютах и детдомах не лучше – голод, холод, чесотка. Декрет Совнаркома «О бесплатном детском питании», принятый ещё в мае девятнадцатого, работает слабо.

Дзержинский переговорил с Лениным. Позвонил наркому просвещения Луначарскому, сообщив, что приедет по неотложному и важному вопросу.

Вошел своей обычной быстрой походкой, сел и сразу перешёл к сути:

– Я хочу бросить некоторую часть моих личных сил, а главное сил ВЧК, на борьбу с детской беспризорностью. Исходя из двух соображений. Во-первых, это же ужасное бедствие! Ведь когда смотришь на детей, так не можешь не думать – все для них! Плоды революции – не нам, а им! А между тем сколько их искалечено борьбой и нуждой. Тут надо прямо-таки броситься на помощь, как если бы мы видели утопающих детей!

Ф. Э. Дзержинский на Красной площади с пионерами.

1925 г. [РГАСПИ]

Луначарский поначалу опешил. После телефонного звонка он уже гадал, что за вопрос заставил председателя ВЧК к нему обратиться. И сейчас должен был признать, что никогда и не угадал бы. Но энергия Феликса, та динамическая сила, с которой он сыпал слова, почти всегда заражала собеседника, даже если это был Луначарский, которого за его деликатную неторопливость и гуманность некоторые соратники наделили прозвищем «Васильич Блаженный». Ленин тоже не раз добродушно шутил по поводу его манер: «Люблю этого человека, в нём есть французский блеск и легкомыслие». Блеск в Дзержинском тоже находили, особенно в молодости, но вот легкомыслия, которое не надо путать с горячностью и увлеченностью, он лишился давно.

– Нужно создать при ВЦИК, конечно, при ближайшем участии Наркомпроса, широкую комиссию, куда бы вошли все ведомства и все организации, могущие быть полезными в этом деле. Я уже говорил кое с кем. Я хотел бы стать сам во главе этой комиссии. Хочу реально включить в работу аппарат ВЧК. К этому меня побуждает второе соображение: я думаю, что наш аппарат один из наиболее четко работающих. Его разветвления есть повсюду. С ним считаются. Его побаиваются. А между тем даже в таком деле, как спасение и снабжение детей, встречается и халатность, и даже хищничество! Мы все больше переходим к мирному строительству, я и думаю: отчего не использовать наш боевой аппарат для борьбы с такой бедой, как беспризорность?

Луначарский, как и Ленин, поддержал инициативу и через несколько дней решением ЦК при ВЦИК была организована комиссия по улучшению жизни детей. Её председатель Дзержинский мгновенно разослал свой циркуляр: «Каждая чрезвычайная комиссия должна рассмотреть, что и как она может сделать для детей, назначив для этой работы ответственного руководителя и подыскав соответствующих работников как у себя, так и через компарт, женотдел, губпрофсоветы и т. п. Работа чрезвычайных комиссий в этой области будет, однако, плодотворна лишь при том условии, если она будет проводиться не параллельно с работой органов, ведающих обеспечением и снабжением детей, а в ближайшем с ними контакте, в согласии с ними.

С этой целью губернские чрезвычайные комиссии должны немедленно связаться с соответствующими отделами Наробраза, Наркомздрава, Собеса, Компрода и др. и оказывать им всяческое содействие и поддержку в их работе, получая от них задания и давая им свою информацию…»

Ф. Э. Дзержинский. 1924 г. [РГАСПИ]

Заседания детской комиссии проходили каждые две недели. В её составе образовались и профильные подкомиссии. Показывая пример, а Феликс всегда считал, что именно личный пример и есть одно из самых эффективных средств организации любой работы, он стал постоянно бывать в детских учреждениях, а не только изучать приходящие документы. В его рабочей книжке регулярно появлялись заметки: «Ясли Басманный район. Приют на Покровке. Не хватает кроватей. Холодно. 25 грудных детей – одна няня. На общем столе кухарка и заведующая», «…Вобла, рыба – гнилые. Сливочное масло – испорчено. Жалоб в центр не имеют права (подавать). Хлеба и продуктов меньше (чем полагается) выделяют», «120 тысяч кружек, нужно сшить 32 тыс. ватных пальто, нужен материал на 40 тыс. детских платьев и костюмов, нет кожи для подошв к 10 тыс. пар обуви»…

«Может, когда-нибудь эта забота станет и вовсе главной для ВЧК», – вздохнул про себя, подписывая очередное требование, Дзержинский. И тогда он тоже, как Кудрявцев, сможет написать в заявлении: «Больше принесу пользы государству дома, чем здесь».

Глава 27

Теперь ещё и наркомпуть

И снова дорога. Зимняя, тусклая и скучная. Привычный рельсовый метроном, который не столько убаюкивает, сколько четко строит и мысли о былом, и планы на будущее. В который раз был и в Петрограде, и на Украине с её постоянными организационными дрязгами, наветами и кровавыми междоусобицами, на Донбассе с его хищениями угля, вялостью и саботажем советских чиновников. Не только в ранге председателя ВЧК, но и начальника Топливной комиссии. Ведь без угля ни о какой борьбе с разрухой, с голодом, разразившимся в Поволжье из-за неурожая, ни о каких стройках социализма и думать нечего. От недостатка топлива вся жизнь замирает, всё разваливается, сходит с рельс.

Курск, Харьков, Александровск, Екатеринослав, Николаев, Одесса, Киев… Казалось, он умел делиться своим темпераментом не только с людьми. Но и с поездами, автомобилями, даже с одышливым колесным пароходиком под символичным названием «Нестор-летописец», никогда ещё не преодолевавшим так быстро расстояние от Николаева до Херсона…

Феликс торопился всегда. Но эта спешка не сказывалась на делах. А заботы в поездках у него были и партийные, и чекистские, и военные, и транспортные, и строительные, и детские… Восстановить разрушенные порты, улучшить снабжение, отремонтировать вокзалы, наладить производство телеграфных столбов, поднять затопленные корабли, построить новые нефтеналивные суда, возобновить судоходство на море и Днепре… И ещё с добрый десяток самых разных заседаний каждый месяц.

А. А. Беленький и Ф. Э. Дзержинский за изучением карт нефтеносных районов Закавказья. 1921 г. [РГАСПИ]

Хорошо, хоть Менжинский и пришедший в замы к Феликсу Уншлихт подставляют плечо на Лубянке. И Лацис прочно сел на канцелярию, где его безжалостная решительность находила полезный выход. В Питер послали опытного Станислава Мессинга из Московской ЧК. Заметная слабость есть в Экономическом управлении. В их докладах хотелось бы поменьше беллетристики и побольше существенных данных. Вот как было бы здорово, если бы на это место отпустили Валериана Куйбышева. Но вряд ли. Ему теперь поручили всю электрификацию. А рабочий зуд Уншлихта пришлось даже поумерить. Феликс в середине июля послал ему записку: «Не сочли ли бы возможным не назначать собраний президиума, троек и др. по вечерам, так чтобы все ответственные члены Коллегии и работники могли в летнее время немного подремонтироваться. Иначе мы скоро лишимся всех сотрудников».

Дзержинский и сам попытался «подремонтироваться», дабы, как говорил, «не выпасть в тираж раньше времени». Нервы действительно расшатались вконец. Во время работы Х съезда РКП(б) на квартире Серебрякова старые товарищи Андреев, Дзержинский, Смилга, Яковлева обсуждали кандидатов в Центральный комитет. Когда решили выдвинуть Феликса, он всех, а может, и себя удивил своим ответом: «Вы называете мою кандидатуру, вероятно, имея в виду, что я буду продолжать работать в качестве председателя ВЧК. А я не хочу, а главное – не могу там больше работать. Вы знаете, моя рука никогда не дрожала, когда я направлял карающий меч на головы наших классовых врагов. Но теперь наша революция вступает в трагический период, во время которого приходится карать не только классовых врагов, а и трудящихся – рабочих и крестьян – в Кронштадте, в Тамбовской губернии и в других местах. Вы знаете, товарищи, что я не щадил своей жизни в революционной борьбе, боролся за лучшую долю рабочих и крестьян. А теперь их приходится репрессировать…»

На Красной площади во время парада войск ВЧК Московского гарнизона. Слева от Ф. Э. Дзержинского в первом ряду: В. А. Герсон, справа: А. Я. Беленький, И. С. Уншлихт и Д. Бедный. [РГАСПИ]

Всё же он остался. Всё же его выбрали. К тому же был назначен народным комиссаром путей сообщения с оставлением на посту руководителя ВЧК и НКВД. Он отправил своему секретарю Герсону инструкцию: «Всем начальникам и заведующим управлениями и отделами ВЧК. Ввиду назначения меня наркомом путей сообщения по всем вопросам, по которым обращались ко мне, обращаться к моему заместителю т. Уншлихту».

Прошло всего полмесяца, как Дзержинскому с опозданием сообщают о гибели в Бутырской тюрьме командарма Миронова, победителя Деникина, Врангеля, Махно. Лихого казака, награжденного орденами и почетным оружием. Импульсивного, отважного и дерзкого, к сожалению, не только в бою, но и в словах. Однажды, столкнувшись с Троцким, он уже чуть не поплатился за это. Даже расстрельный приговор ему Смилга на Дону огласил.

Но тогда он был нужен. Доставили в Москву. Выразили полное доверие на Политбюро. Калинин рекомендовал его Ленину: «Смел, ловок, хитер. В бою своих бережет. Пленных после боя отпускает по домам с наказом к братьям-станичникам прекратить братоубийственную бойню. В освобожденных станицах собирает огромные митинги. Говорит горячо, заразительно, к тому же простым и понятным казакам языком, поскольку сам местный. Под воззваниями подписывается просто «гражданин-казак Филипп Миронов». Подчиненные считают его заговоренным от пули и готовы идти за ним в огонь и воду». И Ленин закрыл вопрос: «Такие люди нам нужны!» Командарма отпустили навстречу новым победам.

А вот недавно Филиппа Миронова, уже назначенного главным инспектором всей кавалерии и вызванного в Москву, вновь обвинили в клевете на советскую власть и арестовали. За него ходатайствовал Фрунзе. Дзержинский, в прошлом году лично дававший ему рекомендацию в партию, не скрывал свою точку зрения – судить и реабилитировать. Ему нравился этот невысокий человек с густой черной бородой и длинными, этакими былинными усами, высоким умным лбом, живыми выразительными глазами… Держится всегда спокойно, с достоинством.

Причем на этот раз обвиняли командарма в том, что выступал против жестокой продразверстки на Дону, за замену её продналогом. По сути, в том, что теперь признали верным уже и на мартовском партийном съезде. Даже судить теперь не за что. Должны были освободить, вернуть орден Красного Знамени за номером 3, наградное оружие, звание… Но, похоже, в чьи-то планы это не входило. Во время тюремной прогулки его просто расстреливает караульный, которого затем наказывают «за превышение».

Для Дзержинского это не аргумент. Он воспринимает случившееся и как очередной удар по собственной репутации. Выясняется, что роковой выстрел происходит по странному стечению спустя всего три дня после того, как Миронов пишет отчаянное письмо Калинину, Ленину и Троцкому, в котором, перечисляя свои заслуги, протестует против «чудовищного обвинения», ибо «то, что заставляло страдать и неотвязчиво стучало в голову, признано и X партийным съездом, признано и Вами!.. И вот за эту прозорливость меня собираются судить… Если бы я хоть немного чувствовал себя виноватым, я позором счел бы жить и обращаться с этим письмом. Я слишком горд, чтобы входить в сделку с моею совестью».

Командир 2-й Конной армии Филипп Миронов

Ранее 1917 г.

[Из открытых источников]

Следователь Банга с задержкой сообщает начальнику отдела о том, что Миронов просит доложить о письме Дзержинскому для получения разрешения отослать по принадлежности. Это уже происходит прямо накануне убийства. До Дзержинского письмо дойти не успевает. А до кого-то, может быть, и успевает. И этот кто-то тоже понимает, что мотивов для суда нет. Но делами ВЧК занимается Уншлихт. Он и завизировал рапорт сотрудников о странной гибели Миронова.

Вот там, где не мешало бы вмешиваться наркому Курскому с его следствием и судами, их нет. Зато у них, видишь ли, другие «гуманные» заботы. Один из таких актов правосудия Дзержинский не отказал себе в удовольствии поставить на вид Наркомюсту:

«4-го июля особая сессия совнарсуда вынесла приговор по делу содержательницы дома разврата Комаровой и др. весьма мягкий, найдя в этой позорной профессии смягчающие вину обстоятельства. При сем протест обвинителя. Меня интересует не юридическая сторона, а бытовая политическая. Разве в рабочем государстве суд может к таким преступлениям подходить с индивидуальной точки зрения? Это чисто буржуазный, мещанский подход, в корне противоречащий нашему сознанию, как рабочего государства. Каленым железом надо вытравлять это наследие капитализма жить с эксплуатации чужого женского тела. Когда я прочел в газете приговор, я обратился к обвинителю с указанием на необходимость протестовать, но мне кажется, что НКЮст должен был бы публично в печати по этому вопросу высказаться, иначе нэп победит наш суд.

С ком. приветом, Дзержинский»

Обратив внимание на состояние Феликса, Политбюро в очередной раз заботливо постановило: «Предложить т. Дзержинскому правильно лечиться, т. е. работать не более чем до 9 часов веч. каждый день и два полных дня в неделю обязательно проводить в деревне».

Летом действительно удалось побыть некоторое время с семьёй в Подмосковье. Погулял с сыном по лесу. Однажды в шутку попытался спросить кукушку, сколько лет ему осталось. Кукушка несколько раз отозвалась, затем замерла, но вскоре снова начала свою неприхотливую песню. Ясик спросил отца: «И что это значит?» – «Я буду жить долго, но с перерывами!» – вывернулся Феликс.

Нет, конечно, не на лесную отшельницу надо равняться в нашей бурной жизни, а на предсказание вот этих рельсов, которые стучат в такт его сердцу, отмеряют пройденное и зовут вперед. Недаром паровозы серии «Ку», означавшей «Коломенский усиленный», российский люд прозвал «кукушками». Хотя Феликсу с самого детства своим пыхтением и суетливостью паровозы напоминали скорее ёжиков в их белорусских лесах.

Предшественники, возглавлявшие Наркомат путей сообщения, не смогли справиться с задачей, хотя были людьми совсем разными – профессиональный революционер Лев Троцкий и профессиональный железнодорожник Александр Емшанов, оставшийся теперь в качестве замнаркома. Задача, она же участь, была впрямь очень непростая и вовсе не завидная – приноровить транспорт к сегодняшним нуждам в промышленности и сельском хозяйстве. А это возможно при строгой экономии в средствах и человеческих ресурсах, при резком повышении производительности, при ужесточении борьбы с хищениями. Воруют повсеместно, воруют со страшной силой – из вагонов, пакгаузов и складов.

Хозяйство Дзержинский наследовал великое – больше четырёх тысяч разрушенных мостов, 2000 верст вконец разбитых рельсовых путей, четыре сотни руин депо и мастерских и больше половины вышедшего из строя подвижного состава. Слово «расписание» лучше и вовсе не упоминать. Добрался без аварии? Не замерз в пути? Уже повезло.

Ф. Э. Дзержинский в кабинете. 1921 г. [РГАСПИ]

А у Феликса за плечами изрядный опыт… пассажира. Ну, конечно, и расследований уголовных дел на том же транспорте, да ещё руководства Чрезкомснегпути – Чрезвычайной комиссией по очистке путей от снега. Именно тогда ему был прозорливо выделен отдельный кабинетик в здании Наркомата путей сообщений.

И всё же он действительно великий специалист именно по завалам, не только снежным, но и любым другим. Выяснил главные проблемы, выстроил приоритеты. Собрал несколько совещаний, посоветовался, поставил задачи. По всей стране отыскал нужных умелых людей. Добился возвращения в ведомство железнодорожных школ и повышения их финансирования, улучшения быта работников транспортной сферы, контроля за каждым восстановленным паровозом, отправленным эшелоном. И дело сдвинулось.

Но бессонные ночи, лихорадочная работа, нервная нагрузка, неустанные заботы сразу о нескольких ведомствах, когда порой приказы по одному из-за неотложности приходится писать на бланках другого, не проходили бесследно. Осенью его буквально вынудили поехать на пару недель в Крым на дачу «Чаир» рядом с Ялтой. Хотя он и там продолжал работать – проводил региональные совещания транспортников и чекистов, безжалостно расследовал обнаруженные злоупотребления с их стороны, анализируя просчёты, изучал общую ситуацию, готовил новые инструкции. А после отъезда Дзержинского, продолжавшего исполнять и обязанности председателя Детской комиссии, в здании дворца была организована школа-колония для бывших беспризорников, в которой, кроме всего прочего, обучали электротехнике.

Постоянная занятость иными важными делами, частые длительные отъезды Феликса, недостаточный, по сравнению с Дзержинским, авторитет Уншлихта и Менжинского позволили некоторым людям вновь засомневаться в необходимости сохранения функций и полномочий ВЧК, поставить даже вопрос о смене названия, объединении с НКВД, контроле со стороны Наркомюста.

Заинтересованных в подобной реорганизации было немало. Среди наиболее влиятельных – Троцкий, ратующий за перевод внутренних войск в состав Красной армии, Каменев, давно стремившийся подчинить столичных чекистов московскому комитету партии, ну и тот же жаждущий реванша Курский. К тому же во время отпуска Дзержинского произошел целый ряд инцидентов с арестом иностранцев, что заставило энергично присоединиться к критикам ВЧК наркома иностранных дел Чичерина. На заседании Политбюро было принято решение наказать виновных чекистов и дать строжайшую инструкцию Уншлихту проводить еженедельные совещания с представителями НКИД и РВСР.

Вернувшемуся Дзержинскому пришлось расхлебывать немало дел, а заодно принять и новость, что в связи с болезнью его зама по Наркомату внутренних дел Политбюро назначило на его место Белобородова, дав ему наказ усилить состав коллегии. И именно то, что он усилит, непременно усилит, стало ещё одной заботой Дзержинского. У Белобородова всё просто. Феликсу давно известна его платформа: «Необходимо организовать чрезвычайки и как можно скорее покончить с трибунальным словоизвержением… Основное правило при расправе с контрреволюционерами: захваченных не судят, а с ними производят массовую расправу… я на этом настаиваю самым решительным образом».

На Урале, Дону и Кавказе его хорошо знали не только по словам, но и по таким делам. Подписывая в Екатеринбурге приговор бывшему российскому императору, он если и советовался, то вовсе не с Дзержинским. Будет ли теперь?

Ф. Э. Дзержинский.1921 г. [РГАСПИ]

В докладе на декабрьском IX съезде Советов уже и Ленин отметил назревшую необходимость реформы ВЧК. В это время Дзержинский весь погружен в проблемы транспорта. Две недели проводит в Петрограде, занимаясь проблемами Николаевской дороги и созданием нового округа путей сообщения.

Узнав о проекте реформирования ВЧК, Феликс делает ещё одну попытку уйти с поста председателя. Но его не отпускают. Он ищет компромиссные решения, пишет в Политбюро: «НКЮст должен нам помочь, форму нашей борьбы облечь в одежду новой экономической политики – это так, но для этого надо быть сотоварищем по ответственности и по поставленным себе задачам. Надо послать такого же, как мы, борца, но с юстициевскими знаниями, чтобы нашу борьбу, которую мы вели до сих пор, замаскировать формами всяких гарантий и т. д. Надо научить нас бить врага его же оружием, но бить его, а не нас».

В результате создается комиссия по реформированию ВЧК в составе Дзержинского, Каменева и Курского. Но, что интересно, почти сразу же Феликс получает назначение и в другую комиссию – по наблюдению за вывозом продовольствия и семенных грузов из Западной Сибири, Украины и из-за границы. И теперь вот, переживая за то, как будут развиваться дела с ВЧК и НКВД, в качестве особоуполномоченного он безотлагательно едет в Сибирь, чтобы наладить отправку тамошнего зерна и предотвратить надвигающийся на европейские районы голод.

А исполняющим обязанности в комиссии по реорганизации ВЧК стал Уншлихт, которому трудно было отстаивать своё мнение перед более авторитетными Каменевым и Курским.

Приехал на сибирские заснеженные просторы Дзержинский не один, а с целой командой помощников, прихватив в том числе и незаменимого Абрама Беленького. Объяснять, что вся экономика республики, жизнь людей, работа предприятий, в том числе и того же транспорта, напрямую зависит от своевременности поставки зерна и мяса, заготовленных за Уралом, и от этого же зависит посев яровых, никому вроде бы и не надо. Но все это идет недопустимо медленно, несвоевременно. По документам сибиряки уже почти отчитались по продналогу, план выполнили, даже подвезли зерно к станциям, как водится, ссыпали в колодцы из прессованного сена. Но если вывозить его такими темпами, как сейчас, оно просто погибнет – либо загорится, либо запреет.

Усталый и издерганный, Феликс пишет жене: «…я должен с отчаянной энергией работать здесь, чтобы наладить дело, за которое я был и остаюсь ответственным. Адский, сизифов труд. Я должен сосредоточить всю свою силу воли, чтобы не отступить, чтобы устоять и не обмануть ожиданий Республики».

Жил он со своей командой в теплых вагонах, но из них многого не увидишь. А на улице под сорок градусов мороза – бодрит! Однако желающим «погреться» он твердо пояснил, что за нахождение в поезде любых спиртных напитков будет карать самым беспощадным образом. Работа требует дисциплины и полной самоотдачи.

А тут ещё из столицы приходит сообщение практически сразу из ВЧК от Уншлихта и из Наркомата путей сообщения от Фомина, что на днях Ленин вдруг совершил поездку, причем инкогнито, на автодрезине ВЧК по Московскому железнодорожному узлу и тут же направил им обоим гневное письмо:

«Состояние, в котором я нашел автодрезины, хуже худого. Беспризорность, полуразрушение (раскрали очень многое!), беспорядок полнейший, горючее, видимо, раскрадено, керосин с водой, работа двигателя невыносимо плохая, остановки в пути ежеминутны, движение из рук вон плохо, на станциях простой, неосведомленность начальников станций (видимо, понятия не имеющих, что автодрезины ВЧК должны быть на положении особых литер, двигаться с максимальной быстротой не в смысле быстроты хода – машины эти, видимо, «советские», т. е. очень плохие, – а в смысле минимума простоя и проволочек, с военной аккуратностью), хаос, разгильдяйство, позор сплошной. К счастью, я, будучи инкогнито в дрезине, мог слышать и слышал откровенные, правдивые (а не казенно-сладенькие и лживые) рассказы служащих, а из этих рассказов видел, что это не случай, а вся организация такая же неслыханно позорная, развал и безрукость полнейшие.

Грамота председателя Центральной комиссии по борьбе с последствиями голода ВЦИК М. И. Калинина, выданная Ф. Э. Дзержинскому в знак признательности за помощь в борьбе с голодом и его последствиями. Октябрь 1923 г. [РГАСПИ]

Первый раз я ехал по железным дорогам не в качестве «сановника», поднимающего на ноги все и вся десятками специальных телеграмм, а в качестве неизвестного, едущего при ВЧК, и впечатление мое – безнадежно угнетающее. Если таковы порядки особого маленького колесика в механизме, стоящего под особым надзором самого ВЧК, то могу себе представить, что же делается вообще в НКПС! Развал, должно быть, там невероятный.

Предлагаю: немедленно назначить, по соглашению ВЧК и НКПС (может быть присоединить и НКВоен, если он имеет автодрезины?), ответственное лицо, близко стоящее к самому делу, а не сановника. Это лицо строго ответит за нерадивость.

Издать краткую, по-военному составленную инструкцию о дрезинах ВЧК, их конспиративном и быстром движении, содержании в порядке, хранении горючего, передвижении без волокиты по Окружной дороге, по узлу и всюду и т. п. и т. д. К инструкции добавить, между прочим, что по требованию Н. П. Горбунова (который будет делать это не иначе как с моего согласия) аккуратно подавать автодрезину и двигать ее куда он назначит.

Об исполнении донести подробно на имя Н. П. Горбунова, управдела СНК. На Горбунова же возлагаю от времени до времени проверку исполнения, т. е. внезапные поездки на автодрезине, с записью числа минут на все операции (вызов, движение, остановки и пр.) и осмотр».

Частые приступы раздражительности, недовольства, резких обвинений, а порой и грубости на фоне накопившейся усталости и недомогания у Ильича замечали ещё в конце года. Он просил кого-то провести вместо него совещание, выступить вместо него, следя исключительно за тем, чтобы передаваемые полномочия не нарушали сложившийся в руководстве баланс.

То, что Ленин болен, знали многие. Но досаду от своей болезни можно обращать на себя, как это делал Феликс, а можно вымещать на других. Ильич всегда раньше хвастал своим здоровьем и потому старался бодриться, скрывать истинное состояние, нарочито демонстрировать свою активность, совершать поступки, которые как раз в полном здравии даже не пришли бы ему в голову, и тем только более убеждал окружающих в своей немощи. И этим, конечно, пользовались. Каждый в меру своей тактичности.

Одновременный «наезд» на оба ведомства Дзержинского, причем в его отсутствие, выглядел неслучайным, как неслучайна была и сама ревизия подмосковных дорог в морозный январский день на не очень приспособленной для этого мотодрезине. Несомненно, эту затею кто-то подсказал. Здоровый Ильич предпочел бы лишний часок поработать в кабинете, с бумагами. Этим кто-то вполне мог быть молодой, шустрый и льстивый Николай Горбунов, который два года назад сумел тихой сапой «подсидеть» давнего соратника Бонч-Бруевича, «верного Бонча», как называл его Ленин. Поработав личным секретарем, быстро занял место управляющего делами Совнаркома и снабжал своего патрона собственными сведениями и наблюдениями о работе всех наркоматов, а также и ВЧК. Весь такой кругленький, бритенький, с круглыми же очками и аккуратными губками, будто раз и навсегда сложенными в немое «чего изволите-с?».

А. С. Енукидзе, Л. Б. Каменев, В. А. Аванесов, Ф. Э. Дзержинский, П. Г. Смидович, А. И. Рыков в Кремле. 1922 г. [РГАСПИ]

В самих фактах неполадок ничего нового нет. Дзержинский никогда не только не скрывал тяжелого положения на транспорте, но и постоянно говорил об этом на заседаниях и собраниях, яростно спорил, добивался обеспечения топливом, кадрами, ремонтной базой. И сейчас здесь, в Сибири, этим занимается.

Но важно ведь, как подать эти факты и против кого настроить их. Горбунов совал свой нос везде. Как-то так ненавязчиво сумел уверить вождя, что, бросив пять лет назад технологический институт, он стал знатоком в любой научной области. Дзержинскому уже приходилось замечать, как Ленин вдруг просил чекистов обратить внимание на то или иное общество или просто отдельного ученого, ссылаясь на мнение своего управляющего делами. И вот теперь, видишь ли, выскочке Горбунову дано право проводить внезапные проверки и рейды по структурам, за которые несет ответственность Дзержинский.

А Феликсу и без ревизий сейчас было тошно. Он пишет своему секретарю Герсону: «Я слишком был занят путейскими делами так, что не успел подумать о вечекистских. Этим курьером шлю Вам только привет».

До поездки из Москвы ситуация в Сибири рисовалась вовсе не такой трагичной и мрачной. На самом деле все оказалось запущено до неимоверности. С грустной улыбкой он вспомнил, как когда-то из этих мест писал сестре, что если о Европейской России много можно говорить и писать, то о Сибири лучше молчать – столько здесь подлости, и при этом добавлял, что с постройкой железной дороги всевластие мелких пиявок понемногу уменьшается, но, как обычно, зло исчезает чрезвычайно медленно. Теперь он добавил бы, что этот обычай не может изменить ни железная дорога, ни революция.

Вместе со специалистами Феликс кропотливо выявляет все слабые места, все препятствия, оперативно находит пути и методы их устранения. Но куда как сложнее, когда эти слабые места обнаруживаются в головах людей. Немалую роль играют расхлябанность административно-хозяйственного аппарата, халатность в отношениях к нуждам рабочих, перебои в снабжении, явная нехватка топлива. Он предусмотрительно привёз с собой большую партию полушубков, валенок, шапок, рукавиц для рабочих. Издал приказ об обеспечении железнодорожников горячей пищей в пути, кроме морального стимула распространил и материальное премирование лучших работников.

Здесь особенно видна наивность столичных деятелей, ратующих за увеличение денежной массы как главное решение хозяйственных проблем, как некую панацею. Дзержинский возражает им: «Но если в стране нет хлеба, если нет готовых изделий, то никакая напечатанная бумажка не может этого хлеба, этих изделий создать. Необходимо создать листовое железо, необходимо отлить чугун, необходимо возделать поля, сжать и смолоть хлеб для того, чтобы печатный станок мог выполнить свою миссию…»

Наряду с разъяснениями, призывами и уговорами приходилось прямо на месте, незамедлительно пресекать преступления должностных лиц, наказывать виновных в разгильдяйстве и саботаже. Дзержинский прямо пишет своему заместителю по наркомату путей сообщения Серебрякову: «Я боюсь за Сибирь, надо её восстановить. Прочтите все приложения и увидите, что моя тревога не напрасна. Здесь, в Сиббюро, боятся говорить что есть из опасения подорвать силы, сосредоточенные все на продналоге и требующие самоотречение и не рассуждения, а исполнения. И ещё боятся прослыть «паникёрами», находящими уловки для своей слабости».

Он видит большой дефицит главного ресурса – кадров, явный недостаток информации и знаний у людей. Просит прислать сюда литературу о транспорте, строительстве, новой экономической политике, международном положении и так далее – «самые лучшие замыслы и указания из Москвы даже не доходят сюда, провисают в воздухе».

Разобравшись с делами в Новониколаевске, переезжает в Омск. И там дела не лучше. Сильно затормозили работу пронесшиеся по Сибири бураны.

Омская ТЭЦ. 1921 г. [Из открытых источников]

Постоянно в напряжении, постоянно латает дыры «тришкина кафтана», постоянно нервничает, но вылить душу некому, кроме жены:

«Не раз я доходил здесь до такого состояния, что почти не мог спать – и бессильный гнев наводил меня на мысль о мести по отношению к этим негодяям и дуракам, которые здесь сидят. Они нас обманывали – здесь было совершенно пустое место. А среди масс, даже партийных, было равнодушие и непонимание того, какой грозный период мы переживаем. Нам самим нужно было заняться всем – связать между собой и с округом разрозненные части вытянутой нити сибирских дорог. Необходимо наблюдать за каждым распоряжением, чтобы оно не осталось на бумаге, необходимо было всех поднять, чтобы приняли участие в выполнении поставленной перед нами боевой задачи. Я вынужден сдерживать свой гнев, чтобы окончательно не разрушить организацию».

Тем временем Политбюро и ВЦИК упраздняют ВЧК и образуют Государственное политическое управление во главе с находящимся за тысячи верст от столицы наркомом внутренних дел и путей сообщения Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Без него утверждается и положение о ГПУ. При этом нездоровый Ленин несколько раз окольными путями справляется о самочувствии Феликса. Но Дзержинский предпочитает откровенничать только с супругой:

«Несомненно, что моя работа здесь не благоприятствует моему здоровью. В зеркале вижу злое, нахмуренное, постаревшее лицо с опухшими глазами. Но если бы меня отозвали раньше, чем я сам мог бы сказать себе, что моя миссия в значительной степени выполнена, – я думаю, что мое здоровье ухудшилось бы. Меня должны отозвать лишь в том случае, если оценивают мое пребывание здесь как отрицательное или бесполезное, если хотят меня осудить как наркомпути, который является ответственным за то, что не знал, в каком состоянии находится его хозяйство. Этот месяц моего пребывания и работы в Сибири научил меня больше, чем весь предыдущий год, и я внес в ЦК ряд предложений.

И если удастся в результате адской работы наладить дело, вывезти все продовольствие, то я буду рад, так как и я и Республика воспользуемся уроком, и мы упростим наши аппараты, устраним централизацию, которая убивает живое дело, устраним излишний и вредный аппарат комиссаров на транспорте и обратим больше внимания на места, на культурную работу, перебросим своих работников из московских кабинетов на живую работу на местах».

А Ленин все же настаивает на медицинском обследовании Дзержинского и на сообщении его результатов ему лично. Пришлось организовать хитроумную операцию. Приглашенных экспертов ввели в его кабинет, просто пояснив, что пришли врачи. Феликс принимал людей разных профессий. У многих были просьбы. Поэтому предложил вошедшим сесть и спросил, чем может помочь. Но первый же из гостей, здороваясь, как бы ненароком, по привычке, задержал руку Дзержинского в своей, чтобы проверить пульс. Тут уже и другие «посетители» заявили о необходимости осмотра. Деваться было некуда. Тем более когда ему открыли имя заказчика. Консилиум сошелся в одном – крайнее переутомление.

Такова была цена потрясающего результата. Ведь уже к концу первого месяца Дзержинский добивается повышения продовольственного движения из Сибири в четыре раза. И уверен, что это далеко не предел. Кроме ежедневных оперативных забот Феликс, по своему обычаю, размышляет о стратегии развития железных дорог, о необходимости единой магистрали из Сибири в Азию, приходит к выводам о децентрализации управления, о том, что институт комиссаров в НКПС тоже изжил себя, а всякие разговоры о сдаче железных дорог в эксплуатацию иностранному капиталу вредны и недопустимы, кроме, может быть, концессий на постройку новых линий, особенно на окраинах. Когда мы построим свои заводы, начнем осваивать наши богатства, иностранные инвесторы сами придут к нам. И придут на наших условиях.

Его упрекали, что это приведет к изоляции республики. Он твердо отвечал: «Я не проповедаю, что мы должны изолироваться от заграницы. Это совершенный абсурд. Но мы обязаны создать благоприятный режим развития тех отраслей, которые жизненно необходимы и в которых мы можем конкурировать с ними».

Дела-то, как известно, делаются на местах. Однако решения принимаются в центре. Выполнив план на все сто процентов и вернувшись наконец в Москву, доложил 10 марта итоги на Политбюро. А затем пошла обычная трудовая жизнь. Сначала он выясняет новости по всем своим многочисленным обязанностям. Затем начинает спорить с теми столичными плановиками, которые, глядя на мир из московских окон, привычно и комфортно ориентируются на довоенный, 1913 год, причем как на предел желаний, которого вполне можно достичь лет через десять – двадцать.

Дзержинский прекрасно понимает, что такого времени у них просто нет. На одном из совещаний не выдержал и перебил докладчика: «Да народ выгонит нас за такой темп!» Опровергает он и тех, кто видит решение проблем транспорта в призвании капиталистических варягов. Интерес за рубежом и правда уже ощущается. Предложения взять в аренду ту или иную магистраль поступают. Феликс считает этот путь порочным, но при этом поддерживает децентрализацию, создание самостоятельных правлений на магистралях, переход на хозрасчет.

Он видит цель в тесной органической связи с другими видами народного хозяйства и переход транспорта из положения «извозчиков», возивших кому угодно и что угодно бесплатно, в положение неотъемлемой части единого организма. А для этого необходимо проводить в жизнь принцип увязки органов транспорта на местах с соответствующими районами промышленности, планировать развитие с расчетом на будущее, планировать это будущее.

За две с небольшим недели до XI съезда РКП(б), на котором подводились итоги первого года НЭПа, он успел войти в курс всех событий. Но негативной оценки Лениным работы Наркомата путей сообщения не ожидал. Впрочем, его фамилию Владимир Ильич не упомянул и исходил в основном из положения на конец прошлого года, до сибирской командировки Феликса. Да и вообще он не настроен был кого-либо хвалить, кроме Рыкова и Цюрупы, сразу оговорившись: «У нас 18 наркоматов, из них не менее 15-ти – никуда не годны, – найти везде хороших наркомов нельзя, дай бог, чтобы люди уделяли этому больше внимания». На что Преображенский возразил, что немыслимо требовать нормальной работы от человека, возглавляющего два наркомата, назвав при этом пример Сталина, но не Дзержинского. Феликс снова был избран в ЦК и еще в две комиссии – по науке и промышленности. А вскоре возглавил ещё и комиссию Совета труда и обороны по борьбе со взяточничеством.

На заседании фракции съезда Ленин откровенно признался – усиливающаяся болезнь «не дает мне возможности непосредственно участвовать в политических делах и вовсе не позволяет мне исполнять советскую должность, на которую я поставлен». В этот же день он уехал на две недели в подмосковную деревню Корзинкино.

Дзержинский тоже чувствует себя не очень хорошо. Порой поздней ночью в постели ему навязчиво грезится, что он не лежит, а снова сидит за столом в кабинете и при этом кто-то невидимый, зайдя за кресло, сильно сжимает его руки чуть ниже плеч, давит вниз и не даёт подняться.

По настоянию врачей он пытается жестче выстраивать распорядок дня, наладить регулярное питание. Если нет заседаний, коллегий, комиссий и собраний, а они, как правило, есть, то с утра до обеда – дела транспортные, обед и отдых – с четырех до шести, а вечер – ГПУ и НКВД. Отбой не позже полуночи. Человек он дисциплинированный, подчиненных тоже этому приучил. Но жизнь едва ли не каждый день вносит свои поправки. И иногда даже приятные.

Только вот вошёл в свой кабинет на Лубянке, как принесли пакет из Наркомата иностранных дел. Но ожидания Феликса, что в нём будут очередные жалобы на чекистов, которых между собой неподалёку расположенные дипломаты называли исключительно «соседями», на этот раз не оправдались. Внутри оказалась небольшая книга на английском языке с закладкой на одной из страниц. На немецком и французском Дзержинский читал свободно, а тут он смог осилить лишь название – «Русские портреты».

Пришлось позвать полиглота Менжинского. Это оказались воспоминания о поездке в Москву скульптора Клэр Шеридан. Её пригласил встретившийся с ней в Лондоне Каменев, а здесь она два месяца работала над бюстами Ленина, Троцкого, Зиновьева и Красина. Уговорили позировать и Дзержинского.

Заседание коллегии ГПУ. Слева направо: Г. Г. Ягода, С. А. Мессинг, Я. Х. Петерс, И. С. Уншлихт, А. Я. Беленький, Ф. Э. Дзержинский, В. Р. Менжинский, Г. И. Бокий, А. Х. Артузов, Г. И. Благонравов, В. Н. Чайванов. 1922 г. [РГАСПИ]

Менжинский открыл книгу на отмеченной странице и начал переводить:

«Через один-два дня мне сказали, что ко мне зайдет Дзержинский – председатель Чрезвычайной комиссии. Невысокого роста бледный человек в форме вошел и несколько застенчиво посмотрел на меня, затем на мою работу. Я не обратила на него особенного внимания, думая, что это один из случайных посетителей, и ждала, когда он уйдет».

Клэр Шеридан. [Из открытых источников]

Феликс хорошо помнил ту встречу. Скульптору предоставили одну из просторных комнат в Кремле. И действительно, там была этакая немая сцена, пока он не представился. Но затем контакт установился. Клэр оказалась особой довольно симпатичной, энергичной, общительной и, судя по всему, талантливой. Меж тем Вацлав продолжал:

– «Вид этого скромного, без каких бы то ни было претензий человека глубоко поразил меня… У него было узкое лицо и как бы вылепленный из алебастра нос. Время от времени глубокий кашель сотрясал его тело, и тогда вся кровь приливала к лицу…»

– Ну вот теперь враги, включая и её родственника военного министра Черчилля, будут знать, что глава советской разведки не очень здоров, – пошутил Феликс, стремясь скрыть волнение от ожидания дальнейшего текста.

– «Мне хотелось поговорить с Дзержинским, но, к несчастью, я могла объясняться с ним только на немецком языке, а мои познания в нем были ограничены. Все-таки я сумела сказать ему, что, когда люди сидят так спокойно, как он, это значительно облегчает работу художника.

– Терпению и спокойствию учишься в тюрьме, – ответил Дзержинский.

Я спросила его, сколько времени он провел там.

– Одиннадцать лет, четверть моей жизни, – сказал Дзержинский.

Его голос, хотя и спокойный, был глубок, и в нем звучала сила… Тюрьма надломила здоровье этого человека. но дух его остался несломленным. Он жил для России и страдал за Россию… Друзья Дзержинского глубоко и, можно даже сказать, трепетно обожали его…»

– Она, не считая Ильича, работала ещё с Каменевым, Красиным, Троцким и Зиновьевым, – воспользовался паузой Дзержинский. – Как вы думаете, Вацлав Рудольфович, кто из них наиболее трепетно меня обожает?

И они оба расхохотались.

– Подождите, подождите, Феликс Эдмундович, – поднял указательный палец Менжинский, – тут вот ещё на другой странице: «Сегодня пришел Дзержинский. Его глаза выглядели несомненно, как омытые слезами вечной скорби…» И вот: «Никогда не доводилось лепить более прекрасную голову, чем голова Дзержинского. А руки! Я никогда больше не поверю ни одному слову из того, что пишут у нас о господине Дзержинском».

Глава 28

«Союз Советских Республик Европы и Азии»

Бывает, что давно и неисцелимо болеющий человек постепенно начинает воспринимать само присутствие врача как один из симптомов недуга, как дополнительный раздражитель и вообще едва ли не одну из причин его немощи. Белый халат действует на него как алая мулета матадора. Хотя и в том и другом случае цвет не имеет никакого значения. Быки, как известно, – дальтоники и цветов не различают. Их приводит в ярость вовсе не цвет, а мелькание, будь то плащ или халат. По знаку зодиака Владимир Ильич Ленин был Телец.

Нарком здравоохранения Николай Александрович Семашко 21 мая обратился с секретным письмом к Политбюро по поводу прошедшего Всероссийского съезда врачей, на котором, по его мнению, проявились некие опасные тенденции:

«…Сущность выявленного на съезде течения сводится в самых общих чертах: 1-х, походу против советской медицины и восхвалению медицины земской и страховой; 2-х, в базировании в дальнейшем строительстве на «свободно избираемых строящихся с низов и самодеятельных организациях населения» (точная резолюция съезда); на тех узорах, которые расписывали ораторы кадеты, м[еньшеви]ки, с[оциалисты-революционе]ры на этой канве; 3[-х], на резком стремлении стать вне общепрофессионального рабочего движения и, 4[-х], на стремлении сорганизоваться на этой почве, между прочим путем своего печатного органа.

Для борьбы с этими течениями мне кажется тактически необходимо: 1) быть крайне осторожными в вопросах переустройства нашей советской системы. НЭПО породила в этом отношении у нас своего рода былое ликвидаторство, когда с глубокомысленным видом и с иронией начинают третировать перед спецами основы нашего советского строительства. Всякую идею «земщины» нужно выжечь каленым железом. Никаких попыток восстановления «городских управ» (идея т. Варейкиса>) не должно быть. С этой точки зрения я лично считаю опасной даже идею возрождения горкоммунхозов, которые фактически превратятся в городские управы. Наркомвнуделу, по моему мнению, следовало бы предписать производить реформы в области советского строительства лишь по одобрении Политбюро. 2) В частности, считать всякие попытки заменить советскую (классовую) медицину земской («народной») и страховой («внесоветской») политически недопустимыми. 3) Госиздату не разрешать спецам и их об[щест]вам издания газет и журналов, носящих общественно-политический (не научный) характер, иначе эти журналы-газеты, вроде разрешенного теперь журнала Пироговского о[бщест]ва, объективно вырождаются в органы противосоветской пропаганды; разрешение на каждое периодическое издание согласовывать с соответствующим ведомством и ГПУ. 4) ВЦСПС быть крайне осмотрительным в установлении границ автономии отдельных спецовских секций (врачей, инженеров) в общепрофессиональных союзах и ни в коем случае не допускать отдельных самостоятельных союзов спецов.

Что же касается изъятия «верхушки» врачей м[еньшеви]ков и с[оциалистов-революционе]ров, выступавших на съезде (д[окто]ров Грановского, Магула, Вигдорчика, Левина), то этот вопрос надо согласовать с ГПУ (на каких основаниях, административных или судебно-следственных? Не создать бы популярности их выходкам, имея в виду, что больше съездов не предвидится?)»

Феликса сразу покоробило абсолютно безапелляционное вмешательство Семашко в его сферу, будто он нарком не здраво-, а вообще охранения. Вот все бы врачи в своей области так оперативно выставляли диагнозы, давали рецепты и назначали методы лечения. «Всякую идею «земщины» нужно выжечь каленым железом»… Дзержинский где-то читал, что Гиппократ тоже активно использовал раскаленное железо для устранения геморроя. Что ж, древний целитель, кажется, нашёл вполне достойного ученика в лице товарища Семашко.

Однако реакция Владимира Ильича оказалась неожиданно резкой – давно уже пора немного «полечить» наших медиков. На следующий же день Дзержинскому было дано поручение при помощи Семашко выработать план мер и доложить Политбюро в недельный срок.

Но спешить не пришлось. Спустя два дня все получилось иначе. Не Ленину пришлось срочно вмешиваться в состояние медицины, а медицине пришлось вмешаться в состояние вождя. В подмосковных Горках, где он всё чаще обитал в последнее время, с ним случился приступ – потерял сознание, парализовало всю правую сторону. Он не мог говорить и не понимал окружающих.

Перечитывая направленное ему письмо наркома здравоохранения, Феликс обратил внимание и на ещё один любопытный фрагмент: «Насколько мне известно, эти течения широко распространены среди не только врачей, но и спецов других специальностей (агрономы, инженеры, техники, адвокаты), и тем более еще, что многие даже ответственные товарищи не только не сознают этой опасности, но легкомысленно склоняют ушко под нашептывание таких спецов». Знакомая стилистика. Это рука не медика, а опытного аппаратчика. Причём которому известно совсем свежее секретное письмо Ленина Дзержинскому о высылке за границу писателей и профессоров.

В нем Владимир Ильич, упоминая отдельных авторов и издания, констатировал: «Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить, и излавливать постоянно, и систематически и высылать за границу». Особо спешить Дзержинский не собирался, основываясь на соседних строках: «Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим. Прошу обсудить такие меры подготовки».

Так что, похоже, товарищ Семашко серьёзно советовался. И с определенной степенью уверенности можно было назвать фамилию консультанта, а вполне возможно, и инициатора – товарищ Горбунов. Ведь «ответственные товарищи не только не сознают этой опасности, но легкомысленно склоняют ушко под нашептывание таких спецов».

Заседание коллегии ГПУ. Стоят слева направо: В. А. Герсон, А. Я. Беленький, Г. Г. Ягода, Г. И. Благонравов, С. Ф. Реденс; сидят слева направо: С. А. Мессинг, Я. Х. Петерс, И. С. Уншлихт, Ф. Э. Дзержинский, В. Р. Менжинский, Г. И. Бокий, А. Х. Артузов, В. Н. Чайванов. 1922 г. [РГАСПИ]

Управделами, конечно, как и все сейчас, обеспокоен болезнью вождя, но обязательно проконтролирует и, улучив момент, непременно доложит. Дзержинский для исполнения расписал оба письма особоуполномоченному Якову Агранову, хорошо знакомому с Горбуновым, работавшему ранее вместе с ним в секретариате Совнаркома. Тот, по давно замеченной Дзержинским привычке, лишь чуть иронично шевельнул тонкими губами и без лишних вопросов принялся за дело.

Через две недели Агранов действительно всё согласовал и внес в президиум ГПУ свои предложения: ликвидировать Общество русских врачей имени Пирогова как незарегистрированное и, следовательно, нелегальное, закрыть его журнал, арестовать и выслать в Оренбург, Киргизию и Туркестан десяток самых активных деятелей, предложить всем ведомствам и профорганизациям впредь не допускать созыва ведомственных или союзных съездов спецов без предварительной политической подготовки и санкции ГПУ. Закончил он свою записку знаменательной фразой: «Дальнейшие меры в отношении врачей можно будет приурочить к общей операции по антисоветской интеллигенции».

Вот что роднит медиков и чекистов – слово «операция»! Через месяц делегаты съезда врачей отправлены в ссылку с формулировкой: «За использование своего положения для антисоветской агитации».

Подготовил Агранов и докладную записку в Политбюро «Об антисоветских группировках среди интеллигенции», на основе которой было принято постановление: «Для окончательного рассмотрения списка подлежащих высылке верхушек враждебных интеллигентских группировок образовать комиссию в составе тт. Уншлихта, Курского и Каменева».

Уншлихт сообщает в Политбюро Сталину: «Сведения, полученные нами из зарубежных источников, определенно устанавливают, что заинтересованным кругам белой эмиграции стало известно о предполагающихся в Советской России репрессиях против антисоветской интеллигенции. Некоторая тревога в профессорском и литературном мире наблюдается в последнее время и в Москве: ждут каких-то массовых арестов, высылок.

Эта осведомленность контрреволюционного лагеря указывает на то, что проводившийся нами метод опрашивания представителей заинтересованных центральных ведомств и отдельных ответственных товарищей об известных им кругах антисоветских деятелей привел к тому, что необходимая в подобных случаях строгая конспирация была нарушена и при дальнейшей проволочке в проведении операции последняя ни для кого не будет неожиданностью и вовсе не даст необходимых результатов. Следует отметить также и то, что профессура разъезжается на летние каникулы. Ввиду этого представляется крайне необходимым спешное проведение намеченной операции, о чем и доводим до Вашего сведения».

Дзержинского в это время больше волновала ситуация в транспорте, и не только в железнодорожном, но и в морском. А также беспокоило положение в экономическом управлении ГПУ, от сотрудников которого он никак не мог добиться ни необходимых знаний, ни требуемой активности. Он последовательно разрабатывает меры борьбы с разрастающимся на всех уровнях и частично даже узаконенном взяточничеством – на это, как оказалось, даже закладываются средства в сметах и отчетах. Оно будто бы уже общепринято и легально. Приходится воевать по этому поводу с ведомствами, включая и Госбанк.

На параде войск ГПУ на Красной площади. Слева направо: 3 – А. Я. Беленький, 5 – Я. Х. Петерс, 6 – П. А. Богданов, 7 – Ф. Э. Дзержинский, 8 – И. С. Уншлихт, 9 – В. А. Герсон.

20 декабря 1922 г. [РГАСПИ]

К концу лета Феликс тщательно готовит и проводит мощный Всероссийский съезд работников железнодорожного транспорта, добивается повышения им заработной платы – именно этим не в последнюю очередь надо бороться с воровством и взятками! Со всей своей страстью помогает внедрению отечественных изобретений: «У меня всё время в голове мысль о срочной необходимости иметь боевой орган введения и изыскания технических усовершенствований… Без этого мы крахнем. Это – основа нашего развития и более светлых перспектив».

И ещё один контраст бросается в глаза, когда из российской глубинки он возвращается в Москву. По этому поводу Феликс даже специально вызвал к себе исполняющего обязанности начальника экономического управления Зиновия Кацнельсона:

– Вы обращали внимание, что машины по Москве гоняют так, как будто бы мы богатейший народ с колоссальной промышленностью? Это растрачивается народное достояние. Откуда столько средств на шоферов, резину, бензин? В провинции же колоссальный недостаток средств передвижения. Между тем в столице и трамваи ходят отлично.

– Это же официальные, персональные машины, – замялся кругленький Кацнельсон, – у них разрешения наркоматов и других ведомств…

– Количество лиц, которые должны пользоваться машинами, у нас ограничено. Я вот уже отказался от персонального автомобиля. В ВЧК будут только оперативные машины. Я прошу вас провести расследование. Сколько и у каких учреждений всего машин? Их доходы и сметы… Какова средняя стоимость содержания автомобиля? Сколько в собственности у частных лиц? Посмотрите и число машин, выезжающих за город в праздники и накануне. И дайте свои соображения, как ограничить ненужные поездки. Может быть, налогами? А то наши чиновнички стали пример с нэпманов брать, жен и барышень катать за народные деньги.

Кацнельсон уже собрался идти, но получил и ещё одно задание:

– И вот, кстати, о нэпманах. Надо бы вам составить секретный список наших богачей-триллионеров – кто? на чем нажился? какие дела ведёт? И ещё поставить разведку в злачных местах – кто там бросает бешеные деньги и откуда их берёт? Есть ведь и те, кто не только своим умением, но и казнокрадством и обманом перекачивают из кармана государства в свой громадные богатства. Об этом мы должны знать!

Тем временем состояние Ленина несколько стабилизировалось. Он пошёл на поправку. Начал знакомиться с наиболее важными документами, диктовать свои записки по нескольку минут в день. Хотя посетителей к нему по-прежнему не пускали, через Крупскую или Фотиеву ближний круг всё же выяснял некоторые ленинские мнения, а к концу лета уже и пытался получить поддержку той или иной своей позиции. Конечно, и Троцкий, и Сталин, и Каменев, и Бухарин волей-неволей задумывались о будущем, возможном будущем без вождя, и аккуратно улучшали стартовые позиции.

Но к середине июля Ленин в Горках постепенно приступает к работе. Сам откровенно радуется, что его «почерк снова стал человеческим». И почти сразу же выражает недовольство Сталину тем, что операция по высылке инакомыслящих интеллигентов ещё не закончена: «…надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго. Арестовывать без объявления мотивов. Выезжайте, господа».

Идут новые указания, возражения и предложения по вопросам, которые обсуждались без него. Начинаются регулярные встречи с соратниками.

Дзержинского он вызвал к себе 4 сентября и опять завел разговор о высылке за границу активной антисоветской интеллигенции: «Неуклонно и меньшевиков в первую очередь!» Хотя всё идет своим чередом – списки уже утверждены Политбюро и ВЦИК, решаются вопросы финансирования, а Уншлихт с августа посылает в Горки регулярные сводки о ходе высылки. Феликс предлагает подключить и Менжинского к этой работе: «Сведения должны проверяться с разных сторон, так, чтобы наше заключение было безошибочно и бесповоротно».

Пока Ленин отсутствовал, Дзержинский добился разрешения Политбюро создать свою комиссию и вносить изменения в списки. Исключили опытных специалистов народного хозяйства Куколевского и Юровского. Отложили высылку писателя Замятина, экономиста Кондратьева, профессоров Артоболевского, Огановского, Чарнолусского, Десницкого-Строева и некоторых других. Историка, бывшего товарища министра почты и телеграфа Рожкова, прошедшего тот же Александровский централ, что и Феликс, на высылке которого настаивали Ленин и Зиновьев, отправили в Псков.

Но вождь, несмотря на продолжавшие мучить его головные боли, настойчиво и придирчиво взял процесс под личный контроль. Уншлихт докладывает Дзержинскому о полученной ленинской записке: «Будьте любезны распорядиться: вернуть мне все приложенные бумаги с заметками, кто выслан, кто сидит, кто (и почему) избавлен от высылки?»

В Москве следственные действия по поводу намеченных к высылке, как правило, шли в пределах двух недель. А вот питерское руководство, пользуясь случаем, явно жаждало всеми способами максимально «вычистить» город. Сам Зиновьев проводил больше времени в столице, дабы ничего не упустить в кулуарах ЦК и Совнаркома, но постоянно слал суровые наказы секретарю губкома Залуцкому. А тот жалуется Сталину на Дзержинского: «Москва не утверждает наши списки меньшевиков, интеллигенции, мотивы не слушают… Вынужден заявить, что такое положение дел создает условия для культивирования в Питере прошлой кронштадтчины, беспомощным наблюдателем быть чего я считаю тяжким преступлением. Отвечать за питерскую организацию при таком отношении ЦК нельзя, и я буду просить освободить меня от этого».

Всегда ратовавший за подобную меру Троцкий даёт высокомерное интервью американским журналистам: «Те элементы, которых мы высылаем или будем высылать, сами по себе политически ничтожны. Но они потенциальное орудие в руках наших возможных врагов. В случае новых военных осложнений… Все эти непримиримые и неисправимые элементы окажутся военно-политической агентурой врага. И мы будем вынуждены расстреливать их по законам войны. Вот почему мы предпочли сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность и возьмете на себя ее защиту перед общественным мнением».

В сентябре поездом и двумя пароходами правительство отправило из страны представителей интеллигенции, которые не смогли принять новую власть. Билеты у всех были в первый класс.

Письмо Х. Г. Раковского Ф. Э. Дзержинскому с просьбой оказать содействие в лечении поэта Сергея Есенина с резолюцией Дзержинского. 25 октября 1925 г. Автограф. [РГАСПИ]

Письмо Х. Г. Раковского Ф. Э. Дзержинскому о лечении Сергея Есенина с резолюцией Дзержинского. 25 октября 1925 г.

Машинописная копия. [РГАСПИ]

В это же время пришли сведения о том, что Борис Савинков обосновался в Италии под фамилией Гуленко, журналиста из Константинополя, и пытается наладить отношения с итальянскими фашистами, которых Антонио Грамши прямо сравнивал с эсерами, заявив на Всероссийской партконференции, что они такие же реакционеры и бывшие террористы, пытающиеся захватить власть.

Дзержинский просит подобрать ему весь имеющийся материал о фашистах – об истории их возникновения, идеологии, вожаках, системе организации, силе и средствах, распространении, вооружении, связи с армией, жертвах их террора. Эта партия, уже начавшая побеждать в Италии, может стать конкурентом социалистам и коммунистам по всей Европе. Кое-кто сравнивает их не только с эсерами, но и с большевиками, поскольку они привлекательными и решительными лозунгами ведут за собой бедные слои общества.

Работа не прерывается и в отпуске, на Черном море, куда Дзержинскому удалось отправиться в середине осени. Кстати, по дороге он удивил составившего ему компанию Ягоду своими регулярными записями трат вплоть до самых мельчайших – минеральной воды, яблок и газет. Ягода благоразумно последовал примеру начальника.

Их приезд в Сухуми предупредила телеграмма Орджоникидзе председателю Совнаркома Абхазии Лакобе: «Тебе, наверное, уже сообщили о том, что тт. Дзержинский, Ягода и другие едут в гости к тебе на два месяца. Надо их поместить в лучшем (чистом, без насекомых, с отоплением, освещением и т. д.) особняке у самого берега моря. Быть во всех отношениях достойными абхазцу гостеприимными хозяевами, в чем у меня нет никакого сомнения».

Сомнений и быть не могло. Дзержинского разместили в Гульрипше, во дворце фабриканта князя Смецкого, состоявшем из нескольких корпусов и 365 комнат. Князь строил этот дом, похожий на замок с башенками, балконами и галереями, для больной туберкулезом супруги. По преданию, врачи советовали ей не ночевать в одной комнате дважды, чтобы воздух оставался чистым от инфекции. А вокруг князь насадил прекрасный большущий сад из множества благоухающих, привезенных отовсюду растений. И жена выздоровела. Князь подарил один из корпусов государству для лечения инвалидов войны, другой – для учителей и учащихся. Год назад здесь устроили санаторий.

Феликс был очарован этим местом: «Тут солнце, тепло, море безбрежное и вечно живое, цветы, виноградники, красиво как в сказке… Кругом пальмы, мимозы, эвкалипты, кактусы, оливковые, апельсиновые и лимонные деревья, цветущие розы, камелии, магнолии – повсюду буйная растительность, вдали же цепи покрытых снегом гор, а ниже огромные леса».

А когда он узнал, что устроитель всего этого чуда князь Николай Николаевич с супругой продолжают тихо жить там в скромных апартаментах на первом этаже, нанес визит. Как выяснилось, у них было немало общих тем для разговоров и даже добрых знакомых, включая Горького и его первую супругу Пешкову, занимающуюся теперь вопросами Красного Креста.

Выписка из протокола № 50 заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 12 июля 1921 г. о лечении Ф. Э. Дзержинского и рабочем графике. 12 июля 1921 г. [РГАСПИ]

Выслушав очередные рекомендации врачей по лечению и соблюдению режима, отдышавшись первые дни, Феликс, как всегда, решил совместить приятное с полезным. Поехал посмотрел состояние портов в Сухуми и Батуми, озаботился железными дорогами Кавказа, сделал ревизию всего подведомственного ему хозяйства на Северном Кавказе. Уже подумывал о возвращении, как пришла телеграмма Сталина, что ЦК посылает его в Тифлис для разбора конфликта руководства Закавказья в лице Орджоникидзе и ЦК КП Грузии по поводу образования союзного государства.

Тема эта была Дзержинскому знакома, хотя в состав специально созданной комиссии он и не входил. Казалось бы, ещё к весне проект, подготовленный Сталиным, ни у кого не вызывал ни сомнений, ни возражений. Вхождение национальных республик в РСФСР планировалось в качестве автономных. Всё было одобрено и в ЦК, и в Киеве, и в Минске, и в Баку, и в Ереване. А вот летом ЦК Компартии Грузии неожиданно проголосовал против. Их не смогли переубедить даже специально приезжавшие Орджоникидзе и Киров.

На отдыхе в Сухуми с Г. К. Орджоникидзе.

Ноябрь 1922 г. [РГАСПИ]

Причина этого афронта, как многие полагали, заключалась в недавнем инциденте. Грузинский ЦК разрешил Оттоманскому банку открыть отделение в Тифлисе. Однако Госбанк РСФСР внес в ЦК РКП(б) возражение, и тот сделку запретил. Подобное содействие турецкому банку, за которым стояли западные банкиры, привело бы к вытеснению и ослаблению позиций советских денег. В ответ в грузинском ЦК поднялась волна протестов. Они договорилась с Украиной и выдвинули своё предложение – о союзе республик без создания единого надгосударственного центра. Председатель Совета народных комиссаров Украины Христиан Раковский тоже считал сталинский подход к созданию единого государства опасным. По его мнению, в случае реализации этого плана враги «будут возбуждать национально-демократическую стихию против Советской России». Но его переубедить удалось.

Двадцать второго сентября секретарь ЦК Молотов провел заседание комиссии. При голосовании представлявший Грузию Мдивани воздержался. Протокол отправили выздоравливающему Ленину.

Ф. Э. Дзержинский в кабинете разговаривает по телефону.

Фото В. Буллы. 1922 г. [РГАСПИ]

Для согласования Оргбюро создало комиссию под председательством Куйбышева в составе Сталина, Раковского, Орджоникидзе, Сокольникова и представителей республик. Вывод Сталина был прост: «Необходимо завершить процесс все усиливающегося сближения республик объединением их в одну федерацию, слив военное и хозяйственное дело и внешние сношения (иностранные дела, внешняя торговля) в одно целое, сохраняя за республиками автономию во внутренних делах». Эту позицию разделял и Дзержинский. Её ранее одобрял и Ленин.

Но в конце сентября выздоравливающий вождь неожиданно выступил против. Он пригласил Сталина в Горки. Разговор был долгим и непростым. Тот упорно отстаивал свою позицию:

– Одно из двух: либо действительная независимость и тогда – невмешательство центра, свой НКИД, свой Внешторг, свой Концессионный комитет, свои железные дороги, причем вопросы общие решаются в порядке переговоров равного с равным, по соглашению… Либо действительное объединение советских республик в одно хозяйственное целое с формальным распространением власти СНК, СТО и ВЦИК РСФСР на СНК, ЦИК и экономсоветы независимых республик, то есть замена фиктивной независимости действительной внутренней автономией республик в смысле языка и культуры, юстиции, внудел, земледелия и прочее.

В результате полемики генеральный секретарь ЦК, он же нарком по делам национальностей, пошел лишь на одну уступку, заменив слово «вступление» на «объединение вместе с РСФСР в Союз Советских Республик Европы и Азии».

Но на этом Владимир Ильич не успокоился, встретился с Мдивани, подключил Каменева, Зиновьева, Троцкого. В свою очередь не бездействовал и Сталин. Он вместе с Орджоникидзе инициировал переизбрание грузинского ЦК и отозвал своих противников, этих «тифлисских социал-духанщиков», как он их называл, в Москву. Началась заочная тактическая борьба. Вопрос ведь, как любил говаривать Ленин, «архиважный».

Были у Сталина и другие аргументы. Всего полтора года назад, до введения советских войск, Грузия при меньшевиках занимала крайне враждебную позицию и даже пыталась захватить Сочи. Она инициировала антисоветские восстания в Чечне и Дагестане. В Грузии был единственный нефтеналивной порт для вывоза за границу бакинской нефти. Изначально Грузия должна была входить в РСФСР в составе объединенной закавказской автономии наравне с Арменией и Азербайджаном. Это надежнее.

Масло в огонь подлил неутомимый вестник мировой революции Троцкий: а если победит рабочий класс Германии и она захочет войти в наш Союз, то не на уровне автономии же! И этот простенький, далекий от жизни довод тем не менее влияет на многих, даже на Ильича.

Дальнейшие перипетии были уже менее известны Дзержинскому. До Сухуми всё доходило отголосками. Но эта ситуация во многом напоминала уже некогда бывшую со Свердловым. Очнувшийся Ленин снова ощущает некую потерю прежней власти. Да, он сам сделал Сталина генеральным секретарем, но его авторитет поднялся за лето слишком высоко. Своей бурной активностью и решительностью Коба, по мнению вождя, видимо, нарушает сложившийся комфортный баланс. Он явно переигрывает двух ленинских заместителей по Совнаркому Рыкова и Цюрупу.

Это и немудрено. Сталин – не просто человек дела. Феликс видел его в деле. Этим он ему и близок. Правильно говорить и писать научились уже все. А вот работать… Тот же Троцкий постоянно отказывается от назначений на хозяйственную деятельность. Так что ничего удивительного. Рычаги власти за время болезни подзабыли тепло ленинских рук. Ильич хочет все вернуть на место.

И вот теперь поручает ЦК направить в Грузию комиссию во главе с Дзержинским. Но при этом, не доверяя мнению одного Феликса, просит своего заместителя по Совнаркому Рыкова тоже поехать в Тифлис.

Г. Е. Зиновьев за рабочим столом. 1924 г. [РГАСПИ]

На Кавказе главные дела часто решаются не за столом заседаний в засушенной регламентом атмосфере, а за неторопливым домашним. Особенно после окончания сбора винограда.

Казалось бы, в квартире Орджоникидзе всё уже шло к песням, когда в присутствии известного приверженностью к напиткам Рыкова и его жены один из членов грузинского ЦК Акакий Кобахидзе начал жаловаться на своё материальное положение и в конце концов обвинил Орджоникидзе в получении взятки от горцев – белого коня, на котором тот выезжает на парады и которого кормит за казенный счет. Серго ответил, что отказаться от подарка, по обычаю, просто не мог и передал его армейской конюшне. Но два разгоряченных грузина всё более повышали голос, активно используя жесты и мимику. В итоге Акакий оскорбил Серго, назвав «ишаком Сталина». Тот отвесил ему пощёчину. На этом, собственно, изысканная «политическая дискуссия» и закончилась.

Дзержинский, вернувшись в Москву, представил Ленину доклад о командировке, в котором поддержал точку зрения Орджоникидзе и Сталина. Об оскорблении и пощечине даже и не упоминал, посчитав это вовсе не относящимся к делу.

Но болезнь, а скорее её последствия, явное снижение работоспособности сделали Ленина еще более раздражительным, подозрительным, а временами и капризным. Ему всё время казалось, что от него по-прежнему что-то скрывают. О рукоприкладстве партийного начальника по отношению к низшему по должности партийцу ему кто-то донес. Он поручил перепроверить все материалы комиссии Дзержинского «на предмет исправления той громадной массы неправильностей и пристрастных суждений, которые там несомненно имеются».

Доклад не принял и распорядился, чтобы Феликс снова ехал в Грузию и разобрался в том, что произошло между Орджоникидзе и Кобахидзе. А сам продиктовал в несколько приемов большое письмо «К вопросу о национальностях или об «автономизации», в котором подчеркнул, что «политически ответственными за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию следует сделать, конечно, Сталина и Дзержинского» и предложил «примерно наказать товарища Орджоникидзе» за рукоприкладство. В запале даже хотел поставить вопрос об исключении его, а заодно и Дзержинского из партии. Однако против изменения состава ЦК КП Грузии, которое провели Орджоникидзе и Сталин, странным образом не возразил.

Феликсу, конечно, неприятно было читать дошедшие до него ленинские фразы, записанные секретарем: «Я боюсь также, что тов. Дзержинский, который ездил на Кавказ расследовать дело о «преступлениях» этих «социал-националов», отличился тут тоже только своим истинно русским настроением (известно, что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения) и что беспристрастие всей его комиссии достаточно характеризуется «рукоприкладством» Орджоникидзе. Я думаю, что никакой провокацией, никаким даже оскорблением нельзя оправдать этого русского рукоприкладства и что тов. Дзержинский непоправимо виноват в том, что отнесся к этому рукоприкладству легкомысленно».

Ильич всегда был человеком страстным и порывистым, но последние недели болезненная вспыльчивость и непоследовательность вождя задевали многих. В основном предпочитали поменьше обращать внимание, не обижаться.

Поэтому Феликс горевать не горевал, а просто вернулся к своим многочисленным основным и срочным делам – борьбе с бюрократизмом, взяточничеством, хищениями на транспорте. Снова поехал на ревизию в Харьков. Наладив процесс восстановления дорог, он теперь пытался добиться ускорения, увеличения и удешевления перевозок.

Но обидные, несправедливые слова Ленина забыть было все же трудно. Он понимал, что отношения с Ильичом заметно и, может быть, кардинально испортились. Внутренне даже был готов к отстранению от руководства наркоматами и потому спешил, стремясь успеть сделать как можно больше из задуманного.

Он ведь энергичен во всём, даже в отчаянии. «И так нас – НКПС – режут сплошь, при каждом случае. Но ведь при моем слабом голосе – не достигающем цели – должен подняться голос другой. Но ведь тогда получатся трещины в нашем Советском здании. И я попал, как руководитель транспорта, в тупик. И сам персонально превращаюсь из-за этого в какого-то истерика, который «жарит» о своем «коньке» – транспорте и возбуждает усмешки и получает не только отказ, но и, на официальных даже заседаниях, репримансы. Я должен или получить поддержку, или уйти».

Но 16 декабря у Ленина случается новый удар. Опять отнялись рука и нога, опять он не мог писать. Хотели увезти в Горки, однако он наотрез отказался покидать свой капитанский мостик – Кремль, утверждая, что на санях слишком утомительно, а автомобилю мешают снежные заносы.

Сталин, Каменев и Бухарин посоветовались с врачами и остановились на возможности для председателя Совнаркома диктовать по 5—10 минут в день секретарям, но самому не вести никакой переписки, не принимать посетителей и не иметь разговоров о политике. Экстренно собравшийся пленум ЦК принял решение: персональную ответственность за изоляцию Владимира Ильича возложить на генерального секретаря Сталина.

Глава 29

Без вождя

Морозным январским днем на опушке леса шла весёлая охота. Загонщики с азартным улюлюканьем и постукиванием гнали зайцев из густого хвойника прямо на тепло укутанного в кресле Ленина, а стоявшие рядом с ним стрелки метко поражали беляков прямо перед единственным зрителем. В глазах председателя Совнаркома читался ребячий восторг. Временами казалось, он и сам силится улюлюкнуть молодецки, но не делает этого, поскольку, как заядлый охотник, знает, что на номерах надо молчать, а впрочем, может, и оттого, что последнее время речь не очень давалась ему. Но врачи предположили, что пробуждение охотничьего инстинкта, тем более на свежем воздухе, может пойти больному на пользу, страсть разгонит застоявшуюся в жилах кровь.

Через два дня была запланирована ещё облава на волков. Но серые избежали горькой участи…

В понедельник 21 января 1924 года без десяти семь вечера умер Ленин. Ему было 53 года.

«Смерть нашего учителя – этот тяжелый удар – сплотит еще сильнее наши ряды. Дружной боевой цепью идем мы в поход против капитала, и никакие силы в мире не помешают нашей окончательной победе. Эта победа будет самым лучшим памятником товарищу Ленину, тому, которого, как лучшего друга, массы звали своим «Ильичом». Так написали его соратники в обращении к народу. Все ли они были искренни? Трудно сказать. Но Дзержинский был. Жена никогда не видела его в таком подавленном состоянии.

Событие это всеми посвященными, конечно, давно ожидалось, несмотря на регулярно порождаемые Крупской новости, будто вот начал ходить, учится писать левой рукой, что-то диктует секретарям. Супругу понять можно. Приезжие медицинские светила наряду с нашими прописывали разные методики и снадобья, однако не давали утешительных прогнозов, уходили от четких ответов. С марта 1923 года выпуск сообщений о состоянии здоровья Ленина стал ежедневным. К мысли о возможном исходе все как бы даже попривыкли.

Но тем не менее смерть вождя резко меняла ситуацию во власти. Само его существование, даже недеятельное, а для некоторых как раз именно недеятельное, являлось определенной страховкой, снижало ответственность. Кроме того, при жизни Ленина почти каждый из ближайшего круга стремился изредка сыграть роль местоблюстителя или по крайней мере глашатая его указаний. Иным это удавалось не без помощи Крупской. Её любимые Лёвушки – Троцкий и Каменев – и Гришенька Зиновьев имели тут явное преимущество перед Сталиным и Феликсом. Иногда порождая у последних сомнения в подлинности доносимых ленинских мнений и оценок.

Пока Ильича забавляли потешной охотой, настоящая уже давно шла неподалеку и обходилась почти без выстрелов. Силки, петли и капканы, расставленные умелой и опытной рукой, не столь откровенны, приметны, громки и пугающи, но не менее добычливы. Готовились к уходу вождя все, но готовиться втайне и проявить свою готовность прилюдно – не одно и то же.

По номерам все стрелки стали ещё на последнем съезде. И затаились. Троцкий, отказавшийся от предложения Сталина выступить с отчетным докладом, внешне как бы уступил лидерство Зиновьеву, с радостью воспользовавшемуся этой возможностью, а также Каменеву и Сталину. Но Лев Давидович все же оставался председателем Реввоенсовета. За ним, если что, была реальная сила – Красная армия. Автору теории перманентной революции Троцкому автор практики перманентного чутья Радек посвящает большой очерк в «Правде», в котором взахлёб славит его таланты писателя и трибуна, его железную энергию, внушающую всем уважение: «Государственная машина наша скрипит и спотыкается. А что у нас вышло действительно хорошо – это Красная армия. Создатель ее, волевой центр ее, это – РКП в лице товарища Л. Д. Троцкого». «Правду» ведь читают все, читают и делают выводы.

Но когда на сентябрьском пленуме было предложено решение об изменении состава всего месяц назад утвержденного Реввоенсовета СССР, причем без согласования с ним, Троцкий понял, что его позиции зашатались. Внешне всё делалось очень аккуратно, по-товарищески. Никто не собирался убирать его с места председателя, а преданного Эфраима Склянского с поста заместителя. Просто вводились ещё шесть членов.

Однако услышав фамилии Сталина, Пятакова, Лашевича, Орджоникидзе, Ворошилова и Муралова, явно не относившихся к его сторонникам, председатель Реввоенсовета вскочил с места, как ошпаренный, и начал гневно клеймить интриганов, имеющих дерзость оскорбить его недоверием.

Слова пламенного оратора, оттолкнувшись от золоченых сводов Андреевского зала, горячим ливнем низвергались на головы противников. Но должного эффекта не производили, не только не разили, но даже не задевали. Лишь на нескольких лицах Лев Давидович обнаружил признаки вожделенного беспокойства. Хотя и сама речь, и акустика были великолепны. Тогда Троцкий пошёл ва-банк и напоследок язвительно попросил «родной ЦК» освободить его в таком случае от всех чинов и званий и направить простым солдатом в назревающую германскую революцию.

Зиновьевский Коминтерн с его, Троцкого, помощью действительно готовил несколько воинских частей в поддержку будто бы собирающимся вот-вот восстать немецким товарищам.

Поэтому тут же слово взял Григорий Зиновьев. Аккуратно пригладив кудрявую копну волос и, одёрнув военный френч на абсолютно невоенном теле, он коротко заявил:

– Тогда и меня прошу также освободить от всех должностей и почестей и отправить вместе с Троцким солдатами германской революции.

Улыбнувшийся в усы Сталин, театрально развёл руками:

– Лично я ни в коем случае не могу согласиться рисковать двумя такими драгоценными жизнями. Прошу Центральный комитет не отпускать в Германию своих «любимых вождей» и ставлю это предложение на голосование.

Вся история так и могла бы закончиться частоколом с готовностью поднятых рук. Но тут взял слово бывший рабочий Николай Комаров, член ЦК от Питера, всегда отличавшийся прямотой и принципиальностью, и, согласившись с общей позицией по необходимости пополнения состава Реввоенсовета, попросту добавил:

– Не понимаю только одного, почему товарищ Троцкий так кочевряжится.

Вот это «кочевряжится» окончательно взорвало самолюбие Троцкого. Он снова вскочил и срывающимся голосом прокричал:

– Прошу вычеркнуть меня из числа актеров этой унизительной комедии!

А затем гордым, парадным шагом направился вдоль стола по бесконечному дворцовому паркету к двери, намереваясь громко хлопнуть ею напоследок. Но тронные залы не троцкие залы, они вовсе не предполагают, что у кого-то может появиться подобное желание. Высокая драма обернулась минутным шаржем. Несмотря на энергичные потуги Льва, огромная дверь родила щель – лишь снисходительно приоткрылась, а потом поплыла обратно, медленно, торжественно и беззвучно поглотив успевшего юркнуть в неё великого трибуна и полководца.

Члены ЦК, включая и Дзержинского, единодушно внесли в протокол осуждение поступка товарища Троцкого, но, впрочем, никаких оргвыводов решили не делать.

Дзержинского внутрипартийные войны вообще пока не очень затрагивали. Сам он этим не увлекался, а другие, даже тот же Троцкий, лишний раз задевать председателя ОГПУ все же остерегались. Поэтому Феликс в это время занимался своими делами, среди которых не последней, кстати, тоже была «охота на зайцев».

Он давно ратовал за то, чтобы конкретные дела решать оперативнее, по телефону, при личных встречах, не занимаясь волокитой и бумагомаранием. Но в данном случае решил обратиться к начальнику транспортного отдела Георгию Благонравову письменно: «Как у Вас с зайцами? Какой у нас подбор контролеров, не жульё ли это? Проверяют ли фактически поезда агенты ТО ГПУ и какой результат? Какой подбор начальников поездов? Не следовало бы посылать в качестве контролеров свердловцев-рабфаковцев, дав им пару лекций? Не послать ли их для того, чтобы они на выдержку учли и записали, сколько в поезде едет бесплатно по служебным билетам в течение месяца? Это работа большая, но долженствующая в результате дать большой приток средств».

Много дел и бумаг шло и в комиссию по пересмотру структуры всех ведомств и сокращению штатов, куда его тоже назначили председателем.

Письмо Ф. Э. Дзержинского И. В. Сталину о привлечении активной молодежи в ВСНХ. 29 июля 1925 г. [РГАСПИ]

Несмотря на регулярные судебные процессы над сотрудниками государственных учреждений, число расхитителей народного достояния будто бы и не уменьшается.

Надо бы положить конец и самому известному в уголовном мире Москвы месту – Хитрову рынку. Без этого ситуацию с преступностью в столице не изменить. Рапорты рапортами, но Феликс решил посмотреть всё сам, что и сделал, переодевшись так, чтобы не привлекать внимания. О своих впечатлениях на следующий день рассказал в Московском совете и добился ликвидации этого легендарного рудимента крепостных времен.

Чтобы окончательно оздоровить столицу, где расположены все главные ведомства, тресты и банки, куда съезжаются со всей страны теневые дельцы, устраивая свои черные биржи и с помощью подкупа и развращения перекачивая в свои карманы народные средства, председатель ОГПУ предлагает разрешить Комиссии по высылкам заняться наиболее злостными спекулянтами, обещая, что уже через месяц это скажется на всей хозяйственной жизни.

При этом он последовательно выступает против применения высшей меры, считая, что она не отвечает ни интересам дела, ни сложившейся обстановке при нэпе и мирной жизни: «Введение её как постоянный институт для пролетарского государства вредно и даже пагубно». Предлагает заменить смертную казнь принудительным трудом, даже заочно апеллирует к Ленину: «Я уверен, будь Владимир Ильич у руля, он был бы за это предложение, а может быть, пошёл бы ещё дальше. Пришло время, когда мы можем вести борьбу и без высшей меры. Это было бы большим оружием в руках коммунистов за границей для привлечения интеллигентских и мелкобуржуазных масс».

Как в этом случае, так и в других неотложных народнохозяйственных делах Феликс всё чаще и чаще обращается к Сталину, убедившись, что общение с медлительным и осторожным Каменевым или не всегда трезвым и забывчивым Рыковым ведет лишь к потере времени, ненужным дискуссиям и штампованию новых канцелярских бумаг.

А экономическая ситуация в России с лета действительно обострялась по многим параметрам, обнаружились явные плановые просчеты, начались забастовки рабочих. Бездействующих заводов, потухших домен и мартеновских печей оставалось ещё немало. «Если мы теперь – деревянная, лапотная Россия, то мы должны стать металлической Россией. Металлургия – это наше будущее. Мы должны найти средства для того, чтобы металлургия производила то, что нужно стране. Необходимо сознание того, насколько важна наша металлическая промышленность для всей жизни страны», – настойчиво убеждает Дзержинский деятелей Госплана.

Феликс во всех подведомственных структурах борется с расточительностью, с нецелевым и несвоевременным использованием средств, ищет пути максимального сокращения расходов – за счет уменьшения кадрового состава, использования транспорта, содержания погранвойск за счет доходов от контрабанды. Он подчеркивает, что только один рубль сбережения на душу населения даст 140 миллионов в бюджет, и полушутя просит назначить его «диктатором по режиму экономии».

Выступления Феликса на собраниях и конференциях, обширные докладные записки в Совет труда и обороны, страстные и убедительные, полны цифр, фактов, аргументов и четких, конкретных, взвешенных предложений – «обязать ВСНХ», «обязать Госплан», «закрепить», «создать», «упразднить», «пересмотреть»… Он всё помнит, контролирует и упорно добивается результата.

Для анализа ситуации Политбюро образовало специальную комиссию в составе Дзержинского, Зиновьева, Молотова, Рыкова, Сталина и Томского. Итоги ее работы были заслушаны на расширенном заседании Политбюро 20 сентября и на пленуме ЦК 23 сентября.

Ф. Э. Дзержинский и И. В. Сталин на даче в Зубалове.

Июнь 1924 г. [РГАСПИ]

И вот тут-то и последовал ответ Троцкого: 8 октября он направил членам ЦК и ЦКК своё секретное письмо с резкой критикой предложений комиссии и общим недовольством внутрипартийными делами. Всегда красноречивый и убедительный, но при этом всякий раз отказывавшийся от хозяйственных обязанностей, Лев Давидович в привычной ораторской манере обвинил руководство партии в методах «военного коммунизма», в «секретарском бюрократизме», создании «секретарской психологии», подборе некомпетентных кадров и призвал взять курс «в сторону рабочей демократии».

Как на звук охотничьего рога, откликнулись и застоявшиеся «загонщики». В Политбюро поступило обращение Преображенского, Серебрякова, Белобородова, Пятакова, Антонова-Овсеенко, Муралова и других известных партийцев. Всего сорока шести. Эта цифра и дала название письму. Хотя многие сопровождали свои подписи под ним определенными условиями, оговорками, неполным или частичным согласием, в целом они поддержали Троцкого:

«Чрезвычайная серьезность положения заставляет нас (в интересах нашей партии, в интересах рабочего класса) сказать вам открыто, что продолжение политики большинства Политбюро грозит тяжкими бедами для всей партии. Начавшийся с конца июля этого года хозяйственный и финансовый кризис, со всеми вытекающими из него политическими, в том числе и внутрипартийными последствиями, безжалостно вскрыл неудовлетворительность руководства партией как в области хозяйства, так и особенно в области внутрипартийных отношений. Случайность, необдуманность, бессистемность решений ЦК, не сводящего концов с концами в области хозяйства, привели к тому, что мы при наличии несомненных крупных успехов в области промышленности, сельского хозяйства, финансов и транспорта, успехов, достигнутых хозяйством страны стихийно, не благодаря, а несмотря на неудовлетворительное руководство, или, вернее, на отсутствие всякого руководства, не только стоит перед перспективой приостановки этих успехов, но и перед тяжелым общеэкономическим кризисом».

Письмо было пространным и странным – успехи признавались, но исключительно вопреки работе тех, кто их добивался, звучал призыв к товарищескому единству, внутрипартийной демократии, но при этом констатировались ожесточенная, тайная борьба, раздирающие партию противоречия. Возникал естественный вопрос: «А кто ж её вёл-то?»

Некоторые оценки в экономическом анализе Троцкого были Феликсу близки, он и сам не раз говорил о перекосах, о бюрократизме и волоките. Но ему вовсе не были близки цели, которые этим анализом преследовал председатель Реввоенсовета. Вопрос единства партии всегда был святым для Дзержинского. Он хорошо усвоил, к чему приводят раскол и шатание, будь то в Польше или России.

Да и интересовала Льва Давидовича сейчас в большей степени иная страна, иной революционный размах. Двадцать третьего сентября специальный пленум ЦК одобрил тезисы Зиновьева «Грядущая германская революция и задачи РКП» и создал постоянную комиссию Политбюро по международному положению, куда вошли Зиновьев, Сталин, Троцкий, Каменев, Радек, Чичерин, Дзержинский, Пятаков и Сокольников. Была даже назначена дата восстания – 9 ноября, в пятилетие Ноябрьской революции в Германии. Вот Лев Давидович и выступил накануне.

Пришлось собирать ещё один, объединенный пленум ЦК и ЦКК в октябре. Троцкий на нём не появился. Объяснил отсутствие тем, что тяжело заболел после охоты на уток. Сталин и сам любил охоту и принял подобный резон как раз за дичь, за «утку»:

– Допустим, что он серьезно болен. Но за время своей болезни он написал три статьи и четыре новых главы сегодня вышедшей его брошюры. Разве не ясно, что Троцкий имеет полную возможность написать в удовлетворение запрашивающих его организаций две строчки о том, что он – за оппозицию или против оппозиции?

Л. Б. Троцкий на охоте. 1924 г

[Из открытых источников]

А вслед за тем, не собираясь вступать с Львом Давидовичем в соревнование по риторике, генеральный секретарь глухо и монотонно пронумеровал все ошибки как в письме товарища Троцкого, так и сорока шести.

Льву Давидовичу вменялось в вину, что он ведет себя по формуле «или все, или ничего», что поставил себя перед партией в такое положение, что или партия должна предоставить товарищу Троцкому фактически диктатуру в области хозяйства и военного дела, или он фактически отказывается от работы в области хозяйства, оставляя за собой лишь право систематической дезорганизации ЦК в его трудной повседневной работе. Говорилось, что он может ввергнуть страну в военную авантюру, не знает внутренней жизни партии, недооценивает роль крестьянства, отталкивает от военной работы лучших «военных цекистов».

– Счастливые вы, однако, люди, – бросил Сталин своим оппонентам, – имеете возможность измышлять на досуге всякие небылицы, обсуждать их и прочее, а я тяну здесь лямку, как цепная собака, изнывая, причем я же оказываюсь «виноватым».

Подобные досадные ощущения не раз испытывал и Феликс. В итоге, как председатель избранной пленумом комиссии, он предложил резолюцию с резким осуждением Троцкого и «Заявления 46-ти». Она была поддержана 102 голосами против двух при 10 воздержавшихся.

Усталый и выжатый вернулся Феликс с пленума в свою новую кремлевскую квартиру в здании Оружейной палаты. Единство партии, точнее Центрального комитета, удалось сохранить. Но сведения, получаемые ОГПУ из регионов, из армейских парторганизаций, настораживали, сторонников Троцкого в них было вовсе не мало. Он активно ездит, много выступает. Близок к нему начальник Политического управления РККА Антонов-Овсеенко. Ему симпатизируют командующие округов: Московского – Муралов, Приволжского – Мрачковский, нарком внутренних дел Белобородов. Он всегда в военной форме, в шинели или кожанке, шлеме или фуражке со звездой. Умеет увлечь за собой. Это давний «конёк» Троцкого! Его никак нельзя недооценивать. И он вовсе не сдался. Ждет пока, как развернется ситуация в Германии.

Кстати, сегодня Дзержинскому потихоньку сообщили, что на следующем заседании Политбюро опять поднимут вопрос о его отпуске. «Не время, совсем не время… Надо это решение опередить!»

Он переместился с дивана за стол, взял бумагу и ручку… «Считаю, что давать мне сейчас отпуск вредно для дела и для меня лично по следующим соображениям». Перечислив все резоны, завершил: «Уходить в отпуск мне сейчас и психологически было бы очень трудно, и отпуск не дал бы мне того, что требуется от отпуска, тем более что здоровье моё требует не отпуска, а некоторого сокращения часов ежедневной работы, на что и испрашиваю согласия».

Подписался, задумчиво посмотрел на окно. «Сколько раз уже собирался сказать, чтобы наладили наконец эти форточки. Дует несусветно. А скоро уже холода. И двери бы обить, а то и шаги, и разговоры из коридора слышно… Будто снова в камере… Занавески грязные давно пора сменить…»

Вспомнил, что собирался написать письмо наркому труда Шмидту по поводу заработной платы. Взял ещё один лист:

«Ко мне поступают ряд сведений о том, что наши ответственные работники – коммунисты не могут свести концы с концами при том максимуме жалованья, которое для них установлено, и при тех вычетах, которые приходится делать, особенно тогда, когда в семье нет других трудоспособных и имеющих самостоятельный заработок членов.

Я лично свожу концы с концами, ибо обеды с ужинами и квартира очень дешево в Кремле расцениваются, и притом жена тоже зарабатывает при одном ребенке. Кроме того, нет расходов на передвижение. Но я знаю, что некоторые члены коллегии НКПС бедствуют.

Мне кажется, что необходимо этим вопросом заняться или поднять максимум, или запретить производить всякие сборы на Добролет и другие цели, которые поглощают немалую часть жалованья».

Надо ещё не забыть завтра попросить Менжинского составить в ЦК яркий доклад о положении с бандитизмом, нападениях на поезда, разборке путей, всей этой уголовщине, которая терроризирует население. Особенно беспокоило положение на Кавказе. Там надо принимать самые решительные меры, а на линии Северо-Кавказской железной дороги впору объявить чрезвычайное положение. Не стесняясь указать на полную беспомощность уголовного розыска, особенно в деревне, которая попадает полностью в плен хулиганам. При формализме и либерализме наших судебных и прокурорских структур надо возложить на ОГПУ руководство по борьбе с бандитизмом, как политическом, так и уголовным, равно как и с хулиганством, и дать особую директиву обратить внимание на деревню, разработать план освобождения населения от бандитов и конокрадов.

А Троцкий и впрямь не остановился. Когда стало ясно, что «германский козырь» не сработал и до мировой революции по-прежнему далеко, опубликовал в «Правде» статью «Новый курс» В ней кроме своей позиции, отличной от ЦК, сразу обозначил и главный адресат: «Молодежь – вернейший барометр партии – резче всего реагирует на партийный бюрократизм».

И не ошибся: его мысли, выраженные в яркой, категоричной манере нашли отклик в этой среде. Дзержинскому доложили, как на собрании высших технических курсов Наркомата путей сообщения вызвала аплодисменты фраза: «У нас в партии 40 000 членов партии с молотками и 400 000 – с портфелями», а на заседании ЦК комсомола почти половина выступила в защиту Троцкого, прокатилась целая волна по учебным заведениям. Даже на собрание в ОГПУ пришел Преображенский с группой московских студентов-коммунистов и стал склонять сотрудников к поддержке. Пришлось Дзержинскому расставить все точки над «i»:

– Железною метлой будем выметать из органов ОГПУ всех выступающих против линии Центрального комитета нашей партии. Этим людям не место в наших рядах. Уходите!

За несколько дней до Нового года начальник Политуправления РККА Антонов-Овсеенко осмелился написать угрожающее письмо в Политбюро:

«Знаю, что этот мой предостерегающий голос на тех, кто застыл в сознании своей непогрешимости историей отобранных вождей, не произведет ни малейшего впечатления. Но знайте – этот голос симптоматичен. Он выражает возмущение тех, кто всей своей жизнью доказал свою беззаветную преданность интересам партии в целом, интересам коммунистической революции. Эти партийные молчальники возвышают свой голос только тогда, когда сознают явную опасность для всей партии. Они никогда не будут «молчалиными», царедворцами партийных иерархов. И их голос когда-нибудь призовет к порядку зарвавшихся «вождей» так, что они его услышат, даже несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту».

Они давно были знакомы с Феликсом, и потому он попытался пояснить свою позицию Дзержинскому ещё и в личном письме. И получил столь же искренний, но твердый ответ:

«…Я отношусь к переживаемому нами кризису гораздо серьезнее и вижу величайшую опасность. Но причина опасности не в дискуссии нашей, а в составе нашей партии и в том, что удержать диктатуру пролетариата в мирной обстановке – в крестьянской стране, при массовом напоре поднять уровень своей жизни и при нашей некультурности – требует от партии величайшего идейного единства и единства действий под знаменем ленинизма. А это значит, надо драться с Троцким».

Когда сердце Ленина остановилось, Троцкий был на отдыхе в Абхазии, в том самом дворце-санатории князя Смецкого, где так понравилось Феликсу.

Дзержинский был назначен председателем комиссии Президиума ЦИК по организации похорон вождя. Этот выбор не выглядел неожиданным. В мае прошлого года на похоронах убитого в Швейцарии советского полпреда Воровского из-за ошибок в организации были многочисленные жертвы. И тогда именно комиссия под руководством Дзержинского расследовала все обстоятельства и огрехи.

Ф. Э. Дзержинский и К. Е. Ворошилов у временного мавзолея В. И. Ленина на Красной площади. 27 января 1924 г. [РГАСПИ]

Для прощания с Лениным было решено построить на Красной площади временный мавзолей. Заказ на это получил известный архитектор Щусев. На работу ему дали всего три дня, отметив, что сооружение должно быть торжественным, но не вычурным, вписывающимся в архитектурный ансамбль Красной площади.

Опытный Щусев продумал проект всего за одну ночь и приступил к строительству. Это была ступенчатая пирамидальная конструкция с лаконичной надписью: «ЛЕНИН». В качестве основного материала использовали архангельскую сосну, а для декоративных элементов – черный дуб. В двух отдельных пристройках оборудовали вход и выход. Основную площадь внутри мавзолея занимал Траурный зал, куда и положили тело Владимира Ильича. Стены затянули красной тканью с черными полосами, на фоне которых расположили серп и молот.

Пропуск Ф. Э. Дзержинского на право беспрепятственного прохода в Мавзолей В. И. Ленина. 1924 г. [РГАСПИ]

Почти сразу же стало понятно, что Траурный зал слишком мал, чтобы вместить всех желающих проститься. К тому же постоянное скопление людей существенно повышало температуру в помещении и негативно влияло на состояние тела. Мавзолей ведь строили не только для прощания, но и для дальнейшего захоронения вождя.

Дзержинский отдал по телеграфу распоряжение об одновременных минуте молчания и траурном салюте по всей стране. Но народ всё шёл и шёл к мавзолею. Благо стояли морозы, и тело могло ещё выдержать какое-то время. А дальше у группы врачей возникла мысль о бальзамировании. Предложение одобрили. Появился новый проект: мавзолей должен был стать не только усыпальницей, но и архитектурным памятником, и трибуной для выступлений.

Параллельно с траурными мероприятиями, естественно, шли и кадровые. Председателем Совнаркома был избран Рыков. А его место в Высшем совете народного хозяйства с подачи Сталина предложено занять Феликсу. Это была громадная по масштабу и ответственности работа. Но одновременно и лестная оценка его организаторских талантов, заслуг в восстановлении и развитии транспорта, который теперь, как отмечалось, «без особых затруднений способен удовлетворять все предъявляемые к нему народным хозяйством требования».

Выписка из протокола № 14 заседания пленума РКП(б) от 31 января 1924 г. о назначении Ф. Э. Дзержинского председателем ВСНХ. 31 января 1924 г. [РГАСПИ]

А что же Троцкий? Председатель Реввоенсовета всё это время провёл на юге, к прощанию с Лениным как бы не поспевал, а когда собрался возвращаться, был обеспокоен слухами о возможном покушении на него. Дзержинский не стал исключать такую возможность и потому посоветовал: «Возвращайтесь не через Батум и не в своем вагоне, пусть он идет без Вас, а через, скажем, Новороссийск, в другом вагоне. Такая мера обманула бы врагов и дала бы максимальную гарантию. Прошу согласия… и уведомления на 3 недели вперед о сроке выезда для подготовки парохода и поезда». Конечно, Феликс знал, как дорог Льву Давидовичу его комфортный персональный вагон, как тяжело ему будет с ним расстаться.

Глава 30

Курс на индустриализацию

– Ну что, Феликс Эдмундович, поздравляю, вы идете все дальше и дальше в историю, – такими словами встретил его Менжинский сразу после назначения.

– Это почему же, Вацлав?

– До этого вас чаще сравнивали с персонажами французской революции, а теперь уж разве что с Ноем? – с обычной своей скуповатой улыбкой пояснил Менжинский. – Там, в ВСНХ на Милютинском, именно такой ковчег и собрался, что называется, каждой твари по паре. Но только, в отличие от легендарных предшественников, плыть никуда не хотят. Разве что по течению. Я с этой конторой уже сталкивался. Распустил их там Рыков. Так что, право слово, не позавидуешь вам.

– Ну, с восстановлением водного транспорта у меня кое-какой опыт уже появился. Из ковчега и галеру можно сделать, – отшутился Дзержинский.

Он и сам замечал, что с желанием работать и дисциплиной в его новом ведомстве дело обстоит не лучшим образом, много людей случайных, временных, привычных к перекладыванию бумажек, просто пригревшихся на казённых харчах, имеющих заслуги, но не имеющих квалификации. Поэтому заранее получил разрешение ЦК взять с собой хотя бы нескольких проверенных сослуживцев. Ослаблять ОГПУ, с руководства которым его тоже не снимали, конечно, нельзя, хотя повседневные хлопоты он уже официально передоверил Менжинскому и Ягоде. Остановился на Благонравове, Манцеве, Кацнельсоне, Реденсе и ещё нескольких опытных, инициативных сотрудниках.

Начальник Южного окружного транспортного отдела ОГПУ И. М. Блат, В. А. Балицкий и Ф. Э. Дзержинский.

28 мая 1926 г. [РГАСПИ]

Феликс прекрасно осознавал всё громадьё предстоящего: «Работы масса: военная промышленность, электротехническая промышленность и электрификация, горнодобывающая и металлургическая промышленность. Вся политика торговая, финансовая и т. п. Для того чтобы скорректировать директивную линию, подобрать людей, упорядочить работу, мне потребуется не меньше двух лет».

Все собравшиеся 23 февраля на пленум Совета съездов государственной промышленности и торговли ждали выступления нового председателя. Кто с надеждой и энтузиазмом – зная с какой энергией и требовательностью товарищ Дзержинский привык добиваться намеченной цели, а кто и с нескрываемой опаской – он ведь не производственник, не экономист, значит, будет действовать чекистскими методами вместе со своей командой.

Выйдя к трибуне, Феликс оглядел разношерстный, напряженный зал и для начала спокойно предупредил:

– Мне придется на этом пленуме только кратко приветствовать вас и пожелать вам успеха в работе. Как вам известно, я принял обязанности председателя ВСНХ всего только две недели тому назад. Ясно, что со сложными и ответственными вопросами, которыми ведает ВСНХ, познакомиться в течение двух недель нельзя. На первое время мне приличествует в интересах дела более слушать и знакомиться, чем говорить и распоряжаться.

Таким подходом он сразу же несколько расположил к себе зал, а заодно и определил главную суть ожидаемых им выступлений – не отчеты и достижения, а задачи, проблемы и предложения. Атмосфера потеплела.

Феликс, конечно, несколько лукавил. По своему обыкновению, подготовился к разговору с производственниками основательно, просмотрел документы, статистику, встретился со специалистами. Многое ему было ясно и ранее – по НКПС. Поэтому пусть конспективно, но четко и откровенно он своё видение целей и задач все же изложил:

– Я, работая почти три года на транспорте, убедился, что нельзя восстановить транспорт и железные дороги, не разрешая проблем металла, топлива, не разрешая вопросов товарообмена между городом и деревней. Но это сознание, к сожалению, среди очень ответственных наших работников еще не является господствующим, и, как следствие этого, возникает вопрос о противоречивости интересов промышленности и транспорта, о противоречивости интересов легкой и тяжелой промышленности. В результате мы имеем неслыханно тяжелые затруднения для отдельных отраслей хозяйства, которые потом, через некоторое время, неизбежно скажутся и на других отраслях…

Без определенного бюрократического аппарата, который работал бы с точностью часового механизма, управлять нельзя. ВСНХ должен быть таким точным аппаратом. Он должен быть укреплен и усилен, но вместе с тем то, что создает жизнь, не есть аппарат. Жизнь создает мысль и волю. Жизнь и силу создает коммунистическая воля, воля советская, и осознание той задачи, которая перед нами стоит. Вот почему не может быть никакого аппарата без этой мысли, без этой инициативы, без этой силы воли работника…

Для того чтобы наш центральный аппарат действовал с точностью часового механизма, места должны иметь право возвышать голос и возражать, если они находят, что работа идёт не так, как следует, и если вместо организации вносится дезорганизация; нельзя так слепо думать, что всё, что идёт из центра, хорошо.

Феликс постарался коснуться самого наболевшего – недостатка кредитов в условиях проводимой денежной реформы, низкой производительности труда, недопустимости и губительности ведомственного подхода, недостаточной заработной платы рабочих, необходимости экономии, нехватки рыночного опыта. И все это убедительно, конкретно:

– Мы торговать не умеем: не умеем ни продавать, ни покупать то, что нам нужно. Вот пример: три дня тому назад железные дороги обратились через меня в Госпромцветмет с предложением закупки 100 тысяч пудов баббита, но оказалось, что наш Госпромцветмет может продать пуд баббита по 20 рублей, тогда как частный рынок продаёт по 12 рублей. Конечно, для этого есть основания и объяснение, но, товарищи, против всяких объяснений и оснований есть человеческая воля, человеческая энергия, которые могут разрешить эти задачи.

Дзержинский на протяжении всего пленума внимательно слушал каждого и действительно не выпускал из рук карандаш, страницы блокнота постоянно испещрялись его быстрыми заметками. По характеру речей он уже почувствовал, что его поняли, в него поверили и работать в принципе есть с кем. Заключил Феликс тем, с чего начал:

– Я сейчас должен учиться делу, и должен учиться этому у вас. Если я научусь, то этим я оправдаю то доверие, которое выразило мне правительство. Но это возможно лишь в том случае, если вы поможете приобрести мне те знания, без которых стоять во главе такого большого комиссариата невозможно. Я надеюсь, что руководимые одной общей мыслью – восстановить нашу государственную промышленность и желанием составить на этой почве дружную семью товарищей, которым дано столь ответственное дело, мы с задачей нашей справимся.

На заседаниях Дзержинский подмечал все дельные речи, чутко присматривался к людям, с некоторыми тут же встречался в перерывах и по окончании, советовался, уточнял детали, выверял планы.

Да, ему все же пришлось создать комиссию и выявлять злостных прогульщиков и нарочито опаздывающих на работу, даже распорядился учитывать все общие и индивидуальные перерывы, сидение без работы, хождение на завтраки, обеды, в местком, в ячейку… Однако старых истинных профессионалов, которые болеют за свое дело, он не только не трогал, но с самого начала защищал и даже поднимал по должностям. После того как ещё в НКПС он отыскал покинувшего Москву одного из руководителей императорских железных дорог и сделал своим замом, такое поведение Дзержинского уже никого не удивляло. Хотя кое-кто в ЦК и бурчал себе под нос, что товарищ Дзержинский при всей своей верности революции, при всей своей страстности не совсем понимает политику партии. Но только под нос, поскольку этого «непонимающего» во многом поддерживал набирающий силу Сталин. Да и результаты говорили сами за себя.

Письмо Ф. Э. Дзержинского И. В. Сталину о своей болезни и работе в ВСНХ (первая и последняя страницы). 10 августа 1925 г.

[РГАСПИ]

Дзержинский безжалостно избавляется от бездельников, лентяев и саботажников, зарабатывает себе новых врагов, но при этом самые серьёзные посты доверяет и беспартийным, мало того, даже бывшим меньшевикам. На упреки ретивых соратников отвечает просто: «Говорят, что, мол, в ВСНХ – меньшевистское засилье. Пожелаю, чтобы и в других наркоматах было такое же засилье. Это засилье превосходных работников. Они работают не за страх, а за совесть». Так же, как он сам.

– Я знаю факты, когда тот или другой председатель треста, работающий в провинции, защищает общегосударственные интересы. Не считаясь с географическим нахождением данной фабрики, действуя на пользу не только данной местности, но имея в виду и общегосударственные интересы, – очень часто такие хозяйственники проходят довольно тяжелую и мученическую дорогу, им очень часто выражают недоверие, стараясь мелочными обвинениями их выжить.

Он говорил это открыто, на съезде. По сути, предлагая свою личную защиту. И это тоже было важно.

Иногда приходилось немного хитрить. Как с запиской в Политбюро о сосланном историке Рожкове: «По собранным сведениям, Рожкова не следует пускать в Ленинград. Но не следует держать и в Пскове, где он может пользоваться большим научным авторитетом. Было бы более целесообразно поселиться ему в Москве, где аппарат наш мог бы за ним наблюдать». Ранее против него резко и настойчиво выступал Ленин, с которым они не сошлись во взглядах на съезде ещё в 1906 году, а затем полемизировали в 1919-м по вопросу «военного коммунизма». Но теперь обращение Дзержинского сыграло роль, и Рожков начал читать лекции в Академии коммунистического воспитания, в Институте красной профессуры, в МГУ, а затем и вовсе возглавил Государственный исторический музей.

Дзержинский снова работает почти круглыми сутками. Проводит совещания, готовит документы, налаживает постоянный контакт с руководителями синдикатов, трестов и предприятий по всей стране, с красными директорами, уточняет информацию с мест, выстраивает перспективы, отстаивает свою точку зрения по поводу повышения производительности труда и заработной платы, тщательности планирования, воспитания сознательности и творческого подхода у каждого труженика, отчаянно спорит с председателем Президиума ВЦСПС Томским, с Каменевым, с Рыковым и даже со своим замом Пятаковым, резко выступает как против умаления, так и против преувеличения достигнутого, против «губительной маниловщины».

Сетует, что приходится «пускаться в несвойственное мне дело писать статьи и вести печатную полемику»: «Необходимо запретить писать в наших газетах небылицы о наших успехах, необходимо запретить заниматься учеными и волокитными опровержениями того, что ясно каждому, а именно что мы мало производим, а много потребляем».

Но полемику приходится вести и с иностранными деятелями, к примеру, английским министром финансов Черчиллем, препятствующим бурно расширяющемуся развитию экономических отношений, а тем не менее участие британцев в снабжении советской промышленности уже почти 40 %. Ратует за установление дипломатических отношений с Америкой, к чему стремятся и деловые круги США.

Ф. Э. Дзержинский за столом в кабинете.

Фото Б. Капустянского. 1925 г. [РГАСПИ]

Особое внимание обращает на развитие металлургии, энергетики и машиностроения, внедрение новой техники. Ему приходится одновременно возглавить и правление Главметалла, начать подготовку плана постройки новых заводов и фабрик, новых шахт, разработки и изготовления новых станков. Он уверен, что только с металлом как с базой рабоче-крестьянская Россия сможет достичь своих целей, что все необходимые силы кроются в её богатых недрах.

Его активно поддерживают Калинин и заместитель председателя Реввоенсовета Фрунзе. Но немало и противников, приспособленцев, откровенных демагогов. Дзержинский неустанно спорит с ними. Хотя и времени и сил на это жалко. А белогвардейская печать с иронией сообщает, что, мол, «нашего полку прибыло – из палача-молчальника Дзержинский стал разоблачителем низкой производительности труда». Да, только он не разоблачитель неполадок, а их устранитель, борец. И это совсем другое дело.

Он бывает не только упрямым, но иногда и резким в своем стремлении отстоять и доказать правоту. Все это исключительно в интересах дела. Если он чувствует, что мог обидеть человека, не считает зазорным загладить даже несуществующую вину. Вот после одного из совещаний шлет записку молодому начальнику бюджетного управления Наркомата финансов Рейнгольду: «Дорогой товарищ, я прошу у Вас извинения, если в пылу полемики я позволил себе сказать лишнее, но обидеть Вас у меня не было намерения, как равно и дискредитировать, так как я считаю Вас прекрасным работником, что вовсе не означает, что я должен во всем с Вами, как с защитником интересов казны, согласиться, тем более что все-таки эта защита у Вас односторонняя. Мое личное мнение, что работа Ваша в производстве была бы очень желательна и желательнее, чем в НКФ, конечно, только мое мнение и даже не предложение. Никто Вас с НКФина не снимет и, конечно, Вашей отставки не примет. Прошу не сердиться».

После долгих споров Дзержинскому удалось добиться создания единого промышленного бюджета, чтобы финансирование конкретных предприятий и отраслей шло без дополнительного утверждения Наркомата финансов и Госплана. Деньги теперь распределялись самим Президиумом ВСНХ и на строительство, и на производство.

Председатель ВСНХ сам везде ездит, досконально вникает даже в мелочи, проверяет «пудовые» расчеты и отчеты, рекой текущие в центр. Он становится грозой любого бюрократа, лентяя и очковтирателя. «Мне недавно говорили, что в одном из крупнейших трестов до 40 % средств тратится на содержание аппарата по сравнению с тем, что платится рабочим. Эта организация никуда не годится, раз она производит расход в таком размере на своё содержание». В его блокнотах – цифры, графики, проекты, предложения, идеи, рекомендации, наброски писем и выступлений.

Он активно поддерживает строительство Волховской и Днепровской гидроэлектростанций, заботится о Донбассе и «Грознефти», выступает за специализацию Путиловского завода на тракторостроении, а завода «Большевик» на моторостроении. Пишет Валериану Куйбышеву: «Страна и партия должны знать, как работает каждый крупный основной завод в отдельности. Каждый завод должен иметь своё лицо».

Меж тем врачи снова и снова предписывают ему «умерить страстность в работе, много спать, отдыхать не менее 8 часов, после обеда отдыхать 1 час, не засыпая, 2 раза в год отпуск не менее 4 недель, каждый с пребыванием на Кавказе, который оказал уже благодеятельное влияние». Ему действительно удалось отправиться на пару недель в Крым, в Мухалатку. Но мыслями он оставался в Москве.

Когда за окном замелькал перрон, Феликс разложил на столе бумаги, не торопясь набил трубку, против которой регулярно выступали врачи, чиркнул спичкой. Она не зажглась. Без толку стер и вторую. Вместо успокоения попытка закурить вызвала только нервы. Откинул коробок, взял другой. Хозяйственный и заботливый помощник Беленький положил ему с собой аж две пачки по десять коробков. Наконец спичка загорелась. Дзержинский повертел в руках коробок, потом взял всю пачку, осмотрел. Они оказались шведскими, причем все ввезёнными без лицензии и акциза. Так появилась первая «отпускная» служебная записка: «Прошу выяснить и привлечь виновных к ответственности».

Ну а по приезде этих записок было уже много. Впрочем, наряду с неизбежными совещаниями, распоряжениями и письмами он сумел все же немного подлечиться, глотнуть морского, и горного воздуха, походить пешком, полюбоваться природой. Но возвращаться пришлось, как всегда, досрочно. И Москва достаточно быстро меняла и настроение, и мысли, и физическое состояние Феликса.

М. М. Литвинов и Ф. Э. Дзержинский на подписании в ВСНХ концессионного договора с компанией «Лена-Гольдфильдс».

14 ноября 1925 г. [РГАСПИ]

После поездок по стране, после наблюдений за тем, какими усилиями строится новая жизнь, как живет народ, многие картины и факты столичной жизни его раздражают, подмывают разрешить больные вопросы не рыночными, а оперативными, силовыми мерами: «На почве товарного голода НЭП, особенно в Москве, принял характер ничем не прикрытой, для всех бросающейся в глаза спекуляции, обогащения и наглости. Этот дух спекуляции уже перебросился и в государственные, и в кооперативные учреждения и втягивает в себя все большее количество лиц вплоть до коммунистов. Этому надо положить конец». Дзержинский предлагает выйти в ЦК с радикальными предложениями конфискации имущества и выселения спекулянтов с семьями из крупных городов, колонизации ими отдаленных, безлюдных районов. «Я уверен, что в месячный срок мы оздоровим Москву от этих элементов и что это скажется, безусловно, на всей хозяйственной жизни».

Глава 31

Ловушка для Савинкова

В Москве сразу наваливалась уйма срочных забот. В первую очередь хозяйственных и партийных. Но не выходили из головы и дела по ОГПУ – ведение следственных действий, содержание арестованных, контригра с вражеским зарубежьем. Из получаемой информации следовало, что бывшее офицерство вновь организуется по признаку своей бывшей совместной службы. Причем повсюду. Особенно гвардейцы. Связываются с заграничными монархистами и Врангелем. Необходимо было уточнять информацию, дабы не прозевать процессов по накоплению их сил и консолидации.

Метод создания фиктивных подпольных террористических структур, от имени которых чекисты вступали в контакты с реальными заграничными центрами, уже зарекомендовал себя как крайне эффективный. Для окончательного подрыва Русского Обще-Воинского Союза ВЧК удачно использовала организацию под кодовым названием «Трест», будто бы представлявшую мощное монархическое движение в Советской республике.

Теперь столь же аккуратно проводилась новая операция, в которой участвовала некая тоже антисоветская, но уже как бы либерально-демократическая организация под названием «Синдикат-2». Основной задачей была нейтрализация самой деятельной и доселе неуловимой, почти легендарной фигуры – Бориса Савинкова. Его общение в Польше, Италии, Франции, Германии внимательно отслеживалось и постоянно настораживало. Хотелось как-то выманить его на советскую территорию.

Письмо Х. Г. Раковского Ф. Э. Дзержинскому о предложении бывших эсеров совершить теракт в отношении Бориса Савинкова, с резолюцией Дзержинского: «Такие авантюры нам не нужны». Не позднее 18 января 1921 г. [РГАСПИ]

Некоторые сотрудники ОГПУ под прикрытием даже выезжали за границу, внушая окружению Савинкова уверенность в существовании серьёзной организации и желании видеть именно его своим руководителем. Разработчики и исполнители операции, конечно, прекрасно понимали, что обмануть такого опытного и талантливого конспиратора, каким был Борис Викторович, крайне трудно. Но расчёт строился и на том, что этот дерзкий, азартный, поверивший в свою неизменную удачу человек ныне не находит себе применения, соскучился по делу, достойному его масштаба и славы. И эти предположения оказались верны. Он всё же «клюнул», перешёл границу Польши с Белоруссией.

Ответное письмо Ф. Э. Дзержинского Раковскому с осуждением предложений убийства Б. В. Савинкова. 19 января 1921 г.

[РГАСПИ]

Как давно Феликс хотел взглянуть в глаза этому человеку, которого часто именовали «гением террора», который отчаянно боролся с самодержавием, а затем и с советской властью, помогал и Керенскому, и Корнилову, и Краснову, и Пилсудскому, общался с Черчиллем, Ллойд Джорджем, Муссолини. Все последние годы руководитель «Союза защиты родины и свободы» своими авантюрами чрезвычайно беспокоил и уже не раз переигрывал чекистов.

Но когда Савинкова ввели в кабинет, Дзержинский даже не сразу узнал его – заметно погрузнел, осунулся, будто вместе с обильной шевелюрой, со сбритыми некогда лихо и франтовато вздернутыми усиками лишился присущего ему лоска, артистизма и темперамента. Хотя и Феликс тоже, видя своё нынешнее отображение в зеркале, не мог претендовать на былую стройность.

Однако, и это Феликс заметил сразу, в глазах вошедшего, тоже несколько потухших и выцветших, – ни страха, ни растерянности, ни беспокойства. Дзержинскому доложили, что, когда «гражданина Степанова», таков был его фальшивый паспорт, пришли брать на квартире в Минске, он обедал вместе с приехавшими с ним гражданской женой Любовью Деренталь и её бывшим мужем Александром. Увидев кожанки и револьверы, Савинков будто даже не удивился, а лишь попросил дать возможность окончить трапезу.

Феликс умел и ненавидеть, и уважать достойного противника. К тому же они были практически ровесниками, детство и юность провели в Царстве Польском, и в революцию пошли приблизительно в одни годы, и в тюрьме сиживали, и приговоры суровые получали и места ссылки, а потом и эмиграции обживали одни и те же. Та же Вологда, тот же Базель… И не попади Борис, тогда ещё социал-демократ, в Вологде под влияние небезызвестной Екатерины Брешко-Брешковской, трудно сказать, как сложилась бы его судьба. А «бабушка русской революции», как её называл Керенский, с удивительной лёгкостью распоряжалась молодыми жизнями. В результате он принял Февраль, но стал ярым врагом Октября и большевиков, которые, между прочим, вот только что именем его младшего товарища, эсера-террориста Ивана Каляева, улицу в Москве назвали…

Безусловно, операция готовилась тщательно, в ней приняло участие много людей – и чекистов, и прежних сторонников Савинкова. И всё-таки Феликс не мог удержаться от вопроса, как же такой чуткий и опытный конспиратор смог-таки довериться и попасться.

– Всё просто, – пожал плечами арестованный. – Если бы я даже наверное знал, что меня ожидает, я бы все равно поехал. Не мог не поехать. Не простил бы себе, если б не поехал… Не мог уже дольше жить за границей. Не мог, потому что днем и ночью тосковал по России. Не мог, потому что в глубине души изверился не только в возможности, но и в правоте борьбы… А жить без смысла я как-то не привык.

Он говорил это будто самому себе, направив взор куда-то в стену, затем вздохнул и взглянул на Дзержинского, чтобы понять, есть ли смысл продолжать. И, убедившись, снова стал говорить, неторопливо и взвешенно, подчеркивая каждую фразу.

– Всю жизнь я работал только для народа и во имя его. Это не высокие слова… Я имею право прибавить, что никогда и ни при каких обстоятельствах не защищал интересов буржуазии и не преследовал личных целей. Я любил Россию, был глубоко предан русскому трудовому народу… Да, конечно, мог ошибаться, но действовал всегда по совести и крайнему разумению. Был революционером и демократом, таким и остался. Поэтому и хотел сам убедиться: если организация действительно существует, причем черпая силы от крестьян и рабочих, то я должен был прийти ей на помощь. Просто потому, что я русский…

Допрашивавшие Савинкова ранее начальник контр-разведовательного отдела Артузов и Вацлав Менжинский, пожалуй, не ошиблись – с ним можно и нужно работать. Он не трус, не демагог и не пустозвон. Ему стоит поверить. Конечно, нужно время, нужен большой открытый показательный судебный процесс, и приговор нужен тоже показательный. Но не высшая мера. Он слишком ценен. Ценен именно живым, таким же активным, каким его знают во всей Европе. Надо дать ему возможность посмотреть на сегодняшнюю страну, почитать газеты, книги, даже документы, поговорить, поспорить. Надо дать ему понять, что ещё есть шанс повернуть свою судьбу. Он – человек амбициозный, человек дела и не может не воспользоваться этим.

Процесс состоялся. Шёл два дня. Председательствовал бывший заместитель Артузова Василий Ульрих. От ОГПУ в зале заседаний Военной коллегии Верховного суда неприметно присутствовал Менжинский. Савинков прямо на глазах иностранной прессы признал свою вину и подробно ответил на все вопросы, особо подчеркнув, что теперь понял: «Коммунисты – не захватчики власти, они – власть, признанная русским народом. Русский народ поддержал их в гражданской войне, – поддержал их в борьбе против нас».

Определение суда было, как и ожидалось, суровым – «по совокупности – расстрелять с конфискацией всего имущества».

Но следом Ульрих произнес самое главное: «Принимая, однако, во внимание, что Савинков признал на суде всю свою политическую деятельность с момента октябрьского переворота ошибкой и заблуждением, приведшим его к ряду преступных и изменнических действий против трудовых масс СССР, принимая далее во внимание проявленное Савинковым полное отречение и от целей, и от методов контрреволюционного и антисоветского движения, его разоблачения интервенционистов и вдохновителей террористических актов против деятелей Советской власти и признание им полного краха всех попыток свержения Советской власти, принимая далее во внимание заявление Савинкова о его готовности загладить свои преступления перед трудящимися массами искренней и честной работой на службе трудовым массам СССР, Верховный Суд постановил ходатайствовать перед президиумом Центрального Исполнительного Комитета СССР о смягчении настоящего приговора».

Дзержинский сразу убеждал Политбюро в необходимости возможно минимального срока наказания, подтверждая искренность раскаяния подсудимого, его горячее желание искупить вину и служить Советской родине, а также исключительную пользу, которую из этого можно извлечь. Феликс заявлял даже, что готов наряду с сотрудничеством в ОГПУ взять Савинкова на работу к себе и в ВСНХ.

Но 9 августа Сталин отправил категоричную записку ему, Каменеву и Калинину: «Я за десятилетний срок. Нельзя уменьшать этот срок, опасно, не поймут перехода от смертной казни к трём годам в отношении такого человека, как Савинков». Такое постановление в итоге и было подписано главой ВЦИК Калининым.

Феликсу пришлось снова встречаться с Савинковым. Уже в его двухкомнатной, если можно так сказать, камере, где были созданы все возможные удобства, куда доставляли свежие газеты и заказываемые им книги, даже блюда из ресторанов. Борис Викторович поделился с ним содержанием статьи, над которой работал, с простым и четким названием «Почему я признал Советскую власть». Дзержинский прочитал и горячо одобрил написанные страницы, попытался подбодрить Бориса Викторовича, пояснив, что после вступления в силу приговора ещё сохраняется возможность помилования.

Он, кстати, вышел в Политбюро с вопросом о Савинкове и ещё раз – дать директиву Отделу печати, чтобы газеты в своих выступлениях соблюдали следующее: «а) Савинкова лично не унижать, не отнимать у него надежды, что он может еще выйти в люди; б) влиять в сторону побуждения его к разоблачениям путем того, что мы не возбуждаем сомнений в его искренности». А то некоторые борзые авторы стали уже откровенно плясать на этой теме, как тот же вечно суетящийся, как комар, Карл Радек: «Суд Верховного Трибунала имел перед собою смердящий труп русской контрреволюции». Не надо бы загадывать, кто станет трупом…

Дзержинский всё же надеялся на освобождение Савинкова. Особенно когда 10 сентября переслал уже готовую статью и письмо, где сам Борис Викторович предлагал напечатать этот текст в газетах «Дело», «Правда», «Известия», английской, французской, немецкой, чешской и польской прессе, а также издать за границей отдельными листами по-русски. Феликс вполне оценил и решительность, и публицистический дар автора. Статья была написана сильно, ярко и убедительно. Она, несомненно, должна была произвести воздействие на русскую эмиграцию.

Всем, кому была послана на согласование, – Каменеву, Молотову, Куйбышеву, Калинину, Ярославскому – она понравилась. А как иначе? В ней было много искренних и нужных слов: «Прав или не прав мой народ, я – только покорный его слуга. Ему служу и ему подчиняюсь. И каждый, кто любит Россию, не может иначе рассуждать».

Но вопрос о возможности помилования так и не решался. Савинкову позволили всевозможную переписку, прогулки по городу, даже посещение ресторанов в компании чекистов, совместное проживание с гражданской женой, свидание с приехавшим из Ленинграда сыном, устлали ковром пол…

Всё! Но только не свободу и нормальную работу. Он обсуждал с чекистами вопросы литературы, читал им только что написанные рассказы. Даже публиковал их. И ждал.

Выписка из протокола заседания Президиума ЦИК СССР о смягчении приговоров Верховного трибунала в отношении членов ЦК эсеров. 11 января 1924 г. [РГАСПИ]

Дзержинский тем временем занимался убийствами селькоров, положением в Польше, её милитаристскими устремлениями, английскими шпионами, контрабандой на границе с Латвией. Он был абсолютно уверен, что Англия бросит большие миллионы, чтобы оторвать Закавказье, подняв хотя бы бутафорские восстания для вмешательства, и чтобы натравить Турцию. По этому поводу он встречался с Серго Орджоникидзе, уверяя его, что кроме мер в военной и чекистской бдительности необходимы меры экономические. Предлагал создать совещание для выработки и проведения мер, которые бы теснее связали кавказские народы с Россией, чтобы для них стала очевидной польза принадлежности к СССР. Англичане и Польшу натравливают, устраивают провокации на границе. Придется сделать отдельное сообщение на пленуме о военной опасности со стороны Пилсудского и об английском окружении нас со всех сторон.

В последние дни он вплотную занялся Авиатрестом и одновременно стал уточнять вопрос, как сам его назвал, «антиавиации» – разработки техники по уничтожения вражеских аэропланов и дирижаблей с земли.

Его волновала после тяжелой промышленности уже и текстильная, льноводы, борьба за режим экономии, против расточительства средств и рабочего времени во всех отраслях хозяйства и в государственном аппарате, организация научной и технической деятельности: «Если бы вы ознакомились с положением нашей русской науки в области техники, то вы поразились бы ее успехам в этой области. Но, к сожалению, работы наших ученых кто читает? Не мы. Кто их издает? Не мы. А ими пользуются и их читают англичане, немцы, французы, которые поддерживают и используют ту науку, которую мы не умеем использовать».

Внутренние ресурсы страны огромны, но быстро ввести их в действие пока не удаётся. Феликс понимал сторонников активного использования внешних займов, но был противником упования на них в качестве основной базы развития. Так можно ведь, ещё не получив и шиллинга, попасть в плен английской короне, в унизительную кабалу, которая может привести к обратному – снижению темпов индустриализации и модернизации собственного народного хозяйства. На самом деле чем больше расчёт на себя, тем больше гарантии тех же займов, лучше условия их предоставления.

Много самой разнообразной информации приходилось держать в голове.

И при этом откровенно бесил Феликса «отчетный, справочный, бухгалтерский, статистический, контрольный потоп. Доклады, доклады. Отчеты, отчеты. Цифры, таблицы, бесконечный ряд цифр. А людей, знающих дело, нет. Нет при этой системе времени изучить вопрос. Знают дело не люди, а справки, доклады. Пишутся горы бумаг, читать их некому и нет физической возможности».

Он призывал всех лично, как и он, погружаться в детали, а не выяснять что-то через пуды отчетов и справок. Хотя ему и самому приходится писать множество записок по самым разным вопросам. Но деловых, кратких и четких. При этом для скорости нередко пользуясь теми бланками, которые просто под рукой. И ни в ОГПУ, ни в ВСНХ, ни в ЦК, ни на предприятиях уже не удивляются, что под шапкой политуправления идет текст о народном хозяйстве, а над директивой органам правопорядка стоят буквы «ВСНХ». Главное – подпись «Дзержинский».

Сидевшие на заседаниях Совнаркома тоже нередко обменивались записками. А иногда и рисунками. Особым мастером шаржей слыл Бухарин. Он не раз изображал и Феликса. Но в один из дней Дзержинский получил своё изображение на фоне меча с надписью: «Ф. Дзержинский – меч пролетарской революции». Рисунок был не в обычной бухаринской манере. Дзержинский тут же рядом дорисовал трех человечков, держащих напильник, и подписал: «А это Бухарин, Калинин и Сокольников, подтачивающие».

Нарком финансов Сокольников был частым оппонентом Дзержинского, однако Феликс встал на его защиту, направив в ответ на грубый выпад «Экономической газеты» своё письмо, в котором призвал отличать резкость от грубости. Причем сослался на эпиграмму Пушкина:

Нельзя писать: такой-то де старик,

Козел в очках, плюгавый клеветник,

И зол, и подл: все это будет личность.

Но можете печатать, например,

Что господин парнасский старовер

(В своих статьях) бессмыслицы оратор,

Отменно вял, отменно скучноват,

Тяжеловат и даже глуповат;

Тут не лицо, а только литератор.

На второй день Всероссийского съезда Советов из ОГПУ переслали пакет с письмом Бориса Савинкова:

«Гражданин Дзержинский, я знаю, что Вы очень занятой человек. Но я всё-таки Вас прошу уделить мне несколько минут внимания.

«Меч разящий пролетарской диктатуры, или Дзержинчик на страже революции». Карикатура с пометой Ф. Э. Дзержинского.

30 июня 1925 г. [РГАСПИ]

Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода. Первый, почти несомненный, – меня поставят к стенке; второй – мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, т. е. тюремное заключение, казался мне исключением: преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмой, «исправлять» же меня не нужно, – меня исправила жизнь. Так и был поставлен вопрос в беседах с гр. Менжинским, Артузовым и Пилляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать. Я был против вас, теперь я с вами; быть серединка на половинку, ни за, ни против, т. е. сидеть в тюрьме или сделаться обывателем, я не могу.

Мне сказали, что мне верят, что я вскоре буду помилован, что мне дадут возможность работать. Я ждал помилования в ноябре, потом в январе, потом в феврале, потом в апреле. Теперь я узнал, что надо ждать до партийного съезда: т. е. до декабря – января… Позвольте быть совершенно откровенным. Я мало верю в эти слова. Разве, например, съезд Советов недостаточно авторитетен, чтобы решить мою участь? Зачем же отсрочка до партийного съезда? Вероятно, отсрочка эта только предлог…

Итак, вопреки всем беседам и всякому вероятию третий исход оказался возможным. Я сижу и буду сидеть в тюрьме, – сидеть, когда в искренности моей вряд ли остаётся сомнение и когда я хочу одного: эту искренность доказать на деле. Я не знаю, какой в этом смысл. Я не знаю, кому от этого может быть польза. Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зелёных, надо ещё понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое передумал в тюрьме и – мне не стыдно сказать – многому научился.

Я обращаюсь к Вам, гражданин Дзержинский. Если Вы верите мне, освободите меня и дайте работу, всё равно какую, пусть самую подчинённую. Может быть, и я пригожусь: ведь когда-то и я был подпольщиком и боролся за революцию… Если же Вы мне не верите, то скажите мне это, прошу Вас, ясно и прямо, чтобы я в точности знал своё положение».

Феликс только вздохнул. Он уже не раз поднимал эту тему. Буквально позавчера правление Пролеткино просило разрешения на обращение к Борису Савинкову с заказом на сценарий «Конь вороной» по его книге. Кинодеятели писали, что такого рода фильма имела бы огромное международное агитационное значение. У него тоже не было в этом сомнений. Против просьбы Пролеткино ЦК не возражало, а вот с просьбой самого автора дело никак не двигалось.

Киношники не успели. Вечером 7 мая гражданин Савинков, как доложили Дзержинскому, попросил устроить ему выезд в Царицынский парк. Его сопровождали три опытных сотрудника – Пузицкий, Сыроежкин и Сперанский. В 22.30 они вернулись, вместе поднялись на четвертый этаж в кабинет одного из них. Вызвали конвой, который обычно отводил Савинкова в его камеру. Вечер был теплый и душный, назревала гроза. Решили открыть окно. А оно там было не совсем обычное. Раньше был балкон, убрав который просто заложили низ тремя рядами кирпича. Высота от пола до рамы – не выше колена. Конвой задерживался. Сперанский прилег на диванчик. Пузицкий пошел набрать воды в графин. Сыроежкин сел в кресло. Савинков спокойно ходил по комнате и вдруг метнулся к окну и бросился вниз.

Дзержинскому сразу пришёл на память фрагмент из савинковской статьи: «С русскими европейцу трудно. Но русский отдаст последний грош, а европеец не отдаст ничего. Но русский спрыгнет с Ивана Великого, а европеец, когда идёт дождь, наденет кашне, чтобы не простудиться, и раз в неделю будет принимать касторку на всякий случай. Но русский пожалеет так, как не пожалеет европейская мать… Но русский размахнется так, что небу станет жарко, а европеец если и размахнется, то высчитав заранее шансы за и против…»

Вот и маханул Борис Викторович не с Ивана Великого, так с четвертого этажа, не высчитывая и не прикидывая шансы. Разуверился. Устал.

Сотрудники, конечно, получили взыскания, но ведь заключенный давно вел себя достаточно свободно, не вызывая ни малейших подозрений. Такого исхода никто не ожидал. Впрочем, было же известно, что отец Савинкова когда-то умер в психиатрической больнице, а старший брат до революции покончил с собой в якутской ссылке. Хотя уже не раз обследовавшие арестанта врачи не находили никаких таких патологий.

Но при чем здесь врачи? Дзержинскому, отсидевшему столько лет в тюрьмах, было, как никому, понятно это состояние. Вот на днях получил он очередные предписания: «Согласно постановления тройки по охране здоровья партгвардии предлагаю Вам впредь до отпуска освободиться от всех занятий по субботам и воскресениям и эти 2 дня недели никакой работой не заниматься… Работа после 6-ти часов вечера может быть разрешена только для исключительно важных дел, что выступления в собраниях должны быть совсем запрещены, что два дня в неделю (суббота и воскресенье) должны быть посвящены полностью отдыху по возможности вне Москвы».

Даже эти два дня практически невозможно выдержать в этом круговороте. А Савинкову по приговору оставалось ещё девять лет. Как может это вынести энергичная натура, ощутившая прилив творческих сил и наткнувшаяся на глухую обреченность, к тому же помноженную на неверие?

Ф. Э. Дзержинский.

Фото Г. Петрова. 1925 г

[РГАСПИ]

Сегодня – 8 мая, пятница… Завтра как раз эти два предписанных Феликсу свободных дня… Но ведь идет один съезд, а сразу за ним второй – уже всесоюзный. Менжинский болеет…

Придя в кремлевскую квартиру, Дзержинский устало сел в кресло. Снова начали донимать кашель и густая мокрота. Особенно вечером и ночью.

Политбюро в этом году не раз ставило вопрос о его здоровье. Лекарства не очень помогают, отдыхать некогда, а врачи надоели. Через пять дней у него на съезде большой доклад «Положение промышленности в СССР» и длительная командировка по южному региону, а оттуда в Ленинград. Взгляд невольно упал на большое окно: «Когда же наконец сменят эти грязные и рваные занавески? И форточки давно надо подправить… Двери обить, чтоб не дуло… Печь вот только сделали, а она уже треснула…»

Глава 32

«Я не щажу себя никогда…»

Дзержинский и так уже задыхался от постоянных споров с Рыковым, Бухариным, Каменевым, пустых совещаний и согласований, медлительности принятия решений, набившей оскомину лозунговости мышления, а тут ещё снятого с поста руководителя Реввоенсовета Троцкого определили в ВСНХ – членом Президиума, начальником Электротехнического управления, председателем Научно-технического отдела и председателем Главного концессионного комитета. Свою работу Лев Давидович начал с докладной записки на имя Дзержинского, предостерегая против взятых им темпов развития промышленности и предсказывая неизбежный экономический кризис. Троцкого поддерживал Каменев, гордо облекая свою точку зрения в очередной лозунг: «Реже шаг!»

Мало было Феликсу одного «оракула» – зама Пятакова! И Дзержинский в ответ добивается решения о строительстве тракторного завода в Сталинграде и завода сельхозмашин в Ростове-на-Дону.

Записка Ф. Э. Дзержинского Г. Г. Ягоде о методах вербовки секретных сотрудников в Экономическое управление ОГПУ. 16 марта 1926 г. [РГАСПИ]

Письмо Ф. Э. Дзержинского из Мухалатки Г. Г. Ягоде о необходимости выяснить планы Гучкова и борьбе со спекуляцией. 4 мая 1926 г. [РГАСПИ]

Феликс попытался было перенаправить критический запал «льва революции» в мирное русло, назначив председателем Особого совещания по качеству. Но вскоре убедился, что из оратора и политика сделать практика и ежедневного труженика он не сможет. Индустриализация Троцкого интересовала исключительно как инструмент идеологической борьбы, как повод для ещё одной партийной дискуссии. Дзержинскому пришлось столкнуться и с Зиновьевым, предпочитающим править в Ленинграде по своему разумению и хотению.

Когда речь идёт о судьбе Советского государства, председатель ВСНХ не стесняется в выражениях: «Мне кажется, что у Троцкого и Каменева идет вопрос не об индустриализации страны, не о том, откуда найти средства для усиления основного капитала нашей промышленности, а о том, каким образом сколотить кой-какой основной каптал для их политических целей, для политических комбинаций». Себя он никогда политиком не считал, он был работником, конструктором той модели будущего, которую считал верной и справедливой. А «политики», исходя из личных или коллективных амбиций, постоянно строили препоны на его пути.

В. В. Куйбышев. 1920-е гг.

[РГАСПИ]

Письмо Ф. Э. Дзержинского В. В. Куйбышеву с просьбой освободить его от должности председателя ВСНХ. 3 июля – 20 июля 1926 г.

[РГАСПИ]

Своему другу Валериану Куйбышеву он откровенно пишет: «Я так ей-ей не могу быть в ВСНХ. Я умоляю Вас всех снять меня и поставить своего человека, т. е. такого, которому не пришлось бы испытывать столько сопротивления по каждому вопросу… Мне уже стало так тяжело постоянно быть жестким хозяином».

Изнурительная работа, поездки, неудовлетворенность результатами, постоянное противостояние и дискуссии об очевидном, упреки в преждевременности его предложений, причем иногда не только в ЦК, Совнаркоме, но даже внутри своего же ведомства, приводят к все более частым приступам стенокардии.

А тут ещё Молотов показывает ему письмо Сталина из Сочи: «Я думаю, что кроме всякого рода опасностей у нас есть еще одна серьезная опасность, – это опасность растранжирить кое-какие накапливающиеся копейки, растратить их впустую, необдуманно, и тем самым затруднить нашу строительную работу. Месяц назад все это понимал тов. Дзержинский. А теперь он, видимо, увлекся… Очень тебя прошу, т. Молотов, прочти это письмо т-щу Дзержинскому. Ввиду важности вопроса прочтите также в семерке и сообщите в двух словах ее мнение».

Дзержинский, придя домой, в сердцах бросает жене: «Ни черта Сталин не понимает в экономике!» – и пишет уже не первое заявление об отставке с поста председателя ВСНХ. Через несколько дней получает письмо из Сочи уже на своё имя:

«Дорогой Феликс! Узнал я от Молотова о Вашем заявлении об отставке. Очень прошу Вас не делать этого. Нет оснований к этому: 1) Дела идут у Вас хорошо; 2) поддержка ЦК имеется; 3) СТО перестроим так, чтобы отдельные наркоматы не могли блокироваться в ущерб государственным интересам; 4) Госплан и его секции поставим на место. Потерпите еще месяца два, – улучшим дело, ей-ей. Крепко жму руку. Ваш Сталин. P. S. Как здоровье?».

И тут же Молотов спешит показать ему новое сталинское письмо:

«Дело с СТО обстоит, конечно, неладно! Дзержинский нервничает, он переутомился, но дыма без огня все же нет, конечно. Да и само политбюро в неловком положении, ибо оно оторвано от хозяйственных дел. Посмотри «Экономич. жизнь» и поймешь, что наши фонды распределяются Смилгой и Струмилиным плюс Громан, а Политбюро… Политбюро превращается из руководящего органа в апелляционный, в нечто вроде «совета старейшин». Бывает даже хуже – руководит не госплан, а «спецовские» секции госплана. Ясно, что Дзержинский должен быть недоволен. А дела от этого, конечно, не могут не страдать. Кроме перестройки СТО на началах персональности, со вхождением туда членов Пол. Бюро, – я не вижу выхода».

Это была прямая поддержка предложений Дзержинского. И он с прежним энтузиазмом бросается в бучу работы, стремясь настроить на нужный лад этот огромный аппарат управления промышленностью, этот гигантский улей, располагавшийся в сером здании Делового двора на Варварской площади. До революции в нем размещались торговые склады богатых мануфактурных фирм. Каждый склад сам по себе. И сейчас каждый трест и синдикат – будто сам по себе. Во всех почти вопросах: по зарплате, по восстановительным работам, по концентрации, по овладению рынком. И каждый норовит все свое «счастье» использовать для себя, а «несчастье» переложить на государство, требуя дотаций, субсидий, кредитов, высоких цен…

Неотправленное письмо Ф. Э. Дзержинского И. В. Сталину с просьбой освободить его от должности председателя ВСНХ.

3 декабря 1925 г. [РГАСПИ]

Приезжая порой раньше всех, Феликс наблюдал, как густой лавиной, будто к заводской проходной, обгоняя друг друга, стекался сюда огромный поток служащих. Но что производится на заводе, понять в общем-то нетрудно, а здесь?

Председателя ВСНХ давно занимает идея подобрать для работы сотню-полторы из здоровой, отборной молодежи, экономистов и инженеров-техников, чтобы распределить по всем этим ячейкам, по московским трестам и некоторым заводам для поднятия производительности и чтобы через них связаться со всей учащейся молодежью. «Они могут быть еще студентами – пусть отдадут в неделю десять часов каждый, пусть учатся жизни». Феликс убежден, что жизнь, конкретная практика, повседневно открывает новые возможности, поэтому надо больше отталкиваться не от бумаги, а от жизни.

Ф. Э. Дзержинский (сидит 3-й слева в 1-м ряду) среди отдыхающих в доме отдыха, названного в его честь. 1 мая 1926 г. [РГАСПИ]

Он работает в полную силу. Но ослабленный организм все время даёт о себе знать. Теперь уже острая ангина, отозвавшаяся осложнениями на ноги и руку, на две недели выбивает его из строя. Снова заходит речь об отдыхе. Сам Дзержинский до последнего не соглашался, но в конечном счете смирился и сообщил Сталину: «Хочу лечиться, вылечиться и вести борьбу за наш СССР».

Ему действительно душно в московских кабинетах, он слепнет от обилия бумаг, глохнет от пустопорожних дискуссий, с отчаянным надрывом восклицает с трибуны: «Если я подписываю всё и вся, то ясно совершенно, я отвечаю, как Председатель ВСНХ, как известное лицо. И безусловно отвечаю, когда трест летит вверх тормашками и банкротирует, и когда такой вопрос разбирается в СТО, я сижу и готов сквозь землю провалиться. Но почему Дзержинский должен отвечать, а не коренной работник, который фактически является ответственным?»

И ещё одно обстоятельное письмо написал он Сталину после столкновения на заседании Совета труда и обороны с Рыковым: «В обстановке борьбы, полного игнорирования и недоверия ко мне со стороны председателя и членов СТО я работать не в состоянии по физическим своим свойствам – эти свойства Вам известны. Я не гожусь в государственные люди, а потому моя просьба – снять меня с наркомпутевства, со СТО и СНК, или оставить в НКПС в должности члена коллегии, или, если это невозможно, совершенно меня убрать оттуда, поручив заняться целиком ГПУ». Потом отложил на несколько дней, перечитал и не отправил, поставил дату и оставил у себя.

С А. И. Рыковым. 1923 г.

[РГАСПИ]

Феликс по-прежнему не сидит в кабинете, постоянно ездит на стройки, на крупные предприятия, неделями не бывает в Москве. И пишет жене откуда-нибудь из Харькова, что вот здесь-то чувствует себя хорошо: «Выеду отсюда в Екатеринослав и Донбасс, по-видимому, через какую-нибудь недельку-полторы. Я вижу здесь новых людей, проблемы здесь ближе к земле и приобретают больше черт конкретности, к моим мыслям больше прислушиваются и откликаются на них… Я охотно переехал бы в провинцию на постоянную работу…» Но кто ж ему даст?

Мало того, Феликс узнаёт, что «попал в председатели Правления «Общ. Друзей Совет. Кино». И относясь к любому делу сознательно, пишет записку в Экономическое управление: «Цель общества – содействие кинематографии. Я думаю, что на ближайшее время самым лучшим содействием будет выявление всяких безобразий и излишеств в этой области, а также принятия мер по снижению себестоимости и пр. Прошу Вас поэтому помочь мне и собрать необходимые материалы… Мне передавали также, что в кино господствуют прямо неслыханные нравы режиссеров по отношению к артисткам. Так ли это?»

Новые заботы появляются и по линии разведки. Непомерно активизировались Англия и Польша. По данным источников, идет явная подготовка к войне, к попытке отторгнуть от Советского Союза часть Белоруссии и Украины, устроить диверсии на важных народнохозяйственных объектах. Органами ОГПУ уже задержано несколько групп, направлявшихся с диверсионными заданиями в районы «Грознефти», Донбасса, Тулы. Участились пожары и взрывы на предприятиях, факты шпионажа. Поэтому сейчас московский рабочий день Дзержинского, как правило, снова начинался с Лубянки. И лишь затем он переезжал к мирным делам в кабинет председателя ВСНХ.

Так было и 20 июля. Только всё осложнялось тем, что накануне он вернулся с работы глубокой ночью, а после обеда надо прибыть в Кремль, где уже несколько дней шёл объединенный пленум Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии. Сегодня ему предстояло выступить уже с третьим по счёту докладом.

Предыдущий был принят восторженно, особенно делегатами с мест. Феликс говорил о самом наболевшем – о системе управления народным хозяйством, о том, какая она неповоротливая, как она мешает производству, как тормозит темпы возможного развития. Говорил уверенно и хлёстко, вызывая аплодисменты и одобрительные выкрики зала:

– Мы страдаем организационным фетишизмом. Нам кажется, для того чтобы организовать какое-нибудь дело, построить что-нибудь, достаточно взять бумагу, сесть в свой кабинет и написать «принять энергичные меры», «изыскать средства» и прочее. При этом организационном фетишизме стираются живые люди, между тем как работу руководства и управления нельзя механизировать. Это работа мозговая, индивидуальная и вместе с тем глубоко коллективная. Не учреждения работают, а люди работают в учреждениях.

Одновременно Дзержинский подчеркивал, что нужно ввести личную ответственность, чтобы было известно, кто чем занимается, что изучает, за что отвечает и в какой мере. А то сами «мы не знаем, что делаем, а знают это бумаги в наших портфелях». Его острые словечки и афоризмы вызывали смех, запоминались, пересказывались. «Согласования вопросов превращаются у нас часто в карикатуру: открываются прения, преют в то время, как наперед можно сказать, какое будет решение… Надо отходить от системы больших докладов. Таких ваших томов те, кто руководит делом, не могут читать».

Подготовленный Ф. Э. Дзержинским проект постановления Комиссии В. Куйбышева по активной разведке. 18 февраля 1925 г.

[РГАСПИ]

Подготовленный Ф. Э. Дзержинским проект постановления Комиссии В. Куйбышева по активной разведке. 18 февраля 1925 г.

[РГАСПИ]

Письмо Ф. Э. Дзержинского из Мухалатки А. Я. Беленькому с просьбой подготовить материал для его доклада о международном положении. 24 апреля 1926 г. [РГАСПИ]

Но вот сегодня Феликс явно не в форме, чувствует себя крайне усталым и не очень здоровым, что откровенно помечает даже в своём карманном дневничке. Тянет плечи, тупо давит за грудиной, вялая, будто ватная голова… Вспомнились даже строки последнего врачебного заключения: «Если пациент сам себя не будет беречь и его не будут беречь, то припадки вновь возобновятся». А бережность у нас, как правило, специфическая, проявляется регулярными сочувственными вопросами о здоровье и несбыточными пожеланиями поменьше нервничать и побольше отдыхать.

Здоров не здоров, а деваться некуда. Слишком тема важная – хлебозаготовки. Первым на вечернем заседании с докладом выступал нарком внутренней и внешней торговли Каменев. Затем должен Феликс. Текст он тщательно подготовил.

Письмо Ф. Э. Дзержинского И. В. Сталину о подготовке Польши к нападению на СССР. 11 июля 1926 г. Автограф. [РГАСПИ]

Письмо Ф. Э. Дзержинского И. В. Сталину о подготовке Польши к нападению на СССР. 11 июля 1926 г. Машинописная копия.

[РГАСПИ]

Записка Ф. Э. Дзержинского в ЦК РКП(б) с возражениями против смягчения ответственности за уголовные преступления на основании пролетарского происхождения. 17 февраля 1924 г.

[РГАСПИ]

И уже первые слова Каменева сразу сняли всю вялость и спокойствие. Дзержинский тут же стал карандашом лихорадочно перекраивать своё выступление, добавлять в него исправления и ответные реплики. Их разногласия по поводу экономики носили давний и принципиальный характер. Каменев всегда упрекал Дзержинского за чрезмерную заботу о частнике, за уклон в сторону стихии рынка, что было явным лукавством. Просто Дзержинский, в отличие от Каменева, собирался регулировать рынок не командами и окриками, а изобилием товаров и уже на этой основе возможностью диктовать цены.

Чем дальше, тем больше речь Феликсу активно не нравилась. Да и не могла понравиться ни содержанием, ни духом. Даже на первый взгляд она была странной – нарком подвергал сомнениям деятельность правительства, к которой как-никак имел прямую причастность. Но как раз самокритики там не было ни на грош. Этакая милая поза прохожего, этакие «заметки постороннего».

Записка Ф. Э. Дзержинского Я. Х. Петерсу о влиянии на работу трибуналов и судов. 21 сентября 1924 г. [РГАСПИ]

Зато была откровенно явлена точка зрения оппозиции, каковую к пленуму как раз они и формировали вместе с Троцким, Крупской, Мураловым, Лашевичем и Зиновьевым.

То, что к ним примкнул и Пятаков, Дзержинский, конечно, знал. Однако вот то, что ему почему-то вне регламента предоставили слово перед Дзержинским, оказалось сюрпризом. Феликс даже опешил, недоуменно обвел взглядом президиум. Пятаков был его заместителем в ВСНХ. Но почему-то с самим председателем это выступление никак не согласовали. Ни текст, ни тезисы, ни сам факт. А в результате по времени Пятаков говорил почти столько же, сколько Каменев, будто подменяя содоклад давно уже ёрзавшего на своём стуле Дзержинского.

Ф. Э. Дзержинский и С. М. Киров на заседании 23-й чрезвычайной Ленинградской губернской конференции ВКП(б).

10—11 февраля 1926 г. [РГАСПИ]

Поэтому получив наконец слово, Феликс решил не деликатничать, а сразу поставить своих оппонентов на место:

– Товарищи, я должен сказать, что в докладе Каменева и в дополнении к этому докладу Пятакова я поражён в величайшей степени тем обстоятельством, что один из них, будучи наркомторгом…

Но Каменев с места перебил:

– Я выступал докладчиком Политбюро…

– …а другой, – бросив презрительный взгляд на Каменева и повысив голос, продолжил Дзержинский, – заместителем председателя Высшего совета народного хозяйства, проявили полное незнание и незнакомство с теми вопросами, о которых они здесь трактовали.

Дальше он спокойно и размеренно разложил по порядку подтасовку выводов и данных, допущенных обоими, негодность методики их подсчетов. Показывал нарочитую неверность исчисления некоей общей прибыли частных предпринимателей без учета их количества и их затрат, включая на обеспечение собственных семей:

– Мы частника зажали в бараний рог, когда он должен был переплачивать, когда он должен был нанимать безработных, ставить их в хвосты, оплачивать их, когда он должен был окупать всю бесхозяйственность в наших торговых организациях.

Теперь с места закричал Пятаков:

– Я говорю в среднем…

– Пятаков своё невежество уже обнаружил, и поэтому ему позволительно кричать, – отреагировал Феликс.

– А вы всегда пользовались молчанием, товарищ Дзержинский? – с места вставил Троцкий в попытке своей иронией сорвать назревающее разоблачение единомышленников. Но добился обратного эффекта. Феликс жестко посмотрел на него и обратился к залу:

– Я думаю следующее. Вы – свидетели уже не один день, как меньшинство желает вывести из равновесия большинство, и я не буду на такие реплики обращать внимания, ибо чем мы больше обращаем внимание на эти выходки, тем больше мы даём возможность оппозиции нашу деловую работу дезорганизовать.

Запись Ф. Э. Дзержинского в блокноте о своем распорядке дня и о состоянии здоровья. 16–18 июня 1926 г. [РГАСПИ]

И перешел к цифрам и фактам, сопровождая анализ следующими комментариями: «Область, в которой народным комиссаром состоит Каменев, является больше всего неупорядоченной, больше всего поглощающей наш национальный доход»; «Метод, который предлагает Пятаков, – представлять дело так, что у промышленности все благополучно, а только давайте побольше деньжат».

– А где частник силён? В хлебозаготовках, в заготовках кожи, то есть в той области, которая находится в ведении Каменева. А он приходит сюда и плачет, что всё у нас скверно: мужик богатеет, благосостояние у него увеличивается. А Пятаков говорит, что деревня богатеет. Вот несчастье! Наши государственные деятели проливают слёзы о благосостоянии мужика. А какое благосостояние: 400 миллионов мужики накопили по 4 рубля на брата.

Все рассмеялись. Кто-то из представителей провинции крикнул: «И того меньше!»

Дзержинский, несмотря на постоянные реплики противников, продолжал и продолжал вскрывать недостатки в их работе, говорил о том ужасе, который вызывает у людей труда неслыханный бюрократизм аппарата. Рассказал, что не раз приходил к председателю СТО и Совнаркома и говорил: дайте отставку или передайте мне Наркомкомторг и кое-что из Госбанка, чтобы не было столько согласований.

Тут председательствующий Рыков понял, что Феликс, кажется, доходит и до него, объявил, что время истекло. Но с мест закричали: «Без ограничения!»

А Каменев, опасаясь продолжения, предпочел свести дело к миру. С дружелюбной улыбкой вставил:

– Вы четыре года нарком, а я только несколько месяцев…

Но получил мгновенный ответ, снова вызвавший общий смех:

– А вы будете сорок четыре года и никуда не годны, потому что вы занимаетесь политиканством, а не работой. А вы знаете отлично, моя сила заключается в чём? Я не щажу себя, Каменев, никогда.

– Правильно! – раздалось с мест.

Дзержинский отвернулся от Каменева к залу и чуть дрогнувшим тихим голосом добавил:

– И поэтому вы здесь все меня любите, потому что вы мне верите. Я никогда не кривлю своей душой; если я вижу, что у нас непорядки, я со всей силой обрушиваюсь на них. Мне одному справиться трудно, поэтому я прошу у вас помощи…

Он ещё минут десять говорил о производительности труда, заработной плате, о рынке, бюджете, товарообороте города с деревней, необходимости паритета цен, не обращая внимания на продолжающиеся реплики. Лишь на очередное ехидное замечание Троцкого не сдержался, ответил:

– Конечно, всё хорошее исходит только от последователей Троцкого, а всё дурное исходит от того, кто с ним не соглашается.

Он договорил. Тяжело опустился на своё место рядом с Микояном. Тот, почувствовав неладное, налил ему стакан воды из графина. Спустя несколько минут Дзержинский вышел в соседнюю комнату и потерял сознание. Его положили на диван, вызвали врача. Он дал Феликсу что-то понюхать, послушал сердце, сделал укол и посоветовал немного полежать.

– Скоро будет перерыв, – с явным трудом произнес Дзержинский, едва очнувшись. – Все выйдут, а я тут… Нехорошо это…

И попросил проводить его домой. Благо квартира здесь же, недалеко. Жизненных сил хватило ровно настолько, чтобы достигнуть этой последней цели.

Феликс Эдмундович Дзержинский умер 20 июля 1926 года.

К. Е. Ворошилов, В. В. Куйбышев, И. В. Сталин, М. Ф. Шкирятов несут гроб с телом Дзержинского на Красную площадь.

22 июля 1926 г.

[РГАСПИ]

Обращение секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина ко всем ЦК нацкомпартий, крайкомам и окружкомам ВКП(б) о кончине Ф. Э. Дзержинского, о всемерном содействии ЦК ВКП(б) органам ОПТУ, об укреплении их рядов и авторитета. Печатный текст, подпись – факсимиле.

5 августа 1926 г.

[РГАСПИ]

Вместо эпилога

Письмо Ф. Э. Дзержинского сестре, 1901 год:

«Думаете, я снова стал католиком? Нет! Я не католик! Я только христианин, я верю только в учение Христа, в Его Евангелие, в любовь Его неизмеримую к несчастным людям. Я верю, что для нашего избавления Он оставил нам свое учение, в завершение скрепленное печатью такой позорной смерти, верю, что Он живет только в наших сердцах, в сердцах тех, кто исполняет Его заветы, но не в зданиях, картинах, в железе, в дереве, верю, что Он живой для добрых и мертвый для злых, что хвалить Его можно только в делах, в правде и в духе, что сегодня исповедующим Его может быть только преследуемый за любовь к ближнему и готовый отдать за них и за себя свою душу и тело; я верю, что Бог Иисус Христос – это любовь. Иного Бога, кроме Него, у меня нет.

Не тот христианин, кто имеет имя Учителя своего на устах, но тот, кто исполняет волю и заветы Его! А поэтому, каким я раньше был, таким остаюсь и теперь, что раньше меня мучило, то и теперь мучает, что я раньше любил, то и теперь люблю, что раньше меня радовало, то и теперь радует, что я раньше делал, то и теперь делаю, о чем раньше думал, о том и теперь думаю, как раньше не миновала меня милость, что страдаю, так и теперь и никогда не минует; какими раньше были мои пути, такими и теперь будут, как раньше жил во мне Христос, хоть я и не знал этого, так и теперь живет, и я знаю об этом; как раньше я ненавидел зло, так и теперь его ненавижу, как сатану; как раньше я стремился к тому, чтобы не было несправедливости, преступлений, пьянства, распутства, излишеств, роскоши, утех дьявольских, публичных домов, где люди продают либо свое тело, либо свою душу, либо то и другое вместе, угнетения, борьбы, братоубийственных войн, племенной ненависти, так и теперь стремлюсь к этому всей силой своей души, и сейчас ношу то же имя, что и раньше, только добавив к нему имя христианина, и понял я и помню слова «Отче наш» – той единственной молитвы, которую Христос наказал произносить устам нашим в одиночестве, закрывшись от людей: «Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя как в небе [так] и на земле».

Теперь я понял и слова Его: «И будет одно стадо и один Пастырь – Иисус, Любовь» (от Иоанна, гл. 10). Да! Я – христианин, я страшно хочу им быть и лишь немного смог им быть! Я хотел бы все человечество объять своей любовью, обогреть его и отмыть от грязи; я хотел бы так любить его, как Христос возлюбил, и нести этот тяжкий крест, который Он нес, и пить из кубка, из которого Он пил, и чувствовать в сердце своем, что нет в нем ничего, кроме Любви, той божественной, и ненависти к царству дьявольскому».

Список литературы

Архив ВЧК: сборник документов / Сост. В. Виноградов, Н. Перемышленникова. М.: Кучково поле, 2007.

Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. М., 1969.

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам! М.,1957.

Вайтукас П. С. Феликс Эдмундович Дзержинский. М.: Мысль,1977.

В. И. Ленин и ВЧК. Сборник документов. М., 1975.

Воспоминания о Дзержинском (К 85-летию со дня рождения). М.: Знание, 1962.

ВЧК уполномочена сообщить… М.: Кучково поле, 2004.

Голиков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1980.

Дзержинская С. В. Героическая молодость. М.: Советская Россия, 1977.

Дзержинский Ф. Э. Избранные произведения в двух томах. М.: Госполитиздат, 1957.

Дзержинский Ф. Дневник. Письма к родным. М., 1958.

Дзержинский Ф. Дневник заключенного. Письма. М., 1967.

Дзержинский Ф. Э. Три последние речи. М.—Л., 1926.

Дзержинский Ф. Э. Государственная безопасность. М.: Алгоритм; Эксмо, 2008.

Зархий С. Н. Наркомпуть Ф. Дзержинский. М.: Транспорт, 1979.

Зубов Н.И. Ф. Э. Дзержинский. Биография. М.: Политиздат, 1971.

Кон Ф. Я. Феликс Эдмундович Дзержинский. Биографический очерк. М.: Молодая гвардия, 1939.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1970.

Кредов С. Дзержинский. М.: Молодая гвардия, 2013.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений: В 55 т. / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. 5-е изд. М.: Гос. изд-во полит. лит., 1969.

Лубянка. Органы: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. Справочник (документы). М., 2003.

О Феликсе Эдмундовиче Дзержинском. Воспоминания, статьи. Очерки современников. М.: Политиздат, 1977.

Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов: Стеногр. отчет. М.—Л., 1930.

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. М., 1966–1967.

Плеханов А. М. Дзержинский. Первый чекист России. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2007.

Плеханов А. А., Плеханов А. М. Железный Феликс. Белые пятна в биографии чекиста. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2010.

Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ, 1921–1928 гг. М., 2003.

Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август 1917 – февраль 1918. М., 1958.

Ратьковский И. С. Дзержинский. От «Астронома» до «Железного Феликса». М.: Алгоритм, 2017.

Ратьковский И. С. Гражданская война в России. Охота на большевистских вождей (1917–1920). Наше Завтра, 2021.

Рыцарь революции. Воспоминания современников о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском. М., 1967.

Семенов Ю. С. Горение. М.: Советский писатель, 1988.

Тишков А. В. Дзержинский. М.: Молодая гвардия, 1977.

Трушин Н. Восстание в Александровском централе // Енисей. 1972. № 2.

Ф. Э. Дзержинский в ВЧК: воспоминания. М.: Библиотечка журнала «Пограничник», 1967.

Феликс Эдмундович Дзержинский. Жизнь и деятельность в фотографиях и документах. Сборник. М.: Плакат, 1977.

Фролов Сильвия. Дзержинский. Любовь и революция. М.: АСТ, 2017.

Хромов С. С. Дзержинский на хозяйственном фронте, 1921–1926. М.: Мысль, 1977.

[Шеридан, Клэр] Sheridan, Clare. [Русские портреты] Russian portraits. London: Jonathan Cape, 1921.

А также материалы из фондов: ЦА ФСБ, РГАСПИ, РГАНИ, РГВА, Фонда А. Н. Яковлева и интернет-ресурсов.

Примечания

1

Свобода, Равенство… Независимость, Единство (польск.)

2

Фукье-Тенвиль – общественный обвинитель при Чрезвычайном уголовном трибунале, созданном в годы Великой французской революции.

Content

Алексей Бархатов
Феликс Дзержинский. Иеромонах революции

Вместо предисловия

Глава 1 Нескончаемый миг свободы

Глава 2 Из Бутырки в Моссовет

Глава 3 Знамена красные, а власти разные

Глава 4 Апрельские прения

Глава 5 «Степь да степь кругом…»

Глава 6 Горькое прощание со сказкой

Глава 7 Навстречу грядущему

Глава 8 «Промедлим – обойдутся без нас!»

Глава 9 Смольный берет власть

Глава 10 «Нужен наш, «красный» Фукье-Тенвиль!»

Глава 11 Всероссийская чрезвычайная

Глава 12 Особняк с историей

Глава 13 А где взять кадры и опыт?

Глава 14 Мандаты не индульгенция

Глава 15 Заминированный мир

Глава 16 Конец московской анархии

Глава 17 ВЧК вместо «Якоря»

Глава 18 Левоэсеровскиий мятеж

Глава 19 Лубянка с латышским акцентом

Глава 20 Странное покушение

Глава 21 Мировую революцию надо торопить

Глава 22 Победы и беды куются в тылу

Глава 23 «Зуд изобретения Америки»

Глава 24 «Кипящий котел Украины»

Глава 25 Уроки польского похода

Глава 26 ВЧК до всего есть дело

Глава 27 Теперь ещё и наркомпуть

Глава 28 «Союз Советских Республик Европы и Азии»

Глава 29 Без вождя

Глава 30 Курс на индустриализацию

Глава 31 Ловушка для Савинкова

Глава 32 «Я не щажу себя никогда…»

Вместо эпилога

Список литературы

Примечания