Наталья Владимировна Романова-Сегень

Повелитель камней

Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

© Романова-Сегень Н. В., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© Государственная Третьяковская галерея, иллюстрации, 2023

© Государственный научно-исследовательский музей архитектуры имени А. В. Щусева, иллюстрации, 2023

© Государственный архив Российской Федерации, иллюстрации, 2023

© Российский государственный архив кинофотодокументов, иллюстрации, 2023

© Российский государственный архив литературы и искусства, иллюстрации, 2023

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2023

© Политическая энциклопедия, 2023

Предисловие автора

Почему Щусев? Разве нет о нем книг? Разве мало других выдающихся людей в нашей великой истории, о которых еще толком ничего не написано?..

Да, монографии о Щусеве выходили в разные времена, как в эпоху СССР, так и после развала могучей державы. Однако книги о великом русском и советском архитекторе сплошь сугубо биографические, научные, а значит, в них о нем рассказано все с достоверностью, но нет живого портрета личности. Мы не слышим его голос, не видим его в движении, в общении с людьми, не слышим его мыслей. Все это может нам предоставить только художественная проза, роман, основанный на вежливом следовании жизнеописаниям главного героя.

Впервые я почувствовала родство душ с Алексеем Викторовичем, когда работала над книгами о великой княгине и благоверной мученице Елизавете Федоровне Романовой. Сначала – над романом «Гефсиманский сад», выдержавшим несколько переизданий, затем – над строго научной монографией «Крестовая дама», вышедшей в издательстве «Вече» в серии «Лучшие биографии» под названием «И земная, и небесная». И там, и там образ Щусева возникает в связи со строительством московской Марфо-Мариинской обители, главный храм которой стал очередным неповторимым шедевром архитектора. Во многом благодаря его появлению в Замоскворечье Алексей Викторович получил важнейший заказ на строительство знаменитого на весь мир Казанского вокзала столицы.

И вдруг стало обидно: почему я пишу только о Покровском соборе, если хочется распространить свое творчество на другие щусевские шедевры, мимо которых я хожу? А это ни много ни мало – храм Сергия Радонежского на Куликовом поле, храм Христа Спасителя в Сан-Ремо, церковь Святителя Николая в Бари, гостиница «Москва», станция метро «Комсомольская» и даже Мавзолей Ленина и здание госбезопасности на Лубянке. Какое многообразие и разнообразие стилей, сочетание классики и конструктивизма. А главное – неповторимый и особенный щусевский метод, выработанный им еще в юношеские годы, основанный на небольшой, но при этом заметной глазу асимметрии. Его идея: здания – как люди, а человеческие тело и лицо не строго симметричны. Есть смешной анекдот про то, как Сталину случайно подсунули два проекта гостиницы «Москва», он легкомысленно подмахнул оба, и пришлось половину здания строить по одному проекту, а другую – по второму. Это, конечно же, миф, и асимметрия фасада «Москвы» – чисто щусевское изобретение. Тем же самым отличаются и все другие его творения. Но они асимметричны не уродливо, а гармонично, изящно, великолепно!

Однажды я ехала в маршрутке по Новгороду, и случайно ушей моих коснулся разговор двух пассажиров: «А что за улица?» – «Щусева». – «Кто такой?» Если бы не деликатность (нельзя подслушивать чужие разговоры!), я бы воскликнула: «Что значит: кто такой?! Жить в Новгороде и не знать, что после Великой Отечественной войны старейший русский город восстанавливал не кто-нибудь, а Алексей Викторович Щусев!»

Словом, год от года я мыслями и сердцем двигалась к написанию книги о нем. И так вышло, что именно в год 150-летия академика архитектуры А. В. Щусева получи, дорогой читатель, мой биографический роман – о Повелителе камней.

Хронология жизни А.В. Щусева

1873. 26 сентября (8 октября) – в Кишиневе, в дворянской семье надворного советника Виктора Петровича Щусева и его жены Марии Корнеевны, в девичестве Зозулиной, родился третий сын Алексей.

1881 – Алексей поступает во 2-ю Кишиневскую гимназию. Увлекается пением, музыкой, игрой на гитаре и особенно рисованием.

1889 – кончина отца, а затем и матери. Знакомство с богатым семейством Апостолопуло, в имении которых Щусев проектирует и строит охотничий домик, свое первое архитектурное сооружение.

1890 – знакомство с 12-летней Машей Карчевской, будущей женой Щусева.

1891–1897 – учеба в Санкт-Петербургском высшем художественном училище при Императорской академии художеств. Командировки в Самарканд и по городам России для изучения архитектуры. Окончание академии с золотой медалью и правом на заграничную командировку.

1896 – строительство часовни на кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге.

1898 — женитьба на Марии Викентьевне Карчевской.

1898–1899 – Путешествие по городам Европы. Учеба в Париже в Академии Жюлиана.

1900 – неустроенная жизнь в Петербурге. Рождение сына Петра.

1901–1904 – участие в восстановлении Киево-Печерской лавры.

1905 – возвращение в Петербург.

1906 – строительство Троицкого собора Почаевской лавры.

1907 – воссоздание древней разрушенной церкви Св. Василия в Овруче. Проектирование Покровского собора в Марфо-Мариинской обители Москвы.

1908 – рождение сына Михаила. Лечение в Италии после воспаления легких. Избрание действительным членом Совета Императорской академии художеств.

1909 – Щусев становится признанным лидером неорусского стиля в архитектуре, являющегося оригинальным русским вариантом модерна.

1910 – присвоено звание академика архитектуры. Закончено строительство Покровского собора в Марфо-Мариинской обители. Рождение дочери Лидии.

1911 – окончание строительства храма Сергия Радонежского на Куликовом поле. Победа в конкурсе на строительство Казанского вокзала в Москве. Утвержден в качестве главного архитектора вокзала. Строительство Казанского вокзала под руководством Щусева продолжалось до 1940 г.

1912–1916 – проектирование железнодорожных вокзалов в Софрино, Красноуфимске, Сергаче, Муроме.

1913 – переезд на постоянное жительство в Гагаринский переулок Москвы. Строительство по чертежам Щусева храма Христа Спасителя в итальянском городе Сан-Ремо.

1914 – проектирование храма в Кугурештах.

1915 – в итальянском городе Бари открыта церковь Святителя Николая, спроектированная Щусевым.

1917 – на московском Братском кладбище строится храм Спаса Преображения по проекту Щусева.

1918–1925 – работа над грандиозным планом «Новая Москва». Профессор ВХУТЕМАСа.

1919 – открытие Казанского вокзала в недостроенном виде.

1922 – возглавил Московское архитектурное общество, председателем которого являлся до 1930 г.

1923 – главный архитектор Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки в Москве. На Казанском вокзале установлены знаменитые часы.

1924 – проектирует первый вариант Мавзолея Ленина на Красной площади. Затем строит второй вариант, более основательный, но тоже деревянный.

1925 – Щусевский проект «Новая Москва» резко раскритикован и отвергнут.

1926 – в качестве развития плана строительства Казанского вокзала по проекту Щусева построен Центральный дом культуры железнодорожников.

1926–1929 – директор Третьяковской галереи в Москве.

1928–1933 – строительство здания Наркомата земледелия в Москве, санатория в Мацесте, дома артистов МХАТа в Брюсовом переулке.

1930 – строительство третьего варианта Мавзолея Ленина, на сей раз каменного.

1932–1935 – главный архитектор гостиницы «Москва».

1933 – назначен руководителем 2-й архитектурно-проектной мастерской Моссовета.

1934–1937 – участие мастерской Щусева в осуществлении плана реконструкции Москвы. Строительство здания советского посольства в Бухаресте, гостиницы «Интурист» в Батуми, здания Института Маркса – Энгельса – Ленина в Тбилиси. Начато строительство театра оперы и балета в Ташкенте.

1937 – с публикации обличительной статьи в газете «Правда» началась травля Щусева, он исключен из Союза советских архитекторов, а его мастерскую вместо него возглавил Д. Н. Чечулин.

1938 – несмотря на продолжающуюся травлю в печати, Щусев заканчивает строительство Большого Москворецкого моста, становится главным архитектором Академии наук СССР, вместе с братом П. В. Щусевым руководит реставрацией Троице-Сергиевой лавры.

1939 – окончание травли в печати. Строительство жилого дома на Большой Калужской улице, куда и сам Щусев переселяется вместе с семьей. Построено здание Института генетики в Москве. Выполнены проекты зданий Института органической химии, Физического института, Института металлургии, Института точной механики и вычислительной техники. Все эти проекты были осуществлены уже в послевоенные годы.

1940 – окончание строительства Казанского вокзала. Начало работы над проектом здания НКВД на Лубянской площади.

1941 – Щусев удостоен Сталинской премии I степени за проект здания Института Маркса – Энгельса – Ленина в Тбилиси. Художник М. В. Нестеров пишет знаменитый портрет Щусева.

1942–1944 – разрабатывает проекты восстановления подмосковной Истры, Великого Новгорода и других городов, разрушенных гитлеровцами.

1943 – избран академиком АН СССР.

1945 – награжден орденом Красного Знамени. Участвует в разработке генеральной схемы реконструкции Кишинева.

1946 – Сталинская премия II степени за внутреннее оформление Мавзолея Ленина.

1947 – награжден орденом Ленина. Проектирует станцию Московского метрополитена «Комсомольская (кольцевая)», призванную стать апофеозом победы советского народа в Великой Отечественной войне. Завершено строительство театра оперы и балета в Ташкенте.

1948 – начало преподавания в Московском архитектурном институте.

1949, 24 мая – Алексей Викторович Щусев скончался в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище, участок № 1, архитектор Е. Г. Розанов, скульптор С. Т. Коненков.

Глава первая

Хан

Ранним воскресным утром Михаил Васильевич не спеша вышел из дома. Он увлекся игрой рассветных зайчиков на белых дорических колоннах парадного входа, а затем некоторое время стоял в задумчивости, рассматривая на фасаде лепной декор в греческом стиле. Наконец, поправил неизменную черную шапочку и двинулся в путь.

От Сивцева Вражка до Гагаринского переулка рукой подать, но Нестеров нарочито шел медленно, смакуя каждый шаг. Запахи стояли умопомрачительные, в булочных разгружали свежевыпеченный пахучий хлеб, проезжая часть и тротуары источали влагу – видать, только что прошли поливальные машины, а обещанная жара еще не наступила, и было так легко, отчего художнику казалось, что ему не под восемьдесят, а самое большее под пятьдесят.

Нестеров не спешил, как всегда перед началом значительного дела, план и образ которого уже сложились в сердце и уме. Сколько портретов создал он на своем веку! И Льва Толстого, и Максима Горького, и братьев Кориных, и Флоренского с Булгаковым, и скульпторов Мухиной и Шадра, и хирурга Юдина, и кого только не изобразил. Себя, родного, раз двадцать, всех близких. Академика Павлова, наконец, за которого два месяца назад Михаил Васильевич удостоился высшей награды – впервые вручалась Сталинская премия, и ему дали первую степень!

В разгар ежовщины Нестерова арестовали и чудом не поставили к стенке, отпустили через две недели. Судьбы дочери и зятя оказались плачевнее – Виктора расстреляли, а Ольгу лишь недавно выпустили из джамбульских лагерей, сломанную куклу, больную, в пятьдесят пять ставшую инвалидом. И вдруг того же самого Нестерова, чуть ли не врага народа, наградили Сталинской! Извилисты повороты судьбы при большевиках, словно арбатские переулки.

Как хорошо! Нестеров остановился. Да, так хорошо, что невольно забываешь о горестях жизни. Очарование московского рассвета. Ему, художнику, виделось, как менялся цвет по мере взросления дня, становился более насыщенным. Скорее всего, как и сообщалось, сегодня будет жарко. А пока что упругость свежего утра, придававшая старику бодрости, и отдаленный шум поливальных машин вернули Нестерова в Плотников переулок, куда он свернул, даже не заметив.

Щусевская Москва. Дом в Сивцевом вражке, 43. Сюда А. В. Щусев постоянно ходил в гости к своему другу П. В. Нестерову

[Фото автора]

Мемориальная доска на доме, где жил М. В. Нестеров

[Фото автора]

В прежнее время этот арбатский переулок именовали Никольским, по церкви Николая Чудотворца. Отрок Пушкин был ее прихожанином, впрочем, как и сам Михаил Васильевич. Он бы и оставался таковым, да церковь снесли около десяти лет назад. Когда-то Нестеров подарил храму распятие своей работы, специально написанное для Николы в Плотниках. Колокольчик грусти в душе тихонько издал жалобный звон. Старик тяжело вздохнул. Все в прошлом, все в прошлом…

Чудесное утро! Но отчего же он улавливал скорбную мелодию в происходящем? Откуда тревожное чувство? Сегодня праздник – День всех святых, в земле Российской просиявших.

Свернув в Гагаринский переулок, Нестеров дошел до ампирного особнячка, от дверей которого раньше вдалеке загорался золотой огонек на куполе храма Христа Спасителя, и перекрестился. Нет, не загорается огонек, разрушен тоновский исполин десять лет назад.

Набрав полные легкие воздуха, Михаил Васильевич позвонил в дверь старинного особнячка, построенного еще после пожара Москвы 1812 года. С 1939 года Щусев проживал в Доме академиков на Калужской улице, который сам же и построил, но дом в Гагаринском оставался за ним как мастерская, и в нем он проводил чуть ли не большую часть года, особенно летом.

Щусевская Москва. Дом А. В. Щусева в Гагаринском переулке, 25

[Фото автора]

Да уж, многих он написал портреты, а своего давнего-предав-него друга лишь сегодня начнет изображать.

– А я и не обижаюсь, – говаривал Щусев, скрывая обиду. – Я же не могу сделать вас в виде здания. Хотя как посмотреть… Эдакая высокая и тонкая горделивая башня вполне бы сошла. – И он смеялся своим особенным смехом – властным и заразительным.

Нестеров давно хотел этого портрета, но понимал, что не готов к нему. Как совместить то, что он любил в Щусеве, с тем, что его коробило, а порой и отвращало? Он обожал в Алексее Викторовиче творца, его масштаб замыслов, бешеное трудолюбие, жадность к жизни. Но презирал всеядность, готовность выполнять любые заказы. И не любил барство… Даже не барство, а нечто такое властолюбивое, что довлело в нем и наконец нашло свое определение внезапно, когда, в очередной раз придя в гости, Нестеров увидел халаты, привезенные Щусевым из Самарканда.

– Алексей Викторович, это что за чудо? – Художник восхищенно смотрел на яркие узбекские костюмы.

– Бухарский эмир подарил, – пошутил хозяин. – Еще при царе Горохе, в восемьсот девяносто шестом году.

Мемориальная доска на доме, где жил А. В. Щусев

[Фото автора]

– И такая колористика лежала под спудом? – Нестеров с деланной сердитостью посмотрел на приятеля. – Нужно немедленно задействовать халаты!

– И как? Разоденемся в них и куда-нибудь отправимся? Как два Тартарена. Тогда я, чур, в этот. – Щусев указал на пестрый бухарский халат в ярких крупных пятнах. – А вы, Михаил Васильевич, в желтый. – Архитектор кивнул на халат из гиссарского шелка в мелкую черную полоску. – А вот тюбетеечку я себе нахлобучу, у вас своя есть шапочка-академочка. – И Алексей Викторович, подкинув черную тюбетейку в белых тонких разводах, ловко, по-циркачески, поймал ее головой.

Нестеров какое-то время переводил взгляд от одного халата к другому. Затем вдумчиво посмотрел на Щусева.

– Примерьте оба.

Академик архитектуры не заставил себя уговаривать. Накинул сперва пятнистый, недолго пощеголял в нем, снял и надел полосатый. Прошелся по комнате, сел в кресло, встал, снова прошелся и затем повернулся к художнику боком.

Нестеров все это время длинными пальцами поглаживал небольшую бородку.

– А накиньте-ка сверху второй халат, – неожиданно попросил он.

Удостоверение, выданное А. В. Щусеву и закрепляющее за ним дом № 25 в Гагаринском переулке как творческую мастерскую

27 мая 1918

[ГА РФ. Ф. А-2307. Оп. 22. Д. 1435. Л. 3]

– Прямо на этот? – не понял Щусев.

Художник кивнул. Алексей Викторович надел поверх желтого пятнистый халат. Лицо его выражало легкое недоумение.

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

– Хорошо, что халаты с размерным запасом, на случай ожирения, – усмехнулся он. – И, может, полно дурачиться, Михаил Васильевич? Ну что я, право, как капуста с огорода?

Но Нестеров, чуть приподняв подбородок и опустив уголки губ, пристально смотрел на архитектора.

– Я буду писать ваш портрет, – наконец произнес художник. – В этих халатах.

– Как? – переспросил архитектор. – В обоих сразу?

Нестеров кивнул.

– Шутите?

Михаил Васильевич покачал головой.

Щусев хотел было возразить, что, мол, он не клоун так обряжаться, да и не горит желанием, чтобы писали его портрет, работы невпроворот, но Нестеров, обычно сдержанный и немногословный, не дал и слова молвить. Он с жаром стал убеждать зодчего, что долгожданный портрет должен состояться.

– Сначала халаты попросил накинуть, а потом и сам накинулся, – пробурчал Щусев.

– Портрету быть, – вынес вердикт Нестеров, ни с кем не советуясь. – Колоссальное упущение, что я раньше не перенес вас на холст. И нет мне прощения. Искупать буду самоотверженной работой.

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

Этот разговор состоялся почти год назад, после чего Михаил Васильевич несколько раз приходил к Щусеву делать наброски в альбоме. Однажды, глядя на то, как Алексей Викторович громко хохочет, откинув назад свою круглую лысоватую голову, Нестеров произнес:

– Эх, такого бы вас изобразить, да не получится. Не умею рисовать смеющихся.

– Вот уж правда, – усмехнулся Щусев. – У вас на картинах все дюже сурьезные.

А с сегодняшнего дня было решено наконец-то начать работать над портретом. Разумеется, с натуры и никак иначе. Поза – вполоборота. Холст Нестеров выбрал небольшой, размером 80 на 76 сантиметров.

А главное, он понял – не барство, а некое эдакое ханство, шах-падишахство, нечто восточно-деспотическое и одновременно ребяческое сквозило в Щусеве, и именно это надо изобразить. Капуста? Пускай будет капуста. Нестерову всегда нравилось, как она царственно рассядется на грядке: сто одежек и все без застежек.

– Ну, здравствуйте, Алексей Викторович!

От утреннего кофе художник отказался, дома попил, и уже не терпелось погрузиться в работу:

– Решил начать. Боюсь, что силенки мало осталось, потому и размер холста небольшой. Но писать буду в натуру.

– Что, право, неужто оба халата? – похохатывал Щусев.

– Или так, или никак, – инквизиторским тоном ответил Нестеров. – А под халаты ту белую рубашку с высоким воротником, в которой я последний этюд с вас писал.

– Да спарюсь! – бурчал архитектор.

– Без разговоров прошу.

И шах-падишах покорно согласился, под халаты надел белоснежную итальянскую рубашку с высоким воротником, затем желтый гиссарский халат, поверх него – яркий пятнистый бухарский, на лысую голову – черную тюбетейку в тонких белых разводах.

Время от времени Щусев выказывал недовольство, но в глубине души радовался тому, что друг Михаил Васильевич все-таки сподобился писать с него портрет. Как же он любил этого сухого, словно плетка, высокомерного старикана! Хоть и бывали в их жизни периоды, когда они руки друг другу не подавали, и всякое такое, но это почему-то лишь еще больше связывало их на закате жизни.

Алексей Викторович нарядился, как того требовал портретист, и посмотрел на себя в зеркало. Какой уставший взгляд, мешки под глазами… Он похлопал ладонями по щекам. Немного взбодрило. И верхний халат очень радовал. Нарядный, с множеством цветов, такой же пестрый, как вся его долгая и полноценная жизнь.

Какое-то время пришлось потратить на выбор позы. Обычно неспешный, Нестеров несколько суетился и ворчал, что усаживания занимают так много времени. Предыдущие допустимые позы он отверг.

– Рефлексы от розового дома напротив! – сетовал художник на освещение.

И вдруг солнечный луч озарил комнату. Так широко, радостно, захватив одновременно художника, архитектора и холст.

– Нашел! – тихо сказал Михаил Васильевич. – Вот так, вполоборота ко мне. Смотрите в окно. Внимание, не двигайтесь.

И уголь побежал по холсту.

Усталость, мешки под глазами, на что Щусев обратил внимание, Нестеров, разумеется, углядел, но это совершенно не играло никакой роли. Лицо архитектора всегда светилось одухотворенностью, напряженной работой мысли. И это стало тем основным, ради чего Нестеров хотел написать портрет.

Работал Михаил Васильевич стремительно, порывисто, порой даже нервно. Глядя в окно, портретируемый время от времени посматривал на портретиста. Засмеялся:

– Михаил Васильевич, у вас сейчас холст воспламенится.

Уже после девяти часов стало припекать, после десяти наступила жара, а к одиннадцати капуста вспотела и стала жаловаться. Спасительница Мария Викентьевна как раз вовремя вошла с предложением чая. Вместе с домработницей она только что совершила свой воскресный героический рейд до Елисеевского и обратно, вернулась с полными сумками и принялась угощать мужа и гостя. Нестеров разрешил временно снять оба халата, и Щусев остался в белоснежной рубашке, но и ее Мария Викентьевна потребовала переодеть, дабы не заляпать. Впрочем, всем было известно, что академик отличался чрезвычайной аккуратностью.

К чаю она организовала целый стол, представляя его как некое собрание знаменитостей:

– Осетрина горячего копчения сегодня в Елисеевском – я шла, она на всю Москву благоухала. Буженина аж трех наименований, каждой по полкило взяла. Икру тоже свежую привезли. Вот паюсная, вот дальневосточная. Нынче как будто седьмое ноября, ей-богу! Двадцать второе июня, может, какой новый праздник появился?

– День всех святых, в земле советской просиявших, – хохотнул Алексей Викторович, уплетая все с таким аппетитом, будто это он только что три часа беспрерывно работал углем. – Однако никогда бы не подумал, что позировать великому Нестерову такая каторга.

– Масло вологодское, – продолжала угощать хозяйка дома. – Сегодня в Сокольниках какой-то детский слет пионерии, а на «Динамо» парад физкультурников. Автобусы так и шныряют, в одних – пионеры, в других – физкультурники.

– То школьные выпускники с пятницы на субботу всю ночь шастали, спать не давали, сегодня, значит, пионерия с физкультурой бузить будет, – проворчал Нестеров.

– А в трамвае какой-то пролетарий вдруг и говорит: «Эх вы, радуетесь жизни, а не знаете, что уже война началась». Ему: «С кем?» А он: «С кем, с кем – с Германией! Ну – держись!»

– Своеобычно, – вымолвил любимое словцо Нестеров.

– А я так думаю: с какой вам Германией, если Молотов с ней пакт заключил? – недоуменно пожала плечами Мария Викентьевна.

– Так Гитлер и с Пилсудским пакт заключал, а Польшу потом слопал, как буженину! – возразил Щусев. – Тот еще хорек!

Попив чаю и малость перекусив, в полдень вернулись в кабинет Алексея Викторовича, и Нестеров, оставив уголь, с нетерпением схватился за кисть. Вся энергия вселенского огня сгустилась сейчас на кончике его орудия. Щусев смекнул, что зрелище того, как он с аппетитом завтракает, прибавило движения начавшемуся портрету. Ел Алексей Викторович всегда вкусно.

Сам Михаил Васильевич соизволил скушать лишь ломтик осетрины да чайную ложечку красной икры, ну еще разве что половинку филипповской булочки с изюмом, намазав ее вологодским маслом. Эти булочки с сего года стали называть не филипповскими, а калорийными.

Как ему хватает? Оттого-то и тощ, словно кисть художника. Эх, всю жизнь-то они как чеховские толстый и тонкий.

Только успел Нестеров снова войти в раж, как Мария Викентьевна снова тут как тут.

– Ты бы, душенька… – укорил ее муж. – Видишь, творец весь в кипении.

– Так это… – захлопала глазами жена. – Ничего не понимаю. Война все-таки. Идите, послушайте, что там Молотов вещает.

– Эх!.. – досадливо отложил кисть Нестеров.

Пошли слушать. Застали уже конец выступления Молотова, бывшего до недавнего времени председателем Совнаркома, но в начале мая предсовнаркома стал сам Сталин, а его назначил наркомом иностранных дел. Воронежский настольный радиоприемник вещал голосом Молотова:

– Сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера…

– Говорят, он заикается, а гляньте, сейчас забыл заикаться, – с презрением отозвался о Молотове Нестеров, явно желая сделать Щусеву приятное, поскольку у того с Молотовым в последнее время заварилась вражда.

– Когда выпьет, еще как заикается, – усмехнулся Алексей Викторович, слушая по радио голос своего ярого недруга.

– Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, – продолжал радиоприемник, – советским правительством дан нашим войскам приказ отбить разбойничье нападение, изгнать германские войска с территории нашей Родины. Эта война навязана нам не германским народом…

А. В. Щусев и М. В. Нестеров

[ГТГ]

– Все-таки война! – горестно всплеснула руками Мария Викентьевна.

А радиоприемник перечислял порабощенных Гитлером:

– …французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы. Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации…

Солнечное летнее утро уже несло не радость жизни, а черную тревогу. Цветастое халатное настроение растворялось в скрипучем голосе Молотова, и то, что именно он, а не кто-то другой сообщал о начавшейся войне, еще больше омрачало душу Щусева.

– В свое время на поход Наполеона в Россию, – продолжал радиоприемник, – наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение.

– Гляди-ка, вспомнили про Отечественную войну, – усмехнулся Нестеров. – Давненько ее так не называли.

– Красная армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу! – уверял Молотов.

– Смотри-ка, не за мировую революцию, – вновь усмехнулся Михаил Васильевич. – Видать, дело плохо!

Молотов продолжал выступать и лишь дважды слегка споткнулся, не то что, когда они со Щусевым ругались и он за-за-икался чуть ли не на каждом сэ-сэ-слове. И смешно он слово «гражданки» произносит, с ударением на первом слоге.

– Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами! – прозвучало из радиоприемника, и на том выступление завершилось.

От такого непредвиденного и страшного известия двое пожилых мужчин, преисполненных бодрости, внезапно сникли и превратились в уставших стариков. Будто сама смерть вошла и выдохнула им это разрушительное слово «война». Перед глазами архитектора стали падать бомбы на здания, расщепляя их на фрагменты, отделяя частное от целого.

Но лишь на мгновение. Щусев провел рукой перед лицом, убирая жуткое видение. Его взгляд снова стал острым, а ум ясным.

– Неужто не выгонят немца? – бросил он небрежно, чтобы снять с лица жены испуг и бледность. – Выгонят. Айда, Михаил Васильевич, продолжим.

– И то верно, – согласился художник.

Но когда они вернулись в кабинет Алексея Викторовича, ощущение утренней радости исчезло напрочь.

– Я уверен, это ненадолго. – Живописец подошел к архитектору и чуть наклонил в сторону его голову.

Щусев не ответил.

– Да, ненадолго, – с вызовом повторил Нестеров.

Алексей Викторович кивнул.

– Гитлер. Да кто такой этот Гитлер? Возомнил себя Наполеоном! – художник резкими взмахами наносил линии. – Полетит вверх тормашками отсюда. Да еще живому бы ноги унести. Я думаю, что скоро все закончится.

Щусев горько усмехнулся.

– Вы так не считаете? – Нестеров отложил работу.

– Михаил Васильевич, мы с вами два академика, вы – живописи, я – архитектуры. – Щусев снял тюбетейку. – И головы у нас умные. – Он постучал по большому лбу. – И знакомы мы с вами давно. Да и вообще давно живем. Многое повидали. Но я никак не могу ответить на вопрос. Нет, не тот, какой вы задали. Конечно, я уверен, что прогонят наши к чертовой бабушке этого Гитлера. Еще наподдают, и поделом. Но! Сколько будет всего разрушено, пока не прогонят? Если уже сейчас бомбят советские города? Сколько будет всего уничтожено? Я не говорю о населении. Это даже не обсуждаемо. Я честно трудился всю жизнь на благо Родины. Сначала в царской стране, затем в советской. Времена менялись, но Родина оставалась Родиной, и я, повторяю, честно и добросовестно работал, не покладая рук, не жалея сил. Построил большое количество зданий, отремонтировал, отреставрировал и что я только еще не сделал. А вы? Тоже ведь, как я. Один в один. Ваши полотна – не просто дар небес, а огромный труд. Труд длиною в жизнь. Сложную, яркую, порой невыносимую. Я для себя строил? Вы для себя писали отрока Варфоломея? Нет. Для родины, для страны, для людей, для потомков. Так почему появляются на свет такие сволочи, типа Гитлера, которые норовят уничтожить мой труд, длиною в жизнь? Он хочет растоптать все, что я сделал. И то, что вы сделали. И то, что другие сделали. Казалось бы, живи да радуйся, какие смелые решения в сегодняшней советской архитектуре. Мы не боимся сочетать ренессанс и барокко, классицизм и конструктивизм, ар-деко и даже готику. И все вместе образует нечто масштабное. Дух захватывает от того, куда еще устремится архитектурная мысль! И тут приходит на нашу землю очередная сволочь и заявляет: «Вы строить собрались? А вот накося, выкуси, мы вам все разрушим. Нам, европешкам, отвратительно видеть процветающую Россию!»

М. В. Нестеров. Утро Воскресения. Триптих: Мироносица, Ангел на гробе и Мария и Христос

1911–1918

[ГТГ]

– Не дадут этому Гитлеру ничего уничтожить, ни ваше, ни мое, ни других. – Нестеров подошел к креслу, сел, старчески положил руки на колени. Немного помолчав, он хлопнул ладонями по коленям и резко встал: – Руки чешутся писать вас дальше. Неутолимая жажда влечет меня к работе. Я дал себе слово написать ваш портрет. – Но произнес он это так, будто самого себя пытался снова принудить к неотложной работе.

М. В. Нестеров. Христос у Марфы и Марии

1918

[ГТГ]

М. В. Нестеров. Путь к Христу

1911

[ГТГ]

– Лишь бы Гитлеру он в пасть не попал, – печально заметил Щусев.

– Подавится. – Нестеров вернулся к холсту.

Видя, как теперь портрет не летит, а еле ползет, Щусев предложил:

– Может, отложим до лучших времен?

– Зная о моем возрасте и болезнях, не следует мне этого предлагать.

– Подождем пару деньков. Война закончится, и продолжим.

– Нет, Алексей Викторович, это надолго. У меня с утра чувство радости сочеталось с необъяснимой тревожной тоской. А сейчас я убежден, что ваш портрет станет моей самой последней работой.

Нестеров внимательно посмотрел на своего давнего приятеля. Попытался улыбнуться. И тут Щусев заметил, что из правого глаза художника потекла слеза. Он быстро подошел к Нестерову и крепко обнял за плечи. «В чем только душа держится?» – подумал Алексей Викторович, высвобождая из объятий астеническое тело дорогого ему человека.

– Но, милый мой зодчий, я справлюсь, еще как справлюсь. Сложность не в войне, будь она неладна, не в моих болезнях, будь они тоже неладны, а в том, что мне приходится раскрывать сложный образ. Были бы вы попроще, мне бы легче работалось! – рассмеялся Нестеров.

– Ну, уж тут я вам ничем не могу помочь. – Щусев тоже рассмеялся.

– А может, мне все-таки изобразить вас смеющимся? – произнес Нестеров.

– Еще чего! – возмутился архитектор. – Сиди и скалься, как идиот. Да еще спросят: «А когда написан портрет? В тот день, когда война началась? А что ж он так веселится?!» Нет и еще раз нет. На такое я не подписываюсь.

– Тогда садитесь, и хватит обниматься, – посуровел живописец.

– Вот кого вы мне всегда напоминали, так это отца Андрея Болконского. Такой же сухарь. Но зато крепкий, не укусишь. Это я давно понял.

– Еще бы, – фыркнул Нестеров. – Вы одно время, батенька, были весь такой псковский, весь такой новгородский, хоть святых выноси. «Я намерен возводить собор в обители, исходя из данной традиции. А ваша задача стилизовать стены под древнюю фреску…»

– А вы мне тогда что ответили? «Это вам, юноша, следует стилизовать свою архитектуру под мою живопись».

– И правильно ответил. Сбил с вас всяческую спесь.

– Я всегда о вас думал: «О, на этого где сядешь, там и слезешь!»

– А вам бы только на кого-нибудь сесть и поехать, да еще погонять: «Но, милая!» Хан ордынский!

– Так вот почему вы меня заставили в халаты нарядиться?

– Ну разумеется. Поняли, наконец, мой замысел. Э, э, куда снимаете? Я еще пару часиков хочу сегодня поработать. Вернуть верхний халат на место!

Щусев хмуро подумал и снова напялил на себя бухарский халат.

– Я, стало быть, хан ордынский… – пробормотал он. – А если, кроме вашего, не останется моих портретов, прикажете так и войти в историю в виде этакого восточного деспота?

– Вас же писали.

– Кто? Эти бездари? Человек в костюме и галстуке с лицом, похожим на архитектора Щусева? Увольте, любезнейший Михаил Васильевич, этот официоз в истории живописи не останется.

– Позвольте, а Кустодиев! У него-то ваш портрет очень хорош.

– Ваша правда. Как-то я про него забыл. Кустодиевский портрет очень хорош. Но и на нем я официален.

– Да откуда нам знать, что останется, что не останется? Делать надо свою работу исправно, а уж история рассудит, что оставить, а что нет. – Нестеров продолжал работать, хотя и не с таким жаром, как до речи Молотова. – А рисовать, и вообще творить, надо, лишь открыв очи сердечные.

Б. М. Кустодиев

Портрет А. В. Щусева

1917

[ГТГ]

– Очи сердечные… Это вы хорошо сказали. Только у иных нет ни очей сердечных, ни самого сердца.

– Многие сегодня, узнав о войне, слезами умылись. Особенно у кого парни в армии или призывного возраста. Вашим призыв не грозит.

– Сколько раз мы цапались, а сыновей в честь друг друга назвали, – улыбнулся Щусев, но тотчас нахмурился. – Как там Алексей?

– Все хуже и хуже, – вздохнул Нестеров. – Десятилетие за десятилетием человечество борется с чахоткой, а никак побороть не может! Алексей Викторович, давайте вы будете говорить, а я по своей стародавней привычке молча работать.

Щусев умолк, понимая, что не надо было спрашивать о здоровье сына Михаила Васильевича, названного в его честь Алексеем. Следует поскорее сменить тему.

– М-да… Простите меня, что я тогда в Марфо-Мариинской напортачил. Доверился этому дураку, а в итоге у вас такая работа псу под хвост!

– Вы даже представить не можете, как я был зол! – Нестеров отошел от портрета на пару шагов назад. – Да что там зол! Хуже! Обескуражен! Храм – да, получился гениальный, в том ваша главная заслуга. Но в тот момент…

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

– Путь ко Христу обычно тернист. – Нельзя было понять, сказал это Щусев с иронией или на полном серьезе.

– Еще как тернист…. Прихожу я в один из дней, взбираюсь на леса и вижу черные нарывы. Осторожно провожу пальцем по ним. Они протыкаются, и выползает черная слизь. – Лицо художника накрыло отвращение.

Щусев сокрушенно покачал головой. Жгучий стыд за тот свой давний грех пронзил все его существо.

– Вы понимаете, каково было мое состояние, Алексей Викторович? – Нестеров снял черную шапочку, достал из кармана платок и промокнул лысину.

– Воображаю. – Щусев кинул взгляд на художника и тотчас стыдливо отвел его.

Нестеров нахлобучил шапочку и сел в кресло, сложив в замок на коленях пальцы, крупные и узловатые.

Видя, что Михаил Васильевич взволнован, хозяин встал с места и в халатах, полы которых покорно легли на пол, прошел к двери:

– Душа моя, можно нам сюда чаю?

– Я смотрю на свою картину «Путь к Христу» и думаю, другого выхода нет, как чистить стену, перегрунтовывать и писать заново, – продолжал вспоминать страшное событие Нестеров.

Щусев, отходя от двери, посмотрел на свой портрет. На него оттуда глянул еще совсем сырой он сам. Да, предстоит старому мастеру не один день потрудиться над этим полотном.

– Но главное мучило: что я скажу великой княгине? Я ведь ей на днях должен был показывать картину. А тут эти черви…

Вместе с чаем домработница по указанию Марии Викентьевны доставила и графинчик коньяка.

– Это правильное решение, – сказал Щусев. – Михаил Васильевич, пожалуй, достаточно на сегодня.

– Пожалуй, – согласился живописец.

Гость, в отличие от хозяина, коньяк сначала чуть пригубил, а затем выпил за три раза крохотную рюмку, в которой и было-то напитка на три-четыре глотка. Щусев же со всей присущей ему широтой натуры махнул подряд две рюмки, закусил сырокопченой колбаской, каспийской сельдью с луком. Решил еще покаяться:

– Стены-то под роспись, конечно же, должен был подготовить я. Но так вышло, что поручил это сделать подрядчику, как потом выяснилось, прохиндею. Каюсь, я плохо знал этого временного работника. А он, видимо, взял масло подешевле.

– Да оно испорченное было! – Художник мрачно посмотрел на Щусева и откинулся на спинку кресла.

Алексей Викторович как раз в тот момент намазывал сливочное масло на хлеб и невольно поднес к носу масленку.

– А это хорошее, – усмехнулся он. – Люблю незамысловатую еду, – он с вожделением посмотрел на бутерброд. – Хотя… Знаете, Михаил Васильевич, когда я был в Париже в первый свой приезд, однажды зашел в ресторанчик на Монмартре, там мне подали суп из лягушек, и, верите, понравилось!

– Охотно верю, принимая во внимание вашу беспечность!

– Да, помню, вы когда-то именовали ее очаровательной. Очаровательная беспечность. – Щусев улыбнулся. – Как я тогда желал, чтобы «Путь к Христу» прошел свой путь и во второй раз уж состоялся!

– И знаете, я вам благодарен. Ведь именно тогда я понял, что ищу, что хочу найти свой стиль. Вы, дорогой и любимый мной человек, тогда, уж простите меня, старика, за столь грозные слова о вас, любили не стили, а стилизации. А я искал стиль, свой собственный, в котором воплотилась бы вся моя творческая сила. Стиль есть моя вера, стилизация же – это вера, но чья-то. За ней можно хорошо спрятать отсутствие своей собственной веры.

М. В. Нестеров

Портрет А. В. Щусева

[ГТГ]

Выражение лица архитектора стало каменным. Он отодвинулся от стола и сложил руки на груди. В прекрасных, с золотым шитьем, халатах академик был похож на архаичного эмира, готового дать распоряжение об отсечении головы бунтовщику. Ужалив глазами собеседника, Щусев произнес:

Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.

Напраслина страшнее обличенья.

И гибнет радость, коль ее судить

Должно не наше, а чужое мненье.

Как может взгляд чужих порочных глаз

Щадить во мне игру горячей крови?

Пусть грешен я, но не грешнее вас,

Мои шпионы, мастера злословья.

Я – это я, а вы грехи мои

По своему равняете примеру.

Но, может быть, я прям, а у судьи

Неправого в руках кривая мера,

И видит он в любом из ближних ложь,

Поскольку ближний на него похож!

Художник рассмеялся, следом за ним и зодчий. Отхохотавшись, Михаил Васильевич, протирая глаза от выступивших слез, погрозил пальцем в воздухе непонятно кому.

– Ай да Шекспир, ай да сукин сын! – Михаил Васильевич был явно доволен. – Двадцать первый сонет.

Вдруг Нестеров резко стал серьезным.

А. В. Щусев. Проект каменного мавзолея В. И. Ленина [Из открытых источников]

– Конечно, у вас появился свой стиль. Особый, щусевский. Такого архитектора-философа в камне ни до вас, ни после вас не было и не будет. Разумеется, будут другие, но не такие, как вы.

– И не дай Бог, чтобы они стилизовались под Щусева. – Хозяин дома не дал договорить мысль художнику, тот в ответ лишь лукаво подмигнул.

Задумчиво помолчав, Щусев произнес:

– А вот по поводу Мавзолея вы тогда зря мне грозились руки не подавать.

Глава вторая

Фараон

Москву жгли морозы. Жутко не хотелось вылезать из натопленного дома, но надо.

– Одевайся теплее, Алеша, – хлопотала жена. – Ну что ты как маленький! Ты видел, что на улице творится? Надевай шубу, а не пальто, и ушанку, а не пирожок свой. Пятьдесят лет, а все франтишься. Валенки, валенки! Ну, как хочешь, упрямец. Заболеть хочешь, болей!

И, не послушав Марии Викентьевны, Алексей Викторович зашагал по Гагаринскому переулку в изящных сапожках, элегантном пальто из черного драпа с каракулевым воротником и пыжиковой шапке, которую раньше москвичи называли гоголем, в просторечье пирожком, а советские щеголи предпочитали красивое название «амбассадор». Но одними названиями не согреешься, даже самыми эффектными, и упрямый академик быстро понял, что зря не послушался жену. Амбассадор не прикрывал мочки ушей, пальто пронизывало холодом, а ноги быстро заявили, что готовы отвалиться.

Вернуться? Но сегодня он хотел выглядеть подтянутым и моложавым, что не подразумевает валенки, шубу и треух.

Впереди светился на морозном солнце купол Христа Спасителя, но его золото не грело, а лишь помогало стуже своим холодным сиянием. Наконец, дойдя быстрым шагом до белоснежного творения Тона, которое Алексей Викторович недолюбливал, он поймал средство передвижения и запрыгнул в санки, за которые извозчик заломил тройную цену ввиду столь лютой стужи. А, плевать!

Удостоверение, выданное народным комиссаром просвещения А. В. Луначарским художнику А. В. Щусеву, в том, что он является членом художественной коллегии Наркомпроса

28 мая 1918

[ГА РФ. Ф. А-2307. Оп. 22. Д. 1435. Л. 2]

Анкета А. В. Щусева в Наркомпросе

14 февраля 1921

[ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 64. Д. 107. Л. 1]

Личная карточка А. В. Щусева в Наркомпросе

1921

[ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 64. Д. 55. Л. 1]

– Однако и знойко нынче! – крякнул возница, дабы лишний раз показать, как ему тяжело катать москвичей на таком морозе. – А что там за съезд у вас в Благородном собрании?

– Съезд советов, – буркнул Щусев, с трудом отогреваясь.

– Во-во! – усмехнулся извозчик. – У советов все съезд да съезд, да никак не доест.

– Это точно, – кивнул Алексей Викторович.

Сегодня на четвертый день Всероссийского съезда советов он намеревался дать бой Каменеву и всем его моссоветовским прихвостням, защитить их с Жолтовским идею Новой Москвы.

О, это был великий и прекрасный план! Сохранить центр столицы, дабы затем его отреставрировать, рассредоточить Москву с помощью городов-садов, воздвигнутых по ее окраинам, а все административные здания пустить, как в песне, вдоль по Питерской, нанизать их на Петербургское шоссе, застроенное как попало – тут особняк, тут дача, тут фабрика, тут барак, тут кавардак.

Но московским властям такая перспектива не нравилась. Московская власть во главе с Каменевым не любила старую Москву и считала, что ее надо со временем пустить в расход, а на ее месте растопырить сплошной авангард и конструктивизм-супрематизм.

Побеждала, конечно же, власть, и в итоге добрейший поляк Иван Владиславович Жолтовский махнул рукой и укатил в Италию, за что мгновенно был лишен звания академика, хотя он не просто сбежал, а отправился в официальную рабочую командировку. Так, глядишь, и Щусева лишат, если будет гнуть свою линию. И без того его тихой сапой уже оттеснили от Новой Москвы, хотя он по-прежнему председатель Московского архитектурного общества.

Но Алексей Викторович проявлял недюжинное упрямство не только в неподчинении законной супруге по поводу верхней одежды, но и во всех других делах, где чувствовал правоту и справедливость. Так что сегодня он настроился решительно заявить о красоте и правильности плана Новой Москвы и добиться, чтобы съезд его поддержал. Оставалось гадать, поддержит его съезд или съест.

– Глянь-ка, барин, что за бумазею мне мальчишка-газетчик сунул, – оглянулся старорежимный извозчик и протянул пассажиру листок, на котором черная траурная рамка не предвещала ничего хорошего.

Алексей Викторович недовольно расправил бумажку и прочитал следующее: «Правительственное сообщение. 21-го января в 6 час. 50 мин. вечера в Горках близ Москвы скоропостижно скончался Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Ничто не указывало на близость смертельного исхода. Последнее время в состоянии здоровья Владимира Ильича наступило значительное улучшение. Все заставляло думать, что здоровье будет дальше восстанавливаться. Совершенно неожиданно вчера в состоянии здоровья Владимира Ильича наступило резкое ухудшение. Несколько часов спустя Владимира Ильича не стало. Заседающий в Москве Всероссийский С’езд Советов, а также открывающийся в ближайшие дни Всесоюзный С’езд – примут решения для обеспечения дальнейшей непрерывной работы Советского Правительства. Самый тяжелый удар, постигший трудящихся Советского Союза, а также всего мира со времени завоевания власти рабочими и крестьянами России, глубоко потрясет каждого рабочего и крестьянина не только нашей Республики, но также всех стран. Широчайшие массы трудящихся всего мира будут оплакивать величайшего своего вождя. Его больше нет среди нас, но его дело останется незыблемым. Выражающее волю трудящихся масс Советское Правительство продолжит работу Владимира Ильича, идя дальше по намеченному им пути. Советская власть стоит твердо на своем посту на страже завоеваний пролетарской революции. Москва, Кремль. 22-го января 1924 г.».

– Ну что там, барин? – спросил извозчик.

– Ленин умер, – угрюмо ответил Алексей Викторович.

На Ленина у него оставалась зыбкая надежда. Вождь мирового пролетариата тоже не любил пролетарское искусство, все эти головокружительные разбамбасы, а любил классику и едва ли хотел ликвидации исторического центра Москвы. И вот теперь запасной вариант обратиться лично к нему умер вместе с ним.

– Что это он, жил, жил да и помер? – удивился извозчик.

– Болел.

– Ишь ты. Я слыхал, что он болеет. Я тоже иной раз болею, но не мру. Сколько ж ему лет было?

– Пятьдесят… три.

– Ишь ты. И мне столько же. Обидно. Бумажку-то верни.

Дом союзов, бывшее Благородное собрание, отапливался плохо, верхнюю одежду не снимали, только шапки по карманам распихивали. Царило мрачное жужжание полуголосов. Кто-то рыдал. Не успел Алексей Викторович расстегнуть пальто и сунуть свой пыжиковый амбассадор в карман, из зала стали выходить и двигаться к выходу.

– Что там, Владимир Дмитриевич? – спросил Щусев у Бонч-Бруевича, бывшего управляющего делами Совнаркома, теперь занимающегося опытным образцовым совхозом «Лесные поляны».

– Решили отменить съезд на неделю. После похорон возобновить. Какая утрата, Алексей Викторович, какая утрата!

Мимо, серые от скорби, прошли генсекретарь партии Сталин, председатель Моссовета Каменев и Петросовета Зиновьев.

– Пусть сидит в своем Сухуме! – зло произнес Сталин.

Председатель Всероссийского ЦИК Калинин, облепленный слушателями, двигался медленно, рассказывал:

– Лежит, как будто вот-вот встанет и скажет: «Вы что, товарищи? По какому вопросу?» Надежда Константиновна едва держится, не знаю, насколько ее хватит. А Сталин чуть не рыдал: «Прощай, прощай, Владимир Ильич! Прощай!» Схватил его голову, прижал к своей груди, целовал в лоб, в щеки. Душераздирающе.

– А в Сухуме кто? – спросил Щусев Бонч-Бруевича.

– Да Троцкий, кто же. Послали ему телеграмму, он ответил, что плохо себя чувствует, приехать не сможет. Сталин в бешенстве. Вы, Алексей Викторович, можете скоро очень понадобиться. Решим тут один вопрос, и тогда… Из Москвы не уезжайте, голубчик.

– Да куда ж я? – пожал плечами Щусев.

– Его завтра привезут. Решили здесь, в Колонном зале, установить для прощания. Отопление совсем отключат, чтоб сохранить тело.

На другой день Алексей Викторович Марию Викентьевну послушался, отправился из дома не щеголем, а полярником – валенки, шуба, лохматая шапка-ушанка, присланная младшим братом Павлом из Сибири, он там мосты строил. Мороз по-прежнему жег ледяным зноем, и тем сильнее оказалось удивление архитектора, когда он увидел огромные скопления народа вокруг Дома союзов и нескончаемую вереницу людей, стоящих в очереди, чтобы проститься со своим вождем. Вот уж где не могло оказаться просто любопытствующих зевак, не выдержали бы лютой стужи. Всюду на зданиях висели красные стяги, омраченные черным крепом, портреты Ленина в траурных рамках. Люди перетаптывались с ноги на ногу, изо ртов валил густой пар. Щусев ждал увидеть множество пьяных, но таковых оказалось мало. Да и те, вопреки русскому обычаю, старались не выпячиваться.

Подойдя к одному из многочисленных костров, остановился – и погреться, и послушать. Люди в шинелях и буденовках, фуфайках и таких же ушанках, как у него, говорили с похоронной сосредоточенностью, никто не шутил и уж тем более не злорадствовал.

– Говорят, вскрыли, а там живого места нет.

– Вот как истрепал себя Ильич.

– По три часа в сутки спал, еще бы.

– А я слыхал, это из-за той гадины, что на заводе Михельсона.

– Пули-то отравленные были.

– Яд замедленного действия.

– А где хоронить?

– Говорят, в Кремле башню возведут самую высокую.

– И там, на самом верху, чтобы отовсюду видать.

Вызов А. В. Щусеву из ГПУ

[Из открытых источников]

– Жена пусть теперь руководит.

– Сталин!

– А не Троцкий?

– Сам ты Троцкий!

– Вот беда какая, братцы!

– Задвигалось! Привезли! Привезли!

– Да уж его днем привезли. Это семь часов, доступ открыли.

Затесавшегося в разговоры у костра Алексея Викторовича приняли в свои, и какие-то красноармейцы, заранее занимавшие очередь, через час провели его вместе с собой в Колонный зал Дома союзов под вишневым знаменем с надписью: «Революция живет». Как обычный гражданин Советского Союза, он прошел мимо утопавшего в цветах гроба, увидел желтоватый шар головы, чуть вытянутую вперед левую руку и сжатую в кулак правую. Лицо выражало удивление: «Что это я? Жил, жил да и помер!» У гроба стояли кавказский красавец Сталин во френче и с обмотанным горлом (видать, простудился), изнуренный Дзержинский, заплаканный Калинин, толстощекий и самоуверенный Каменев, взъерошенный Зиновьев, ясноглазый подтянутый Рыков. В углу Крупская вытирала лицо огромным платком. Оркестр заунывно играл «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Какая-то женщина из вереницы упала в обморок, подбежал Фрунзе, помог поднять. Молодой рабочий остановился, и никак не могли его сдвинуть с места:

– Уйду, а он как раз и встанет!

Выйдя из Дома союзов, Алексей Викторович нахлобучил на голову свой треух и, поймав лихача, быстро домчался на санках до Гагаринского. Дома поужинал, стал пить чай, как вдруг у подъезда зазвенел колокольчик. Выглянули в окно – стоит черный «рено».

– Ну все, Маня, это за мной, – похолодев, произнес Щусев.

Нагрянувший посланец объявил:

– Товарищ Щусев, за вами послали.

– С вещами? – обреченно спросил академик.

– Про вещи ничего не сказано. Просят в Дом союзов. Вот. – И он протянул бумагу: «Секретарь Председателя Г.П.У. Архитектору Щусьеву. Уважаемый тов. По поручению Председателя Комиссии ЦИК СССР по организац. похорон ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА ЛЕНИНА, товарища Дзержинского, прошу Вас сегодня же к 10 час. вечера прибыть в Дом Союзов на заседание комиссии. Проход через XII-ый под" езд Дома Союзов. 23/I». Подпись неразборчивая, что-то типа «Впрсон».

– Опять тебя Щусьевым обозвали, – проворчала Мария Викентьевна, имея в виду, что точно так же его обозначили в прошлогодней адресной книге «Вся Москва», а в нынешней и вовсе никак не упомянули.

Хотел одеться щегольски, но вспомнил, какая там холодрыга, и влез в валенки, шубу и ушанку.

– Вот, умница. Хороший мальчик. С Богом! – перекрестила его на прощанье Мария Викентьевна.

Ехал по ночной Москве и удивлялся толпам, кострам, знаменам, очередям, стоящим теперь от самого Христа Спасителя до гроба того, кто этого Христа отрицал. Конная милиция наводила порядок. Каких только надписей он не прочел на транспарантах и флагах! «Ленин умер, а Ильич жив!», «Восстань из гроба, родной!», «Дело Ленина с нами», «Невозможно поверить!», «Ленин отдал жизнь за счастье пролетариата», «За смерть Ленина отомстим самым жестоким террором!» и просто: «Клянемся!» – кому и в чем?

Но главное, он теперь понимал: не партийная кучка, не сотни и не тысячи содрогнулись в эти дни от горя, а миллионы. Тех, кто верил, что страдания окупятся, что умерший знал, как вести народ к счастью. Тех, кто готов обморозить ноги, но хотя бы одним глазком увидеть мертвого кумира. И то была колоссальная часть России, страдавшая до Ленина, при Ленине и обреченная на новые страдания после его кончины.

В Доме союзов Алексея Викторовича отвели в артистическую комнату. Там сидели все те же Сталин, Каменев, Дзержинский, Калинин, Зиновьев, а еще Молотов, Бонч-Бруевич и Луначарский.

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравствуйте, товарищ Щусев, – за всех ответил Сталин. – Заходите, присаживайтесь. Чаю Алексею Викторовичу.

– Как ваше самочувствие? – поинтересовался Молотов.

– Не жалуюсь, спасибо, – коротко кивнул Щусев.

– Только что мы приняли очень важное решение, – продолжил Сталин. – Взвесили все про и контра. Тело Владимира Ильича будет забальзамировано и оставлено на всеобщее обозрение.

– Сможете приступить прямо сегодня? – спросил Каменев.

– Имеется в виду начало работ, – пояснил Дзержинский. – Нужно в кратчайшие сроки построить усыпальницу. Нечто наподобие гробницы в Галикарнасе.

– Мавзолей? – спросил Щусев, принимая стакан чаю.

– Вот именно, мавзолей! – остался доволен названием Сталин. – Не зря мы вас вызвали, вот и наименование усыпальницы найдено. Мавзолей Ленина. Тут предлагали в виде пирамиды. Но не станут ли тогда называть Ленина фараоном?

– Станут, – топнул Калинин. – Врагам только дай зацепку. Я так и вижу: «Красный Хеопс».

– Замысел таков, – продолжал Молотов. – Чтобы люди могли входить, проходить мимо саркофага, видеть лежащего в нем вождя и через другой проход выходить на Красную площадь.

– Это понятно, – кивнул Щусев.

– Насчет надписи тоже надо подумать, – сказал Дзержинский.

– Предлагаю просто, коротко и ясно: «Ленин», – тотчас откликнулся Алексей Викторович. – Другого Ленина у нас не было, нет и не будет.

– Хорошее предложение. Кто за, товарищи? – вынес на голосование Сталин. Все, кроме Каменева, подняли руки.

– Я против надписи, – пояснил Каменев. – И без того все будут знать, кто там лежит. – Насколько мне известно, на мавзолее Августа не было надписей. И на мавзолее Адриана тоже.

– Товарищ Щусев, – обратился к архитектору Сталин. – Вы много изучали разных усыпальниц. Там были над входом начертаны имена?

– На дверях мавзолея Тамерлана, – ответил Щусев. – Но не имя, а изречение: «Воистину сей мир и богатство даны государю в долг».

– Мудро! – похвалил Зиновьев.

– Мудро, – согласился Сталин. – Но такую надпись на мавзолее Ленина мы писать не будем. А будем, как предлагает наш уважаемый академик. Просто: «Ленин».

– А где именно нужно построить мавзолей? – спросил зодчий.

– На Красной площади, – ответил Дзержинский.

– Напротив Сенатской башни, – уточнил Бонч-Бруевич.

– Ровно посередине, – добавил Сталин.

– Перед могилой Свердлова?

– Совершенно верно. – И Сталин лукаво прищурился. – Там, где папуас.

– Ну Иосиф Виссарионович! – с укоризной произнес Луначарский.

– Шучу, – пыхнул трубкой Сталин.

– А какую форму вы думаете придать? – спросил Молотов. – Все склоняются к пирамиде.

– Пирамида возможна, – ответил Алексей Викторович. – Но только не такая, как у Хеопса, а ступенчатая, как у Джосера. Снизу широкая, затем несколько ступеней ввысь. Как бы восхождение к вершинам.

– Мексиканские такие же, – вставил Бонч-Бруевич.

– И на одном уступе можно будет устроить трибуну, – заметил Дзержинский.

– Но не сейчас, – возразил Щусев. – Я так понимаю, речь идет о временном мавзолее?

– Разумеется, – кивнул Молотов.

– По весне, с наступлением тепла, его заменят на более основательный вариант, – сказал Сталин.

– Возможно, уже не вы, – усмехнулся Каменев.

– А возможно, и вы, – возразил Сталин. – Можете прямо сейчас туда поехать?

– Могу.

– Вас отвезут.

И он снова ехал мимо ночного потока людей, пришедших поклониться умершему кумиру, мимо костров и конных милиционеров, знамен и транспарантов. Обычно дорога от Дома союзов до Сенатской башни Кремля заняла бы две минуты, сейчас, боясь потревожить толпу, медленно ехали минут десять. Прибыли на место. Перешагнув трамвайные пути, пересекавшие Красную площадь вдоль стен Кремля и вдоль Верхних торговых рядов, с прошлого года получивших название ГУМ – Государственный универсальный магазин Наркомторга, Алексей Викторович медленно приблизился к обозначенной точке.

В стародавние времена вдоль стен Кремля, выходящих на Красную площадь, было неухоженное место, куда с торгов сбрасывали всякие нечистоты. Здесь, напротив Сенатской башни, тогда еще не имевшей наименования, в деревянном срубе государь Иван Третий Великий сжег троих еретиков, случай единственный в русской истории. Сам Иван стоял на верху башни, наблюдая за казнью.

При сыне Ивана, государе Василии Третьем, итальянец Алевиз Фрязин возвел глубокий ров, выложенный камнем. Он соединял Москву-реку и Неглинную и служил в качестве фортификационного сооружения.

На берегу рва сын Василия Третьего Иван Грозный несколько раз творил казни и всегда сооружал либо небольшую церковь, либо часовню для постоянного поминовения казненных. Всего таких храмов и часовен насчитывалось пятнадцать. Здесь же царь устроил зверинец для льва и львицы, подаренных ему английской королевой Марией Тюдор, а также для слона, привезенного из Ирана в дар от шаха Тахмаспа.

Борис Годунов осушил ров, устранив соединение Москвы-реки с Неглинной, и при царе Алексее Михайловиче здесь жил другой слон, подаренный персидским шахом Аббасом.

В Смутное время церкви Ивана Грозного разобрали, оставив лишь одну, своим наименованием напоминавшую об Алевизовом рве – храм Василия Блаженного называется собором Покрова Божьей Матери, что на рву. Опустевший ров долгое время заполнялся мусором, а после войны с Наполеоном, когда архитектор Бове благоустраивал Красную площадь, ров полностью засыпали, на его месте разбили бульвар, обсаженный многочисленными деревьями.

В конце XIX века вдоль бульвара пустили конку, потом – трамвай, а деревья постепенно исчезли.

Осенью 1917 года после кровавых московских событий здесь хоронили большевиков, погибших при штурме Кремля. Одну братскую могилу вырыли от Никольской башни до Сенатской, затем небольшой промежуток, и вторую могильную траншею провели от Сенатской до Спасской. Погребли здесь две с половиной сотни трупов.

Так вдоль кремлевской стены появился некрополь, в середине которого похоронили главного виновника расстрела царской семьи, председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета Якова Михайловича Свердлова. А рядом воздвигли деревянные трибуны для того, чтобы руководители страны могли с них приветствовать парады. Да еще эстонский скульптор Фридрих-Вольдемар Лехт поставил тут восторженного цементного истукана с шапкой, вознесенной вверх. Выкрашенный белой краской рабочий символизировал радость мирового пролетариата, освобождающегося от оков.

И теперь следовало вымерить расстояние между свердловской могилой и трамвайными путями, чтобы здесь поместить первый временный мавзолей Ленина.

– Трибуны придется снести, – бормотал Щусев. – А что с этим делать? – воззрился он на скульптуру Лехта. – Ладно, пусть стоит покамест. Не мешает.

Автомобиль оставался в его распоряжении, он съездил в свою мастерскую за необходимыми инструментами, успокоил Марию Викентьевну, все ей вкратце обсказал и вернулся на Красную площадь, где для него отвели одно из отапливаемых помещений ГУМа. Здесь Алексей Викторович и принялся за чертежи, время от времени выходя на мороз, чтобы лишний раз отмерить что-то на предполагаемом месте мавзолея. Появились курьеры, которых он мог с поручениями отправлять в разные концы Москвы. Ближе к утру отослал членам комиссии готовые эскизы. С наступлением утра 24 января бригада рабочих приступила к разборке трибун.

Самое сложное – внутренняя, подземная часть сооружения. Он очертил пространство, вбил колышки-ориентиры, рабочие очистили площадку от булыжников, развели множество костров, призванных разогреть грунт. Но земля, скованная многодневными сильнейшими морозами, все равно не поддавалась.

– Придется звать команду подрывников, – распоряжался Алексей Викторович.

И тут же подумалось: «Только бы они своими взрывами не повредили эту парочку – истукана с папуасом».

Щусев воззрился на сияющий в лучах рассвета барельеф и с усмешкой припомнил его открытие.

Отмечали самую первую годовщину Октябрьской революции и решили украсить Сенатскую башню, расположенную ровно посредине братских могил. Объявили конкурс, и победил проект скульптора Коненкова. Все как-то доверились жюри, сплошь состоящему из членов секции изобразительных искусств отдела народного просвещения Московского совета рабочих и крестьянских депутатов.

В назначенный день под Сенатской башней собрался огромный митинг под руководством тогда еще живых Ленина и Свердлова. Развевались знамена, играли военные оркестры. Вокруг Сенатской башни нарисовали лучи солнца, а на стене самой башни трепетала холстина, закрывающая творение Коненкова.

Щусев стоял в некотором отдалении, где почему-то вблизи оказался Сталин. Свердлов сиял черной кожей, весь облаченный в костюм из тех, коих царь Николай во множестве произвел к восемнадцатому году для обмундирования авиаторов, но они достались чекистам, а также пользовались популярностью у Троцкого, Свердлова, Розалии Землячки и других. Сапоги, брюки, френч и фуражка – и все из черной сияющей кожи. Ленин бы никогда в жизни так не вырядился.

Владимир Ильич стоял рядом со Свердловым в темном суконном пальто с красным бантом и в пыжиковом пирожке. Когда все речи отгремели и под музыку сдернули холстину, у всех поначалу отнялась речь, духовые инструменты заглохли, Ленин от души расхохотался, а стоящий неподалеку от Щусева Сталин не удержался от возгласа:

– Папуас!

Обрамленный гирляндой зелени цементный раскрашенный барельеф являл советскому народу некое существо в белоснежной юбке с красным знаменем в правой руке и пальмовой ветвью в другой. Определить пол существа не представлялось возможным, поскольку обнаженную грудь закрывала пальмовая ветвь, а прическа на голове могла принадлежать как женщине, так и мужчине из какой-либо экзотической страны. Стояло существо на знаменах, одно из которых сообщало: «Павшим в борьбе за мир и братство народов». За левым плечом вставало солнце с надписью: «Октябрьская 1917 революция». И лишь приглядевшись, можно было понять, что белое облако за спиной у папуаса не просто фон, а огромные крылья.

– А что за одеяло у него за спиной? – спросил кто-то позади Щусева.

– Вот еще, одеяло! – вскинулся оказавшийся тут же Коненков, еще не отрастивший толстовскую бородищу, а пока имевший тонкие усики и бородку-эспаньолочку. А стоявшая с ним, тесно прижавшись, дамочка возмутилась:

– Это крылья! Понимать надо! Это же крылатый гений свободы.

– А такое впечатление, будто оно только что встало с распахнутой постели, – добил Сталин и засмеялся.

И всех нисколько не огорчило столь неожиданное решение художником мемориальной доски, а, напротив, развеселило, даже какая-то легкомысленная девушка воскликнула:

– Хочется танцевать!

И вот теперь, прежде чем подрывники начнут взрывать грунт, следовало еще закрыть скульптуру и барельеф, дабы не повредить их осколками. Ведь как-никак, а это арт-объекты ленинского плана монументальной пропаганды, причем папуас открыт в один день с «двумя немцами в ванне», как прозвали московские остряки памятник Марксу и Энгельсу на площади Революции, бывшей Воскресенской. Не приведи Бог, пострадают, да в такие дни всеобщей скорби по Ленину. Сразу пришьют диверсию, не сносить головы.

Вскоре работники отдела сооружений Московского управления коммунального хозяйства начали завозить доски и брусья. Для рабочих разбили несколько военных палаток с печками внутри. Работа закипела. Памятники закрыли толстыми деревянными щитами.

Стоявшие прямо напротив на другой стороне Красной площади Кузьма Минич Минин и Дмитрий Михайлович Пожарский с удивлением взирали на происходящее.

– Что это они там опять затеяли? – спрашивал воевода.

– Опять какого-нибудь болвана решили поставить там, – десницей указывал посадский староста.

Когда арт-объекты оказались надежно защищены, гревшаяся в палатках команда подрывников приступила к делу.

Еще не забыл батюшка-Кремль, как бомбили его в ноябре 1917 года, как грохотало все вокруг, и, едва прозвучали первые взрывы, незримо вздрогнул от ужаса: опять! Но успокойся, главная твердыня московская, не по твою душу пришли нынче взрыватели.

Грунт и взрывчатке плохо поддавался, особенно поначалу, сходил тонкими слоями, и вновь гремели взрывы, а москвичи бежали поглазеть, что там такое грохочет. Недоумевали, покуда не прошелестели первые внятные слухи:

– Ленина там закопают.

– В самую глубину?

– Да не закопают, – пройдя вдоль толпы ротозеев, бросил им Щусев. – А мавзолей воздвигнут, его в стеклянном гробу там положат.

– Мозолей?

– Да не мозолей, а мавзолей, сиречь усыпальницу.

– Алексей Викторович! Алексей Викторович! – звали его по делу и без дела. На сей раз по делу. Под очередным слоем грунта обнаружились останки неких древних построек. Не исключено, что деревянного храма на месте сожжения еретиков при Иване Третьем. Жаль, но останавливать работы и бережно вытаскивать эти ценные археологические находки времени не предусматривалось, и Щусев махнул рукой:

– Взрывайте дальше, а то не успеем.

И терзаемая взрывами земля стала выбрасывать из своих недр куски дерева, черепки, обломки какой-то металлической утвари. Все это сваливалось в одну кучу и сразу увозилось на тачках подальше. Алексей Викторович то ходил вокруг стройки, то возвращался в отведенную ему комнату и там для согрева пил чай, а то и один кипяток. Выходя из ГУМа, поглядывал на Минина и Пожарского. Когда-то их здесь установили напротив Кремля, и Минин показывал Пожарскому цель – Кремль, захваченный поляками, коих следует изгнать. Отныне Минин будет показывать не только на Кремль, но и на мавзолей. И люди станут искать разные смыслы: вон там лежит наш Ленин, освободивший Русь не от поляков, а от эксплуататоров трудового народа. Или: вон там лежит новый поработитель России, убрать его!

А что сам Алексей Викторович? Он, построивший столько храмов, теперь возводил храм тому, по приказу которого разорялись православные храмы, который воспользовался голодом для массового изъятия ценностей из церквей и монастырей, при котором арестовывали и расстреливали священнослужителей.

Он, Щусев, строил Марфо-Мариинскую обитель для великой княгини Елизаветы Федоровны, а Ленин приказал уничтожить в Кремле памятник ее мужу, великому князю Сергею Александровичу, и лично участвовал в разрушении. Этот человек, лежащий теперь в гробу в Доме союзов, перевернул всю Россию – ту, которой Алексей Викторович служил верой и правдой и любил ее. Тихую, неторопливую, покорную.

Но сейчас она стала громкой, подвижной, непокорной, и что теперь? Не любить ее? Стареющая Родина-мать вдруг превратилась в задорную и вздорную девчонку, нелепую и дурковатую. Глупую в своем стремлении разрушать все старое и древнее, но при этом мудрую в своей животной молодости. И сколько ни ворчи на нее, у молодежи впереди будущее, тогда как у стариков позади прошлое, а впереди смерть.

И он, умудренный жизнью академик, отметивший в прошлом году свое пятидесятилетие, теперь, руководя строительством усыпальницы палача прежней России, одновременно и жалел ту прежнюю Россию, и с незлобной усмешкой взирал на юношескую прыть России обновленной.

Его глубоко поразил размах народного горя. Он не мог себе представить, какое количество людей, живущих в СССР, приедет в Москву на последний поклон, заполонит московские улицы, не покорится лютому морозу, чтобы только выстоять длинную очередь и пройти свои несколько секунд мимо гроба.

Теперь он воочию увидел, что Ленин был не просто лидером партии, а вождем огромного народа, пошедшего за этой партией и доверившегося ей.

– Ну, и шкурный интерес, – усмехнулся Щусев, размышляя обо всем этом и давая размышлениям перпендикулярную перипетию. Конечно! Ему бы сказали: «Мы вам поручаем…», а он бы: «Ни за что на свете! Хоть убейте!» Ну и убили бы. А Казанский вокзал не достроен, а Новую Москву окончательно возьмутся возводить всякие головотяпы, а сколько других великих проектов, а жену и детей вышвырнут из насиженного гнезда в Гагаринском переулке, а то и вместе с ним к стенке поставят! За какие идеалы он должен перечеркнуть все это? За то, чтобы не участвовать в похоронах великого, как ни крути, человека? Вот если бы ему велели: «Поезжай в Италию, найди и убей Жолтовского», тогда да – ни за что на свете! А тут… Нет за ним никакой вины, и точка.

Взрывные работы завершились только к концу дня.

– Спасибо, братцы, – попрощался Алексей Викторович с подрывниками.

Теперь предстояло установить каркас внутренних помещений, укрепить его, сделать потолок, возвести стены и основательные потолки. Все уже было им рассчитано до миллиметра. Все эскизы и схемы комиссия по организации похорон полностью одобрила.

С собственными эскизами убранства интерьера приехал Нивинский.

– О, Игнаша, вас тоже подключили! – обрадовался Щусев, что не один участвует в строительстве ленинской усыпальницы. – Для начала вас чаем напою с булочками.

Нивинский был помоложе. Он блестяще окончил Строгановское училище. Оформлял московский Музей изящных искусств, декорировал Бородинские торжества. Вместе с архитектором Дубовским создавал по Москве дома нового типа – дом под рюмкой на Остоженке, дом с рыцарем на Арбате, дом братьев Стуловых в Знаменском переулке. В его собственном доме, им же самим построенном на Второй Мещанской, постоянно собирались художники, поэты, артисты, певцы, музыканты, архитекторы.

Щусев любил Игнатия Игнатьевича за такую же, как у него, неуемную страсть к работе. Каких только проектов не осуществил Нивинский до и после революции! Он и живописец, и архитектор, и гравер, и оформитель интерьеров, и автор многих театральных декораций, включая декорации к знаменитой вахтанговской «Принцессе Турандот», коим стали подражать все, кому не лень. Они сделались символом целой театральной эпохи.

Одобренный комиссией проект внутреннего убранства крипты, в которой будет стоять саркофаг, удовлетворил и Щусева. Черные и красные полосы материи в виде пилястров обрамляют помещение, лентами уходят в потолок и сходятся вместе, скрепляемые серпом и молотом.

– Служили мы, брат Игнатий, кресту, теперь служим серпу и молоту, – усмехнулся Алексей Викторович.

– Что поделать, многоуважаемый академик, – пожал плечами Нивинский. – Ничего дурного в данных символах не вижу. Мы питаемся плодами серпа и живем предметами, производимыми молотом.

– Таким образом, возвышенная небесная идея спустилась на землю и вспомнила, что тут, на земле, мы вынуждены вкушать пищу и жить предметами, – сказал Щусев.

– Но ведь Бог и создал нас не умеющими обходиться без ястия и пития, без домов, кроватей, столов, стульев и так далее.

– Создал таковыми, дабы мы жаждали из человеческой сути устремляться к ангельскому.

– Вы-то, Алексей Викторович, кажется, не стремились постепенно избавляться от всего человеческого и уходить к ангельскому.

– Увы, не ушел от плоти ни на шаг! – засмеялся Щусев. – И вот, теперь устроился рыть могилы.

– Могилу, – поправил его Нивинский. – Надеюсь, нас не поставят на поток. Сегодня – Ленин, завтра – Троцкий, послезавтра – Каменев и так далее.

– Хотелось бы надеяться. Хотя и перечисленные вами смертны.

– Палка о двух концах. Либо мы все выполним хорошо, и нас станут и впредь привлекать, либо сделаем плохо, и нас шлепнут. Кстати, странно, что в руководстве страной серпа и молота Молотов есть, а Серпова нет.

– Неплохо подмечено, – засмеялся Алексей Викторович. – Черт возьми, не взять ли себе псевдоним Серпов?

Нивинский приезжал и уезжал, в отличие от Щусева, тот лишь раз в сутки ненадолго заскакивал домой узнать, все ли в порядке, и вновь возвращался на Красную площадь. Внимательнейшим образом следил за крепежами, волнуясь, чтобы не рухнуло и не придавило кого-нибудь грунтом, поминал каких-то Митяек:

– Проверяйте, проверяйте! Мне здесь Митяек не нужно.

Когда подземные работы уже подходили к концу, приехал Молотов. Он и без того заикался, а тут и вовсе. Потому что был взволнован и взбешен. Оказалось, против захоронения Ленина в мавзолее резко выступили и Крупская, и Троцкий. Первая разрешила продлить народное прощание с телом вождя пролетариата лишь на один месяц:

– А потом следует похоронить традиционно, пусть лежит в земле вместе со Свердловым и другими товарищами, погребенными под кремлевской стеной. Он сам никогда бы не позволил вытворять нечто подобное со своим телом.

Вдова письменно обратилась к членам Политбюро: «Большая просьба у меня к вам: не давайте своей печали по Ильичу уходить во внешнее почитание его личности. Не устраивайте ему памятников, дворцов его имени, пышных торжеств в его память и т. д. – всему этому он придавал при жизни так мало значения, так тяготился всем этим. Помните – так много еще нищеты, неустройства в нашей стране!»

После горячих призывов вдовы покачнулся Бонч-Бруевич:

– Владимир Ильич и впрямь бы возражал против такого обращения с собой. Он всегда высказывался за обычное погребение или за сожжение. Он часто говорил, что у нас пора завести крематорий. Я – за огненное погребение пламенного вождя!

Троцкий просто прислал телеграмму: «Требую не возводить Ленину усыпальницу». Тут взбеленился Сталин:

– Требует он! Сидит там в теплом Сухуми… Хочется грубо сказать, но не стану. Крупская всего лишь вдова. Троцкий нам не указ. А то, что говорил сам Владимир Ильич… Его тело теперь принадлежит не ему, а всему народу. И партии. Он был скромен. Но просто взять и закопать или сжечь величайшего человека в истории?!

Молотов осмотрел, на какой стадии работы, и велел в эту ночь их временно прекратить. Завтра с утра соберется Президиум ЦИК и примет окончательное решение.

– Можете пока ехать домой. Утром вам сразу же перезвонят.

– Конечно, перезвонят, – проворчал Щусев. – У меня, академика архитектуры, председателя Московского архитектурного общества, отключен телефон, номер отдали кому-то другому.

– Это будет немедленно исправлено, – уверил Вячеслав Михайлович.

– Да мне уж кто только не обещал, – обиженно махнул рукой Алексей Викторович.

– Я свои обещания держу, – надменно укутался в шарф Молотов и укатил. А Щусев вспомнил шутку Нивинского про Молотова и Серпова. Поразмыслив, он решил домой не ехать, а продолжать работы. Иначе с их партийными спорами и склоками он не успеет ничего сделать, и его же выставят козлом отпущения. Как не успел? Товарищ Щусев, вы с ума сошли? Вы понимаете, что это чистой воды диверсия?

Поэтому, когда на другой день Молотов приехал с сообщением о том, что ЦИК большинством голосов поддержал генерального секретаря Сталина и постановил мавзолею быть, академик архитектуры ощутил себя триумфатором.

– Вы, гляжу, работы продолжали, – укоризненно произнес Молотов.

– Продолжал, – развел руками Щусев. – Я предвидел.

– И домой не ездили?

– Не ездил.

– А зря. Я, вот, свое слово держу. И телефон вам сегодня ночью восстановили. И новый номер присвоили.

– Ну, спасибо, – засмеялся Алексей Викторович. – Стало быть, теперь меня без записочек можно вызывать хоть днем, хоть ночью. Премного благодарен!

– Успеете до двадцать седьмого января?

– Если бы по вашему указанию минувшей ночью остановил, не успел бы уж точно.

Член комиссии по организации похорон Ленина хмыкнул, сухо пожал ему руку и исчез. Никому не нравится, когда их приказы не исполняют. «Должен был быть благодарен, что я его ослушался и не исполнил неверный приказ, а он физиономию насупил», – раздраженно подумал Щусев, глядя вслед Молотову.

А работы продолжились в усиленном темпе. До похорон оставалось двое суток.

К концу дня завершили потолок крипты и стали оформлять интерьер. Двойные деревянные стены, потолок и пол между досками устлали опилками. Весь следующий день обустраивали вход и выход из крипты, а из Дома союзов снова прикатил вестник, на сей раз не Молотов, а всего лишь заведующий особым сектором ЦК со смешной фамилией Товстуха, никак не соответствующей этому худощавому парню лет тридцати с чем-то. Он внимательно и сурово проверил ход работ и сообщил, что на первом заседании Второго Всесоюзного съезда советов постановили, во-первых, издать сочинения Ленина, во-вторых, город Петроград переименовать в Ленинград, в-третьих, 21 января считать траурным днем и, в-четвертых, местом захоронения Ленина сделать мавзолей на Красной площади.

– Ну, спасибо, голубчики! – коротко поклонился Щусев. – А завтра во сколько принесут?

– Утром, – туманно ответил Товстуха. – Однако у вас, я гляжу, еще ничего не готово. Лэлэка в нэби.

– Поки розумный думае, дурень вже робыть, – одной хохляцкой пословицей на другую ответил Щусев.

– Ну-ну, – улыбнулся Товстуха.

– Все готово, уважаемый Иван Павлович, – уверил его архитектор. – Основная-то часть подземная, и она почти готова. А наземные сооружения мы к завтрашнему числу завершим.

– Благодарю, – вежливо откликнулся Иван Павлович и уехал.

Записка А. В. Щусева с требованием утвердить за ним право на воспроизведение Мавзолея в моделях любого размера

18 ноября 1924

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 135. Л. 21–21 об.]

А Щусев удивился: никто не орет, не угрожает, ни один не вспомнил, как он всяким там великим князьям заказы выполнял. Жить можно и при этих. Должно быть, если бы он не справился или нарочно совершил диверсию, ему бы вежливо сказали: «Вот так встаньте к стеночке, будьте добры. Повернитесь чуточку вправо. Благодарю. Товсь! Целься! Пли! Спасибо всем, включая расстрелянного».

Оставшуюся часть работ проводили с особым рвением. К счастью, Сокольнический лесной склад ни разу не подвел, вовремя присылал материалы. Хоронить предстояло безбожника, а все брусья и доски для его усыпальницы – из архангельской сосны!

Никто из рабочих Сокольнической стройконторы и Московской управы коммунального хозяйства не пил, работали сурово и слаженно. Да еще добровольцы приходили, эти вовсе бесплатно вкалывали.

Утром дня похорон возвели верхнюю часть мавзолея, представляющую собой серого цвета куб, обшитый елочкой, как кладут паркет, высотой в три метра, по бокам по пять метров, наверху три уступа, создающие вид ступенчатой пирамиды, по фасаду крупными черными брусками: «ЛЕНИН». Слева и справа установили деревянные вестибюли, в один входишь, из другого выходишь, но правый только начали обустраивать изнутри, когда прибыл сам Дзержинский и сказал:

– Надеюсь, все готово? Гроб уже вынесли, процессия сюда движется.

Мать честная! Делать нечего, и Щусев приказал правый вестибюль оставить пока в декоративном виде для симметрии, а все обустроить так, чтобы люди входили в левый, спускались в крипту, обходили там вокруг саркофага и наверх поднимались опять через левый. Для двух встречных потоков узковато, но места достаточно. Слишком толстых в стране большевиков немного, у них даже Товстуха худущий.

Ровно в половине десятого зазвучала скорбная музыка и между Историческим музеем и Казанским собором появилась похоронная процессия. Около пахнущего свежим масляным лаком мавзолея ее ждали председатель похоронной комиссии Дзержинский, создатель усыпальницы Щусев и рота солдат, быстро сменившая рабочих, которые отошли в сторонку и наблюдали оттуда с другими людьми, быстро заполнявшими Красную площадь. Алексей Викторович постоял-постоял возле Дзержинского, да и тоже отошел в сторонку подобру-поздорову.

Первый мавзолей Ленина. Архитектор А. В. Щусев

1924

[РГАСПИ. Ф. 394. Оп. 1. Д. 670. Л. 1]

На Москве по-прежнему стоял жгучий мороз, и у всех изо рта валил пар так, что не сразу узнаешь человека. Впереди гроб несли Сталин и Молотов, причем на голове у Молотова – пыжиковый амбассадор, точь-в-точь такой же, как у Щусева, а Сталин – в лохматой шапке-ушанке с опущенными ушами, точь-в-точь как присланная Щусеву братом из Сибири. И он как раз был сейчас в ней, потому что холод убийственный.

За Сталиным шел Каменев, за Молотовым – Зиновьев, и оба тоже в амбассадорах, по-народному в пирожках, а уж дальше валила толпа в ушанках и пирожках, в папахах и буденовках, промерзшая настолько, что внутрь мавзолея гроб она вносила как-то поспешно, будто боясь застудить лежащее в гробу тело.

Вернувшись домой, Алексей Викторович глянул на испуганное лицо жены и постарался улыбнуться.

– Ну что там? – спросила Мария Викентьевна.

– Ашташита-ашташа! – ответил он своим таинственным девизом, звучавшим, когда что-то у него удавалось на славу. Вежливо попросил помочь ему раздеться и в три приема выпил стакан водки, изготовляемой Марией Викентьевной собственноручно, дабы муж не травился тем, что в разнообразии производилось в нэпманской России. Закусил соленым огурцом, добрался до кровати, рухнул и проспал ровно сутки.

На другой день отдыхал дома, выпивал, закусывал, читал газеты и говорил:

– Маня, какая же ты у меня красавица!

– В этом не приходится сомневаться, – улыбалась жена, но и волновалась. – Что же тебе теперь будет?

– Либо там чего-нибудь рухнет, и меня расстреляют, – весело отвечал он, – либо ничего не рухнет, и меня наградят. Шапку или валенки выдадут. А может, что-нибудь из вещей покойного. Или орден Красного Знамени. Шут их знает!

– А Петр Первый опять смеется, – сообщил неприятную новость шестнадцатилетний младший сын Щусевых Мишаня, названный в честь Михаила Васильевича Нестерова.

К семнадцати годам у старшего сына Щусевых Петра, родившегося в 1901 году, обнаружились нелады с головой. Начиналось его очередное безумие с постоянного легкого смеха. Что ни скажешь, он смеется. Через несколько дней смех становился громким и постоянным, а через неделю – буйным, истеричным.

Щусевы своего первенца назвали Петром и в честь старшего брата Алексея Викторовича, и, конечно же, в честь великого царя-строителя. Но брат Петр стал знаменитым врачом и путешественником. О царе и говорить не приходится. А вот беднягу Петю приходилось на месяц, а то и на пару-тройку месяцев укладывать в лечебницу, откуда он возвращался тихий и грустный, ничто его не веселило и не смешило, он начинал рассуждать о чем-то печальном и постоянно вздыхал, повторяя пушкинское:

– Боже, как грустна наша Россия!

Отдохнув от чудовищного напряжения этих нескольких студеных дней, Алексей Викторович вернулся к временам до Мавзолея, опять ездил на Казанский вокзал, где продолжалось строительство. Уже вышагивали по кругу стрелки самых диковинных часов, изготовленных по его эскизам, – голубой циферблат в окружении золотых знаков зодиака. Его никто не арестовывал и не награждал.

В предпоследний день января он съездил на Красную площадь, где все уже работало без него. Зрелище ужаснуло. Нескончаемый поток людей двигался к левому вестибюлю и уходил сквозь него под землю. Из него же и выходил, люди пятились, покинувшие «храм» надевали головные уборы, только что не крестились, и медленно оставляли место паломничества. Правее вестибюля возвышался огромный ящик, украшенный черными буквами «ЛЕНИН», покрытый венками, как огромной заснеженной шапкой, скрывающей три уступа. Правый вестибюль не работал, рядом с ним белела статуя восторженного рабочего, совершенно неуместного в сочетании с людской скорбью. И вся картина была настолько нелепой, что его прожгло стыдом, как лютым морозом. Если бы ко дню похорон успели над мавзолеем воздвигнуть предусмотренные проектом высокие пилястры, все не выглядело бы так уныло.

Вдруг появился отряд красноармейцев с винтовками, во главе с командиром и неким начальствующим штатским. Людей перестали пускать в вестибюль, возникла сумятица, обиженные, выстоявшие многочасовую очередь, готовы были полезть в драку, иные чуть не плакали.

Алексей Викторович решительным шагом подошел и спросил:

– В чем дело, товарищи? Я – архитектор мавзолея академик Щусев. Прошу дать мне разъяснения!

– Товарищ Щусев? – обернулся к нему начальствующий штатский. – Весьма рад вас видеть. – Он протянул руку для рукопожатия. С виду человек образованный, седые усы и бородка клинышком. – Нарком внешней торговли Красин. Вас разве не поставили в известность, что мавзолей временно закрывается?

– Нет. А почему?

– От постоянного потока людей воздух нагревается, тело стало портиться. Я знаю, где купить за границей саркофаг с вентиляцией, и взялся за это дело. Но пока доступ решено приостановить.

– Все понятно, – кивнул Алексей Викторович. – Но людей понять можно. Они выстояли много часов. Не лучше ли найти конец вереницы и там приказать более не становиться в очередь, объяснив, что мавзолей закрывается на неопределенное время?

– Пожалуй, вы правы, – подумав, ответил Красин. – Тут мы проявили прискорбную черствость по отношению к людям. Спасибо, сделаем так, как вы советуете.

Он подошел к командиру красноармейцев, отдал распоряжение, и отряд отправился искать конец очереди.

– Спасибо, дядя! – крикнул кто-то Щусеву, счастливый, что ему все-таки светит попасть в крипту, где лежит кумир.

Понуро Алексей Викторович зашагал прочь.

А в первых числах февраля дождался сразу двух наград, причем устных. Сперва он, выйдя из дома, был встречен человеком в штатском, но по выправке военным:

– Академик Щусев?

– Скажем так: да.

– Позвольте выразить вам глубочайшую благодарность за то, что капище антихриста выполнили в виде нужника. Честь имею! – И он щелкнул каблуками.

– А от кого благодарность-то? – крикнул Щусев уже в спину.

– От святой Руси! – откликнулся человек, щелкнул каблуками еще раз и окончательно удалился.

Алексей Викторович сначала разозлился, потом рассмеялся, потому что зрелище на Красной площади и впрямь напоминало вереницу людей, спускающихся под землю, дабы справить нужду. Хорошо, что мавзолей временно закрыли, а там, глядишь, по весне ему закажут новый, более основательный. Если Каменев не настоит на другой фигуре.

А вечером зазвонил телефон, молчавший так долго и теперь снова оживший.

– Здравствуйте, Алексей Викторович. Это Товстуха. Звоню вам по поручению товарища Сталина. Вчера на заключительном заседании Всесоюзного съезда советов товарищ Сталин лично огласил благодарность советского правительства академику Щусеву. Позвольте вас поздравить!

– Благодарю. А что это означает?

– То, что ваша работа признана удовлетворительной.

Окончив разговор, Щусев рассмеялся:

– То есть не расстреляли, и скажите спасибо! Никаких ощутимых наград, судя по всему, не последует. Ну что ж…

Он подошел к окну, долго смотрел, как танцует вьюга, и вдруг заплакал. Так жалко стало себя, пятидесятилетнего заслуженного архитектора, вдруг поставленного на грань жизни и смерти. Ведь и впрямь запросто бы расстреляли! Не понравилась бы усыпальница советского фараона, или просто Троцкий и Крупская подняли бы бунт против самой идеи могилы вождя на Красной площади. А кто там эту идею осуществил? Щусев? Дворянский недобиток? А ну-ка, подать сюда этого Щусева!..

– Папа, ты чего? – раздался за спиной голос Миши.

– Я?.. – растерялся Алексей Викторович. – Да вот… Подумал… Рождается человек, малыш, его папа и мама холят, выращивают, а потом кто-то недобрый возьмет да и прихлопнет человека, как комара.

Он сел в кресло, Миша – рядом на стул.

– Папа, а расскажи, какое было твое детство? Что ты помнишь самое первое?

Глава третья

Щусева башня

– Что помню первое? – задумался Щусев. – Зеленый халат отца. Да. Длинный, до самого пола. Может быть, это одно из первых воспоминаний. Когда я вдруг понял, что меня больше нет и меня оплакивают.

– Как это? – удивился сын.

– Мне года два, два с половиной. Я забрался к отцу под халат, прилепился к отцовской ноге, повис на ней, а отец ходит и, разыгрывая мать, ищет своего младшего сыночка: «Марья Корнеевна, куды ж наш Алешенька подевался? Нигде его немае! Ой, да шо ж це таке? Исчез!»

– Это он так по-украински говорил?

– Ну да, он же был украинец. А мама сидит со своим рукодельем на диванчике: «Да что вы такое говорите, Виктор Петрович! Его, поди, цыгане украли! Ой, да как же я буду теперь без моего милого Алешеньки! Да где же теперь найти такого хорошего мальчика! Да я же с горя умру без него! О, мой дорогой Алешенька! Тебя больше нету! Как же я буду без моего любезного сердцу Алешеньки! Куда же подевался этот самый лучший в мире мальчик?» И мне становится так жалко этого Алешеньку, то бишь самого себя, будто я и впрямь пропал неведомо куда, будто и впрямь меня больше нет. И, расставшись с отцовской ногой, я с жалобным ревом выскакиваю из-под зеленого халата, бросаюсь в объятия мамочки!

– Забавно.

– Да, все потом со смехом это вспоминали. А игра некоторое время еще раз за разом повторялась, только теперь к ногам отца прилипали и я, и брат Петя, старше меня на два года. Папаша опять кудахчет: «Марья Корнеевна, не знаете ли, куда запропастились наши молодшеньки? Давненько не видно». «Понятия не имею, Виктор Петрович, – отвечает мамаша. – Боюсь, не уехали ли они Измаил штурмовать, как собирались. А ведь это от нашего Кишинева не близкое расстояние». Батька сокрушается: «Не пропали бы они там!» Маменька тяжко вздыхает: «Вот и я тоже очень беспокоюсь. Того и гляди заплачу. Где же мои дорогие деточки? Где же мои милые Петенька и Алешенька? Как же мы теперь будем без них?» Тут в игре настает самый любимый момент: «А мы вот они! – кричим мы с Петей и выскакиваем из-под полы отцовского халата на свет Божий. – Здравствуй, мамочка!» – «Батюшки! А мы уж думали, вы Измаил штурмуете».

Семейство Щусевых

Конец 1870-х

[Из открытых источников]

– А самый старший брат? – спросила Мария Викентьевна, незаметно подойдя к мужу и сыну, чтобы тоже послушать.

– Э, нет! – ответил муж. – Сережу к этой игре привлечь не удавалось, ибо ему уже исполнилось шесть, и он с презрением кривил губы: «Игры для малявок!» А мы ему тогда: «Цыган! Цыган!»

– А почему цыган, папа?

– Так он, в отличие от нас, был чернявый, и батька порой даже шутил: «Сережку мы у цыган украли. Не все же цыганам наших детей воровать. Нехай узнают, шо це таке».

– А на самом деле?

– На самом деле его, конечно, тоже наша мама на свет произвела. Папаша вообще любил удивлять. И когда его удивляют. Выписывал газеты и журналы и вычитывал из них всякое удивленье: «Американский изобретатель Александр Белл изобрел аппарат телефонес, являющий собой две вокальные виселицы, соединенные проводом и находящиеся на большом расстоянии друг от друга. Человек говорит в одну такую виселицу, а другой человек вдалеке от него слышит его в другой виселице и тоже может что-то сказать, чтобы тот услышал. Дывысь, яка цяця!»

– Он ведь из казачьего рода, – сказала Мария Викентьевна. – А казаки любят потеху.

Да, папенька происходил из казаков и говорил с сильным украинским акцентом, использовал много хлестких выражений. О происхождении своем рассказывал детям с гордостью. Особенно после того, как читал вслух гоголевского «Тараса Бульбу», где в битве перечислялись доблестные казаки, всякие там Вовтузенко и Вертихвист, Дегтяренко и Черевиченко, да Кукубенко, да Задорожний, да Мосий Шило. Говорил: «Тут и наш предок Щусь мог быть описан, да не знал про него Гоголь, не успел узнать. Зато потомок того Щуся, мой прадед, хорунжий Константин Щусь, под руководством самого Александра Васильевича Суворова брал турецьку фортецию Измаил и так сильно отличился, что Суворов лично произвел его в есаула, наградил и повелел впредь его детям называться Щусевыми в ознаменование побед Константина Щуся. Мол, отныне они прозываются Щусевы дети, потомки героя».

– А Щусь это что такое значит? – спрашивали дети.

– Щусь-то? Птица такая. То же, что по-русски кулик. Про Куликово поле слыхал?

– Слыхал. Ну, рассказывай дальше, батько.

Он читал им гоголевский текст, а там каких только не увидишь козацких прозвищ: «Оглянулись козаки, а уж там, сбоку, козак Метелыця угощает ляхов, шеломя того и другого; а уж там, с другого, напирает со своими атаман Невылычкий; а у возов ворочает врага и бьется Закрутыгуба; а у дальних возов третий Пысаренко отогнал уже целую ватагу. А уж там, у других возов, схватились и бьются на самых возах. – Что, паны? – перекликнулся атаман Тарас, проехавши впереди всех. – Есть ли еще порох в пороховницах? Крепка ли еще козацкая сила? Не гнутся ли еще козаки? – Есть еще, батько, порох в пороховницах; еще крепка козацкая сила; еще не гнутся козаки!»

Константин, ставший Щусевым, за доблесть в боях получил дворянский титул и обширный земельный надел, в дальнейшем разделенный между его сыновьями. Так что щусенята воспитывались в понимании, что они дворянчики, обязаны впредь верою и правдою, не жалея живота своего, служить государству Российскому, а не просто так на свете живут.

Маменька тоже была из малороссов, но, в отличие от отца, говорила чисто по-русски и только по-русски. Родом она была из Голты, предместья Ольвиополя, расположенного более чем в двухстах верстах к востоку от их Кишинева. Там, в Голте, располагался хутор ее отца. В Ольвиополе же после отхода от ратных дел проживал и прадед батьки, Константин Щусь, ставший Щусевым. Свое кредо маменька трактовала следующим образом: «Мой предок носил прозвище Зозуля, что по-малороссийски означает “кукушка”, но стал Зозулиным, а это уже русская фамилия. Твой прадед был Щусь, хохол, а стал Щусев – русский». На что папаша хохотал: «Однак, дывысь, як кулик с кукушкою зийшлыся!» А матушка: «Кулик да кукушка, щусь да зозуля. Вот только я своих деточек в чужие гнезда не подкладываю».

Отец часто говорил по-украински, при этом хорошо и русским владел. Но гораздо больше отец стал стараться говорить по-русски после одного случая. Как-то раз явились к ним трое хмурых гостей. Красивые вышиванки, усы длинные ниже подбородка, а у одного на бритой голове даже чуб-оселедец. Они долго говорили с отцом по-украински. Алеше было лет десять, и к тому времени он от отца научился этому языку и почти все понимал.

Гости склоняли отца к тому, что он никакой не Щусев, а Щусь и должен бороться за независимость Украины, вступать в ряды какой-то спилки. Москали, говорили они, хотят уничтожить всех украинцев и начали с упразднения украинской речи, на которой, согласно указу царя Александра Николаевича, стало печататься ограниченное количество книг, газет и журналов, а скоро и вовсе изведут ридну мову.

Потом один из гостей в особо пышной вышиванке сел к фортепьяно и сообщил, что на слова поэта Чубинского композитор Вербицкий сочинил музыку, и всем украинцам полагается отныне всюду петь «Ще не вмерла Украина». Он открыл крышку, начал играть и петь про то, что пора идти свободу добывать, прежние борцы взывают из могил и так далее. В третьем куплете звучало обращение к Богдану Хмельницкому: «Ой, Богдане, ой, Богдане, славный наш гетмане, зачем отдал Украину москалям поганым?» Тут батька не выдержал и громко стал возмущаться:

Дом-музей А. В. Щусева в Кишиневе

[Из открытых источников]

– Слыхал я про ваших Чубинского да Вербицкого! Оба они поляки. И сочинили это, чтобы нас с Россией поссорить, а ляхи потом станут опять нашими господами, а мы у них – быдлом. Сочинили по образу и подобию своего польского гимна, только там «Еще Польша не сгинела», а тут «Еще Украина не умерла». Хоть бы новенькое что придумали. Да, вы правы, прадед мой был Щусь. Но сражался он не за Костюшко, а за Суворова, и стал Щусевым. А тот, кто против России, – враг и моего народа! Ступайте, ясновельможные панове, подобру-поздорову, скатертью дорожка!

И выгнал гостей взашей. Маменька огорчалась:

– Нехорошие люди. Как бы не стали мстить нам, Виктор Петрович. А у нас Павлуша еще совсем малыш.

– Не станут, – отвечал отец. – Шакалы трусливые. Я когда про Суворова сказал, они аж затряслись от переляку.

– И впрямь козак, – похвалила Мария Викентьевна свекра. – Не побоялся.

Отец любил следить за новыми достижениями прогресса. На его век выпало появление телеграфа и железных дорог, при нем появилась и фотография, поначалу в виде дагерротипа. Один такой висел в доме над диваном в гостиной. Изображал Виктора Петровича Щусева в молодости. А когда телефон появился, папаша вообще был вне себя от восторга. Мечтал:

– Вот установят повсюду эти аппараты, можно будет аж с самим царем поговорить. «Ваше величество, нельзя ли прислать камней и мастеров для строительства высотной кишиневской башни?» – «Извольте. Сколько вам понадобится, любезнейший господин Щусев?»

Наш Кишинев тогда по-прежнему являл собой разросшуюся захолустную деревню. Самое высокое здание – Христорождественский собор. И отец грезил о строительстве какого-то высотного сооружения, башни Щусева, которую он сам бы и сконструировал. Увидел в «Ниве» красивое изображение гробницы Мавзола и говорит:

– Наподобие вот этой усыпальницы, одного из семи чудес света.

«Нива» тогда по всей империи была популярна. Ежемесячный журнал. Мало того, что стоимость одного экземпляра составляла пятьдесят копеек, подписчикам полагалось еще бесплатное приложение в виде книг сочинений русских классиков и альбомов с выкройками. Папаша мечтал:

– Я бы возвел такой же высоченный мавзолей и посвятил его памяти всех русских солдат, воевавших под знаменами Суворова. Ибо здесь, в Бессарабии и Румынии, Александр Васильевич впервые овеял себя славою.

Отец был женат повторным браком, от первого воспитывал дочь Машу. Тихая такая, застенчивая. Батька следил, чтоб никто ее не обижал. Маменька была моложе на двадцать лет с лишним. Обосновавшись в Кишиневе с дочерью и новой женой, папаша сам расчертил постройку собственного просторного дома. Он лично распоряжался его возведением на Леовской улице, в квартале, где селились вполне зажиточные кишиневцы. Большой пятикомнатный дом четырьмя окнами выходил на Леовскую улицу, другими четырьмя – на двор и сад. Между комнат царила просторная каса маре. Так в Молдавии называлась гостиная. С большим овальным столом и мягкой мебелью из орехового дерева, обитой зеленым репсом и отороченной гвоздями с белыми фарфоровыми головками. Окна гостиной выходили на запад и восток. Между ними на фарфоровых розетках висели зеркала в гладких рамах. Под зеркалами стояли столики на тонких ножках. Обстановка, надо сказать, довольно изысканная. По полу стелился мягкий молдавский ковер, а над диваном уже упомянутый дагерротип.

По всему дому привлекало внимание множество гравюр с видами Петербурга в рамках из синей бумаги с золотым бордюром. Главным украшением отцовского кабинета служил портрет матери в несколько наивном вкусе, но очень милый. Его написал местный художник Голынский. Он преподавал в кишиневской прогимназии и был влюблен в маму.

Батьке так понравилось строить, что он возмечтал возвести во дворе своего дома высокую башню, чтоб виднелась со всех концов Кишинева и стала самым выдающимся зданием захолустного городка. При случае он скупал за бесценок или где-то вообще получал даром камни. Их свозили во двор дома, складывали в штабеля. Но в течение долгих лет камни сии оставались бесхозными. На грандиозное строительство у кишиневского мечтателя денег, конечно же, не хватало.

Отец поначалу служил в земстве в чине надворного советника. Любил подчеркнуть: «Что, между прочим, по табелю о рангах соответствует армейскому подполковнику, морскому капитану второго ранга или же казацкому войсковому старшине». Помимо жалованья он имел доход с небольшого имения в Херсонской губернии, так что вполне мог начать создание многодетной семьи. Первым родился Сергей, через полтора года – Петр, еще через два – Алексей. Так что к моменту появления Алеши на свет сестре по отцу Маше исполнилось четырнадцать, Сереже – четыре, Пете – два. Отцу – под пятьдесят, а мама еще молоденькая, двадцати четырех лет. Батька к тому времени служил попечителем кишиневской земской больницы, но прямо накануне Алешиного рождения ушел в отставку. Резко ухудшилось здоровье. Благо пенсия, да и херсонское имение продолжало приносить доход, строить новый дом никто не собирался, а башня – с ней можно и погодить до того времени, покуда не представится удобный случай. Он, смешной, надеялся: вдруг государь заглянет в Кишинев, и можно будет с ним переговорить. Или, опять-таки, рано или поздно – по телефону.

Алеша рос крепким, здоровеньким и молчаливым. До двух лет – ни словечка. Батька пророчествовал:

– Монахом будет, молчальником.

Зато потом ребенка как прорвало. Мамаша смеялась:

– Два года ему потребовалось, чтоб научиться говорить, теперь всю жизнь придется учиться в нужных случаях хранить молчание.

Вскоре даже стало раздражать, особенно отца:

– Алешка! Шо ж ты за такой болботун! От же ж Щусев ты сын!

Еще все смеялись, как Алеша долгое время вместо буквы «р» говорил «ж». «Возьмите меня на жучки», «Петя, давай поигжаем?», «Сежожка, давай божоться!», а больше всего всех веселило: «Папа, а что такое Евжопа?»

– Как-как ты спросил? Евжопа? Вот ты точно ее припечатал! Молодец, Алешка! Евжопа она и есть Евжопа, вечно ей хочется против нашей России войной идти, все неймется. Псов-рыцарей Александр Невский под лед пустил – мало. Петр Первый шведов под Полтавой разгромил и в хвост и в гриву – мало. Наполеона пинками до самого Парижа вытолкали – опять мало. Никак не угомонятся, сволочи!

– А за что они Жоссию не любят?

– Россию-то? – задумался батька. – А это как в песенке: «На столе стоит арбуз, на арбузе – муха. Муха злится на арбуз, что не лезет в брюхо».

Спросят Алешу, как его зовут, а он:

– Алексей Виктожович.

– А как у нас в России столица называется?

– Санкт-Петежбужг.

– А какая страна там у нас за границей?

– Жумыния.

– А у Франции какая столица?

– Пажиж.

Папаша хохочет:

– Стало быть, французская столица пожиже будет нашей. Вот так Алешка! Вот так Щусев сын!

Сколько себя помнил, Алеша всегда рисовал. Стихи и молитвы запоминал, словно они испокон веку в нем сидели, чтение и счет быстро освоил, из глины хорошо лепил, а уж как пел!.. Эх, детство!..

Семейству Щусевых принадлежал не только дом, но и обширный участок за домом с прудом. Из пруда дети с мая по октябрь не вылезали. Свой роскошный сад, там росли абрикосы, как крупные, так и мелкие, называемые дзарзарами, яблоки десяти сортов, груши такие и сякие, вишни, сливы, грецкий орех и сладчайший синий виноград.

И в том саду всем семейством собирались теплыми вечерами пить чай и петь песни, самые разные – народные русские и украинские, арии из опер, церковные тропари и даже на молдавском языке, он же румынский.

Маменька знала несколько языков, пыталась учить детей, не у всех хорошо получалось, но хотя бы песни на разных языках знали и с удовольствием пели молдавские «Дойну» и «Миорицу», итальянские «Fenesta che lucive» и «Contrasto», французские «Brave marin», «Le roi, la reine et le petit prince» и «Sur le pont d’Avignon», немецкие «Ewigkeit», «Kuckuck» и «Stille Nacht», английские «Аll around my hat». И особенно всеми любимую «Greensleeves» с архаичными «I loved thee», «thou dost» и «thy hand».

Эти словесные формы называли шекспировскими. Пройдясь песнями по Европе, возвращались душою в родные пенаты и пели свободно и весело москальские и хохляцкие, зная их в бесчисленном количестве.

Больше всего веселила песенная сценка, в которой отец в роли парубка предлагал матери, изображающей дивчину, всякое разное, добиваясь ее любви. Он отдавал ей руку и сердце – не треба, душу – на що вона мени, жизнь – прибережи для себе, кого хочешь поборю – нехай живут, луну с неба – ее не едят, зироньки – их на шею не повесишь, и таковое шутливое перечисление продолжалось долго, покуда дело не доходило до червонцев. Тут дивчина вскидывала брови, мол, что ж ты раньше молчал! И с огромной лаской льнула к хлопцу: «У тебе червонцы е? Ах ты ж серденько мое!» Все смеялись, а мама все же всякий раз выводила мораль: «Вот какая меркантильная дивчина!»

Сергей спорил:

– Ну как бы он ей отдал душу, сердце? Или жизнь? А с луной и звездами вообще полная глупость, их не достать. А червонцы – это уже весомо.

Но Алеша понимал смысл песенной сценки, что хлопец предлагал девушке нечто гораздо большее, чем деньги. А она предпочла материальное. И когда ходили в церковь, он тоже осознавал какие-то таинственные и глубочайшие смыслы в происходящем. Не просто – что заплатили попам за свечки, поминовение, за всякие требы, а пришли прикоснуться к непостижимому и вечному. Батька спрашивал:

– Ты веришь в Бога?

И он твердо отвечал:

– Верю.

– Подрастешь, иди в священники. Вот тебе мое отцовское напутствие. Только учись болтать поменьше. Вспомни, каким был молчаливым до двух лет, ни словечка.

Когда Алексей Викторович рассказывал дома о своем детстве, Миша спросил:

– Папа, а сейчас? Веришь?

– В Бога? Конечно. Человек без веры – что телега без лошади, – ответил отец.

– А откуда у тебя появилось это твое вечное «ашташита-ашташа»? – поинтересовалась Мария Викентьевна. – Может, откроешь наконец тайну?

– Да очень просто, – ответил Алексей Викторович. – Это то же, что «Ура!», по-нашему.

– По-нашему это по-каковски? – спросил Миша.

– По-щусевски.

– Это мы уже слышали. А все же? – нахмурилась жена.

– Слово сие сакральное, и если я открою его смысл, оно перестанет приносить мне удачу. Так что «Ура!» – и все тут. – И Щусев тоже нахмурился.

– Ну ладно, – смирилась Мария Викентьевна.

– Так что же дедушкина башня? – спросил Миша.

– Вот и меня этот вопрос всегда сильно волновал, – продолжил свой рассказ Алексей Викторович. – Я по юности лет чем только не увлекался. Кишиневцы любили хоровое божественное пение, и наша семья тоже часто ходила послушать архиерейский хор, хор духовной семинарии, да и любительские хоры отличались удивительной слаженностью. И мне нравилось, я очень хорошо пел.

– Ты и сейчас превосходно поешь, – сказала Мария Викентьевна. – И на гитаре играешь виртуозно.

Гитару Алеша полюбил с младенчества и довольно рано ее освоил. Лет в семь уже вовсю играл.

Но больше всего его почему-то волновал вопрос о строительстве Щусевой башни. Сложенные штабелями и не использованные камни наводили тоску. Тормошил отца:

– Батько, когда мы башню начнем строить?

– Не сегодня, сынку, не сегодня, – вздыхал тот. – Пока что с грошиками у нас поганенько.

Алексей Щусев – гимназист

[ГТГ]

Да, с деньжатами дела в семье шли все хуже и хуже. Имение перестало приносить доход, и его продали за бесценок, одной отцовской пенсии стало не хватать, а работать папенька не мог, с каждым годом старел и хворал. После шестидесяти выглядел на все семьдесят. Разве что только зычный голос оставался. А тут в семье новое прибавление – еще один сыночек, Павлик, почти на семь лет моложе Алеши. К тому же дочка от первого брака Маша уехала в Петербург и поступила на Высшие женские медицинские курсы, и, чтобы их оплачивать, в дом пустили трех гимназистов. Зажиточные родители юных постояльцев проживали в селах под Кишиневом. Пришлось матери с отцом и Павликом переселиться во флигель, Сережа, Петя и Алеша оставались в доме. Братья с новыми жильцами поначалу не ладили, дрались даже, но в итоге примирились и подружились.

В то время и сам Алеша поступил в гимназию. Учился, надо сказать, хорошо, особенно по математике, геометрии, прекрасно рисовал.

– А чего вы не спите? – спросила Лидочка. Никто и не заметил, как она тихонечко пришла и села в уголочке.

– Да вот, Миша попросил меня о детстве рассказать, на меня и нахлынуло. Оно и вправду спать пора.

– Нет-нет, расскажи еще! – взмолился Миша. – Как ты рисовать учился.

– Ну, ладно, еще малость расскажу.

Однажды учитель рисования Голынский вывел гимназистов на натуру – изобразить Христорождественский кафедральный собор. Его построили полвека назад по заказу самого Воронцова, генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии. А спроектировал его Абрам Мельников, архитектор выдающийся, но неудачник – получил первую премию за проект храма Христа Спасителя в Москве, а императору Александру Павловичу более приглянулся мистический вариант Витберга… Потом бедный Абрам Иванович стал участвовать в конкурсе на проект Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге. И, представьте себе, снова победил, снова его проект признали самым лучшим… И снова появился более удачливый соперник, француз Монферран, и государь император утвердил его проект!

Вот так, человек работает, работает, а в итоге его проект, признанный лучшим, остается только на бумаге и вряд ли будет использован где-то в другом месте. Напиши картину, она, быть может, не будет признана шедевром, но все равно ее где-нибудь повесят в картинной галерее, и люди придут полюбоваться. Напиши книгу, ее, допустим, не станут читать всей страной, как «Войну и мир», но все равно кто-нибудь напечатает, и найдется хотя бы один благодарный читатель. А в архитектуре, увы, случаются подобные досадные казусы. Так и произошло с несчастным Абрамом Ивановичем, мог стать автором храма Христа Спасителя в Москве и Исаакия в Петербурге, а прославился лишь несколькими храмами в отдаленных от столиц городах, включая Кишинев.

Впрочем, есть еще одна штуковина, прославившая его. В Московском Кремле имеются царь-пушка и царь-колокол. А вот в Санкт-Петербурге есть царь-ваза. Ее еще называют Колыванской. Стоит она в Эрмитаже, и автор – Мельников.

Сколько раз Алеша проходил мимо красивого кишиневского собора в стиле русского классицизма, с четырьмя шестиколонными портиками вдоль всех фасадов, увенчанного массивным куполом на высоком барабане, прорезанном восемью крупными световыми окнами. Сколько раз вместе с семьей входил внутрь, чтобы, любуясь фресками, отстоять богослужение и причаститься, а на Пасху громче всех прокричать: «Воистину воскресе!» Но лишь теперь, внимательно рисуя творение Мельникова, он как-то особенно почувствовал его, а в какое-то мгновение даже стало страшно – будто он вжился и сам стал превращаться в этот собор! А тут окрик учителя:

– Щусев, разве вы не видите, что у вас одно окно на барабане меньше остальных? Потрудитесь исправить.

Он хотел послушаться, но вдруг рука не поднялась.

– А, по-моему, так лучше.

Но Голынский стоял на своем:

– У вас лучший рисунок из всех, но он не соответствует оригиналу всего в одной детали. Могу ли я признать его лучшим после этого?

– Можете.

– Нет, не могу. Рисунок должен отображать действительность.

– Но я вижу, что небольшое отклонение от действительности улучшает результат, – гнул свою линию Щусев.

– Сомнительное высказывание. Исправьте.

Алексей уперся:

– Не исправлю.

– Тогда я не засчитаю ваш рисунок лучшим.

– Что ж, и тогда я стану таким же непризнанным гением, как архитектор Мельников.

Тут Голынский озадаченно усмехнулся, внимательно так посмотрел на упрямого гимназиста и сказал:

– А вы упертый казачок. Не зря ваши предки были, как говорят, запорожскими казаками. Ладно уж, за то, что вы имеете упорство и смелость в отстаивании своей точки зрения, ставлю ваш рисунок выше всех остальных.

Однако другие гимназисты завопили:

– Так нечестно! У него окна разные!

А Голынский им:

– Зато линии и пропорции самые четкие, в отличие от ваших.

В следующий раз он повел их рисовать Триумфальную арку. Она возвышалась неподалеку от Христорождественского собора. Эту арку воздвиг архитектор Лука Карпович Заушкевич в ознаменование победы России в войне с Турцией двадцать девятого года. Изначального замысла не было. В честь побед русского оружия решили выплавить огромный колокол, причем выплавляли его из турецких пушек, захваченных еще во время взятия Измаила. Того самого, который в числе многих брал пращур Алексея. Так вот, когда отлили колокол, оказалось, его некуда повесить, такой он огромный. И решили именно для него построить победную арку. Она двухъярусная, в нижнем ярусе – четыре пилона с колоннами коринфского ордера, поставленными на пьедесталы.

Удивительное дело, неудачи преследовали и этого человека. Сначала Заушкевича назначили главным архитектором Кишинева, он разработал десятки проектов, но по непонятным причинам все они были запрещены, а Луку Карповича сняли с должности. Вместо него назначили Александра Осиповича Бернардацци. Он оставался главным кишиневским архитектором долгие годы, покуда не переехал в Одессу.

Бернардацци много чего построил в Кишиневе, а Заушкевич всего лишь Триумфальную арку. Но, положа руку на сердце, эта арка притягивает глаз больше, чем многие другие строения. А бедный Лука Карпович вскоре после того, как уехал из Кишинева, пропал без каких-либо о себе сведений.

Городскую арку Алеша видел сотни раз, но, рисуя ее, вновь пережил непонятное чувство родства с архитектурным сооружением, словно облачился в камень, из которого арка создана. И ему вдруг стало тесно, будто вошел в избушку с чрезмерно низким потолком.

Голынский заинтересовался:

– Я гляжу, арку вы решили вытянуть вверх. Показалась низенькой?

– Да, так оно и есть. Я и сам удивляюсь тому, что в моем рисунке нижний ярус творения Заушкевича оказался метра на два выше, чем в оригинале. Мне кажется, так пропорциональнее.

– Что ж… Пожалуй… – говорит учитель. А гимназист гнет свое:

– Я бы вообще предложил приподнять нижний ярус, как у меня на рисунке. Кстати, у нас во дворе дома имеется достаточное количество камня, чтобы выполнить это. Отец собирал. Хотел собственную башню построить. Щусеву. По образу и подобию Галикарнасского мавзолея.

– Ишь ты! – смеется Голынский. – Какие у нас в Кишиневе люди все необычные. Может, желаете исполнить проект? Я готов буду подать его в строительную комиссию.

– Желаю!

И настырный Алексей принялся за работу. В несколько дней нарисовал Щусеву башню в виде галикарнасского чуда света, на вершине которого вместо портика – Триумфальная арка Заушкевича, на ней – статуя Суворова, вокруг нее статуи других героев – князя Потемкина-Таврического, генералов Кутузова, Гудовича, де Рибаса, Ласси, Львова, Мекноба, полковников Орлова, Зубова и Дама, бригадиров Платова и Маркова. Не забыл, конечно же, и хорунжего Щуся, изобразив его подобным отцу, Виктору Петровичу. Под скульптурами – фриз, барельефно изображающий эпизоды штурма Измаила, над фризом – надпись: «Гром победы, раздавайся! Веселися славный росс! Звучной славой украшайся! Магомета ты потрес!»

Отцу решил до времени не показывать, вдруг подвергнет осмеянию. Отдал учителю Голынскому. И днем и ночью страдал возвышенными мечтаниями, как он приносит проект отцу и говорит: «Извольте, батько, получить соизволение на строительство Щусевой башни». Тот разворачивает и видит косую по углу надпись «Утвердить!», печати, печати, штук десять печатей. И отец в восторге плачет, становясь похожим на Тараса Бульбу: «Сынку мой! Сынку! Алешенька!»

Но все это осталось в одних мечтаниях. Ответ из строительной комиссии пришел через полгода: «Проект дерзкий и невыполнимый. В дальнейшем рассмотрении отказать. Но учащегося Алексея Щусева отметить и по окончании гимназии ходатайствовать о его поступлении в художественное училище».

В рассказах о детстве не заметили, как наступила полночь. Беседа оборвалась внезапно:

– Ха-ха-ха! Какая чушь собачья! – вдруг появился Петр. – Сидят тут, побасенки слушают. Ты бы, отец, лучше бы пошел, да среди ночи заложил под свой мавзолей взрывчатку, да как жахнул бы! На все века бы прославился. А то построил он…

Глава четвертая

Второй мавзолей

Отныне он принялся сосредоточиваться на идее нового мавзолея. Его строительство становилось для него делом чести. Извини, святая Русь, но Алексей Щусев нужников не строит!

В январской морозной спешке архитектор не видел нелепости первого мавзолея. Да и знал, что он временный. Важнее всего было построить крипту. Теперь следовало сконцентрироваться на надземном облике усыпальницы, в нем выразить сущность всего того, что свершилось в России семь лет назад и свершилось, видимо по всему, бесповоротно. Не повернуть все эти вереницы и толпы людей вспять – к царскому трону, к дворцам великих князей и богатых буржуев.

Он впервые осознавал это, в отличие от друга Михаила Васильевича, которому боялся теперь позвонить, хотя телефон Нестерова в адресной книге имелся. В глазах вставали божественные нестеровские картины – «Святая Русь», «Душа народа», «Три старца», «Видение отрока Варфоломея», «На горах»… И где среди них пирамида советского фараона? Она страшно встает из-под земли, летят комья, обломки бревен, все то, что скрывали в себе недра, она сбрасывает с себя старцев и отроков, схимников и странников, детей и красавиц в великолепных платках…. А Христа?.. Что скажешь, фараон?

А то и скажу, что где был ваш Христос, когда царские войска стреляли в собственный народ? Где равенство, проповеданное им, когда ваши великие князья имели многочисленные дворцы и усадьбы, а народ жил в тесноте и грязи? Что это за «возлюби ближнего», ограниченное ничтожными подарками? А я пришел упразднить мироедов – буржуев, банкиров, продажных законников, лживых священнослужителей, всю эту свору говорящих о Христе, но забывших его заповеди. Я пришел уничтожить тех, кого нет на картинах у Нестерова.

Ф. О. Шехтель. Проект мавзолея Ленина с криптой, аудиторией и трибуной

Март 1924

[Из открытых источников]

– Вот так-то, батенька! – явственно услышался Алексею Викторовичу голос Владимира Ильича. Но теперь он знал, что это не призрак, а – внутри него. Вот уже много лет проявлялась странность – когда приступал к очередной значительной задаче, слышал голоса.

Что поделать, многие творцы не от мира сего!..

Чувствуя, как будущая пирамида советского фараона вселяется в него, Щусев содрогнулся сначала от холода камней, но затем эти камни запылали красным и черным пламенем, и ему стало нестерпимо жарко. Он ощутил свое тело, стремительно набирающим вес и оттого расползающимся на четыре стороны гигантским квадратом. Сплющенные кубические формы возвышались, ложась одна на другую, превращались в ступенчатую пирамиду. И затосковала душа, как случалось всякий раз, когда он, человек, превращался в каменное здание, свою будущую постройку. Ощутив самого себя мавзолеем, но не тем, что стоит сейчас на Красной площади, а Мавзолеем с большой буквы, который он воздвигнет, Алексей Викторович испугался, что сойдет с ума, и метнулся к изобретению Александра Белла, чтобы заказать телефонистке пять цифр: 1-28-24. И, услышав родной голос друга, рявкнул в трубку:

В. М. Пародин-Нордсон. Проект мавзолея Ленина

Не позднее 13 апреля 1926

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 146. Л. 17]

– Михайло Василич! Дорогой мой! Здравствуйте. У меня телефон восстановили, можете записать новый номер.

– А чем еще советская власть отблагодарила? – прозвучал в ответ голос, не предвещающий ничего хорошего.

– Ничем… – поник Щусев, но тотчас вновь заговорил с жаром. – Слушайте, приезжайте ко мне сейчас, если сможете. Мне так о многом надо поговорить с вами.

– Упаси Бог, – голосом, холоднее январского мороза, вымолвил Нестеров. – Я к вам не приеду. И вам не советую приезжать ко мне. Я вам, товарищ Щусев, руки не подам. И вы прекрасно понимаете за что. Прощайте!

Вот как ответили старцы и странники, красавицы в роскошных платках и светлые отроки. Вот как отвернулись от него великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна. Сергея убил террорист Каляев. Елизавету и всю царскую семью с детьми приказал уничтожить Свердлов. С молчаливого согласия Ленина. И могила изверга Якова теперь за спиной у мавзолея. Это не только Нестеров не подаст отныне ему руки, но и все убиенные.

Что ж…

Начертив сотню эскизов будущего мавзолея, Алексей Викторович в феврале обратился в правительство с заявкой на создание каменной усыпальницы Ленина, уже не временной, а на века. С нетерпением ждал ответа и, как обычно бывает, дабы не терзаться томительным ожиданием, весь ушел в работу, продолжая строить Казанский вокзал.

Ему постоянно звонили, советуясь по поводу первого мавзолея, там Красин установил купленное в Германии оборудование, провел предварительные испытания, но посетителей в заветную крипту по-прежнему не пускали.

В марте почва оттаяла, и откуда ни возьмись просочились грунтовые воды. А следом за ними всю Москву затопили сточные воды слухов и сплетен, весь смысл которых сводился к тому, что академик Щусев нарочно все подстроил так, чтобы по весне прорвало канализацию и гроб с Лениным потонул в нечистотах. Все от души смеялись, пересказывая сочиненный кем-то анекдот, будто патриарх Тихон, узнав об этом, произнес: «По мощам и елей». Щусева якобы разоблачили как врага советской власти, арестовали и вот-вот расстреляют.

В действительности мавзолей оставался закрытым для посещения потому, что чудеса немецкой техники не помогали и первое бальзамирование, выполненное профессором Абрикосовым, не позволяло долго сохранять мумию советского фараона. Профессор анатомии Воробьев и биохимик Збарский предложили уникальную технологию нового бальзамирования, и их предложения были приняты. Работали они с телом вождя пролетариата прямо в крипте.

В один из тех вечеров зазвенел телефон.

– Тебя Нестеров, – позвала Мария Викентьевна.

– Это еще чего? – проворчал Алексей Викторович. – Слушаю.

– Жив? Не арестован? – раздался голос Михаила Васильевича.

– Жив, не арестован, – ответил Щусев.

– Я рад. Кстати, Васнецов сказал, что тоже не подаст вам руки. Всего доброго. – И Нестеров прервал разговор.

– Да и черт с вами! – обиженно бросил трубку на рычаг Алексей Викторович.

Наконец Щусев получил приглашение в Кремль для обсуждения проектов будущей основательной усыпальницы. На заседание явилось много народу, в основном члены правительства и архитекторы. Оказалось, не он один подал свои эскизы, и теперь ему придется соревноваться с другими, не то что в морозном январе!

Зал заседаний Совнаркома, рассчитанный, по мгновенной прикидке Щусева, человек на семьдесят, с учетом стульев вдоль стен и тридцати стульев по обе стороны длинного стола, заполнился до отказа. За столом сидели члены Политбюро: во главе стола Зиновьев, по обе стороны Сталин, Троцкий, Каменев, Томский, председатель комиссии по увековечиванию памяти Ленина Дзержинский, а также члены Совнаркома во главе с новым после Ленина председателем Рыковым. И другие деятели государства – Чичерин, Милютин, Луначарский, Ярославский, Калинин, Бонч-Бруевич, Ворошилов, Молотов, Красин, Бухарин, Фрунзе, архитектор Малиновский, инженер Богданов, экономист Оболенский, сменивший свою опасную фамилию на Осинский, и еще многие. Иных Алексей Викторович и не мог упомнить, что за люди.

Его самого усадили у стены в середине, за спиной Троцкого, место выгодное – всех видно, днем бы окна отсвечивали, но теперь уже темно. Вдоль стен помимо него сидели архитекторы – Шестаков, Рыльский, Веснин, Норверт, Кокорин, Ладовский, Мельников, Рухлядев, Кринский, Докучаев, Голосов… Ну, будет драка. Тут тебе и авангардисты, и рационалисты, и конструктивисты, и символисты. Как говорила покойная бабушка, и жук, и жаба, и конь, и баба.

Подошел Товстуха:

– Алексей Викторович, проследите, пожалуйста, чтобы этот стул рядом с вами никто не занимал.

Первым коротко выступил Дзержинский, потом говорил Красин, рассказывал о проделанных работах.

Тут в зал вошел еще один человек, и Алексей Викторович обомлел – Шехтель! И он туда же? Вот это соперник опаснейший, и всегда являлся таковым для Щусева. За семь лет советской власти ничего не построил, но зато в одном из его великих шедевров – особняке Рябушинского на Малой Никитской – теперь детский сад, в котором вместе с сиротами развиваются детки советской партийной элиты, дочка Фрунзе Таня, сын Сталина Вася. И место рядом со Щусевым Товстуха придержал как раз для Шехтеля.

Алексей Викторович встал, крепко пожал руку своему гению-сопернику, поздоровались, улыбнувшись друг другу. Поразило то, как Федор Осипович плохо выглядел, и изо рта у него скверно пахло. Болен?

Тем временем Красин закончил речь словами:

– То временное сооружение, которое выросло на Красной площади в течение короткого срока этих нескольких незабываемых ночей, следовавших за кончиной вождя, может существовать лишь ровно столько времени, сколько необходимо для сооружения постоянной гробницы.

– Которая нам совершенно не нужна! – вскочил Троцкий. – Я повторял и буду повторять, что лучшим памятником Ленину будут наши дела. А превращать его в мумию, поклоняться ему, как фараону или какому-нибудь Сереже Радонежскому, мощам… Протестую!

– Товарищ Троцкий, мы уважаем ваше мнение, – весь пылая гневом, поднялся Сталин. – Но вы отдыхали в Сухуми и не могли видеть январские дни, когда проходило настоящее паломничество к гробу товарища Ленина. Шли не сотни, не тысячи, а сотни тысяч трудящихся. Мы получили такое количество писем от граждан страны с требованием сохранить тело и видеть его, что… Через некоторое время вы увидите паломничество миллионов рабочих и крестьян к усыпальнице нашего вождя. Если, конечно, не уедете снова отдыхать.

По залу заседаний пробежал ехидный смешок, а Троцкий продолжал гнуть свое:

– Семинарист Джугашвили, когда из вас выветрятся все эти понятия? Паломничество! Может, еще скажете: паломничество к святым мощам преподобного Владимира Ленина?

Смешком поддержали и слова Троцкого, но Сталин не смутился:

– Можете не сомневаться в том, что за миллионами потянутся десятки и сотни миллионов со всех концов земного шара. Они захотят засвидетельствовать, что Ленин являлся вождем не только русского пролетариата, но и всего человечества, освобождающегося от цепей рабства.

Н. М. Рябов. Проект мавзолея Ленина

28 декабря 1925

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 147. Л. 51]

– Но мы не будем продолжать дискуссию о том, надо или не надо воздвигать мавзолей, – сказал Дзержинский. – Всесоюзный съезд советов принял постановление о том, что мавзолею быть. И лишь единицы, такие, как вы и Каменев…

– Я изменил свое мнение! – поспешил воскликнуть Каменев.

– Тем более, – усмехнулся Сталин.

– Передаю слово управляющему делами Совнаркома товарищу Горбунову, – распорядился Зиновьев.

Всеобщему вниманию предстал человек лет тридцати, но уже лысеющий, в круглых очках, немного смешной, он все время совершал движение губами так, будто желал поцеловать кого-то незримого. Тик, вероятно.

– Это тот, который орден? – усмехнулся Шехтель.

– Он самый, – кивнул Щусев.

Горбунов доблестно сражался в годы Гражданской, заслужил орден Красного Знамени, одновременно являлся и личным секретарем Ленина, и председателем коллегии научно-технического отдела Высшего совета народного хозяйства. Везде успевал. Вот и сейчас он совмещал обязанности управляющего делами Совнаркома с должностью ректора Московского высшего технического училища, бывшего Императорского.

А с орденом случилось то, что он подарил его Ленину. Подойдя к гробу, сорвал с себя и положил на грудь покойному. Ведь у Владимира Ильича не имелось ни одной хоть какой-нибудь награды! И до сих пор орден Красного Знамени, принадлежавший Горбунову, так и лежал в гробу у вождя мирового пролетариата.

Управделами подробно рассказал о том, как прошел конкурс на лучший проект мавзолея. Комиссия рассматривала проекты инкогнито, не зная, кому принадлежит тот или иной, и лишь догадываясь по манере исполнения, что было отнюдь не трудно.

Каких только предложений не поступило! И гигантский зиккурат, точная копия месопотамского в Уре. И многоступенчатая башня выше всех кремлевских. И высоченный обелиск с фигурой Ленина, с двух сторон зажатой каменными глыбами, словно он их раздвигает могучими плечами. И некое невообразимое нагромождение из кубов, шаров, октаэдров и тетраэдров. И грандиозный дворец с точными копиями всех кремлевских башен, словно чудовищный исполин двумя руками сжал Кремль до миниатюры в масштабе один к десяти. И огромная статуя Ленина с усыпальницей внутри головы. И широкая плоская плита с огненным бассейном посредине. И высокая башня с вращающимся земным шаром на вершине, а саркофаг, разумеется, таится внутри этого гигантского глобуса.

Даже издалека поглядывая на эскизы, демонстрируемые Горбуновым, Алексей Викторович без труда распознавал, кому какой принадлежит.

Иные казались настолько нелепыми и смешными, что по залу звучал откровенный смех.

– Вот этот особенно хорош, – засмеялся Шехтель, и даже румянец заиграл на его серых щеках, когда показали нечто эксцентрическое из множества геометрических фигур, на вершинах которых во множестве разгуливали статуи, размахивающие руками.

– Будто пьяные забрались и шляются, – поддержал его Щусев.

Показывая каждый эскиз, Горбунов вежливо пояснял, по каким причинам его отбраковала комиссия. В основном все сводилось к финансовой невозможности осуществить столь грандиозные проекты или к несочетаемости с общим архитектурным ансамблем Кремля и Красной площади.

– Да что вы прицепились к этому Кремлю! – воскликнул, протирая пенсне, Ярославский, волосы дыбом, самодовольный. – Будут деньги, мы его к чертовой матери снесем. Эту рухлядь позорных времен!

– Кто таков? – спросил Шехтель.

Ф. Я. Вебер. Проект мавзолея Ленина

Не позднее 12 апреля 1926

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 139. Л. 16]

– Губельман Миней Израилевич, он же Емельян Ярославский, – ответил Щусев. – Из Центральной контрольной комиссии. Поклонник Корбюзье. Воскресил идею Баженова о сносе Кремля и пытается провести ее в жизнь.

– Я поддерживаю Емельяна Михайловича, – сказал Шестаков.

– Сядьте, товарищи, – поморщился Зиновьев. – Денег на снос Кремля мы не сможем выделить лет двадцать.

– А к тому времени, – добавил Сталин, – сама эта бредовая идея выветрится из ваших буйных голов.

– Я считаю, – продолжил Зиновьев, – что мавзолей должен являться и усыпальницей, и памятником, и трибуной для выступлений перед народом. А большинство проектов этим требованиям не соответствуют. Продолжайте, Николай Петрович.

– В итоге, – возобновил речь Горбунов, – из множества проектов комиссия выбрала только два. Которые принадлежат академикам архитектуры Шехтелю и Щусеву.

– Которых я почему-то не вижу среди тут, – озираясь по сторонам, зло засмеялся Троцкий.

– Потому что они у вас за спиной сидят, – сказал Каменев и покатился своим рассыпчатым женским смехом.

– Ах, вот они, голубчики! – вскочил Троцкий и повернулся к обоим столь решительно, что оба чуть не встали со стульев. – Наше вам с кисточкой! Два представителя Императорской академии, оба обслуживали эксплуататорские классы, за что и получили звания академиков. Вот вы, Шехтель, понастроили для буржуазии сотни особняков да усадеб. Особняк Саввы Морозова ваш? Ваш. Особняк Рябушинского ваш? Ваш. И таких подобострастных построек сотни.

– И все шедевры! – грозно произнес Алексей Викторович. – Еще Ярославский вокзал припомните.

– Погодите, Щусев, до вас доберемся, – зыркнул в его сторону пламенный Лев Давидович. – Шехтель, мы ваш Исторический музей снесем обязательно. Он – выражение всей унылости дореволюционной России.

– Да позвольте, – возмутился Федор Осипович. – Вы меня с Шервудом перепутали. Мой проект Исторического музея был отклонен. На Красной площади Шервуд стоит.

– Шехтель, Шмехтель, Шервуд, одни немцы, – продолжал гневаться Троцкий. – Вся царская семья состояла из немцев и немцев же проталкивала впереди всех. Вы ведь не Федор Осипович, насколько мне известно, а какой-то там Франц-Фердинанд.

– Франц-Альберт, – усмехнулся Шехтель. – Однако позвольте, насколько мне известно, и вы не Лев Давидович.

– Да, не Лев, но Давидович, – признал Троцкий и рассмеялся. – А вы, господин Франц-Альберт, что соблаговолили построить после Октябрьской революции? Хоть одно зданьице!

– Все мои проекты временно отклонены, нет денег, – ответил Шехтель. – Включая монумент бакинским комиссарам в Баку.

– Теперь вы, Щусев, – обратился Троцкий к своей второй жертве. – Сколько церквей понастроили, черт знает что такое! Марфо-Мариинскую обитель для прохиндейки Елизаветы – вы? Вы. А памятничек ее муженьку-кровососу? Ильич лично сносил его в мае восемнадцатого.

– Но-но! – нахраписто ответил Алексей Викторович. – Памятник Сергею Александровичу – Васнецов.

– Васнецов, – с укоризной помотал головой не Лев, но Давидович. – Васнецов. Вмиг сдали своего же товарища.

– Так зачем же я буду себе приписывать чужие шедевры?

– Великим князьям вы шедевры, а нашему Владимиру Ильичу что построили? Ярмарочный балаган! Если не сказать похуже. Знаете, как я назвал ваш мавзолей, когда увидел? Захудалый раешник! А если уж крыть, то походит на общественную уборную.

Н. И. Анисимков. Проект мавзолея Ленина

Не позднее 12 апреля 1926

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 137. Л. 30]

Алексей Викторович хотел оправдаться тем, что над январским мавзолеем не успели установить высокие пилястры с красивым навершием, но подумал, что оправдываться глупо.

А Троцкий уже добивал его и Шехтеля:

– И мы, товарищи, намерены рассматривать проекты двух ярых врагов советской власти?

– Товарищ Троцкий, вам не давали слово, – заступился за архитекторов Сталин.

– С минувшим прошлым товарищей Шехтеля и Щусева мы когда-нибудь разберемся, – сказал Дзержинский. – Но по состоянию на нынешний день мы имеем только два приемлемых проекта мавзолея Ленина.

– А куда спешить? Объявим второй конкурс! – предложил Троцкий и тут с удовольствием увидел входящую в зал заседаний Совнаркома вдову.

Тотчас для нее нашлось местечко в углу, свой стул уступил Шестаков. Она тихо уселась и как-то слепо окинула взором собрание. А Троцкий воззвал к ней:

– Надежда Константиновна! Поддержите меня! Не дайте сотворить в центре Москвы языческое капище! Скажите слово!

В зале воцарилась тишина. Крупская посидела, положив длани на колени, словно старушка у плетня, да и махнула:

– Ничего я больше говорить не стану. Решайте все без меня.

М. М. Ростковский. Проект мавзолея Ленина

Не позднее 21 апреля 1926

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 147. Л. 1]

Медленно поднялась со стула и неторопливо покинула зал.

– Зачем, спрашивается, приходила? – пожал плечами Троцкий. – Затюкали бедную! Так вот, товарищи, я продолжаю…

– Лев Давидович, сядьте! – сердито осадил его Зиновьев.

– Хватит вам тут распинаться, – поддержал Каменев.

– Довольно! Хватит! – раздались еще голоса.

И тут все зароптали, соглашаясь. Троцкий сел, скрестил руки, как Наполеон на Бородинском поле, и насупился.

Заседание медленно стало возвращаться в спокойное русло. Отвергнутые архитекторы смирились со своей участью, утешаясь надеждой на то, что со временем у советской власти будет денег немерено и тогда они возьмут реванш.

Идеи ненужности мавзолея, да и самого Кремля, вылетели в открытые форточки вместе с дымом от множества папирос и трубок.

Перешли к рассмотрению проекта Шехтеля. Когда развернули эскиз, Щусев выдохнул с облегчением – не пойдет! Федору Осиповичу явно отказал вкус. Приземистое основание отделано так называемым бриллиантовым рустом наподобие облицовки фасада Грановитой палаты, только блоки не вытянутые четырехугольники, а квадраты. Три плоские ниши, по типу Итальянского грота в Александровском саду, но приплюснутые. В одной из ниш, вероятно, вход, в другой – выход, а третья, судя по всему, декоративная. Поверху вдоль всего основания – трибуна с надписью во всю длину.

П. П. Беркутов. Проект мавзолея Ленина

11 января 1926

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 138. Л. 34]

– Что там написано буковками? – выкрикнул Рыков.

– «Могила Ленина – вечный призыв к борьбе и победам. Бороться и побеждать – наша клятва. Пролетарии всех стран», – зачитал Горбунов.

– Громоздко, – поморщился Бухарин.

– Чрезмерно громоздко, – поддержал Зиновьев.

Над трибуной десять колонн ионического ордера, тоже приземистых, будто сплющенных громадиной лежащей на них пирамиды Хеопса, безусловно заслоняющей Сенатскую башню Кремля полностью. А в основании пирамиды – памятник Ленину, стоящему вполоборота с рукой, вытянутой вправо.

– А Ильич там в какую сторону света указывает? – с ехидцей спросил Бухарин.

– На… на… – стал прикидывать Горбунов. – Получается, на юго-восток, товарищи.

– Это значит, в сторону Рязани, Саратова, – высчитывал направление ленинской руки Ворошилов. – Дальше – Туркмения, Афганистан…

– Индия, – добавил нарком иностранных дел Чичерин.

– Стало быть, начнем продолжение революции с Афганистана и Индии, – произнес Луначарский.

– А когда их завоюем, статую малость развернем восточнее и пойдем на Китай, – ерничал Бухарин. – Потом еще повернем и – на Японию, потом дальше – на Америку.

– А по-моему, все гораздо проще, – вновь возник Ярославский. – Ильич показывает на храм Василия Блаженного. Мол, почему не разрушили скоморошескую безвкусицу? Сколько еще будут в новой России стоять все эти теремочки, все эти тритатушки-тритата?

– Да в том-то и дело! – воскликнул Троцкий. – Я предлагаю…

– Товарищи, товарищи! – рассердился Сталин и громко постучал тупым концом карандаша по столу, а Щусев подумал: вот теперь, после смерти Ленина, председатель Совнаркома – Рыков, то есть номинально он хозяин государства, но фактически вовсю руководит генеральный секретарь партии Сталин. Он даже Троцкому рот затыкает.

Вспомнилось: когда он исследовал мавзолей Тамерлана, то впервые осознал, что Тамерлан был всего лишь эмиром, и усыпальница его называется Гур-Эмир, то есть гробница эмира. А эмир – главнокомандующий, но не царь. Номинально главой государства при Тамерлане был хан из рода Чингизидов. Но эти карманные ханы ничего не значили, и стоило какому-нибудь из них открыть рот, как Тамерлан этот рот затыкал, а то и сразу же менял одного хана на другого.

Получается, сейчас новый эмир Тамерлан – Троцкий, ибо он и председатель Реввоенсовета, и нарком по военным и морским делам, то бишь самый что ни на есть главнокомандующий.

С другой стороны, все твердят, что нарастающим партийным авторитетом пользуется Зиновьев, якобы он становится лидером партии.

А. К. Иванов. Проект мавзолея Ленина

[Из открытых источников]

Но на самом деле наш Тамерлан – Сталин, ибо он ведет себя хозяином, и все относятся к нему как к таковому, а Троцкого это бесит.

И вот еще: Тамерлан означает Железный Хромец, у Сталина тоже одна нога с детства повреждена, и, когда болит, он прихрамывает. И фамилия! Тот был Железный Хромец, а наш – Стальной.

Тут Алексей Викторович вздрогнул, ибо посреди исторических размышлений и аналогий прозвучала его фамилия.

Приступили к обсуждению щусевского проекта. Развернули лист с эскизом, и он увидел, как лица сделались серьезнее, люди аж привставали со стульев, дабы поближе разглядеть. И уже сейчас он понял, что если не назначат повторный конкурс, как предлагал Троцкий, то его проект – победитель.

Он и сам теперь видел, какое чудо сотворил на бумаге, – формы идеальные, лаконизм и сдержанность сочетаются с фундаментальностью и, можно сказать, с величием. Ничего лишнего.

– А вот это то что надо! – первым вымолвил слово Красин.

– Елки-палки, и в самом деле… – сказал Ворошилов.

– Признаться, и мне как председателю комиссии… – медленно произнес Дзержинский.

– Товарищ Щусев, скажите два слова о своем проекте, – предложил Сталин.

Алексей Викторович встал и не спеша приблизился к эскизам:

– Что я могу сказать, товарищи… В своем проекте я применил элементы ордерной архитектуры упрощенной формы. Соединение вертикальных форм с антаблементом. Ленина, как известно, отличала скромность. У него даже орденов не было, пока уважаемый товарищ Горбунов не положил ему в гроб собственный орден. Поэтому я избегал пышности.

– И это прекрасно! – с восторгом воскликнул Дзержинский.

– Но Ленин был могучим человеком, – продолжал Щусев, – и в моем проекте, как мне кажется, сие могущество нашло отражение. Я сохранил ступенчатую композицию временного мавзолея, но увеличил размеры. Январский мавзолей должен был быть увенчан высокими пилястрами, уносящимися ввысь. Их просто не успели возвести. Сейчас я от них отказался, добавив вместо них портик. В итоге ничто не будет заслонять Сенатскую башню, и мавзолей призван лаконично вписаться в ансамбль Кремля.

– Который мы рано или поздно все равно чик-чик-чик, – прошипел Троцкий.

– Причем, – не обращая на него внимания, говорил Щусев, – если стоять прямо перед ним, то верхушка башни будет казаться естественным навершием мавзолея. И это будет красиво. Только… сейчас выскажу просьбу, и не такую уж обременительную. Когда при царе Николае архитектор Покрышкин, царствие ему небесное, реставрировал Кремль, черепицу, покрытую дорогой глазурью, подменили дешевкой. Кто-то, как всегда у нас в России, сэкономил. К себе в карман. В итоге вид стал напоминать не драгоценную изумрудную чешую, а какое-то офицерское сукно. Я тогда выразил негодование на заседании Императорской археологической комиссии. Мы вместе с Покрышкиным осмотрели покрытия башен, составили доклад о способе покрытия черепицей. И вообразите, везде поменяли, а на Сенатской так и похерили, мол, война, забыли. Теперь же, когда Сенатская башня будет возвышаться над мавзолеем Ленина…

– Поняли, – не дал договорить Зиновьев. – Весьма дельное замечание. А здесь у вас, стало быть, трибуны для руководителей страны. Одни налево, другие направо. Может, и неплохо задумано, учитывая… Словом, товарищи, давайте голосовать, кто за проект академика Шехтеля?

Немного голосов.

– Кто за проект академика Щусева?

Раз в шесть больше.

– Уж простите, Федор Осипович, что перешел вам дорогу, – садясь на свой стул, виновато произнес Алексей Викторович.

– Пустяки, дело житейское, – прокряхтел Шехтель. – Пойду я, пожалуй, что-то в животе стало в последнее время… – И он ушел.

П. П. Устинов. Проект мавзолея Ленина

Не позднее 11 апреля

[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 149. Л. 22]

За ним потянулись другие архитекторы, и лишь Щусев оставался на заседании до самого конца. Теперь, когда ему доверили строить усыпальницу вождя пролетариата, он обретал вес, и вновь можно вернуться к проекту Новой Москвы, а то ведь оттеснили.

– Из чего намереваетесь строить? – спросил его Зиновьев.

– Предлагаю разные оттенки красного гранита, а также лабрадор, серый и черный, – с готовностью ответил академик.

– То есть камень? – удивился Каменев.

– Именно камень. Как ваш партийный псевдоним, – улыбнулся ему в ответ Щусев.

– Увы, на камень мы сейчас не расщедримся, – сразил наповал нарком финансов Милютин. – Только дерево. Лучших пород, но дерево.

– Позвольте! – огорченный до глубины души, воскликнул Алексей Викторович. – Я привык повелевать камнями, а не бревнами!

– Ничего не поделаешь, – развел руками Зиновьев.

– Товарищи! Да ведь мой проект и рассчитан на каменное сооружение!

– А вы пока что из дерева, из дерева, – улыбался Милютин. – А там годиков через пять-шесть поднакопим и сделаем каменный.

Второй (деревянный) мавзолей Ленина. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

Убитый известием, Алексей Викторович плюхнулся на стул. Триумф оборачивался фальшивкой. Мавзолей, но снова не с большой буквы.

– Руководить строительством мы поручаем товарищу Красину, – сказал Зиновьев. – По всем вопросам теперь к нему.

Далее обсуждали процесс бальзамирования, который Воробьев и Збарский дружно пообещали завершить к открытию нового мавзолея. Причем Збарский весело сообщил:

– А знаете, как древние греки называли тех, кто производил бальзамирование мертвых тел? Парасхитами. Отсюда и слово паразит.

– Надеюсь, вы не будете паразитировать на теле Ильича? – пошутил Зиновьев, весьма довольный тем, что ему выпало вести столь важное собрание. – Что мы скажем о саркофаге? Полагаю, что если мы приняли за основу проект академика Щусева, то к нему больше всего подходит саркофаг, предложенный товарищем Мельниковым.

– Махорка? – засмеялся Веснин, имея в виду павильон, выполненный Мельниковым в прошлом году для сельскохозяйственной выставки.

– Нет, на сей раз не махорка, – поднялся со своего места Мельников. – Разрешите сказать?

– Пожалуйста.

– Архитектурная идея моего проекта заключается в четырехгранной удлиненной пирамиде. Снизу ее срезают две противоположно наклонные плоскости. Они образуют строго горизонтальную диагональ. Верхний стеклянный покров получает естественную прочность от прогиба. Таковая конструктивная идея исключает необходимость в обрамлении стыков частей саркофага металлом. В итоге получается кристалл с лучистой агрой внутренней световой среды.

– Агрой! – фыркнул Троцкий, глядя на часы. – Разрешите откланяться. Дальше без моего присутствия можно обойтись.

И нагло ушел, насвистывая «Марсельезу».

– В своем репертуаре, – покачал головой Зиновьев и про себя отметил, как Сталин злобно посмотрел на уходящего Троцкого. – Но главное, что саркофаг товарища Мельникова как нельзя лучше сочетается с мавзолеем товарища Щусева. Кто за то, чтобы утвердить этот проект? Кто против? Воздержавшиеся? Принято!

Когда заседание, длившееся часа три, завершилось и все стали выходить из зала, кто-то сзади положил Алексею Викторовичу руку на плечо. Оглянулся – Сталин:

– Поздравляю вас с победой, товарищ Повелитель камней!

Вернувшись домой, Щусев от души расцеловал родное лицо жены:

– Ну, Маня, нынче я и на щите, и под щитом.

– Это как понимать?

– Проект мой. Но, увы, не каменный, а опять деревяшка. Все равно, давайте все к столу! Как там Петруша?

– Заперся в своей комнате и требует, чтобы все его оставили в покое. «Ненавижу», – говорит.

– Ну, Бог с ним. Зови Мишаню и Лидочку.

– Лидочка тоже куксится, никто ее не любит, никто не жалеет.

С Лидочкой, самой младшенькой из детей Щусевых, беда приключилась в ноябре 1917 года. Сначала думали – простуда, потом оказалось – менингит. Петр еще тогда был нормальным, до революции учился в Училище живописи, ваяния и зодчества. Он активно участвовал в жизни семьи, помогал, старался. Лидочка всю зиму – на грани жизни и смерти. По совету врачей отец купил двух коз, чтобы отпаивать малышку целебным козьим молоком.

Строительство второго мавзолея

[Из открытых источников]

В то время они жили на станции Прозоровской под Москвой, снимали дом. Для заведенного рогатого хозяйства, которое размещалось сначала прямо в доме, вместе с Петей спроектировали и построили во дворе сарай – о, нет! – не хлев, не сарай, не козлятник, а павильон достижений козьего хозяйства со своими архитектурными изысками, куда и поместили рогатых.

Одна из коз – Анюта – даже блистала на сцене Большого театра в роли козочки в балете «Эсмеральда», куда ее по знакомству пристроила дружившая со Щусевыми балерина Екатерина Гельцер.

Заботы, горячая любовь, молитвы, козье молоко – все вместе помогло, и к весне Лидочка пошла на поправку. Но, увы, последствия менингита оказались плачевными. Хорошо, что обошлось без слепоты, глухоты и паралича, но интеллектуальное развитие резко замедлилось. Бедная Лидочка туго соображала и большую часть времени проводила, сидя у окна и безразлично глядя на двор. Она ела, пила, умывалась, ходила гулять, но все это нехотя, как человек, которому надоело жить. Она хорошо помнила сказки, которые ей читали до менингита, и очень плохо запоминала все, что изучала после болезни.

Подрастая, Лида порой четко осознавала свою недоразвитость и впадала в обидчивость, плакала, и ничто не могло ее утешить в такие минуты, следовало просто подождать, пока она сама утешится.

Петр Первый над ней потешался, дразнил. После восстановления Училища живописи, ваяния и зодчества он в него уже не вернулся, поскольку в Петре Алексеевиче поселилась болезненная идея бесцельности искусства. Она стала как бы отправной точкой помешательства. С каждым годом в старшем сыне Щусева накапливалась злоба на жизнь.

А Миша всегда жалел сестренку и, когда у нее наступали приступы обиды на всех, терпеливо старался успокоить.

– Ну, хотя бы Мишаньку зови, надо же отметить папин успех.

И они сели праздновать втроем. Верная кухарка Авдотья Онуфриевна обслуживала торжественное застолье. Лишь однажды за все время службы у Щусевых она потребовала расчет – как раз когда Алексей Викторович притащил в дом на Прозоровской двух козочек. Но тогда ему удалось убедить ее, что в доме рогатые пробудут недолго, им построят сарай.

Поначалу веселились, но постепенно пир стал грустным и окончательно испортился, когда заявился Петр Первый:

– Не понимаю, чему вы все радуетесь! Разве жизнь дает нам повод для веселья? Рано или поздно всех ждет смерть, а вы тут ликуете.

После очередной выписки из лечебницы он пребывал в трагическом настроении, которое непременно навязывал остальным.

– Я пойду посмотрю, как там Лидочка, – тотчас сбежал с поля боя Миша. Родители остались вдвоем против сумасшедшего неврастеника.

– Ну что, неудавшийся Брунеллески? – сказал он отцу. – Строитель вокзалов, церквей и подвалов.

– Подвал это, как я понимаю, крипта Ленина? – спросил отец.

– Именно так. Над тобой смеются. Отец, ты смешон в своей напыщенности. Неужели ты не понимаешь, что из тебя никогда не получится Казаков или Растрелли? Ты возвеличенная бездарность. Причем возвеличенная самим собой. Мне жить не хочется с тобой под одной крышей. В дурдоме и то лучше.

– Отчего же ты тогда каждый раз уговариваешь забрать тебя поскорее оттуда?

– Не увиливай от ответа. Отвечай, ты по-прежнему считаешь себя Брунеллески?

– Недоумеваю, почему именно Брунеллески. Тот, если мне не изменяет память, вокзалов и подвалов не строил.

– Потому что вряд ли ты считаешь себя Микеланджело Буонарроти.

– Я, сынок, если честно, считаю себя Алексеем Щусевым. Не более. Но и не менее.

– Ага! – воскликнул душевнобольной. – Не менее. Вот я и хочу знать границы этого твоего «не менее». Очертаньица, так сказать. Не менее кого? Может быть, Бернини? Или кого поменьше – Вазари?

– Ладно, Маня, – вздохнул Алексей Викторович. – Попраздновали и баста. Завтра сажусь за новую работу. Авдотья Онуфриевна, можете, голубушка, убирать со стола. Только Петра Алексеевича угостите, если он захочет.

– Жалкий трус! Боишься отвечать на колючие вопросы! – гремело ему вслед.

Теперь перед Щусевым встала задача: все, что он видел в камне, переувидеть в дереве. Но делать нечего, скрепя сердце сел за работу. Главное, что не надо менять ни силуэт, ни формы, а лишь перевести гранит и лабрадор в доски и брусья. Лишь! Тоска зеленая!

Вот именно, что зеленая. Красное и черное на деревяшку не ляжет. И он переменил изначальный замысел, принял решение окрасить мавзолей в единую краску – оливковую. Которая на солнце выглядела бы желтее, радостнее, а в сумерках и в пасмурный день становилась угрюмо-зеленой.

В поисках замены каменной монументальности Алексей Викторович вспомнил, как выглядят окованные старинные сундуки, ларцы и двери, призванные выдержать натиск и удары. Хотя бы так. Для скрепления деревянных конструкций он заказал гвозди с большими шляпками пирамидальной формы.

Вскоре начались работы. Времени теперь – месяц. Куда больше, чем раньше, к тому же и крипта готова, лишь подремонтировать, торопиться некуда.

Открытие наметили на Первомай. И строительство второго мавзолея не отпечаталось в душе архитектора, как та январская морозная спешка, когда пан или пропал. Апрель выдался холодный, но все-таки это тебе не ледяная стужа. Строители работали в ватных фуфайках, именуемых телогрейками, в шапках-ушанках, но с ушами, поднятыми и завязанными на макушке, и без рукавиц.

Красин весьма уважительно руководил действиями Щусева и всегда внимал его советам. Когда стали двигать белого гиганта, тот раскололся на три части и в буквальном смысле слова упал в грязь лицом.

– Может, к чертям его? – предложил Алексей Викторович. – Рядом с мавзолеем он совсем нелепо смотрится, будто радуется смерти Ленина.

– Да к чертям, конечно, – согласился Леонид Борисович. – Моя жена давно уже это сказала.

Красин в повторном браке обрел счастье, недавно родилась дочь, и он назвал ее так же, как вторую жену, Томочкой. А молодая жена, на четверть века его моложе, художница Тамара Владимировна Миклашевская, работала в горьковской комиссии по сохранению художественных ценностей и целиком поддерживала Щусева, считавшего, что в центре Москвы нет места для своевольной скульптуры и экспериментального зодчества.

И восторженный истукан исчез с Красной площади, остался коненковский папуас в одиночестве, но он не мешал, да и вскоре мавзолей его скроет от глаз.

Выделенную для строительства площадку размером двести метров в длину и пятьдесят метров в ширину, от башни до трамвайного пути, окружили забором, за которым с утра начинались веселый перестук молотков и топоров, визги пилы, матерщина рабочих. Впрочем, довольно редкая – работа двигалась исправно, материалы поставлялись бесперебойно, никто не психовал.

К Первомаю второй деревянный мавзолей построили, огородили чугунной решеткой. Повелитель камней смотрел на него и не радовался. Не то! В сравнении с могучим Кремлем – убожество. Как правильно тогда сказал Ярославский, тритатушки-тритата. Или уж тогда весь Кремль сделать бревенчатым.

Первого мая мавзолей открыли, но только в качестве трибуны. Народу объяснили газетно, что работы по бальзамированию тела продолжаются.

Щусев обязан был присутствовать и явился с женой и Мишей. Их пропустили внутрь шестиугольного сквера, где семейство затерялось в толпе жен и детей партийной элиты.

День стоял погожий и теплый, на трибуны поднимались все те, кого не так давно Алексей Викторович лицезрел в зале заседаний Совнаркома, и он, показывая на каждого, говорил Мане и Мише:

– Это Рыков. Это Каменев. Это Калинин. – И так далее.

Когда весь в белом появился Троцкий, идущий следом за ним Сталин, тоже в белом френче, его окликнул и что-то сказал. Тот пожал плечами и развел руками.

– Это он ему: куда, мол, ты же был против, – пояснил со смехом Алексей Викторович. – А тот ему: куда теперь деваться, если Щусев ваш эту деревяшку отгрохал.

– А что, хорошая деревяшка, – засмеялся Миша.

– Даже можно подумать, каменная, – желая сделать мужу приятное, добавила Мария Викентьевна.

– Конечно, это после того, как в несколько слоев лаком покрыли, – вздохнул Щусев.

Сталин, смеясь, попридержал Троцкого и первым поднялся на правую трибуну. Троцкий намеренно взбежал на левую.

– Вот, оказывается, для чего ты сделал разные, – шепнула жена в ухо мужу.

Правая трибуна получилась гораздо многочисленнее левой. На ней, кроме Сталина, стояли Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Калинин, Ворошилов, Красин, приветливо помахавший Алексею Викторовичу. На левой – Троцкий, Пятаков, Радек и какие-то неизвестные Щусеву люди.

Резко затрубили духовые оркестры, Мария Викентьевна вздрогнула и наотмашь перекрестилась.

– Эх, Манюня! – засмеялся муж. – А кабы взрывчаткой бабахнули?

По площади парадом пошли войска, впереди несли знамя, прославляющее Третий Интернационал, ибо и праздник с недавних пор назывался Днем Интернационала. Прошествовала рота в противогазах. Проскакали конники, впереди всех – бравый Фрунзе и усатый Буденный. Проехали тачанки. За ними – трофейные британские танки.

– Ух ты! Вот чудища! – ликовал Миша.

За танками – грузовик с огромным кузовом, в кузове полно детей. Стоявшая неподалеку от Щусевых дама в синей блузе крикнула:

– Вася!

– Это жена Сталина, – шепнул Марии Викентьевне муж.

Шли в огромном количестве пионеры в белых рубашках и галстуках, еще в прошлом году их называли спартаковцами, а теперь они стали ленинцами. Снова ехали украшенные еловыми лапами грузовики, и в кузове одного из них размахивал шапкой точь-в-точь тот истукан, которого убрали при строительстве нового мавзолея. Ветер подул со стороны Минина и Пожарского, и клубы выхлопных газов от грузовиков превратились в облако, окутавшее мавзолей со всеми на нем стоящими.

– Задохнусь! – стала кашлять Мария Викентьевна.

– Тебя бы на войну, в газовую атаку, – укорил Миша.

– Ну, спасибочки, сынок!

«Вот и все, – думал Алексей Викторович, – теперь я автор мавзолея, могу ногой двери открывать». А жена Сталина узнала его:

– Скажите, ведь это вы Щусев?

– Он самый.

– Алексей Викторович?

– Так точно. А вы – Надежда Сергеевна.

– Угадали. Мне кажется, гораздо лучше было бы каменный мавзолей сделать.

– Так денег не дают на каменный! – в сердцах воскликнул Повелитель камней.

– Я поговорю, чтоб дали денег, – улыбнулась миловидная жена Сталина.

– И поговорите, – простодушно вмешалась Мария Викентьевна. – Не знаю, как вы, а я на мужа имею воздействие.

В тот вечер они веселились, как заправские коммунисты, пригласили гостей, среди которых остро не хватало двоих – Нестерова и Васнецова. Утром, проснувшись с похмельной головой и испив изрядно квасу, Алексей Викторович встал пред иконами и сказал:

– Господи, вразуми ты этих, которые не хотят мне руки подавать!

И стал ждать, что чудо случится, что они позвонят, и Михаил Васильевич, и Виктор Михайлович, позовут к себе в гости или скажут, что сейчас приедут к нему в Гагаринский.

Но они не звонили и не приезжали, пути с ними не пересекались.

Вторая половина мая выдалась холодная, и делегаты очередного съезда партии приветствовали Москву с трибун мавзолея, стоя в шерстяных френчах. На съезде троцкисты дали бой Сталину, чуть не сбросили его с должности генерального секретаря, но потерпели поражение. Да этого и следовало ожидать, памятуя о том, сколько тогда, первого мая, вместе с Троцким стояло на левой трибуне, а сколько – на правой со Сталиным.

Потом наступило лето, и на трибуны мавзолея восходили иностранные гости – участники конгресса Коминтерна, и на сей раз в центре внимания красовался Троцкий, именно его коммунисты всех стран почитали в качестве прямого продолжателя дела Ленина. А Сталин лишь возглавлял комиссию, занимавшуюся вопросами польской компартии.

Но главное, что уже в третий раз людей на Красной площади приветствовали со щусевского мавзолея, и у всех начинало складываться понимание, что детище Алексея Викторовича – главная трибуна страны.

Глава пятая

Соперник

Однажды летом того года, гуляя по Москве втроем – Алексей Викторович, Мария Викентьевна и Миша, остановились под памятником Пушкину на Тверском бульваре.

– Да, ты слыхал? – вдруг встрепенулась Мария Викентьевна. – Добужинский эмигрировал в свою Литву. Сказал: «С Россией меня больше ничего не связывает!»

– Слыхал, – угрюмо отозвался Алексей Викторович. – И много еще чего наговорил про русский народ. Представь себе, я тоже сейчас о Добужинском подумал.

– Он ведь учился с тобой в одной гимназии.

– Года два. Мы с ним даже дружили. А познакомились у памятника Пушкину, который тогда в Кишиневе только что установили. Иду однажды мимо, а этот хлюст стоит перед Пушкиным и декламирует: «Проклятый город Кишинев, тебя язык бранить устанет. Когда-нибудь на грешный кров твоих запачканных домов небесный гром, конечно, грянет!» Я на него с кулаками, а он вопит: «Это Пушкина стихи! Это Пушкина стихи!» А надо сказать, что мой отец Пушкина обожал. «Конечно, у нас в Кишиневе! Конечно, у нас в Кишиневе! – кипятился он, доказывая маменьке, что как поэт Пушкин появился именно у нас в городе. – Во сколько он приехал, в двадцать один год? Что он доселе написал? А тут, в Кишиневе, душа его затосковала, и из тоски родился поэт. “Погасло дневное светило” – его первое великое стихотворение. И потом пошло-поехало: “Редеет облаков летучая гряда” – раз, “Кинжал” – два-с, “Наполеон” – три-с, “Война” – четыре-с, а “Песнь о вещем Олеге”, а “Узник”? Что, по-твоему?» Мама смеялась: «Экий вы, супруг мой, сделались заядлый кишиневец! А “Любви, надежды, тихой славы”, а ода “Вольность”, а “Краев чужих неопытный любитель”, а “Слыхали ль вы над рощей в час ночной”? Все это до Кишинева написано». – «И все это слабее, чем то, что он начал писать в Кишиневе, – упорно возражал батька. – “Слыхали ль вы”, а мне чудятся какие-то львы, которые зачем-то слыхали певца и в конце почему-то вздохнули. Нет, что ни говори, а как поэт Александр Сергеевич развился именно на нашей кишиневской земле».

– Забавно, – улыбнулся Миша.

– Забавно, но не случайно, – сказал Алексей Викторович. – Споры сии происходили не случайно. В нашем городе, ставшем столицей Бессарабской губернии аккурат в тот же год, когда на свет появился аз грешный, началось становление некоего кишиневства, то есть стремления к тому, чтобы гордиться любыми фактами истории города. Вот и теперь. Доселе не существовало во всем мире ни одного памятника Пушкину, только что в Москве скульптор Опекушин воздвиг первый монумент, а второй по счету намеревались установить не где-нибудь, а именно в Кишиневе. И не беда, что именно здесь Александр Сергеевич спутался с будущими декабристами и вступил в масонскую ложу «Овидий». Забыто и то, что про столицу Бессарабии он ни одной путной строчки не сочинил, а лишь это самое: «Проклятый город Кишинев!..» И там же, что даже Содом был лучше – культурнее и ярче. Но после тридцати лет почти полного забвения Пушкин вновь вошел в моду, наступило время всеобщего переосмысления значимости величайшего поэта России. В Москве наконец-то открыли памятник, – Щусев кивнул на бронзовую статую поэта, – после чего Достоевский произнес речь, и вдруг вспомнили слова Аполлона Григорьева, что «Пушкин – наше все». А потом и фразу Владимира Одоевского, назвавшего Пушкина «солнцем русской поэзии». Мой отец, будучи известным кишиневцем, в числе многих подписал письмо скульптору Опекушину, и тот внял просьбе, но предложил компромисс: вместо отдельно выполненного памятника он возьмет бюст от своего московского в точных размерах и как-нибудь его обыграет. Вскоре бюст прибыл по железной дороге. Под руководством Опекушина выточили из розового гранита колонну. Можно устанавливать. Но, как всегда, началась бюрократическая волокита, и второй памятник Пушкину все тот же Опекушин поставил в Петербурге.

– Всегда поражаюсь, отец, твоей феноменальной памяти, – заметил Миша.

– Беспамятством не страдаю, – кивнул Щусев и вместе с женой и сыном не спеша побрел по тенистому Тверскому бульвару, окунаясь в воспоминания.

Ему тогда было одиннадцать. В конце мая, в день рождения Александра Сергеевича, в Бехметьевском парке открывали не второй, так хотя бы третий по счету монумент солнцу русской поэзии. Алексей стоял чуть поодаль среди одноклассников и учителей гимназии, с любопытством ожидал, когда с памятника снимут закрывающее его полотнище, слушал речи, в том числе и отцовскую. Отец, конечно же, доказывал, что как поэт Пушкин состоялся именно в Кишиневе и свою поэму «Цыганы», которую особенно выделил Достоевский, Александр Сергеевич написал после нескольких дней пребывания в бессарабском цыганском таборе. Другие выступающие поддержали папашу, и лишь один какой-то мерзавец вышел и стал всех высмеивать:

– Кому памятник? Да ваш Пушкин у нас в Кишиневе только пьянствовал да развратничал! В масоны тут вступил. В карты резался целыми днями. С продажными девками да с цыганками… Не трогай! Не трогай, говорю! В рыло дам!

Но Алешин батька схватил его за шкирку, оттащил и прогнал пинками. А уж гимназистам лишь бы похохотать, до чего смешная сценка получилась, развеяла общую скуку. Не дожидаясь какого-нибудь иного непотребного выступления, решили поскорее завершить церемонию. Духовой оркестр грянул «Гром победы раздавайся!», и все с замиранием сердца смотрели, как с монумента сходило полотнище. Ух ты! Глазам открылся бронзовый бюст поэта, лицо задумчивое и вдохновенное, под бюстом высокая колонна ионического ордера из розового гранита, все довольно красиво, даже изысканно. А Алексею вдруг увиделось смешное.

– Что скажете, Щусев? – спросил его учитель рисования.

А он в ответ:

– На колесиках.

– Что-что?

– Как будто его в тележке на колесиках везут.

И действительно, если приглядеться придирчивым глазом, можно увидеть, что завитушки ионического ордера выглядят, будто два колесика у тележки, на которой везут верхнюю часть человека с недовольным лицом: «Во-первых, где мой низ? А во-вторых, куда меня волокут?»

Учитель Николай Александрович так и прыснул:

– Ну, вам, Щусев, ничем не угодишь. Хотя вы правы, если приглядеться, и впрямь колесики. Надо было дорический ордер.

– Замечательный был человек этот учитель, – оценила Мария Викентьевна.

– У нас все замечательные были, – предаваясь приятным воспоминаниям, вздохнул Щусев.

Вторая Кишиневская гимназия, куда ходили он и его братья, считалась очень хорошей. Лучше только Первая, но в ней учились богатенькие и более родовитые. Да и то, как сказать, в Первой учителя проявляли излишнюю мягкотелость к деткам богачей, а во Второй отличались и строгостью, и одновременно добротой. Начиная с директора, человека застенчивого и ласкового, на всех смотревшего влюбленными глазами. Звали его Иван Яковлевич Сиг. Располагалась гимназия в пяти минутах ходьбы от дома Щусевых, на углу улиц Леовской и Ясской, в длинном одноэтажном здании, довольно уютном. И атмосфера в нем царила почти домашняя. В том году, когда в мае открыли памятник Пушкину, Алексей осенью пошел в пятый класс.

– Присядем.

Щусевы уселись на скамейке напротив дома, где родился Герцен, а теперь размещался Союз писателей. Глава семейства продолжил свой рассказ о гимназической поре.

Одиннадцати- и двенадцатилетние мальчики, в соответствии с особенностями возраста созревания, начинали дерзить учителям, в чем он иногда участвовал, а в другой раз противился. Закон Божий вел вечно виноватый от легкого похмелья священник отец Сильвестр. Смешной. На шалости он взирал так, будто несет за них личную ответственность и вину перед Богом, и ждал, что Бог накажет не шалунов, а его – законоучителя Кульчицкого. Был такой смешной случай. После лекции о значении девятого члена Символа веры Кульчицкий спросил:

– Учащийся Репейников, как вы объясняете, что Церковь есть одновременно тело Христово, сказавшего: «Я есмь лоза, а вы – ветви»? Что значит толкование о том, что христиане образуют в Церкви тело Христово, а порознь – члены?

Репейников был знаменитый шалун.

– Думаю, отче Сильвестре, сие означает, что порознь все мы – известные члены. А когда идем в церковь молиться и молимся по-настоящему, то про свои члены забываем.

Все дружно захохотали, законоучитель виновато заморгал глазками, а Щусеву его стало жалко. Зачем так издеваться? Он подошел и рявкнул:

– Слушай, Репейников, еще одно такое толкование, и ты про свой член навсегда забудешь, потому что я тебе его с корнем вырву.

А отец Сильвестр не на шутку испугался:

– Ой-ой, не надо! А вы, Репейников, и впрямь старайтесь не высказывать подобные еретические мысли.

Щусев от рассказанного воспоминания расхохотался, жена смутилась, а сын, посмотрев на мать, тоже не стал смеяться.

– Что? Скабрезно? Ладно, больше не буду, – виновато пробасил Алексей Викторович и продолжил воспоминания.

Русский язык у них в гимназии преподавал поначалу Александр Иванович Воскресенский; маленький, горбатенький, он так любил стихи, что, читая их, плакал. С пятого класса стал вести немец Будде, этому как раз нравилось, когда ученики, балуясь, вносили что-то свое, считал это определенной степенью самостоятельности в развитии. Когда всем задали выучить пушкинскую «Песнь о вещем Олеге», отличился Щусев:

– Как ныне собирает свои вещи Олег пойти продавать по базарам.

– Что-что? Собирает свои вещи? Продавать по базарам? – рассмеялся Евгений Федорович. – Остроумно! Только давайте теперь заново и без ёры.

Щусев стал читать с начала, сбился, строфу «Вот едет могучий Олег со двора» вовсе пропустил, и Евгений Федорович подытожил:

– За знание стиха три, за остроумие пять, в совокупности четверка. Садитесь, Щусев.

Если русский язык вел немец, то логично, чтобы немецкий вел русский. Однако и тут преподавал выходец из Германии – Генрих Иоганнович Фот. За незнание языка драл три шкуры, но при этом умел так все объяснять, что большинством гимназистов быстро схватывалось трудное немецкое наречие.

– Ихь хабе цвай бабе, – дерзил неугомонный Репейников.

– Первые три слова произнесены верно, – с улыбкой кивал немец. – В третьем же допущена ошибка, ибо во множественном числе должно быть не бабе, а бабен. А еще точнее – фрауен.

Языков изучалось много. Почему-то считалось, что образованный человек обязан легко перескакивать с французского на немецкий и обратно. Французский преподавал Леонтий Викентьевич Буницкий, к фамилии которого Репейников за глаза неизменно приставлял букву «е». Но Щусев его и тут пресек:

– Слушай, Репей, кончай, а! Леонтий – душа-человек. Мне казалось, я это лягушачье франсе никогда не выучу, а, однако, с его помощью уже неплохо квакаю.

Репейников и Щусев пикировались, но враждовали не сильно. Алексей его время от времени ставил на место, но в играх участвовали на равных.

Историю и географию преподавал Яков Никифорович Баскевич, человек с огромной головой на тщедушном теле. Всем нравился малюсенький голубой глобус в золотой оправе, который он носил поверх пузика на цепочке в виде брелока. Алексей так понимал: это символизирует, что история неразрывно связана с географией. Вот этот Баскевич позволял себе грубости, сравнивая, к примеру, вулканы с тем, как человек отправляет свои естественные потребности, выпуская сначала газы, а потом все остальное. Но при этом на его уроках никто не позволял себе дерзостей, ибо он сам мог над кем угодно так пошутить, что впредь не захочешь баловаться.

Историю полагалось учить по Иловайскому, но Яков Никифорович предпочитал учебник Белларминова, еще более скучный. За это его невзлюбили, а в особенности еще и потому, что как раз вышли увлекательнейшие книги Вильгельма Вегнера «Рим» и «Эллада», гораздо яснее рассказывающие об античности.

Однажды Щусев решил поиздеваться над большеголовым Баскевичем:

– Я читал, что у Перикла была голова, похожая на луковицу наших храмов, за что его звали лукоголовым, это правда?

Все не преминули злорадно рассмеяться. Не моргнув глазом, Яков Никифорович ответил:

– Уж лучше быть лукоголовым, чем тупоголовым, у которого не мозги, а горе луковое. Или когда вместо головы фундул. У великих людей иной раз случаются недостатки во внешности, но быть подобными им даже в недостатках – весьма почетно.

– Пап, а что такое фундул? – спросил Миша.

– А это, сынок, по-румынски задница.

– Ну чему ты сына учишь! – не переставала возмущаться Мария Викентьевна. – Про Добужинского-то когда будет?

– До него тоже дойдет, – ответил Щусев.

У Баскевича имелось одно странное свойство – он не любил, когда на него смотрят в упор. Подметив это и сговорившись, гимназисты однажды все вместе вперились в него взглядами и так смотрели, покуда он не взорвался и не выкрикнул смешно и жалобно:

– Не смотреть на меня!

– Разве вы голый? – ехидно спросил Щусев. На что тот рассвирепел:

– Так, Щусев, к доске! Извольте мне ответить на такой вопрос: «Отношение к наготе в Древней Греции и в Древнем Риме».

Тут Алексей отбросил шутки в сторону и ответил на пятерку.

Греческий язык преподавал директор Сиг, самозабвенно читал в оригинале «Илиаду», но при этом не любил «Одиссею»:

– Только слепой может считать, что «Илиаду» и «Одиссею» написал один и тот же автор, – говорил он.

Ему возражали, мол, так общепринято считать. На что он отвечал мудро:

– Э, деточки мои. Общепринято еще не означает вечнопринято. Приходят ученые и доказывают ошибочность того, что веками считалось общепринятым. Учитесь опровергать общепринятое, если оно кажется вам неправильным. Будьте смелее, деточки, и тогда вас ждет успех.

Мудрый человек. Жаль, что по состоянию здоровья Сиг не мог впредь и директорствовать, и одновременно преподавать свой любимый предмет. На посту директора гимназии его сменил Николай Степанович Алаев, бывший военный, тучный и тоже добродушный. Казалось, от него всегда пахнет свежеиспеченным пирогом с капустой. И в руке он все время катал какой-то светло-желтый шарик, словно кусочек теста, не попавший в пирог. Каждое утро начиналось с общего сбора всех гимназистов в актовом зале, где висели портреты трех государей – Александра Благословенного в ботфортах и белоснежных лосинах, Александра Освободителя в мундире гусара с красными штанами и нынешнего Александра Александровича, могучего исполина в синей форме и сапогах бутылками. Почему-то отсутствовал Николай Павлович. Стоя лицом к портретам, гимназисты получали благословение от отца Сильвестра и хором пели «Царя небесного», а новый директор стоял впереди всех, руки за спиной, переминая свой неизменный таинственный шарик и с особым старанием выводя слова молитвы.

Разумеется, у всех возникало желание этот шарик выкрасть и узнать, что он собою представляет. Но как это сделать?..

Еще для желающих было хоровое пение, на которое Щусев не ходил, поскольку посещал более продвинутые городские хоры. Была гимнастика, которую преподавал высокий, стройный и пружинистый Евгений Анатольевич Лесецкий. Когда его спрашивали, что он преподает в гимназии, он смешно отвечал:

– Читаю курс гимнастики.

Алексей обожал его уроки и весьма сожалел, что на них отводится только по полчаса два раза в неделю. Возмущался всей душой:

– Ну почему на латынь пять часов в неделю, на греческий вообще шесть, а на гимнастику так мало! И на алгебру два часа в неделю, и на геометрию тоже два. Бестолковая система!

Латынь преподавал человек с нелепой фамилией Продан, что, конечно же, вызывало недоумение:

– Как к нему ходить на занятия, если он уже кому-то продан?

Звали Продана Игнатий Савелович, что, само собой разумеется, превратилось в Игнатий Лойолович, ибо иезуит он был тот еще. Никто другой не забивал мозги гимназистов так туго, как Продан своей латынью. Синтаксис падежей, употребление сослагательного наклонения в главных предложениях, употребление времен, применение изъявительного наклонения и сослагательного вне зависимости от союзов, конструкция условных периодов, перевод статей с русского на латынь, перевод «Галльской войны» Цезаря с латыни на русский, перевод отрывков из «Метаморфоз» Овидия, метафразы из Цезаря… Эт цетера, эт цетера! Все сие вдалбливалось в луковицы гимназистских голов с таким усердием и строгостью, будто из детей готовили шпионов в стан императора Нерона. Чтобы разведать, не намеревается ли тот идти войной на Российскую империю с целью окончательного уничтожения всех христиан и какова реальная оценка его вооруженных сил, можно ли будет противостоять.

Щусева это возмущало:

– Зачем нам столько лишних знаний! Зачем нужны мертвые языки! Латынь эта, будь она неладна.

– Затем, чтобы развивать мозг, – спорила мамаша. – Чтобы укреплять характер. Потому что в жизни придется делать многое из того, чего не хочется, и надо уметь смиряться. Иначе погибнешь.

– Но почему тогда так мало уроков алгебры и геометрии?

– Это уж я не знаю.

Два урока в неделю той и два другой дисциплины действительно выглядели в диспропорции к усиленному изучению латыни и древнегреческого. Алгебру и геометрию преподавал замечательный Павел Антонович Александровский, и Алексей старательно и с удовольствием учился этим предметам. Чувствовал, что они ему в жизни очень пригодятся. Правда, у Палантонио, как гимназисты прозвали Александровского, была привычка занижать баллы тем ученикам, которых он считал своими любимцами, мол, так они еще больше станут стараться. Щусева лично это обижало и действовало наоборот. Знаешь что, Палантонио, иди-ка ты куда подальше со своими методами! И он находил утешение в своем самом любимом предмете – рисовании. Здесь между ним и учителем Голынским с самого первого класса установилась полная гармония.

Николай Александрович появился в Кишиневе за пару лет до рождения Алексея. Он с гордостью называл себя выпускником Императорской академии художеств образца 1863 года и передвижником. Последнее слово всем очень нравилось. Мол, есть подвижники, которые что-то сдвигают и немного подвигают, а есть передвижники, которые передвигают это что-то еще дальше.

Рисование в гимназии преподавалось в качестве предмета необязательного, хочешь – ходи, не хочешь – не ходи, и в число одиннадцати дисциплин, входящих в аттестат зрелости, сие искусство не попадало. Тем не менее большинство учеников гимназии любило ходить к Голынскому. Даже Репей ограничился только легкой шуткой: мол, был бы наш рисовальщик с Волыни, был бы Волынским, а раз Голынский, то – с Голыни.

В первом классе Щусев вполне профессионально изобразил голову Аполлона Бельведерского с гипсовой копии, украшавшей кабинет рисования.

– О, – сказал Николай Александрович, – у нас наконец-то появился художник!

И с этого началась их дружба. После третьего класса Голынский устроил итоговый вернисаж «Художественные работы учеников изостудии художника-передвижника Н. А. Голынского». Приехавшая комиссия единогласно присудила Щусеву первое место, выдала похвальный лист и в качестве подарка – настоящие акварельные краски в полированном деревянном ковчеге, с набором кисточек. Попробуй после такого не стань художником! Батька видел в Алексее будущего священника и ворчал:

– Не беда, ничто не мешает священнослужителю заниматься живописью. Примеры нередко случались. У нас в Ольвиополе отец Гавриил однажды ведро с молоком так нарисовал, что всем сразу парного молочка захотелось.

На уроки к Голынскому один раз в неделю ходили ученики всех классов гимназии, и, когда Алексей перешел в пятый класс, у него появился соперник. Тот самый, которого он поколотил за «Проклятый город Кишинев». Мстислав Добужинский. Он только что переехал с отцом в Кишинев, и его приняли во второй класс. Набор акварельных красок у него уже имелся не хуже, чем у Щусева. Каково же было возмущение Алексея, когда Николай Александрович похвалил новичка:

– Смотри-ка, а светотень у Добужинского лучше схвачена.

И с этого дня началась ревность. Из пяти рисунков одного и того же в четырех случаях лучшим оказывался литовец. Так и хотелось треснуть его, но тогда бы получилось, что Алексей сдался, признал соперника победителем и, не имея иного аргумента, с горя постыдно побил мальчика на два года себя моложе. И приходилось, наоборот, являть сопернику саму любезность, выказывать дружелюбие.

К тому же парень Добужинский был хороший. Жил он вдалеке от гимназии, и отец, отправляясь на свою службу, привозил сына в казенной коляске, а по пути Мстислав приглашал всех желающих, и в итоге к гимназии коляска приезжала облепленная гимназистами. За это его любили. На большой перемене в теплую погоду гимназисты шли завтракать во дворе гимназии или в саду. Однажды они оказались рядом на садовой скамейке. Щусев достал из ранца плацинду. Добужинский из своего ранца извлек огромную булку, разрезанную надвое и внутри наполненную чем-то мясным, похожим на узорчатый мрамор.

– Это что у тебя? – поинтересовался литовец.

– Плацинда. Такая молдавская лепешка с сыром и мясом. У нас кухарка их отменно готовит. С самыми разнообразными начинками. Хочешь попробовать?

– Не откажусь.

Алексей раскроил плацинду пополам и половину протянул сопернику. А тот, в свою очередь, поделился булкой, начиненной сальтисоном, который делается из свиных потрошков. Почки, сердце, легкое, сало. Обычно такое едят в Польше и Литве.

– И вот, я поделился с ним плациндой, он со мной – сальтисоном. И говорит: «По-братски». Ну как после этого враждовать?

– Ты так вкусно рассказываешь про еду, что есть захотелось, – сказала Мария Викентьевна. И, покинув скамейку, они отправились искать, где бы пообедать.

– Жаль, что все большевики закрыли, – сетовал Щусев. – И «Славянский базар», и «Яр», и «Альпийскую розу»… Говорят, в бывшей «Праге» открыли столовую Моссельпрома. Она на самом деле как ресторан.

– Сто лет мы в ресторанах не были, – сказала жена.

– Буржуазный пережиток, – бросил Миша.

– Тем не менее хочется сей пережиток еще разок пережить, – ответил Щусев.

По пути к Арбату он продолжал вспоминать:

– Короче говоря, бывшие враги подружились. Я узнал, что его мать и отец развелись. Отец – военный, а мать – актриса, завела себе другого. «Вообще-то зря меня литовцем зовут. Отец считает себя русским, и я тоже», – сказал он мне как-то. «Мой отец родом из запорожских казаков, украинец, но тоже считает себя русским», – сказал я. Теперь в Литве этот хлюст едва ли считает себя русским. – Щусев вздохнул и продолжил: – У меня был ранец из бычьей кожи, а у Добужинского – из кожи тюленя. И мы с ним иногда менялись, он мне давал свой поносить, а я ему – свой. Мы стали часто ходить вместе куда-нибудь рисовать. Обычно Добужинский заходил вечерком за мной: «Привет, Плацинда! Айда порисуем?» – «Привет, Сальтисон! Сейчас, я быстро».

И со своими акварельными ящиками Щусев и Добужинский шли на Пушкинский холм, или в Бендерскую крепость, или к Пушкинскому роднику во дворе Мазаракиевской церкви, или в долину роз Валя Трандафирилор. Рисовали и беседовали. С того дня, когда они по-братски поделились своими завтраками, так друг друга и называли: Плацинда и Сальтисон. «Смотри, Плацинда, эта тень у тебя серая, а если приглядеться, то должна быть фиолетовая». «Сальтисон, куда у тебя вот эта линия улетела? В облака, что ли, устремилась?» И если в игре цвета и в светотени литовец превосходил Алексея, то в четкости линий Щусев всегда оказывался выше. Вместе с отцом Добужинского они ходили гулять в большом городском саду, где весело метали снежки в многочисленных ворон. Вместе посещали кочующий цирк Труцци, который Щусеву очень понравился, а Сальтисону нет:

– Жалкое подобие. Ты бы побывал на представлении цирка Чинизелли в Петербурге.

По весне Алексей повел Мстислава охотиться на брындушей. На пустыре за Буюканами, пригородом Кишинева, из-под тающего снега вставали белые головки съедобных цветов. Не то подснежников, не то крокусов. Их молдаване называли брындушами. На вкус они были сладковато-нежными. Ни с чем не сравнимое лакомство! Но много их есть нельзя. Ешь, покуда не почувствуешь легкую горечь. Тогда – шабаш! Иначе можно заснуть и уже не проснуться вовеки.

Когда сходил снег, кишиневские евреи посмеивались: «Местная ребятня приходит поклониться могилам наших предков». Это на еврейском кладбище, по совершенно не понятным причинам, по весне расцветало немыслимое количество фиалок. Светло-фиолетовых, белых и даже трехцветных – желто-бело-сиреневых, тащили их оттуда охапками, дарили родным и близким, любимым девушкам и даже продавали на рынке. А собирая, как ни крути, волей-неволей поклонялись лежащим в земле евреям. Много фиалок росло еще за городской больницей, вокруг развалин бараков, в которых некогда содержались турецкие пленные. Насобирав цветов, дети любовались разливом Быка. В летнюю жару река напрочь высыхала, но теперь превращалась в дивное голубое озеро, чуть ли не море. И Буюканы тоже превращались в огромное море – настолько заливал долину растаявший снег. Знай себе рисуй, трать драгоценную акварель!

Однажды Добужинский пригласил друга в офицерское собрание. Какой-то гастролер ловко рисовал карикатуры и шаржи, из кляксы мог вывести рисунок. Мстислав восторгался. А Щусев только фыркал:

– Это что, предназначение искусства? Чем ты можешь восхищаться?! Ей-богу, не ожидал от тебя. «Мне не смешно, когда маляр негодный…» Как там у Пушкина-то? «Мне пачкает Мадонну Рафаэля». Стыдись, Сальтисон! «Мне не смешно, когда фигляр презренный…» Низменные карикатуры, дешевые шаржи… Неужто и ты смог бы когда-нибудь до этого опуститься…

В таких случаях бывало, что, рассердившись, Алексей не мог остановиться.

Добужинского в Кишиневе восторгала Пасха, а именно то, что вместо вербы использовались настоящие пальмовые листья. И в домах ими все украшали. Он говорил:

– Вот это я понимаю! Как по-настоящему, в Палестине. Не то что в России. Терпеть не могу эти вербочки! Они мне мышей напоминают.

На Пасху весь Кишинев собирался на главном городском кладбище, прямо возле могил ставили поминальные столики, на них раскладывали еду и вино, поминали и закусывали. Еще это кладбище называлось Армянским. Некогда тут располагалось подворье Армянской церкви, и улица, выходящая на кладбище, тоже называлась Армянской. Главной достопримечательностью кладбища являлась могила Бессараба, от которого якобы произошло название страны Бессарабии. Возле нее непременно поднимали стаканчик. Считалось, что сей жест приносит счастье на весь год до следующей Пасхи. А еще приходили со стаканчиком к могиле сына первого сербского короля Карагеоргиевича. На памятнике в виде обелиска значилось: «Здесь погребен сын верховного вождя сербов, гвардии поручик Алексей Черный, скончавшийся на 33-м году от рождения». Тут пили за дружбу России и Сербии.

Щусев ходил рисовать красивые надгробия, исписанные русскими или молдавскими надписями, иные раскрашенные причудливыми рисунками. А Добужинский ненавидел кладбища, утверждал, что надо радоваться жизни, наслаждаться ею во всех проявлениях. Он любил угощать Алексея сладостями, которые искусно изготавливала няня: засахаренными фруктами, пастилой, вареньем из лепестков роз.

В Петербурге у Добужинских имелись аквариум и террариум, рыбок они не привезли, а вот из террариума в Кишинев перекочевали несколько черепах, прижились в саду, летом откладывали в земле яйца, из которых вылупливались длиннохвостые черепашата. Алексей было принес парочку для развода в своем саду, но мама воспротивилась:

– У них морды похожи на покойников. Не к добру. Отнеси их, Алешенька, обратно своему другу. Извинись, скажи, что матушка не захотела.

Еще Добужинский обожал всяких жуков и бабочек, и, как только наступала теплая пора, на свет божий выходил его профессиональный сачок энтомолога. Алексей не разделял восторгов приятеля, но, чтобы не портить отношения, старался изображать интерес. А когда Мстислав, не веря своим глазам, изловил бледно-желтого махаона, искренне разделил восторг:

– Да, удивительный орнамент! Когда-нибудь надо его использовать.

И они вместе садились рисовать пойманных чешуекрылых, стараясь превзойти друг друга, придумывая для бабочек особые ракурсы и сюжеты…

За разговором Щусевы не заметили, как подошли к зданию бывшего ресторана «Прага», над входом в который красовалась вывеска с угрожающей надписью: «Обрастол Мосопооб».

– Это как переводится? – с ужасом спросила Мария Викентьевна.

– А это, милостивая государыня, означает: «Образцовая столовая Московского союза потребительских обществ», – перевел Алексей Викторович и расхохотался.

– С какого же это языка? – продолжала интересоваться жена.

– Обыкновенно, сударыня, с древнемесопотамского.

– Как твоя ашташита?

– Примерно да. Обещаю в будущем переименовать сие заведение общепита в ресторан «Ашташита-ашташа».

– Тогда уж «Общепита-обшташа», – проявил остроумие Миша.

Тем временем они уже вошли в сверкание зеркал, развешанных в неимоверном количестве на стенах между окнами. Близился вечер, зал заполнялся, вместе с семейством Щусевых появился оркестр, разместился на небольшой сцене и заиграл расхожее попурри из «Баядерки».

Алексей Викторович был при деньгах. Он заказал икры, расстегаев, осетрины, семги, себе – водочки, жене – вина, сыну – лимонада. На горячее – говяжье филе и котлеты из телятины, а Миша запросил омлет с ветчиной и свои любимые сосиски. Словом, принялись пировать.

– А смотри-ка, и впрямь нечто похожее на то, что было раньше «Прагой», – одобрил недавно открытое заведение Щусев.

– Помнишь, как раньше извозчики считали, что ресторан называется не «Прага», а «Брага»? – со смехом припомнила Мария Викентьевна.

– И всерьез полагали, что тут потчуют бражкой, – кивнул Алексей Викторович. Но воспоминания детства вскоре вновь овладели им, и он еще охотнее рассказывал, как вместе с другими ребятами отправлялся на ночную ловлю мизгирей. Так назывались тарантулы.

Ловить их следовало ночью в полнолуние, когда и темно, и в то же время светло. И именно во второй половине июля, потому что в это время года тарантулы женихаются и весьма агрессивны, нападают на любые раздражители. Для ловли изготавливалось нехитрое приспособление – веревочка с восковым шариком на конце. Найдя норку, забрасывали туда сию удочку и раздражали мизгиря, покуда он не впивался в воск, из которого уже не мог выпростаться, и в таком виде добычу несли домой, в основном чтобы пугать девочек. Но внешний вид тарантула заслуживал и рисования – восемь пушистых ножек, желтых и в черную крапинку, как у леопарда, на голове синяя шапочка, восемь черных глаз, четыре больших, четыре маленьких, в уголках рта красные пятнышки, а подо ртом – борода, как у купца первой гильдии.

– Помнишь, Маня?

– Еще бы мне не помнить, меня тоже мальчишки пугали этой гадостью.

– И чем же кончилась ваша дружба с Добужинским? – спросил Миша.

– Черная кошка пробежала. Ему, видите ли, надоело ходить по округе и выискивать интересную натуру, ловить тарантулов, собирать фиалки, поедать брындуши.

Добужинский скучал по матери, по столичной жизни, по разнообразию развлечений. «Тоска зеленая этот ваш Кишинев! В Петербурге, куда ни выйди, всюду можно ставить мольберт и рисовать». Он стал чаще сидеть дома. Тупо перерисовывал иллюстрации из «Нивы» и наполнял их красками по своему усмотрению, порой весьма нелепыми. Алексей не разделял нового увлечения приятеля, и постепенно они стали все реже и реже ходить куда-либо. А однажды Добужинский, завтракая во дворе гимназии, небрежно бросил:

– Ты, Плацинда, смешной. Так благоговеешь перед Голынским… Ах, Николай, ах, Александрович! А ведь, в сущности, наш милейший учитель рисования ничего собой не представляет.

– Но-но! – мгновенно набычился Щусев.

А тот все свое:

– Видеть не могу в торжественном зале его портрет императора Александра Третьего. Лицо как пряник. А особенно ордена. Почему они так небрежно набросаны? Такое впечатление, будто они бумажные.

Про ордена Алексей согласился, но посоветовал любезного Николая Александровича не трогать. Он верное направление дает. К тому же передвижник, участвовал в бунте четырнадцати.

Тут Добужинский достал свежий номер «Нивы», полистал, нашел нужное:

– Вот, прочти на досуге. Здесь в статье перечисляются все передвижники. Можешь три раза под лупой посмотреть, фамилию нашего Голынского не найдешь. Здесь же и про бунт в академии 1863 года. И снова ничего про любезнейшего Николая Александровича. А между тем он превозносит себя как бунтовщика и передвижника.

Взяв у приятеля свежую «Ниву», Щусев понес ее читать домой. В последний год отец уже не выписывал газет и журналов, потому что с деньгами совсем стало худо. Дом они теперь полностью сдавали, а сами ютились в трех комнатах флигеля – мать, отец и дети. Фраза «В тесноте, да не в обиде» давно всем навязла в зубах, набила оскомину, сидела в печенках. И плацинды уже некому стало выпекать, потому что пришлось расстаться с доброй кухаркой. Продали и отцовский фруктовый сад в Дурлештах в десяти верстах от Кишинева, давно уже не приносивший прибыли. Отец стал совсем плох, врачи находили у него ворох болезней, на лечение которых никаких средств даже не ожидалось.

Дома Алексей внимательно прочитал и два раза перечитал статью о передвижниках. Там говорилось о том, как в 1863 году, как раз когда Императорскую академию художеств заканчивал Голынский, четырнадцать лучших его однокурсников, претендовавших на большую золотую медаль, представили прошение о праве свободного выбора темы конкурсной картины. Получив отказ, они взбунтовались и заявили, что не намерены участвовать в конкурсе. Бунтовщиками оказались Крамской, Литовченко, Маковский, Морозов и еще десять человек. Среди них не было никакого Голынского. Эти четырнадцать создали независимую артель, в дальнейшем превратившуюся в Товарищество передвижных художественных выставок. В разные времена кто-то уходил из передвижников, кто-то добавлялся. К Крамскому, Маковскому и другим бунтовщикам присоединились Репин, Поленов, Неврев, Суриков, Шишкин, Брюллов, Ярошенко, Мясоедов, Антокольский, Ге, Саврасов – весь цвет молодых художников. О Голынском не упоминалось. И Щусеву припомнилось пушкинское: «Да будет проклят правды свет… Тьмы мелких истин нам дороже нас возвышающий обман».

А Добужинский пошел еще дальше. Он набрался смелости и решительно потребовал от Николая Александровича объяснений. Бедный Голынский горестно признался: «Да, братцы, я не состоял ни в числе бунтовщиков, ни в Товариществе передвижников. Но в душе я всегда был с ними. И мой вам совет: никогда ничего не бойтесь, смелость города берет».

– Все понятно, – с презрением процедил Добужинский.

А Николай Александрович продолжал:

– Да, я не великий художник. Даже не крупный. Да, наверное, вообще никакой. Двоюродный брат мой Василий гораздо лучше пишет. Но тоже не великий. И тоже преподает. В Кронштадтском реальном училище. Но хоть я и небольшой художник, а все-таки дал вам первичное художественное воспитание и этим могу гордиться. Уверен, многие из вас станут творческими людьми. Кто-то же должен находить талантливых ребят на окраинах империи. И воспитывать.

И он печально пошел прочь. Алексей хотел его догнать, сказать теплые слова, но тут к нему прибежали с сообщением, что умер батька.

Глава шестая

Пирамида

– Слушаю вас.

– Алексей Викторович, здравствуйте, это Катя, – раздался в трубке голос жены Нестерова. По рыдающей интонации нетрудно было догадаться, что случилось нехорошее.

– Здравствуйте, Екатерина Петровна.

– Алексей Викторович, миленький, Михаила Васильевича арестовали.

Пятиэтажное здание страхового общества «Россия» архитекторы Иванов и Проскурнин построили на Лубянской площади в самом конце прошлого века. В нем разместились магазины и доходный дом на полсотни превосходных квартир. После революции здание национализировали, передали сначала Московскому совету профсоюзов, а затем – особому отделу ЧК. Вскоре слово «Лубянка» обрело свое мрачное значение. Сюда привозили, здесь допрашивали, пытали, отсюда отправляли либо на Соловки, либо на тот свет.

По злой иронии судьбы сидящие на аттике над массивными часами скульптуры именовались «Справедливость» и «Утешение». Во внутреннем дворе расположилась тюрьма, в которой некоторое время даже содержался патриарх Тихон, а теперь среди новых насельников оказался художник Нестеров.

Щусев и не чаял, что Дзержинский столь быстро его примет.

– Рад вас видеть, Алексей Викторович, – пожал он ему руку. – Догадываюсь.

– Тем лучше, – сурово ответил Повелитель камней. – В чем его обвиняют?

– В контрреволюционной агитации и пропаганде. В частности, он хулит и построенный вами мавзолей.

– Вообще-то это я болтун, а он всегда сдержан на язык.

– Не всегда. – Дзержинский взял в кулак бородку. – Стало быть, вы пришли хлопотать за него.

– Да, и самым решительным образом. Он не враг. Он просто еще не привык, что советская власть пришла навсегда.

– А вы привыкли?

– Осознал это. И приемлю как должное.

– Ну что ж…. Скажу честно, если бы ко мне пришел другой, я бы не стал слушать его. Но для автора Мавзолея Ленина я не имею права не сделать исключения. Но при одном условии.

– Я весь внимание.

– Классовая борьба в России, при всей кажущейся нашей полной победе, только начинается. Враг затаился, набирает силу, сосредоточивается. Через какое-то время здание, в котором мы расположились, будет мало. Обещаете, что, когда я к вам обращусь, вы спроектируете и осуществите значительное расширение?

– Черт с вами, обещаю! – сердито выпалил Щусев.

Дзержинский рассмеялся:

– Ну, черт не черт, а – по рукам. Подождите некоторое время у того подъезда, через который входили.

– Спасибо, Феликс Эдмундович! Искреннее русское спасибо!

Нестеров вышел примерно через час. Зеленый, глаза слипаются от непреодолимого желания спать.

– Рад вас видеть, Михаил Васильевич, – приподнял край шляпы Щусев. – Желаю всего хорошего. – И зашагал прочь.

– Постойте! – догнал его Нестеров.

Они встали друг напротив друга. Щусеву дико не терпелось обнять его.

– Благодарю вас, Алексей Викторович, – произнес Нестеров.

– Больше им не попадайтесь. И держите язык за зубами. Если бы не мой мавзолей, никто бы вас не отпустил.

– Алексей… – у Нестерова задрожала губа. – Вот моя рука!

И друзья, наконец, крепко обнялись.

– Приходите ко мне завтра, – сказал Михаил Васильевич. – Сегодня буду отсыпаться. Приходите, молю! Я по вам сильно соскучился.

На другой день Алексей Викторович, Мария Викентьевна и Миша сидели у Нестеровых на Сивцевом Вражке, поднимали бокалы за счастливое избавление Михаила Васильевича. Алексей Викторович играл на гитаре, а все под его аккомпанемент пели бравурные песни.

Нестерова взяли среди ночи и, как только привезли на Лубянку, все допрашивали, допрашивали. Даже освободили во время допроса, он не успел и в камере-то побывать.

– Спрашивали, в каких контрреволюционных организациях я состою и какие имена других участников могу назвать, – рассказывал он. – Я говорю: «В Союзе русского народа. Это всем известно. Другие участники – Иоанн Кронштадтский, митрополит Антоний Храповицкий, историк Иловайский, писатель Мережковский, опять же таки Пуришкевич. Но только Союз запрещен еще после Февральской революции и с тех пор бездействует». Начинают допрашивать о том, как Союз русского народа существует ныне в подполье. Я отвечаю, что никак. Они хитрые, с других концов подбираются. Участвовал ли я в написании картины «Дни отмщения постигоша нас», и кто из изображенных на ней сейчас тайно действует против советской власти? И так далее. Должен вам сказать, у них такая иезуитская методика допроса, что ты постепенно начинаешь склоняться к тому, что действительно состоишь в какой-то тайной организации, что Союз русского народа втайне продолжает существовать. Они так все подтасовывают, что начинаешь путаться в ответах. А главное, допрашивает тебя какой-то латыш, час, два, три допрашивает. И уходит. Является другой, русский, и говорит: «Ну что, Михаил Васильевич, доконал вас этот латышский зануда? Мы с вами русские люди, вы можете мне довериться». И начинает обо всем расспрашивать с самого начала, и опять с разных концов к твоему горлу подступает. И начинаешь чувствовать себя, будто попал в тенета и не можешь из них выпутаться. Потом этот уходит, и приходит опять тот латыш: «Ну что, нажаловались на меня? Как нехорошо!» – «Я не жаловался». – «Не надо обманывать, он мне все рассказал. Давайте все заново, и уж теперь без обмана». А ты уже так обескровлен многочасовым допросом, что готов в чем угодно признаться. И что Иоанн Кронштадтский до сих пор жив и возглавляет подполье, и что «Постигоша» ты писал, и что Мережковский с Иловайским занимаются привозом оружия из-за рубежа…

– Да уж, Михайло Василич, – покачал головой Щусев. – Сколько ты на Соловках времени провел, сколько картин там написал, и «Молчание», и «Тихая жизнь», и еще, наверное, штук тридцать. Вот тебя Соловки снова позвали, да я тебя у них украл.

– Это еще хорошо, если б одними Соловками кончилось, – тяжело вздохнул Нестеров, задумался, затих, перестал рассказывать о том, как натерпелся на допросах, длившихся часов десять, не меньше, а потом и уснул прямо за столом. Могучий Повелитель камней взял его на руки и легко перетащил в кровать.

– Бедный папочка, – бормотал семнадцатилетний Алеша, названный отцом в честь Алексея Викторовича.

– Это еще чудо, что его выпустили, – радовался подвыпивший Щусев. – Не зря я молился. А еще, выходит, не зря мавзолей этот строил, будь он неладен!

– Алексей! – возмутилась жена. – Пример Михаила Васильевича не для тебя? Поменьше язык распускать нужно. А то будет тебе «постигоша»!

– Ну, я-то в Союзе русского народа не состоял, – засмеялся Щусев. – И с Иоанном Кронштадтским в тайном контрреволюционном сговоре не состою, – Алексей Викторович помолчал. – Давайте закругляться. Хозяева устали. Пора нам, Маня, к себе в Гагаринский. Ну и дела! Зато мне опять руку подают. Еще бы Васнецова арестовали, чтобы я мог за него перед Дзержинским похлопотать и выручить.

Васнецов, автор любимых в народе сказочных картин, в Союзе русского народа не состоял, хотя взгляды его членов разделял. Его могли привлечь за создание Общества возрождения художественной Руси и за роспись храмов, за памятник великому князю Сергею Александровичу, снесенный при личном участии Ленина, но Васнецова не арестовывали, а через два года после того, как Щусев воздвиг на Красной площади мавзолей, Виктор Михайлович скончался.

Ну а Алексея Викторовича поглотила пучина новых работ.

Продолжалось строительство Казанского вокзала, коего фасады уже радовали глаз москвичей и гостей столицы. Помимо самого вокзала в его комплекс вписалось красивое круглое здание клуба Октябрьской революции для профсоюза железных дорог, в дальнейшем ставшее Центральным домом культуры железнодорожников, известнейшим в Москве концертным залом. Щусев потратил на его строительство три года. В качестве стилистического решения использовал элементы нарышкинского барокко, зрительный зал вместимостью в семьсот человек окружил просторными фойе, чтобы в них никогда не создавалась давка.

К открытию этого его очередного шедевра Ильф и Петров как раз дописывали свои «Двенадцать стульев» и финальную сцену устроили именно здесь: «Где же драгоценности? – закричал предводитель. – Да вот они! – закричал румяный страж. – Клуб на них построили, солдатик! Видишь? Паровое отопление, шахматы с часами, буфет, театр, в галошах не пускают!»

Щусевская Москва. Государственная Третьяковская галерея. С 1926 по 1929 год А. В. Щусев являлся ее директором

[Фото автора]

Помимо работ на Каланчевской площади Алексей Викторович, по приглашению Станиславского, оформлял во МХАТе спектакль «Сестры Бежар», а в 1926 году его назначили директором Третьяковской галереи, и он мгновенно занялся проектами по ее расширению и реконструкции.

Попробовал себя Щусев и в стилистике конструктивизма, к которой относился то с прохладцей, а то с интересом. По его проекту на углу Орликова переулка началось строительство здания Наркомата земледелия, коим вполне мог бы гордиться и Ле Корбюзье.

В таком же стиле в конце двадцатых Щусев построил гостиницу-санаторий в Мацесте, Механический институт на Большой Садовой и дом артистов МХАТа в Брюсовом переулке.

Письмо директора Третьяковской галереи А. В. Щусева профессору П. Н. Сакулину

[РГАЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 1019]

А мавзолей вовсю жил своей жизнью. К нему, опоясывая Кремль, выстраивались длинные очереди. Иной раз людям приходилось стоять по нескольку часов, но они все шли и шли. С трибун мавзолея руководители советского государства приветствовали мирные демонстрации и военные парады. На правую трибуну всегда восходил со своими соратниками Сталин, а на левую со своими менее многочисленными товарищами – Троцкий. И не раз хвалили Щусева за то, что он так правильно придумал, хотя на самом деле Алексей Викторович ни о чем таком даже не помышлял, просто ему во время работы над проектом понравилась идея двухтрибунья.

Год за годом Сталин все больше укреплялся во власти, и уже ни Троцкий, ни Зиновьев, ни Каменев, ни Рыков не воспринимались как глава государства.

На десятую годовщину Октября в свой очередной день рождения Троцкий поднял восстание, точнее, попытался это сделать, но ничего не вышло, его поддержали единицы. На его стороне теперь оказались Зиновьев с Каменевым. В этот день Сталин стоял на своей правой трибуне, а левая оставалась почти пустая. Троцкий же с балкона дома на углу Воздвиженки и Моховой приветствовал своих сторонников, двигающихся в сторону Красной площади.

Но государственный переворот погас сразу, как только начался, и выразился в итоге лишь в том, что один из охранников мавзолея троцкист Яков Охотников напал сзади на Сталина, пытаясь нанести тому удар кулаком в затылок. Его вовремя перехватили, и троцкист лишь слегка коснулся сталинского затылка, чего сам генсек даже не заметил. Это было единственное покушение на Сталина, когда злоумышленник хотя бы дотронулся до него, а что самое удивительное, Сталин приказал Охотникова выпустить. Тот доучится в академии имени Фрунзе, будет занимать должность начальника института по проектированию авиационных заводов, и расстреляют его уже в эпоху Большого террора десять лет спустя!

Неудавшийся мятеж привел к тому, что нужда в левой трибуне отпала. Троцкого исключили из партии, насильно отвезли на созданный Шехтелем Ярославский вокзал и сослали в Алма-Ату под напутствие остроумного Сталина: «Дальше едешь – тише будешь».

Возглавляемую Львом Давидовичем левую оппозицию разгромили, Зиновьева с Каменевым тоже из партии выгнали, правда, вскоре оба публично раскаялись, и их восстановили, но отныне обоих можно было считать политическими трупами. Впереди у них будут новые аресты, ссылки и смерть в пучине Большого террора. Зиновьев еще даже успеет перевести на русский язык «Майн кампф» Гитлера.

А у Троцкого впереди высылка из СССР, скитания по заграницам и гибель в Мексике от ледоруба подосланного убийцы.

Все это к тому, что отныне в руководстве партии наступало единство, а значит, и трибуну от Щусева потребуют новую – единую.

О каменном мавзолее, то бишь уже о Мавзолее с большой буквы, заговорили спустя ровно год после смерти Ленина. Объявили новый конкурс, комиссию опять возглавил Дзержинский, но спустя полтора года он умер от внезапного сердечного приступа, и вместо него каменным Мавзолеем занялся Луначарский.

Во втором конкурсе приняли участие все, кто участвовал в первом, но со всех концов страны поступали проекты и эскизы от простых людей, профессионально никогда архитектурой не занимавшихся.

Помимо смешных и нелепых, приходили и весьма интересные. Например, огромный корабль с надписью «Октябрь» и фигурой Ленина на носу. Не менее заманчиво выглядел проект в виде пятиконечной гранитной звезды. Но большинство предложений отвергалось сразу и вызывало только смех. Взять хотя бы «Вечное движение» – мавзолей на трамвайных платформах, двигающийся по всей Москве, и на каждой остановке заходят люди, а предыдущие выходят. Почему тогда не пустить такой поезд, чтобы по всей стране разъезжал, а то и по заграницам шатался?

На сей раз никакого собрания для обсуждения проектов не проводилось, комиссия спокойно работала, отбирая самые существенные работы. Оставался и проект Шехтеля, но бедняга Федор Осипович, настрадавшись от рака желудка, скончался в том же году и даже в том же месяце, что и Дзержинский.

7 ноября 1928 года в последний раз руководители партии и государства взошли на две разрозненные трибуны мавзолея. Вскоре Алексея Викторовича вызвали в Кремль, где в своем кабинете его встретил Сталин, а вместе с ним Ворошилов, Луначарский, Рыков, председатель Моссовета Уханов и председатель Высшего совета народного хозяйства Куйбышев. А еще инженер Наджаров, с которым Щусеву доводилось раньше работать.

– На сей раз, – сказал Сталин, – мы решили не устраивать зрелищное мероприятие. К тому же и главный клоун у нас ныне на гастролях в Турции. Товарищ Луначарский, доложите.

И Луначарский, коротко рассказав об итогах конкурса, подвел итог:

– Ни один из проектов не соответствует. Кроме вашего.

– Вот только трибуну надо сделать единую, – улыбнулся Рыков. – У нас теперь нет ни левых, ни правых.

– Наметился, правда, некий правый уклончик, – хитро прищурился на Рыкова хозяин кабинета. – Но, думаю, это ненадолго. И товарищ Рыков прав, нужна единая трибуна. С надписью «ЛЕНИН».

– Размеры сооружения следует значительно увеличить, – добавил Уханов.

– И можете теперь не стеснять себя в средствах, выбирать лучшие сорта камня, – сказал Куйбышев.

– Вы ведь привыкли повелевать камнями, – улыбнулся Сталин.

– А на меня возложена должность руководителя правительственной комиссии, – заявил Ворошилов. – Так что теперь мы в одной упряжке. Говорят, с вами легко работается.

– Тем, кто работает, – усмехнулся Алексей Викторович, – а тем, кто прохлаждается, трудно.

– Товарищ Ворошилов прохлаждаться не умеет, – строго произнес Сталин. – Сколько потребуется лет для возведения новой усыпальницы?

– Не меньше пяти, – ответил Ворошилов.

– Долговато, – насупился Сталин.

– В четыре уложимся, – передумал наркомвоенмор.

– В три постараемся, – вмешался Наджаров.

– Вот это обещание мне больше всего понравилось, – сказал Сталин. – Постарайтесь, Константин Сергеевич. Товарищ Наджаров назначен главным инженером и начальником работ по строительству мавзолея.

– Это прекрасно! – воскликнул Щусев.

– Прекрасно? – улыбнулся Сталин. – Ну и ладно. Можете приступать к работе, товарищи.

И Алексей Викторович вновь погрузился в работу. Он не стал слепо повторять пока еще стоящий на Красной площади деревянный мавзолей, создавал примерно такой же, но во многих новых формах и линиях, в них появились некая державность, сила, уверенность.

В окончательном виде мавзолей стал похож на мощную боевую единицу, гигантский гранитный танк с башней, которая, казалось, вот-вот начнет вращаться. А на броне – имя человека, перевернувшего Россию и, как утверждали многие, уничтожившего ее, но теперь под рукой нового хозяина страна стремительно возрождалась и становилась грозной для врагов. И олицетворением этой грозности была призвана встать на Красной площади твердыня из гранита и мрамора.

Пользуясь предоставленной возможностью, Щусев в четыре раза увеличил надземное сооружение, поднял его на три метра выше прежнего, а подземную усыпальницу расширил и углубил в десять раз, полностью переосмыслил и переделал ее.

Для наглядности и полного понимания, что он хочет воздвигнуть, Алексей Викторович выполнил гранитный макет нового мавзолея. Зрелище оказалось настолько впечатляющим, что члены правительства единогласно и сразу согласились утвердить его.

Покуда Повелитель камней занимался разработкой детальных чертежей, на Красной площади уже вовсю развернулись подготовительные работы. Первым делом убрали трамвайные пути. Отныне трамваи навсегда перестали грохотать здесь, с Охотного ряда и площади Революции маршруты 16, 31, 38 и литерный «В» теперь сворачивали налево от Никольской башни Кремля и уходили на улицу 25 Октября, затем направо в Рыбный переулок и еще раз направо по Варварке, наконец, налево – к Москве-реке. Прощай, матушка Красная площадь!

Огромную стройку развернул под стенами Кремля трест «Мосстрой» под руководством прораба Певзнера. Площадку обнесли высоким забором, на котором, как голуби, постоянно зависали мальчишки – интересно же!

Деревянный мавзолей разобрали и увезли, на месте прежней крипты вырыли глубокий котлован, окруженный бараками для обработки, шлифовки и полировки камня. Каменщики приехали из Гомеля, лучшая бригада Фоменкова. Началась кладка, на плотный толстый пласт песка выложили слой кирпича, покрыли воском и написали: «Товарищ Ленин, ты всегда живешь». Вся бригада поставила свои подписи. Это легло в фундамент мавзолея.

– В моем проекте ничего подобного не было, – смеялся Алексей Викторович, пожимая руки рабочим при приветствии.

А накануне Щусев и Наджаров совершили целое кругосветное путешествие по многочисленным каменоломням, объехали Украину, Урал, Карелию. Отбирали не только лучшие сорта гранита и мрамора, но еще лабрадор и порфир.

В поездках бакинец рассказывал о своей жизни, как погиб его отец, спасая из ледяного горного потока двух юношей; как он выучил идеально немецкий язык, чтобы учиться инженерному искусству в Германии; как после революции благодаря давней дружбе с Авелем Енукидзе получил место в отделе загородных владений ВЦИК и в Управлении Кремля.

Щусев в ответ рассказывал:

– Мой отец умер от многочисленных болезней. А сразу за ним, на следующий день, удар сразил маменьку Марию Корнеевну, и она тоже скоропостижно скончалась! Исполнилось ее собственное пророчество, что без мужа не сможет прожить. Я тогда учился в восьмом классе гимназии, старший брат Сергей – в Одессе на естественном факультете университета, Петр – на первом курсе Петербургской Императорской военно-медицинской академии. А младший Павлик только-только в гимназию пошел. Сестра работала в Бессарабии земским лекарем, вышла замуж за человека по фамилии Поручик и стала Марией Викторовной Поручик. Помнится, на погребение собрался весь Кишинев. Оплату похорон взяли на себя братья матери Матвей и Василий Зозулины. Оба к тому времени давно жили в Кишиневе. Матвей Корнеевич стал председателем Кишиневской земской управы. Василий Корнеевич работал инспектором прогимназий. Благодаря дядьке Матвею земство не только добавило денег на поминки, но и взяло на себя плату за дальнейшее обучение мое и Павла, по шестьдесят рублей в год за каждого. Дни похорон я запомнил как нечто, во что невозможно поверить. Ладно еще отец, изъеденный болезнями, а мамочка, совсем же не старая, сорокалетняя, жить да жить… Мне казалось, она полежит в гробу, исполнит некую роль в знак почтения к мужу, но на кладбище оживет и встанет из гроба. Но опустили отцовский гроб в могилу, а она так и не встала, и ее тоже принялись опускать в землю и закапывать. Павлуша кричал, рыдая: «Мамочка, папочка!» Мы, старшие братья, держались. Слезы текли из глаз, но мы не рыдали и не кричали. Мария стояла вместе с мужем чуть поодаль, закрыв лицо платочком. Мне тогда вспомнилось, как на уроках истории говорили о древних славянах, якобы те закапывали жен вместе с мужьями. Я, правда, в такую чушь не верил. Но вот теперь мою родную и милую мамочку погребли вместе с мужем. На похороны пришел и мой любимый учитель рисования. Вид у него был такой, будто он потерял самого близкого человека. Подойдя ко мне, он прижал меня к себе, хотел что-то сказать, но не смог. И тут я вспомнил, что портрет мамы, висевший в кабинете отца, рисовал много лет назад именно он, Николай Александрович. Тогда я понял, что бедняга был влюблен в мою маму.

В Житомирской области на Головинском карьере Щусев и Наджаров нашли необычный черный лабрадор с васильками – сверкающими искрами вкраплений василькового цвета. Извлекли монолитную шестидесятитонную глыбу, выволокли ее на катках, сделанных из молодых дубов. Из Москвы прислали восьмиколесную мощную телегу, каждое колесо шириной более полуметра. Двумя тракторами дотащили лабрадор до железной дороги. Расстояние в шестнадцать километров преодолели за восемь дней! Дважды телега опрокидывалась, а следы от ее колес оставались полуметровой глубины. По железной дороге везли на шестнадцатиколесной платформе, которую отыскали на Ижорском заводе. Во время германской войны платформа из Петрограда в Севастополь перебрасывала подводные лодки.

Приехали на Киевский вокзал, но побоялись, что под тяжестью диковинного лабрадора обвалится Бородинский мост, и перегнали на Ленинградский вокзал, а уж оттуда за несколько часов ночью перевезли глыбищу к месту ее будущей славы.

В это время уже давно шли работы, с утра до вечера звенели над Красной площадью молотки каменотесов. Щусев постоянно приезжал смотреть, а заодно и послушать музыку камня.

– Будто великан играет на гигантском ксилофоне, – сказал ему однажды каменотес Любимов, один из лучших в бригаде.

– Тяжело работается? – спросил его Алексей Викторович.

– Мы привычные, – махнул рукой тот. – Нелегко, конечно. Вон сколько шпунтов притупишь, пока один метр обработаешь. Беда!

А в полировальном бараке – гудеж и визг, каменная пыль висит постоянно. Три дня уходит на обработку одного квадратного метра поверхности камня, и это если камень не повышенной твердости. А таких квадратных метров предстояло обработать около трех тысяч! То бишь три квадратных километра.

Черный лабрадор с васильковой искрой после обработки потерял двенадцать тонн. Тверские гранитчики Митянов и Тургин вырубили на нем гнезда для пяти букв лаконичного псевдонима и вставили эти буквы, высеченные из красного кварцита. Четырьмя железнодорожными домкратами и множеством обычных установили идеально отесанную глыбу над входом. Щусев следил:

Представители государственного и партийного руководства страны со строителями Мавзолея у главного фасада. В верхнем ряду пятый слева – А. В. Щусев, седьмой – А. С. Енукидзе, восьмой – К. Е. Ворошилов

1930

[ГНИМА ОФ-5269/2]

– Осторожнее! Бережнее! Мне тут Митяек не нужно.

Теперь наверх вели ступени слева и справа, но трибуна отныне будет из монолита.

В отличие от всех остальных плит облицовки, весящих от одной до десяти тонн, лишь черный лабрадор постамента под саркофаг весил двадцать тонн. Общий вес мавзолея составил десять тысяч тонн. Это тебе не доски и бревна!

Три года пообещал Наджаров, а сделали гораздо быстрее – за год и четыре месяца. Легче, чем рассчитывали, нашли все необходимые каменные материалы, живее доставляли их в Москву, а рабочие вкалывали каждый за троих, желая показать свое рвение.

Алексей Викторович Щусев

1920-е

[ГНИМА ОФ-5930/28. ГосКаталог 8220633]

Весной 1930 года мавзолей стал поверх кирпичных стен надевать на себя гранит и мрамор, а к осени уже был полностью готов.

Внутри – траурный зал в форме куба с гранями длиной по десять метров, ступенчатый потолок, посередине саркофаг. На стенах – зигзаги из красной смальты, как бы знамена. По периметру зала – широкая черная полоса из лабрадорита, на нее поставлены красные порфировые пилястры. Сама пирамида мавзолея состоит из пяти разновысоких уступов, на самом верху – портик в виде крытой галереи, образованной колоннадой.

А когда стоишь перед входом, изумрудно-малахитовая шапка Сенатской башни ложится на чело мавзолея, как драгоценный старинный колпак.

К тринадцатой годовщине Октябрьской революции все было готово для открытия усыпальницы.

В октябре 1930 года москвичи только и повторяли, что погода сошла с ума. После теплого бабьего лета уже в первых числах месяца внезапно грянула снежная буря, навалился собачий холод. «Москвотоп» постановил включить отопление пятнадцатого, а до этого жители советской столицы мерзли в своих домах, больницы заполнялись простуженными, а то и с воспалением легких. У Щусевых, конечно же, простудилась слабенькая Лида. Следом за ней слег с высокой температурой Миша. Петр ходил возбужденный, первый признак приближающегося психического срыва, смеялся над сестрой и все повторял пушкинскую строчку:

– Здоровью моему полезен русский холод!

Щусев нервничал в ожидании дня приема мавзолея правительственной комиссией. Все уже готово, но Сталин отдыхает в Сочи, вот-вот приедет, однако его все нет и нет. Наконец председатель комиссии Ворошилов сообщил Алексею Викторовичу о возвращении вождя. И тотчас осень в Москве преобразилась, резко потеплело, разрушив неутешительные прогнозы Бюро погоды, а когда дали отопление, в промерзших московских домах теперь стало жарко.

– Ну вот, он приехал и сочинское тепло к нам привез, – сказал Щусев. – Гляньте, какое солнце! Снега и след простыл.

Но в день приемки объекта снова похолодало, небо нахмурилось, того и гляди снова снег повалит. Петра к тому времени уже отвезли на лечение в клинику, Лида и Миша остались на попечении у Авдотьи, муж и жена Щусевы присутствовали вдвоем. Волновались долго, а все прошло быстро. Ворошилов показывал Сталину все снаружи и внутри, Алексей Викторович следовал за ними по пятам, готовый к ответу на любой вопрос, а когда весь мавзолей обошли, Сталин посмотрел на Щусева и сказал:

– Ну что же, товарищ Повелитель камней, поздравляю. Вы, кажется, хорошо справились со своей задачей. Айда обедать в кремлевской столовке.

И они отправились в Кремль. Алексей Викторович ожидал увидеть хоромы, но столовка оказалась отнюдь не ресторанного типа, весьма скромная, столы, накрытые льняными скатертями, сдвинуты в один ряд. Да не так-то и много собралось народу, из десяти членов Политбюро только Сталин, Ворошилов, Каганович и Молотов. Все они с женами определились на одном конце стола и сюда же усадили Алексея Викторовича и Марию Викентьевну. Стали произносить тосты за революцию и Ленина, за наше прекрасное советское отечество. Дошла очередь и до архитектора. Он сказал:

– Когда умер мой отец, я решил, что пройдет время, и на его могиле я построю большую усыпальницу. А в итоге построил мавзолей человеку, которого все мы называем отцом Страны Советов.

– Коротко и красиво сказал! – похвалил Сталин, после чего разговор оживился, все как-то раскрепостились, и Ворошилов спросил:

– А что самое первое вы построили в своей жизни?

– Охотничий домик, – ответил Щусев.

Щусевская Москва. Мавзолей Ленина

[Фото автора]

– Вот как? – вскинула бровь круглолицая жена Ворошилова. – И где же? В своем дворянском гнезде?

– Дворянского гнезда у нас не было. Отец хоть и был дворянин, но жили мы бедно.

После смерти родителей Алексея взял к себе в дом дядька. Юноше вскоре стало неловко, что он уселся на шею родственнику, и отрок начал репетиторствовать – подтягивать нерадивых гимназистов из зажиточных семей по французскому, немецкому, алгебре и геометрии. Дело пошло, о молодом репетиторе заговорил весь Кишинев, и его пригласили в одно из богатейших семейств города – к помещику Качулкову. При первой встрече землевладелец сказал Алексею:

– Чтобы процветать, молодой человек, нужно ценить копеечку. Я мог бы нанять профессора из Одесского университета и платить ему втрое больше, а то и вчетверо. Но о вас поступают такие хвалебные отзывы, что я решился сэкономить и пригласить вас.

Дети Качулкова быстро пошли вверх, и тот отрекомендовал Алексея богачам и меценатам Апостолопуло – инженеру Николаю Кирилловичу и его супруге Евгении Ивановне, происходящей из старинного молдавского рода Богдан. Сфера ее деятельности распространялась далеко за пределы Бессарабии, Санкт-Петербургское женское благотворительное общество избрало ее своим членом. В столице империи она содержала на свой счет большую квартиру и мастерскую для начинающих художников. Евгении Ивановне пришлись по вкусу рисунки Алексея, и она стала склонять его к поступлению в Академию художеств.

– Я покойному отцу обещал стать священником… – говорил ей Алексей. А она в ответ:

– Священников и без вас хватит. А не пойти по художественной стезе – великий грех будет с вашей стороны. Даже в Евангелии сказано про это. Перечитайте в Матфее притчу про талант, зарытый в землю. Ни в коем случае. Учтите, если вы станете поступать в духовное училище, я напишу про вас клевету руководству, что вы юный развратник, картежник и воришка. Что смеетесь? Ничего смешного. Кстати, тот же Христос… Разве он заповедал нам слушаться родительских требований беспрекословно? А если бы ваш отец завещал вам по окончании училища принять магометанство? Вы бы послушались?

И опять-таки в Евангелии от Матфея сказано, чтобы оставить родителей своих. Почитать их нужно, заботиться – да, но не следовать беспрекословно их пожеланиям. В итоге кишиневская меценатка сбила юного Щусева с пути священничества, а в качестве поощрения она накупила ему всего, что необходимо художнику, – всевозможные краски, мольберт, холсты, бумагу, кисти, и, когда наступило лето, буквально заставила переехать в Сахарну, где как раз находилось роскошное имение Апостолопуло на самом берегу Днестра. Виды – потрясающие! Только ходи и рисуй. Сфынта Трейме – древний монастырь Святой Троицы постоянно чем-нибудь удивлял. То изобилием павлинов и фазанов, то клумбами и фонтанчиками, то водопадом, низвергающимся в овраг Яма Цыгана, то живописными пещерами монахов, изрывшими всю гору так, что казалось странным, почему она до сих пор не рухнула, ведь в ней находился целый подземный город, настоящий муравейник.

Настоятель монастыря игумен Иринарх с любопытством взирал на художества Алексея:

– Зело недурно рисуете, юноша. Не желаете ли пойти к нам в обитель? Нам такой монах-художник пригодился бы.

Рассказывая теперь об этом руководителям страны, Алексей Викторович осторожно поглядывал, не слишком ли разболтался. Но вроде ничего, слушают с любопытством.

– То есть попы так и ставили перед вами свои ловушки! – улыбнулся Сталин. Загорелый, добродушный, подтянутый. Он выглядел гораздо лучше, чем когда Алексей Викторович видел его раньше.

– Вот-вот, – кивнул Щусев. – Но я, как тот колобок, и от бабушки ушел, и от батюшек ушел.

– А в итоге большевистская рыжая лиса вас слопала! – ехидно сказала Надежда Сергеевна. – И как же все получилось?

– Однажды Апостолопуло спросил меня, как лучше перестроить флигель, а я сказал: «Никак. Его вообще не нужно перестраивать. Совершенно бесполезно. Нет, не нужно. Никакой перестройки. А просто снести, да и все. А на его месте построить, допустим, каменную сторожку. Да, именно сторожку. Охотничий домик. Я даже вижу, каким он должен быть. Хотите, нарисую?»

И за один вечер Щусев нарисовал внешний вид и план охотничьего домика. Апостолопуло понравилось:

– Да вы не только живописец, но и архитектор.

– Да, мне нравится архитектура. Может быть, даже больше, чем просто живопись. Архитектура – это каменная живопись.

И Николай Кириллович предложил ему осуществить проект. Для строительства пригласили артель каменщиков. Поначалу рабочие удивлялись, что ими назначили руководить какого-то молокососа, фыркали, пытались всюду спорить, но постепенно смирились. Особенно когда Апостолопуло строго заявил:

– Вам не нравятся условия контракта? Мы можем другую артель нанять, менее ретивую. Молчим? Стало быть, условия нравятся и можно продолжать работу. Я правильно понимаю?

– Пра-а-авильно…

– Тогда больше глупых вопросов Алексею Викторовичу не задавать, а самого Алексея Викторовича звать не «Эй, паря», а Алексеем Викторовичем. Надеюсь, это тоже нетрудно запомнить. Алексей Викторович – это я. Итак, продолжим укладку фундамента в соответствии с проектом архитектора Щусева. Алексея Викторовича. Если же мне понадобится о чем-то спросить вашего совета, я спрошу.

– Вот это по-нашему, – вставил свое слово Каганович. – Выпьем за такую постановку дела!

Выпили. Сталин спросил:

– А может, нам и с Москвой так поступить, как с тем флигелем? Не перестраивать, а построить заново? Некоторые товарищи такое предлагают.

– Ни в коем случае, Иосиф Виссарионович! – возмутился Щусев. – Вы ведь знаете о моем плане реконструкции Москвы с сохранением центра и возведением новых районов вокруг него.

– Знаю, – закурил трубку Сталин и хитро сощурился. – Вы и наше правительство намерены выселить из Кремля на северо-восток Москвы. Предложение спорное, но интересное. Мы тут постепенно начинаем подготовку к плану реконструкции Москвы. Скоро у нас появится достаточно средств для его осуществления. Вот вас снова и подключим. Так что же, построили вы охотничий домик тому буржую?

– Построил. Я сложил его из бутового камня и молдавского ракушечника котельца. Одноэтажный фахверк с высокой крышей, покрытой темно-зеленой черепицей. Казалось бы, не Бог весть что, но вполне изящно. Вот таким было мое первое архитектурное сооружение.

– Да уж, Мавзолей Ленина – это тебе не охотничий домик! – сказал Сталин.

Внимание обедающих перешло от Алексея Викторовича к другим участникам торжества. Но Надежде Сергеевне хотелось продолжить разговор со Щусевыми:

– Скажите, а как и когда вы познакомились?

– Ровно сорок лет назад, – с гордой улыбкой ответила Мария Викентьевна.

– Вот как! А наш роман с Иосифом – ровесник революции. Ему не трудно помнить, сколько лет мы вместе. Сколько же вам было лет, когда вы познакомились?

– Мне – двенадцать, ему – семнадцать.

– Я подружился с ее братом Мишей Карчевским, мы учились в одном классе. У него в доме часто проводились музыкальные вечера. Там-то я и повстречал мою благоверную Маню.

Старшая сестра Миши была замужем за профессиональным пианистом, старший сводный брат Василий поступил в Петербургскую консерваторию, учился у знаменитых виолончелистов и композиторов Александра Вержбиловича и Карла Давыдова, создателя русской школы виолончели. Закончив консерваторию, Василий приехал в Кишинев, преподавал, выступал с лекциями и виолончельными концертами, носился с идеей создания собственной музыкальной школы. К Карчевским начали ходить пианист Богардт, скрипач Каховский, директор музыкального училища Ребиков, импровизатор-пианист Буслов. Музыкальные вечера стали известными на всю округу. И вот сюда теперь затесался молодой Щусев со своей гитарой. Миша говорил:

Мария Викентьевна Карчевская

[Из открытых источников]

– Зачем тебе твой Ах? Тебе прямая дорога – в консерваторию.

Ахом он сокращенно называл Академию художеств. Все дразнил Щусева: «Ох да ах, хочу я в Ах!» И вот у Карчевских он однажды увидел это чудо… Машу – младшую Мишину сестру. То есть он и раньше ее видел, но как-то не замечал, девочка и девочка, каких много. Но теперь двенадцатилетняя Маша вдруг расцвела, стала красавицей, и он не то чтобы влюбился, но как-то впустил ее образ к себе в душу. А когда приходил в гости, распушал хвост, всеми силами пытаясь показать девушке, что не лыком шит. Спорил с другими, чтобы она слышала, какой он умный. Один там говорил:

– Гитара – это хорошо, но заметьте, в симфоническом оркестре ей не нашлось места. Струнных много, но все только смычковые, ну еще арфа. Есть ударные, есть духовые инструменты. Но где же, позвольте, гитара? Ее нету. А царем зверей в симфоническом оркестре выступает его величество фортепьяно.

– А вот Николай Петрович Макаров доказывает, что будущее не за фортепьяно, а за гитарой, – воодушевленно спорил Алексей. – Он вообще клавишные приравнивал к ударным.

– Это тот, который романы писал под псевдонимом Трехзвездочкин? – смеялся Каховский. – Позвольте, но это не серьезно. Макаров всю жизнь завидовал Шопену, который в молодости в Варшаве увел у него красотку. Вот и писал потом, что Шопен барабанит по клавишам.

Но Алексей брал гитару и играл сочинения Макарова и других композиторов. Играл как можно лучше, чтобы понравиться Маше.

– Я не сразу, но стала замечать, что он ко мне неравнодушен, – заиграла глазками Мария Викентьевна, когда муж дошел до истории их знакомства. – Играет, а сам то и дело поглядывает в мою сторону. А однажды так лихо наврал про Моцарта!

– Про Моцарта? Обожаю Моцарта! – воскликнула жена Молотова.

– Расскажите про Моцарта, – попросила жена Сталина. Щусев подумал: смешно, что у русских Молотова и Ворошилова жены еврейки, а у еврея Кагановича – русская.

– Да эти, которые со мной все спорили, – вздохнул Щусев, – однажды говорят: «Гитарка это, конечно, хорошо, но почему-то у Моцарта нет ни одного концерта для гитары с оркестром». А я тут же возьми да и соври: «Он как раз собирался, но не успел. Да-да! От него даже наброски остались. Смерть украла у мира первый концерт для гитары с оркестром Моцарта! И, между прочим, это уже общеизвестный факт, – продолжал я врать. – Многое люди слышат впервые, а потом это становится общеизвестным фактом. О том, что Шлиман раскопал Трою, тоже поначалу не верили, а потом приняли, и стало общеизвестным фактом». Тут меня осек один из моих противников, Каховский: «Сами вы, юноша, общеизвестный факт! Придумали же! Первый концерт Моцарта для гитары с оркестром. Самому не смешно? Интересно, для какой? Испанской шестиструнной? Или, может, для русской семиструнной? Макаровской».

– А я потом долго искала доказательств, что Моцарт начинал концерт для гитары с оркестром, – сказала Мария Викентьевна. – Но оказалось – выдумка. А Алексея в этой музыкальной среде прозвали общеизвестным фактом: «О, общеизвестный факт пожаловал, милости просим. Какие еще там у вас общеизвестные факты выплыли?» А мой брат Миша тогда хорошо им ответил: «Смейтесь, смейтесь! Увидите, когда-нибудь Алексей Щусев и впрямь станет общеизвестным фактом». И мне эти его слова вонзились в сознание. Наверное, тогда я тоже влюбилась в Алексея. Как только он появлялся у нас в доме, несла ему гитару: «Спойте, Алексей! Сыграйте и спойте».

– А он и впрямь хорошо играет на гитаре? – спросила Надежда Сергеевна.

– Божественно! – горячо ответила Мария Викентьевна.

– Глядишь, чтобы еще больше понравиться ей, я и впрямь бы послушался Мишу, поступил в консерваторию… Но нет, живопись и архитектура манили больше, чем музыка. Ее я приберегал себе на всю жизнь для отдохновений и развлечений.

– Вот здорово! – захлопала в ладоши жена Сталина. – В нашем кругу, мы называем его «ближний круг», многие прекрасно поют и играют на разных музыкальных инструментах. Обязательно вас послушаем. Так-так, и как же дальше развивался ваш роман?

– С провалами, – призналась Мария Викентьевна.

– То есть как?!

– Иногда он пропадал и долго не появлялся.

– Да, случалось. Страсть к искусству отвлекала.

Однажды в Кишинев приехала выставка передвижников, и Щусев дни напролет проводил среди художников, подолгу общался с пейзажистами Георгием Хрусловым и Фомой Райляном. Они объясняли ему, как справиться со светотенью, когда она не поддается. А спокойный Фома Родионович направлял его на архитектора: «Вы, юноша, линии кладете безукоризненно, будто механизм. Вам, пожалуй, больше на архитектора надобно метить. Как только окончите гимназию, сразу подавайте прошение на архитектурное отделение».

– Вот тогда-то я надолго и пропал, вращался среди передвижников.

– Все мужчины такие! – воскликнула жена Кагановича. – То: «Ах, я люблю тебя, ты для меня все!» А то: «Извини, дорогая, дела!»

– А потом он и вовсе уехал поступать в свой Ах, – с горечью вспомнила Мария Викентьевна. – Получил аттестат зрелости, отправил в Петербург все документы и, не дожидаясь ответа, купил билет на поезд до Киева и уехал. Перед отъездом все же пришел к нам попрощаться. Помню, художник Голынский чуть не плакал, крепко жал руку и пафосно бормотал: «Надеюсь успеть увидеть вас в зените славы. А то, что вы любимчик славы, написано у вас на челе». Я тоже хотела что-то такое же сказать, но молчала. И он тоже молчал.

– Почему вы молчали? – строго спросила Надежда Сергеевна.

– Да… – задумчиво ответил Щусев. – Милая Машенька так жалобно на меня смотрела, что мне так и хотелось сказать ей: «Ждите меня. Через три года нам можно будет повенчаться, и я приеду за вами», – но так и не решился. Вдруг, пока меня не будет, она влюбится в кого-то другого, а будет скована обещанием… Так ничего и не сказал.

Автобиография А.В. Щусева

1940-е

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 142721. Л. 4–21]

– Но он пылко прижал к губам мою руку и целых полминуты не отпускал. В этом выразились все его чувства, и я не могла не понять.

– К тому же студентам ведь запрещалось жениться, и до окончания мной академии нам предстояло ждать и ждать, – добавил Щусев. – И она оставалась свободной, я не связал ее узами клятв и заверений.

– Боже, как романтично! – воскликнула жена Сталина.

– Вполне дореволюционная романтика, – фыркнула жена Молотова. – Наша революционная романтика кружила мне голову куда сильнее, чем все эти истории по типу Андрея Болконского с Наташей Ростовой.

Щусев ожидал, что застолье продолжится, но Сталин неожиданно все оборвал. Он встал, вытерся салфеткой и произнес:

– Ну что же, товарищи, у нас еще впереди празднование тринадцатой годовщины Великой Октябрьской революции. Тогда и повеселимся. А сейчас нас ждут дела.

И все как-то уныло свернулось, все стали расходиться.

– Ну, ничего, – сказала на прощание Надежда Сергеевна. – Мы еще посидим, побеседуем, споем, а вы сыграете.

Грустные и растерянные Щусевы вернулись домой. Хотели было продолжить веселье в тесном домашнем кругу, но как-то не задалось.

Ночью Алексей Викторович долго не мог уснуть. Воспоминания юности растормошили его. Перед глазами вставали картинки из студенческой жизни…

Глава седьмая

Ах

Кишинев – Бендеры – Раздельная – Бирзула – Вапнярка – Каменец-Подольск – Жмеринка – Казатин – Фастов и…

Ах, Киев!

Подъезжая к тебе на поезде, смотришь во все глаза, как разворачивается величественная картина твоих холмов и сверкает золотой купол Софийского собора. Но перебежал поезд речку Лыбедь, и вот уже вокзал, башенки и зубчики в духе староанглийской готики, словно небольшая крепость, восстановленная после пожара 1877 года, но замершая в ожидании сноса или комплексной перестройки.

Приехав утром, на вечер того же дня Алексей сумел купить билет на Москву и за день успел прогуляться по городу. Зарисовал угрюмые развалины Золотых ворот, при том что горячим поклонником руин себя не считал. Счастье, что Софийский собор оказался в хорошем состоянии, можно с большим удовольствием его нарисовать, но жаль, что не сохранился он в том первозданном величественном византийском виде, в каком создали его при Ярославе Мудром. Гетман Мазепа, будь он неладен, повелел перестроить собор в духе украинского барокко. Блистательное творение древних зодчих превратил в подобие множества церквей Малороссии, под одну гребенку с ними. Вот, как ни крути, не случайно по-украински «мазепа» – грубый и невежественный человек.

Возле Софии Алексей Викторович внимательно осмотрел памятник Богдану Хмельницкому, установленный три года назад в ознаменование 900-летия крещения Руси. Хорош! Молодец Микешин! Чем-то Медного всадника напоминает, только рангом пониже. Понятное дело – кто Петр Великий, а кто гетман Богдан, который, конечно, славно воевал против поляков и перешел в подчинение к московскому царю. Но с величием дел Петра ни в какое сравнение не идет.

Вспомнилось, как тогда к отцу приезжали и склоняли к участию в борьбе против русских и как один пел: «Ой, Богдане, ой, Богдане, славный наш гетмане, зачем отдал Украину москалям поганым?» А отец тогда их вон выгнал…. Эх, милый мой, милый батько!..

От памятника Богдану он отправился к Десятинной церкви, тоже давно не имеющей ничего общего с той первой, наидревнейшей, возведенной при князе Владимире Красно Солнышко. Далее он вышел к Андреевской церкви, от нее – на берег Днепра и двинулся в сторону лавры. По пути не мог отказать себе в удовольствии посетить и зарисовать чудо великого Бартоломео Растрелли и не менее великого Ивана Мичурина – Царский дворец, со времен Александра II ставший Мариинским.

Дух захватывало от знатности церквей и зданий Киево-Печерской лавры. Хотелось все нарисовать и переосмыслить, что бы он сделал не так, что исправил бы. Но время поджимало, и, плотно пообедав в монастырской столовой для паломников постным борщом, осетриной в льезоне и пирожками с капустой, он поспешил еще побывать в Ближних пещерах.

Когда стоял перед ракой с мощами Ильи Муромца, на очи накатились слезы. Вспомнилось, как четыре года назад они приезжали в Киев с отцом и мамой, и мамочка забоялась спускаться в пещеры, а отец сказал:

– Там воздух целебный. Если спущусь, все мои хворобы сгинут.

И точно так же они с отцом стояли пред мощами Ильи Муромца, из-под риз высовывалась рука святого, черная, словно из угля.

– Ты только глянь, Алеша, ручища-то какая! Моя по сравнению – все одно что детская. Подлинно богатырь!

Как он, бедный, надеялся на целебный воздух святых пещер! Как ликовал по возвращении из Киева, что у него все болезни сгинули:

– Словно рукой сняло! Причем рукой Ильи Муромця! – Так и произносил, не «Муромца», а «Муромця», будто малыш. Эх, батько!..

Ну, он-то ладно, хворый, да и немолодой уже, а мамочка!..

– Вот, Илья, – со слезой жаловался теперь Щусев мощам былинного богатыря. – Остался я сиротой. Помолись обо мне на том свете, чтобы меня в Ах приняли.

По примеру Мишки Карчевского он тоже стал Академию художеств сокращенно называть Ахом.

На извозчика пожалел тратиться и от лавры до вокзала бежал, чтобы успеть. По пути мельком глянул на кафедральный собор Святого Владимира, который уже был построен, но внутри продолжались отделочные работы. Отец мечтал приехать и отстоять службу в новом великом храме. Не сбылась мечта Виктора Петровича. Как не сбылось его желание видеть сына в священнических облачениях. Прости, дорогой батько!

В вагон Щусев успел вбежать за три минуты до отправления. Фу-х-х-х! Тронулись, поехали дальше.

Киев – Бахмач – Ворожба – Курск – Орел – Тула – Серпухов и…

Ах, Москва!..

Вот только из поезда тебя как-то не видно. Где Кремль, где купола великих церквей? Ничего не видать, потому что от Курска поезд шел строго на север, а в саму Москву входил уже с востока и прибывал на неказистый одноэтажный Нижегородский вокзал, второй по старшинству после Николаевского. Кишиневец поспешил отправиться на Николаевский вокзал пешком через Земляной вал и Басманную слободу, оглядываясь по сторонам и не видя в Москве ничего примечательного – такие же дома, как в Кишиневе, булыжные мостовые с выбитыми там и сям булыжниками, а то и вовсе не мощеные улицы.

В недоумении даже спросил у очередного прохожего, указавшего путь:

– Скажите, а это точно Москва?

– А кто же это тебе? Ква-ква, что ли?

И лишь выйдя на Каланчевскую площадь, он увидел вполне крупные строения. Справа от него – одноэтажный, но довольно красивый Рязанский вокзал, а спереди – сразу два вокзала. Двухэтажный Николаевский с башенкой и часами, творение Константина Тона, поставившего на Москве Большой Кремлевский дворец и храм Христа Спасителя.

Тон обозначал себя представителем русско-византийского стиля. Помер он в лучах славы десять лет назад и, казалось бы, такие оставил после себя знаковые московские здания, но почему-то Щусеву они не нравились. Чем? Он и сам не мог объяснить. Вот и сейчас, замерев на пару минут на Каланчевской площади, он взирал на самый первый и самый большой вокзал Москвы и не восторгался им. Ревниво пробурчал себе под нос:

– Погоди, Тон, я вокзалище поставлю в сто раз лучше твоего. Вот прямо тут, на этом самом месте.

Справа от Николаевского располагался Ярославский, построенный по проекту Романа Кузьмина, тоже двухэтажный, но пониже Николаевского. Ему как бы сказали: «Не выпячивайся! Присядь на корточки! Не видишь, кто с тобой рядом стоит?»

Особого величия в зданиях трех вокзалов Щусев не ощутил, но здесь, во всяком случае, раскрывался простор, а не та хаотичная застройка, через которую он, спотыкаясь, полчаса шел от Нижегородского вокзала.

В отместку за неуважение Тон билетов не дал:

– Может, завтра будут. Или заранее покупайте, на поезд, который через неделю идет, есть билеты.

Это еще что? Неделю целую в Москве торчать?! Уныло он отошел от кассы, но тотчас его поманил некий таинственного вида человек:

– Эй, студентик! На послезавтра есть билетишко.

– Есть? Давайте!

– Три рубля сверху.

– Три? Это же грабеж!

– Не хочешь, не бери, я не принуждаю. Больно надо.

– За два сторгуемся?

– Два с полтиной.

– Ладно. Без обману?

– На кой мне ляд? Я тут всю жизнь пасусь. Мне место терять ни к чему. И людишкам помогаю.

Этот же благодетель сосватал ему дешевую «гостинишку» неподалеку от вокзала, в Докучаевом переулке. Над входом вывеска: «Отель де Флер. Оазис для путешественников». Оазис оказался грязноват и облуплен, наполнен отнюдь не запахами «де Флер», но зато не бил по карману, и, бросив вещи, Алексей устремился познавать Москву.

За спинами домов уже возвышалась, привлекая гостя, Сухарева башня, и, выйдя на площадь, Щусев замер, раскрыв рот. Да, он раньше видел в «Ниве» и других журналах графические изображения этого здания, воздвигнутого при Петре Великом в ознаменование его спасения стрельцами Лаврентия Сухарева, когда он бежал от расправы со стороны царевны Софьи в Троице-Сергиеву лавру.

Но теперь, увидев башню воочию, Алексей поразился прежде всего ее размерами. Как гигантский корабль, плыла семиярусная башня по морю Москвы. Вагончики конки с впряженными в них парами лошадей бесстрашно оплывали ее с трех сторон, будто пассажирские лодочки, не боящиеся попасть под башенную тяжесть. Людишки же и вовсе сновали вокруг и поднимались на высокую лестницу башни, похожие на таракашек, коих он успел заметить в номере «Отеля де Флер».

Но главное, что Сухарева башня, построенная два века назад Михаилом Ивановичем Чоглоковым, сильно напоминала проект Щусевой башни, на котором кишиневская строительная комиссия некогда начертала: «Проект дерзкий и невыполнимый». Эта московская великанша будто смеялась: «Ты что, меня хотел построить, дурень?»

Он стыдливо перевел взор направо и стал разглядывать великолепное бело-голубое здание Странноприимного дома, построенное восемьдесят лет назад итальянцем Джакомо Кваренги на основе проекта Елизвоя Назарова, ученика Василия Баженова. Москвичи называли это сооружение Дворцом милосердия, и назаровский замысел как нельзя лучше подходил такому званию – от центральной круглой постройки распахивались два огромных полукруглых крыла, словно заботливые руки, приглашающие в свои объятия страждущих, больных и немощных: «Приидите ко мне, и я спасу вас!» Здорово! Здесь бы он, пожалуй, ничего ни прибавил, ни убавил.

Задумчиво побрел дальше и с Садово-Сухаревской свернул на Цветной бульвар. Вот уж где воистину был рай де Флер! Огромный цветочный рынок вытянулся вдоль всего бульвара, и каких только цветов тут не увидишь. В Бессарабии-то цветы сами собой всюду растут, нет нужды в особом рынке, хочешь кому-то подарить – нарвал у себя в саду, да и все дела. А москвичи с интересом толпились здесь, подбирая букеты, принюхиваясь, прицениваясь и покупая, покупая цветы.

Возле цирка Саламонского аляповатые клоуны зазывали на вечернее представление, Щусев еле от них отбрыкался:

– Как-нибудь потом, непременно, непременно…

По обе стороны бульвара пестрели во множестве питейные заведения. Хочешь, цветы покупай, не хочешь – пей. Выпускнику гимназии не надобно было ни то, ни другое, и он прибавил шагу.

Дойдя до Трубной площади, оказался на сей раз в птичьем раю. Здесь в огромном количестве торговали певчими птицами, клетки стояли одна на другой в десять-двенадцать этажей, все кругом насвистывало, чирикало, щебетало, пищало, курлыкало, трещало и верещало. Тут же продавались грустные собаки и недовольные кошки, равнодушные кролики и всякая прочая живность.

Миновав птичий рынок, Алексей очутился в Неглинном проезде, где к нему подкатил некий хлюст в канотье и полосатых брюках:

– На все согласных не желаете ли, юноша?

– В каком смысле? – не понял Щусев.

– Обратите внимание. – И хлюст указал на трех девушек, по-разному одетых и стоящих, прислонившись спиной к дому, над подъездом которого висела вывеска: «Номера Бонвилль». И теперь уж он догадался, о чем речь.

– Час блаженства всего пятьдесят копеек, – предлагал хлюст. – Ночь с Клеопатрой – три рубля. На любой вкус. Есть пылкая негритянка Бумба. Есть зажигательная еврейка Дора. Есть а-ля Сонечка Мармеладова, плачет и жалуется, но доставляет неземные наслаждения. Есть…

– Не надо мне, – весь пылая от стыда, едва не оттолкнул хлюста еще невинный юноша и прибавил шагу. Пришел в себя возле здания с вывеской: «Сандуновские бани. Отвечают всем требованиям гигиены. Отделения от 20 до 40 копеек». Вот в баню неплохо бы сходить – с тех пор, как сел в Кишиневе в поезд, трое суток не мылся. Но больше хотелось поскорее увидеть Кремль, и он почти побежал по Неглинному, покуда не выскочил на Театральную площадь. Московские здания толпой входили в помещения его души. Теперь она распахнулась для главного шедевра Осипа Бове с Аполлоновой квадригой работы лучшего скульптора-ипполога Петра Клодта.

«Ну что скажете, Щусев?» – услышался ему голос милейшего Николая Александровича. И что бы он ему ответил? А ничего. Здесь тоже ни убавить, ни прибавить, да и диспропорции чужды классицизму. Какая мощь! Зодчество благосклонно и великодушно объявляет музыку и танец главнейшими из искусств.

Малый театр тоже очень хорош, но скромен, не громоздится так над площадью, не царствует в ней. Все-таки драма ниже музыки и танца. Хотя как сказать. Есть о чем задуматься. Будущий архитектор живо чувствовал замыслы своих предшественников. Конечно, он мечтает как можно больше работать в Петербурге, но и на Москве должен оставить несколько выдающихся работ.

Далее, за Малым театром – Челыши, целый комплекс: гостиница, доходный дом с меблированными комнатами типа шамбр-гарни, ресторан, баня. Гостиницу долгое время называли «Славянская», но с недавнего времени закрепилось название «Метрополь». И это все тоже – Бове.

Напротив «Метрополя» – более поздняя гостиница «Континенталь». Эх, пожить бы не в занюханном «Отеле де Флер», а в «Континенталях» да «Метрополях»!

Однако если стоять спиной к Большому театру, то справа, как показалось Щусеву, явно чего-то не хватало, и воображение принялось легкими штрихами рисовать высокое здание…

Да, вот здесь он построит его, дай только срок! На месте Сенатской типографии. Хотя она тоже не плоха, но не в этих пространствах ей стоять, слишком скромна.

Он зашагал дальше, с Охотного ряда свернул налево, замер перед Воскресенскими воротами с Иверской часовней. Пригляделся. Так и есть! Не сразу заметишь, но одна башенка ворот ýже другой. Балясины наверху плотнее теснятся друг к другу, окна под ними на одной башне шире, чем на другой. Диспропорция. Что это? Ошибка зодчего? Или его одолевали те же мысли, что Алексея? Как в человеческом теле едва заметная диспропорция, так и здесь. И именно эта таинственная неравность присуща жизни.

Как и полагается, он вошел в Иверскую часовню и приложился к чудотворной иконе. На счастье. Отныне впереди – только счастье.

С замиранием сердца вступил на брусчатку Красной площади. И – закружилась голова! Разве есть где-нибудь еще в мире такая сказочная красота? Впереди – разноцветные и разнофигурные купола, шатровое чудо Постника Бармы, или их было двое – Постник и Барма, до сих пор спорят.

Вот где вообще пропорции условны, ликует жизнь во всем ее разнообразии, выпячивается одно, другое, третье, и все хотят быть первее, лучше, выше! Далее по кругу – Спасская башня с часами, ни в одном граде мира не увидишь такого великолепия и величия. От нее до Никольской башни – зубчатая стена, разделенная пополам изящнейшей Сенатской. И все это – единый шедевр Пьетро Антонио Соляри. Он мог возвести три одинаковых башни, а возвел три различных, словно разные люди охраняют сердце Москвы. Ведь здания – это каменные люди, а не бывает двух одинаковых, даже братья-близнецы не стопроцентно схожи.

Возле Сенатской башни Алексей ненадолго задержался. Под ней чего-то не хватало. Того, что придет сюда в ближайшем будущем. И это что-то связано с ним. Он что-то построит тут…

Войдя на Красную площадь, Щусев шел по ней до подножия храма Василия Блаженного и Спасской башни, затем развернулся и пошел к Историческому музею, возведенному Владимиром Осиповичем Шервудом и открытому восемь лет назад. Мысленно разговаривая с Голынским, Алексей находил многое что поменять: где-то уменьшить, где-то увеличить, а главное – цвет. Он должен быть в точности такой же, как у стен и башен Кремля, живая алая кровь, а не свернувшаяся и застывшая, темно-красная, почти черная. Шервуд хотел сказать, что история это кровь, давно вытекшая и засохшая? Но нет, история живет в нас, течет в наших жилах. Только тупое неразвитое животное не чувствует биения исторической крови! Нет-нет, господин Шервуд, это не о вас! Но, архитектор, все же вы не правы. Хотя здание ваше и красиво, с седыми кровлями башен и башенок, будто старческая белизна человеческих голов.

Но еще меньше его устроил храм Казанской иконы Божьей Матери. Совсем не вписывается в ансамбль. И вообще не верится, что он построен после изгнания из Москвы поляков. Не такой он должен быть, не такой!

Напротив кремлевской стены на противоположной стороне площади вовсю шли строительные работы. Некогда построенные все тем же Бове Большие торговые ряды обветшали, стали рушиться, их снесли, и вот уже третий год шло строительство новых по проекту архитектора Александра Померанцева и под руководством инженера Артура Лолейта.

Все это Щусев жадно читал перед отъездом и очень надеялся, что в день, когда он приедет в Москву, Большие ряды откроют. Но – увы. Стройка продолжалась, а Минин и Пожарский загораживали ее своими спинами. Пожарский показывал на Кремль и говорил:

– Смотрите туда, сюда пока еще рано смотреть.

Насытившись архитектурными пиршествами, Алексей почувствовал усталость и решил вернуться в «Отель де Флер», но по пути не смог перебороть искушения и два часа провел в Сандуновских банях, где заодно и перекусил. Добравшись до гостиницы, он рухнул в кровать и мгновенно уснул, одолеваемый видениями различных зданий, которые он исправлял, но ничего не получалось, исправления выходили кривобокими и нелепыми.

Весь следующий день Алексей снова посвятил московской архитектуре, долго бродил по Кремлю и рисовал, затем отправился к храму Христа Спасителя, но не стал его рисовать. Почему-то не трогало зодчество Тона, уж извини, Константин Осипович.

Обойдя вокруг громадины собора, словно крестным ходом, три раза, Щусев двинулся в Замоскворечье, на Якиманку, где в собственном особняке купеческие дети, братья Павел и Сергей Третьяковы, разместили собственную галерею современной русской живописи. Там он провел три часа, внимательно рассматривая полотна Перова, Сурикова, Репина, Верещагина, Ге, Васнецова, Ярошенко, Касаткина. Все они теснились, просторных третьяковских хором не хватало. Иные картины он уже видел в репродукциях, многие разглядывал впервые.

Его поразили сгусток народного страдания и бунт, порождаемый этим страданием. «Утро стрелецкой казни» и «Боярыня Морозова» задевали за живое, царапали, и видно было, что художник и сам страдает.

А вот репинские картины показались нарочито мятежными, понятна была мысль, создающая нагнетание. «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди», «Крестный ход в Курской губернии» – все это выглядело как превосходно выполненные революционные плакаты.

Больше всего посетителей скопилось перед безумным Иваном Грозным, залитым кровью умирающего сына. Это уже чересчур. Понятное дело, царь – отец народа, сын – воплощение народа, и царь в своем самодурстве убил сына, то бишь свой народ. Кровь хлещет из пробитого виска царевича, отец пытается ее зажать левой рукой, а губами прижался к другому виску сына. Выпученные безумные глаза. И почему-то Иван уже глубокий старик, облысевший, лицо серое. Под картиной четко обозначена дата происходящего события: 16 ноября 1581 года. Ивану Грозному пятьдесят один год. Возможно, болезни состарили его, но не до такой же степени. Батька Виктор Петрович родил Алешу примерно в таком возрасте, а стремительно стареть стал после шестидесяти. И снова, стало быть, аллегория: царская власть невыносимо одряхлела, на смену ей идет историческая молодость народа, но старье не сдается, готово убивать…

Зачем показывать русскую историю только в ее страшных проявлениях? Как будто в ней не было светлых страниц. Все это только на радость врагам России. Посмотрите, каков был ее первый царь Иван! Посмотрите, каков палач ее Петр, так называемый Великий! Посмотрите, как уродливо ее православие!

От кровавой картины Репина шел мощный заряд страха, ненависти и – безумия. Не случайно поэт Гаршин, с которого он писал умирающего царевича, сразу после этого сошел с ума, а через три года покончил с собой, выбросившись в лестничный пролет.

Да и было ли в действительности то убийство? В одной статье Щусев прочитал, что первым слух о нем пустил Поссевино, папский посол, не получивший от Ивана Грозного согласия на унию с католицизмом. Так, может, это просто клевета, порожденная злобой из-за дипломатической неудачи? Одно из многих бездоказательных обвинений Запада в адрес терпеливой России?

Отдушиной стала картина, изображавшая чудесного мальчика, стоящего перед иноком в схимническом облачении на фоне осенней природы. От этого полотна веяло совсем иным ветром, нежели от репинского Ивана, и это был дивный теплый ветер добра и надежды, любви и спокойствия.

– Чья это картина? – спросил он служителя.

– Какого-то Нестерова, – ответил тот, зевнув.

В сомнениях покидал Алексей усадьбу Третьяковых. Конечно, нужно показывать историю объективно, не скрывая ее темных страниц. Но разве это объективность, когда одновременно замалчиваются многие славные страницы? Суворовские и ушаковские победы, Полтава, Бородино, Куликово поле. А строительство великих зданий – дворцов, храмов, башен? Нет, увлеклись передвижники, почувствовали, на чем добывать славу и как достичь успеха, какие картины будут охотно раскупаться.

Но не все. Взять хотя бы того самого Нестерова с его дивным мальчиком. Надо запомнить. Нестеров. Как бы от слов «не стерва». Не стервятник, в отличие от многих живописцев, питающихся падалью.

Хорошо, что он, Алексей Щусев, выбрал путь архитектора. Трудно представить себе проект здания, которое звало бы Русь к топору, человечество к уничтожению, а картину и книгу – запросто. У зодчего нет соблазна разрушения, есть только благородный порыв созидания.

С Якиманки он отправился в Китай-город, побродил там и, вновь побывав на Красной площади, пошел на Тверскую. Очень хотелось увидеть памятник Пушкину в целом виде, а не как в Кишиневе, на колесиках. Выйдя из Воскресенских ворот, на некоторое время замер, глядя направо, где вовсю шло строительство Московской городской думы. И вновь ему отчетливо, только уже с иного ракурса, увиделось вознесшееся в небеса неведомое высокое здание, стоящее там, где пока еще теснились дома Охотного ряда.

На Тверской многое перестраивалось и ремонтировалось, включая казаковский дом генерал-губернатора. Новым московским генерал-губернатором недавно назначили брата царя, великого князя Сергея Александровича, и он деятельно взялся за внешний вид Москвы.

Наконец Алексей встал перед памятником Пушкину, повернутому лицом к высоченной надвратной церкви Страстного монастыря. Это вам, конечно, не колесики. Задумчивый вид, застывшая поза. Он словно размышляет, надо ему идти дальше к монастырю или нет.

– Я не пошел, – сообщил Пушкину кишиневский выпускник. – Еду поступать в академию.

– Чевой-то, сердешный, он за сердце схватился? – спросил низкорослый коренастый мужичок.

– Наверное, предисловие вспомнил, – нехотя ответил Щусев. И юморить не хотелось, и серьезно рассуждать никакого желания.

– Предисловие? – переспросил коренастый. – Что это за указ такой?

– А! – махнул рукой Алексей. – Не берите в голову.

У него дома имелся томик Пушкина «Руслан и Людмила» 1828 года издания, в предисловии которого было написано, что любая нянька может придумать подобную историю и что автор слишком молод: «…Этим до некоторой степени можно извинить ее недостатки…»

Коренастый не отставал, заваливал вопросами, на которые сам же и отвечал. Щусев, постояв еще немного у памятника, попрощался с назойливым мужичком и отправился на конку. От Страстного к Ходынке проложили линию конно-железной дороги. Конка работала до глубокой ночи. Проезд внутри вагона стоил десять копеек, на империале – шесть. Алексей поднялся на второй пассажирский ярус на крыше.

Следующим пунктом программы он наметил себе Ходынское поле, где в зданиях, оставшихся после Всероссийской художественно-промышленной выставки 1882 года, проходила национальная французская выставка. Россия впервые встречала произведения искусства и промышленности Французской республики, которые прежде выставлялись на Всемирной выставке в 1889 году в Париже.

Алексей не мог пропустить событие мирового масштаба – ехать через Москву в Петербург поступать в Академию художеств и не побывать на Ходынке! Многие понимали, что данное мероприятие – благо для русского народа, для укрепления франко-русских отношений. Подтверждением тому служило заключение в эти августовские дни соглашения между Россией и Францией, положившего начало военно-политическому союзу. Сам царь Александр Третий изрек: «Да отсохнет у меня рука, если это принесет вред России и народу русскому!» Правда, это «сердечное» соглашение двух стран – Entente cordiale – считалось тайным, но ни для кого не было секретом, что отношения Франции и России начали теплеть.

Еще будучи в Киеве, Алексей увидел объявление, которое гласило: «Поездка в Москву с целью участия в выставке или ее посещения на поездах дальнего следования из Киева осуществляется на льготных условиях – со скидкой 25 % от действующего тарифа». Такие же объявления можно было бы увидеть тогда на вокзалах Санкт-Петербурга, Бреста, Минска, Смоленска, Риги и Дерпта. Почему бы не воспользоваться?

По пути он мельком осмотрел Брестский вокзал, который тоже наметили к полной реконструкции из-за того, что не вмещал в себя пассажирские потоки.

Прежде чем отправиться на выставку, никак нельзя было не побывать возле еще одного московского шедевра – Петровского дворца. Возможно, это вершина творчества Матвея Федоровича Казакова. Да, здание Сената в Кремле. Да, дом Благородного собрания. Да, Московский университет. Но это чудо из чудес никак нельзя не посмотреть! Стоишь пред ним и слышишь музыку линий, скатных фронтонов и мансардных окон, штукатурных орнаментов башен и башенок, музыку архитектурной мысли великого зодчего.

В восторге Щусев поклонился:

– Благослови, Матвей Федорович!

Вход на выставку был платным. «Хорошо, что сегодня не четверг», – подумалось экскурсанту Щусеву. Почему-то в четверг входная плата составляла рубль, в остальные дни с одиннадцати утра до пяти вечера тридцать пять копеек, а с пяти вечера и до закрытия – семьдесят. Сама выставка закрывалась в восемь часов, но до часу ночи на ее территории работали театры, рестораны и прочие развлечения.

Фасад здания выставки пестрел синими, белыми и алыми полосами – сплошь он был увешан французскими и российскими флагами, имеющими сей триколор. Кроме того, фасад украшали позолоченные двуглавые орлы, императорские вензеля и медальоны с литерами RF.

Из восьми продольных павильонов, соединенных круговыми галереями, Щусев в первую очередь, конечно же, выбрал павильон, посвященный османизации Парижа. Барон Георг Хаусманн, во французском произношении Жорж Осман, получил от императора Наполеона III полный карт-бланш и превратил столицу Франции из хаотично застроенного города в город широких проспектов, прямых бульваров и авеню. Он уничтожил кривые переулки и тупики, о которых до сих пор плакали любители хоть какой старины, проклиная смелого Жоржа. Но, несмотря на проклятья, Осман дожил до восьмидесяти с лишним лет и скончался лишь зимой этого года. Он оставил после себя площадь Звезды, от которой лучами разбегаются двенадцать проспектов, улицу Риволи и бульвар Сен-Мишель, авеню Фош и Севастопольский бульвар. После него Париж задышал свежим воздухом перспектив, а здания приняли свой неповторимый облик, украсились решетками своеобразных османовских балконов…

Жадно глотая глазами фотографии, Щусев горячо думал о том, что и Москве нужен такой барон Осман, который, не уничтожая все лучшее, превратит столицу России в такой же дышащий град со сквозными перспективами просторных проспектов, бульваров и улиц, с широтой и размахом площадей. О, если бы таковым Османом суждено было стать ему, Алексею Щусеву! Дух захватывало от дерзкой мечты.

А зеленые насаждения Адольфа Альфана – Булонский и Венсенский леса, парки Монсури, Монсо, Бют-Шомон, многочисленные скверы. А система водостоков Эжена Бельграна, когда под каждой улицей пролегли подземные галереи, по которым поползли трубы со сточной и чистой водой, газом и сжатым воздухом.

А, в конце концов, причудливая, удивительная, страшноватая и восхитительная башня, построенная Густавом Айфелем, по-французски – Гюставом Эйфелем! И всего за два года. Такая фантастическая конструкция. Вершина всех технических сооружений уходящего века. Строительство закончено в позапрошлом году и приурочено ко Всемирной парижской выставке в качестве ее символа. И теперь вся Франция бурлит в ожесточенных спорах. Согласно договору, Эйфель обязан снести свою башню через двадцать лет, но триста писателей и художников уже подписали петицию о немедленном сносе «бесполезной и чудовищной, смехотворной башни, доминирующей над Парижем, как гигантская фабричная труба».

Организаторы выставки поместили в павильоне огромный вопросительный знак, призывая русских посетителей высказать свое мнение, прочитав на стенде следующее: «На протяжении двадцати лет мы будем вынуждены смотреть на отвратительную тень ненавистной колонны из железа и винтов, простирающихся над городом, как чернильная клякса». Водители по павильону рассказывали анекдот о том, что Мопассан нарочно обедает в ресторане, размещенном на первом уровне башни Эйфеля, потому что оттуда ее не видно и она не портит ему аппетит.

Но, невзирая на авторитет Мопассана и других писателей, Щусев смотрел на многочисленные фотографии башни, выполненные с самых разных ракурсов, и творение Эйфеля все больше и больше нравилось ему. Он уже понимал, что это дерзкое чудо останется на века. А что большинством мнений французы склоняются к уничтожению Эйфелевой башни… На сей счет вспоминались наставления их учителя греческого языка Сига: «Э, деточки мои, общепринято еще не означает вечнопринято. Учитесь опровергать общепринятое, если оно кажется вам неправильным. Будьте смелее, деточки, и тогда вас ждет успех». Желающие могли оставить свое мнение в отдельной книге, и Щусев решительно написал: «Je suis sûr que dans cent ans tout le monde admirera la tour d’Eiffel». И добавил то же самое по-русски: «Уверен, что через сто лет все будут только восхищаться башней Эйфеля». Подумал и подписался: «Архитектор Щусев».

Павильоны, в которых были представлены полотна художников и скульптурные изваяния, он намеревался обойти быстро. Поначалу его ничто не привлекало, вместе со всеми посмеялся над картиной Арман-Дюмареска, где Наполеон после всех своих поражений сидит в крестьянском доме, жалкий и понурый:

– Поделом тебе!

Почему-то запала в душу картина Адольфа Даньян-Бувре «Благословение новобрачных». Он понял почему: никогда его родители не встанут пред ним и его невестою и не благословят. Никогда! И так щемяще живо представилось, что отец и матушка стоят перед ним и Машей… И тут его охватило сомнение: хочет ли он и впрямь стать архитектором? Быть может, вместо того чтобы повелевать камнями, достаточно взять себе в помощницы легкую кисточку и на ее языке говорить с людьми?..

В отдельном зале, отведенном под полотна импрессионистов, посетители толпились так, что не протиснуться. Оттуда только и доносилось:

– И это они называют искусством?

– Какая мазня!

– Пошлятина, иначе и не скажешь!

Он все же протиснулся, но не увидел ничего возмутительного. Картины не шагнули в его сердце, но от них веяло непонятной свежестью, легкостью, а главное – светом, разбросанным по стволам деревьев, лицам людей, просвеченным солнцем листьям, а сами люди выглядели беззаботными, внезапно сбросившими с себя тяжесть жизни. Пожалуй, отдай он себя не камню, а холсту, он тоже не прочь попробовать себя в такой технике.

Но какой-то солидный господин с лицом гладким, как яйцо, лысый и уверенный в своей правоте, вещал:

– Где здесь, позвольте спросить, божественное? Где духовное? Обратите внимание, все имеет лишь внешнюю оболочку. Женщина в белом платье, сидящая на ярко-зеленом шпинате, намалевана лишь для белого пятна на зелени. У нее нет ни характера, ни внутреннего мира.

«А мне почему-то нравится!» – хотелось крикнуть Алексею, но именно это «почему-то» смущало, вполне могли бы заклевать.

Экспозиция впечатлила юного абитуриента. Он бродил от одного отдела к другому. От фотографического к печатному, от механического к гончарному, от медицинского к металлургическому… Понравился военный павильон в виде старинного укрепленного замка в готическом стиле. Готика меньше всего привлекала Алексея, но он отметил превосходное исполнение здания. Павильон был деревянным, но раскрашен в цвета природного камня, а поэтому производил впечатление, будто сделан из прочного камня. А вообще выставка занимала много зданий. В самих зданиях – галереи, залы, повороты, переходы. В какой-то момент у Алексея закружилась голова. Он явно чувствовал некую спираль где-то в своей черепушке, с нанизанными на нее то удаляющимися, то приближающимися экспонатами. «Это спираль логарифмическая», – пробормотал Щусев, надавив пальцами на виски. И тут же возник образ раковины моллюска, да еще в разрезе. Такая перламутровая волна с сильно закрученным верхом. Интересно, как же называется верхушка волны?

– Как называется верхушка волны, не подскажете? – спросил Щусев у первого встречного. Тот недоуменно посмотрел на паренька, с чего это вдруг такой вопрос, и пожал плечами. Как же она называется? Алексей никак не мог вспомнить слово. А, впрочем, все равно.

Перед глазами четко стоял образ разрезанной перламутровой раковины моллюска, напоминающей и волну, и логарифмическую спираль, и водоворот, и вихрь, и ушную раковину, и даже рулон с обоями…

То ли от того, что стоял душный август, то ли от переизбытка информации у Алексея не проходило головокружение. Но он все равно решил не прекращать осматривать выставку. Следующим был павильон с золотыми и бриллиантовыми изделиями. Только вступив на порог, Алексей вдруг почувствовал, что логарифмическая спираль, прочно засевшая у него в голове, стала золотой и даже как будто тяжелей от этого. Золотая спираль. Золотая логарифмическая спираль. Щусев даже не приступил к просмотру «драгоценного» павильона, повернувшись назад к выходу.

– Вам нехорошо? Вы бледны. Вам чем-то помочь? – Это спросила женщина в светлом платье. Он посмотрел на ее озабоченное лицо и, выдавив с усилием улыбку на своем, поблагодарил за внимание и любезность.

Золотая логарифмическая спираль. Это же спираль Фибоначчи! И раковина моллюска – как его… наутилуса помпилиуса! – которая все время перед глазами, не что иное, как золотая логарифмическая спираль. Наутилус помпилиус в переводе с латыни «лоцманский кораблик» – пример спирали в природе. Раковина наутилуса – один из известных природных объектов, символизирующих золотое сечение. Так, ну ладно, хорошо. Да, золотое сечение Фибоначчи, эта божественная мера красоты, прочно засела у него в мозгах в виде определенного образа. Зачем? К чему это все? Ребусы какие-то и шарады… Ах да, и верх волны называется гребнем.

Уходя с выставки, он потратился на открытку с ее изображением, которую погасили специальным штемпелем: «Москва. Почт. отдел. на Французск. выставке. Москва. 5 VII 1891». Отправил открытку Павлику: «Дорогой братик! Привет тебе из Первопрестольной! Люблю тебя и скучаю, твой Плюша».

На другой день он в вагоне поезда покидал Москву, полный многих впечатлений и родившихся идей. Теперь он уже сомневался, что надо жить и работать в Петербурге, в душе горел костер – он должен стать для Москвы тем же, кем стали для Парижа немцы Осман и Эйфель.

Эйфелева башня, вы говорите? А на Москве он поставит еще лучше – Tour de Chuse, то есть Щусеву башню, и это будет не Сухарева, не Эйфелева и не Галикарнасская, а такая… такая… Словом, дай только срок!

И замелькало вновь в вагонном окне: Тверь – Осташково – Бологое – Угловка – Чудово – Тосна – Павловск и…

Ах, Санкт-Петербург!

Подъезжая к тебе, тоже не зришь ничего примечательного – заводы, склады, фермы, казармы… и вдруг – раз! И ты уже выходишь из здания Николаевского вокзала, точь-в-точь такого же, как Николаевский в Москве, да и построенного все тем же Константином Тоном. Но выходишь не куда-нибудь, а прямо на Невский, главный проспект России!

И ты уже забыл, что вчера шастал по Москве, наслаждаясь ее видами.

– Да не сюда! Это Знаменка, Невский налево. Эх, провинция!

– Спасибо, большое спасибо.

И ты смотришь вдаль и не видишь конца проспекта, словно он уходит в бесконечность. И ты идешь, идешь, идешь, а здания справа и слева все богатые и ухоженные, публика снует франтоватая и не очень, но одетых с иголочки гораздо больше, чем в Москве.

Вот, наконец, дворец Белосельских-Белозерских Штакеншнейдера и Аничков мост с фигурами коней и их укротителей, конечно же, работы Клодта, того же, чья квадрига на Большом театре. Слева за мостом Екатерининский сад и памятник великой императрице работы Микешина. Все это мы еще успеем разглядеть, не проездом в Петербурге, а надолго. Это уж мы точно знаем. Даже если не примут, все равно здесь останемся, найдем работенку и будем готовиться к поступлению в следующем году. Но мы, знаете ли, точно уверены, что нас примут.

И он твердым шагом Петра Великого печатает каблуками мостовую Невского проспекта, мимо Гостиного двора и католической базилики Святой Екатерины. Переходя через Екатерининский канал, в отдалении справа видит строительство Спаса на Крови – храма на месте убийства государя Александра Освободителя. Пишут, будет некое подобие собора Василия Блаженного.

А слева распахивает свои объятия Казанский собор, и уж никак нельзя не остановиться. Что скажете, Щусев? Потом получше рассмотрю, Николай Александрович, но пока сразу бросается в глаза то, что колоннады несутся на меня, как две кровожадные львиные лапы, а сам собор и купол выглядят маленькими в сравнении с этими лапами. Следовало бы сам собор и купол делать в три раза огромнее, дабы не получался такой эффект. А смешнее всего то, что сейчас на лужайке пьяный мужичонка с кем-то невидимым борется, и лапы вот-вот их обоих схватят, но уж больно ничтожная добыча!

Простите, господин Голынский, спешу. Слева этот розовый, пожалуй, Строгановский дворец, по проекту Франческо Бартоломео Растрелли. А это – река Мойка, еще три минуты хода, и кончается Невский проспект. Ну надо же! А казался бесконечным. Вот так и наша жизнь. Впрочем, в семнадцать лет о подобном задумываться рановато.

Дальше можно направо пойти и через Дворцовый мост, а можно налево и через Благовещенский. Пойдем налево, хотя учил незабвенный отец Сильвестр Кульчицкий: «Аще когда одинаковый по длине путь, что налево, что направо, выбирайте правый, ибо сказано: ходите правыми путями!» Но если налево, то можно мельком увидеть и Исаакиевский собор, и Медного всадника, а потом выйти на Сенатскую площадь и по Английской набережной добежать до моста через Неву, а с него уже распахивается вид на АХ – Академию художеств, которую на набережной стерегут сфинксы.

Васильевский остров. Он доехал и дошел до своей цели. Встал между сфинксами сперва лицом к Неве и перекрестился на купол Исаакия. Затем встал к Неве спиной и трижды перекрестился на Геркулеса и Флору, стоящих над входом в академию, и на Минерву, сидящую на куполе здания. Хоть и языческим богам, но крест-то животворящий!

– Благослови, Господи! – И он шагнул в эту бездну…

В канцелярии ему сообщили, что в ответ на прошение и рекомендательные письма он допущен к конкурсным экзаменам, которые состоятся в августе. Там же ему дали адрес доходного дома с недорогими комнатами для съема, и счастливый абитуриент зашагал по 4-й линии Васильевского острова. В тот же день он и обрел свое первое жилье в Петербурге. Так началась его настоящая взрослая жизнь.

Алексей взял себе за обыкновение вставать рано и, если погода позволяла, идти на прогулку – узнавать город. Потом отправлялся в академический музей, где абитуриенты готовились к экзаменам, закусив язык, рисовали гипсовые головы, руки, торсы. Поглядывая направо и налево, он видел, что отстает от остальных. Нет, он правильно сделал, что окончательно решил поступать на архитектурный. Но все равно изо всех сил старался дотянуться до их уровня.

Труднее всего оказалось бороться с постоянным чувством голода. Здесь, в огромном городе, полном гастрономических соблазнов, жить на копейки невыносимо. Видеть, как объедаются в ресторанах зажиточные петербуржцы, а самому даже в дешевой академической столовке отказывать себе в каких-нибудь соблазнительных блюдах и довольствоваться самыми копеечными.

Отправляясь в Петербург, Алексей наивно полагал, что там все поголовно бреются до зеркального блеска. А у него как раз стала расти хорошенькая и весьма импозантная бородка. В академии же он увидел множество бородатых и с превеликим удовольствием принялся заново отращивать свою поросль.

Экзамены он начал слабо, получил тройку по алгебре и такую же цифру по тригонометрии.

– Эх, была бы она пятигонометрия! – тяжко вздохнул кишиневец, выйдя из экзаменационной аудитории.

Следующими шли арифметика и физика. Тут ему улыбнулись четверки. Решающим экзаменом навис над ним рисунок, получи тройку – и готовься поступать в следующем году. Но он превзошел самого себя и получил четверку, а один из этюдов даже взяли в академический музей. 20 августа стал днем праздника – по общим итогам он попадал и через шесть дней был официально зачислен на первый курс архитектурного отделения!

Здравствуй, АХ!

Счастливый новоиспеченный студент вышел на набережную, встал между двумя сфинксами и торжественно воскликнул:

– Ашташита-ашташа!

Глава восьмая

Импэраторская акадэмия

– Вообще-то, если уважительно, то не АХ, а – ИАХ, Импэраторская акадэмия художеств, – с типичным петербургским эканьем важно заявил на первой студенческой попойке Сомов, первым делом взявшийся опекать новобранцев.

– Уважительно! – фыркнул студент второго курса Оскар Мунц. – Ты, брат, однако, не очень-то сам ее уважаешь. Три года на основном курсе сидишь, ножками болтаешь.

– Не люблю спешить, – ответил Сомов, закуривая сигарку. – Мне нравится тут учиться. Захочу – десять лет буду.

– Познакомьтесь, господа первокурсники, перед вами типичный вечный студент! – И Мунц театрально указал на Сомова. – Сын хранителя Эрмитажа, золотая молодежь. Хочу – учусь, хочу – дурака валяю. И никто никогда такого не отчислит.

– А сам-то не золотая? – возмутился Сомов. – Перед вами, господа первокурсники, сыночек генэрального консула Нидэрландов. И, между прочим, не является русским подданным. Они на наш русский счет отучатся, да и назад в свою Голландию.

– Я прошение подал, жду удовлетворения, – отразил удар Мунц. – Я твердо решил служить государству Российскому.

Сын хранителя Эрмитажа, сын голландского генерального консула – у Щусева кружилась голова от такой компании. Да и среди его новых однокурсников попадаются экземплярчики, хотя в целом академия традиционно не делит студентов на выходцев из знатных семей и на простолюдинов, все равны перед искусством! А сирот и вовсе принимают в первую очередь, им – все льготы.

– А вообще-то, господа, наша ИАХ давно уже стала консэрвной банкой, – ретиво воскликнул Сомов. – Общество нуждается в свежих идеях, а тут учат, как делать приевшиеся продукты в соответствии с консэрвативными идеями. Да и гляньте на наших преподавателей, на них вялый мох вырос, подавляющему большинству за семьдесят. – Тут Сомов внимательно вгляделся в лицо Щусева и почему-то интригующе подмигнул ему. Алексей оглянулся по сторонам и смутился.

– Сом щуку приглядел, – заржал Мунц.

– Я не Щукин, я Щусев, – обиделся Алексей. – Щусь это не щука, а кулик по-древнему.

– Ошибочка вышла, – похлопал Мунц Сомова по плечу. А подсев поближе, прошептал на ухо Алексею: – Ты на его подмигивания не обращай внимания. И вообще держись от него подальше. Противоестественный человек.

– Это как? – удивился Щусев.

– Ну, такой… Особого склада.

– А я считаю, что на то и академия, чтобы сначала человек освоил все принципы академизма, – пошел в атаку Алексей. – А уж потом изволь пробуй всякие новшества.

– Я вижу, молодой человек с нашими мухоморами споется, – фыркнул Сомов.

– Где это виданы поющие мухоморы? – усмехнулся Щусев. – Ладно, хорош нам пикироваться. Заказываю еще вина. Мне, господа студенты, кишиневская управа триста рублей выделила, чтобы я безбедно учился, по двадцать пять рубликов в месяц. Живем, братцы!

Еще на подготовительных занятиях по рисунку, а затем на первом курсе Алексей больше всего сдружился с другим Алексеем – Элкиным. Однажды служитель академии Емельянов назвал их по ошибке Сучевым и Березкиным, а ехидные однокурсники подхватили и с тех пор так и звали двух Алексеев. Вскоре к Сучеву и Березкину примкнул в качестве третьего товарища Грифель, а если правильно – Товий Фишель, смешной худюсенький еврейчик из Одессы. Добродушный и дружелюбный, на все готовый ради друзей. Они звали его ласково Товиком, а все остальные студенты почему-то Грифелем. Постепенно к их компании стал примыкать и Мандарин – Саша Манганари, потомок греческой военно-морской династии, но избравший не флот, а живопись.

Первый год учебы оказался самым трудным, но Щусев окончил его на отлично и поспешил в родные края, по которым сильно соскучился. Первым делом забрал двенадцатилетнего Павлика и вместе с ним отправился на теплоходе по Днестру. Много рисовал в своем путевом альбоме, а заодно и младшего брата учил хитростям рисования. Потом они до осени жили в Сахарне у Апостолопуло, причем в том самом охотничьем домике, который год назад построил сам Щусев. И жилось там замечательно, с балкона открывался роскошный вид на Днестр, на виноградники, в которых росли бургундские лозы, а окна выходили на фруктовый сад.

Сердце молодого студента Академии художеств щемило от чувства к Маше Карчевской. Конечно же, он побывал у них в доме и повидался с четырнадцатилетней девушкой, но Карчевские на лето уезжали за границу, и больше свидеться им в этом году оказалось не суждено. Но сколько на свете таких Маш? И ведь не увезет же он ее с собой в Петербург. А если она встретит другого и полюбит? Нет, надо пока забыть о ней. Брачное законодательство в России запрещает студентам жениться, так что, хочешь не хочешь, а еще пять лет ждать. Будет ли Машенька свободна в свои восемнадцать? Вряд ли. Ну, а уж если будет, тогда и можно жениться…

Николай Кириллович к этому лету окончательно ослеп, но продолжал деятельно обустраивать свое имение. Он провел хитроумный водопровод, способный орошать все сады и огороды, а на дворе усадьбы строил большой механизированный завод для производства кирпича и черепицы, каждый день завозилось оборудование – месилки, прессы, новейшие гофмановские печи из Германии. Слепой Апостолопуло так мастерски распоряжался строителями, что Щусев смекнул: надо поучиться. И внимательно прислушивался к распоряжениям Николая Кирилловича. Ведь всю жизнь придется строить и строить, а значит, надо уметь командовать народом.

Все лето в Сахарну приезжали разные интересные люди, инженеры из Рыбницы со строящейся железной дороги Слободка – Новоселицы, а также участники экспедиций, исследовавшие окрестности Днестра. По вечерам затевали музыкальные вечера, и Щусев радовал всех игрой на гитаре и пением, а ночью катались на лодках по Днестру при ясной луне. Подплывали к молдавским селам, где шла гульба, местные жители танцевали булгаряску и играли на музыкальных инструментах свою особенную музыку, в которой то бунтовал неистовыми руладами кларнет, то взвизгивала и спорила с кларнетом скрипка.

В молдавских селах Алексей изучал местные неповторимые орнаменты, перерисовывал их или выпрашивал у местной художницы Занофы целые рулоны ее орнаментальных композиций. А сколько портретов нарисовал он за это чудесное лето!

Но пришел конец августа, пора возвращаться в Петербург. Грустно, конечно, жаль расставаться с молдавским раем, но и по северной Пальмире он уже успел соскучиться, по ее широким проспектам и улицам, просторным площадям, по ее архитектурным пиршествам.

На первом курсе любимым преподавателем был Григорий Иванович Котов – история изящных искусств. На втором появился в академии и заблистал скульптор Владимир Александрович Беклемишев, который своей статью и необыкновенно красивой головой сам просился в скульптуру. Жаль только, что скульптурные классы предстояли еще только на четвертом курсе. Зато на третьем курсе в академию пришел преподавать Бенуа, он возглавил архитектурную мастерскую, быстро приметил Щусева и твердо заявил ему:

– Вы, голубчик, даже и не помышляйте о живописи, ваша стезя – архитектура, можете впредь не сомневаться.

Леонтий Николаевич был известен зданием общежития студентов Петербургского университета, доходным домом Ратькова-Рожнова, комплексом Придворной певческой капеллы, финской церковью Девы Марии, а более всего тем, что лично владел одной из первых работ Леонардо да Винчи – «Мадонной с цветком», которую уже успели прозвать «Мадонна Бенуа».

С ней у Щусева связано воспоминание, поначалу неприятное, а по окончании хорошее. Однажды он решил поправить Оскара Мунца, занимавшегося тоже в мастерской Бенуа:

– Почему ты говоришь: «полотно, полотно». Всем известно, что Леонардо предпочитал работать на дереве.

– Позор тебе, Сучев! – рассмеялся Мунц. – Всем известно, что, в отличие от Джоконды, которая остается по-прежнему на тополиной доске, леонардовские мадонны переведены с дерева на холст. Дерево осторожно срезается рубанком до самого слоя краски, этот слой очищается кислотами и переносится на холст.

– Что я, не знаю технику переноса с доски на холст, по-твоему? – покраснел Щусев. – Просто я не знал, что мадонна нашего Леонтия Николаевича тоже перенесена.

– И «Мадонна Литта», и «Мадонна в скалах», и «Мадонна с гвоздикой», и «Дама с горностаем», – сыпал познаниями Оскар.

Как провинциал, Щусев изо всех сил стремился быть всезнайкой, проявив в чем-либо ошибку, чувствовал себя так, будто палец дверью прищемил. И тут ему представилась возможность реванша:

– Аттанде! – воскликнул он. – Бьюсь об заклад, что «Дама с горностаем» не переведена с доски на холст. Готов бороду сбрить, если и тут ошибаюсь!

– Готов наголо побриться, – принял вызов голландец. Пришлось ему и впрямь ходить некоторое время лысым, поскольку кинулись в справочники и выяснили, что из картин Леонардо только «Мадонна Литта», «Мадонна Бенуа», «Мадонна с веретеном» и «Мадонна в скалах» перенесены на холст, а остальные – «Джоконда», «Дама с горностаем», «Иоанн Креститель» и «Благовещение» по-прежнему остаются на досках. Щусев торжествовал победу, начавшуюся с поражения.

– Чтоб ты облысел раньше времени! – сердито, но со смехом пожелал победителю побежденный.

– Не журись, хлопче, – рассмеялся Щусев и, чтобы голландцу не было обидно, взял да и тоже обрился наголо. Так, лысыми, они оба поехали отдыхать в Академичку, на берега реки Мсты и Мстинского озера.

Летом 1884 года в этих краях, расположенных где-то посередине между Петербургом и Москвой, на сорока десятинах, примыкающих к землям крестьян деревни Малый Городок, Императорская академия художеств завела дачу для летней практики студентов. Тех, кто хорошо учился, отправляли сюда на месяц, с бесплатным проживанием и питанием, причем весьма обильным. Места – сказочные! Даже если ты не художник, рука потянется к кисти и краскам. Вокруг большого деревянного дома разбросаны уютные летние домики, чудесный парк, купальня и пристань. Все это прежде принадлежало Министерству путей сообщения, а теперь перешло в аренду к академии и поначалу помпезно называлось Владимиро-Мариинским приютом в честь президента ИАХ великого князя Владимира Александровича, его супруги Марии Павловны и императрицы Марии Александровны. Но таковое название продержалось недолго, место отдыха студентов стали называть Академической дачей, а еще проще – Академичкой. Организовал и благоустраивал ее купец-старообрядец Кокорев, один из богатейших людей России, обладатель крупнейшего собрания живописи и скульптуры, меценат. Архитектор Кенель возвел восьмигранный центральный павильон, украшенный пропильной и глухой резьбой. Отовсюду видно, красота! Заблудишься в окрестных местах, павильон Академички – великолепный ориентир. В нем располагались столовая, библиотека, собрание репродукций, статуй, всяких реплик и даже бильярдная.

А. В. Щусев – студент Академии художеств

[Из открытых источников]

«Поступил в академисты по архитектуре в августе 1891 года, прошел классы гипсовых голов и переведен в натурный класс, в мае сего года с отличными успехами в науках перешел на III курс, и вообще в классах черчения и рисования занимается с большим успехом». К столь высокому отзыву прилагалась путевка на Академическую дачу, куда Щусев с удовольствием отправился с ватагой других успевающих академистов.

В ту пору модно было во что-нибудь тематически наряжаться и фотографировать так называемые живые картины. Однажды и студенты-дачники затеяли фотографироваться, изображая различные известнейшие полотна. В основном такие, где было много персонажей. Прошли по берегу Мсты бурлаки, на позаимствованных в Большом Городке конях посидели три богатыря, проехала боярыня Морозова. Щусев изобразил переднего бурлака, обмотав платком бритую голову, других изобразили Костя Богаевский, Володя Поярков, Товик Фишель, Оскар Мунц, Алешка Элкин, Филя Малявин, Гоша Косяков, Боря Великотыц и Сашка Манганари. Конкурсный отбор в богатыри выиграли Богаевский – Алеша Попович, Щусев – Илья Муромец и Малявин – Добрыня Никитич. Боярыня Морозова ввиду лета ехала на телеге, ее изобразил Манганари, а юродивого превосходно исполнил Товик.

– А давайте, братцы, запорожцев изобразим, – предложил Щусев. Эта картина Репина, выставленная как раз в Императорской академии художеств в тот самый год, когда Алексей поступил на первый курс, вызывала в нем исключительно восторг, без каких-либо нареканий. За нее он простил художнику и Ивана Грозного, и другие модно-революционные полотна. Он даже досконально изучил, кто изображен на полотне и с кого Репин рисовал.

– Этот в центре – атаман Иван Серко, – разъяснял Алексей товарищам по даче. – Тот еще прохвост, родился с зубами, что считалось признаком черта. Служил то полякам, то против них, то против Москвы, то за Москву, то даже в войске короля французского. На что имел поговорку: «Нужда закон меняет». Но в храбрости никому не уступал. И письмо султану он сочиняет от слова до слова. Другие ему лишь кое-что подсказывают. Дозвольте, братцы, мне его изобразить. К тому же и мой прадед, запорожский казак Щусь, у него в войске служил.

– Ну, коли так, то конечно, – согласилась студенческая братия.

Писарем усадили Элкина, казака Голоту сыграл Товик, распределились все остальные «бурлаки». Лишь не нашлось равного по толщине Тарасу Бульбе, и на его роль взяли дачного повара Никиту Дормидонтовича.

– Пиши, писарь, – диктовал Щусев-Серко, когда все расселись перед объективом. – «Ты, султан, чорт турецкий, и проклятого чорта брат и товарищ, и самого Люциперя секретар. Який ты в чорта лыцарь, коли голою сракою ежака не вбьешь? Чорт высирает, а твое войско пожирает!»

И вся шатия-братия покатывалась со смеху. Фотография получилась конгениальна картине Репина!

Не только слыть эрудитом, но и во всем превосходить своих сверстников – вот цель, которую студент Щусев перед собой поставил и во многом ее добивался.

– Не иметь слабых оценок, знать все, что появляется в искусстве, музыке, литературе, в театре, ну и, конечно, в архитектуре, – провозглашал он свое кредо Машеньке, гуляя с ней в то лето по чудесному саду на даче Карчевских в Долине Чар.

– Мне это так по душе, – отвечала она. – Терпеть не могу современное отношение к жизни как к сплошному развлечению. И здешняя молодежь стала рабыней этой глупой моды.

– Человек рожден не для наслаждений, – пафосно изрекал студент Академии художеств. – Предназначение человека – исполнить то, что заложено в нем Богом. Человек обязан угадать свою дорогу, идти по ней и прийти к высокому результату. Чтобы по смерти прийти ко Всевышнему и сказать ему: я не истратил напрасно ни единого из данных тобою мне талантов.

– А вы определились? Художником или архитектором?

– Пожалуй, архитектором.

Но осенью по пути в Петербург Щусев снова испытал сомнения по поводу архитектурного выбора.

Загорелый, напитанный силой родных мест, студент возвращался на учебу в альма-матер. Разумеется, с заездом в Москву. И с небольшой остановкой в ней. Хотелось увидеть строительство грандиозного ансамбля-памятника Александру Второму.

В апреле 1877 года царь-освободитель присутствовал в Кишиневе по особо важному делу – объявил войну Османской империи. После парада войск на Скаковом поле на торжественном молебне епископ Кишиневский и Хотинский Павел (Лебедев) прочел «Высочайший Манифест о вступлении российских войск в пределы Турции».

Алеше тогда было три с половиной, и у него это не отложилось в памяти, но взрослые впоследствии не раз вспоминали об этом событии, рассказывали, как государь проливал слезы во время чтения манифеста, о безграничном порыве военных поскорее идти на защиту угнетенных братьев-славян… А двумя годами позже Кишинев встречал армию с войны. Это Щусев уже помнил, как он маленьким ликовал вместе со всеми на Соборной площади!

Теперь Алексей гулял по Москве, разглядывая фасады зданий с бóльшим интересом, нежели в предыдущий приезд. Московское августовское солнце припекало не хуже кишиневского. Заприметив мороженщика с круглой, покрытой полотенцем, кадочкой на голове, Алеша аж присвистнул от предвкушения. Открыв крышку, парнишка-мороженщик показал несколько вытянутых сосудов, обложенных льдом.

– Кондитерское, простое, крем-брюле, шоколадное, – выпалил он. – Сударь, да побыстрее выбирайте, кабы лед не потек.

– Шоколадное, – не раздумывая, ответил покупатель.

На самом деле шоколадным называлось простое сливочное, подкрашенное жженым сахаром.

– Держи, – продавец выдал Щусеву костяную ложку и блюдечко. А сам принялся большой ложкой с полушариями на обоих концах зачерпывать из медного цилиндра мороженое и выкладывать его шариками на блюдце.

Тут же подошли еще охотники за ледяным лакомством. Алексей расплатился и в один присест заглотил все шарики, чувствуя, как холод проникает сначала в гортань, а потом направляется к пищеводу. Он сдал посуду мороженщику и устремился к Кремлю.

Проходя через Спасские ворота, Щусев снял синюю фуражку-«капитанку» с лаковым черным козырьком и плетеным шнурком вместо ремешка. То была старинная московская традиция. Даже императоры обязательно обнажали головы в Спасских воротах, осеняя себя крестным знамением.

Рядом с Малым Николаевским дворцом, где появился на свет император Александр Второй, вовсю шли строительные работы мемориального комплекса, заложенного еще в мае прошлого года. В глубокий котлован мерно опускали тяжелые и неохватные цокольные камни. Алексей стоял неподалеку сверху и наблюдал за монотонным ходом стройки.

И вдруг случилось такое, что вмиг превратило радостный солнечный день – в страшный и черный!

Накануне несколько дней шли дожди, и в тот миг, когда в котлован стали опускать огромный прямоугольный каменный монолит, один из рабочих, стоя на самом краю вырытой земли, не удержался и соскользнул вниз. Тотчас же многотонная глыба легла на него. Раздались крики:

– Поднимай! Поднимай!

Рабочие ходили вокруг котлована, споря:

– Да чо уж теперича?

– Кто хоть был?

– Да Митяйка, кто же еще!

– Тетеря!

– Одно слово: дураку и смерть дураковская.

– Жалко парня.

– Так чего поднимать-то? Знамо дело, не спасти.

– Беги, докладывай начальству!

Пришел распорядитель, тоже пару раз обошел вокруг котлована, записал, как все было. И – не может быть?! – распорядился продолжать работы. Алексей не мог поверить.

– Без отпевания? – возмутился кто-то.

– Попа позовут, тута отпоет Митяя, – успокоил другой.

– Под анпиратором лежать будет, – с уважением произнес третий.

– Знатная могила.

И на том все смирились, помаленьку возвратились к работе. Но Алексею уже не хотелось дальше смотреть. Он покинул Кремль, размышляя о случившемся.

С одной стороны – бесчеловечно. С другой… Бог его знает! Зато будет лежать простой рабочий Митяй не на захудалом погосте, а под монументом императору, в самом Кремле.

Что и говорить, империи на костях строились.

И все равно на душе теперь лежал тяжелый камень, а под камнем – умирающий Митяй. Долго ли он мучился? И мучился ли вообще? Глыба тяжеленная, скорее всего, мгновенно расплющила бедолагу.

По дороге на вокзал он встретил того самого мороженщика. Паренек узнал покупателя, кивнул ему. Алексей машинально кивнул в ответ.

– Опять шоколадного?

– Обычного, – хрипло выдавил Щусев.

Мороженщик принялся бойко скатывать шарики и плюхать их на блюдце. А Алексею чудилось, будто это вовсе не шарики, а маленькие холодные головы падают на тарелку.

– Сиропом полить?

И, не дожидаясь ответа, продавец ливанул на шарики красного жидкого сиропа. Алексея шатнуло – резкая боль пронзила затылок и стрелой вылетела из правого глаза.

– Извините, я не буду. – Он резко развернулся и зашагал прочь.

– Я, я буду, – живо произнес следующий покупатель, радуясь, что не надо долго ждать. – Ну и жара нынче на Москве!

По дороге из Москвы в Петербург одолевали тяжелые мысли. Живописец пишет картины, и они никого не убивают. А архитектор… Придумает грандиозный план, а во время строительства сколько таких Митяек погибнет? Да даже одного достаточно. Еще не поздно переписаться с архитектурного отделения на живопись!..

На четвертом курсе свою мастерскую в академии открыл сам Репин, и Щусев не мог не записаться к нему. Но не только учиться у заслуженно прославленного мастера живописи, а и спорить с ним по многим вопросам.

– Илья Ефимович, вот я читал, что, когда вы написали «Бурлаков», царю на вас жаловались, мол, бурлацкий труд в России используется минимально, гораздо меньше, чем в Европе. Вы об этом не знали?

– Представьте себе, знал, – невозмутимо отвечал Репин. – Но дело не в статистике, сколько какого труда используется. Дело в экспрессии картины, где динамика движения бурлаков полностью гасится тяжестью их невыносимого труда.

– Я так понимаю, что вы просто хотели изобразить русский народ, изнывающий под гнетом государства, которое олицетворяет барка с товарами. Вы даже российский флаг над баркой изобразили вверх ногами, белая полоса внизу, красная – наверху.

– Вы совершенно верно трактуете замысел моей картины, Щусев, – начинал злиться Илья Ефимович. – Я и хотел показать отсталость России в ее отношении к людям как к скоту.

– Вообще-то во Франции много бурлаков, их там алерами называют, – встал на сторону товарища Березкин, он же Элкин.

– И не такой уж это тяжелый труд, – неожиданно вмешался Мунц. – У нас в Голландии много женщин занимаются таким заработком. Причем одна женщина способна тащить барку и не страдает. Тяжело сделать только первый толчок, а дальше идет как по маслу. И в Бельгии много таких. Я все лето провел с родителями в Нидерландах и Бельгии.

– Кстати, – продолжал Щусев, – у нас в Бессарабии и в Румынии бурлак означает холостяк.

– Может быть, перейдем от политических и этимологических споров назад к живописи? – сердито улыбался Репин.

– Простите, Илья Ефимович, – поспешил извиниться Алексей. – А ваши «Запорожцы» – моя самая любимая картина. И один из ее персонажей – мой предок, запорожский казак Щусь. Кстати, не изволите ли взглянуть? – И он показал Репину фотографию, сделанную на Академической даче. Тот внимательно вгляделся и минут пять до слез хохотал:

– Вот так утешили, паршивцы!

Сколько бы Алексей Викторович ни оспаривал политические позиции Ильи Ефимовича, учеба в репинской мастерской укрепила в нем художника, и вновь возникали сомнения, надо ли идти в архитектуру. Их в очередной раз развеял Беклемишев, в скульптурной студии у которого Щусев начал учиться одновременно со студиями Репина и Бенуа:

– Художником ранга Семирадского или Репина вы не станете, но архитектором на уровне Казакова или Растрелли вполне можете, учитывая ваши талант и упорство.

После убеждений со стороны Бенуа и Беклемишева Алексей наконец окончательно перестал сомневаться в выборе будущей профессии. Да и звучит красиво – архитектор, что значит вождь строителей. И по-русски весьма неплохо – зодчий. Похоже на кормчий.

Что же касаемо Митяек… Так ведь иной художник напишет такое полотно, что иной зритель увидит его, возьмет топор, да и давай крушить всех подряд. Подобного никогда не бывает при рассматривании зданий.

Каждое лето он ездил в родные места, тосковал по ним, по молдавской музыке и кухне, вспоминал о безвременно угасших родителях. По окончании третьего курса кишиневские власти пригласили студента поучаствовать в строительстве не чего-нибудь, а нового здания его родной 2-й мужской гимназии. Проект разработал одесский архитектор Демосфен Егорович Мазиров, родной племянник Айвазовского. Все ждали, что он просто повторит здание 2-й мужской гимназии в Одессе, но Демосфен Егорович постарался на славу и с размахом. Ввиду отсутствия Мазирова приехавший на лето Щусев пару месяцев заменял его на строительстве, хотя официально не имел на это права.

На четвертом курсе, помимо непосредственной учебы по выбранному архитектурному направлению, Щусев посещал уроки мастерской Архипа Ивановича Куинджи, потрясающего и неповторимого художника, певца лунных ночей. Его смелость, в отличие от смелости Репина и большинства передвижников, состояла не в художественном осмыслении внутренней политики России в ее безобразии, а в проникновении туда, куда никто не решался проникнуть. Трудно представить себе что-либо более смелое, чем «Лунная ночь на Днепре», «Дарьяльское ущелье» или «Березовая роща», созданные Куинджи на удивление людям.

Создавать прекрасное и одновременно неожиданное – этому стоило поучиться!

Оканчивая четвертый курс, Алексей Викторович подал в Художественный совет академии прошение о выдаче свидетельства на право проведения производственных работ. Его отклонили, но вскоре он ввиду примерных оценок в учебе был удостоен звания неклассного художника и благодаря этому 12 апреля 1895 года свидетельство наконец получил. А заодно и освобождение от воинской повинности.

Руки чесались что-нибудь уже построить значительное. За время учебы в академии он разработал проекты охотничьего домика в горах, парковой ограды и входа, больницы, доходного дома, торгового дома, читальни, церкви, особняка, но все это осталось в проектах, и лишь две сторожки в усадьбе Апостолопуло были построены. Следовало отличиться в Петербурге. И первой работой Щусева в Петербурге стала усыпальница.

А дело обстояло так. В 1894 году скончался генерал Шубин-Поздеев, тайный советник, герой Плевны. Его вдова опубликовала в газете некролог, в котором сообщала о смерти мужа и просила присылать соболезнования по адресу Басков переулок, дом 14. Туда-то и направился студент Академии художеств Алексей Щусев.

Хозяйку дома звали Мария Ивановна. «Это хороший знак», – подумал Алексей. Ведь его любимая девушка и покойная мать тоже Марии.

Вдова смотрела на юношу удивленными глазами, когда он, поцеловав ей руку, попросил пройти в дом для важного разговора.

– А для какого разговора?

– По поводу вашего супруга, я кое-что вам хочу предложить.

Алексей замешкался, не зная, что сказать дальше, оттого и покраснел.

«Чего это он так волнуется? – думала вдовушка. – Вон, и цветом стал похож на полевой красный мак». Интересно, как этот молодой человек мог быть связан с ее усопшим мужем? Сколько случаев, когда прямо с похорон как грибы после дождя выскакивают незаконнорожденные отпрыски, на что-то надеясь. Да нет же! Ее Дмитрий Павлович не такой! А вдруг такой?.. Не хотелось думать о муже скверно. И тем не менее она детально разглядывала гостя, но не находила сходства со своим покойным благоверным.

– И что вы мне хотите предложить?

– Надгробие.

Генеральша перекрестилась.

– Мне надгробие?

Алексей от души засмеялся, но тут же прервал смех.

– Нет, не вам, простите. Вашему покойному супругу.

– Чем же вам так дорог мой покойный супруг, что вы хотите предложить ему надгробие? – Вдова сурово зыркнула на гостя.

«Ничем», – хотел было сказать Щусев, но вовремя спохватился.

– Ну как же! Дмитрий Павлович был причастен к судебной реформе, которая явилась шагом на пути России к правовому государству. Уверен, что Устав уголовного судопроизводства назовут впоследствии великим памятником эпохи.

– Так вы студент-юрист?

– Вы правы, я юрист, но не студент. То есть я студент, но не юрист.

– Не юрист, а кто же?

– Будущий архитектор.

– А! Так вот почему вы здесь! Теперь все понятно с надгробием.

– Да, поэтому. – И Щусев достал из портфеля альбом с идеями надгробного памятника. Тут же в портфеле лежала газета с некрологом.

– А рекомендации у вас есть?

– Со временем будут. А пока, дабы не тратить время, давайте перейдем к нашей с вами задумке относительно надгробия.

Ну и напор! Без рекомендаций, студент…

– Нашей с вами, говорите? – Генеральша вдруг улыбнулась и взяла щусевский альбом.

От предложенного чая студент вежливо отказался, сославшись на занятость. Он боялся неловким словом или поступком погасить искорку надежды. Тогда вдова предложила завтра поехать в Александро-Невскую лавру и прямо на могиле детально обсудить проект.

Алексей вышел из дома четырнадцать по Баскову переулку, немного прошелся и остановился у соседнего двенадцатого дома. Может, не ждать завтрашнего дня, а ехать прямо сейчас на могилу, побывать, так сказать, на объекте для более ясного видения его? Щусев не заметил, как к нему подошел сухонький старичок, бедно, в заплатах, но чистенько одетый.

– Поезжай, милый, поезжай, – сказал старичок тонким, почти ребячьим голоском.

Щусев вздрогнул.

– Будет из тебя толк, – продолжил незнакомец. – С царями судьба сведет. И с настоящими, и с красными.

– Чего? – не понял студент. – Какие еще красные цари?

– Близко от них ходить будешь. Вот и сейчас, мил человек, у дома будущего правителя стоишь. Правда, ты с ним и не встретишься, он еще не народился, а только через три годика после твоей смерти. А сейчас не мешкай, езжай на кладбище да вцепись в этот труд и не отпускай.

И, легонько стукнув Алексея палочкой по спине, как бы подталкивая к действию, старик пошаркал вдоль Баскова переулка.

Отыскать свежую могилу не составило труда. Долгое время Щусев пробыл возле нее, затем прошелся по Никольскому кладбищу Александро-Невской лавры, рассматривая надгробия (а хоронили здесь состоятельных людей, с открытия этот некрополь стал самым дорогим и престижным местом захоронения в Петербурге), и снова вернулся к могиле тайного советника.

На следующий день Алексей и вдова генерала Шубина-Поздеева встретились на месте погребения генерала.

– Здесь мне легче принимать решения, – тяжело вздохнув, сказала Мария Ивановна. – А вы плохо выглядите, Алексей. Не спали ночь? Почему?

– Работал, – коротко ответил Щусев. – Мария Ивановна, а расскажите мне о своем муже, как жил, что любил.

Вдова охотно предалась воспоминаниям о покойном. Алексей сосредоточено слушал ее, но время от времени его остро очерченный карандаш взмывал над альбомом. Когда генеральша выговорилась, он сказал:

– Мария Ивановна, что я вам хочу предложить, – будущий архитектор собирался с мыслями. – Итак, часовня-надгробие, перекрыта шатровой крышей, квадратная в плане, – водил он карандашом по эскизу. – Необычный рисунок дверей, окон, шатра, киотов. Ограда металлическая на гранитном цоколе. Под землей склеп. И все это в русско-византийском стиле.

Шубина-Поздеева дала добро: «Изъявляю согласие на изготовление усыпальницы на могильном месте, принадлежащем моей семье в Александро-Невской лавре, по этому эскизу. Вдова тайного советника Мария Ивановна Шубина-Поздеева. 9 мая 1895 года».

Вдова Шубина-Поздеева, которую впоследствии за постройку винокуренного завода в Ярославской губернии прозвали водочной королевой, так была вдохновлена проектом студента Щусева, что не могла нарадоваться, когда могила ее мужа получила великолепное надгробие в некрополе Александро-Невской лавры.

Таким образом, петербургское кладбище украсилось первым столичным произведением Щусева. За авансом последовало щедрое вознаграждение, первый официальный архитекторский гонорар.

Мечтая после выпуска укорениться в городе на Неве, он даже старался говорить по-петербуржски: не «што», а «что», не «штобы», а «чтобы», не «булошная», а «булочная», не «дощь», а четко «дождь». Прислушиваясь к речи коренных жителей града Петра, даже свою фамилию стал произносить на их манер и, когда знакомился с кем-то, говорил:

– Позвольте представиться, Щчусев Алексей Викторович, учащчийся Импэраторской акадэмии художеств.

А вместо «ощущения» старался говорить «ощчущчения», но это уже получалось плохо, равно как и питерское эканье не очень давалось ему, он через раз произносил «импэраторская акадэмия», «музэй», «шинэль», «фанэра», «крэм», «рэльсы», а через раз – «императорская академия», «музей», «шинель», «фанера», «крем», «рельсы». И уж совсем не вписывалось в его понимание, как можно вместо «семь часов» говорить «сэм часов», а вместо «Одесса» – «Одэсса». Или вместо «Дмитрий Донской» – «Дмитрий Дóнский».

Но зря Алексей Викторович старался, не в Петербурге суждено ему будет прославиться!..

А пока что, окончив четвертый курс, он едет… Нет, не в родной Кишинев. Судьба сделала неожиданный подарок: образцового студента наградили поездкой в Самарканд, включив его в значительную экспедицию, которую возглавлял знаменитый археолог Николай Иванович Веселовский. Он уже несколько лет изучал Туркестанский край, и теперь ему понадобились услуги хорошего рисовальщика архитектурных строений и развалин. Академия рекомендовала ему студента Высшего художественного училища Петра Петровича Покрышкина, а в помощь к нему – Щусева. Но получилось наоборот. Всеми рисунками и обмерами занимался Алексей Викторович, а Петр Петрович увлекся фотофиксацией мечетей и мавзолеев.

– Потрясающе! Вы мгновенно схватываете сущность архитектурного сооружения по его развалинам, – хвалил Щусева Веселовский. – Это самое то, что мне надо. А вы еще сомневались, ехать или не ехать.

– Если бы не Бенуа, я, может быть, и не поехал бы. Это Леонтий Николаевич уговорил меня. Я в родной Кишинев рвался.

– Поди, зазноба там? – засмеялся Николай Иванович.

– Угадали.

Скучая в Петербурге по пышной молдавской кухне, Алексей нашел утешение здесь. Питался он исключительно на самаркандских базарах. Миска плова – и ты сыт. Или добрая пиала с шурпой. Или лагман. Или лепешка с шашлыком. Или… или… или… И все так дешево, не то что в промозглой столице империи Российской.

Особое внимание он уделил Гур-Эмиру – мавзолею эмира Тамерлана, безукоризненно и досконально произвел обмеры самого здания и расчет его купольного перекрытия. То же самое он сделал и в отношении мавзолея Биби-Ханум, старшей жены Тамерлана. Его восхищал архитектурный вкус создателей этих шедевров. Голова кружилась от красоты. Впервые он влюбился в эстетику Средней Азии. Одни только сотовые своды чего стоят! А мраморные панели со вставками из зеленого серпентина! А рельефные розетки на своде купола, изображающие звездное небо! А изразцовые декорации и синие, голубые и белые поливные кирпичи! А искусственные сталактиты цвета слоновой кости!..

Все это стояло в глазах, когда он засыпал, врывалось в его сны причудливыми образами. Все это плыло в его глазах, когда, сев в Самарканде на поезд, он поехал по недавно открытой Закаспийской железной дороге. Ему хотелось видеть лицо Маши, а в глазах вставала величественная панорама площади Регистан с тремя дивными медресе – Улугбека, Шердор и Тилля-Кари, украшенными замысловатыми мозаиками…

На сей раз, приехав в родной Кишинев, Щусев на законных основаниях приступил к участию в отделочных работах нового здания 2-й гимназии. Творение Мазирова впечатляло – не гимназия, а подлинный дворец.

Петербургский говор Алексея вызывал смех у окружающих, даже у Маши Карчевской, и пришлось его временно забыть. Теперь он уже не на шутку боялся потерять Машу. К Карчевским Щусев заявился в одном из ярких цветастых халатов, купленных им на самаркандском рынке. Шумно изображал из себя узбекского торговца:

– Эй, народ, келин-валин! Подходи, бери, келин-валин! Кому арбуз, кому навруз, кому шишбек, кому чебурек! Кому хурма, кому ни хрена, кому слива, кому глива! Эй, красавица, халям-балям! Хочешь, мине, молодому хану, ханумкой будешь? Звезды с неба за твои брови отдам!

Машенька от души хохотала, радуясь приезду ухажера и тому, как смешно он изображает чучмека. В свои шестнадцать лет девушка превратилась в редкую красавицу южнорусского типа, в ее чертах сквозило что-то греческое, даже турецкое, восточные брови, карие глаза, черные волосы, да к тому же еще и смуглянка. Глаз не оторвешь! Надеяться на то, что она будет стойко ждать его без каких-либо условий, было бы глупо, и Алексей Викторович, прежде чем уехать по осени в Петербург, объяснился в любви.

– С первого взгляда я почувствовал в вас что-то особенное. Такое, чего нет в других. Ваш образ постоянно преследовал меня. Ни на какую другую девушку я не обращал внимания. И понял, что люблю вас, Машенька. Смею ли я просить вашей руки?

– Смеете, – только и ответила она.

– Ашташита-ашташа! – не удержался и воскликнул осчастливленный юноша.

– Что-что?

– Это я от радости, – смутился Щусев. – Не обращайте внимания.

– Я рада, что вам радостно, – смущенно произнесла Карчевская.

Тут жених пригорюнился:

– Но студентам нельзя жениться, а я окончу академию лишь через два года. Подумайте, целых два года!

– Я буду ждать вас, Алексей Викторович. Обещаю.

– И я обещаю. Как только буду свободен от студенческих оков, женюсь на вас.

– Как жаль, что вы уезжаете. Грустно очень. Я с нетерпением буду встречать следующее лето.

Но следующее лето началось не с Кишинева, а со старинных городов России. Академия выделяла средства, и Щусев не мог отказать себе в возможности проехать за казенный счет по Рыбинску, Ярославлю, Костроме, Нижнему Новгороду, Ростову Великому. И лишь в конце августа он примчался в родной город.

– Не очень-то вы спешили, – грустно сказала ему Маша, но эта грусть стоила несметных алмазов – значит, она с горячим нетерпением ждала его и горевала, что он все не едет и не едет. – Вы, стало быть, только что из Ростова? А я вот возьму да как Наташа Ростова…

– О нет, – засмеялся он, целуя ей руки. – Вы далеко не так глупы, как толстовская героиня.

И был прав. В Маше Карчевской не горело лишь бы в кого влюбиться, она выбрала себе героя и уж хранила ему верность, какой бы фендрик ни закрутился пред нею вихрем.

В августе жених сторицей оплатил свою задержку. Под его профессиональным руководством построили дачу и новый дом для семейства Карчевских. И то, и другое оказались на диво хороши. Дачный домик в Долине Чар юный архитектор облицевал котельцом и покрыл рыжей черепицей, а для одноэтажного дома на углу Пушкинской и Кузнечной улиц он с особым старанием подбирал котелец, чтобы в каждом камне виднелось вкрапление в виде ракушки. Не случайно же и само слово «котелец» происходит от молдавского «кокхилие», что значит «ракушка». Сей строительный камень с древних времен в изобилии добывался в Крикове – местности в пяти верстах к северу от Кишинева.

Дом Карчевских новоявленный архитектор Щусев построил с использованием молдавских элементов, сделал каменную резьбу по мягкому известняку в турецко-арабском вкусе, а парапеты украсились цветными радостными изразцами.

– Как это знаменательно, что свои первые в жизни дома я построил для семьи своей милой невесты, – говорил он, уезжая в сентябре в Питер.

– А как же сторожки у Апостолопуло? – улыбалась в ответ невеста.

– То не считается, – отмахивался жених. – Они незаконные. Я тогда не располагал документом, позволяющим мне производить строительные работы. А тут – на законном основании.

Последний год учебы выдался томительным. Во-первых, хотелось поскорее заняться делом, проектировать, строить, возводить. Во-вторых, надоело слушаться других, он уже чувствовал в себе силы самому повелевать. А в-третьих, конечно же, хотелось жениться на Машеньке. Опостылела холостая студенческая пустопорожняя жизнь.

Но надо было завершить полный курс академии, а все лето и осень потом готовить дипломный проект. Им стала барская загородная усадьба в ее полной архитектурной комплектации. Поначалу намеревался выполнить усадьбу в русском стиле, но не в византийско-русском, моду на который ввел в свое время Тон. Однако у Тона имелось огромное количество сторонников.

– Не нужно гусей дразнить, – посоветовал мудрый Бенуа. – Сделайте вашу усадьбу в южнофранцузском стиле, никто и не пикнет.

Щусев послушался, выполнил проект так, как советовал Леонтий Николаевич, с высокими крышами под черепицей, оранжереями, каскадами. И случилось чудо – не просто защитился, но получил золотую медаль первого достоинства! В уставе про нее говорилось: «Золотых медалей первого достоинства (больших) назначается по одной для каждой отрасли художеств. В случае особенных исключений могут быть назначены две большие золотые медали по одной отрасли искусств. Для получения золотой медали первого достоинства недостаточно, чтобы представленное на конкурсе произведение было только лучше между другими, но должно, чтобы оно само по себе заключало все условия, заслуживающие высшей награды. Посему выдача золотых медалей первого достоинства не есть непременное условие каждого конкурса». Проще говоря, в иной год за неимением исключительных выпускных проектов большая золотая медаль могла вовсе не присуждаться никому.

«Барская усадьба». Дипломный проект А. В. Щусева

[Из открытых источников]

Но выпускник Щусев представил такой исключительный проект, что в канун нового 1898 года стал полным триумфатором и с большой золотой медалью первого достоинства возвращался в родной Кишинев, где его ждала с нетерпением невеста.

Глава девятая

Заграничное путешествие

«Надо же, как время летит. Тогда я еще был абитуриентом…» – Под стук колес поезда, стремящегося в Кишинев, выпускник академии Алексей Щусев вспомнил о французской выставке – своем первом, хоть и косвенном, но все же прикосновении к другой стране, к другой культуре.

За дипломный проект альма-матер присудила ему не только большую золотую медаль, но и полностью оплаченную годовую заграничную поездку. Ура! А сейчас он едет в родной Кишинев, где ждет его невеста Машенька. И, дай Бог, летом они поженятся и отправятся вместе в путешествие. Ура! Ура! Ура!

Маршрут заграничной поездки был составлен заранее. Алексей советовался со своими учителями – профессорами, как правильнее распорядиться заслуженной наградой.

При мыслях о Маше Карчевской по пути к родному пристанищу опять вспомнилась картина, увиденная на той же французской выставке более семи лет назад. Тогда это полотно показалось ему очень проникновенным и мастерским. И больше других произвело впечатление. «Благословение новобрачных». Только почему-то он долгое время ошибочно считал, что его название «Крестьянская свадьба». Какая там игра света! И все так честно и натурально выписано. Кстати, картину прямо с выставки купил Сергей Третьяков для своей московской коллекции.

Маша… Какое родное имя. И маму звали Машей. Мама. Маша. Всего-то одна разница в букве. Жаль, что свадьба будет без мамы, без отца, без благословения от живых родителей. И Алексею стало так невыносимо от нахлынувшей тоски, что захотелось разреветься во весь голос. Но позволить этого он себе не мог, поэтому, чтобы отвлечься от скорбных мыслей, испепеляющих ум и душу, обратил все свое внимание на попутчиков, трех офицеров, увлеченно играющих в карты. Достал листы, карандаши и принялся их рисовать, предварительно спросив разрешения и даже предъявив им свою золотую медаль.

– Ого, господа, – усмехнулся один из офицеров, – да нас с вами будущий Репин изобразить решил.

– Я будущий архитектор вообще-то.

– Стало быть, построите дворец офицеров-картежников! – захохотал другой.

Ах, этот сладковатый запах кленов… Зеленый весенний город приветливо встречал выпускника петербургской Академии художеств. Цветущие деревья в ярких нарядах покачивались в такт теплому ветерку.

Алексей остановил разносчика бубликов. Из плетеной продолговатой, похожей на половину огромной дыни, корзины пожилой еврей-разносчик достал со дна бублик посвежее и протянул покупателю. Алексей бережно взял. Жалко было его есть. Каким-то необъяснимо родным казался этот бублик.

Родное чувствовалось везде – в благоухании сирени, в скрипе молдавских повозок «каруц», в желтых платках молдаванок, в выкриках продавцов кислого и сладкого молока и даже в этом крохотном бублике.

В июне Алексей и Мария обвенчались. Свадьба была яркая, по местным обычаям. Карчевские взяли на себя многие расходы, включая кольца, причем Алексею досталось массивное, с крупным бриллиантом.

Не успели молодожены зайти во двор после венчания, как им неожиданно под ноги вылили целое ведро воды и стали обсыпать их зерном и хмелем. Ни менять мокрую обувь на сухую, ни отрясать с себя зернышки не полагалось, поэтому невеста все торжество ходила с хмелем, попавшим в оборки и рюши свадебного платья.

А еще им поднесли огромный каравай, аж в восемь косичек, и надо было караваем накормить свою будущую половинку. Тут же стояли черноокие маленькие мальчик с девочкой. Это они месили тесто для каравая, а перед этим просеивали муку, находя в муке монетки – плату за свой труд. Ни Маша, ни Алексей не скупились, кормя друг друга.

– Оставь мне немного места на бабэ албэ, – смеялся жених, имея в виду запеканку из домашней лапши и изюма, именуемую «бабэ албэ» – «белая бабка».

– А мне на бабэ нягрэ, – парировала невеста. «Бабка черная» представляла собой пирог из муки, яиц и растительного масла без какао, но темно-коричневого цвета.

После стали угощать свадебным караваем холостых гостей, щедро одаривая каждого. И все собравшиеся видели, что новоиспеченные Щусевы делились не только испеченным тестом, но и своими счастьем и радостью.

– Хорошо будут жить, дружно и весело. Вот помяните меня, это будет очень добротный брак, – сказала старая соседка, внимательно наблюдая за молодоженами. – Радушный, – добавила она.

Угощение было знатным. Конечно, это не осеннее застолье, когда преизбыток всего, но и сейчас стол ломился от изобилия яств. Традиционная мамалыга, протертая фасоль, антрекоты и зразы, холодец, пастрама из говядины, зельц, он же сальтисон, мясные рулеты, маленькие мясные колбаски мититеи, салаты, баклажанная икра, печеные перцы, корзиночки с творогом и чесноком, фаршированные рыба и курица, супы чорба и зама, голубцы, котлеты, жаркое, печеночные котлеты чигири. На плоских блюдах выносили плацинды из слоеного теста с разными начинками – брынзой с зеленью, яйцом с зеленью, сладким творогом с изюмом; калачи, жареные лепешки, вертуты с овечьей брынзой и тыквой. А какое разнообразие печений, тортов! Вареные сливы, начиненные орехами, печеные яблоки и многое, многое другое, невероятно вкусное.

Но, даже наевшись до отвала, когда заводились зажигательные хороводы, никто не мог усидеть на месте, сразу пускались в пляс. Традиционный и любимый жок – когда все сначала выстраиваются в большой общий круг, а из него перестраиваются в маленькие круги и двигаются под быструю музыку, да еще с ускорением темпа, навстречу друг другу в центр круга и обратно, образуя различные переплетения. Многие гости на свадьбу надели русские и молдавские национальные костюмы, что придавало задор и яркость хороводу. Плясали и булгаряску, не менее увлекательный танец, чем жок.

Между танцами садились за стол, отдышаться, испить вина, отведать блюд, но главное – славить молодых, провозглашать здравицу! И, конечно, свадьба не обошлась без песен. Задушевных или веселых на русском, молдавском и украинском. Алексей пел хорошо, вдумчиво.

– Умеючи, – сказали гости.

А ему и хотелось петь, глядя на свою красавицу жену, которая стала еще и еще прекраснее. И дождалась его, ни на чьи ухаживания не поддалась.

Медовый месяц Щусевы провели в Долине Чар в доме брата Марии Михаила, построенном Алексеем Викторовичем. Оттуда и отправился в августе в творческую поездку за границу от Академии художеств золотой медалист Щусев со своей милой женой.

Сначала прибыли в императорскую золотую Вену, где все дышало грациозным величием и всюду звучали вальсы Штрауса, но попасть на концерты самого маэстро не представилось возможности – король вальса болел и больше не дирижировал.

Из Вены перебрались в Триест – город, гармонично сосуществующий и с древнеримским наследием, и с дворцами восемнадцатого века, характерными для правления габсбургской династии.

Из Триеста по воде прибыли в Венецию.

Венеция… Город – чудо. Город – сказка. Город – тайна. Город влюбленных и романтиков. Сколько не листай журналы с иллюстрациями, нужно побывать здесь, чтобы по-настоящему узнать Венецию.

Под Кампанилой – колокольней храма Святого Марка – Алексей ходил, запрокинув голову так долго, что голова закружилась и он упал на одно колено. Еще больше заворожила его Торре делль Оролоджо – Часовая башня в северной части площади Сан-Марко. Щусев постоянно приходил к ней и подолгу стоял, врисовывая ее себе в память. А потом принялся жадно писать акварелью все местные красоты. Ему было хорошо! Он упивался путешествием, всего себя отдавая работе. Благо жена досталась хозяйственная – все бытовые вопросы решала сама, предоставив мужу полную свободу для творчества.

– Маня, я в первую очередь заложник твоей красоты, – сказал Алексей, целуя жену, когда они катались на гондоле по каналам. – Но и Венеции тоже.

– А я, представь себе, милый Алеша, – отвечала любимая жена с иронией в голосе, – ну нисколько не ревную.

Они терялись в драматичных улочках города и только радовались этому. Любовались архитектурой, заглядывали в соборы, где, к их восторгу, можно было встретить творения Тициана, Тинторетто, Веронезе, а иногда сразу всех троих вместе.

Однажды, в очередной раз плывя в гондоле, недовольный тем, как гондольер без души исполняет песни, Алексей Викторович сам запел, да так, что всюду улыбались и хлопали в ладоши – на набережных и в других гондолах.

– Месяц на небе, звезды сияют, тихо по морю лодка плывет. В лодке красавица песнь напевает, а парень слушает – на сердце мед.

И больше не давал никому вокруг петь, сам пел великолепно:

– Ничь яка, Господи, ясна та зоряна, видно, хочь голки сбирай. Выйди, коханая, працею зморена, хочь на хвылыночку в гай.

Или по-молдавски:

– Ма омоара мама де ну ма-нсоара, айчь ла тара…

Или на самом итальянском:

– Che bella cosa è 'na jurnata 'e sole. ‘N’aria serena doppo ‘na tempesta…

Но тут венецианцы возмущались: песня варварская, неаполитанская, ей не место в благородной Венеции! А наши молодожены впервые узнавали о том, что здесь, на севере Италии, небезопасно использовать в речи южные диалекты.

Из Венеции отправились на запад – Падуя, Виченца, Верона. Затем свернули на юг. Флоренция произвела на Щусева почти такое же сильное впечатление, как Венеция. Казалось бы, совершенно разные города, а оба покорили начинающего архитектора.

А вот Марии Викентьевне Флоренция совсем не понравилась:

– Венеция – да, понимаю. Яркий, солнечный, радостный город. А Флоренция? На каждом шагу тут убивали за власть. Мрак. Стоит только почитать Макиавеллиеву «Историю Флоренции». Так и кажется, будто свернешь за угол, а там тебя уже подстерегают и прирежут.

Алексей только снисходительно улыбался, окунаясь в завораживающую атмосферу великого города. Здесь творили Джотто, Леонардо да Винчи, Брунеллески, Микеланджело, Боттичелли, Мазаччо, Гиберти, Филиппо Липпи, Донателло, Вероккьо, Гирландайо, Фра Анджелико, Андреа делла Роббиа. Дух замирал от осознания того, что они жили здесь, ходили по улицам.… Кружилась голова от концентрации красоты в одном городе.

– Алешенька, ты, кажется, болен, – улыбаясь, говорила Маша. – У тебя наблюдается синдром Стендаля.

Об особых состояниях – панических атаках, потере сознания и прочих сильных ощущениях писал Стендаль в книге «Неаполь и Флоренция: Путешествие из Милана в Реджио». И эту книгу они вместе читали.

– Не скажи. С тем, что тут тесновато, могу согласиться, – хоть в чем-то уступал жене молодой муж. – Но в остальном ты не права.

Им нравилось бродить вечерами вдоль Арно с ее зеленоватым оттенком вод, предаваться мечтам, обсуждать картины галереи Уффици, которую они исходили вдоль и поперек. Забавно было наблюдать за местными жителями, когда они ставили столы на речных отмелях и, опустив босые ноги в прохладную, быстро бегущую воду, играли в картишки, попивая винцо и закусывая.

Следующим пунктом их пребывания стал его величество Рим.

– Этим городом нельзя насытиться, – задумчиво произнес Алексей в одну из прогулок.

– Ну уж нет, – смеясь, сказала Мария, – я до отчаянности сыта их пастой. И их дрожжевыми лепешками с томатами и сыром.

– А Гоголь обожал.

– Ну и пусть, что Гоголь. Да и сами итальянцы уж чрезмерно крикливые. Похоже, они рождены для того, чтобы спорить, причем руками. – Мария помолчала. – Но вообще-то эти фряги довольно забавные.

– Пусть так. – Алексей поднял жене воротник пальто, осень теплая, хоть и поздняя, но все равно осень. – Но им повезло владеть Римом. Ходишь по нему и словно через века просачиваешься, из эпохи в эпоху. Удивительные ощущения… Сколько всего он дал миру, всей нашей цивилизации. O, Urbs aeterna Roma!

Прогулки по Вечному городу казались бесконечными. Пока Мария подмечала нравы, особенности нации, как одеваются, чем увлекаются, какие растения выращивают, Алексей рассматривал архитектуру, ощущая ее во всем величии, размышлял об искусстве строить. Например, как римские зодчие рассчитывали конструкцию купола Пантеона с огромным отверстием посредине? Загадка. Или взять Колизей. Всего за девять лет построили такое грандиозное сооружение на месте полностью осушенного болота. А акведук Аква Вирго? Ему две с лишним тысячи лет, а он до сих пор прекрасно работает, снабжает несколько фонтанов – Треви, Баркачча, что внизу Испанской лестницы, и Четырех рек на площади Навона. Удивительно.

Рождество отмечали в Неаполе, куда переехали к началу зимы. Накануне праздника отправились на рождественский базар, по пути рассматривая множественные вертепы – «презепы», но без Младенца в яслях. Он там окажется только ночью. Очень впечатлил один из вертепов – небольшие зданьица напоминали настоящие, в их окошках горел свет. Благодаря механизмам происходило движение фигурок – за окнами ремесленники занимались работой, женщины готовили еду. Было слышно, как журчит вода, а в какой-то момент на небе загоралась звезда.

Прилавки рождественского базара ломились от ручных поделок-сувениров из дерева, стекла, тканей, кожи. Мария присмотрела симпатичного вязаного ангелочка. Накупив на базаре морепродуктов, вина, сыра, хлеба, отправились домой. Небо налилось свинцом, и казалось, вот-вот хлынет дождь, поэтому пришлось поспешить, но дождя не случилось. Щусевы, запыхавшиеся и радостно возбужденные в предвкушении праздника, ввалились домой с продуктовыми покупками.

После Нового года переехали в Сицилию, в Палермо. А оттуда до конца зимы – в африканский Тунис. Здесь Алексей увлекся написанием все той же акварелью сцен из жизни туземцев.

И вообще – по всему пути следования из города в город Щусев непременно делал многочисленные зарисовки, изучал памятники, анализировал композиции, формы, убеждаясь, что классика – основа основ и именно на ней все зиждется.

Маша удивлялась, куда подевались жители Карфагена. Неужели эти арабы способны были наводить страх на римлян?

– Маня, – снисходительно улыбался муж, – арабы ничего общего не имеют с карфагенянами. С жителями Карфагена победившие римляне сделали то же, что сейчас хотели бы европейцы сделать с русскими, а именно запретили им жить в городах и на берегу моря, и постепенно численность древнего народа, имевшего финикийское происхождение, сократилась до предела, а арабы, придя в Африку, уничтожили и жалкие остатки.

Из Туниса в начале весны отправились обратно в Италию, на сей раз в Геную, а к апрелю уже были на Лазурном берегу, в Ницце, не так давно перешедшей от Италии к Франции. Французы называли ее короче – Нис, и Щусев смеялся:

– Нис по-украински – нос.

Путешествуя по югу Франции, Алексей во все глаза глядел, желая увидеть усадьбу, хотя бы отдаленно напоминающую ту, которую он представил в качестве дипломной работы, но все они выглядели куда скромнее.

Впереди их ждал Париж, увидеть который Щусев жаждал с того самого дня, как побывал на Ходынке. Увы, с недавних пор само слово «Ходынка» стало синонимом таких слов, как «кошмар», «ужас», «кровавое событие».

В Париже не сразу нашли подходящее жилье. С хозяйкой первого не поладили, старая ведьма ставила слишком много условий: на каких стульях им сидеть, а какие не трогать, пришлось выселяться, искать другое. Но это никоим образом не могло испортить впечатления от того, как картинки с выставки 1891 года превращались в реальные здания, Париж барона Османа обретал жизнь, и высоко в небо устремлялась башня инженера Эйфеля.

– Я совершенно не понимаю, в чем очарование, но я очарована, – сказала Машенька и даже заплакала от счастья.

– Терпеть не могу присоединяться к мнению подавляющего большинства, – проворчал в ответ Алексей, – но в данном случае бессилен и присоединяюсь – Париж неповторимо прекрасен.

По академической рекомендации он поступил в частную парижскую академию художеств Родольфо Жюлиана. Сюда на учебу приезжали отовсюду – из России и Венгрии, из Канады и США, из Швеции, Англии, Швейцарии, Бразилии и не только. Конечно же, здесь обучались и хозяева-французы, которые вели себя надменно, глядя свысока на своих собратьев по кисти. Преподавателями Алексея стали профессора Жюль Лефевр и Тони Робер-Флери. В академии Жюлиана Щусев принялся совершенствоваться в рисунке, потому что его новые учителя безапелляционно заявили ему:

– Боже, да вы совершенно не умеете рисовать!

На вопрос жены Алексей принялся терпеливо объяснять:

– Видишь ли, Маня, в Императорской академии художеств вообще довольно странная методика обучения рисунку. Нас заставляли сначала рисовать человека с натуры, а потом исправлять рисунок по классическим статуям. В итоге получалась полная лажа.

– Что-что получалось?

– Лажа. То есть фальшивка.

– Не слыхала такого слова.

– Это из воровского жаргона. Когда вор украдет, допустим, кольцо с бриллиантом, а бриллиант окажется простой стекляшкой. Должно быть, от слова «ложь». Музыканты тоже так стали говорить, когда кто-то сфальшивит. А теперь и к художникам перекочевало.

– А у французов, значит, в рисунках нет лажи?

– Случается, но реже. Они это называют «il n’y a pas de personnage sur cette image».

– В образе отсутствует характер?

– Примерно так. В рисунке французишки молодцы. Они рекомендуют делать рисунок одним контуром. И нажимом этого контура придавать рисунку и форму, и светотень. Еще они учат единым целым рисовать фигуру так, чтобы она упиралась головой в верхнюю часть листа, а ногами – в нижнюю. У них это считается чувствовать пропорции и форму. Пока я не научусь всему этому, из Парижа не уедем.

И он учился. Месяц, второй, третий, четвертый, пятый. Наконец профессор Лефевр стал хвалить его:

– Я вижу, вы будете весьма способным архитектором, ибо искусство рисунка освоили в совершенстве.

О Лефевре Щусев с восторгом говорил жене:

– Художник он весьма посредственный, но как человек – чудо! За два часа способен исправить семьдесят, а то и восемьдесят рисунков. И для каждого умеет найти как слова уничтожающей критики, так и слова утешения, одобрения. А еще есть Робер-Флери. Этот по-своему чудак. Может часами разглядывать рисунок и ничего не сказать. Только если не понравится, возмутится: «Почему я должен тратить свое драгоценное время на подобное барбуйе!»

– Это что значит?

– Мазня, пачкотня. У Робер-Флери любимая присказка: «Помните, что тени не имеют цвета, всегда нейтральны».

– А, по-моему, это чушь.

– И, по-моему, тоже. Тень это вообще волшебство. Я ощущаю мистическое значение тени. И она всегда имеет цвет, что блистательно доказали импрессионисты.

Помимо занятий у Жюлиана Щусев каждый день подолгу и старательно изучал архитектуру города. И если Мария оставалась в восторге от Парижа, Алексей мало-помалу стал относиться к нему прохладно.

Да и в самой академии Жюлиана ему, в конце концов, надоело – сюда валили все кому не лень, в ученических залах не протолкнуться, как ни пристроишься, обязательно и ты кому-то мешаешь, и тебе мешают. Смешное изречение Энгра, висящее на самом виду, «Пупок – глаз торса» поначалу казалось остроумным, а теперь – пошловатым. Поначалу ему нравилось, что учащиеся могли запросто вдруг запеть кто во что горазд или заквакать, захрюкать – все это ради раскрепощения. Со временем эти раскованные обычаи стали раздражать.

И французы, ненавидящие всех, кроме самих себя, но терпеливо относящиеся и к немцам, потому что те победили во франко-прусской войне, и к хамоватым американцам, потому что те, чуть что, готовы пустить в ход кулаки и умело боксировать. Зато русских французы откровенно презирали, поскольку наши когда-то не оценили гениальность их любимейшего Наполеона и пинками прогнали из России, но потом не смогли повторить то же самое во время Крымской войны.

Из Парижа Щусевы ездили в Лондон. Но то ли уже насытились нескончаемыми впечатлениями, то ли Алексей Викторович заскучал по Родине, но Лондон не покорил сердце молодого зодчего.

– Я понял, что меня удручает, – признался он жене. – Готика. Сердце мое никак к ней не тяготеет. А она все еще назойливо повсюду присутствует, что во Франции, что тут, в Англии. Причем, заметь, английская отличается от французской бóльшим рационализмом, тектоничностью и простотой.

– Что такое простота, понять просто, – улыбнулась Маша. – А что значит тектоничность? Поясните, профессор.

– Это когда внешние формы здания отражают сущность его внутренних конструкций.

Возвращались в Париж через Бельгию, провели там неделю. Уже без умопомрачительных восторгов. Впечатления нельзя пить ведрами. С самого начала их путешествия по Европе Алексей Викторович без умолку болтал, в потоке слов выплескивая свои обильнейшие впечатления, но начиная с Англии в нем поселилось молчание. Он больше размышлял, чем изъяснялся. И Мария Викентьевна даже сочинила стишок:

– Милый котик замолчал – по России заскучал, русского котика утомила готика.

– Котик это я, что ли? – рассмеялся Щусев.

– Ну да. Все последнее время очень похож на обиженного кота.

– Смешно, но я и впрямь чувствую себя таковым. Ты знаешь, Манечка моя дорогая, пожалуй, я определился. Не зря мы прокатились по Европе. Я понял два направления своей дальнейшей работы как архитектора. Это, во-первых, ранний Ренессанс, а во-вторых – Византия.

В Париже вовсю шла подготовка к Всемирной выставке, которая должна была пройти в следующем, 1900 году. Строились мост в честь императора Александра Третьего, Большой и Малый дворцы. Щусеву тоже хотелось поучаствовать в подготовке к выставке. Случайно он познакомился с сорокалетней художницей, княгиней Марией Клавдиевной Тенишевой, которая принимала активное участие в наполнении русского павильона, а ее муж, известнейший ученый-социолог князь Вячеслав Николаевич Тенишев, и вовсе являлся генеральным комиссаром русского отдела выставки. Но как-то не срослось. Тенишевы посоветовали взять из академии Жюлиана ходатайство на имя главного строителя выставки Эжена Энара, который возводил и прошлую выставку, состоявшуюся в 1889 году. А к этой заканчивал строительство на Марсовом поле так называемых дворцов «Электричество» и «Иллюзии». Но, увы, желание молодого архитектора поработать так и осталось желанием. Энар ему весьма холодно отказал.

Это стало последней каплей, ничто более не удерживало в поднадоевшей Европе, и к концу 1899 года Щусевы, полные впечатлений, вернулись из заграничной поездки в родной Кишинев, а в начале следующего года переехали в Санкт-Петербург.

Кончилось их упоительное свадебное путешествие, охватившее почти полтора года. Началась долгая супружеская жизнь.

Глава десятая

Воздастся!

В родной альма-матер его встретили с распростертыми объятиями, профессор Котов без устали нахваливал привезенные работы, а вице-президент академии Иван Иванович Толстой купил несколько венецианских зарисовок. Однако никакой должности ему не предложили и в будущей еще одной поездке за границу отказали.

– Я все прекрасно понимаю, – в ярости сказал он Маше. – Они чувствуют во мне конкурента, коего не следует никак поддерживать.

В Питере у Щусевых появился на свет первенец, которого назвали Петром. Заказов никто не давал, семью кормить нечем. Алексей Викторович подал Толстому жалобу: «Академия в лице своих профессоров вообще забывает меня. Я не говорю о том, что не претендую на посылку за границу на второй год из самолюбия; я знаю, что все наши профессора и даже французы, у которых я немного учился, признают меня способным. Но нашим профессорам не интересны талантливые ученики до того даже, что последняя льгота и награда исчезает для меня».

Ничего не добившись, Щусев вынужден был переехать из квартиры, что возле самой академии, в значительно меньшую на Васильевском острове.

– Ну вот, Манюня, обещал я тебе златые горы, а все ограничилось заграничным путешествием, – горестно сказал он.

– А может, вернуться в родные края? – предложила милая жена. – Это здесь архитекторов только свистни, из каждой подворотни набегут. А там ты будешь нарасхват. Вспомни слова Цезаря: «Лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме».

– Это уж точно, – вздохнул муж. – У меня за спиной шепчутся, мол, слишком многого хочет этот цыганский конокрад.

– Отчего же конокрад? И почему цыганский?

– Да черт их знает! Мол, если из Бессарабии, значит, цыган. А ежели цыган, то, конечно же, конокрад.

– А вот поменьше надо цыганских песен распевать где ни попадя.

– Нет, Маня, нет. Я не хочу быть первым в провинции. Я хочу быть первым в Риме. И буду!

– Ну что же, – улыбнулась она, с любовью и гордостью глядя на мужа. – В таком случае кради самых лучших коней!

Но пока приходилось довольствоваться скромным жалованьем помощника у профессора Котова, а вскоре добрейший Григорий Иванович привлек его и к службе в канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, где Котов работал в техническо-строительном комитете хозяйственного управления, и Щусев помогал ему в деле восстановления Успенского собора во Владимире-Волынском. Имя тогдашнего обер-прокурора Победоносцева было настолько демонизировано либералами, что далеко не каждый согласился бы пойти к нему в услужение. А Щусев принял предложение. Ему нравилось, как Константин Петрович борется с раковой опухолью огульного либерализма и засильем иностранщины, а в полтора года за границей Алексей Викторович достаточно наелся презрительного отношения европейцев к русским. Котов также служил в комиссии по восстановлению памятников Киево-Печерской лавры и вскоре предложил начинающему архитектору спроектировать там иконостас для Успенского собора, с чем Щусев справился превосходно. Хотя придирок со стороны монашествующей братии наслушался немерено. Видя перед собой совсем еще не оперившегося зодчего, Духовный совет лавры изгалялся, как мог, прежде чем подписал готовый проект. Щусева даже направили в Константинополь изучать древние византийские храмы, поскольку иконостас Успенского собора в одиннадцатом веке выполнили сугубо по византийским традициям. За границу он отправился один, без Марии Викентьевны – ведь ей не с руки было ехать с грудным малышом. Вернувшись, горячо рассказывал:

– Ты не представляешь, Маня, какое разочарование я испытал поначалу, когда увидел Святую Софию! Эти плоские обширные своды, этот кучеобразный силуэт, да еще в окружении мусульманских минаретов, словно пленивших всехристианскую святыню. Мне хотелось рыдать!

– Бу-у-у-у! – откликнулся с гневом сынишка, сидя в своей кроватке и видя отца в сильном раздражении.

– Да, Петруша, да, – тотчас обратился к нему папаша. – Рыдать! Как ты у нас часто рыдаешь по поводу и без повода.

– А! – еще более сердито возразил малыш, стукая погремушкой по перегородке. – А! А!

– Но потом я понял замысел. В ровном поле такое плоское нагромождение казалось бы уродливым, но Софию поставили на высоком холме, и храм завершал собою красивый рельеф местности. А сейчас София со всех сторон обставлена зданиями, и это не ощущается. Если же вообразить, как это выглядело раньше, невозможно не восторгаться замыслом древнего гения. Как наши церкви с их бочками и главами, когда они выглядывают из-за стволов берез и сосен, великолепно вписываются в природу. Они связаны своими силуэтами с нашим северным лесом. Соединение творений человека с гармонией природы – вот что такое истинная свобода творчества, а не западный либерализм.

– Жаль, что меня не было рядом с тобой.

– Жаль, очень жаль! Император Юстиниан требовал от своих зодчих свободы творчества, он хотел получить небывалый храм и просил предоставить ему нечто необычное, новое. Чем они пользовались при создании? Прошлым ли, своим ли, чужим ли – не все ли равно? По плану, если сделать смелое сравнение, Святая София подходит – помнишь их? – к термам Агриппы в Риме.

– Помню, конечно, помню. Но не слишком ли смелое сравнение?

– А вот и нет. Вспомни, откуда взялись христианские базилики.

– Ну да, от языческих базилик.

– Которые ничего общего не имели с христианством. И вообще с религией. Подобное желание свободного созерцательного творчества мы видим и в Москве. Покровский собор Василия Блаженного – это же чистый полет фантазии и свободы! Удивительно, но, поначалу невзлюбив Святую Софию, я постепенно стал ее боготворить.

– Слава Богу, что она всего лишь сборище камней, а не живая женщина, – засмеялась жена.

И все же слишком долгая волокита получилась с этим заданием. Предварительный чертеж утвердили в мае, а окончательный лишь в ноябре, уже после того, как архитектор побывал в царь-граде Константинополе. Но зато сверх штата его зачислили в канцелярию обер-прокурора Святейшего Синода, правда, жалованье не положили, а еще со временем обещали взять в штат – уже легче будет жить с семьей на руках!

– Конечно, – бурчал Щусев, – монахам-то не надо денег зарабатывать, они живут на всем готовеньком. И жен-детей у них нет. Им не понять земного человека, которому надобно семью кормить. Хорошо устроились, однако!

Больше всего его бесило это монашеское «воздастся». Когда он пытался внушить руководству канцелярии, что ему трудно работать без жалованья, что хотя бы какая-то копеечка его утешила бы, ему в ответ:

– Молодой человек, вы служите не нам, а Господу Богу. И вам за это от Господа Бога воздастся. Вот увидите, со временем сторицей воздастся.

И приходилось смиряться, но жене не мог не жаловаться:

– Почему-то, когда к ним приходят рабочие ремонт делать, они им платят, не говорят: «Воздастся». Попробовали бы только так сказать, услышали бы, как звучит русский мат. А со мной можно так поступать.

– Может, и впрямь со временем воздастся, потерпи, Алешенька, – вздыхала безропотная жена.

– Может, – соглашался муж. – Но мне на их месте было бы стыдно не платить человеку за работу хоть сколько-то.

Принятый в Императорское Санкт-Петербургское общество архитекторов, Алексей Викторович по итогам поездки в Константинополь сделал в этом обществе доклад на тему «Об алтарных преградах Византии». Поначалу собравшиеся относились скептически, но, слушая доклад, постепенно пришли к выводу, что перед ними не только молодой архитектор, но и начинающий ученый исследователь архитектуры. И когда он закончил читать, зал взорвался аплодисментами, а старенький председатель общества Эрнест Иванович Жибер нашел в себе силы подойти и лично пожать Щусеву руку:

– Похвально. Похвально.

А не знающий, как свести концы с концами, начинающий архитектуровед и тут услыхал пресловутое «воздастся». Хоть бы рублик заплатили за старания!

Зима 1901–1902 годов выдалась для молодой семьи Щусевых голодной, хватало только, чтобы накормить ребенка да самим кое-как питаться. Некогда почитая Победоносцева, Щусев и его возненавидел. Несколько раз он встречался с ним мельком в канцелярии, и всегда Константин Петрович являл собой облик незыблемой консервативной скалы, об которую насмерть разбиваются враги. И здоровался он хладнокровно, не глядя на встречного человека, не видя его из-под своих круглых рыбьих очков. И эти оттопыренные уши, про которые говорили, что Лев Толстой списал их с Победоносцева для своего Каренина…

– Григорий Иванович! – умолял Котова исхудавший Алексей Викторович. – Ну хоть какую-нибудь мало-мальски денежную работенку!

– Потерпите, голубчик, как говорят наши попы, воздастся.

– И вы туда же!

– Потерпите, что-нибудь придумается.

Наступила весна, и в отчаянии Щусев скрипел зубами:

– Только не в Кишинев! Умру здесь, в этом проклятом Питере, от голода, но в Кишинев не вернусь. Презирать будут. Жалеть, привечать… Фу, как унизительно! Бери Петеньку и поезжай туда на лето, а я тут останусь, буду дальше барахтаться.

– Мне без тебя тоскливо, – плакала Машенька. – Не хочется уезжать. Разве только на месячишко, отъесться и назад…

И вот, в конце апреля, когда уже не на шутку вознамерились летом отправить их в Кишинев к Михаилу, это ненавидимое «воздастся» вдруг свершилось, грянуло, свалилось с небес золотым дождем! И случилось это самым чудесным образом, когда отчаявшийся Алексей Викторович, не зная, за какую соломинку хвататься, вдруг обратился к своему обручальному кольцу с огромным бриллиантом:

– Хотя бы ты помоги мне! – И он сделал полный оборот кольца вокруг пальца.

В тот же день чудо и свершилось.

– Ну-с, голубчик вы мой, пляшите! – сказал Щусеву любезнейший Котов. – Киево-Печерский духовный совет дает вам заказ.

– И какой же? – не ожидая ничего хорошего, фыркнул Алексей Викторович. – Крылечко подновить? Или навесик?

– Масштабная работа, голубчик! – ликовал Григорий Иванович. – Какое вам крылечко! Роспись. Полная роспись стен храма Антония и Феодосия Печерских. Плюс трапезная палата. Крылечко ему! Дают три года на выполнение.

– А каково главное условие? Надеюсь, не за «воздастся»?

– Да какое там «воздастся»! Голубчик, пятнадцать тысяч рублей за весь подряд. По пять тысяч в год.

Закружилась голова. В ней вихрем пронеслось детское «ашташита-ашташа!». Очень хорошие деньги. Это примерно по четыреста рублей в месяц. При том что на рубль в Петербурге можно купить тридцать яиц, или два килограмма отборной говядины, или килограмм сливочного масла, или три килограмма лучшей пшеничной муки…

Получив в качестве аванса первую тысячу, он тотчас ринулся на телеграф: «Как только получите деньги возвращайтесь тчк воздалось тчк». Отправил в Кишинев двести, раздал долги и первым делом занялся поисками квартиры. Едва Мария Викентьевна и Петруша вернулись, он повел жену показывать несколько вариантов нового жилья. Остановились на самой просторной квартире – гостиная, спальня, детская, кабинет, кухня, ванная, кладовка.

– Ну, Маня, теперь заживем!

– Вот, я же говорила!

– И! И! – выкрикнул Петенька.

– Ну и с тобой, естественно, государь Петр Алексеевич. Куда ж мы теперь без тебя?

– О! О! – с весьма важной мордочкой назидательно выдал из себя очередные гласные малыш: мол, то-то же.

– Вот только снимать жилье, как я понимаю, надо не здесь, а в Киеве, – сказала Мария.

– Вот я олух несообразительный! – хлопнул себя по лбу счастливый глава семейства.

Получая такой гонорар, можно работать, не нервничая, и работа быстрее движется. Съехали с жалкой квартирки на Васильевском и отправились в Киев, а уж там сняли роскошные апартаменты – прихожая, гостиная, спальня, детская, кухня, ванная, огромный кабинет. Наняли горничную и кухарку.

– Но только чтобы они ненадолго приходили и испарялись, – поставил условие Щусев. – Терпеть не могу посторонних. Не понимаю, как эти богатые князья да графья живут в постоянном стаде. Кухарки, горничные, камердинеры, дворецкие, лакеи, ливреи, кто там еще?

– Садовники, лошадники, еще выжлятники какие-то, – смеялась Мария Викентьевна.

– Во-во, по сто да по двести человек постоянно вокруг тебя шастают, даже в халате не походишь, высморкаться захочешь – изволь звать лакея с платочком, в отхожее место сходил, тебе попку подтирают, как Петрушке. Меня бесило, когда я читал, что Обломов, видите ли, не умел сам одеваться. Это же разврат, чистой воды деградация. Император Петр Великий предпочитал все сам делать, как простой человек. Так и надо.

– Ы! Ы! А-ы!

– Это не про тебя, ты еще маленький. А эти изнеженные баре всю жизнь остаются как недоросли. Встал утром и стоит, как дурак, ждет, когда его одевать станут.

За хорошие деньги не грех всю душу вложить в работу. И он вкладывал. Чтобы людям доставляло радость смотреть на его росписи. Он писал в причудливом сплетении средневековых итальянских трав и деревьев с молдавскими орнаментами и украинской вышивкой, не забывая чуть-чуть добавить и самаркандского колорита. Все, что он видел доселе, что было ему любо и запало в сердце, Алексей Викторович выплескивал на стены церкви и трапезной. Люди приходили и восторгались. Реже высказывались критически, и в таких случаях Щусев их ничтоже сумняшеся гнал куда подальше. И лишь одного не смог прогнать.

Однажды Алексей Викторович лежал на лесах под потолком и рисовал деревья по фону из мазков чистого золота, воспроизведенных позолотой на загодя приготовленной штукатурке. Вдруг снизу раздался скрипучий голос, из тех, что более всего раздражали Щусева:

– Куда так толсто? Тоньше надо, тоньше. Ваша фамилия не Толстой ли случайно? Да что же вы делаете-то? Говорю же, тоньше!

– Слушайте, вы! – аж задохнулся от негодования Щусев. – А не пойти ли вам, пан-господин, своей дорогой подобру-поздорову. А не то…

– А не то что?

– Морду набить могу, – зло рявкнул Алексей Викторович.

– Грубо, – засмеялся критик. – А еще в богоугодном месте.

– А если грубо, то…

– Что же?

– Залезайте и сами рисуйте, коли такой знаток.

– Что ж… – И знаток снял пальто, шляпу, повесил их на гвоздь, торчавший из лесов, и полез к потолку. – А ну-ка, подвиньтесь! – толкнул он опешившего Щусева. – Дайте кисть.

И, взяв кисть, незнакомец принялся опытными движениями наносить линии, да так, что Алексей Викторович мгновенно оценил его правоту.

– Ну, что скажете? – спросил знаток. – Видите, как хорошо у вас досюда шло и как тут вы начали портачить. У вас угол зрения стерся. Навыка немного не хватает. А вообще же пишете превосходно.

– Ваша случайно не Микеланджело фамилия будет? – спросил Щусев.

– Был бы я Микеланджело, то советовал бы вам толще, а я – тоньше.

– Это точно, – улыбнулся, наконец, Алексей Викторович, примиряясь с явившимся наглецом. – Но видно, что вы и впрямь мастер. Не Леонардо ли да Винчи?

– Нет, куда проще. – Незваный гость уже слезал с лесов, молча спрыгнул, надел пальто и шляпу. – Могу иногда захаживать, если не возражаете.

– Пожалуй, не стану возражать. Меня зовут Алексей Викторович, фамилия – Щусев.

– Не слыхал пока что.

– Еще услышите, дайте срок. Воздастся.

– Что-что? – Незнакомец искренне рассмеялся. – Вам тоже доводилось слышать сию формулировку?

– Доводилось.

– И мне. Но потом и впрямь воздавалось. Но уже не тогда, когда особенно остро нуждался.

– Нет, мне как раз, когда к горлу приперло.

– Будем знакомы, Алексей Викторович, меня зовут Михаил Васильевич. Фамилия – Нестеров. Ну-с, до новых встреч.

И он ушел, а Щусев стал мучительно напрягать мозги, вспоминая, откуда ему знакома эта фамилия. Прошло несколько минут, и вдруг всплыло: не стервятник. Картина с чудесным мальчиком в белоснежной русской рубашке, стоящим напротив инока в схимническом облачении. Спрыгнуть бы да догнать. Но время потеряно. Жаль будет, если он снова не придет.

Но Нестеров заглянул через неделю. Тут уж грубиян, обещавший набить ему морду, бросился и стал жарко пожимать хрупкую руку своей богатырской ручищей.

– Вы мне эдак десницу сломаете, любезнейший! – взмолился Михаил Васильевич.

– Это же вы написали «Видение отроку Варфоломею»! – За прошедшую неделю Щусев успел почитать про Нестерова. – Вообразите, я видел эту картину в Москве у Третьяковых, когда ехал поступать в Академию художеств. Она мне понравилась больше всех остальных, что там находились. Особенно после репинского Ивана Грозного – словно глоток чистого воздуха, когда выйдешь из прокуренного кабака.

– Да, отрок Варфоломей – моя самая лучшая работа, – смущенно улыбнулся Михаил Васильевич. – Недавно я даже подумал, что умру, а отрок Варфоломей будет жить. И если через пятьдесят лет после моей смерти он будет что-то говорить людям, я через него буду с ними разговаривать.

– Прекрасно сказано, Михаил Васильевич! Я тоже намерен так работать, чтобы мои произведения после моей смерти разговаривали с людьми, спасали их, быть может.

– Вот вам на это моя рука, – тронутый разговором, протянул руку Нестеров. – Только не сломайте. Тоньше, а не толще.

– Я хотел бы дружить с вами, – на сей раз осторожно пожал Щусев руку Нестерову. – Конечно, вам сорок, а мне еще и тридцати нет, в будущем году исполнится. Вы гораздо опытнее и можете подумать, я ищу себе наставника…

– Что же тут дурного? Давайте дружить по возможности. Я, правда, скоро вновь надолго уезжаю в Грузию. Расписываю там дворцовую церковь Александра Невского в Абастумани. По приглашению цесаревича Георгия Александровича. Но потом вернусь. Вы надолго в Киеве?

– Пока работу не закончу.

Так и началась их дружба навек!

А тем временем Алексею Викторовичу продолжало воздаваться. Еще в прошлом году знакомый Щусева, хранитель Русского музея Нерадовский, свел его с молодым графом Юрием Александровичем Олсуфьевым, и тот заказал перестройку фамильного дома Олсуфьевых на берегу Фонтанки в Петербурге, прямо напротив Инженерного замка. Выполнив проект, Щусев тщетно ждал вердикта и денег, и вот теперь в Киев пришло сообщение, что граф согласен с архитекторскими решениями Щусева и готов заплатить аванс.

– Не было ни гроша, да вдруг алтын, – ликовал счастливый глава семейства. – Точнее, не алтын, а олсуф.

Проект был задуман в духе петровской эпохи, по мотивам дворца Меншикова, Петербургского университета, павильона в Петропавловской крепости. Щусев полностью переделал фасад, надстроил мансарду, украшенную фронтоном с геральдическими львами. Получилась великолепная стилизация под Растрелли. Работая то в лавре, то на Фонтанке, Алексей Викторович вынужден был мотаться из Киева в Петербург и обратно. Но дело шло, гонорары выплачивались, живи себе не тужи!

За два с половиной года, вместо оговоренных трех, Щусев завершил росписи в Киево-Печерской лавре, получил окончательный расчет, и теперь можно было вернуться в столицу. Квартиру сняли такую же просторную, как в Киеве, хотя и вдвое дороже. Зато в пятнадцати минутах ходьбы от Импэраторской акадэмии, в самом конце Тучкова переулка Васильевского острова. Окна выходили на Малую Неву и дарили красивый, спокойный вид.

Второй год шла русско-японская война, погиб «Варяг», пал Порт-Артур, а в Санкт-Петербурге и Москве после только что произошедших событий Кровавого воскресенья продолжались революционные брожения. В дом Щусевых постоянно прибегали друзья и знакомые с пылающими новостями:

– В Москве князя Сергея взорвали! – радостно закричал Товик Фишель, ворвавшись сам, как бомба, вместе с небезызвестным Елкиным-Березкиным. – Который московский генерал-губернар!

– Да какой он тебе генерал-губернар! – возмутился Елкин-Березкин, он же Элкин. – Его с первого января сняли с поста генерал-губернатора.

– Все равно скотина, – ликовал Фишель. – Разорвало так, что башку на крыше нашли.

– Отчего же он скотина, Товий Лазаревич? – спросила Мария Викентьевна.

– Евреев ненавидел, толпами гнал из Москвы.

– Да ладно тебе, Фишма, – сказал Элкин. – Он только тех выселял, у кого лицензий не было на торговлю, кто тухлятину впихивал. Тебя бы он пальцем не тронул.

– А я слышал достоверно, что он зоологический антисемит.

– Эх, Товик, Товик, – качал головой Сучев, он же Щусев. – Как можно быть зоологическим антисемитом? По-твоему что, евреи – представители животного мира?

– Уй, да ладно вам, – продолжал кипятиться Фишель. – Вся Россия антисемитская. «Бей жидов, спасай Россию!» – только вы мне не говорите, что не слыхали такого лозунга.

– А как же твои высказывания про врагов? – подковырнул его Алексей Викторович.

– А какие высказывания? – поинтересовалась Мария Викентьевна.

– Да недавно, Манечка, Елкин спросил у него: «Что, Фишма, тяжело тому живется, у кого много врагов?» – а Товик ему в ответ: «Эх ты, Елкин, голова ты еловая! Разве ты не знаешь, что у кого больше всего врагов, тому лучше всех живется?» Говорил такое, Товик?

– Говорил.

– Ну а что ж тогда?

– А вы лучше спросите, по какой причине он на самом деле едет в Томск, – засмеялся Элкин.

– Да подальше от Москвы и Питера, и к тому же мне нравится, что я Товий, а он – Томск, нечто схожественное.

– И все? – лукаво спросил Элкин.

– Ну, есть еще одно обстоятельство, – потупился Фишель.

– Обстоятельство… Ма-а-аленькое такое! – И Элкин показал щепотку, через которую оглядел остальных. – Познакомьтесь: новый главный архитектор Томска.

– Да ну! – вскинул брови Щусев. – Что, правда, что ли?

– Ну, как сказать… – замялся Фишель. – Вроде бы да.

– Вот тебе и антисемитская Россия! – громко засмеялся Алексей Викторович. – Такая антисемитская, что начинающего еврейчика главным архитектором одного из крупнейших городов Сибири!

– Ну… – виновато захлопал глазками Товик. – Все-таки у России есть хорошие черты. Она способна раскаиваться и заглаживать свои грехи.

– Предлагаю продолжить беседы за столом, – по своему обыкновению пригласила Мария Викентьевна.

Жену Щусева обожали все гости. Мало того, что скромная и приветливая, но при этом весьма образованная, умная, обаятельная. А главное – необыкновенная красавица. Южная красота, как у нее, привлекала большинство русских мужчин, уставших от русого блондинистого типа, голубых глаз и розовой кожи. Не случайно же так много в русских песнях воспевания черных бровей и карих глаз.

Приятель Щусева по репинской мастерской и частый гость в доме Павел Шмаров написал дивный портрет Марии Викентьевны, уловив все ее прелестные черты – южнорусскую красоту, смуглость, сквозь которую просвечивает свежий румянец, дыхание губ маленького рта, а главное – кротость умных глаз, тайный огонь которых затаился где-то глубоко-глубоко.

– Эх! – горестно воскликнул Фишель, когда его провожали в Томск. – Ни о ком из вас я не буду тосковать там, в Сибири, как о красоте несравненной Марии, по ошибке доставшейся какому-то Сучеву!

– Давай-давай, вали, – шутливо толкнул его Сучев. – «Там, в Сибири…» И произносит такие слова, собака, словно его, декабриста, во глубину сибирских руд ссылают.

Если у Товия Лазаревича Фишеля дела лихо понеслись вверх, то другой приятель оказался в такой же ситуации, в какой недавно был Щусев. Алексей Ефимович защитился на год позже с проектом «Публичная библиотека в столице» и несколько лет мыкался без работы, перебиваясь ничтожными заказами, покуда не подписал солидный договор с Императорским православным палестинским обществом, учрежденным еще при императоре Александре Третьем под попечительством того самого «генерал-губернара» Сергея Александровича. Получив небольшой аванс, Элкин с головой ушел в работу и спроектировал Николаевское подворье в Иерусалиме. Ради этой цели он переехал в Иерусалим. Проект оказался замечательным, но, когда началось строительство, выяснилось, что выделенных денег не хватает, бедняга Алексей Ефимович вкладывал свои, брал в долг и вынужден был доказывать, что смета составлена неправильно. Именно ради этого он и приехал в Петербург в январе 1905 года.

– В этом ИППОпотаме, – рассказывал он, с иронией называя так Императорское православное палестинское общество, которое сокращенно ИППО, – слишком много начальников, и все – кто во что горазд. Несчастный покойничек Сергей Александрович по доброте душевной сам не мог с ними справиться. В итоге я построил подворье вчерне, осталась внутренняя отделка, а наш ИППОпотам и ныне там. Все чего-то решают, жмутся… А я весь в долгах!

– А тебе не говорят: «воздастся»?

– Говорили. Ей-богу, несколько раз говорили такое. Только я не понимаю когда. На том свете, что ли? Хорошо им рассуждать!

После чудовищной гибели великого князя Сергея Александровича на посту председателя ИППО его сменила вдова – великая княгиня Елизавета Федоровна. Деловая немка быстро решила все проблемы, и к лету Элкину воздалось за все его страдания, он получил все необходимые средства, раздал долги и отправился обратно в Иерусалим с достаточной суммой, чтобы окончить строительство Николаевского подворья.

– Святая женщина! Святая женщина! – восхищался он Елизаветой.

Еще один приятель и однокурсник Щусева Володя Поярков не сразу защитился и на год позже окончил академию. Звание художника получил за картины «Петр Великий у Меньшикова» и «Свадебный поезд в Кабарде», сильно бедствовал, не имея ни должности, ни заказов. В Новочеркасске вместе с артелью художников подрядился расписывать кафедральный Вознесенский войсковой собор, да вот только бойкие товарищи выделили ему для росписи одного только черта на западной стене, как он грешников вилами во ад спроваживает под руководством архангела. Но зато нужно было изобразить высоченного, метра в три ростом.

– Уж я так расстарался! – чуть не плача, рассказывал он, сидя в гостях у Щусевых в Тучковом переулке. – Черт у меня получился эдакий… Прямо-таки чертовский. Наглый, зараза, самоуверенный. Словом, шедевр. И что же вы думаете? Эти новочеркасские попы во главе с владыкой Афанасием как глянули на моего черта, испугались, стали креститься: «Свят-свят-свят, изыди, сатана!» И выносят вердикт: «Сей враг рода человеческого изображен не посрамленным и будет вводить в соблазн неокрепшие души, в особенности казачек, неукротимые нравы коих нам всем известны. Харю замазать и сделать посрамленною». Пришлось мне перерисовывать, намалевал черта жалобного. Опять не то: «Вызывает сочувствие». Я им: «Да какого же черта вам надо?» Они опять: «Посрамленного». Тогда я нарисовал мордастого такого и как будто ему только что морду набили, отчего он злой, сволочь, как собака. И чем же, как вы думаете, все закончилось? Сказали, что Церковь не имеет права платить за изображение диавола, к тому же и краски ушло в три раза больше, поскольку переписывалось трижды.

Великая княгиня Елизавета Федоровна Романова в костюме для Исторического костюмированного бала 1903 года

[Романова-Сегень Н. В. И земная, и небесная. Вече, 2018]

Щусев и все гости того вечера едва не падали со стульев от смеха.

– Ой, лихо мне, лихо! – восклицал Алексей Викторович, как, бывало, его батька в таких же смешных ситуациях. – А скажи, Володя, не говорили тебе такое слово, как «воздастся»?

– Сказали. На прощание: «Ничего, раб Божий Владимир, придет время, и тебе воздастся». Только не оповестили, от кого – от Господа Бога или от черта. Но с этого раза я навсегда зарекся: с попами дела никогда не иметь!

– Это ты зря, – утирая слезы, возразил Щусев. – Если тебе врач плохо зуб вылечит, ты что, после этого вообще перестанешь к врачам ходить?

Уже стало забываться время, когда Щусев занимал деньги, теперь к нему спешили за помощью, и он охотно давал в долг, помня, каково это. В основном друзья и приятели брали и отдавали. Лишь Борисов-Мусатов не успел вернуть небольшую сумму, внезапно скончавшись осенью того года, когда Россия потерпела поражение от Японии, а по всей стране прокатилось нечто, что впоследствии назовут Первой русской революцией. Бедняга Виктор Эльпидифорович в раннем детстве свалился со скамейки и повредил позвоночник, да так, что у него стал расти горб, а нарушения в позвоночнике постепенно привели к нарушениям в работе сердца. А художник был от Бога! Его картину «Водоем» Третьяковы купили за большие деньги и с гордостью повесили в зале современной живописи. Несмотря на некоторое уродство, жена обожала его, у них родилась дочка, которой и годика не исполнилось, когда Борисов-Мусатов внезапно скончался от сердечного приступа.

– Я даже жалею, что так мало одолжил ему тогда, – сказал Щусев, стоя вместе с Марией Викентьевной и пятилетним Петей в Третьяковской галерее, фасад которой год назад гениально перестроил в русском стиле Васнецов. Стояли они перед «Водоемом», и Алексей Викторович договорил: – За одну только возможность видеть это чудо каждый должен отсылать деньги вдове бедного Виктора Эльпидифоровича.

– Кого-кого?! – засмеялся Петенька. – Эльпифо…?

– Виктора Эльпидифоровича, – строго поправил сына отец. – Так звали художника, который написал эту картину.

Петр Первый рос весьма разумным мальчиком, стремился к знаниям во всех областях жизни, порой не в тех, каких надо:

– А почему вы можете покупать что хотите, а я не могу?

– Потому что ты еще денежек не зарабатываешь.

– А вы мне дайте денежек, я и буду их заябатывать.

С младенчества зародилась в нем постановка себя против родителей. Поначалу это казалось смешным, но с возрастом начинало уже раздражать. Но что радовало – лет с пяти в Пете обнаружился несомненный талант к рисованию, и Алексей Викторович однажды с гордостью сказал:

– Я выбрал архитектуру, хотя сомневался и хотел стать живописцем, а Петр Алексеевич станет большим художником.

– Я буду лучше всех, – гордо заявил о себе малыш.

– Но и папка твой не лыком шит, глянь-ка, что тут издали.

И на свет Божий вышло подарочное великолепное издание «Мечети Самарканда = Les mosquées de Samarcande», выполненное Императорской археологической комиссией параллельно на русском и французском языках.

– Вот сюда смотрите, – открыв альбомище, показал Алексей Викторович туда, где значилось: «Иллюстрации Щусева А. В., Покрышкина П. – С.-Петербург, 1905 год». – Видали? Десять лет прошло с тех пор, как я делал эти рисунки, коими наполнено сие издание. Я уж и забыл. Однако правы попы, рано или поздно – воздастся!

Глава одиннадцатая

Почаевская волынка

Притулившаяся между Польшей и Галицией страна Волынь – прекраснейший уголок западной России! Это еще не Прикарпатье, и земли здесь равнинные, на треть покрытые лесами – дубовыми, грабовыми, ольховыми, березовыми, а в них – кабаны, лоси, косули, барсуки, зайцы, лисицы и даже рыси. Земля плодородная, много чернозема, чего только на ней не растет! Жители обеспечены, ходят в нарядных одеждах, поют и танцуют. Одно слово – рай!

В древности в этих местах жили славяне дулебы, в Средние века вошедшие в состав общего населения Владимиро-Волынского княжества Древнерусского государства. Потом Волынь входила в Литву, а затем – в Польшу, после раздела которой вновь стала частью России. В начале ХХ столетия здесь в сельской местности в основном проживали малороссы, а в городах преобладали русские, евреи, поляки, причем в крупных городах – Луцке, Ровно, Ковеле, Дубно – евреи составляли половину населения, а городок Броды дал ход весьма распространенной еврейской фамилии Бродские. Ее главным представителем считался сахарный король России Лазарь Израилевич, по горькой иронии судьбы скончавшийся не от чего иного, как от сахарного диабета.

А на самом юге Волыни, возле границы с Галицией, в половине пути от Львова до Шепетовки, на высоком-высоком холме с древних пор вознеслась святая белоснежная и златоверхая Почаевская лавра. Когда-то бежали сюда от нашествия хана Батыя монахи киево-печерские. Добежали до высокого холма и в его пещерах основали новую обитель, чтобы с верхушки бдеть, не явятся ли и сюда монгольские войска, и тогда, стало быть, бежать дальше на запад. Привыкшие жить в киевских пещерах, они и тут вырыли себе норы. Князь Даниил Романович Галицкий взял их под свое крыло, обитель стала расти и процветать. Во времена Ивана Грозного богатая владелица здешних мест дворянка Анна Гойская своими денежными вливаниями превратила обитель в мощный монастырь. А самого своего расцвета он достиг в правление царя Алексея Михайловича при игумене Иове, в миру Иване Ивановиче Железо. Именно под его руководством первопечатник Иван Федоров напечатал Острожскую Библию – первое полное славянское Священное Писание.

Через четверть века после смерти Иова Почаевского произошло великое чудо – пятидесятитысячная армия крымских татар подступила к Почаеву, но на небе в огромном облаке явилась сама Богородица в окружении ангелов, играющих на волынках, а среди них – преподобный Иов. И когда враги стали стрелять, стрелы и пули возвращались и убивали тех, кто их посылал. В смятении татары пустились в бегство, в ярости убивая друг друга, а попавшие в плен в страхе принимали христианство, и многие из них стали почаевскими монахами.

– А вон и Богородица со ангелами, и преподобный Иов при них. Не приведи Бог, кто стрельнет, от своего же ружья и погибнет, – пошутил архитектор Щусев в ответ на восторженное восклицание чрезмерно умильной паломницы, когда после богослужения в Свято-Успенском соборе Почаевской лавры вышел вместе с архимандритом Антонием, архиепископом Волынским и Житомирским, на свежий воздух. В небе толпились тучи, а как раз в это мгновение появился просвет и брызнул луч солнца. И эта мадама, то ли Птенчикова, то ли Бубенчикова, сахарным голосом запела:

– Стоило влядыке появиться и, гляньте, сольныско засияло! Это ли не цюдо Бозее?

Вот Алексей Викторович, ненавидевший всякое такое приторно-сладенькое православие, не сдержался. Антоний глянул на него, и легкая улыбка коснулась губ владыки.

Нынешний хозяин Волынской епархии был на десять лет старше Щусева, ему – за сорок, архитектору – за тридцать, оба еще вполне молодые люди, не умеющие смиряться при проявлениях фальшивой умильности.

– Влядыка, позвольте два слова относительно моего мужа… – лезла со своими делами Птенчикова-Бубенчикова, но Антоний резко повернулся к ней и, благословив, отрезал:

– С вашим мужем все будет хорошо, только молитесь о нем сердцем, а не умом. А теперь прошу оставить нас.

Владыка Антоний, в миру Алексей Павлович Храповицкий, происходил из семьи новгородского помещика и генерала. В юности он увлекался лекциями Владимира Соловьева и книгами Федора Достоевского, и теперь какой-то писака выдумал сказочку, будто Алеша в «Братьях Карамазовых» списан с юного Алеши Храповицкого. О чем и любопытный Щусев не преминул спросить.

– Господь с вами, Алексей Викторович, – усмехнулся владыка. – Для этого надобно, чтобы Федор Михайлович хотя бы раз встречался со мной, а он и знать не знал о моем существовании.

– Жаль, а я уж думал, правда, – огорчился архитектор.

– В жизни чего только не придумают, – продолжал с усмешкой архимандрит. – Этот Поссе хотя бы со мной посоветовался, а то пишет безапелляционно, мол, Достоевский много общался с юным Алешей, будущим почаевским настоятелем. Мы ни разу с Достоевским не встречались. Лишь бы сочинить что-то ради своей популярности! Одно слово – француз.

– А я слыхал, немец, и не Поссé, а Пóссе, – возразил Щусев.

– Вот как? – вскинул бровь владыка. – Странно. Я думал, только французишки такие легкомысленные. Кстати, о Достоевском. Тоже стали неправильно ударение ставить. Раньше, сдается мне, говорили «Достóевский», а теперь уже все привыкли говорить «Достоéвский». Так как правильно?

– Насколько мне известно, родовое гнездо Достоевских – Достóево, с ударением на «о», и по правилу полагается говорить Достóевский, но почему-то говорят Достоéвский. Я слыхал, что сам Федор Михайлович гневался, если ударение ставили на «е». Мои отец и мать говорили «Достóевский».

– Беда с этими ударениями. Мой дед тоже предпочитал, чтобы его звали не на польский манер, а на русский – Храпóвицким, однако, как ни крути, а род наш вышел из Речи Посполитой, и уже отец восстановил польское ударение. Да и что за грех, коли ты, будучи русским и православным человеком, имеешь иноземные корни? Вот у вас с ударением не будет проблем.

– Зато с мягким знаком случаются, – засмеялся Алексей Викторович.

– Как это?

– Вместо «Щусев» иной раз пишут «Щусьев».

– Вы мне кажетесь хорошим человеком, теплым, – сказал владыка, ласково глянув на архитектора. – Вам и строить теплый храм в нашей обители. А главное, в русском стиле. Здесь хоть и Малороссия, а все равно Россия. Я, знаете, люблю нашу новгородско-псковскую архитектуру. Хочется и сюда ее перенести.

– Полностью на вашей стороне, – кивнул Щусев. – Я тоже страстный поклонник псковской и новгородской старины, с ее гениальной асимметрией.

Выйдя из Успенского собора и избавившись от сопровожатых, они неспешно двигались по аллее, ведущей по краю холма к востоку, заблаговременно очищенной от людей, способных помешать разговору. Впрочем, оглядываясь, они видели назойливую Птенчикову-Бубенчикову, шедшую в отдалении и явно ждущую, что архимандрит ее призовет.

– Наслышан о вашем творческом методе, – продолжил Антоний. – Симметрия с асимметрией.

– Как в теле человека, – подхватил мысль Алексей Викторович. – Все симметрично, но, тем не менее, левая и правая стороны различаются. Я читал о некотором наблюдении: доказывают, что правая и левая стороны становятся почти одинаковыми, но когда?

– Когда же?

– Незадолго до смерти человека.

– Вот оно что!

– А покуда человек жив, он асимметрично-симметричен. И к тому же есть две руки, две ноги, два глаза, два уха, две, простите, ягодицы, две половинки легких, две почки… Но сердце – одно, желудок – один, печень – одна и так далее. Бог создал человека симметричным, но отчасти асимметричным. И древние зодчие, в чем я вполне уверен, создавали не вполне симметричные здания не потому, что были несовершенными, а потому, что как раз наблюдали божественную асимметрию и старались передать ее в своих творениях.

– Это чрезвычайно любопытно, – согласился владыка. – Но, надеюсь, все в разумных пределах?

– Можете не сомневаться, – ответил архитектор. – Повторяю, в тех же разумных пределах, в каковых существует человеческое тело, а не так, чтобы одна нога короче другой, одно ухо малюсенькое, другое – как у слона, один глаз кошачий, другой – ишачий.

Антоний рассмеялся.

– Тогда вам мое благословение.

– Премного благодарен. Я ведь, владыка, грешный человек, не исполнил волю отца. Родитель мой служил в земстве, затем смотрительствовал над богоугодными заведениями. И хотел видеть меня священнослужителем. Но я, вопреки его воле, пошел по художественной стезе. И, дабы хоть как-то загладить вину перед отцом, стараюсь больше работать в храмовой архитектуре.

– В этом и я грешен, – покивал головой Антоний. – Тоже пренебрег волею родителя своего. Мой-то как раз не желал видеть во мне богослужителя, мечтал о моей военной карьере. Я умолял его отдать меня в духовное училище, но он отдал в гимназию. А я в пятом классе сочинил службу святым Кириллу и Мефодию, и ее одобрил Синод для богослужебного употребления, включил в состав дополнительной Минеи. А все во мне перевернуло знакомство с архимандритом Николаем.

– Японским?

– Да, его уже все так называют. Японским. Он-то мне и сказал, что воля отца – дело священное, но, когда речь идет о духовном предназначении, ею можно пренебречь. Иначе очень многих святых мы бы нынче не досчитались. Я был в восторге, что такой миссионер меня направляет по тому пути, который мне ближе к сердцу.

В тот год, когда царь Александр освободил крепостных крестьян, двадцатипятилетний иеромонах Николай Касаткин отправился в Японию, изучил японский язык и традиции, перевел на японский язык Священное Писание. Переход в христианство в Стране Восходящего Солнца воспрещалось законом, вплоть до уголовного преследования. Но попадающие под обаяние отца Николая японцы стали постепенно принимать таинство крещения. Спустя семь лет после переселения в Японию Касаткин первым крестил самурая Такуму Савабэ и двух его друзей. По ходатайству отца Николая в Токио открылась русская духовная миссия. За полвека служения в Японии он лишь дважды ненадолго приезжал в Россию. Сначала – чтобы ходатайствовать о духовной миссии, а через десять лет – чтобы в Александро-Невской лавре получить рукоположение во епископа. Именно тогда он и встретился с гимназистом Алексеем Храповицким и благословил его поступать в духовную академию.

Слава о Николае Японском ходила по всей Руси. Еще бы! К началу русско-японской войны благодаря его стараниям в Японии насчитывалось более двухсот православных общин, в которых числились двадцать тысяч христиан японцев. В Токио вознесся Воскресенский собор, который жители на свой лад наименовали Никорай-до. А когда началась война, епископ Николай, оставаясь со своей паствой в Японии, прекратил общественные богослужения, ибо в них ему предписывалось молиться о победе японского оружия. Правители злились, но и уважали несгибаемость русского миссионера. Ему даже позволили заботиться о семидесяти тысячах русских военнопленных, попавших на чужую землю.

– Да, – покивал головой архитектор, – это великий святой. Со временем его провозгласят равноапостольным.

– Будем надеяться.

– И такой человек направил вас на путь?

– Да. Я окончил гимназию с золотой медалью. И успешно поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. О чем нисколько не жалею. А также и родители мои не жалеют. В двадцать шесть лет я уже был ректором Петербургской семинарии, а еще через год и ректором своей альма-матер. Потом стал епископом Чебоксарским, а в итоге теперь здесь… Мы пришли.

Они остановились на огромной площадке, где, судя по всему, когда-то начинались какие-то работы, но с той поры она изрядно заросла травой.

– Семь лет назад здесь заложили Троицкий собор, – сказал архиепископ. – Но на том все и кончилось. Кроме закладного камня ничего более. Да и его уже скрыла трава. Вам – полный полет фантазии. Как видите, за время грекокатоличества лавра обрела очертания, характерные для восточнохристианской церковной архитектуры. Особенно, конечно, хорош величественный Свято-Успенский собор, в котором вы нынче соизволили из моих рук причаститься святых тайн. Заслуга кучера.

– Кучера? – удивился Алексей Викторович.

– Ну да, – усмехнулся Антоний. – Не знаете эту историю?

– Что-то такое… Напомните, владыко.

– Потоцкий, чванливый и грубый польский магнат, богач из богачей, как-то раз мчался в карете мимо, и кучера угораздило не справиться с лошадьми, карета перевернулась. Потоцкий в гневе хотел кучера пристрелить, выхватил пистолет, прицелился. Кучер взмолился Богородице Почаевской, и пистолет дал осечку. Потоцкий целится во второй раз – опять осечка. В третий – и снова тот же результат. Спрашивает, что за особая такая Почаевская Богородица. Чудотворная икона. А ну, пойдем глянем. Отправился смотреть чудотворный образ и при виде него просветлился. Поляку от гонора никогда не избавиться, но убавить можно. Так и тот Потоцкий убавил гонора своего, стал деньжищами помогать монастырю. Даже из католичества перешел в грекокатоличество. Успенский собор целиком на его деньги построен. По проекту архитектора Гофмана.

– Красиво, конечно, очень красиво, – огляделся вокруг Щусев.

– Красиво, – согласился Антоний. – Но не хватает изюминки. Вот я на вас и рассчитываю. Хочется во все это местное великолепие привнести чего-то, свойственного старой русской архитектуре. К тому же это должен быть храм, хорошо отапливаемый зимою. И чтобы это было не просто тепло, а русское тепло. Понимаете?

– Конечно, владыко, тут нет ничего непонятного. Но только тепло и – мощь. Потому что такова Россия, сочетает в себе грозный вид, а в душе – доброту и любовь к людям, ко всему окружающему миру.

Тут дамочка не утерпела и почему-то решила, что все ждут ее новых восторгов, осмелилась приблизиться:

– Ой, влядыко! Это же цюдо! Как вы из храма вышли, так солнышко не уходит в тучи.

– Послушайте, госпожа Птенчикова, – сердито обратился к ней Щусев. – Почему вы считаете, что ваши восторги важнее наших дел?

– Не Птенчикова, а Пчельникова, – обиделась мадама. – Не вижу ничего предосудительного в том, что меня распирают истинно православные чувства. Разве я не права, владыко?

– Благословляю вас, чтобы вы нас оставили в покое, – перекрестил кликушу Антоний, и она покорно удалилась.

– Да уж, – улыбнулся архитектор, – мне бы ваше мудрое смирение!

– А как часто вы исповедуетесь и причащаетесь?

– Грешен. Не могу похвастаться усердием. Боюсь надоедать церковнослужителям.

– Надоедайте, и почаще. Скажите, когда вы сможете представить предварительную идею проекта?

– Для этого мне нужно пару дней побродить здесь в полном одиночестве.

– Уединение – то, чего так не хватает людям в миру. Бродите себе на здоровье.

И зодчий стал гулять по всем окрестностям, время от времени возвращаясь к тому месту, где определено строить храм. Но прошло несколько дней, а ему так и не удавалось увидеть его в своем воображении.

Троицкий собор Почаевской лавры со стороны лестницы. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

Однажды он, дойдя до реки Иквы, прилег на берегу, пытаясь представить себе будущее сооружение, да и уснул. А во сне привиделось, будто он восходит на лестницу в небо к огромному белоснежному храму с асимметричным фасадом, увенчанному гигантским золотым куполом. Но самое удивительное, что из внутренностей храма доносился мощный и величественный звук, будто кто-то играл на козе, как в Молдавии называют волынку. Он проснулся, приподнялся и увидел волынщика, играющего нечто однообразное, но задумчивое и большое.

– Здорово, пан барин! – приветствовал Щусева музыкант. – Коли люба тебе моя музыка, могу еще сыграть. Рублик подаришь?

– Держи, – откликнулся Алексей Викторович и протянул волынщику голубенькую банкноту в пять рублей.

– Щедрый пан барин! – похвалил его волынщик и от души заиграл.

Никогда еще Алексей Викторович не слышал такого красивого звучания козы, не танцевального, как бывало в Молдавии, а строгого и торжественного, как тот собор, что привиделся ему во сне.

Троицкий собор Почаевской лавры. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

Давным-давно в древности пришел этот музыкальный инструмент на Русь и впервые появился как раз здесь, на Волыни, отчего и получил такое название. Его звуки раздавались тут и при Данииле Галицком, и при Иове Почаевском, звучат и сейчас. Архитектор слушал, и проект будущего храма все отчетливее вырисовывался в его воображении…

Глава двенадцатая

Марфа

16 июля 1930 года в Кремле руководитель государства принимал заместителя председателя ОГПУ. Сам председатель Менжинский тяжело болел, и его зам Генрих Ягода фактически руководил ведомством.

– И последнее, – произнес Сталин. – Что же такое все-таки наш автор мавзолея? И насколько он наш?

– Если честно, товарищ Сталин, я бы не доверял человеку, некогда вхожему в императорский дом.

– А сейчас какие у него связи?

– Мы проверили основательно, никаких связей с контрой Щусев не имеет. И все же… Ведь даже строительство Казанского собора было доверено ему благодаря покровительству со стороны великой княгини Елизаветы.

– А родственники? Братья?

– Отец и мать умерли еще до революции. Брат Петр – военный врач, известный путешественник. Личность безобидная. Равно как и другой брат Павел. Он тоже архитектор и инженер, сотрудничает у Алексея. Старший брат Сергей, почвовед, ученик Докучаева, тот и вовсе, насколько известно, осуждал Алексея за связи с императорской семьей…

Весной 1906 года Сергей Викторович сообщил брату письмом о своем приезде. Он собирался по работе провести несколько дней в Петербурге, к тому же в типографии Фроловой издан его исследовательский труд «К вопросу о паровой обработке чернозема», а в первом номере журнала «Почвоведение» вышла его публикация «К вопросу о методе определения влажности почв». Журнал был основан ныне покойным Василием Докучаевым, учителем Сергея, крупным ученым, зачинателем школы научного почвоведения и географии почв.

А. В. Щусев. Проект Покровского собора в Марфо-Мариинской обители

[ГТГ]

Алексей с радостью распахнул дверь брату. Они тепло обнялись. «Похудел», – подумал Алексей Викторович, глядя на долговязого Сергея, но вслух не сказал.

– А ты, Плюша, гляжу, раздобрел! – Старший брат похлопал младшего по животу.

– А почему Плюша? – поинтересовался Петя, вышедший с мамой навстречу гостю.

– Поздоровайся, – шепнула мать.

– Здрасьте! А почему Плюша? – повторил ребенок вопрос.

– А потому, что мы его так в детстве звали! Он плюшки любил и называл их плюшами, – весело ответил дядя и, взяв ребенка на руки, подкинул его. – Ух, тяжелый!

– А вас как звали?

– Урсом, то есть медведем.

– Почему? – недоверчиво спросил маленький Щусев, но родственник не ответил.

– За грубость! – засмеялся Алексей.

– А дядю Петра? В честь которого меня назвали, ну… вашего брата другого.

Сергей поставил племянника на пол и уколол взглядом его отца. Видимо, до сих пор ему хотелось, чтобы в честь него, старшего брата, Алексей назвал своего сына. Или уж ни в чью честь не называл бы. И хоть «Петр Алексеевич» более известно, чем «Сергей Алексеевич», но Петр Первый еще тот самодур был…

А. В. Щусев. Эскиз фриза с птицей

[ГТГ]

– Бизон, – прерывая размышления Сергея, ответил Алексей Викторович.

– Да, Бизоном мы его звали, – подтвердил старший Щусев, – за его слепую отвагу.

За ужином братья вспомнили детство, выпили за здоровье ПП, сиречь – отсутствующих Петра и Павла, помянули родителей, отметили успехи друг друга.

А затем от вопроса о паровой обработке чернозема почвовед плавненько перешел к другому, более насущному, волнующему всех и вся – аграрному, да и не только к нему. Беседа взяла крен в сторону политики.

– Мы на пороге таких перемен, Алешка! Ты даже себе представить не можешь! – Захмелевший Сергей скомкал салфетку и откинулся на спинку стула. – Спусковой механизм сработал!

Алексея передернуло. Вспомнилась сцена, как он, балуясь револьвером, случайно – ей-богу, случайно! – выстрелил, и пуля попала в ногу родного брата, который сейчас сидит напротив и рассуждает.

– Да, спусковой крючок нажат, – раздраженно сказал младший Щусев. – И? Что мы видим? Сплошные предатели. Стессели и им подобные. Где Минины? Где Пожарские? – Алексей помолчал. – Хотя, конечно, не хочется верить, что Стессель за миллион от япошек сдал Порт-Артур. Но здесь тогда дико другое – общество доросло до мысли, что русский генерал способен сдать город за взятку.

– И сдача Порт-Артура, и дело Стесселя первые звонкие гвоздики в крышку гроба династии Романовых, – зло сказал Сергей. – Ты посмотри, что творится! Кризис в сельском хозяйстве, раз… – Он принялся начиная с мизинца загибать пальцы левой кисти. – Бедственное положение рабочих – два. Национальный вопрос – три. Неудачи во внешней политике, а еще перечислять и перечислять, пальцев не хватит! А вообще смести все к чертовой матери метелкой!

А. В. Щусев. Проект орнамента для ковра в алтарь Покровского собора Марфо-Мариинской обители

[ГТГ]

– Я лично привык строить, – усмехнулся Алексей.

– Вот и построишь!

– Может… Но только попозже. Я сейчас Почаевской лаврой занят, – Алексей Викторович отпил из стакана клюквенного морса. – Людей жалко, которые попадут в эту мясорубку или уже попали.

– Ну, не всех, Алешка, не всех. Ты, наверное, и жизни-то особо не видишь, хоть и живешь в столице, все в своих Почаевских лаврах почиваешь на лаврах. – Сергей едко засмеялся, видимо, довольный своим каламбуром. – И не интересуешься, чем живет народ. А народу совсем не жалко, к примеру, Плеве, которого грохнули эсеры в прошлом году. Эту о-о-очень важную фигуру в конструкции консервативной монархии. – Он тоже отхлебнул клюквенного морса. – Этот человек вел борьбу против революционного движения, был противником уступок, перемен. Вот и поплатился. А князя Сергея? Хоть он мне и тезка, но по заслугам получил, голубчик.

– И тебе действительно его не жаль?..

А. В. Щусев и М. В. Нестеров. Деисус. Шаблон навершия Царских врат Покровского собора Марфо-Мариинской обители

[ГТГ]

М. В. Нестеров. Благовещение. Эскиз росписи алтарных пилонов Покровского храма Марфо-Мариинской обители

[ГТГ]

– А при чем тут я? Мне-то, может, и жаль. Я тебе не про себя говорю, а про народ. Его мысли высказываю.

– Ну, я в общем-то в той же стране живу, что и ты.

– Да ладно тебе! – Сергей Викторович махнул рукой. – Ты все с попами общаешься. Только не с теми. С Гапоном, к примеру, поди, не был знаком. Вот это была глыба! Его даже Коленька испужался. Свалил перед демонстрацией, тю-тю из Петербурга. Расхлебывали все Фуллон да Святополк-Мирской.

– На то он и Мирской, – мрачно заметил Щусев.

Мимо всех этих разговоров пройти было нельзя. Страна действительно жила только политическими страстями.

– А Сергея Романова, – вернулся к личности великого князя Сергей Щусев, – знаешь, как проклинали в Москве? Мне даже самому порой становилась жутко. «Пораскинул мозгами», «одним бугром на Москве стало меньше». «Кого, батюшка, убили? – Проходи, проходи, кого надо, того и убили». Какие сочные анекдоты придумывал наш народ. А юморески в печати?

– Да уж… Реакция общества на такую чудовищную гибель была если уж не восторженной, то одобрительной. Но явно не сочувствующей.

– Люди поздравляли друг друга! Московская интеллигенция деньги собрала матери Каляева, внушительную сумму! Студенчество в восторге. Певчие, кажется в Юрьеве, отказались петь панихиду.

За окном еще недавно неслышный и едва накрапывающий дождь усилился. Теперь он, обильно выпуская капли, громко и монотонно стучал по карнизу.

– Какой кошмар! – Мария Викентьевна заглянула в столовую к братьям, чтобы узнать, не надо ли чего, и последнюю часть разговора слышала, стоя в дверях.

– Машенька, давай к нам! – пригласительно махнул рукой гость.

Но Мария отказалась, сославшись на то, что укладывает Петрушу, и, уточнив, что у мужа и его брата все в порядке и ничего им не требуется, удалилась.

– Бомбы рвутся рядом с престолом, и их осколками ранит всех, – сказал Алексей, когда Мария затворила за собой дверь. – А я лично против разрухи, я созидать хочу, а не разрушать. Со-зи-дать, понимаешь? Мне это больше нравится. Моя натура против разрушения, против слома.

– Не, брат, колесико закрутилось, и это воля народа. И не надо ей перечить. – Старший брат взял со стола салфетку, сложил вчетверо и промокнул ею влажный лоб.

Алексей вспомнил, как Сергей, когда окончил Одесский университет, попросился служить в родную Бессарабию, и они с Павликом радостно встречали его на вокзале Кишинева. Старший брат в мундире и фуражке с эмблемами землеустроительной службы вышел из вагона. Важный такой. Три дня они провели вместе, но Алексей все эти три дня жил в напряжении. На какую бы тему они ни разговаривали – о романах Достоевского или новой постановке Дягилева, Алексей и Сергей держались противоположных мнений. Дискуссии разгорались в жаркие споры. Доходило до того, что у Алеши зудели кулаки, да и у братца, возможно, тоже чесались руки. Разумеется, никаких кулачных боев не случалось, но вот то состояние, которое Алексей испытал тогда, сейчас начинало припоминаться. И дабы избежать ссоры, хозяин, сославшись на позднее время и на усталость, предложил «отправиться мять Харитона». Сергею явно спать еще не хотелось, но он не стал возражать, и, накатив по пять капель коньячку в качестве завершающих вечер, братья разбрелись по кроватям.

В начале 1907 года у Нестерова проводились персональные выставки сначала в Петербурге, а затем в Москве. Перед закрытием московской к художнику обратился Владимир фон Мекк, личный секретарь великой княгини Елизаветы Федоровны Романовой.

– Вы, наверное, слышали, что ее высочество учреждает обитель милосердия?

Нестеров кивнул.

– Нужна будет церковь при обители, – сказал невысокий, с большим открытым лбом секретарь. – Меня к вам привела ее просьба – указать талантливого архитектора, которому можно поручить такое дело.

– Щусев, – без раздумий ответил художник.

В Благовещение, а оно следовало через несколько дней после общения Михаила Васильевича с фон Мекком, художник узнал, что кандидатура архитектора Щусева одобрена. И сам Нестеров тоже получил предложение.

– Ее высочество хотели бы, чтобы будущий храм был расписан вами, – сказал секретарь.

А. В. Щусев. Эскиз дарохранительницы

1911

[ГТГ]

– Разве мало других мастеров?

– Ее потрясли росписи в киевском Владимирском соборе.

– Но позвольте! Владимира расписывал Васнецов. Разве она не знает? Я, Сведомский, да еще Котарбинский совсем маленький вклад внесли в роспись.

– Но вы там изобразили княгиню Ольгу так, что из всех остальных росписей ее пленила именно ваша Ольга. Именно в таком духе она и желает, чтобы вы расписали ее обитель.

– Ну, коли так, то с моей стороны грех отказываться. По рукам! Можете передать великой княгине Елизавете Федоровне мое покорное согласие.

Овдовев, великая княгиня решила посвятить свою жизнь Господу через служение людям. Она продала личное имущество и фамильные драгоценности, отдав в казну те, что принадлежали Романовым. На вырученные средства весной 1907 года купила у потомственного почетного гражданина, купца, торговца разными товарами – бакалейными, кожевенными изделиями, воском – Владимира Дмитриевича Бабурина усадьбу с четырьмя домами и садом на Большой Ордынке в Якиманской части Москвы, чтобы основать там обитель труда, милосердия, любви и молитвы. Владимир Дмитриевич также был старостой церкви святого благоверного князя Александра Невского при Александровском приюте для неизлечимо больных и калек.

А. В. Щусев. Фрагмент хоругви

1910

[ГТГ]

Часть купленных территорий до Бабурина принадлежала купцам-старообрядцам Соловьевым, один из которых – Константин Макарович – слыл известным библиофилом, собирателем книг по истории и культуре России. Затем Елизавета Федоровна расширила границы территории, прикупив еще участок в Старомонетном переулке. Обитель великая княгиня назвала в честь евангельских сестер святых праведных Марфы и Марии.

– Ну, ты, брат, спятил! – возмутился Сергей, узнав про заказ, сделанный Алексею. – Я гляжу, мои убеждения тебе как об стенку горох. К самым отпетым реакционерам пошел в услужение. Эта немочка ненавидит русский народ. А ее покойный муженек и вовсе был… Картежник, пьяница, да еще и бугр похуже Фридриха Великого, со всем своим полком переспал. А если кто противился, того увольнял.

– Да ложь это все, – не верил Алексей. – Хорошего же ты мнения о русской армии! Да его бы за такие дела быстро в мешок и в Неву.

– Представь себе, ни у кого и в мыслях не было. По утрам он садился пить кофе со своими офицерами и, когда завтрак заканчивался, бросал носовой платок в одного из них. Все удалялись, а отмеченный платком оставался для содомских утех.

А. В. Щусев. Эскиз напрестольного плата

1911

[ГТГ]

– Да как ты можешь! Это же как раз про Фридриха Прусского такие истории записаны.

– А князь Фридриху подражал.

– Никогда не подражал он ему! Урс, ты повторяешь гнусные сплетни врагов убитого князя. А врагов у него имелось в изобилии, потому что он проявлял строгость, никому не давал воровать, нарушать законы.

– Да потому что сам воровал и нарушал законы, – не унимался старший брат.

– Ни за что не поверю, чтобы такая женщина, праведная в самом высоком смысле этого слова, связала бы свою судьбу с моральным уродом, каковым его считали и считают многие, включая тебя.

А. В. Щусев. Эскиз потира

1911

[ГТГ]

– Притворяться они очень даже умеют. Эти Сергей и Елизавета спали в разных кроватях, и детей у них не было. О чем это говорит?

Щусев решил побеседовать с Нестеровым, потому что доверял ему. Тот решительно опроверг мнения обывателей о покойном великом князе и его супруге:

– Ничем не обоснованные сплетни. А распускают их враги Оте-чества нашего. И насчет детей – чушь собачья. Насчет того, где кто спал, говорить не стану, в спальни не заглядываю. А детей они оба страстно хотели, только у Елизаветы Федоровны имелись проблемы. Она постоянно ездила в Германию лечиться от бесплодия. Так что судите сами. Клеветники в своих фантазиях неисчерпаемы.

– Вот и я так считаю, – с облегчением вздохнул Щусев. – Я постоянно думаю о заказе. Ужасно рад предстоящему делу. Помните, как мы еще в Киеве мечтали о совместном проекте, и непременно в Первопрестольной?

– Еще бы не помнить!

– Построить бы часовенку, да такую ладную, на память Москве.

– С моими росписями.

Мечты имеют свойство сбываться.

Щусев целыми днями ходил по территории обители, вынашивая план своего нового будущего творения. Мысленно обращался к Марфе и Марии, даже разговаривал с ними тихонько:

Щусевская Москва. Марфо-Мариинская обитель. Вход с Большой Ордынки

[Фото автора]

Щусевская Москва. Марфо-Мариинская обитель. Покровский собор

[Фото автора]

– Сестры Лазаря. Какой он был, этот ваш Лазарь? Предтеча Христова воскрешения. Ласковый? Веселый? Ведь вы его любили. Значит, ласковый и веселый.

Он пытался представить себе Марфу и Марию стоящими перед Лазарем, когда тот вышел из гроба, оживший по мановению десницы Христа, который дружил с ним.

Перечитывал Евангелие: «Женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой; у нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее…»

Обе хорошие. Одна заботилась о том, чтобы угостить Христа, а другая сама угощалась его речами. Семирадский на своей самой дивной картине великолепно изобразил, как Иисус гостит у двух сестер.

«Был болен некто Лазарь из Вифании, из селения, где жили Мария и Марфа, сестра ее. Мария же, которой брат Лазарь был болен, была та, которая помазала Господа миром и отерла ноги Его волосами своими. Сестры послали сказать Ему: Господи! вот, кого Ты любишь, болен. Иисус, услышав то, сказал: эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий. Иисус же любил Марфу и сестру ее и Лазаря».

И вот Иисус явился в Вифанию, и сестры встречают его…

На десятый день выгуливания идеи храма зодчий вдруг оцепенел, глядя перед собой озаренным взглядом. Две сестры застыли пред Христом в ожидании чуда. Можно ли верить, что человек, несколько дней назад умерший, воскреснет? Нельзя. Но Христу – можно!

И вновь случилось то, что уже случалось. Щусева стало больно ломать изнутри, все его кости и мышцы превращались в храм, все его существо преображалось в композицию из трех фигур – Марфы, Марии и Господа Иисуса Христа. Две тоненькие девушки замерли перед могучим и мужественным божеством, способным сотворить чудо. Архитектор протянул руки вперед, навстречу Спасителю, и храм вытянулся на некоторое расстояние, разделяющее двух сестер и Христа. Два тонких купола, как свечечки, это Марфа и Мария, а пред ними – большой купол Христос.

Щусевская Москва. Марфо-Мариинская обитель. Покровский собор

[Фото автора]

Щусевская Москва. Марфо-Мариинская обитель. Покровский собор

[Фото автора]

Щусевская Москва. Марфо-Мариинская обитель. Покровский собор

[Фото автора]

Щусевская Москва. Марфо-Мариинская обитель. Покровский собор

[Фото автора]

Обессилев, Алексей Викторович сел на землю и долгое время сидел так, возвращая себе человеческое обличье.

На другой день он уже докладывал великой княгине о своем новорожденном замысле. Щусев остался доволен тем, что заказчица приняла его условия – создавать храм, исходя из его творческого понимания, без давления, начетничества и прочих, прочих составляющих. Зодчий был убежден, что архитектурное сооружение может стать произведением только в том случае, если автору дана полная свобода действий.

– Есть два художника, которым я полностью доверяю, – кротко промолвила милая Елизавета. – Это Нестеров и Щусев.

Несколько удручало, что средств на строительство выделялось немного, поскольку все сооружалось на деньги великой княгини, коих после покупки участка и других расходов оставалось мало. Предстояло экономить, и это усложняло задачу, но тем интересней она становилась. И несмотря на то, что Щусев продолжал работать над храмом в Почаевской лавре, был одновременно вовлечен и в другие заказы, уже в августе он представил великой княгине проект Покровского собора.

Взявшись за дело, зодчий изначально решал вопрос о планировке самой обители, задаваясь вопросом, как вписать в ее ансамбль уже имеющиеся на территории усадьбы постройки. Место для обители княгиня купила большое – полторы десятины земли, с живописным садом.

Конечно, смысловым и композиционным центром архитектурного ансамбля Марфо-Мариинской обители должен был стать храм Покрова Пресвятой Богородицы.

Алексей Викторович прогуливался меж зелени старых яблонь и раздумывал над деталями планировки. В целом он выстроил схему, и она уже одобрена и его умом, и сердцем.

Он сорвал яблоко и надкусил фрукт. Оказалось червивое, и Щусев, выплюнув откушенное, не глядя, кинул остаток яблока за спину.

– Дядя, ты совсем дурак?! – услышал он детский голос и тотчас обернулся.

В нескольких шагах от него стояла босая девочка лет восьми-девяти, в простой поликовой рубахе ниже колена. Она сжимала кулачок.

– Ума совсем нет, кидаться яблоками, – укорила Щусева девочка. – Взрослый же! А если бы ты по руке попал?! Хорошо, что успела увернуться. А то бы прихлопнул мою тварь невинную.

А. В. Щусев в Риме

1910

[ГТГ]

– Кого?

– Божью коровку, вот кого! – Девочка раскрыла кулак и протянула руку. – Видишь?

Алексей Викторович сделал пару шагов вперед.

– Вижу. – Он мельком глянул на букашку.

– Ее нельзя ни убивать, ни прогонять. Потому что она бо-о-ожья!

– А коровка, потому что у нее пятна, как у коровы, – улыбнулся Щусев, но девочка не оценила его шутку, строго заявила:

– Вот у германцев ее называют жучком Девы Марии, а еще у кого-то, не помню, коровкой святого Антония, а Антоний помогает детям. Но вроде бы только католическим, но все равно ведь детям.

– Откуда такие познания? – удивился Щусев. – Я гляжу, ты интересная девочка.

Но интересная девочка не ответила. Она внимательно разглядывала насекомое, ползающее по ее ладони, то и дело поворачивая руку в зависимости от движения божьей коровки.

– А звать-то тебя как?

– Аленка, – не отрывая взгляда от жучка, сказала девочка.

– Ух ты! Не та ли ты самая Аленушка из сказки, которая летала по миру на божьей коровке?

– Нет, не я. Я не летала.

Щусев представил, как он берет в руки желтый и шершавый том со сказками Мамина-Сибиряка «Пора спать». Не так давно он читал Петруше на ночь про Аленушкины путешествия во сне по миру цветов. От воспоминания о жене и сыне стало грустно. Как там, в Питере, его милые?.. Он посмотрел с родительской нежностью на девочку.

Высочайшее удостоверение о назначении А. В. Щусева действительным членом Императорской академии художеств

7 января 1909

[ГА РФ. Ф. 356]

– А где же твои родители? Откуда ты? Почему одна?

– Померли все, – равнодушно сказала девочка, будто окончательно привыкла к горю или это не ее горе вовсе. – Пришла вот к царицыной сестре, говорят, она в святые берет.

– Прямо сразу в святые? – Щусев рассмеялся, отчего Аленка страшно рассердилась.

– Она бедных и сирот любит. Давеча одна тетенька мне про это сказывала. Иди, говорит, к богатой Лизавете праведной, ты и бедная, и сирота – непременно возьмет. Только я не знаю, как меня сделают святой, если я и в Бога-то не верю. И нету его, кажется, вовсе.

– Вот те раз! – опешил Щусев. – Как это нету? Ну, ты, Аленка, загнула. Есть, еще как есть.

– Да как же есть? Раньше мы жили с тятькой и мамкой да братиком, пусть бедно, но счастливо. А Он все счастье отобрал, – вздохнула девочка, – уморил всех. И как теперь верить? Вот мне бы и надо веры в Него. Хоть немножечко веры.

Щусев хотел что-то ответить, как-то поддержать девочку, но не успел, она его опередила вопросом:

– А ты, дяденька, чего тут делаешь? Тоже к Лизавете пришел? Если да, то в очередь, за мной будешь.

– А я тут храм собираюсь с ней строить. Только она не Лизавета, а великая княгиня Елизавета Федоровна.

– Так вы ее знаете? – От уважения девочка перешла на «вы».

Архитектор кивнул.

– Великая княгиня пока не здесь живет. Но поскольку со дня на день тут откроется лазарет для воинов, она часто бывает. А, кстати, вон и она. Идет. – Алексей Викторович указал на высокую стройную фигуру вдалеке.

– Все, мне некогда тут с вами, держите божью коровку да смотрите не обижайте ее. – И девочка торопливо, но очень осторожно передвинула насекомое со своей ладони на щусевскую.

С детства Алексей Викторович знал, что, если божья коровка попадает на руку, надо задать вопрос Вселенной, затем дунуть на жучка. Резко поднимется вверх, ответ – да. Продолжит ходить – отрицательный.

– Получится хороший храм? Все ли будет ладно при постройке? При отделке? Отвечай! – воззвал он к насекомому.

Божья коровка резко взлетела.

В один из сентябрьских дней Елизавета Федоровна пригласила Щусева и Нестерова в Ильинское, где она жила в то время.

Усадьба высилась на берегу Москвы-реки, и ее территория делилась на три парка – регулярный, пейзажный и прибрежный. Приятели прогулялись по парку, ближайшему к дому, огибая флигели, построенные для гостей и свиты.

Деньки стояли погожие. Однако уже многое в природе говорило, что лето уходит. Среди зелени появлялся янтарь, солнце светило не с июльской пронзительной силой, а легко и мягко.

Вышли к дому, перед которым был разбит зеленый партер с овальными газонами и цветниками. На пороге их встретила сама княгиня.

– В этой усадьбе прошло детство Сергея Александровича. Мы, как повенчались, сразу сюда приехали, – рассказывала она после приветствия. – А потом мы приезжали сюда каждое лето. Позже был освящен новый дом в соседней усадьбе Сергея Александровича, в Усове. – Елизавета указала рукой. – На другом берегу реки, напротив. Дом отапливался, можно было жить в холодные дни.

Княгиня устроила небольшую экскурсию по усадьбе. Затем пригласила гостей к чаю, во время которого велась беседа о предстоящем храме.

– Казалось бы, Сергей Александрович – брат одного царя, дядя другого, принадлежал к самой высокой социальной группе в стране, – разговорился за столом Щусев. – Повидал я много помпезных усадеб, а здешнее поместье весьма скромное. И сам дом! Никакого стиля. Пардон. Язык мой – враг мой. Но что должен добавить: кругом какое-то завораживающее очарование.

– А пойдемте в лес за грибами, – неожиданно поступило предложение от несколько смутившейся княгини. – Мы их всегда собирали. Иной раз с Сергеем Александровичем по двести, а то и по триста белых находили.

– Не может быть! – не поверил Щусев. – Столько в природе не бывает.

– А я говорю, бывает! – легонько топнула ножкой княгиня.

– А пойдемте! – загорелся он, жадный до всего. – Проверим.

– Вот, наш милый архитектор Тчусев, – Елизавета говорила с небольшим налетом английского акцента, – согласен, а вы, господин художник?

Нестерову не хотелось тащиться в лес по грибы. Он замялся. И когда Елизавета отвлеклась, делая распоряжения прислуге, шепнул Щусеву:

– Ну что я, как идиот, в своем котелке буду по лесу фланировать? Но не хочется и обидеть хозяйку.

– Пожалуй, я бы остался, если позволите. Набросал бы кое-какие эскизы. Да и не грибник я вовсе, – отрекся он окончательно, когда Елизавета Федоровна закончила давать распоряжения.

Княгиня нисколько не стала возражать. Для Щусева же было велено принести одежду, чтобы мог гулять по лесу. И, переодевшись, Алексей Викторович, Елизавета Федоровна и еще двое слуг отправились по грибы.

Гуляя с корзинкой в руках, внучка английской королевы Виктории рассказывала о здешних местах, об их укладе жизни, когда был жив ее муж.

– Знаете, Алексей Викторович, а ведь здесь, в этих лесах, в этом краю, и произошла моя первая встреча с Россией. Настоящая встреча. Вы понимаете, о чем я?

Щусев посмотрел в проницательные глаза женщины, сменившей четыре немецких имени на одно русское. Затем притянул к себе еловую ветвь, вдохнул ее хвойный аромат. Оторвал несколько иголок и сунул в рот, пожевал. Вот здесь, в этих местах, состоялось первое знакомство принцессы Гессен-Дармштадтской, ставшей уже великой княгиней царствующего дома Романовых, со страной, с простым русским народом, здесь родилась ее любовь к России.

– Сделайте храм проникновенным, – неожиданно сказала Елизавета Федоровна. – Проникновенно русским. – Она помолчала. – И вы это можете, я чувствую.

Грибов не насобирали, пришли обратно с пустыми корзинами. Под насмешливые взгляды Нестерова. «А мы не за ними и ходили», – подумалось Щусеву.

– Зато тут кое-кто время зря не терял, – художник показал наброски парка Ильинского.

– Я всегда говорил, что Нестеров в первую очередь – пейзажист, – сказал Щусев, разглядывая листы.

– В первую очередь Нестеров – это Нестеров! – гордо парировал художник.

Весной 1908 года зодчий представил проект будущей церкви в техническо-строительный комитет хозяйственного управления при Святейшем Синоде митрополиту Московскому Владимиру. Проект одобрили.

Мало того, в том же году на художественной выставке в Вене в павильоне Сецессион, устроенной Густавом Климтом и сообществом художников-авангардистов, проект Покровского собора был высоко оценен архитекторами-специалистами и получил премию.

Комитет по строительству храма, учрежденный великой княгиней, возглавил Николай Васильевич Глоба, директор Строгановского художественно-промышленного училища, «человек с блестящими глазами и весь в постоянных хлопотах», как про него сказал Сомов. В комитет также вошли Нестеров и Щусев.

– Правильно, что Глобу выбрали начальником стройкомитета, очень промыслительно, – заметил Алексей Викторович при разговоре с заказчицей. – В новгородских говорах «глоба» означает «кладка».

А закладка собора состоялась в праздник Вознесения Господня 22 мая 1908 года. Планировалась она немногим ранее, но в апреле произошло наводнение. Гигантское бедствие случилось в канун светлого праздника Пасхи. Уровень воды поднялся на девять метров. Река затопила старую Москву: Болотную площадь, Якиманку, Хамовники, Пятницкую улицу и многие другие. Чтобы спасти Третьяковскую галерею, специально возвели кирпичную стену перед ней. Люди, как в Венеции, катались на лодках по желтого цвета воде. Почему желтого? Да потому, что оказался затоплен химический завод Ушакова, запасы краски растворились в воде. А в какой-то момент река стала сладкой. Это затопило сахарный завод Гепнера. Паводок унес со складов 350 тысяч пудов сахара.

Поскольку шла Пасхальная неделя, то москвичи, чьи дома стояли в воде, разговлялись после поста на крышах своих жилищ. Ставили самовар и принимали гостей.

Было подсчитано, что за время этого вселенского потопа сто километров улиц и переулков ушли под воду. Пострадали больше 160 тысяч москвичей. А сколько строений затоплено, разрушено? Много народу осталось без крова. Поэтому все жилые помещения на территории будущей Марфо-Мариинской обители Елизавета Федоровна предоставила пострадавшим от наводнения.

А как только вода ушла, тогда и состоялась торжественная закладка. От Щусева не ускользнуло, как волновалась Елизавета Федоровна. Ее приехали поддержать родственники – высочайшие особы – старшая сестра принцесса Виктория с дочерьми Луизой, будущей королевой Швеции, и Алисой с мужем, греческим королевичем Андреем. Их имена, имена присутствующего духовенства – в служении преосвященного Трифона, епископа Дмитровского, протоиереев Константина Зверева и Митрофана Сребрянского, а также художника Нестерова и архитектора Щусева были выгравированы на серебряной доске и будут положены в фундамент.

– Хорошо, что сейчас эпоха православия, – тихонько сказал Щусев Нестерову. Тот недоуменно покосился. – Язычники, ну не придурки ли? В фундамент замуровывали младенцев.

– Алексей Викторович, – с нажимом зашептал Нестеров, – у всех тут ярко молитвенное настроение, а вы… Нашли время и место о язычниках говорить.

– Так я и говорю, что мы, православные, вместо младенцев или животных краеугольные камни замуровываем. Я сейчас даже представить себе не могу, чтобы привели жертвенного агнеца и ка-а-ак полоснули ему по горлу. Кровища кругом, бедное животное в конвульсиях! – И Щусев мелко затряс головой и плечами, изображая жертву.

Нестеров аж поперхнулся:

– Треснуть бы вас по спине со всей силы, так, знаете, от души, по-кумовски, по-родственному.

В прошлом году в апреле у Нестерова родился наследник, и Щусев стал восприемником его чада Алеши. Своего сына художник назвал, разумеется, в честь вот этого архитектора-весельчака, у которого у самого четыре месяца назад, в январе, родился сын Миша, в честь него, Нестерова, названный, и художник стал крестным младенца Щусева.

– Да прекратите вы! Тоже мне, цыганочка с выходом, – прошипел Михаил Васильевич. – Ну что вы, право, милый Алексей Викторович, мозжечок не туда поехал на радостях? Вон, уже высокие особы на нас смотрят как на паяцев. А мы, между прочим… – Нестеров не успел договорить, кто они «между прочим», как к ним обратилась принцесса Виктория. Она очень походила лицом на свою сестру, только младшая, Элла, была помиловидней и благородства больше, но то же узкое лицо, удлиненный нос, высокая, статная, стройная. Одним словом, породистые. И обе походили на свою покойную мать, как ягодки с одной кисти.

– Я много о вас слышала хорошего, господин художник и господин архитектор, от сестры. Спасибо вам. – Она внимательно посмотрела на них своими голубыми глазами.

– Да не за что, – ответил по-русски Щусев, немного смутившись от ее проникновенного взгляда.

– Господин архитектор сказал, что пока еще не за что, – уточнил по-английски Нестеров.

– Она все равно по-русски не понимает, можно было и не поправлять, – заметил Алексей Викторович.

– Однако они славные. – Виктория улыбнулась русским и поправила золотистый локон, чуть выбившийся из-под шляпы, при этом подумав: «Хорошие русские. Какие-то все очень душевные. Зря королева-бабушка мне когда-то писала: “Никому не советую выбирать русского”».

Виктория взглянула на сестру Эллу, и хоть та сейчас была радостной и воодушевленной, но все равно в ореоле печали, и в этой печали будет пребывать до конца жизни. Затем Виктория посмотрела на высеченный крест в четырехугольном камне, готовый навечно лечь в фундамент собора. А ведь именно русский стал причиной печали Эллы и ее нового скорбного образа жизни. Не то чтобы Виктория не одобряла выбора сестры, она его не совсем понимала.

Щусев тем временем отвлекся на объяснения руководителя строительных работ Кардо-Сысоева какому-то неизвестному лицу:

– Если сравнивать процесс укладки фундамента под храм с фундаментом для обычного дома, то для храма необходимо значительно больше как усилий, так и знаний.

Неизвестный часто кивал.

– Требования к фундаменту храма повышенные. И намного существеннее, чем к обычному дому. Почему?

– Почему? – переспросило лицо.

– Почему? – тоже поинтересовался Щусев.

– Отвечаю. – Инженер Кардо-Сысоев несколько надменно посмотрел на обоих собеседников. – Фундамент культового сооружения обязан прослужить гораздо значительней во временных рамках.

– А! – важно сказал архитектор. – Вот так, стало быть… Александр Николаевич, кончайте занудствовать.

– Позвольте, позвольте! – Неизвестный вынул бумажку с карандашом. – Кто вы? Представьтесь, прошу. И не угодно ли вам будет поучаствовать в нашей беседе с его высокородием? Я из газеты…

– Нет, не угодно, – ответил Щусев, даже не дослушав.

– Так, так, так, – вновь обратился журналист к инженеру.

– Изначально происходит изучение местности. Каким образом?

– Каким образом?

Вот бездарный комедиант! И ни слова про меня даже за моей спиной. Сказал бы тому корреспондентику, что вообще-то это Щусев, архитектор храма.

Так, господин архитектор, стоп, тебе еще с этим Кардо-Сысоевым храм возводить. Как говорила покойная матушка: «Если идешь в люди, постарайся не обидеть людей». Щусев хотел было снова заговорить с этой парочкой, но по-другому, с добрыми словами.

– А таким образом. Изучается грунт, и собираются все данные относительно влажности…

О нет. Этого занудства он еще наслушается.

– …наличия или отсутствия грунтовых вод, и на основании полученной информации принимается решение относительно того, какого типа будет будущий фундамент для конкретного храма.

«Ты еще ему про типы фундаментов расскажи», – чуть не брякнул Щусев и ухмыльнулся.

– А мои Почаевскую и Великокняжескую на Венской тоже заметили, как и этот наш Покровский, – шепнул он Нестерову, вернувшись к своему родному художнику.

Нестеров о чем-то сосредоточенно думал, но на реплику Щусева одобрительно кивнул, а затем посмотрел в небо. Щусев тоже поднял голову. И многие вслед за ними. Нестерову хотелось увидеть какой-то знак. Щусеву тоже. Всем хотелось какого-то знака. Но каких-то особых знаков не наблюдалось. Просторное чистое небо, без единого облачка.

– Слава Богу за все! – сказал кто-то из смотревших в небо.

И все сразу что-то стали говорить, благодарить небо.

Взгляд Щусева упал на Викторию Баттенбергскую, которая тоже что-то говорила своей дочери Алисе, и он подумал, действительно, слава Богу за все в его жизни. Алиса, хоть и замужем за королевичем и сама представительница венценосной фамилии, красивая, молодая, а глухая с рождения. Вот почему она такая отстраненная. До чего это страшно – не слышать звуки и голоса, все время пребывать в тишине. Как она понимает мать? Видимо, научилась читать по губам.

В будущем у Алисы и Андрея родится сын Филипп, который впоследствии станет супругом британской королевы Елизаветы Второй.

– Сегодня знаменательный и благословенный день. По отцепереданной тысячелетней традиции в общей молитве всем миром мы испрашиваем Божьего благословения на предстоящие труды по сотворению здесь храма, – заговорил епископ Трифон Дмитровский, священник с грузинскими корнями.

Щусев встрепенулся. Ему доводилось слышать московского викария, и он всегда удивлялся тому, что у этого невысокого, сутуловатого, можно даже дать определение – тщедушного человека такой мощный и в то же время музыкальный голос. Да, сила епископа была не в его теле. А в удивительном голосе. И сразу же с первых слов – первых аккордов трифоновского инструмента-голоса – Алексей Викторович и все присутствующие погрузились в богоугодное действо.

Потом, когда храм вырос, имена тех, в чьем присутствии был заложен собор, выписали на белокаменной плите и поместили в центральную алтарную апсиду.

Среди имен значился протоиерей Митрофан Сребрянский. Его и определили в сентябре настоятелем строящегося храма. А до этого отец Сребрянский прошел всю русско-японскую войну полковым священником 51-го драгунского Черниговского полка, шефом которого являлась великая княгиня. Вел дневник. Этот дневник отец Митрофан писал исключительно для себя и своих близких, никак не для печати. Однако по настоянию многих решил издать. Он вышел отдельной книгой в Петербурге в 1906 году.

– «Дневник священника 51-го драгунского Черниговского Ее Императорского высочества великой княгини Елисаветы Феодоровны полка Митрофана Васильевича Сребрянского, с момента отправления его в Маньчжурию 11 июня 1904 года по день возвращения в город Орел 2 июня 1906 года», – прочитал обложку только что купленной отцом книги Петя Щусев, – такая здоровенная!

Щусев-младший показал, что он надламывается от тяжести книги и руки еле удерживают том.

– Не дури! – Мария Викентьевна строго одернула сына. – Это вообще не для твоего детского ума книга!

Она хотела забрать «Дневник» у Пети, но тот отвернулся вместе с книгой. И открыл на первой попавшейся странице: «Как взглянул я на них: кровь, воспаленные глаза, бледные лица, раны, стонут – не выдержал, и слезы полились из глаз. Ах, война, война!.. Несут, кроме того, на носилках; здоровые солдаты везут раненых в ручных китайских тележках. Батальон пехоты охраняет поезд. За поездом несколько вагонеток, наполненных солдатскими вещами, их подталкивают пехотинцы».

Алексей Викторович смотрел на сына. Как великолепно читает, и это в шесть лет! А какой он милый, в матроске, штанишках, хлопковых чулочках, чуть спускающихся по ноге. И думал: «Не приведи, Господи! Только бы снова не было никакой войны». Маленький Петя старался, отчетливо, с выражением проговаривал слова, но от того и страшнее становились строки:

– «Кругом пути ужасное пламя: горят станционные постройки, склады, будки, рвут мосты; по дороге валяются убитые лошади, быки… Ужас!.. Внутри какая-то дрожь, на устах молитва! Тяжело…»

– Внутри какая-то дрожь, на устах молитва, – повторил Щусев.

– Молодец, читаешь хорошо, но достаточно, – Мария Викентьевна забрала у сына книгу.

– Почему? – воспротивился мальчик. – Дай еще почитать! Книга такая красивенькая, бордовая, и про войну пишется.

– Не надо нам ни про какую войну! – повышенным тоном сказала мать. – И зачем отец ее купил?

– Зачем-зачем! Читать! И вообще! Чтобы я не слышал больше указаний, что мне делать и как делать! – Алексей Викторович, выдернув книгу из рук жены, ушел к себе в кабинет.

Он целиком прочитал «Дневник». То плакал, то смеялся от чтения.

«Келейник-монах остался с офицерами в другой комнате. Один офицер предложил ему папиросу; монах осторожно взял, приподнялся на цыпочки, посмотрел, не видит ли настоятель, затем сел на корточки за дверь и начал быстро курить, показывая знаками, что если увидит настоятель, то будет бить его. “Ох, – подумал я, – грех-то везде находит себе место”».

Или другое, совсем не комическое. Страшное.

«…В углу палатки ползает без сознания солдат с простреленной головой – к удивлению, еще жив. Рядом с ним стоит на четвереньках пожилой солдат с простреленным животом; он лечь не может, повернул ко мне голову и слабо-слабо говорит: “Батюшка, отслужите молебен, а из кармана выньте пятнадцать копеек, поставьте после свечку: я верующий, вот приобщиться бы хотел, да рвет каждую минуту!”

Между ранеными, как ангелы, ходят сестры милосердия, отмывают кровь, перевязывают раны. Только и слышишь их голос: “Голубчик, не хочешь ли чайку? Ты не озяб ли? Что, очень болит? Ну потерпи, вот через часик все пройдет!”»

Щусев наяву видел эти картины. И бои, и солдат, и раненых, будто ангелов – сестер милосердия… В тяжелых условиях войны, где солдаты и офицеры рисковали жизнью, отец Митрофан усмотрел, насколько русский человек любит свою Родину и с готовностью отдает за нее жизнь.

А через пару месяцев поступил заказ от великой княгини на постройку церкви. Поэтому, когда Щусев встретился с будущим настоятелем храма отцом Митрофаном Сребрянским, он уже был с ним заочно знаком.

И когда впервые они вместе сели пить чай, Алексей Викторович поближе подвинул священнику блюдечко с лимонами.

– Можете и за меня съесть, – улыбнулся Щусев, – вы их дико любите, я знаю.

В удивленных глазах священника зодчий прочитал вопрос, но отвечать не стал, что про лимоны он прочитал в его дневнике: «Я узнал по секрету, что Михайло, зная, как я люблю лимоны, сел в поезд и уехал за ними за 50 верст. Спасибо им, этим истинно добрым душам; участие их до глубины души трогало меня».

В 1909 году проект храма опубликовали в «Ежегоднике Общества архитекторов-художников». И уже никто не сомневался, что этот собор будет архитектурной жемчужиной Замоскворечья.

– Как интересно задуман проект, – сходились в едином мнении специалисты, – обитель не будет отделяться от города, а органически вплетется в его ткань.

Большая Ордынка. Название такое дано, потому что из Кремля шла дорога в Орду. Также здесь жили ордынцы – тяглые люди, возившие дань ханам. Так это или нет, неизвестно. Историки утверждают разное. Например, Карамзин в «Записках о московских достопамятностях» указывает: «На месте кремлевской церкви Николы Гостунского было некогда Ордынское подворье, где жили чиновники ханов, собирая дань и надсматривая за великими князьями. Супруга великого князя Иоанна Васильевича, греческая царевна София, не хотела терпеть сих опасных лазутчиков в Кремле… Новое подворье для ордынцев было определено как раз на Серпуховской дороге, которая вела в Орду».

Щусев, задумывая храм, решил, что он будет заимствовать доордынские мотивы, но цитировать архитектурные памятники древности зодчий не собирался.

Собор, учитывая условия территории, пришлось поместить апсидой к входу в обитель. Прием нехарактерный в практике возведения храмов в монастырях. Но! Здесь особое место, и многое может и даже должно быть нехарактерным.

Сама по себе обитель милосердия – тоже нехарактерное явление. Елизавета не собиралась строить монастырь. Предполагалось населить обитель не монахинями, но и не сестрами милосердия. Тоже сестрами, только крестовыми. Эти сестры будут призваны помогать больным и бедным, а также оказывать помощь и утешение страждущим и находящимся в горе и скорби. В обители планировались лазарет для раненых русско-японской войны, лечебница для бедных больных, аптека. Обитель хоть и помышлялась со строгим укладом, но без пострига в монашество, и это оставляло девушкам возможность выбора. В любой момент они могли вернуться к полноценной светской жизни, выйти замуж.

Архитектура обители, и в первую очередь храма, должна была соответствовать духу общины. Зодчему предстояло возвести такую обитель, чтобы она воодушевляла сестер на подвиги милосердия, устремляла, сподвигала их к служению ближним. И поэтому в поисках архитектурных форм Щусев отказался от статичности в пользу внутренней динамики.

Казенным десятником на стройку взяли молодого специалиста Александра Михайловича Нечаева, к которому впоследствии Щусев прекрасно относился, хотя поначалу не принял его в свой рабочий круг.

– Они с Нестеровым так близко стоят друг к другу, что между ними не втиснешься, как ни пытайся, – однажды пожаловался Нечаев Аркадию Германовичу Вальтеру – основному помощнику Щусева при постройке обители. – Я к Щусеву со всей душой, а он ко мне с неприязнью.

Вальтер посмотрел на Нечаева грустными глазами. Они почти всегда у него были такими. Аркадий Германович часто бывал подвержен меланхолическому настроению, а еще темные круги под глазами добавляли некой трагичности его образу. Но это вовсе не мешало ему быть и хорошим человеком, и грамотным специалистом.

– На самом деле Щусев – великолепная личность, – сказал Вальтер. – Но со своими особенностями, конечно. А куда, голубчик, без них? – Он высоко поднял свои прямые брови и вздохнул.

– А чего он ко мне так относится, будто я сошка какая-то мелкая? Я, между прочим, казенный десятник, а не… не знаю кто. В общем, не тот, как он обо мне думает.

– Я не думаю, что он вообще о вас много думает, – усмехнулся Вальтер. – А что касается его самого, то те, кто поверхностно с ним знаком, могут вообразить себе, что он замкнут, придирчив, не всегда справедлив.

– Во-во, точно! – Нечаев утвердительно закивал головой. – Такой он и есть.

– Это он такой в деловой обстановке и с малознакомыми людьми, которым не совсем еще доверяет. На самом деле, если вступить с Щусевым в более теплое общение, вы увидите, что он веселый, яркий, интересный человек. И я вам помогу познакомиться с ним таковым.

Благодаря заступничеству Вальтера молодой Нечаев стал хоть и младшим, но полноправным членом общества архитектора. Отношения еще больше улучшились, когда Алексей Викторович увидел нечаевские старания и профессионализм, несмотря на молодость Александра Михайловича, а также его горячую преданность делу.

– Где вас так обучали? – как-то за чаем спросил Щусев казенного десятника. – В смысле хорошо.

– Я оканчиваю институт гражданских инженеров – признанный центр инженерной мысли и строительной науки!

– О… – протянул зодчий, – сколько патетики!

– Знаю, знаю, что вы – выходцы академии – презрительно относитесь к «гражданке», – насупился Нечаев. – Да, у вас «школа». Но и про главный недостаток могу сказать.

«Не обнаглел ли я? – промелькнуло у него в голове. – Все же начальник, да и старше меня на тринадцать лет. Где твое почтение, Саша?»

– И какой же? – Щусев прищурился.

– Полное пренебрежение инженерной стороной! Архитекторы не владеют инженерно-техническими знаниями.

– Ну, не все, – вступил в разговор Вальтер, – Алексей Викторович очень даже владеет.

Щусев широко улыбнулся поддержке. Да так широко, что его усы, размером с бабочку на шее, стали гораздо шире нее.

– Я о системе в целом, а не об одной отдельно взятой единице.

– А вы, я смотрю, дерзкий! – Щусев одобрительно посмотрел на Нечаева. – Не люблю мямлей. Кстати, слышал, вы за границей учились?

– Поступил в институт я в 1904 году. Кстати, конкурс был большой. Самое сложное – сдать рисование. Учился, все было нормально. Но с 1905 года начались разные волнения. И, как вы знаете, все высшие учебные заведения закрыли.

– Да… – Вальтер кивнул. – Два года они не работали.

– Я и уехал в Германию. В Дармштадт.

– Серьезно? Наша великая княгиня оттуда родом, – сказал Нестеров, до этого не участвующий в разговоре. – И что вы там делали?

– Поступил на архитектурное отделение Высшей технической школы. А что мне время терять? Когда открылся мой институт, я тогда сюда и вернулся.

– И как вам учеба за границей? – Михаил Васильевич скрестил руки на груди.

Нечаев пожал плечами.

– Трудно сформулировать? – отчего-то сердито спросил художник. У Нестерова всегда была манера держать себя несколько сурово.

– Дайте человеку подумать, прежде чем ответить, – заступился за молодого специалиста Щусев.

Нестеров что-то буркнул.

«Какая у него непримечательная внешность, – успел поразмыслить Нечаев. – Всегда думал, что художники – красавцы, и в основном встречались такие… Череп совершенно неправильной формы, да еще сдавлен по бокам. Лоб странный. Вперед сильно выдается. Можно сказать, выдающийся лоб. Но ведь и сам художник выдающийся».

– Хорошо и там, и дома, – ответил Нечаев. – Есть, конечно, различия в организации учебного процесса. Например, в России курс института пять лет, у германцев четыре. У нас каждый год экзамены, а там всего две сессии – после четырех и после восьми семестров. – Александр Михайлович рассказывал о различиях не только в учебе. – В России используют часто для кровли листовое железо, в Германии крайне редко.

Все бы еще слушали рассказы о загранице, пока не встал работник по фамилии Тамонькин и с видом, говорящим: «Хватит рассиживаться», – вышел из-за стола.

– Наша совесть ушла, – смеясь, сказал Щусев, – значит, и нам надо последовать за ней. Перерыв объявляю законченным.

Трагедии у окружающих в этом он не увидел. Всем действительно хотелось работать.

– Хорошие люди подобрались. Хорошая команда получилась, – как-то сказала великая княгиня Щусеву.

– Потому что вы – замечательный капитан, – ответил Щусев.

– Нет, я не капитан. Капитан вы. Прекрасный капитан!

– Спасибо за добрые слова! Обещаю не посадить корабль на мель! – улыбнулся Щусев.

Какой корабль? На какую мель? В плавание, что ли, собрался? – Великая княгиня недоуменно посмотрела на архитектора, но вслух не спросила. Наверное, сатира такая. Елизавета Федоровна знала, что иной раз ее подводит чувство юмора. Редко, конечно, но бывает. Да и русский юмор, он такой, особенный!

С руководителем строительных работ храма Александром Николаевичем Кардо-Сысоевым, военным инженером, архитектором, владельцем строительной конторы, Щусев быстро сработался и считал его прекрасным специалистом и вообще неплохим малым.

– Говорят, вы родственник самого Грибоедова, брешут или правда? – спросил как-то Щусев Кардо-Сысоева.

– Будто у знаменитостей родственников не бывает, – пробурчал Александр Николаевич, но точного ответа не дал.

Мать поэта и дипломата Александра Грибоедова Анастасия, тоже в девичестве Грибоедова, из смоленских дворян, ее племянницы – двоюродные сестры Грибоедова – вышли замуж: одна за Паскевича, другая за Кардо-Сысоева, прадеда Александра Николаевича.

– А я, признаться, поначалу думал, что вы страшный зануда, – сказал Щусев, когда они уже вместе съели пуд пыли, – а оказалось, не такой уж и страшный!

– А я, признаться, поначалу думал, что вы страшный балабол, – парировал ему Кардо-Сысоев, – а оказалось, не такой уж и страшный!

Оба дружно рассмеялись.

– А теперь что вы обо мне думаете? – поинтересовался Щусев.

– Вы гений, – коротко ответил инженер.

– Что меня подкупает, Алексей Викторович, в вашем храме… – сказал Кардо-Сысоев в одну из пеших прогулок по Ордынке.

Храм уже был почти достроен. Предстояли внутренние работы.

– В нашем, Александр Николаевич, – поправил архитектор.

– То, что он в каком-то своем особом стиле, – продолжил руководитель строительных работ. – Псковско-новгородские и раннемосковские реминисценции. Уникальный артистизм деталировки. И он совершенно по-разному смотрится в каждом ракурсе.

Инженер, закусив ус, задумался над следующей мыслью.

– Многие мои знакомые из любопытства приходят на стройку, и все в один голос утверждают, что невероятно интересно рассматривать ваш… э… то есть наш храм.

– Надо же. – Щусев смотрел на голландские липы и думал о том, что высаженные лет десять назад на Ордынке эти деревья сделали улицу более уютной. – Вы ведь москвич?

– Нет, но давно живу здесь. А родом я со Смоленщины. У меня там отец помещик в Третьяково, да и у нас с братьями угодья по соседству. Но, признаться, Москву люблю. И изучаю. А вы, насколько мне известно, тоже не москвич?

– Не москвич, я бессараб, – улыбнулся Щусев, – вернее, оттуда, и еще питерец.

– Любите Достоевского?

– Он барышня, что ли, чтобы его любить?

– Значит, не жалуете. А вот, кстати, дом, – Кардо-Сысоев указал на особняк, – где жила тетя Федора Михайловича, и он здесь останавливался, даже жил какое-то время. Кстати, усадьба стала прототипом дома Парфена Рогожина из «Идиота», а семья Куманиных и их окружение – прототипами некоторых героев произведения.

– Разве? Дом по сюжету романа находится на Гороховой улице.

– Да, дом по сюжету находится в вашем Петербурге, на Гороховой улице. Но считается, что описывал писатель именно дом на Ордынке, его облик и различные бытовые подробности. Вот так-то.

– Да неужели? – Щусев даже как-то нехотя взглянул на палаты тетки писателя. – Вечный спор питерцев и москвичей, даже по такому пустяку, – проворчал он. Хотя, по сути, ни он не питерец, ни Кардо-Сысоев не москвич. И, положа руку на сердце, Щусеву хотелось, чтобы продолжился разговор о Покровском храме.

Видимо, это место обладало особой творческой энергетикой. Помимо Достоевского в последующие годы советского времени в бывшей купеческой усадьбе будет подолгу жить поэтесса Анна Ахматова у своих друзей Ардовых, здесь в квартире под номером тринадцать побывают почти все из списка звезд середины двадцатого века. Впрочем, и у Ахматовой было два адреса – Фонтанка в Ленинграде и Ордынка в Москве.

Инженер, будто услышав мысли архитектора, продолжил начатый разговор о соборе.

– Я остановился на том, что наш храм очень интересно рассматривать со всех сторон. Продолжу, – инженер опять покусал ус. – Он производит впечатление средневековой рукотворности, и в то же время чувствуется совершенно другая эстетика, новая, современная. В силуэте постройки, в прорисовке деталей.

Неспешно дошли до начала Большой Ордынки – Водоотводного канала.

– А я и мосты хотел бы проектировать, – неожиданно сказал Щусев.

– Хотите – значит, будете.

– Ну что, идем обратно?

– А знаете что? Давайте-ка не обратно, а прямиком в «Славянский базар».

– Зачем это? – не понял Щусев.

– Поедемте! Отобедаем. Я угощаю. У моего батюшки сегодня именины. Да и праздника хочется.

– Вообще-то я хотел… – начал отнекиваться Щусев, но тут же махнул рукой: – А давайте! Но почему именно в «Славянский базар»?

– А меня подкупает, что Пороховщиков – тоже из наших.

Они быстро нашли пролетку с извозчиком и в легком двухместном экипаже с рессорами и поднятым верхом, запряженном крепкой сытой лошадью, домчались до Никольской. Пока ехали, Кардо-Сысоев принялся рассказывать о Пороховщикове:

– Он вышел в отставку в чине штабс-капитана и занялся подрядными строительными работами. Все как у меня. И вообще, молодец человек! Он взялся за благоустройство московских мостовых и первым стал мостить улицы твердыми породами камня – диабазом и диоритом, асфальт использует для покрытия улиц.

– Простите, но мне уже все известно про этого подрядчика, – перебил Щусев. – Пару лет назад читал в «Русском листке»…

– Именно он организовал эту газету, – сказал Александр Николаевич, – в Питере, в Москве не получилось. Но он потом ее продал, хотя и родственнице.

– Так вот, – продолжил Щусев, – там была заметка о его грандиозных планах относительно Москвы. И признаться, интересно было следить за его мыслью. А суть проекта – перекроить Москву заново, расширить ее дистанцию на сто квадратных верст и дать населению все блага культуры. И прежде всего заселить окраины. Пустынные Воробьевы горы, Сокольники, Бутырку, Петровский парк. И застроить дешевыми, но комфортабельными жилищами.

– Сложно представить даже, – покачал головой инженер.

– В подвальном этаже погреба, ледники, кладовые. В одном из этажей – гимнастический зал, читальня, зал для собраний и детских игр. Также устроить общую прачечную, амбулаторию для больных и прочее. А вообще… Так жаль, что он разорился. Столько бы еще дел хороших наделал, строительных и не только.

Выйдя из пролетки у «Славянского базара», Алексей Викторович кивнул на книжный магазин «Правоведение» по соседству.

– Может, все же сюда? – сострил он, но Кардо-Сысоев скорчил такую гримасу, что Щусев засмеялся.

На входе в ресторан собралось много народу.

– Здесь очень популярны завтраки с двенадцати до трех. В это время купцы приходят в ресторан для своих миллионных сделок, – с видом знатока пояснял смоленский москвич. – А еще в ресторане есть особый прием, можно взять рюмку водки за тридцать копеек, везде же она по десять копеек, и тогда вся закуска даром, но это в буфете. За три рюмки водки наесться бесплатно.

«Где столько пальм набрали?» – первая мысль, что пришла Щусеву в голову при входе в зал ресторана.

– Интересно, где столько пальм набрали? – спросил Кардо-Сысоев.

Щусев в очередной раз рассмеялся.

Интерьеры, конечно, были ошеломляющей красоты. Очень высокий главный зал – окна в несколько ярусов. Лепнина, колонны, драпировки, люстры с хрустальными плафонами, малиновые диваны, белейшие столовые скатерти, живые растения и многочисленные бюсты писателей. В центре зала – фонтан, неподалеку аквариум со стерлядью. Половые, уже не половые, а официанты, чинные, во фраках и в белых перчатках.

– Напомните, с какого года открыт ресторан? – поинтересовался Щусев у официанта.

– Если не ошибаюсь, с восемьсот семьдесят третьего года, – ответил тот, подавая красочное меню на двух языках – русском и французском.

– Надо же. В один год со мной родился!

Щусев огляделся. Почти все столики были заняты. Как утверждал Кардо-Сысоев, частенько наведывающийся сюда, здесь публика – и сибирские золотопромышленники, иной раз и питерские министры, степные помещики, да и аферисты разных мастей постоянно заглядывали или просто сибариты.

– Чехов сюда любил захаживать позавтракать, я его сам видел несколько раз, даже сидели за соседними столиками.

И Щусев живо представил вон за тем столиком Антона Павловича, в ожидании официанта слушающего журчание струек воды фонтана.

Пока готовили блюда, архитектор и инженер попросили служителя проводить их в концертный зал «Русская беседа», Щусеву не терпелось посмотреть панно «Славянские композиторы» Ильи Репина.

История такая. Пороховщиков хотел заказать картину Константину Маковскому, но тот затребовал огромную сумму – двадцать пять тысяч рублей, тогда предложили Репину, и Илья Ефимович согласился за полторы тысячи.

– Глинка, Балакирев, Одоевский… – Щусев указывал на композиторов на переднем плане.

– Римский-Корсаков, который морской офицер, – добавил Кардо-Сысоев.

К ним подошли еще двое.

– А вон братья Рубинштейны, один за роялем, другой на рояль облокотился, – незнакомцы тоже включились в распознавание композиторов.

– Рядом с ними Шопен.

– А с другого края полотна Направник, чех, Сметана, тоже чех, сидит рядом с Направником.

– А почему Чайковского нет? Бородина? Мусоргского? – спросил один из незнакомцев.

– Репин рассказывал нам, я учился у него, – сказал Щусев не без гордости, – что он вместе со Стасовым просил Пороховщикова включить этих композиторов, но тот стал сильно возражать, говоря, что список ему предоставил сам Николай Рубинштейн, и ничего он менять не собирается. Кстати, священник – это Турчанинов, – добавил Алексей Викторович.

Когда инженер и архитектор вернулись к своему столику, уже им подавали заказанные блюда.

Алексей Викторович с превеликим удовольствием ел фруктовый суп с бисквитом, в отличие от своего спутника, который елозил ложкой по тарелке, нехотя вылавливая лимон и прочие фрукты.

Но все остальное – телячьи отбивные, пожарские котлеты, расстегаи, жареные мозги на черном хлебе – поглощали оба с одинаковым аппетитом. И черная ачуевская паюсная икра в серебряном жбанчике обоим тоже пришлась по вкусу. Вина поражали своим разнообразием и тонким букетом. Зодчий и инженер немного опьянели.

– А собор наш получается, ну просто душечка! – так и сыпал восхищениями Кардо-Сысоев. – Такая… такая гипертра… гипертрофированно вытянутая трапезная… звонницы с каплевидными главками. Мы молодцы, такой собор отгрохали!

– Еще нет.

– Как нет? – Инженер смотрел на собеседника глазами удивленной мартышки.

– Так еще внутренние работы.

Говорили и о них.

– Мы как Алексеев и Немирович-Данченко, которые здесь провели почти двадцать часов, в результате появился Художественный театр. Вы Алексеев, потому как Алексей, а я Немирович-Данченко, потому что Кардо-Сысоев. А у нас в результате появится лучший храм в Москве, да чего там в Москве, во всей России, – инженер размахнул руки, – во всей России. Примите мое искреннее уважение, господин архитектор, к вашему достойному похвалы труду! Это лучшее, что сделано в храмовой архитектуре!

Уже в бархатном мраке ночи на неверных ногах строители подходили к дилижансу.

Вскоре Щусев снова спорил с Нестеровым:

– Да поймите же наконец, мне нужна стилизация под древнюю фреску, – кипятился Щусев.

– Это вы можете быть поклонником стилизации, а я вырабатываю свой стиль! – Нестеров оставался непримирим.

– Ох уж эти остроконечные углы человеческой сущности, – зодчий повторял фразу художника. – Михаил Васильевич, но не будет же тогда согласованности с архитектурой! Вы не улавливаете тему, суть данного архитектурного сооружения?

– Все я улавливаю, Алексей Викторович, и потому позвольте сделать мне росписи в моем понимании.

Как Щусев ни старался убедить Нестерова отказаться от своевольничания в росписи храма, тот стоял на своем. К тому же великая княгиня была на стороне Нестерова. Михаил Васильевич ее часто навещал, они вместе чаевничали, вели задушевные беседы.

Щусеву ничего не оставалось, как принять позицию художника.

– Делайте вы что хотите. Все это под вашу ответственность. Вашим росписям смотреть в глаза потомкам.

– Уж не беспокойтесь, милостивый архитектор, потомки, думаю, меня поймут, в отличие от вас.

– Ну-ну…

Прошел год с закладки собора, а храм уже был достроен, выбелен снаружи, внутри оштукатурены стены, и тем не менее Нестеров никак не мог приступить к его росписи. Стены сохли медленно, приходилось ждать, прорабатывать в очередной раз эскизы. То, что стены оказались мокрые и плохо сохли, было промашкой Щусева. Он по осени забыл распорядиться покрыть их кровлей. Дождевая вода свободно проникала в кирпичную кладку, и теперь приходилось принимать особые меры для их просушки.

Чтобы не терять время в ожидании сухих стен, приняли решение две боковые картины писать на медных досках, укрепленных на металлическом каркасе. В храм все время приходили люди, считающие себя специалистами, и просто зеваки. Нестерова это раздражало. Непрошеные посетители мешали работать. Тогда великая княгиня распорядилась, чтобы повесили объявление с категорическим запретом на вход в храм. Но, несмотря на это, в собор пробирались любопытные и добавляли нервозности в работу оформителей.

Наконец Нестеров приступил к главной росписи храма – «Путь к Христу». Та же тема, что и в «Святой Руси», – тема пути русского народа к Христу, покаянного пути, пути заблуждений, страданий и подвига. Нестеров искренне считал, что русская душа чувствует духовную суть Евангелия.

– По моему пониманию, наш народ плохо знает и Библию, и Евангелие и, может быть, далек от основных правил веры, но Христа он и знает, и почитает, – говорил Нестеров Щусеву. Тот понимал, к чему клонит художник, и вздыхал по не состоявшейся в соответствии с его задумкой росписи храма классическими фресками. Ему не нужны были размышления в церковной живописи собора.

Поклонники Нестерова возражали архитектору. Среди них и заказчица:

– А мне по душе, что Михаил Васильевич занимается поиском национальной идентичности.

– Я понимаю, что наш мастер двадцать с лишним лет расписывает храмы и это дало ему свой взгляд на религиозную тему. Но он в храмовые фрески собирается вводить обыкновенных людей, земные персонажи.

– Они олицетворяют Россию, так же как святые и монахи, – горячилась Елизавета Федоровна, и оттого ее бледные щеки на время становились нежно-розовыми. – Он пишет Русь, Россию, стремящуюся ко спасению и жаждущую найти свой путь.

– Так пусть он и изображает это все на полотнах, а не в люнетах церквей. – Щусев видел, что его слова как об стенку горох. Нет, никак не переубедить!

Еще в «Святой Руси», или «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Аз успокою вы» (второе название картины), художник начал тему покаянного пути к Богу. В сдержанной цветовой гамме русский зимний пейзаж. На его фоне Христос, святые заступники, богомольцы – простой люд. Богоискательство – тема не новая, вечная. Картина была написана в 1905 году и вызвала жестокие споры.

– Уж больно этот Христос похож на итальянского оперного тенора, – язвил Лев Толстой.

– Это не Спаситель, а манекен в эффектной позе, – откровенно смеялся Максимилиан Волошин.

Бенуа, Суриков, Маковский, Грабарь, Муратов и многие другие не приняли картину.

Именно этого и боялся Щусев. Принятие живописи в его храме должно быть безоговорочным! Ни дискуссии, ни рассуждения ему не нужны. Только проверенная временем однозначность.

– Я воплощу в «Пути к Христу» все, что недовыразил в Святой Руси, – сказал Нестеров.

И вот после многочасовых трудов – последний взмах кисти, и картина готова предстать перед судом сначала заказчицы, а потом уж всех остальных, если будет одобрена.

Увы, хоть «Путь к Христу» и вызвал восторг великой княгини, его все же из-за плохой подготовки стен надлежало переписывать. Повторять картину, как и две недавние, пришлось на медной доске, которую вместе с подрамником заказали у Хлебниковых, в торгово-промышленном акционерном обществе под названием «Товарищество производства серебряных, золотых и ювелирных изделий “И. П. Хлебников, сыновья и Ко”». Фирма выступала поставщиком российского императорского двора, а также дворов королей Датского, Нидерландского, Сербского и князя Черногорского.

У Хлебниковых Щусев заприметил талантливого паренька Никифора Тамонькина. Никифор по окончании Строгановского училища поступил к Хлебниковым, где выполнял чертежи иконостасов и церковной утвари по эскизам архитекторов и художников.

– У вас неплохо получается, – заметил Щусев, увидев работы Тамонькина.

– Я всегда был невыносимо трудолюбивым и вообще, положа руку на сердце, люблю батрачить, – серьезно ответил Никифор.

– И откуда такой взялся?

– Тамбовский я, деревенский.

– Тогда почему мне ваше лицо знакомо? – Зодчий вглядывался в упрямый профиль любителя побатрачить.

– Мне ваше тоже знакомо. А вообще, честно сказать, я вас знаю.

– Каким образом?

– Я один из тех, кто расписывал домовую церковь общины сестер милосердия, меня фон Мекк сосватал туда. Я вас там и видел. Вы тот самый архитектор. Щусев.

– Да-да-да, – пробормотал тот самый архитектор Щусев. – А знаете что, у меня к вам деловое предложение. Давайте-ка ко мне помощником. Мне как раз нужен толковый специалист зарисовывать и обмерять архитектурные детали для Покровского собора, и не только для этого. Фронт работы большой. А вы, как сами заявили, любите батрачить. Мне такие нужны.

Вроде хороший парень, толковый, и отзываются о нем как о прекрасном оформителе и графике, но какой-то он слишком занозистый, ершистый. Однако работает не покладая рук, с полной отдачей.

– Никифор Яковлевич, передохните, – крикнул Щусев своему новому работнику, стоящему на подмостках для исполнения резьбы по камню вместе с резчиком Паниным и что-то объяснявшего ему, указывая на лист-шаблон, – неужто никак нельзя без отдыха?

– Да ну, нет.

– Я приказываю. Немедленно спускайтесь! Это и Панина касается.

Тамонькин нехотя подчинился.

– Залазить туда, слезать… Только время зазря гробить, – ворчал Никифор Яковлевич, спускаясь с лесов вслед за резчиком.

– Скидывайте свой рабочий халат, идем обедать. Все уже за столом.

Тамонькин снял не халат, а кепку, пригладил густые волнистые волосы и снова надел ее, да как-то по-особому присадив на голову.

– Не голоден. И дел много.

– Ну что вы все время со мной спорите, пререкаетесь? – взвился Щусев, даже слегка пристукнув своей изящной тростью. – Вот что вы сейчас, как коза на аркане?!

– Ладно, – ответил Тамонькин без желания куда-либо идти, – перекурю только. А зачем вам этот бадик? Никак нога болит? – Он кивнул на трость.

– Что? Бадик?

– Палка-трость по-нашему, по-тамбовски.

– Нога болит…

«А то ты не знаешь, что так надо, что модно так», – разозлился Щусев и еще раз легонько ударил о землю «бадиком».

Насыщенное брюхо взывает к лености, к тягучим, порой бесполезным разговорам с присвистыванием через зубы, для освобождения из них остатков пищи, облизыванием губ. Но такая послеобеденная мерность была не свойственна деревенскому Никифору.

– Да постой ты! – Щусев перешел на «ты». – Давай хоть немного пообщаемся. – Он усадил прыткого новичка на место. – Ты вот что, Никифор Яковлевич, рассказал бы мне о себе. Как в рисовальщики-то попал?

Тамонькин удивленно посмотрел на начальника, хотел было возразить, но не стал. Помолчал немного, поправил кепку.

– Да рассказывать-то особо нечего, Алексей Викторович. Из бедной крестьянской семьи.

– А какого года рождения?

– Восемьдесят первого.

– На год моложе моего младшего брата Павлика.

– Родители из бывших крепостных, – продолжил Тамонькин, – старая хата из глины да огород с картошкой и подсолнухами по бокам. Бывало, взглянешь на эти солнца на огороде, веселее становится. Все-таки желтый цвет радостный. Да-а-а… Детей несколько. Голодали. Мясо раз-два в год видели. Ну, ничего, выжили как-то, не померли. Вон великая княгиня добровольно от мяса отказалась. Совсем не ест его. Не померла же.

Рассказывал, как малолетним работал подпаском на родине, жичинкой скот гонял, потом ямщиком. И как приехал к старшему брату в Москву, тот служил дворником.

– Выхожу я из поезда, а меня фонари слепят! Я аж зажмурился и стою с закрытыми глазами. И не видел, как брат Василий подбежал и как на радостях торкнет меня по плечу. «Чего, – говорит, – спишь-то?» А я не сплю, а слеплюсь.

В Москве работал форейтором, подсобным рабочим у купчихи Кабановой, но всегда рисовал. На оберточной бумаге, на клочках обоев, на газетных полях. Углем, мелом, огрызками карандашей. Один из гостей, будучи у купчихи в доме, заметил рисунки Никифора и договорился, чтобы его посмотрели в Строгановском училище технического рисования. И Тамонькина приняли на учебу туда в подготовительные классы. Стал учиться. И очень хорошо учился.

Щусев одобрительно кивнул. Окончившие Строгановку ничем не уступали в знаниях и в мастерстве выпускникам художественно-промышленного института.

– С великой княгиней я познакомился в училище, она ведь является его покровительницей. Вот неуемная дамочка, скажу вам! Я, да и не только я, многие и многие ей бесконечно благодарны.

– Что есть, то есть, – кивнул зодчий. – Я ведь тоже в их числе.

– Мы с ней вместе делали всяческие декоративные изделия. И продавали их. А деньги потом раздавали раненым. Бедным детям покупали подарки и дарили во время рождественских елок. А еще в Столешниковом переулке есть магазинчик, который охотно берет работы студентов Строгановки и платит деньги, небольшие, но все же. Я часто туда относил свои рисунки. Туда и фон Мекк заглядывает, помощник княгини. Он ведь вообще повернут на искусстве. И представьте, приходит он в очередной раз, а там мои рисунки, и они ему дюже понравились. «Кто автор?» – спрашивает. Говорят: «Тамонькин. Из Строгановки». Он купил эти рисунки и к Елизавете Федоровне. А она меня знала ведь по училищу, но отчего-то очень удивилась моим рисункам. Чего уж там ей показалось таким прекрасным, не знаю. Только сказала, когда разглядывала их, что как это замечательно, что в училище в результате обращения к христианским древностям России и к орнаментальному искусству у студентов формируется древнерусский стиль. И что, мол, мои работы, она их так назвала, в духе православного служения искусству. Короче, пригласила она меня расписывать здесь в обители домовую церковь. Приобретать, так сказать, духовный практический опыт.

– Ну как, приобрели? – весело поинтересовался Щусев.

– А то! – улыбнулся в ответ Тамонькин.

– А дальше?

– А дальше меня наш батюшка-царь-государь и Отечество призвали на службу, я и пошел. Послужил сколько-то, да и заболел туберкулезом легких. Комиссовали. Устроился на фабрику Хлебниковых, меня сразу взяли как выпускника Строгановского училища. А потом вы тут как тут. Вот и весь сказ. – Тамонькин встал и молча пошел на свое рабочее место.

Щусев смотрел вслед невысокому, худому – почти хрупкому Никифору и в очередной раз думал, что сила вовсе не в теле. В духе. В человеческом духе.

Алексей Викторович и знать не мог, что судьба его соединила с этим талантливым человеком до конца жизни. У них еще не один проект впереди. Так же как и ссоры, недовольства, конфликты, разрывы и возобновления отношений, но они будут многое прощать друг другу во имя созидания, во имя страны, во имя человека.

Работа над храмом потихоньку перевалила за экватор и двигалась к финишной прямой. Нестеров занимался фресками, Павел Корин – юное художественное дарование – ему в помощь, Тамонькин – белокаменными рельефами на фасадах. Ближайший помощник Щусева архитектор Александр Михайлович Нечаев зорко следил за созданием художественного образа храма. В керамической мастерской Строгановского училища для обители была исполнена облицовка части стен, а в мастерской художественной обработки кожи и изделий из рога исполнялись крупные тиснения по коже с росписью и позолотой для дверей церкви по проекту Щусева Михаилом Васильевичем Ружейниковым, полным тезкой Нестерова.

Щусев проектировал все сам, вплоть до церковной утвари и шитья – хоругвей, церковных покровов и облачений. Шитьем занимались жена Нестерова Екатерина Петровна и сестры Свято-Алексеевского монастыря в Москве. Напрестольный крест, выполнение которого заказала Хлебниковым Зинаида Николаевна Юсупова, тоже был сделан по разработке Щусева.

Проект создания Марфо-Мариинской обители Алексей Викторович попросту называл Марфой. В письмах докладывал жене: «Идет наша Марфинька, идет помаленьку».

Постоянно мотался в Почаев, где продолжалось строительство огромного храма, совсем не такого, какие стоят по всей Западной Украине. В нем архитектор использовал и древние псковские мотивы, и свое собственное видение, которое недруги уже окрестили псевдорусским модерном. А у него самого Почаевский собор получил название Волынки.

Кельи Васильевского монастыря в Овруче. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

Одновременно с Марфой и Волынкой он взялся за полное восстановление храма святителя Василия Великого в Овруче, причем древнего – аж XII века. В двухстах верстах от Киева, в Житомирском уезде Волынской губернии.

При виде того, во что превратилась древняя церковь, далеко не всякий архитектор взялся бы ее восстанавливать – руина, внешние стены обвалились, внутренние вот-вот обвалятся. Сначала разрушили литовцы, потом их дело довершило время. Зато аисты весьма довольны – штук десять гнезд свили на живописных развалинах.

Но Алексея Викторовича задело за живое – если тут справлюсь, это станет значительной ступенью моего развития. «Будьте смелее, деточки, и тогда вас ждет успех», – заповедал когда-то директор кишиневской гимназии. И Щусев смело взялся за дело. Вспомнив самаркандский опыт, произвел все необходимые обмеры. Покорпел над чертежами. И работа закипела точно так же, как в Почаеве и на Москве.

«Как быстро летит время, – думал Щусев, подходя к Марфе ранним-ранним утром, – еще недавно вокруг рождественских елей хороводы водили, а уже четверть двенадцатого года позади».

На днях предстояло освящение храма, оно было назначено на восьмое апреля.

Весеннее утро выдалось холодным, пасмурным и ветреным. Несмотря на то, что академик был одет по погоде, ему хотелось как можно быстрее попасть в помещение. И все-таки, перешагнув за ограду обители, он замедлил шаг и невольно залюбовался храмом. Волна гордости окатила зодчего с головы до ног: «Я творец этого! Я! Конечно, были помощники, строители, художники, советчики, но именно я дал мысль, в результате которой появился этот храм. И таким, каким я его задумал. Это мое творение. И оно прекрасно!»

Ветер в ледяном порыве набрасывался на зодчего, атакуя все сильнее и чаще. Всего несколько саженей-то от ворот до храма, но ветер сбивал с ног, и эти сажени казались верстами. Сдуваемый ветром, с трудом делая шаг за шагом, Щусев попытался повернуть голову и взглянуть на южную сторону собора, но не смог. «Чего так вход далеко? Обходить все нужно!» – думал он с досадой. Шляпа давно уже слетела, как ее ни придерживал Алексей Викторович, трость же только мешала, он не мог удержать ее в руке, и она больно ударяла по ногам. Щусев откинул ее.

Неожиданно ударило по голове, еще раз и еще. Будто кто-то сверху кидался камешками и целился именно в архитектора, причем в темечко. И в следующий момент так замолотило, и не только по голове, а по плечам, спине, словно вагон, нет, целый состав щебенки высыпало откуда-то сверху.

Но это оказался не камнепад, а градобой. Крупные ледяные шары не щадили ни строителя храма, ни все живое вокруг. Щусев под напором адского града, прилагая неимоверные усилия, с трудом добрался до собора. Он уже был возле дверей, как тяжелый кусок льда ударил в висок. Зодчий успел дернуть тяжелую дверь и, сделав шаг внутрь, упал без сознания.

Щусев очнулся. Он лежал в притворе храма. Сильно стучало в голове, казалось, что град все еще бьет по ней, только изнутри. Из виска текла кровь. Самому встать не получилось. Надо звать на помощь. Но кого? Он пришел самым первым, утро только зачинается.

А почему двери не заперты? – всполошился он. Алексей Викторович точно помнил, что даже не успел достать ключи. Значит, кто-то пришел до него. Скорее всего, Паша Корин или Михаил Васильевич. Они самые ранние всегда. Послышалась речь. Конечно, это наши трудяги-художники. И сегодня не получилось опередить их. И только Щусев хотел окликнуть Нестерова, как из четверика в трапезную вышли два человека. Они о чем-то оживленно беседовали. Но это оказались не художники, а… Нет, Щусев их не знал. Незнакомцы. Причем одеты как-то непонятно – в одеждах, похожих на рясы греческого образца, и можно подумать, что это монахи или священники, если бы не длина их одеяний: они едва доходили до колена. Один был в белом, второй в голубом, если точнее, то в цвете перванш – барвинковом. В последнее время этот цвет считался очень модным.

– Итак, приступим к детальному рассмотрению Покровского собора, – сказал тот, что в барвинковом.

– Уверяю вас, это архитектурный шедевр. – Тот, что в белом, скользил взглядом по всему собору.

«Комиссия, что ли, какая?.. Надо некоторое время не выдавать себя, послушать эту двоицу», – решил Щусев.

– Итак, начнем с плана. – До сего момента у барвинкового за спиной в руках был сверток, который он сейчас развернул, говоря о плане. – Представляет собой латинский крест. Вытянут по оси с запада на восток. Та-ак… Трапезная.

– Это своего рода церковный зал, для проведения встреч, лекций, бесед.

– Интересно, интересно… – Барвинковый с пристрастием, внимательно разглядывал план.

Щусев переводил взгляд с одного на другого. Кто же все-таки они? С одной стороны, незнакомые, но где-то он их вроде видел. Который в ослепительно-белом, что даже сливается с фоном храмовых стен, помладше и вообще очень юн, как Павел Корин, он даже чем-то на него похож, только волосы посветлее. Барвинковый на вид строг, все придирчиво рассматривает, останавливается на каждой детали.

– Внутреннее убранство украшено живописью Нестерова. – Белый провел рукой слева направо, описав дугу в воздухе над головой.

Барвинковый уважительно кивнул:

– Узнаю, узнаю почерк Михаила Васильевича. Сложная была у него задача – с одной стороны, нестеровский стиль сохранить, с другой, иконописные каноны. Несомненно удалось.

Щусев поморщился. Конечно, ему хотелось, чтобы собор был выше всех похвал, все-таки это его творение, но внутренний спор с художником по поводу храмовой живописи по-прежнему продолжался, хотя уже было пора его давно закончить. Покровский собор состоялся, на днях освящение.

«И вообще, странно как-то все, лежу на полу в притворе, слушаю каких-то неизвестных мне типов в нелепых одеяниях. Пошевелиться больно. Да, хорошо я шандарахнулся. Но, главное, жив».

– Не только живопись украшает храм. – Белый указывал на белокаменную резьбу, на росписи колонн, на орнаментальные полосы, на повторяющиеся раппорты.

Незнакомцы ходили по собору и, кажется, были довольны, по крайней мере, так виделось Щусеву.

– А кто трудился над этой сложной белокаменной резьбой? – поинтересовался барвинковый.

– Сергей Коненков и Никифор Тамонькин.

– Очень талантливо. Большое будущее ждет этих мастеров. А на парусах окон райские птицы чьей кисти?

– Андрей Афанасьевич Лаков. Еще его цветы на четырех колоннах, – белый указал на широкие колонны в главной части храма с изображением крупных цветов. – Весьма одаренная личность. И сын его Николай тоже очень способный. Сейчас в Строгановском учится. «Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд», – прочитал он надпись на южной стене.

– «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам, не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается», – на северной стене прочел барвинковый.

– «Блажени чистии сердцем». – Надпись рядом с куполом на восточном выступе.

– «Блажени нищии духом». – На западном выступе.

Ничто не ускользало от их взгляда: полуколонны, украшенные виноградными лозами с фиолетовыми виноградными гроздьями, шестикрылые серафимы в окружении цветущих ветвей и мандариновых деревьев, деревья – сосна и березка, переплетение веточек которой напоминает о райском Древе Жизни. Благодаря уникальным орнаментам создавалось ощущение, будто весь храм наполнен ароматами свежих цветов, фруктов и ягод. Говорили об удачной гамме орнаментов и настенных росписей – белой с синим. О чувстве смирения, навеваемом этой гаммой.

Отметили интересное решение иконостаса – он низкий с одним рядом икон, поэтому хорошо видны росписи в апсиде, а также Богоматерь с Покровом на конхе.

– А кем оформлен иконостас из серебряной басмы?

– Мишуковым. Федором Яковлевичем. Из династии ювелиров-серебряников. Посмотрите, растительные орнаменты на басме словно подхватывают идею цветущих стен собора.

– Да… Вечное цветение. А эскизы к проекту иконостаса? Тоже Щусев?

Белый вполоборота посмотрел на собеседника, как показалось Щусеву, даже с некоторым вызовом, или, конечно, только показалось.

– Разумеется, он. Он здесь во всем. И снаружи, и внутри.

В трапезную вошла великая княгиня. И она здесь! Надо подниматься. Щусев попытался.

– Я вас поздравляю, – сказал тот, что постарше. – Большое дело сделано под вашим руководством. Благое.

– И молитвенный дух здесь присутствует.

Елизавета почтительно посмотрела на барвинкового, перевела взгляд на белого и склонила голову.

– А теперь давайте выйдем на воздух.

«Там град бешеный», – хотел сказать Щусев, впрочем, сейчас скажет, когда они подойдут, только встать бы, а то неудобно, княгиня с царской фамилией, а он тут расхлобыстился.

Алексей Викторович видел, как они не спеша двигались в сторону притвора. «Я не притворяюсь! Я и вправду встать не могу!» – Щусев был в отчаянии.

– В основе собора бесспорно северное зодчество Древней Руси, но как гармонично вплетены элементы русского модерна! Звонница над главным входом…

Архитектор уже не слушал речи, а усиленно пытался встать. До него доносились обрывки сказанного: «…обретение Бога в душе и мыслях… церковь как корабль спасения…. Как сказал Паисий Святогорец…» Кто такой? И что он сказал? «Церковь как корабль, который движется по единственно верному пути, и чтобы спастись – надо быть внутри него». А он, зодчий Щусев, внутри него? Конечно, внутри. Где же он сейчас-то? В храме, разумеется.

Над ним склонились трое – барвинковый, белый и великая княгиня.

– Что с вами, Алексей Викторович? – Тонкое лицо княгини было испуганным. – Алексей Викторович, что с вами?

– Я… Я…

– У вас кровь!

Началась беготня, суета, его подняли, довели до скамейки в трапезной.

– А где… где… – Он не знал, как назвать тех двоих, что осматривали собор. – Ушли? Без вас? Белый, барвинко…

– Все хорошо, не волнуйтесь! – Елизавета Федоровна сама пребывала в сильном волнении.

– Что случилось с нашим академиком? – Это уже врач осматривал голову академика.

Запахло лекарством. От одного запаха стало легче. «Сама церковь – это уже лекарство», – подумалось Щусеву. Ему что-то дали выпить, почти тотчас перестала так явно гудеть голова.

– А где комиссия? – наконец подобрал нужное слово Алексей Викторович. – И что за одежды на них были?

Елизавета Федоровна улыбалась:

– Слава Богу, связная речь появилась! Ну и напугали вы нас, драгоценнейший вы наш человек. Захожу в собор, а вы у входа ничком. И кровь по лицу.

– Это я под град попал. Без вас ушли оценивать экстерьер?

– Вам сейчас бы лучше помолчать, – сурово приказал доктор.

– А кто такой Паисий Святогорец? – несмотря на запрет, спросил Щусев, но вместо ответа Елизавета Федоровна прислонила палец к своим губам.

Академика проводили в лазарет, от носилок он категорически отказался. Уже к вечеру зодчий снова был как огурчик.

Чин освящения Покровского собора Марфо-Мариинской обители совершал московский митрополит Владимир. Великая княгиня в белом обительском одеянии молилась в притворе перед иконой Федоровской Божией Матери.

Все освящение зодчий и художник стояли рядом. За все время они ни разу не взглянули друг на друга. Только когда все закончилось и раздались удары колокола, Щусев повернулся к Нестерову, и они крепко-крепко обнялись.

В сию минуту кто-то мелкий приземлился на щеку Алексея Викторовича. Он схватил, снял, глянул. На ладони ползала божья коровка.

Глава тринадцатая

Поле Куликово – поле Щусево

– Что ж, господин архитектор, принимайтесь за работу. Вас ждет храм Сергия Радонежского, – прокричал граф Олсуфьев и хлопнул в ладоши. Голос у Александра Васильевича был зычный, раскатистый. «Наверное, он вообще не умеет тихо изъясняться, – улыбнулся Щусев, – даже когда хочет шепнуть на ушко своей Екатерине Львовне что-то очень личное».

Алексей Викторович уже не первый раз общался с графом, но все никак не мог привыкнуть к его необычайно громкому голосу.

Ах, как мастерски Лев Николаевич в своем «Воскресении» обрядил Олсуфьева в Богатырева. Хоть и маленький эпизод, а такой точный взгляд на генерал-адъютанта его величества Александра Третьего: «С удовольствием пожимая сильную, широкую руку Богатырева, и, как всегда, под приятным впечатлением чего-то здорового, бессознательного, свежего, расстался с ним на крыльце его дома».

Да, так оно и есть. Каждый раз Щусев расставался с Олсуфьевым так, как и написал мудрый житель Ясной Поляны. Гнул ли Александр Васильевич подковы, неизвестно, но рукопожатие графа было таково, что сильные пястные кости Щусева с хрустом молили о пощаде.

В сентябре 1903 года Олсуфьев подал прошение епископу Тульскому и Белевскому Питириму:

«Считаю своим долгом изъяснить вашему преосвященству, что деревни Даниловка, Клин и Телятинка, числящиеся в приходе сел Красные буйцы и Никольские буйцы, отдалены от своих храмов на 8 и больше верст. И при этом отдалены от них рекою Непрядвою, вследствие чего население данных деревень терпит многие и большие неудобства при исполнении своих религиозных обязанностей, особенно в осенние и весенние месяцы. Ввиду этого ходатайствую перед вашим преосвященством: не благоугодно ли будет вам из данных деревень образовать отдельный самостоятельный приход, а так как для устройства Храма требуется участок земли в определенном законом размере в количестве 36 десятин, то я, со своей стороны, жертвую таковое количество земли из собственной своей дачи, находящейся в районе известного Куликова поля, в недалеком расстоянии от памятника славной Куликовской битвы. При этом я ставлю непременным условием, чтобы храм был посвящен имени преподобного Сергия Радонежского чудотворца».

На следующий год епископ Тульской епархии получил одобрение на сооружение храма – и от Синода, и от самого Николая Второго. Царь пожаловал на строительство церкви пять тысяч золотых.

У Алексея Викторовича имелся в архиве ценнейший документ с печатью Ольвиополя о его предке, а именно что его прадед служил есаулом в запорожском войске. В есаулы хорунжий Константин Щусь был произведен за доблесть, проявленную при штурме турецкой крепости Измаил. В дворянской грамоте фамилию Щусь изменили на Щусев. Еще подростком Алексей интересовался происхождением фамилии, ему объясняли, что фамилия имеет украинские корни, а «щусь» – название болотной птицы, типа кулика. Правда, нигде этому Алексей подтверждения не нашел. Может, диалект? Оставалось верить на слово.

– Значит, переведи мою фамилию на русский, получусь я Кулик или Куликов, – весело говорил Алексей Викторович жене. – А переведи-ка Куликово поле на украинский, что будет?

– Щусево?

– Щусево!

– Ну надо же! – радовалась Мария Викентьевна.

– И на этом Куликовом-Щусевом поле должен стоять мой храм, – потирал руки муж.

Щусев принялся за работу. Вернее, продолжил ее. Первый вариант Алексей Викторович сделал еще в мае 1902-го. Уже тогда, когда он реставрировал дома Олсуфьевых в Петербурге, графы начали увлекаться идеей постройки храма-памятника. А для зодчего, имеющего за плечами лишь реставрационные работы иконостаса Успенского собора Киево-Печерской лавры, – шанс построить что-то самому от начала до конца, воздвигнуть собственное архитектурное сооружение!

– Ишь ты…. У комиссии по строительству храма настоятельные пожелания переделать проект в новом духе понимания древности, – бурчал Щусев, внимательно разглядывая свой проект 1902 года. – Что мы тут имеем?..

В кабинет заглянула Мария и, увидев сосредоточенного мужа, тотчас затворила дверь.

– Погоди, погоди! Маня!

Мария Викентьевна снова просунула голову через щель двери.

– Егоза спит? Зайди.

– Да, на сей раз удалось легко убаюкать, уложили. Может, чайку?

Щусев отмахнулся.

– Сядь, просто сядь и слушай. Мне надо подумать вслух…

Мария села в венское кресло из гнутого бука, положила руки на подлокотники.

Алексей Викторович подошел с карандашом к листам, на которых красовались западный и южный фасад церкви, а также разрез и план.

– Итак, что мы тут имеем, – повторил Щусев.

Думая, что это вопрос, Мария Викентьевна, чуть привстав, произнесла:

– Если взглянуть на план, то это выстроенная кораблем московская церковь семнадцатого века. Колокольня, трапезная и сам четверик четко отделены друг от друга, но при этом дружно сидят на западно-восточной оси.

Щусев кивнул, но, казалось, он не особо слушал премудрую жену. Тем не менее Мария продолжила:

– У входа – башни. Оно и понятно. Это ведь не только церковная постройка, еще и памятник воинской славы. Кстати, мне они напоминают кремлевские.

Щусев пожал плечами.

– Интересная мысль, – продолжала жена, – западный вход через колокольню. Звонница псковского типа. Трапезная решена крайне просто. Четверик со скошенными стенами. Алтарная часть сильно развита. Экспрессия в устремленных вверх главах и шатрах.

– Сразу видно, что моя Маня – не просто жена, а сподвижница архитектора, причем добросовестная.

– А что, такая она и есть! Уж я-то ее очень хорошо знаю! – Мария встала с кресла, подошла к мужу и чмокнула его в плечо. Затем вытянула губы уточкой и, сложив руки на груди, исподлобья посмотрела на Алексея Викторовича.

– Сейчас явно сподвижница архитектора скажет какую-то гадость. – Щусев сделал два шага в сторону.

– Я не вижу мощи. Только стремление к ней.

– Ах, вот оно как!

– Все здесь мне напоминает Васнецова, только двадцать лет назад.

– Да что вы говорите?

– И вообще. Игрушечность!

– Та-ак…

– Стилизация в духе выставочных павильонов!

– Дама, вы в своем уме?

– Бутафория!

Щусев плюхнулся на пестрое гобеленовое кресло, с которого недавно встала жена, но плюхнулся крайне неудачно – соскользнул на пол.

– И мебель против меня! – Щусев легонько пихнул кресло ногой. – Сговорились вы, что ли?

Он встал, потирая поясницу.

– Больно? – Мария Викентьевна смотрела страдальчески на мужа.

– Да ерунда. В Остроумову Репин вообще когда-то стулом зашвырнул, когда она к мирискусникам примкнула.

– Кстати, я ее сегодня видела.

– Немудрено, в одном доме живем. – Алексей Викторович с опаской сел в кресло, как бы еще раз не навернуться.

Щусевы с некоторых пор переехали и теперь снимали жилье на Литейном – в доходном доме под номером 34, построенном по проекту знаменитого архитектора Александра Христофоровича Пеля, известного тем, что являлся помощником Монферрана при сооружении Исаакиевского собора и Александровской колонны. Как раз в тот день, когда в мае 1902 года Щусев закончил свой первый проект храма на Куликовом поле, Пель скончался.

В этом же доме, только со стороны Басковой улицы, уже много лет проживал с семьей Петр Иванович Остроумов, директор хозяйственного управления при Святейшем Синоде, тайный советник, один из близких людей Победоносцева. Его дочь Анна – художница и график, тоже, как и Щусев, обучалась в Высшем художественном училище при Императорской академии художеств.

– Ну что, зоил, продолжай свою жгучую критику. – Щусев поморщился. Ушибленная поясница давала о себе знать.

– Так вот, Анна Петровна мне сегодня рассказывала о Зинаиде Гиппиус. – Мария Викентьевна сознательно упорхнула от разговора о проекте. – У Бенуа она часто встречается с Мережковскими, говорит, что Зинаида относится к ней пренебрежительно. В сотый раз делает вид, будто видит Анну в первый раз! И каждый раз их знакомят заново.

– Забавно!

– Гиппиус красивая! У нее такие роскошные волосы цвета золота и меди. Она изящна как лань и грациозна как пантера…

– Согласен. Мощи не хватает.

– Мощи? – Мария недоуменно посмотрела на мужа. Алексей, упершись взглядом в проектные листы, усиленно размышлял над преобразованиями.

– Да, и внушительности. Нужен монументальный героический образ. Знаешь, Маня, и симметричность меня, конечно же, смущает. И не только она. Действительно этакий теремок получается.

Щусев закрыл глаза, помолчал.

– Маня, дорогая, ты иди, ложись спать, а я еще посижу, покумекаю.

Мария Викентьевна, поцеловав мужа в ухо и шепнув ему нежность, тихонько вышла, осторожно закрыв за собой могучую дверь кабинета.

Алексей Викторович походил по кабинету, лег на диван, зажмурился. Перед глазами вставали васнецовские богатыри. «Но и тут свои богатыри есть, – рассуждал он, – Пересвет и Ослябя. Необходимо отразить героическую победу русского народа над полчищами Мамая в национально-архитектурном образе. Сражения, битвы, войны… Что ж мирно-то людям не живется?»

Богатыри ушли в свои былинные дали, а на смену им выстроились члены экипажа бронепалубного крейсера «Варяг» на Знаменской площади. Алексей Викторович видел их в апреле 1904 года, когда они прибыли в Петербург и колоннами промаршировали от Николаевского вокзала до площади Зимнего дворца. Героев приветствовал сам царь.

Долой игрушечность! В новом проекте Щусев взял за основу планировочно-композиционную схему старого, но изменил решение форм храма. Решил показать Нестерову. В прошлом году Алексей Викторович помог художнику в ситуации с протекающим куполом церкви Абастумана. После чего их деловые отношения стали перерастать в дружеские.

К тому же храм, по обязательному условию графа Олсуфьева, должен быть в честь святого Сергия Радонежского. А картины Нестерова «Видение отроку Варфоломею» и более ранняя «Юность преподобного Сергия Радонежского» помогали двигаться мыслью в нужном направлении.

Нестеров и так отличался заостренным носом, а тут хоть помидоры режь, до того стал острым, и вообще выглядел художник неважно. Совсем недавно похоронил отца.

Щусев обнял друга крепко, но бережно. Вспомнился отец, умерший пятнадцать лет назад. От этого еще крепче обнял он Михаила Васильевича. С минуту стояли молча.

– Сделал все, что положено, – сказал Нестеров, садясь на предложенный стул и отвечая на вопрос Щусева о похоронах, – и сделал все по чести.

– Помянем, – Алексей Викторович с неподдельным сожалением смотрел на гостя.

Нестеров кивнул. Щусев приоткрыл дверь и крикнул кухарку Мусю. Распорядился, и вскоре приплыло серебряное блюдо. Разгружая поднос, Алексей Викторович пришел в раздражение от его парадного блеска. Ишь, рассверкался! Горе у людей, а он светится, будто его на свадьбу позвали.

– Царствие небесное рабу Божию Василию. – Щусев поднял рюмку водки и, не чокаясь с Нестеровым, осушил ее до дна.

Михаил Васильевич немного помедлил, а потом тоже опрокинул рюмку полностью.

– Хороший мужик был. Может, оттого и пожил хорошо, что хороший был, – ласково улыбнулся Нестеров. – Я ему очень признателен. Иной раз предлагают мне заказ на образа и деньги хорошие сулят. Сажусь, пишу письмо своим в Уфу: «Брать или не брать?» А оттуда ответ: «Не бери. Всех денег не заработаешь. Тебе картины писать надо».

– Надо же!

– Знаете, Алексей Викторович, так легко на сердце становится, потому как сам бы такого решения не принял, особенно если сильно выгоден заказ. И вот ведь что интересно. Отец был очень верующим, очень. А еще купец! Они-то любят денежки. Казалось бы, радость – и дело богоугодное, и карманы тяжелые.

– Значит, Василий Иванович чувствовал, в чем состоит подлинное творческое призвание сына.

Щусев вновь наполнил рюмки и пододвинул ближе к Нестерову тарелку с закуской.

– А теперь давай за Антона Павловича. Почти одновременно. И отец, и Чехов… – Михаил Васильевич поднял рюмку, вздохнул, помолчал. – С какой печальной недоуменностью он наблюдал за нами, и объяснял нам нашу неосмысленную сумеречную жизнь, и звал к другой, изящной.

После недолгого разговора за столом Нестеров сам попросил показать новый проект храма на Куликовом поле. Внимательно рассмотрев чертежи, художник долго любовался акварельной работой западного фасада церкви и особенно перспективы, на которой помимо сооружения был изображен человечек с посохом.

– Будь я глупее себя, сказал бы обязательно, что ваша участь, дорогой Щусев, быть художником. Но я последую примеру отца. Как вы сказали? Он видел, в чем состоит мое подлинное творческое призвание? Так вот, я определенно вижу, что ваше подлинное творческое призвание – архитектура, – это слово Нестеров произнес по слогам. – Но и рисунок хорош, – добавил он, засмеявшись.

Попросив первый вариант, гость углубился в изучение материала, сравнивая проекты.

– Надо бы утихомирить порывы архитектурных масс, – бормотал Нестеров. – Мда… А здесь вот неплохо, как московские крыльца-рундуки – там такой же принцип движения по диагонали в стороны с соединением вверху. – Художник переводил взгляд с одной детали на другую. – Игра упругих арок… Контрастные сопоставления…

На прощание Михаил Васильевич, пожимая руку друга, сказал:

– Хочу молвить вам, милый мой архитектор, у вас выявляется строгая культура художественного мышления.

– Ну, слава Богу, а то уж я переживать стал! – засмеялся Щусев.

– А она, между прочим, приобретается в том числе, – Нестеров поднял указательный палец, – и в постоянном общении с художественно образованными людьми.

Алексей Викторович почтительно поклонился художественно образованному гостю.

– В проекте еще есть над чем поработать, – уходя, сказал Нестеров. – Ищите и обрящете. Я вот не обрел… – грустно вздохнул он и закрыл за собой дверь.

Несколько лет назад Михаил Васильевич задумал написать картину «Благословение Сергием Радонежским Дмитрия Донского на Куликовскую битву». Но на бумаге размером тридцать один на сорок четыре сантиметра так и остался только эскиз, выполненный графитным карандашом, гуашью и акварелью.

Примерно тогда же Серову заказали панно «Куликовская битва» для оформления интерьера Исторического музея. Валентин Александрович усиленно взялся за работу. Даже побывал на Куликовом поле. Дотошно прорабатывал композицию, выполнил сотни набросков, несколько эскизов, в том числе в масле. Но, увы, так ничего и не получилось. В итоге Серов вернул деньги, выданные ему заказчиком.

Второй вариант храма, как и первый, был опубликован в «Ежегоднике Общества архитекторов-художников» за 1906 год и получил разные отклики, однако главному заказчику – графу Олсуфьеву – представленный проект пришелся не по душе. Годом позже Александр Васильевич скончался, в дальнейшем строительный комитет возглавил его сын Юрий Александрович.

Что же тогда произошло на поле Куликовом? Битва, победа русских, это мы все знаем. И все же… Стоит заново переосмыслить. Итак…

Баклярбек, то бишь главнокомандующий, и темник Золотой орды Мамай летом 1380 года шел войной на Русь. Еще и привлек вооруженные отряды из покоренных народов Поволжья и Северного Кавказа. Кроме того, в его подчинении имелись тяжеловооруженные пехотинцы из генуэзских колоний в Крыму. Там, где река Воронеж впадает в Дон, орда разбила стан, ожидая союзников – литовское войско Ягайло.

Щусев поежился, мысленно увидев несметные полчища неприятеля. Перед взором вставали картины – сбор русской рати в Коломне, благословение Сергия Радонежского…

В дверь кабинета тихонько постучали. Архитектор зло посмотрел на дверь. Просил ведь не мешать. Но стук повторился, и Щусев раздраженно крикнул:

– Ну, кто там, прости Господи?!

– Не гневайся, барин. Велено моногоновенно выдать.

Кухарка Муся, всегда робкая и почтительная, ходившая исключительно через черный вход и никогда ни с кем не общавшаяся, принесла конверт и виновато подала его хозяину. Юрий Александрович Олсуфьев собирался завтра с утра ехать в свое имение и приглашал Щусева с собой. Не раздумывая, Алексей Викторович написал ответ: «Согласен. Спасибо за приглашение. Еду».

Усадьба графа высилась на левом берегу Непрядвы. Пока ехали к дому, Алексей Викторович был погружен в свои мысли, изредка кидая взгляды на местный пейзаж.

Зайдя в дом, Олсуфьев сразу же прошел в кабинет. Гость последовал за ним. Граф, открыв дверь кабинета, первым пригласил войти в него Алексея Викторовича. Щусев зашел, огляделся. Комната вагончиком с невысоким потолком, посередине бордовый ковер. У окна со стеклами в косую клетку рабочий стол. Рядом кафельная печь, расписанная вазами.

– Это жена рукотворничала. – Граф кивнул на росписи. – Взяла за основу один из алжирских образцов.

– Неужели алжирских?..

Но Щусева заинтересовало не это, его взгляд устремился к подоконнику, там находилась витрина из красного дерева, под стеклом которой лежали необычные вещи. А именно шпора, копье, два медных ангела с древков знамен и многое, многое другое.

– Это вещи с Куликова поля, – пояснил Олсуфьев. – Что-то из коллекции отца, многое я и сам покупал у местных крестьян, что они находили при распахивании.

– Юрий Александрович, будьте добры, покажите поближе вот эти кресты эн… клон… – Щусева охватило волнение, он забыл название такого креста-складня.

– Энколпионы.

Олсуфьев бережно достал одним за другим три крестаэнколпиона.

– Нижняя створка с изображением святых Бориса и Глеба, – перечислял граф, – лицевая створка с рельефными изображениями пророка Ильи со свитком в средокрестии и полуфигурами святых в медальонах по концам и створка с расширяющимися, чуть скругленными концами, украшенная рельефной композицией Христа во гробе.

Щусев изумленно качал головой. Как-то он сразу весь притих, сжался и будто бы уменьшился в размерах. Словно эти кресты – великаны из прошлого, а он, такой крепкий кряжистый мужик, – песчинка настоящего.

– Они с поля сражения, – пояснил Олсуфьев, но Алексею Викторовичу и так ясно, откуда эти кресты. – Находок много, и порой трудно вычленить их возраст, но эти именно оттуда. Тринадцатый, четырнадцатый века.

После обеда решили посетить Красный холм – самое высокое место Куликова поля. Там и предполагалось строить храм.

– У меня к вам большая просьба, – обратился Щусев к хозяину усадьбы. – Возьмите с собой энколпионы.

Издалека виднелась чугунная колонна-памятник Дмитрию Донскому. Богато декорированная, она завершалась золоченой маковкой с могучим православным крестом и являла собой выдающееся произведение русского литейного искусства.

– Я считаю, что это одна из лучших работ Брюллова, – сказал Олсуфьев. – Динамичность, безупречность пропорций, строгость каждой линии.

– Да. Согласен, – медленно произнес Щусев, когда они подошли к колонне. И вновь он ощутил себя чем-то невесомым. Семечком в яблоке. Помолчал. – Как велико величие этого памятника. Простите за тавтологию. Духовный столп. Триумфальный!

– Крестьяне окрестных деревень стали здесь устраивать праздничные гуляния. Особенно ярко и шумно на Троицу. Так и говорят: «на памятнике», «идем на памятник».

– На памятнике? Это как это? – Алексей Викторович был увлечен своими мыслями и не сразу понял смысл сказанного.

– Нет, на колонну они не забираются, – улыбнулся граф. – Так местные прозвали это место. Народным становится.

Опавшие осенние листья, подчинившись воле ветра, играли между собой. Алексею Викторовичу вдруг стало хорошо и спокойно. Он лег на траву, положив руки за голову, чем поверг в изумление своего спутника и его немногочисленную свиту.

– Алексей Викторович, у вас в планах поболеть? – нахмурился Олсуфьев. – Встаньте немедленно, застудитесь.

– Вы только посмотрите на эти фигуры!

По небу безмятежно плыли причудливые облака, превращаясь то из дельфина в орла, то из дракона в бабочку.

– Я и отсюда все прекрасно вижу, не обязательно класть себя на осеннюю землю. Алексей Викторович, вставайте! Ну что вы, ей-Богу, как…

– Болконский, – подсказал слуга графа.

– Как ребенок, – окончил фразу Олсуфьев.

Щусев нехотя сел.

– Дорогой Юрий Александрович, у меня к вам просьба, оставьте-ка вы меня одного.

– Чтобы вы тут на траве разлеживали? Ну уж нет уж.

– Оставьте, оставьте, покорнейше прошу. И шкатулку тоже. А сами поезжайте. До вашей усадьбы рукой подать, я сам пешком запросто доберусь.

Юрий Александрович хотел было что-то возразить, но только махнул рукой:

– Ну ладно, как изволите. – И зашагал прочь.

Через какое-то время к сидящему на траве архитектору подошел слуга Олсуфьева и протянул теплое вязаное покрывало:

– Граф велел.

– Угу, – промычал тот, погруженный в мысли, затопившие его.

А место-то страшное, тревожное. Как там у Блока? Строчки вспоминались тягуче, с многоточиями: «И вечный бой! Покой нам только снится… Сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица… И мнет ковыль… Не может сердце жить покоем… Недаром тучи собрались… Доспех тяжел, как перед боем… Теперь твой час настал… Молись!»

Алексей Викторович открыл шкатулку и жадно принялся разглядывать старинные кресты – находки этого места. Бережно, поочередно извлекая реликвии и держа их подолгу на ладони, Щусев испытывал необъяснимое чувство полета. Будто что-то из него хотело вырваться и улететь, и он всеми силами пытался сдержать это непонятное, невидимое, пытающееся ускользнуть из него.

Не давая объяснения своим действиям, он снова лег на землю и положил все три креста себе на грудь. Немного сдвинул в сторону сердца и стал смотреть на исполинский крест колонны, сияющий в лучах осеннего солнца. Так он лежал довольно долго. Сложенное квадратом покрывало примостилось рядом, и, несмотря на сентябрь месяц, лежать на голой земле – тепло. Тепло и на груди, будто железные кресты грели его. Даже становится жарко. Как будто большой крест и эти старые взаимодействуют. Как будто их привели на встречу – дедов с внуком.

Солнце припекало. Горячий воздух нервно обжигал лицо, руки.

– Словно в Абиссинии, – пробормотал Щусев. – Брат Петр там бывает. Вы нас часом не перепутали? – усмехнулся он, непонятно к кому обращаясь.

Клонило в сон. Мысли путались. Тяжело дышалось, казалось, что в воздухе недостаточно кислорода. Очень жгло грудь. Будто на лежащие кресты-энколпионы наставили увеличительное стекло, и они словили луч то ли от солнца, то ли от слепящего креста колонны. Еще немного – и вспыхнет.

И вдруг на поле с разных сторон появились два человека. Не просто два человека, а два воина, одетые в доспехи. У каждого по лошади. Откуда они здесь? Зачем? Щусев напрягся. Он переводил взгляд с одного на второго, всматриваясь в их сосредоточенные лица. Оба бородатые. Но справа славянин, слева вроде как татарин. А копья, щиты для чего? Что у них на уме? Ребята, вы биться, что ли, собрались? Да ну, какая битва. Видимо, инсценировка. Олсуфьев, наверное, придумал. Он же помешан на истории. Только подождите, не разыгрывайте свой спектакль, я сейчас встану и уйду, чтобы не создавать вам препятствий. А то и в действующих лицах меня нет в вашей пьесе.

Алексей Викторович попытался приподняться. Не смог. Еще раз. Но его так вдавило, что не то чтобы ему встать сейчас, а как бы не уйти под землю.

Щусева охватила паника. А если его не заметят в траве и по нему пройдутся копытами? Хотел крикнуть, предупредить, но из горла вылетел только прерывистый звук, напоминающий клекот.

Тем временем славянин отложил в сторону щит и начал разоблачаться. Передумал? Сняв доспехи, человек остался в монашеском облачении – схиме, расшитой крестами. И в тот момент Щусев задохнулся от боли – кресты-энколпионы невыносимо пронзили грудь.

Алексей Викторович внезапно осознал смысл происходящего, будто кто-то дал ему это понимание. Да, монах этот – Александр Пересвет. А второй воин – Челубей. Считается непобедимым, потому как, владея магией, усиливающей эффективность боевых приемов с помощью заклинаний, впускает в себя силу Зверя.

Оба садятся на лошадей. Им подают копья. Съезжаются. Останавливаются на расстоянии всего нескольких метров от лежащего архитектора. Пересвет спокоен и даже насмешлив. Челубей тоже невозмутим. Но все его существо пронизано дикой степной яростью. Щусев видит, что копье ордынского воина на порядок длиннее. Недюжинная силища! Удержать такую дубину… Постойте! А как же тогда наш Пересвет нанесет ему удар? Челубей своим длинным копьем быстрее выбьет его из седла!

И снова нестерпимо зажгло в груди.

Воины на мгновение встретились взорами, а потом, резко развернувшись, поскакали прочь. Отъехав на приличное расстояние, они обернули коней и, пришпоривая их, ринулись друг другу навстречу. Челубей приник к холке лошади, алая с золотом попона развевалась по ветру. Пересвет летел на врага, выпрямив спину.

Алексей Викторович хотел скрестить пальцы на удачу, но не смог. Тогда попытался выкрикивать слова поддержки Пересвету. Но и они застревали в горле. Беспомощность, помноженная на бессилие, взъярили Щусева. Он так дернулся, что смог оторвать от земли правую руку и осенил крестным знамением Александра Пересвета.

И в это мгновенье послышался оглушительный удар, будто две молнии сошли с неба и столкнулись здесь, на земле. Челубей первым пронзил Пересвета в левую пазуху, прямо под сердце. Щусев дернулся, испытав яркую неимоверную боль. «Господи, помоги!» – прошептал он. Вражье копье, войдя в монаха на большой скорости, не успело вышибить его из седла. И Пересвет тотчас сам нанес великий удар, пробив челубеевский круглый щит-калкан. Непобедимый упал замертво.

И Пересвета покидали силы. Он с трудом обернулся, чтобы взглянуть на соперника, а затем посмотрел на Щусева. Алексей Викторович встал, причем легко, будто ничто и не держало его до этого. Взгляд Пересвета был теплый и ясный. Он перевел взор на кресты в руках Щусева и улыбнулся. Зодчий хотел тоже улыбнуться в ответ, но почувствовал былую окаменелость. Обездвиженный, он смотрел вслед медленно удаляющемуся в сторону русского войска коню с умирающим всадником в седле. Так и стоял, пока шла битва, держа в открытой ладони кресты. Слышал, как далеко от поля сражения в обители Живоначальной Троицы игумен Сергий возносил молитвы, а с ним, здесь на поле, молился и Божий раб Алексий. И, когда наступил переломный момент битвы, он поднял к небу взор и увидел ангелов, великих воинов Георгия и Дмитрия, и многих других святых мучеников. А полководцем у них был святой архистратиг Божий Михаил. Это вступило в бой Небесное Воинство. И тогда стоявший в укрытии полк князя Владимира Серпуховского вылетел из засады, чтобы нанести сокрушительные удары по главным силам Орды. И вскоре Троицкий игумен Сергий возвестил братии: «Мы победили».

Щусеву хотелось прыгать, кричать, плакать, ликовать! Но увы. Тогда он, собрав в себе все силы, сделал движение в сторону, потом в другую. Потом еще и еще. И каждое его движение сопровождалось громким мерным ударом в колокол. «Благовест», – подумал он. Странно было, что именно он, архитектор Щусев, издает эти звуки. Но нет, никакого архитектора тут не было.

Храм Сергия Радонежского на Куликовом поле. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

Вместо Щусева стоял храм. Храм Сергия Радонежского на Куликовом поле!

Очнувшись, он еще долго не мог пошевелиться, оставаясь каменным изваянием, храмом. И с трудом шевелил мыслями: что это было? Сон или видение наяву?

Наконец по камням его тела побежала человеческая кровь, руки и ноги обрели подвижность. И он побрел незнамо куда. Шел и шел…

Когда к вечеру Алексей Викторович вернулся в усадьбу, Олсуфьевы пожурили гостя за долгое отсутствие. Щусев отдал подошедшему слуге покрывало со шкатулкой, задержав взгляд на последней.

– Вы куда пропали? – Хозяйка усадьбы Софья Владимировна выглядела очень взволнованной, пытаясь выведать агатовыми глазами информацию раньше, чем ее озвучит Щусев.

Алексей Викторович в ответ лишь дважды шмыгнул носом.

– А я что говорил? Не лежите на холодной земле. Вот вам итог – простудились. – Юрий Александрович, открывая тяжелую дверь, пропустил вперед гостя.

Они прошли в гостиную, выкрашенную светло-зеленой краской, но называемую «Красной», поскольку мебель из карельской березы была вся обита красной шерстяной материей. Гостиная имела три выхода с дверьми из полированного ясеня. По окнам на деревянных кольцах висели прямые занавеси из полосатого тика. Пол гостиной состоял из сосновых некрашеных досок, проложенных довольно широкими рейками черного дуба.

На большом диване с прямой спинкой, обрамленной деревом, беседовали два человека. Одного из них – Петра Ивановича Нерадовского, талантливого графика и историка искусства, Щусев знал. Второй был ему неведом. Им оказался знакомый врач хозяев, некто Васильев. По сторонам от дивана стояли кресла с тонкими точеными ручками и с круглыми веерообразными спинками. На одно из них Олсуфьев указал Щусеву, на второе сел сам.

– Пока не пригласили на ужин, проведем время в интересном общении, – сказал хозяин.

Алексей Викторович слабо улавливал нить беседы. У него даже не получалось сделать вид, что вникает в ее суть. Весельчак и извечная душа компаний Щусев нынче молчал. Мыслями он по-прежнему находился на Куликовом поле и то и дело, встрепенувшись, бросал неловкие осторожные взгляды на доктора. «Нет, я не сумасшедший, – думал архитектор. – Очевидно, уснул. Это был сон. Пусть и такой настоящий. Иной раз вымысел точнее реальности бывает».

– Вы эту имеете в виду? – Олсуфьев встал с кресла, подошел к угловой деревянной стойке для палок и достал среди прочих элегантную трость черного тростника с глянцевитым набалдашником и с золотым рубчатым ободком под ним. – Подарок принца Валлийского моему отцу.

«При чем тут трости? – удивился Щусев. – Видимо, я окончательно выпал из беседы». – И, чтобы не показаться неучтивым, заставил себя слушать рассказ графа.

– Однажды отец сопровождал в Англию наследника Александра Александровича. И там гулял по берегу моря с будущим королем Эдуардом Седьмым. Отцу понравилась трость наследного принца, и он похвалил ее. А тот возьми да и скажи: «Она ваша». А еще тогда же, в ту же поездку, отца пригласили на торжественный обед к королеве Виктории в честь русских августейших гостей. Он пришел в башмаках, которые ему были малы и сильно жали. За обедом стало совсем невмоготу, и отец потихоньку снял обувь. А это заметила графиня Апраксина, которая Оболенская сейчас, и как отпихнет эти башмаки. Обед закончился, королева встает, все следом, идут благодарить ее, а мой отец в одних чулках!

Все рассмеялись, кроме Щусева. Это не ускользнуло от Олсуфьева. К тому же у Алексея Викторовича нещадно щекотало в носу, и он как ни сдерживался, но дважды чихнул. Причем громко так, от души.

– Алексей Викторович, вы, видать, и вправду нездоровы… Хорошо, что доктор Васильев заехал. Пусть-ка он вас осмотрит.

Васильев, грузный, но при этом очень живой, закивал. А Щусев, наоборот, замотал головой.

– Сейчас касторки выпишем и марганцовкой обмажем, – весело сказал доктор. – А что у вас, дорогой Алексей Викторович?

– Я здоров, – ответил архитектор, но как-то очень неубедительно прозвучала эта фраза. – Юрий Александрович напрасно беспокоится. Он, вероятно, думает, что я лежал на траве и простудился.

– Долго лежали?

– Боюсь, долго. Уснул.

Все трое, включая Нерадовского, покачали головами.

– Зато удивительный сон видел, – сказал Щусев. – И саму битву, и бой Пересвета с Челубеем. И Пересвет, между прочим, был без доспехов.

– Да ну, – не поверил Олсуфьев.

– Так это ж сон, – уточнил Нерадовский. – Сам подумай, Юрий Александрович, как бы он без защиты в поединке-то выступил и, главное, зачем?

Щусев начал торопливо пояснять, под явное недоверие Олсуфьева и Нерадовского.

– Сон сном, а на самом деле так и могло быть.

– Но пробитый копьем человек будет не в состоянии не только копье держать, но и себя в седле не удержит, – с горячностью возразил обычно уравновешенный граф, у которого вообще попробуй выманить какую-либо эмоцию. – Так что, фантазер вы, милый наш архитектор. А во сне чего только не привидится?.. Да еще на сырой земле, – по-доброму усмехнулся он.

До этого молчавший доктор вступил в разговор:

– Поясню вам, други мои, как хирург, который прооперировал не один десяток с проникающим ранением живота. Ранение в левую половину, особенно сквозное, хочу сказать вам, самое безопасное. Слева что? Селезенка, кишечник и аорта. Смерть на месте будет только при повреждении аорты – за десять секунд человек теряет до пяти литров крови. Это случается крайне редко, и то в основном при ранении толстыми предметами. Если травма кишечника, то боец вообще не ощущает ее и будет умирать несколько дней от перитонита, как Пушкин.

– А повреждение селезенки? – Олсуфьев сложил руки на груди.

– Повреждение селезенки опасно. Но даже если случится ее полный отрыв от сосудов, и то человек остается способен к действиям полчаса и немногим больше! Другие повреждения селезенки сопровождаются не быстрым кровотечением, так как организм обладает способностью при этой травме свертывать кровь, и боец может умирать несколько часов.

– Если в позвоночник? – напирал граф.

– Ранение позвоночника не представляет смертельной опасности на месте. Если оно сквозное, это означает, что позвоночник ранило только по касательной. Попадание в центр позвоночника предметами большого диаметра, типа копья, может свалить человека на месте, но даже от перебива позвоночника смерть быстро не наступит, при этом боец может действовать, а в порыве боя боль не ощущает, голова и органы в порядке. Вот так-то…

Щусев слушал и не верил своим ушам.

– Таким образом, – сказал он, когда доктор закончил пояснения, а Нерадовский и Олсуфьев молча переваривали сказанное, – напрашивается вывод. Челубей ранил Пересвета в левую половину живота. Скорее всего, это было полное разрушение селезенки, и умер он от большой кровопотери в брюшную полость, которая продолжалась… сколько, доктор?

– Минут десять – двадцать.

– Даже до своих успел доехать. Пронзенный копьем. Ах да!.. И без доспехов.

Все помолчали.

– Однако… – наконец выговорил Нерадовский, – интересный сон у вас был, Алексей Викторович.

Щусев загадочно улыбнулся. Теперь он знал, каким будет храм. Неодолимым. И архитектор принялся за переработку проекта, третью по счету, придя к окончательному решению всех деталей лишь к 1911 году.

Композиционная схема Щусева вполне устраивала, поэтому он оставил ее прежней. Но усилил новгородско-псковские мотивы. Изменил основной объем сооружения, от чего храм стал выглядеть монолитнее. Утихомирил порывы архитектурных масс на западном фасаде. Колокольню поместил на срез стены, сделав одинаковыми щели звонницы. Да и вообще частично преобразовал главный фасад, сделав его асимметричным. Две одинаковые башни Щусев заменил разными.

– Папа, так это же не башни, а Пересвет и Ослябя! – воскликнул Петр, увидев новый проект отца. – И даже один в шлеме! – Он указал на кровлю, похожую древнерусский шелом.

– Мне в этом месте немного Копорскую крепость напоминает. – Мария Викентьевна имела в виду ворота западного фасада. – Там тоже вход между башен.

– Наблюдательная, – похвалил Щусев жену. – И уж раз речь о входе, заметьте, он стал суровее.

– Простой треугольник, – хмыкнул сын.

– Много ты понимаешь, Петр Первый! – Мать с укором взглянула на сына. – А я считаю, что наш дорогой и любимый архитектор создал храм, полный былинного величия. Браво! – И Мария Викентьевна трижды громко хлопнула в ладоши. – А теперь, господа Щусевы, на прогулку, мозги проветрить!

Восторгов жены архитектора заказчик граф Олсуфьев не слишком разделял. Он скрупулезно изучил проект. Нашел в изменениях много примечательного и вынес вердикт, что образ храма стал тяжеловеснее и от того спокойнее по ощущению. Но! Ему совершенно не понравилось асимметричное решение.

– Для чего, скажите мне, эта индивидуальность каждой башни?

– Как заметил мой юный сын, башни – это Пересвет и Ослябя, – принялся объяснять Щусев. – А они не были близнецами. Индивидуальности, составляющие целость. А асимметрия – признак интеллектуальной архитектуры. Да и люди не симметричны, у каждого левая сторона тела и головы отличается от правой, и у каждого не два симметрично расположенных сердца. И у кого-то левая рука сильнее развита, у другого – правая.

Но Олсуфьева продолжали глодать сомнения. До тех пор, пока новому проекту памятника не дал добро Комитет увековечения памяти битвы на Куликовом поле, тем самым разрешив строительство храма.

Закладка храма-памятника состоялась 16 июня 1913 года. Народу собралось видимо-невидимо, чем ближе к месту закладки, тем теснее.

Нерадовский заглянул в гости к Щусеву, заодно принес двадцать пятый номер «Искры» – художественно-литературного и юмористического журнала.

– Вот, полюбуйся-ка, Алексей Викторович.

Щусев взял журнал. Открыл на загнутом конце 194-й страницы и прочел: «Закладка памятника на Куликовомъ поле». Он быстро пробежал глазами текст, в котором говорилось, что на месте Куликовской битвы состоялась закладка храма-памятника, что теперь Куликово поле входит в состав имения Михайловское-Тульское графа Ю. А. Олсуфьева, пожертвовавшего участок земли для храма. А также что на торжестве, которое имело скромный характер, присутствовали тульский губернатор Н. Н. Лопухин, владелец Куликова поля граф Ю. А. Олсуфьев и масса крестьян. Щусев рассмотрел фотографии с торжественного молебствия на месте закладки храма и как губернатор Лопухин кладет первый камень.

– Что ж, полдела сделано, – сказал довольный архитектор, закрывая «Искру», – теперь осталось дело сделать!

Павел Иванович рассмеялся и обнял его.

– От души поздравляю! Признаться, мне ваш проект очень импонирует. На мой взгляд, важной особенностью храма стало умелое соединение элементов церковной архитектуры с формами крепостного зодчества. Вы, Алексей Викторович, – большая умница!

– Хорошо, что не большой умник! – Настроение Щусева было приподнятым. – Да что мы на пороге стоим? Не по-людски как-то. Проходи, Петр Иванович, проходи! И время обеда уже. Сейчас вместе и откушаем.

Нерадовский немного поотнекивался от приглашения, у него и в самом деле были дела, но неспешные, поэтому он решил пожертвовать ими в угоду общению с архитектором.

– К тому же нам не мешало бы выяснить кое-какой вопрос… – пробормотал он, усаживаясь за стол. – Любопытное, однако, замечание: если говорят про мужчину «умник», это плохо, а если «умница» – хорошо. Не зря иностранцам трудно выучить наш язык.

– Да уж, да уж…

За обедом гостя посадили по правую руку от хозяина, восседавшего во главе стола. Рядом с Нерадовским сел старший сын Петя, а напротив них Мария Викентьевна с Мишей. Лидочку уложили в детской на дневной сон, правда, с неимоверным трудом.

Третий ребенок Щусевых появился на свет через пару годочков после второго, на сей раз после Пети и Миши – девочка, Лида. Петя был неспокойный, Миша – еще куда ни шло, а с Лидочкой намучились, уж такая бунтарка, каких свет не видывал.

Дети Щусевых – Петр, Лидия и Михаил

1900-е

[Из открытых источников]

– В кого бы это? – задавался вопросом отец. – Я был спокойнее камня. Ты, Маня, насколько мне известно, вообще росла христианским примером кротости и смирения…

В начале обеда вели разговор о недавнем грандиозном праздновании трехсотлетия царствования дома Романовых. Петр, которому скоро должно было исполниться двенадцать, не вмешивался в разговор взрослых, но, когда речь зашла о пожаре в Исаакиевском соборе, умолчать не смог.

– Я, между прочим, лично читал «Петербургский листок», – важно сказал он, отложив столовые приборы. – Дело обстояло так. Рано утром пожарную часть известили, что горит Исаакий. А горели, между прочим, деревянные леса. Их для ремонта установили. А в соборе в это время, между прочим, шла служба.

– «Между прочим» изобилует в вашем рассказе, – укоризненно произнесла мать, вытирая салфеткой подбородок Мишеньки, увешанный лапшинками из супа.

– Так-так, тезка, продолжайте, – попросил Нерадовский.

– В общем, народу собралось много. И стоило кому-то завопить: «Пожар!», как люди бы запаниковали, бросились спасаться и были бы раздавлены испуганной толпой. Поэтому пожарники…

– Пожарные! – поправила Мария Викентьевна сына.

– Я тоже иной раз путаю, – улыбнулся гость. – И что пожарные?

– Закрыли вход в собор и начали тушить пожар. С помощью гидропульт и огнетушителей огонь ликвидировали, ну, конечно, часть лесов успела сгореть. Представляете, пока двенадцать пожарных частей справлялись с пожаром, в соборе продолжалась служба, и никто даже не подозревал, что полыхает храм!

– Надо же! – искренне удивился Петр Иванович. – О пожаре в Исаакиевском соборе слышал недавно, но без подробностей.

– А еще, это я уже читал в «Петербургской газете»…

– Петр, достаточно. Мальчики, для вас обед закончен. – Мария Викентьевна хотела было встать из-за стола и увести сыновей.

– Это очень короткая история и забавная, мама, можно я все же расскажу?

Мария Викентьевна взглянула на мужа, тот кивнул. Петя, увидев одобрение отца, продолжил:

– На Васильевском на пятой линии в большущем доме живет собака по кличке Орешек. Ее так надрессировал швейцар, что она безошибочно разбирает утреннюю почту газет и разносит ее по квартирам. А когда принесет к нужной двери, то начинает лаять. Представляете?

– Вот так да! – воскликнул Нерадовский. – Интересно, как угадывает эта собака газеты – по шрифту и бумаге?

Петр пожал плечами.

– Об этом не написано. А вот в другом номере… – но, покосившись на мать, принявшую суровое выражение лица, означавшее «брысь из-за стола», он нехотя встал.

– Славные у вас мальчики, – похвалил гость сыновей Щусева, когда те, поблагодарив за обед, вышли из комнаты.

– Хорошие, – вздохнула Мария Викентьевна, а про себя подумала: «Только Петруша несколько эгоцентричен. И любит поговорить в ущерб другим собеседникам. А сам других слушать не умеет. Порой злится, если ему не дадут разглагольствовать более десяти минут».

– Мой тезка – весьма интересный отрок, – Нерадовский был искренен.

– Тут как раз такой случай, когда говорят «умник», – проворчал отец интересного отрока.

В ожидании чая с десертом Щусев спросил:

– Так что за вопрос, Петр Иванович?

– Скажите, нет ли у вас каких-либо известий от Юрия Александровича? – осторожно вопросом на вопрос ответил гость.

– Граф Олсуфьев сердечно поздравил меня с разрешением комитета приступить к строительству и пообещал дружескую помощь.

– И все? – переспросил Петр Иванович. – Больше ничего?

– Уверяю вас, никаких более известий не приходило.

Нерадовский колебался, но наконец выложил:

– Дело в том, что Юрий Александрович накануне прислал мне письмо с некоторыми просьбами-указаниями, которые, мне кажется, вам не понравятся. Простите, я зашел поздравить с закладкой краеугольного камня на Куликовом поле, а не вываливать на вас неприятности графского письма определенного содержания.

– Давайте письмо! Оно при вас?

– Уж извините. – И Нерадовский подал письмо, в котором Щусев прочел следующее:

«Дорогой Петр Иванович! Убедительно прошу Вас оказать влияние на Щусева (купола, кривизна и майоликовая приторность у входа). Я жду со дня на день прибытия его помощника Нечаева, который преисполнен старых (прошлых) вкусов и тенденций Щусева. Он только и мечтает, как бы получше скривить окна и неправильно сложить стены! Необходимо, чтобы Щусев, сам отказавшийся от “рационалистического архаизма”, не внушил бы то же и своему помощнику. Пожалуйста, продолжайте оказывать влияние на А. Викт., ибо оно крайне благоприятно».

Прочитав, Щусев, вопреки ожиданиям, не рассердился, а громко и от всей души расхохотался. Потом повторил:

– «Скривить окна и неправильно сложить стены». Остроумно!

– А Нечаев на месте? – спросил Нерадовский после глотка душистого чая.

– Александр Михайлович? Да. Недавно туда прибыл.

– И все в порядке?

– В полном! И вообще я несказанно рад, что проект понравился всем, включая меня самого.

Щусев помолчал, а потом с жаром произнес:

– Знаю, граф никак не может смириться со многим в проекте храма. С теми же башнями. А я убежден, что одинаковость – это ложноклассичность, это архитектурная трусость.

Нерадовский, чтобы не сказать еще чего лишнего, поспешил усиленно пить горячий чай большими глотками, обжигая горло.

– Я долго обдумывал идею церкви, а потом придавал ей нужные архитектурные очертания. И хочу сказать, что свою работу выполнил на совесть, – подытожил зодчий.

– Это бесспорно! В моих планах включить этот проект в экспозицию Русского музея.

Алексей Викторович улыбнулся и поднял перед собой правую руку с оттопыренным вверх большим пальцем.

И все же возведение храма началось не так гладко, как хотелось бы. Юрий Александрович – прекрасный знаток древнерусского искусства, крупный специалист в этой области, все же видел храм по-своему. И отступаться от своего понимания не собирался, руководствуясь личным вкусом, а не решением строительного комитета. Потому-то и началось соперничество в «лучшем чувствовании» древнерусского искусства между архитектором Щусевым и заказчиком графом Олсуфьевым.

Архитектор Александр Михайлович Нечаев, назначенный помощником Щусева при строительстве храма на Куликовом поле и горячо разделявший взгляды и убеждения своего патрона, с энтузиазмом взялся за осуществление проекта.

Кстати, сама идея храма Сергия Радонежского на поле Куликовом принадлежала тоже Нечаеву, только другому – Степану Дмитриевичу, обер-прокурору Святейшего Синода. Предполагаемое место битвы Дмитрия Донского с темником Мамаем находилось на землях его имения. В молодости он опубликовал в карамзинском «Вестнике Европы» целый ряд статей о Куликовской битве, о находках старинного оружия, совершенных на его землях, в том числе и им самим. И он доказал, где именно происходило сражение, а для закрепления своего доказательства организовал установку мемориальной колонны-памятника. В его усадьбе появился первый музей антиквариата, связанного с эпохой славной битвы. Он же и начал сбор средств на будущий храм Сергия Радонежского.

А вот теперь другой Нечаев взялся за дело. Инициативный и бескомпромиссный, он пришелся не по душе графу. Они сразу не поладили, а вскоре и вовсе повздорили. Причем Олсуфьев выставил ссору так, будто Александр Михайлович гневно отреагировал на его совет, психанул и уехал со стройки.

– Я такие выкрутасы не потерплю. Чтобы ноги Нечаева больше здесь не было! – Олсуфьев даже слышать не хотел о помощнике Щусева.

Алексей Викторович нервничал. Он не знал, кем заменить Нечаева. Поэтому вступил с графом в борьбу за своего помощника. При том что ссориться Щусев не любил и всегда старался сглаживать острые углы, но тут не утерпел:

– Вам, Юрий Александрович, по нраву люди кроткие, но для стройки они не пригодны. И мой импульсивный Нечаев больше пользы принесет, чем кто бы то ни было. И вообще, это не ваша забота, с кем я работаю и кто мой помощник.

В иные моменты атмосфера так накалялась, что слова, произносимые с деланным спокойствием, на самом деле готовы были вспыхнуть огнем, как леса Исаакиевского собора, о котором недавно рассказывал Петенька.

В итоге Нечаева Щусев отстоял.

В 1913 году Олсуфьев предложил работу над иконостасом для строящегося мемориального храма во имя преподобного Сергия Радонежского на Куликовом поле художникам Дмитрию Семеновичу Стеллецкому и Владимиру Алексеевичу Комаровскому. Последний тоже имел титул графа, приходился родным братом поэту Василию Комаровскому и дальним родственником Веневитинову и Пушкину.

А соперничество между Олсуфьевым и Щусевым так и продолжалось. Обозначилось оно и в приемке художественных работ. Нотками обиды были преисполнены письма архитектора Нерадовскому: «Общий прием сдачи заказов без моего совета со стороны Юрия Александровича мне ужасно не по душе, но Юр. Ал. очевидно слабохарактерный человек, и хотя я Стеллецкого вполне одобряю сравнительно с прочими нашими художниками по древнерусскому искусству, но все-таки надо мне первому показывать исполненн. вещи, а не Ю. А., который вовсе не хозяин дела, т. к. строит не на свои деньги. Но он взял такой тон…»

А Стеллецкий подливал масла в огонь несогласия между заказчиком и архитектором. Он явно недолюбливал Щусева, считал себя более крупным специалистом русского стиля. Творческие замыслы академика подвергал сомнению и провоцировал конфликты. Стеллецкого раздражало и поведение архитектора. Щусев в силу понимания своего статуса вел себя важно, как высокий сановник.

Олсуфьев впоследствии внес в свои записи: «Дмитрий Семенович Стеллецкий и В. Комаровский писали иконостас и немало противились той нарочитой архаичности, которой так увлекался Щусев; следствием такого воздействия на добрейшего Алексея Викторовича было то, что церковь значительно была упрощена и освобождена от надуманной архаики ее первоначального проекта».

Трудились Комаровский и Стеллецкий в Ракше Тамбовской губернии. Иконостас художники выполнили к весне 1914 года. Когда иконы прибыли в храм, Олсуфьев отправил художникам телеграмму: «Сегодня открыли иконы, поражены красотою, пишу, обнимаю. Юрий».

Хотя Щусев и бросал в сердцах, что в случае изменения любых его решений он отказывается от авторства, и тогда могут совершать художественный вандализм Олсуфьев, Стеллецкий и весь вместе взятый строительный комитет, все же кое в чем архитектору пришлось идти на уступки, поскольку затяжной конфликт в условиях начавшейся империалистической войны мог остановить строительство до неизвестных времен или вовсе привести к его прекращению.

Храм на Куликовом поле был завершен в 1917 году. В самом начале того же года, богатого на революции, Олсуфьеву с женой и сыном пришлось покинуть милые и дорогие сердцу места. Сначала они побывали у своего духовника старца Анатолия в Оптиной пустыни, а затем отправились в Сергиев Посад «под покров преподобного».

В мятежное время всю обширную коллекцию древностей Олсуфьева разграбили, за исключением того ценного, что граф взял с собой в Сергиев Посад, в том числе и кресты, найденные на Куликовом поле.

В марте 1920 года по благословению патриарха Тихона Юрий Александрович вместе со священником Павлом Флоренским тайно от всех сокрыли честную главу преподобного Сергия Радонежского во избежание ее поругания. Глава игумена земли Русской долго хранилась у Олсуфьевых.

Холодным январским днем 1925 года на Валовую, 8, в скромный деревянный домик, где проживало семейство Олсуфьевых, пришли, чтобы арестовать Юрия Александровича. Его обвиняли в контрреволюционной деятельности, связях с монархически настроенными элементами и намерениях свергнуть советскую власть. Ордер на арест был подписан вторым заместителем председателя ОГПУ Генрихом Ягодой.

Об этом узнал Щусев.

– Надо выручать графа, – сказал он жене и тут же сел писать в ОГПУ письмо в защиту Олсуфьева:

«Прилагая настоящую справку Главмузея, я удостоверяю, что Юрий Александрович Олсуфьев лично мне известен более 20 лет как гражданин, всецело преданный науке об искусстве, не занимая официальных государственных должностей, и особенно в последнее время он занимался ценными архивными исследованиями, чрезвычайно полезными для обоснования бытовых сторон отраслей РАБОЧЕЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ Сергиева Посада, а потому я всемерно ходатайствую о скорейшем рассмотрении его дела. Москва. Февраля 14 дня 1925 г. Академик архитектуры, автор Мавзолея В. И. Ленину Щусев».

В справке Главмузея перечислялись должности Олсуфьева в составе комиссии и его труды в ней.

– Алеша, чего-то там непонятно с рабочей промышленностью. Что это она так вознеслась посреди письма?

– Понимаешь, Маня, огэпэушники плевать хотели на музейные заслуги графа. А слова «рабочая промышленность» будут иметь вес, я их потому и выделил для важности.

В марте графа выпустили из Бутырской тюрьмы.

Через тринадцать лет Олсуфьева вновь арестовали. Постановлением тройки при Управлении НКВД СССР по Московской области его приговорили к расстрелу. Никакие ходатайства со стороны создателя Мавзолея не возымели действия на всемогущего Ежова, которого, по слухам, даже сам Сталин начал побаиваться. Приговор был приведен в исполнение в марте 1938 года.

А храм Сергия Радонежского, оберегаемый башнями Пересветом и Ослябей, навсегда остался горделиво стоять на Куликовом поле, подобный богатырям с картины Васнецова, неприступный и красивый, как сама Русь, грозная и опасная для врагов!

Глава четырнадцатая

От Лигурии до Апулии

Сан-Ремо – небольшой уютный городок на побережье Лигурийского моря, моря с прозрачной бирюзовой водой и мелкокаменными берегами. Расположение городка очень удачное, два мыса и горы, простирающиеся к северу от города, закрывают его от холодных ветров, а количество солнечных дней в году составляет почти триста. Люди здесь настолько ленивы, что даже такое короткое слово, как Сан-Ремо, им лень произносить полностью, и они говорят: «Саремо».

Русская аристократия, наряду с европейской, облюбовала лигурийскую жемчужину. Со второй половины девятнадцатого века Сан-Ремо становится одним из популярных курортов знати. Высший свет России, начиная с венценосной Марии Александровны, супруги Александра Второго, стремился провести в этом крае, с мягким климатом и утопающем в буйной тропической зелени, часть своего драгоценного времени. Со временем заметили, что курорт помогает страдающим легочными заболеваниями, ведь туберкулез продолжал косить человечество, оттого популярность курорта выросла в разы. Поэтому в Сан-Ремо возникла необходимость в создании православного храма. Однако средства на его постройку богатые курортники выделять не спешили.

В коммуне Оспедалетти, что неподалеку от Сан-Ремо, подолгу жила двоюродная сестра Алексея Викторовича Анна Матвеевна Суханина, дочь его родного дядьки Матвея Корнеевича Зозулина. Из-за болезни дочери Анечки Суханины построили там себе виллу «Анюша». Однажды они, молясь в часовне в Домике Петра Великого в Петербурге, дали обет, что если поправится дочь, то обязательно сделают все возможное, чтобы появилась церковь во имя Христа Спасителя в Италии на Ривьере. Дочь выздоровела.

Храм Христа Спасителя в Сан-Ремо. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

Изначально Суханины хотели, чтобы церковь построили в Оспедалетти. Об этом они разговаривали со Щусевым, когда он ранее, после перенесенного воспаления легких, приехал восстанавливать здоровье сначала в Оспедалетти, а после на Сицилии.

Анна Матвеевна смогла организовать в 1910 году попечительский комитет с участием высокопоставленных чиновников во главе с сенатором Владимиром Карловичем Саблером. Некоторые деятели высшего света были привлечены в комитет через брата приятельницы Суханиной – сенатора Григория Ивановича Кристи, московского гражданского губернатора в 1902–1905 годах, также построившего виллу в Оспедалетти. Как и Анна Матвеевна, Григорий Иванович происходил из бессарабских дворян.

– Я лично знаю, насколько необходима церковь в месте, посещаемом многими тысячами православных больных! – заявил глава комитета Саблер, когда-то лечившийся здесь. – К тому же мне известно, что в Синод давно поступают жалобы об «отсутствии возможности иметь духовное утешение в церковных службах».

В следующем, 1911 году Саблера назначили обер-прокурором Синода, что и дало толчок началу строительства храма. Николай Второй в марте 1912 года подписал указ о создании строительного комитета и о разрешении «производить в России повсеместный сбор пожертвований». Храм было решено возводить в Сан-Ремо. Сам царь пожертвовал на его строительство две тысячи рублей из собственных средств.

Участок небольших размеров, но в центре города, в самом начале проспекта Императрицы, приобрели на имя графа Виктора Таллевича. Сделать проект, планы, сметы храма Анна Матвеевна попросила брата. Щусев согласился, причем безвозмездно.

Поскольку места было маловато, развернуться особо негде, зодчий решил не использовать идею постройки храма кораблем, а взамен этого развивать объемы ввысь. К тому же в русской традиционной архитектуре храм почти всегда являлся доминантой местности. Этому как раз и способствовала бы планируемая высота пятиглавого собора. Его видение храма было таковым: колокольня – восьмерик на четверике, шатровая, невысокая, пристроена к южному фасаду. Четверик храма большой, кубического объема, с тремя рядами кокошников. Много деталей московской архитектуры семнадцатого века – это и главы-луковки, и кокошники, закомары, шатры, входная арка с гирькой, а также детали, заимствованные из византийских строений, – кубовидные капители, трехчастные окна с широкими наличниками. Кирпичные стены украшены крестами и декоративными изразцами. Из пяти глав четыре покрыты граненой полихромной черепицей в духе «граненых» завершений храма Василия Блаженного в Москве. Невысокий притвор венчает купол с главкой. Храм кирпично-красный с наложением орнаментов и деталей белого цвета.

Щусев явился автором идеи, эскиза храма. Отслеживать ход строительства не позволяла его сильная загруженность на родине. Это было не характерно для зодчего. Обычно он вел проект сам с регулярным посещением стройки. В данном же случае зодчий все материалы передавал через родственников. Местный архитектор Пьетро Агости при содействии инженера Антонио Торнатори занимался, кстати, тоже безвозмездно, изготовлением рабочих чертежей по эскизному проекту Щусева, привязкой к местности, а также следил за строительством собора. Агости усилил в проекте мотивы русского узорочья. В своем усилении он опирался на заграничные проекты архитектора Михаила Преображенского. Действия местного архитектора не вызывали восторга у Щусева, ему не нравились эти «усиления», исправления, доработки его проекта. Однажды даже выдал, что если продолжат править, то не надо его считать автором сан-ремовского храма!

А. В. Щусев. Проект русского подворья с храмом Святителя Николая в Бари

[Из открытых источников]

– В общем композиционном решении сохранился твой образный подход. Щусевский! Именно это позволило создать запоминающееся произведение, – успокаивала мужа Мария Викентьевна. То же самое Алексею Викторовичу говорили многие специалисты.

Строительные работы вела фирма Вернасса. Железобетонный каркас был возведен всего лишь за три месяца генуэзской фирмой «Канневале и Деллепиане» под руководством инженера Франческо Малакриды.

В декабре 1913 года еще вовсю шла стройка, и тем не менее храм освятили – во имя Христа Спасителя, святой великомученицы Екатерины и преподобного Серафима Саровского, дабы не оставить русскую общину без рождественского богослужения. После освящения собора царю Николаю Второму в Ливадию полетела торжественная телеграмма с радостным известием. Это случилось за несколько месяцев до злополучных событий в июне 1914 года.

Что касается Пьетро Агости, то участие в строительстве храма стало новым витком в его архитекторской деятельности. Через несколько лет Агости изберут главой Сан-Ремо. В дальнейшем мэр не приветствовал фашизм. Из-за этого был вызван к Муссолини в Рим на личную встречу, после которой свел счеты с жизнью.

Храм Святителя Николая в Бари. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

Николай чудотворец, пожалуй, самый почитаемый святой на Руси. И Бари – столица Апулии – для любого верующего человека особый город. Здесь в базилике хранится христианская святыня – мощи святителя Николая. Русские начиная с пятнадцатого века ездили поклониться святыне. А с девятнадцатого паломничество стало массовым и всесословным.

В базилике имелась книга посещений. Ее завели в 30-х годах девятнадцатого века. Посещения фиксировались вплоть до начала двадцатого. Разные имена можно было увидеть в этом журнале – особы императорской фамилии, высшего света, деятели культуры и просвещения, ученые, купцы, да и простой люд – кто только не побывал в базилике на поклонении мощам. В 1892 году, будучи наследником российского престола, Николай посетил святыню. Благодаря его вкладу выложили новый настил в крипте базилики.

В 1910 году Николай Давидович Жевахов, убежденный монархист, российский общественный и религиозный деятель, приехал в Бари. Он был потрясен неорганизованностью русского паломничества. Жевахов написал и опубликовал «Путевые заметки». В них он предлагал построить храм во имя Николая Мирликийского, а при нем странноприимный дом для богомольцев: «Такой храм сблизит нации теснее, чем самые блестящие дипломатические сношения, и, кроме того, окажет незаменимую услугу всем русским, прибывающим в Бари на поклонение великому Угоднику Божию, Св. Николаю».

Жевахова поддержали. Тем более что все давно понимали необходимость духовного пристанища на итальянской земле, ведь для русского народа из святых мест зарубежья, после святынь Палестины и Афона, самым дорогим стала базилика в Бари, под сводами которой в благоухании святости почивали мощи святителя Николая.

По поручению Императорского палестинского православного общества, возглавляемого великой княгиней Елизаветой Федоровной, в Бари покупать земельный участок на адриатическом побережье уехали протоиерей Иоанн Восторгов и князь Николай Жевахов. Они приобрели на улице Карбонара участок земли – сад с оливковыми и миндальными деревьями. Купленное место окружали виллы девятнадцатого века, тоже с садами. Недалеко был расположен вокзал. Рядом с участком ходил трамвай.

Для окончательного закрепления земельного участка за Палестинским обществом необходимым условием, по законам страны, являлось получение особой королевской грамоты. Что и было сделано в кратчайшие сроки.

Академика Щусева ИППО пригласило для проектирования храма Святителя Николая и паломнической обители, еще когда их строительство предполагалось в Мирах Ликийских. Но из-за невозможности там осуществить возведение русского подворья его решили перенести в Бари. Заказ сохранился за зодчим.

Алексей Викторович предложил своему помощнику Нечаеву поехать в Бари в качестве архитектора и его представителя в строительно-наблюдательной комиссии. Щусев высоко ценил Нечаева как специалиста и был доволен его работой. Александр Михайлович сначала загорелся этой идеей, но возникли непредвиденные семейные обстоятельства, из-за которых он не мог отлучиться из Москвы на три года. Вместо него пригласили архитектора-художника Всеволода Андреевича Субботина. Он уже несколько лет проживал в Италии и был членом русской колонии в Риме.

Нечаева удивляло, что Щусев одновременно занимался несколькими проектами, причем многие из них весьма крупные и сложные. Александр Михайлович интересовался всеми проектами Щусева, даже в коих не было запланировано его участие, и зодчий охотно делился своими соображениями с помощником.

– Да, местный камень, – отвечал Щусев на вопрос о материале постройки в Бари странноприимного дома с храмом. – Карпора.

– Это ведь вид известняка? Но он ноздреватый. И влагу берет. Придется затирать раствором.

– Придется, конечно. Пуццоланой.

– Ну, там, в Италии, навалом этого вулканического пепла. – Нечаев со знанием дела кивнул.

Храм и странноприимницу зодчий вновь задумал в новгородско-псковских мотивах, то есть в мотивах родной древнерусской архитектуры. Сооружения предполагалось объединить крытыми переходами.

Странноприимный дом смотрит лицевой стороной на Карбонару. Двухэтажный, с юга к нему примыкает третий этаж, с севера – храм с двухъярусной звонницей.

– Небольшой храм, – подмечает Нечаев. – Человек на двести – двести пятьдесят рассчитан?

– Да. И будет он на уровне второго этажа дома. А в нижней части – ризница, книгохранилище.

– А странноприимный дом? Что включает в себя?

– Разумеется, комнаты для паломников. Приемную, помещения для священника, смотрителя, парадные покои для почетных гостей…

Щусев подробно рассказывал о своем новом деле. И Нечаев видел, как воодушевлен Алексей Викторович, как он живет этим барийским проектом, сколько радости и удовольствия доставляет ему сочинять здание и церковь.

– Трапезная будет соединена с кухней и хозяйственными помещениями электрическим подъемником.

– Обустройство внутреннего двора? Это здания хозяйственной службы? – Нечаев внимательно всматривался в чертеж.

– Да. Прачечная, баня. Рядом устроим хранилище дождевой воды. А вокруг постройки сделаем тенистый сад, перед главным фасадом разобьем цветник. В общем, насадим русских растений или похожих на них.

Общий проект русского подворья в Бари, выполненный академиком Щусевым, 30 мая 1912 года лично одобрил Николай Второй. Смета проекта составляла свыше четырехсот тысяч рублей.

В день торжественной закладки храма – в четверг девятого мая 1913 года, в день Николы-вешнего, когда православная церковь празднует перенесение мощей святителя Николая Чудотворца в Бари из Мир Ликийских в конце одиннадцатого века, Алексей Викторович, будучи в Петербурге, со всей семьей отправился в церковь. Глядя на празднично одетых домочадцев – любимую жену, старшего сына-подростка Петра, пятилетнего Мишу и еще крохотную Лидочку, Щусев испытывал исключительный подъем чувств. Но как бы он хотел оказаться сейчас, вместе с милой семьей, в Бари, где кладут первый камень для храма святого Николая, которого так горячо любит его родина.

Словно услышав его мысли, Мария Викентьевна мечтательно произнесла:

– Ах, если бы сейчас очутиться в Бари…

В начале семейного обеда Алексей Викторович, отчего-то немного волнуясь, произнес целую речь. Все слушали его внимательно, особенно Миша.

– Сегодняшний первый камень служит началом возвышенного действия. И я счастлив, что причастен к этому богоугодному делу, – закончил Щусев, поднимая бокал с шампанским.

– Ура! – крикнул Миша, выдвигая вперед стакан с компотом.

– За храм Николаю Чудотворцу! – Петя вслед за младшим братом важно поднял стакан с фруктовым напитком.

– За Бари, за Италию! – поддержала тостующих Мария Викентьевна. – За нашу святую Русь! За дружбу между народами!

– За папу! – пропищала Лидочка и, вскочив со своего места, подбежала к отцу и обняла его. А потом забралась к нему на колени и какое-то время сидела, прижавшись к родительской груди.

На следующий же день в Бари начались строительные работы по возведению храма во славу святителя Николая. Земляные и каменные работы предстояло выполнить итальянцам под руководством местного подрядчика инженера Николо Рикко. Плотничные же и столярные работы – русскому подрядчику Дмитрию Камышову, давно уже работающему за границей и профессионально разбирающемуся в строительных вопросах.

Щусев постоянно интересовался ходом строительства. Земляные работы давались трудно, сопротивлялась чрезмерно каменистая почва. Но затем все пошло своим чередом, и к марту следующего года уже почти все подвели под крышу.

Большой материал об этом проекте был напечатан в третьем номере архитектурного и художественно-технического журнала «Зодчий» Императорского Санкт-Петербургского общества архитекторов в январе 1914 года. Щусев сообщал, что стройка ведется исправно и уже возведена на высоту второго этажа:

«Отапливается здание печами, сделанными в Италии для кокса. Высота этих печей около полутора аршин при площади в 1 кв. аршин. Дымовые каналы закладываются одновременно с кладкой из круглых глиняных обожженных труб. В парадных комнатах и церкви печи большие, из русских изразцов.

Отопление сначала было рассчитано центральное, пароводяное; наиболее низкая температура в Бари бывает минус два градуса, причем номера гостиницы могут быть заняты не все, но по привычке русских богомольцев должны быть все непременно отоплены, что поведет или к дорогому общему, или к частичному отоплению, или к нетопке совсем, из экономии; поэтому-то и решили поставить вышеуказанные печи, так называемые caminetti.

Хотя в Италии и принято делать каменные полы, но я, зная неудобства этих полов (холод для ног), предпочел деревянные паркетные, и только в коридорах – плиточные из твердо обожженных глиняных плиток местного производства, красного цвета, но высокого огня.

Оконные переплеты приняты ординарные из американской сосны.

Следят за работами на месте архитектор Субботин вместе с русской строительной комиссией, состоящей из консула, священника и заведующего хозяйственной частью».

А в апреле и сам зодчий приехал на стройку русского подворья. Его дотошность несколько пугала строительный комитет. Но в этом был весь Щусев, ничто не ускользало от его зоркого архитекторского взгляда. Он тщательно изучил сделанное за год и, к радости строительной комиссии, сделал мизерное количество нареканий. К тому же академик дал весьма важные и ценные указания для дальнейшего строительства.

В один из дней пребывания в городе, ближе к вечеру, Субботин пригласил Щусева на прогулку. Не спеша они дошли до гавани.

– Море, – ласково произнес Щусев. – Однако! Такая светлая лазурь, как сегодняшнее небо. Да-да, вы только посмотрите, будто небо отражается в воде или, наоборот, море в небе.

– Так и вижу, – сказал Всеволод Андреевич, не глядя на небо, – как отсюда рыцари отправлялись в крестовые походы. Злодеи.

– А я люблю Италию! – Щусев вдохнул морского воздуха. – Весь этот сапог.

– Чудная она, эта Италия. – Субботин тоже сделал глубокий вдох. Задумался. – И такой разный народ.

– Да, – согласился Щусев. – Южане, к примеру, проще и общительнее. И атмосфера здесь такая расслабленная.

– Это точно. Никто никуда не спешит.

– Кроме паломников, – засмеялся Щусев.

– И вас, дорогой наш Алексей Викторович. Вечно вы в делах, в проектах.

– А что делать? – развел руками академик. – Пока молод, пока полон сил, пока есть заказы. Семью надо кормить. Да и самому охота след в обществе оставить. И чтобы понимать, что не зря живешь. А вообще, положа руку на сердце, я очень люблю свое дело. Очень. Прямо страсть у меня к нему, ко всем этим проектам, чертежам, сметам, зданиям. Хоть и каменные они, но, не поверите, они для меня как живые.

– Понятно, это ж ваши дети.

– Ну нет! – снова засмеялся Щусев. – Дети у меня другие. Петя, Миша и Лидочка. Милые, теплые.

– Ну, пусть не дети, а детища, – исправился Субботин. – И все равно ведь ваши. Мы умрем, а они, каменные творения, будут в веках стоять.

– Вот потому-то и живу быстро, чтобы много успеть.

Щусев замолчал.

– Признаюсь вам, что редко, крайне редко думаю: вот выйду я на покой. Ведь выйду же когда-нибудь? Ничего не буду строить, а буду только путешествовать! Вот приеду, к примеру, в Бари. Вечерами не спеша будем прогуливаться с моей милой старушкой Маней. Представьте, в окошечках домов летают легкие занавески. За занавесками кухоньки со столами, за ними сидят синьоры и синьорины и лепят пасту. Какая тут в Апулии знаменитая паста?

– Орекьетте.

– Как-как?

– Орекьетте. В виде маленьких ушек. Причем делают их разным цветом. Но думаю, вам не остепениться, уверен, что и в сто лет затеете какой-то проект.

– Пожалуй, соглашусь с вами, – задумчиво сказал академик, глядя на спокойную гладь моря.

Неподалеку один рыбак со всего размаха ударял о камень мешок. Второй стоял рядом и громко руководил действиями первого.

– Зачем они лупят мешком по камню? – спросил Щусев у Субботина. – Что-то размягчают?

– Осьминога. Бьют им по твердому, а иначе не разделать. Щупальца становятся кудрявыми. Это называется «кудрявить моллюска». А потом едят, сырого. Я пробовал.

– Ну и как?

– Вкусно. Особенно с белым вином.

– Пойдемте-ка обратно, дорогой Всеволод Андреевич, а то у меня в желудке как будто осьминоги зашевелились. Поужинаем пиццей и сырами. Где еще, как не в Бари, вкусить свежего буратту? – Щусев мысленно представил мешочек из моцареллы с сердцевиной из сливок. – Или эти ниточки сыра в густых сливках. Подскажите, как название?

– Страчателла. Звучит как имя девушки – Страчателла!

– Идемте ж, а то я уже страдаю по страчателле. Но как по сыру, а не по девушке с допустимым именем!

На обратном пути Субботин интересовался иконостасом. Щусев сказал, что буквально месяц назад у Хлебниковых заказали пятиярусный басменный из вызолоченной меди.

– По вашим чертежам?

– Да, – кивнул академик. – Но будет напоминать иконостас московского Успенского собора.

Увы, идеям Щусева относительно интерьера не суждено было сбыться в ближайшее время. Из-за вспыхнувшей мировой войны не получилось доставить на барийскую землю для храма ни сам иконостас, ни приготовленные для него старинные иконы. Да и художники не смогли приехать расписывать своды и внутренние стены церкви и притвора. За образец росписей было запланировано взять росписи Ферапонтова монастыря. Для оформления храма Щусев рассматривал кандидатуры в том числе Василия Шухаева, Александра Яковлева и Кузьмы Петрова-Водкина, направившихся по просьбе архитектора изучать и делать копии знаменитых росписей Дионисия.

Все работы по возведению подворья были замедлены, а само оно, достроенное вчерне, превратилось в приют для русских путешественников, оказавшихся в Европе.

В 1914 году Россия участвовала, и весьма успешно, аж в нескольких выставках за рубежом – Генуя, Лион, Лейпциг, Мальмё, Венеция. Экспонаты восхищали западную публику, вызывая восторг. В итальянской Венеции, германском Лейпциге и шведском Мальмё экспозиции располагались в специально выстроенных национальных павильонах. Авторы – русские архитекторы: в Лейпциге – Покровский, в Мальмё – Перетяткович, в Венеции – Щусев.

Что касается Венеции, то проводившиеся там выставки становились все более и более популярными. Изначально для них властями был выстроен дворец с предоставлением залов государствам, участвующим в биеннале. Однако со временем тем, «кто достиг каких-либо высот в области прекрасного», предложили строить свои павильоны на постоянной основе.

Россия и ее искусство находились в зените славы. Они интересовали мир. И поэтому итальянцы за несколько лет до проведения в 1914 году одиннадцатой Международной выставки искусств в Венеции обратились к русскому посольству в Риме с предложением построить свой выставочный павильон. Даже предложили проект павильона за авторством Даниэля Донги, главного инженера технической администрации венецианской коммуны.

Ранее Донги писал профессору Антонио Фраделетто, активному культурному деятелю, депутату Венеции, стремящемуся выдвинуть ее на передовые позиции в культуре, первому генеральному секретарю биеннале, который непременно хотел взглянуть на проект русского павильона: «У меня было слишком мало времени, чтобы глубоко изучить этот предмет. Характерная русская архитектура наиболее ярко проявляется в церковном строительстве, в своей основе, а также во внешних формах, отмеченных влиянием византийского стиля, что особенно заметно, например, в деревянных постройках. Но так как речь идет о выставочном павильоне, церковный стиль мне не кажется подходящим, и, учитывая желание сделать его огнестойким, я считаю, что нужно исключить сходство с неогнестойкими, то есть деревянными, постройками. Поэтому я обратился к тому типу архитектуры, который мы находим в старинных зданиях Москвы и других русских городов, упрощая их стиль, насколько возможно, и стараясь наилучшим образом справиться со сложностью, связанной с отсутствием внешних окон, а также с трудностями, которые возникают из-за последовательности трех выставочных залов разной длины. Так как на вид здания будут влиять боковые выступы этих залов и так как в русской архитектуре доминирует мотив башен и шпилей, я решил, что будет целесообразно построить по краям фасада две башни, в которых разместится контора для продажи произведений и т. п. В верхней части этих башен я бы предложил роспись в виде русского герба, а в верхних квадратах частей фасада, обрамляющих входной портал, можно поместить росписи с гербами русских провинций. Ниже этих квадратов стена может быть облицована кирпичом. Если стена будет цементной, то можно будет имитировать кирпич или нанести на стену борозды, имитирующие руст, оставив, возможно, видимыми цементные блоки. Я выполнил перспективу павильона, чтобы можно было лучше судить, можно ли оставить боковые части без украшений или нет. Все декоративные элементы можно было бы выполнить из искусственного цементного камня, что будет недорого…»

Великая княгиня Мария Павловна, августейший президент Императорской академии художеств, заинтересовалась предложением относительно павильона. Однако предстояло решить финансовые вопросы. Денег, попросту говоря, не было, пока Богдан Иванович Ханенко – промышленник и меценат – не решил пожертвовать личные средства на строительство венецианского русского павильона.

В январе 1913 года Богдан Иванович написал конференц-секретарю Академии художеств Лобойкову следующее: «Обдумав всесторонне вопрос об обеспечении скорейшей постройки в Венеции желательного для Ее Императорского Высочества Русского павильона и придя к заключению, что детальные соображения и обсуждения (от которых столько гибнет благих начинаний)… оттянули бы… осуществление… я остановился на решении предоставить немедленно в распоряжение Ее Императорского Высочества максимальную сумму, в которую может обойтись постройка павильона».

Ханенко дал на сооружение российского павильона в Венеции двадцать одну тысячу рублей и еще десять тысяч – «в качестве капитала, проценты с коего употреблять бы на необходимые расходы по охране имеющего быть воздвигнутым здания». Будущий павильон должен был стать первым постоянным павильоном Российской империи, до этого все павильоны, строившиеся ею для различных выставок, носили временный характер.

Венецианские власти для проведения биеннале на регулярной основе выделили крупный участок на восточной окраине города в садах Джардини. Президент Императорской академии художеств помогла с выбором места. Решили возводить павильон в самом конце прекрасной платановой аллеи, посаженной по указу Наполеона. Проект, предложенный венецианцами, был любезно отклонен, а на роль архитектора павильона пригласили академика Щусева.

К тому времени Алексей Викторович обладал немалыми знаниями и опытом проектирования пространств. Это и эскизы павильона для римской международной выставки, проходившей в 1911 году в парке виллы Боргезе. Правда, тогда Щуко стал архитектором выставки, но Щусев не особо-то и расстроился. «Приумножаю умения!» – думалось ему. Годом ранее зодчий спроектировал художественный павильон в стиле модерн для фабрично-заводской, художественно-промышленной и сельскохозяйственной всероссийской выставки в Одессе.

Тот же Богдан Иванович Ханенко, человек, живо интересующийся культурой, заказывал Щусеву пристройку в Киевскому музею императора Николая Второго. У Ханенко имелась прекрасная художественная коллекция, часть которой меценат планировал передать музею. Для нее-то и нужна была пристройка. Условия проектирования нестандартные – закольцеваться с уже существующим зданием и создавать дополнительные залы, учитывая стилистику построенного музея в классических формах.

Для Сергея Тимофеевича Морозова, предпринимателя из московской купеческой династии Морозовых, – проект кустарного магазина с музеем кустарных промыслов. Его реализовали Соловьев и Башкиров, но на основе эскизов Алексея Викторовича. Существовала такая практика, когда эскизы делал один специалист, а конечный вариант и реализация принадлежали другому.

Для сахарозаводчика Павла Ивановича Харитоненко, про которого говорили «богатый как Крез, щедрый как Меценат», Щусев проектировал Спасскую церковь в Натальевке. Харитоненко задумал помимо храма – места для богослужений – сделать музей с иконами и исторической церковной утварью. В его собрании была богатейшая коллекция икон, считавшаяся третьей по значимости в России. Щусев все исполнил с учетом пожеланий именитого заказчика – в храмовом пространстве разместились экспонаты из собрания древнерусского искусства Павла Ивановича.

Еще была работа по оформлению новгородского зала Русского музея в Санкт-Петербурге. Петр Иванович Нерадовский, старый знакомый Щусева, ставший в 1909 году хранителем художественного отдела музея, а в 1912-м заведующим этим отделом, обратился к Алексею Викторовичу, после того как Николай Второй купил значительную коллекцию икон у историка и коллекционера Николая Петровича Лихачева и передал ее в Русский музей. Финансирование предоставил Харитоненко. Щусев великолепно справился с организацией экспозиционного пространства зала. Николай Второй лично утвердил данный проект. В дальнейшем Нерадовский еще раз обратится к Щусеву для оформления и других залов Русского музея, считая его проекты очень удачными.

Церковь в Натальевке. Архитектор А. В. Щусев

[Из открытых источников]

К моменту получения заказа на Русский павильон в Венеции академик Щусев трудился над несколькими проектами, в числе которых самыми значительными были Казанский вокзал в Москве, Спасская церковь-музей собрания икон Харитоненко в Натальевке, храм Святителя Николая Чудотворца в итальянском Бари. Он был так загружен, что в своем письме к Нерадовскому даже немного пожаловался: «Меня до того подгоняют со всех сторон, что я не в состоянии поспевать, тем более что есть старые грехи – заказы, и все иногородние, где кроме дела нужна еще переписка, организация, поездки и всякие такие блага». И тем не менее. Заказ поступил Щусеву в конце апреля 1913 года, а уже в начале мая он, будучи в Москве, рапортует письмом в Петербург на имя Федора Густавовича Беренштама о проделанной работе.

Беренштам состоял в должности чиновника для особых поручений при президенте Императорской академии художеств с момента введения этой должности. Он также много занимался выставочной деятельностью. В 1914 году ему предстояло стать комиссаром международной художественной выставки в Венеции, за что впоследствии от итальянского правительства он получил орден итальянской короны – Офицерский крест.

– Алеша, а Федор Густавович не родственник ли адвоката Владимира Беренштама, того, который защищал эсера Каляева? – спросила Мария Викентьевна, как раз когда муж собирался писать письмо Беренштаму.

Щусев, написавший только «Дорогой Федор Густавович», отложил перо.

– Маня, у меня совсем нет времени разбираться в родственных связях ни Беренштамов, ни кого другого, – устало сказал он.

– Напомню тебе, что этот Владимир Беренштам защищал убийцу Сергея Александровича, мужа Елизаветы Федоровны! Так что ты посуше пиши письмо своему Беренштаму! Без всяких там дифирамбов.

– Маня! – резко и громко сказал Щусев. – Федор Густавович никого не убивал и никого не защищал! Да вроде бы он и не родственник этому защитнику политических преступников.

– А как у них отчества? Этот Густавович, а тот – не помнишь?

– Не Густавович точно. А, вспомнил! Вильяминович. Маня, и, пожалуйста, не мешай мне минут сорок. Я работаю, дорогая, работаю. – И он снова взялся за перо.

«Посылаю 2 эскиза Вам, – продолжил писать Щусев своим торопливым почерком, – но в очень зачаточной форме, а потому Ее Высочеству будет трудно судить, уж очень я занят был для такого срока, во всяком случае, и тот и другой могут выйти, и, прежде чем выбирать, надо все-таки выбрать стиль».

Щусев предложил для венецианской биеннале идеи павильона в неоклассическом и русском стилях. Великой княгине понравился в русском.

Что ж, в русском так в русском. Однако, поскольку строительство предстояло в Италии, зодчий решил вплести в архитектуру здания и итальянские детали. Также планировалась терраса с видом на лагуну.

– На ларец похоже, – сказал Миша, увидев отцовские разработки.

– А это плохо или хорошо? – уточнил Алексей Викторович.

– Плохо, – ответил Петр одновременно с Лидочкой, которая, наоборот, решила, что хорошо.

– Где ларец, там и сказка может быть. А еще и лев с единорогом на воротах нарисованы. Ну точно волшебство здесь! – подметил Миша.

– А ведь и впрямь похоже на ларец, на сундучок этакий. – Мария Викентьевна внимательно разглядывала эскизы в цвете. – Очень символично.

Щусев недоуменно взглянул на жену. Символично в каком смысле? Алексей Викторович еще раз внимательно посмотрел на нарисованный павильон.

– Будто в этом сундучке-ларце хранятся наши художественные драгоценности. В данном случае картины, скульптуры. Словом, все то, что будет выставляться в твоем небольшом, но о-о-очень симпатичном павильончике-ларце.

– Ты Марья-сказочница! – ласково улыбнулся Щусев. Ему стало приятно, что жена нашла подходящий образ для будущего павильона в Венеции. – Счастлив тот, кому досталась эта прекрасная женщина! – Алексей Викторович поцеловал руку жене. «Такая славная ручка, как маленький пирожок», – промелькнуло у него в голове.

– А я считаю – никуда не годится. – Старший сын заложил руки за спину. – Надоело это русское выпячивание.

– Чего?

– Все такое русское-прерусское. Не устали от него? Чем разнообразней архитектура, тем интересней, даже полоски у зебр – у каждой свой рисунок. Неужели нельзя придумать свой стиль, а не копировать старину? Еще и снабжать модными терминами. «Новорусский» или как там?..

– А что ты имеешь против данного стиля? Он основан на свободной интерпретации мотивов древнерусского искусства, это, знаешь ли, не слепое копирование, здесь тоже особый подход нужен.

– Необходимо что-то диаметрально противоположное! – заявил Петр Первый.

– Ты мне что, предлагаешь готикой заняться? – вскинув бровь, усмехнулся Щусев. – Но мне она не по нраву, да и не в наших традициях.

– При чем тут готика! Я о другом. Ты вот думаешь, новое – это хорошо забытое старое? А я не согласен. Новое – это новое! А вы, современные архитекторы… – Петр махнул рукой. – Исключительное падение вкусов. А-ля рюс да а-ля рюс. Тошнит от него!

Младшие Лида и Миша притихли и стояли рядышком друг с другом, взявшись за руки. Мария Викентьевна редко дышала, тем самым сдерживая накопленный гнев.

– Академик Щусев создает блестящие вариации на темы средневекового зодчества Киевской Руси, Новгорода, Пскова, Москвы. Его строения в русском стиле, – она убрала назад выпавшую прядку волос, – имеют следующие аспекты. Петр Алексеевич, загибай пальцы. Это в первую очередь художественный аспект. Умелое использование образцов нашего древнего зодчества, и не абы как, не а-ля рюс, а с глубоким пониманием его народной – заметь! – народной основы. Теперь перейдем к идейному аспекту. Все творчество нашего с тобой Алексея Викторовича являет собой воплощение, помимо народности, – государственности…

Петр как-то вяло слушал повествование родительницы, думая о своем.

– Это все понятно, – сказал спорщик-подросток, когда мать закончила пылкую речь. – Возьми «Архитектурную энциклопедию» Барановского. С образцами второй половины прошлого века. Полистать ее, так такая тоска накатывает. Как мы строим? Сплошные заимствования из византийской или древнерусской архитектуры. Где язык новой архитектуры? Революция нужна в архитектуре! Революция! Или гениальный зодчий, который перевернет все понимание старого, как отжившего. А то… ларцы там всякие, сундучки, теремки… В общем, или архитектурная революция, или зодчий-гений.

– А разве наш папа не гений? – робко вступил в разговор Миша. – Мама же все время говорит: «наш гений», «дети, ваш отец гений».

Петр смерил брата снисходительно-усмешливым взглядом:

– Чего ты там еще способен понимать, малявка?! И вообще, не вмешивался бы, когда старшие разговаривают.

Петр себя давно уже причислял к взрослым.

– И если папа не гений, то кто тогда гений? – продолжил рассуждать Миша.

– Гений – ваш отец. – Марья Викентьевна кивнула в сторону мужа. – И точка. А теперь все собираемся на прогулку.

– Ура! – завизжала Лида от радости.

– Мы еще не договорили, – важно сказал Петр.

– А ну, живо! И без разговоров! – тоном, не терпящим возражений и с нотками раздражительности, отреагировала мать на реплику старшего умника.

– А ежели я не хочу, – возразил он.

– А ты вперед всех! – И мать, подталкивая сына к двери комнаты, подмигнула младшим.

– Имею я право не хотеть? – выкрикнул Петя и вдруг засмеялся злым и противным смехом.

Мать и дети ушли на прогулку, а отец, оставшись дома, размышлял о том, что у Петра в последнее время подобные выпады стали наблюдаться все чаще и чаще. Возраст, наверное, всему виной. Еще не взрослый, но уже и не дите. Даже хорошо, что он имеет свое мнение и пытается его отстаивать. Бунтующий мятежный дух юности! И все-таки надо донести до него, что ни один стиль не лучше и не хуже другого, каждый отражает свою эпоху. Впрочем, и венецианцы ведь хотят видеть особнячок в русском духе.

Августейшая особа, великая княгиня Мария Павловна, высоко оценила работу, проделанную академиком, – проект павильона с русскими мотивами в стиле нарышкинского барокко. Здание планировалось возвести асимметричное, с высокой пирамидальной крышей яркого зеленого цвета, где основной фон контрастировал с белыми деталями фасада.

Зодчий сделал три зала над цокольным этажом выставочными помещениями. Чтобы там очутиться, необходимо было пройти через ворота со львом и единорогом и подняться по лестнице. Щусев запланировал остекленную кровлю, чтобы солнце, проникая в залы, заливало их естественным светом.

– Какое удачное решение! – заметила президент Императорской академии художеств, имея в виду стеклянную крышу. – Такой светлый и радостный павильон должен получиться.

Невестка Александра Второго великая княгиня Мария Павловна умела влиять на людей. Даже тот факт, что она, лютеранка, приняла православие совсем недавно, незадолго до кончины мужа, говорит о ее сильной воле и умении подчинять себе. Но в данном случае подчинять никого не пришлось, потому что проект Щусева в Академии художеств понравился не только августейшему президенту, но и всем остальным, поэтому проект одобрили.

После составления комплекта рабочих чертежей Алексей Викторович намеревался заказать макет павильона в Италии. Из Москвы он написал Беренштаму, находившемуся в Венеции:

«С проектом павильона мои помощники так дело запутали, что только теперь я его наладил и выслал Вам кальки. Дайте их в Венеции скопировать (светокопии) и закажите по ним сделать гипсовую модель с подкраской под камень и зеленый тон. Итальянцы сделают это отлично и недорого».

В конце августа 1913 года Щусев сам приехал в Венецию. Влюбленный в город в первое же свое посещение почти пятнадцать лет назад, он фланировал по нему с восторгом в душе. Жалел только, что Маша не с ним, а с детьми в России. В одной уличной лавке, залюбовавшись каскадом ярких бликов изящных бус из муранского стекла синего и белого цвета, купил их для Марии. Гуляя, он время от времени доставал их из кармана, чтобы полюбоваться на калейдоскоп переливающихся картинок в бусинках.

На площади Святого Марка встретил Беренштама.

– Восстановили вертикаль истории! – кивнул Щусев на кампанилу собора Святого Марка. – У меня есть акварель до разрушения башни, я написал ее в свой первый приезд сюда. И есть открытка с руинами. Теперь куплю открытку новой целой башни.

В июле 1902 года колокольня полностью обрушилась. Городские власти приняли решение восстановить ее, в точности повторив внешний вид и усилив конструкцию. Через десять лет восстановленную башню открыли в День Святого Марка.

– Да, сложилась она тогда, как карточный домик. Правда, итальянцы шутят, что башня повела себя исключительно галантно, предупредив народ, что собирается падать.

– Как это? – не понял Щусев.

– Скрипела, свистела, видимо. И надо же, никто не пострадал. Только, говорят, кот звонаря пропал.

– А я слышал, – возразил Щусев, – что и кот, и даже кубок из муранского стекла, – он машинально сунул руку в карман, где лежали бусы и потрогал их, – были извлечены из-под обломков целехонькими.

Беренштам усмехнулся и погладил свою остроконечную бородку.

– Ага, и ангел со шпиля сошел и преклонил колено прямо перед входом в базилику Святого Петра.

– Хорошее место выбрано для нашего павильона. У лагуны и с видом на эту прекрасную площадь, – Щусев слово не слышал язвительную реплику комиссара. – Ну и жара, – он вытер платком пот со лба. – Пойдемте выпьем чего-нибудь холодненького. Жаль, кваску тут нигде не сыщешь.

– Ну, хоть какой-то минус можно найти в Венеции, – улыбнулся Беренштам.

Вместо открытки с видом на колокольню Сан-Марко Щусев купил сочную открытку с видом на гондолы с того места, где она продавалась. Написав на обороте короткое послание жене, отправил открытку в Россию.

Вскоре на итальянскую землю пожаловала великая княгиня Мария Павловна, чтобы участвовать в начале сентября в закладке первого камня будущего павильона. Мероприятие проходило очень торжественно. Для его посещения нужно было иметь пригласительный билет. На напечатанных билетах красовались рисунок павильона, а также портрет великой княгини Марии Павловны. Макет павильона установили под сенью балдахина. Эту палатку в русском стиле тоже спроектировал Щусев для проведения молебна на начало благого дела. После молебна детский хор венецианской городской школы исполнил гимны двух государств.

В память о таком торжественном событии составили текст: «В царствование Государя императора всея России Николая II и короля объединенной Италии Виктора Эммануила III в присутствии Ее Императорского Высочества августейшего президента И. А. Х. великой княгини Марии Павловны, Е. И. В. великого князя Бориса Владимировича, синдика города Венеции графа Филиппо Гримани, депутата парламента профессора Антонио Фраделетто и других лиц, подписи которых следуют, заложено было сие здание для выставок произведений русского искусства, возводимое на средства, пожертвованные почетным членом И. А. Х. Б. И. Ханенко, по рисункам и чертежам д. ч. И. А. Х. академика архитектуры А. В. Щусева. Лета 1913, месяца сентября, день восьмой».

Строительством Русского павильона руководил местный инженер-архитектор Фаусто Финци. Подрядчиком выступила фирма братьев Самасса. При сооружении здания использовали кирпич, искусственный белый камень, черепицу и стекло. По ходу строительства необходимо было внести некоторые изменения в проект, поскольку, когда Щусев принялся рисовать шаблоны, он понял, что надлежит изменить декор углов – вместо одной колонны поставить три. Иначе, без двух колонн, будут слепые углы вверху, которые совершенно не получались на модели. Еще архитектор запланировал увеличить окна и главную дверь.

Но! Ранее утвержденную смету никто не собирался увеличивать, как бы Щусев ни просил об этом.

Зодчий сначала взывал о помощи к академии. Но там и не думали изыскивать какие-либо дополнительные средства. Тогда он попытался нажать на рычаг под именем Федор Беренштам: «Ханенку подковать трудно, но, если вы ему пообещаете гофмейстера, – он даст еще 5 000–6 000, а то и 30 000. Надо бы и о моем иждивении подумать, распинался я и тратился все-таки».

Богдан Иванович денег больше жертвовать не хотел. Щусев злился, но отступать не собирался.

– Алеша, а больше нигде, кроме Ханенка, денег не раздобыть? – Мария сидела в глубоком кресле за вышивкой. Они уже больше полугода как переехали в Москву в связи с работой Щусева над Казанским вокзалом.

– Я не понимаю, почему уперся Ханенко и не хочет давать деньги? Для него две-три тысячи – плевок. – Щусев расхаживал по своему московскому жилью в Гагаринском переулке, 25. – Как ни он, ни в моей родной академии не понимают, что это, – он задумался над точностью определения, – как лицо России! И не временный павильон. Раньше из дерева сделали, выставка прошла, разобрали. Я не хочу, чтобы получилась посредственная вещь и погубила мою репутацию.

Жена, сочувствуя, кивала:

– Тем более речь идет международной перспективе.

– Да хоть о какой. Строить надо одинаково хорошо что в России, что за границей. Только нам с тобой это понятно, а до многих не достучаться с этим нашим пониманием, – сказал Щусев и устало плюхнулся на диван. – Жмоты!

Мария Викентьевна знала, что муж нервничает еще и перед предстоящей встречей с царем. Недавно Алексей Викторович закончил работу над эскизным проектом храма Святителя Алексия и отправил чертежи на утверждение в Царское Село. Николай Второй назначил аудиенцию архитектору в феврале месяце. Щусев со дня на день ждал на нее приглашения.

– Ой, Алешенька, с этими всеми заботами совсем забыла… Тебе днем почтальон принес письма. Одно от брата Петра, второе из Одессы. – Мария Викентьевна отложила вышивку и подошла к комоду.

– Прекрасно! – оживился Щусев. – Хоть это на меня прольет радость. Что там пишет этот абиссинец?

Старший брат Петр, в прошлом выпускник Императорской медико-хирургической академии, в 1896 году, когда Алексей доучивался на архитектора, в составе санитарной экспедиции Красного Креста был командирован в Абиссинию. После нее Петр Щусев написал «Врачебные советы для абиссинцев». За пособие Петру Викторовичу вручили почетную грамоту от Менелика Второго, в которой говорилось: «Мы, могущественный царь, награждаем в лице врача Щусева Русское Общество Красного Креста за медицинскую помощь дорожной сумкой, саблей с надписью на рукояти и нашим знаком отличия – почетной звездой. Этот знак разрешаем носить на груди». Давно уже Щусев-старший вернулся из Абиссинии, в которой побывал продолжительно дважды, и уже исколесил много стран, но родные нет-нет да и называли его в шутку абиссинцем.

Прочитав письмо с хорошими вестями от брата, Алексей Викторович распечатал одесское послание. Сообщали о смерти его однокурсника – Товика. Товий Лазаревич Фишель шесть лет провел в Томске, где спроектировал множество зданий – торговый комплекс, Владимирское и Гоголевское училища, особняки, доходные дома, еврейское училище, ломбард и даже синематограф. Но потом разругался с властями города и, хлопнув дверью, сбежал в свою родную Одессу. И вот теперь погиб при невыясненных обстоятельствах. Вроде бы после 1905 года ни одного еврейского погрома в Одессе не наблюдалось. Щусев сильно расстроился. Товику было сорок пять, и вот погиб. Не великий, но вполне талантливый архитектор. А главное, друг юности.

Хорошо, что из его закадычных друзей по академии жив-здоров Элкин. По окончании работ на Святой Земле Алексей Ефимович служил главным архитектором Ярославля, но не ужился там. Бывший Сучев приглашал бывшего Березкина в свои проекты, но тот пока не соглашался. Вот и сейчас по просьбе Щусева в Венецию съездил не он, а Субботин из Бари.

– Не понимаю, что так наш академик расстраивается? Отличный получается павильон и без всяких там его доработок в виде колонн и прочего, – сказал он, после того как побывал на стройке.

Это же он сообщил своему руководителю, чем немного успокоил Щусева.

В московской мастерской художественной индустрии молодого, но очень талантливого художника Леонида Адамовича Пяновского делали дубовые резные раскрашенные ворота главного входа в павильон с так понравившимися Лидочке и Мише изображениями льва и единорога на фоне цветочного орнамента. В один из дней в мастерскую наведался Щусев.

– Адамович, – грустно сказал архитектор, – гладкое дерево выглядит некрасиво. А ворота ведь головная вещь павильона. Признаться, думал заглянуть на минутку, но сейчас так не думаю.

– И что же тогда будем делать с этим деревом? – Пяновский смотрел на ворота.

– Разогревайте чайник для начала. – Щусев снял пальто и шапку. – Решим. Только чаю попьем.

За столом прокручивали разные версии и ни одну не могли принять за правильную. Наконец, Щусев предложил облицовывать ворота с наружной стороны медью.

– Хорошо, – согласился Пяновский, – будем покрывать медными чешуйками.

На том и порешили.

– Интересно, а что вас вдохновило на создание этого орнамента? – спросил Пяновский про ворота.

Щусев ответил, что изображение орнамента с трона Ивана Грозного.

– Хороший у вас чай, – сказал он на прощание. – Думать помогает.

– Да вроде обыкновенный. Правда, немного с душицей.

– С душой, – улыбнулся зодчий.

С этой работой мастерская справилась замечательно. Снаружи ворота облицевали медными пластинами, а резная композиция представала перед зрителями только при открытых створках. Причем работы произвели в ту же стоимость, что была обозначена ранее, из желания Леонида Адамовича, «чтобы вещь была закончена и красива», и поскольку ему «крайне интересно было исполнить заказ для Алексея Викторовича».

Мебель для вестибюля павильона изготавливали тоже в мастерской Пяновского. Табуреты и банкетки – в мастерской Липатова. Витрину вместе с драпировками на дверные проемы, материей для обивки мебели и кашпо делали строгановцы.

Торжественное открытие одиннадцатой венецианской биеннале состоялось 23 апреля 1914 года в присутствии городских властей и видных представителей мира политики и культуры. Однако Русский павильон в тот день не распахнул миру свои причудливые ворота с единорогом и львом. Православная Россия праздновала Пасху 19 апреля, и открытие биеннале пришлось на Пасхальную неделю, а потому петербургская делегация не смогла присутствовать на нем.

Венеция ждала русских с нетерпением. И дождалась. Двадцать девятого апреля через всю Венецию плыла императорская шлюпка с развевающимися российским и итальянским флагами на мачте. Разодетый народ высыпал на набережные, крича приветствия и скандируя: «Руссия! Италия!» Все суда на маршруте следования российского императорского судна поняли флаги. Когда августейшие особы доплыли до залива Сан-Марко, стоявший здесь на рейде огромный торпедный крейсер «Гойто», построенный для итальянского королевского флота, дал двадцать один залп из своих орудий, сотрясая всю Венецию.

– Как бы у них снова колокольня не сложилась, как карточный домик, от этих приветствий, – мрачно заметил Беренштам Щусеву. Они занимались последними приготовлениями перед церемонией открытия павильона. – А то потом еще скажут, что во всем виноваты русские. – Федор Густавович оглянулся по сторонам, не услышал ли кто в суматохе его слов?

Щусев заливисто рассмеялся. И смеялся долго. Забавно было от того, что это сказал человек по фамилии Беренштам и по отчеству Густавович. Архитектор даже покрылся испариной от смеха, а потому снял с себя шляпу и принялся ею обмахиваться.

– Это у вас верное, – с важным видом молвил комиссар, желая сказать «нервное». От этого ему самому стало смешно, и он, тоже вслед за прыснувшим на это «верное-нервное» Щусевым, тихонько захихикал, прикрываясь ладонью.

– Это у вас верное, – улыбался Щусев. – Я имею в виду ваше замечание. В Европе, что бы ни случилось, русский медведь виноват.

А тем временем в заливе Сан-Марко с другого экипажа королевского флота – корабля «Гарибальди» – на всю округу разносилось многократное и громоподобное «Ура!».

Августейшие особы, великая княгиня Мария Павловна и великий князь Андрей Владимирович, сын Марии Павловны и внук Александра Второго, одновременно думали об одном и том же, – что так и только так, с таким широким размахом подобает приветствовать великую и могучую Россию.

Вся элита города, а также итальянские знаменитости из мира политики, культуры, церкви и армии встречали российскую делегацию в садах Джардини. Центральная аллея не видела такой пышной встречи ни до, ни после. Все церемонии открытия биеннале, включая недавнее, были весьма скромными по сравнению с сегодняшним днем – днем открытия Русского павильона на итальянской земле. Армейские и флотские части выстроились вдоль аллеи для приветствия русских. Тут же были оркестры – военный и муниципальный. Они поочередно играли российский гимн.

Русский павильон устроители окружили специальной оградой, попасть за которую могли только приглашенные, и соорудили помост для выступлений. Швейцары, одетые в парадную форму, прислуживали высоким гостям.

Мэр Венеции и президент биеннале Филиппо Гримани все время искал кого-то глазами, и так, и так вытягивая шею. Наконец, он обратился к своему помощнику. Оказывается, «синдако д’оро» – «золотой мэр», как прозвали его горожане, искал архитектора Русского павильона. А Щусев стоял как раз за ним и удивлялся длине усов мэра, концы которых были видны архитектору, хотя Гримани стоял к нему спиной. Помощник указал на Алексея Викторовича. Президент биеннале, искавший Щусева, даже немного растерялся, когда увидел зодчего в метре от себя. Он много раз собирал свои пальцы щепотью и целовал их, а потом поднимал руку и одновременно раскрывал ладонь, тем самым выражая жестом восторг. Затем Гримани пристально посмотрел на Щусева, и у него одномоментно поменялось настроение, накатились слезы. Он достал платок и промокнул глаза. Ричард Берггольц, русский художник немецкого происхождения, тоже присутствовавший на открытии павильона и недавно выступавший с речью, шепнул архитектору, что, скорее всего, Щусев напоминает мэру сына, почти его одногодку, недавно умершего. Не успел Щусев что-либо ответить Берггольцу, как мэр принялся трясти руку Алексею Викторовичу, снабжая свои действия многословной речью.

– Мэр благодарит вас за сегодняшний праздник! – сказал переводчик. – Много-много слов благодарности.

Щусев даже немного растерялся. Хотел было сказать, что не один он строил Русский павильон, но как раз в этот момент всем возвестили о телеграмме от российского императора Николая Второго.

После речей с помоста последовало освящение павильона настоятелем русской православной церкви в Риме Христофором Флеровым.

Затем был банкет. Приглашали городские власти, где не раз звучал тост за академика Щусева. И члены императорской фамилии с гофмейстером Анатолием Крупенским, князем Гагариным, помощником статс-секретаря по иностранным делам Борсарелли, комиссаром венецианской выставки Федором Беренштамом, мэром Венеции и президентом биеннале Филиппо Гримани, генеральным секретарем биеннале Антонио Фраделетто дружно и звонко смыкали бокалы в тосте за русского зодчего.

– Только я думал, что особнячок будет зеленым, а он серо-синий оказался, – сказал Крупенский в разговоре со Щусевым.

– Изначально и планировался цвета зелени. Но бывает так, что планы меняются, – развел руками архитектор.

Однако после такой пышной церемонии открытия павильона в итальянских газетах стали одна за другой появляться злобные статейки.

«Сегодня, покуда в нас свежи воспоминания о торжественном открытии, давайте заглянем в Россию – не в страну мороза, троек и нигилистов, а в павильон, который эгоистично захватил у нас столь обширное пространство в Садах и который вряд ли вызовет восхищение, зато наверняка вызовет уважение своей громадностью: из-за нее он походит на пирамиду, в стенах которой ее малюсенькие жители пробили несколько малюсеньких оконцев, чтобы не умереть от удушья».

Это «Ла дифеза». А вот что писала «Коррьере делла сера»:

«Новый павильон архитектора Щусева… весь состоит из типичных преломлений наших стилей, которые здесь, в Венеции, выглядят несколько по-детски. Будь он создан в стиле блестящего сеттеченто – благородном, богатом, воздушном, полном цвета и золота, в стиле, которым такие великие итальянские архитекторы, как Растрелли и Кваренги, облагородили русское градостроение от Киева до Петербурга, – удалось бы добиться гармонии с окружающими деревьями и с нашим вкусом, гармонии куда более приятной, чем этот режущий глаз диссонанс. Нам также кажется, что архитектор не сумел выгодно обыграть склон, на котором стоит павильон, и использовать отведенный участок, поскольку снаружи здание кажется большим, а внутри – тесным».

И подобных статей публиковалось немало. «Откуда берутся злобные журналисты? – недоумевал Щусев. – На открытии все так поздравляли, захваливали, те же газетчики. И вот тебе на!..»

Зато по приезде в Россию ему дома первым делом протянули «Санкт-Петербургский курьер», в котором говорилось о павильоне: «Построен он архитектором Щусевым в русском стиле XVIII века. Сперва казалось странным перенесение такого стиля на венецианскую почву, хотя она и привыкла к пестроте. Возникало опасение, что наш павильон не будет гармонировать с пейзажем. На самом деле этого нет. Павильон уютно прячется между громадными деревьями, густая зелень которых образует для него вполне подходящие фон и рамку. Архитектурные линии просты, ясны, нет ничего лишнего, а серо-синеватая окраска стен приятна по тону. Когда после него переходишь к павильону других наций, то разница в художественном облике сразу бросается в глаза, ибо наш павильон – это стильная постройка, говорящая об определенной национальности, меж тем как другие – или невыносимо раззолоченные бонбоньерки… или просто кирпичные ящики…»

– Вот, есть ведь люди, смыслящие в архитектуре, – сказал Щусев, прочитав статью. – Хотя авторитетные критики так не считают, – усмехнулся он.

– А как они считают? – спросила Мария.

– Как-как… Например, Паоло Маретто назвал архитектуру павильона гротескной, а Бруно Дзеви вообще съязвил, что, мол, «это замок из штукатурки».

– Не бери в голову. Люди с гипертрофированным самомнением на фоне непроходимой глупости! – заявила Щусева, чем очень рассмешила мужа.

Дома на комоде лежала стопочка открыток с посланиями отца семейства домашним. Где бы Щусев ни был, он постоянно, чуть ли не ежедневно отправлял Марии весточку.

Алексей Викторович взял с комода открытки с видами Венеции. Начал их перебирать. До чего все-таки хороша эта царица Адриатики! И он, Алексей Щусев, тоже отметился на той благословенной венецианской земле. Что бы ни говорили критики и ни писали репортеры, а павильон получился замечательным, и да здравствует русское зодчество!

А далее с павильоном не все складывалось так гладко, как планировалось. Несмотря на то, что Щусев пытался во многом экономить, чтобы уложиться в смету, кое-что к открытию павильона оказалось недоделанным. Оставлять так было нельзя, и он с согласия Беренштама написал письмо Ханенко, в котором завел речь об оставшихся «хвостах» и необходимости их устранения: «…осмелился беспокоить Вас по поводу хвостов, оставшихся от постройки павильона в Венеции. Я не говорю об оплате проекта, т. к. это вопрос не спешный и к тому же я о нем и говорить вообще не буду…»

От Богдана Ивановича незамедлительно последовал ответ:

«Милостивый государь, Алексей Викторович! Я получил почтой письмо Ваше от 27 августа по предмету, как Вы выразились, “хвостов”, оставшихся от постройки павильона в Венеции. Спешу поставить в известность Вас и Федора Густавовича Беренштама, что, как видно из моего письменного отношения в Академию, я пожертвовал на постройку павильона тридцать тысяч (30 000 руб.), которые и препроводил тогда же в Академию, и никаких иных уплат за проекты и “хвосты” на себя не принимал.

Из Венеции, при освящении павильона, В. П. Лобойков выразил мне досаду, что не хватает денег на уплату по дополнительному счету подрядчика и хору, всего около трех тысяч рублей, и я обещал эти деньги выслать по возвращении в Россию, что ныне, по получении счета в размере 8 172,05 лир, и исполнил, препроводив чек в сумме 3 064 руб. 50 коп. через моего секретаря в Академии».

Осенью начала течь крыша, поскольку из-за дефицита бюджета не были проложены желоба водостока. Но совсем другие заботы теперь охватили и мир, и Россию.

Павильон с момента открытия проработал всего несколько недель. Началась война. Картины русских художников надолго остались в Италии, их не представлялось возможным вывезти из страны. А Щусев за свою работу над павильоном так ничего и не получил. Кроме признания.

А. В. Щусев. Проект служебного корпуса Казанского вокзала

1915

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз Бокового фасада Казанского вокзала

1914

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз главного фасада Казанского вокзала

1911

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз главного фасада Казанского вокзала

1912

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз часовой и главной башен Казанского вокзала

1913

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз часовой башни Казанского вокзала

1914

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз круглой башни

1915

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз вестибюля третьего класса Казанского вокзала

1915

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз зала ожидания первого и второго классов Казанского вокзала

1915

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз круглой башни

1915

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз часовой башни и входа в багажный зал

1915

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз зала ожидания третьего класса

1917

[ГТГ]

А. В. Щусев. Эскиз дебаркадера

1915

[ГТГ]

Алексей Викторович Щусев

[РГАЛИ. Ф. 2611. Оп. 1. Ед. хр. 207]

Докладная записка А. В. Щусева в ЦИК СССР о ходе строительства Казанского вокзала

5 марта 1926

[ГА РФ. Ф. 294]

Алексей Викторович Щусев

[РГАЛИ. Ф. 2611. Оп. 1. Ед. хр. 207]

А. В. Щусев на открытии недостроенного Казанского вокзала

1919

[ГНИМА ОФ-5697. ГосКаталог 8709970]

Щусевская Москва. Казанский вокзал

[Фото автора]

Бюст А. В. Щусева возле Казанского вокзала. Скульптор С. А. Щербаков

[Фото автора]

Щусевская Москва. Казанский вокзал, круглая башня

[Фото автора]

Щусевская Москва. Часы на башне Казанского вокзала

[Фото автора]

Щусевская Москва. Казанский вокзал, стены и потолок главного вестибюля

[Фото автора]

Щусевская Москва. Казанский вокзал, вход со стороны перрона

[Фото автора]

Глава пятнадцатая

Ворота на восток

Никому не дано знать даты своей смерти. Из года в год человек проживает тот день, в который его когда-то не станет. Может, в этот день все падает из рук, или, наоборот, весело, как никогда, или вообще день рождения… Порой даты совпадают, ведь в году всего 365 дней, не такое уж разнообразие. Алексей Викторович Щусев и Николай Карлович фон Мекк умерли в один день 24 мая с разницей ровно в двадцать лет. Щусев позже. Но не только это объединяет их.

В 1910 году правление акционерного общества Московско-Казанской железной дороги заявило о необходимости постройки нового здания вокзала. Решение вызревало с 1893 года, по сути дела, с того момента, как Николай фон Мекк стал занимать пост председателя правления дороги. К вопросу о строительстве нового вокзала подходили не абы как. Разрабатывались проекты, рассматривались варианты, но остановиться на чем-то конкретном было трудно. С каждым годом увеличивался поток пассажиров. Железная дорога стремительно развивалась, открывались новые линии, строились ответвления и «спрямления», расширялся подвижной состав дороги.

Старое здание вокзала трещало по швам. Оно уже не могло вместить всех приезжающих в Первопрестольную и покидающих ее. Кстати, и эта постройка являлась не первой.

Правительство Александра Второго понимало, что транспортные пути в России – ахиллесова пята, их несовершенство, а также отсутствие железнодорожных путей ведут к замедлению экономического развития страны. Поэтому в январе 1857 года был издан указ об учреждении Главного общества российских железных дорог для постройки и эксплуатации первой русской железнодорожной сети. Предполагаемая длина – четыре тысячи верст. Для постройки железной дороги Москва – Саратов образовалось Общество Московско-Саратовской железной дороги. Тогда-то и был построен первый вокзал, деревянный.

Строительство железных дорог набирало обороты. Намечалось рязанское направление. Поэтому общество переименовали в Общество Московско-Рязанской железной дороги. Вокзал стал называться Рязанским. Подряд на прокладку полотна дороги и возведение искусственных сооружений получил бывший инженер путей сообщения Карл Федорович фон Мекк, отец Николая. Уйдя с государственной службы, он посвятил себя предпринимательской деятельности и вошел в частные предприятия по постройке железных дорог.

Взамен деревянного здания вокзала появилось каменное за авторством архитектора Матвея Левестама. Небольшое, неудобное и многократно перестраиваемое в связи с расширением пассажиро- и грузопотоков. А когда открылась Московско-Казанская дорога, новый транспортный узел стал делом первостепенной важности.

В тот год, когда объявили конкурс проектов под условным названием «Ворота на Восток», на постройку вокзального здания в русском стиле на Каланчевской площади, Алексея Викторовича Щусева после уникального восстановления храма в Овруче удостоили звания академика Императорской академии художеств за разработанную им методику реставрации зданий «во внимание к известности на художественном поприще».

– Маня, а как звучит! Академик архитектуры Алексей Щусев. – Новоиспеченный академик вскидывал руку, обращаясь к жене. – Маня, ты горда, что твой муж академик? Отвечай же немедленно!

Мария Викентьевна, улыбаясь, кивала:

– Моя гордость достигает небес.

– То-то же!

Жизнь радовала. А как иначе? В семье лад, жена-красавица, детишки растут, на работе все спорится, да и можно ли назвать работой то, чем он занимается? Нет, это не работа, а сплошное удовольствие! Да еще академика за это удовольствие дали и наградили орденами Анны II степени и Станислава III степени за вклад в церковное строительство. А всего-то ему от роду тридцать шесть лет, сколько еще впереди!

Визитная карточка академика А. В. Щусева

[РГАЛИ. Ф. 561. Оп. 1. Ед. хр. 190]

Да, работы много, а тут еще предложение поучаствовать в конкурсе на проект здания Казанского вокзала. Поначалу Алексей Викторович этому особо не придал значения.

– Алеша, мне кажется, ты недооцениваешь предложение фон Мекка. – Во время прогулки Мария Викентьевна мягко взяла мужа за локоть. Он раздраженно дернул руку, но жена только крепче ухватилась. – Не брыкаться! Недооцениваешь, – с нажимом повторила она. – Конкурс-то закрытый. Предложили только трем, и ты в их числе. Подумай об этом основательно.

– Мария Викентьевна. – Щусев все же освободился из цепких женских ручек и, наоборот, сам взял жену под руку. – Давайте не омрачать наше гуляние вашими указами.

Совсем недавно семейство Щусевых переехало с Гулярной улицы на Большой проспект Петербургской стороны. К моменту переезда Щусевых проспект стал магистралью с глубокой зрительной перспективой, настоящей торговой улицей, на которой располагались многочисленные магазины, гостиницы и доходные дома.

До чего выразительно начало проспекта! К уже существовавшим башням четвертого дома добавили мощный купол углового здания под номером один, рисунок которого вторил куполам Князь-Владимирского собора и находившейся поблизости часовни Александра Невского, в результате чего дом превратился в значимый ориентир набережной Малой Невы. В этом доходном доме и поселились Щусевы.

Алексей и Мария, поручив няне заботы о детях, отправились на прогулку. Они с удовольствием упивались временем, проведенным вдвоем, гуляя по такому знакомому и все еще неведомому городу. Прошли часовню во имя Александра Невского. Вдруг Щусев резко остановился и отошел назад на полметра. Он какое-то время задумчиво смотрел на здание.

– Стилизована неплохо. Необарокко, – сказал Алексей Викторович.

Мария Викентьевна скептически посмотрела на часовню. Ее муж был приверженцем другого церковного зодчества.

Щусев снова взял жену под руку.

– Понимаешь, Маня, я не такой уж специалист в русской гражданской архитектуре, как хотелось бы, только делаю первые шаги. А вообще мой удел, – он кивнул на часовню и улыбнулся. – Здесь я академик!

– Не боги горшки обжигают. – Мария Викентьевна первая сделала шаг от часовни в сторону Тучкова моста.

– Потому что у них дела поважнее есть, – буркнул Щусев.

Они прошлись по аллейке, обрамленной растительностью, пышными кустами слева и невысокими молодыми деревцами с тонкими голыми стволами справа. Проехал трамвай. Совсем недавно здесь еще ходила конка. Добрели до Тучкова моста. Прохожие обращали внимание на эту, несомненно, красивую пару. Алексей Викторович – крепкий, прекрасно сложенный, импозантный. С юности он выработал манеру привлекать внимание своим внешним видом, потому и одевался с иголочки. Мария Викентьевна – яркая статная брюнетка, с миловидным круглым личиком, открытым лбом и большими глазами, весело смотрящими на мир. У пары была особая энергетика, харизма, как сказали бы в следующем веке. Чувствовалось, что они единое целое.

«А в самом деле, почему бы и не поучаствовать? – размышлял Щусев, глядя на легкую рябь Малой Невы – северной рукавицы Невы. – Ведь дал себе зарок участвовать во всех конкурсах».

– Соглашайся, Алешенька, соглашайся, – Мария словно прочитала его мысли.

«Соглашайся, соглашайся», – монотонно кивали набегающие на берег легкие волны.

На обратном пути зашли в расположенную в их доме и занимавшую весь первый этаж кондитерскую. Фасадная вывеска «Кондитерская и пекарня», разделяя первый и второй этажи, заворачивала за угол дома. Щусевы частенько туда наведывались, да и как пройти мимо божественного аромата? Глава семейства был без ума от сладкого больше своих детей, которым положено в силу возраста любить сладости.

– Кондитерские – не лавки и магазины, а храмы лакомств, – сказал Алексей известную фразу, открывая тяжелую дверь и пропуская жену вперед.

– И мотовства. – Мария не любила сладкое, поэтому не испытывала никакого удовольствия от похода в рай конфет, зефира и прочих лакомств, портящих зубы и фигуру.

Перед ними покупатель – разодетый по последней моде франт, расплачиваясь за покупку, пропел своей барышне:

С чем сравню я ваши губки,

Положительно с ничем,

Не могу сравнить их даже

С ландрином и монпасьем.

– Конечно, мои губки слаще, – закокетничала дамочка.

– Увы, нет, – печально произнес франт, перекинув кулек с конфетами из одной руки в другую.

Дамочка отчего-то захохотала.

– Каков мерзавец, – сказал Щусев, на что Мария Викентьевна округлила глаза и поднесла указательный палец к губам.

Парочка, не обратив никакого внимания на нелицеприятное высказывание стоящего за ними, выпорхнула из кондитерской.

– Да, мерзавец, – повторил Щусев.

– Чего изволите? – в ответ на реплику спросил приказчик.

– Всего да побольше, загибайте пальцы! Коломенская пастила малиновая, абрикосовские монпансье из фруктовых соков, каштаны в сахаре, мармелад «Лилипут», конфеты «Утиные носы», «Гусиные лапки».

– «Раковые шейки»?

– «Раковые шейки» обязательно! Так… Кусочки арбуза в шоколаде.

– Алексей Викторович! – не выдержала Мария Викентьевна. – Поумерьте свой пыл, голубчик!

Щусев обиженно поджал губы.

– Ну в самом деле… Вам дай волю, вы все здесь скупите.

– Может, еще нугу? – робко спросил Алексей Викторович, но жена сделала такое страшное выражение лица, что муж закашлялся, а прокашлявшись, рассмеялся.

Вожделенные сладости, упакованные в жестяные и стеклянные баночки, фасованные в бархатные мешочки и деревянные коробочки, отправились вместе со Щусевыми, чтобы быть съеденными всеми домочадцами, исключая мать семейства.

– Кто любит сладкое, тому, говорят, любви не хватает! – ворчала по дороге Мария Викентьевна. – А тебе ее, видимо, не хватает, если фунтами лопаешь эти конфекты.

– Придумаешь тоже, – отмахнулся Алексей Викторович, – всего мне хватает. Я ведь не только о себе думаю, о детях тоже.

– Угу, – ухмыльнулась жена, – добрая половина будет тобой съедена. Только умоляю, не за раз.

– За два, обещаю, за два раза!

В ответ Мария Викентьевна беззлобно толкнула мужа локтем.

Незадолго до этого архитектор Щусев принял участие в конкурсе Совета Государственного банка на лучший проект здания для Нижегородского отделения. Шехтель и здесь был в числе щусевских конкурентов. Ни Щусев, ни Шехтель не победили. Но во время работы над проектом Алексею Викторовичу пришла идея разбивки здания на части, каждая из которых выступала самостоятельной единицей. Данный композиционный прием позволял иметь всякой части свои размеры, свое художественное наполнение, оставаясь при этом под покровом единой архитектурной мысли.

Сидя в кабинете за работой или гуляя по городу, Щусев размышлял о возможности создания гражданских общественных сооружений на основе архитектурных форм древней Руси.

– Но вот в чем дело, приятель, – обращался Щусев к себе, – твоя любимая новгородско-псковская архитектура, разумеется, поэтична, но аскетична. О, рифма. Поэтична-аскетична. Что вполне отвечает требованию религиозного сооружения. Но! – Щусев поднимал указательный палец, это был один из любимых его жестов. – Но! Эти объекты, как правило, невелики по размерам и отстоят от всего. Умели предки выбирать места для культовых сооружений.

Вспомнилась новгородская церковь Рождества Богородицы в Перынском скиту. Захотелось туда. Услышать свист ветра, в хвоинках сосен уловить тягучесть движения веков.

Перед глазами плавно проплывали друг за другом новгородские церкви: Спаса на Нередице, Власия на Редятине, Двенадцати Апостолов на Пропасте́х; псковские: Николы со Усохи, Василия на Горке, Петра и Павла с Буя… Древние, как правило, побеленные, одноглавые, с характерными звонницами, иногда отдельно стоящими, иногда построенными на скате храма, и крыльцами. Их архитектура в сутолоке лишилась бы значительной доли своего обаяния.

– Как быть? – вопрошал Щусев себя не раз.

И снова долгие раздумья.

– А если праздничная архитектура? Семнадцатый век? Ростов, Москва, Ярославль? Ну конечно! Архитектура семнадцатого века просто обязана быть источником художественных форм и образов современных гражданских зданий общественного значения! Но и древнюю архитектуру нельзя совсем отвергать. Их надо подружить в одной композиции.

Поскольку взаимопонимания с Нижним не сложилось, Щусев, наконец, решился воплотить свои идеи и замыслы в проекте Казанского вокзала. Да и отчетливо вспомнилось, как он, когда впервые в жизни приехал в Москву, дал обещание построить собственный вокзал на Каланчевской площади, утереть нос нелюбимому Тону.

Жизнь Щусевых струилась размеренно, словно равнинная река с тихим и спокойным течением, но время от времени в эту мерную жизнь вклинивались шумные вечера с друзьями – архитекторами, художниками, артистами или родственниками.

Русское застолье не терпит суетливости. Поэтому вечера были долгими и запоминающимися. И хоть хозяин дома по складу характера отличался бережливостью и экономностью, но если кутить, так кутить, поэтому стол изнемогал под яствами. Куриное филе по-киевски, пуле-соте Демидофф, пулярка по-невски, телятина по-орловски, каштановое мороженое а-ля Нессельроде, клубника а-ля Романофф… Каждый раз Щусевы удивляли разносолами. И, конечно, подавались бессарабские пироги – плацинды, со сладкой и соленой начинками. Мария Викентьевна готовила их сама, кухарку не подпускала. Дух кишиневского детства хозяев был в этих пирогах.

Алексей Викторович брал гитару, свою неизменную спутницу, и тут начиналось волшебство. Песни наполняли душу то весенней свежестью, то зимней стужей, осенней грустью, летним зноем. На призывы чаровницы откликались самые благородные и возвышенные чувства слушателей. Они плакали, смеялись, горевали, гитара уносила их в священном трепете из бренного мира в мир мистерий. Служитель музы Эвтерпы пленял, гипнотизировал, подчинял воле музыки.

– За нашего кифареда! – Очнувшись от сладкой неги гитарных звуков, Петр Викторович, старший брат Щусева, поднял бокал шампанского.

– Вот во всем он так, недосягаем… – присоединился к нему художник Константин Федорович Богаевский, тоже владевший дивным инструментом. Лет пятнадцать назад Аркадий Рылов даже написал портрет Богаевского с гитарой.

Рерих, Щусев, Богаевский, Рылов были знакомы давно, учились в мастерской Архипа Куинджи.

Щусев тем временем отложил гитару и, отпив игристого, принялся рассматривать подаренную ему Богаевским книгу стихов Максимилиана Волошина «Годы странствий», где художник выступил автором иллюстраций.

– Это рисунки тушью, еще 1905–1907 годов, – пояснил Константин Федорович, заметив, что Щусев внимательно останавливается на каждой иллюстрации, пропуская стихи Волошина.

– Костя, видя твою лаконичную выразительность линии и обостренное восприятие пластики предмета, я бы посоветовал тебе переключиться на офорт, и вообще на графику.

– Надо же, – радостно воскликнул Богаевский, – Макс мне советовал то же самое, чуть ли не слово в слово!

– Я, кстати, читал его статью о тебе в шестом номере «Аполлона».

– Правда?

– А как же! Весь мир только и говорит об этом. А тех, кто не читал, – понизил голос Щусев, – обещали подвесить вниз головой.

Константин Федорович еще больше повеселел.

«Сдал он как-то, хотя и мой ровесник. – Алексей Викторович печально посмотрел на давнишнего приятеля, на набрякшие мешки у него под глазами, на залысины, оголяющие и без того большой лоб. – А сутью не поменялся, такой же наивный, как малолетний Мишенька».

В октябре 1911 года академики архитектуры Алексей Щусев и Франц Шехтель, а также художник Евгений Фелейзен – три конкурента – представили правлению свои проекты Казанского вокзала.

Братья Щусевы, Павел и Алексей, неспешно вышагивали по Невскому.

– Когда объявят итоги? – спросил Павел.

– Когда вынесут решение.

– А когда вынесут решение?

Алексей махнул рукой: мол, какая разница.

– Волнуешься?

– Павел, чего пристал? Нет, не волнуюсь. Ты мне скажи лучше, где такой пальмерстон приобрел? «Как денди лондонский одет»!

– Тебе не нравится мое пальто?

– Что ты, наоборот. Не холодно? – Алексей Викторович с детства искренне заботился о младшем брате.

Павел покачал головой.

– Шехтель нынче весьма популярен, – задумчиво произнес Алексей. – Строит много.

– «Пляска миллионов», – хмыкнул Павел. – Особнячки на Спиридоновке, Рябушинского, Левенсона. Да много чего.

– Да, много чего. Вот и Ярославский вокзал несколько лет назад расширил и реконструировал в «северорусском стиле с некоторым монастырским оттенком», как сам охарактеризовал.

– И тут снова за вокзал взялся, к тому же Казанский напротив Ярославского будет.

– Ну, не сам взялся, нам троим предложили. Конкурс же закрытый и всего для троих, специально приглашенных. Несомненно, шансы на победу у Франца есть. Уже один вокзал строил. Мне присылали из Москвы архитектурный ежегодник с опубликованным проектом Шехтеля. Очевидно, что в его планах связать воедино архитектуру будущего вокзала и уже построенного.

– И что там в его проекте? Можно поподробнее?

– Есть некоторая схожесть с моим.

– Одинаковое видение? – недоверчиво поинтересовался младший брат.

– Устроители конкурса нам обозначили определенные условия. Изначально были оговорены стилистические предпочтения образного решения вокзала с учетом сложной градостроительной ситуации Каланчевки, – Алексей принялся перечислять остальные условия конкурса. – Так вот, если коротко пробежаться по проекту Шехтеля, вокзал представляет собой выстроенные в ряд объемы разного размера. Центр композиции – высокая часовая башня.

– Каково художественное оформление?

– Мотивы древнерусской архитектуры, совмещенные с формами модерна. – Алексей обошел лужицу. – И знаешь, Павел, положа руку на сердце, надо сказать, Шехтель – достойный архитектор. О нем в наших кругах говорят, что Франц работает полушутя и жизнь в нем бурлит, как шампанское в только что откупоренной бутылке. Покойный Чехов вообще считал его лучшим архитектором мира.

– Ну а третий что собой представляет? – спросил Павел.

– Фелейзен. Евгений Николаевич. Отделывал интерьеры в здании Екатерининского общественного собрания. Мне видится он в первую очередь художником, однако кто-то считает его человеком архитектурного таланта. Брат Ксении Дорлиак. Она сейчас в Гранд-Опера поет. Кстати, Фелейзен в свое время был исключен из Академии художеств.

– Так этот тот самый Евгений Фелейзен, который врезал экзаменатору? Причем серьезно так.

– Да, экзаменатору по начерталке.

– Не по начерталке, а по физиономии, – скаламбурил Павел. – Помню эту историю. Так его не посадили разве?

– Дело чуть не кончилось плачевно – тюремным заключением, и, кстати, он посидел несколько денечков в кутузке, но за него заступился его друг Оскар Мунц, славный малый, мы с ним крепко дружили когда-то. А у Оскара отец генеральный консул, может, поэтому дело замяли. А может, и потому, что сестра Евгения не только певица, но и фрейлина двора.

– Какие страсти!

– Точно!

Тут Павел переключился с Фелейзена и его рукоприкладства на аппарат для продажи шоколада товарищества «Жоржъ Борманъ», стоявший на углу Невского и Надеждинской и прозванный «Домик братьев Гримм». На нем висела инструкция, выполненная исполинскими буквами: «За опущенную в аппарат 15-ти копеечную монету (не пробитую) полагается плитка шоколада; просят не опускать других монет, кроме 15-ти копеечных – при других монетах аппарат не действует, а монета не возвращается». Все просто. Для получения шоколадной плитки надо было положить пятнадцать копеек в щель и повернуть ручку, после чего открывался щиток-клапан, выдававший заветную плиточку. Но народ постоянно бросал в отверстие двугривенник. И, не получив ни шоколада, ни сдачи, начинал мутузить «Домик», приговаривая, что в России кругом воры, даже агрегаты! Вот и сейчас какой-то купец отвешивал пинки чудо-технике.

Посмеявшись, братья двинулись дальше.

– Забавный этот «Домик братьев Гримм», – сказал старший брат.

– Интересно, а будет ли в честь нас что-то названо? – мечтательно произнес младший. – В честь меня-то навряд ли, а вот в твою честь, я уверен на сто пятьдесят тысяч процентов. Не веришь?

– Болтун ты, Павлик! – улыбнулся Алексей, но стало приятно от слов брата.

Немного прошлись молча по теневой стороне проспекта. Невский, сердце Петербурга, бурлил. Прошагали мимо синематографа «Мулен-Руж», расположенного в пятьдесят первом доме.

– Может, зайдем? – предложил Алексей, оглядываясь. – Фильму посмотрим. Пообломничаем.

– Это так теперь называется смотреть фильму?

– Да нет. В этом доме Гончаров «Обломова» написал. – И, увидев, что брат стал исследовать фасад здания, Алексей заметил: – Его окна во двор выходили.

– Понятно. Давай в следующий раз. У меня есть время, но немного. Еще по одному вопросу нужно зайти.

– Что за вопрос?

– Да все тот же, Московские ворота. Опять они под вопросом.

– Вопрос под вопросом, – засмеялся Щусев-старший. – Как, дорогой братец, у тебя все вопросительно! Впрочем, у меня тоже вопрос с воротами на Москву открыт… Давай-ка, милый Павел, поподробнее, а то все обо мне да обо мне.

Павел Викторович Щусев на тот момент служил инженером в Управлении Забайкальской железной дороги. И поведал брату о ситуации с охраной памятников в городе Иркутске и губернии, сетуя, что городскую думу совершенно не интересует судьба старинных построек. Несколько лет ставился вопрос о ликвидации Московских триумфальных ворот, и не только их, а, к примеру, ограды старого лютеранского кладбища в конце Амурской улицы, здания порохового погреба на Арсенальной площади.

– А в этом году ворота все же решили снести, – сказал Павел. – Я, разумеется, вприпрыжку к городскому голове. Написал просьбу принять меры к сохранению ворот. Но чувствую, бесполезно. Поэтому сразу же обратился в Общество архитекторов-художников и в Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины. Написал и разослал письма, что, мол, так и так, Иркутская городская дума решила разобрать Московские ворота, мотивируя решение тем, что они грозят обрушиться.

– Сюзор ответил?

Граф Павел Юрьевич Сюзор, действительный тайный советник, знаменитый архитектор, являлся председателем правления Общества архитекторов-художников при Академии художеств в Петербурге.

– Да, граф Сюзор написал мне, дословно: «Правление Общества единогласно присоединилось к Вашим взглядам и уполномочило меня телеграммой иркутскому городскому голове просить приостановить предполагаемую разломку Московских триумфальных ворот».

– Молодец Павел Юрьевич! Кстати, вот этот дом, – Алексей указал на здание под номером пятьдесят четыре, что стояло по четной, солнечной стороне, – его рук дело. Вернее, он перестраивал его. Возвел четвертый этаж, фасады оформил.

– Тут хорошая парикмахерская Лазарева.

– Она теперь «Оливье» называется. А еще фотоателье Буллы. Оно недавно открылось здесь и почти одновременно с «Мулен-Руж».

Слева от братьев в окружении деревьев и фонарей колоколом возвышался композиционный памятник Екатерине Второй, тылом которому служил красавец Александринский театр.

– В Катенькин сад зайдем? – спросил Алексей.

Павел кивнул.

Сад был обнесен чугунной оградой в виде копий с воротами, украшенными золочеными вензелями императрицы. Братья вошли в сад и направились к памятнику.

– Минерва на ея престоле… – Алексей поднял взор на статную фигуру самодержицы в парадной позиции.

– …Чего желать России боле, Минерва на ея престоле, Щедрота царствует над ней!.. – Павел с задумчивостью процитировал сумароковские строки из «Оды государыне», а затем вслух прочитал надпись: «Императрице Екатерине Второй в царствование императора Александра Второго. 1873 год».

– В год моего рождения установили памятник. Получается, бронзовой Екатерине столько же лет, сколько и мне, – весело заметил старший брат.

– Монумент очень похож на тот, что в Новгороде. – Павел имел в виду памятник «Тысячелетие России». – А что тут удивляться, автор у них один и тот же. Микешин.

– Вот и я о том же. Не случайно тебя сюда завел. Шехтель запросто может после Ярославского вокзала быть архитектором Казанского. И сделать примерно одно и то же.

– Может, – задумчиво ответил Павел. – Памятник в Новгороде грандиозный, конечно. Правда, я думал, что он огромный. Сколько на нем фигур? За сотню, кажется.

– Сто двадцать восемь.

– Это ж летопись России в лицах! Вся история нашей страны запечатлена в нем. А когда увидел его, даже опешил, он, оказывается, вовсе не большой. Не мог поверить.

– Надо же, Павел, у меня такое же ощущение было.

– До сих пор не понимаю, зачем здесь было повторять новгородские мотивы монумента? И мысль та же, и исполнение похоже. Также колоколом.

– Кстати, Цумбуш стырил у нашего Микешина идею и поставил в Вене примерно такой же памятник Марии-Терезии.

Братья сначала спорили и о самом памятнике, затем рассуждали об ансамбле площади Александринского театра, придя к выводу, что он является достижением русского градостроительного искусства.

Неподалеку стояли двое юношей-студентов, одетые в двубортные шинели бутылочного цвета, на золотых пуговицах которых красовались орлы. Щусев мельком взглянул на них. Лица узкие, породистые. Они важно вполголоса вели беседу. Подошла группка молодых людей, которую слышно было еще издалека из-за громкой речи с перебивками на неуемное гоготание. Такие разудало-разухабистые ребята реального училища.

Щусевы собирались уходить, стал накрапывать дождь, да и время поджимало, как услышали скабрезности в адрес памятника.

– Смотрите, каждый из Катькиных фаворитов показывает размер своего мужского достоинства. – Толстый парень неистово заржал от, как ему показалось, блестящей шутки, имея в виду свитки пергамента в руках у екатерининских вельмож.

Члены группки покатились со смеху, кроме одного.

– А ты, Митяй, чего не ржешь? – спросил толстяк у него сквозь хохот, а Щусев вздрогнул, как всегда вздрагивал, когда слышал имя Митяй.

– Не все показывают, – деловито ответил Митяй, – Дашкова же баба, и вон тот с книжкой.

– А старик-то Державин, гляньте, беспомощно руками разводит. – Мордатый острослов так и сыпал непристойностями, порождая безудержное веселье своих дружков.

Павел видел, как сузились глаза брата, потом он прикрыл их на несколько секунд и, раздув крылья носа, вдохнул, резко выдохнул, после чего повернулся в сторону остряков.

– Вы – негодяи, – с трудом сохраняя спокойствие, сказал Алексей, наступая на компашку, – вы оскорбили женщину.

– Кого? – Шутник скривился в ухмылочке. – Ты про Катьку, что ли?

– Вы оскорбили женщину, – тем же тоном повторил Щусев, – великую женщину. Я требую немедленного извинения.

– А то что?

– Лучше не знать.

– Ты че, дядя, меня пугать вздумал? – Парень расстегнул верхние пуговицы черной шинели.

Дворяноподобные, что стояли поодаль, отошли еще дальше. Павел, наоборот, сделал шаг к брату. А группка сколотилась вокруг верзилы, только один Митяй не шелохнулся. Щусевы стояли на расстоянии вытянутой руки от гимназистов.

– Ну! Я жду. И мое время дорого стоит.

– Да пошел ты! – Толстяк ослабил медную бляху на поясе.

В этот момент Алексей нанес ему в челюсть такой удар, что послышался хруст. Толстяк испустил дикий одиночный вопль, замолчал на мгновение, а потом так заверещал, что казалось, фигуры на монументе сейчас оживут, слезут с него и побегут прочь. Но деятели устояли, а вот друзья-гимназисты бросились наутек, Митяй тоже попятился задом, но так неспешно, то и дело кидая взгляд на памятник, будто ему чего-то там недоразгляделось.

– Смотри не поскальзывайся, Митяйка! – крикнул вслед Митяю Алексей Викторович. – А тебе хватит вопить. – Он схватил толстого парня за плечо, но тот выдернулся и, не прекращая вопли, побежал, только в другую сторону, чем его друзья. Проходивший народ оборачивался вслед орущему здоровяку. – И Сумарокова выучи, «Оду императрице»! – громко сказал Щусев. – Ну, будем считать, парень так надрывается от извинений, – добавил он вполголоса, взглянув на бронзовую императрицу.

– Ты ему, кажется, челюсть сломал, – вздохнул Павел.

Алексей не ответил и, кинув взгляд на монумент, пошел в сторону выхода.

– Вы дурно поступили, – услышал он, проходя мимо двух студентов.

– Сейчас вы оба по морде получите. – Павел, догоняя брата, показал двучленам кулак. – А что дурно, так это глумиться над русской историей.

– Самой мрачной из всех историй мира.

– Я гляжу, вы вдобавок и дурно образованы.

Щусевы вышли на проспект.

– Как ты? – спросил Алексея Павел.

– Нормально.

– Тогда дойдем до Дворцовой и там расстанемся.

Алексей кивнул. Усиливался дождь, они зашагали быстрее.

– Их вообще-то пятеро было. Толстый, Митяй и еще трое невнятных юношей, – сказал Павел, едва поспевая за братом.

– Да Бог с ними! – раздраженно ответил старший брат. – Общество защиты что насчет ворот ответило?

Павел не сразу понял, о чем его спросили. Он поскреб в ухе. И, пропуская вперед себя двух девиц в причудливых шляпках, кокетливо улыбнувшихся ему, подумал, что пальмерстончик холодноват, хоть и сшит из шерстяного сукна.

– Из общества мне ответил барон Врангель, он так и написал, что Общество защиты считает, что ворота заслуживают защиты. Я, как ты знаешь, в Петербурге по работе от управления, но заодно договорился о встрече с Врангелем, чтобы он выдал мне соответствующее письмо для иркутской думы об обязательном сохранении ворот и изыскании средств в городе на их ремонт.

– Хорошо, если так. Будет нужна помощь, обращайся, – Алексей легонько стукнул брата чуть ниже плеча левым кулаком, – мои знакомые с аристократическими титулами, уверен, помогут. Уникальные памятники нужно ремонтировать, реставрировать, а не сносить. Разрушать – это проще простого.

– Жаль, что не все это понимают.

– Осознание памятников как части общенародного достояния – процесс долгий, а меры царского правительства по охране памятников искусства и старины ничтожны, при отсутствии четких и ясных законов и, как следствие, практики их исполнения.

– Вот, они, цари, такие, – пробурчал Павел, – а кое-кто за них физиономии чистит.

Братья вышли к Зимнему дворцу. И он, и ламотовский павильон, он же Малый Эрмитаж, и здание штаба были выкрашены в темно-красный цвет.

– Каждый раз, бывая здесь, думаю, что и площадь шире смотрится из-за цвета, и все в единстве, но как-то жутковато. Я бы Зимний перекрасил… – Архитектор задумался. – Пожалуй, в легко-зеленый, точнее, в изумрудно-зеленый цвет. Колонны в белый. И золотой непременно должен присутствовать.

У Александрийского столпа братья тепло попрощались, и каждый отправился по своим делам. При расставании Павел заметил, что Алексей, похлопывая его по плечу правой ладонью, сморщил нос. Все-таки пострадал за царизм!

Сильно продрогнувший в конце прогулки Алексей Викторович зашел в кофейню. Сидя за чашкой ароматного кофе и глядя в окно на снующих горожан, предался размышлениям. О Павле, работающем в далеком Забайкалье, по которому он скучает. О схожести микешинских памятников, о Шехтеле с его проектами, о Фелейзене, о его выходке с экзаменатором, о мордатом скабрезнике. О близком родственнике Фелейзена, возведенном в баронское достоинство за финансирование железных дорог. Не поэтому ли ему предложили третьим участвовать в закрытом конкурсе или все же по причине архитектурно-художественного дарования? И почему всего троим предложили?

Сколько ни думай, а как будет, узнаешь, только когда случится. Думы думами, а дело делом, и согревшийся архитектор покинул кофейное заведение.

Правление Общества Московско-Казанской железной дороги совещалось недолго и вскоре вынесло решение о сооружении вокзала по проекту Алексея Викторовича Щусева. Однако в дальнейшем Щусеву предстояло еще не раз доработать проект.

Частенько он мыслями возвращался к «Хованщине» Мусоргского. Совсем недавно слушал ее в Мариинке. Седьмого ноября 1911 года там состоялась премьера оперы. Любимец всех Шаляпин, пожалуй, самый известный исполнитель Досифея, здесь еще и постановщик! Пропустить такого Щусевы не могли. Но накануне заболела маленькая дочь Лидочка, и Мария Викентьевна упросила мужа сходить без нее, потому как Алексей Викторович решительно не соглашался.

Поход в жемчужину Петербурга – Мариинку, императорский театр русской оперы и балета, – всегда событие. Торжественно одетый Щусев красовался перед вытянутым зеркалом в позолоченной раме. И так взглянет, и этак. Любо-дорого посмотреть!

– Какой яркий представитель типичной буржуазии! – Мария Викентьевна вышла из комнаты в переднюю. Она поправила мужу бабочку из белой ткани пике.

– Да, хорош, как я посмотрю! Хорош, – повторил Щусев, поглаживая остроконечные лацканы, отделанные атласом. – Это вам не рафинированный щеголь Юсупов, местный Дориан Грей, – Щусев усмехнулся, – а ярко выраженный делегат от мужского населения. Так ведь, Мань? – подмигнул он жене.

– Снова убеждаюсь, что мы нашли тебе замечательного портного. Александр Иванович постарался.

– Да, и Катун – портной экстра-класса, и фрак изумительный. Шерсть превосходная. Как написано в журнале «Денди», – Алексей Викторович поднял указательный палец, при этих словах Мария Викентьевна кинула удивленный взгляд именно на палец мужа: когда это он читал такой журнал? – «фрак – это царь среди мужских костюмов, фрак – это почти сам мужчина». А я хочу сказать, что фрак – это не одежда, это архитектура!

– Только вот животик стал упорно выпирать. – Щусева взялась за перламутровую пуговицу на жилете, а отпустив ее, легонько похлопала мужа по животу. – Это все твои «Раковые шейки» да «Гусиные лапки».

– Не трожь мои «Шейки» и «Лапки», это мои спасители, я ими тревогу снимаю.

– А по какому поводу у тебя тревога?

– По поводу несовершенства внешнего мира, – вздохнул Щусев и тотчас рассмеялся.

Неподалеку от театра стоял памятник Глинке. Алексей Викторович по обыкновению подошел к каменному композитору. Кряжистый Михаил Иванович сердито взирал на архитектора, будто говоря: «А почему не на “Жизнь за царя”? Или не на “Руслана и Людмилу”? Уж в следующий раз потрудитесь!» На лицевой стороне пьедестала золотом высеченные буквы горели огнем возмущения.

Театр был заполнен по самое горлышко. Кто только не пришел! Весь свет Петербурга собрался в одном месте ноябрьским вечером. Члены императорской фамилии тоже пожаловали. В глазах рябило от вечерних нарядов, и Алексей Викторович принялся разглядывать живописный плафон, на котором танцевали нимфы и амуры, а окружали плафон двенадцать портретов великих русских драматургов XVIII и XIX веков: Фонвизина, Гоголя, Островского…

Со спектакля Щусев ушел потрясенным. Дома он молчал и на расспросы домашних только качал головой: мол, подождите, позже, не сейчас. Царственный бас Шаляпина по-прежнему держал его. «Бесноватые! Почто беснуетесь?..» Такая ширь, такая глубина, в которую нырнув, так и остаешься в ней.

– Хотелось бы создать произведение зодчества, подобное «Хованщине» Мусоргского, – сказал Алексей Викторович на следующий день за обедом жене, та понимающе кивнула.

Подали чай.

– Что такое вокзал? – внезапно задала вопрос Мария Викентьевна.

– Маня, ты это про что?

– В твоем представлении что такое вокзал? – переспросила Щусева, отодвигая от себя чашку с блюдцем из тонкого костяного фарфора.

Алексей Викторович отчего-то принялся разглядывать изображения птиц на чашке.

– Сооружение, находящееся в пункте пассажирских перевозок путей сообщения, предназначенное для обслуживания пассажиров, – ответил Щусев, – ну и обработки их багажа. Или комплекс сооружений.

– Сооружение, – передразнила Щусева мужа. Она еще дальше отодвинула чашку с блюдцем и встала из-за стола. – Что ты такое говоришь? Сооружение…

– Все правильно папа сказал, – вступился Петр за отца. Отец недоуменно посмотрел на него. Такое, чтобы Петр Первый вставал на его сторону, случалось не часто.

– Вокзал… Вокзал – это особое место, – вдруг разволновалась Мария Викентьевна – это начало пути. Это место встреч и расставаний. Здесь пересекаются людские судьбы.

– Так они везде пересекаются. – Алексей Викторович отпил из блюдца.

– Не швыркайте, пожалуйста, господин академик!

– Какая муха тебя укусила?

– Сооружение!.. Нет, вы подумайте только.

– Хорошо, место, где пересекаются судьбы.

– Не ерничай!

– Ну вот, опять не так. Петя, может, ты мне объяснишь, чего надо твоей маме?

Петр скрестил руки на груди, выдержал паузу и с важным видом произнес:

– Моя мама хочет сказать, что вокзал – это не просто здание, то есть не только камень, а живая субстанция. И в отличие от акциденции…

– Кого? – переспросил отец.

– Акциденции. Аристотеля читали?

– Я-то читал, но, признаюсь, удивлен, что и ты читал, – Щусев с уважением посмотрел на десятилетнего сына. – Надо же, Аристотель и тут затесался. На вокзале.

Неожиданно Мария Викентьевна стала декламировать стихи:

Я миновал закат багряный,

Ряды строений миновал,

Вступил в обманы и туманы, —

Огнями мне сверкнул вокзал…

Я сдавлен давкой человечьей,

Едва не оттеснен назад…

И вот – ее глаза и плечи,

И черных перьев водопад…

Проходит в час определенный,

За нею – карлик, шлейф влача…

И я смотрю вослед, влюбленный,

Как пленный раб – на палача…

Она читала с небывалым выражением, глаза ее горели, руки то и дело взлетали.

Она проходит – и не взглянет,

Пренебрежением казня…

И только карлик не устанет

Глядеть с усмешкой на меня.

– Бог ты мой! – Щусев даже зааплодировал, следом за ним и сын.

– Не Бог, а Блок.

– Блок, само собой, а вот по тебе актриса плачет. Так темпераментно. Браво, Маня! Может, еще что-то прочтешь?

– Не увиливай от разговора.

Щусев пожал плечами и откинулся на спинку стула.

– Ну-с, продолжим. Так вы полагаете, Мария Викентьевна, что…

Разговор был долгим и обстоятельным. Петру наскучило слушать родительские речи, и он отправился рисовать. Рисование было его страстью, и мальчик часами пропадал за этим занятием.

Поздно вечером, когда уже все спали, Щусев склонился над эскизами Казанского вокзала.

– Ну что, голубчик, как сказала моя мистически настроенная жена, у тебя, оказывается, есть душа. Немедленно отвечай, есть или нет? Не хочешь? Ну и не надо. Молчи, молчи… Моя Маня хоть и безнадежно испорчена романтизмом, чувствительностью и всякими прочими женскими эмоциями, но все же хорошая и любимая. А молчишь ты, татарин, потому как ты мой проект, плод моих мыслей. Хотя какой ты татарин? – пробормотал Щусев, склонившись над листами. – Ты ансамбль русского каменного узора.

– Москва своим величием обязана ханам.

Щусев от неожиданности икнул. В комнате никого не было, но он явно слышал голос. Женский. Властный, резковатый. «Это не Маня», – промелькнуло у Щусева. Действительно, Мария Викентьевна говорила с выразительным придыханием, мягко и любезно. Но главное, акцент! Тюркский акцент! Академик, переступая на цыпочках, подошел к двери и резко распахнул ее. Тоже никого. Все домочадцы видят по десятому сну.

«Пора и мне идти спать, – решил Алексей Викторович, – а то уже голоса мерещатся». Он вернулся к столу с рабочими материалами.

– Поскреби каждого русского – найдешь в нем татарина.

– Кто здесь? – хрипло выкрикнул Щусев.

Он подбежал к одному окну, отдернул портьеру, потом к другому.

– Я вот покажу, как меня разыгрывать! Кто ты? Выходи немедленно!

Алексей Викторович рыскал по комнате, осмотрел углы, заглянул под стол, в стол, даже в горшок с пальмой, в стакан из-под чая, ткнув ложкой себе в щеку, что еще больше разозлило академика.

– Давай поговорим! – нервно сказал Щусев.

На сей раз никто не отвечал.

– Эй, щезник! – позвал архитектор. – Наглая незнамо кто, отзовись!

Но больше никто не вторгался в его слух. Архитектор беспомощно брякнулся на диван. Это сумасшествие. Или все же чья-то дурацкая выходка? Хотелось бы второе. Немедленно спать. И Щусев даже не пошел, а побежал в спальню.

После победы на конкурсе пришлось еще немало потрудиться над дальнейшей разработкой плана вокзала, то и дело скицируя и мысленно, и простым карандашом, смешивая детали разных эпох. И если в первых вариантах проекта 1911–1912 годов значительную роль играли мотивы новгородско-псковского и раннемосковского зодчества, то в дальнейшем Щусев изменил стилистическое решение вокзала, в нем стали преобладать мотивы «нарышкинского» барокко.

Вдохновение не покидало мастера. «Вдохновение – это такая гостья, которая не любит посещать ленивых», – написал как-то Чайковский своей покровительнице, матери Николая фон Мекка Надежде Филаретовне. Что верно, то верно, Муза к ленивым не приходит. Вдохновение рождается только от труда. Поэтому и работа спорилась, прорабатывались варианты, учитывались тонкости. Одним словом, проект совершенствовался.

Женский голос больше не мерещился. Вместо него слышался другой, мужской. Но какой-то особенный, причудливый. И наружное, и среднее, и внутреннее ухо академика – все три отдела уникального божественного инструмента восприятия звуков – были готовы поклясться, что впускали невидимый голос за пределы личного, принадлежащего только одному Щусеву внутреннего пространства.

Дорабатывая проект вокзала, Алексей Викторович следовал замыслу конкурса «Ворота на Восток», проявляя образы начального пункта и конечного – Москвы и Казани, сплетая черты и формы московского и казанского зодчества.

Доминантой архитектурного ансамбля стала многоярусная башня. В ее формах Щусев воспроизвел башню Казанского кремля Сююмбике. Стройная, стремящаяся вверх, она с незапамятных времен являлась архитектурным символом города. В то же время щусевская башня имела сходство с силуэтом Боровицкой башни Московского кремля.

На фасаде одного из павильонов Щусев поместил московский герб с изображением Святого Георгия Победоносца, на другом – казанский с мифологическим существом Зилантом. По татарской легенде, змеиный царь обитал на месте Казани, а сейчас находился в озере Кабан и стерег ханские сокровища Сююмбике.

А вообще на мысль использовать гербы в экстерьерном оформлении вокзала Алексея Викторовича натолкнул рисунок старшего сына Петра с драконом, висевший на стене в кабинете. Несколько лет назад «Новое общество художников» устроило выставку детских художественных работ. Одна из работ Щусева-младшего заслужила одобрение устроителей и была показана на выставке, где снискала успех. Алексея Викторовича радовало, как выполнена фантазия сына, но настораживало то, что на рисунке. А изобразил Петр змея, сжимавшего своими кольцами избушку с перепуганными обитателями. «Очень зловеще, – думал Щусев, – но мастерски!»

В апреле 1913 года в прессе были опубликованы проектные предложения Щусева по Казанскому вокзалу. Противники архитектора злословили, что за него замолвила словечко сама великая княгиня Елизавета Федоровна. Совсем недавно Алексей Викторович выстроил для ее Марфо-Мариинской обители двухстолпный Покровский собор с двумя звонницами, и якобы основательница обители, будучи близкой родственницей царя, проталкивала своего любимца. К тому же ее личным секретарем являлся Владимир фон Мекк, племянник Николая фон Мекка, возглавлявшего Общество Московско-Казанской железной дороги. Владимир Владимирович фон Мекк, театральный художник и живописец, обладал тонким художественным вкусом и обширными знаниями по искусству. Поговаривали, что он имел колоссальное влияние на своего дядю, железнодорожного магната.

Эти слухи доходили и до Щусева. Он лишь посмеивался над сплетнями.

Доработанный проект Казанского вокзала летом 1913 года был передан на утверждение техническому совещанию Министерства путей сообщения. Специалисты одобрили работу академика.

В том году свое сорокалетие Щусев отмечать не стал, все же поддался суеверию. В ближайшее время еще предстояло согласование с инженерным советом министерства. Состав совета был настолько представительным, что его решения являлись обязательными для руководства.

Промозглым ноябрьским днем по адресу Набережная реки Фонтанки, 117, в Министерстве путей сообщения Российской империи состоялось утверждение генерального плана Казанского вокзала.

Жаль было расставаться с Петербургом. Алексей Викторович полюбил его всем своим существом – глазами, сердцем, душой. Это Гоголь говорил, что при одной мысли о Петербурге ему становится дурно, что чувствует, как проходит мороз по коже и она покрывается сыростью. И Достоевский не жаловал город на Неве, считая его мрачным и угнетающим, и даже зловещим, атмосфера непарадной столицы окутывала многие его произведения. А Пушкин любил и возвеличивал Петербург: «Люблю тебя, Петра творенье…» А Щусев любил и Пушкина, и Петербург.

– Вот парапет набережной, на который, возможно, опирался Александр Сергеевич, – говорил Щусев жене во время прогулки, и понимание этого вызывало восторг.

А всем критикующим город из-за серости, сырости, промозглости, унылости Щусев отвечал так:

– Мы видим мир не таким, каков он есть, а таким, каковы мы сами. Разгоните тучи в своем сознании, и тогда взгляд на город будет не через призму собственных проблем. Ведь Петербург – это лазоревое небо, отраженное в волнах рек и каналов, и ослепительное солнце, играющее на шпилях и куполах. Вдохните аромат белых ночей, увидьте россыпи фонтанов, парков, великолепную архитектуру дворцов, площадей, развод мостов – чудо инженерной мысли…

Петербург – это еще годы юности Алексея Щусева, учебы, первых достижений, общения с уникальными людьми, впрочем, все это никуда и не девается, остается с человеком навсегда.

Но впереди возведение вокзала под руководством архитектора Щусева, и только по этой причине предстоял его переезд с женой и детьми в Первопрестольную. Алексей Викторович рассчитывал, как только закончатся работы в Москве, вернуться обратно в Санкт-Петербург. Академик называл себя питерцем, он и говорил по-питерски, несмотря на то что Марья Викентьевна над этим язвительно посмеивалась. Сейчас Щусев считал себя временно выезжающим в Москву на строительство Казанского вокзала. Да к тому же Татарина планировалось закончить к концу 1916-го, то есть всего лишь через три года.

– Три плитки молочного шоколада «Конради». – Щусев восхищался поистине королевской продукцией потомственных швейцарских шоколатье. – И, пожалуйста, еще одну в коробке с книжицей.

Мария Викентьевна указала на «Путешествие Гулливера» Свифта.

Фабрика «Конради» для привлечения покупателей заказала издательствам детские книги и начала их продавать вместе с шоколадом. Книги издаются вытянутее обычного, по форме шоколадной плитки. Эта идея нашла поддержку и у родителей, и у маленьких сладкоежек, которые получали заветное лакомство после чтения.

Книга предназначалась для Петра Первого, впрочем, он и без шоколада любил книги, младшие же – Миша и Лидочка – читать пока не умели.

Ешь, Алексей Викторович, шоколад «Конради», наслаждайся! Ведь пройдет всего лишь какой-то десяток лет, и знаменитая на всю Россию фабрика будет разорена. Внук основателя Морис, названный в честь деда, в 1914 году, получив специальное разрешение императора, поскольку являлся швейцарским подданным, уйдет на фронт, где проявит себя доблестным бойцом и получит награды за храбрость. В послереволюционные годы его отец умрет в тюрьме после избиений, а старший брат и дядя будут расстреляны. Морис Конради убьет в Лозанне советского полпреда Вацлава Воровского, и Международный суд оправдает его, но СССР разорвет дипломатические отношения со Швейцарией на двадцать с лишним лет.

А пока… прощальная прогулка по городу и предвкушение семейного обеда здесь, в Петербурге. Следующий уже будет в Москве.

Предполагалось колоссальное финансирование стройки. Московские ведомости писали:

«Новый Казанский вокзал, сооружаемый по проекту и под наблюдением А. В. Щусева, будет грандиозным сооружением, выходя фасадами на Каланчевскую пл., Рязанский проезд и Рязанскую ул. Общий объем всего помещения составит 60 тыс. куб. сажен. Постройка вокзала с полным его оборудованием исчислена по смете в 7 млн. Центральный вход, ведущий с площади в вестибюль, будет увенчан башней – башней княжны Сююмбеки в Казани с гербом Казанского царства – золотым стилизованным петушком, тут же под башней – громадные часы.

Обширный вестибюль будет отделан с роскошью, стены украсят панно работы Н. К. Рериха, изображающие битву с татарами при Керженце и покорение Казани. Пол в вестибюле из черного и красного порфира. Расположенный рядом с перронным залом зал ожидающих восьмигранной формы, со звездчатым сводчатым куполом, просветы которого будут расписаны в восточном вкусе. Из вестибюля и перронного зала выходы ведут в громадный зал-ресторан I и II кл. Он будет обставлен в стиле Петровской эпохи. Стены затянуты зелеными с розовым шпалерами. Деревянный резной плафон будет изображать в аллегорическом виде города и народности тех губерний, с которыми соприкасается линия Московско-Казанской железной дороги.

Особый вестибюль для прибывающих пассажиров, отделенный от зала-ресторана служебными помещениями, выводит с платформы приходящих поездов прямо на Рязанский проезд. Правая часть здания вокзала по Каланчевской пл. отводится под багажный зал и зал III кл. Вход в багажный зал расположен вблизи центрального входа и будет украшен гербами Москвы, Рязани и Казани. Для пассажиров IV кл. и воинских команд отводится особое помещение. Центральную часть вокзала займут 6 крытых платформ, длиной по 80 саж., с 12-ю подъездными к ним путями».

И понеслось! В первую очередь Щусев пригласил в свою команду нескольких архитекторов: Голосова, Какорина, Орлова, Чуракова, Снигарева, Юшкова, художника Петрова, рисовальщика Тамонькина, которого хорошо знал по предыдущему совместному проекту. Еще год назад Алексей Викторович начал переговоры по поводу художественных работ с Рерихом, Кустодиевым, Билибиным. Наконец-то согласился работать под крылом бывшего однокурсника и Элкин-Березкин, а то все гордость не давала.

После утверждения окончательного проекта и генерального плана вокзала Щусев приступил к реальному проектированию комплекса, его детальной разработке и поэтому организовал экспедиции в Астрахань, Нижний Новгород, Казань, Ростов Великий, Рязань, Ярославль для изучения памятников старины. В этих городах было сделано множество зарисовок и обмеров.

Начались строительные работы самого масштабного и красивого сооружения императорских железных дорог. В первую очередь заложили фундамент той части, которая выходила на Каланчевскую площадь. Старое здание вокзала еще было нужно, в его большом зале зодчий устроил мастерскую.

Николая Рериха, равно как и Кустодиева с Билибиным, Щусев ценил очень высоко. Рерих отвечал взаимностью. Когда в 1906 году в Императорском обществе поощрения художеств произошли большие перемены и вместо профессора Евгения Сабанеева директором Рисовальной школы назначили Николая Рериха, он незамедлительно пригласил своего давнего знакомого Алексея Щусева преподавать, руководить классом композиции. Щусев и Рерих познакомились еще в пору студенчества в Императорской академии художеств, вместе посещали ученические собрания у Архипа Ивановича Куинджи.

К тому же архитектора и художника связывали общие проекты. Они вместе работали в Почаевской лавре над Троицким собором, построенным Алексеем Викторовичем. Рерих делал мозаику «Спас и князья святые» над южным порталом храма.

– Николай Константинович, как чудно вы все исполнили! – Щусев смотрел на образ Спаса Нерукотворного в центре над входом и на фигуры святых князей справа и слева от портала. Какая сочность красок в сочетании с матовым блеском смальт!

– Да, если разобраться, интересно получилось, – художник едким взглядом оценивал свою работу, но, кажется, был доволен. – Перекликание синего и золотого. Если разобраться, то звучные декоративные сочетания этих тонов символизируют духовное начало.

– Стилистическое решение очень удачное. Традиции русского искусства древнейшего периода.

– Печально, когда умирает старина, – сказал Рерих. – Но еще страшнее, когда старина остается обезображенной, фальшивой, поддельной. Если разобраться, это страшнее всего и больше всего подлежит наказанию.

Щусеву всегда было смешно, как Рерих куда надо и не надо вставляет эти свои «если разобраться».

Зодчий стремился претворить в образе храма нравственные и духовные идеалы прошлого. Художник в своих работах мыслил так же. Щусев давно понимал, что ему по пути с Рерихом. Общность взглядов и творческих, несмотря на сильное увлечение художника Востоком, и житейских, единство стремлений обоих и приводили к выдающимся художественным результатам.

Алексей Викторович с особым вниманием разглядывал мозаичное панно. Патетика симметричных форм, гармоническая ритмичность силуэтов и при этом такая иконографическая свобода! Архитектор, переполненный чувствами, подошел к художнику, и они крепко обнялись. Рерих заметил, что у Щусева увлажнились глаза и он, наклоняясь за его шапочкой, упавшей в момент объятий, смахнул слезу.

Еще была совместная работа при строительстве часовни Святой Анастасии в городе Пскове. Щусев всегда с интересом относился к традициям древней храмовой архитектуры Пскова и Новгорода, тщательно изучал памятники церковной старины. Поэтому, когда к нему обратился председатель губернской земной управы Зубчанинов: «Ввиду желания воздвигнуть маленькую часовню по размерам, но крупную по замыслу, высоко художественную, достойную красоваться наряду с другими сохранившимися в Пскове образцами, все мои попытки получения достойного проекта не увенчались успехом. По совету Игоря Эммануиловича Грабаря Вы, Алексей Викторович, являетесь единственным, которому под силу нелегкая задача создания проекта часовни в Псковском духе», Щусев с удовольствием согласился.

Ласковый теплый вечер обнимал каждого, кто вышел из дома. Щусев с Рерихом прогуливались по городу. Неспешно дошли до пароходной пристани на Великой. У причала лениво качались небольшие суда, самое крупное из которых пароходик «Александр».

– Как несказанно хорошо. – Николай Константинович вдохнул полной грудью. – Какой сильный град! Сколько в нем неведомой мощи. Э-ге-гей! – крикнул художник, чем удивил Алексея Викторовича.

– Экий вы звонкий!

– Так и вы такой же! – засмеялся Рерих. – Давайте вместе!

– Переполошим народ.

– Три-четыре!

– Э-ге-гей! – закричали одновременно зодчий и художник. – Э-ге-гей! – повторили они.

В этот момент прогудел «Александр» и тотчас отчалил от пристани.

– «Александр» поплыл! – радостно вскрикнул Рерих, указывая на судно, направляющееся в сторону железнодорожного моста. – Это мы своим эгегеем столкнули его с места.

– Уже старички, а такие шабутные! – недовольно проворчал мальчик, проходивший мимо с родителями, чем сильно рассмешил Щусева и Рериха.

Они смотрели вслед семейству и хохотали от души. Мальчик несколько раз недоуменно оборачивался и даже споткнулся. Каждый раз мать его сильно дергала за руку, недовольная тем, что сын замедляет ход.

– Старички. – Веселый Рерих легонько хлопнул по спине Алексея Викторовича. – Шабутные! А я, между прочим, младше вас ровно на один год и один день!

– А я вас таким не знал еще, – задумчиво произнес Щусев, на что Рерих хлопнул в ладоши и пошел вприсядку:

– А вот таким?!

– Лихо, однако! – Щусев искренне восторгался пустившимся в пляс художником.

А потом, усевшись на берегу Великой, наблюдали закат. И рассуждали о том, что закаты никогда не повторяются, каждый раз новые краски.

– Мне близок Псков, – произнес Рерих. – У меня и матушка из псковской земли.

– И одна из ваших первых картин – «Пскович». Сильный образ! Так прекрасно сочинен.

– Кто не сочиняет, – сказал Рерих, всматриваясь в краски неба, в следы уходящего солнца, – тот протоколист, а не истинный художник.

Проектируя в Пскове часовню Святой Анастасии, архитектор оставил белоснежные стены почти без оформления, украсив лишь тонким кружевом декора – «бегунца и поребрика», традиционного для псковской архитектуры. Для этой часовни Рерих сделал четыре эскиза, основной мотив которых – великое заступничество, покровительство. В стремлении показать единство Вселенной художник использовал символические образы древней живописи. По эскизам в дальнейшем выполнил росписи иконописец Григорий Чириков. Изящная и воздушная снаружи Святая Анастасия и изнутри тоже была легка и невесома. Возникало ощущение, что нет стен, фрески как бы стирали их. И очередное попадание в точку. Единство архитектуры и живописи.

Когда работы были завершены, Алексей Викторович, вернувшись из Пскова, рассказывал жене:

– И вот, Маня, вошли мы внутрь. Сначала все замерли, а потом слышу, как мужички тихонько переговариваются. «Стою под живым взглядом Спаса и чувствую перемену», – говорит один. «Да, – вторит другой, – словно часовня ожила. Кажись, что-то коснулось головы и идет глубже, туда, где сердце». А я слушаю их и чувствую то же самое. Будто мы совпали с часовней, срезонировали, и она стала говорить с нами.

В момент начала строительства Казанского вокзала Щусев и Рерих совместно работали еще над памятником их учителю Архипу Ивановичу Куинджи, уважение к которому было безмерным.

Когда-то студент Алексей Щусев получил разрешение работать в пейзажном классе Архипа Ивановича. Помимо изучения законов архитектуры Алексей глубоко интересовался живописью, поэтому поучиться у кудесника света и созерцателя всея Руси было для молодого Щусева жизненно необходимым.

Последние тринадцать лет своей жизни русский пейзажист прожил в Биржевом переулке, в квартире с мансардой доходного дома купцов Елисеевых. Мансарда служила Куинджи мастерской. Здесь, на пороге этой квартиры, и остановилось сердце художника.

– Я с женой часто тут бываю, благо сам живу недалеко.

Алексей Викторович и его давний знакомый Аркадий Александрович Рылов, художник, ученик Куинджи, прогуливаясь по набережной Тучкова, остановились у дома учителя.

– Из квартиры музей нужно сделать. – Рылов, задрав голову, смотрел на мансарду-мастерскую художника. – Рерих уже предложил это всем. Кстати, раньше, до Архипа Ивановича, в ней Крамской жил.

Раздался полуденный выстрел петропавловской пушки, и тотчас стая птиц заполонила крышу дома.

– «Захребетники», – с печальной улыбкой сказал Рылов и, отвернувшись, заплакал.

У Щусева тоже выпирали слезы, и он, кусая нижнюю губу, едва сдерживался, чтобы не последовать за приятелем.

– Интересно, а это те самые, которых кормил Архип Иванович, или их дети, а то даже внуки? И кто их нынче подкармливает вместо него?

На мгновение на крыше показался человек, чего-то кинул птицам, крупы или крошек, с земли было не разглядеть, и исчез. С возгласами, не церемонясь, по-хамски отпихивая и нагло отгоняя друг друга, галки, воробьи, вороны, голуби и даже ласточки бросились на еду, которой было явно недостаточно для такого количества птиц.

Рылов достал из кармана большущий платок, больше похожий на портянку, протер и без того вечно печальные глаза и сунул платок обратно, но не целиком, край остался торчать, словно ему тоже было интересно, что происходит на крыше.

– Так и вижу ту давнюю картину, стоит плечистый человек, с волнистыми седыми волосами, облепленный пташками.

– Аркаша, так напиши.

– Владимиров уже написал, опередил.

– При чем тут Владимиров, свою напиши.

– Архип Иванович не только кормил их, лечил. Птичий доктор.

– Не помню кто, Неведомский кажется, рассказывал, что увечных забирал к себе и лечил. У него два года жила галка со сломанным крылом.

– Да-да, помню. Однажды операцию сделал голубю, у него что-то с горлом было, так Архип Иванович трубочку ему вставил, и та птаха еще долго жила с трубочкой в шее. Ты сейчас ведь над его памятником работаешь? – Рылов резко сменил тему.

– Аркаша, айда ко мне. Время обеда, пообедаем и поговорим. На пустой желудок и разговоры пустые. – Алексей Викторович любил откушать и всегда был рад гостю.

По дороге продолжили разговор о Куинджи.

– Я его просто боготворил. До сих пор не могу поверить… – Рылов снова достал платок и утер им свое простое, добродушное вятское лицо.

– Тебя считают, и я в том числе, его лучшим учеником и последователем. – Щусев был искренен. – Ты сохраняешь в своих картинах привязанность к романтическим образам, пространственному построению, пониманию цвета, эффектам освещения.

– А помнишь, – перебил его Рылов, – однажды в класс пришел Менделеев со своим приборчиком.

Щусев усмехнулся. Конечно, помнит, как старик Менделеев, ныне тоже покойный, как и его близкий друг Куинджи, пришел к ним в их живописную мастерскую. Приходил-то он не раз к Архипу Ивановичу, а тут специально заявился, чтобы провести эксперимент. Ученый создал прибор для исследования чувствительности глаза к световым оттенкам. Менделеев проверил и учеников, и учителя. Куинджи побил рекорд при измерении чувствительности глаза к тонким нюансам тонов.

– Ты все видишь иначе… – озадаченно пробормотал Дмитрий Иванович. – В самом буквальном физиологическом смысле.

Архитектор Щусев и художник Рылов до самого дома больше не сказали друг другу ни слова, будто боясь вспугнуть, как птицу, нахлынувшие на каждого воспоминания.

Алексей Викторович смотрел на своего давнего приятеля, несколько застенчиво пьющего чай, и думал, как идут ему усы и бородка, делая лицо благообразнее. Сам Щусев по-прежнему носил пышные усы и бородку, которые ему тоже необычайно шли.

– А чай хорош! – похвалил певец родной природы, автор «Зеленого шума», «Осени на реке Тосно» и многих пейзажей. – Где ты его покупаешь?

Щусев рассмеялся, следом за ним и Рылов. Они подумали об одном и том же.

После занятий ученики почти всегда надолго оставались в мастерской Куинджи. Архип Иванович полулежал на кушетке, студенты устраивались кто как мог, на стульях, кушетках, на полу. Велись и задушевные беседы, и горячие споры. Куинджи предавался воспоминаниям, рассказывал, как писал ту или иную картину, о своих собратьях по кисти, о заболевших или вылеченных птицах, читали, музицировали. А затем рисовали. Староста Константин Богаевский терпеть не мог рисовать модели. Куинджи не стал мучить ученика и освободил его от этого занятия, поэтому Костя брал в руки гитару или книгу по искусству, тем самым занимая остальных студентов. Ближе к семи вечера служитель приносил самовар. Богаевский, откладывая в сторону книгу или гитару, шел в соседнюю комнату заваривать чай. А затем разливал по стаканам. Студенты шли чаевничать или сумеречничать, как они называли посиделки за столом.

– Ах, Алеша, какие раньше сосиски были вкусные, не то что сейчас.

– А рогули, Аркаша?..

– Прямо на бумагу выливали из баночки французскую горчицу, макали в нее сосиски и отправляли их в рот во славу доброго хозяина нашего Архипа Ивановича. Ведь все это покупалось ежедневно за его счет.

Подкрепившись сосисками и рогулями да запив все это сладким чаем, каждый брал свой инструмент: гитары – Богаевский, Щусев, Чумаков, Калмыков, скрипки – Зарубин и Химона, Вагнер – балалайку, Латри – мандолину, остальные вооружались, чем им подсказывала их фантазия.

Вдоволь натренькавшись, устраивали сценки. Куинджи особенно нравилась «покупка галстуков». Со стола убирались стаканы и вместо них клались галстуки, снятые каждым. Костя Богаевский был продавцом. Остальные, кто хотел, играли роль покупателя. Гриша Калмыков пародировал покупателя, чинно зашедшего в магазин якобы присмотреть себе галстук, а на самом деле замерзшего, как цуцик, и мечтающего только отогреться. Заходили и пьяные клиенты, и надменные, и ничего не понимающие в галстуках. Щусев показывал покупателя, разбирающегося в товаре лучше самого консультанта, чем доводил последнего до исступления. В конце сценки Щусев молча указывал перстом на дверь горе-продавцу и сам вставал на его место. Каждый раз студентами выдавались талантливые вариации. Было весело и непринужденно. Куинджи хохотал, как ребенок. Часто заглядывали и другие студенты, а также их преподаватели.

Когда ученики Архипа Ивановича получали премии или где-то выказывали успехи, его коллеги-профессора задавали один и тот же вопрос:

– Признавайся, Архип Иванович, где ты чай покупаешь?

– А что такое? – неизменно отвечал вопросом на вопрос великий учитель.

– Сдается нам, он у тебя волшебный. Иначе как объяснить успехи твоих студентов?!

Щусев еще подлил чая гостю и пододвинул к нему блюдо с выпечкой:

– Ведь помимо того, что он подкармливал нас, помогал деньгами и советами, он, как бы это сказать поточнее? – Щусев задумался. – Закладывал в нас главные творческие принципы, вот! Пусть и звучит пафосно, но это именно так.

– «В картине должно быть внутреннее, то есть художественное содержание, – процитировал покойного Архипа Ивановича Рылов, – и создавать ее не с этюдов, а от себя. Безразличие автора отразится на картине, и она не тронет зрителя, не увлечет».

– И в архитектуре так же. – Щусев поднял чашку с чаем. – За сказанное!

– За учителя! – поднял свою Рылов.

После обеда и воспоминаний Алексей Викторович пригласил приятеля в кабинет. Среди многих листов на столе он достал нужный. Художник сосредоточенно вглядывался в каждую деталь проекта.

– Хоть я и не силен в этом всем, – кивнул он на стол с листами, – но твой авторский замысел мне нравится. Несомненно, лучше, чем в прошлый раз.

Когда выдающийся живописец покинул сей бренный мир, встал вопрос о его надгробии. Щусев не забыл все то важное и ценное, что получил от Архипа Ивановича. К тому же Куинджи и Репин на заре щусевской молодости поддержали его кандидатуру на должность профессора в преподавательский состав академии (правда, тогда Алексей Викторович не набрал нужного количества голосов). Поэтому Щусев решил даром выполнить проект надгробного памятника художнику. Но, увы, Общество художников, созданное Куинджи с учениками, сообщило зодчему, что его проект слишком скромен, и тотчас объявило конкурс на надгробие живописца, погребенного на Смоленском кладбище. Несмотря на то что присудили несколько премий, та самая работа, которая выражала бы дух мастера, не была выявлена.

Щусев вновь взялся за проект. Для него это стало делом чести. Он тщательно изучил все работы, поданные на конкурс и отмеченные Обществом художников. Перелопатил эскизы и задумки своего старого проекта, нашел в нем лучшее. На основе всего был создан новый проект, который снискал одобрение у общества. В декабре 1912 года это решение нашло подтверждение в «Зодчем»: «По конкурсу проектов и моделей памятника А. И. Куинджи общее собрание членов общества имени покойного профессора остановилось на внеконкурсном проекте А. В. Щусева».

Как обычно, проект совершенствуется во время дальнейшей работы. И данный не стал исключением. В доработке архитектор что-то менял в деталях, убирал лишнее, вставлял, по его мнению, недостающее. В итоге только четвертый вариант надгробия оказался тем самым, который так долго искали.

Что касается бюста, так еще при жизни художника его с натуры высек в мраморе скульптор Владимир Беклемишев. Для надгробного памятника был сделан бронзовый отлив на бронзолитейном заводе Карла Робекки. Бюст поместили на фоне мозаики Владимира Фролова, исполненной по эскизам Николая Рериха.

Сам памятник, открытый в конце 1914 года, снискал одобрение как у критиков, так и у публики.

Портал из серого гранита с глубокой нишей, в треугольном фронтоне которого орнаменты звериного стиля, а по бокам рельефы креста с якорем. В самой нише мозаичное полотно с изображением Древа Жизни. Перед порталом постамент с бронзовым бюстом и надписью накладными металлическими литерами: КУИНДЖИ.

Постамент для бюста выполнен из шокшинского кварцита. Это уникальный камень малинового цвета, добывающийся только в Карелии на берегу Онежского озера. Им отделывались сверхзначимые государственные объекты. За камнем прочно закрепилась слава «царского».

Когда французский архитектор Луи Висконти заказал в России малиновый кварцит для создания саркофага Бонапарту, император Николай I, узнав об этом, просто подарил необходимое количество – сорок семь здоровенных блоков «царского камня», сопроводив свой жест словами: «На гроб Наполеону? Не жалко!»

Впоследствии уникальный шокшинский камень был применен и при строительстве Мавзолея Ленина. Кстати, именно мозаист Владимир Фролов, с которым Щусев работал над созданием памятника Куинджи, исполнил декоративные панно траурного зала Мавзолея.

Разбирая свои бумаги и складывая в папки рисунки, эскизы, разные материалы, Щусев с благодарностью думал о Петербурге. Первый значимый заказ он получил здесь. Им стала усыпальница в форме храма на Никольском кладбище Санкт-Петербурга. Но Щусев не мог знать, что последней работой будет работа в Москве, а именно надгробие в Никольском пределе Елоховского собора – над погребением патриарха Сергия Страгородского, умершего в мае 1944 года. Надгробие из светлого гранита, украшенное бронзовыми деталями, установят в 1949 году. В мае того же года академик Щусев скончается.

И между Никольским кладбищем и Никольским пределом были еще надгробия – Шабельской в Ницце, Куинджи в Санкт-Петербурге, Столыпину в Киеве, Ленину в Москве… И не только надгробия, а храмы, общественные здания, дома. Сейчас вот вокзал ждет.

– В Москву, в Москву, – расставаясь с Петербургом, басил Щусев на перроне. – Раз одобрили, что ж, построим там Казанский собор.

– Чего построим? – засмеялась жена. – Собор? Его уже здесь построили. И разве мы не вокзал едем строить?

– А я сказал «собор»? Смешно. Вот что значит, привык сплошные соборы строить. Как влез в эту поповскую трясину, так и не могу из нее выбраться. Ну-с, прощай, родной Питер! Прикипел я к тебе душою. Москва, конечно, совсем другая. Город с рваным ритмом, с учащенным сердцебиением. Тахикардичен. Город холериков. Не знаю, уживемся ли мы с Москвой…

– Но в Москве ты построил Марфо-Мариинскую обитель, и город принял ее, – возразила Мария Викентьевна.

– Ну что ж, в Москву так в Москву, – склонил лысеющую голову Щусев и направился в вагон.

Глава шестнадцатая

Московский осман

После приемки нового Мавзолея с его каменной трибуны Сталин и другие руководители страны приветствовали парад и демонстрацию 7 ноября. Щусев стоял рядом с построенной им пирамидой и ждал, что его вновь пригласят на праздничный обед, но никто его не позвал, и он в печали вернулся домой, где теперь и жена слегла с высокой температурой. Через три дня Мавзолей торжественно открыли для посетителей, Алексею Викторовичу прислали приглашение, но сейчас и он разболелся. А когда выздоровел, решил: нечего ждать милостей от властей, искать с ними дружбы, надо с головой нырнуть в работу, как он всю жизнь и делал.

Продолжалось строительство Казанского вокзала. Он уже давно функционировал, но это не мешало Повелителю камней достраивать отдельные части этого грандиозного сооружения. Продолжалось строительство и здания Наркомзема. В нем Щусев позволил себе поиграть в конструктивизм, чтобы показать скептикам, что он может и так, и так. Говорите, я не справлюсь с новомодными течениями архитектуры? Так получите же!

Народный комиссариат земледелия учредили год назад, но для него заранее готовили огромное здание и конкурсный проект Щусева признали лучшим. Здание на пересечении Садово-Спасской улицы и Орликова переулка проектировала его мастерская, куда входили архитекторы Дмитрий Булгаков, Александр Гринберг, Георгий Яковлев и Исидор Француз. Внутренний двор трапециевидной формы окружали три корпуса, каждый по семь-восемь этажей, а сходящиеся к Садовому кольцу и Орликову переулку корпуса объединяла полукруглая башня со сплошными окнами. Много асимметрии, разнообразие выпирающих форм, элегантное решение часовых циферблатов, неожиданные балконы и лоджии – все это заставило скептиков не только умолкнуть, но и ахнуть:

А. В. Щусев. Проект здания Наркомзема

1928

[РГАЛИ. Ф. 3321. Оп. 1. Ед. хр. 178]

– Да этот Щусев нашего Корбюзье может за пояс заткнуть! Зря он раньше не работал в духе авангарда!

Шалить так шалить, и Щусев впервые использовал патерностеры – лифты непрерывного действия, изобретенные в Англии еще в конце прошлого века, но мало где используемые, в основном в Германии и Чехии. В России на них взирали с опасением.

– Страх Господень! – возмущалась Мария Викентьевна. – Ни за что на свете не сяду на такой.

Но Алексей Викторович все равно задействовал диковинку. Патерностеры представляли собой цепочку кабин, которые не останавливались, а двигались параллельными рядами, одни – вверх, другие – вниз, и люди заскакивали в них на ходу. Движение не скоростное, зато не надо ждать, когда приедет с восьмого этажа на первый или со второго на седьмой, подошел и сразу садишься.

А. В. Щусев. Проект Дома Советов в Иваново-Вознесенске

1928

[РГАЛИ. Ф. 3321. Оп. 1. Ед. хр. 178]

– Непрерывность движения, непрерывность работы, это будет задавать тон служащим, – доказывал Щусев, и с ним согласились, утвердили патерностеры, получившие свое название от первых двух слов молитвы «Отче наш» – «Pater noster», поскольку похожи были на католические четки, поставленные вертикально.

Представьте себе художника-реалиста, которому скажут: «Ты не сможешь написать в манере Матисса», а он возьмет, да и назло напишет гораздо лучше знаменитого лидера фовистов. Нечто подобное совершил и Щусев, спроектировав здание Наркомзема, да еще и окрасив его в оранжево-красные тона.

Все три брата Веснины, основоположники советского конструктивизма, прибыли посмотреть на открытие фасада здания и с нескрываемым восторгом и завистью взирали на изящество форм, которое им и не снилось. Явился в своих круглых очочках и Моисей Гинзбург, а с ним все остальные осы – члены Объединения современных архитекторов (сокращенно – ОСА).

Здание Наркомзема

1932

[РГАЛИ. Ф. 3321. Оп. 1. Ед. хр. 178]

– Так я не понял, – сказал Моисей Яковлевич, – где ваша заявка на вступление в наши ряды? Поздравляю! Впечатляет, ничего не скажешь.

– Ашташита-ашташа, – ответил Алексей Викторович.

– Что-что?

– Это мое конструктивистское кредо.

– Как-как? Еще раз повторите.

– Вы все равно не запомните. – И Щусев глянул на сборище конструктивистов с превосходством: мол, а теперь вы попробуйте построить Сергия Радонежского на Куликовом поле.

Заявку на вступление в ряды ос он, конечно, не подал, но в стиле конструктивистов ему понравилось работать, ведь в какой-то мере они отталкивались от его изначального принципа: «Долой симметрию!» Но щусевская асимметрия старалась держать себя в рамках приличия и оттого выглядела не вызывающе и не грубо, а с изящным вызовом.

Ему нравились иные творения конструктивистов – и Дом Наркомфина, и здание газеты «Известия», и многое другое. Но в основном раздражала хамоватость большинства творений архитектурного авангарда, с неприлично выпирающими угловатыми кубами, кричащими формами, призванными навсегда порвать с природной естественностью. Нечто бесстыдное, эпатирующее всем своим видом, а потому – безвкусное, уходящее как можно дальше от принципа: «Во всем должна быть мера».

Но собственный опыт, полученный при проектировании здания Наркомзема, Алексей Викторович оценил по достоинству и в дальнейшем намеревался в своей работе использовать элементы конструктивизма.

Это решение он положил в основу и будущего нового плана реконструкции Москвы. Ведь не зря Сталин намекнул ему, что у советской страны теперь найдутся деньги для осуществления этого плана. Намекнул и раззадорил. Алексей Викторович извлек из ящиков запылившиеся бумаги «Новой Москвы» – проекта, которым он занимался в первые четыре года после революции.

Часто бывает, что мы что-то рассматриваем как временное, а оно оказывается надолго, а порой и до конца нашей жизни.

– Года на два, на три, – уверенно говорил академик Щусев, когда с женой и тремя детьми вселялся в добротный московский особнячок в Гагаринском переулке, построенный в послепожарной Москве в 1820 году столь качественно, что почти за сто лет нисколько не обветшал, а вошел в пору своей зрелости, точь-в-точь как его новый сорокалетний жилец.

– Нет ничего более вечного, чем временное, – пророчески произнесла мудрая жена и засмеялась. – А мне здесь нравится. И такое чувство, что мы тут весьма надолго поселились.

– Но-но, – возразил муж. – Я еще в Петербурге не сказал своего веского слова. Построю Татарина, и вернемся на берега Невы.

Но прошло уже несколько лет, и где вы, уважаемый Алексей Викторович? А вот где – все там же, в Гагаринском! Не отпускает вас Москва, не отпускает уютный ампирный особняк с мезонином, где вы так основательно расположились с вашим семейством – на первом этаже гостиная, кухня, комнаты и вполне вместительная мастерская архитектора, а на втором – детские комнаты и спальни. Хорошо! Зачем вам этот чванливый Питер?

А. В. Щусев с коллегами в вестибюле здания Наркомзема

1933

[РГАЛИ. Ф. 3321. Оп. 1. Ед. хр. 178]

О, как все перевернулось за эти годы! Переезжали сюда в 1913 году, когда жизнь в России наладилась, как никогда, поезд государства Российского мчался на всех парах в счастливое будущее, казалось, еще лет десять, и мы станем богаче всех стран мира, вместе взятых, включая хваленую Америку. Но разве дадут нам, русским, процветать завистливые англосаксы и взбалмошные средиземноморцы? Обязательно развяжут войну, втянут нас в нее, и вот мы уже снова на развалинах!

Переселившись в Москву, Алексей Викторович всем сердцем отдался своему Татарину, намереваясь построить здание, которое увековечит его имя, станет одним из символов Белокаменной. Уже будучи окончательно утвержденным в качестве главного архитектора вокзала, он весь первый свой московский год без отдыха работал, улучшая и улучшая имеющийся проект, соединяя друг с другом равновеликие массы архитектурных объемов, превращая изначально нарочитую асимметрию в естественную и гармоничную, покуда не получился величественный монолит. Очень хорош был сказочный Ярославский вокзал Шехтеля и Кекушева на противоположной стороне, но его Татарин станет подлинной восточной сказкой, поэмой Востока, ибо Россия вынужденно уходила, убегала от враждебного Запада на просторы Урала и Сибири, Камчатки и Дальнего Востока, построив Транссиб как становой хребет будущей евразийской Великороссии.

– Сююмбике! – воскликнул он однажды во время работы, поняв, чей голос издевался над ним тогда, прозвучав в пустом пространстве и не обозначив своего владельца, точнее владелицу. И главную башню вокзала зодчий стилизовал под казанскую башню Сююмбике, названную так по имени всесильной правительницы. Именно после того, как ее свергли, Иван Грозный на следующий год взял Казань. Сююмбике выдали замуж за верного Москве касимовского правителя Шигалея, а сын ее Утямыш-Гирей, в крещении Александр, стал полководцем в войске у Иоанна Васильевича. Более символичное слияние России с Востоком трудно найти. Так общий замысел Ворот Востока получил завершение в виде ступенчатой башни и окончательно сформировался.

Щусевская Москва. Здание Наркомзема, ныне здание Министерства сельского хозяйства

[Фото автора]

Весну и лето второго московского года Щусев разрабатывал сводчатые интерьеры, желая, чтобы изнутри здание получилось столь же причудливо-сказочным, как и снаружи. Для росписей интерьеров он пригласил лучших художников, своих сверстников, в основном участников объединения «Мир искусства» – Николая Рериха, Ивана Билибина, Александра Бенуа, Бориса Кустодиева, Евгения Лансере и молодую Зинаиду Серебрякову, которой еще не исполнилось тридцати лет.

– Здорово, Плацинда!

– Здорово, Сальтисон!

Щусев заключил в свои крепкие объятия старого кишиневского приятеля. Остроносого литовца Добужинского он тоже выписал к себе в помощь, и вместе с Кустодиевым Сальтисон принялся рисовать первые эскизы будущих интерьеров.

– Только давай уговор: не называть друг друга Сальтисоном и Плациндой хотя бы при людях. Как-никак, а я главный архитектор проекта. Несолидно.

И вот проект получил свое окончательное утверждение, но это был уже не просто вокзал, а целый вокзальный городок.

– Еще годик, и можно будет возвращаться в Петербург, – потирал руки Алексей Викторович. – Как только увижу, что строительство идет правильно, вернемся в самый красивый град в мире.

Строительство, развернувшееся зимой 1913–1914 годов, вскоре стало самым крупномасштабным на Москве. Заняло не только территорию бывшего Рязанского вокзала, но и большую часть всей Каланчевской площади. Предполагалось, что на все про все уйдет ровно три года. Но, как говорится, человек предполагает, а Господь располагает.

Все шло по плану и в соответствии с намеченными сроками… Но прогремели выстрелы в Сараево, и уже к осени началось отставание, закладку фундаментов завершили не в 1914-м, а в 1915-м. В том же году построили багажное отделение, котельную, стали возводить стены. К зиме 1916 года Казанский должны были уже полностью сдать в эксплуатацию. Но затягивалась война, затягивалось и главное щусевское строительство.

– Ну где ты, Сююмбике? – иной раз в отчаянии звал Алексей Викторович, но своенравная татарка больше не соизволила появиться.

Внезапно прославился некогда невезучий Поярков. Он ездил по фронтам и всюду рисовал портреты русских солдат и офицеров. Эти незамысловатые, но с душою написанные портреты стало закупать почтовое ведомство и изготавливать открытки. Однажды Алексей Викторович получил такую с изображением раненого солдата с очень одухотворенным лицом, машинально глянул на подпись.

– Маня! Глянь-ка! Да ведь это наш Володя Поярков!

– Ух ты, я часто такого рода открытки видела и ни разу не заглянула, кто автор. Молодец Володя, ничего не скажешь! Весьма патриотично.

А потом наступил России страшный год, и упала царская корона.

К весне того года построили крышу Казанского вокзала, и на этом строительство прекратилось – ни материалов, ни рабочих, ничего.

Удар за ударом – осенью от менингита умерла младшая доченька, родившаяся уже здесь, в Москве, и так похожая на отца. Она и скончалась прямо у него на руках, когда он со слезами пел ее любимую песенку:

– Ты ж моя, ты ж моя перепелочка, ты ж моя, ты ж моя невеличечка.

И закопали перепелочку в московской земле. Остались от нее карандашные портретики, сделанные отцом.

Беда не приходит одна – тогда же заболела и Лидочка, и тем же менингитом, бушевавшим в развороченной войной и революцией стране.

Для здоровья Лидочки, да и ради спокойствия, решили временно переехать из центра Москвы за город, в Прозоровскую. Граждане пролетарии уже вовсю громили зажиточные московские особняки, едва ли не каждый день приходили вести об убийствах и ограблениях.

С железнодорожной станции поселка можно было ездить в Москву. Но в основном Щусев трудился дома, бесконечно прорабатывал элементы вокзала, переделывал и переделывал что надо и что не надо, лишь бы не сидеть без дела, лишь бы не думать о невзгодах, свалившихся и на страну, и на семью. Но время от времени Алексей Викторович срывался и ехал в Москву, в холодную, неотапливаемую мастерскую, устроенную в еще не до конца снесенном здании бывшего вокзала.

Осенью 1917 года на Москве шли бои между захватившими власть большевиками и отрядами юнкеров под командованием горстки офицеров, оставшихся верными прежней присяге. Первых стали называть красными, вторых – белыми. Красные разбомбили Кремль и в конце концов победили белых, остатки которых бежали на юг создавать Добровольческую армию.

А немногим позже вслед за Лидочкой и Петра начало угнетать психическое расстройство, нарастая и становясь очевиднее. Припадки ненависти ко всем и всему на свете сменялись меланхолией, слезами, жалостью к тем, кого он только что ненавидел. Надобно бы его лечить, да времена настали такие, что лучше немного обождать, когда все рассосется, встанет на прежние рельсы.

– Я всегда мечтал, чтобы поскорее бы рухнула эта Расея со всеми ее теремочками да лубочками, с луковками дурацких церквей, – сказал он как-то с особой злобой. – Верил, что настанет новое время. Новое искусство. И новая архитектура. В которой тебе, отец, места уже не достанется. Твой вокзал сдох и воняет на всю округу. А переменить себя, стать другим ты уже никогда не сможешь.

Слова старшего сына жгли, но в них Щусев слышал долю правды. Все меняется, и всем надо меняться. Или бежать за границу и там до конца жизни оставаться такими же, как сейчас, то есть медленно вымирать. Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла.

После сорока Алексей Викторович стал лысеть. Мария Викентьевна, остроумная женщина, однажды даже стих сочинила:

– Муж мой милый Алексей все лысее и лысей.

Меняться, так меняться, и Щусев сбрил бородку, пышные усы превратил в тоненькую полоску, а остатки волос на голове стал брить.

– Думаешь, от этого что-то изменится? – печально спросила жена. Она не сгибалась, но все реже звучал ее милый смех. Одна дочь умерла, другая выжила, но сложности со здоровьем, старший сын огорчает своей явной ненормальностью… Только Миша – утешение родителям. Умный, добрый и кроткий мальчик.

– Чтобы в жизни что-то наладилось, надо что-то изменить, – заявил наголо выбритый муж.

– А что, тебе даже идет так, – покорно вздохнула жена. И постепенно ей и впрямь стало нравиться наблюдать за самим процессом бритья, она радовалась, что муж бреется сам, дома, боясь ходить к брадобреям.

– Я, когда они мне бритву к горлу подносят, всегда думаю: «Черт его знает, что у него на уме. А вдруг умственно нездоров. Захочет, да и перережет мне глотку». А у меня то не достроено, это не достроено, а это вообще только в замыслах. Да и дети недорощенными останутся.

Как ни странно, но и впрямь, стоило Щусеву сменить облик, на другой же день он поехал на стройку и там получил по телефону приглашение немедленно явиться к председателю Моссовета. Тот принял его в своем кабинете, бодренький такой, спросил:

– Вы Щусев? Вы строили Покровский храм в Марфо-Мариинской обители?

Неужто за это к стенке поставят? Не может быть!

– Да, я Щусев. И это я строил Покровский храм.

– А я – Покровский, – весело протянул руку председатель Моссовета. – Михаил Николаевич. Знаком с вашими работами, а главное – с вашими идеями. Знаю, что с момента переезда в Москву вы много раз обращались к властям с предложениями о переустройстве Москвы. И какова же была реакция?

– Никакой вообще реакции не было, – сильно приободрился Щусев.

– Вот видите? В то время как в стране царила реакция, вы никакой реакции не получили. Голубчик, Алексей Викторович! Мы начинаем грандиознейший проект под названием «Новая Россия», и я, как главный по Москве, хочу, чтобы этот проект начался с проекта «Новая Москва». Как вам такое?

– Конечно, конечно, – радостно забормотал академик.

– Суть истории состоит в развитии, в правильном изменении человеческого общества в целом и человека в частности.

– Дорогой мой, – усмехнулся Щусев. – У меня вот уже год как простаивает строительство Казанского вокзала. А где мы найдем средства на перестройку целой Москвы? Нонсенс!

– Согласен, сейчас не найдем, но, покуда вы и группа единомышленников станете разрабатывать сей грандиозный проект, кончится лихолетье, Россия воспрянет и расцветет. И тогда… В двух словах, к чему сводится ваша общая идея новой Москвы?

– В двух словах? Жорж Осман.

– А если не в двух?

– А если не в двух, то, видите ли, уважаемый Михаил Николаевич, полвека назад город Париж страдал примерно тем же, чем сейчас страдает Москва. Покуда не появился дерзкий и смелый градостроитель по имени Жорж Осман…

Выслушав часовую лекцию, Покровский остался чрезвычайно доволен и, прощаясь, похлопал академика по плечу:

– Ну что же, я думаю, быть вам московским Османом!

К семье в Прозоровку Алексей Викторович летел, как на воздушном шаре. Сразу после переезда из Петербурга в Москву в сердце его воскресла крылатая идея стать тем, кто превратит московский беспорядочный муравейник в просторный город с расходящимися во все стороны лучами улиц, с великолепными площадями и парками, город-сад, город-бульвар. И теперь в этой идее, подобной океану, он утопит все свои невзгоды, а в итоге и впрямь станет московским Османом.

Мария Викентьевна встретила его скептически:

– Дров нет, вот они и решили пол-Москвы снести на дрова, а под это дело – идейку: «Новая Москва»! Не верю я им, Алеша.

– А мне больше ничего не остается, только верить, – сердито буркнул в ответ муж.

Несколько дней он не выходил из мастерской в Прозоровке, потом помчался в мастерскую на Каланчевской. План перестройки Москвы вихрем носился в его мозгу, ночью снились кошмары, будто он хирург, режет столицу по живому, а она плачет и стонет: «Полегче ты! Говорю же, полегче! Мясник, что ли?»

В складывающемся плане он видел Москву в виде солнца, от центральной части во все стороны брызгали лучи проспектов, бульваров, они запутывались в зеленой листве парков и садов.

Вскоре его вызвали на учредительное собрание особой архитектурной группы по перепланировке Москвы. К тому времени ввиду наступления немцев на Петроград Ленин принял решение о переезде правительства в Москву, и в начале марта Совнарком оповестил людей об этом. Теперь стало ясно, зачем затевается перепланировка.

Каково же было разочарование Алексея Викторовича, когда открывший собрание новый председатель Моссовета Смидович объявил о создании группы перепланировщиков:

– Во главе с академиком Жолтовским!

Щусев со времени переезда в Москву хорошо знал Ивана Владиславовича. Славный человек, застенчивый, добрый, но как архитектора Алексей Викторович его не рассматривал среди конкурентов. К тому же белорусский шляхтич находился под сильнейшим обаянием Андреа Палладио, а великий творец не может так сильно зависеть от чьей-то авторитетной личности.

Вот почему показалось особенно обидным, что роль московского Османа неожиданно досталась куда менее талантливому исполнителю. Утешало лишь одно – Жолтовский уже с 1900 года сел на Москве, принимая активное участие во всех ее архитектурных делах. Он хорошо переделывал фасады, и богатые москвичи, желающие жить в своих домах, но чтобы с улицы эти дома выглядели гораздо лучше, восторгались Иваном Владиславовичем. Теперь же, после революции, свергнувшей всех этих богатеев, Жолтовский нашел покровителя в лице Луначарского, который и сосватал его Ленину, и Владимир Ильич назначил его руководителем архитектурного подотдела в отделе ИЗО Наркомпроса, то есть, по сути, главным архитектором новой России.

Начало своего выступления Жолтовский посвятил уже имеющемуся плану профессора Бориса Сакулина «Город будущего», в нем планировалось групповое расселение москвичей по городам ближайшего Подмосковья, из которых по времени возможно приезжать в столицу.

– Это невыполнимо, поскольку предусматривается полное переустройство жизни, – говорил Жолтовский. – И расселение граждан на слишком большой территории. Нам предлагается превратить Москву в этакое небольшое государство. Поэтому нам предстоит разработать свой собственный план.

Рассказав вкратце о том, какие задачи стоят перед группой перепланировщиков, Жолтовский закончил:

– Словом, будем работать на будущее, а оно рано или поздно настанет. Я рад, что среди нас есть академик Алексей Викторович Щусев. Предлагаю назначить его главным мастером над мастерами.

Ну, хоть так…

И началась какая-то странная работа. Над проектами, осуществление которых не просто грезилось в далеком будущем, а и вовсе, скорее всего, было несбыточным. Вскоре и сама власть стала казаться мифом, который вот-вот развеется, вернутся прежние времена, старые правители, у них, как всегда, не будет хватать денег на головокружительные градостроительные проекты, подобные тем, что осуществил барон Осман.

Единственное, на что пока хватало средств, – осуществление плана озеленения, предложенного архитектором Коршуновым. Всех остальных мастеров – Чернышева, Рухлядева, Мельникова, Ладовского, Докучаева – распределили по участкам, и каждый обрабатывал свой район, а Щусев собирал воедино их работы, по сути, руководя всем проектом, хотя главным считался по-прежнему Жолтовский.

Особое внимание Щусев предложил уделять окраинам, вынося туда многое, что хаотично сосредоточилось в центре города. Правительственные здания он намеревался выставить из центра, даже из Кремля. И расположить их на главной магистрали, проходящей как раз по тому лучу, по которому он почти тридцать лет назад шел в сторону Французской выставки. То есть, как в песне поется, вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской… Мимо Брест-Литовского вокзала, Петровского дворца и Ходынского поля, туда, туда, в сторону Петрограда.

Увы, Москва преображалась только на схемах мастеров-перепланировщиков, но покуда велась Гражданская война и на Москву шли полчища то Колчака, то Деникина, покуда гремел лозунг «Социалистическое отечество в опасности», в мастерских Первой московской архитектурной мастерской, как отныне называлось их сообщество, летала жар-птица мечта.

Щусев чувствовал себя, как в детстве, когда выдумывай все, что хочешь, все равно оно не сбудется.

Труды перепланировщиков росли и ширились, из них можно было бы вообще рядом с Москвой построить совершенно новый огромный и прекрасный город. Заказывают Дворец Труда – пожалуйста вам десяток великолепных проектов, включая щусевский. Хотите Дворец Советов – получите двадцать пять вариантов, включая щусевский. Надо построить над Москвой-рекой новые мосты – сколько угодно, включая щусевские. Строй – не хочу. А точнее, хочу, да не могу!

Сменивший Смидовича на посту председателя Моссовета Каменев все более и более скептически смотрел на труды Первой московской архитектурной мастерской и наконец высказался, что пора бы подвести итоги. Щусев взялся за написание отчетного доклада о результатах работы, назвав его генеральным планом «Новая Москва». В нем предусматривалось сохранение Золотого Города, то есть самого центра столицы, а в основу развития была положена традиционная для Москвы радиально-кольцевая планировка.

Главным камнем преткновения стала кардинальная идея Щусева о превращении Кремля в огромный музей, в котором люди могли бы изучать и историю России, и историю развития человеческой творческой мысли по всем направлениям деятельности. Все правительственные здания перенести на Петроградское шоссе, а общественный центр Москвы расположить в Петровском парке. В продолжение Китай-города, Белого и Земляного городов Щусев спроектировал Красный город, в котором располагаются театры, школы, высшие учебные заведения, торговые центры и рынки. Помимо имеющихся Бульварного и Садового колец он опоясал столицу еще двумя – Новым парковым и Новым бульварным, а уж за ними начинаются пригороды, по сути своей – спальные районы.

Все это позволяло московскому Осману спроектировать лучевую систему переустройства, которая разрезала районы хаотичной застройки, превращая их в стройную конструкцию, помимо всего прочего учитывающую направления движения воздуха и гарантирующую надежную систему проветривания.

«Земля, которая поглощает пыль и дает кислород, – писал Щусев в своем вдохновенном проекте, – должна проникать внутрь организма самого города Москвы. Она, как легкие, должна снабжать воздухом центральный организм, а потому от зеленого пояса клиньями зелень врезается по нескольким направлениям к центру.

Первый клин от Нескучного сада через территорию Сельскохозяйственной выставки и Бабий городок, врезаясь до самого Каменного моста, идет зеленым широким бульваром вплоть до Охотного ряда, проходя по Моховой на местах уничтоженных старых лавок. Уцелел один Манеж с его колоссальной 21-саженной деревянной фермой.

Второй зеленый клин врезается к Трубной площади через зеленые массивы Лазаревского кладбища, превращенного в парк, сады бывшего Екатерининского института и Самотечный бульвар».

Не отчетный доклад, а поэма!

Третий клин врезался в Москву через Сокольники, Лефортово, Воронцово поле и до Москворецкой набережной. Всего же предусматривалось пять клиньев, как пять концов красной звезды.

Особое место в докладе отводилось Москве-реке, которую до сих пор никто не удосужился превратить из огромной лужи в цивилизованный водопоток: «Река Москва, воды которой усилены смежными реками при помощи шлюзов, уже не имеет вида лужи в центре города, это полноводная река, которую теперь мы видим выше Бабьегородской плотины. По ней идут легкого типа изящные катера». Он спроектировал мосты через Москву-реку, трубопроводы, подводку электричества, Университетский город, даже высокий и огромный Дворец СССР на месте Охотного ряда.

– Ну и на что ты рассчитываешь? – осторожно спросила Мария Викентьевна, когда он вернулся домой и сообщил о сдаче проекта председателю Моссовета.

Они уже снова жили в Гагаринском переулке, оставив в прошлом Прозоровку, о которой теперь вспоминали как о чем-то романтичном, хотя и мало благоустроенном. Скучали по козам, которым Щусев собственноручно построил сарай.

А что ему еще было строить в те годы? Казанский вокзал кое-как ввели в эксплуатацию недостроенным, поезда пошли, а радости никакой. Даже дивные часы со знаками Зодиака и колоколом, которые он сам спроектировал, до сих пор не доделаны и не установлены на малой башне.

– Если честно, ни на что я уже не рассчитываю, Манечка, – устало вздохнул муж.

– Не стыдно жаловаться? – с укором спросила жена. – А выставка?

– Ну, разве что выставка…

– Ничего себе «разве что»! Это при том, что большинство архитекторов вообще без работы сидит!

Он встрепенулся. Действительно, Всероссийская сельскохозяйственная выставка, которую он в ранге главного ее архитектора возводил на месте огромной свалки на Крымском валу за Москва-рекой. Но опять-таки, из двадцати семи проектов плана выставки победил не щусевский, а Жолтовского. Щусев только руководил строительством. И в проект «Новая Москва» вставил дальнейшее определение для места выставки: «Благодаря планировке, дренажу и канализации место оздоровляется и по окончании выставки останется для Москвы как прекрасный благоустроенный парк, пригодный для выставок, ярмарок, спорта и тому подобных учреждений».

– И все же, Маня, чует мое сердце, не быть мне московским Османом. У этого Каменева, когда он на меня смотрит, всегда лицо каменное. Он – мой каменный гость.

– Гвоздь? Каменный гвоздь, ты сказал? – ворвался в комнату Петр Первый. – Очень остроумно. Трагедия Пушкина «Каменный гвоздь». Роль архитектора Щусева в забивании последнего каменного гвоздя в крышку гроба Москвы. Шучу. Родители, родители, пожрать не дадите ли?

Такое поведение обычно предшествовало у Петра Алексеевича наступлению периода злобы, обличений, желчных тирад. Родители уже научились, как вести себя, что говорить, даже как двигаться, чтобы очередная буря ничего не повредила. После припадка ненависти старший сын начинал всех жалеть, несколько дней плакал, потом замыкался в себе и ни с кем почти не общался, его комната превращалась в кабинет, в котором он что-то проектировал и нервно курил.

Зато пятнадцатилетний Миша не вздорно, а вполне серьезно стал интересоваться как работами отца, так и архитектурой вообще. Приглядываясь к нему, отец с удовольствием отмечал, что если не архитектором, то хорошим инженером Мишутка вполне может стать.

А вот кем станет Лидочка?.. Об этом оставалось только горько вздыхать и молиться Богу. Тихая, неразговорчивая, ничем не интересующаяся. Вроде бы и не овощ, но как будто не от мира сего.

– Может быть, монахиней станет? – робко строила предположения Мария Викентьевна.

– Монахиней… – задумчиво отвечал Алексей Викторович. – Думаю, победит проект Шестакова.

Сергей Сергеевич Шестаков уже с десятых годов занимал официальную должность главного инженера Москвы. Щусев познакомился с ним, когда тот пригласил его участвовать в планировке Братского кладбища для погибших в начавшейся мировой войне. Инициатива исходила все от той же великой княгини Елизаветы Федоровны…

Царствие ей небесное! В том самом году, когда ее любимый архитектор начал заниматься проектом «Новая Москва», деятельную вдову зверски убили в Алапаевске, проломив череп и сбросив в заброшенную шахту.

Кладбище, в строительстве которого участвовал Щусев, в 1917 году приняло в свою землю тела убитых юнкеров, а затем на нем проводились массовые расстрелы. Во время Гражданской войны там хоронили и красноармейцев, и белогвардейцев, затем – авиаторов рабоче-крестьянской Красной армии.

А двое из его разработчиков теперь занимались планами великого переустройства Москвы. И кому из них достанется пальма первенства, оставалось только гадать.

В полном неведении относительно дальнейшей жизни академик Щусев встречал свой пятидесятилетний юбилей. В доме собралось много народу. Несмотря на тяжелое положение в столице, Алексей Викторович нашел средства, чтобы у нэпманов прикупить вина и закусок. Но, конечно, куда более пышными были бы сии торжества, кабы выпали не на голодный 1923 год, а на десять лет раньше. Однако люди умеют веселиться и в добротные годы, и в скудные. Весело было и в тот день в Гагаринском переулке. Собрались многие из друзей. Первым делом, конечно же, Нестеров, который долго болел в Армавире, но выздоровел и вернулся в Москву. Пришел Васнецов, продолжавший писать картины на сказочные сюжеты. Привезли Кустодиева в инвалидном кресле – бедняга уже много лет страдал от опухоли спинного мозга, но тем более поражал всех яростным оптимизмом своих работ. Явился и Жолтовский, в отношении которого Щусев до сих пор не мог точно определиться – друг он или соперник, вполне способный стать врагом. Удостоил своим посещением и Шестаков.

– Ну что, Алексей Викторович, нет еще решения по вашей «Новой Москве»?

– Увы, Сергей Сергеевич, – развел руками Щусев. – А по вашей «Большой Москве»?

– То же самое. Придется ждать, какая победит, Большая или Новая.

К счастью, у Петра Первого прилив бешенства и злости прошел несколько дней назад, и во время торжеств он вместе со всеми кричал «Многая лета!», а потом рыдал на груди у отца:

– Папочка! Милый мой, добрый папочка! Сколько народу погибло! Сколько людей убито!

Отрыдав, бедняга вскоре уснул, его унесли на второй этаж и продолжили веселье. А Щусев мечтал об одном, чтобы вдруг приехал Каменев и во всеуслышание объявил:

– Лично мне больше понравился проект «Большая Москва», но партия и правительство постановили признать «Новую Москву».

Или даже не Каменев, а, допустим, генеральный секретарь партии Сталин и сказал:

– Владимир Ильич долго ругался и требовал товарища Щусева расстрелять, а потом заплакал и согласился, что его проект «Новая Москва» самый лучший. Придется товарища Щусева не расстрелять, а поощрить.

В ознаменование юбилея Алексей Викторович позволил себе изрядно нагрузиться, но, по своему обыкновению, держался стойко. Обычно трудно бывало отличить его пьяного от трезвого. Он крепко стоял на ногах, продолжал шутить, балагурить, петь под гитару, причем даже лучше, чем в трезвом виде. В два часа ночи проводил последнего гостя из тех, кто мог передвигаться: не остаться же ночевать здесь, на диване в гостиной, как Элкин. Своими ногами хозяин дома поднялся на второй этаж, вошел в спальню и рухнул ничком на супружескую постель. А верная Мария Викентьевна, нисколько не ворча, раздевала его и запихивала под одеяло.

И снилась великому архитектору его Новая Москва, лучами разбегающиеся во все стороны просторные проспекты, зеленые бульвары, сады и парки, величественные здания, обрамленные узорными балконами, как в Париже, многочисленные хрустально брызжущие фонтаны, по реке бегали легкие речные трамвайчики, на излучине вставали высоченные корпуса университета… Он летел на воздушном шаре над небывало прекрасным городом, а с ним вместе – председатель Совнаркома, генеральный секретарь ЦК партии и председатель Моссовета.

– Товарищ Сталин, – задорно сказал Ленин, – нельзя ли поддать высоты? Хочется охватить взглядом все сие великолепие.

– Никак невозможно, Владимир Ильич, – с тоской ответил генсек. – Балласт мешает. Больно тяжел. Каменный.

– Я, что ли? – усмехнулся Каменев. – Да уж, меня не сдвинете.

– А вы что же, товарищ Щусев? – с обидой в голосе спросил Ленин. – Тоже не можете? Как же так? Ведь вы же Повелитель камней!

– Я? Да очень просто! – откликнулся Щусев. – Иосиф Виссарионович, помогите маленько.

И он схватил Каменева борцовским приемом, а Сталин помог, и вместе они с трудом, но подняли каменный балласт. И – лети, тяжелый истукан! – выбросили его из корзины воздушного шара, полетел вверх тормашками. А шар резко взмыл в небо и поднялся так, что всю Новую Москву можно было теперь разглядеть, со всеми окраинами, на которых сверкали под солнцем сотни тысяч окон.

Иные сны сбываются в точности, другие бывают иносказательные, третьи вообще – чушь собачья. Сон Алексея Викторовича сбылся с точностью до наоборот. Причем не сразу, а через три месяца, уже после встречи нового 1924 года. В середине января со Щусевым встретился Жолтовский и предложил пройтись по Тверской.

– Разговор не для чужих ушей, – сказал он, когда оба архитектора побрели по морозной улице в сторону памятника Пушкину. – Плохи ваши дела, Алексей Викторович. Если есть возможность, берите семью и уезжайте куда-нибудь, хотя бы в свой Кишинев. Жаль, что не лето, можно было бы на теплоход и пару месяцев кататься по Волге, как некоторые делают. А потом могут и забыть.

– Да что такое-то, Иван Владиславович?!

– Ваша «Новая Москва» в верхах вызвала бурю негодования.

– У Ленина?

– Ленин… Я его знаю. Он бы поддержал. Но Ленин сейчас не прочтет даже: «Сосны и ели, мы кашу ели». Очень плох. Поддержал Сталин, но он – в гордом одиночестве. Остальные, особенно Каменев и все, кто в Кремле живет, просто рвут и мечут, хотят расправы над вами. Мол, вы нарочно хотите правительство на Петроградском проспекте поселить, чтобы…

– Чтобы что?

– Да черт их знает. Просто не хотят из Кремля переселяться. Это их вековая мечта была – в Кремле жить. А я вас предупреждал, Алексей Викторович. Предупреждал?

– Предупреждали, – тяжко вздохнул Щусев. – Стало быть, Шестаков на коне?

– Да, его проект в фаворе.

– Ах ты, Боже мой…

– А главное, что и Дзержинский ведь тоже в Кремле живет. Я вас предупредил.

– Спасибо, Иван Владиславович, вы настоящий друг.

Расставшись с Жолтовским, Щусев шел понуро по холодной январской Москве и горестно вздыхал:

– Вот тебе и московский Осман!

Вернувшись домой, он стал советоваться с женой, как поступить, но к окончательному решению пока не пришли.

А на другой день страну сразило известие о смерти Ленина. Алексей Викторович участвовал в съезде советов, общался с людьми и понимал, что в ближайшие дни никому до него не будет никакого дела. Надо и впрямь в Кишинев, что ли, под сурдинку сбежать…

А тут как раз и посланец с уведомлением: сегодня же к 10 часам вечера прибыть в Дом союзов на заседание комиссии.

Глава семнадцатая

Ашташита-ашташа!

И вот через шесть лет после крушения надежд на строительство Новой Москвы по его проектам османовские мечты вновь ожили.

Интересна судьба архитектора! Бывает, возникнет у кого-то идея что-то построить, ты впрягаешься, проектируешь, ждешь успеха, а тут – не набрали денег, передумали или, еще хуже, раскритиковали тебя. И – прощай, мечта! А потом пройдут годы, и вдруг вспомнили: а ведь был такой проект! А что, если его возродить? А кто автор? А подать его сюда!

После слов Сталина о будущем возрождении проекта «Новая Москва» Алексей Викторович все свободное время посвящал разбору бумаг десятилетней давности. Что-то выглядело незыблемым, что-то он теперь отвергал, что-то уже переделывал. Вопреки разумному принципу не вникать в дело, пока тебе его не поручили и не выплатили аванс.

Он ждал, когда его вызовет Сталин и начнет основательный разговор о Новой Москве. Наступило лето, и он дождался. Позвонил заведующий Секретным отделом ЦК Поскребышев и сказал:

– Алексей Викторович, не желаете ли совершить загородную прогулку?

– Не откажусь, – тотчас ответил Щусев, сообразив, о чем идет речь.

Через час за ним приехал автомобиль и действительно повез за город. Вскоре они приехали в Зубалово. Когда-то здесь располагалось село Кольчугино, его купил крупный нефтепромышленник Зубалов и переименовал в свою буржуйскую честь. После революции первым завел себе тут дачку Дзержинский, а вскоре и Сталину дали в распоряжение двухэтажный особняк сбежавшего нефтепромышленника, ни много ни мало – двенадцать комнат. Как только наступали теплые денечки, семья генсека перебиралась сюда – жена Надежда Сергеевна, сыновья Яша, Вася и приемный Артем, которого все звали Томик, дочка Светочка и тесть с тещей – Сергей Яковлевич и Ольга Евгеньевна. Постоянно проживали разные родственники и друзья, гостили живущие на своих дачах поблизости Ворошилов, Бухарин и Микоян. Все они как раз и встретили привезенного гостя. Щусев оглядывался по сторонам и не видел только главного обитателя дачи, но вскоре сказали, что он вот-вот приедет. Вместо обеда на самой даче большая компания отправилась на Москву-реку, где устроили веселый пикник. Стали купаться, носиться по берегу с ребятней, время от времени присаживаясь, чтобы слегка выпить и закусить.

– Что же вы без супруги? – спросила Надежда Сергеевна.

– Не было указаний, – пожал плечами Алексей Викторович.

– Разве вы всегда действуете по указаниям? – усмехнулась жена Сталина.

– Приходится, – вздохнул архитектор.

«Предпочитаю не нарываться, – подумал Щусев. – Мне еще много хочется сделать в жизни».

Сердце его охватила тоска. Ведь когда-то давно, в прежней жизни, которая теперь казалась сном, он сидел на таком же пикнике, на этом же самом месте, но только совсем с другими персонажами.

– Скажите, творец Мавзолея, – подсел Бухарин, шевеля пальцами ног, обутых в насмерть изношенные сандалии, – а вам доводилось бывать в этих краях?

Сказано с подковыркой, и Щусев мгновенно откликнулся, дабы не подумали, будто он отсеивает, о чем можно говорить, а о чем нельзя:

– Конечно. Вот же оно, Усово, как на ладошке. А вон там Ильинское. Дачные места августейшей четы Сергея Александровича и Елизаветы Федоровны. Они любили общество художников. Но я лишь однажды побывал тут, когда, как вам известно, строил Марфо-Мариинскую обитель. С Елизаветой Федоровной очень много приходилось общаться. И вот на этом самом месте, где мы вами сидим, мы с ней прогуливались, и она вспоминала, как когда-то до гибели мужа они здесь пикники затевали.

– Ну и как вам припоминается то золотое времечко? – спросил Бухарин, а родители Надежды Сергеевны, услышав, о чем разговор, тоже подсели поближе.

– Что ж, – вздохнул Щусев, – времечко и впрямь было золотое. Еще никто не знал, что будет война, революция, все были в уверенности, что монархия в России незыблема. Им бы тогда заглянуть на четверть века вперед и увидеть, как мы с вами тут сидим, вот удивились бы!

– А какая она была, эта Елизавета Федоровна? – спросила Надежда Сергеевна.

– Хорошая, – честно признался Алексей Викторович. – Грустная. Не могла забыть своего мужа.

– А говорят, он… – начал было Бухарин, но Щусев тотчас строго пресек:

– Мало ли что про кого говорят! Прошу оставить эти намеки. Они любили друг друга, и, когда его убил Каляев, Елизавете предлагали уехать из России, но она сказала, что здесь ее Гефсиманский сад, здесь она будет ждать, когда за ней придут и схватят.

– Скажите, а как же вы, строивший для нее главный храм Марфо-Мариинской обители, затем построили мавзолей тому, кто распорядился убить Елизавету Федоровну? – с упреком спросил Сергей Яковлевич.

Щусев знал, что ответить, и уже собрался говорить, как за спиной его прозвучал голос с легким грузинским акцентом:

– Что же вы такое говорите! Ленин был против расправы, всем распорядился другой партийный лидер, и вы сами прекрасно знаете кто!

Алексей Викторович стал подниматься, но Сталин нажал ему на плечи:

– Сидите, сидите. Устали, должно быть. Повелевать камнями, знаете ли, штука нелегкая.

Он сам подсел к компании, в белом кителе, белых брюках и черных сапогах, фуражка сдвинута на затылок, и вид залихватский.

– Так что, говорите, Елизавета хорошая была?

– В целом да, – все еще растерянный, ответил архитектор. – Была у нее тайная страсть – любила властвовать. Не сестре Александре, а Елизавете надо было быть царицею. Впрочем, не мне судить. Но воспоминания о работе по ее заказу у меня остались самые добрые. Да и Казанский вокзал, думаю, не без ее поддержки мне дали строить. Уж не обессудьте. А что касается вашего вопроса, – повернулся он к сталинскому свекру, похожему на цыгана, – то мне не раз его задавали. Художник – не политик. Он должен быть патриотом, но во внутренних распрях оставаться независимым. Для него главное – воплощение замыслов. Если бы у меня не было идеи, как построить мавзолей, я бы и не стал его строить. Но меня вдохновила смерть Ленина, то, как она всколыхнула народ. И уж конечно, я не стал бы ему строить храм, как на поле Куликовом.

Последнее рассмешило присутствующих. А он подумал о том, что не случайно его привезли сюда, хотели проверить, что он станет говорить о той странице жизни, на которой помещался трогательный портрет несчастной алапаевской мученицы. И он с гордостью понимал, что отвечал на вопросы правильно, не юлил. Да это был бы и не Щусев, если бы стал юлить!

Разговор дальше не пошел, снова стали развлекаться, некоторые дурачиться, купались, выпивали и закусывали, а потом Сталин сказал, что у него намечены в Кремле встречи, и предложил Щусеву поехать с ним вместе. В дороге он какое-то время молчал. Потом спросил:

– А что там было с вашим проектом «Новая Москва»? Растоптали?

– Растоптали, товарищ Сталин.

– А вы потихоньку начните его заново продумывать. Может, возникнут новые идеи.

– Хорошо, Иосиф Виссарионович.

– И вот еще что. Там что-то не туда заехали товарищи с проектом большой гостиницы.

– Моссоветовской?

– Да. Можете подключить архитекторов из своей мастерской?

– Разумеется. Я и сам подключусь вместе с ними. Если надо.

– Вот это хорошо, – улыбнулся Сталин. – А то все Елизавета, Елизавета… Довольно вам о ней вспоминать.

Выйдя из сталинской машины возле Кремля, Щусев в веселом расположении духа, насвистывая, прогулялся, выпил в ларьке пару кружек пива и, ввалившись домой на закате, весело гаркнул:

– Манюня!

– Что, что, Алеша? – тотчас прибежала жена.

– Ашташита-ашташа! – воскликнул муж.

В послереволюционной столице гостиничных мест катастрофически не хватало. Новых гостиниц не строили, а старые в большом количестве были отданы под общежития или различным ведомствам.

Приехавшие в Москву не знали, где остановиться.

– Поеду-ка я в «Савой», – решит гость Первопрестольной.

А ему:

– Не получится. «Савой» нынче ведомственная гостиница Наркомата иностранных дел.

– Значит, в «Европейскую».

– Она тоже.

– Тогда в «Националь».

– Нет, нельзя, это теперь межведомственное общежитие.

– «Славянский базар»?

– Государственная строительная контора!

– «Боярский двор»?

– Занят Наркоматом земледелия.

– «Люкс»?

– Исполком Коминтерна теперича там.

– «Софийское подворье»? «Шереметьевское»? «Мещерская»? «Лоскутная»? «Дрезден»?..

Увы, увы, увы.

– Мне что, на улице ночевать? – горюет приезжий, присаживаясь на чемодан.

– Могу, но не бесплатно, адресочек квартирки дать, там угол сдают. Кстати, хозяйка эдакая приветливая.

И гость столицы плетется ночевать на частную квартиру. А там свои сложности, и хозяйки не всегда приветливые…

Те гостиницы, которые остались работать по назначению, попросту были третьеразрядные, к тому же «убитые напрочь» – грязные, порой даже без мебели, то есть не представлявшие интереса для властей, и они тоже постоянно отказывали желающим из-за нехватки мест, но в случаях острой необходимости предлагали клиентам ванные комнаты и подсобные помещения.

А где размещать участников всевозможных съездов и конференций? А иностранные делегации, а просто туристов из-за рубежа? Неужто в помывочных? А вместо кровати ванна? Ужас!

К 1930 году назрел гостиничный кризис. Было принято решение о возведении четырех новых крупных гостиниц. А самую лучшую затеяли построить у стен Кремля.

Для постройки гостиницы Моссовета отвели целый квартал в центре города, рядом с Кремлем. Между площадями Свердлова и Революции, Тверской улицей и Охотным рядом планировалось вырастить гигантское здание. Стоящий здесь «Гранд-отель» взять за частичную основу гостиницы, остальные многочисленные деревянные и кирпичные постройки безжалостно ликвидировать.

Алексей Викторович Щусев

1932

[РГАЛИ. Ф. 2620. Оп. 1. Ед. хр. 2933]

Ранее уже началось разрушение торговых помещений Охотного ряда, и особо никто об этом не жалел, ведь этот район считался чуть ли не самым грязным районом города. Лишь немногие вздыхали в 1928 году по снесенной церкви Параскевы Пятницы, причем отреставрированной прямо накануне сноса.

Пятиэтажный «Гранд-отель» (бывшая «Большая Московская гостиница», возведенная в конце девятнадцатого века) был очень популярен. Когда-то и Чехов останавливался в «нумере пятом», и Бунин работал над повестью «Деревня». При виде рекламы гостиницы в газете того времени у обывателей возникало желание остановиться именно здесь: «Суточно от 1 до 25 рублей, помесячно от 25 до 350 рублей. Отопление исключительно голландскими печами… Хороший ресторан. Русская и французская кухни. Бильярды. Зал для чтения с русскими и иностранными газетами и журналами. Телефон. Ванны. Омнибусы на все вокзалы железных дорог. Комиссионеры и переводчики для иностранных языков».

Щусевская Москва. Гостиница «Москва», современный вид

[Фото автора]

В середине 1931 года объявили открытый конкурс на лучший проект новой гостиницы у кремлевских стен. Рассмотрев шесть проектов, один из которых был предложен Стапраном и Зубовым, комиссия увиденным не впечатлилась. Тогда Моссовет поручил Моспроекту вновь провести конкурс, но закрытый. Было заказано три работы, в том числе и известному конструктивисту Освальду Стапрану, но на сей раз он участвовал в паре с Леонидом Савельевым. Щусев их охотно консультировал. Победа в итоге улыбнулась им.

Моспроект внес кое-какие корректировки в эскизный проект, выполненный в духе конструктивизма, но можно ли обойтись без поправок заказчика-то, которому всегда все виднее?

– Поздравляю! – Руководитель Второй мастерской Щусев крепко пожал руки Савельеву и Стапрану, работающим под его началом. – Интересная работа вас ждет впереди.

В шестом номере журнала «Строительство Москвы» за 1932 год было напечатано: «Архитекторы Савельев и Стапран… сумели найти решение, которое одновременно, не нарушая контура Свердловской площади, придает спланированной аллее Ильича яркую парадную форму. Здание выходит на площадь десятиэтажным полукругом, с колоннадой-барельефом наверху. Острый угол теперешнего Континенталя используется под трибуну в виде портика с колоннами из мрамора. Трибуна с большой открытой лестницей будет оформлена фигурами на низких пьедесталах. На нее будет открыта перспектива с Б. Дмитровки, Театрального проезда, пл. Свердлова и Охотного ряда. Трибуна эта подчеркнет грандиозность здания и значение места».

Первоначально договор на возведение объекта заключили с «Металлостроем», затем его передали в «Мосстрой», но в августе 1932 года строительство выделили из системы «Мосстроя» в самостоятельную единицу с подчинением Президиуму Моссовета. Управление строительства гостиницы должно было полностью провести все работы.

Установили три очереди и проектирования, и возведения гостиницы. На первом этапе – строительство части здания, выходящей на Охотный ряд и улицу Горького. На втором этапе планировалась реконструкция и надстройка «Гранд-отеля» по площади Революции. На третьем, завершающем этапе предусматривалось воздвижение полукруглой части, которая смотрит на площадь Свердлова.

Стапран и Савельев, назначенные руководителями сооружения по архитектурной части, носились как угорелые, разрываясь на бессчетное количество дел. Для строительства нужны чертежи самой будущей гостиницы, а также ее различных систем. А именно водопровода и горячего водоснабжения, отопления, газификации, вентиляции и многого-многого другого.

Работа спорилась, вовсю шли монтажные работы, но вдруг грянул гром. Оказалось, что гостиница спроектирована в идеях конструктивизма, еще совсем недавно популярного, и – не отвечает сегодняшним запросам. Ранее советская власть покровительствовала конструктивистам. А почему? Да потому, что конструктивизм – это просто, дешево и практично. А какие еще нужны были критерии в строительстве для восстановления бывшей царской державы? Но жизнь в стране входила в русло, приобретала размах, и строящейся советской империи стал необходим и соответствующий дух в архитектуре. А значит – не только функциональность зданий, но и их роскошные виды. Но это уже совершенно другая эстетика.

Неподалеку от строящейся гостиницы вырос дом Жолтовского на Моховой в нарочито классическом стиле, задуманном специально таковым в противопоставление авангардным стилям. «Гвоздь в гроб конструктивизма» – так обозначили явление на свет здания Жолтовского. А главное, сам Сталин утвердил дом на Моховой в качестве образца для дальнейшего развития отечественного зодчества.

– Надо построить нечто более величественное, – сказал Щусев. – Пусть даже помпезное, но в меру. Следует, граждане зодчие, утереть нос Жолтовскому!

Однажды в доме Щусевых раздался телефонный звонок. Настойчивое дребезжание вывело зодчего из себя.

– Да возьмите кто-нибудь трубку! – нервно выкрикнул он из своего кабинета. И пробурчал себе под нос: – Как будто оглохли все разом… И если меня, – снова выкрикнул он, – я работаю. И до ужина меня не беспокоить. Никому!

Два дня все дома ходили на цыпочках. У Алексея Викторовича редко бывало плохое настроение, только когда дело шло с пробуксовкой. Видимо, в эти дни было именно так.

Домработница, вытирая мокрые руки о подол платья, сняла с рычага черную трубку, которую недавно наполировала до блеска.

– Добрый день. Пригласите товарища Щусева к телефону.

«Вроде по-русски сказал, а как-то не совсем по-русски, – подумала Анна Семеновна, помощница по дому. – Ни разу такой не звонил».

– Здравствуйте! Не могу.

– Почему?

– Что почему?

– Почему не можете?

«Смешно так говорит: пачему?» – усмехнулась домработница.

– Товарищ Щусев занят.

– Передайте товарищу Щусеву, что ему звонит товарищ Сталин.

Анна Семеновна ойкнула.

– Алексей Викторович, – громко закричала она, – вас к телефону! Товари…

– Я занят!!! – что есть мочи завопил Щусев. – Всех к чертям! – Он схватил лист, над которым просиживал с утра, и упал на него лбом. – Ни хрена не сходится…

Записка А. В. Щусева относительно строительства гостиницы Моссовета

9 мая 1933

[РГАСПИ]

– Он занят, Иосиф Виссарионович, – почти шепотом произнесла домработница.

– Передайте товарищу Щусеву, что я попозже перезвоню. А пока заварите Повелителю камней чайку с мятой. Он хорошо нервы успокаивает. До свидания.

«Кому заварить?» – хотела переспросить Анна Семеновна, но не успела. На том конце уже отключились. Она бережно положила трубку на рычаг и так же бережно посмотрела на нее, но тотчас, спохватившись, понеслась на кухню заваривать чай, в раздумьях на ходу почесывая щеку.

Когда в кабинет Алексея Викторовича постучали, он сидел в кресле, откинув голову назад, смотрел в одну точку на потолке и размышлял.

– Да-да-да-да-да-да-да! – вдруг воскликнул он. – Именно так!

На пороге с подносом стояла Анна Семеновна.

– Пожалуйста, чаек.

– Нет-нет-нет. – Щусев излучал радость. – Благодарю!

– Но вам приказано подать чай. Так и велено: «Повелителю камней».

– Повелителю камней? – улыбнулся архитектор. – Что ж, давайте сюда чай! – Он отодвинул бумаги на столе. – А пахнет-то как! И передайте Марии Викентьевне, что тронут ее заботой.

– Так это не Мария Викентьевна. – Домработница наливала в хрустальный стакан в ажурном подстаканнике заварку из чайничка. – А товарищ Сталин. Он попросил вам чайку заварить. Когда звонил. С мятой.

Алексей Викторович отрешенно посмотрел на стакан с чаем, задержал на нем взгляд, а потом перевел его на домработницу. Никто, кроме Щусева, больше не умел смотреть так. Матом.

Сталин перезвонил, как и обещал. И пригласил архитектора к себе на беседу.

– Вы рано спать ложитесь? – осведомился вождь.

– По-всякому, товарищ Сталин, в зависимости от работы.

– Не мы должны зависеть от работы, а работа от нас.

– У меня так не получается, – вздохнув, ответил Щусев.

Сообщив архитектору, что за ним в десять вечера заедут, Сталин, не прощаясь, закончил разговор.

Весь день Щусев нервничал. Не выходила из головы предстоящая встреча с главой государства. Но раздражение было основано не только на этом факте, а и на том, что вот-вот наклевывавшаяся архитектурная идея норовила соскочить с крючка, потому как все мысли устремлялись к будущей беседе с правителем страны.

Ровно в десять вечера к дому 25 по Гагаринскому переулку подъехала машина. Щусев не заставил себя ждать. Он, на ходу поцеловав жену в плечо, не мешкая, вышел из дома. Мария Викентьевна перекрестила уходящего мужа быстрым движением руки.

Через Спасские ворота въехали в Кремль и остановились у здания Сената. Работник аппарата ЦК, сопровождавший Щусева, отпустил машину и пригласил архитектора следовать за ним. Они поднялись на второй этаж и очутились в приемной вождя. Секретарь вознамерилась записать посетителя на листе размером 30 на 10 сантиметров, как вдруг Сталин сам вышел из своего кабинета и медленно подошел к Алексею Викторовичу:

– А, товарищ Щусев! Добрый вечер, Повелитель камней.

– Добрый вечер, Повелитель страны, – ответил Алексей Викторович.

Сталин усмехнулся и протянул руку для приветствия. Щусев крепко пожал ее.

– Вы, товарищ Щусев, за словом в карман не лезете.

– Я рассеян, – ответил архитектор невпопад. – Работа не выходит из головы. Проект. Сидит занозой, и, пока не возникнут примерные очертания, не могу ни о чем другом думать.

– А тут я из-за засады, – улыбнулся Сталин. – И отказать нельзя. Не пошлешь же вождя ко всем чертям. Хотя… – Иосиф Виссарионович рассмеялся. – А давайте-ка, товарищ Щусев, прогуляемся по вечерней Москве.

– Прямо так возьмем и прогуляемся? – искренне удивился Щусев.

– Да. Свежего воздуха попьем. Только немного подождите меня. Кое-какие рекомендации надо дать.

Ждать пришлось минут десять. Щусев присел в приемной, а в кабинет быстрым шагом прошел полноватый, но весьма приятной наружности человек. Это был Андрей Александрович Жданов. Еще до недавнего времени он являлся первым секретарем в Нижнем Новгороде, переименованном в Горький. А сейчас Жданов заведовал Сельскохозяйственным отделом ЦК. Но на днях ему поручили координировать будущий Первый съезд писателей. Именно по этому вопросу и пригласил его Сталин накануне. Их беседа была предварительной и потому короткой. Щусев даже не успел как следует усесться на стуле приемной в ожидании вождя, как тот в сопровождении Жданова покинул кабинет.

Все трое отправились на свежий воздух. Перекинувшись парой фраз с начальником спецохраны Власиком, Иосиф Виссарионович предпочел не покидать пределы Кремля. Они проводили Андрея Александровича до Кавалерского корпуса и стали уже прощаться, но вдруг Сталин решил продолжить начатый со Ждановым в кабинете разговор. Он повернулся к Щусеву спиной, и Алексей Викторович, немного потоптавшись, отошел на такое расстояние, чтобы не слышать беседу. Впрочем, говорил один Сталин, потому как Щусев видел сосредоточенное и молчаливое лицо Жданова.

Архитектору вдруг припомнилась беседа с вождем в Кремле два года назад и примерно на том же самом месте, где сейчас Сталин разговаривал со Ждановым. Тогда еще Надежда Сергеевна была жива. В тот раз она стояла поодаль, пока ее муж общался с Алексеем Викторовичем. Щусев видел, что Аллилуевой не терпелось о чем-то поведать Сталину и она в беспокойстве ходила туда-сюда за его спиной. И эти ее нетерпеливые движения отвлекали архитектора от важного разговора с вождем. Он никак не мог сосредоточиться, но потом именно ее маятниковое хождение помогло ему собраться с мыслями.

– Вы понимаете, что начинается новый большой этап в архитектуре? – спросил тогда его Сталин.

Щусев кивнул. Он внимательно посмотрел на первое лицо страны, которое было близко-близко от его собственного. А ведь правитель, что называется, вышел лицом. Его запросто можно назвать красавцем. И никакой конопатости и сильных рытвин. А в народе говорят, что Сталин жутко рябой, будто черт на лице горох молотил. Ничего подобного. Изъян почти не заметен.

– Намечается стилевой переворот. Будущее советской архитектуры не должно зависеть от архитекторов. От их частного видения. Но для многих творческая идейность важнее политической. Что вы скажете по этому поводу, Алексей Викторович?

– Разве, Иосиф Виссарионович?

– А вот за это надо сажать на кол! – Сталин пристально посмотрел на собеседника.

«За что?» – так и хотелось спросить зодчему. Но ответ не заставил себя долго ждать.

– На руководящие вкусы, а значит, на вкусы партии и народа должен опираться советский архитектор. И этими вкусами руководствоваться.

«Какой бред он несет!» – Щусев недоверчиво посмотрел на вождя.

– Вижу вашу озадаченность. Возражайте.

– Понимаете, Иосиф Виссарионович… – архитектор медленно подбирал слова. – Вкус – понятие сложное. Его нужно вырабатывать, ему нужно учиться, его нужно понимать. Все-таки архитекторы – это люди не с улицы. Они учились, прежде чем стать градостроителями. Их художественное развитие…

«Остановись!» – сказал он сам себе и умолк.

– Почему вы замолчали? Продолжайте! – с напором сказал Сталин. – Молчите? А почему тогда вы решили, что у советского народа и советского руководства плохой вкус и нет, как вы сказали, художественного развития? Да, царских академий многие не кончали. Но! Идеи социализма и идеи коммунизма – это основополагающие компоненты советского вкуса. А они у народа имеются. Ваши задачи, задачи архитекторов, сделать их образными. Как вы думаете, чего желает народ? А народ желает устойчивости, монументальности, массы. И пышности. Да, потому что проходит время лишений, скоро оно уйдет в прошлое совсем. И советский человек понимает, что все в его стране делается на благо людей, для их процветания. А может ли идти речь о процветании, где правит конструктивизм и ему подобные стили? Эти стили декларируют выживание, а не изобилие. Сплошной функционализм. Да, функция важна. Но уже сегодня в первую очередь надо подумать над формой. И отвечать на вопрос «как?». А содержание и вопрос «что?», не переживайте, тоже не останутся без внимания. Но надо помнить, что Советский Союз не Америка. Мы не хотим быть страной однополых небоскребов, примитивных и безликих.

«Однополых? Интересная мысль! – Щусев довольно хмыкнул, ему представились здания-мужчины – “ого-го!” и здания-женщины – “ах-ах-ах!”. – И “ого-го!” должно быть больше, потому как мощь – это основа империи. А у нас по плану строительство Советской империи, и не иначе».

– Вы так усиленно думаете о чем-то веселом, товарищ Щусев. Поделитесь с товарищем Сталиным своими мыслями.

– Иосиф! – наконец окликнула мужа Надежда Сергеевна, но тот, не оборачиваясь, махнул рукой.

– Думаю над вашими словами, Иосиф Виссарионович, – сказал Алексей Викторович. – Над мощью, силой и парадностью. Что недопустимы бездушные высотки.

Сталин кивнул.

– Главное, запустить процесс изменения сознания архитекторов.

Как показалось Щусеву, вождь ему хитро подмигнул, а может, и не показалось.

– Намечается грандиозная социалистическая реконструкция Москвы. И это поможет превратить ее в столицу мирового коммунизма, – продолжил Сталин. – Поэтому нужна новая архитектура.

– Имперская.

Сталин холодно посмотрел на Щусева. «Он меня сейчас четвертует своим взглядом, – пронеслось в голове у зодчего, – был я один, а станет меня несколько… Но не об этом ли он сам только что говорил?»

– Имперская? – резко переспросил Сталин.

– Имперская. Советская империя! Разве это не звучит? Хорошо. Поправлюсь. Державная… – Щусев искал синонимы. – Я имел в виду, архитектура для великой страны.

– Я вас понял. Вот потому и мыслить надо с размахом. Но решения принимать осторожно. Они должны быть политически взвешены и экономически оправданы. Но в данном случае, дорогой Алексей Викторович, вы правы относительно будущего советской архитектуры. Она должна быть именно имперской – пышной и мощной. Чем наш режим хуже царского? Только там во дворцах пребывали царьки да вельможи, Елизаветы всякие там, а у нас в Советской стране дворцы будут строиться для пролетариата.

Щусев тихонько шмыгнул носом. И следом сразу кивнул.

– Впереди столько трудностей, но столько грандиозного. – Сталин помолчал. – Главное, необходимо коренным образом менять творческую направленность нашей с вами советской архитектуры. С ориентацией на освоение классики. А поэтому облик Москвы должен быть… Подсказывайте, товарищ зодчий!

– В виде «ордерной» архитектуры, восходящей к Древней Греции и Риму, но уже в советском прочтении.

– Вот! – довольный Сталин поднял вверх указательный палец. – Позаимствуем кое-что у античности. Но ни в коем случае не у готики.

Щусев покачал головой: мол, ни в коем случае!

– И про соединение архитектуры со скульптурой и живописью не забудьте. Должна быть престижность в создаваемых советских архитектурных образах. Пафос нужен. А этот конструктивизм, – вождь махнул рукой, – слишком узок в своей мысли. До свидания, товарищ архитектор. Надежда! Что ты там хотела?

Наконец Жданов скрылся в стенах Кавалерского корпуса. Там располагалась выделенная ему квартира, да еще с роялем. Но сейчас Сталин не был настроен музыкально, потому и не принял приглашение Андрея Александровича зайти на романс.

– Я пригласил вас, товарищ Щусев, – заговорил он, неспешно шагая по внутренней территории главной московской крепости, – поговорить о наших дальнейших планах и расставить все точки над i. По поводу Сухаревой башни у нас с вами разошлись мнения. Я вам в письме все объяснил. Добавить мне нечего.

Недавнее короткое послание вождя по поводу сноса башни Щусев несколько раз перечитал вдоль и поперек, потому помнил почти наизусть: «Письмо с предложением – не разрушать Сухареву башню получил. Решение о разрушении башни было принято в свое время правительством. Лично считаю это решение правильным, полагая, что советские люди сумеют создать более величественные и достопамятные образцы архитектурного творчества, чем Сухарева башня. Жалею, что, несмотря на все мое уважение к вам, не имею возможности в данном случае оказать вам услугу. Уважающий вас И. Сталин».

Письмо было датировано 22 апреля 1934 года, и в тот же день – день рождения Ленина – Щусеву его принесли на дом с нарочным под личную расписку с грифом «Строго секретно. Секретариат ЦК ВКП(б)».

– Мне искренне жаль, что не удалось убедить правительство и лично вас относительно Сухаревой башни, – произнес Щусев и прикусил губу, потому что понимал, его понесет. Потому как считал снос башни и многого другого – вне всякой логики.

Однако высшее руководство думало иначе. «Архитектора, возражающие против сноса, – слепы и бесперспективны» – так телеграфировали Сталин и Ворошилов из Сочи Кагановичу осенью 1933-го.

«Да и бессмысленно вести речь об этой невесте колокольни Ивана Великого, только зверя дразнить, – рассуждал Щусев, – уже закончили разбор призмы – верхней части – и приступили к сносу основного здания».

– «Черную книгу» еще не нашли? – все-таки не удержался он от вопроса.

Сталин услышал иронию в голосе Щусева. Они встретились глазами, и веселые искорки в очах зодчего были погашены злым взглядом Иосифа Виссарионовича. После смерти жены вождь стал меньше расположен к шуткам.

Когда-то в башне размещалась знаменитая Навигацкая школа, которую возглавлял Яков Брюс – военный деятель, астроном, химик, инженер и дипломат. Граф жил замкнуто, еще при жизни его личность была окутана тайной. Поговаривали, что он колдун-чернокнижник. Существовала легенда о спрятанной в основании постройки «черной книге», состоящей из семи деревянных табличек с непонятными письменами. Считалось, что тот, кто найдет эту книгу, приобретет неограниченную власть над миром. Опасаясь, что книга попадет в недобрые руки после его смерти, Брюс будто бы замуровал ее где-то в башне.

Письмо А. В. Щусева и других И. В. Сталину с просьбой воспрепятствовать разрушению Сухаревой башни

17 апреля 1934

[РГАСПИ]

Щусевская Москва. Здание Военно-политической академии. Ныне в нем располагается Военный университет Министерства обороны Российской Федерации

[Фото автора]

– Уверен, что Сухарева башня – единственный раскол между нами, который ушел в прошлое, – наконец сказал Сталин, минуя ответ на вопрос. – Теперь продолжим наш разговор.

Щусев напрягся в ожидании, о чем будет разговор, но Сталин вдруг заговорил про совсем неожиданное:

– Представляете, сегодня вечером мой Васька и его дружок Томик нашли бутылку шампанского и выпили ее, – неожиданно поведал он. – Мне незадолго до вашего прихода это доложили.

Мемориальная доска на здании Военно-политической академии

[Фото автора]

– О как! – опешил Щусев. Не от самого факта, а от того, что с ним Сталин поделился этим фактом. – А по скольку им сейчас?

– По тринадцать дуракам. Как бы вы поступили на моем месте? Дайте совет.

– Бить бы не стал, ругать тоже. А то бы и назавтра напились.

– Вот как? – Сталин остановился. – А что делать?

– Спросите, голова не кружилась? Наверняка скажут «нет».

– Почему?

– А потому, что если скажут «да», значит, признаются, что были пьяны. А ведь они считают себя взрослыми, значит, ответят «нет». Мол, мы уже не дети и пьяными не будем с одной бутылки шампанского.

– И?

– А вы: «То есть голова не кружилась? Странно. Обычно кружится. Значит, голова еще не доросла до алкоголя. Еще рано, надо немного подождать».

– Запутанная схема. – Сталин не оценил шутку. Пригладил левый ус, а затем с прищуром сердито глянул на собеседника.

Майский вечер теплом не баловал. Щусев, отправляясь на встречу с вождем, никак не предполагал, что эта встреча плавно переместится на улицу, поэтому одевался не для прогулки. Окончательно замерзнув, он время от времени начал пошмыгивать носом, но старался это делать незаметно. Алексей Викторович, выросший в южной местности, к холоду относился с опаской, зная свою особенность – замерзнув, он хуже мыслил. Мысли от холода жались друг к другу, но все равно не могли согреться, отчего в голове появлялся ледяной комок. Сталина же, напротив, прохлада вечера бодрила, несмотря на то что и он был уроженцем теплых краев.

– Каланча какая! – Иосиф Виссарионович задержал взгляд на колокольне Ивана Великого.

У Щусева екнуло сердце. Неужели и ее под снос, как другую доминанту – Сухареву башню? А вдруг сейчас Сталину может прийти решение о сносе, если еще не пришло?..

– Очень удачной оказалась выставка советской архитектуры, – спешно заговорил архитектор, чтобы переключить внимание вождя. – И полезной, – добавил он.

В первомайские дни 1934 года на главной магистрали Москвы – улице Горького – развернулась выставка советской архитектуры. Ночью второго мая там было ужу не проскользнуть, да и в последующее время всякий, кто проходил по улице, непременно становился посетителем необычных экспозиций, устроенных в витринах магазинов. Множество проектов различных архитектурных направлений представили на суд советских граждан архитекторы. В книгах отзывов тщательно фиксировались пожелания о том, какой должна стать архитектура «первого в мире государства рабочих и крестьян».

– Ленин сказал, что важнейшим из искусств для нас является кино. Я думаю, что вы бы поспорили с ним и сказали, что зодчество. И были бы отчасти правы.

– Архитектура – мать искусств, – заметил Щусев.

– И политический инструмент. За последние два года обострилась борьба между приверженцами традиционной архитектуры и новаторами.

Щусев вздохнул:

– Да, медленно идет «смена караула».

– Эстетического идеала, – поправил его Сталин. – Но нашему советскому руководству будут в помощь архитектурные старейшины. Такие, как вы, товарищ Повелитель камней! – и он указал пальцем на Щусева.

Дальше шел разговор о строящейся рядом с Кремлем гостинице. Сталин подробно интересовался ходом строительства и долго еще не отпускал замерзшего Алексея Викторовича, задавая многочисленные вопросы.

А через год вновь со Сталиным шел разговор, но теперь уже о Генеральном плане реконструкции Москвы, разработанном архитекторами Семеновым и Чернышевым, а ведь когда-то и проектная мастерская под руководством Алексея Щусева и Ивана Жолтовского занималась разработками плана «Новая Москва». Речь велась также о Москворецкой излучине. Планировалось, что ее будут пересекать пять новых мостов. Проект одного из них – Большого Москворецкого – был поручен Щусеву.

– Живой, говоришь, звался? – задумчиво сказал Алексей Викторович. Он с братом инженером рассматривал карты, связанные со старейшей переправой города.

Когда-то мост через Москву-реку был наплавной, бревна «роптали» под повозками, двигаясь из стороны в сторону, поэтому и прозвали мост «живым». В 1789 году был построен деревянный свайный мост.

– Помнишь картину Адама Кляйна «Пожар в Москве 1812 года»? – спросил Павел Викторович. – Там как раз он присутствует.

– Смутно, – ответил Щусев-старший. – Зато у Коровина хорошо помню, с красным трамвайчиком, – улыбнулся он и тут же задумался. – И кварталом на Васильевской площади.

– Которого скоро не будет, – вздохнул Павел.

– Ты, никак, жалеешь? – Алексей Викторович удивленно вскинул бровь. – Я вот совсем не понимаю, чего жалеть эти нагромождения у Кремля? Тут простор должен быть и вид на Василия. – Он помолчал. – А сам мост сдвинем ближе к Кремлю. Он будет соединять Красную площадь с Замоскворечьем.

«Да ничего я не жалею», – хотел было сказать Щусев-младший, но только махнул рукой.

Разговор продолжился на тему особого градостроительного положения моста среди архитектурно-художественных сооружений.

– Надо понимать, что мост будет расположен на перекрестье центрального исторически-идеологического ядра столицы государства. – Алексей Викторович встал из-за стола. Он выглядел уставшим. – Пойдем-ка, братец Павел, хлебнем чего-нибудь горяченького, да вприкуску со сладеньким. Пока Мани дома нет. Только конфеты еще найти надо. Поэтому поторопимся, брат!

Начавшийся у мужа диабет заставил Марию Викентьевну идти на крайние меры – припрятывать сладости в доме, к коим Алексей Викторович был крайне неравнодушен.

Щусевская Москва. Москворецкий мост

[Фото автора]

– Ты, Маня, жена сладоголика, – смеялся Щусев. – У алкоголиков жены бутылки прячут, а ты конфеты.

– Уже до диабета дошагал, подумать только! Тебе смотреть на них даже опасно, не то что уплетать, – ворчала жена пусть и царского, но академика.

За столом Павел Викторович вновь попросил во всех подробностях рассказать о встрече со Сталиным.

– Он так и сказал, что будут копья ломаться об него?

– Да, – подтвердил старший брат, – так и сказал. «Знаю, копья будут ломаться об меня. Кто-то скажет, что я гений, и будет жить на моем наследии, а кто-то – что я величайший злодей в истории человечества». Я тогда еще подумал, что «гений и злодейство несовместны».

– Надо же! – Павел отхлебнул чай из кружки, но тут же сморщился и громко ртом вдохнул порцию воздуха.

– Горячий же! Куда торопишься?

– А про Жолтовского чего он вдруг спросил?

– Не про Жолтовского. А про мое отношение к нему.

– И? Что ты сказал?

– Хвалил до небес. Сказал, что если бы нужно было копать колодец, то я бы копал по наитию и, возможно, воды бы там и не оказалось, а Жолтовский копал бы только в том месте, где точно есть вода.

Павел Викторович пристально посмотрел на брата.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать своим пронзительным взором, – Щусев отправил в рот мармелад. – Да, представь себе, хотя ты это знаешь, я его считаю одним из сильных, крупных, умных архитекторов. Поэтому я не лукавил, когда хвалил Жолтовского Сталину. Но, – Алексей Викторович развел руками, – ничего не могу с собой поделать, себя я считаю сильнейшим, крупнейшим, умнейшим. Жолтовский – достойный соперник. Не друг, не единомышленник, а именно соперник. Только в таком качестве я его рассматриваю.

– Он, безусловно, достойный соперник, – согласился младший брат.

– А если кто задается вопросом, почему «проектной мастерской Моссовета номер один руководит Жолтовский, а мастерской номер два – Щусев», то… – Алексей Викторович задумался, – то на этот дурацкий вопрос можно и не отвечать, – сказал он и рассмеялся.

Следом за ним прыснул Павел.

– Может, ему в 33-м дали первую проектную, потому что он Аллилуевой надгробие делал в том же 33-м? – отсмеявшись, заметил он.

– Ну и что? А я Мавзолей делал. И вообще, чихать я хотел на эту нумерацию с ее архитектурной иерархией. Подумаешь! – произнес Щусев. – Пойду-ка лучше продолжу мост придумывать. Несколько дельных идей возникло, пока чай пили. Ты со мной?

Между тем дом Жолтовского на Моховой сделался образцом для подражания. Сталин ткнул в него пальцем и сказал, что такой должна быть дальнейшая советская архитектура.

– Знаете что! – сказал однажды Веснин на очередной архитектурной дискуссии. – Этот «гвоздь», смотрю, прочно засел в головах многих специалистов. Но его надо немедленно выдернуть.

– Отчего же выдергивать? – Щусев поддерживал сторону Жолтовского. – Наоборот, это первый гвоздь, а таких надо вбить десятки, сотни в эту крышку.

Веснин насмешливо посмотрел на Щусева, мол, ну и хамелеон ты, братец-бессарабец, но вслух не произнес.

– А я даже знаю, о чем вы думаете, Виктор Александрович, – громко сказал Щусев.

– Откуда же вам это известно, товарищ архитектор Щусев?

– Да у вас на лице все написано. Даже вычерчено. И мое здание Наркомзема тут же.

Веснин ухмыльнулся.

– Да, я работал в разных стилях, – продолжил Щусев, – но все же считаю, что классика – это классика. Поэкспериментировали, и будет. А вообще, дорогой коллега, нам ведь и так понятно, что каждому времени свой стиль.

– И вы считаете, время конструктивизма прошло? – Веснин откинул назад седые пряди со лба.

– Полагаю, что к нему применительно прошлое время. Сейчас монументальность нужна, грандиозность. Но я ведь не призываю слепо копировать классику. Везде и всегда нужно привносить свое.

В Управлении строительства гостиницы вопрос стоял ребром: что делать? Ну не разрушать ведь, в самом деле. Столько денег вложено, а ведь каждая копейка на учете, только-только страна вышла на высокий уровень промышленного развития, стала богаче и сильнее, чем в двадцатые и в начале тридцатых.

– Что делать, что делать?.. – буркнул Щусев. – Надо скрыть конструктивизм за фасадами. Придать зданию новый вид.

– А сможете?

Щусев покрутил на пальце массивное обручальное кольцо и устало сказал:

– Я, между прочим, академик архитектуры. Должен смочь.

Про академика он, конечно, зря вспомнил, хотя никогда и не забывал о своем звании. Только вот получено оно было еще при царе и не имело силы в Советской России, а академиком в Академии наук его пока что никто не избирал.

Но сначала облечь свое детище в новый наряд взялись Стапран и Савельев.

– Вот сюда колоннаду, сюда балкончики… Аскетизм долой!

– Да все равно конструктивизм чистой воды! – сокрушалось начальство. – Ну что это такое, будто на страшную девку хотят ящик грима нанести, только от этого она краше не становится, а даже наоборот, кичливее и глупее лицо выглядит. Да к такой гостинице за версту не захочется подходить! Никакой приветливости в фасаде!

Савельев и Стапран тяжело вздыхали и разводили руками при начальстве, а без оного ломали карандаши и плевались в чертежи, поскольку и сами понимали, что выходит не то, чего требуют заказчик и время. И в итоге главным архитектором назначили Алексея Викторовича. Ему хорошо был известен проект, поскольку он с самого начала являлся консультантом Стапрана и Савельева, а двух авторов-архитекторов, к их величайшей досаде, поставили под начало создателя Мавзолея. Впрочем, им было не привыкать трудиться под руководством Щусева, они оба числились в его архитектурной мастерской.

Дом Жолтовского на Моховой, 13. Ныне служит головным офисом АФК «Система»

[Фото автора]

Что ж, требуете изменения творческой направленности? Будет вам изменение. Повелитель камней решил справиться с задачей, придумав нужные фасады, с колоннами, скульптурами, пилястрами в духе величественных строений Древних Рима и Греции. Но и такой вариант не устроил заказчика. «Чрезмерно!» – был вердикт. Пришлось снова взяться за карандаш. В результате переработок улучшились детали, а также изменился генеральный план тыльной части гостиницы. Полукруг Щусев заменил на прямые линии. К великому неудовольствию Стапрана и Савельева. Но особо спорить и возмущаться было некогда.

– Сроки, зараза, поджимают, – горевал Стапран. – Прямо как мои новые, еще не разношенные ботинки!

Но ботинки-то полбеды, мозоли натрешь, ноги пострадают и все, а здесь за невыполнение может и голова с плеч.

– Не надо с Дедом связываться, пусть делает, как знает. – Савельев старался говорить уверенно и непринужденно, но в голосе слышалась горечь. Дедом Щусева стали называть недавно, когда он отметил свое шестидесятилетие. – К тому же и над Викторовичем начальство висит как дамоклов меч.

– Все равно мне все это не нравится. – Стапран сунул пятерню в волосы и взъерошил их. – Он ведь, как пить дать, будет требовать права первой подписи проекта.

– Поживем, Оз, увидим. Главное, гостиницу построить, – усмехнулся Савельев.

– Леня, Дед тщеславен, и как далеко зайдет его тщеславие, неизвестно.

– Да, тщеславие присуще таланту. – Савельев на минуту задумался. – Простим его, Оз, Деду не так уж сладко живется. Старший-то сынуля…

Стапран понимающе кивнул. Многие знали, что у Щусева старший сын Петр не вылезает из психиатричек, у бедняги в голове тараканы, причем буйные. У дочери Лидии тоже проблемы со здоровьем и примерно на той же почве, но только из-за какого-то перенесенного заболевания – менингита, что ли, от которого умерла младшая дочь. Но, видимо, у Лидии не все так плохо, как у Петра, может, только временные обострения, работает же она у отца во второй мастерской, как и ее брат Михаил, младший сын Щусева, недавно выучившийся на инженера. Вроде бы даже сейчас у Лиды роман с Витей Артамоновым, архитектором мастерской.

– Жалко не жалко, сейчас не об этом. – Стапран скрестил руки на груди. – В итоге, вот увидишь, еще окажется Дед единственным автором проекта. Заметь, нашего проекта.

В марте 1934 года проект гостиницы был утвержден Архпланом. К ноябрю, к семнадцатой годовщине Октября, первая очередь строительства подходила к концу – корпус по Охотному ряду хоть и вчерне, но был достроен. Об этом в одиннадцатом номере рапортовало «Московское строительство».

– Так-так-так… Что там пишут о нашей стройке? – Главный инженер гостиницы Евгений Вениаминович Гуцков взял в руки журнал и подошел к окну, чтобы лучше разглядеть мелкий шрифт статьи.

Но вместо этого он посмотрел на проезжую часть Охотного ряда и на его чахлый транспортный поток – пара грузовиков «АМО-3», автобус «ЗИС-8», троллейбус «ЛК».

– О! А это уже поинтереснее… «Шевроле АЭ»! Ну-ка, ну-ка… – Начальник строительства Денисов вытянул голову.

– А слева и вовсе «Форд В-8», – пробормотал Гуцков.

– Что? – не понял Денисов, весьма крупный руководитель и в прямом, и в переносном смысле.

Евгений Вениаминович мгновенно открыл журнал на загнутой странице, стал вслух зачитывать:

– «Полированным финляндским розовым гранитом облицованы два первых этажа, третий, четвертый пятый и шестой этажи оформлены балконами из белого итальянского мрамора; сама же плоскость этих стен и вышележащих этажей отделана штукатуркой с белой мраморной крошкой и с последующей шлифовкой поверхности». Так… таблица имеется с нормами и расценками. Далее: «Общая стоимость квадратного метра полированной поверхности гранита обошлась строительству в девятьсот семьдесят рублей при триста рублей стоимости…»

– При трехстах рублях, – поправил Кутенков, председатель постройкома.

– «…при трехстах рублях стоимости одного метра камня».

Гуцков читал, а «форд», будь он неладен, прочно засел в голове. Хотя ему-то что? Есть служебная машина. Но Евгения Вениаминовича интересовало другое. Неужто и впрямь скоро будет так, что машины заполонят проезжие части? И этот Охотный ряд, как и вся остальная Москва, будет в сплошном автомобильном потоке? Да ну, это вряд ли…

– «В 1933 году, – продолжил чтение главный инженер стройки, – вся распиловка мраморных глыб на доски велась вручную, но с 1934 года организована механическая распиловка специальными пилами. Вся дальнейшая разработка мрамора сводилась к нарезке фрезером отдельных деталей, шлифовке их на станках, употребляемых для полировки гранита, и установке деталей на место».

Гуцков бросил быстрый взгляд в окно, после чего начал читать не с того места, где остановился прежде.

– «На пути от коловорота к электродрели встретились немалые трудности. Кустарь-мастер мраморщик не мог вначале примириться с новшествами. Только после работы молодежной ударной бригады, показавшей все преимущества механизированного труда, мастер с опаской начал браться за электродрель, которую теперь считает своим нераздельным спутником».

Денисов слушал статью, но все время думал о том, что они совершенно не укладываются в сроки строительства гостиницы.

Щусевская Москва. Дом артистов Большого театра в Брюсовом переулке

[Фото автора]

Первый секретарь Московского городского комитета партии Хрущев не просто орал, а орал как-то по-особому, при этом сильно выделяя во фразе последнее слово, как бы приседая на него.

– Вы умственно неполноценные? Я тебя, и тебя, и тебя спрашиваю! – тыкал он пальцем в подчиненных. – Считать не умеете? Когда нужно было сдать гостиницу? Это ведь никуда не годится! Темпы строительства неудовлетворительные! Товарищ Бирюков – вы уполномоченный Московского комитета ВКП(б) и Моссовета по строительству гостиницы «Москва», объясняйтесь, почему так затянута стройка!

Хрущева боялись как огня. В это время он, засучив рукава, проводил чистку в рядах партии, поставив себе целью исключить до двадцати процентов коммунистов.

Бирюков принялся что-то объяснять, но секретарь Никита Сергеевич только махнул рукой и скорчил гримасу:

– Му – единица расстояния в Индии, означает предел слышимости мычания коровы. А мне мычать тут не надо! Итак, с этой минуты я и председатель Моссовета товарищ Булганин берем под свое ежечасное оперативное руководство строительство гостиницы. Хватит тянуть Сатурн за кольца!

Умел Хрущев завернуть словцо!

Все основные отделочные работы и оборудование первой очереди были закончены в пять месяцев. За десять месяцев 1935 года выполнено работ больше, чем за прошедшие три года.

И вот наконец первая очередь строительства гостиницы завершена! «Залитый огнями сверкающий вестибюль, с его мраморными стенами и полом, устланные коврами лестницы и холлы, прекрасно оборудованные, комфортабельные номера, картины лучших современных художников, великолепные лифты, совершеннейшая сигнализация, декоративные растения и проч. – все это надолго сохранится в памяти у посетителя гостиницы». Так описывалось в прессе это грандиозное событие. Гостиница Моссовета получила наконец и свое имя – «Москва». Трест московских гостиниц отныне заимел триста семьдесят восемь номеров, причем превосходного уровня.

Главного архитектора гостиницы Щусева все поздравляли, как и его заместителей Стапрана и Савельева. Впрочем, последних заочно, потому как они с октября 1935-го по январь 1936-го находились в образовательном путешествии в составе группы молодых советских архитекторов. Им, счастливчикам, предстояло увидеть красоты Италии, Греции, Франции, Австрии.

Для Алексея Викторовича 1935 год оказался весьма удачным. В начале года он по поручению Союза советских архитекторов приветствовал VII съезд советов. Продолжали строиться здания по его проектам. Мавзолей Ленина оделся в камень и обрел свой окончательный вид. Вовсю функционируя, достраивался Казанский вокзал, украшенный часами, каких нигде нет, выполненными по его проекту. Вдобавок к вокзалу Повелитель камней пристроил красивое круглое здание Центрального дома культуры железнодорожников. Вместе с Жолтовским он построил два боковых крыла здания Госбанка на Неглинной. А злопыхатели продолжали утверждать, что Жолтовский и Щусев враги. В соавторстве с Булгаковым, Французом и Яковлевым Алексей Викторович построил здание Наркомата земледелия на Садовой-Спасской. По его проектам возводились Механический институт на Большой Садовой, жилые дома для артистов МХАТа в Брюсовом переулке. По его планам реконструировались Охотный ряд, площадь Свердлова, площадь Революции и сама Красная площадь! Осуществлялась его давняя мечта о перепланировке Ленинградского шоссе, правда, уже без его участия, но в соответствии с его идеями «Новой Москвы».

Щусевская Москва. Дом артистов МХАТа в Брюсовом переулке

[Фото автора]

Увы, Генеральный план реконструкции Москвы досталось осуществлять начиная с 1935 года не ему, а Владимиру Семенову и Сергею Чернышеву, не сбылась мечта выходца из Бессарабии, не стал он московским Османом, и это сидело занозой в сердце великого зодчего. И на Сталина легла в его сердце обида: обнадеживал, обнадеживал, а в итоге так и не поддержал щусевскую «Новую Москву»! Хотелось при встрече взять да и сказать по-честному: «Что же вы, Иосиф Виссарионович!» Но Иосиф Виссарионович больше не звонил и не приглашал Алексея Викторовича ни на пикники на берегу Москвы-реки, ни на прогулки по Кремлю, ни на свою новую дачу…

Единственное, что ему досталось из громадины Генерального плана реконструкции столицы – проект Большого Москворецкого моста. Согласно Генплану, излучину Москвы-реки должны были пересечь пять новых мостов – Крымский, Большой Каменный, Большой Устьинский, Большой Краснохолмский и, наконец, щусевский Большой Москворецкий, соединяющий Зарядье с Замоскворечьем.

И Повелитель камней вдохновенно приступил к разработке огромного трехпролетного монолитно-железобетонного моста. В помощники себе взял архитектора Сардаряна и инженера Кириллова.

Несмотря на то, что Алексея Викторовича отпихнули от Генерального плана реконструкции Москвы, он не считал себя неудачником и не раз говорил самому себе:

– Все у меня ашташита-ашташа!

Находясь на вершине славы и служебного положения, Щусев, выбранный депутатом Моссовета, в составе группы архитекторов отправился на тринадцатый международный конгресс, организованный в Риме «Национальным синдикатом фашистской архитектуры», и выступал там с докладом «О правах и обязанностях архитектора». Причем доклад делал на итальянском языке, которым к тому времени свободно владел, не хуже, чем французским.

Гуляя по Риму, Алексей Викторович предавался воспоминаниям о первой поездке сюда с Машенькой. Сейчас у него другие спутники – именитые архитекторы Советского Союза, утвержденные в списке участников всесильным покровителем архитектуры Лазарем Моисеевичем Кагановичем.

– Алексей Викторович, приотстали, дорогой! – Профессор Веснин остановился подождать Щусева. – Замечтались?

– Да, Виктор Александрович. Подумать страшно, почти сорок лет назад сюда приехал впервые. Жизнь пронеслась, будто шальной ветер над чистым полем!

– Ну уж вашу жизнь шальным ветром трудно назвать, – усмехнулся поборник авангардизма. – Что бы ни построили, всегда в самую точку попадаете, в самую десяточку. Трудно представить себе советского архитектора успешнее вас.

Они немного отстали от группы. Алабян, Аркин, Крюков, Колли и Чернышев, все облаченные в надлежащие черные костюмы для приемов за границей, которые были пошиты в срочном порядке в комбинате «Мосторга», уже стояли на Капитолийском холме перед статуей Марка Аврелия, а Щусев и Веснин еще только поднимались туда по высоченной каменной лестнице.

– Смотрите не сглазьте, – усмехнулся Алексей Викторович.

– Чего уж там, – тоже усмехнулся Веснин. – Однажды мне довелось слышать, как в разговоре Сталин сказал про вас: «Наш Повелитель камней».

– Так и сказал?

– Слово в слово.

– Надо же, запомнил Иосиф Виссарионович! – Щусев прикинулся удивленным. – Это в бытность начала строительства Мавзолея я с возмущением сказал, что привык повелевать камнями, а не бревнами. Глядите-ка, понравилось нашему вождю… – Сказав это, Алексей Викторович задрал голову, чтобы разглядеть статую юноши, ведущего коня, и неожиданно споткнулся на одной из невысоких ступенек, Виктор Михайлович едва успел поддержать коллегу за локоть.

– Спасибо, мой дорогой! – сказал Алексей Викторович и улыбнулся. – Представляете, я на этом самом месте и сорок лет назад споткнулся, Мария Викентьевна меня тоже, как вы сейчас, тогда схватила за локоть.

– Надо же! – удивился Веснин.

– Тогда я загляделся на дворец Буонарроти, а на одной из лесенок выемка, видите? – Щусев показал на небольшую щербинку, из-за которой оступился.

– Да… Тут на каждом шагу можно шею свернуть, засмотревшись на архитектуру. Но, как вам известно, у меня другой конек. И, тем не менее, я признаю, что великие зодчие строили город.

Веснин стоял на ступень ниже Щусева, но в данный момент рост их равнялся.

– Глубокое знание строительного дела характеризует всех великих мастеров архитектуры, – сказал Алексей Викторович, ткнув пальцем сначала в себя, а потом в своего спутника, после чего оба рассмеялись.

Советская делегация на конгрессе устроила фотовыставку, привезя с собой сто двадцать снимков, тем самым сделав акцент на достижениях нашей архитектуры. Посетители выставки то и дело читали фамилию «Щусев» в описании той или иной фотографии – проекта последних лет.

– Крупномасштабный жилой дом на Смоленской набережной.

– Здание театра Мейерхольда.

– Театр в Новосибирске.

– Театр в Ташкенте.

– Гостиница Моссовета…

В конце сентября, когда в России начинаются косые затяжные дожди, в Италии лето еще и не думает передавать главенство осени, стоит чудная пора, которой грех не воспользоваться для зарисовок, этюдов, пейзажей. Алексей Викторович все время писал акварели. Продолжил это занятие и в Париже, Брюсселе, Вене и Праге, вспоминая свою первую поездку и рассуждая о прошлом и предстоящем.

Что он мог знать тогда, тридцать семь лет назад, о своем будущем? О будущем страны?.. Рассказать бы тогда ему, двадцатипятилетнему, не поверил бы ни за что. Кстати, и свои двадцать пять-то он здесь, в Италии, отметил вдвоем с Машей.

Благодаря осенней поездке 1935-го Щусев ознакомился с зарубежными методами удешевления, ускорения и улучшения качества строительства и по ее окончании выступил с докладом на Втором расширенном пленуме Оргкомитета Союза советских архитекторов.

Но то, что он споткнулся на Капитолийской лестнице, когда со смехом просил Веснина не сглазить, каким-то мистическим образом отозвалось в его судьбе. Везение, как подарки из мешка Деда Мороза, стало заканчиваться.

Глава восемнадцатая

Травля

В июне 1937 года в Москве на Первом съезде советских архитекторов Щусев читал основной доклад:

– В архитектуре непосредственными преемниками Рима являемся только мы, только в социалистическом обществе и при социалистической технике возможно строительство в еще больших масштабах и еще большего художественного совершенства.

Все шло хорошо, окончательно раздавили конструктивизм как зловредное, формалистическое и буржуазное направление в зодчестве, Повелитель камней торжествовал, он взошел на вершину горы, его считали главным архитектором СССР. Но в последний день съезда случилось совершенно неожиданное.

Началось с того, что он опоздал и, войдя в зал, не увидел ни одного свободного места. Его заметил сидящий в президиуме председатель Совнаркома Молотов, жестом указал на свободный стул рядом. Алексей Викторович воспользовался приглашением. Пожимая руку Молотову и усаживаясь, с доброй улыбкой произнес:

– Сидеть в президиуме рядом с человеком, являющимся де-юре руководителем государства, – большая честь.

И тотчас осекся, увидев, как рассердился Вячеслав Михайлович: «Вот я болван! Не зря меня батька болботуном звал!» И впрямь, кому понравится, когда ему подчеркивают, что он руководитель страны только номинально, а фактический вождь – другой?

Вскоре Молотов вышел на трибуну и принялся ворчать со свойственным ему заиканием:

– Все хорошо, если бы не одно «но». Как у нас поется: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет», так? Что же мы видим в нашем архитектурном ведомстве? Кто у нас строит дворцы и прочие грандиозные сооружения? Те, кому за шестьдесят, не меньше. – И предсовнаркома нарочно повернул голову в сторону Щусева, коему в этом году исполнялось шестьдесят четыре. – А молодежи что достается? Бани. Магазины. Столовые общественного питания. В лучшем случае школы. Что нам на это скажет наш весьма уважаемый архитектор Мавзолея Ленина?

И тут бы Алексею Викторовичу повиниться, пообещать учесть столь важное замечание председателя правительства СССР, но вновь подтвердились отцовские слова о том, что сынуля не умеет держать язык за зубами:

– Что же нам, Вячеслав Михайлович, молодым поручить дворцы? А академики пусть бани строят?

Кто-то рассмеялся, но тотчас же в зале повисла тяжелая пауза. Молотов откашлялся и сурово закончил:

– Вам что же, не нравятся наши установки? Что ж… Кажется, вы несколько раз угрожали, что уедете из Страны Советов к чертовой матери? Когда протестовали против сноса Китайгородской стены. Когда Сухареву башню сносили. Если вам не нравятся наши установки, мы можем вам выписать визу за границу, господин Щусев! Как говорится, на постоянное жительство. – И он вернулся в президиум, сел рядом со Щусевым, нарочито отодвинул от него свой стул на несколько сантиметров.

Алексей Викторович не знал, как себя вести, что сказать. Вертелось: «Я, товарищ Молотов, с семнадцатого года не господин, а тоже товарищ». Или что-нибудь в этом роде. Но язык не поворачивался. Проклятый враг, ляпающий все что ни попадя и создающий опасные ситуации, прилип к зубам и не хотел шевелиться. И когда финальное заседание съезда завершилось, Молотов ушел, не подав руки Щусеву. Стало быть, они расстались врагами.

Еще с начала тридцатых при Моссовете возникли архитектурно-проектные мастерские. Из нескольких образовавшихся мастерских вторую, располагавшуюся по адресу Кузнецкий мост, дом № 3, возглавил Алексей Викторович, Мастер, как называли академика его подчиненные.

Мастерская размещалась на втором этаже, но позднее заняла и часть первого этажа. Она объединяла несколько бригад – творческих групп архитекторов, каждая из которых имела своего руководителя и непомерное количество работы.

Под началом Щусева народ собрался одаренный, изобретательный, потому и трудились все в удовольствие. Бригады работали дружно и слаженно, оставаясь допоздна в мастерской. А по завершении работы устраивали вечернее чаепитие. Буфетчица оставляла ключ от шкафа с посудой, посылались гонцы за снедью в магазин по соседству. На беседы всегда приглашали и Мастера. Царила теплая атмосфера, расслабляя всех и вся, в том числе и тугие узлы галстуков.

В непринужденной обстановке люди несколько меняются, становятся ближе и роднее, охотно делятся воспоминаниями и лучшими или, наоборот, худшими моментами жизни. Алексей Викторович тоже не раз откровенничал со своими подопечными, попивая крепкий чай. Больше ни к чему он не притрагивался, даже к сахару. Все знали, что у него диабет.

Поскольку в мастерской работало много молодежи, мечтающей стать известными архитекторами, то и просили академика рассказать о его молодых годах, о времени становления, об учебе в академии.

– Академию художеств мы сокращенно называли АХ, – с улыбкой рассказывал Алексей Викторович. – Однажды в нашей мастерской появился послушник, в монашеском подряснике, с волосами до плеч, на голове скуфейка, да натянутая так, чуть ли не до подбородка. Скромный-прескромный, даже не поздоровался, юркнул куда-то за мольберт. Мы тут же к нему с расспросами, он краснеет, как девочка, лепечет чего-то. Ну до того стеснительный. Оказывается, на Афоне, в Греции, долго был, там церковной живописи учился. Казался немного странноватым типом, если не сказать хуже. Перед тем как начать рисовать, чего-то бормочет, крестится. Видимо, молился. И что же вы думаете? Проходит год, и однажды мы сидим в своей мастерской живописи, вдруг с грохотом распахиваются двери, а они обычно так громыхали, когда кто-то из удальцов с ноги открывал. Смотрим, а на пороге такой щеголь стоит! Во фраке, петлицу белый цветок украшает, и на каждой руке повисло по натурщице.

– Голой? – спросил кто-то из чаевничавших.

Все засмеялись.

– Нет, одетой, – сказал Щусев весьма строго.

– Жаль.

И снова смех.

– В общем, преобразовался наш богомаз, и рясу, и скуфеечку поменял на светское.

– И кто это? – поинтересовался Чечулин.

– Ни за что не догадаетесь, Дмитрий Николаевич. – Щусев хитро прищурился. – Но наводку дам. Крестьянок в красном рисовать любил.

– Малявин, что ли? – отгадал Чечулин.

– Вы – догадливый молодой человек, – похвалил его Алексей Викторович.

Все законченные проекты мастерской, включая и проекты самого Мастера, выносились на общее обсуждение. Критиковать, хвалить, делать замечания и вносить предложения мог любой участник собрания мастерской без какого-либо страха за свое рабочее место. Наоборот, поощрялись смелые суждения, доводы и замечания.

Несмотря на то, что Алексея Викторовича подчиненные искренне уважали, они не могли не отметить и то, что их руководитель был человеком настроения. Он не различал полутонов, только контрасты. Да – нет, черное – белое, холодно – жарко, пасмурно – солнечно, плохо – хорошо. Никаких «тепло», «прохладно», «переменная облачность»… Или – или.

Если во время обхода своей мастерской он пребывал в скверном настроении, то ему не нравилось все, буквально все, что попадалось на глаза, вызывало недовольство. Его лицо становилось каменным, и он, словно прокурор, сыпал обвинениями. Каждая ошибочная мелочь становилась глобальнее мирового экономического кризиса, каждая неучтенная деталь крупнее любой техногенной катастрофы.

– Здесь нельзя ставить арку на ионическую колонну! Это же очевидно, приятель! – В такие обличительные моменты приятный голос руководителя с мягким тембром становился скрипучим.

– А тут лучше капитель условными кантиками показать.

– Вас к окулисту записать на прием? Вы не видите, что всю бахрому лучше стилизовать?!

– Уж больно ломаный объем!

– А чего вы тут сверху приперчили балясинами и завитушками? Вы же архитектор, а не кухарка!

Технические исполнители – техники, чертежники, копировщицы – никогда не получали нагоняев от руководителя, все шишки падали только на архитекторов мастерской.

Но тучи в мастерской сгущались редко, в основном руководитель пребывал в солнечном настроении. И, обходя свои владения с толстым мягким карандашом и делая им поправки, непременно хвалил.

– Гете сказал, что архитектура – это застывшая музыка. А вот у вас я даже ее немного слышу. Браво! – Это Щусев лил похвалы своему талантливому помощнику Бузоглы.

Михаил Михайлович, любивший импровизировать и сочинять за роялем, как-то раз вдруг собрался поступать в консерваторию, желая усовершенствовать свое музыкальное мастерство. Щусев чуть не присел от этой новости:

– Вы уж потрудитесь выбрать! Или – или! Свинство какое! Подлинное свинство! Я, знаете ли, тоже владею музыкальными инструментами. И некоторыми даже виртуозно. И что же, мне тоже прикажете бежать из архитектуры в консерваторию?! Нет уж, архитектура вам, знаете ли, не си-бемоль!

Архитектура победила, Бузоглы остался в мастерской. А фраза стала крылатой, и всякий раз, распекая кого-нибудь за что-либо, Повелитель камней возмущенно скрипел:

– Архитектура вам, знаете ли, не си-бемоль!

– Ну и характер у вас! – как-то в сердцах выпалил Тамонькин. Он и Щусев всю жизнь кололись друг об друга. – Но, признаться, вас или не любят и не понимают и тотчас уходят, или уж, полюбив, работают десятилетиями. Мне вот только непонятно, чего я-то так надолго задержался… – под конец пробурчал он.

Дни подписания проектов и заключения договоров становились особыми. Для Второй мастерской этот день был праздничным. Мастер на свои деньги покупал выпивку и сладости. Приглашались все – заместители, рядовые архитекторы, технические исполнители, бухгалтерия, уборщицы. Откупоривались бутылки с шампанским и вином, выкладывались горы пирожных, и начинался пир. И снова обсуждение рабочих моментов, задушевные беседы, шутки, смех, воспоминания.

– А что вы самое экзотическое ели в своей жизни? – спросил Ростковский у Мастера, откусывая пирожное.

Щусев задумался.

– Пожалуй, устриц на Лидо.

– И как они на вкус? Да и вообще, как их есть-то?

– Открываешь створки ракушки, поддевая их устричным ножом. А потом запрокидываешь раковину в рот. А, еще прежде лимончиком сбрызнуть. А после – сухим белым вином оросить. Ну, а на вкус… Да нет у них никакого вкуса. Морем отдает, вот!

– А правда, что вы с самим Шаляпиным дружили? – спросил Вульфсон.

– Общался, да. Дачу ему построил в Крыму.

– А с царем Николаем дружили? – поинтересовался Чечулин.

– Нет, не дружил, – ответил Щусев. – Но встречался.

– И как он? Говорят, пил, не просыхая?

– Я бы не сказал. Государь всегда был трезв и рассудителен. С людьми вежлив. И в глазах – то грусть, то насмешка. Очень был остроумен. Однажды сказал мне: «Если услышите, что я погиб, не верьте. Я нарочно это подстрою, а сам подамся в странники».

В мастерской помимо начинающих архитекторов работали и маститые, проверенные временем, с которыми Алексей Викторович побывал в архитектурных и жизненных баталиях. Один из таких, его юношеский друг Элкин – надежное плечо для Щусева. Его смерть, которую Алексей Викторович очень тяжело перенес, явилась, может быть, первым камнем всех тех несчастий, что, словно из камнедробильной машины, градом посыпались на голову зодчего.

В третьем номере журнала «Академия архитектуры» за 1936 год был напечатан «Анализ архитектурных форм гостиницы» – сокращенная стенограмма заседания секции теории и практики. Не сказать, чтобы в ней линчевали Щусева, но без едких критических замечаний не обошлось.

В Гагаринском переулке Щусевы ждали Озеровых. Николай Николаевич, солист Большого театра и добрый приятель Алексея Викторовича, поспешил навестить его. Семьи хорошо общались и часто наведывались друг к другу в гости.

– Что-то, Алексей Викторович, ты печален. – Озеров обнял приятеля. – Сейчас будем поднимать тебе настроение!

– Будем, будем, – улыбнулся Щусев, – а как ты? Как твои оперята?

Озеров с недавнего времени возглавлял Оперную студию в Большом театре.

– Оперят, – ответил Николай Николаевич.

Щусев пригласил гостя в кабинет, где они за разговорами ждали приглашения к обеденному столу. Помощница по дому принесла на подносе бутылку с аперитивом и рюмочки.

– Подготовим, так сказать, рецепторы к восприятию пищи! – сказал тенор, выпив первую.

Щусев проделал то же самое. И повторно налил обоим.

– Про общественных воспитанников рассказал, теперь давай про личных, – произнес хозяин, как только Озеров закончил рассказ про свою Оперную студию. – Как там Николя-младший? Как успехи в спорте?

Пару лет назад Коля Озеров стал чемпионом Москвы по теннису среди мальчиков.

– Ну, а что там у тебя с этой «Москвой»-то? – спросил Николай Николаевич, подробно рассказав про своих детей. – Признаюсь, журнал со статьей не читал. Но наслышан… Или не будем портить настроение перед обедом?

Щусев вздохнул.

– Ввязался я в эту «Москву», сам не пойму, рад или не рад. Вроде и надо было, а вроде и не надо. Но дело интересное и важное для страны. Как не ввязаться-то? – Он помолчал. – Если коротко, то профессор Некрасов, этот светило критики, сказал, что мне не удалось уйти от конструктивного понимания пространства. – Алексей Викторовича посмотрел на полное лицо Озерова. Оно выглядело искренне заинтересованным, и Щусев продолжил: – Крюков заявил: «Думаю, нельзя считать гостиницу целиком удавшимся произведением», а Бартошевич подхватил: «Основной недостаток здания – его декоративность». Цирес продолжил: «Здание не имеет единого лица». Кузнецов, Аркин… В развернувшейся дискуссии выступления так и посыпались, и все – достаточно критические. Да Бог-то с ними! Этого всего я на заседании наслушался, которое, кстати, в печати повторили. Даже лень пересказывать.

– А сам Щусев что сказал? – спросил Озеров.

– Да что-что… Здание, во-первых, наполовину достроено, еще первая очередь строительства сдана, и вторая начата.

– Ну, я восторгов слышал много от того, что сдано. Да и мы с Надеждой Ивановной на экскурсию в гостиницу сходили, я еще в прошлый раз с упоением рассказывал. Что критикам-то ответил на своем заседании? Или мне журнал покупать? Не дал себя в обиду?

– Нет, не дал. Сначала многое пояснил, а под конец речи сказал, что великие мастера литературы и музыки всегда подвергались жесточайшей критике, поэтому я горжусь тем, что мой маленький труд, который несравним с такими великолепными произведениями искусства, как произведения, скажем, Глинки или Чехова, также удостоился внимания критиков. Это доказывает, что в моем здании заложены какие-то жизненные устои, которые дают ему право на существование в центре Москвы.

– Браво! – зааплодировал тенор Большого театра.

В эту минуту в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Мария Викентьевна.

– Алеша, ну сколько можно звать? Уже все помощники по разу сходили за вами. – Щусев с гостем переглянулись, они и не слышали стуков в дверь. – Надежда Ивановна даже беспокоиться стала, не съел ли ее Озеров хозяина, потому как, говорит, очень голодный.

– И молчал! – Щусев всплеснул руками. – Пойдемте уже к столу! Соловья баснями не накормишь.

Так-так-так… Никифор Яковлевич Тамонькин с карандашом сидел над журнальной статьей. Его будоражило, что хоть и было много критики, но все, кто выступал, не обвиняли напрямую Щусева, наоборот, говорили, что ему досталось тяжелое наследство, что недостатки здания – это вина его первоначальных авторов. И вообще, берет слово от авторского коллектива, а все «я» да «я». А где же Стапран и Соловьев? Он что, единственный автор?

И если архитектурные журналы и газеты представляли интерес для специалистов, то уж мимо газеты «Правда» не проходило подавляющее большинство граждан Советского Союза. Статьи во влиятельном издании читала почти вся страна. И почти вся страна прочитала в 239-м номере главной пролетарской газеты от 30 августа 1937 года статью в колонке «Письма в редакцию», озаглавленную «Жизнь и деятельность архитектора Щусева» и подписанную двумя авторами – архитекторами Леонидом Савельевым и Освальдом Стапраном:

«Внимание, которым у нас постоянно окружены выдающиеся люди искусства и науки, отдающие все свои творческие силы на пользу социалистического строительства, огромно. Наша страна знает такие светлые имена, как академик О. Ю. Шмидт, проф. Столярский, народный артист СССР Станиславский и многие другие, являющиеся гордостью нашей родины. Тем более обидно, когда за личиной крупного советского деятеля скрывается политическая нечистоплотность, гнусное честолюбие и антиморальное поведение. Мы имеем в виду деятельность академика архитектуры А. Щусева.

К своей творческой работе Щусев относится нечестно. Он берет на себя одновременно множество всякого рода работ и, так как сам их выполнить не может, фактически прибегает к антрепризе в архитектуре, чего, конечно, не сделает ни один уважающий себя мастер.

В целях стяжания большей славы и удовлетворения своих личных интересов Щусев докатился до прямого присвоения чужих проектов, до подлогов.

В 1932 году на закрытом конкурсе был принят к постройке и премирован Моссоветом наш проект гостиницы “Москва”, в Охотном Ряду. Это была наша двенадцатая премия на всесоюзных архитектурных конкурсах. По нашим проектам выстроен ряд новых жилищно-муниципальных и общественных сооружений. Нашей декоративно-композиционной работой также является известное москвичам кафе Наркомпищепрома на углу Красной площади.

Для консультации проекта гостиницы “Москва” был приглашен А. Щусев, который настолько поверхностно просмотрел проект, что даже не дал на нем своей подписи консультанта.

При обсуждении проекта мы были назначены главными архитекторами строительства гостиницы, а А. Щусев – ответственным консультантом. Но консультант сразу же стал проявлять тенденцию к присвоению авторства.

К осени здание выросло на 7 этажей. Щусев за это время пришел на стройку всего два раза. Своим условием для участия в работе он поставил назначение его соавтором проекта и руководителем проектирования. Требования А. Щусева были почему-то удовлетворены.

В течение зимы А. Щусев сделал шесть своих вариантов фасада гостиницы, которые Московским советом были все отклонены как непригодные. Нам же к началу второго строительного сезона было поручено срочно разработать наш прежний проект, по которому и продолжалось строительство. Щусев “обиделся” и ушел. Вскоре Моспроект освободил его от работы.

Приближался конец второго строительного сезона. Гостиница за это время была вчерне выстроена. Преклоняясь перед авторитетом Щусева и желая привлечь его опыт к такому большому строительству, отдел проектирования Моссовета снова пригласил его. Однако теперь Щусев для своего возвращения поставил вымогательские условия, требуя неограниченных полномочий и права первой подписи. Незаконное требование и на этот раз было удовлетворено. Мы сделали ошибку, что тогда не возражали против такого положения. Мы искренне считали, что участие видного специалиста будет служить интересам дела. Но, конечно, имелось в виду честное, подлинное содружество.

Но и после этого Щусев ничего для строительства не сделал. Он просто поручил своим помощникам прибавить к нашему проекту фасада один верхний этаж, ненужные лепные украшения и т. д. и представил это на рассмотрение в Моссовете без наших подписей. Новый, “улучшенный” проект фасада опять не был принят, и Щусеву было указано на недопустимое затирание подлинных авторов проекта.

Щусев вышел и из этого положения. Он велел скопировать наш фасад, добавил к нему витиеватые детали, вазочки на колоннаде крыши, лепные украшения у входа (теперь снятые) и запроектировал надстройку одного этажа над угловыми башнями, использовав один из наших вариантов проекта.

Крайне важно отметить, что первоначальный план здания, являющийся основой всей архитектурной композиции, Щусев не был в состоянии подвергнуть никаким изменениям. Однако, добиваясь права считаться автором и пользуясь своим служебным положением, Щусев все же производил ломку деталей здания, несмотря на очевидную нецелесообразность этого. Так, например, были срублены плиты балконов, которые стали из-за этого малопригодными для пользования. Готовый венчающий карниз здания из железобетона он заставил срубать и перенес его на несколько десятков сантиметров выше.

Параллельно с выпуском рабочих чертежей мы выполнили эскизы отделки внутренних помещений гостиницы “Москва”. Во время нашего пребывания в заграничной командировке Щусев поместил в журналах “Строительство Москвы” и “Архитектура СССР” всю внутреннюю отделку, сделанную исключительно по нашему проекту, поставив на первом месте свою фамилию. Может быть, Щусев, считая себя соавтором, решил не разграничивать авторства? Но нет. Тут же, помещая собственное оформление ресторана, он подписывает его один, хотя в основу этого оформления положен эскиз художника Матрунина. Запроектированное тем же художником в отсутствие Щусева оформление магазина “Гастроном” также было опубликовано как работа Щусева.

Всякими правдами и неправдами добившись соавторства, Щусев решил избавиться от основных авторов. Для этого ему нужно было стать “полным” хозяином проектирования.

Щусев добился ликвидации бюро проектирования гостиницы “Москва”, сосредоточив всю работу в своей мастерской.

Основные опытные, квалифицированные кадры бюро проектирования, создававшиеся в течение пяти лет, оказались разогнанными. Бывший начальник отдела проектирования Моссовета В. Дедюхин покрывал все безобразия, придерживаясь “мудрой” политики – сохранять хорошие отношения с академиком Щусевым.

Специальным приказом, содержавшим возмутительные угрозы по нашему адресу, Щусев запрещал нам давать какие-либо сведения о гостинице в печать. Все беседы и статьи в большинстве случаев он давал от своего имени и добился, наконец, того, что создалось мнение, будто гостиница “Москва” строится им одним.

Чувствуя свою безнаказанность, Щусев наглел все больше и больше. На проектах второй и третьей очередей ставленник Щусева – техник В. Аболь, по его прямому распоряжению, счистил наши подписи. После этого подхалим Аболь получил повышение.

Впрочем, этот возмутительный факт характерен для Щусева и является обычным методом его работы. Зимой этого года, по прямому указанию Щусева, была счищена подпись его соавтора – архитектора С. Сардарьяна на проекте Москворецкого моста.

В 1933 году было начато строительство театра имени Мейерхольда по проекту народного артиста Вс. Мейерхольда и архитекторов М. Бархина и Вахтангова, к которым позже в качестве соавтора также был привлечен Щусев. Через некоторое время, как и всегда в таких случаях, Щусев оказался единственным “автором” проекта этого здания.

Мы, беспартийные советские архитекторы, не можем без чувства глубокого возмущения говорить о Щусеве, известном среди архитекторов своими антисоветскими, контрреволюционными настроениями. Характерно, что ближайшими к нему людьми были темные личности, вроде Лузана, Александрова и Шухаева, ныне арестованных органами НКВД.

Перед советской архитектурой стоят задачи громаднейшей важности. Прошедший недавно Всесоюзный съезд архитекторов показал, как высоко ценит нашу работу советская страна. Съезд показал, по выражению “Правды”, что “Архитектура в Советском Союзе – не частное дело архитекторов и предпринимателей; в ней кровно заинтересованы трудящиеся массы города и колхозной деревни”.

В свете этих больших проблем, которые стоят перед всей советской архитектурой, призванной встать на уровень требований эпохи, особенно неприглядно выглядят факты из деятельности Щусева. Человек морально нечистоплотный, живущий чуждыми социализму интересами, не может участвовать в созидании величайших памятников истории, которые должны показать будущим поколениям все величие нашей эпохи, величие борьбы за укрепление диктатуры пролетариата, борьбы за укрепление социализма.

То, о чем мы здесь рассказали, – не частный случай из нашей жизни. Ибо подобные болезненные явления создают нездоровую атмосферу в среде архитекторов, уводят нас от наших творческих вопросов, отбрасывая к самым гнусным порядкам, возможным только в условиях капиталистической действительности.

Мы не сомневаемся в том, что советская общественность по достоинству оценит деятельность Щусева».

Алексея Викторовича не было в Москве, когда вышла «Правда» со статьей о нем. Но вот он приехал домой, и с порога все домочадцы с прислугой во главе бросились к нему выразить поддержку. Всем хотелось обнять его, сказать что-то ласковое, хорошее, приободрить. Даже Петр Первый проявлял доброе сочувствие:

– Они не стоят ногтя на мизинце твоей ноги, Брунеллески! – воскликнул он.

– Что за цирк! – Щусев, увернувшись от всех объятий, прошел в кабинет, велел его не беспокоить и закрыл за собой дверь на ключ.

Там он просидел довольно долго. И, как казалось всем, без признаков жизни. Наконец не выдержала Мария Викентьевна. Послала младшего сына посмотреть на родителя. Когда Михаил постучал к отцу, а затем дернул ручку, дверь оказалась не заперта. Щусев кивнул сыну, давая понять, что тот может зайти. В руке у него металась та самая «Правда», но теперь скрученная в трубочку и пытающаяся убить подлую назойливую муху. Летучее насекомое проявляло недюжинную ловкость, садясь академику чуть ли не на нос и всякий раз ускользая в миллиметре от орудия убийства.

– Подлецы! – Михаил нервно заходил по комнате. – Отец, пиши опровержение!

Алексей Викторович смотрел, не мигая, в одну точку. Он снова крался к мухе.

– Они дважды подлецы! Первый раз, потому что написали всю эту грязь, а второй – ну ладно бы разбирались на архитектурном фронте, так они же еще антисоветчиком тебя выставили!

Тут «Правда» наконец привела приговор в исполнение, и палач облегченно вздохнул:

– Пойду собираться.

– Отец, да ты чего! Погоди! Всего лишь какая-то – тьфу! – вшивая заметка в газете… Кто они такие вообще? Молокососы! А ты – фигура. Крупный архитектор, академик, Мавзолей Ленина строил! Не сдавайся, отец!

Щусев отстраненно выслушал пламенную речь сына.

– Мишенька, дорогой, спасибо тебе за поддержку. Я и не думал сдаваться.

– Вот-вот, а говоришь, пойду собираться…

– Ах, ты вот о чем подумал! – Алексей Викторович горько усмехнулся. – Я просто пройтись решил. Виски давит. Не пойду же я в домашней пижаме. Зачем только ее надевал?

– Я с тобой! – И Михаил поспешил переодеваться в уличное.

Они вышли из дома в Гагаринском переулке и неторопливо отправились в сторону центра. Вдруг Щусев резко развернулся.

– Нет, не хочу я эту гостиницу видеть! Уже тошнить стало от нее! – И он стукнул тростью об землю. – Только не сегодня, – добавил он, постепенно остывая.

Отец с сыном гуляли по городу, разговаривали, обсуждали ситуацию. Алексей Викторович поведал верному Мише, что, как только прочитал статью, сразу же написал опровержение, в котором кратко пояснил, что ему как члену Моссовета было поручено обследовать ход проектирования и строительства. Стапран и Савельев, по сути, не имели проектного опыта, и справиться им с таким объемом строительства было явно не под силу. Моссовет предложил Щусеву возглавить дело, но академик категорически отказался.

– Миша, ты ведь знаешь, что я не люблю работать с соавторами!

– Знаю, – улыбнулся Михаил, – ты всегда говоришь, что соавтор это архитектурная жена, с которой надо советоваться.

– Вот-вот, – пробурчал академик, – а тут целых две. Да и не нужно мне все это было, переделывать за кем-то… Огрехи все исправлять.

– Поэтому и последовало постановление Моссовета. Этих двух отстранили от проектирования, а тебя назначили.

– Конечно, так и было, не мог же я не подчиниться приказу. А до этого сколько отнекивался. Пока сам Каганович не подключился. Вот ведь Жолтовский, молодец, смог отбрыкнуться, а меня втиснули…

– Да и Стапрана с Савельевым оставили и дали им работу по проектировке интерьеров.

Сентябрьский день отметился теплым тяжелым дождем. Щусевы успели заскочить в первое попавшееся кафе.

– А раньше здесь трактир был, когда я еще из Петербурга приезжал в Москву работать. Перестроили, правда, все.

– Мы думали, ты ездишь возводить Марфу, а ты по трактирам, оказывается, ходил! – засмеялся сын.

Отец незлобно погрозил пальцем. «Хороший у меня сын, – подумал он, – умный, работящий, скромный. Моя поддержка. Неужто сможет отказаться от меня, если заставят… Нет! Он не откажется, даже если я буду его умолять об этом. И Маня не откажется». От этого вдруг стало на душе легко и спокойно.

– Ну, заглядывал несколько раз. Чаю попить. Или кофею. Как сейчас. Знаешь, как его отменно тут варили, несмотря на низкосортность заведения. Мда… Глядел я на всех этих людей – извозчиков, дворников, рабочих, и всех мне жалко отчего-то было. – Повелитель камней огляделся по сторонам, посмотрел на посетителей.

– А этих жалко? – спросил сын.

– И этих тоже жалко. А еще песня одна звучала, причем часто, я навсегда ее запомнил: «Шумел, горел пожар московский».

– А на чем она звучала?

– На оркестрионе. Это такая музыкальная машина, за стеклом вращались колокольчики.

Судьба играет с человеком,

Она изменчива всегда,

То вознесет его высоко,

То бросит в бездну без стыда.

Когда они с Мишей вернулись домой, с Петром произошла резкая перемена:

– Ну что, соскреб мое имя, Брунеллески?

– Откуда, Петенька?

– Так ведь статью в «Правде» я тоже подписал! Ха-ха! Ха-ха-ха!

Щусевское опровержение в «Правде» не опубликовали. А вот из-за письма Стапрана и Савельева у зодчего пошли крупные неприятности. Молниеносно, буквально на третий день, в газете появилась новая статья с подборкой писем от архитекторов, отреагировавших на публикацию «Жизнь и деятельность академика Щусева».

«Являясь несомненным мастером в прошлом, – писали архитекторы Лоповок, Тарасевич, Байдалинова, Олейник, Кастель, Ткаченко и Кутуков, – архитектор Щусев пошел по скользкому пути беспринципности в архитектуре. В его проектах и стройках нет идейности, принципиальности и подлинного творчества».

Архитектор Чечулин на первый план выдвинул проблему воспитания молодых советских специалистов.

– А Скулачев-то что пишет, подумать только! «Можно вполне обвинить Щусева в двурушничестве, ибо он заявлял, что социалистическое соревнование – для землекопов, а не для архитекторов». Да и хрен с тобой, товарищ Скулачев!

«В мастерской, строящей гостиницу “Москва”, – писал Чечулин, – Щусеву был доверен огромный коллектив молодых специалистов. Но он, видимо, не сумел оценить того высокого доверия, которое оказало ему государство, и поступил далеко не по-советски. Ущемление авторских прав молодых специалистов недостойно настоящего мастера».

– Это точно Чечулин пишет? Наш Дима? – прервал Щусев сам себя.

Чем дальше он читал текст статьи, тем шире у него становились глаза. Щусев был настолько ошарашен, что несколько раз вглядывался в подписи, а действительно ли это их фамилии, правда ли, что это писал один из бригадиров его мастерской Чечулин, ректор Всесоюзной академии архитектуры Крюков, орденоносец Рухлядев?..

Щусев схватил газету и стал рвать ее в клочья.

– Я вам покажу, «когда человек, подобный Щусеву, марает звание архитектора»! Вы у меня увидите «дутый авторитет Щусева»! Узнаете, как «он мог только нежелательно влиять на развитие нашего мастерства и прививать дурной вкус»! Как вы могли?! Совсем обалдели!

Все проектно-архитектурные мастерские срочно созывали собрания, на которых бесславили академика Щусева.

В родной мастерской Алексея Викторовича еще не было собрания, ждали Мастера, который ранее уехал по делам из Москвы, и никто не знал, вернулся он или нет. Но, видимо, так кипело и бурлило у его подчиненных, что все же решили не дожидаться руководителя, а начать клеймить его позором. К тому же кто-то сказал, что Щусев все-таки вернулся из поездки и просто не желает приходить на собрание.

Вся мастерская собралась на первом этаже. Председателем выбрали Бухтенко, говорливого и напористого малого, который, напустив на себя важный вид, начал собрание.

За отдельным столом, справа от председательского, сидел Щусев, но не Алексей Викторович, а его сын Михаил Алексеевич, рядом с ним усадили зятя Щусева – Виктора Александровича Артамонова, мужа Лидочки. Оба сидели с каменными лицами и без какой-либо вины во взглядах.

Многие рвались высказаться. Кто еще недавно прославлял своего руководителя, искренне считая его великим Мастером и с придыханием рассказывая знакомым, под чьим началом он трудится, сейчас словно участвовал в конкурсе на самую обличительную речь.

Пылая праведным гневом, участники собрания кидали в лицо Михаилу обвинения его отца во всех смертных грехах. Михаил Алексеевич, щуплый и еще не достигший тридцати молодой человек, внимательно и подолгу смотрел каждому выступающему в глаза.

– Следующий оратор! – провозглашал Бухтенко. – Давайте, Ростковский, расскажите, как с вами обращался ваш, с позволения сказать, руководитель.

– И ты здесь, Брут? – тихо произнес Михаил Алексеевич.

Ростковский услышал и в гневе обернулся:

– Мы не в Риме, знаете ли!

Ростковский из всех наиболее был интересен Мастеру, Алексей Викторович всячески его поддерживал и продвигал. И тем не менее Андрей Константинович громко и внятно рассказал о руководителе-узурпаторе, как тот на корню душил все его идеи. Возвращаясь на свое место, услышал от Михаила:

– Иуда!

И Ростковский вновь отозвался:

– Мы не в Гефсиманском саду!

Присутствующие на сей раз отреагировали злобным смехом.

Бухтенко предложил выступить Эстрину:

– Давай, Яков! Вспомни, как он тебя Спинозой обзывал.

– Не желаю, – неожиданно ответил Яков Львович, на что присутствующие мгновенно откликнулись:

– Это еще почему?

– Боитесь его?

– Да что он вам может сделать?

– Его всемогуществу наступил конец!

– Я могу сказать одно, – произнес Эстрин с места, – мы вместе работали над проектом, и многие внутренние залы сделаны мной. Но почему-то никто мое авторство себе не присваивает. Да и вообще. Как-то все некрасиво. Все, что здесь происходит.

– Совершенно верно, некрасиво! – Ирина Синева, встав с места, направилась к трибуне. – Мне стыдно за всех выступающих против нашего дорогого Алексея Викторовича. Мне стыдно перед его сыном. Ведь все, что вы тут говорите, полная чушь. И вы знаете это, знаете, что такого не было и быть не могло.

– Она его пособница, – крикнул кто-то с места, – недаром ее из проектировщиц в архитекторы быстренько перевели. Ишь, молоденькую заприметил.

– Ну уж чего-чего, а этого на Щусева вы не повесите. Он образцовый семьянин, и это доподлинно всем известно. Мишу бы постеснялись.

– Да, товарищи… – Бухтенко постучал карандашом по графину. – Не уклоняйтесь от темы.

Высказавшись в защиту руководителя и обозвав клеветниками выступавших, Синева вообще ушла с собрания.

Шли острые заседания и партгруппы Союза советских архитекторов, и правления этого же союза. Разбиралось персональное дело Алексея Викторовича. Разбиралось по косточкам. И по всем фронтам. Даже то, что в мастерской Щусева работали его сын, дочь и зять, с возмущением отмечалось в протоколе заседания партгруппы. Распекали и за слова, сказанные им однажды: «Что это за мастерская, если я не имею за спиной ящика с деньгами, из которого я бы мог собственными руками взять деньги и дать тому из своих работников, кто плохо выглядит, дать ему возможность подкормить его жену!»

– Щусев сумел отвоевать трех человек, которые были в свое время советской властью осуждены и высланы, а он их посадил рядом с собой и стал с ними работать!

– В мастерской Щусева на сегодняшний день мы имеем одного князя, семь дворян, двух выходцев из духовенства, одного торговца, трех личных потомственных граждан, имеются бывшие иностранные подданные, которые работают сейчас над очень ответственными проектами, имеются дети бывших иностранных подданных!

– Щусев позволял себе по году не появляться на заседаниях правления!

– Архитектор Щусев получил звание академика в старой России за проектирование строительства церквей! Какое имеет право царский академик называться сейчас, при советской власти, академиком?!

– Он с царем Николашкой приятельствовал!

– Нет, не приятельствовал. Не надо врать!

– Но встречался? Встречался! И говорил о нем с превеликой жалостью.

– С ладони ел и у Николашки, и у великой княгини Елизаветки! Кто Марфо-Марьинскую обитель строил? Федя Синепупочкин?

Веснин смотрел на все происходящее, недоумевая. Ведь совсем недавно, летом, на Первом съезде архитекторов Щусева превозносили те же самые люди, доказывая, что он великий архитектор. И именно это Виктор Александрович считал правдой. А сейчас слушать все эти глупости ему было невыносимо противно. Когда до него дошла очередь выступить, Веснин, будучи вечным соперником Щусева, громко объявил:

– Кто из вас без греха, пусть первый бросит камень в Алексея Викторовича!

И, не дождавшись не то что камнепада, а даже песчинки, брошенной в Щусева, удалился с заседания.

Тогда было велено каяться Щусеву.

– Конечно, я не безгрешен, – сказал он, взирая на бывших коллег цепким, как репей, взглядом. – Но! Обвинять меня в том, что я украл у голого пиджак, это глупо. И в этом каяться я не намерен.

– Ну и зря! – воскликнул пригретый Щусевым на проекте моста Патвакан Сардарян. – Покайтесь, Алексей Викторович, легче будет!

Но пожилому зодчему не в чем было каяться, кроме своей гениальности.

Щусева исключили из Союза архитекторов. Проекты в мастерской отдали его подчиненным, и теперь уже они числились авторами. Алексея Викторовича сняли с должности руководителя, а вместо него назначили Чечулина. Правда, Мастером, в отличие от Щусева, его никто не называл. Ирине Синевой было велено письменно отказаться от своего выступления или покинуть мастерскую навсегда. Она выбрала второе. Нашла временную работу, чтобы было на что жить, и продолжила поиски более подходящей. В один из дней она получила открытку от Щусева. Он попросил ее зайти к нему домой в Гагаринский переулок.

У порога ее встретил Михаил. Тут же с лаем выскочили две собачонки, которых мгновенно заперли в соседней комнате. Оттуда дворняжки безудержно лаяли, показывая свою преданность хозяевам.

Михаил помог гостье снять плащ и проводил к отцу. Ирина представляла себе картину: в кресле-качалке укутанный в плед старец с немощным голосом… Но Алексей Викторович выглядел бодро и уверенно.

– Благодарю вас за преданность. Вижу, что дорого она вам обошлась, – бывший начальник протянул бумагу: – Вот рекомендательное письмо архитектору Маркову, он работает в Наркомпросе. Я уверен, вам помогут с работой. С хорошей работой.

И действительно, Марков помог.

В следующий раз Ирина шла в Гагаринский, чтобы поблагодарить академика. После чего она стала навещать его еженедельно.

– А вы не боитесь меня навещать? – спросил он как-то ее за ужином. – Я ведь нынче опальный. Никто ко мне не ходит, кроме вот брата Павла с женой. – И он кивнул на Павла Викторовича. Уже вовсю шло строительство Большого Москворецкого моста, Алексей Викторович постоянно советовался с братом-инженером, специалистом по мостостроению. – А раньше, бывало, у нас в Гагаринском двери не закрывались.

– Нет, не боюсь, – ответила Синева. – К тому же я уверена, что справедливость восторжествует.

– Ваши слова бы да Богу в уши. А вообще у меня и без проектов куча дел. Вот разбираю свои бумаги сейчас.

– Тебе бы, Алеша, их раньше разобрать, лет двадцать назад, – засмеялась Мария Викентьевна. И все за ней следом тоже рассмеялись.

– Представляете, Ирина, – пояснил Щусев Синевой, – на днях нашел бумаженцию, когда-то очень важную. Эх!

– Свидетельство нашел Алексей Викторович, на дачу, – продолжила объяснение Мария Викентьевна. – Ее мы купили до революции. А после революции дачу отняли, потому что мы не могли предоставить на нее документ!

– Тот самый, который Алексей Викторович нашел на днях? – изумилась Синева.

– Да, третьего дня, – уточнил Щусев под смех домочадцев. – А вообще много чего важного и нужного нашел в своем архиве. Столько интересного. О чем-то я уж и позабыл. Теперь вот намереваюсь автобиографию написать, разложить все по полочкам. – Он на минуту задумался. – А вообще времена такие, что удивительно, как это меня до сих пор не арестовали. Мавзолея боятся…

А времена и впрямь стояли аховые – ежовщина! Всюду кого-то арестовывали, сажали, допрашивали, приговаривали, швыряли в лагеря, расстреливали. Но Повелителя камней, несмотря на всеобщую травлю, не трогали. Он уже второй год оставался в опале, но – на свободе. Уже хорошо!

Савельев и Стапран ликовали, им удалось отстоять свои авторские права и вообще убрать имя Деда из авторов проекта гостиницы. Но тут вдруг маститые архитекторы взбунтовались. Все-таки Щусев принимал самое непосредственное участие в проекте! К тому же возник вопрос, а как быть-то с проектированием здания президиума Академии наук? Ведь именно Щусева удостоили первой премии за данный проект. Сейчас он гонимый, но здание-то академии нужно!

По поводу этого вопроса президент Академии наук СССР Владимир Леонтьевич Комаров обратился в правительство. Оттуда пришел ответ, что Щусеву, и именно ему, должно и нужно заказать проект здания президиума Академии наук СССР, а главное, создать все условия для скорейшего начала проектирования.

Алексей Викторович, узнав об этом, возликовал. Как раз накануне он в отчаянии вертел на пальце обручальное кольцо с огромным бриллиантом, к коему всегда прибегал в тяжелые минуты. И заветный талисман не всегда, но помогал!

Теперь грозный Повелитель камней прыгал поочередно то на одной, то на другой ноге по своей мастерской в Гагаринском, громко выкрикивая:

– Ашташита-ашташа!

Сын Михаил и брат Павел смеялись, видя восторг самого родного им человека.

– Ашташиту кричит, – подмигнул племянник Павлу Викторовичу.

– Да, это его клич еще из детства. Означает, типа того: «А что, взяли?!» Кажется, так кричат индейцы. Или древние ассирийцы так вопили.

– Да знаю я! – улыбнулся Миша.

Вскоре собрали секретариат правления Академии архитектуры. Щусев предоставил массу документов – неопровержимых доказательств своей полной причастности к проекту гостиницы. Председательствующий на секретариате Веснин, обратившись к Савельеву и Стапрану, показал им фотографию и спросил:

– Скажите, пожалуйста, что за здание изображено на этом фото?

Повертев в руках снимок, оба архитектора ответили, что это их гостиница «Москва».

– А вот и нет! – воскликнул Веснин. – Это санаторий в Мацесте, построенный академиком Щусевым. Заметьте, и здесь, и в гостинице «Москва» использован излюбленный щусевский прием – не сразу заметная асимметрия. Вам не стыдно, товарищи архитекторы?!

Здание страхового общества «Россия» на Лубянке. Архитекторы В. А. Величкин, А. В. Иванов и Н. М. Проскурнин

[Из открытых источников]

А вскоре в «Архитектурной газете» появилась заметка, что комиссия рассмотрела претензии архитекторов Стапрана и Савельева к архитектору Щусеву и нашла их несостоятельными. Обвинения рассыпались, как отсохшая короста.

Жизнь продолжалась. Алексей Викторович начал работу над зданием для Академии наук, постоянно находясь в своей личной мастерской в Брюсовом переулке. Исключенного из Союза архитекторов Щусева стали зазывать обратно на все лады. Но он ни в какую не соглашался. Зато вступил в Союз художников-оформителей.

Мастерской в Брюсовом не хватало, пришлось организовать новую в Мароновском переулке. Но она тоже оказалась небольшая. Все работники находились в одной комнате. Щусев выделил себе закуточек за стеклянной перегородкой. Помимо новых проектов, Алексей Викторович продолжил заниматься гостиницей, как и двое доносчиков-предателей. Все трое со временем стали числиться авторами проекта, записанными в алфавитном порядке: первым – Савельев, вторым – Стапран, третьим – Щусев.

Вот только кричать «ашташита-ашташа» по поводу восстановленной справедливости как-то уже не очень хотелось.

Щусевская Москва. Здание органов госбезопасности на Лубянке

[Фото автора]

Кончились годы Большого террора, один за другим слетели со своих мест и получили высшую меру наказания кровавые Ягода и Ежов, их место занял Лаврентий Берия, остановивший кровавую мясорубку. Еще арестовывали, еще сажали, еще расстреливали, но уже не в таких чудовищных масштабах.

Щусев достроил Большой Москворецкий мост, возвел в Тбилиси филиал Института марксизма-ленинизма, а в Москве – здание Института генетики, спланировал участки набережных Москвы-реки в районе Крымского моста и замоскворецкой части Садового кольца, реконструировал Октябрьскую и Добрынинскую площади, спроектировал комплекс зданий за Калужской заставой – Институт органической химии, Физический институт, институты металлургии, точной механики и вычислительной техники.

Вот только спроектированный Щусевым Концертный зал имени Чайковского достраивал Чечулин, и он считался автором проекта, а не Алексей Викторович. Открытие состоялось осенью 1940 года в ознаменование столетия великого композитора. И все хвалили здание, якобы спроектированное Чечулиным.

Повелителю камней предлагали подать заявление о восстановлении его в Союзе советских архитекторов, телефонные разговоры вела Синева, ставшая в некотором роде секретарем Щусева. Но на все уговоры Алексей Викторович ставил одно непреложное условие – чтобы сначала из союза исключили Савельева и Стапрана. В итоге он так и оставался исключенным.

Летом 1939 года в доме Щусевых раздался звонок, и вежливый голос сообщил, что с академиком хочет лично побеседовать товарищ Берия.

– Ждите, за вами приедет автомобиль.

Алексея Викторовича доставили в грозное здание на Лубянке. Глава Народного комиссариата внутренних дел принял его в своем кабинете ласково:

– Рад видеть человека, которого товарищ Сталин в шутку называет Повелителем камней.

– Почему же в шутку? – улыбнулся Щусев. – Я и есть…

«Ты опять за свое? Вот болботун!» – мысленно хлестнул себя гость Лубянки.

– Вот и прекрасно, – нисколько не рассердился Лаврентий Павлович. – Именно поэтому мы и решили пригласить вас. И никого другого.

– Внимательно слушаю, – любезным голосом произнес Алексей Викторович, усаживаясь в кожаное кресло.

Вернувшись через три часа домой, он весело произнес:

– Ну что, Маня… Вряд ли арестуют и расстреляют человека, которому поручена полная реконструкция здания на Лубянке!

И, подняв вверх кулак, он топнул и громко вскрикнул:

– Ашташита-ашташа!

– Ашташа, ашташа, – улыбнувшись, с облегчением выдохнула жена.

Глава девятнадцатая

Парад

7 ноября 1941 года старые друзья Щусев и Нестеров стояли на гостевых трибунах Красной площади в ожидании события, никак не укладывающегося в голове. Война оказалась не такой победоносно-стремительной, как видели ее многие. За четыре с половиной месяца германские войска захватили почти всю европейскую часть России, на юге дошли до Ростова-на-Дону, взяли Харьков, Курск, Орел и Калугу, подступили к Рязани и Туле, захватили Тверь и Новгород, приблизились к Ленинграду и Москве настолько, что гитлеровцы уже спешили праздновать победу. Всему миру казалось, что дни Советской страны сочтены.

Вчера Сталин по радио назвал чудовищные цифры потерь, и сейчас Москва не знала, что делать – идти и тоже пасть смертью храбрых или спасаться бегством, поскольку из столицы массово эвакуировались предприятия и учреждения. Еще недавно, в октябре, столица пережила несколько дней паники, но и теперь оставалась в напряжении.

И вдруг, когда фашистской орде осталось пройти до Кремля менее ста километров, на Красной площади объявили военный парад!

Щусев не ожидал увидеть здесь Нестерова, уж слишком плох стал Михаил Васильевич в эту осень, туберкулез неумолимо вел его к могиле.

Тот портрет, что он начал писать с Алексея Викторовича в самый первый день войны, Нестеров закончил спустя месяц с небольшим – 30 июля. Почти каждый день художник являлся в Гагаринский переулок к 11 часам утра и работал по три, а то и по четыре часа, хотя врачи разрешили ему не более двух часов в день.

Через несколько дней после начала войны, 25 июня, Совнарком СССР издал постановление о сдаче всех радиопередающих и принимающих устройств в ближайшее почтовое отделение в пятидневный срок с целью недопущения использования средств радиосвязи вражескими элементами.

– Это правильное решение, – сказал Щусев Нестерову в те дни. – Вокруг Москвы несколько самых мощных радиостанций в мире, и все они стали приводными маяками для немецких самолетов. В любую погоду, даже ночью, можно по ним найти Москву, чтобы сбросить бомбу. Необходимо все станции демонтировать и отправить вглубь страны. Думаю, руководство сейчас занимается этим вопросом.

Мария Викентьевна с важным видом пробегала глазами по бумажке, что-то дописывая карандашиком.

– Итак, утреннее сообщение от двенадцатого июля, – встала она на середину комнаты. – Наша авиация в ночь на двенадцатое июля продолжала наносить сокрушительные удары по танковым и моторизованным частям противника, совершала налеты на его аэродромы и бомбардировала нефтяные базы в Пло… Плошти.

– Плоешти, – поправил Щусеву муж.

– В Румынии это, – добавил Нестеров.

Мария Викентьевна кивнула, продолжив:

– За одиннадцатое июля наша авиация сбила шестьдесят пять немецких самолетов, потеряв девятнадцать своих.

– Шестьдесят пять! Ура! – воскликнул Щусев. – Бейте их, ребятки, этих червяков!

Нестеров улыбался.

– Пейте чаек, стынет, – Мария Викентьевна указала на стол.

– Слушай, жена, мою команду, – Алексей Викторович поднял вверх указательный палец, – а собери-ка ты нам, душечка, стол, да побогаче. И с коньячком. Да-да. Сегодня же праздник – день святых апостолов Петра и Павла!

– Первоверховных! – добавил Нестеров, видя некоторое замешательство жены старого друга относительно коньяка.

Потом они садились пить чай и вспоминали свою жизнь. Например, как оба учились в Петербургской академии художеств.

– А знаете, кому я больше всего благодарен в жизни? – говорил Щусев. – Не Репину. А Леонтию Николаевичу.

– Бенуа?

– Ему, сердечному. Он мне однажды сказал и твердо поставил меня на ноги: «Если вы работаете над чем-то и вдруг потеряли уверенность, бросайте немедленно. Даже на стадии завершения. Эта неуверенность перейдет в проект и убьет его». И с тех пор, начиная новое, я всегда прежде всего долго пробовал самого себя, чувствую ли уверенность.

– Вы-то учились в девяностые, – вздыхал Нестеров. – Когда там сложился мощный костяк преподавателей. Маковский, Репин, Шишкин, Куинджи. Один ректор Померанцев чего стоит. Его храм Александра Невского в Софии – ого-го! А мне не повезло, я поступил на десять лет раньше вас. Тогда никаких индивидуальных классов не существовало, вертелись какие-то профессора, в большинстве своем европешки. Какая тебе русская самобытность! Учись у Европы и будешь счастлив и богат…

Вспоминали поездки по разным городам мира.

– Конечно, когда я отправился впервые в заграничное путешествие, я млел от красоты природы Италии, Франции, Германии, – говорил Нестеров. – Но всегда отчетливо понимал: все это для тех художников, которые тут живут, а у нас свои нравы, своя природа, а потому и живопись должна быть своя, а не заимствованная.

– А моя первая экспедиция – Самарканд, – смеялся Щусев. – Вот я с тех пор и остался, как вы говорите, хан ордынский. Хотя, конечно, и Европа потом произвела на меня колоссальное впечатление. Я наизусть помню слова Версилова из «Подростка» Достоевского: «Русскому Европа настолько же драгоценна, как Россия. Каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия. Русским необходимы эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, осколки святых чудес. И даже эти святые камни нам дороже, чем им самим!»

– Святая правда! – соглашался Нестеров. – Вы всю жизнь ворочаете камни, вкладывая в них свою душу.

Так они помногу беседовали. Возможно, больше, чем когда-либо раньше в жизни. Михаил Васильевич уставал, и Лида, которая почему-то симпатизировала ему, как никому другому, брала его под руку и провожала до Сивцева Вражка.

К счастью, Лида была не такая, как ее брат Петр, не сумасшедшая, но как бы не от мира сего. Могла часами сидеть и смотреть в окно или лежать, глядя в потолок, почти не моргая, а иногда ни с того ни с сего плакала. Строго следила, чтобы в доме зря не горел свет, и укоряла нарушителей.

Но была она девушка добрая, любила отца, мать, их друзей и знакомых, обожала брата Мишу и даже Петру Первому прощала, что он в открытую презирал ее и постоянно обзывал дубиной стоеросовой.

Когда Мишу провожали на фронт, его жена злилась, что все остаются, а ее муж уходит:

– Лучше бы Петьку отправили.

Михаил Алексеевич Щусев окончил Высшее инженерно-строительное училище по специальности «инженер-строитель». В отличие от Петра Алексеевича, он считал отца великим архитектором и работал на отцовских проектах. В первые дни войны, как большинство русских мужчин, Михаил попросился на фронт, но ему отказали:

– Если дойдет до тридцатилетних и выше, получите повестку.

Если! Уже в начале июля дошла очередь до тридцатилетних и выше. И старший техник-лейтенант Щусев отправился на фронт выполнять обязанности военно-полевого строителя. С тревогой ждали повестки, теперь с еще большей тревогой ждали похоронки, коих прилетало в московские семьи все больше и больше.

А враг подходил все ближе и ближе, началась битва за Смоленск, а ровно через месяц после начала войны – первая массированная бомбардировка Москвы. И Мишина жена снова злилась:

– Думали, пока мой Мишенька воюет, здесь отсидитесь? Картинки свои рисовать?

– Не слушайте ее, Михаил Васильевич, – стыдился за невестку Алексей Викторович. – Уж очень переживает за вашего тезку. Думает, мы за собственного сына не переживаем.

– А вот не заметно! – не унималась невестка.

В те дни, когда каждую ночь ожидали новых авианалетов, Нестеров и закончил портрет.

– Лучше не смогу, – сказал он сокрушенно. – Мог бы стать настоящим живописцем, кабы следовал одним своим влечениям, а не брал большие заказы. Вот Серов был настоящий живописец, а я доходил до высот живописи, которую люблю и понимаю, только в немногих вещах. Я чувствовал, что в этом портрете мне также удастся быть живописцем. Только это бодрило и увлекало меня. Жаль, что работа окончена.

– И она – само совершенство, – оценила Мария Викентьевна. – Какая звучная гамма халатов. А складки шелка с восточными окаймлениями. Как они красочны и живописны! В этом вихре красок смуглое и бритое лицо Алексея Викторовича в черной тюбетейке кажется строгим и серьезным. Хотя сам он зачастую…

– Вот-вот, – поддержал художник. – Точнее было бы изобразить его смеющимся или как он поет под гитару. Если Бог даст мне еще дней, я изображу его с гитарой и открытым поющим ртом. Смеха не обещаю. Не умею.

Всем стало грустно, что окончились почти ежедневные сеансы и что теперь Нестерова увезут на природу в Болшево, за пределы Москвы, на северо-восток. Окончились беседы и воспоминания, и неизвестно, сколько еще отпущено смертельно больному художнику. В последние годы Михаил Васильевич часто гостил на даче у литературоведа и богослова Дурылина, и теперь Сергей Николаевич снова зазвал его туда. Но весь июль он писал в Болшево, что не приедет, покуда не закончит портрет Щусева.

И вот, с августа он перестал приходить к ним в Гагаринский, уехал в Болшево, а Щусев продолжал работать над новыми проектами.

За два года до войны ему поручили реконструировать известное здание на Лубянке. Памятуя про обещание, данное Дзержинскому в обмен на освобождение Нестерова, Алексей Викторович сразу согласился. Через год представил эскиз Лаврентию Берии, сменившему кровавого Ежова на посту наркома внутренних дел. Берия сделал несколько незначительных замечаний и эскиз утвердил. Щусев приступил к детальной разработке проекта, начало строительства назначили на июнь 1941 года. Надо ли говорить, что стройку мгновенно заморозили.

Но Алексей Викторович продолжал совершенствовать проект, озаренный идеей большей лаконичности фасада и особенно верхней его части, изначально довольно пышной.

Тем временем немцы захватили всю Прибалтику и подошли к Ленинграду, стали обстреливать из орудий любимый город Щусева. В сентябре они взяли Киев, в октябре – Одессу и Таганрог, Харьков и Тверь, совсем приблизившись к Москве.

Нестеров вернулся из Болшева. Сказал:

– Должен быть в Москве. А немцу в Москве никогда не быть.

Щусев навещал его в Сивцевом Вражке и огорчался тому, как все хуже и хуже выглядит его старый друг. Во время авианалетов он наотрез отказывался идти в бомбоубежище. Зато однажды забрался на крышу дома и потом с восторгом рассказывал:

– Наши прожекторы взяли немца в щупальца и не отпускали, пока в гада не попали наши зенитчики. И эта сволочь вспыхнула, как комета. И низринулась в темноту, рассыпая искры, оставляя огненный свет в воздухе. Более красивого и своеобычного зрелища я не видел в жизни. Стоило дожить до такого! Молодцы! Что уж там говорить – молодцы!

После того героизма он надолго слег в постель. И, подумать только, он, ненавидевший советскую власть и революцию, впервые в жизни собственной персоной явился на празднование очередной годовщины этой самой революции! Он, вознамерившийся однажды не подавать руки Щусеву за то, что тот построил Мавзолей, теперь стоял неподалеку от Мавзолея рядом с его создателем!

– Эдак вы, Михайло Василич, на склоне лет и в партию вступите, – смеялся Щусев, радуясь видеть его здесь и сейчас. На трибунах, построенных учеником Алексея Викторовича и постоянным его верным помощником со смешной фамилией Француз, который теперь руководил архитектурной мастерской Моссовета. А вон, кстати, и он сам.

– Исидор Аронович, идите к нам поближе! – позвал его Щусев, и тот покорно протиснулся к ним. – Выдержат ваши трибуны столько народу?

– Все эти годы выдерживали, а сегодня нет? – фыркнул Француз. – Кстати, это я отправил пригласительный Михаилу Васильевичу.

– Ну, молодец! – похлопал его по плечу Щусев.

Тем временем окончательно рассвело, и пошел мокрый снег. Все взоры обратились на трибуну Мавзолея. Туда один за другим выходили председатель Совнаркома Сталин, его заместители Каганович и Микоян, нарком иностранных дел Молотов, нарком внутренних дел Берия, первый секретарь Московского обкома Щербаков и другие.

Под бой курантов из ворот Спасской башни на белом коне выехал маршал Буденный и стал объезжать войска, в огромном количестве выстроившиеся на Красной площади. Вокруг Щусева, Нестерова и Француза, нарастая, шелестела чужая речь – английская, французская, испанская, даже немецкая. Каких только иностранных корреспондентов не приехало в этот день убедиться, что Москва не сломлена, еще стоит и посылает войска на передовую, подошедшую к ней, как бандит с ножом к горлу.

– D’ou venez-vous, monsieur? – с любопытством спросил Нестеров одного из французов.

– De la France libre, – ответил корреспондент.

– Vive la France libre! – воскликнул Щусев.

– De quel journal êtes-vous? – спросил Нестеров.

– Je suis correspondant pour un journal clandestin «l’Humanité».

– Laissez l’humanité sortir du sous-sol plus vite! – заметил Щусев, на что корреспондент показал большой палец.

– Переведите, пожалуйста, – попросил Француз.

– Исидор Аронович! – удивился Нестеров. – Разве ваша фамилия не Француз?

– Да Француз я, Француз, только этот лягушачий язык так и не смог осилить.

Щусев и Нестеров от всей души расхохотались.

– Ну и ладно, – обиделся автор трибун, на которых они стояли.

Щусев смилостивился и перевел:

– Спросили его, откуда он. Из Свободной Франции. Я сказал: «Да здравствует Свободная Франция!» Спросили, какую газету он представляет. Подпольную газету «Человечество». Я сказал: «Так пусть же человечество поскорее выйдет из подполья!»

Тем временем насупился корреспондент, решив, что они хохотали над ним, над Свободной Францией. Тогда Алексей Викторович объяснил ему, что эти трибуны построил вот этот человек, а смеются они потому, что он не знает французского, а у самого фамилия – Француз. Корреспондент удивился и тоже засмеялся, хотя не очень уверенный в том, что его не разыгрывают. От этих русских можно ждать любого подвоха. Есть же даже французская поговорка: «Chaque russe est sceptique et moqueur» – «Каждый русский – скептик и насмешник».

Тут в большой микрофон заговорил Сталин. Ветер доносил только отрывки его фраз:

– Товарищи… и краснофлотцы… рабочие и работницы… …ники интеллигентного труда… братья и сестры в тылу наших врагов… под игом немецких разбойников…

Корреспондент «Юманите» уточнил, Сталин ли это. Ему ответили «да», но тоном дав понять – не мешай!

– …враг очутился у ворот Ленинграда и Москвы, – гремел над площадью ветер голосом главы государства. – Враг рассчитывал… поставлена на колени… жестоко просчитался… наша армия и флот геройски… вся наша страна организовалась…

Сталин напомнил, что через год после Октябрьской революции три четверти страны находились в руках интервентов, не хватало ни хлеба, ни вооружения, ни обмундирования, а четырнадцать государств наседали со всех сторон. Но в огне войны родилась Красная армия, разбила всех и восстановила все территории.

Он говорил спокойно и уверенно, и эта его уверенность вселялась в присутствующих.

И Алексей Викторович наполнялся уверенностью, вспоминая заветные слова своего учителя Бенуа. Исчезала шаткость – мол, если возьмут Москву, она сгорит, и новый супостат бежит от нее точно так же, как некогда Наполеон. Никакого если! Не возьмут! Отсюда, от каменной твердыни, встанут стальные полки, и железная Германия разобьется об них насмерть.

– Разве можно сомневаться, что мы можем и должны победить немецких захватчиков? – звучал голос с Мавзолея. И на глаза Щусеву накатились слезы. Словно не Сталин, а построенный им, Алексеем Викторовичем, Мавзолей вселял твердую, как он сам, уверенность в грядущей победе.

– Если судить… нетрудно будет понять… – Разбойник-ветер рвал и швырял речь Сталина, но она все равно долетала до сердец всех, собравшихся на Красной площади. – …Захватчики стоят перед катастрофой… Германия истекает кровью… дух возмущения одолевает… Еще несколько… годик… должна лопнуть под тяжестью своих преступлений…

Речь поднималась и разрасталась надо всей Москвой и Россией, а когда оратор подошел к финалу, Щусев и Нестеров в восторге переглянулись, услышав:

– Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!

И не только они, но и все переглянулись. Имена тех, кого после революции считали служителями класса поработителей, звучали теперь как молитва. Великих русских полководцев призвали незримо возглавить воинство. О них уже были сняты фильмы, их уже вернули на славные страницы отечественной истории, но сейчас они засияли во всем могуществе, и с ними не страшны ни метель, ни стужа, ни свинцовая вьюга. Да и ветер в страхе затих, когда Сталин добрался до финала своей речи.

– Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина! За полный разгром немецких захватчиков! Смерть немецким оккупантам! Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость! Под знаменем Ленина – вперед к победе!

Тотчас большой сводный оркестр заиграл «Интернационал», и многие стали подпевать, в том числе и корреспондент «Юманите», по-своему, по-французски: «L’Internationale sera le genre humain».

А за спиной храма Василия Блаженного с Софийской набережной загремели артиллерийские залпы, будто там подошла несметная рать и салютует: мы уже здесь, мы поведем вас на бой с врагом!

Щусеву показалось, что Минин и Пожарский, десять лет назад перемещенные от здания ГУМа к подножию храма Василия Блаженного, ожили, возрадовались: это их рать подошла к Москве!

Отгремел «Интернационал», и оркестр заиграл недавно появившийся марш «Парад», быстро набравший популярность. Исидор Аронович зашевелился:

– Это Чернецкого музыка, Чернецкого. Вон он и сам дирижирует всем оркестром.

– Господь с вами, – возразил Щусев. – Это Агапкин.

– Который «Прощание славянки»? – спросил Нестеров.

– Он самый.

Марш, сочиненный Агапкиным, с начала войны гремел на всех вокзалах, провожая бойцов на битву.

– А я говорю, Чернецкий, – стоял на своем Француз.

Тем временем войска двинулись и пошли по Красной площади. Они шли мимо Мавзолея и отдавали ему честь, а значит, и ему, Щусеву, тоже. Шли дальше, и староста Кузьма Минин осенял их своею десницей, а Спас Нерукотворный взирал на святое воинство с круглого щита князя Димитрия Пожарского. Снег покрывал шапки бойцов чистой белизной. Маршировали мотострелки и артиллеристы, пехотинцы и ополченцы, зенитчики и моряки. Ветер трепал знамена, помогая им разворачивать свой алый цвет.

Они шли и шли каменными прямоугольниками мимо каменного прямоугольника Мавзолея. Построенного им. Обращали взоры на Мавзолей. Заряжались его твердокаменностью.

Об этом же подумал и Нестеров, глядя на торжественное волнующее зрелище. Посмотрел на Щусева и обнял его:

– Вот теперь… только теперь…

– Полно, Михайло Василич, – тронутый, бормотал Щусев.

По площади пошла кавалерия. Чаще всего в день седьмого ноября копыта весело цокали по брусчатке, но сегодня они глухо чапали, потому что брусчатку замело снегом. Оркестр теперь залихватски играл маршевую вариацию украинской песни «Ганзя». Запряженные белыми тройками, гарцевали тачанки с пулеметами «Максим». Когда они проехали и изготовилась выехать тяжелая техника, оркестр стали двигать плотнее к ГУМу, но Агапкин оставался на своем месте, покуда некий крепкий детина не подбежал к нему, чтобы схватить и оттащить. Зрители засмеялись.

Парад на Красной площади

7 ноября 1941

[Из открытых источников]

– Нет, теперь очевидно, что не Чернецкий, – заметил Француз.

Никто не знал, что автор «Прощания славянки» попросту примерз к брусчатке, потому что в кураже забыл переминаться с ноги на ногу.

По площади двигались грузовики с зенитными установками, за ними пошли грузовики, везущие за собой средние и тяжелые орудия. Завершали парад танки, похожие на маленькие мавзолеи. Тяжелые КВ-1, средние новенькие Т-34, легкие Т-60 и БТ-7.

Снег все усиливался, превращаясь в буран.

– Не быть немцу в Москве! – Нестеров махал последним танкам, уходящим на Васильевский спуск.

– Vive la Russie! Vive Stalin! Vive Moscou! – кричал французский корреспондент.

– Конечно, твои предки уже побывали здесь, поджарились, – смеялся Щусев. – Надеюсь, из немчуры шашлык еще на подступах к Москве зажарим.

– Скажите этому французу, что вы Мавзолей… – взмолился Исидор Аронович.

– Сущая правда, – усмехнулся Алексей Викторович. – В самую точку. Я – Мавзолей.

И подумал: знал бы он, когда строил Марфо-Мариинскую обитель, храм Сергия Радонежского на Куликовом поле, Троицкий собор Почаевской лавры, храм Христа Спасителя в Сан-Ремо и все тому подобное, что станет строителем усыпальницы разрушителя Святой Руси, а эта усыпальница превратится в каменный символ, коему, уходя на смертный бой, будут отдавать честь герои.

И эти герои создадут новую Святую Русь! Советскую.

А. В. Щусев в президиуме

[РГАКФД]

А. В. Щусев (во втором ряду сверху, четвертый справа) среди учредителей театрального общества «Друзья студии им. К. С. Станиславского», художественных руководителей и артистов Оперного театра им. К. С. Станиславского

[РГАЛИ. Ф. 1933. Оп. 2. Ед. хр. 336]

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

А. В. Щусев в своем коллективе

[РГАКФД]

А. В. Щусев в своем кабинете

[РГАКФД]

А. В. Щусев на развалинах советских городов, которые ему предстояло возводить заново

[РГАКФД]

Выступление академика А. В. Щусева

[РГАКФД]

А. В. Щусев среди своих сотрудников

[РГАКФД]

Новые проекты

[РГАКФД]

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

Глава двадцатая

Воскрешение

– Мой Алеша любит некоторые города прямо по-родственному, как людей, будто они живые, – делилась Мария с братом Михаилом в один из приездов на родину.

– Вот как? – удивлялся старший брат. – И кто ему из них родственник?

– Много. Но Новгород точно.

И действительно, Алексей Викторович любил Новгород какой-то особенной любовью. Исходил его вдоль и поперек и знал о нем все, что касается зодчества. Его архитектурно-художественные взгляды во многом формировались под влиянием Новгорода и Пскова, именно здесь он знакомился воочию с канонами древнерусского искусства. Еще в начале профессиональной деятельности его покорила красота древней самобытной национальной архитектуры. А ведь давно известно, что архитектура – это душа народа, воплощенная в камне.

Оттого и горько было осознавать, что сделали нелюди-фашисты с древним русским городом. Два с половиной года он находился в оккупации и почти полностью оказался стерт с земли. И когда 20 января 1944 года Новгород освободили, семидесятилетний Щусев плакал. Плакал и от радости, и от боли за любимый и дорогой сердцу город.

Встречать освободителей Новгорода – войска 59-й армии Волховского фронта – в разрушенном городе оказалось особо и некому. Остался всего пятьдесят один человек. А до войны насчитывалось сорок две тысячи человек населения. Из двух с половиной тысяч домов осталось четыре десятка.

Спустя неделю после освобождения города от фашистов в колыбель русской государственности приехала Государственная комиссия по установлению ущерба, причиненного историческим памятникам. Обследовали шестьдесят шесть памятников. И только один из них оставался относительно здоров, остальные же шестьдесят пять выглядели плачевно. Еще предстояло разминировать город. Какой труд проделали саперы после освобождения города! Он был весь утыкан минами. Только в восточном районе города армейцы сняли более тысячи двухсот мин!

Западная часть тоже была вся покрыта минами, в том числе Софийский собор, Грановитая палата, памятник «Тысячелетию России». В общей сложности при разминировании Кремля извлекли семьдесят тонн взрывчатых веществ, восемь тысяч противотанковых мин и семьдесят пять «сюрпризов». «Сюрпризами» называли мины в консервных банках или других коробках с взрывателями натяжного действия, они были извлечены и по ту сторону Волхова.

Щусев приехал в Новгород и не мог смотреть на него без содрогания.

– Вид Новгорода – пепелище, потряс меня. Новгород как таковой не существует, – сказал он сопровождавшим его.

Академик бродил по городу, вернее по тому, что от него осталось, и ужасался.

– Как это понимать? – устало бормотал он, глядя на Софийский собор. Символ города – красавец-собор – стоял закопченный и израненный пулеметными очередями.

Сопровождавший Щусева довоенный председатель горисполкома Михаил Васильевич Юдин, круглолицый и с очень добрым, даже детским лицом, воевавший в партизанских отрядах, тихо сказал:

– И как тут не верить в легенды?

– Легенды? – переспросил Щусев.

– На соборе издревле возвышался купольный крест высотой два метра и шириной полтора. На кресте – голубь. А ныне все главы разрушены, и ни креста, ни голубя. Каждый новгородец знает, что, если упадет с Софии голубь, городу конец.

– Да, вспомнил эту легенду, – сказал академик.

– Вы считаете, что город восстановим? – Юдин пристально посмотрел на архитектора. – Ведь поговаривают, что Новгород без толку восстанавливать, лучше оставить в руинах как назидание. Показывать всему миру злодеяния фашизма.

Зодчий посмотрел направо, затем налево, оглянулся вокруг себя. Оставить все так? Он мысленно прошелся по сегодняшнему Новгороду. Страшная картина – груды развалин, торчащие печные трубы, разрушенный мост, обожженные кирпичные коробки, немецкие кладбища с бесконечными рядами березовых крестов… Щусева аж перекорежило.

– Надо отливать нового голубя, – сухо сказал он.

– Я так же считаю, – заулыбался Юдин, отряхивая снег с отложного воротника из белой овчины мехом наружу. Затем, одернув свой полушубок из дубленой овчины, твердо сказал: – Новгород надо восстанавливать! И мы его восстановим. – Михаил Васильевич сжал кулак, поднял его вверх и бросил вниз.

– Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть!

Зодчий, процитировав Маяковского, обнял Юдина. Ему все больше и больше нравился этот крепкий и уверенный человек, ровесник его сына.

– Михаил Васильевич, а вы с какого года?

– С девятьсот четвертого.

– У меня сын чуть моложе вас, он с девятьсот восьмого, и тоже Михаил, как вы.

Юдин в очередной раз улыбнулся.

– И тоже архитектор, как вы?

– Военный инженер. Окончил ВИСУ за десять лет до войны, в тридцать первом.

– На фронте?

Щусев кивнул.

– С первых дней. С шестого июля сорок первого. Военно-полевое строительство. Старший техник-лейтенант. Имеет медаль «За оборону Москвы».

Алексей Викторович говорил как можно сдержаннее, чтобы не выдать свои переживания о сыне.

– А жена, дети у Михаила есть? – поинтересовался Юдин.

– Да. Жена есть, сын есть. Алеша. Мой внук. Только мал он еще совсем.

Из Новгорода Щусев вернулся усталым и опустошенным. Разговорить его было трудно, на все вопросы отвечал односложно, потому Мария Викентьевна и не стала больше докучать своими расспросами мужу. Но в один из дней за ужином, когда сноха ушла укладывать спать маленького внука, Алексей Викторович выплеснул накопившееся:

– Маня, подумать только! Разрушены все промышленные предприятия, уничтожены городская инфраструктура жизнеобеспечения, все культурные и образовательные учреждения! Там просто пепелище! Будь проклята война! Почему люди такие дураки? Почему не проходит их тяга к разрушениям? Представляешь, каково мне, строителю-архитектору, на это все было смотреть. Я думал, что помру там. Ей-богу. Вот лягу, закрою глаза, чтобы не видеть эти руины, и помру.

– Господь с тобой, Алеша! – Мария Викентьевна замахала руками.

– Но потом подумал, что лучше, чем помирать, надо жить и возводить все заново, – продолжил Щусев. – Да, можно и нужно возвести все заново. И еще даже лучше, современнее. Откуда только деньги брать?.. Ну, это другой вопрос. А как быть с уничтоженными памятниками древности? Разрушены шедевры древнерусского каменного зодчества – церкви, монастыри, фортификационные сооружения. – Академик положил руку на сердце. Оно вот уже несколько лет как стало барахлить. С тех самых пор, когда кругом все предавали его. – Новгород – это ведь хранилище ценнейших исторических памятников. Было хранилище… Варвары! – Зодчий замолчал. – Мне сказали новгородцы, немцам было доподлинно известно, что на Нередицком холме нет ни огневых точек, ни наблюдательных пунктов. Но они, сволочи, били и били по Нередице. Методично и постоянно, снарядами всех калибров. Эта крохотная церковь – подлинный бриллиант! – с уникальными фресками, родом из двенадцатого века, смогла столько времени, восемь веков, простоять, пока не пришли гитлеровцы и не уничтожили ее! – Щусев закусил губу и, чтобы не выругаться при жене, резко хлопнул ладонью по столу. – А художественные сокровища?! Иконы, книги, картины, церковная утварь, бессчетное количество их утрачено безвозвратно, или эти гады утащили. Насколько мне известно, нашим немногое удалось эвакуировать.

– Да… – вздыхала Мария Викентьевна, с опаской поглядывая на мужа. Ее очень беспокоило его сердце. Тогда как сам он не слишком задумывался о собственном здоровье. Мы – казаки, нам все нипочем! А у самого-то родители, не дожив до семидесяти, умерли… – Вагонами вывозила немчура наши ценности. Ох… Скорей бы уже все закончилось… Мишенька бы вернулся живым. – И Щусевы посмотрели друг на друга с отчаянием во взорах.

Алексею Викторовичу вдруг вспомнилось, как маленький Миша всегда радовался, когда его одевали в матросские брючки и курточку с золотыми пуговицами, восклицал, любуясь на себя в зеркало:

– Я – гелойский матьёс!

Новгород вошел в список пятнадцати советских городов, которые подлежали восстановлению в первую очередь. Таково было постановление Совета народных комиссаров СССР от 1 ноября 1945 года.

Мнения специалистов о пути градостроительного развития Новгорода разделились. Одни предлагали создать новый город вблизи старого, сохранив последний как огромный музей под открытым небом. Другие, наоборот, твердили о восстановлении города, где новая застройка должна войти в подчинение памятникам архитектуры. Основательно разобраться с Новгородом поручили академику Щусеву, который возглавил группу архитекторов – специалистов проектной мастерской Комитета по делам архитектуры при Совете министров СССР.

– Наша задача восстановления такого города, – сказал Щусев своей команде, прежде чем приступить к разработке плана, – заключается в том, чтобы, сохраняя его историческое обаяние, придать ему в то же время прогрессивные черты современного культурного города.

Архитекторы Лавров, Максимов и Савицкий одобрительно переглянулись.

– Задача в целом понятна.

Будем надеяться, из них не получатся Чечулины, Стапраны и Савельевы.

– Композиционные центры оставляем? – спросил Лавров, которому предстояло разрабатывать археологическую часть проекта.

– Композиционные центры – Кремль и Вечевую площадь с Ярославовым дворищем – оставляем яркому представителю рационализма в довоенной архитектуре, – ответил Щусев.

– Необходимо увеличить территорию в западном направлении, за земляным валом. – Савицкий, автор крупных промышленных и инженерных объектов, подошел к карте. – И вот здесь, – он указал на северные части города, – в районе бывших Никольской слободы и Антониева монастыря. И еще, по моему видению, город бы раскрыло на Волхов, если вывести из прибрежных районов промышленные и складские сооружения.

– И обязательно сохранить исторически сложившуюся систему улиц, – высказался Максимов.

– Да, Петр Николаевич, я с вами полностью согласен, – кивнул Щусев. – Прямоугольная сетка улиц Торговой стороны и радиальная структура на Софийской стороне.

После многочисленных предложений и долгих обсуждений закипела работа над генеральным планом по восстановлению Новгорода. Вскоре план утвердили на высшем уровне, и началось его воплощение.

Помимо Новгорода, Щусев работал над проектами по полному или частичному восстановлению Истры, состоял в коллективах, работающих на восстановлении Сталинграда, Киева, Минска, Туапсе, Ленинграда и его родного Кишинева.

Машинописный текст статьи А. В. Щусева «Творческие задачи советской архитектуры» с правками автора

1945

[ГА РФ. Ф. 1101]

Машинописный текст статьи А. В. Щусева «Творческие задачи советской архитектуры» с правками автора. Продолжение

1945

[ГА РФ. Ф. 1101]

Машинописный текст статьи А. В. Щусева «Творческие задачи советской архитектуры» с правками автора. Окончание

1945

[ГА РФ. Ф. 1101]

Машинописный текст статьи А. В. Щусева «Москва будущего» с правками автора

1947

[ГА РФ. Ф. 197]

Личный листок по учету кадров А. В. Щусева в Академии наук СССР

1948

[ГА РФ. Ф. 415]

Приказ о назначении А. В. Щусева исполняющим обязанности заместителя директора по научной работе Московского архитектурного института

21 июня 1948

[ГА РФ. Ф. 415]

Учетная карточка члена Союза советских архитекторов А. В. Щусева

[РГАЛИ. Ф. 2466. Оп. 5. Ед. хр. 991]

Личный листок члена Союза советских архитекторов А. В. Щусева

[РГАЛИ. Ф. 2466. Оп. 5. Ед. хр. 991]

Благодарность А. В. Щусева председателю Комитета по делам искусств М. Б. Храпченко

13 октября 1943

[РГАЛИ. Ф. 2550. Оп. 2. Ед. хр. 688]

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

Глава двадцать первая

Будешь повелевать камнями

После присоединения Бессарабии к Румынии в 1918 году он ни разу не был в Кишиневе и только накануне войны, в 1940 году, когда Бессарабия была передана Советскому Союзу, впервые за долгие годы приехал на свою малую родину.

Стоял апрель. В такой же кишиневский апрель много лет назад Алеша вернулся после окончания академии.

О колыбель моих первоначальных дней!

Невинности моей и юности обитель!

Алексей Викторович бродил по городу детства и юности, погружаясь в воспоминания.

Мила нам добра весть о нашей стороне:

Отечества и дым нам сладок и приятен.

Вместе с Державиным, заодно с Пушкиным, Лермонтовым, даже сам не заметил, как пришел в нижнюю часть города, к Ильинскому базару. Когда-то он с мамой ходил сюда за продуктами. Рядом стояла церковь Ильи Пророка, отсюда и название торгового места. Вспомнилось, как однажды они с мамой заглянули в мясную лавку. Обычно они покупали в другой, но там все хорошее мясо уже выбрали. Дородный молодец, поигрывая топориком, сыпал названиями частей разделанной туши:

– Дамочка, что предпочитаете? Рульку? Оковалок? Щуп? Что готовить будете? На сколько персон?

Пока Мария Корнеевна прикидывала да подсчитывала что к чему, Алеша вышел на улицу. Неподалеку от лавки стоял старик-шарманщик. Этого шарманщика он и раньше часто видел на рынке. Алеша подошел поближе, любопытно было посмотреть на яркого попугая. Попугай сидел на правом предплечье хозяина, почти у локтя, и, когда старик крутил ручку шарманки, птица, не сходя с места, тоже передвигалась вместе с этой ручкой на хозяйской руке. Шарманщик время от времени сгонял ее с себя, но попугай тотчас лез обратно.

И этот попугай выдавал предсказания. Он их вытаскивал из коробки, на которой корявыми буквами пестрело: «И будет вам счастье». Билетик стоил три копейки. Алеша давно хотел купить такой билетик с предсказанием, но мама всегда одергивала, уверяя, что нельзя знать будущего, это неправильно, будущее должно быть неизвестным.

– Ну это же как игра! – возражал Алексей. – Несерьезно! Что там может попугай напредсказывать?

Но мама лишь качала головой в ответ.

А Алеше хотелось заглянуть в тайну, пусть и несерьезную. К тому же мама задерживалась в лавке… Он достал из кармана три копейки и отдал их шарманщику.

– Леня, ваш выход! – торжественно произнес старик.

Казалось, попугай только этого и ждал. Он нырнул в коробку с предсказаниями, пошебуршал там разноцветными бумажками, свернутыми в маленькие рулончики, и высунулся с красным рулончиком в клюве. Затем он выбрался из коробки и уселся на край боковины, повернувшись своим длинным желтым хвостом к зрителям, коих было два – Алеша и вихрастый мальчик, его ровесник, у которого мама, вероятно, тоже задержалась в одной из лавок.

Алеша немного волновался, потому и не торопил попугая. Попугай, видя, что его никто не упрашивает, не тыркает, чтобы забрать бумажку, сам выпустил ее из клюва и, махнув ярко-синими крыльями, запрыгнул на руку хозяину. Алеша быстро поднял с земли бумажку и зажал ее в кулаке.

– Читай, – потребовал вихрастый.

– Вот еще! – фыркнул Алеша. – Это тебя не должно касаться.

– Да прочти ты, жалко, что ли? Я бы прочел. Видно, ты читать еще не научился!

Алеша развернул предсказание.

– «Будешь повелевать камнями», – прочитал он вслух.

– Чем? – переспросил мальчишка. – Камнями? Ерунда какая-то. – Он с усмешкой посмотрел на попугая, потом на Алешу. – Тоже мне, повелитель камней!

– А может, он будет повелевать драгоценными камнями, – засмеялся шарманщик.

В этот момент Алеша увидел, что мама вышла из лавки с мясом, и кинулся к ней забрать покупки. Они пошли дальше по базару, к маминым постоянным продавцам. Купили яиц, пересыпанных кукурузной мукой, чтобы не бились. Взяли густой сметаны, она продавалась в глиняных кувшинчиках, обвязанных чистой тряпицей. Сливочное масло покупали в последнюю очередь, чтобы не успело растаять.

Красную бумажку Алеша, придя домой, как можно туже скатал в рулончик, обмуслявил конец, чтобы не раскатывалось предсказание, и схоронил в своем сундучке, где у него лежали личные вещи.

«А правда, как это – повелевать камнями?» – думалось ему. Представлялись камни, вырастающие до огромных гор, которым он, в генеральском парадном мундире с эполетами, в черных чакчирах с красными лампасами и в каске с султаном, отдавал приказы – то выстроиться по ранжиру, то поменяться местами. «Какие приказы бы еще отдать?.. Пойду-ка я лучше порисую». И Алеша, взяв альбом, кисти, палитру и акварель, отправлялся на улицу.

И после вхождения Молдавии в состав СССР Алексей Викторович не только предавался воспоминаниям, гуляя по городу детства, но и размышлял над преобразованиями молдавской столицы.

– Необходима реконструкция нижней части – старого города, – высказал он свое мнение властям. И показал уже составленный план с намеченной пробивкой бульвара от собора в сторону реки Бык и трех магистралей, сходящихся лучами возле старого базара.

Но война помешала всем планам. И в следующий раз архитектор приехал в Кишинев только после ее окончания. По поручению молдавского правительства Щусев занялся реконструкцией города. И делал он это с превеликим удовольствием. Все домочадцы, включая комиссованного Михаила Алексеевича, радовались за семейного патриарха. У него и с сердцем вновь наладилась дружба, и астма не одолевала, и приступов диабета не наблюдалось.

– Вы, Алексей Викторович, какой-то необыкновенный последнее время и будто помолодели, причем намного, – сказала как-то сноха, чем вызвала удивление Щусева, потому как у него, у свекра, были непростые отношения с женой сына. То ли она его стеснялась, то ли боялась, то ли не совсем понимала, одним словом, их обычное общение оставалось сухим, кратким и односложным. Его добрый знакомый художник Лансере вообще считал ее мерзавкой, о чем зачем-то сообщал всем своим знакомым. С извечным печальным вздохом:

– Бедный Щусев! Старший сын – психически ненормальный, дочки – одна умерла в младенчестве, другая после перенесенного в детстве менингита тоже малость с приветом, да еще и у младшего сына жена – отъявленная стерва.

Ох уж эти друзья, друзья…

– Понимаете, милая, – улыбнулся Алексей Викторович снохе, – сознание того, что мой труд необходим для счастья человека, является очень важным стимулом. Руководить восстановлением городов, жилья и обеспечивать радость человеку, который живет в этом городе, есть для меня самого счастье! И сделать это все надо как можно удобнее и красивее, потому как я убежден, что красота способна изменить нравы, сделать жителей совершеннее.

Во время войны в Кишиневе была уничтожена главная магистраль города – улица Ленина. Столица Молдавии потеряла много прекрасных зданий, из них две гимназии, разбомблены дома в рабочих кварталах, в общей сложности стерто с лица земли три четверти жилого фонда.

– Что главное в восстановлении города? – как-то задали вопрос архитектору в интервью.

– В первую очередь определить его архитектурно-художественное лицо, – ответил зодчий. – С соблюдением национального стиля.

Что же планировал Щусев для своего родного Кишинева? Он намеревался создать город-мечту, город-сказку. Даже мелководный Бык, правый приток Днестра, на котором и расположена столица Молдавии, снова станет, как в былые времена, мощным водным потоком, да приодетым в гранитные берега, да еще с портом в придачу.

Центр города – памятник архитектуры девятнадцатого века, установленный в честь побед русской армии в русско-турецких войнах, – Триумфальная арка. Между ней и кафедральным собором на месте бывшего Ильинского рынка разбить парк и выложить площадь Победы, по ее сторонам расположить колоннады Музея боевой славы. Главную колоннаду украсить куполом, похожим на купол Таврического дворца в Петербурге. Между колоннадами установить танки и орудия минувшей войны. Неподалеку от Триумфальной арки выстроить Дом правительства, с закругленными правым и левым крылами, как бы опоясывающими площадь.

От центральной точки композиции – арки – расходятся три луча. Это широкие радиальные проспекты. И много зелени, зелени, зелени. Помимо возведения новых жилых домов, вокзала, театра и заводов, строительство больших гидротехнических сооружений: Гидигичского водохранилища и Комсомольского озера. К проектированию этих сооружений Алексей Викторович привлек своего младшего брата Павла Викторовича, доктора технических наук, толкового инженера, одного из лучших специалистов современности.

Еще в начале работы над планом по реконструкции Кишинева профессор Павел Викторович Щусев, разглядывая удивительные рисунки брата, а старший Щусев свои архитектурные замыслы прорабатывал еще и акварелью, и весьма художественно, грустно сказал:

– Алеша, а не кажется ли тебе, что один зодчий замыслил архитектурную утопию?

– Павлик, не доводи до греха этого зодчего, не дай ему тебя треснуть из-за твоих речей, – с досадой сказал Алексей Викторович. – А то не ровен час, глядишь, и подерутся академик с профессором на старости лет.

– Ну что ты, хочешь Южную Пальмиру на месте Кишинева выстроить?

– Пальмиру? – архитектор задумался. – А что ж? Пальмира – один из богатейших и красивейших городов поздней античности. Град Плодородного полумесяца. Северная есть – наш Петербург, то бишь Ленинград. Пусть будет и Южная. Только с декором местных мотивов, – улыбнулся он, – с виноградной лозой, акантом.

– Пусть будет по-твоему, – согласился Павел Викторович.

За обедом братья, прежде чем продолжить разговор, видя появление закусочного блюда с сырной нарезкой, перед подачей основного блюда, посетовали, что сыры и молоко нынче, конечно, неплохие, но вот бландовские до революции…

– Знаешь, Павлик, а я себе и местечко в Кишиневе присмотрел.

– Где?

– На Буюканском спуске. Построю там дом-мастерскую и буду потихоньку работать на старости. Допустим, после восьмидесяти. Когда меня уже Москва держать не будет в своих цепких лапах.

– Буюканский спуск, – медленно произнес Павел Викторович, – там, где много густых зарослей колючей дерезы. Помнишь, они весной зацветали такими малюсенькими фиолетовыми цветочками, – он показал пальцами размер цветков.

– Да, на них вечно пчелы налетали.

– А осенью ягодки появлялись, много так, красные.

– Продолговатые. Как же, помню, помню. Вот и поеду я туда, к колючей дерезе, – засмеялся Алексей Викторович. – И буду рисовать там с утра и до сумерек.

Но этому желанию, как и кишиневскому проекту в полном объеме, не суждено было сбыться. Москва навсегда поработила Повелителя камней!

Прежде всего пришлось вернуться к реконструкции здания на Лубянке, работа над которым приостановилась сразу после начала войны и оказалась на три года законсервированной.

Да, это было то самое здание, которого боялись все, куда привозили тех, многие из которых отсюда уже не возвращались. Страшный дом! Но, черт побери, до чего же приятно вспоминать то предвоенное время, когда – ашташита-ашташа! – кончилась его опала и сам Берия стал его шефом и покровителем. Оказалось, ненавидимый многими Лаврентий в молодости кем только не хотел стать – и великим скрипачом, и выдающимся писателем, и художником, и – архитектором. И он давно следил за творчеством Щусева, многими его работами искренне восторгался.

Во время гонений Алексей Викторович того и ждал, что привезут его к Берии и всесильный руководитель НКВД рявкнет:

– Расстрелять!

А когда сия встреча, наконец, состоялась и они договорились о начале работ по реконструкции здания, Берия произнес с улыбкой:

– Будем друзьями.

А Щусев не сдержался и рассказал:

– А знаете, Лаврентий Павлович, ведь я уже давал слово отстроить это здание заново.

– Да что вы? И кому же?

– Дзержинскому. Я приходил к нему хлопотать за арестованного друга, художника Нестерова, и Феликс Эдмундович отпустил его с условием, что, когда появятся достаточные средства, я займусь «Россией».

Тут же он вновь вспомнил, как отец называл его болботуном, и осекся. Кто его знает, как Берия относится к покойному Дзержинскому и какого он мнения о Нестерове. Может, он ненавидит и того, и другого.

Но Берия вновь улыбнулся:

– Вот и займитесь «Россией».

Красивое здание, построенное на Лубянке по заказу страхового общества «Россия», вошло в двадцатый век с парижским лоском, напоминая лучшие творения Жоржа Османа. Во время битвы за Москву в 1917 году оно изрядно пострадало, его подлатали, но уже в двадцатые годы разместившиеся в нем органы госбезопасности задумались о реставрации. Однако лишь накануне Великой Отечественной войны собрали средства для грандиозного проекта.

– Чтобы выразилась вся мощь нашей государственной безопасности! – мечтал Берия. – Что ваш любимчик Дзержинский? При нем в штате числилось всего две с половиной тысячи сотрудников, а при мне – тридцать две тысячи.

И Повелитель камней дал себе волю, размахнулся во всю ширь. Вместо пятиэтажного здания, согласно его проекту, должна была встать семиэтажная громадина, вдвое шире прежней. В фасаде Щусев использовал элементы римского палаццо делла Канчелерия, но использовал их совершенно по-своему.

Счастливо начинался этот 1941 год. Наконец-то полностью завершилось многолетнее строительство Казанского вокзала, начатое еще при царе! Закончилась реконструкция здания президиума Академии наук, которую он проводил вместе с замечательным инженером Шуховым. Повелитель камней снова был в почете, хотя и не на высших должностях, как, например, Веснин и Чечулин. Веснин, покуда Щусева задвинули в опалу, стал председателем Союза архитекторов и первым президентом Академии архитектуры. Чечулина тогда же назначили начальником Управления проектирования при Моссовете.

И когда впервые была учреждена Сталинская премия, никто не сомневался, что первыми ее получат Веснин и Чечулин. Щусев? – вряд ли.

Каково же было удивление, когда радостным мартовским утром, открыв «Известия», Алексей Викторович прочитал: «Архитектура. Первая степень, 100 000 рублей: 1. Заболотный Владимир Игнатьевич – за архитектурный проект здания Верховного Совета УССР в Киеве (1939), 2. Чечулин Дмитрий Николаевич – за архитектурные проекты станций “Киевская” и “Комсомольская площадь” Московского метрополитена имени Л. М. Кагановича (1935–1938), 3. Щусев Алексей Викторович, академик архитектуры – за архитектурный проект здания Института Маркса – Энгельса – Ленина в Тбилиси (1938)».

А. В. Щусев. Проект филиала Института Маркса – Энгельса – Ленина в Тбилиси

1938

[РГАЛИ. Ф. 2606. Оп. 2. Ед. хр. 430]

Удивительно, что Веснин ничего не получил, даже вторую степень, по 50 тысяч отвалили Душкину, Лихтенбергу, Иофану, Дадашеву, Усейнову, Курдиани, Мордвинову и Гольцу. Негласно полагалось полученные деньги тотчас перечислить на какой-либо объект государственного строительства, но сам факт получения премии делал лауреата небожителем!

Жалко, что вручал не сам Сталин, а всего лишь Калинин. Даже повидаться с Иосифом Виссарионовичем на вручении премий не удалось.

Запомнилось грустное лицо Жолтовского, уж он-то обязан был получить за дом на Моховой, с которого вообще начался сталинский ампир!

– Ни у нас, ни в Европе нет архитектора, способного так понимать классику, как вы, – постарался хоть как-то утешить Ивана Владиславовича Алексей Викторович.

– Да… Не все ли равно, – печально махнул рукой Жолтовский.

Но еще хуже выглядел Веснин. Как председатель Союза архитекторов он не имел права не прийти и не поздравить лауреатов, но дай ему пистолет, и он с величайшим удовольствием прострелил бы им всем головы.

– Поздравляю, – сказал он Щусеву. – Не думал, что вы так быстро выкарабкаетесь из смолы.

Радостно было вновь побывать в Узбекистане, где по проекту Алексея Викторовича началось строительство Государственного театра оперы и балета. И уж какую игрушечку он спроектировал! Здание, раскрывающееся в пространство мощным трехарочным порталом, вдоль боковых фасадов – аркады, стены он решил облицевать шлифованным розовато-охристым кирпичом, цоколь – гранитом. Тысячи рисунков он выполнил и для оформления зрительного зала, украшенного орнаментами и позолотой. Даже бархатные занавеси он сам придумывал, чтобы их соткали ловкие руки бухарских золотошвей.

Щусевский проект реконструкции бывшего доходного дома страхового общества «Россия» Лаврентий Павлович подписал, но Гитлер нападением на СССР поставил свою резолюцию, и строительные работы отложили на неопределенный срок. В октябре 1941 года, когда Москву перевели на осадное положение, здание и вовсе заминировали, чтобы в случае успеха немцев взорвать. Разминировали через год, когда полным ходом шла Сталинградская битва, но даже после разгрома гитлеровцев на Волге стройку не расконсервировали. Лишь в 1944 году, когда Красная армия начинала свой заграничный поход, имевший конечной целью Берлин, потихонечку, помаленечку задвигалось дело за высокими заборами, окружавшими огромную стройку.

Тогда же случилось нечто, что весьма омрачило радость Повелителя камней, вновь распоряжавшегося возведением зданий.

– Алексей Викторович, – мрачно пригласил его прораб одного из участков, – не желаете ли взглянуть на необычный паркет?

– Какой еще паркет? – удивился зодчий.

– Увидите, – загадочно произнес прораб и повел его в дальний угол, образованный высоким забором. Там уже работали два милиционера, что-то осматривали, измеряли, записывали.

– Я – главный руководитель всего строительства, – представился им Алексей Викторович.

– Полюбуйтесь, – сказал один из милиционеров, показывая на пространство в углу.

И только теперь, приблизившись, Щусев увидел жуткую картину – расплющенные до причудливых форм останки трех человек, причем у двоих в костях пальцев раздавленные стаканы, а у третьего – раскрошенная в труху бутылка с сохранившейся этикеткой: «Водка».

– Мит-т-тяйки! – горестно выдавил из себя Щусев. И пошел прочь.

А прораб, семеня рядом, рассказывал:

– Это прямо накануне войны было. На моей памяти. Исчезли трое. На проходной отметились, когда на работу пришли, а когда смена закончилась, трех подписей не досчитались. Все обыскали, нету троих. Потом война началась, не до поисков стало. И вот, только сегодня нашли этих. Блоки снимали. Последний подняли, а под ним – они. Что получается? Картина ясная. Три этих гаврика устроились в уголку сообразить на троих. А в тот угол стали краном класть огромные каменные блоки. И не заметили мазуриков. Положили на них первый блок, на него – второй, третий, и так – двадцать блоков. Потом стройку законсервировали. И эти трое так всю войну под блоками и пролежали. Во что превратились, вы сами видели. А сейчас блоки понадобились, их стали снимать. И вот…

– Митяйки! – шептал в ужасе Алексей Викторович. – Вот ведь Митяйки!

Ни разу еще на его стройках не случалось такого, чтобы кого-то насмерть придавило. Он с неимоверной строгостью следил за техникой безопасности. Конечно, на многих стройках он подолгу отсутствовал, на всех же не усидишь, но ему бы доложили, что кого-то зашибло, кто-то сорвался и разбился насмерть, кто-то еще как-нибудь пострадал, покалечился, погиб. Он всю жизнь, как заклинание, твердил: «Митяйки! Мне не надо Митяек! Не будьте Митяйками!» И Бог миловал.

Покуда не этот случай. И всю войну там пролежали…

Ужас! Будто его самого накрыло и расплющило огромным каменным блоком. И что-то оборвалось в нем. Радость от того, что он может снова созидать, возводить, строить, мечтать и проектировать, обрела горький оттенок.

В тот день он постарел на несколько лет.

И когда ему предложили полностью спроектировать и построить подземную станцию «Комсомольская» кольцевой линии московского метро, Повелитель камней горестно пошутил:

– Это намек? Мол, пора мне уже к земле привыкать?

Но взялся за дело и очень быстро душою просветлел, хоть и пришлось заняться подземельем. Вдохновила тема: подвиг народа в Великой Отечественной войне!

Идея строительства Кольцевой линии с целью разгрузки других линий Московского метрополитена возникла еще в год победы на Курской дуге. Соединить с помощью кольца станции «Курская» – «Комсомольская» – «Ботанический сад» – «Белорусская» – «Киевская» – «ЦПКиО имени Горького» – «Павелецкая», а в промежутках построить еще станции «Новослободская», «Краснопресненская», «Калужская», «Серпуховская» и «Таганская». Когда стали распределять станции, Щусев выпросил себе ту, которая под площадью трех вокзалов, где уже давно и вовсю работал Татарин – один из любимейших его проектов, Казанский вокзал, самый большой во всей Москве белокаменной.

Здание на Лубянке строилось, заканчивалось строительство комплекса зданий Академии наук за Калужской заставой, в Ташкенте японские военнопленные Квантунской армии достраивали Театр оперы и балета, по его проектам продолжалось восстановление Истры, Новгорода, Кишинева, Туапсе. Теперь он мог всего себя отдать подземному памятнику Великой Победе.

А. В. Щусев. Проект здания Академического театра в Ташкенте

1934

[РГАЛИ. Ф. 3321. Оп. 1. Ед. хр. 180]

Алексей Викторович Щусев

[РГАЛИ. Ф. 2894. Оп. 1. Ед. хр. 644]

А. В. Щусев. К проекту восстановления Новгорода

[РГАЛИ. Ф. 2606. Оп. 2. Ед. хр. 430]

Щусевская Москва. Вестибюль станции метро «Комсомольская» кольцевая

[Фото автора]

Щусевская Москва. Платформа станции метро «Комсомольская» кольцевая

[Фото автора]

А. В. Щусев. Проект первого этажа здания Академического театра в Ташкенте 1934

[РГАЛИ. Ф. 3321. Оп. 1. Ед. хр. 180]

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

А. В. Щусев в Ташкенте

[РГАКФД]

Нескончаемые проекты

[РГАКФД]

Выписка из указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении академика А. В. Щусева орденом Ленина

1947

[РГАСПИ]

А. В. Щусев в собственном Доме-музее в Кишиневе

1940-е

[ГНИМА ОФ-5930/37. ГосКаталог 8220688]

А. В. Щусев в кругу деятелей искусств – Е. Лансере, И. С. Козловский, Л. Леонов и др.

1940–1945

[ГНИМА ОФ-1478/20633. ГосКаталог 26990727]

А. В. Щусев в кругу деятелей искусств – Е. Лансере и др.

1940–1945

[ГНИМА ОФ-1478/20632. ГосКаталог 26990744]

А. В. Щусев и певец Большого театра И. С. Козловский

1940–1945

[ГНИМА ОФ-1478/20631. ГосКаталог 26990751]

А. В. Щусев и писатель Л. М. Леонов

1940–1945

[ГНИМА ОФ-1478/20634. ГосКаталог 26990799]

Заседание Президиума Академии архитектуры СССР. В центре – председатель Президиума В. А. Веснин, справа – Н.Я. Колли, слева – К. С. Алабян. Второй слева – А. В. Щусев

1943–1944

[ГНИМА ОФ-1852/29. ГосКаталог 18359121]

А. В. Щусев в собственном Доме-музее в Кишиневе

1940-е

[ГНИМА ОФ-5930/37. ГосКаталог 8220688]

Алексей Викторович Щусев

1940-е

[ГНИМА ОФ-5930/3. ГосКаталог 8220585]

Щусевская Москва. Дом академиков на Большой Калужской (ныне Проспект Ленина, 13)

[Фото автора]

Щусевская Москва. Дом архитекторов на Ростовской набережной, 5. Вид с Бородинского моста

[Фото автора]

Щусевская Москва. Дом архитекторов на Ростовской набережной, 5

[Фото автора]

Щусевская Москва. Дом архитекторов на Ростовской набережной, 5. Вид со стороны Плющихи

[Фото автора]

Глава двадцать вторая

Россия знает…

На восьмом десятке лет грех ему было жаловаться на жизнь. Ну, потрепало его немного в годы Большого террора, а кого тогда не трепало? Жив остался, не арестован, и даже за родственников и друзей смог заступиться. Зато сейчас, когда одержали победу в самой страшной войне за всю историю человечества, он, академик Щусев, в полном фаворе.

Взять хотя бы Сталинскую премию. В годы войны ее вообще никому из архитекторов не присуждали. В 1944 и 1945 годах и вовсе не было награждений. А когда в 1946 году восстановили Сталинку, в области архитектуры присудили лишь одну премию второй степени. Кому же, спрашивается? Академику Щусеву за внутреннее художественное оформление Мавзолея Ленина.

В 1947 году снова ни один зодчий не оказался удостоен. А в 1948? Одна единственная Сталинская премия в области архитектуры и снова академику Щусеву, на сей раз первой степени, за театр в Ташкенте. Ему уж и стыдно стало в глаза смотреть коллегам.

Подумать только, парадокс: открывая «Правду» 10 апреля 1949 года, Алексей Викторович всем сердцем молился:

– Только бы не мне!

Сотни архитекторов, не увидев своей фамилии в списке счастливчиков, в негодовании и горе растоптали газету, а Щусев, не обнаружив себя, расцеловал ее:

– Спасибо, «Правдушка»!

– Кому ж там в этом году дали? – поинтересовалась верная Мария Викентьевна.

– Сплошь многоэтажникам.

Мария Викентьевна Щусева. Карандашный портрет, выполненный А. В. Щусевым

1940-е

[Из открытых источников]

К 800-летию Москвы были спроектированы восемь небоскребов, получивших название сталинских высоток, – МГУ на Ленинских горах, МИД на Смоленской площади, гостиницы «Украина» и «Ленинградская», Министерство транспортного строительства у Красных ворот, жилые высотки на Котельнической набережной и на Площади Восстания, а также самое высокое здание – административный комплекс в Зарядье аж на тридцать два этажа!

– Чечулин тоже отхватил, – без особой злости сообщил жене Щусев. – За свою тридцати с чем-то там бандуру. И как он только такую собирается строить? Боюсь, не получится у нашего Митяйки.

– Митяйки? – удивилась Мария Викентьевна.

– Ну да, он же Дмитрий.

– Помнится, ты ни одного Дмитрия Митяйкой не называл. У тебя Митяйками ротозеи именуются.

– Чечулин, конечно, не ротозей. Я зал Чайковского спроектировал, а он его себе захапал. Ловкий хлопчик.

– И уже главный архитектор Москвы, а не ты. А построил-то всего ничего.

– Москва сама знает, кто у нее главный архитектор, – усмехнулся Алексей Викторович.

Все последнее время он пребывал в прекрасном настроении. В прошлом году они с Марией Викентьевной отпраздновали золотую свадьбу, мало кто в творческой среде сохраняет верность своим супругам на протяжении всей жизни.

Афиша выставки, прошедшей в Третьяковской галерее и посвященной 150-летию А. В. Щусева

[Фото автора]

На здоровье, в отличие от своего отца, Алексей Викторович не сильно жаловался, хоть страдал и диабетом, и сердечной недостаточностью, но в пределах нормы, и оставался полон замыслов, планов, проектов, кипела и клокотала работа над «Комсомольской».

Даже гостиницу «Москва» перестали приписывать Савельеву и Стапрану, отныне всюду писалось так: «Авторы проекта – Л. И. Савельев, О. А. Стапран и А. В. Щусев. Архитектор – А. В. Щусев». Глядишь, и зал Чайковского так же станут писать.

Из обветшавшего дома в Гагаринском переулке семья переехала в огромную многокомнатную квартиру на Ленинском проспекте, 13, в десятиэтажном доме, предназначенном для сотрудников Академии наук.

А спроектирован и построен сей дом-красавец был самим же Алексеем Викторовичем Щусевым, дважды академиком – сначала дореволюционным, а потом – советским. Теперь его соседями были химики, математики, физики, военачальники, геологи, историки, философы, но не архитекторы.

Вход на выставку, прошедшую в Третьяковской галерее и посвященную 150-летию А. В. Щусева

[Фото автора]

Если что и огорчало великого зодчего, то отсутствие любимого друга Нестерова, скончавшегося на второй год войны. Не хватало бесед с ним, советов, споров, даже тех коротких вспышек, способных перерасти в ссору. Как хорошо, что перед самой смертью Михаил Васильевич получил Сталинскую премию первой степени за великолепный портрет академика Павлова.

Еще огорчало, что так и не удалось вылечить старшего сына, Петра Алексеевича. С каждым годом все сокращалось и сокращалось количество дней, в которые он проявлял здравомыслие и благоразумие. В конце концов врачи настояли на том, чтобы поместить беднягу в клинику на постоянное жительство. Но, как ни странно, там он чувствовал себя спокойнее, чем дома, где его больше всех раздражал собственный отец. И теперь, когда его навещали мама, брат или сестра, Петр Первый общался с ними спокойно, а если приходил отец, больного охватывали беспокойство и раздражение, быстро перераставшие в злобу:

Бюст А. В. Щусева в ГНИМА. Скульптор С. Д. Лебедева

[Фото автора]

– Иди-иди, строй свои вокзалы, Брунеллески! Сталину отдельный мавзолейчик спроектируй заранее, а то перехватят.

Зато Миша оказался здоровым и здравомыслящим сыном. Талантливый инженер, он работал под руководством отца, а в будущем станет главным инженером Государственного института по проектированию научно-исследовательских институтов Академии наук СССР.

Семидесятипятилетний Повелитель камней встречал свою очередную весну, полный надежд и планов, и ничто не предвещало беды, когда он поднимался по трапу самолета, намереваясь лететь в Киев. Там, как и во многом множестве городов Западной России, продолжались работы по восстановлению после тех чудовищных разрушений, которые причинили им европейские варвары. И, конечно же, постоянно нужен был архитектор, который помимо всего прочего имел бы ценнейший опыт реставрационных работ. А Щусеву – мед на сердце, когда в очередной раз звонили:

– Без вас никак!

И даже если врачи рекомендовали в ближайшее время воздержаться от поездок, и в особенности – от авиаперелетов, Алексей Викторович не слушался. Ехал, мчался, летел, устремлялся.

Май был в самом разгаре, и он предвкушал, как прилетит в один из своих любимых городов, а там все цветет, все благоухает, птицы поют на все лады.

Алексей Викторович Щусев

[РГАЛИ. Ф. 2894. Оп. 1. Ед. хр. 644]

Самолет разогнался и взлетел, оставляя позади внизу столицу самого великого государства, куда ему всегда так радостно возвращаться после долгих или коротких, но всегда благотворных командировок.

Повелитель камней смотрел в иллюминатор и с улыбкой вспоминал, как недавно хорошо ответил своей милой жене. И шепотом повторил, заменив Москву на Россию:

– Россия сама знает, кто у нее главный архитектор.

Источники

Государственная Третьяковская галерея. Архивные материалы.

Государственный архив Российской Федерации. Архивные материалы.

Государственный научно-исследовательский музей архитектуры имени А.В.Щусева. Архивные материалы.

Российский государственный архив кинофотодокументов. Архивные материалы.

Российский государственный архив литературы и искусства. Архивные материалы.

Российский государственный архив социально-политической истории. Архивные материалы.

Алексей Щусев: Документы и материалы / сост. М. В. Евстратова; послесл. Е. Б. Овсянниковой. М., 2011.

Афанасьев К. Н. Щусев. М., 1978.

Борисова А. Е. Русская архитектура второй половины XIX века. М., 1979.

Бирюков С. К., Денисов И. А., Гудков Е. В. Лучший отель столицы // Строительство Москвы. 1935. № 17–18.

Броновицкая Н. Н. Памятники архитектуры Москвы: Архитектура Москвы 1933–1941 гг. М., 2015.

Васькин А. А. Чемодан – вокзал – Москва: Чего мы не знаем о московских вокзалах. М, 2010.

Васькин А. А. Щусев: Зодчий всея Руси. М., 2015.

Васькин А. А. и др. От снесенного Военторга до сгоревшего Манежа. М., 2009.

Григорьев М. А. Петербург 1910-х годов: Прогулки в прошлое. СПб., 2005.

Гришин П., Урбан А. Мебель гостиницы «Москва» // Строительство Москвы. 1937. № 11.

Добужинский М. В. Воспоминания. М., 1987.

Дружинина-Георгиевская Е. В., Корнфельд Я. А. Зодчий Щусев. М., 1955.

Дурылин С. Н. Нестеров в жизни и творчестве. М., 2004.

Евстратова М. В., Колузаков С. В. Русский павильон в Венеции. А. В. Щусев. М., 2014.

Евстратова М. В., Колузаков С. В. Храм Святителя Николая в Бари. А. В. Щусев. М., 2017.

Жизнь и деятельность архитектора Щусева: Обзор писем, поступивших в редакцию // Правда. 1937. 3 сент.

Кейпен-Вардиц Д. В. Храмовое зодчество А. В. Щусева. М., 2013.

Колузаков С. В. Творческий союз М. В. Нестерова и А. В. Щусева: Разногласия и компромиссы // Михаил Нестеров: В поисках своей России: Каталог выставки к 150-летию художника. М., 2013.

Короткина Л. В. Работа Н. К. Рериха с архитекторами А. В. Щусевым и В. А. Покровским: Сб. статей. М., 1989.

Курц Р. Е. Алексей Викторович Щусев. Кишинев, 1973.

Кушнир И. И. Архитектура Новгорода (градостроительный очерк). Новгород, 1959.

Лансере Е. Е. Дневники. Книга вторая. М., 2008.

Лансере Е. Е. Дневники. Книга третья. М., 2009.

Михайлов Б. П. Русское архитектурное наследие в творчестве А. В. Щусева // Сообщения Института истории искусств. Вып. 7: Архитектура. М., 1956.

Неверова О. А., Бармина Н. А. Православная архитектура и святые образы Покровского собора Марфо-Мариинской обители милосердия и Храма Спаса Нерукотворного в Абрамцеве как дыхание эпохи: Синтез русской национальной культуры и эстетики европейского модерна // Студенческий журнал (Новосибирск). 2018. № 9.

Нестеров М. В. Давние дни: Воспоминания, очерки, письма. Уфа, 1986.

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки, 1900–1916. Л.; М., 1945.

Произведения академика А. В. Щусева, удостоенные Сталинской премии. М., 1954.

Ратомская Ю. В. Казанский вокзал, 100 лет: К 140-летию А. В. Щусева: Каталог выставки, октябрь – ноябрь 2013. М., 2013.

Савельев Л., Стапран О. Письма в редакцию: Жизнь и деятельность архитектора Щусева // Правда. 1937. 30 авг.

Синева И. А. Академик: Воспоминания о совместной работе с А. В. Щусевым // Архитектура и строительство Москвы. 1989. № 12.

Смирнова Т. В. Ю. А. Олсуфьев: Материалы к биографии // Забелинские научные чтения – 2005. М., 2006.

Соколов Н. Б. А. В. Щусев. М., 1952.

Сорокин И. Художник каменных дел. М., 1987.

Тамонькин Н. Я. Записки о Щусеве // Архитектура и строительство Москвы. 1989. № 12.

Ткаченко С. Б. Неосуществленная монументальная скульптура как архитектурно-художественная составляющая градостроительных концепций на примере Москворецкого моста (Москва невоплощенная) // Известия вузов: Инвестиции. Строительство. Недвижимость. 2020. Т. 10. № 3(34).

Уроки майской архитектурной выставки: Творческая дискуссия в Союзе советских архитекторов // Архитектура СССР. 1934. № 6.

Хан-Магомедов С. О. Архитектура советского авангарда. М., 1996.

Хмельницкий Д. С. Архитектура Сталина: Психология и стиль. М., 2006.

Чечулин Д. Н. Так творил Щусев // Москва. 1978. № 11.

Щусев А. В. Гигантский комплекс зданий Академии наук // Архитектурная газета. 1936. 31 дек.

Щусев А. В. Город счастья // Советское искусство. 1932. № 50–51.

Щусев А. В. Гостиница «Москва» // Строительство Москвы. 1935. № 17–18.

Щусев А. В. К конкурсу проектов планировки Сельскохозяйственной выставки // Архитектура. 1923. № 1–2.

Щусев А. В. Мавзолей В. И. Ленина // Архитектурная газета. 1937. № 5.

Щусев А. В. Мысли о свободе творчества в религиозной архитектуре // Зодчий. 1905. № 11.

Щусев А. В. Наши архитектурные разногласия // Советское искусство. 1935. 5 янв.

Щусев А. В. Обращение от Московского архитектурного общества // Архитектура. 1923. № 1–2.

Щусев А. В. Перепланировка Москвы // Художественная жизнь. 1919. № 1.

Щусев А. В. По городам Италии: Архитектурные записки: Из материалов советской делегации на 13-м Международном конгрессе в Риме. М., 1937.

Щусев А. В. Проект восстановления города Истры // Архитектура СССР. 1943. № 4.

Щусев А. В. Проект восстановления Новгорода // Вопросы восстановительного строительства: Материалы VI сессии Академии архитектуры СССР. М., 1946.

Щусев А. В. Советская архитектура и восстановление городов // Славяне. 1945. № 45.

Щусев А. В. Странноприимный дом и храм во имя Святителя Николая Мирликийского в городе Бари в Италии // Зодчий. 1914. № 3.

Щусев А. В., Загорский Л. Е. Архитектурная организация города. М.; Л., 1934.

Щусев П. В. Страницы жизни академика А. В. Щусева. М., 2011.

Content

Наталья Владимировна Романова-Сегень
Повелитель камней
Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Предисловие автора

Хронология жизни А.В. Щусева

Глава первая Хан

Глава вторая Фараон

Глава третья Щусева башня

Глава четвертая Второй мавзолей

Глава пятая Соперник

Глава шестая Пирамида

Глава седьмая Ах

Глава восьмая Импэраторская акадэмия

Глава девятая Заграничное путешествие

Глава десятая Воздастся!

Глава одиннадцатая Почаевская волынка

Глава двенадцатая Марфа

Глава тринадцатая Поле Куликово – поле Щусево

Глава четырнадцатая От Лигурии до Апулии

Глава пятнадцатая Ворота на восток

Глава шестнадцатая Московский осман

Глава семнадцатая Ашташита-ашташа!

Глава восемнадцатая Травля

Глава девятнадцатая Парад

Глава двадцатая Воскрешение

Глава двадцать первая Будешь повелевать камнями

Глава двадцать вторая Россия знает…

Источники