Александр Сегень

«За мной, читатель!»

Роман о Михаиле Булгакове

© Сегень А. Ю., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© Государственный музей истории российской лите ратуры имени В. И. Даля (Государственный лите ратурный музей), иллюстрации, 2023

© Дом-музей К. С. Станиславского, иллюстрации, 2023

© Музей М. А. Булгакова, иллюстрации, 2023

© Музей МХАТ, иллюстрации, 2023

© Музей-квартира Вл. И. Немировича-Данченко, иллюстрации, 2023

© Российский Государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2023

© Политическая энциклопедия, 2023

Предисловие

Сколько написано о Михаиле Булгакове? Сотни книг, брошюр, статей, эссе, заметок; существует целая «Булгаковская энциклопедия». Дотошные булгаковеды соревнуются в точности знаний о своем кумире. И до сих пор не ослабевает интерес к его личности.

Между тем жизнь Булгакова сама по себе являет многоплановый, хитросплетенный, ветвистый сюжет. Она, как зачарованный лес, таит множество загадок и тайн.

Каким был автор «Белой гвардии», «Собачьего сердца», «Мастера и Маргариты»? Неискоренимым монархистом, белогвардейцем, закоренелым врагом большевиков? Или стремящимся стать советским писателем, пусть даже не шагающим в общем строю? Маленьким человеком, обладающим сильным писательским даром? Или писателем с большой буквы, достойным представителем русского народа, сильным, великодушным, смелым и грозным?

Удивительно, что он был и таким, и таким, и таким… Жизнь его изобилует самыми разнообразными и противоречивыми поступками. Он смело писал Сталину все, как есть, без лукавства и вранья. И он же малодушно страдал от того, что множество советских писателей получают ордена и премии, материальные блага, имеют просторные квартиры и дачи, а его продолжает портить проклятый квартирный вопрос.

Писатель Булгаков сам по себе интереснейший и замысловатый персонаж. Изрядно побывавший на страницах биографических изданий, он давно просится на страницы романа. И этот роман я имею честь представить читателю, взяв в качестве названия фразу, несколько раз повторяющуюся в «Мастере и Маргарите».

Хронология жизни и творчества М. А. Булгакова

1891

3 мая – рождение Михаила Булгакова в Киеве в семье преподавателя Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова и его жены Варвары Михайловны, в девичестве Покровской.

18 мая – крещение по православному обряду. Восприемники: ординарный профессор Киевской духовной академии Николай Иванович Петров и жена священника Сергиевской кладбищенской церкви города Орла Олимпиада Ферапонтовна Булгакова.

1900

18 августа – поступление в приготовительный класс Второй киевской гимназии.

1901

22 августа – поступление в первый класс Первой Александровской киевской гимназии.

1906

Осень – смертельное заболевание отца, почечная недостаточность. Переезд семьи в дом 13 по Андреевскому спуску.

1907

14 марта – смерть отца.

1908

Лето – знакомство в Киеве с саратовской гимназисткой Татьяной Лаппа.

1909

8 июня – получение аттестата зрелости.

21 августа – зачисление студентом медицинского факультета Киевского университета.

1911

Лето – новая встреча Булгакова с Т. Н. Лаппа.

Декабрь – приезд в Саратов и знакомство с родителями Т. Н. Лаппа.

1912

Осень – начало совместной жизни Булгакова и Т. Н. Лаппа в доме на Рейтарской улице в Киеве.

1913

26 апреля – венчание М. А. Булгакова и Т. Н. Лаппа в Киево-Подольской церкви Николы Доброго.

1912–1913

Написание Булгаковым одного из первых, не сохранившихся, рассказов «Огненный змий».

1914

Лето – начало Первой мировой войны и поступление Булгакова в Саратове на работу в госпиталь.

Осень – возвращение в Киев для продолжения учебы.

1915

Весна – настойчивые просьбы Булгакова отправить его на фронт, желание служить врачом в морском ведомстве, однако он признан негодным к несению военной службы по состоянию здоровья: проблемы с почками.

18 мая – поступление на работу в Киевский госпиталь.

1916

3 января – получение свидетельства об окончании медицинского курса.

4 апреля – подача прошения о предоставлении ему места в одном из лечебных учреждений Красного Креста.

Май – сентябрь – тяжелейшая служба вместе с женой в прифронтовых госпиталях Каменец-Подольска и Черновиц во время Брусиловского прорыва, почти ежедневные операции раненых, в основном – ампутации.

29 сентября – начало работы врачом в Никольской земской больнице Сычевского уезда Смоленской губернии.

31 октября – получение диплома об утверждении «в степени лекаря с отличием».

Декабрь – поездка в Москву.

1917

Лето – проводя трахеотомию задыхающемуся дифтеритному ребенку, Булгаков трубочкой отсасывал из горла малыша фибринозные пленки, и одна из пленок попала ему в рот. Чтобы не заразиться, потребовалось срочно впрыснуть себе лошадиную сыворотку, от которой начались невыносимые боли. Пришлось ввести дозу морфия. Возникла наркозависимость.

20 сентября – переход в Вяземскую городскую земскую больницу заведующим инфекционным и венерическим отделениями.

1918

19 февраля – получение освобождения от военной службы по болезни почек.

Конец февраля – возвращение в Киев, начало работы частнопрактикующим врачом-венерологом в доме на Андреевском спуске. Усиление наркозависимости.

Лето – удивительное излечение от морфинизма.

Декабрь – события в Киеве, впоследствии описанные в романе «Белая гвардия».

1919

Начало февраля – насильственная мобилизация петлюровцами в качестве врача. События, описанные в рассказе «Я убил».

Лето – спасаясь от очередной мобилизации, Булгаков прячется в лесах под Киевом.

Сентябрь – возвращение в Киев и поступление в Вооруженные силы Юга России.

Октябрь – отъезд из Киева и участие в походе на Чечен-аул и Шали-аул.

Ноябрь – сильная контузия во время сражения.

26 ноября – первая публикация М. А. Булгакова – фельетон «Грядущие перспективы» в газете «Грозный».

Начало декабря – приезд во Владикавказ, работа в военном госпитале.

1920

18 января — публикация фельетона «В кафе» в «Кавказской газете».

15 февраля – выход первого номера газеты «Кавказ», сотрудником которой становится Булгаков. Печатание антисоветских статей.

Конец февраля – Булгаков тяжело заболевает возвратным тифом и остается во Владикавказе, захваченном Красной армией.

Начало апреля – поступление на работу заведующим литературной секцией подотдела искусств во Владикавказском ревкоме.

Конец мая – начало работы в качестве заведующего театральной секцией.

Июнь — постановка пьесы «Самооборона».

21 октября – премьера пьесы «Братья Турбины».

Ноябрь – увольнение из подотдела искусств.

1921

Середина марта – постановка пьесы «Парижские коммунары».

Начало мая – назначен деканом театрального факультета Горского народного художественного института.

15 мая – постановка пьесы «Сыновья муллы» с огромным успехом.

26 мая – переезд через Баку в Тифлис.

Конец июня – переезд в Батум. Знакомство с О. Э. Мандельштамом. Безуспешные попытки эмигрировать, отправиться в Константинополь.

Середина сентября — приезд в Киев и последние встречи с матерью.

28 сентября – переезд в Москву.

1 октября – зачисление секретарем Литературного отдела (ЛИТО) Главполитпросвета.

23 ноября – увольнение с должности в связи с закрытием ЛИТО.

Конец ноября — начало работы заведующим отделом хроники в «Торгово-промышленном вестнике».

Ноябрь – декабрь – знакомство с машинисткой И. С. Раабен, урожденной графиней Каменской, которой Булгаков диктует первую часть «Записок на манжетах».

1922

Середина января – закрытие «Торгово-промышленного вестника». В жизни Булгакова наступают самые голодные дни. К этому времени относятся редкие из сохранившихся дневниковых записей.

1 февраля – скоропостижная смерть матери.

Март – работа репортером в газете «Рабочий» и в Научно-техническом комитете Военно-воздушной академии.

Начало апреля – начало работы обработчиком писем в газете «Гудок».

18 июня – публикация главы из повести «Записки на манжетах» в «Литературном приложении» к берлинской газете «Накануне».

Октябрь — Булгаков становится фельетонистом в «Гудке» с окладом 200 миллионов рублей. Принимает участие в деятельности литературного кружка «Зеленая лампа».

Ноябрь — неудавшаяся попытка составить «Словарь русских писателей» и объявление на эту тему в берлинской «Новой русской книге» приводят к тому, что автор попадает в поле зрения ОГПУ.

Декабрь – публикация рассказа «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна». Окончание работы над первым вариантом романа «Белая гвардия».

1923

Март – объявление в журнале «Россия» о том, что Михаил Булгаков заканчивает роман «Белая гвардия».

Апрель – май – поездка в Киев.

Конец мая – знакомство с Алексеем Николаевичем Толстым.

Конец августа – завершение второго варианта романа «Белая гвардия».

Декабрь – отдых в Евпатории.

1924

Январь – знакомство с Л. Е. Белозерской, которая недавно развелась со своим мужем И. М. Василевским, писавшим под псевдонином «Не-Буква».

Февраль – публикация повести «Дьяволиада» в четвертом выпуске альманаха «Недра» и рассказа «Ханский огонь» в № 2 «Красного журнала для всех».

Март – завершение окончательного варианта романа «Белая гвардия».

12 апреля – заключение договора на издание «Белой гвардии» в журнале «Россия».

Сентябрь – начало совместной жизни с Л. Е. Белозерской.

Октябрь – переезд с новой спутницей жизни в Чистый (Обухов) переулок.

Конец декабря — публикация первой части романа «Белая гвардия» в четвертом номере журнала «Россия».

1925

Январь – публикация рассказа «Богема», начало работы над повестью «Собачье сердце».

Февраль – публикация повести «Роковые яйца» в шестом выпуске альманаха «Недра».

Начало марта – оформление развода с Т. Н. Лаппа.

7 марта – чтение на «Никитинских субботниках» повести «Собачье сердце». Подробный отчет тайного осведомителя в ОГПУ о содержании повести и реакции на нее публики.

3 апреля – получение приглашения сотрудничать с МХАТом.

Конец апреля — публикация второй части романа «Белая гвардия» в пятом номере журнала «Россия».

30 апреля – регистрация брака с Л. Е. Белозерской.

12 июня – 10 июля – отдых с женой в Коктебеле по приглашению М. А. Волошина. Написание Анной Остроумовой-Лебедевой акварельного портрета Булгакова.

Лето – работа над пьесой «Белая гвардия».

1 сентября – чтение первого варианта пьесы К. С. Станиславскому в его квартире.

11 сентября — повесть «Собачье сердце» отклонена Л. Б. Каменевым.

12 октября — письмо А. В. Луначарского артисту МХАТа В. В. Лужскому с отрицательным отзывом о «Белой гвардии».

14 октября – обсуждение пьесы «Белая гвардия» на репертуарно-художественной коллегии МХАТа.

15 октября – ультимативное письмо Булгакова Лужскому, выражающее резкое несогласие с решением репертуарно-художественной коллегии ставить пьесу на Малой сцене.

25 октября – публикация рассказа «Крещение поворотом» в «Медицинском работнике».

1926

Январь – заключение договора со студией Е. Б. Вахтангова на пьесу «Зойкина квартира». Заключение договора с Московским камерным театром на пьесу «Багровый остров». Начало репетиций «Белой гвардии» во МХАТе.

7 мая – обыск на квартире Булгакова, конфискация дневников и машинописи повести «Собачье сердце».

18 мая — письмо Булгакова в ОГПУ с требованием вернуть рукопись «Собачьего сердца» и дневник.

Июнь – переезд на квартиру в Малом Левшинском переулке. Отдых в Мисхоре.

24 июня — генеральная репетиция пьесы «Белая гвардия» с участием представителей Главреперткома Орлинского и Блюма. Пьеса получает разрешение при условии внесения поправок и изменений.

26 августа – представление текста пьесы с изменениями.

17 сентября — запрет пьесы «Белая гвардия» Главреперткомом.

18 сентября – в «Медицинском работнике» опубликован рассказ «Полотенце с петухом».

22 сентября — вызов Булгакова на допрос в ОГПУ. Писатель дает честные и смелые показания.

23 сентября – генеральная репетиция пьесы «Белая гвардия» под новым названием «Дни Турбиных» в присутствии членов правительства.

30 сентября – разрешение Политбюро ставить пьесу во МХАТе.

5 октября — премьера «Дней Турбиных» во МХАТе.

Октябрь и далее – целая буря отрицательных рецензий на «Дни Турбиных» в прессе и бешеный успех у публики.

28 октября — премьера пьесы «Зойкина квартира» в Театре имени Вахтангова.

Декабрь – публикация в «Медицинском работнике» рассказа «Я убил». Знакомство с П. С. Поповым, ставшим близким другом Булгакова и его прижизненным биографом.

1927

7 февраля – участие Булгакова в диспуте на тему «“Дни Турбиных” и “Любовь Яровая”» в Театре имени Мейерхольда.

Март – расторжение договора на пьесу «Собачье сердце» и заключение договора на пьесу «Рыцари Серафимы», в будущем – «Бег».

4 марта – сдача пьесы «Багровый остров» в Камерный театр.

Август – переезд вместе с женой в отдельную съемную квартиру на Большой Пироговской улице.

Декабрь – выход в Париже первого тома романа «Белая гвардия» в издательстве «Конкорд». Публикация рассказа «Морфий» в «Медицинском работнике».

1928

16 марта – сдача во МХАТ пьесы «Бег».

9 мая – запрещение Главреперткомом пьесы «Бег».

9 октября – обсуждение пьесы во МХАТе при участии А. М. Горького, который высоко оценил «Бег». Тотчас – сообщение центральных газет о начале репетиций.

13 октября – отъезд А. М. Горького в Италию.

24 октября – запрещение пьесы «Бег».

Декабрь – письмо В. Н. Билль-Белоцерковского и других Сталину с яростными нападками на Булгакова.

11 декабря – премьера пьесы «Багровый остров» в Московском камерном театре.

Между 1928 и 1929 годами – приблизительное время начала работы над романом, известным читателю как «Мастер и Маргарита».

В этом же году художник Николай Радлов написал классический писательский портрет Булгакова.

1929

11 января – убийство Слащева, бывшего прототипом Хлудова в «Беге».

30 января – Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение о нецелесообразности постановки «Бега».

2 февраля — ответ Сталина Билль-Белоцерковскому с защитой пьесы «Дни Турбиных» и признанием высокого таланта Булгакова.

12 февраля — встреча Сталина с делегацией украинских писателей, резко настроенных против Булгакова, требующих расправы с писателем, вплоть до расстрела.

28 февраля — знакомство Булгакова с Е. С. Шиловской, урожденной Нюренберг.

17 марта — последнее представление «Зойкиной квартиры».

Апрель — снятие с репертуара «Дней Турбиных».

8 мая — представление в издательство «Недра» главы «Мания фурибунда» из романа «Копыто инженера», будущего «Мастера и Маргариты».

Начало июня — последнее представление пьесы «Багровый остров».

30 июля – письмо Булгакова И. В. Сталину, М. И. Калинину и другим с просьбой о выезде из СССР.

3 сентября — письмо Булгакова А. С. Енукидзе и А. М. Горькому с просьбой отпустить его за границу на неопределенный срок. Начало работы над повестью «Тайному другу», адресованной Е. С. Шиловской.

Октябрь — изъятие книг Булгакова из библиотек. Начало работы над пьесой «Кабала святош».

1930

Январь — возвращение из недр ОГПУ повести «Собачье сердце» и дневников.

11 февраля — публичное чтение пьесы «Кабала святош» в Драмсоюзе.

18 марта – запрет пьесы «Кабала святош» Главреперткомом.

28 марта — отчаянное письмо Булгакова Правительству СССР.

3 апреля — предложение Булгакову поступить на должность консультанта в Театр рабочей молодежи (ТРАМ).

12 апреля — резолюция Г. Г. Ягоды на письме Булгакова: «Надо дать возможность работать, где он хочет».

14 апреля – самоубийство В. В. Маяковского и участие Булгакова в его похоронах.

18 апреля – благожелательный разговор по телефону Булгакова со Сталиным.

5 мая — письмо Сталину с просьбой назначить аудиенцию.

10 мая – поступление во МХАТ ассистентом режиссера.

Май – начало работы над инсценировкой поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души».

15 июля – 5 августа – отдых в Мисхоре с ТРАМом.

Октябрь – В. И. Немирович-Данченко отвергает булгаковскую версию «Мертвых душ».

1931

Февраль – подключение К. С. Станиславского к репетициям «Мертвых душ».

25 февраля – расставание Булгакова с Шиловской после долгого периода тайных свиданий.

15 марта — уход из ТРАМа.

15 мая – сорокалетний юбилей.

30 мая — письмо Сталину с просьбой отпустить его за границу на два месяца.

Июль – отдых в Зубцове на берегу Волги. Начало работы над пьесой «Адам и Ева» для ленинградского Красного театра и Театра имени Вахтангова.

Конец сентября – отказ театров от постановки «Адама и Евы».

3 октября – разрешение Главреперткома на постановку «Мольера».

12 октября — подписание договора на постановку «Мольера» с БДТ.

15 октября – подписание договора на постановку «Мольера» с МХАТом.

11 ноября – статья Вс. Вишневского в ленинградской «Красной газете» с уничижительной оценкой «Мольера».

12 ноября — письмо Горького Сталину с высокой оценкой творчества Булгакова.

19 ноября – решение художественно-политического совета БДТ о нецелесообразности постановки пьесы «Мольер».

22 декабря – начало инсценировки романа Льва Толстого «Война и мир».

1932

15 января – звонок Булгакову из МХАТа с предложением возобновить спектакль по пьесе «Дни Турбиных».

18 февраля — вторая премьера «Дней Турбиных» с неменьшим успехом, чем первая.

14 марта — отказ БДТ от постановки «Мольера».

20 мая – договор с МХАТом на «Войну и мир».

11 июля – подписан договор на книгу о Мольере для серии «Жизнь замечательных людей».

1 сентября – новая встреча Булгакова и Шиловской. Быстрое решение о том, что они не могут жить друг без друга.

4 октября — брак с Е. С. Шиловской, отныне – Булгаковой.

28 ноября – постановка «Мертвых душ» во МХАТе.

1933

8 марта – сдача книги о Мольере в редакцию «ЖЗЛ».

Конец марта – вечер в доме британского подданного Сиднея Бенабью в честь Булгакова.

7 апреля — отрицательный отзыв редактора «ЖЗЛ» А. Н. Тихонова о биографии Мольера и предложение ее переделать.

12 апреля — отказ Булгакова от переделок «Мольера». Вместо этого он возвращается к роману «Инженер с копытом», в будущем – «Мастер и Маргарита».

18 мая — договор с Ленинградским мюзик-холлом на пьесу «Блаженство», в будущем – «Иван Васильевич».

Июнь – возобновление работы над пьесой «Бег» в связи с появляющейся перспективой ее постановки во МХАТе.

27 сентября – чтение на квартире Н. Н. Лямина глав нового романа.

10 октября – чтение у себя дома романа гостям, среди слушателей – Ахматова и Вересаев.

12 октября – арест Н. Р. Эрдмана, друга Булгаковых, после чего – сожжение Булгаковым части нового романа.

1934

Январь – активное продолжение написания романа.

18 февраля – вселение Булгаковых с пасынком Сергеем в собственную квартиру в Нащокинском переулке.

Март – репетиции «Мольера».

23 марта – договор на пьесу «Блаженство» с Театром сатиры.

13 апреля – завершение пьесы «Блаженство».

16 мая – просмотр «Мольера» во МХАТе.

Сентябрь – начало работы над пьесой о Пушкине.

9 октября — договор с Театром сатиры о переработке пьесы «Блаженство».

21 ноября – отказ МХАТа от постановки «Бега».

30 ноября – начало работы над пьесой «Иван Васильевич».

1935

Март – апрель – репетиции «Мольера» под руководством Станиславского.

17 апреля — конфликт между Булгаковым и Станиславским достигает кульминации.

Ночь с 22 на 23 апреля – бал в резиденции американского посла Буллита «Спасо-Хаус», ставший прообразом великого бала у сатаны в «Мастере и Маргарите».

3 мая — посещение Булгаковыми американского посольства. Среди гостей – французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери.

11 мая – последняя репетиция «Мольера» с участием Станиславского.

20 сентября – разрешение Главреперткома ставить пьесу «Александр Пушкин».

30 сентября – завершение работы над пьесой «Иван Васильевич».

18 ноября – первая репетиция «Ивана Васильевича» в Театре сатиры.

Декабрь – во МХАТе репетиции «Мольера» под руководством В. И. Немировича-Данченко.

1936

16 февраля — премьера «Мольера» в филиале МХАТа.

24 февраля – в газете «Горьковец» отрицательные отзывы о «Мольере» Афиногенова, Вс. Иванова, Олеши и Грибкова.

8 марта – постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О постановке “Мольера” М. Булгакова в филиале МХАТ».

9 марта – в «Правде» статья «Внешний блеск и фальшивое содержание» с критикой постановки «Мольера». Спектакль снят.

31 марта – письмо М. П. Аркадьева А. Н. Поскребышеву о желании Булгакова писать пьесу о Сталине.

13 мая – запрещение пьесы «Иван Васильевич» в Театре сатиры.

Июль – завершение первого варианта романа «Мастер и Маргарита».

8 июля – 1 сентября – отдых Булгаковых вместе с мхатчиками в абхазском санатории «Синоп». Конфликт с режиссером Н. М. Горчаковым.

15 сентября – заявление об увольнении из МХАТа.

1 октября – зачисление на работу в Большой театр либреттистом-консультантом, договор на создание либретто к опере «Черное море».

26 ноября — начало работы над «Театральным романом» («Записками покойника»).

Ноябрь – декабрь – начало работы над третьим вариантом романа «Мастер и Маргарита».

1937

Февраль – премьера спектакля «Зойкина квартира» в Париже.

18 марта – завершение работы над либретто оперы «Черное море».

Конец марта — завершение работы над либретто оперы «Минин и Пожарский».

Май – напряженная работа над романом «Мастер и Маргарита».

Лето – работа над либретто к опере «Петр Великий».

15 июля – 15 августа – отдых Булгаковых под Житомиром.

Октябрь – ноябрь – напряженная работа над романом.

8 декабря — начало работы над инсценировкой романа Сервантеса «Дон Кихот» для Театра имени Вахтангова.

1938

Февраль – май — завершение работы над романом «Мастер и Маргарита». Чтение романа друзьям булгаковского дома.

26 июня – 20 июля – отдых в Лебедяни на берегу Дона. Работа над инсценировкой «Дон Кихота» с одновременным изучением испанского языка.

Август – ноябрь — переговоры мхатчиков с Булгаковым по поводу написания пьесы о Сталине.

3 ноября – выступление Булгакова на мхатовском юбилее.

10 ноября – чтение пьесы «Дон Кихот» в Театре имени Вахтангова. Пьеса принята без всяких оговорок.

1939

Зима – весна – работа над пьесой о Сталине. В Большой театр сдано либретто оперы «Рашель».

14 мая – написание эпилога романа «Мастер и Маргарита».

11 июля – чтение пьесы о Сталине «Батум» в Комитете по делам искусств при Совнаркоме.

24 июля — представление пьесы «Батум» во МХАТ.

27 июля — чтение «Батума» на партийном собрании МХАТа.

14 августа — отъезд Булгакова в Грузию для окончательной работы над пьесой «Батум»; возвращение в Москву из Тулы после получения телеграммы, отменяющей поездку.

10 сентября – отъезд Булгаковых в Ленинград.

15 сентября – возвращение в Москву в связи с резким ухудшением здоровья. Начало болезни, которая станет причиной смерти писателя.

24 октября — посещение МХАТа Сталиным, после чего МХАТ принимает решение ставить пьесу Булгакова «Александр Пушкин».

Конец октября – начало ноября — последнее редактирование романа «Мастер и Маргарита».

18 ноября – 18 декабря – безрезультатное лечение в подмосковном санатории «Барвиха».

1940

15–16 января – правка романа «Мастер и Маргарита».

22 января — договор с МХАТом на постановку пьесы «Александр Пушкин» («Последние дни»).

13 февраля – завершение последней правки романа «Мастер и Маргарита».

10 марта, 16 часов 39 минут – смерть Михаила Афанасьевича Булгакова.

12 марта – кремация и захоронение праха Булгакова на Новодевичьем кладбище в Москве.

1962

В серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия» опубликована книга «Жизнь господина де Мольера». С имени Булгакова начинает спадать завеса запретности.

1965

В журнале «Новый мир» под названием «Театральный роман» опубликован неоконченный роман «Записки покойника».

1966–1967

В журнале «Москва» опубликован сокращенный вариант романа «Мастер и Маргарита». Имя Булгакова возвращено для широкой читательской аудитории.

1970

Выход на экраны фильма режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова «Бег».

1973

Выход в издательстве «Художественная литература» романа «Мастер и Маргарита» без купюр.

Выход на экраны фильма режиссера Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию». Имя Булгакова на устах у гигантской зрительской массы.

1987

После публикации в СССР повести «Собачье сердце» с Булгакова спадают последние завесы запретности.

1988

Выход на экраны фильма режиссера Владимира Бортко «Собачье сердце». С 70-х и 80-х годов ХХ века и по наши дни имя Булгакова непоколебимо входит в первые ряды самых читаемых и почитаемых в России писателей. И да будет так!

Глава первая

Туда, туда, где цветут апельсины!

1939

Живой и волнующий взгляд!

Как редко он появлялся у него в последние годы, и до чего же хорошо помнит его Люся в тот главный день их жизни, когда они дивно познакомились! Думали, что мимолетно, а оказалось – навсегда.

И уже с той поры она приметила: глаза у него бывают разных цветов – небесно-голубые, когда он в добром расположении духа; синие, когда он сердится, порой даже почти черно-синие, когда ненавидит; серые, когда взгляд отрешен или равнодушен; и в редкие мгновения великой радости – такие, как теперь, лучезарно-голубые с серебряными искрами.

– Шампанское! – И тотчас события на перроне вокзала заиграли с новой живостью. Хлопнула пробка, улетела в небеса, пенистая струя стрельнула и пролилась, а на подносе в солнечных лучах развеселились бокалы, наполняясь янтарной волною и пузырьками.

– Товарищи, здесь знаменитый Булгаков! – воскликнул некий худощавый гражданин, мгновенно позабыв, зачем он явился сюда, и толпа заметно прибавилась, а живой взгляд у знаменитого Булгакова засверкал новыми радостными лучами. Люся-то слышала, как худощавый спросил у Платона, кого провожают, и озорной красавчик Лесли мгновенно откликнулся:

– Булгакова. Того самого.

Елена Сергеевна Булгакова

[Музей М. А. Булгакова]

– Который знаменитый актер? – засиял худощавый и после этого как раз и воскликнул с призывом к толпе не пропустить шанс.

А наивный Михаил Афанасьевич, конечно же, аж подпрыгнул от радости, что его знают не только в театрально-литературном мире, но и просто на улице или, как сейчас, на перроне вокзала.

Тем временем Сахновский разлил бутылку, и бокалы побежали по рукам отъезжающих и провожающих – Булгакова, Люси, Виленкина, Лесли, Андровской, Хмелева, Разумовского, Добронравова, Комиссарова, Эрдмана, самого Сахновского. Приехал проводить и Женюшка, старший сын Елены Сергеевны, живший с ее первым мужем, но обожавший Булгакова – и как писателя, и как человека.

– В добрый путь вам, господа, по морю, по окияну! – восторженно воскликнул Сашка Комиссаров, хотя никакого моря не ожидалось, а впереди лежала двухдневная и счастливая дорога на юг, в лучах славы, наконец-то вновь улыбнувшейся Михаилу Булгакову. А уж ему-то без нее, как без Люси, никуда.

В сей жаркий полдень середины августа доброго года с двумя девятками театральная бригада о четырех головах отправлялась к горам Кавказа добывать дополнительный материал для пьесы, призванной распахнуть светлые перспективы не только ее автору, но и МХАТу. Да не ему одному, а многим другим театрам Страны Советов. И в числе провожающих пили теперь шампанское те, кому, возможно, светило играть в будущем спектакле, и те, кому предстояло режиссерствовать.

Михаил Афанасьевич Булгаков.

16 октября 1926 Фото Р. Л. Кармен [Музей М. А. Булгакова (далее – МБ). КП ОФ-3220]

Никогда еще образ Сталина не возникал на театральной сцене. В кино – сколько угодно. Два года назад великого вождя в фильме «Ленин в Октябре» впервые сыграл Семен Гольдштаб. Затем его стал постоянно играть Михаил Геловани – в «Выборгской стороне», «Человеке с ружьем», «Великом зареве», и вот уже в этом году кинорежиссер Ромм выпустил продолжение «Ленина в Октябре» – «Ленин в 1918 году», сменив еврея Гольдштаба на грузина Геловани.

Но это в кино, а на театральные подмостки сталинскую тему пока не пускали. И – о чудо! Опальный писатель и драматург, заклейменный скрытый буржуйчик, певец побежденной белогвардейщины своевольно написал пьесу о молодом Сталине под названием «Батум», и она, ишь ты, поди ж ты, – проскочила, зараза! Ее – позволили! Ее взяли в разработку, да не абы как, а к предстоящему шестидесятилетию Иосифа Виссарионовича. В главном театре страны, исповедующем не какую-то там мейерхольдовщину, а классические традиции, соединенные с социалистическим реализмом. В самом что ни на есть МХАТе вовсю готовится постановка!

Вот почему заведующий художественной частью Сахновский провожает бригаду, состоящую из автора «Батума», его жены Елены Сергеевны, в семейном обиходе – Люси, режиссера-ассистента Платона Лесли и модного театроведа Виталия Виленкина. А вместе с Сахновским провожают актеры, причем все, прошедшие через самую знаменитую булгаковскую пьесу «Дни Турбиных», принесшую Михаилу Афанасьевичу немало славы и денег. Сталин чуть ли не пятнадцать раз смотрел ее с тех пор, как она выскочила на подмостки МХАТа тринадцать лет назад. Может, и не пятнадцать, но Булгакову нравилось это число, и он не стремился развеять миф. Когда все кому не лень пытались снять ее и выкинуть на свалку истории, вождь если не лично вмешивался и заступался, то поручал это дело Ворошилову. Десять лет назад все-таки сняли, ироды, но спустя три года состоялась вторая премьера, причем, по слухам, благодаря личному вмешательству Сталина.

– Будем ждать вас с победой, дорогой вы наш! – играла ямочками на щечках Оленька Андровская, полунемка-полуфранцуженка, всегда жизнерадостная. В этом году она сыграла в «Днях Турбиных» Елену, имела бешеный успех и теперь не без оснований рассчитывала на Наташу – единственную женскую роль в «Батуме». Ей тоже совали из окружающей толпы блокнотики и листочки, и она охотно их подписывала.

Не меньше оснований имелось получить роль Наташи и у Клавы Еланской. Ей, как и Андровской, уже сорок, но обе выглядят на ять. Еланская тоже играла Елену, но десять лет назад, как раз в том роковом году, когда «Дни Турбиных» попали под нож проклятого Главреперткома. Сколько раз сия бандитская организация резала и шпарила пьесы Булгакова, за что он дал ей прозвище «Главкипятком».

– Михаил Афанасьевич, – красивым благородным голосом говорила теперь Клавдия Николаевна, – знайте, что мы вас очень любим и всегда были на вашей стороне.

– Родные мои! – ликовал Булгаков, чуть не плача.

– Эх, жаль, я не могу с вами поехать! Поднабраться, так сказать, штришков к портрету, – сокрушался Хмелев. В самой первой постановке «Турбиных» он играл заглавную роль Алексея, на ней поднялся, роли посыпались на него отовсюду, и вот теперь, в свои тридцать семь, он – гляньте-ка! – народный артист СССР. Многие ли в таком нежном возрасте получили высшее актерское звание? И, конечно же, роль молодого Сталина в «Батуме» у Николая Павловича, можно считать, в кармане.

– Ничего, Палыч, ты и так справишься, – утешил его Сахновский.

А вот кого будет играть Сашка Комиссаров, пока неясно. В «Турбиных» он искрометно играл Николку, три года назад забавно сыграл у Григория Александрова в «Цирке» дурашливого конструктора-любителя Скамейкина, перехватив эту роль у Утесова, и теперь его воспринимают исключительно комиком. А комических ролей в «Батуме» нет, и он в шутку клянчит себе роль Николая Второго, мол, она в пьесе Булгакова карикатурная.

– Не сыпь горох, Санечка, – ободрил его Михаил Афанасьевич. – Я напишу Немировичу, чтобы тебе царя дали. – И он, засунув указательный палец за щеку, хлопнул им, изображая вылетающую из бутылки пробку, потому что вот уже и третью шампаньезу лишили девственности, и вновь устремился праздничный напиток по бокалам.

Но прозвучал неотвратимый глас судьбы, всегда не дающей людям насладиться мимолетной прелестью момента:

– Отъезжающие – по вагонам! Провожающие – отойдите от поезда!

И паровоз заревел, как верблюд, коему предстоит подниматься и тащить громадные тюки чрез пустыню, деловитый пар пробежал по перрону, и отъезжающие засуетились, ринулись по вагонам, а провожающие замахали руками им вослед, и лишь театральная бригада не спешила, попивая шампанское и весело чирикая на прощанье с артистами и Сахновским.

– Михал Фанасич, а сам ты кого наметился играть? – спросил Комиссаров.

– Известно кого, полицеймейстера, – не раздумывая, ответил автор и смешно до невозможности набычился, а Елена Сергеевна рассмеялась:

– Да он у тебя там только и делает, что вздыхает. Что ни ремарка: «Полицеймейстер вздыхает».

– Как раз про меня, я всю жизнь только и делаю, что вздыхаю, – вздохнул Булгаков.

– По вагонам, по вагонам! – сердито прохрипел глас судьбы, и тут уж театральная бригада вняла ему, поставила осиротевшие бокалы на поднос и двинулась к вагону. Елена Сергеевна от души расцеловала сына, будто виделась с ним в последний раз. Сахновский сунул еще по бутылке в карманы Булгакову и Лесли:

– Советское шампанское нужно пить в обязательном порядке, коли оно появилось.

И вот уж они иностранными буржуями разместились в вагоне международного класса, в одном купе – муж с женой, в соседнем – режиссер с театроведом. Жара стояла неимоверная, и мужчины быстро переоделись в легкие санаторные пижамы, а женщина – в блестящий шелковый халат. Не прошло и пятнадцати минут, как все сошлись в купе у мужа и жены.

– Я назначаюсь бригадиром, и сие купе объявляется бригадирским. Здесь будут решаться все насущные проблемы, начиная с шампанского, – возгласил с важным видом писатель.

– А также пирожков, – добавила новоиспеченная бригадирша, выкладывая на столик кулек с румяными и аппетитными спутниками любого русского человека.

– Доброго дня, билетики, пожалуйста, – всунулась в купе округлая физиономия проводника. Проворно проверив документы, он ласково спросил: – Что угодно подать?

– Бокалы извольте, – ответил Булгаков. – Икры, семги, осетрины. Но учтите, только первой свежести и никакой более. С нами едет гражданин Шотландии, потомок великих шотландских полководцев. – Он указал на Лесли. – Нет ли у вас блюд национальной шотландской кухни?

– Каких изволите? – проводник покосился на гражданина Шотландии недоверчиво, ибо только что лицезрел паспорт, свидетельствовавший, что Лесли Платон Владимирович отчетливо является гражданином СССР.

– Хаггис принесите, – надменно продолжал заказывать бригадир.

– Шутите? – укоризненно покачал головой проводник. – Знать бы еще, что это такое.

– Да это типа нашей няни из бараньего сычуга, только поговенистее, – сказал бригадир, на что режиссер с театроведом покатились со смеху, а бригадирша гневно воскликнула:

– Миша!

Но тотчас и сама засмеялась. Не от шутки, которая была так себе, а просто от распиравшего чувства счастья, от радости грядущего.

Михаил Афанасьевич Булгаков и Елена Сергеевна Булгакова

Апрель 1935

[МБ КП ОФ-3170/14]

– Икра имеется такая и такая, – сурово сказал проводник. – Какую изволите?

– И такую, и такую, – ответил Виленкин. – Жрать охота, товарищи.

– Закуски принесу, а горячее только в вагоне-ресторане. Да и закуски оттуда, за доставку с наценкой. Берем?

– Приемлем и нимало вопреки глаголем, – возгласил бригадир голосом митрополита, коего провозгласили патриархом. – Счет пока не закрывайте, мы до вечера кутить затеяли.

Проводник исчез, а в купе разгоралось веселье.

– И где это вы шотландскую няню ели? – спросил Виленкин.

– В американском посольстве, оф кос, – ответил Булгаков. – Вообще-то вкусно, но с виду говным-говно и малость пованивает навозцем.

– Нисколечко! Не свистите, парниша, – возразила Елена Сергеевна.

– Люсенька, как говорят донские казаки, не любо – не слушай, а врать не мешай, – обнял ее Михаил Афанасьевич и ласково поцеловал в нежную щечку.

Виленкин и Лесли невольно залюбовались сидящей напротив них парочкой, уж больно она светилась счастьем начинающейся новой жизни, Миша и Люся словно только что познакомились и влюбились друг в друга.

Проводник принес пока только бокалы и убежал.

– Ну что же, пригласим снова пана Шампаньскего, – предложил Булгаков. – Непременно выведу где-нибудь такого персонажа. Пан Шампаньский, напыщенный такой, весь пузырится. Ясновельможный Станислав Шампаньский…

И шипучее чудо вновь вышло на сцену во всем своем кипении пузырьков. Чокнулись.

– Едем, братцы! – радовался бригадир.

– Туда, туда, где цветут апельсины! – воскликнул театровед и опрокинул в себя полный бокал. – А что вы так на меня смотрите? Гете, между прочим. Из «Фауста».

Булгаков рассмеялся.

– А что смешного?

– И кто там куда едет, где цветут апельсины? Фауст?

– Он, скорее всего. Вообще-то это мой отец всегда так восклицал, поднимая бокал, – потупился Виталий Яковлевич, смешной тощий парень, еще и тридцати нет, но статьями затмил уже многих-премногих.

– Это не из «Фауста», – казнил его бригадир. – Это стихи «Миньона». И там цветут цитроны, а золотые апельсины светятся. Но стихи прекрасные, и пусть будет из откуда угодно.

– Михаил Афанасьевич у нас специалист по Гете, – погладила его жена. – В подлиннике читал.

– Талантливый человек талантлив во всем! – подливая всем еще шампанского, восхитился Лесли. – Но вы только гляньте, товарищи, жить-то и впрямь становится лучше и веселее. Еще не так давно бутылка шампанского была как заезжая иностранная гостья, а теперь их на дорожку по карманам распихивают. И ведь отменное шампанское советское!

– Ну, уж не лучше французского-то, – возразил Виленкин.

– Не лучше, но и не хуже, – сказал Булгаков, смакуя напиток. – А появилось оно потому, что наладили резервуарный метод и поставили производство на конвейер. В газетах читал. В прошлом году его еще днем с огнем, а нынче на любом вокзале – будьте любезны. Причем по личному указанию главного героя моей пьесы.

– Михаил Афанасьевич лично присутствовал, – захихикала Люся, подначивая мужа на очередной экспромт о том, как он встречается со Сталиным. На самом деле он ни разу не встречался, но любил придумывать и в ролях разыгрывать таковые встречи с вождем.

– Разумеется, – кивнул Булгаков. – Дело было как раз после всесоюзного совещания стахановцев. Раскрутили мы с ним одну бутылку «Вдовы Клико», прикончили вторую, хватились третьей, а уже нету. Он и говорит: «Подать сюда Микояна!» – Голосом Сталина Михаил Афанасьевич говорил безукоризненно. – Прибегает Микоян, весь трясется, как заливное.

В сию минуту в купе вновь появился проводник. С подносом. На подносе плошка черной и мисочка красной икры, тарелка семги и:

– Осетринка в виде заливного, если не возражаете, – вышла на столик тарелка с заливной осетриной, желе много и трясется, будто это Микоян.

– Во-во, – ткнул в заливное Булгаков. Проводник удалился, а он продолжил экспромт: – Говорит: «Микоян-обезьян ты эдакий! Почему у нас до сих пор не налажено производство своего советского шампанского? Стаканов бесчисленно наделали, вот и стакановское движение даже. А куда оно движется, если не к шампанскому? Я тебя спрашиваю!» – «Обязательно!» – трясется Микоян, а Сталин продолжает: «У нас сейчас все инженеры, трудящиеся, писатели всякие зарабатывают много денег. У каждого по десять стаканов, а наливать в них нечего. Вот и друг мой любезный, Миша, Михаил Афанасьевич Булгаков, жалуется. Стаканы хоть Европой ешь, а все пустые. Правильно я говорю, товарищ Булгаков?» – «Правильно, товарищ Сталин». – «Ты, Микоян, слушай внимательно. Захотят наши трудящиеся шампанского, а где его взять? Шахтеру в шахте вынь да положь во время смены бокальчик. У него горло пересохло. Летчик приземлился и орет: шампанского мне, шампанского! А негде взять. Шампанское, Микоян, признак зажиточности и благополучия. И без него мы коммунизм не построим. Я спрашиваю трудящихся: чего не хватает? И все, как один, отвечают мне: все есть, нет только шампанского, товарищ Сталин, без него не жизнь, а Средневековье. Так скажи мне, Микоян, долго будет наш народ страдать без шампанского?»

Все в бригадирском купе уже согнулись пополам от хохота, настолько смешно импровизировал Михаил Афанасьевич, а главное – настолько радостна была сама по себе их начавшаяся поездка. Он продолжал:

– Тут к нам подходит Ворошилов. Сталин ему: «Скажи, любезный Климушка, хорошо ли тебе живется без советского шампанского?» – «Никак нет, – отвечает. – Я как раз шел к тебе получить разрешение». – «И какое же?» – «Застрелиться. Не могу без шампанеллы». – «Вот ты видишь, Микоян, до чего ты довел страну, что лучшие полководцы готовы жизнь свою врагу подарить, причем собственными руками. И все лишь по причине полного отсутствия шампанского».

– Так вот откуда ты эту фразу позаимствовал? – сдерживая смех, произнесла Елена Сергеевна.

– Какую? – удивился Михаил Афанасьевич.

– У тебя в «Батуме» Сталин как раз говорит Наташе, когда та решила покончить с собой. Она говорит: «Я повеситься хотела», а он ей: «Своими руками отдать врагам свою жизнь? Чтоб я больше не слышал такого!» Гениальная фраза!

– Вы, Елена Сергеевна, прямо наизусть знаете пьесу! – удивился Лесли.

– Платоша! – усмехнулся Булгаков. – Да она все, что я написал, наизусть знает. Все помнят Сниткину, как она Достоевского опекала, но такой, как моя Люся, ни у кого из писателей не было жены!

– Погодите, погодите, так чем разговор закончился? – нетерпеливо ерзал Виленкин. До сих пор никто к закускам так и не притронулся.

– Дак чем же… – задумался на секунду Булгаков. – А сами-то как вы полагаете, Виташенька? Сталин как закричит: «Палосич! Седлай коня!» И тотчас мы уже в его «Паккарде» и помчались во французское посольство пить опротивевшую советским трудящимся массам «Вдову Клико». Не помню, как домой добрался, Люся подтвердит.

– Так я тебя на себе тащила, забыл, что ли? – отозвалась Елена Сергеевна. – Я как раз в британском посольстве джин дегустировала, мне звонят, ну и я, конечно, помчалась отвозить мужа домой.

Насытившись смехом, приступили к принесенным закускам и как-то быстро все со столика переместили себе в утробу. Под закуски и вторая из карманных бутылок советского шампанского ушла в небытие. Пижамы и халатик в бригадирском купе заметно окосели и, как всегда в таких случаях бывает, не разлеглись по своим коечкам с томиками Серафимовича, Пильняка, Демьяна Бедного или Фадеева, а захотели еще.

Поезд весело бежал мимо Подольска, и впереди еще маячили двое суток веселого пути.

– Сгоняю в вагон-ресторан, – предложил Лесли, но Булгаков остановил его:

– Погодите, Платоша, у нас чудесная вещь припасена в дорогу. Ананасы в коньяке.

– Я хотела их на вечер оставить, – робко возразила Люся.

– Да ладно, на вечер! – махнул рукой муж. – Я вообще считаю, к вечеру напьемся, как большие дяденьки, и завалимся спать пораньше. А завтра только пиво. Послезавтра должны предстать в ажуре. Перед Дмитриевым и Гремиславским.

Художник будущего спектакля Дмитриев и заведующий постановочной частью МХАТа Гремиславский уже проводили на Кавказе разведку боем и должны были в конечном пункте маршрута поезда встречать ударную бригаду, чтобы тотчас в нее влиться. «Батум» казался неминуемым, все сотрудники театра были уже расписаны в нем по своим местам.

Ананасы в коньяке, модный в последнее время десерт, не заставили себя долго ждать и тоже появились на столике рядом с недоеденными пирожками, в литровой банке. Они продавались в магазинах, но часто изготавливались в домашних условиях путем смешивания и настаивания порубленных ананасов с сахарным сиропом и коньяком.

– Так-так, – изготовился к продолжению пиршества Виленкин. – А что, интересно, говорил товарищ Сталин об ананасах?

Импровизатора не пришлось долго ждать:

– Это года два назад было. Вызвал меня к себе на дачу, стали играть в биллиард. – Он именно так произносил это слово, а не «бильярд». – Я, как всегда, стараюсь не каждый раз выигрывать. Хотя играю, как вы знаете, блистательно. У самого Березина в писательском клубе брал уроки. Подали как раз такие вот ананасы в коньяке. Он спрашивает: «Любите ананасы?» Отвечаю утвердительно. «А вот когда-то Маяковский говорил: “Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй”. И с тех пор стало считаться, что ананасы и рябчики исключительно для буржуев. А почему же наши трудящиеся не имеют права на эти лакомства? Вот ваша жена готовит ананасы в коньяке?» – «Готовит». – «А где она их берет?» – «В Елисеевском магазине, товарищ Сталин. Только на них цены кусаются». – «А как вы думаете, почему?» – «Так ведь Андрюха Белый как запустил в небеса ананасом, так с тех пор цены и заоблачные». – «Это непорядок. Товарищ Власик, не хотите ли ананасик? И, кстати, вызовите мне немедленно Микояна сюда!» Не успели мы доиграть партию, как пулей прилетел Микоян. Великий вождь на него леопардом: «Скажи, товарищ Анастас, где наш советский ананас?» Тот, ни жив ни мертв, лепечет: «Понял задачу. В ближайшее время наладим собственное производство». – «И поспешите, товарищ нарком пищевой промышленности. Потому что до тех пор, пока на прилавках магазинов не появится наш советский, лучший в мире ананас, вы будете называться не Анастас Микоян, а Ананас Микоян. Всем прикажу вас так именовать».

Бригадирское купе шаталось от хохота. В коротких перерывах между булгаковскими импровизациями спешили приложиться к остаткам пирожков и заграничному фрукту в сиропе и коньяке. Угощенье окончательно растаяло прямо к приезду в Серпухов, до которого поезд добежал почему-то совсем быстро.

– Жалко, недолго стоим, – высунувшись из купе, заметил Виленкин. – В Серпухове замечательные…

Но не успел он досказать, что замечательные, как в вагон вошла весьма дородная почтальонша и рявкнула:

– Булгактеру телеграмма! Булгактер есть тута?

Бригадирское купе снова покатилось со смеху.

– Экий симбиоз Булгакова с бухгалтером! – задыхался потомок шотландских полководцев.

Но, глянув на бригадира, все поразились тому, каким серым вдруг сделалось его лицо, еще недавно пламеневшее румянцем жизни.

– Это не бухгалтеру письмо, а Булгакову, – произнес он загробным голосом.

Почтальонша двинулась дальше по вагону:

– Телеграмма Булгактеру! Булгактер!

– Стойте! – окликнул ее Михаил Афанасьевич, выскочив из купе. – Давайте сюда! Глянем, кому именно там написано.

– Булгактер, что ли? – возмутилась грузная женщина, хрипя от жары и одышки. – Я что, не громко ору разве? С первого раза не слышал? Тебе, что ли? – И она протянула ему телеграмму.

Гром среди ясного неба воистину случается! Глянув в текст, первым делом все увидели черные, слишком черные заглавные буквы на белой бумаге: «=НАДОБНОСТЬ ПОЕЗДКИ ОТПАЛА ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ МОСКВУ =КАЛИШЬЯН++». И померещилось, что бумага черная, а буквы на ней – как молнии. А два крестика – могильные.

Экспликация квартиры Булгаковых на улице Фурманова, д. 3/5 (ныне – Нащокинский переулок)

[Музей М. А. Булгакова]

Не мгновенно, но скоро до всех дошел смысл пяти страшных слов, написанных исполняющим обязанности директора МХАТа Калишьяном.

– Это не шуточки, – промолвил Лесли.

– Да почему же отпала-то?! – тихо простонал Булгаков.

– Распишитесь, – потребовала почтальонша, протягивая ему карандаш, как еще недавно на перроне протягивали блокнотики и листки желающие получить автограф. Теперь же ставить подпись ему сделалось больно, будто карандаш оказался раскаленным гвоздем. Почтальонша исчезла в жарком августовском мареве, а они так и стояли, вперившись в убийственную телеграмму.

Поезд сделал робкий толчок, отъезжая от Серпухова, и первым очнулся Виленкин:

– Выходим! В Москве разберемся. – Он ринулся в свое купе, схватил чемодан, выкинул его в распахнутое окно, сгреб с вешалки летний пиджак, брюки, рубашку и галстук и прямо в пижаме бросился к выходу. Машинально следом за ним то же проделал и Лесли. Крикнул, убегая:

– А вы?

– Мы все равно поедем. Хотя бы отдохнем там! – отчаянным голосом ответила Елена Сергеевна, вернулась в купе, усадила там Михаила Афанасьевича, как снулую рыбу, и помахала оставшимся в Серпухове режиссеру и театроведу.

Поезд набирал ход, двигаясь дальше на юг. Несколько минут горестно сидели и молчали.

– Да как же так-то?.. – наконец пробормотал Булгаков. – Не зря я вчера предчувствовал. Помнишь, Люся, я же сказал, что никакого толку ехать.

– Что значит, «никакого толку»?! – возмутилась жена. – Во-первых, по приезде в Батум все разузнаем. Во-вторых, просто пару недель отдохнем, в море накупаемся, позагораем. Здоровье-то…

– Но нас теперь там никто не поставит на довольствие.

– И начхать. Деньги есть, достаточно. Представь, что мы просто поехали за свой счет отдыхать, а не так, на халяву.

– Булгактер… – Он снова вперился в телеграмму. – Какой булгактер, если четко пропечатано: «Булгакову». Чертовщина… Но что могло случиться?

Бригадирское купе, еще несколько минут назад полное веселья, превратилось в подобие склепа – где стол был яств, там гроб стоит. Подвыпивший человек, получив радостное известие, удесятеряет в себе прилетевшую радость, а получив плохую новость, воспринимает ее как гибель всего человечества.

– Погоди унывать, маленький, – взяла руки мужа в свои теплые ладони ласковая жена. – Еще же ничего до конца не понятно.

– Да что тут непонятного! – взвыл убитый горем бригадир, отныне разжалованный до простого пассажира, едущего банально отдыхать и купаться в море. – Не до конца? Тогда зачем бы Калишьян свою телеграмму? Все до предела категорично. Надобность поездки отпала.

– И что?

– А то, что спектакля не будет, вот что.

– Ты в этом уверен? А может, просто принято решение, что тебе не нужно ехать в Батум и что-то там довыяснять. Ведь пьеса и без того уже состоялась. Вот и сообразили, что незачем нам там валандаться.

– Тогда тем более надо возвращаться в Москву. Какая там следующая остановка?

– Зачем, Миша? Почему мы не можем позволить себе пару недель отдыха на море? Ну хотя бы десять дней.

– А если требуется мое присутствие именно в театре?

– Я тебя умоляю! Десять дней эти шалберники вполне могут и без тебя обойтись.

– Десять дней… – убито повторил Михаил Афанасьевич. Он прилег, закинув руку под голову, и молча смотрел в потолок купе. Елена Сергеевна прибрала со столика и тоже прилегла, время от времени поглядывая на мужа.

Молчание продолжалось долго. Наконец Булгаков произнес:

– Он убил меня.

– Кто? – всполошилась Люся. – Сталин?

– Да какой Сталин… Калишьян своей телеграммой. – Снова долгое молчание. – Если честно, я не верил, что спектакль пойдет.

– Да почему же?

– Вот был бы я Сталин. Я бы рассудил так: в кино ладно, там сняли, кое-где подправили и будут впредь показывать без изменений. А в театре этом шальном? Какой-нибудь босявка актеришка на сорок пятом представлении придет с похмелья или вообще подшофе, и все заржут: «Гляньте, Сталин-то пьяный!» Как углядишь? А еще в других городах станут пьесу крутить, там вообще пес знает что может случиться. Нет, Люсенька, театр штука ненадежная, и мудрый Иосиф сообразил, какие могут быть непредвиденные сальто-мортале. Как ты считаешь?

Она в ответ тяжело вздохнула и призналась:

– Если честно, я тоже об этом думала. Но наивно надеялась на чудо. Ведь какой был бы головокружительный взлет! Первая пьеса о Сталине, и автор – Булгаков!

– Я бы над всеми воспарил. Всем бы сверху фофанов надавал. Как Балда попу. У нас бы и квартирка новая, и дачка, глядишь… В Переделкине. К примеру, которая раньше Авербаху принадлежала. Сколько эта гадина моей крови попила! Там, поди, еще где-то следы… Когда он о портьеры свое жало вытирал кровавое. Или прямо об обои.

– Но, однако, заметь, сколько таких, как он, тебя травили, и где они теперь? – взбодрилась Елена Сергеевна. – Авербах расстрелян, Орлинский расстрелян, Киршон, Пикель, Гроссман-Рощин, Селивановский – все в могиле, и это только навскидку. А ты жив-живехонек. Они все требовали расправы над тобой, а в итоге… Как говорится, живи спокойно, и мимо твоего дома пронесут гроб твоего врага.

– Не умею, Люся, жить спокойно, – сердито фыркнул он. – Вот стану покойником…

– Хватит! – стукнула она кулаком по столику. – Надоело слышать твои унылые предсказания. «До пятидесяти не дотяну…» А ты скажи: «До ста буду и больше!» Так что не мрачней, едем себе дальше, будто ничего не случилось. Слышишь?

– Да слышу, слышу. Едем, конечно… Море, солнце юга, почти Италия… Какая там следующая остановка?

– Батум!

– Надо же, какие божественно глупые и счастливые три часа до Серпухова… Как мальчишки в ожидании прихода родителей, которые всыпят им ремня за то, что они дома натворили. А они ухохатываются. И вдруг – удар судьбы. И все кончено.

– Зато какие три счастливых часа, Миша! Их уже ничем не перечеркнешь. Как смертью не перечеркнешь все счастливые мгновения жизни. Слышишь, маленький?

Он молчал, и она уже ничего не могла с ним поделать. Следующая остановка была Тула. За пятнадцать минут до нее он рассчитался с проводником и стал переодеваться из пижамы в летний костюм кремового цвета, а ей ничего не оставалось делать, как тоже расстаться с шелковым халатиком, вернуться в платье.

– Так надо, Люся, – сказал он. – Вдруг да еще можно что-то исправить, а для этого нужно мое присутствие в Москве. Вдруг он возьмет да и позовет наконец для разговора.

– Не позовет. Но… Как знаешь. Жаль, конечно, что не будет моря.

В отличие от театроведа и режиссера-ассистента, они не покидали поезд впопыхах, сошли чинно-благородно. Тут же им вручили повторную молнию, в точности такого же содержания, как и серпуховская.

– Судьба стучится в дверь дважды, – мрачно произнес Булгаков.

Рабочий угол М. А. Булгакова в квартире в Нащокинском переулке, где письменным столом служило александровское бюро

[Музей М. А. Булгакова]

Окошко кассы оказалось безжалостно закрыто, зияла надпись: «Сегодня на Москву нет».

– Что-то в глазах рези какие-то, – совсем раскис Михаил Афанасьевич, садясь на привокзальную скамейку.

– Посиди, я пойду машину искать, – приказала Елена Сергеевна.

Но никаких машин не наблюдалось. Трястись в автобусе не хотелось. Заботливая жена битый час ходила и спрашивала у всех подряд, как бы срочно в Москву уехать. Наконец какая-то тетка вспомнила про какого-то Арнольда, что он возит, и еще через полчаса к вокзальному подъезду подкатил шикарный новенький ЗИС представительского класса.

– Сколько вас? – спросил Арнольд, явно удрученный невыносимой жарой.

– Двое.

– Садитесь.

– Слава богу, – шептал Михаил Афанасьевич, усаживаясь на заднее сиденье. В салоне автомобиля не так ярко, и поначалу он перестал заслонять глаза от солнца, но вскоре и те лучи, что проникали в салон, стали для него мучительными.

– Голова? – спросила Елена Сергеевна.

– Раскалывается.

– Немудрено после шампанского и коньяка.

– Тут иное, – тихо и обреченно произнес муж.

Однако Арнольд ехать не спешил, прогуливался по привокзальной площади, покуривал, с кем-то беседовал дружески, с кем-то перебрехивался. Так прошло минут сорок, прежде чем он заглянул в машину:

– Удобно вам?

– Удобно, только когда поедем-то?

– Народ наберется, и поедем.

– То есть?

– Что ж я вас двоих повезу? Мне еще пять пассажиров найти нужно.

– Ах, вот оно что. Погодите, сколько вы с каждого берете?

– По сороковнику.

– Семью сорок двести восемьдесят? Четыре килограмма черной икры… – подсчитал Булгаков. – Мы платим всю сумму и едем вдвоем. Поехали, Арнольд!

– А не обманете?

– Вот половина суммы в качестве задатка. – Елена Сергеевна отсчитала сто сорок рублей и отдала водителю. Тот взял деньги, еще минут пять повалял дурака, расхаживая туда-сюда, и, наконец, поехали.

– На двести восемьдесят мы могли бы в Батуме… – проворчал Булгаков, но Люся резко его осадила:

– Сиди уж, раз отказался ехать туда!

– Умолкнул и бледнею, – изобразил он покорность.

Помчались обратно в Москву. Злое солнце било слева, становясь все назойливее.

– Долго нам еще? – несколько раз спрашивал горемычный драматург, и Арнольд всякий раз отвечал тупо:

– Мимо Москвы не проскочим.

Лишь возле Подольска в разговор влилась свежая струйка:

– Сколько лошадиных сил? – поинтересовался пассажир.

– Сто десять лошадок, как в хорошем табуне, – оживленно отозвался водитель.

– Мечтал я, Люсенька, что и мы такую машинку купим, да не судьба, – вздохнул Булгаков. Помолчав минут пять, добавил горечи: – Навстречу чему мы мчимся? Может быть – смерти?

Она злилась на его уныние, но молчала, вздыхая. Он левой рукой заслонялся от злого солнца, а правой крепко держался за ее руку, словно боясь оступиться и упасть в бездонную пропасть.

– Здесь я мог давно уже гнить. А гниют другие, – сказал Булгаков, когда проезжали Коммунарку, где, по слухам, расстреливали еще год назад, до свержения Ежова.

– Здесь же и Свечин… – тихо и скорбно произнесла Елена Сергеевна.

Въехали в Москву. Заканчивался понедельник, народ потянулся с работы домой, улицы становились людными.

– Если бы не телеграмма, где мы бы уже сейчас ехали? – продолжал скулить раненный в сердце драматург. – Курск, должно быть.

За доставку до самого дома Арнольд потребовал добавочную пятерку. Проехали мимо стройки Дворца Советов, погрязшей сама в себе на месте взорванного храма Христа Спасителя.

Еще пять минут – и выходили в переулке, к которому никак не хотело прилипать имя Фурманова. Все продолжали звать его Нащокинским.

Поднялись на пятый этаж в свою квартиру, где жили уже шестой год.

Когда-то она радовала – самый первый писательский кооператив в Москве, пусть и холодно в морозное время года, и слышимость адская, но даже постоянные поломки в уборной поначалу только веселили. Однако в последнее время Михаил Афанасьевич мечтал переехать в куда более солидный писательский дом в Лаврушинском переулке, подальше от всех этих Ардовых, Габриловичей и Шкловских, ему грезился свой личный, настоящий писательский кабинет, как у Льва Толстого, а здесь кабинет – он же спальня, где Булгаков просыпается в супружеской постели и перебирается тут же за александровское бюро, служащее ему письменным столом. Куда такое годится?

– Шторы! Шторы! – капризно потребовал он, когда вошли в свое жилье. Закатное солнце уже не так жалило глаз, но палило чем-то кроваво-красным и зловещим. Глазами закатного солнца Москва лезла в квартиру поглазеть, что произойдет дальше у Булгаковых. Висящий напротив входной двери плакат с перечеркнутой наискось бутылкой водки и надписью «Водка – зло, сберкасса – друг!» когда-то ужасно веселил и хозяев, и их гостей, но теперь показался пошлым. В солидных квартирах у маститых писателей СССР не висит такая чепуха. Там стоят какие-нибудь доспехи в полный рост, чучела медведей на задних лапах, статуи трех граций. Солидно. А у них маячит, встречая в прихожей, перечеркнутая бутылка. Потому что он не маститый, не солидный, ни одного мало-мальского ордена до сих пор не имеет. И когда приходит в Дом литераторов, на него смотрят снисходительно, как нынешние ЗИСы на какое-нибудь там допотопное АМО.

Хорошо, что нет Сережи. Месяц назад пасынку сделали операцию, вырезали на животе огромный фурункул, и через неделю он уехал с воспитательницей в Анапу, где пробудет до конца лета. Милый мальчик, конечно, не помешал бы сейчас, но все равно хорошо, что он отсутствует. Хочется быть только вдвоем.

Квартирка не такая уж маленькая, из прихожей – в гостиную, там справа комната Сережи, слева их спальня-кабинет. Но столько книг, что продохнуть невозможно, они всюду, где только мыслимо и немыслимо. Так что нужна не трехкомнатная, а пятикомнатная – с кабинетом и библиотекой. Сколько там было у профессора Преображенского? Вот такую надобно. И надежда на нее светила еще в полдень, когда жила уверенность в том, что «Батум» все-таки пойдет. А теперь и кабинет, и библиотека, и доспехи в полный рост, и три грации с медведем – все умерли, их снесли на кладбище его заветных бытовых мечтаний.

За тяжелыми шторами в квартире поселился сумрак. Булгаков прошелся по своему жилью, потирая руки, словно собираясь делать операцию – вскрывать нарыв или вырезать аппендицит. Вдруг принюхался и спросил:

– Тебе не кажется, что покойником пахнет?

– Не говори ерунды, – проворчала в ответ Елена Сергеевна.

– Нет, пахнет, – возразил он. – Покойником пахнет. Может быть, это покойная пьеса уже завоняла?

Когда стемнело и Люся хотела включить свет, он воспротивился:

– Нет, свечи, только свечи. Как в церкви. Нынче у нас отпевание.

– Мишка! Надоело! – возмутилась она, но вытащила свечи и зажгла их. Сделалось не как в церкви, и то – слава богу.

От ужина он отказался, прилег в спальне и пытался прибегнуть к испытанному способу борьбы с отчаянием – вспоминать какой-нибудь радостный и светлый день своей жизни. На каком бы остановиться сегодня?

В прихожей зазвонил телефон.

– Люсенька, я сплю, приболел.

Она сама поговорила, пришла сообщить:

– Сахновский. Просит завтра прийти во МХАТ для официального разговора.

– Морген, морген, нур нихт хойте, – пробормотал Михаил Афанасьевич. Завтра, завтра, только не сегодня.

Он уже выбрал день, в который уйти из сегодняшней страшной реальности, и постепенно в него погружался. Его обволакивало тепло, и уже мерещилась весна, приближающаяся по городу к устью февраля, и слышался запах волшебных духов…

Напоследок он промурлыкал совсем тихо:

– Туда, туда, где цветут апельсины…

Да, читатель, ты проницателен и, как всегда, угадал! Ничего неожиданного. Он выбрал день их первой встречи с Люсей. Как они вцепились друг в друга взглядами и болтали без умолку, а потом она попросила его завязать ей на рукаве завязочки и магическим образом привязала писателя Булгакова к себе…

Но поется в романсе: «Память – мой злой властелин…» И сей властелин понес задремавшего Михаила Афанасьевича совсем в ином направлении, не к икре и шампанскому, а к кровавым ошметкам, и он уже бормотал:

– Ретрактор… Аккуратнее! Вот здесь острый край… Бугристость большеберцовой… Кетгут!

Какие уж тут апельсины!

Глава вторая

Руки, ноги, руки, ноги…

1916

– Где ты ходишь? Принимай! – рявкнул он на бедную Тасю.

Покуда она относила одну ногу, он уже успел ампутировать другую, а Татьяна только-только вернулась. Схватила, понесла. Бледная, худая, глаза затравленные. Он лишь мельком глянул на ее усталую походку, а к операционному столу уже несли следующего раненого.

Надеюсь, читатель, ты следишь за тем, какие годы обозначены под названиями глав? Вообще-то мы с тобой всегда в 1939-м, но из него будем постоянно отпрыгивать назад, чтобы увидеть, какую жизнь, полную страданий и разочарований, болезней и невзгод, прожил наш герой, внутри себя терзаясь, но для людей всегда оставаясь бодрым и жизнерадостным, неунывающим и непоколебимым.

Итак. Прибывший в мае 1916 года на фронт неопытный врач Булгаков не слишком хорошо справлялся с огнестрельными и колотыми ранами, но, когда пошел нескончаемый поток раненых и покалеченных, затопивший каменец-подольский госпиталь, он довольно быстро наловчился производить ампутации верхних и нижних конечностей, и его наконец-то стало хвалить начальство. Даже выдали новенький браунинг М-1900. Он такой мечтал купить в филиале Зимина на Крещатике, да 25 рублей жалко, а тут – нате вам бесплатно, да с двумя обоймами, в изящной стальной коробке, плюс сотня патронов и шагреневая кобура. Шутил:

М. А. Булгаков, ученик Александровской гимназии Киева

1908

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Как писал Чехов, если браунинг подарили в начале пьесы, он обязан выстрелить в финале.

А поток раненых с каждым днем все усиливался. В середине июня армия генерала Лечицкого прорвала австро-венгерский фронт и двинулась на Черновцы, за свою неприступность названные вторым Верденом. И вот тогда вовсе стало не продохнуть! Несчастные стонали и выли от боли, лежа повсюду и подолгу дожидаясь своей очереди на операционный стол, а многие так и угасали, не дождавшись. И чтобы таковых было меньше, приходилось работать без продыха, ежедневно, превратив себя в бездушный, но точный механизм, научившийся не слышать стонов и криков, а только действовать, действовать, действовать:

– Ретрактор… Аккуратнее! Вот здесь острый край… Бугристость большеберцовой… Кетгут! Шейте быстрее, вся кровь вытечет! Гемостаз прошивными лигатурами. Жгут! Скальпель! Нож!..

Тася молодец, не ноет постоянно, лишь иногда поскуливает, а он знай орет на нее. Она ведь вообще могла не ехать с ним на фронт, остаться далеко отсюда в тепленьком тылу. Одно прощало его – он-то сюда ее не звал.

И лишь когда муж рухнет где попало, чтобы поспать хотя бы два-три часика, а жена устроится при нем сбоку, он, падая в сон, шепнет:

Михаил Афанасьевич Булгаков в Киеве

1913

[Из открытых источников]

– Тасенок мой…

И ей уже легче.

А потом снова – мясорубка, молотиловка, страшный кровавый конвейер…

Он был на полтора года ее старше, родился в Киеве в семье профессора духовной академии, она – рязанская, из семьи столбового дворянина, действительного статского советника и управляющего казенной палатой с такой милой фамилией – Лаппа. Из Рязани семья переехала в Саратов.

В семнадцать Миша пережил смерть обожаемого отца, а через год повстречался с Таней, приехавшей в Киев погостить у тетки. Он влюбился, она – лишь слегка увлеклась. Но из многих, кто увивался за хорошенькой ясноглазой гимназисточкой, постепенно лишь этот белобрысый киевлянин овладел ее сердцем, подкупил обворожительными письмами, он единственный, кто намеревался стреляться из-за нее, когда Танечку Лаппочку на Рождество отправили не к тетке в Киев, а к бабке в Москву. Тогда-то как раз и присматривал себе изящный браунинг. Стреляться, знаете ли, тоже надо не абы из чего. В итоге не купил и не застрелился. Но хотел же! И это так прекрасно. И то, что хотел, и то, что не застрелился. Хи-хи!..

А потом они встречались снова в Киеве и Саратове, для них пели соловьи, их сводили с ума запахи белой акации, студент университета и гимназистка дни и ночи напролет где-то шатались, кутили в ресторанчиках и кафешках, снова бродили в дурмане, целовались до умопомраченья и в итоге зашли слишком далеко. Лаппочка окончила гимназию, и они поселились вместе в Киеве в доме на Рейтарской улице неподалеку от Софийского собора. Упоительное время!

Где оно, где же оно теперь, и откуда взялась эта кровавая масса страдающих, мычащих, стонущих, орущих людей? И их поток не иссякает, а становится все сильнее. Армия генерала Лечицкого взяла неприступные Черновцы и вышла на оперативный простор, занимая Буковину. Передовые госпитали теперь становились тыловыми, а молодых врачей, таких, как Булгаков, срочно перебрасывали ближе к фронту, на позиции, только что отвоеванные у врага. Прощай, Каменец-Подольский! Только и успели Миша с Таней погулять по твоим старинным улочкам в мае, когда приехали сюда, искупаться в Смотриче, побродить по Каменецкой крепости.

Впрочем, они уже не гуляли, взявшись за руки, не целовались в укромных уголках. С каждым годом после их свадьбы отношения его к ней становились все слабее, а ее к нему – все крепче. Когда-то она казалась ему самой красивой. Теперь он недоумевал, не находя ее таковой.

Что же произошло такое, проделавшее дыру, сквозь которую вползла змейка? Вползла такая маленькая, безобидная, но потом стала расти, чтобы с годами превратиться в аспида.

Шел самый благополучный год России, Дом Романовых праздновал свое трехсотлетие, промышленность бежала вперед так, что грозилась обогнать все страны, во все концы устремлялись железные дороги, увеличивались стада, тучнели пашни, дружно гудели пароходы, и казалось, в ближайшем будущем – золотой век!

Но уже Малевич начертил свой магический черный квадрат, а Стравинский прогремел «Весной священной», юноши и девушки зачитывались Арцыбашевым, внушавшим, что нет запретов, и легкомысленно относились к любому запрету. Жить для себя, а не для детей! И молодая парочка, готовящаяся вступить в брак, горевала лишь о том, что на нелегальное избавление от нежеланного плода пришлось истратить деньги, предназначенные для покупки подвенечного платья. В итоге венчалась Танюша просто в красивой юбке и новой блузке, без фаты.

Заканчивался апрель, погода стояла райская, и во время венчанья их обоих распирал необъяснимый смех, что ни скажут – ха-ха-ха! Особенно смешил застенчивый священник отец Александр Глаголев, давний друг семьи Булгаковых, умница, образованнейший человек, он и так обычно смущался, общаясь с прихожанами, а тут и вовсе сбивался с панталыку, служил невпопад, бормотал, того и гляди плюнет: «Тьфу ты, черт побери!»

Миша и Тася радовались, что впереди не пеленки-распашонки, а все такая же беспечальная жизнь в белом цветении. И даже в мыслях не мелькало, что под свой брак подстелили жизнь крошечного существа. А уж тем более отцу Александру ни слова не сказали, когда перед венчаньем их исповедовал.

Они вообще легкомысленно относились ко всему, что замшелой стеной примыкало к их браку, – необходимость нудного предсвадебного воздержания, духовный настрой какой-то. Да ну, вот еще! Отобедают в доме у его матери на Андреевском спуске с постными и умильными мордочками, капустка, морковочка, яблочко, картофельные оладушки, а выйдут на свободу и:

– В «Грот»?

– Само собой!

Эта кофейня на Крещатике отличалась тем, что туда не совала носу публика чинная-благородная, а вечно роилось всякое многоцветье, и нравы распростецкие, весело, пенисто, порой и в морду кто-то кому-то даст, богема! И названьице первого рассказа, написанного тогда студентом-молодоженом Мишей Булгаковым, говорит само за себя: «Огненный змий»! О пьянице, к которому во время опьянений вползает страшная рептилия. Но пока еще так себе, баловство, не более. Типа: «А знаешь, тебе надо сочинять».

Жили молодые Миша и Тася ни бедно, ни богато. Он заканчивал медицинский факультет Киевского университета, к стипендии добавлял заработанное частными уроками или случайной практикой. Она тоже не сидела без дела – гуляла по городу и садам, общалась с новыми подружками, подолгу мечтала у окна и плакала над бульварными романами. Ни готовить, ни прибирать, ни мыть, ни рукодельничать не любила. Питались в университетской столовке или у Мишиной мамы Варвары Михайловны, а иногда, если Миша заработает где-то побольше, в кафе или ресторане. Словом, жили – не тужили.

Татьяна Николаевна Лаппа

[Из открытых источников]

Но он все чаще и чаще думал о ней с прискорбием: неинтересная!

А потом канул в прошлое России благодатный год, началась война, и кончились все «Гроты» и Крещатики, соловьи и акации, закаты и рассветы.

Войну они встретили в Саратове, куда поехали к Тасиным родителям провести лето. При казенной палате образовался госпиталь, и там студент Булгаков начал свою первую врачебную практику. Вернувшись осенью в Киев, Миша продолжил учебу, а Тася некоторое время работала в госпитале, писала за раненых письма, кормила их. И очень уставала. Долго не выдержала.

А монархиста Булгакова одолевали такие патриотические чувства, что он горячо просился врачом и обязательно почему-то на подводную лодку, но получил отказ:

– Милейший, у вас записано: «Признаки почечной недостаточности в начальной стадии», какая вам подводная лодка?

Весной 1916 года он окончил университет и первым делом подал прошение об отправке на фронт. И его отправили в Каменец-Подольский.

– Я с тобой!

– Ну вот еще! Сиди дома.

– Хочешь отдохнуть от меня?

– Просто боюсь. Это же, миленькая, не свадебное путешествие. Война! Слышала такое слово?

– Но ты сам говоришь, что австро-венгерский участок фронта гораздо спокойнее, чем немецкий.

– Разумеется. Австрияки – те еще вояки. Это еще Суворов подмечал. И потешался над ними. Всякие там чехи, словаки, хорваты, галичане – тоже не бойцы. А вот мадьяры – звери. Не хуже немчуры воюют.

Ему и впрямь хотелось побыть какое-то длительное время без нее. В родном доме на Андреевском спуске отметили Мишино двадцатипятилетие, поразвлекались на прощанье, да пора и честь знать. Ему – на фронт, ей – ждать его, когда мил друг вернется, грудь в орденах.

И в середине мая он отправился на войну.

Каменец-Подольский оказался красивым европейским городом, с замком, похожим на французские из учебников истории. Преобладали евреи, коих оказалась половина населения, много немцев, румын, русских, поляков, украинцев. Булгакову военное ведомство выделило скромную квартирку, в которой не успел он поселиться, как – нате-здрасьте!

– Это что такое?

– Я не могу без тебя. Особенно зная, что тут война, опасность.

Выгнать и отправить ее обратно в Киев у него не хватило духу. До июня в госпитале и мест хватало, и врачей, и медикаментов. А с июня – понеслась душа в рай! Словно попал в наводнение и не знаешь, как выбраться.

Браунинг М-1900

[Из открытых источников]

Прошение студента М. А. Булгакова ректору Киевского университета разрешить ему вступить в брак

2 апреля 1913

[Из открытых источников]

– Устала, так проваливай в Киев! – наорал он однажды. – Я говорил: сиди там.

И она вроде бы собралась дезертировать, но вдруг проявила характер и осталась, чтобы разделить с ним весь ужас фронтовых госпиталей. Надеялась этим привязать к себе Мишу, заново влюбить в себя.

В середине июля доктора Булгакова с женой перевели в Церн, как венгры и австрийцы называли Черновцы. Госпитальный ад переместился сюда. Город оказался еще красивее, чем Каменец-Подольский, чего стоит один только дворец – резиденция митрополитов Буковины и Далмации, не веришь глазам, что здесь, в захолустье Европы, может стоять такое грандиозное чудо архитектуры! Население Черновцов на треть состояло из евреев, остальные – немцы, венгры, румыны и украинцы, предпочитавшие именовать себя галичанами. Куда ни шагни – всюду красивые здания, великолепнейший ансамбль зданий университета, еврейская синагога Тампль, комплекс Театральной площади, площадь перед Ратушей… Вот только любоваться красотами Церна возможности никакой не оставалось, потому что снова пришлось окунуться в кровавый госпитальный ад. Генерал Лечицкий возобновил наступление, двинулся теперь на Станислау, как австрийцы называли Станиславов, и бесконечные подводы с ранеными шли теперь в Черновцы.

– Скольких людей перемололо! – ужасался доктор Булгаков. – Кажется, я уже половине человечества оттяпал руки и ноги.

Когда Лечицкий взял Станислау и зашла речь о том, что передовые госпитали скоро передислоцируются в этот город, Миша сказал Тане:

– Ну, Тасенок, готовься. Рождество будем встречать в Будапеште, а Новый год – в Вене.

– Что, правда? – доверчиво спросила Лаппа.

– А как же! До Будапешта шестьсот верст, а оттуда до Вены верст двести. И в следующем году, глядишь, и войне конец.

– Вот бы здорово! – тихо ликовала бедная Таня. – Только при такой жизни я до Рождества сдохну.

– Да и я тоже! – жадно затягиваясь папиросой, смеялся муж. – Но дойти надо. Увидеть Дунай. Я бы даже окунулся в нем, не смотря, что зима уже будет. Любопытно знать, сколько я уже рук и ног ампутировал? Эх, надо было мне, как Робинзону Крузо, зарубки делать. Какой ужас, Таська, какой ужас! Для чего рождается человек? Разве для того, чтобы другим конечности кромсать? Был бы я Господь Бог, я бы сказал: «Недостойны населять прекраснейшую Землю! Только убиваете и калечите друг друга, болваны!» Всех смел бы в одну кучу да и выкинул во Вселенную. Ну скажи, зачем, зачем вся эта человеческая мясорубка?

Юный врач Михаил Булгаков

[Из открытых источников]

– Я не знаю, – тихо и безнадежно отвечала его первая жена.

Однако всеобщая эйфория по поводу ближайшего вхождения в Будапешт и Вену вскоре окончилась. Немцам пришлось прийти на помощь Австро-Венгрии, наступательный порыв русских армий выдохся, войска под общим командованием Брусилова захватили Волынь, Буковину, часть Галиции и остановились на подступах ко Львову и Ковелю.

– Австро-венгерская армия фактически перестала существовать, – вещал жене доктор Булгаков. – Сводки о чудовищных потерях с ее стороны. Полмиллиона убитых, столько же раненых и столько же взято нами в плен.

– А с нашей стороны?

– Вдвое меньше.

– Не представляю, что же тогда творится в их госпиталях!

– Клико-матрадура.

– Это что значит?

– А то, что надо было не Монтепену всякую с утра до вечера читать, а хотя бы о Гоголе иметь представление.

– Читала я твоего Гоголя.

– Тогда бы помнила, как Ноздрев говорил про выдуманное им клико-матрадура, то есть двойное клико. И когда я так сказал, ты бы поняла мой сарказм, что если у нас тут клико, то у австрияков клико-матрадура.

Даже несмотря на ее героизм и стойкость, жена по-прежнему раздражала его. Ну чего бы ей не сидеть в домашнем киевском тепле, разделяя со свекровью тяжкие вздохи: «Как там наш Мишенька? Что бы еще ему послать, бедненькому?»

К началу сентября поток раненых значительно уменьшился, можно было вздохнуть свободнее. Отпала необходимость и в самоотверженной Лаппочке, она перестала с ужасом оттаскивать ампутированные конечности, хватало фельдшеров и сестер милосердия. Пережившая страшное лето, она подолгу теперь гуляла по прекрасному городу, основанному галицким князем Ярославом Осмомыслом тогда же, когда Юрий Долгорукий основал Москву, подолгу сидела у окна их просторной съемной квартиры и приходила в себя после всех нечеловеческих ужасов, свалившихся на голову двадцатитрехлетней женщины.

А в середине сентября случилось нечто такое, что вообще не помещалось в сознании. Кто-то перерезал горло часовому и со всех сторон поджег отдельно стоящее здание лазарета, в котором долечивались те, кто прошел через руки доктора Булгакова и кого пока нельзя было перевозить дальше в тыл. Тридцать девять несчастных, потерявших кто руку, кто ногу, а кто и обе конечности, заживо сгорели.

Михаил был убит горем. Одно дело, когда к нему привозили раненых на операцию и кто-то не успевал дожить или умирал на операционном столе. Но эти-то уже спасены им и ждали, когда немного поправятся и их увезут подальше от ада войны. Он вернул их в жизнь, а какие-то нелюди взяли и сожгли! Уничтожили плоды его труда, как если бы на глазах у матери убили рожденных ею детей. Бессмысленность случившегося, как бессмысленность всего происходящего, навалилась на доктора Булгакова подобно параличу.

– Я не знаю, как жить дальше, Тася, – бормотал он, сидя на кровати, обхватив руками голову и качаясь из стороны в сторону. – Не знаю, Тася!

А по ночам Россия лезла к нему в сны, рыскала повсюду, с негодованием требовала вернуть ей ампутированные руки и ноги, угрожала, что иначе оторвет врачу все на свете. И утром он просыпался, нисколько не отдохнувший.

Афанасий Иванович Булгаков, отец М. А. Булгакова

[Из открытых источников]

Через три дня его вызвали в Москву на прием к главноуправляющему государственным здравоохранением. И они с Татьяной поехали в гости к Мишиному родному дядьке, брату матушки. Николай Михайлович Покровский имел на Москве славу одного из лучших гинекологов и располагался в многокомнатной квартире роскошного дома на углу Пречистенки и Обухова переулка, где и вел частную практику, получая за каждый прием большие деньги, а за операции – очень большие. У подъезда дежурил швейцар такого вида, будто он командующий грозной Пречистенской армией, готовой идти на штурм ненавистной Остоженки.

– Господин Покровский сказывали о вас, – небрежно произнес он, пуская чету Булгаковых в свой дворец.

Пузато-усатый дядя поначалу принял племянника сердито, но затем милостиво заключил его в объятья, приголубил и жену племянника. На обеденном столе их ждали неисчислимые яства, в ванне горячая вода без ограничений, и вырвавшиеся из страшной Галиции Миша с Таней чувствовали себя бродячими шелудивыми собаками, подобранными милостивым господином по недоразумению или, не дай бог, для проведения медицинских опытов.

– Полагаю, там, на фронте, не сахар, – сердито кряхтел Николай Михайлович.

– Да уж, не мед, – горько усмехался Михаил Афанасьевич, уплетая вкуснейший темный обжаренный хлебик по-московски с костным мозгом и лучком и намахнув пред этим три рюмки чистейшей водки, а не разбавленного фронтового спирта.

– Надобно будет с этим покончить, – благосклонно наливал из хрустальнейшего графина пузато-усатый дядька, мурлыкая себе под нос: – Раздаются серенады, раздается стук мечей… Завтра же тебя, голубчик, примет Георгий Ермолаевич, и больше мы тебя туда не пустим. Еще чего. Сколько ты хлебнул фронтового горюшка?

– Три с половиной месяца.

– Ну и довольно. Как там поется? «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный… Не пора ли мужчиною стать?» Инициация, так сказать, пройдена, мальчик мужчиною стал. Я тоже, голуби мои, начинал с полевых госпиталей. Это очень дисциплинирует будущего врача.

«Где же он мог начинать с полевых госпиталей?» – размышлял Булгаков. Дядя родился в конце шестидесятых и в последней Русско-турецкой войне в десять лет участвовать никак не мог, равно как и в покорении туркменских племен. Далее при Александре III Миротворце Россия вообще не воевала. А при Николае Александровиче дядя уже имел гинекологическую практику и поселился в Москве.

– Следующим шагом, милостивый государь, должно быть земство, – продолжал Николай Михайлович. – Война – огонь, земство – вода. Пройти огонь и воду, и тогда ты настоящий врач. Так-то. Кушайте, голуби мои, кушайте. Еда штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе – большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать, что съесть, но и когда и как. И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет – не говорите за обедом о войне и о медицине. Так что земство, и только земство. Пару годиков, не больше. Бери пример с меня. Как видишь, твой дядька прошел огонь и воду, а теперь… – Он обвел руками обстановку своего жилища, и в дальнейших пояснениях никто уже не нуждался. Как все просто. Ампутируй несколько сотен рук и ног, потом поработай земским врачом, и – извольте получить многокомнатные хоромы в центре Москвы!

Мать М. А. Булгакова Варвара Михайловна и Иван Павлович Воскресенский

[Из открытых источников]

И захмелевшему Мише стало казаться, что так и есть, все очень просто. Самое ужасное позади, земская практика – тьфу, да и только, а потом… Жизнь впереди заискрилась хрустальными гранями!

На другой день он отправился навстречу своему счастью в московское отделение Комитета государственного здравоохранения. Давний приятель Покровского, тоже гинеколог-акушер Георгий Ермолаевич Рейн, почетный лейб-хирург Императорского двора, член Государственной думы и Государственного совета, с первого сентября сего года был назначен главноуправляющим всей российской медициной на правах министра. Он принял молодого врача точно так же, как дядя, сердито, но любезно. Вскользь расспросил о том, каково это работать хирургом на нынешних фронтах, Булгаков столь же бегло обрисовал свой военно-полевой опыт и даже поведал о том, как сгорели исцеленные им раненые.

Дом Булгаковых на Андреевском спуске в Киеве

[Из открытых источников]

– Да-с. Вместо того чтобы строить и созидать, люди… – печально вздохнул Рейн. – Глупые существа. Какой уж тут гомо сапиенс? Скорее уж гомо стультус. Так-с… Куда бы вы хотели теперь определиться?

– Дядя советует поработать земским врачом, а уж потом…

– Что ж, похвально. Я найду для вас место. Отдохнете от всех фронтовых кошмаров. Поработаете годик, наберетесь опыта, а уж потом мы вас пристроим в Москве или где захотите. В Киеве, Петрограде… Вы ведь, батенька, нашего полку, гинекологического.

«Хорошо бы и квартирку, как у дяди», – так и подмывало ляпнуть, но Булгаков не ляпнул даже шуточно.

– Но сначала – в народ! – провозгласил Рейн.

Глава третья

Морфий

1917

Страшное галицкое гангренозное лето ампутировали, как ногу, и унесли куда-то в прошлое. Миша с Таней утерли пот со лба и распрямились в селе Никольском Смоленской губернии, куда его назначили земским врачом больницы на двадцать четыре койки с плохонькой операционной, скудной аптекой, но с огромным количеством книг в медицинской библиотеке. И с телефоном. При больнице находилась и двухкомнатная квартира врача.

Там, в прифронтовой зоне, они с Тасей испытали нечеловеческий ужас, и казалось бы – радуйтесь! Но вместо счастья наступила апатия. То, через что они прошли, приморозило душу. А здесь надо было и вывихи вправлять, и гастрит лечить, и сифилис, и даже, сверяясь с учебником, роды принимать. Там, на фронте, он ампутировал и мог не думать о дальнейших судьбах пациентов: выживут – не выживут? Здесь они обязаны были выживать, иначе труба. Первый страшный случай произошел через пару недель после приезда в Никольское. Рыдающий вдовец привез дочку лет шестнадцати:

– Доктор! Только чтоб не померла! Денег! Продукты будем доставлять… только чтоб не померла. Только чтоб не померла. Калекой останется – пущай.

– Да что случилось-то?!

– В мялку!.. В мялку!..

Оказалось, дочка его попала ногой в льняную мялку. Крови, пока везли, потеряла немерено, удивительно, что еще была жива. Левая нога от колена и ниже представляла собой сплошное кровавое мочало, из которого во все стороны торчали кости. Правая переломана, но спасти можно. Пульс едва прощупывался. На операционном столе лежала неземной красоты умирающая девушка, толстая рыжеватая коса свисала до полу.

– Не трогайте, доктор, вот-вот умрет, – шепнул фельдшер.

Но тонкая нить пульса продолжала прощупываться, и доктор Булгаков приказал впрыснуть камфару.

– Зачем, доктор? Не мучьте. Сейчас отойдет… Не спасете, – прошептала следом за фельдшером медсестра Степанида.

Но он не послушался, вкололи камфару, и Михаил Афанасьевич решительно приступил к делу, понимая, что медлить нельзя. Уверенными движениями быстро произвел ампутацию.

– Ловко же! – восхитилась сестра. – Не успели глазом моргнуть.

– Все равно умрет, – буркнул фельдшер.

– Умрет – не умрет! – разозлился Булгаков и принялся работать с правой ногой, вправил кости, наложил гипс.

– Живет… – удивленно прохрипел фельдшер.

Девушку увезли в палату.

– Когда умрет, обязательно пришлите за мной, – приказал Булгаков.

А через два с половиной месяца счастливый вдовец снова появился, а с ним одноногая дочка на костылях, да резвая такая. Привезла в подарок полотенце с вышитым собственными руками ярко-красным петухом.

– В Москве… в Москве… – пробормотал растроганный Михаил Афанасьевич и стал писать адрес, где девочке устроят хороший протез.

И с того дня висящий в спальне горделивый и напыщенный петух помогал ему преодолевать рутину жизни земского врача. Он словно говорил: «Не вешай носа, Мишутка! Будь как я!»

Сколько парней в прифронтовых госпиталях остались без рук или без ног, но на них он набил руку так, что виртуозно быстро провел ампутацию, и выходит, они все спасли эту прекрасную девушку.

Зима началась в ноябре, а в канун наступления Рождественского поста во время деревенской свадьбы в соседнем Ромоданове лихо катались на санях, и невеста на крутом повороте выпала и сильно ударилась об ствол огромной сосны. Ромодановский врач прислал слезное письмо с просьбой приехать и помочь. А Михаил Афанасьевич только что напарился в бане. Но никуда не денешься, надо ехать. В дороге разыгралась метель, заплутали, вместо часа ехали целых три, и, когда доктор из Никольского прибыл, ему довелось стать свидетелем последней минуты жизни несчастной. Ничего не успел сделать. А на обратном пути, вдобавок ко всем переживаниям дня, на них в пурге напали волки, и спасло то, что обычно рассеянный Булгаков прихватил с собой заветный фронтовой браунинг. Достаточно оказалось семи выстрелов, чтобы злые четвероногие тени растворились в снежной метели. Вторая обойма не понадобилась.

Народ раздражал. Простой, русский, незатейливый и лукавый, неотесанный и беззащитный. Особенно привел в бешенство один приехавший на побывку артиллерист. Где-то в публичных домах Галиции подцепил дурную болезнь и теперь явился:

– Порошок от горла дай, дохтор.

Михаил Афанасьевич обследовал, объявил о характере заболевания, потребовал не общаться с близкими, не спать с женой, прописал мази – втирать в руки, ноги, грудь.

– Сифиль!.. В горле у мяне, говорю, болит, – гнул свое мужик. – Какой тябе сифиль! От горла дай лекарство, да и дело с концом.

Ушел недовольный и всему Никольскому рассказывал, какой доктор дурак. Сочувствовали: «Ой, не говори! Невнимательный, невнимательный!» Перед отъездом велел жене зайти на всякий случай показаться врачу и учесал обратно на фронт. Оказалось, всю семью успел заразить – жену через супружескую связь, а детишек и мать с отцом через бытовые предметы. Лечи теперь всех из-за этого болвана!

Вспоминая чеховского Дымова, он старался угождать людям, спасать их, а в ответ получал грубость и недоверие: «Ой ли?», «Чавой-то ты, доктор, загнул!», «Не спасешь мяне бабу, зарежу!» И однажды он вдруг сказал самому себе: «До чего же я тут… не наш! Словно и не русский».

Но он старался, справлялся, даже получил диплом лекаря с отличием, но здешнюю рутину ненавидел больше, чем фронтовую хирургию. Убегал от тоски в книги, но и они не спасали. А жена стала некрасивая, он смотрел на нее со стороны и ужасался: угораздило тебя, дурака, на ней жениться! Молчаливая, покорная и печальная Тася раздражала. Она считала его героем войны и влюбилась еще больше. А когда он бывал несправедлив, сердился на нее по делу и не по делу, смотрела по-собачьи: зачем же ты так?

Требовалось избавиться хотя бы от одного источника раздражения, и зимой он поехал в Москву ходатайствовать о своем переводе из Смоленской губернии. Обременять добродушного, но сердитого дядьку не стал, снял дешевенькую комнатку рядом с Обуховым, раз в три дня ходил обедать к Николаю Михайловичу. С удовольствием выслушивал его речи и даже подумывал написать о Покровском рассказ. Доктор Булгаков продолжал время от времени пописывать, тайком мечтая о чеховской славе.

Дядька завел себе доберман-пинчера и проклинал глупого пса:

– Несусветный дурак! Калоши жрет, мне пришлось все выбросить и новые купить.

– Его хлыстом нужно отодрать, – предлагала одна из домработниц, на что Николай Михайлович возражал, что никого бить нельзя, а воспитывать нужно лаской, и только лаской.

– Иди-ка сюда, паршивец! – звал он пса, и тот полз к нему на брюхе. – Зачем ты, хулиган, чучело совы распотрошил? Зачем профессора Мечникова разбил? Ты что, противник эволюционной эмбриологии?

Живя в Москве и не стремясь поскорее вернуться в Никольское, Булгаков вскоре сблизился с заманчивой женщиной, живущей в соседней квартире. Все случилось легко, не потребовалось долгих ухаживаний, словно и она ждала этой встречи. Внешне они оставались просто соседями, а по ночам она приходила к нему, и они тайно проводили время.

По службе он давно уже получил отказ, но все писал Тасе про бюрократические проволочки, будь они неладны. Верная жена, пользуясь учебником, кое-как замещала его, приезжал помогать ей врач из Ромоданова, и даже на Новый год она не могла поехать в Москву. А он встретил этот 1917-й с другой женщиной, и ночные сладкие встречи продолжались весь январь и февраль, до самой революции, сбросившей с трона последнего русского царя. Любезной соседке срочно понадобилось ехать в Петроград к мужу, причем – навсегда. Она взяла с него слово, что он не станет искать ее, и Михаил Афанасьевич наконец вернулся в Никольское.

И как же после грешной и сладостной московской зимы еще больше опротивело ему Никольское! Он ложился в кровать с женой, а грезилась тайная обуховская подруга. Пылкая, в отличие от рыбы по имени Таня.

В мае случилось ему совершить такое, за что и сам себя зауважал. Привезли бабу с поперечным положением плода. То, чего он больше всего боялся, поскольку не имел практики родовых патологий. Доселе он уже не раз принимал роды, причем и тяжелые. А однажды, проникая во влагалище, обнаружил там кусок сахара-рафинада – таковым способом повивальная бабка, полная дура, пыталась выманить ребенка из утробы!

Но поперечное положение ему досталось впервые. Кликнул Тасю, та принесла том Додерляйна, он время от времени к ней выбегал, злобно листал страницы, но в глазах все скачет, слова непонятные. А самое главное – поворот на ножку… прямой, комбинированный… непрямой… Семь бед – один ответ. В очередной раз вернулся в операционную и по какому-то наитию принялся производить этот самый поворот на ножку. И вдруг произошло затмение, все промелькнуло в один миг, и вот уже Степанида встряхивает младенца, похлопывает его, погружает то в теплую, то в холодную воду, и младенец оживает, кричит.

Булгаковская Москва. Дом на Пречистенке, 21/1, в котором жил Н. М. Булгаков, дядя М. А. Булгакова. Впоследствии стал прототипом профессора Ф. Ф. Преображенского в «Собачьем сердце»

[Фото автора]

– Жив?

– Еще как жив! Вы, доктор, маг и волшебник, так ловко поворот на ножку совершили! Уверенно так. Должно быть, много таких случаев в вашей практике бывало.

– Первый.

– Да ладно заливать! Молодец вы у нас, доктор Михаил Афанасьевич.

Перечитав Додерляйна, он удивился, насколько теперь ему стало понятно, а главное, как он по наитию выполнил все в точном соответствии с указаниями замечательного немца. Но что еще удивительнее, вскоре один за другим последовали еще два случая поперечного расположения плода, и доктор Булгаков блестяще выполнил тот самый поворот на ножку, который еще недавно повергал его в трепет!

И как-то стало легче. Он нашел упоение в спасении этой беззащитной малышни, юношей и девушек, взрослых и стариков. Здесь теперь стал его фронт, его передовая, где нужно не геройствовать, а спокойно и уверенно совершать ежедневный подвиг самопожертвования. И этот грубый и неотесанный народ вдруг с благодарностью увидел в нем спасителя, доктора Булгакова!

– Оставьте, оставьте, – как и полагается герою, отказывался он от подаяний. – Вашей девочке нужнее. А ваш мальчик такой молодец! Я спросил его: «Боишься?» Он честно: «Боюсь, и очень». Тогда я ему: «Русский человек должен только одного бояться. Знаешь чего?» – «Чего?» – «Позора». И когда я приступал к операции, он, милый, шептал: «Только не позора, только не позора!» Настоящий человек вырастет.

– Дай вам бог, доктор! Ручки вам целовать, больше ничова не остается. Хотя бы сальцо-то возьмитя!

– Ну, сальцо ладно. Ух ты, душистое какое, чесночное! А ваша девочка такая смешная, говорит: «Доктор, вы мне голову не отрежете случайно?»

На всю больницу он был один врач, при нем сестра милосердия плюс ассистент-фельдшер, да на подхвате Тася. Что и говорить, если две трети врачей на передовой, война-то продолжается. И порой ему приходилось немногим легче, чем в Галиции во время Брусиловского прорыва.

А летом начался дифтерит. И вот тебе – чеховский Дымов. Проводя трахеотомию задыхающемуся ребенку, Михаил Афанасьевич трубочкой отсасывал из горла малыша фибринозные пленки, и одна из пленок попала ему в рот. Чтобы не заразиться, пришлось срочно впрыснуть себе лошадиную сыворотку, от которой сначала распухли губы, потом все лицо, потом начался зуд в руках и ногах, перешедший в невыносимые боли. Требовалось несколько часов перетерпеть, и все бы обошлось. Но терпеть он долго не смог и закричал, чтобы ему ввели дозу морфия. Медсестра Степанида сделала инъекцию. Ничто не помогало, он стал кричать от боли, но минут через десять…

Сначала он ощутил приятное прикосновение незримой теплой ладони к шее, затем боль стала ослабевать, одолел сон, он лег, и ему приснилась обворожительная кудрявая брюнетка, отдаленно напоминающая обуховскую тайную подругу. Только ту звали Катей, а эту – Люсей. Она принялась натирать ему колени горячей чудодейственной мазью. Боль исчезла полностью, по ногам и телу расплылась теплота, появилось острое и горячее желание, и незнакомка возлегла с ним.

Выспавшись, он проснулся бодрым и радостным. Хотелось повторить произошедшее, но увлекаться морфием, знаете ли, не следует. Однажды в Киеве они с Тасей любопытства ради пробовали кокаин, ее рвало, его посетили приятные ощущения свободы, но повторять ни он, ни тем более она не стали, проявив благоразумие. Теперь же он только и ждал случая, когда понадобится заглушить боль и снова впрыснуть морфий. Но случай не представлялся, и однажды, испытав припадок ненависти к больнице, к тупым пациентам, к жене и своей нескладывающейся судьбе, доктор Булгаков взял да и впрыснул себе в бедро один сантиграмм. А чем тебе муки душевные легче болей телесных? Ему стало хорошо, охватило предчувствие любовного свидания, он лег и уснул. Обворожительная брюнетка появилась не сразу, игриво погрозила пальчиком, мол, ведь сегодня у вас никаких болей, но, поупрямившись, вновь разделила с ним ложе. А проснувшись, он увидел себя в объятьях Таси, которая сладко простонала:

– Ты был сегодня такой… Даже я ошалела…

Он дал себе слово: никаких белых кристаллов! Пошалил, и хватит, не то плохо кончится. Выдержал неделю и снова вколол. На сей раз обворожительница явилась сердитая, дразнила его, дразнила да и убежала. Недовольный третьим сеансом, он недолго боролся с искушением и на четвертый день впрыснул, увеличив дозу до двух сантиграммов. Ощущение свободы и радости теперь оказалось не таким, как раньше, он вожделел, но искусительная брюнетка смеялась и махала ему рукой, сидя в уезжающем кабриолете. И теперь он проснулся злой и несчастный, попытался себя утешить: четыре укола еще не страшны. Пятого надо уже избежать.

Но не избежал и через три дня сдался. Дальнейшее покатилось в черную мглу. Доза росла – три сантиграмма, четыре, пять. Его поламывало и поколачивало, новый укол приносил облегчение, но ничего более, никаких ирреальных свиданий. Искусительница вообще больше не появлялась, а мерещились какие-то углы, в которые он тыкался и не мог из них выйти. А желания разрастались, становились невыносимыми, и он, как бешеный, по многу раз наваливался на жену. Бедная, она-то подумала, что к нему вернулась любовь, раз такая необузданная страсть откуда ни возьмись, но через месяц застала его за уколом и в ужасе отшатнулась:

– Батюшки! Миша! А я-то думаю, отчего ты стал бледный, по сторонам озираешься, как воришка. И давно? С тех пленок?

– Тебя это никак не касается. Да, с того дня.

– И сколько колешь?

– Децл, – признался он, имея в виду, что от сантиграммов уже перешел к дециграммам.

Вскоре приехали в Никольское теща и два шурина. Евгения Викторовна сразу отметила:

– Зятек мой нездоров, что ли?

Булгаков ей не нравился, и еще со времен знакомства с ним дочери она делала все, чтобы воспрепятствовать союзу, и теперь выказывала недовольство всем, чем только можно.

– Устает, бедняга, – жалеющим голосом ответила Тася. – Таких врачей, как он, раз, два и обчелся, приходится за всех отдуваться.

Но по осени скрывать определенные признаки морфинизма стало трудно, особенно от знающего медперсонала. К тому же ничем не объяснимая убыль морфия.

– И нечего на меня так смотреть! – обозлился доктор Булгаков на своего ассистента-фельдшера. – В Европе половина врачей вынуждены прибегать к инъекциям, дабы избежать психических расстройств. Профессия наша такая… – И выругался.

К счастью, в середине сентября пришло одобрительное решение, хоть и не в Москву, но прочь из Никольского – в Вязьму. Пусть не губернский, однако все же хотя бы уездный город. Михаил Афанасьевич получил должность заведующего инфекционным и венерическим отделениями. В общей сложности тридцать коек из семидесяти на всю больницу. Фигура? Безусловно. Теперь нельзя, теперь срочно нужно бросить! Да и больница – не то что в Никольском. Великолепная операционная с автоклавом, снабженная всеми необходимыми инструментами, хорошая аптека, лаборатория с цейссовским микроскопом и запасом красок. Немедленно бросить! Прощальный укол, и – адье!

Переехав в Вязьму, поселились в трехкомнатной квартире, обставились скромненько, но уютно, вместо керосиновых ламп долгожданное электричество, в соседнем доме живут фельдшеры.

– Мишенька, давай заживем здесь по-новому!

А вскоре и вся страна зажила совершенно по-новому – грянул великий и ужасный Октябрь! Мир переворачивался вверх дном. В Вязьме не шли бои, не гремели орудия, не летели осколками стекла окон, но большинство больных – будто взбесившиеся, орут, кулаками машут, грозятся кому-то за что-то содрать шкуру и в соли извалять, кости переломать, башку проломить. То и дело пациенты с колотыми и резаными ранами, но, слава богу, не к заведующему заразным и венерическим, у него все по-прежнему. Вот только и недуг прежний. И каждый новый укол прощальный, а этих уколов уже по два в сутки, и не по децлу, а по грамму. И уколы не приносят счастья, а лишь ощущение, будто до инъекции стоишь в горящей печи, а укололся и встал на краю, где печет, но терпимо.

В больнице первыми все поняли фельдшеры Чоп и Сосновская, потом – заведующий хирургией Тихомиров, а последним дошло до главврача по фамилии Нурок.

– Ну, что мы будем с вами делать, милейший? – спросил он.

– Борис Леопольдович, в Европе…

– Половина врачей. Мне уже сказали, что вы оправдываете себя сим сомнительным фактом. Сколько сейчас впрыскиваете?

– Два раза в день по два грамма.

– Если так продолжится, к весне вы не сможете продолжать врачебную практику. Постарайтесь бросить. Доза приличная, но и с нее еще не поздно спрыгнуть.

И ему припомнилось, как они с приятелями лет в двенадцать развлекались в Киеве. На железной дороге нашли место, где товарные поезда тормозили и некоторое время стояли. Нужно было залезть на вагон-платформу и, дождавшись, когда товарняк тронется, спрыгивать. Побеждал тот, кто спрыгнет последним, рискуя, что поезд разгонится и уже прыгать будет поздно. Иным, не успевшим, приходилось ехать до ближайшей остановки товарняка и оттуда пешком долго добираться до дома. Гимназист Булгаков чаще всего спрыгивал одним из первых, но однажды выдержал и стал победителем, хоть и вывихнул ногу. Глупая и опасная игра так и называлась:

– Айда, братцы, играть в «Спрыгни»!

И теперь он все еще сидел на платформе, а она все разгонялась, и вот-вот спрыгнуть будет поздно…

Почему-то, когда начинаются революции, кончаются дрова! Как будто лес контрреволюционен и не хочет снабжать людей при таких политических обстоятельствах. И тогда в Вязьме, со всех сторон окруженной лесами, стало трудно достать дров, а уже с начала ноября наступила стужа.

– Есть нечего, в квартире холодно, – плакала Тася. – Это может скверно отразиться на ребенке.

– Что-что? На каком ребенке?

– На нашем. А ты не заметил, что у меня давно уже не было месячных?

– Немедленно обследоваться!

И он лично провел обследование.

– Судя по всему, не менее двенадцати недель. Стоит поторопиться.

– Куда поторопиться? – сердито возмутилась Тася. – Я не собираюсь никуда торопиться. Второй раз не буду!

– Не будешь… – потупился он. – Ты права. Нам нужен ребенок. Дрова я достану. Мне двадцать шесть, тебе скоро двадцать пять. Самое время обзавестись.

– Ты правда не против?

– Конечно. У мужа и жены должны быть дети. Семья без детей – что улей без пчел. Я достану дров и пропитания.

– И к тому же это простимулирует тебя.

– Простимулирует?

– Даст толчок. Ты должен заставить себя ради ребенка.

К этому времени он уже давно не помнил, сколько раз вводил себе морфий, даже не помнил, сколько было прощальных инъекций. Где-то в сентябре от однопроцентного раствора он перешел на двухпроцентный, в октябре – на трехпроцентный, а теперь делал два трехпроцентных шприца, а это уже много. Скоро спрыгивать станет совсем поздно!

– Я всегда воспитывал в себе силу воли. Готов собрать ее в кулак.

Он продержался сутки. Во имя ребенка. Но сорвался. Потом снова пытался собрать в кулак всю свою силу воли. Появлялось раздражение, переходившее в лютую злобу.

Пытаясь смирить эту злость, задыхаясь, попросил жену присесть для серьезного разговора.

– Я не хотел тебя огорчать сразу. Ты знаешь, что вот уже четвертый месяц, как я морфинист. И зачатие произошло, скорее всего, когда я был под инъекцией.

– Я ничего не хочу слышать!

– А я ничего от тебя не требую. Но послушай. Заячья губа – лучшее, что может случиться. Врубель даже изобразил своего малыша с заячьей губой. Ты помнишь эту пронзительную до слез картину? Малыш Врубеля недолго прожил. Чаще выживают, но страдают тяжелыми нервными и психическими расстройствами. Здоровье ни к черту. Враждебно настроены по отношению к окружающим. Но и это не все. Бывают случаи, когда рождаются без ручек или без ножек. А то – и без ручек, и без ножек. Или с атрофированными. С дырой вместо носа. Или макроцефалы.

– Макроцефалы? – в ужасе переспросила Тася.

– Люди с маленьким туловищем, но гигантской головой. Возможно, нас Бог милует, ребенок родится с руками и ногами, но в дальнейшем последствия все равно скажутся.

Она заплакала. И плакала три дня. А он попытался перехитрить морфий, делать не два трехпроцентных, а три двухпроцентных. Но этого уже казалось мало.

Больше всего сломило бедную Тасю слово «макроцефал». В нем тоже слышалось страшное слово «морфий». Она даже нашла в больничной библиотеке книгу про макроцефалию и посмотрела там иллюстрации, да еще фамилия автора такая пугающая – Эршрак. Это ее добило:

– Да, ты прав. Может случиться непоправимое.

– Думаешь, я не хочу ребенка? Очень хочу. Но я излечусь, и тогда…

– Где ты предлагаешь это сделать? Я до сих пор содрогаюсь после того первого раза. Так стыдно, страшно, больно. Какая-то беспросветность. И где-то остается в записях, любой может прочитать. Гадко, гадко!

– Я мог бы это сделать, и никто не узнает… Хотя…

– С ума сошел?! Своими руками своего собственного ребенка!

– Да, ты права. Я сгоряча, не подумав.

– Ужас! Миша!

– Конечно, конечно. Надо подумать. Что-нибудь придумаем, малыш.

Она с удивлением на него уставилась:

– Это ты мне или малышу?

– Тебе, конечно.

– Просто ты раньше не называл меня малышом.

И обоим стало жутко до дрожи. Оба замолкли, как двое злоумышленников, принявших решение убить человека.

Доктор Булгаков несколько раз в Никольском и Вязьме негласно, хоть и не тайно, делал аборты. Но своей рукой убить своего эмбриона… Это он и впрямь ляпнул, не подумав! Хотя по-прежнему не считал зародыш человеком, уверенный, что человеческое в нем появляется лишь после двадцати недель, когда и аборт становится невозможным.

Право окончательного решения он предоставил Татьяне, и вскоре она поехала в Москву. Едва вышла из Александровского вокзала, ей навстречу выступила огромная похоронная процессия, бичуемая ветром и каплями дождя.

– Кого хоронят? – в ужасе спросила она.

– Убитую Россию, – ответил ей кто-то, а другой пояснил:

– Юнкеров. Павших за свободу Родины от рук подонков.

Ей пришлось долго стоять, прижавшись к стене дома, слушая «Со святыми упокой», марш пленников из «Набукко», моцартовскую «Лакримозу», шопеновский похоронный марш, как будто уже хоронили ее еще не убитого, но уже приговоренного к смерти ребенка. Когда похоронная процессия прошла дальше на Петербургское шоссе, Таня хотела вернуться на вокзал и поехать обратно в Вязьму, но страшный макроцефал снова всплыл в голове. И она пошла по Тверской-Ямской в центр Москвы, где ее встретили израненные пулями здания, а иные и вовсе изуродованные, как будто без руки или без ноги. От изгвазданного ранениями Страстного монастыря она свернула на Тверской бульвар, шла, а в ушах звучала надрывная похоронная музыка. Здесь ей наконец попался извозчик, и она доехала до Пречистенки, которая тоже вся зияла пробоинами, включая и дом Мишиного дяди на углу Обухова переулка.

Николай Михайлович принял ее строго, выслушал, она во всем призналась ему. Он тяжело вздохнул и почему-то пропел:

– От Севильи до Гренады в тихом сумраке ночей… М-да-с… Нехорошо. Как ни крути, а там у вас мой внучатый племянник или внучатая племянница. Нехорошо. Я, маменька, приглашу другого доктора. Тоже хорошего. Вы не волнуйтесь. Все сделает чисто. И без огласки. Но вы тоже, голуби сизокрылые, нашли время!

Она вернулась в Вязьму опустошенная во всех смыслах.

– Вот что, дружок, – сказала с ненавистью, – либо ты с этим морфием приканчиваешь, либо…

Медная табличка на тротуаре рядом с домом на Пречистенке, 21/1

[Фото автора]

– Либо что?

– Либо я приму яд.

Но он не прикончил, а она не приняла яд.

В декабре мир превратился в черный туман. Уже давно ушли в прошлое дикие желания, одолевавшие его в первые месяцы дружбы с алкалоидом опия, он же морфий, в честь бога Морфея. Зимой в нем угасли любые мужские проявления. Он старался не заглядывать в зеркала, из которых белыми глазами на него смотрел дьявол, вселившийся в мертвое тело доктора Булгакова. Он стал туго соображать, по многу раз ходил без толку в туалет, крошились зубы, стали ломкими ногти, выпадали волосы. Мало ел, плохо спал, то страдал сухостью всего организма, а то нападала потливость. Часто зевал, постоянно чихал. Временами становилось жалко весь мир и себя в нем, и потоки слез исторгались из глаз. Но почти постоянно его держала, не выпуская, сатанинская раздражительность, злоба, изливаемая больше всего на бедную Тасю. Из-за дрожания рук он уже не мог самостоятельно делать себе инъекции, она рыдала и отказывалась, а он орал на нее зверски и принуждал колоть и колоть, теперь уже три раза в день по три шприца, в каждом по три грамма. Доза, с которой, как свидетельствовали книги, уже не соскочить, можно только увеличивать и увеличивать, покуда не сдохнешь. Но на этой стадии, уверяли страницы, можно держаться год, а то и два. И только потом третья стадия, завершающаяся выносом тела.

– Раз так, то я с тобой, – сказала Таня. – Впрысни мне тоже, у меня страшная боль под ложечкой.

– Не надо!

– Тогда я сама.

Но протянула шприц ему, и он впрыснул ей тот мизерный процент, с которого сам начинал летом. У Тани закружилась голова, она упала в кровать и уснула, а потом ее долго рвало, и больше она колоть себе проклятое зелье не желала. И по аптекам ходить отказывалась. Лишь когда он у ног ее стал валяться и туфли целовать, сдалась: будь что будет, видать, уж таков конец. Во всех вяземских аптеках ее знали и жалели. И ад продолжался.

– Только в больницу меня не отдавай, умоляю, – просил он со слезой. – Лучше на твоих руках умру. Но нужно найти средство, найти средство. Необычное. Чтобы спрыгнуть.

И оно вдруг нашлось. Или это он сам себя уверил, что нашел.

– Нет, морфýшка, я не твой! – сказал он однажды зеркалу и расхохотался, до того смешным показалось прозвище, данное им только что своему злому господину и богу Морфию. – Морфýшка! Гляньте на него! Ах-ха-ха! Морфýшка! Мы думали, он непобедимый огненный змей, а он всего-то навсего – морфýшка! Не демон, не бес, а всего лишь бесенок.

И с того дня медленно доктор Булгаков стал возвращаться из плена, уверовав в силу слова. Ту силу, с помощью которой Иисус Навин останавливал солнце, а Иисус Христос – воскрешал Лазаря.

Глава четвертая

Нецелесообразность

1939

– Никуда не поеду. Я болен. Я умер. Меня нет, – сказал Булгаков, проснувшись.

Она хотела расшторить окна, но он остро почувствовал, как снаружи сразу хлынет Москва, прильнет к окнам, примется глазеть: что там Булгаков, жив, прохвост, али уже сдох?

– Ни-ни-ни! Ты не представляешь, как мертвеца раздражает солнечный свет.

– Мишка! Прекращай! Ну что за упадничество!

– Это, Люся, не упадничество. Это – нецелесообразность. Помнишь то первое, что я спросил тебя в первый день нашего знакомства?

– Да помню, помню.

– Я нецелесообразный человек, Люсенька. Как ты, с твоей колдовской интуицией, не разглядела этого тогда?

– Разглядела, разглядела. Только я подумала: «Жаль, что с этим человеком я так поздно встретилась, что потеряны годы и годы!»

– И что мы тратили себя на других… Впрочем, мы уже столько раз с тобой говорили об этом. Мне кажется, только об этом мы и говорили всю жизнь.

– Ну, прямо уж только об этом!

Он вяло позавтракал, слегка поклевал каши и снова улегся в затемненной спальне, она же и кабинет. Так и не появилось у него собственного кабинета. Однажды он пожаловался второй жене: «У Достоевского-то всюду был собственный кабинет!» А она ему, не моргнув глазом: «Ну ты же не Достоевский!» И, как корова языком, слизнула добрую половину всего хорошего, что накопилось у них за семь лет совместной жизни.

Стал зачем-то перечитывать этот растреклятый «Батум», и тошнота отвращения охватила его так, что голова разболелась сильнее прежнего. А ведь недавно он сам ухохатывался, когда читал вслух, как Сталин, выслушав постановление о его отчислении из Тифлисской духовной семинарии, ляпнул: «Аминь!» Его воротило от пьесы, еще вчера обещавшей ему возрождение и восхождение, но он с омерзением дочитал ее до конца и швырнул на пол.

– Мишенька, что на обед приготовить? – спросила Елена Сергеевна.

– Обед – это не важно, – ответил он словами Сталина из пьесы. – Тут есть более существенный вопрос.

– Какой же?

– Сталину в моей пьесе цыганка за рубль нагадала, что он станет великим человеком. И он стал. Мне тоже в юности цыганка за рубль напророчила великое будущее. И вот мне уже под пятьдесят…

– Дорогуша, Сталин твой только после пятидесяти возвеличился. А вспомни, как все было зыбко, когда мы с тобой познакомились. Только что тогда Троцкого выдворили. Вот когда Сталин встал крепко на ноги.

Часа в три позвонил Виленкин.

– Скажи ему, что я болен, лежу, не встаю, никуда прийти не в состоянии.

– Он спрашивает, не надо ли доктора?

– Напомни ему, что я сам доктор. Ишь ты, доктора… Нет лучше доктора, чем тот, кто навеки освобождает людишек от болезненной жизни.

Потом позвонил Калишьян, чья фамилия уже навеки вписалась черными буквами в скрижаль вчерашней страшной телеграммы.

– Спрашивает: может быть, я приду?

– Хочешь, иди.

Вечером пришел Борис Эрдман, с которым они сто лет дружили, пришлось встать, одеться, сесть за стол ужинать. Но ни есть, ни беседовать не хотелось. И на другой день никуда никто не поехал. Через день явились Сахновский и Виленкин, хотели выглядеть бодрячками, но вести, явившиеся вместе с ними, никакой бодрости не внушали.

– Запрещено и к постановке, и к публикации, – мямлил Сахновский. – Как мы и думали. Короче говоря, решили, что образ Сталина на сцене не… не…

– Нецелесообразен, – хмыкнул Михаил Афанасьевич.

– Ну, что-то типа того. В кино можно переснять, а на театре…

– Нажрется актер, и всем крышка, – злобненько засмеялся Булгаков. – Первым вахтера расстреляют – видел же, что товарищ Шаляйваляев, играющий Сталина, в зюзю, как пропустил, босявка?! Потом меня к стенке поставят: знал же, гнида, что роль Сталина может достаться Шаляйваляеву, зачем писал, вражина?! И полетят головушки…

Сахновский возложил растопыренную ладонь себе на грудь:

– Должен уверить, Михаил Афанасьевич, что коллектив театра не меняет своего доброго отношения ни к вам, ни к вашей замечательной пьесе.

– Замечательной? – вскинул бровь драматург.

– Безусловно, – ответил Виленкин. – Заверяю вас как театровед.

– А я тут перечитал и ужаснулся. Полное дерьмо! – припечатал самого себя Булгаков.

Все переглянулись и ничего не возразили, а Сахновский заговорил про иное:

– Кроме того, коллектив уполномочил меня сообщить, что все деньги, согласно договору, будут уплóчены.

– Выплачены, – поправил театровед.

– Выплаканы, – исказил ехидный драматург.

– Извините, – возразил Сахновский. – Это вам не слезки. Деньги хорошие.

– А что насчет квартиры? – спросил Михаил Афанасьевич.

– И квартира, – замявшись, ответил Сахновский.

Театр обещал не только гонорар, а еще и квартиру новую пробить. Здесь Булгаков уже изнывал – постоянные мелкие и не очень мелкие ремонты, звукопроницаемость такая, что он называл ее жуткопроницаемостью, слышно все, о чем говорят и о чем ссорятся внизу и вверху, слева и справа. Да и личный писательский кабинет не помешает, хоть он, как известно, и не Достоевский.

– Я только одного не понимаю, – усмехнулся Булгаков. – Ставить нельзя, а почему публиковать-то нельзя? В книге-то Сталин не нажрется.

Сахновский на слово «выплаканы» явно обиделся:

– Не хотел вам говорить, Михаил Афанасьевич, но в ЦК почему-то решили, что вы пьесу написали не по воле сердца, а лишь для того, чтобы наладить мостик между вами и руководством страны.

– Так и есть, – фыркнул Булгаков.

– Ничего не «так и есть»! – возмутилась жена. – Это возмутительное и бездоказательное обвинение. Никакого моста Михаил Афанасьевич не думал перебрасывать, а просто хотел… Просто хотел, как драматург, написать пьесу. Интересную для него по материалу, с сильным героем. И чтобы пьеса эта не лежала в письменном столе, а шла на сцене! А то, знаете ли, недовольны были, что он о побежденных белогвардейцах пишет, а теперь написал о Сталине – опять подозревают!

– Словом, я высказал все, что должен был, – все больше обижаясь, произнес Сахновский и откланялся. Вместо него вскоре явился сотрудник мхатовской дирекции Леонтьев, стали обедать, и Булгаков вдруг предложил:

– А может, мне опять ему лично написать письмо?

– Поздно, – возразил Эрдман. – В городе уже все знают.

Через пару дней пришло сообщение, что Сталин лично звонил Немировичу-Данченко и сказал: «Все дети и юноши одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине».

– Чушь какая! – фыркнул Булгаков. – Не мог умный человек такую глупость ляпнуть.

Когда в гости сразу с поезда из Одессы приехал Ермолинский, Елена Сергеевна пожаловалась ему на то, что Михаил Афанасьевич разочаровался в собственной пьесе.

В Мансуровском переулке стоял весьма провинциальный для Москвы пятиоконный особнячок, снаружи неказистый, но внутри щеголял великолепными изразцовыми печками, а в белокаменном полуподвале создавал неизъяснимый уют огромный камин. Владельцы особняка братья Топлениновы были людьми искусства, старший Владимир – актер разных московских театров, младший Сергей – художник Малого театра и МХАТа. Они сдали полуподвал киносценаристу Сергею Ермолинскому, с которым Булгаков познакомился, приходил к нему в гости, резался в шахматы, а в погожие зимние деньки от особняка они спускались на лыжах до Москвы-реки и по сверкающему заснеженному льду отправлялись в Нескучный сад и на Воробьевы горы. В основном они так и общались – лыжными разговорами. Вскоре белокаменный полуподвал сделался в судьбе Булгакова особенным местом, а потом он поселил в этом полуподвале своего Мастера.

Шкаф из квартиры Булгаковых в Нащокинском переулке

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

Сейчас Булгаков решил довериться старому другу и согласился прочесть ему вслух нецелесообразную пьесу. Читая, он чувствовал, как улетучивается головная боль, а вместе с ней и жгучее отвращение к написанному.

– Восхитительно! – воскликнул Сергей Александрович, дослушав до конца. Подошел и от души поцеловал автора. – Я представляю все трудности задачи и в восторге от виртуозности исполнения! Образ героя сделан так, что, если он уходит со сцены, ждешь не дождешься, чтобы он скорее появился опять.

– Это правда?

– Правда! Разве я когда-нибудь врал тебе? – И Ермолинский продолжал рассыпаться в восторгах.

Пришла жена Ермолинского, всеобщая любимица армянка Марика, и все вместе сели обедать. Наконец-то злобно-желчное сменилось облегчением, светлой радостью.

– Марика, а точно ли, что Люся вполне сошла бы за армянку? – в неведомо какой уже раз спрашивал Булгаков.

– Чистая армянка! – снова уверяла Чемишкиан, и это почему-то его веселило и радовало.

После обеда с пяти до семи, по своему обыкновению, Булгаков прилег поспать. Потом снова сидели и живительно общались, подключился Эрдман, а поздно вечером Михаил Афанасьевич отправился провожать гостей – от Нащокинского до Мансуровского пятнадцать минут пешочком. Наконец-то он решил вылезти из своей зашторенной норы!

Вернулся в час ночи, подвыпивший и веселый, жарко обнял, стал горячо целовать…

А на другой день сел за итальянский, которому принялся обучаться в этом году. Неужели отхлынула беда?

– Ну вот, и почему надобно было возвращаться? – возмущалась Люся. – Сейчас бы уже неделю, как в Черном море нежились. А то – на дачу в Сесиль к Ермолинским не поедем, потому что там, видите ли, нет купания…

– Не ворчи, голубка. Согласен, можно было ехать дальше. Но теперь уж в Тулу не вернемся. Нецелесообразно.

– Запрещаю тебе произносить это античеловеческое слово!

– У Наполеона был Тулон, где у него произошел взлет, а у меня – Тула, где я испытал падение. Надо Тулу переименовать в Ватерлоо.

Позвонили из газеты «Московский большевик» с вопросом, когда ожидается постановка.

– Да вы что, не в курсе, что пьеса не пойдет?!

Булгаков тотчас оживился:

– А Эрдман говорит, вся Москва знает. Нет, надо мне срочно садиться и писать ему. Ему, ему!

Елена Сергеевна посмотрела на него столь выразительно, что в ее взгляде без комментариев и сносок читалось: «И ты ему до сих пор веришь?» И писать ему-ему Михаил Афанасьевич так и не сел. Зато сел дорабатывать то самое «Копыто инженера», которое уж давным-давно стало «Мастером и Маргаритой». Прорисовывал сцену в Торгсине.

Дни влачили свое жалкое существование. Друзья советовали им уехать подальше из Москвы, Калишьян извинялся за фразу о мостике, мол, ее вообще не было, это дурак Сахновский придумал, но ни о деньгах, ни о квартире не проронил ни словечка. Зато выскочил с новым предложением:

– А напишите пьесу о современных советских людях, а? Полетит, как бабочка, порхая. К Новому году успеете? Вот было бы шарман! Нет? Ну, ладно. Жаль. Тогда вот что: дайте-ка мне экземпляр «Бега». Что-нибудь попробую, хотя гарантий никаких.

Поскольку обиженный на весь мир автор «Батума» еще мог передумать и согласиться куда-нибудь поехать, с наймом новой домработницы не спешили, и Елена Сергеевна собственноручно с каким-то непонятным азартом надраивала квартиру. Жизнь кое-как налаживалась, головные боли мучили Михаила Афанасьевича все меньше и меньше, он стал часто гулять, почти всегда в одиночестве, иногда с милой женой, увлеченно правил «Маму», как он иногда сокращенно называл «Мастера и Маргариту», продолжил штудировать итальянский, и даже вернулся интерес к политике, за которой он всегда следил, как иной заядлый футбольный болельщик отслеживает малейшие изменения турнирной таблицы чемпионата.

– О! Агитпроп в Москву прилетел! – Это он про Риббентропа.

Весь год в Европе укреплялся механизм жестоких сил, в Испании кончилась победой Франко гражданская война, словаки отделились от чехов под власть Гитлера, и Гитлер заграбастал Чехию, превратил ее в протекторат Богемия и Моравия. Затем фюрер с усиками, как у Чарли Чаплина и многих советских военачальников, забрал у литовцев Клайпеду, она же Мемель, и потребовал у поляков Гданьск, он же Данциг. Поляки заартачились, и он мгновенно разорвал с ними пакт о ненападении. Сталин предложил Польше впустить Красную армию, чтобы в случае нападения Германии вместе отразить агрессию, но в тот черный день, когда сорвалась поездка в Батум и случилось позорное возвращение из Тулы в Москву, гордые шляхтичи заявили, что обойдутся без русских, имея наисильнейшую армию в Европе. Покуда Михаил Афанасьевич пребывал в меланхолии и мигрени, англичане и французы уговаривали поляков не артачиться, но те гордо фыркали: уж лучше костьми ляжем, но не допустим, чтобы русская пся крев приперлась нас защищать. И вот в итоге в Москву прилетел министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп, встретился в Кремле со Сталиным и подписал пакт о ненападении, на котором взаимную подпись поставил нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов, одновременно он же и председатель Совета народных комиссаров, то бишь номинально – президент государства рабочих и крестьян.

– Вот так этим полякам и надо! – сердито радовался Булгаков, шурша газетами. – Не захотели с нами дружить – получите пакт Молотова – Агитпропа! Плесни мне еще кофейку, душа моя. И скажи, чего это ты каждый день все намываешь, натираешь? Разуверилась, что нам новую квартирку выхлопочут?

– Напротив, маленький, я рассуждаю по закону подлости: чем я больше сил вложу в обихаживание этого жилья, тем скорее нам с небес упадет новое.

И она еще наняла полотера с уборщицей и мальчиком на подмогу, а видя, что благоверный намерен твердо торчать в Москве, все-таки сговорилась с приходящей домработницей.

– Ей-богу, как будто у нас не жалкая квартирешка для писак третьего разряда, а особняк Рябушинского! – ворчал человек, пожизненно измученный квартирным вопросом, ибо давно уж миновали те времена, когда они с Люсей ликовали, обживая нынешнюю кооперативную трехкомнатку.

Елена Сергеевна наконец съездила во МХАТ, вернула тысячу рублей командировочных, документы и 250 рублей за ее билет до Тбилиси. Приехала взбешенная, как Гитлер:

– Недешево нам обошелся день четырнадцатого августа! Ты бы все же побывал в театре, а то на меня там все сегодня смотрели, как на вдову.

– Ну уж нет уж, не дождутся моей смерти! – возмутился Булгаков. И на другой день отчалил в Камергерский, где проходил предосенний сбор труппы. Помимо прочего поговорили и о «Батуме», но до того занудно, что у Михаила Афанасьевича опять разыгралась мигрень, покуда присутствовавший главный дирижер Большого театра Самосуд не рассмешил всех:

– Товарищи, а нельзя ли из этого оперу сделать? Ведь опера должна быть романтической. Что вы смеетесь? Я не понимаю.

– Ой, спасибо тебе, Самуил Абрамович! – обнял его Булгаков. – Дельное предложение. Отчетливо вижу, как Сталин поет царским солдатам: «Не смейте стрелять! Не смейте стрелять! Не сме-э-э-э-йте стрелять!» А еще лучше балет: Сталин на цыпочках вертится вокруг своей оси.

– Фуэте.

– Оно самое.

Вернувшись домой, он сначала со смехом рассказал о милейшем Самуиле Абрамовиче, а потом снова пригорюнился:

– Тяжело, Люсенька! Если бы ты знала, как я раздавлен! Выбит из строя окончательно.

– Даже не знаю, маленький, как мне тебя разуверить, ведь не все так плохо, – прижав его голову к своей груди, горячо заговорила она. – Даже совсем не плохо. Пьесу не ставят, но Виленкин позвонил только что перед твоим приходом – гонорар выплатят полностью. Видишь, как тебя ценят?

– Вот если бы он ценил! – всхлипнул Булгаков.

– Он! Ага. Чтобы, как царь Николай Пушкина, вызвал, а потом сказал: «Сегодня я разговаривал с умнейшим человеком во всей России».

– Что-то вроде этого.

– Да разве царь потом уберег Пушкина? Ни хрена он не уберег его.

– Ну, хотя бы оставшиеся долги все выплатил за него.

– А у нас нет долгов!

– А Сталин бы и не выплатил… – произнес Михаил Афанасьевич и вдруг встрепенулся, прислушался. – А представляешь, он вдруг позвонит и скажет: «Товарищ Булгаков, вы очень огорчены, что не станут ставить вашу пьесу? А давайте мы из нее киносценарий сделаем и фильм снимем, что вы на это скажете?» – «А режиссер кто?» – «Ну, конечно, не Эйзенштейн. Михаил Ромм вас бы устроил?» – «Вполне, товарищ Сталин». – «Киностудия “Мосфильм” вам годится?» – «Хорошая киностудия, Иосиф Виссарионович». – «Ну и договорились. Завтра вам позвонят с киностудии».

– Да, это хорошо было бы, – вздохнула Елена Сергеевна. – За киносценарии тоже солидно платят. Нет-нет, ты только не подумай, что я такая алчная. А Ромм, это же который «Ленин в восемнадцатом году»?

– Он самый.

– А что, неплохо бы.

На другой день утром прозвенел телефон. Как обычно, подошла Елена Сергеевна:

– Алло? Откуда?! – Она зажала микрофонную чашку и с дикими глазами рявкнула: – С киностудии! – и добавила тише: – Какой-то Фролов.

Он вскочил, приблизился к ней.

– «Союздетфильм»? – продолжила разговор Елена Сергеевна. – Это, конечно, прекрасно, но вы поставлены в известность, что пьеса запрещена к постановке? И соответственно к постановке в кино тоже. Наверное. Ага. Ну, понятно. Хорошо, я передам Михаилу Афанасьевичу. До свиданья.

– Вот тебе и звонок, о котором я вчера мечтал, – произнес Булгаков, когда жена повесила трубку. – Только в карикатурном виде. Вместо «Мосфильма» – «Детфильм». А что, это хорошая идея! Фильм про Сталина маленького, как он хороших детишек от злых защищает, как зверушек спасает от мерзкого буржуя…

– Как под фаэтон попадает, как его околоточный за ухо драит.

– Судьба словно смеется надо мной, устроила из моей жизни «Комеди франсэз». Так что они сказали?

– Сказали, что все равно хотят с тобой повстречаться, обсудить планы, мол, почему бы тебе не попробовать себя в киносценарии. Они обсудят все и сегодня перезвонят.

Удача, как и беда, приходит внезапно и сразу. Вскоре позвонил Калишьян и сообщил, что деньги можно получить хоть завтра. И еще, что с Булгаковым хочет лично повстречаться Храпченко – новый исполняющий обязанности председателя Комитета по делам искусств при Совнаркоме.

– А это не будет такой же бестолковый и бессмысленный разговор, как вел Керженцев после «Мольера»? Тогда Михаил Афанасьевич еще хуже будет себя чувствовать. Ни в коем случае? Ну, ладно, передам.

Потом позвонил какой-то Стриловский, режиссер днепропетровского Театра русской драмы, интересовался: «Батум» временно запрещен или насовсем? Просил прислать «Дон Кихота», хочет ставить. И весь день звонили разные люди и говорили хорошие слова о том, какой Михаил Афанасьевич замечательный и великий.

Жизнь снова кидала зацепки, и взбодренный Булгаков принялся узнавать все про «Союздетфильм». Оказалось, там снимают не только «Доктора Айболита» и «Василису Прекрасную», но и «Детство Горького», «В людях», «Юность командиров», «Высокую награду», а сейчас начали снимать фильм, где в роли Сталина будет фигурировать актер Геловани, уже игравший Иосифа Виссарионовича в «Выборгской стороне», «Человеке с ружьем», «Ленине в 1918 году».

– Надо мне снова почаще воображать себе, как я со Сталиным разговариваю, – бормотал Булгаков. – Оно и будет сбываться.

Но день прошел, а ни из какого «Союздетфильма» никакой Фролов не перезвонил. И на другой день тоже. Булгаков побывал в Камергерском, но получил лишь небольшую часть гонорара, побывал в Большом театре, но пригласивший его туда Храпченко сам не явился, и вечером – опять подавленное состояние, вздохи:

– Я нецелесообразный человек. Не-це-ле-сообразный. И от того никуда не деться. Хай живе – нехай живе… А не надо было выбрасывать браунинг. Поступок нецелесообразный.

Глава пятая

Так ото ж

1918

Да, читатель, его по-прежнему колотили ломки, и Тася впрыскивала трижды в день по три шприца с тремя граммами проклятых белых кристаллов. Но при этом что-то изменилось. Сделалось не так беспросветно страшно, как прошлой осенью и уходящей зимой.

Его обследовали и признали неспособным к государственной медицинской работе по причине далеко зашедшего морфинизма, сняли с воинского учета, и жена повезла свое злое чудовище в Москву, снова к дядьке Николаю. Тот призвал знакомых врачей, и те поначалу взялись лечить несчастного промываниями шестипроцентным бромовым раствором и сорокапроцентным раствором глюкозы, а также снотворным, но того вдруг стала одолевать идея-фикс:

– В Киев! Понимаешь, Тася, я чувствую, что в Киеве спасусь. Ведь я там родился и вырос. И тебя встретил. Там-то мы морфýшку и прикончим, сволочь такую.

Доктор Покровский поначалу обиделся, но потом махнул рукой:

– В Киев так в Киев. Может, он и прав, ежели чует.

И Булгаков отправился в отчий дом. В дорогу ему выдали крылья – Московский воинский революционный штаб выписал удостоверение о том, что врач резерва Булгаков, работая в Смоленской земской управе в селе Никольском и городе Вязьме, исполнял свои обязанности безупречно. В Киеве еще стояла советская власть, а в отчем доме Мишу и Таню встречали младшие Мишины братья – студент медицинского факультета Коля и гимназист старших классов Ваня, сестра Вера с мужем Николаем, потомком знаменитого Дениса Давыдова, да еще племянник Костя, за свою азиатскую внешность прозванный Японцем.

А вот мама не встречала – Варвара Михайловна вышла замуж за давнего друга семьи Булгаковых, известного киевского врача Ивана Павловича Воскресенского, и поселилась в его доме вверх по Андреевскому спуску, напротив Андреевского храма. Они явились с визитом через пару дней. Жестокие дети долго не могли простить матери второе замужество и лишь теперь мало-помалу стали привыкать и прощать.

В первые дни Булгаков старался изо всех сил, чтобы никто из домашних ничего не заподозрил о его несчастье, тайком посылал жену по аптекам, тайком укалывался. Он искренне вознамерился избавиться от морфýшки и начать новую здоровую жизнь. Над входной дверью вскоре засияла табличка: «Доктор М. А. Булгаков. Венерические болезни и сифилис. 606–914. Прием с 4-х до 6-ти». Цифры, непонятные для обычных людей, сигнализировали больным, что здесь лечат лучшими средствами – препаратами, синтезированными Паулем Эрлихом, сальварсаном № 606 и неосальварсаном № 914, а значит, у врача высокая квалификация. К обозначенному промежутку времени приема больных Михаил Афанасьевич старался привести себя в полный порядок, чтобы посетители не заподозрили в нем морфиниста. Просторный двухэтажный дом на Андреевском спуске позволял открыть врачебный кабинет с комнатой для ожидания, никому из домашних не пришлось потесниться.

В первый день весны советская власть в Киеве кончилась. Во время заключения Брестского мира между Германской империей и Советской Россией руководство Украинской народной республики тайно договорилось с немцами, что те помогут изгнать с Украины большевиков. Войска атамана Петлюры, опираясь на германскую армию, быстро дошли от Галиции до Днепра и вошли в Киев. Забор, на который выходили фасадные окна дома Булгаковых, доселе украшала надпись: «Вся власть Советам!» Теперь ее замазали черной краской, и засияли огромные белые буквы: «Слава Украïнi!» По городу, где доселе украинцы составляли менее четверти населения, стали разгуливать петлюровские гайдамаки в обычных военных шинелях, но во множестве попадались и колоритные фигуры в синих жупанах и шароварах, в казачьих папахах и кучмах, иные даже с оселедцами, свисающими с обритых голов, с серьгами в ухе. К доктору Булгакову метнулись сии вояки бесплатно лечить дурные болезни: бо грошей немае, гроши будуть пизнише.

Но не успел Петлюра провести на Софийской площади парад всех своих пятнадцати тысяч войска, как в город вошли немцы, и – туды повернувси, сюды повернувси – пропали жупаны, шаровары, оселедцы и кучмы, оставшись лишь на гербе Украинской державы. Яркая опереточная жизнь ряженых героев потускнела, и в обыденность вплелись мундиры немецких солдат и офицеров, каски, похожие на тазик цирюльника. Глядь-поглядь – и «Слава Украïнi!» зныкла, забор опять замазали и на сей раз написали готическими буквами: «Ordnung halten!» – «Соблюдайте порядок!»

И порядок наладился, зацвели каштаны, германские офицеры и унтеры исправно платили доктору Булгакову за услуги, ряженые петлюровцы исчезли, как смешной и нелепый сон. В конце апреля гетманом всея Украины с одобрения немцев провозгласили землевладельца Скоропадского. Откуда-то с небес появились продукты и напитки, жизнь пошла какая-то бесшабашно довоенная, а с наступлением жары на днепровских песчаных пляжах стало яблоку негде упасть. Поселившийся в Киеве Вертинский пел на своих концертах, оплакивая юнкеров, погибших в Москве и Киеве:

– Я не знаю, зачем и кому это нужно, кто послал их на смерть не дрожавшей рукой…

За домом Булгаковых поднималась гора Вздыхальница, и доктор Булгаков, скрываясь в ее густых лесах, после приема посетителей, вздыхая, делал там себе укол и поднимался на смотровую площадку, с которой открывались великолепные виды на Киев. Увы, но долго утаивать свой недуг от родни он не сумел. Иной раз на него накатывали провалы в памяти, и он не помнил, как швырнул в жену пустой шприц, когда та не смогла достать в очередной раз морфýшку. В другой раз – зажженную керосиновую лампу, и чудом не случился пожар. А однажды и вовсе с криком: «Волки!» стал целиться во все стороны из своего фронтового браунинга и едва не выстрелил в бедную Тасю. Она завизжала от страха, прибежали Коля и Ваня, повалили старшего брата, выхватили из его руки пистолет, чтобы хорошенько припрятать.

Наличие такого жильца больше всего раздражало супругу домовладельца. Архитектор и инженер Листовничий разбогател еще в начале века, построив несколько гимназий, перестраивая и делая более пышными фасады домов богатых киевлян. Самое же знаменитое архитектурное сооружение он воздвигнул в Виннице – пышный дворец капитана Четкова. Разбогатев, Василий Павлович выкупил у негоцианта Мировича дом № 13 на Андреевском спуске и сам переехал на первый этаж, оставив более благоустроенный второй семейству Булгаковых.

Жена Листовничего, полячка Ядвига Викторовна, была на тринадцать лет старше мужа и очень беспокоилась за их единственную дочь Инночку, как бы ее не соблазнил какой-нибудь из венерических пациентов доктора Булгакова. Она требовала, чтобы муж запретил врачу частную практику в их доме, но тот старался успокоить пятидесятипятилетнюю супругу. Однако вскоре случилось нечто, сильно настроившее архитектора против венеролога. Увидев личную подпись домовладельца «ВасЛис», насмешник Булгаков стал называть его Василисой, и прозвище распространилось. Узнав об этом, Василий Павлович рассвирепел:

– Знаете что, господин доктор! Сифилис, да в придачу морфий! Что-нибудь одно, милейший господин! Или съезжайте к чертовой матери!

А вскоре к ненавистникам венеролога и морфиниста добавился новый персонаж его будущих сочинений. В Киев с воцарением Скоропадского вернулась любимая Мишина сестра Варя, ясноглазая красавица с рыжеватой копной пышных волос. Он ее боготворил, а вот мужа быстро возненавидел. Леонид Сергеевич Карум происходил из курляндских немцев и все делал с немецкой безупречностью («орднунг хальтен»), с отличием окончил гимназию, с отличием – Киевское военное училище, с отличием – петроградскую Александровскую военно-юридическую академию и параллельно – юридический факультет Московского университета. Блеск! Лощеный, в безукоризненной капитанской форме, усы подкручены кверху, подтянутый. На фронте поймал несколько наград и являл собой эдакого боевого офицера, вышедшего из пламени и дыма, на всех смотрел с ироничной тонкой улыбкой, в глазах – превосходство. Едва разразилась революция, он – председатель Киевского совета офицерских депутатов, с ликованием встречает падение монархии, на руке пышная красная повязка. Потом с молодой женой метнулся в Москву, но там что-то не заладилось, Леонид и Варя вернулись в Киев. Немцы, фактически распоряжавшиеся всем в городе, мгновенно пристроили своего единоплеменника на хорошее место, в чине сотника украинской армии на должность в судебное управление военного министерства, окладище такой, что всех обитателей дома № 13 прокормить можно. Венерические доходы доктора Булгакова на его фоне мигом потускнели.

– Вы, Михаил, чрезмерно любите покутить с друзьями, и наша коммуна трещит по швам, когда они к вам заявляются, – назидательным тоном принялся выговаривать Карум уже в июне. – Возможно, в Вязьме вам много платили, и вы привыкли. Но теперь мы все ответственны за процесс выживания.

– Я, господин капитан, хоть наград и не снискал, но жизнь прифронтового хирурга едва ли слаще службы офицера, – едва сдерживая гнев, ответил Михаил Афанасьевич. – А уж в земстве, будьте покойны, я вообще на бобах сидел. И нечего на меня взирать со своей патентованной улыбкой.

– Как-как? Патентованной? Хм… К тому же ваше увлечение морфином…

– Да будет вам известно, я уже прохожу курс лечения и к осени намерен полностью избавиться от зависимости.

– Дай-то бог нашему теляти да волка съесть.

– И волками я пуганый, господин капитан. А вы, я гляжу, при любой власти в шелках. То вы за царя, за Отечество, то с красными бантиками, а теперь вы зараз жовто-блакитненький. Мову-то выучили?

– Мальчики, давайте не оскорблять друг друга! – вмешалась Варя. – Помиритесь и обменяйтесь рукопожатиями.

Помирились, обменялись. Но с того дня Михаил и Леонид стали откровенными недругами.

Что же касается курса лечения, то Михаил Афанасьевич нисколько не соврал, поскольку и впрямь начал основательно лечиться. Да не у кого-нибудь, а у собственного отчима!

Доктор Иван Павлович Воскресенский слыл в Киеве добрейшим человеком. Если он приходил в бедную семью, то быстро оценивал обстановку и не только не брал гонорара за визит, но и оставлял денег, сколько необходимо для покупки лекарств. Высокий, стройный, не слишком разговорчивый, но очень мягкий в общении. В дом № 13 он стал ходить, когда заболел Афанасий Иванович, полюбил всю семью, и все Булгаковы полюбили его, называли Чеховским Доктором за внешнее сходство с Антоном Павловичем. А главное, уже тогда он влюбился в Варвару Михайловну, которая была на семь лет его старше, и после смерти Афанасия Ивановича целых десять лет ухаживал за ней, прежде чем они поженились. Михаил Афанасьевич больше злился не на него, а на мать, считая ее предательницей. А к Чеховскому Доктору, от которого всегда так приятно пахло, испытывал прежнее уважение. И когда добрейший Иван Павлович предложил вылечить пасынка от морфýшки, тот сразу же согласился.

– Задобрить меня хотите? – засмеялся он. – Ладно, валяйте лечите.

– Задобрить или не задобрить, – усмехнулся Воскресенский, – а вот по всему Киеву уже слухи о том, что молодой врач Булгаков морфинист, и у него надо отнять печать, запретить практику. Отныне я лично буду снабжать вас не только необходимыми лекарствами, но и ампулами. Пусть ваша жена приходит ко мне, я буду все выдавать ей лично.

Не заметив никакого подвоха, Булгаков отныне стал посылать Татьяну в дом № 38 вверх по Андреевскому спуску, и жена исправно приносила ему не только порошки, но и запаянные ампулы, которые больной с нетерпением использовал, ничего не подозревая. И лишь через месяц догадался: Воскресенский помаленьку день ото дня уменьшает дозу. Но это нисколько не рассердило его. Напротив, обрадовало:

– Ну что, морфýшка, пора тебе собирать вещички. Расстаемся!

Он ощутил неизъяснимую радость, как человек, пока еще остающийся в тюрьме, но уже получена директива о смягчении наказания, и на днях он вернется к свободной жизни.

Наступила осень, полетели желтые и багряные листья, дышалось легко и радостно, а впереди стояла в ожидании какая-то новая и прекрасная жизнь. Доктор Булгаков уже не выглядел таким изнуренным и рано состарившимся человеком, каким он приехал в родной город в начале весны, на молодых щеках вновь поселился румянец, в глаза вернулось синее небо, губы то и дело играли свежей и при этом не патентованной улыбкой.

Он – спрыгнул!!!

Что более всего посодействовало небывалому случаю исцеления? Метод постепенного снижения концентрации морфия в инъекциях и замены наркотика дистиллированной водой? Презрение Карума и угрозы со стороны домовладельцев? Риск изъятия печати и лишения права на медицинскую практику? А может быть, неутомимые молитвы матери, остававшейся из всех Булгаковых глубоко верующей и религиозной женщиной? Наверное, все вместе. А главное – слово! Уничижительное прозвище, которое он дал морфию, и тот перестал быть устрашающим монстром. Как когда-то русские солдаты переименовали грозного Наполеона в Наплюена, и из непобедимого полководца Бонапарт превратился в посмешище, сверкающее пятками во время своего позорного бегства. Искони было слово, им покоряли города и останавливали солнце, губили и воскрешали. А слово великого писателя столь же сильно, как слово пророка!

Гостиная в доме Булгаковых в Киеве

[Из открытых источников]

Наступил октябрь, прекрасный, теплый и солнечный. Таня не знала, что он давно обо всем догадался, по-прежнему каждый день приносила из дома № 38 в дом № 13 ампулы, и муж продолжал вкалывать себе теперь уже просто дистиллированную воду, не содержащую никакого морфия. А в один прекрасный день заявил:

– Слушай, Таська! А хочешь, я с сегодняшнего дня перестану колоться? Вот так просто возьму и распрощаюсь с морфýшкой. Хочешь?

– Еще бы мне не хотеть!

– По рукам! Отнеси эти ампулы обратно Жан-Полю.

Это прозвище милейшему Ивану Павловичу придумала старшая из булгаковских сестер Верочка, на год моложе Миши, и теперь они все звали его либо по-прежнему Чеховским Доктором, либо Жан-Полем.

– Хорошо… А как ты себя чувствуешь?

– Превосходно! Я собрал в кулак всю свою силу воли и говорю: «Прощай, морфýшка!» Передай Чеховскому Доктору, что я более не нуждаюсь в его услугах и премного благодарю.

В тот же день он объявил Каруму:

– Сообщаю вам, благочестивейший зятек, что ваши опасения в отношении возможности моего полного выздоровления оказались чепухой. Я излечился и отныне полностью свободен от зависимости.

– Насколько мне известно, такие случаи чрезвычайно редки, – улыбнулся Леонид Сергеевич. – И скорее всего вы лжете, милостивый государь.

– Ваша патентованная улыбка, как всегда, неуместна. Вы можете получить полнейшее подтверждение моих слов у доктора Воскресенского.

Вскоре были поставлены в известность и домовладельцы, причем Ядвига Викторовна, разумеется, не поверила. Случаи, когда морфинист с годовым стажем излечивался, считались чудом, а доктор Булгаков страдал недугом больше года. И тем не менее постепенно все вынуждены были признать, что произошло чудо, главными свидетельствами коего являлись вновь молодой и свежий облик Михаила Афанасьевича, румяные щеки, живые глаза, здоровая подвижность. Спрыгнул!!!

Весь конец октября семья Булгаковых не могла нарадоваться.

– Это мои молитвы помогли, – говорила Варвара Михайловна, сидя в кругу семьи за самоваром, стареющая пятидесятилетняя женщина. Светлая королева, как называл ее старший сын Мишенька, унаследовавший все черты лица матери, синие живые глаза, русые волосы, очертания носа, губ, щек. – Я денно и нощно молилась Пресвятой Богородице, архангелу Михаилу.

– Каб за всех недугующих так молились, все бы исцелились, – подражая голосу дьячка, пропел старший сын. – Спасибо, конечно, мама, но молитвы ни при чем. Всему торжество – человеческая сила воли.

– Что ж, похвально, похвально-с, – бормотал Карум.

– Да ладно вам! Сила воли! – не удержалась Татьяна. – За все спасибо Ивану Павловичу. Это он придумал способ. Сказать, какой?

– Никакого способа нет и быть не может! – возразил Михаил.

– Есть способ. Я каждый раз приносила от Ивана Павловича ампулы с уменьшенной дозой. А ты не замечал, думал, там все то же. Иван Павлович, скажите же всем!

– М-да, м-да, – пробормотал Воскресенский, – это правда. Но такая методика очень редко срабатывает. Я почему-то уверовал в Михаила, и он не подкачал. Здесь нужно соединение методики с желанием больного вылечиться. Так что и сила воли пациента немалую роль сыграла.

– Сила слова! – сказал излечившийся. – Я дал себе слово и сдержал его. Думаете, я не знал о снижении концентрации? Будьте покойны, быстро догадался. Но я крепил себя словом, и морфýшка стал мне не страшен.

– Как вы сказали? Морфýшка? – переспросил Леонид Сергеевич. – Любопытно. То есть не морфий, а морфýшка. Забавно.

– А вы, господа, верните-ка мне мой браунинг, – обратился Михаил к братьям Николаю и Ивану. Николай послушно отправился в свою комнату и принес фронтовое оружие:

– Надеюсь, более не понадобится его прятать.

– А между тем, господа, на Украине назревает нехорошее, – сменил тему Карум. – Петлюра в тюрьме, но его сподвижники из Национального союза готовят заговор против гетмана. Пренеприятная публика. Все эти Петлюры, Васюры, Сосюры… Хотят не частичной, а полной украинизации.

– Мало им того, что гетман наукраинил. Все вокруг теперь украинское, – негодовал Михаил. – Мне уже сны на малороссийском наречии снятся. Колы да булы, тоби да мэни.

– А я вот довольно легко освоил украинскую мову, – признался с гордостью Карум. – Даже слова «оливець» и «паляныця» произношу так, что ни один хохол не придерется.

О, прекрасный октябрь! После избавления от морфýшки хотелось каждый день веселиться, а уж простое алкоголическое похмелье в сравнении с тяжелыми морфинистскими ломками – тьфу, да и только!

Но наступил ноябрь. И в воздухе запахло жареным. Началось с того, что в дом № 13 в очередной раз ввалилась компания Мишиных друзей-собутыльников, коих Леонид Сергеевич, искренне ненавидя, именовал пандемониумом. В оную группировку входили следующие деятели.

Во-первых, Колька Сынгаевский, он же Николай Первый, высокий, худощавый и красивый офицер двадцати трех лет, успевший повоевать с немцами, а недавно призванный в гетманскую армию, но по большей мере праздно шатающийся. Он имел странную особенность: правый глаз черный, а левый почему-то зеленый, но благодаря этому в Колюню легко влюблялись девушки, склонные к мистике и всяким курьезам.

Во-вторых, другой красавец – невысокого роста двадцатилетний Юрка Гладыревский, блестящий выпускник московского Александровского училища, за полгода из юнкера ставший подпоручиком элитного лейб-гвардии стрелкового полка, который немцы прозвали сердитым. Зимой 1917–1918 годов он доблестно сражался на германском фронте, затем лично вывел дивизию и привел ее в Киев, где жили его мать и младший брат. Здесь его зачислили офицером штаба к генерал-лейтенанту князю Долгорукому. Гладыревский искренне считал, что у него настоящий оперный голос и петь ему предстоит либо в Москве, которую вскоре освободят от большевиков, либо в Ла-Скале, ежели такового освобождения не случится:

– Знаете, за что в Жмеринке в меня влюбилась графиня Лендрикова? За то, что, исполняя эпиталаму, я вместо «фа» взял «ля» и держал его пять тактов!

И, в-третьих, еще один Колька, он же Николай Второй – наивный, малость глуповатый и очень неуклюжий студент Судзиловский, ни разу не ушедший из дома Булгаковых, чего-нибудь не разбив, не повредив, не поцарапав.

А ввалились они в один из ноябрьских ветреных дней с кучей бутылок и полными пакетами закусок, дабы сообщить важнейшее известие:

– В Германии революция!

– Вильгельм обосрался!

– Точь-в-точь, как у нас Николаша в прошлом году!

Весь пандемониум во главе со своим атаманом Мишкой Булгаковым быстро напился и горестно припомнил судьбу последнего русского императора, о расстреле которого ходили противоречивые слухи.

– Жив! – крикнул Гладыревский. – Я лично слышал из уст гетмана, что он видел его при дворе Вильгельма.

В последнее время Гладыревский бессовестно сочинял, будто стал приближенным у Скоропадского и тот доверяет ему многое.

– Император убит, – побледнев, произнес Судзиловский.

– О нет, не убит, – засмеялся Гладыревский счастливым смехом. – Гетман не станет врать. Когда он в Берлине представлялся императору Вильгельму, вдруг портьера раздвинулась, и вышел наш государь. Он сказал: «Успокойтесь, господа, езжайте на Украину и там формируйте великое ополчение, которое я сам поведу на Москву». И прослезился.

Семейство Булгаковых на даче в Буче под Киевом. В центре – Варвара Михайловна со вторым мужем Иваном Павловичем Воскресенским. За ее спиной – М. А. Булгаков

[Государственный литературный музей]

– Вранье! – воскликнул Сынгаевский. – Убита вся семья.

– Император убит, да здравствует император! – крикнул Судзиловский и первым стал во все горло орать «Боже, царя храни!», а весь пандемониум тотчас подхватил:

– Си-и-ильный, державный! Царствуй на славу, на славу нам!

Тотчас же прибежал Карум:

– Господа! Господа! Где у вас ум? Где совесть, в конце концов? Ведь не только вас, но и всех обитателей дома арестуют!

– Кто? Немцы? Шиш им! – взвизгнула и разбилась тарелка, упав на пол из-за очередного нелепого движения Судзиловского.

– Я сам офицер штаба, адъютант Долгорукого! – выпятилась грудь Гладыревского. – И я лицо, приближенное к гетману.

– А я просто в капусту порубаю! – заорала пасть Сынгаевского.

– Да уж, устроили вы тут краковяк! – плюнул и ушел Карум, успев услышать, как Гладыревский спросил у Булгакова:

– И как угораздило твою Варьку за такого сухарика выйти? Лучше б за меня. Ведь ты знаешь, как я люблю ее! О, всемирнейшая несправедливость!

– Она и впрямь эффектна, – признал Сынгаевский.

– Я тоже влюблен в нее, господа. Как нам быть в таком случае? – капризно вопросил Судзиловский.

– Никак, – ответил присутствующий брат Николай. Его под именем Николая Третьего недавно включили в состав пандемониума. Самый младший брат Ваня пока что сохранял статус кандидата и не принимал участия в пьянках.

– Ты еще маленький у нас, – обратился к Судзиловскому Булгаков. – Колесик, ты сейчас стакан укокошишь. Тарелку уже грохнул, на сегодня норма выполнена.

– А вот и сама царица бала! – воскликнул Гладыревский. – Прекраснейшая Варвара-краса! Рассуди, кого из нас любишь?

– Прошу вас, господа, прекратить сатурналию и монархических русских песен впредь не исполнять, – строго, но с игривой усмешкой в глазах произнесла Варенька.

– Что ж нам, по-вашему, петь? – спросил Михаил. – «Ой, чия це хатынька»? Или «Ще не сдохла Украина»?

– Давайте я буду аккомпанировать, а вы мне тихо подпевать, – предложила мудрая Варвара Афанасьевна и села за рояль. Из-под ее рук потекли благопристойные звуки, и все принялись петь «Снился мне сад в подвенечном уборе». Вскоре вернулся и Леонид Сергеевич, увидел, что зверь из преисподней приручен, присоединился к пению и выпивке, завел умные разговоры про то, что никакой радости от германской революции нам не светит, что немцы ввиду таковых обстоятельств покинут Киев, вернутся гайдамаки и полетит такая свистопляска, что чертям в аду тошно станет.

Ноябрьские дела в Киеве и впрямь пошли хуже некуда. Немцы принялись паковать чемоданы, Петлюру из Лукьяновской тюрьмы они зачем-то выпустили, он тотчас созвал тайное заседание Национального союза и сформировал Директорию во главе с самим собой, Винниченко и Шаповалом. К югу от Киева в Белой Церкви стала формироваться новая петлюровская армия. Первые шестьсот штыков смело выступили на штурм Киева, оказались отброшены, но со всех сторон к ним потекли полки, переходящие от гетмана под власть главного атамана Директории.

– Бедный Павел Петрович сам не свой, – жалел гетмана Гладыревский, продолжая изображать из себя лицо, приближенное к Скоропадскому.

– Ухватили кота поперек живота, – нисколько не жалел гетмана Сынгаевский.

– Будьте покойны, скинут его в ближайшие дни, – пророчествовал Булгаков. – У него на фамилии написано скорое падение.

А тут и пророчествовать особо не требовалось, петлюровская армия росла, как разъяренный пчелиный рой, и к середине декабря в десять раз превосходила гетманскую. Готовясь к кровавым боям, гетман мобилизовал всех врачей Киева, включая и доктора Булгакова, но ненадолго. Немцы бежали, и потомку знатного рода запорожских казаков, доблестному генералу императорской русской армии, георгиевскому кавалеру Скоропадскому в середине декабря ничего не оставалось, как подписать акт об отречении и бежать вместе с немцами. Петлюровцы, теперь уже сплошь одетые в синие жупаны и шаровары, вступили в город по его следам и устроили пышные парады, во время которых на улицах запросто убивали всех, в ком распознавали бывших офицеров царской или гетманской армии, громили еврейские лавки, а порой проламывали головы и вешали тех, кто не знал мову. Или знал, но не мог правильно сказать «оливець» и «паляныця».

– Москаляку на гиляку! – слышалась кричалка, придуманная еще во времена Тадеуша Костюшки и означавшая призыв повесить всякого русского. Гиляка – крепкая ветвь.

– Кацапы, геть из Кыева!

– Жиды тай москали, геть! Геть!

– Ляхи – туды ж!

Перепившись, синежупанники смело орали:

– На Москву! На Варшаву! – И, должно быть, им мерещилось, как дрожит Кремль и покрывается рябью страха задумчивая Висла.

Вступление Петлюры в город сопровождалось густым и долгим снегопадом, снег ложился бинтами и прятал под собой кровавые лужи, но появлялись новые и новые. Если гетман строил Украину на немецких штыках и порядке, то пришедший верховный атаман Директории – на бесчинствах, грабежах и погромах. Он словно завоевал чужой город и отдал его своему воинству на многодневное разграбление. Доктор Булгаков видел все это своими глазами и сам несколько раз едва не попал под расправу.

А перед Новым годом он стоял с братьями посреди Андреевского спуска и не мог объяснить Коле и Ване, почему на заборе, где сначала красовалось «Слава Украïнi!», затем «Ordnung halten», теперь написано «Хай живе батька Петлюра!», но напротив забора, на стене соседнего дома: «Нехай живе батька Петлюра!»

– Почему-то по-украински «хай» и «нехай» – одно и то же: «Да здравствует!» – чесал в затылке старший брат Булгаковых.

– Но ведь частица «не» означает отрицание, и, по идее, должно значить «да здравствует» и «да не здравствует», – недоумевал Ваня. – Как так-то?

И Михаилу ничего не оставалось ответить, кроме того, что в подобных случаях отвечают украинцы:

– Так ото ж.

Глава шестая

Браунинг

1919

Было или не было? В воспаленном мозгу или наяву? Убил или не убил?.. До сих пор он мучился этим вопросом, хотя вот уже полгода прошло с того рокового дня, а последние три месяца – май, июнь и июль – он живет, как Робинзон Крузо, о чем так страстно мечтал когда-то в детстве. Только у Робинзона не было Тани, а у доктора Булгакова Таня есть, и она время от времени навещает его в лесном убежище, вот и сегодня пришла, они сидят у костра и жарят колбасную подкову.

– Арестовали бедного, – вздыхает Таня о Василисе.

Архитектор Листовничий и впрямь хлебнул горюшка. Давно ли он, богатый и всем довольный, ездил на служебном «линкольне», откуда-то с небес получил и дворянство, и должность, и звание полковника, хотя доселе даже и прапорщиком не был, давно ли его чествовали как почетного гражданина града Киева, но полетели в тартарары и деньги, и слава, и почет. С приходом Петлюры его трижды приходили грабить, то синежупанники, а то и просто бандиты, вытащили все из первого этажа, нашли припрятанные деньги и драгоценности, оставили нищим домовладельцем, счастье, что не убили его самого и не изнасиловали прехорошенькую дочку Инночку:

– Скажи спасиби, пане добродию, що живый. Та доньку твою не раздрукувалы. Вже дуже мы добри сьогодни, гы-гы!

Невероятно, но на второй этаж ни разу не поднимались, как видно, уже рук не хватало утащить награбленное.

– Бедняга! Негодяи! Ни за что ни про что посадили в Лукьяновку.

«Какая нелепая судьба! Какие нелепые события!» – размышлял Михаил Афанасьевич о происходящем в его жизни и в жизни всех людей его страны, еще недавно такой благополучной и незыблемой, но сначала не оправданная ничем война, а потом революция – и где, скажите, благополучие, где незыблемость? Вернулась Русь-матушка в Смутные времена.

Еще недавно нежный и беззаботный, как пташка, студент, женившийся на хорошенькой девушке, прошел он сквозь ад прифронтовых госпиталей, тоску земских больниц, страшное время морфинизма, кровавую круговерть петлюровской Директории. И вот теперь прячется в лесах под Киевом, спит в шалаше, еду готовит на костре, ловит в Днепре карасей, окуней, судачков и даже осетров, если на донную удочку…

А все после чего? А все после того. Того самого…

– От Сынгаевского письмо пришло, – спохватилась Таня и передала мужу конверт.

С Николаем Первым произошло такое, во что трудно поверить. Сошелся с балериной и сам стал танцовщиком! В Киев накануне бегства гетмана приехала знаменитая Бронислава Нижинская, сестра еще более знаменитого Вацлава Нижинского. Да-да, читатель, ты прав, та самая участница «Русских сезонов» Дягилева в Париже и Лондоне, в которую до революции был страстно влюблен Шаляпин. А теперь в нее втюрился Колька Сынгаевский, стал ухлестывать, и что ты думаешь, очаровал пышногрудую скуластую танцовщицу своими загадочными разноцветными глазами, правый – черный, левый – зеленый. О своей бурной страсти он горячо рассказывал, когда весь пандемониум собрался на втором этаже дома № 13, чтобы идти оборонять Киев от наступающих войск Петлюры. Для храбрости они тогда, конечно же, сильно приняли на грудь, и Гладыревский опять напропалую бессовестно, но красиво врал:

– Гетман готов сжечь Киев, если в него вступит Петлюра, как некогда сгорела Москва! Он мне говорит: «Юрий Леонидович! Только вам я доверяю совершить сей героический акт. Если только петлюровцы победят, сожгите их в колыбели городов русских!» Но, к счастью, господа, до этого не дойдет. Сенегальцы! Киев спасут эти доблестные и дикие зуавы. Их уже тридцать тысяч высадилось в Одессе, и они стремительно двигаются в нашу сторону. Колониальные войска Франции, господа. Они, как мы, ненавидят Петлюру и всю эту мразоту, что пришла в его армию.

– За что же, позволь тебя спросить? Что он им-то сделал?

– Это уже не важно, главное, что от них не будет ему спасения. А знаете, господа, как немцы называют Петлюру? Пэтурра.

– Да ты уже сто раз это говорил!

И вот тут разоткровенничался Сынгаевский:

– А я, братцы, наконец-то влюблен. И эта любовь на всю жизнь.

– Да ну! В кого же?

– В Нижинскую.

– Привет тебе! Никакой надежды. Она замужем, у нее двое детей, – махнул рукой Булгаков.

– Да если хотите знать, у нас уже все амур пур тужур. А мужа она бросила. Влюбилась в меня с первого взгляда, как пантера, а я в нее.

– Когда врет Юрий, к этому уже все привыкли, – засмеялся Николай Третий. – А вам, Сынгаевский, врать не пристало.

– Богом клянусь! – бушевал Николай Первый. – Я поспорил с ней, что быстро выучу технику танца, и уже беру уроки. Извольте поглядеть! – И он довольно эффектно взбрыкнул некое явно не самопальное па.

После той знаменательной попойки весь пандемониум отправился на передовую, где войска гетмана сосредоточились дать отпор петлюровцам. Но явился генерал Келлер и приказал всем снимать погоны, уходить и прятаться, потому что гетман позорно бежал и защищать в Киеве некого, да и бессмысленно ввиду десятикратного превосходства противника.

И в Киеве воцарилась самостийная вакханалия. Симон Васильович Петлюра был человеком с явными психическими отклонениями, склонный к палачеству и садизму. Таковым в большинстве своем оказалось и петлюровское сволочное войско, состоящее не из украинского народа, а из его отребья, выродков.

Множество доблестных русских офицеров, если не оказались убитыми в первые дни Директории и не смогли уйти из Киева на юг в Добровольческую армию, попали в плен к петлюровцам. И в один из хмурых декабрьских дней их, включая героя генерала Келлера, вывели к памятнику Богдану Хмельницкому, чтобы расстрелять, забить прикладами, заколоть штыками.

Так начался 1919 год. Доктор Булгаков вернулся к частной медицинской практике и уже 5 января выписывал господину Судзиловскому настой горицвета, раствор кодеина и бромид натрия для успокоения нервной системы. Насмотревшись зверств петлюровских гайдамаков, Николаша Второй стал страдать бессонницей и нервными расстройствами. Чашки и тарелки следовало прятать от него подальше. На втором этаже дома № 13 он совершил нечаянное рекордное разбитие целого сервиза.

Они все чувствовали себя пришибленными тем, что творилось в Киеве. Ждали, что и к ним на второй этаж заявятся синие жупаны и шаровары:

– Москаляку на гиляку! Гайда, кацапы, смерть прийматы.

Некому теперь стало бороться с бесчинствами пандемониума. Карум исчез вместе с немцами, оставив жену в Киеве, а Василиса с Ядвигой и Инной, ограбленные дочиста, теперь целиком зависели от квартплаты жильцов сверху. Но и сам пандемониум притих, и бесчинства его угасли. Да и как тут бесчинствовать в пьянках, когда по всему городу бесчинствуют в зверствах! Гладыревский в штатском однажды объявился с коньяком, шампанским и огромным букетом роз, бог весть где раздобытых, и вручил все сие Варваре Афанасьевне:

– Надеюсь, ваш муж навсегда растворится в своей национальной немецкой стихии. Как, бишь, его звали? Варум? Дарум? Отныне я объявляю вас дамой своего сердца и буду доблестно добиваться вашего расположения.

Он пытался устроить пирушку, но она не получалась, как пирог без муки. Пел, а никто не подхватывал и никто не аккомпанировал.

Сынгаевский же совсем пропал в своих балетах. В середине января в Киеве открылась «Школа движений Брониславы Нижинской», и он вовсю учился и учился танцевать, дабы быть всегда рядом со своей пассией и танцевать вместе с нею на подмостках. Кто бы мог подумать, что в парне откроется подобное рвение. Соблазнила полячка. Пропал казак! Появился у него и соперник – семнадцатилетний Серега по фамилии Лифарь, но куда ему до демонических глаз, черного и зеленого! Оказалось, не врал Николай Николаевич, закрутилась у него с балериной любовь-морковь, да такая, что, кажется, под венец стали собираться.

Вот только не в Киеве суждено им было соединиться узами брака, ибо как полтора месяца назад только и слышалось по всему городу ужасающее «Петлюра-Петлюра-Петлюра», так теперь доносилось: «Большевики-большевики-большевики». И не знали, что лучше, при оголтелой, пьяной от горилки и зверств Директории или при товарищах красноармейцах, будет. Но большинство склонялось к тому, что хуже уже некуда, и ждали большевиков – кто с нетерпением, а кто и с восхищением.

Симон Васильевич Петлюра

[Из открытых источников]

Недальновидный Петлюра полагал, что, разрешив толпе вечно пьяных головорезов творить повсюду зверства, он скрепит их, повяжет кровью и они охотнее станут сражаться за свое право и впредь удовлетворять садистские потребности. Но это глупость. Сволочь в таких случаях быстро деморализуется, и вовсе не сволочь в итоге побеждает в войнах. Под сто тысяч головорезов привел Симон Васильович к Киеву в середине декабря, а и двадцати не оставалось уже через месяц. Награбив добра, выколов множество глаз, вздернув на гиляку, вспоров животы, изнасиловав женщин и девиц, звероподобные гайдамаки уходили с награбленным по своим селам, растворялись, как гниль, в ночной мгле истории. А уж сражаться с не менее звероподобными большевиками им никак не хотелось, потому что у большевиков главное «мы наш, мы новый мир построим», а не нажива.

Первого февраля доктор Булгаков принял решение уходить из Киева и вместе с женой, Гладыревским и Судзиловским пробираться на Юг, в Добровольческую армию.

– Пережить нашествие еще одних варваров… Увольте!

Вдалеке за городом уже снова, как полтора месяца назад, грохотали тяжелые орудия. Выглянешь в окно – два мерзлых трупа в снегу, ограбленные до нижнего белья. Неужто и при большевиках так же будет?

Днем он ходил в рабочую больницу, где подрабатывал ординатором женского хирургического отделения, а когда однажды вернулся, дома его уже ждали двое. Один – хлюпик с выпяченной нижней губой, похожей на куриную гузку, другой – здоровенный и гарный дядька. Ясное дело, высокие папахи с длинными шлыками, свисающими до самых плеч и украшенными золотым позументом, синие жупаны, широкие шаровары.

– Ликарь Бувгаков? – спросил хлюпик.

– Булгаков.

– З намы пидешь.

– Что это значит? – Доктор попытался изобразить заносчивость.

– Саботаж, ось що! – рявкнул гарный дядька. – Ликаря не хочуть мобилизуватыся, за що и будуть отвечать по закону.

– Куда мы пойдем?

– Тут недалесенько, в слободку за Подилом. Там до ранку переночуешь. Назначаешься ликарем до нас в перший конный полк.

– Позвольте собрать медицинский саквояж?

– Валяй.

Он стал собирать саквояж и незаметно для них утяжелил карман брюк заветной вороненой сталью. Написал записку Тане, чтоб на рассвете приходила в слободку за Подолом, принесла еды и папирос.

Вышли из дома, пошли вниз по Андреевскому спуску в сторону Подола. Хлюпик засмеялся:

– Ось дизнаешься, який у нас лыхый отаман. Призвище – Гидота. И справди гидный. Имя Андрий, по батькови Тарасович. Дизнаешься його!

Вскоре дошли до Подола, приблизились к мосту через Днепр, перешли на другую сторону. Там в слободке, расположенной на Рыбальском острове между Подолом и Оболонью, разворачивалось страшное действо. Синие жупаны согнали сюда огромное количество людей, среди которых множество женщин и детей разного возраста. Все они были оцеплены петлюровцами, и всюду на снегу краснела кровь. Пленники мужчины в основном стояли с разбитыми лицами, кого-то поддерживали, ибо он не мог стоять, у кого-то висела перебитая рука.

Булгакова подвели к начальнику в великолепной шинели, сияющих сапогах с золотыми шпорами, в свете электрических фонарей весь он сверкал всевозможными украшениями – кавказская шашка, пояс с серебряными бляшками, папаха с висячим до ключицы шлыком, усеянным золотыми галунами, и на всей одежде всякие драгоценные цацки. На плечах полковничьи петлюровские погоны с тремя ромбиками. Губы у него ходили, будто он мелко-мелко кого-то целовал, а над губами дергались усы. Лицо какое-то болезненное. Сифилис, – мгновенно подумалось венерологу.

– Пане отамане, ликаря привели, – доложил хлюпик с куриной гузкой вместо нижней губы.

– Жид? – спросил атаман.

– Кажись, не жид. Бувгаков призвыще, – возразил гарный.

– Москаль! – усмехнулся атаман и извлек из кармана шаровар маузер. – Дывысь, москаль, як я вашого брата пещу. – К нему подвели измученного и избитого человека. Он наставил на него маузер: – Цилуй, москаляка, своему пану чоботы. Не хочешь? Захочешь! – И он выстрелил измученному в коленную чашечку.

Доктору Булгакову автоматически пришло на ум, как он будет после этого делать несчастному ампутацию. Раненый взвыл и упал вперед лицом, и впрямь едва не коснувшись сапога изверга. Гидота пнул его мыском сапога в губы:

– Цилуй, кацап!

Тот лишь жутко стонал, скованный спазмами боли.

– Не хочешь? Так на тоби! – И атаман стал бить его рукояткой маузера по зубам, потом выстрелил ему в плечо. Расстрелянный мгновенно затих.

– Сдох, кобеляка! – сплюнул гарный.

– Шкода, що не помучився, як треба, – пожалел Гидота. – Ну да ладно. Кулеба, веди ликаря в сарай та замкни гарненько. А ты, Гончаренко, залышся, постриляемо ще малэнько.

Кулеба взял доктора на прицел короткоствольного ружья и повел его подальше от места расправы, в сторону верфи. Левой рукой неся саквояж, Булгаков правой ласкал прохладную рубчатую рукоятку, но выхватить браунинг и стрелять по синим жупанам никак не осмеливался. «Трус! – скрипел он зубами на самого себя. – Интеллигентишко, трус!» Приведя его в сарай, Кулеба швырнул на копну сена простреленную кровавую шубейку:

– Спи, пане добродию, до ранку. – И лязгнул надежным затвором.

Какой уж тут «спи»! Всю ночь Михаил Афанасьевич метался по сараю, едва освещенному плоским оконцем под самой крышей. Издалека доносились крики и выстрелы, крики и выстрелы да женские и детские визги. В мозгу у него пылало, как бывало во времена морфýшки, и казалось, голова вот-вот взорвется и из нее во все стороны выскочат пули.

Через несколько часов, обессиленный, он сбросил с копны сена кровавую шубейку и, упав ничком, словно ему прострелили колено, мгновенно провалился в жуткий болезненный сон.

Лязгнул затвор:

– Бувгаков! До тебе жинка прыйшла.

Он вскочил, уже стояло солнечное февральское утро, кругом благостная тишина, словно и не стреляли еще недавно, не кричали, не визжали. В сарай входила милая Тася с узелком. Он кинулся ее целовать.

– Ты арестован? – с тревогой спросила она.

– Нет-нет, – поспешил он успокоить ее. – Приписан лекарем в тутошний конный полк.

– Я принесла тебе бутерброды и папиросы.

– Спасибо, милая Тасенька! Ах, зачем я написал тебе, чтобы ты пришла! Они могут теперь не отпустить тебя.

– Я шла, тут за мостом столько крови! Натоптано и кровь, кровь!

– Драпать собираются, – шепотом заговорил он. – Большевики близко, и вся эта мразь напоследок зверствует.

– Чого вы там шепотитеся, пане ликарю! – прикрикнул Кулеба. – Кинчай шепотитыся!

– Я врач, лечу людей, восстанавливаю… – Голос Булгакова задрожал. – А они… а они… Кулеба! Отпусти мою жену домой!

– А мени-то що? Нехай йде, – усмехнулся хлюпик.

– Иди, Танечка, беги отсюда поскорее, – приказал муж жене. – Скорее! – прикрикнул он и успел увидеть, как ее благополучно отпустили и она бегом помчалась прочь. Спросил: – Ее не схватят?

– Та кому вона потрибна, твоя мокра курка? А ты кинчай тут нижытыся, йдемо до отаману. – И Кулеба повел врача под конвоем в другую сторону от верфи, где располагалась брошенная усадьба. Просторный барский дом, широкий двор, окруженный каменным забором, по краям от ворот – вазончики рюмочками. И все вокруг в крови. Углы ворот и дома забрызганы кровью, нетрудно определить, что кому-то об эти углы разбивали головы. Мимо них ехали на конях понурые синежупанники, вдалеке гремели орудия, где-то шел бой, но, судя по отрывкам разговоров, большевиков отбросили в ночном бою. В усадьбе опять зазвучали крики и визги, на заднем дворе шла невидимая со стороны фасада расправа. Кулеба привел лекаря в просторную комнату, окна которой выходили на передний двор:

– Ликуй давай! – приказал хлюпик, что означало вовсе не ликовать, а лечить, и тотчас к доктору потянулась вереница петлюровцев, коих он послушно принялся обихаживать. Гидотовские конники в основном все оказались обмороженными, они снимали чоботы, разматывали вонючие портянки, он мазал посиневшие пальцы ног йодом и белой мазью:

– Ничего, заживет!

Некоторым полагалась ампутация слишком сильно обмороженных пальцев, но он и заикнуться не мог о таком, боялся, что мигом: «Яка така ампутация!» – и прикончат. Часа через два появился Кулеба:

– Так, хлопцы, покы що почекайте за дверыма, зараз отаман прийде ликуватыся.

Обмороженные вышли, хлюпик с важным видом стал гулять по комнате, осмотрел медицинский набор.

– Что там большевики? – спросил Булгаков.

– Суки! – поморщился хлюпик. – Вночи видбылы йих, так воны знову лизуть. Лизуть тай лизуть!

В наступившем молчании стало теперь слышно, как кого-то бьют и кто-то визжит под полом. Как видно, в подвале.

– Что там? – сглотнув, спросил Михаил Афанасьевич.

– Так, батька отаман розважаеться, – зевнул Кулеба.

– За что вы их?

– Организация попалася в Слобидци. Коммуняки та жиды. Наш полковнык йих допытуе. – Он опять зевнул и мелко засмеялся: – А найбильше мени подобается дывытыся, як вин малесеньких жиденят або москалыкив пестыть.

– Пестит? Это, по-вашему, ласкает, что ли?

– Це по-вашому ласкаты, а по-нашому пестыты.

– И он что, их вправду ласкает?

– А як же! Бере так малесенького жиденятку або москалыка за нижку…

– За ножку?

– Це так, за нижку. Ласкаво повертае. – Кулеба точь-в-точь изобразил додерляйновский поворот на ножку. – И головкою про стинку або про кут. Матери верещать, а батька отаман такий спокийный…

– Про стинку або про кут? – не сразу понял доктор, о чем речь. Но тотчас в мозгу его вспыхнули кровавые брызги на стенах и углах усадьбы, и он догадался: этот атаман Гидота убивает детей, держа за ножки и ударяя их головками об стенку или об угол! Его затошнило и чуть не вырвало. Да тут еще в комнате воняло потом, махоркой, гнилыми портянками. Он едва не успел выхватить из кармана браунинг, чтобы разрядить его в почитателя кровавых чудовищных зрелищ, но тут в комнату деловито вошел сам атаман Гидота Андрий Тарасович, на сей раз не в шинели, а в жупане, и весь жупан обляпан кровью, фиолетовой на синем сукне.

– Кулеба, геть звидсы, мени з ликарем треба один на один поговорыты, – приказал он, и хлюпик с куриной гузкой вместо нижней губы испарился, як щезнык, то бишь, по-русски, леший. Иные слова у них весьма точные.

– Что вас беспокоит? – стараясь говорить равнодушным голосом, спросил Булгаков, а в душе проклинал себя: «Трус, интеллигентская мразь! Не сможешь ведь, трус! Не сможешь!»

– Беспокоит? – вскинул бровь Гидота. – А, турбуе. Яка ж ваша погана мова! Пора тоби було вывчыты украинську мову, пане ликарю. Хочь ты и не жид, але ты не краще жида, москаляка. Ой, пане Бувгаков, що не добре тоби буде, якщо мене погано ликуваты станешь. Був Гаков – нема Гакова. Хе-хе! А ну-ка, глянь, що у мене в роти и на грудях? – Он скинул с себя жупан, сорочку и голый по пояс уселся на табуретку.

– Стый! Стый! Чорт! Куды! – раздалось сквозь распахнувшуюся дверь, и на пороге комнаты возникла всклокоченная яростная женщина, которую Кулеба успел сзади обхватить поперек живота и с трудом держал.

– За что мужа расстреляли? – спросила женщина черными губами.

– За що треба, за то и розстрилялы, – усмехнулся Андрий Тарасович.

Она смотрела на него, пытаясь сжечь взглядом, и вдруг повернула пылающее лицо на Булгакова:

– А вы, доктор! Какой же вы подлец! Поди, в университетах обучались, чтобы с этой мразью… Лечить его будете. Он человека по лицу бьет и бьет, пока тот с ума не сходит. Детей головками об угол… А вы его лечить будете!

– Вы мне говорите? – Михаила Афанасьевича стало всего колотить, словно било электричеством. – Мне? Да вы знаете, что я…

– Да пошел ты! – выстрелила она в него взглядом и, повернувшись снова к полковнику Гидоте, плюнула тому в морду.

– Хлопцы! Хлопцы! – завизжал Гидота так, будто ему проткнули задницу. – Дайте йий двадцять шомполив! Ни, тридцять! До смерти зашомполуйте!

Женщину выволокли из комнаты, Гидота вытер повисший на усе плевок, запер дверь на крючок и вернулся на табурет.

– До смерти? – спросил Булгаков, весь горя.

– До смерти, а як же! – хмыкнул Андрий Тарасович. – Эге-ге! Теперь я бачу, яку птыцю мени дали замисть ликаря!

Тут в голове у Михаила Афанасьевича взорвалось, и он очнулся в темноте, в какой-то сырой щели, его немилосердно колотило, сознание медленно возвращалось к нему. Рука цепко сжимала ребристую рукоятку браунинга. Оставил ли он последний патрон для себя? Вспомнилось, как считал до шести, чтобы оставить последний, не попасть в лапы к изуверам. Но было или не было то, что скакало в памяти, будто загнанная в угол мышь? Как у Гидоты изо рта хлынул фонтан крови, потому что он разинул рот показать сифилитическую сыпь в глотке, и первую пулю доктор Булгаков выпустил ему именно туда, в поганую глотку. А потом кровавые пятна вспыхнули у Гидоты на груди и животе, черные глаза атамана стали молочно-белыми, и он рухнул с табуретки на пол. В дверь заколотили, пытаясь вышибить, и доктор выбил ногами окно, выскочил из него и слепо побежал наугад за высокую поленницу дров. За ним гнались:

– Стый! Стыыый! Тримай, тримай його!

Но счастье встретило доктора в виде узкого пролома, щели между стенами кирпичного забора, и он выиграл жизнь, протиснувшись туда, в эту мокрую щель, как в спасительную материнскую утробу, и потерял сознание.

Было ли это? Было ли?!.

И сколько времени он провел в этой щели, внутри которой обсыпались кирпичи, образовав некое лоно, способное уместить в себе худенькое и невысокое тело Миши Булгакова, маленького мальчика, за которым гнались волки, чтобы загрызть его, но он спрятался от них. Он продолжал сидеть, коченея. Вне мира этого сырого лона грохотали выстрелы, шел бой, как видно, большевики добрались до усадьбы, и теперь гайдамакам, всем этим Гончаренкам и Кулебам, было не до ликаря Бувгакова. Був Гаков – нема Гакова. У него начался жар, и это хорошо, тепло, хорошо… И так приятно пахнет остатками дымного газа из ствола браунинга… Тепло, хорошо…

Сестра М. А. Булгакова Варвара Афанасьевна с супругом Леонидом Сергеевичем Карумом

[Из открытых источников]

Очнувшись в очередной раз, он увидел, что снаружи темно. Почему-то подумалось об ученой степени. Потом – о той женщине. Забили ли ее шомполами до смерти или не успели? Где-то очень далеко звучали выстрелы, но здесь стояла тишина. Он потихоньку высунулся из щели. Никого. Осторожно выбрался, не чувствуя пальцев ног. Жаль, если придется ампутировать. Он пошел, пошел, думая, надо ли бежать или лучше идти вот так же, спокойно, ибо он ни в чем не виноват, да и вообще нет его. Растворился в пространстве безумия и войны. Був Гаков – нема Гакова.

То и дело попадались трупы. Как петлюровские, так и явно большевистские. Нелепо валялся с простреленным глазом Кулеба, правой рукой будто обнимая кого-то. Хорошо бы и Гончаренко… Но Гончаренко в виде трупа не попался. Да и черт с ним!

Вспомнив про выданное ему удостоверение: «…мобілізований в якості лікаря першого полку Синьої дивізії…», выхватил его из кармана, разорвал в мелкие клочья и развеял по ветру. И как раз вовремя – минут через пять выскочили большевистские конники в шапках с меховыми наушниками, один из них окликнул:

– Кто таков?

– Доктор Булгаков, спасаюсь от петлюровцев.

– Документ имеется?

– Пожалуйста. – Он протянул нормальное удостоверение врача, имеющего частную практику. Его взяли, мельком глянули и вернули.

– Ну, спасайся, доктор Булгаков, – дружелюбно засмеялся красный кавалерист, и его небольшая ватага поскакала в сторону страшной усадьбы.

Надо же! Еще кто-то в этом мире говорит по-русски!

Стало светать, когда доктор Булгаков перешел через мост и оказался на Подоле, откуда уже быстрым шагом зашагал вверх по Андреевскому спуску. Дойдя до дома, принялся бешено звонить в дверь. Со второго этажа в доме оказались только Таня и Варя, поскольку остальные старались редко появляться, боясь арестов.

– Миша! – прошептала Таня это теплое и уютное слово.

Его обволокли объятья жены и сестры, повели наверх, в комнату, в кровать, погрузили в теплую постель, как масло в стопку блинов, и он стал плавиться и таять, таять, таять, быстро ушел в сон, лишь успев пробормотать:

– Пандемониум… Був Гаков – нема Гакова.

И теперь, сидя в лесу под Киевом у костра и обедая с женой поджаренной на огне краковской колбаской, он спросил:

– А ты помнишь, как я тогда второго февраля от петлюровцев вернулся?

– Еще бы! – ответила Таня. – У тебя был такой страшный вид. Даже хуже, чем когда ты морфием… Глаза белые. И горячий, весь пылаешь. Уложили, Варенька помчалась за отчимом, Жан-Поль сразу примчался, осмотрел тебя. Одежда у тебя была забрызгана кровью, но сам ты не ранен оказался. И весь горел. Иван Павлович сказал, что у тебя сильнейшее нервное расстройство и надо просто переждать. И ты пять дней лежал в жару и бредил, никого не узнавал.

– А что я в бреду говорил?

– Несвязное. Часто кричал: «Бандиты! Мерзавцы! Изверги!» Еще повторял дурацкое: «Був Гаков – нема Гакова». А еще: «Интеллигентская мразь!» Даже матерился. А однажды позвал какую-то Люсю. Что за Люся?

– Понятия не имею. А не говорил, что я убил кого-то?

– Нет, не говорил. А ты что, убил кого-то тогда?

– Может быть… Я бежал, за мной гнались, я отстреливался.

– Браунинг твой был с пустой обоймой. Гладыревский пришел, глянул и говорит: «Э, да наш Мишутка в кого-то пулял».

А тем временем, пока он отлеживался, петлюровцев из Киева вышибли, городом завладела Красная армия. Седьмого февраля жар внезапно прошел, а на другой день доктор Булгаков встал, как новенький, и даже принялся принимать больных, ибо деньги требовались позарез. В середине февраля явился тот самый красный кавалерист, который проверял у него документы, сказавший: «Ну, спасайся, доктор Булгаков»:

– А я гляжу, фамилие знакомое! Спасся, стал быть.

Звали его Тимоша Ларионов, у него обнаружилась первичная эмфизема легких, и Михаил Афанасьевич принялся его лечить. Он приходил на приемы с большой итальянской гармонью «Скандалли» и развлекал остальных посетителей, играя «На сопках Манчжурии» и всякое подобное. Не всем это нравилось, но становилось веселее. Второй этаж ему приглянулся, и вскоре он потребовал одну комнату, вселился в нее с двумя такими же весельчаками и стал ухлестывать за Варенькой, но вернулся Карум, и ухаживания заглохли. А в апреле случилось такое, что заставило доктора Булгакова уйти в леса.

Солнечным весенним днем он шел нараспашку по Владимирской, как вдруг его сзади кто-то схватил за локоть и резко дернул:

– Это ты, падаль!

Он обернулся и увидел ее. Ту самую женщину, мужа которой убили, а атаман Гидота приказал и ее забить до смерти.

– Вы спаслись!

– Я-то да, а вот ты теперь от меня не отвертишься, гнида, – вся горела ненавистью женщина. – Граждане! Это мерзкий докторишка! Он лечил палачей. Он выслуживался перед петлюровцами. Арестуйте его!

Она бегала глазами окрест, пытаясь увидеть большевиков, но, к счастью доктора, их нигде не наблюдалось, и он сделал движение, пытаясь освободиться, однако женщина мертвой хваткой вцепилась в его рукав, продолжая вопить:

– Помогите мне арестовать эту гадину! На нем кровь наших детей и мужьев! Что же вы мимо-то идете?

Михаил Афанасьевич сделал несколько шагов, но она, не выпуская его рукав, ехала на подошвах ботинок, как на полозьях:

– Граждане! Это приспешник извергов, петлюровский выродок!

Следовало действовать решительнее, и он резким движением сбросил с себя пальто, женщина упала, а он побежал со всех ног.

– Хватайте его! Граждане! Это петлюровец! Это палач и гнида! – отчаянно кричала она вслед, а он несся что было духу, с Владимирской сиганул в Десятинный переулок, бросился в скверик, где липа Петра Могилы, побежал мимо Десятинной церкви под сенью деревьев. Крики несчастной женщины перестали доноситься, но он по-прежнему бежал со всех ног, покуда не очутился дома. Наврал домашним, что среди бела дня бандиты сняли с него пальто.

– Жаль, я браунинг дома оставил.

Но Тане ночью рассказал правду.

– Хорошо, что удостоверение личности в кармане пиджака осталось. А в кармане пальто всего лишь деньги.

– Всего лишь! – фыркнула жена. Потом, подумав, добавила: – Тебе надо больше не ходить по улицам.

– Мне надо вообще в лес уйти. Мало ли кто еще меня опознает, что я был мобилизован петлюровцами. К тому же Тимоша сказал, что скоро красные всех врачей мобилизуют. Какое уж там отсидеться? А времена настали теплые. Не замерзну.

Глава седьмая

Тиф

1920

Тусклый свет. Кажется, это именно так и называется – тусклый свет. И он входит в это прямоугольное пространство. Окно. Да, окно. Так оно называется. И все равно непонятно. Что все это? Где он? Кто он? Но надо ли это знать, когда так хорошо просто смотреть на тусклый свет. Есть еще яркий, жестокий, мучительный. Он называется солнечным. А тусклый – ласковый, ненавязчивый. На него можно смотреть и смотреть. Закрыть глаза, подремать и снова смотреть, как в окно сочится жизнь, так и не иссякшая. И какая-то знакомая женщина подходит и спрашивает:

– Миша, как ты себя чувствуешь?

Зачем ей знать, как себя чувствует какой-то Миша? Касается ладонью его лба. Ворочает его, втыкает подмышку стеклянную палочку.

– Кто вы? – тихо спросил.

– Здрасьте, на свет вылазьте! – удивилась. Где же он ее видел? Мишей назвала. Долго думал и понял: он и есть Миша.

– Я – Миша? – пожелал удостовериться.

– М-да… Такого даже во времена морфýшки не бывало. А ты что, не помнишь, что ты Миша?

– Помню, – пробормотал и устал, провалился в забытье.

Очнулся на другом боку. Тусклая и убогая комната. Простонал. Знакомая женщина тотчас выросла перед ним. Дико, до остервенения захотелось сочной и красной вкусной плоти, даже вспомнилось, как она называется: арбуз.

– А теперь? Кто я, по-твоему?

– Мы с вами арбуз ели.

Рассмеялась и всплакнула одновременно:

– Миша, ты живой! И температура хорошая.

– Миша это я. Да, я – Миша.

– А я кто?

– Не помню. Арбуз ели. Арбуз хочу.

– Точно, арбузами объедались. На станции Беслан. Жрать нечего было, одними арбузами… Надо же, арбуз! А кроме арбуза мы с тобой ничего не ели, не делали? Я ведь жена твоя Татьяна. Таня. Тася. Не помнишь?

– Что-то такое. Тускло. – И опять в забытье.

Проснулся – темно.

– Арбуз хочу!

– Да где тебе арбуз взять? Март месяц!

– А где Иван? Где Николка? Сестры? Варя, Вера?

– Ух ты! Этих всех упомнил. Спохватился. Бедный мой! Молоко есть. Будешь?

Молока попил. Она его с ложечки попоила. И опять заплакала:

– Живой! Доктор сказал, или перейдешь через кризис и будешь жить, или, скорее всего, сегодня помрешь. Значит, ты сегодня заново родился. Если бы только мог себя видеть – скелетик!

Он и сам, начиная двигать руками или ногами, чувствовал их невесомость. Пробормотал:

– Мы с тобой вчера краковскую колбасу жарили.

– Хо-хо! – усмехнулась она, от души радуясь, что муж приходит в себя. – Какую тебе краковскую! С самого Киева такую пищу не видали. Постой, постой… Ты что, думаешь, что мы еще под Киевом скрываемся?

– А разве нет?

– Господь с тобой, Мишенька! То было летом прошлого года, а нынче уже март этого. Ты что, не знаешь, где мы находимся?

– Нет.

– Во Владикавказе, вот где.

– Вла… ди… – И снова забытье охватило его.

Очнувшись, открыл глаза и застонал от солнечного света, мучительно бьющего по зрению. Накрыл свои очи невесомой дланью. Вспомнил, что жену зовут Таней, и позвал ее:

– Таня!

– Госссподи! – прибежала радостная. – Вспомнил! Кто я тебе?

– Жена. А как мы из-под Ки… во Владикавка… оказа…?

– Ты правда ничего не помнишь?

– С трудом. Ехали. Арбузы.

– Тогда… С чего начать?.. Под Киевом мы от большевиков прятались. Сначала боялись, что тебя опознают как врача у петлюровцев. Потом Ваня с Николкой сарай сколотили в лесу, обложили ветками. Мы уже там все вместе прятались – мы с тобой, Ваня с Колей и Вера с Варей. Не помнишь?

– Припоминаю. А краковскую?

– Краковскую мы с тобой вдвоем до того жарили и ели. Как тебя на этой краковской запнуло? Потом пришли деникинцы, красных выгнали. Их киевляне хлебом-солью встречали, а они стали всех шерстить, кто красным помогал, кто петлюровцам. Леонид Юрьевич вернулся, он уже при генерале Маевском состоял.

– Май-Маевском, – поправил выздоравливающий.

– Правильно, Май-Маевском, – кивнула она и засмеялась: – Коли ты уже меня поправляешь, стало быть, сам поправляешься.

– Булгаков, – вдруг выплыло в его сознании и вышло из уст.

– Булгаков – это ты. Я, кстати, тоже Булгакова. В девичестве Лаппа.

– Лаппа… Лаппу я помню.

– Татьяна Николаевна. Будем знакомы. – И протянула ему худую ладонь. Он пожал ее своей кистью скелета. Улыбнулся и произнес:

– Михаил Афанасьевич.

– Точно, Афанасьевич. Только теперь не через фиту, а через ферт.

– Май-Маевский, – пробормотал Булгаков и ярко вспомнил, как он к нему ходил на аудиенцию. – Я имел с ним разговор…

Генерал-лейтенант Владимир Зенонович Май-Маевский с приходом Белой армии в Киев стал полновластным диктатором города и первым делом устроил жесточайшую расправу над всеми, кто хоть как-то был заподозрен в приверженности к большевикам или петлюровцам. Не разбирая дел, легким движением руки подписывал смертные приговоры.

И уже горестно вздыхали обыватели:

– Что при синих, что при красных, что при белых…

Вскоре Карум добился аудиенции для трех братьев Булгаковых. Юнкер-инженер Николай Булгаков получил направление в одесское Сергиевское артиллерийское училище и вскоре отправился в город у моря. Иван Булгаков, уже успевший послужить в январе 1919 года в Астраханской монархической армии, теперь поступил в Добровольческую и пока остался в Киеве. Третьим в кабинет к Маю, как именовали генерала все офицеры, вошел старший брат Михаил. Первым делом он увидел, как генерал, стоя у шкафа, опрокидывает в себя рюмку водки и закусывает редиской. Тучный, великомордый, с малюсенькми глазками из-под малюсеньких круглых очечков. Вспомнилось, как Гоголь определял такую форму головы: редька хвостиком вверх. Генерал глянул на Михаила недовольным взором:

– Ну-с, а вы, молодой человек, чем у нас знамениты?

– Пока ничем, – ответил Булгаков и гордо добавил: – Но буду очень знаменитым.

– Не задерживайте, прошу вас, – поморщился Май. – Пал Васильч, – обратился он к адъютанту, – какие у вас сведения относительно сего господина?

Ходили слухи, что этот Павел Васильевич, как никто, умеет организовать для своего генерала ночные оргии, доставать самых красивых женщин, лучшие напитки. Потому-то так высоко ценится своим сюзереном.

Адъютант извлек из папки документ и положил его перед генералом:

– Булгаков Михаил Афанасьевич, одна тысяча восемьсот девяносто первого года рождения, из той же благочестивой семьи Афанасия Ивановича Булгакова. По окончании университета служил военным врачом в прифронтовой линии во время Брусиловского прорыва. Заслужил лучшие отзывы. Далее работал земским врачом в Смоленской губернии. По возвращении в Киев записался добровольцем в армию гетмана для отражения наступления войск Директории. При Петлюре был мобилизован в армию Украинской Народной Республики, но ненадолго. Пришли красные. При них вместе с братьями скрывался в лесах под Киевом.

– Короче говоря, куда его? – Владимир Зенонович вновь подошел к шкафчику и повторил водку с редиской. – К нам или в расход?

– К вам, – вместо адъютанта поспешно выпалил Булгаков. – В расход мне бы не хотелось.

– Ну, к нам так к нам, – сказал генерал и щелкнул ногтем по бутылке, показывая адъютанту, что она опустела. – Отправим-ка его на Кавказ. А то он тут, глядишь, опять в леса сиганет.

– Холодно будет в лесах-то, – усмехнулся Михаил Афанасьевич.

Прославленный герой войны с Германией показался ему опустившимся пьянчужкой, и, собственно говоря, так оно и было. Аудиенция состоялась в конце сентября, а ровно через два месяца Деникин снял Май-Маевского с поста командующего Добровольческой армией в Харьковской области, то бишь на Украине и в Центральной России, за пьянство, моральное разложение, чрезмерную жестокость и грабежи, а на его место назначил барона Врангеля.

– Стало быть, после того разговора мы – и на Кавказ? – оживляя воспоминания недавнего отрезка жизни, спросил Булгаков жену.

– Ну да, – ответила Таня. – Тебя назначили военным врачом в Третий Терский казачий полк. Сыр имеется в наличии, будешь?

– Буду. И сесть хочу.

Она помогла ему принять вертикальное положение, принесла ломоть козьего сыра, он поел немного, ослаб и упал обратно в кровать.

Но на следующий день силы обильнее вернулись к нему, он не только дольше сидел, но даже сумел встать на пару минут, подойти к зеркалу и увидеть в нем сущий скелет, белую мумию: глаза провалились, на голове зеленоватым мхом едва отросли волосы, полностью сбритые во время тифа. От жуткого зрелища он пошатнулся, и Таня едва успела вернуть его в постель. Но он уже не так быстро проваливался в небытие, и она подробно рассказывала ему, как в октябре он отправился во Владикавказ, поселился в этой убогой квартирке, вызвал ее телеграммой, она приехала и ужаснулась.

– А ты мне: «Временно, временно, скоро кое-что получше подберут». Не помнишь?

– Припоминаю, – бормотал он, и память оживала. Рассказы Тани поначалу звучали чем-то сухим и непонятным, как теоретические выкладки Додерляйна, но постепенно обретали очертания и цвет, становились доступными, словно те же акушерские предписания после того, как он впервые сделал операцию с поворотом на ножку.

– Здесь у нас Терек течет в пяти минутах ходьбы, – говорила она, и он привыкал к мысли о том, что теперь вместо Днепра – Терек.

А Таня продолжала восстанавливать разрушенные каркасы, перекрытия и фасады его воспоминаний, рассказывала, как они вместе ездили в октябре по госпиталям Северного Кавказа и действительно однажды, жутко голодные, объедались арбузами на станции Беслан. А потом началось наступление белогвардейцев на чеченские аулы, в которых сформировались отряды не подчиняющихся никому абреков, совершавших набеги и на белых, и на красных. Они даже железную дорогу разобрали и куда-то перепродали. Терпеть эти бесчинства больше не оставалось возможности, и генерал Колесников бросил силы Терского войска на Чечню. Таню брать с собой уже стало небезопасно.

– И однажды тебя привезли в скверном состоянии, ты весь дергался, ругался, жаловался на головные боли…

– Взрыв! – вспомнил он.

– Да, тебя контузило во время взятия аула Шали. Но тогда ты все помнил. Только был страшно злой на все вокруг. И тебя ломало при движениях, из тебя выскакивали всякие нелепые позы.

– Арлекин, – вспомнил он.

– Хуже. Как будто кукла-марионетка в руках неопытного кукловода.

– Да, я помню. – Михаил Афанасьевич задумался и вспомнил тусклую свечку, вставленную в горлышко бутылки из-под керосина. Живительное тепло той свечечки расплылось в нем, и он почувствовал, что именно сейчас наконец по-настоящему ожил. – Я ехал, вагон трясло безумно, а меня взял рассказ…

На него тогда нахлынули горячие воспоминания о маме и брате Николке, как в октябре 1917 года в Киеве шли бои и милый Николушка заслонил собой маму, когда посыпалась шрапнель. И как-то само собой доктора Булгакова и впрямь взял рассказ, он написал его единым махом и, не задумываясь, поставил пафосное название – «Дань восхищения». Просто потому, что восхищение окатило его с головы до ног. Он впервые в жизни ощутил невероятное и ни с чем не сравнимое счастье писательского творчества. И этот рассказ убил доктора Булгакова. Но вместо него он родил Булгакова писателя.

– А где та газета с моим первым рассказом? – беспокойно спросил выздоравливающий.

– Имеется, – деловито отозвалась жена и принесла его первую публикацию в газете «Кавказ». Он положил ее себе на колени и стал гладить, как будто кошку, и газета замурлыкала, ласково потираясь о своего хозяина.

– Да, Тася… – впервые счастливо выдохнул скелетик. – Теперь я, кажется, все помню. А что не помню теперь, вспомнится в ближайшие дни.

Потом он спросил:

– А что же теперь происходит? Далеко ли на север ушел Деникин?

И увидел ужасные глаза Татьяны, из-под которых уста промолвили сердито:

– Далеко. Да только не на север, а на запад.

– Помилуй… Куда же они? На Польшу, что ли, пошли?

– Поближе. Они, Миша, бежали. До Новороссийска. А оттуда – в Крым. Под натиском красных.

– А здесь, во Владикавказе? – в ужасе спросил скелетик, и на голове зашевелился мох.

– И здесь, Миша. Уже много дней. Красные.

– И ты… Ты не увезла меня подальше от них?

– Помилуй! Мне два врача авторитетно сказали, что дальше Казбека мне тебя не довезти! «Вы что, хотите его смерти?»

– Я сильный! Я победил морфýшку! Я бы не умер. Это ты, слабая женщина, побоялась. Как ты могла!

От обиды и неожиданности Таня заплакала.

– И нечего тут реветь! – проскрипел злой скелетик.

Осознание того, что они оказались снова на территории большевиков, ударило его взрывной волной, контузило, и он повалился на кровать, дергаясь в угловатых арлекинских конвульсиях.

Несколько следующих дней они почти не разговаривали друг с другом. Он обиделся, что не вывезла его вместе с белогвардейцами. Она – что он на нее за это разгневался.

Лишь через несколько дней, прошедших с тех пор, как он узнал о своем страшном положении, они помирились. Впервые скелетик вышел из дома погулять. Впрочем, на нем уже стало обретаться мясцо, мышцы действовали смелее, ноги ходили, руки двигались, хоть и подергивались постоянно. Жена раздобыла говяжью печенку, сварила с морковкой и луком, навертела паштета и откармливала мужа вкусной коричневой массой.

Весеннее солнце озаряло и оповещало мир живых радостью о том, что они еще живы. Опираясь одной рукой о тросточку, другой – о локоть верной жены, бывший доктор Булгаков вышел из дома номер 9 и медленно поковылял в сторону Терека. Они шли мимо двухэтажных и одноэтажных кирпичных и каменных домиков, смыкающихся друг с другом сплошной стеной. Идти-то всего метров двести, но казалось, расстояние бесконечное.

– А я каждое утро сюда за водой бегаю, – засмеялась Татьяна.

Они вышли на берег Терека, несущего свои хлопотливые вешние воды с гор Кавказских на север, чтобы потом повернуть их на восток в подарок Каспию. И сразу вспомнилось, как впервые вышли вот так же в октябре прошлого года, когда здесь вовсю утверждалась власть Вооруженных сил Юга России.

– Маленький, серенький, – повторил Булгаков сейчас в конце марта свои тогдашние октябрьские слова.

– Да уж, не Днепр, – повторила Лаппа свои.

– На что мы живем? – спросил муж.

– Чтобы жить, – пожала плечами жена.

– Я не это имею в виду. На что – на какие средства? На что ты покупала сыр, яйца, курятину, лепешки? Паштет из печени откуда?

– Цепочку мою помнишь? Толстую такую.

– Золотую?

– По кусочку откусываю кусачками и продаю. Уже половина осталась.

– Подарок отца?

– Но тебя надо было на ноги поставить.

– Я скоро устроюсь на работу.

– Куда? Не смеши меня, Миша!

– А что же, уныло ждать, пока придут, арестуют и расстреляют?

Глава восьмая

Опять война

1939

В последний день августа Михаил Афанасьевич совсем оклемался после неудачной поездки в Батум, голова не болела, ничего не дергалось, никакой тоски и уныния. Заглянул на минутку Дмитриев, он ему:

– Володя, айда на байдарках кататься!

А ведь еще вчера умирал в кабинет-спальне, будто в склепе. И поехал, и катался, и вернулся весьма довольный сам собой.

– Завтра с нами поедешь.

– И Марику захватим. А то Сергей опять в командировку. Ну какие у него командировки? Может, он шпион?

Люсе очень нравился красавец Дмитриев, в прошлом году попавший под кровавое колесо террора – арестовали и расстреляли его жену, тоже красавицу, Лизу Долуханову. Какая пара была! Остался с пятилетней Танечкой. И Елена Сергеевна решила его окрутить с Марикой:

– Ермолинский себе другую найдет в своих командировках.

В знаменательный для их семьи день первого сентября Булгаков принес жене огромный букет белых и пурпурных лилий:

– Семь лет, Люсенька. Поздравляю тебя, любовь моя! Погодка-то какая, давай праздновать вне жилища?

– Я сама хотела предложить.

Катались на теплоходе по Москве-реке, обдуваемые ласковым ветерком. Потом женщины сидели на станции яхт-клуба, а мужчины бравировали перед ними умением управлять байдарками. Чудесный день! А вечером праздновали дома, и, когда из школы вернулся Сережа, вчера только приехавший из Анапы, Михаил Афанасьевич заявил:

– Люсинда, а что мы с тобой тогда дальше в Батум не поехали? Вот дураки-то! Может, сейчас опомнимся да поедем? Тюпу с собой возьмем.

У отчима с пасынком с самого начала их знакомства установились смешные прозвища: Булгаков звал Сережу Тюпой, а тот его – Потапом.

– Ну вот еще! А школа? У отца поживет, – воодушевилась Елена Сергеевна и тотчас же стала хлопотать по поводу билетов на поезд, быстренько заказала через замдиректора Большого театра Леонтьева на десятое сентября. Ура!

Но на другой день все вокруг заговорили о войне и что немцы только начнут с Польши, а потом и до нас доберутся. Булгаков, покрутившись часок в Большом театре на открытии сезона, вернулся домой с горящим взором:

– Наши дипломаты утверждают, что это не шуточки. Немцы с запада, словаки с юга вторглись на территорию Польши и молотят не по-детски. Поделом полячишкам, что не захотели с нами военный договор заключать. Теперь гонор их погубит.

– А говорят, у Польши самая сильная армия в Европе, – важно заметил Сережа. Он за время отдыха подрос маленько.

Сын Шиловского, живущий у Булгакова, души не чаял в отчиме, любил с ним беседовать на разные темы, особенно политические, кто кого поборет, случись война. Славный двенадцатилетний мальчишка.

– Может, и сильная, да полетит вверх тормашками на седьмые сутки, помяни мое слово, – рассудил отчим.

В тот же вечер по радио объявили о введении в СССР всеобщей воинской повинности, причем призывались не в двадцать один год, как доселе, а девятнадцатилетние и даже в некоторых категориях граждан – восемнадцатилетние. Елена Сергеевна трагически обмякла – старший ее сын подпадал!

– И в какой мы теперь Батум поедем?

– Погоди кудахтать, – нахмурился Михаил Афанасьевич. – Во-первых, у нас с Германией пакт Молотова – Агитпропа. Во-вторых, пока Гитлер с Польшей разберется. Бьюсь об заклад, в этом году мы с ним воевать не будем.

На другой день он с утра до вечера пел искаженный гимн Польши:

– Ешче Польска не сгниела, пока мы живьеме, ешче водка не скиснела, пока мы пиеме…

Вечером явились Ермолинский и сосед по лестничной клетке драматург Файко. Слушая радио, гомонили.

– Главное, вы мне скажите, почему Англия и Франция молчат?

– Слопает Гитлер Польшу, а они только скажут: «Приятного аппетита», как с Чехией. Грядет второй Мюнхен, – пророчествовал Файко.

А Елена Сергеевна глубокомысленно заметила:

– Ах, как это мне напоминает начало картины Уэллса «Будущее»!

– А у нас в школе некоторые ребята хотят идти добровольцами за Польшу воевать, – сообщил Сережа.

– Ну и дураки, – буркнул Михаил Афанасьевич.

Файковское предсказание не сбылось, на третий день Франция и Англия объявили войну Германии, к ним тотчас присоединились Австралия и Новая Зеландия.

– Это уже пахнет новой мировой войной, – прозорливо сказал Булгаков. – Читали, немцы вовсю бомбят Варшаву, Краков, Лодзь, Люблин?

– Только бы Сталин не встал на сторону Англии и Франции! – вздохнул Тюпа.

– Не дай бог, – согласилась его мама.

– Он что, по-вашему, дурак? – возмутился его отчим. – Польша – извечный враг России. Как, впрочем, и Германия.

– А Англия и Франция друзья? Ни за кого нельзя вступаться, – добавила жена отчима. – Хоть бы нам соблюсти нейтралитет! Хотя бы раз в истории чтобы нас не вплели в общую драку.

Буря на карте мировой политики еще больше оживила Михаила Афанасьевича. Теперь, конечно, Сталину точно не до него, но потому и не так обидно, когда такие глобальные вопросы, что великому вождю не до великого писателя.

На пятый день войны США, Япония и Испания объявили о нейтралитете, а польское правительство бежало из Варшавы.

Седьмого сентября у Булгаковых гостили Калишьян с женой и Хмелев, который сыграл в первой постановке «Дней Турбиных» Лариосика, в «Мольере» – мольеровского слугу Бутона, а в «Батуме» должен был играть Сталина. Смеялись над Непалом, объявившим войну Германии следом за Англией, Францией, Ньюфаундлендом и Южной Африкой.

– Непал смертью храбрых на поле боя, – сострил Булгаков.

– Каждый непалец непальцем делан, – добавил Хмелев.

– Непальцу палец в рот не клади, – продолжила Елена Сергеевна.

– Да уж, теперь Гитлер скапустится, с Непалом воевать – шутки плохи, – сказал Калишьян. – А вы что, опять в Батум намылились? С ума сошли? Газет не читаете? Там наводнение после страшных ливневых дождей. Потоп. Потопище!

– Слушайте, Григорий Михайлович, вы решили всегда вставать между нами и краем, где цветут апельсины? – возмутился Булгаков.

– Да и вообще, уж мне, как директору МХАТа, обстановочка известна. Белорусскую железную дорогу для пассажирского движения закрыли, половина московских такси отмобилизована, а грузовики полностью все, большую часть учрежденческих машин тоже мобилизовали, авиасообщение вообще закрыто. Восемнадцать школ закрыты и взяты под призывные пункты. А некоторые – под госпитали.

– Но ведь мы ни с кем не собираемся воевать, как мне кажется, – тревожилась Люся.

– Милочка! Это мы ни с кем, а с нами еще как хотят. Войска эшелонами идут на западную границу и на Дальний Восток. К нам сходятся все векторы, векторы! Польша для Гитлера только закуска. Михаил Афанасьевич, так что с пьесой о современности? К Новому бы годику. Мигом выпишу авансик.

– Пока не придумал, – мрачно отвечал драматург.

– А насчет инсценировочки «Вешних вод»?

– «Вешних водочек»? Я их не люблю.

– Ну ладно… Экий вы по-прежнему колючий. Перед отъездом в Батум зайдите на прощанье в театр. Только лучше бы вы вообще не ездили.

Восьмого сентября, вернувшись из Большого театра, включили радио и услышали, что вчера германские войска вплотную подошли к Варшаве, а главнокомандующий Рыдз-Смиглы сбежал в Брест, куда перенес ставку.

– Вот вам и хваленая лучшая армия Европы! – воскликнул Булгаков. – За неделю гансы с пшеками расправились, как лиса с куренком.

В Большом театре встретились с Леонтьевым, но билеты в Батум у него не взяли – Яков Леонтьевич отсоветовал:

– Обстановка в мире, знаете ли, турки после смерти Ататюрка к нам изменились, настроены враждебно, а Батум на самой границе с ними. У нас в Большом уже семьдесят два человечка мобилизованы. К тому же в газетах пишут, в Батуме сильные ливни все смыли к теткиной матери, катастрофа. Поезжайте лучше, котята мои, в Ленинград, я вам и билетики, и номерок в «Астории» обеспечу. Говорят, погода там – конфета!

И сейчас, вернувшись и узнав о теперь уже неминуемом разгроме Польши, Булгаков решил:

– Давай и впрямь в Ленинград. Помнишь?

– Да, всегда он был для нас утешением.

Имелось в виду, что в город на Неве они ездили в качестве свадебного путешествия, когда им пришлось недолго жить втроем на Пироговской – молодожены в одной комнате, а прежняя жена Люба в другой, с гостиной в качестве приграничной зоны. А еще во время катавасии с загранпаспортами, когда всем выдали, а им затягивали и они решили смотаться в Ленинград развеяться.

– Очень было хорошо! Пусть и сейчас град Петра нас излечит! – говорил Михаил Афанасьевич, не слишком огорчаясь, что не поехали в Батум: само это слово батумило ему мозг и сердце.

А вот Люся, та огорчалась:

– И все-таки как хотелось: море, пальмы, горы, кипарисы. Прости, я забыла, что ты их не любишь. До сих пор не понимаю за что. Как могут раздражать кипарисы, у которых даже название вдохновляет?

– А меня раздражает. Много лет назад я был страшно несчастлив в Батуме. Ждал ареста и расстрела. Так что уж лучше, душа моя, – в Ленинград!

Леонтьев сделал им билеты в спальный вагон, и вот – они вдвоем в двухместном купе на «Красной стреле», на сей раз никакого шампанского, никаких ананасов в коньяке, ставших дурной приметой, а лишь бутылочка «Хванчкары», которую, по слухам, любит Сталин…

– Забыл тебе сказать, душа моя, днем сегодня он позвонил мне и говорит: «Товарищ Булгаков, вы очень обиделись, что не пошла ваша пьеса? На руководство страны грех обижаться. А чтобы вам жить стало лучше, жить стало веселее, хотим выделить вам особняк Рябушинского. Как вы к этому относитесь?»

– Отказался, должно быть? – неохотно стала подыгрывать мужу Елена Сергеевна, сонная после хлопотливых приготовлений к поездке. Набрала кучу платьев, словно готовясь к многочисленным встречам и раутам, к какому-нибудь фестивалю.

– Ну, в общем ты угадала. Говорю: «Неловко, там же невестка Горького с дочерешками своими ютятся». А он: «Это не беда. Невестка Горького известная всей Москве раскладушка, мы ее переселим в вашу квартиру, а вас с женой и пасынком – в Рябушинского. Вас лестницы в стиле модерн не раздражают? Горького раздражали». – «Да нет, – говорю, – не раздражают. А невестке Алексея Максимовича у нас понравится. Меньше придется пыль убирать. А у меня жена любит уборку, ей в самый раз особняк Рябушинского». Так что, Люсенька, по возвращении в Москву будем переезжать.

– Но вообще-то в особняке Рябушинского я одна с пылью не справлюсь.

– Это не вопрос. Денег будет столько, что можно двадцать негров нанять.

– А деньги-то откуда?

– Так я не договорил. Он мне предложение сделал: «Давайте вы будете писать книги, а выходить они будут под моим именем. А вам за это сто тысяч в месяц платить буду…»

– Ох, Мишенька, что-то сегодня уже нет сил твои смешные бредни выслушивать. Давай по бокальчику и на боковую.

– Жаль. Купе на двоих… Сказка!

Он все-таки надеялся не упустить романтический случай, но вдруг стало тошнить, пробило холодным потом.

– Что с тобой? Ты белый, как…

– Как белая гвардия. Сам не понимаю.

– Это «Хванчкара». И качка.

– «Хванчкара», и качка, и червонцев пачка, – пробормотал он и прилег. Вскоре тошноту и потливость сменила слабость, и он уснул, жалея об упущенном романтическом свидании с любимой женой.

Глава девятая

Будь ты проклят!

1921

– Что ты понимаешь, дура! – кричал он на Таню, с которой окончательно испортились отношения. Ей никак не хотелось бежать за границу, ему тоже, но он прекрасно осознавал, что за службу у Петлюры и в Вооруженных силах Юга России, пусть всего лишь врачом, его непременно схватят и расстреляют, не моргнув глазом. Особенно же за его статьи в белогвардейских газетах, где он призывал драться и добраться: драться – с большевиками, а добраться – до Москвы. «Все ждут страстно освобождения страны!» Ишь ты, поди ж ты, неистовый Кузьма Минин нашелся! А князь Пожарский на сей раз проиграл все сражения и грузит свои войска на пароходы, чтобы везти в Константинополь, пока и досюда, до побережья Аджарии, не добрались кровавые Землячка и Бела Кун, как добрались они до Крыма, где устроили красную Варфоломеевскую ночь. Ходишь по улицам, а Владикавказ к тебе с подозрением приглядывается: а не ты ли писал про зверства большевиков?

– Не кричи на меня! – зло шипела Татьяна, еще недавно Тасенька, Тасюленька-мисюленька, зайчик, котик и прочее пушистое зверье, а теперь он ее иначе как Танькой в мыслях не называл.

– Все уже в Париже, – вразумлял он ее, подергиваясь арлекинскими движениями. – Бунин, Алексей Толстой, наша любимая Тэффи… Были бы живы Лев Толстой и Чехов, они бы тоже туда сиганули. А ты… Побоялась она!..

То, что жена побоялась эвакуировать мужа в тяжелейшем тифе и тем спасла от смерти, сидело в нем, как заноза от стальной стружки. Он упрямо твердил, что не умер бы, и теперь они, как какие-нибудь Бунины и Алексеи Толстые, спокойненько обосновались бы в Парижике и – мерси боку. Да, после полного выздоровления от тифа товарищ Булгаков довольно неплохо пристроился при большевиках, жизнь внезапно наладилась, в апреле его приняли на работу заведующим литературной секцией подотдела искусств во Владикавказском ревкоме, в мае он написал вполне революционненькую пьесу «Самооборона», которую тотчас поставили в театре, а в ревкоме автора назначили заведующим театральной секцией. Отныне доктор Булгаков стал писателем и драматургом, получал паек, и жене не приходилось больше ничего откусывать, чтобы они не сдохли с голоду. Он проводил литературные вечера и диспуты. Он писал рассказы, а главное – сочинил вполне серьезную пьесу под названием «Братья Турбины». О горестной судьбе не принявших революцию. И владикавказский драмтеатр ее поставил, и шла она с успехом. А когда власти стали морщиться, автор мигом состряпал пьесу «Парижские коммунары» и тем самым мгновенно вернул себе репутацию лояльного драматурга. Как нельзя лучше начинался этот четвертый послереволюционный год! В марте «Коммунаров» поставили, кроме пайков потекли деньжата, и они с Таней уж подумывали о хорошем жилье, в которое собирались переехать к лету. Как вдруг началось. Сначала на улице какой-то мужичок, увидев Михаила Афанасьевича, гаркнул:

– Белый! Вон белый идет! Он у белых служил.

Потом вполне приличного вида господин после спектакля в театре подошел и с презрительной усмешкой:

– Парижских коммунариков ставите? Ну-ну. А не ваши ли статеечки про советскую инквизицию мы читали…

– Не наши, – буркнул он, а по спине липкий пот.

И началось мученье:

– А чего я хотел? Что никто не читал и не вспомнит?

– Но вроде как бы какое-то всепрощение… – хлопала глазками Таня.

– Вроде, как бы да кабы бы! – злился он. А по мозгам так и хлестали всплывающие собственные строчки: «последнее злодейство, совершенное палачами из ЧК…»; «большевики приказывали раздеться догола и ложиться на холодный каменный пол, весь залитый лужами крови, забрызганный мозгами, раздавленной сапогами человеческой печенью и желчью…»; «молодые и цветущие люди возвращались в камеру поседевшими стариками…»; «и комиссия по расследованию кровавых преступлений чекистов должна раскрыть их, собрать воедино и дать полную картину инквизиторской работы советской опричнины»…

Кто это все писал? Пушкин? Радищев? Лука Мудищев? Да нет же, батенька, это вы писали своею хирургической ручкой. И все эти экземпляры газет с вашими статейками что, искурили? Спалили при растопке печурок? Пустили на подтирки? Так не бывает. Где-то у кого-то найдутся все ваши пламенные обвинительные филиппики, охотно публиковавшиеся на территориях Белой армии от Киева до Грозного. Выплывут, как оторвавшийся ото дна утопленник, и извольте-ка сами, Зоил Афанасьевич, лечь на холодный пол, забрызганный мозгами и кровью! Затылочек кверху, приготовились и – во имя революции…

И он потихоньку стал там-сям интересоваться, кто да где, да как сумел, да при каких обстоятельствах – уплыть навсегда от кровавых луж в марципановые парижские дали.

Наступил его тридцатый май, и все шло пока хорошо. К предстоящему юбилею даже назначили деканом театрального факультета Горского народного художественного института. И в самый день юбилея перед входом в здание владикавказского Первого советского театра – толпы народу и огромная афиша – горец с гордыми бровями сжимает в руке маузер: «Смотрите новую пьесу в трех актах из жизни ингушей СЫНОВЬЯ МУЛЛЫ. Автор Михаил Булгаков». Да-да, читатель, не сомневайся, это он, тот самый Михаил Булгаков, консультируемый бывшим присяжным поверенным Пейзуллаевым, сочинил о том, как горцы поднялись против прежней жизни и встали за советскую власть, сыновья муллы заделались большевиками и смело шагнули в светлое коммунистическое будущее. Бешеный гонорар пущен на пышное празднование своего тридцатилетия, молодые барашки, вино рекой, горячие лепешки с сыром, а во время кутерьмы тревожного веселья отчетливо услышалось, как двое с улыбочкой делились воспоминаниями: «Ну да, про советскую опричнину, в этой, как ее, газетенка-то как называлась, не помните?»

Бежать! Куда глаза глядят, по-заячьи, петляя и делая кульбиты! И сначала они с Таней метнулись в Баку, где тоже товарищи намеревались ставить его «Коммунаров» и «Сыновей муллы», из Баку – в Тифлис, из Тифлиса – в Батум.

И теперь он в очередной раз бежал на пристань, чтобы в жуткой толчее искать шанса отхватить место на очередном отплывающем в Константинополь теплоходе, но всякий раз возвращался, несолоно хлебавши. Дважды даже дрался и приходил домой с синяками, локти и плечи дергались.

Эту полужизнь в Батуме вдобавок изъедали полчища клопов, превращавших каждую ночь в стихийное бедствие. Нигде и никогда в жизни им не доводилось испытывать подобных нашествий эктопаразитов, они копошились повсюду и, казалось, хотели проникнуть в самую душу. Весь день потом все от них чесалось, и Татьяна говорила:

– Скорей бы конец, хоть какой-нибудь!

А его так и подмывало ответить, что это и впрямь конец их девятилетней совместной жизни и восьмилетнему браку, исчерпавшему себя до клоповного дна. И самое главное, он не мог простить ей, именно ей, а не себе, что она являлась свидетельницей всех его слабостей, контузии, тифозной немочи, обоссанных простыней, двенадцати месяцев его морфинизма, полного осатанения, когда он дошел до того, что превращался в страшного и опасного зверя, если невозможно было достать очередную дозу.

Конечно, себя он тоже винил, но женщина, наблюдавшая его чудовищное падение, не могла оставаться подругой в дальнейшей жизни. Глазами воспоминаний она то и дело будет видеть его белый нечеловеческий взгляд, ушами воспоминаний будет слышать его животный крик: «Достань где хочешь!»

– Миша, – шептала она теперь, ворочаясь в батумском клоповнике, – ты не спишь?

– Уснешь тут! – бурчал он в ответ.

– Ты помнишь, как все отрезал и отрезал ноги, а я держала их и относила. В Черновицах. Помнишь?

– И хотел бы забыть, да черта с два.

– Я помню, когда впервые прочитала в «Войне и мире», как Анатолю отрезали ногу и он попросил показать ему ее, меня стало мутить, и я едва не лишилась сознания. А потом… Сотни рук и ног, которые ты ампутировал, я своими руками относила… Станет дурно, нашатыря понюхаю и снова иду. Ты еще потом так наловчился, что я не успевала относить.

– Я спасал людей от гангрены, – сердито пробормотал Михаил.

– Я знаю, знаю, милый. Я о другом. Тогда, в том кошмаре, ты все равно оставался любящим меня человеком. И после… Помнишь, в первый год нашего знакомства ты влюбился в меня по уши, а я…

– По щиколотку, – уже не сердясь, усмехнулся он.

– Ну, может быть, по колено. А потом у нас с годами получились песочные часы.

– Как это?

– Из тебя любовь уходила, цок-цок-цок, а во мне ее становилось больше. И теперь я по уши, а ты по щиколотку. Я, как Дездемона, тебя за муки полюбила. Что же будет дальше?

– Дальше я добьюсь парохода, и мы уплывем сначала в Константинополь, оттуда – в Берлин, а из Берлина – к черту – в Париж!

– А там ты меня бросишь, подцепишь себе француженку, они охочие, а я куда? Нет уж, лучше ты поезжай, а я как-нибудь в России.

– Еще чего! – проворчал он, а сам подумал: это выход.

И на другой день, снова отправившись в батумский порт, говорил уже не о двоих, а об одном пассажире. Его спросили:

– Один? Вчера о двоих речь шла.

– Жена оставила меня.

– И правильно сделала. Ну, одного мы как-нибудь пристроим. Но, черт возьми, не сегодня.

Туманно, хотя и обнадеживающе. Пароходы в Константинополь ходили редко. Видя его озаренное лучом надежды лицо, большелобый и крупногубый несчастного вида парень примерно его возраста трагически произнес:

– Врут.

– Не хотелось бы, – вздохнул Булгаков.

– Кто там, в небесах, спрашивает, чего нам хотелось, чего не хотелось, – пессимистически отозвался большелобый. – Меня вся Россия знает, а чтобы попасть на теплоход в этом проклятом Батуме, нужны большие деньги, а не слава.

И только теперь они пригляделись друг к другу и узнали:

– Осип!

– Михаил!

Крепко обнялись. Кто может быть тебе роднее старого знакомого, с которым ты снова увиделся, и на сей раз – в беде?

– А я гляжу: знакомое растение в кадке. Только солнце застило.

– Я вас тоже не сразу узнал. Изменились. Тощий какой.

– Тифа отведал. «Невыразимая печаль открыла два огромных глаза». Слыхали такие строки?

– Так это ж я написал.

– Ну, а кто же? Вот и дожили до тех времен, когда ваша невыразимая печаль глаза открыла.

Осип Эмильевич Мандельштам

[Государственный литературный музей]

С Мандельштамом они были мельком знакомы во Владикавказе еще до тифа и прихода большевиков. Обоим было свойственно легкое провинциальное пижонство, но каждому на свой лад: Осипу – еврейско-варшавское с налетом сорбоннского чванства, Михаилу – киевское с налетом пережитых несчастий. Они изредка встречались в редакциях газет, куда Эмильевич таскал стихи, а Афанасьевич грозные антибольшевистские стихотворения и короткие отрывистые рассказы.

Вернувшись в клоповник, поделился с женой скромной радостью, но встретил равнодушие:

– Мандельштам, Мандельштам, все от него были без ума. А по-моему, ничего особенного. Ни уму, ни сердцу.

Булгаков с ненавистью глянул на жену:

– Послушай, Тасик… Я подумал над твоими словами. Мне кажется, тебе надо в Одессу, оттуда – в Киев, к маме. Одному мне легче будет найти место на теплоходе и уплыть из этой клоподавки. А потом из Парижа я вызову тебя, заработаю и пришлю денег, и мы снова будем вместе. Ну что ты плачешь, Тасенок?

Выплакавшись, она ответила:

– Зато прочь от этих клопов!

– Ну, вот и славно.

Он и впрямь с удивлением обнаруживал в себе, что совсем не любит ее, по ночам мечтает о других, у которых не такие руки и ноги, иные грудь, шея, лицо, волосы. Еще это Тасино словечко: мол, француженки охочие… Подметит на улице хоть сколько-то привлекательную мордашку и ночью воображает, что он уже в Париже.

А ведь когда-то он так любил Тасю! В какой момент наступило охлаждение? Быть может, в страшную пору морфинизма?

Не сможете продолжать! – жгли Михаила Афанасьевича батумские клопы. Мы и не будем продолжать. Он уже твердо решил, что если отправит Тасю в Москву, а сам доберется до Парижа, то вызывать ее туда к себе не станет. Все кончено между ними. Даже кольца проданы!

Два обручальных кольца они продали еще в Тифлисе, чтобы переехать в Батум и оттуда уплыть в прекрасное незнамо что. Настоящие, не дутые, а сплошные, с датой венчанья на внутренней стороне: «Михаилъ Булгаковъ 23 апреля 1913 года», «Татьяна Булгакова 23 апреля 1913 года». И ушло это 23 апреля неведомо куда, а Михаил и Татьяна расходятся по разные стороны, ей – Москва, ему – Париж.

Знойным августовским полднем теплоход из Батума отплывал только до Одессы и дальше плыть не намеревался.

– Тебе пора. А я тоже доплыву, я доберусь… – бормотал Михаил Афанасьевич. – Зимой, крайний срок весной, ты отправишься ко мне в Париж.

– Да ладно тебе, Миша. Главное, будь счастлив. И больше не делай этого. – Она изобразила пальцами, как впрыскивают инъекцию.

– Обещаю.

И она уплыла. Милая, славная, несчастная. И такая нелюбимая им!

Женщина, отдавшая ему всю себя и любившая его все больше по мере того, как он разлюбливал ее и мечтал о других.

И чем больше несчастий он приносил ей, тем больше не любил, потому что кого любят, того делают счастливыми, а кого делают несчастными, перед теми стыдно так, что жжет все твое существо. Как если велосипедом переехать белку. Ты не виноват, но от этого не легче. А если еще и виноват – пиши пропало! И не на кого списать. Кроме разве что:

– Будь ты проклят, Батум!

А корабль уплывает, и его круглый зад становится все меньше, а белый платочек уже давно не машет, помахал и исчез.

– Татьяна Лаппа. Прощай, Татьяна Лаппа. Прости и прощай.

Он горестно заплакал, достал платок и высморкался. То были слезы горя и свободы, двух сестер, так часто встречающихся человеку одновременно. Подошел Мандельштам и положил ему руку на плечо:

– Я все видел. Вы отправили жену в Одессу, а сами поплывете в Константинополь? Пожалуй, мне следует поступить так же. Я тут тоже не один. Со мной мое второе я. Только я надеялся сначала получить место на теплоходе для себя, а потом как-нибудь обманом провести вместе с собой мою Надю. Следующий теплоход уходит через три дня. Надо добиться разрешения плыть в трюме. Но там, говорят, жуткий холод, и я боюсь, что мой жизненочек его не выдержит. Она такая теплолюбивая!

– Как вы сказали? Жизненочек? Очень трогательно.

– А вы как зовете свою жену?

– Просто Тася, – пожал плечами Булгаков. И стало так жалко Лаппочку, так жалко! – Хотя мог бы Лаппочкой.

– Лапочками все называют.

– У моей Тани девичья фамилия Лаппа.

– Какая прелесть! Тогда да, сам бог велел Лаппочкой.

– А я, признаться, редко ее называл так. – Михаил Афанасьевич произнес это, будто только что похоронил Татьяну Николаевну. – Ну, теперь она отмучилась. От клопов, по крайней мере.

– Почему-то и у нас в квартире клоповник, – поморщился Осип Эмильевич. – Но мы нашли выход. Спим на столе. Эти глупые инсекты полагают, что люди живут только в кроватях и до сих пор не догадались.

– Мы тоже не догадались, – пожалел Булгаков. – Хотя, считается, спать на столе плохая примета, к покойнику.

– Гляньте, сколько сейчас в России покойников. И вы хотите сказать, что все стали спать на столах? Не смешите мою тещу!

– Верно. Так вы говорите, в трюмах страшный холод?

– Чудовищный! Как в нижнем кругу Дантова ада.

– Я почему-то об этом не задумывался.

Мало того, что столько зим его Лаппочка провела в холоде, он бы еще ее и в ледяной трюм теперь поместил. Хорошо, что она уплыла в Одессу!

И вот теперь он стоял и смотрел туда, где уже исчез теплоход, избавивший его от женщины, ставшей для него вечным укором. И ему захотелось жить да жить здесь, на лоне южной природы. Сюда стекли какие-то расплавленные осколки, взять хотя бы Мандельштама этого, других нелепых, изгнанных, осиротевших оборванцев, как он сам.

Ему впервые не захотелось ни в какой Константинополь, Берлин и Париж, и если бы не поганые петлюровские и не досадные белогвардейские пятна на биографии, если бы не его недальновидные яростные статейки, будь они неладны, так жить бы да жить здесь, в стране, где не бывает лютых морозов, а всегда весна да лето!

– Так что, Невыразимая Печаль, говорите, в трюмах холод?

– Адский!

Дома он послушался совета Невыразимой Печали и улегся спать на столе. Говорите, к покойнику? А он и есть покойник. Лежит на холодном столе в морге, да еще на самом дне трюма. И ничего ему не надо, ни забот, ни волнений, и не надо бегать по пристани, выклянчивать местечко, чтобы удрапать. Откуда и куда? Из родной, хоть и противной России – в чужой квакающий Париж, где он никому не нужен. Я приехал к вам, бонжур! А мы жопэ вам покажур! Нет уж, подыхать, так дома, а в гостях даже и неприлично окочуриться.

Хорошее было бы название: «Записки покойника». Надо будет написать. Обязательно. Клопы и впрямь дураки, не поняли, что он поменял место дислокации. Впервые он смог выспаться. И ничего ему, покойничку нашему, не снилось, ни полевые госпитали, ни дифтеритные детки, ни морфий, ни то, как он бегал за ним повсюду и везде смотрели на него с жалостью и упреком: «Да откуда у нас столько? Граммов десять наскребу». А какое это неописуемо черное чувство, когда ты живешь не своей жизнью, а только одним наркотиком, ему отдаешь все силы и ум. Тоскливое состояние! Тут не тоскливое, а трупное состояние. Каждая клеточка вопит: «Дай! Дай! Дай!» Час, два, максимум три часа облегчения, и ты снова начинаешь изнывать, изнемогать, ныть всем своим существом. Но самое смешное и постыдное, что ты все время спокойным голосом говоришь себе: «Вздор! Никогда не поздно взять вот так да и бросить. Просто надо перетерпеть, как люди переносят многодневный голод или жажду в пустыне. Терпят, смиряются и в итоге доходят до воды и пищи. Вот сейчас вколю в самый последний раз, и прощайте, магические белые кристаллы!»

Проснувшись на столе в Батуме, впервые не покусанный клопами, Михаил Афанасьевич вдруг почувствовал такое же дивное облегчение, как тогда, три года назад, когда жена привезла его в Киев. Войдя в родной дом и бросившись в объятия матери, он разрыдался и уверовал, что власть проклятого морфýшки скоро кончится.

А сейчас он отчетливо осознавал, что его больше не манят Константинополь, Берлин и Париж, что ни в каком трюме он никуда не поедет, а останется дома, в России, и будь что будет, расстрел так расстрел, виселица так виселица. Эх, судьба моя злодейка, пропадать так пропадать!

– Я передумал плыть, – сразу признался он Мандельштаму на пристани.

– Пожалуй, я тоже, – ответил тот, и они вдруг обнялись, будто только что им произнесли приговор и прозвучала команда: «Цельсь!»

– Будь ты проклят, Батум! – вздохнув полной грудью, выпалил Булгаков. И все стоял и стоял, глядя на чуждую соленую стихию.

Глава десятая

Нехорошая квартирка

1922

Смешные мы с тобой, читатель! Ищем нашего героя в Батуме, будто он все там так и стоит горестно на берегу моря, а его уже давно и след простыл. Бежал наш Михаил Афанасьевич от границ турецких в родной Киев, куда незадолго до него добралась жена Татьяна, начисто обворованная в Одессе, будучи природной раззявой и клушей. А в аккурат перед приездом блудного мужа, не дождавшись его, мотанула Танечка с одной только подушкой в столицу Совдепии.

Не получилась его эмиграция, белая акация, прибыл Михаил Афанасьевич в родимый дом на Андреевском спуске, повидался с матерью и отчимом, да и тоже, вслед за женой, – в Москву-Московию, от киевлян – к москалям. А с кем, кстати, Таня уехала? Одна? Да нет, не одна, с Гладыревским, только не с Юрой, а с его братом Колей, врачом. Пишут, что в каком-то общежитии медработников поселились. Булгаков, как до Москвы добрался, первым делом – к дяде Коле на Пречистенку, хотел на первое время у него поселиться, да все дядькины хоромы уже и без него родственниками заселены.

Сам Николай Михайлович выглядел страдальцем. Шипел, как разъяренный котяра:

– Дзержинский решил террором взбодрить всеобщую апатию, как электротоком. Болван! Террором ничего сделать нельзя, это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с и нет-с, никак не поможет, никакой – хоть белый, хоть красный, хоть коричневый. Потому что террор не взбадривает нервную систему, а парализует ее.

Булгаковская Москва. Фасад дома № 10 на Большой Садовой

[Фото автора]

Пару дней киевский гость перекантовался у дядьки и отправился жену искать. В общежитии ее не застал, зато брат Гладыревского оказался на месте, в комнате на десятерых, но все остальные отсутствовали. Крепко обнявшись, Коля и Миша сели пить белый чай с черным пирожным, то бишь – кипяток с одним на двоих сухариком. Первым делом Булгаков принялся расспрашивать про Юрку, с которым не виделся с тех самых пор, как по указу Май-Маевского отправился на Кавказ.

– Юра доблестно сражался, – рассказал Коля. – В боях за Киев получил ранение в плечо. Зимой вместе с Белой армией отступал до самого Крыма. Летом двадцатого в составе Таганрогского полка дрался с краснопузыми в Эристовке. Его взвод оборонял мост, красные конники почти всех изрубили, иных в плен забрали, а Юрка да его фельдфебель чудом двое спаслись. Потом, когда отбили Эристовку, он своих нашел до смерти замученными – на груди Георгиевские кресты вырезаны, а нательные кресты им в переносицы вбили… Ужас!.. Ну, а в ноябре он на «Саратове» – тю-тю! – уплыл, прощай, немытая Россия. Теперь в Париже, по ресторанам пением зарабатывает. Вот ты бы добрался до Парижика, пошел бы в ресторанчик, а там наш Юрочка: «Вдоль по Питерской…» Кстати, Сынгаевский тоже там со своей полячкой. Вообрази: эту Нижинскую Дягилев сделал хореографом своих сезонов, и Сынгаевский там теперь тоже танцует, деляга! Неплохо устроился, франки зашибает куда больше, чем мой Юрка своими руладами.

– А Судзиловский?

– Об этом никаких сведений. Пропал наш Колесик, одно время вместе с Юркой в Крым шел, а потом – ни слуху ни духу, пропал без вести, как говорится… А вот и ваша благоверная мадама! Узнаешь, жена, мужа своего?

– Миша? – искренне удивилась Тася. Она стала еще худее и бледнее. В Москве зверствовал голод. Нэпманские прилавки были завалены сырами, окороками и колбасами, сами нэпманы гулеванили по ресторанам, а девять из десяти москвичей перебивались с хлеба на воду, довольствовались белым чаем. – Вот уж не думала тебя еще хотя бы раз в жизни увидеть, – усмехнулась жена. – Да уж, – дернула она плечиком. – Полагала, ты уже со своими дружками Гладыревским и Сынгаевским в Париже.

– Ты как будто даже и не рада мне, – обиженно пробормотал Булгаков, пользуясь тем, что Коля вышел, чтоб им побыть наедине.

– Даже и не знаю, – усмехнулась Таня. – Я, кстати, писала тебе в Батум, что не надо в Москву ехать, что здесь нечем жить.

– Видно, я уехал, не получив письма. Так ты рада или не рада?

– Рада, не рада… Разве тебе есть дело до моих радостей? Я вот от твоего дяди наши вещи перетащила сюда, продаю помаленьку на рынке. Сегодня повезло продать мою старую, но почти новую кофточку. Смотри, я хлеб принесла, картошку.

Он подошел к ней, обнял, чувствуя не любовь, а жалость, крепко прижал к себе, холодную, как сосулька.

– Не надо, Миша, – выдохнула она. – Как-то во мне все уже… перегорело.

Перегорело или недогорело, но они не расстались и принялись снова вдвоем мыкаться по жизни этой никудышной. В жилотделе Булгакову радостно сообщили, что он может получить комнатенку, причем очень скоро – через два месяца. Вот только где прожить эти два месяца в условиях надвигающейся зимы?

– Может, прикажете в чемоданчике? – Он пнул ногой жалкий чемоданишко, сопровождавший его в Москву, совершил арлекинское движение плечом. – В нем, извините, отопление отсутствует. Не говоря уж об электричестве. Да и неприлично, чтобы советский служащий человек жил в чемодане.

– Что вы брыкаетесь, товарищ? Радуйтесь, что через два месяца. Еще недавно через полгода люди получали.

Но есть Бог на свете! Муж Мишиной сестры Нади имел комнатку в Москве, а поскольку ему подфартило найти работу в Киеве, он поехал туда, а комнату отдал Мише и Тане.

Эх ты, пятидесятая квартирка в доме Пигита на Садовой, разлюли-коммуналочка, зоопарк человеческий! Каких только экземпляров тут не представлено! Напра-нале – комнаты в количестве семи, общие кухня и туалет, ванная в количестве ни одной… Как войдешь, справа – клетка со львом, хмурый партийный деятель; слева – вольера приматов, какие-то пролетарии, вечно сменяющие друг друга, но неизменно пьяные. Дальше по коридору направо – волчара матерый, милицейский начальник с женой и сыном школьником, а налево – слониха, фабричная работница с малолетним сыночком. Следующая комната справа – лиса с шакалом, то бишь надомная проститутка со своим муженьком, а слева – умывальник и уборная, в которой вечно по-стариковски откашливался унитаз. Далее направо – та самая комнатка, что досталась бывшему врачу, а ныне безвестному писаке Булгакову и его анемичной жене Татьяне, а налево – главная арена сражений и спектаклей, квартирный Колизей и источник удушливых запахов нездоровой пищи – кухня. Наконец, самые дальние от входа, такие же, как у коммуниста, просторные клетки, справа – с бегемотом, уважаемым хлебопеком и его бегемотихой, а слева – с гордым верблюдом, лучшим краскотером 2-й московской фабрики Гознак, и его верблюдицей, лучшей приемщицей 1-й образцовой типографии.

Дом, на четвертом этаже которого и располагался сей зверинец, имел знаменитую историю. Построенный в стиле модерн по заказу владельца табачной фабрики «Дукат» Ильи Пигита, повидал он немало известных личностей. Жил в нем великий художник Суриков в огромной квартире, а также другие известные живописцы Кончаловский и Якулов, причем в те самые дни, когда сюда вселились Булгаковы, у Якулова на шумной званой вечеринке с танцовщицей Дункан познакомился поэт Есенин. А за три года до этого яркого события из дома Пигита вышла убивать Ленина эсерка Каплан. А еще раньше имел здесь художественную мастерскую богач-меценат Рябушинский. К Якулову же постоянно заглядывали нарком просвещения Луначарский, поэты Маяковский и Шершеневич, писатели Мариенгоф и Андрей Белый… И кто-то из них порой сталкивался на лестнице с никому не известным писакой, поглядывал, высокомерно вскинув бровь, и сбегал вниз по гулким ступеням, а он голодными ноздрями ловил исходящие от них приятные нотки хорошей кухни и со вздохом продолжал подниматься к себе на самый верх. Ибо совсем иные запахи источала арена еды в его коммуналке, и первое, что он произнес, когда они с Таней впервые перешагнули ее порог и вдохнули кухонный чад чего-то несъедобно-подгоревшего, было:

– Нехорошая квартирка!

Однако, войдя в их отныне и надолго собственную комнату с двумя светлыми окнами, уютно обставленную, он упал навзничь на мягкий диван, обладающий приятными женовидными формами, и выдохнул:

– Но до чего ж хорошо!

И с этого восклицания началась их многотрудная московская жизнь в Нехорошей квартирке. Комната им досталась не большая, но и не самая маленькая, причем с двумя окнами, как у партработника. Внизу из окон – вид на асфальтированный двор и фонтан с обнаженной девой. Лучше только у хлебопека, у которого окно одно, но огромное, трехсоставное.

Заведующий крупным хлебопекарным цехом жил чинно-благородно, чего не сказать о других. Типографская чета время от времени устраивала шекспировские трагедии, муж Василий Иванович в пьяном виде гонял жену Катерину Ивановну взад-вперед по коридору, поколачивая, или же брал на кухне самый большой разделочный нож и объявлял:

– Иду наконец Катьку резать, довольно с нее.

И шел, а их комната оглашалась душераздирающими воплями Катерины Ивановны:

– Караул! Режут! Ре-е-жу-у-ут!

Но всякий раз она выходила из пучины страстей живой и недорезанной, слегка помятой, с синяками, но при этом счастливой.

Спросите, куда смотрел собственный квартирный милиционер? А он довольно редко появлялся в коммуналке, постоянно находился в каких-то особо важных командировках, приезжал на несколько дней и опять исчезал, а Василий Иванович устраивал свои шекспиршества аккурат после того, как милицейский чин в очередной раз дарил жене и сыну прощальный поцелуй.

Но если в буйствах Василия Ивановича усматривалось некое театральное и даже по-своему увлекательное действо, то пролетарские оргии комнаты номер один слева от входной двери носили характер откровенно безобразных бесчинств, квартира превращалась в доисторические дебри, в которых носились древние ящеры, издавая утробные вопли. Они бежали в кухню, где хранился достаточный арсенал острых предметов, били друг друга сковородками, в боях использовали все четыре конечности и даже верхний головообразный отросток, а порой в коридоре, уборной и кухне образовывались лужи крови от колото-резаных ран. И опять-таки сие творилось в отсутствие квартирного милиционера. Тася трепетала от страха, и голодный Михаил Афанасьевич бежал в отделение, приводил стражей порядка, но, нагрянув, они заставали тихих и мирных жильцов, благопристойно запершихся в своих пещерах. Его даже однажды пригрозили выселить за ложные вызовы!

Заявление М. А. Булгакова с просьбой о зачислении его на должность секретаря литературного объединения

30 сентября 1921

[Из открытых источников]

Немалое неудобство приносила и проститутка, особенно когда доисторические ящеры, сколотив нужную сумму, заявлялись к ней среди ночи и порой по ошибке стучались к Булгаковым:

– Дуська! Открой!

– Ошиблись! – кричала Таня.

Проституткин муж отправлялся в комнату пролетариев:

– Пойду покурю.

А за стеной начинала пружинисто петь кровать, и раздавались фальшиво-страстные Дуськины вопли. То еще, знаете ли, эстетическое удовольствие!

Но куда больше царапали слух и сердце вопли фабричной работницы Анны Горячевой, которая постоянно орала на свого сына, затюканного студента. И никто не вмешивался, потому что она всех в буквальном смысле умасливала. Шут ее знает, где она добывала растительное масло и по дешевке сбывала соседям, принося откуда-то в двух бидонах, из коих продукт нередко выплескивался, люди на нем поскальзывались, и то и дело слышалось:

– Черт! Опять Аннушка масло пролила!

Остается лишь описать быт комнаты партийного работника. Она служила в качестве явочной, сюда он, отдавая дань дореволюционным конспиративным традициям, тайно приводил на сходки своих товарищей и их пламенных подруг. Они пели запрещенные проклятым царизмом песни: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…», потом какие-то новые: «Суровые годы уходят…», затем в борьбу вступал патефон, и боевые подруги начинали повизгивать, выплясывая тустеп под «Девочку Надю». С каждым часом борьба становилась все напряженнее, подруги визжали до самого утра, и спасало лишь то, что между Булгаковыми и тайными революционными сходками, подобно Германии и Польше между Францией и Россией, лежали, приглушая звуки, комнаты проститутки и милиционера.

Но как бы то ни было, а все равно: «До чего ж хорошо!» С перебоями, но служило людям электричество, и вода из крана бежала не всегда ржавая, а чаще вполне приемлемая, а с наступившей зимой подарком к новому 1922 году включилось отопление. Чего еще желать? Чтобы есть не раз в три дня, а хотя бы по чуть-чуть, но ежедневно?

– Это придет, дай срок, Танек! Не все сразу.

– Но когда? Мы уже не малыши, тебе тридцатник стукнул, а все на побегушках, что толку от твоих литспособностей?

– Намекаешь на дядькины предложения?

– Да, намекаю.

– Разговор о них состоялся раз и навсегда. Будьте покойны!

– В качестве его ассистента ты зарабатывал бы столько, что нам бы на все хватало.

– И в ближайшие двадцать лет я был бы лишь ассистентом доктора Покровского.

Да, дядька поставил жесткие условия: либо он будет у него ассистентом и неплохо получать, либо никакой помощи, и можно с уверенностью говорить, что чувствовал Николай Михайлович свою полную суровую правоту, направленную на спасение племянника от глупой затеи в тридцатилетнем возрасте полностью переменить род занятий. К тому же:

– Можно ведь как Чехов…

Но ретивый племянник сжег мосты, и никто не мог его заставить свернуть с зыбкой тропы литератора, даже его величество голод. До конца дней своих копаться в человеческих промежностях? Увольте! К тому же и ситуция с голодом не гамсуновская, урывками, но удается то там то сям заработать. Поначалу вообще все пошло как по маслу, не успел поселиться в Москве – получите вам должность заведующего литературным отделом в Главполитпросвете, а когда это ЛИТО через семь недель закрыли, перебежал в «Торгово-промышленный вестник» за стол завотделом брехни… простите, это он его так называл, а на самом деле – хроники. Худо-бедно, новый год встретили с надеждами. Но опять проклятые семь недель – «Вестник» тоже приказал долго жить, и наступило полное безденежье. В первый день февраля в Киеве от тифа умерла мать, а нигде не удалось найти на дорогу, и на похороны не смог поехать. Вот и началось: вчера ели, сегодня нет, а в следующий раз через три дня только! Фунт хлеба на двоих – уже хорошо, да даже одна картошка пополам – и то спасенье. Таню медленно душило малокровие, она уже только до туалета и обратно, в остальное время лежала на диване. Михаил поначалу спал на полу, потом раздобыл доживающую свой век раскладную железную кровать. При том, что в наследство от мужа сестры достался вполне приличный, даже основательный письменный стол, как у настоящего писателя. Но на столе спать – примета самая плохая. К тому же ведь это не просто стол, а кузница будущих великих творений русской литературы. Впрочем, пока что писательская кузница есть, а писателя как такового еще нету, он зарождается в муках.

Но вот утихли коммунальные баталии, наступила редкостная ночная тишина, и гляньте на него, товарищи, он садится за стол, поджав под себя одну ногу калачиком, и начинает писать: «Так было». А что было? Где было? Когда было? Ох уж это твердокаменное «было», быльем поросшее прошлое! Так что же было-то? А вот что: «Каждый вечер мышасто-серая пятиэтажная громада загоралась сто семьюдесятью окнами на асфальтированный двор с каменной девушкой у фонтана. И зеленоликая, немая, обнаженная, с кувшином на плече, все лето гляделась томно в кругло-бездонное зеркало. Зимой же снежный венец ложился на взбитые каменные волосы…» Разве это плохо? Плохо? Ответьте, уважаемый доктор Чехов! Да это бесподобно! То-то же, а дальше еще лучше будет, дай только развернуть крылья.

А дальше – про каменную девушку. И про то, как Аннушка Пыляева, читай – Горячева, запалила буржуйку и сожгла к чертям свинячьим всю Нехорошую квартирку, а заодно и весь пятиэтажный огромный дом.

Scripsi et animam levavi – напиши и очисти душу. Кажется, как только написал этот рассказ, с того и пошло все в его жизни улучшаться.

Или с кошки?

Шел по улице и увидел, что вполне трезвый мужчина в черном пальто топчет что-то в снегу, матерясь на всю округу. Подошел – мать честная! – этот изверг кошку растоптал, снег в крови, двух мертвых котят только что родила и сама на последнем издыхании. Убить бы гада, только его уже и след простыл, а кошку срочно спасать надо. Принес домой, приютил, несколько дней смотрела на него, будто хотела сказать: «Люди добрые, я помираю», но – выжила.

– Вот не зря ж говорят: живучая, как кошка!

Даже сама себе имя придумала. Когда с ней разговаривали, она отвечала грустно:

– Мук…

– «Жизнь моя, – говорит, – сплошная мука», – засмеялся новый кошкин хозяин, и кису прозвали Мукой.

Рассказ, получивший название «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна», Ирина даже бесплатно несколько раз перепечатала, чтоб можно было всюду разослать. Говорила:

– Вы будете великим писателем, Миша. Поверьте моему чутью. «В маленькой печечке танцевал огненный маленький принц, сжигая паркетные квадратики». Это чудесно! Не забудьте потом подсказать биографам, пусть напишут, что ваши первые сочинения перепечатывала графиня Каменская.

Позвольте, что еще за графиня? Самая настоящая, причем генеральская дочка, выпускница Смольного института благородных девиц, в замужестве фон Раабен. Брат мужа служил агитатором в Добровольческой армии и бежал в Сербию, а сам Евгений Валентинович скрывался от ЧК, и бездетная Ирина Сергеевна сторожила их шестикомнатную квартиру на Тверской, расположенную в трех минутах ходьбы от дома Пигита. Работала машинисткой в разных изданиях, однажды познакомилась с Булгаковым в Главполитпросвете, он жаловался, что его намереваются выселить из квартиры, в которой он только что поселился с больной женой, и в разговоре как-то само собой мелькнуло имя Крупской. На другой день он пришел к ней домой с готовым письмом и стал читать вслух:

– «Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину. Уважаемый Владимир Ильич! Обращаюсь к Вам, бывший врач, а ныне литератор Михаил Булгаков. Недавно я приехал в Москву, чтобы работать здесь, где трудитесь во благо Отечества Вы. Сейчас имею должность в Главполитпросвете и могу немного прокормить себя и больную жену. Но в безобразнейшей наготе предо мной встал вопрос о комнате. Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить. К счастью, муж моей сестры имел комнату и, уезжая работать в Киев, завещал ее нам с женой. И мы поселились. Но, к несчастью, жилтоварищество не только отрицает мое право прописаться в этом жилье, но и требует, чтобы я немедленно его покинул. Негодяй председатель в барашковой шапке и его сподручные кричат на меня: “Вылетайте, как пробка!” Но, дорогой Владимир Ильич, уверяю Вас, что я не пробка, а человек. И я не могу спать на бульваре или на газовой плите вдвоем с женой, как предложили мне одни добросердечные люди. Меня съедало отчаяние, когда ко мне пришли и заявили, что выставят нас с женой при помощи милиции. Я пытался оперировать фактами, что, в отличие от других жильцов, постоянно устраивающих в нашей коммунальной квартире пьяные гладиаторские бои, мы с женой не пьем, живем тихо-мирно. Но в ответ я слышал все ту же пробку. Тогда я впал в остервенение. Нарочно зажег толстую венчальную свечу с золотой спиралью и под ее светом пишу Вам. Свеча плачет восковыми слезами. Я не пробка, Владимир Ильич, нет, не пробка, и прошу Вас распорядиться, чтобы жилтоварищество прописало меня на площади 18 метров в комнате квартиры № 50, Большая Садовая, 10. Написав сие послание, я обессилел и, уснув, увидал Вас во сне. Вы сидели в кресле за письменным столом в круге света от лампы и смотрели на меня. Я же сидел на стуле напротив Вас в своем драном полушубке и рассказывал про звезды на бульваре, про венчальную свечу и председателя жилтоварищества. Слезы обильно струились из моих глаз. Выслушав меня, Вы сказали: “Так… так… так…” Потом позвонили: “Дать ему ордер! Пусть сидит веки вечные в комнате и пишет там стихи про звезды и тому подобную чепуху. И позвать ко мне этого каналью в барашковой шапке. Я ему покажу пробку!” Привели негодяя. Толстый председатель плакал и бормотал: “Я больше не буду…” Прошу Вас, Владимир Ильич, сделайте так, как оно увиделось мне в вещем сне!»

Комната Михаила и Татьяны Булгаковых в коммунальной квартире № 50 на Большой Садовой, 10

[Фото автора]

Выслушав, Ирина Сергеевна от души хохотала. Потом села за машинку, и они вместе составили лаконичное и несмешное письмо. Булгаков передумал и решил переписать от руки:

– Так сердечнее.

Главполитпросвет, в котором он тогда работал, располагался в пышном и величественном здании бывшего страхового общества «Россия», а председателем Главполитпросвета являлась жена адресата, и именно это давало надежду на то, что письмо не останется без внимания. Булгаков записался на прием и, что удивительно, довольно быстро получил аудиенцию. Серым осенним днем он вошел в кабинет. Крупская договорила с кем-то по телефону, вышла из-за стола, грустная, оплывшая, в какой-то стертой кацавейке, и внимательно вперилась в жуткий булгаковский бараний полушубок, о котором он говорил: «лохматая дрянь, заменяющая мне пальто, одеяло, скатерть и постель».

– Вы что хотите? – спросила она.

– Я ничего не хочу на свете, кроме одного – карточки жилтоварищества. Меня хотят выгнать. У меня нет никаких надежд ни на кого, кроме председателя Совета народных комиссаров. Убедительно вас прошу передать ему это заявление.

Он вручил ей письмо. Надежда Константиновна прочитала и строго произнесла:

– Это что же, такую штуку подавать председателю Совета народных комиссаров?..

Шапка выпала из руки несчастного. Показалось, что дальше Крупская скажет: «Ну ты и сволочь! Мало того, что за белых воевал, статейки поганые против нас строчил, да еще и улучшения жизни себе просишь, мерзавец!»

– Что же мне делать? – пробормотал он жалобно и не сдержал арлекина, дернулся плечом и шеей.

– Ничего, – ответила она.

И, сам не свой от счастья, он вышел из ее кабинета, неся послание Ленину, на котором сбоку красными чернилами светилось: «Прошу дать ордер. Ульянова (Крупская)». Тотчас его прожгло стыдом: он забыл поблагодарить ее! Но уже входили другие люди, и он не отважился вернуться.

А через десять минут, чувствуя себя Александром Невским, на белом коне въезжающим в Новгород после победы над тевтонцами, он входил в прокуренное домоуправление. Там сидели недобитые враги. Видя его торжествующим, они заквакали:

– Как?

– Вы еще не…

– Как пробка?

– Как пробка? – мрачно усмехнулся триумфатор. – Как пробка? Да? – он вынул лист со светящейся красной подписью и выложил перед негодяями на стол. В тишине стучали на стене ходики, и он ради любопытства подсчитал: ровно три минуты барашковые шапки склонялись над листом с фамилией «Ульянова», в скобках «Крупская».

– Улья..? – спросил придавленно председатель. Еще две минуты гробового молчания. – Иван Иваныч… Выпиши… им, друг, ордерок.

– Как пробка! – торжественно припечатал новый законный жилец.

На другой день Ирина Сергеевна зазвала его к себе домой на чай, настоящий, не белый, да с сахарином и с черствыми сухариками. Глядя на ее очаровательное удлиненное лицо с живыми и лукавыми карими глазами, он оживленно заметил:

– Ежели чай с сахарином, то не с сухарями, а с сухарином.

Она засмеялась, а он пустился во все тяжкие, как умел, красочно рассказывал о Крупской:

– Богиня доброты! Строгая, немногословная повелительница. А сама в потерханной меховой кацавейке. Говорит: «Не надо тревожить Владимира Ильича. Я сама в силе решать такие вопросы. А главное, я вижу в вас человека, который должен жить в Москве и приносить ей славу. Предчувствую, что в вашем лице литература получит нашего советского и социалистического Гоголя».

Потом перешел на события своей жизни, привирая напропалую:

– Представьте, денег от Киева до Москвы хватило только наполовину, и от Воронежа я двести верст шел пешком по шпалам. Иногда кто-то на дрезине довезет маленько, или цыгане проезжие верст десять подбросят. За то, что я цыганский язык в совершенстве знаю.

– А вы что, в совершенстве? Ну-ка, скажите что-нибудь.

– Ой, шаларо очичи, минэ чарули-бурули!

– Что же это значит?

– Очаровательные глазки, очаровали вы меня.

И своим коварным остроумием зацепил сердце скучающей без мужа женщины. Да так, что она взялась для него бесплатно перепечатывать.

– Но с условием: когда получу бешеные гонорары, верну сторицей, – божился начинающий писатель.

Наконец-то выплатили первую нормальную зарплату, хоть и случайную.

– Танька, можешь дальше не умирать. Глянь, сколько я жратвы накупил, вина бутылку, будем праздновать. Чую, кончаются наши голодные времена!

А потом с такой же бутылкой и таким же колесом краковской колбасы – к Ирине… И зазвенела весенняя капель, прощай, царь голод! А тут и на постоянную работу взяли, мало того, сразу на две – репортером в газету «Рабочий» и в научно-технический комитет Военно-воздушной академии. Наладилось питание, и Татьяна помаленьку расцвела, перестала умирать, ожила даже настолько, что стала находить силы ревновать мужа:

– Признайся, сколько у тебя баб?

– Полагаешь, у меня есть силы иметь их сколько-то?

– Ну, одна-то точно имеется, которая тебе на машиночке чук-чук-чук, чук-чук-чук, а потом и в коечку – чук-чук-чук.

– Таська!

– Что Таська? Как только устроюсь на работу, не буду от тебя зависеть.

И она искала себе место продавщицы, да куда там! Набегается по Москве и возвращается пришибленная, начинает обед готовить из того, что муж принес, – картофельный или морковный суп на бульоне из духа святаго, давленную на обухе топора пшеницу с приправой из песен, которые напевала тихо себе под нос. Посмотрит муж на нее, и сердце сожмется: «Бедная моя, милая Таська!» Но постепенно потекли денежки, и уже явились – добро пожаловать! – бульоны не на духе святом, а на мясных костях.

В апреле матерый журналюга Арон Эрлих, с коим Булгаков познакомился в одной из газет, повстречался ему в Столешниках и под ручку отвел в Вознесенский переулок, где в неказистом двухэтажном здании располагалась редакция железнодорожной газеты «Гудок».

– Какое я имею отношение к железке? – удивился Михаил Афанасьевич.

– Никакого, – ответил Эрлих. – Но тут главред Сосновский, заведующий агитпропом, умеет отжать деньги и хорошо платит сотрудникам. Я здесь служу и получаю хорошую зарплату. Для вас есть должность обработчика. Из негодного материала делать конфетку. Попробуем?

В редакции Булгакову дали на пробу какие-то злободневные записки с периферии, он живо их переписал, и Эрлих понес главреду. Вскоре вышел с убитым взглядом:

– Ваша работа признана непригодной.

– Да и черт с ней! – махнул рукой Булгаков. – Я нынче не голодаю.

Однако через неделю добрый Арон добился для него повторного испытания, на сей раз все прошло удачно, и – не было ни гроша, да вдруг алтын! – третье место работы, да с окладом, втрое превышающим два других, вместе взятых. И когда газету «Рабочий» прикрыли, он не особо заметил потерю тамошнего ничтожного заработка.

И наступил май, прекрасный май, и в Тасиной кастрюльке варились уже не кости, а полноценное мясо, а ей самой уже не требовалось бегать по Москве в поисках работы. Так лишь, иногда совершала неспешный рейд и возвращалась ни с чем, но не с отчаянием во взоре. К лету она уже не считалась больной-малокровной.

– И что, там в твоем «Гудке» много баб работает?

– Они там не просто работают, Тасенок, они там гудят весь день. Как в улье – жу-у-у-у!

«Плавающим, путешествующим и страждущим писателям русским», – строчила на своей машинке Ирина Сергеевна посвящение к новому шедевру своего обожаемого писателя. Названия он еще не придумал, но стиль, главное – стиль, свой особенный, булгаковский, уже прорезался: слово не должно идти, а уж тем более ползти, оно должно лететь с шелестом крыльев, в отрывистых порывах ветра. «Подошел. Просверлил глазами, вынул душу, положил на ладонь и внимательно осмотрел. Но душа – кристалл! Вложил обратно. Улыбнулся благосклонно…» «До бледного рассвета мы шепчемся. Какие имена на иссохших наших языках! Какие имена! Стихи Пушкина удивительно смягчают озлобленные души. Не надо злобы, писатели русские!» «Только через страдание приходит истина… Это верно, будьте покойны. Но за знание истины ни денег не платят, ни пайка не дают. Печально, но факт». Рваные главы словесной чехарды, но машинисточка в огромной квартире на Тверской кладет ему руки на шею:

Вид из окна комнаты Михаила и Татьяны Булгаковых в коммунальной квартире № 50

[Фото автора]

– Это гениально, Миша! Это надо нести в «Накануне». Там Левидов, тоже Миша и ваш ровесник. Без евреев никуда.

«Накануне» только что стала выходить в марте 1922 года. Левидов оказался славным малым, заглядывал вопрошающе новому автору в глаза: мол, чего от вас ожидать?

– У нас Есенин печатается, Шершеневич, Мандельштам.

Газета «Накануне» выпускалась в Берлине для сменовеховцев, живущих в эмиграции, но стремящихся к воссоединению с Советской Россией, и нарком иностранных дел Чичерин распорядился открыть филиал в Большом Гнездниковском переулке на первом этаже московского тучереза, как тогда называли небоскребы.

– Осип!

– Михаил!

Мандельштам и Булгаков от души обнялись.

– Стало быть, прощай, проклятый Батум?

– Где родился, там и пригодился. Вы прозу принесли? Умница. Я стихи тут печатаю. Рекомендую, платят неплохо.

– Я молнией прочитаю. – Левидов выхватил из рук Булгакова рукопись, уединился и, покуда старые друзья наперебой рассказывали о своих страданиях после того, как не уплыли из Батума за бугор, впрямь быстро прочитал: – Печатаю. Только местами придется наточкать.

– Это как?

– Места есть, которые нельзя печатать, вот тут, к примеру. Придется отрезать. Но мы наточкаем, и будет понятно, что тут купюры.

– А, в смысле, точек наставите…

– Иначе, голубчик, никак.

– Соглашайтесь, Миша, – посоветовал Осип. – В России почетно быть обрезанным цензурою.

– Ладно, соглашаюсь на обрезание, – усмехнулся Булгаков. – Не все же вам быть обрезанными. Точкайте! Только прошу заплатить как за полный объем.

– Ну разумееццц, – заверил ровесник и тоже Михаил. – Только как быть с названием? Названия-то нету.

– Пусть будет… «Записки на манжетах», – с ходу решил вопрос автор.

– Великолепно!

И в конце июня, по выходе в печать первой части «Записок на манжетах» и получении гонорара, прогремели пиры – сперва с женой в Нехорошей квартирке, потом с машинисткой на Тверской и, наконец, в редакции «Накануне» с Левидовым, Мандельштамом, да еще подкатил какой-то Катаев, а потом какой-то Пильняк с печки бряк, а потом и третий Миша с украинской фамилией, которую ерник Булгаков тотчас переделал в Защеку. Новая жизнь, новые ветры, новые друзья…

– Явился не запылился. Обязательно было так нахрюкиваться? Светает уже! И как только тебя бабы пьяного терпят?

Глава одиннадцатая

Гуди, «Гудок», гуди!

1923

А теперь посмотри, читатель, на двадцать третью страницу свежего номера петроградского «Красного журнала для всех». Видишь? Тут пропечатано: «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна. Рассказ Михаила Булгакова». Да ведь это тот самый, что начинался с тяжелых слов «Так было». Забавный этот журналишка, на обложке напечатано, что ежемесячный, но первый номер вышел в январе, и булгаковский рассказ ожидался в феврале, но второй номер вышел только в декабре! Зато гонорар прислали хороший.

Но что ему теперь такие гонорары? Легкая добавка в копилку семейного бюджета. Бывший доктор Булгаков теперь на ставке в газете «Гудок», и он уже не переписчик корявых текстов, а штатный фельетонист с окладом в двести миллионов рублей. Вот времена-то – каждый советский гражданин миллионер! А как на двести лимонов разгуляться? Двести раз проехать на трамвае. Увольте, пешочком можно топать. Семьдесят раз сходить в электротеатр, хотя раз пять в месяц вполне достаточно. Фунт белого хлеба – лимон, фунт шоколада – пятнадцать лимонов, десять яблок – лимон, можно одними яблоками да хлебом питаться, уже не сдохнешь с голоду. А самое смешное, что один лимон стоит лимон.

Двести миллионов! Да вы богач, Михаил Афанасьевич! Это двести кружек молока или две с половиной бутылки чистого спирта. А если вы не можете жить без шампанского и без пения, без цыганского, вам вполне хватит на две бутылки игристого напитка и на три песни, что споют вам ромалы. Зато будет что вспомнить.

– Смотри, Тасенок, – тыкал он пальцем в газетное объявление, – всего за сто двадцать лимонов можно купить билет на пассажирский самолет и улететь из Москвы в Нижний. Как же хочется в небо! Ощутить себя внутри птицы, смотреть сверху вниз на Русь-матушку. Могу даже тебе уступить, полетишь первой.

– А потом?

– На поезде вернуться.

– И ухлопать все жалованье? Надеюсь, ты шутишь, как обычно.

– Эх, Татьяна Николаевна, нет в тебе полета. Скучный ты человек.

– Просто еще недавно я чуть не умерла от малокровия.

Но если никуда не летать на самолетах и не глушить шампань с кучерявыми, то на двести лимонов скромная жизнь – очень сытая: и молоко, и хлеб, и мясо, и сыр, и колбаса, так что трезвенник нипочем не пропадет. Но это трезвенник и некурящий. А если иногда хочется вкусить хмельных мгновений? Если без папиросы не обойтись, когда сочиняешь очередной гнусный фельетон? Гнусными их считал он сам, удивлялся, когда эту шелуху советской жизни хвалили, и охотно соглашался, когда ругали. Но они печатались и приносили доход, а кроме того:

– Не смотрите на фельетон свысока, – сказал Катаев. – На нем можно набить руку в сюжетных ходах, в характерах персонажей, а главное – он приучает к сестре таланта.

С Катаевым у Булгакова складывались хорошие отношения. У обоих за спиной спряталось белогвардейское прошлое, причем если Валентин, который, судя по всему, воевал за Белую гвардию, это умело скрывал, то Михаил, не воевавший, а лишь служивший у белых врачом и писавший антибольшевистские статьи, напротив, старался подчеркнуть некую загадочную аристократическую косточку. Прикупил себе элегантный костюм, галстуки и сорочки с белоснежными манжетами. Поглядывал на всех свысока.

Лучшим гудковским фельетонистом считался Юрий Олеша, с которым у Булгакова быстро заварилась вражда. Маленький, злобненький поляк считал себя королем метафор и сыпал ими почем зря.

– Они у вас налезают друг на друга, как тараканы в банке, – однажды заметил Булгаков.

– А у вас они передохли, – ответил Олеша. – Причем даже не успев родиться, в утробе своих метафоринских матерей.

Своей ненавистью к нему Булгаков делился с Катаевым:

– Этот Юрий Карлович на самом деле Юрий Карликович. Откуда в нем столько злобы?

– Простите его, Мишель, – отвечал Валентин. – Юрчик перенес страшную любовную драму. В Харькове. Он жил с миниатюрной куколкой по имени Серафима Суок, хотел на ней жениться, называл исключительно «мой дружочек». Вдруг в нее влюбился поэт по фамилии Нарбут, сейчас он тоже в Москве, основал издательство «Земля и фабрика». А в Харькове он был заведующим УкРОСТА. Он стал добиваться этой Суочки, и, вообразите, в один несчастный для Юрчика день она явилась и говорит: «Нарбут поклялся застрелиться, если я не переселюсь к нему. Что же делать? Не можем же мы стать причиной смерти хорошего человека!» И ушла к Нарбуту. Колченогому и однорукому. Допустим, я бы пришел к вам и заявил то же самое. Вы что предпочли бы? Чтобы я остался живым или чтоб ваша жена перешла ко мне?

– Я очень хочу, чтобы вы, Валя, остались в живых, так что забирайте мою Татьяну хоть сегодня, – засмеялся Булгаков.

– Да ну вас к черту! Никогда не предугадаешь, что вы ответите.

В «Гудок» приходили все новые и новые острые перья – Борис Перелешин и Шулька Гехт, Илья Ильф и брат Катаева, писавший под псевдонимом «Евгений Петров». «Гудок» гудел на всю страну и из ведомственной газеты стал государственной, почти вровень с «Правдой» и «Известиями». Стремительно выросли и объем, и тираж. Из Вознесенского переулка редакция переселилась на Солянку в куда более престижное здание Дворца Труда, где раньше находился Императорский воспитательный дом.

Естественно, не обошлось и без прибавки к жалованью, и гудели сотрудники «Гудка» безбожно, в основном обходились не крепкими напитками, а пивом, но поглощали его не реками, а морями. Домой Михаил Афанасьевич зачастую возвращался поздно или вовсе ночевал в комнатушках у кого-нибудь из сотрудников, имевших от газеты скромное жилье здесь же, во Дворце Труда. Жили за фанерными перегородками, слышимость стопроцентная, можно различить, о чем говорят в третьей от тебя комнатенке.

Во время редакционных пьянок устраивались египетские ночи – кого-нибудь готовенького ставили на стол и требовали эпиграмм экспромтом. Однажды, стоя на столе, Олеша выстрелил эпиграммой в Булгакова:

– Булгаков Миша ждет совета… Скажу, на сей поднявшись трон: «Приятна белая манжета, когда ты сам не бел нутром!»

– Товарищи, провокация! – первым возмутился Петров. – Предательский намек!

– Скрытый донос и самый наглый вызов! – поддержал Гехт.

– Михаил Афанасьевич, слово за вами, – воззвал Перелешин. – Сокрушительный контрудар, не сходя с места!

Олешу со стола сняли, Булгакова установили вместо него.

– Контрудар, говорите? – растерянно пробормотал он, вне себя от подлой выходки своего недруга. – Придется. Смолоду мы тоже баловались стишками. Попробуем… По части рифмы ты, брат, дока. Скажу Олеше подлецу… Но путь… Но стиль… Но роль…

– Товарищи, а вот насчет «подлецу», по-моему, не пойдет! – перебил тот же Перелешин. – Голое ругательство, и больше ничего!

– «Подлецу» долой! – заорали все. – Прямое ругательство.

– Правильно. Дешево и скучно, – тихо добил Ильф.

– Не нравится, перекантуем, – развел руками Булгаков. – Вариант второй. По части рифмы ты, брат, дока, – скажу я шутки сей творцу. Но роль доносчика Видока Олеше явно не к лицу.

Все орут довольными голосами. Олеша смущен, понимая, что повел себя как предатель и доносчик. В общем гомоне Булгаков притянул его к себе и прошипел в самое ухо:

– В следующий раз на дуэль тебя вызову, Юрий ты Карликович! Мой браунинг не дает осечки.

Испуганно заморгав глазками, Олеша, стервец, нашел что ответить:

– Если б Пушкин и Лермонтов стрелялись друг с другом, хотя бы один гений остался в живых.

Булгаков оценил юмор:

– Ладно, Юрчик, живите пока. Айда мировую пить. Хоть вы и босявка, а общаться с вами интересно. Гуди, «Гудок», гуди!

И гудел «Гудок» дальше, и продолжалось фельетонное рабство, от которого мутило и хотелось сесть в самолет, полететь, полететь, полететь… К тому же билет на него до Нижнего отныне стоил уже не сто двадцать миллионов, а только двенадцать, но это лишь потому, что реформа отстригла с конца денежных сумм один нолик, и люди теперь получали лимоны не сотнями, а десятками.

Алексей Николаевич Толстой

Начало 1920-х

[Государственный литературный музей]

А когда «Гудок» не гудел и выпадали дни затишья, начинающий писатель садился за свой настоящий писательский стол, по обыкновению калачиком, то есть одну ногу под себя, другая свисает, включал лампу с зеленым абажуром и начинал писать: «Грохот был так чудовищен, страшен, нелеп, что даже Мышлаевский переменился в лице. Шервинский подхватил Елену, сам бледный… Из спальни Турбина послышался стон.

– Двери… – крикнула Елена.

По лестнице вниз, спутав стратегический план, побежали Мышлаевский, за ним Карась, Шервинский и насмерть испуганный Лариосик…»

Он воскресил на бумаге своих милых друзей, коих ему уже, скорее всего, не суждено было увидеть: Сынгаевского сделал красавцем Мышлаевским, Гладыревского – певучим Шервинским, Судзиловского – нескладным и рассеянным Лариосиком. Самого себя вывел как Алексея Турбина, брата Николая – как Николку, любимую сестру Варю – как Елену, а ее мужа Карума – как Тальберга.

Название поначалу было «Полночный крест», потом сменилось на «Белый крест», и, наконец, родилось – «Белая гвардия». И никак иначе. Роман-трилогия. Первая часть будущей трилогии – «Желтый прапор» – о событиях в Киеве времен гетмана Скоропадского и петлюровской Директории. Вторая часть – о приходе большевиков и затем занятии города белогвардейцами. Третья – о событиях на Кавказе и разгроме Белой гвардии.

Как все начиналось? Изволь, читатель. Однажды ночью он вскочил, ужаленный страшным сном – лютый мороз, чугунный Владимир над Днепром, еврей на коленях перед командиром петлюровского полка, который бьет его шомполом по голове, чтобы расколоть череп, «не смей, каналья!» – «тримай його!», браунинг не хочет стрелять, его окружают, сейчас убьют… Тут он проснулся, задыхаясь от страха. Ринулся к столу, зажег лампу под зеленым абажуром. Кошка воззрилась на него страшными желтыми глазами. Случившееся с ней тогда несчастье навсегда сломало психику животному, при любых неожиданностях она воспринимала жизнь как смертельную опасность. Долгое время отказывалась гулять по улице, покуда спаситель не придумал для нее гуляния по крыше. Квартира располагалась на последнем верхнем этаже, и он легко мог, вытянув руку, поместить кошку на крышу. Нагулявшись часа два-три, она подходила к краю и мяукала, пока он не заберет ее обратно в квартиру. Полностью изъять.

И вот теперь он увидел в глазах дымчатого зверька тревогу, и душа его затосковала по тем обидам, которые наносили ему люди, и по тем, что он сам наносил слабым существам. Тоска одолела его такая, что он сказал Муке:

– Я должен расплатиться за все страдания и написать большую книгу, чтобы утешить людей. Понятно тебе, кошка?

– Мук, – ответила она.

Он еще помучился, походил по комнате, выпил воды из холодного чайника, жена спала, он снова сел калачиком под лампой, из розовой бумаги зачем-то сделал колпак и написал на нем: «И судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими». Он надел розовый колпак на зеленый абажур, посидел еще сколько-то и стал писать: «Как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, а в постели сонная дрема, книги, а за окном мороз…» Он писал и писал, покуда не наступило утро. Отправился в ватерклозет и столкнулся нос к носу с Аннушкой Горячевой.

– Вы что же это? Опять у вас ночью светик горел.

– Горел, товарищ Горячева, горел.

– Счетчик-то общий, всем накладно.

– У меня темно от пяти до двенадцати вечера.

– Неизвестно тоже, чем люди по ночам занимаются. Теперь не царский режим.

– Я печатаю фальшивые деньги.

– А вы не смейтесь тут. У нас домком есть для причесанных дворян. Мы в особняках не жили. Надо будет на выселение на вас подать.

– Кстати, о выселении. Указ о моем постоянном жительстве подписан лично Надеждой Константиновной Крупской. А вот вы, уважаемая, неизвестно где и как добываете масло. А если еще раз начнете бить по голове вашего сына и я услышу крик истязаемого ребенка, я подам на вас жалобу в народный суд, и вы будете сидеть месяца три, но моя мечта посадить вас на больший срок.

И вопрос о ночном электричестве более не поднимался. Целый год он работал по ночам, когда предоставлялась возможность. Садился и работал, а Мука рядом пристраивалась, и Тася приревновала его даже к кошке, стала тоже присаживаться рядом, что-то шить или вязать, а когда у мужа от творческого напряжения холодели руки и ноги, кипятила воду, и он в тазике грел окоченевшие конечности.

Когда оказалось написано довольно много, Татьяна Николаевна взяла почитать и выразила разочарование:

– Напрасная трата времени. Это никто не опубликует.

– Что?! – взвился он. – Напрасная трата времени?! Грибоедов «Горе от ума» написал в двадцатые годы, а опубликовано только в пятидесятые. Радищева через восемьдесят лет издали. Кто там еще? Овидия запретили и сослали, а потом провозгласили одним из трех лучших поэтов Рима… Ты просто неумная женщина, Таня!

– Так и не живи со мной.

Оскорбленный до глубины души, он умотал и вернулся только через два дня, крепко попивший. Но, когда вскоре снова ночью засел под зеленый абажур и кошка разместилась дремать на столе под лампой, Таня тоже через полчасика подсела с шитьем. Он посмотрел на нее, хотел рявкнуть: «Напрасная трата времени!», но пожалел, протянул руку и погладил ее по плечу, испытывая к ней нечто такое же, как к кошке. Даже сказал:

– Жаль, что ты не можешь свернуться тоже под лампой.

И Таня засмеялась:

– Я бы хотела.

– Ладно, не мешай мне заниматься пустой тратой времени, – все же не сдержался, но без злобы, шутливо.

Он впервые писал роман, и это страшно нравилось ему. Он даже стал всюду прихвастывать:

– Роман сейчас пишу.

– Ишь ты! – с недоверием ухмылялись гудковцы.

– А вот, полюбуйтесь! – И в его руках расправляла крылья сама «Россия», то бишь журнал с таковым наименованием. А на одном из крыльев в перечне произведений, ожидаемых журналом в ближайшем будущем к публикации, пропечатано: «Михаил Булгаков заканчивает роман “Белая гвардия”, охватывающий эпоху борьбы с белыми на юге (1919–1920)».

– Ого! Уже даже заканчивает? Смотрите, товарищи, смотрите!

– Скоро мы на нашего Михаила будем снизу вверх глядеть, как на кремлевского двуглавого орла.

– Интересно, с симпатиями к красным или к белым? – ехидно спросил Олеша.

– К полнотелым, – ответил Булгаков, кивая на полноту, стремительно развивающуюся у Карликовича – животик, валики на шее и под подбородком. За свои фельетоны Олеша получал больше всех. Подписывал он их пролетарским псевдонимом «Зубило». Со времен Антоши Чехонте и Человека без селезенки читатели фельетонов обожали всякие дурацкие псевдонимы. Ильф и Петров, пока еще не дружившие и работавшие порознь, мелькали как «Толстоевский», «Пселдонимов», «Коперник», «Собакевич», «Немаловажный». Пришедший в «Гудок» позже остальных Катаев подписывался «стариком Саббакиным» или «Митрофаном Горчицей».

Свои первые фельетоны в «Гудке» Булгаков подписывал: «Герасим Петрович Ухов», что сокращенно получалось ГПУ, но, рано или поздно расшифровав, ему посоветовали больше так не делать. А потом как только не изгалялся: «М. Неизвестный», «Скитайкин», «М. Булл», «М. Олл-Райт», «Эмма Б.» и даже «Тускарора».

– А это еще что такое?

– Не скажу. Но согласитесь, звучит устрашающе.

– А ну-ка в Брокгаузике! – Поискали, не нашли. – А в Гранате? Ага! Есть. Смотри: ирокезы. Смотрим. Понятно, одно из ирокезских племен. Кстати, ни хрена себе! Тускарора исконно обитали там, где теперь расположен Нью-Йорк. Что за намек, Михаил Афанасьевич?

Он в ответ эдак небрежно, стряхивая пепел с папироски:

– Намереваюсь требовать от американского правительства вернуть мне исконные земли. Я уже имел предварительный телефонный разговор с секретарем президента Кулиджа. Говорит: «Мы много лет со страхом ждали, когда вы объявитесь». Скорее всего, откупятся.

– Менее чем на миллион долларов не соглашайтесь.

– А как же ваши ирокезы до Киева добрались?

– На лодках каноэ. Исключительно храбрый народ.

А однажды подписался: «ААААА».

– А это что такое?

– В сокращенном виде мои имя, отчество и фамилия, из коих оставлены только самые многочисленные буквы. Впрочем, изобретение не мое, а моего любимого автора. Николай Васильевич Гоголь-Яновский однажды исчислил преобладающие буквы и подписался: «ОООО».

Дурачества не иссякали, «Гудок» гудел, тиражи его росли, а вместе с ними заработки. Впрочем, увы, росли и цены.

– «Инфляция – прислужница капитализма», – предложил он однажды такой заголовок для фельетона, но завернули – о глобальных трудностях советской власти писать не очень-то рекомендовалось, бить следовало по мелочам, но – характерным, искоренение которых и приведет в итоге к победе над большими бедами.

Денег теперь вполне хватало на сносное житье, и даже в Киев съездил на могилу к матери. Заодно у знакомого надежного хирурга удалил за левым ухом опухоль, доброкачественную, но грозившую перерасти в зловредную. Еще бы пару месяцев повременил, и было бы худо.

Вернувшись, написал кучу душистых очерков «Киев-город». А в мае едва не записали Тускарору в пособники мирового капитала, когда он всю ночь писал, а утром проспал манифестацию против ультиматума лорда Керзона, от которого тогда сильно потянуло кровавым запахом войны. Как водится, проснулись и зашевелились польский гонор и румынское фервоаре милитарэ, британские корабли двинулись в Белое и Черное моря…

А он проспал! На собрании месткома профсоюза оправдывался:

– Пользуясь субботней ночью с девятнадцатого на двадцатое марта сего года, я, товарищи, до шести часов утра работал над моим последним рассказом. Заснув около шести с половиной часов утра, я оставил записку с просьбой разбудить меня в полдень, чтобы идти на манифестацию. Вследствие того, что попытки разбудить меня не привели ни к чему, я проспал до половины третьего дня и на манифестацию опоздал.

– О чем же рассказ, позвольте поинтересоваться?

– О том, как казаки с картины Репина пишут письмо лорду Керзону.

Зал грохнул от смеха, а председатель месткома поставил резолюцию: «Надо было просить будившего под ребра ткнуть». И на том подозрения в симпатиях к британскому империализму были сняты, а идею рассказа кто-то прикарманил, унес, и в «Красном перце» вскоре появилась карикатура «Большевики пишут ответ Керзону», где писарем выступал Бухарин, над ним Троцкий в буденновке, смеющийся Сталин, хохочущий толстопузый Зиновьев и далее справа налево остальные деятели государства. Кроме почему-то Ленина. Видно, изобразить на карикатуре больного вождя пролетариата не сочли политкорректным.

– Рассказ не написал, так хоть идея сгодилась, – остался довольным Булгаков.

Он с тревогой следил за развитием событий, болел за свою страну и искренне ненавидел ее врагов. Теперь, когда после неудавшегося бегства из Батума минуло два года, он уже и не думал о возможности жить где-то там, в парижских Пассях, о которых с пренебрежением говорил граф Алексей Толстой, приехавший оттуда осмотреться, можно ли перебраться в Россию. Как-то в пивной он собрал вокруг себя большую компанию. Лето стояло дождливое, но Москва тогда помешалась на пиве, которое всюду рекламировали для борьбы с худобой. Вот и сейчас перед каждым пенилась кружка с янтарным напитком.

Не так давно в берлинском издательстве «Москва» вышел роман Толстого «Сестры», и все им зачитывались, а Булгаков просто благоговел перед красотой слога, хорошего, русского, классического, без всех этих нынешних авангардистских кувырканий. Подобраться поближе не предоставлялось возможности, но издалека Михаил Афанасьевич с разочарованием отметил, что сорокалетний маститый писатель ведет себя нагло и смотрит на окруживших его почитателей по-графски презрительно.

Но вдруг взгляды их на несколько секунд пересеклись, и Толстой на эти мгновения уронил спесь, чутьем распознав себе равного. А спустя минуту он кивнул в сторону Булгакова и спросил Катаева, кто это там стоит в отдалении.

– Булгаков, – ответил тот. – Хороший автор.

– Ишь ты, – улыбнулся Алексей Николаевич, – древнейший дворянский род, почитай с шестнадцатого века.

– То-то и дело, что не наш, – усмехнулся Олеша.

– Так и я не ваш! – громко расхохотался Толстой, не боясь никого.

Михаил Афанасьевич загорелся идеей устроить званый литературный вечер и подбил на это дело знаменитого адвоката Коморского. Они познакомились не так давно, но Владимир Евгеньевич сразу полюбил остроумие начинающего писателя и стал нередко приглашать его к себе в гости. Коморские жили в Малом Козихинском, и жили припеваючи. Шестиэтажный, солидный бывший доходный дом богачки Волобуевой. Не квартиры – апартаменты, у Коморских четыре огромные комнаты на троих, включая домработницу Манюшку, великолепно готовившую, особенно котлеты. Булгаков приходил сюда обычно с двумя бутылками сухого винца и получал стол и веселую беседу. Иногда брал с собой Тасю, но чаще приносил ей коробочку с угощениями. Здесь же паслись и другие гудковцы.

Явившись, по своему обыкновению, с двумя бутылками, Булгаков тотчас узнал, что с придыханием ожидаются Алексей Толстой и вернувшийся из Китая любимчик Троцкого Борис Пильняк.

– Будет заливная осетрина, – сообщил Катаев.

– А вот это самое существенное, – заржал Булгаков. – Пойдем же глянем поскорее, каков стол!

Стол сверкал таким великолепием, что закружилась голова, подкосились коленки. Митя Стонов, тоже из гудковцев, представил Булгакову Леонида Леонова, успех которого бесил пока еще малоизвестного писателя: десяток рассказов в духе Достоевского, и сразу горьковская царская печать: «Очень талантлив, талантлив на всю жизнь и для больших дел». При нем была очень красивая зеленоглазая и рыжая невеста, дочка богатейшего книгоиздателя Сабашникова, который при нэпе снова расцвел во всю мощь. Ишь ты, и жениться пронырливый Леонидик намерен успешно!

– Хотим венчаться в Абрамцево, – небрежно сообщил он. – А сейчас пишу роман про обреченность дореволюционного мещанства. А вы?

– Про обреченность Белой гвардии, – вздохнул Булгаков. – Стало быть, нас с вами связывает обреченность.

Накануне он дал читать написанные куски «Белой гвардии» Слезкину, прозаику, имевшему громкий успех накануне революции. Его роман «Ольга Орг» выдержал десяток переизданий. Девушки сходили по нему с ума и делали перевернутый месяц, как у Ольги Орг, то бишь губы уголками вниз. Булгаков и Слезкин были знакомы еще по Владикавказу. И теперь Юрий Львович источал восторги:

– Я всю ночь читал. Это великолепно, Миша! Мурашки по коже. Но это никто не напечатает.

– Я тоже всю ночь это читал, и мне уже не нравится, – буркнул в ответ потомок грозных ирокезов.

– Нет, поздравляю! Поздравляю от души. Ловок ты, брат. Руку даю на отсечение, что роман твой напечатать нельзя, просто невозможно. Как ты Лежнева обработал, ума не приложу. Предсказываю тебе, что далеко пойдешь!

Главный редактор журнала «Россия» Исайя Лежнев уже дал согласие на публикацию «Белой гвардии», как только она будет завершена. И это всех почему-то сильно удивляло и озадачивало.

Вдруг Коморский, как возглашают «Христос воскресе!», возопил:

– Он! Явился!

Загремел голос Алексея Толстого, звуки поцелуев, первая существенная информация от гостя:

– А я уже расстегаев налопался.

Толстой вошел, как восходит солнце, в ослепительном парижском костюме, полнотелый и широкомордый.

– Га! Черти! – гаркнул он при виде стола: мол, соответствует ему по рангу.

Всех поприветствовав и расцеловав, благоухая коньяком, одеколоном и сигарой, Булгакова почему-то облобызал трижды, как на Пасху, и сказал:

– Булгаков.

– Воистину Булгаков, – ответил Михаил Афанасьевич.

Тотчас все ринулись к столу, и пошел пир на весь мир. Толстой ворчал, что напрасно он расстегаев наелся, но уписывал яства не меньше других. От него требовали рассказов про Париж, но он красочно описывал лишь, как на автомобильной выставке в присутствии министров вырвало какого-то Сашку, как на Шанз-Элизе какой-то Катькин этому Сашке прямо в рыло плюнул, и тоже в присутствии министров, а попал на шляпку неизвестной даме, и Катькина били палкой по роже. Потом какие-то двое других русских эмигрантов подрались в Гранд-Опера. И все в таком духе.

Но самое удивительное, что появившийся в разгар пиршества Пильняк примерно то же самое рассказывал про Китай и тамошнюю русскую диаспору. Объевшись икрой и осетриной, Михаил Афанасьевич смотрел на Толстого и Пильняка и думал: «Вам бы довелось руки и ноги отчикивать…» Ему стало скучно и расхотелось ехать и в Париж, и в Китай.

– Лежнев мне очень роман ваш расхваливал, – говорил ему Пильняк, но Булгакову уже и собственный роман казался противным, будто в нем всех рвало, все только плевались, шиш друг другу показывали и матерились. И когда у себя под ногой он обнаружил кусок лососины, то встал, ни с кем не простился и поехал домой в тоске.

В конце лета Катаев затащил Булгакова в переполненный до отказа бывший театр Зимина, где с лекциями о русской эмиграции выступали видные деятели «Смены вех». Бобрищев-Пушкин, писатель и адвокат, известный в свое время противник дела Бейлиса, твердо заявил, что остается в РСФСР прямо сейчас. Аплодировали так, будто он застрелил Керзона. Журналист Илья Василевский, пишущий под глупейшим псевдонимом Не-Буква, тоже выразил страстное желание остаться, ради чего, собственно, и приплыл вместе с Толстым на пароходе «Шлезиен».

– Я тоже, – с гордостью заявила Булгакову сидящая от него справа очаровательная женщина лет тридцати.

– Тоже приплыли?

– Тоже. Ведь я Не-Буквина жена.

– Стало быть, вы – Буква.

– Отчего же?

– Ну, вы же противоположного с ним пола. Он – Не-Буква, значит, вы – Буква.

– C’est drôle, – засмеялась она с чистым парижским выговором.

– Вот именно, что седроль, – ответил он нарочно с чистым русским акцентом, потому что в Париж, где плюются и дерутся наши эмигранты, ему с того вечера у Коморских отбило желание.

Выступление Толстого кипело остроумием, про возвращение он заявил:

– Я уже был в Советской России по весне и твердо решил вернуться. Сгонял в Берлин, забрал любимую фамильную вазу и сразу, в тот же день – в Москву. Теперь уже навсегда. Потому что здесь творится история, а там она умирает.

Но в памяти Булгакова все его словеса затмились ответом на то, кого Алексей Николаевич считает лучшими современными писателями. Тусклый мир заиграл всеми красками, когда тот ответил:

– Я бы назвал два имени. За ними я вижу большое будущее. Это Катаев и Булгаков.

– Как вы сказали?

– Катаев и Булгаков, – твердо повторил маститый. – И без комментариев. Кстати, вон они сидят рядышком, запомните их.

В Булгакове боролись чувства: с одной стороны, он тешил себя надеждой, что «Белая гвардия», первую часть которой он сейчас дописывает, превзойдет толстовских «Сестер», но в то же время – очень приятно, что уже признанный мэтр со сцены произнес его имя.

– Надо же, вы, стало быть, Булгаков, – восхитилась Буква. – Вы с моим мужем, кажется, вместе печатались в «Накануне».

Он пригляделся к ней и отметил: «Упитанная, не то что моя Таська, кожа да кости!» И тотчас стало стыдно: «Рассуждаю, как нэпман». В эпоху нэпа полнотелые женщинки пользовались особой популярностью – откормленные, стало быть, при кормушке, надобно к такой пристроиться.

А в последний день августа, встретившись с Булгаковым в «Гудке», Катаев радостно оповестил:

– Послезавтра едем в Иваньково!

– Иваньково – это у нас что? – не понял Михаил Афанасьевич.

– Здрасьте! Дача Толстого. Он нас приглашает к себе. Только тебя и меня, гордись, Тускарора!

На берегах реки Химки располагался дачный поселок артистов, и Толстой жил там до революции. Ленин, переместив столицу из Петрограда в Москву, дачи у шальной актерской шатии-братии отнял и заселил их ответственными партработниками, но, когда Алексей Николаевич вернулся, ему дачечку-то возвратили.

И вот теперь здесь встречали Катаева и Булгакова – сам хозяин дачи, его цветущая и упитанная красавица жена Наталья, ее сын от первого брака Федор, лет двадцати пяти, и общий семилетний сын Никита.

– Благодарите данную царственную особу, – гремел тучный громовержец, подводя к гостям супругу, подобную римским матронам. – Она первая вас читала и мне рекомендовала. Еще Карамзин учил молодых: «Пишите для жен. Они прочтут и своим дуракам мужьям посоветуют. Ибо наш русский увалень и не почешется прочесть что-то новенькое».

На лице у царственной особы царила снисходительность:

– Да, неплохо, неплохо… Проходите, добро пожаловать.

Несмотря на извиняющееся замечание Толстого, мол, не успели обставиться, дача оказалась вполне обставленной, а сравнивая с тем, как жил Булгаков, и вовсе – роскошной. Ковры, вазы, картины, дорогие драпировки, сияющая хрусталем люстра.

– Вы не голодны? – спросила царственная особа так, что возникло желание одну из ваз разбить об ее голову. Да кто же в те времена был не голоден! Предательский арлекин дернул шеей, плечом, локтем.

– Они, возможно, и нет, – усмехнулся Толстой, – а я бы кита съел целиком, вместе с Ионой. Распорядись подавать на стол, Тусенька.

Наталья Васильевна ушла давать указания прислуге, сыновья зачем-то последовали за ней, а Булгаков не нашел ничего лучше, как заметить:

– Вы жену Тусей называете, а я Тасей. Только у меня Татьяна.

– Первая?

– В каком смысле?

– Жена у вас первая?

– Первая. И мы венчаны.

– Писатель должен быть женат трижды, – похлопал его по плечу пожиратель китов. – Жен менять надо, батенька. Трижды.

– А как же Лев Толстой, Достоевский, Чехов? – спросил Катаев.

– Пушкин, наконец, – добавил Булгаков.

– А я вот третий раз женат, – отмахнулся Толстой. – И только теперь вошел в свой зенит. Вам сколько?

– Мне тридцать два, – сказал Михаил.

– Мне двадцать шесть, – с гордостью объявил Валентин, мол, я раньше прославился. – Женат вторым браком. – Мол, и тут я уже впереди.

– И еще вам совет, который я вынес из трех браков, – негромко добавил Алексей Николаевич. – Никогда не будьте паиньками, добропорядочными мужьями. Таких быстро разлюбливают. Муж должен постоянно шкодничать, как кот. Чтобы его было в чем уличить, наказать, а потом простить. Иначе вами будут недовольны по любому поводу и без повода, за любой невинный вопрос.

Тем временем стол стал наряжаться тарелками, серебряными ножами и вилками, блюдами с различной снедью, бокалами, рюмками, стаканами, бутылками и графинами. Было предложено усаживаться. Полетели первая, вторая, третья, под балык и икру, под соленые грибочки и огурчики, под пирожки и осетринку, успевай только проглатывать. А там еще и многослойная кулебяка соизволила прибыть. Громовержец всех опережал в поедании всего, что появлялось на столе, словно это его, отвергнутого обществом и голодного литератора, пригласили покушать два молодых успешных волка.

Попутно из него выскакивали оценки тех или иных произведений:

– Серафимович… «Железный поток» пишет… Давал читать главы… Хорошо про то, как красноармейцы не знают, куда и зачем их ведут командиры… Русская литература будет делаться здесь, а не в эмиграции… Заметьте, в самом слове «эмиграция» есть «игра», ненастоящесть… Белое движение сдохло. И Андрей Белый уже литературный труп…

– А Бунин?

– Ничего не пишет. Шмелев пишет «Солнце мертвых», названьице, а? Все эти Мережковские, Гиппиусы…

– А Горький?

– Были мы у него в прошлом году в Геррингсдорфе, он теперь озлоблен на русское крестьянство с его звериным инстинктом собственничества, мол, все жестокости большевизма отсюда. В Россию возвращаться – ни боже мой! Но как ни крутись, вся сила здесь, в России. Париж насквозь смердит. Европа – труп, если не пойдет по русскому пути. Мы встаем на путь созидания, и надо писать о созидании и созидателях. Но нам же хочется писать о разрушении, о падении, о катастрофах. Вот вы, Миша, пишете рассказ, в котором в финале непременно все сгорит.

– И еще там есть шляпа, – добавила Туся с важным видом.

– Какая шляпа? – похолодел Булгаков, почему-то представив себе шляпу, полную чего-то нехорошего.

– Чеховская, – надменно промолвила царственная особа. – Помните, у Чехова: «Подъезжая к станции, с меня слетела шляпа»? Вот и у вас: «Увидев это, искры стальной гордости появились у него в глазах». Будто бы искры увидели это и появились. Понимаете, о чем я?

– Прекрасно понимаю, – пробормотал Булгаков, словно его уличили в незаконном поедании пирожков прямо с прилавка магазина.

– А еще, мальчики, избегайте вшей и щей, – продолжала поучать начинающих третья жена Толстого. – Это когда в тексте нагромождения слов «сущий», «имущий», «бегущий» и тут же «мечущийся», «плачущий», «рыдающий». Это щи. Или когда в одном предложении «пропавший», «видавший», «бежавший», «зарвавшийся», «заметавшийся». Это вши.

Мысль о вазе снова возникла в мозгу у Михаила Афанасьевича. Но тут прибежала нянька сообщить, что Митюнюшка плачет, и надменная римская матрона удалилась.

– Дмитрий у нас в Берлине родился, – с гордостью заявил Алексей Николаевич. – Семь месяцев ему. Опять-таки, откуда в Берлине хорошие кормилицы? Худосочные! Не то что тут у нас.

– И как вам удается так хорошо всюду устраиваться? – не выдержав, спросил Булгаков. – Граф, февральскую революцию приветствовали, октябрьскую прокляли и эмигрировали. Там, как я понимаю, хорошо жили. А теперь вернулись, и у вас снова все благоустроено и успешно.

– Для этого, батенька, нужен особый талант, – набив пузо, откинулся к спинке кресла и закурил трубочку хозяин дачи. – Уметь себя подать так, чтобы сильные мира сего почитали за счастье благодетельствовать вам. Неудачником быть легко, а иметь успех и расположение – трудная задача. Да еще уметь постоянно удерживаться на плаву.

Несмотря на его барственность, Булгаков чувствовал расположение Толстого и прощал ему некое «сверху вниз», но, когда, утешив Митюнюшку, вернулась царственная особа и вновь стала поучать, это сделалось невыносимо. И каковым же оказалось облегчение, когда в наступившей ночи Толстой вышел провожать пьяненьких, сытеньких молодых гостей и, оставшись с ними наедине, шел посредине, возложив лапы им на плечи:

– Что, если нам основать школу? Заграбастать у правительства какое-нибудь Архангельское, поселить там лучших писателей…

– И чтобы каждый отчитывался о проделанной работе, – съязвил Булгаков.

– Вы, Миша, sceptique et moqueur, как говорят французишки про нас, русских, – засмеялся Толстой. – Ну, давайте хотя бы просто поклянемся на луну! – воскликнул он, вознеся взор к роскошному звездному небу с белоснежной половинкой луны.

– Давайте! – возрадовался Катаев. – Только в чем?

– А просто поклянемся, и все, – дурачился пожиратель китов. – Готовы?

– Готовы!

– Клянемся!

– Клянемся! Клянемся!

– Ну, все, от плотины до станции сами уже дочапаете. И поторопитесь, дачный поезд через пять минут.

На другой день, опохмелившись, Булгаков перерыл свои тексты и нигде не нашел ни шляп, ни вшей, ни щей. Он перечитал все, что уже имелось написанным в «Белой гвардии». И тогда с вызовом написал в дневнике: «Среди моей хандры и тоски по прошлому иногда, как сейчас, в этой нелепой обстановке временной тесноты, в гнусной комнате гнусного дома, у меня бывают взрывы уверенности и силы. И сейчас я слышу в себе, как взмывает моя мысль, и верю, что я неизмеримо сильнее как писатель всех, кого я знаю».

Глава двенадцатая

Ленинград

1939

Погодка в Питере – не наврал душа-человек Леонтьев! – и впрямь оказалась загляденье. Тепло, солнышко светит, благодать! Приехали в девять часов утра и с вокзала на такси – в Первый дом Петроградского совета, как после революции стала официально называться главная гостиница города, которую все непреклонно величали «Асторией». Номер шикарный, хоть и одноместный, а по площади – как вся их московская квартирка в Нащокинском. Ковры, кресла, столики, стулья, канапе, фикусы в кадках и даже пальмочка, а кровать – как баржа.

– На этом аэродроме наши самолеты расправят крылья! – подмигнул жене Булгаков. Но, глянув в зеркало, обнаружил там усталого больного человека, с виду никак не сорока восьми, а чуть ли не шестидесяти лет от роду, лоб прорезали глубокие морщины, кожа бледно-зеленая. И до сих пор его подташнивало. – А теперь завтракать и гулять, гулять! Сбросим с себя Москву, оденемся в град Петра!

В ресторане заказали яйца кокот:

– Нигде, кроме «Астории», их не умеют так бриллиантово готовить!

– И как в этом дворце проживания мог повеситься Есенин, я не понимаю, – сказала Елена Сергеевна.

– Ti sbagli signora, поэт имел неосторожность совершить это в соседнем здании, в «Англетере».

– Ах, ну да… Я их вечно путаю.

Он спросил газет, и газеты сообщили, что вчера польская армия, не успев отойти за Вислу, оказалась в полном окружении, и теперь ее существование – вопрос нескольких дней.

– Польска сгинела! – даже с некоторым сожалением заключил Михаил Афанасьевич. – Недолго играл марш Радецкого, пора исполнять полонез Огинского. Жаль как-то даже, хотя бы месяца два сражалась лучшая армия Европы, а то и двух недель не продержалась. Впрочем, шляхтичи всегда были такими: с виду боевиты, а в бою биты.

– Теперь тевтонцы выйдут прямо к нашим границам, – вздохнула Елена Сергеевна с тревогой – ее старшего сына недавно мобилизовали.

– Одна надежда на Молотова – Агитпропа, – постарался утешить ее муж. – Ну что, Люсенька-лапусенька, напшуд!

– Это что значит?

– Вперед по-польски.

– Нет уж, по-польски правильнее будет – драпаем!

Выйдя из гостиницы, полюбовались боевитым памятником Николаю Первому, почему его большевики не свергли, одному богу известно.

– Вот уж кто бил поляков, так уж бил, – кивнул на царя писатель.

– А что-то вы в своей пьесе про Пушкина ни словом о том не обмолвились, – ехидно уколола мужа Елена Сергеевна.

– Увы, если б я про него что хорошее вставил, пьесу бы и сейчас не разрешили.

– Хорошо, что хоть сейчас.

Пьесу о Пушкине Булгаков написал три года назад к грядущему столетию со дня гибели поэта. Все еще ожидая тщетно, когда Сталин позвонит и пригласит к себе, Булгаков решил в образе царя показать равнодушие власти к писателям, и Николай у него в пьесе никак не вмешивался в предстоящую дуэль Пушкина с Дантесом, произносил безжалостные слова: «Позорной жизни человек. Ничем и никогда не смоет перед потомками с себя сих пятен. Но время отомстит ему за эти стихи, за то, что талант обратил не на прославление, а на поругание национальной чести. И умрет он не по-христиански… Поступить с дуэлянтами по закону». Но и такая трактовка образа государя не помогла пьесе. Главкипятком зарезал ее на стадии заключенных договоров с несколькими театрами, от которых уже были получены авансы. Харьковский театр даже подал в суд, требуя возвращения авансированных денег, но проиграл Булгакову.

И лишь этим летом, когда должен был пойти «Батум», Главкипятком одумался и разрешил булгаковского «Пушкина»: «Широкой картины общественной жизни в пьесе нет. Автор хотел создать лирическую, камерную пьесу. Такой его замысел осуществлен неплохо. Заключение политредактора: Разрешить. Политредактор ГУРК Евстратов». Во МХАТе стали готовить постановку, но черепашьими шагами.

Помянув царя Николая, они пошли по проспекту Майорова, бывшему Воскресенскому, мимо величественной громадины Исаакиевского собора.

– Отчего, как думаешь, главный храм Петербурга Исаакиевский?

– Да сто раз говорили об этом, Миша! Оттого, что Петр Первый и Александр Невский оба родились в день Исаакия Далматского.

– Может, ты забыла.

– Это ты стал у нас в последнее время забывчивый.

Вышли на Исаакиевскую площадь, носящую имя Воровского, и, как всегда, Михаил Афанасьевич возмутился:

– Была площадь в честь святого, стала – в честь вора.

– Ты каждый раз это тут говоришь.

– Да потому что у него на счетах…

– И это тоже сто раз. А жена его так любила, что, узнав о гибели мужа, умерла от разрыва сердца.

– Жена никак не может служить этому гаду оправданием.

Вошли в Сад трудящихся имени Горького, бывший Александровский. Булгаков сморщился, как будто в животе начались рези, Елена Сергеевна посмотрела на него понимающим взглядом: он морщился, когда думал о себе в сравнении с другими писателями, она могла примерно угадать, что он сейчас скажет.

– Вот когда я помру, в мою честь даже помойку не переименуют.

– У помоек и названий-то нет, – усмехнулась жена.

– Отчего же, – продолжал он злиться. – В Иерусалиме главная помойка называлась Хинном. От этого слова потом произошло наше Геенна Огненная, потому что там время от времени поджигали мусор, и вонь стояла на весь Иерушалаим. Когда я помру, попроси, чтоб назвали Геенна Огненная имени Булгакова.

– А что, очень даже красиво звучит. Миша! У тебя в душе Геенна Огненная, кончай жечь в себе мусор. Тебе что врачи говорят? Не сравнивай себя с другими, и будешь здоров, доживешь до ста лет.

– Знаю, это моя главная беда. Вот шел бы я по парку имени Александра Второго и не корежился бы. Потому что царь Александр тут первый дубок посадил. А по Саду трудящихся имени Горького – меня раздражает. Все, что только можно, в честь великого пролетарского писателя переименовали. А почему я не пролетарский? Я всю жизнь своим горбом хлеб насущный добываю.

– Вы ненавистник пролетариата, профессор Преображенский, – усмехнулась жена.

– Нет, я не Преображенский. Да и вообще ни один заметный персонаж моих книг не может похвастаться, что это я.

– И Мастер?

– А что Мастер? Разве он столько налопатил, сколько Булгаков? Один романишко осилил, да и нюни распустил, как только его не стали печатать. Меня же всю жизнь еле-еле печатают, а я держусь.

– Но ведь Маргарита же я?

– Ты? Да ты в тысячу раз глубже и ярче, чем эта кукла. И вообще над ними надо еще как следует поработать, и над Мастером, и над Маргаритой. Пока что они у меня схематичные. Не тянут на главных героев. Плывут по течению. Не сражаются. А герой должен бросать вызов судьбе.

– Разве Маргарита не бросает?

– Ха-ха! Только когда за ней нечистая сила приходит и заставляет бросить вызов судьбе. Приедем в Москву, я основательно сяду за этих двух голубчиков.

– А помнишь, как штурман Жорж тогда спрашивал: «Вам куда, голуби?» Все дни той весны, как драгоценное вино, отстаиваются во мне. Я так люблю тебя, Миша, так люблю!

– А я тебя, моя прекрасная незнакомка. Живу с тобой столько лет, а до сих пор не знаю, кто ты такая.

– А ты кто такой? Ну-ка!

Они вышли на Сенатскую площадь, в год столетия восстания 1825 года переименованную в площадь Декабристов, и, глядя на Медного всадника, Булгаков сказал:

– Обязательно напишу пьесу «Петр Алексеевич» по типу «Ивана Васильевича».

– И первого императора, как и первого царя, не напечатают, а спектакль запретят.

– Это точно, – печально усмехнулся он. – Но ведь рукописи не горят. Verba volant, scripta manent. И рано или поздно и царь, и император придут к читателю и зрителю.

Вышли к Неве, молча наслаждались простором и тем, как дышится.

– Что бы ни было, Миша, мы живем, – сказала Елена Сергеевна ласково. – И живем хорошо. Гораздо лучше, чем очень многие люди.

– Но хуже, чем многие босявки, – поморщился Михаил Афанасьевич. – И почему Бог им все дает, скажи мне? Вот помрем, прилетим в рай, а там все лучшие облака опять заняли Авербах да Киршон, Фадеев да Ермилов. У каждого белоснежное облако величиной с Францию. А нам что дадите? А вот, извольте, облачко, оно хоть и серенькое, и потрепанное, да полностью ваше, даже, заметьте, не коммунальное.

Она хоть и сердилась на него за такие вечные нюни, но тут рассмеялась:

– И птицы постоянно мимо летают и галдят, спать не дают… Ну, Миша! Кончай слякоть разводить!

Они побрели не спеша по набережной Рошаля, бывшей Адмиралтейской, рассуждая о том, почему два памятника Петру I, некогда стоявшие тут, большевики уничтожили, а Николаю на Исаакиевской площади не тронули. А все потому, что Клодт установил коняжку на две задние ноги, а две передние повисли, вытянутые вперед, шедевр инженерной мысли, есть что показать иностранцам, селящимся в «Астории».

– А представляешь, Люся, идем мы сейчас, а навстречу он. И говорит: «Я вижу, товарищи муж и жена Булгаковы, вам нравится в Ленинграде. Хотите, поселю вас вот в этом доме с видом на Неву? Забирайте себе весь третий этаж с балконами, а я к вам в гости приезжать буду».

– А я бы согласилась переселиться в Ленинград.

Они дошли до Зимнего дворца и вышли на площадь Урицкого, бывшую Дворцовую. Устремили взоры на Александровскую колонну. Булгакова распирало и тут поерничать:

– Был бы я Сталин, давно бы приказал заменить крест на серп и молот, дабы пролетарский ангел показывал не на символ крестных мук, а на предметы городского и сельского труда, понимаете ли.

– А что, смотрелось бы не хуже, – кощунственно захихикала Елена Сергеевна.

– А здесь, – указал Михаил Афанасьевич на барельефы внизу колонны, – я бы изобразил штурм Зимнего, оборону Царицына, первую пятилетку и изгнание Троцкого из СССР.

– А убийство Урицкого Каннегисером? Как увязать с новым названием площади? – возразила Елена Сергеевна.

Он обнял ее и поцеловал:

– А еще лучше было бы изобразить встречу Булгакова с Шиловской на блинах, игру Булгакова с Маяковским на бильярде в присутствии Шиловской, затем…

– Получение Михаилом и Еленой Булгаковыми роскошного дворца на небесах и…

– Позорное изгнание с небес всех агитпроповцев и бывших рапповцев, аки падших ангелов.

Пройдя под аркой Главного штаба, вышли на улицу Герцена, бывшую Большую Морскую, и по ней – на Невский проспект, который ну никак не хотел именоваться проспектом 25 Октября, и все по-прежнему называли его Невским, даже руководители государства в частных беседах. Одно дело произнести с восторгом: «Мы шли по Невскому!», а другое – нелепо промямлить: «Мы шли по двадцать пятому октября».

Пройдя немного по проспекту, муж и жена, конечно же, свернули на набережную Мойки и отправились в здание, заветное для каждого писателя. Правда, в какой-то миг Елена Сергеевна воспротивилась:

– Давай не пойдем. Что-то подсказывает мне: не надо нам сегодня ходить туда. Ведь это дом его смерти.

– А мне что-то подсказывает, что нам обязательно надо туда сходить, – заупрямился Михаил Афанасьевич.

– Ладно, идем. Хоть бы он был закрыт!

Но музей в доме княгини Волконской оказался открыт, и они вошли в него, взяли билеты.

– У меня такое чувство, – произнес муж, – что он сам сейчас выскочит нам навстречу…

– И предложит жить здесь, – усмехнулась жена.

– Нет, просто скажет: «Мишка, Ленка! Как я рад вам!»

Экскурсоводка, худенькая девушка, водила старшеклассников по комнатам, и Булгаковы ходили следом, прислушиваясь:

– В те времена люди наивно верили во многие мистические символы, вот и Александр Сергеевич доверчиво полагал, что кольца способны оберегать или давать творческую силу. Здесь мы видим кольца, изображенные на портрете Пушкина работы Тропинина.

– А ты не носишь колец, – сказала Елена Сергеевна. – Кроме обручального. Может, стоит завести себе талисман?

– Но они не уберегли его от ранней гибели, – возразил Михаил Афанасьевич. – К чему тогда? Мой талисман – ты. «Храни меня, мой талисман, храни меня во дни гоненья, во дни раскаянья, волненья: ты в дни печали был мне дан!»

– Я так люблю тебя, Мишенька! – произнесла она и уронила слезу.

Экскурсоводка говорила:

– Если бы Пушкин не оказался в ссылке, он непременно бы пришел на Сенатскую площадь вместе со своими друзьями декабристами…

– Почему вы говорите «на Сенатскую», когда она давно уже площадь Декабристов, – проворчал один из школьников.

– Потому что тогда она была Сенатская, – грустно возразила девушка. – Было бы смешно, если бы декабристы пришли на площадь Декабристов.

Они медленно двигались по огромной пушкинской квартире, и Булгаков вновь не мог избавиться от мыслей, что сам он вынужден селиться в трехкомнатной, так и не имея собственного кабинета. А тут как раз, преследуя экскурсию, они подошли к огромному кабинету Александра Сергеевича.

– В тот день Пушкина ждали к обеду, – настраиваясь на трагичный лад, говорила худая девушка. – Вот представьте себе, стучат часы в официантской, прислуга говорит: «Кушать подано», – и разливает суп по тарелкам, а в этот миг на руках вносят раненого Пушкина. Его несут в кабинет, укладывают вот сюда на диван. И все эти вещи, которые вы видите, Александр Сергеевич видел перед своей смертью. Вот его любимая чернильница, негр в золотых штанах, подарок Нащокина…

Елена Сергеевна ткнула мужа в локоть:

– Нащокина! А мы в Нащокинском живем!

– И что же?

– Пушкин часто бывал у Нащокина в Москве, – продолжала девушка. – Они были близкими друзьями. Вот на этом диване, ребята, великий русский поэт умирал от полученной раны. Он смотрел на бесчисленное количество книг и прощался с ними, как с живыми людьми.

Под долгий и скорбный рассказ о гибели Пушкина Булгаков внимательно разглядывал корешки книг, в основном французских, изучал пушкинский почерк на выставленных рукописях, а когда экскурсия двинулась дальше, шепнул жене:

– Постой на стреме, я хочу негра стащить.

– С ума сошел?

– Давно уже. С тех пор, как тебя увидел.

– Да ладно тебе, ты тогда просто хотел Любанге насолить, вот и пустился во все тяжкие за мной ухлестывать.

– Стащу негра и буду в него окунать перо, стану прославленным, как Пушкин. И квартиру такую же получим.

– Ага, и на дуэли с Фадеевым погибнешь.

– Почему с Фадеевым? Он к тебе клеился?

Когда они вышли снова на набережную Мойки, он выглядел искренне огорченным:

– Жаль, что ничего не стащили. Хотя бы щепочку от эшафота декабристов.

– Нельзя ничего хранить в доме, что связано со смертью, – укоризненно сказала она.

– А ты заметила, в некоторых местах Пушкин пишет «я» слитно со следующим словом? «Язнаю», «явижу», «янаписал». Его «я» растворяется в мире слов. Когда я умру, я тоже растворюсь в мире слов.

– Довольно о смерти! – топнула она ножкой.

Вернувшись на Невский, они подышали букинистическим запахом в бывшей кондитерской Вольфа и Беранже, но ничего из старых книг не купили, дабы не занимать руки. Затем полюбовались разнообразием рыб в огромном аквариуме дома Мертенса, где теперь располагался хороший универсам.

– Однако вон там и там плесень, – заметил Булгаков. – Не представляю, как они чистят такой гигантский аквариум.

– Действительно плесень, и как ты все замечаешь?

– Причем это черная плесень, аспергиллус нигер. У человека с ослабленным иммунитетом способна вызывать тяжелые заболевания, вплоть до почечной недостаточности.

– Пойдем отсюда.

Здесь же в доме Мартенса можно было попить кофе с эклерами, что они и сделали, забыв про аспергиллус нигер. В хорошем настроении двинулись дальше, у Казанского собора, превращенного семь лет назад в музей религии и атеизма, Булгаков заметил, что и в девятнадцатом веке сей храм почему-то мало посещался верующими, о чем свидетельствует сцена из гоголевского «Носа». В Дом книги, увенчанный башней-фонарем со стеклянным глобусом, заходить не стали, зная, что среди нагромождений великой советской литературы не найдут даже малюсенькой книжонки с его фамилией на обложке. Но и без визита в храм советской книги Булгаков снова огорчился от мыслей, что он чужой на этом празднике жизни.

Они шли по Невскому, и настроение менялось, то делалось грустно, то отбрасывали от себя заботы и радовались чудесному и вполне летнему утру в самом красивом городе мира. То являлась радость, что впереди ждет чудо – слава, успех, признание властей, новая квартира, дача в подмосковном поселке Переделкино, в котором созданный пять лет назад Союз писателей с недавних пор стал строить двухэтажные деревянные особняки, и Михаил Афанасьевич поспешил вставить Переделкино в свой роман как Перелыгино.

То прилетала тревога, что они на пороге какого-то ужасного бедствия и ничего этого, мечтаемого ими, не будет никогда. Наибольшую грусть навевали театры, где не идут его пьесы, и книжные магазины, где не торгуют его книгами. Стоящая за спиной у вальяжной Екатерины Великой бывшая Александринка, ныне, слава богу, хотя бы Пушкинка, посмотрела им вслед исподлобья.

– Изнасилованная Мейерхольдом, – с сожалением покачал ей головой Михаил Афанасьевич.

– Господь с тобой, – возразила Елена Сергеевна. – Десять лет, как тут уже Радлов властвует.

– Этот хотя бы Шекспира эксплуатирует, – скривился Булгаков.

– К тому же грех теперь Мейерхольда проклинать.

В этом году выдающегося театрального деятеля расстреляло пулями судьбы – сам он в июне арестован и находится неизвестно где, а жену его, красавицу Зинаиду Райх, зверски убили в июле, семнадцать ножевых ран.

– Вот ты все: квартира, квартира! У них с Зинаидой Николаевной в Брюсовском переулке огромная квартирища была, и где теперь то счастье? Говорят, все полы были забрызганы ее кровью, она из комнаты в комнату от убийц бегала. А они кололи, кололи, никак не могли убить.

– Не приведи бог, – посочувствовал Булгаков.

В великолепном Аничковом дворце с недавних пор располагался Ленинградский дворец пионеров и школьников.

– Молодцы Романовы, – иронично похвалил Михаил Афанасьевич, – какой домище для детей отстроили. Всем будущим поколениям буржуев в назидание: стройте, стройте, нам потом пригодится.

Когда они вышли на Аничков мост, он вдруг почувствовал прилив головной боли, а в глазах помутилось так, что несравненные клодтовские кони показались расплывчатыми, будто на очень скверной фотографии. Мир внезапно превратился в картину Моне «Впечатление. Восходящее солнце».

– В Фонтанку непременно надо плюнуть на счастье, – сказал он.

Они постояли на мосту, дождались, когда рядом не сновали прохожие, и, изрядно накопив слюны, плюнули.

– Что за дивный день! – воскликнула Елена Сергеевна. – А вон и Любашин дворец, – кивнула она на изысканный архитектурный шедевр архитектора Демерцова, изначально принадлежавший князьям Белосельским-Белозерским, к коим вторая жена Михаила Афанасьевича никак не принадлежала, хоть и дворянка.

– Да уж, Любашин, – проворчал Булгаков.

С ним происходило неладное. Отовсюду на него смотрел Ленинград, и в глазах у Ленинграда стояло: да как вы посмели плевать в мою Фонтанку! Ты, белогвардейский недобиток, и ты, ушедшая к этому подонку от славного красного командира!

Все великолепие дворца смазывалось и расплывалось в его глазах, будто на картине того же Моне «Руанский собор», где фасад собора в розово-белых расплавленных тонах. А когда они подошли к кинотеатру «Гигант», он окончательно понял, что происходит нечто ужасное и непоправимое – он слепнет!

– Смотри, смотри, Хмелев! – воскликнула Елена Сергеевна, показывая на афишу, которую несчастный Михаил Афанасьевич воспринимал уже не как Моне, а как «Композицию VII» Кандинского – что-то пытаешься разглядеть и ничего разглядеть не можешь.

– Где Хмелев? – спросил он подавленным голосом.

– Да вот же, на афише. Мишенька, пойдем посмотрим картину. «Человек в футляре».

– Кто человек в футляре?

– Да что с тобой? Фильм вот идет. «Человек в футляре», режиссер Анненский, который «Медведя» в прошлом году, мы смотрели, обхохотались. Беликова Хмелев играет… Да что с тобой?!

– Я ничего не вижу, любовь моя!

– Понятно, придуряемся, черные очки увидел, – подумала, что поняла, Елена Сергеевна. На афише их, можно сказать, родной Хмелев в роли Беликова имел на лбу черные очки, а глаза выпученные, будто прозревший слепой.

– Где черные очки? – плачущим голосом пробормотал он, глядя по сторонам и видя кругом сплошные картины Кандинского.

– Миша! – всполошилась жена, понимая теперь, что муж не шутит, настолько позеленело его лицо.

– Я ослеп, ангел мой, я почти ничего не вижу, – бормотал он. – Здесь ведь недалеко до Московского вокзала. Веди меня, немедленно возвращаемся в Москву!

Она перепугалась:

– Ты не шутишь?

– Какие шутки, Люся! Немедленно в Москву! Я ослеп!

Глава тринадцатая

Голубятня

1924

Как оно закружилось, как завихрилось, какая вдруг круговерть переместила людей и предметы, одному Гоголю известно с его Солохами да Пацюками. Жил себе бывший врач, а ныне начинающий литератор, в убогой комнатушке да в треклятой коммуналке, где Аннушка проливала масло и в самый мороз забывала на кухне окно закрывать. Жил он с грустной и худющей, а главное, давно нелюбимой женой Тасей. От которой хотелось сбежать, но, когда выходишь на улицу, вокруг тебя снует Москва, присматриваясь к тебе и принюхиваясь: не ты ли, контра, когда-то писал статейки против нас? И возвращение домой становилось спасительным, как ребенок прячется под одеялом от ночных страхов.

А теперь, глянь, читатель, перенесло его ветром на второй ярус деревянного флигеля во дворе дома в Чистом переулке, до недавнего времени Обуховом, и с ним уже не бледная и скучная Тася, а бойкая упругая подруга, еще не жена, но уже во всем как жена, и зовут ее Любаша. Он смотрит на ее чуть покачивающуюся походку и думает: «Кажется, я в нее уже влюблен». Хотя живут они вместе четыре месяца, а знакомы год или больше. Она веселая, хорошо поет, бывшая балерина и танцует не хуже Айседоры Дункан, неплохо рисует и даже сочиняет, любит придумывать всем смешные прозвища и его зовет Макой. Хотя нет, это он сам про себя сказал, когда читал Витьке книжку про орангутанчиков.

Кто такой Витька? Это мальчик четырех лет. Михаил и Любаша живут на втором этаже, разделенном на три даже не комнаты, а клетушки. Кухни нет, а просто в коридоре, разделяющем клетушки, стоит плита, на ней готовят и ею же обогревают флигель. Да уж, далеко не дача Толстого и не квартира Коморских! В одной клетушке живут Михаил с Любашей, в другой – пожилая вдова Анна Александровна с дочкой, страдающая астмой, в третьей – Марья Власьевна, торгующая пирожками и кофе на Сухаревке. Иногда ее дочь подкидывает ей ненадолго вот этого самого Витьку. С бабкой ему не интересно, и он быстро перемещается к соседям:

Булгаковская Москва. Бывшая усадьба Софьи Волконской в Чистом переулке, 4 (Москва). Здесь во флигеле располагалась булгаковская «голубятня»

[Фото автора]

– Дядь Миш, почитай киську.

И тот читает ему киськи. Однажды попалась изданная в прошлом году сказка в стихах Евгении Бируковой «Мика, Мака и Макуха» о приключениях трех юных орангутанов. Самый трусливый – Мака, чуть что, он: «Ну, попались!» Михаил Афанасьевич засмеялся и говорит:

– Вот я такой же. То и дело мерещится: войдут и скажут: «Ага, попался?!»

Так и повелось звать его Макой. А жилище свое они называют Голубятня, ибо в нем и впрямь подобает жить не людям, а голубям. Анна и Марья постоянно ссорятся, подозревают друг друга в кражах, чуть не дерутся. И внизу, на первом ярусе, постоянные драки – молодой милиционер то и дело колотит жену, та потом ложится в сенях и рыдает. Любаша однажды сунулась ее утешать, а Мака:

– Напрасно. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Что ты смотришь? Так англичане говорят, известнейшие циники.

– Брешешь, поди? Ну-ка, скажи это по-английски.

– No good deed ever goes unpunished.

– Гляди-ка, кажись, не брешешь.

Домочадцы и гости чернобородого мужика, что на первом ярусе по соседству с милиционером, дерутся реже, зато часто собираются за столом, пьют чай и не только, а напимшись, громко орут русские народные песни.

Словом, сменял наш герой не шило на мыло, а мыло на два шила. Но, странная вещь, живется ему теперь почему-то легче и радостнее. Вот идет он сейчас по Кузнецкому мосту, под ногами чавкает противная предновогодняя оттепель, сыро, слякотно, а ему хорошо. Опухоль за ухом, кажись, больше не растет, а ведь три раза делали ей иссечение, ныло в сердце подозрение на рак. Сегодня у дантистки Зиночки залечил окончательно два проблемных зуба. И в прямой кишке вроде бы все олл-райт, а то тоже были подозрения…

Разболтанное твое здоровьишко, бывший доктор Булгаков, то на одно, то на другое жалуешься, а все равно стараешься на людях бодрячком держаться. А то, знаете ли, унюхают в советских джунглях, что ты больное животное, да и сожрут с потрохами!

Так как же случилось-то, что жил он в Нехорошей квартирке, а перелетел на Голубятню? А вот как.

Началась эта сказочка с того, что новый 1924 год Михаил и Татьяна встречали в Большом Кисловском переулке у их новых друзей Саянских – художника Леонида Викторовича и его жены Юлии. Плакаты Саянского «Скоро весь мир будет наш» и «Красный пахарь, работай спокойно» мелькали тогда повсюду. Квартира просторная. В разгар веселья женщины в отдельной комнате затеяли гадание на свечном воске. И грустная Тася вернулась домой совсем в расстроенных чувствах, разрыдалась. В чем дело?

– Мы там воском в миску капали, на тебя и меня гадали, и у тебя все кольца да кольца, а мне – пустышка да пустышка. Черное предзнаменование. Вот увидишь, мы скоро разведемся.

– Интересная ты женщина! В силу молитвы не веришь, а в силу глупейшего гадания – будьте покойны. Даже странно как-то.

А в середине января, сверкая огнями, привлекал зависть прохожих особняк Берга в Денежном переулке. До недавнего времени в нем располагалось посольство Германии, и эсер Блюмкин именно тут застрелил посла Мирбаха, а теперь разместился центрисполком Коминтерна. И где, как не здесь, проводить праздничный вечер сменовеховцев?

Булгаков явился в компании со Слезкиным и Стоновым, будто нарочно подобрав такие говорящие фамилии. Как спутники Марса Фобос и Деймос – страх и ужас. Первым делом – к буфету, где давали игристое «Абрау-Дюрсо» и пирожки с рыбой. Осматриваясь по сторонам в поисках собеседника, Михаил Афанасьевич вдруг увидел рядом с собой знакомое лицо. Миловидная женщина в парижском платье-коктейль, источающая тонкий аромат «Шанели № 5», смотрела на него с обаятельной улыбкой и вдруг сказала:

– Голуби тоже сволочь порядочная, не так ли?

– Что-что, простите? – не понял он.

– Это ведь у вас в рассказе жена сетует, что в Москве полно ворон, а в Париже только голуби, а муж отвечает ей этой шикарной фразой, чисто в гоголевском духе, – проговорила она приятным обворожительным голосом.

– Я что-то и сам запамятовал, – смутился он и протянул ей бокал игристого взамен уже опустевшего. Они разговорились.

– Неужели не помните меня? – спросила она. – Я Буква.

– Точно, Буква! – слегка хлопнул он себя по лбу. – А где же ваша Не-Буква?

– Отсохла. Зачем же Букве жить с Не-Буквой?

И она отвлекла его от литературных бесед с писателями откровенным рассказом о том, как развелась с мужем:

– Все говорят: «Ну конечно, он же гораздо старше нее», но всего-то на двенадцать лет, разница чепуховая. Жена я была верная. Однако Илья Маркович задушил меня своей несусветной и постоянной ревностью. К тому же… Почему я постоянно обязана доказывать, что разделяю его либеральные взгляды? Я не антисемитка, отношусь к евреям с теплом, но почему я должна всем доказывать великолепие идей сионизма? Скажите, я должна?

– Если не подписывали бумаг с подобными условиями, то нет.

– Не подписывала. И я не выдержала. Я не просто разлюбила его, а возненавидела. Да, наверное, никогда по-настоящему и не любила. Иначе нашла бы в себе силы стать тоже пламенной либералкой. Он ничего не зарабатывал. Это я про Париж. А я балерина, очень неплохо зарабатывала танцами, участвовала в балетной труппе. И мне не хотелось уезжать из Парижа. Но нет, он потащил меня в этот мрачный Берлин. Представляете, чтобы я ему не изменяла, он носил на пальцах три кольца с какими-то колдовскими абракадабрами. А сам однажды в Константинополе, когда мы чудовищно голодали, вдруг стал восхищаться Сонечкой Мармеладовой. Спрашивается, почему? В Берлине я сказала ему, что мы разводимся и я возвращаюсь в Париж. Но он забрал мои документы и перетащил меня в Москву. Впрочем, интересно ли это вам? Любите Льва Толстого?

– Отчего вы спрашиваете?

– На вас толстовка.

Он и впрямь был в черной глухой толстовке.

– Просто удобная форма одежды.

– Совершенно не сочетается с лакированными туфлями. У которых еще цвет такой… цыплячий.

Он сильно смутился, но она не дала ему обидеться:

– Я все думала, на кого же вы похожи. И только теперь поняла. На Шаляпина. Только похудевшего. Я с ним много раз, как вот с вами сейчас, общалась. Он даже приударял за мной.

Сравнение с Шаляпиным ему польстило настолько, что он подмигнул ей, метнулся к роялю и заиграл из «Фауста», запел, довольно точно подражая великому певцу:

– На земле-е-е весь род людской…

Тут появился все тот же Алексей Толстой, словно на поверхности моря всплыл кит и дал фонтан:

– Га! Черти!

Рев, буря эмоций, первым делом – к буфету, заметил его, нарочно подошел, обнял и снова трижды расцеловал:

– Жду не дождусь, когда твой роман выйдет!

Когда выйдет, когда выйдет? Год пролетел, а он до сих пор не вышел. Еще 12 апреля он заключил договор с Лежневым на публикацию в «России», а сейчас уже конец декабря, канун нового 1925 года, и автор бредет по мокрой снежной каше Кузнецкого моста. После посещения зубной врачихи он побывал в «Недрах», где руководитель издательства Ангарский чинил суд над нерадивыми работниками и выдал Булгакову десять рублей – остаток за «Дьяволиаду». Нынче жители СССР уже не миллионеры, и десятка – вполне уважающая себя банкнота, она, вскинув бровь, смотрит на себя важно в зеркало, галстучек поправляет. Михаил Афанасьевич покупает то, се, пятое, десятое, непременно бутылку белого вина и чекушку водки на вечер, надо бы еще чай купить… Чай, чай, чай… Нечаянная радость! Уже на углу Кузнецкого и Петровки у газетчика. Люди добрые, гляньте: свежий номер, причем из ближайшего будущего! «Россия. Ежемесячный общественно-литературный журнал. Четвертый год издания. № 4(13). Москва – Ленинград. 1925 год». Схватил, листанул – сердчишко провалилось в бездну! – «Михаил Булгаков. Белая гвардия. Роман. Посвящается Любови Евгеньевне Белозерской».

– Сколько стоит? Беру один экземпляр! – И, не видя ни Москвы, ни оттепели под ногами, ни снующих людей, он бредет дальше по Кузнецкому мосту, грызя глазами текст. О, неизъяснимая сладость публикации, подобная первому любовному свиданию с той, в кого по уши влюбился!

Он идет и думает мельком о том, как оскорбится Тася, увидев, что посвящается не ей, с которой роман писался, а той, при которой дописан. Пуля в сердце! А нечего было с такой иронией относиться, плечиками пожимать и всем своим видом показывать: не вижу я тебя, Миша, писателем, хоть убей, не вижу! И особенно этот глупый смех, когда она прочла, как Елена молится Божьей Матери о том, чтобы умирающий брат выжил, и он по ее молитве выживает:

– Ну, Миша, ты же здравомыслящий человек!

Он тогда уже вовсю встречался с Буквой, и – ах так? – накося выкуси, не тебе посвящу роман, а ей, потому что она видит во мне писателя и не смеется над такими вещами.

После той пирушки в Чистом переулке они расстались, не назначив новых встреч. Потом черным плугом по белому снегу России прошла смерть Ленина, и «Гудок» отправил Булгакова в Колонный зал Дома союзов, чтобы описать людское прощание. Он создал лаконичный и яркий очерк, в котором смерть вождя показана через восприятие людей. И резюме: «Как словом своим на слова и дела подвинул бессмертные шлемы караулов, так теперь убил своим молчанием караулы и реку идущих на последнее прощание людей. Молчит караул, приставив винтовки к ноге, и молча течет река». А потом он еще написал теплый рассказ «Воспоминание», как ходил к Крупской и та ему помогла.

Любовь Евгеньевна Белозерская-Булгакова

1930

[МБ КП ОФ-1011/1]

– Гляжу, ты вдруг проникся любовью к этой парочке, – усмехнулась Тася. – Следующий роман будет «Красная гвардия»?

И он вдруг решился: как только подвернется подходящий вариант, уйдет к чертям от этой угасшей жены, наплевать, что венчаны. Шел по улице и улыбался мартовскому солнцу, свежему номеру альманаха «Недра», только что полученному, а еще тому, что, если следовать совету пожирателя китов, следующая жена будет переходная, временная, пока он не найдет себе третью. Вот сейчас встретится первая попавшаяся хорошенькая мордашка, возьму да сделаю ей сразу предложение. Все равно же временная.

И – нате-здрасьте! – Буква. Идет и тоже улыбается при виде него. Стало быть, на ней и женюсь.

– Какими судьбами, лучшая Буква русского алфавита?

А она ему в ответ:

– Асагао ни цурубе тарарету марао мидзу.

– Чего-чего?! Потрудитесь излагать ваши мысли яснее.

– А вы что, японского не понимаете?

– Только в пределах «то яма, то канава, я не сука на комоде».

– Я прочла вам старинную танку. Перевод таков: «Повилика обвила ведро моего колодца. Дайте мне воды!»

Он вдруг обнял ее и поцеловал в душистую щечку.

– Воды у меня хоть отбавляй. Куда пойдем?

– Предлагаю в гости.

– Айда! Вот вам в подарок. – Он потянул номер «Недр», прямо на обложке содержание: «А. Серафимович. Железный поток; В. Кириллов. Поэма; С. Сергеев-Ценский. Рассказ профессора; М. Булгаков. Дьяволиада…» Остальное уже не существенно.

– Ух ты, «Дьяволиада»! – деланно испугалась она. – Рассказ?

– Повесть.

– Хорошая?

– Дурацкая, ни к черту не годная.

– Почему же напечатали?

– Дураки потому что.

– А зачем дарите?

– Потом на аукционе продадите задорого.

Со смехом ввалились в огромную квартиру знаменитого судебного статистика Тарновского. До революции он прославился книгами «Алкоголизм и преступность», «Влияние войн на движение преступности», занимал пост заведующего статистическим отделением Министерства юстиции, при большевиках остался при той же должности в Наркомюсте и снова процветал. Оказалось, он Букве приходится каким-то родственником, двоюродным дядей, что ли. У самого входа в квартиру она сказала:

– Только хватит меня называть Буквой! Обидно, между прочим. Даже имени моего не удосужились узнать, ухажер тот еще!

– А как вас зовут?

– Люба.

– А меня Миша.

– Да уж это-то я знаю.

Он идет по Кузнецкому мосту и читает, как священник отец Александр говорит Турбину, что уныние большой грех, хотя испытания еще будут, и очень большие испытания… Дальше вместе с ним роман читают московские переулки. В Камергерском Николка играет на гитаре и поет про сапоги фасонные… В Газетном ухаживают за обмороженным Мышлаевским… В Большом Кисловском прощаются с драпающим Тальбергом… В Крестовоздвиженском Шервинский, радуясь, что муж Елены сбежал вместе с немцами, поет эпиталаму и волочится за безмужней женой… В Большом Знаменском напившиеся гости Турбиных поют «Боже, царя храни»… На Волхонке все с тревогой говорят о Петлюре… На Пречистенке Шервинский объясняется в любви к Елене и целует ее в обе щеки…

Отрывок из письма М. А. Булгакова

Октябрь 1924

[Из открытых источников]

Погодите, как Зубовская? Это он забыл свернуть в свой Чистый переулок и дошагал до конца Пречистенки? Возвращается, а тем временем формируются подразделения для отпора Петлюре… Писатель сворачивает в Чистый, снег мокрыми хлопьями летит на страницы, но он, замедляя шаг, дочитывает: «В окнах было сине, а на дворе уже беловато, и вставал и расходился туман». Конец первой части. Две другие ждите в следующих номерах. Писатель ошарашен и огорчен, как бывает, когда тебе что-то долго расхваливают, а ты читаешь и думаешь: «Что они тут, болваны, нашли?!»

– Но нет, нет, – бормочет он. – Это всем известное авторское брюзжанье. Вещь написана гениально. Какая динамика, какие персонажи!

И он решительно направляется к Голубятне, чтобы вручить экземпляр Любаше. Они еще не муж и жена официально, он даже еще не развелся с Лаппой, но живут вполне уже как муж и жена.

Впервые побывав у Тарновских, Булгаков очаровал своим остроумием и самого Евгения Никитича, знаменитого юриста, и его дочь Надюшу. Домашние звали отца семейства Деем и даже Деюшкой, а Надю – Гадиком.

– Почему такое обидное прозвище?

– А, она к нему давно привыкла. Это из детства. Вечно таскала сладости и тайком их пожирала. Кто-то однажды сказал нечто библейское: «Гад Иссахар за углом ест сахар». С тех пор и повелось.

В первый же день знакомства Булгаков объявил:

– Уважаемые мои будущие родственники, хочу вас предуведомить, что буду мужем Любаши. Вы спросите, давно ли мы с ней знакомы? Недавно. Но в нашу жизнь вмешался рок. Сегодня я шел по улице и загадал: если сейчас мне повстречается Люба, быть нам мужем и женой. И представьте себе, она идет мне навстречу и улыбается.

– Вот еще! – фыркнула Любаша. – Не хочу я замуж. Я уже отреклась от старого мира, но еще не успела отряхнуть его прах с наших ног. К тому же и вы, Михаил Афанасьевич, пока еще замужем. Простите, женат.

– Брак – дело поправимое, – возразил Булгаков. – Именно так блаженный Сосипатр говорил мужчинам, желающим принять монашество, но обремененным узами брака.

Так началась долгая и шутливая история его ухаживания. Чуть ли не каждый день он являлся к Тарновским и завоевывал сердца родственников, смыкая кольцо блокады вокруг желанной крепости. Деюшка и Гадик уже души в нем не чаяли. Евгений Никитич тоже любил балагурить, был он образованнейший человек и к тому же полиглот, по-французски и по-немецки изъяснялся как на родном, знал также английский, итальянский, испанский и даже японский, на котором читал наизусть танки. Вот откуда Любашины «асагао тарарету».

Следом за холодной весной наступило жаркое лето, все любили сидеть во дворе дома под огромным дубом, пить чай из самовара и играть в сватовство майора.

– Гадик, – говорил майор, – вы только подумайте, что вас ожидает в случае благоприятного исхода. – Имелось в виду, что Надя уговорит Любу.

– Лисий салоп? – изображая строгую купеческую дочь, подыгрывала Надя.

– Ну, знаете ли, насчет салопа мы еще посмотрим, а вот ботинки с ушками вам обеспечены, будьте покойны.

– Маловато будет.

– Добавим галоши. А также медных новых пятаков и полтинников.

Вернувшись домой, он с жалостью смотрел на Тасю и думал, каково ей будет без него, нигде не работает, живут только на его деньги. А с другой стороны, она хотя бы встрепенется, пойдет работать, там встретит другого, не такого шалопая, а основательного и ответственного. Ей бы только пополнеть маленько.

– Таська, ты совсем ничего не жрешь. Я для кого покупаю?

– Бабам своим, поди, больше покупаешь.

– Ну каким бабам? Каким бабам? Клянусь, я тебе не изменяю.

И де-факто он не врал, Любашино ведро по-прежнему оставалось увито повиликой и сохло без воды. А вот де-юре с лета он уже основательно считался женихом Любови Евгеньевны Белозерской – так по имени, отчеству и фамилии звали его невесту. В доме Тарновских всегда радовались его появлению. Придя, он с ходу начинал что-то рассказывать:

– Ильф и Олеша приехали из Самары, там два трамвая ходят, на обоих обозначены конечные остановки. На первом: «Площадь Революции – Тюрьма», на втором: «Советская площадь – Тюрьма».

Тарновские любили поздние посиделки, и гость возвращался от них домой нередко далеко за полночь. Тася плакала, жаловалась на соседей:

– Пока ты там по своим бабам шляешься, они тут такое устроили!

Супружеские отношения у них уже давно иссякли – она не хотела, а он и не приставал к ней, больно надо. Аж с прошлого года ни разу. Отбыв время у погасшего домашнего очага, а затем – в опостылевшем «Гудке», он радостно бежал к Тарновским:

– Ну что, Гадик, каковы успехи нашего сватовства?

– Купецеска доцка покамесь ишшо думать изволят, – отвечало доверенное лицо.

– Думать? – Сватающийся майор шел к роялю, открывал крышку, ласкал клавиши и задумчиво, протяжно пел на манер очень русской песни:

Думала, думала, думала, думала,

Думала, думала, думала я-а-а-а…

А как подумала, чем же я думала –

Лучше б не думала, думала я!

– Хамство какое! – давясь от смеха, возмущалась майорова невеста. – Казарменный юмор.

Михаил Афанасьевич всегда внимательнейшим образом следил за перипетиями международной политики и мог часами беседовать с Евгением Никитичем о всяких там Пуанкаре, Макдональдах, Пилсудских, о том, какова на сегодня вероятность новой войны и не пора ли нам самим разгромить Польшу, пока она первой не поперла на нас. После тринадцатого съезда партии, взявшего курс на ликвидацию нэпа, Булгаков со свежим анекдотом:

– Жирную нэпманшу шнурует горничная, та ей: «Что ты душишь меня, съезд партии нас пока только ограничил».

Михаил Афанасьевич очень волновался по поводу своей опухоли за правым ухом и был несказанно рад, когда профессор Мартынов не подтвердил ее злокачественность. Стало быть, поживем еще! Кто ни разу не становился на грани между злокачкой и доброкачкой, тот не поймет.

Любовь Евгеньевна Белозерская-Булгакова

1920-е

[МБ КП. ОФ-113]

– Представляете? Еду в трамвае, и вдруг входит целый отряд юношей и девушек в костюмах Адама и Евы с повязками через плечо: «Долой стыд!» Пассажиры в негодовании, трамвай остановили, милиционер всех выгнал, но какой-то старичок на полном серьезе им вслед крикнул: «А зимой-то как?»

– А девушки-то хорошенькие? – с подковыркой спросила майорова невеста. – Не подобрали себе вместо меня какую-нибудь Еву?

– Не разглядывал. Дым возмущения заслонил зрение.

Тарновским он читал вслух «Белую гвардию», которую уже вовсю дописывал. И, дописав, прочитал им окончание. Слушатели выражали восторг.

– И это только первая книга трилогии?

– Первая. Во второй герои будут сражаться в Добровольческой армии. В третьей – Кавказ, бегство через Батум в эмиграцию.

– Тут вам Любаша многое расскажет, хлебнула горюшка в Константинополе.

– Ну, это уж когда будет моей женою.

Лето шло к своему зениту, кончались игры и шутки. Любовь Евгеньевна жила в одной комнате с Гадиком, а в июле возвращался из длительной командировки Надюшин муж, у Тарновских Любе жить уже негде, искала другое жилье. Однажды к Гадику пришла ее давнишняя знакомая, тоже Надя, и предложила временно пожить в комнате своего уехавшего брата. Так в середине июля Белозерская ненадолго поселилась в одном из арбатских переулков. Тогда же между ней и Булгаковым произошел уже нешуточный разговор.

Они сидели на скамейке у Патриарших прудов, и, глядя на закат, он подробно и трогательно, без ноток ерничества, рассказывал ей свою жизнь, как счастливое детство разбилось о смерть отца, как бесшабашная юность разбилась об ампутационный ад прифронтовых госпиталей, как он чудом выбрался из морфинистского болота:

– И должен сразу тебя предупредить, последствия морфинизма и через много лет могут ужасающе сказываться на потомстве.

– Да и ладно, я и не хочу детей, – простодушно ответила она, тем самым уже подтверждая свое скорое согласие. – Если честно, не очень-то их и люблю.

Он рассказывал об ужасах петлюровщины, о белом и красном терроре, о том, как его контузило в Чечне и как он едва не сдох от тифа, а потом сходил с ума от отчаяния, пытаясь тщетно уплыть за границу. И как страшно они с женой голодали в первые московские месяцы.

– Боже мой! – восхитилась она. – И этот человек, прошедший все круги ада, самый веселый и остроумный из всех, кого я знаю, самый жизнелюбивый и жизнерадостный!

Она обняла его, стала целовать, их губы слились, и они долго мучительно целовались, покуда она не взяла его за руку и не сказала:

– Пошли.

И они быстрым шагом пошли в сторону Арбата, по пути останавливаясь и целуясь. Оказалось, что в квартире до завтра никого не будет, они устремились в комнату ее временного проживания, и здесь, читатель, мы с тобой останавливаемся и следовать за ними не можем. Как в песне поется, «знает только ночь глубокая, как поладили они, распрямись ты, рожь высокая, тайну свято сохрани». Ведро, обвитое повиликой, наконец-то наполнилось водой.

Вернувшись домой на рассвете, он сразу же обо всем рассказал жене, которую отныне вполне уже можно считать первой.

– Ну, я же говорила! – выдохнула она. – Тебе все кольца, кольца, а мне пустышки. Вот и не верь гаданиям.

Она подошла к его столу, вытащила из ящика браунинг, протянула ему:

– Помнишь, ты под морфием хотел застрелить меня из него? Можешь это сейчас сделать.

«Дьяволиада. Рассказы» М. А. Булгакова, опубликованная издательством «Недра» (СССР, Москва)

[МБ КП ОФ-3145/17]

Он взял браунинг и положил в карман брюк.

– Клянусь, я не брошу тебя, буду помогать.

– Да не надо мне твоей помощи, сама справлюсь.

– И в этой квартире не оставлю.

– Куда ж я денусь?

– В тридцать четвертую переезжаем, я уже договорился с Артуром Борисовичем.

В квартире № 34 жил финансист Манасевич, некогда богатый, в пяти комнатах располагались он с женой да прислуга. Но сейчас их стали уплотнять, в двух комнатах поселились партработники, требовалось отдать еще одну комнату, и, чтобы не вселили какое-нибудь быдло, Артур Борисович сам предложил Булгакову переехать к нему. Так произошло расставание с Нехорошей квартиркой. Теперь следовало найти жилье для Миши и Любы, потому что Любе вскоре следовало съезжать с Арбата.

Кто только не жил в огромной старинной усадьбе на Большой Никитской! И подполковник Бибиков, и князь Черкасский, восстановивший здания после пожара 1812 года, и князья Васильчиковы, устроившие здесь салон для самых знаменитых людей Москвы, и богатейший банкир Поляков, пустивший в главный дом усадьбы женскую гимназию Кириены Алельковой. После революции гимназию реформировали, и стала она школой № 48 имени Бухарина. Стечение обстоятельств? Чудо? Но именно сейчас директором школы назначили не кого-нибудь, а родную сестру Михаила Булгакова – Надежду Афанасьевну Земскую. И как не пособить родному человечку?

– Пес с вами, живите в учительской, пока не начнутся занятия!

Сама Мишина сестра жила на антресолях здания вместе с мужем, дочкой Оленькой, да еще другая сестра Булгаковых Вера, да плюс сестра мужа Катя. Да вдобавок ждали приезда еще одной булгаковской сестры – Елены Афанасьевны. Так что в комнатах на антресолях места уже не оставалось, живите пока в учительской. На диване под портретом Ушинского. Снова скатился наш бывший врач, а ныне писатель, в жилье абы где да абы как.

– У меня в этом году сплошные надежды, – смеялась Любаша. – Сначала Гадик, потом ее подруга, тоже Надя, теперь твоя сестра, и снова – Надежда.

Клеенчатый диван был такой скользкий, что бурными ночами они с него скатывались, как с ледяной горки, и, грохнувшись об пол, хохотали. В изголодавшихся по любви вселилась звериная ненасытность. А вместе с ней в писателе взбурлил писательский зуд, причем весьма озорной. К черту продолжение «Белой гвардии»! Даешь что-нибудь смешное, фантастическое, фантасмагорическое, и обязательно чтобы по природному российскому головотяпству что-то с чем-то перепутали и вышла катастрофа. Луч жизни, профессор Персиков, который один в один – Деюшка Евгений Никитич, обработанные изобретенным им лучом яйца дадут цыплят, из которых вырастут куры величиной со слонов. Но, конечно же, где-то перепутали и вместо куриных яиц привезли змеиные… Повесть писалась легко и стремительно, и вот уже Любаша валилась со скользкого дивана не от чего-нибудь, а от хохота, до того ей нравилось.

А сентябрь близился, и следовало опять искать пристанище. За дело взялась Белозерская и вскоре нашла то, что теперь они именовали Голубятней и куда теперь он поднимается с двумя бутылками, снедью и свежим номером «России», на котором стоит еще не наступивший 1925 год.

– Мака! Ты откуда такой мокрый? И что это у тебя за рукопись, найденная в Сарагосе?

– Это наше будущее, Любочка, – говорит он, протягивая ей мокрый от мокрого снега журнал. – Видишь, написано: «Россия» и двадцать пятый год. Я извлек это из сугробов грядущего. Читай: «Эм Булгаков. Белая гвардия»!

Глава четырнадцатая

С лучком да с перцем

1925

Как легко все у нас с тобой, читатель, получается – только что наш герой шел по декабрьской Москве под мокрыми снежными хлопьями, читая свежий номер журнала со своей публикацией; а вот он уже июльским вечером возлежит на толстом и мягком ковре в окружении слушателей и приготовился читать вслух. Он хорошо загорел за месяц отдыха в Крыму, стал здоровее, морские купания унесли его болячки на самое дно, он весел и игрив, виночерпий наливает ему в плоскую чашу вина и подносит, а он отпивает и жмурится, словно кот. Виночерпием служит коротко стриженная, дочерна загорелая женщина лет тридцати пяти, одетая в некое подобие греческой туники. Зовут ее Мария Степановна Заболоцкая. В свое время она окончила высшие женские Бестужевские курсы, в Крыму заведовала амбулаторией под Феодосией, покуда не познакомилась с хозяином огромного дома, стоящего на самом берегу моря, и не стала его утешительницей после смерти матери.

Рядом с нашим героем – Любовь Евгеньевна Белозерская, вторая жена, брак с которой он оформил два месяца тому назад. Слушатели: молодой писатель Леонид Леонов со своей женой Таней, которая смешно произносит «черефня», «вифня», «кофка», «ромафка», а свою фамилию – «Сабафникова»; поэт Георгий Шенгели с женой Ниной Манухиной, они тоже молодожены; художница Анна Остроумова-Лебедева, лет пятидесяти, с мужем Сергеем Лебедевым, он химик и немного моложе своей жены; искусствовед Александр Габричевский с женой художницей Натальей Северцовой; еще тут переводчица с идиш на русский Дина Кармен и дочка бывшего председателя Государственной Думы Ольга Головина.

Обложка альманаха «Недра», в котором печатались первые произведения М. А. Булгакова

[Из открытых источников]

Остается только назвать имя хозяина дома. Он похож на маленького и совсем не опасного Зевса, пышная шевелюра, усы и борода, тоже одет в греческую тунику, он знаменитый поэт и гениальный художник-акварелист. Все расположились на самой верхней, открытой небесам, веранде дома, построенного им вместе с покойной матерью, и зовут его Максимилиан Волошин.

Булгаковы приехали к нему в начале июня, а сейчас уже начало июля. Все эти дни Зевсик устраивал поэтические вечера, на которых главенствовал и в основном читал свои стихи. И лишь на днях все вдруг вспомнили, что Булгаков – подающий огромные надежды прозаик, автор романа «Белая гвардия», а в шестом номере альманаха «Недра» вышла в феврале его повесть «Роковые яйца», и все ею зачитывались, а Горький даже признал, что писатель Булгаков пишет «остроумно и ловко».

Волошин спросил, не мог ли Михаил Афанасьевич что-нибудь почитать вслух, и тот признался, что привез с собой рукопись для окончательной правки и может ее прочитать. Он ее доделал и вот теперь готовится приступить к чтению.

– Должен сказать, – говорит Зевсик, – ваши «Роковые яйца» показались мне недописанными. Такое впечатление, будто вам надоело дальше развивать сюжет и вы придумали сильный мороз посреди лета, чтобы укокошить гигантских гадов. Я прав?

– Полностью правы, – отвечает Булгаков. – Мне и впрямь надоело возиться с гадами, и я их заморозил. Но в сегодняшней повести такого нелепого конца не будет, уверяю вас. Я готов приступить к чтению. Называется «Собачье сердце».

– Это не из той ли трактирной песенки строка? – фыркает Шенгели.

– Из той, из той, – кивает Булгаков. – «А на второе был пирог с начинкой лягушачьих ног, с лучком да с перцем, да с собачьим сердцем». Итак, я начинаю. Он оглядел слушателей странным взором, совершил арлекинское движение левым плечом и вдруг завыл: «У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревет мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке – повар столовой нормального питания служащих центрального совета народного хозяйства – плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая гадина, а еще пролетарий. Господи, боже мой – как больно! До костей проело кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь».

Начинался сей 1925 год с больницы. Острая боль в животе справа внизу заставляла корчиться. Любаша срочно побежала искать Гладыревского, который работал в хирургической госпитальной клинике на Большой Пироговской, а жил в пятнадцати минутах ходьбы от Чистого переулка, в Курсовом переулке, прямо на берегу Москвы-реки. По пути с работы домой Николай Леонидович частенько захаживал в гости, делился парижскими новостями, полученными от брата Юры, – он по-прежнему пел под гитару в ресторанах, а Сынгаевский по-прежнему танцевал вместе со своей Брониславой. Узнав о беде, Николай Леонидович мгновенно организовал переброску Михаила Афанасьевича в свою клинику, тотчас сделал операцию, вырезал аппендикс, вовремя спас.

– Распотрошили бедное животное, – шутливо ворчал спасенный, и как-то от этой фразы побежал сюжет про собаку, которой в качестве эксперимента пересадили человеческий гипофиз, а также мужские яичники с придатками. Вернувшись из больницы в Голубятню, он так и бросился в кипящий поток повести, начал в середине января, завершил в начале марта. С Гладыревским консультировался по поводу разных хирургических нюансов. В качестве прототипа профессора Преображенского взял своего дядьку Николая Михайловича Покровского, его ассистента Борменталя писал с Коли Гладыревского, а Шарикова…

Чернильное стальное перо М. А. Булгакова

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

Ножницы М. А. Булгакова

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

– С кого, с кого, с себя, конечно, – смеялся он.

Окончание работы над «Собачьим сердцем» ознаменовалось окончанием и первого брака. В начале марта Михаил Афанасьевич и Татьяна Николаевна официально развелись.

– При мне ты был никому не известный, без меня вон какой успех! – печально вздохнула бедная Лаппа.

– Скоро на меня посыплется денежный дождь, смогу тебе хорошо помогать, – виновато сказал он.

– Не надо мне помогать, сама уж справлюсь. С этой-то счастлив?

– Счастлив.

– Ну и хорошо. Прощай.

Так они и расстались, а вскоре новую повесть Булгаков читал на очередном «Никитинском субботнике», и в зале стоял невообразимый хохот.

Вот уже десять лет поэтесса и критикесса Евдоксия Никитина устраивала в своей огромной квартире в Газетном переулке литературные субботы, на которые мог прийти любой желающий, послушать или сам почитать, и даже получить пирожок и чаек. 7 марта Булгаков читал там «Собачье сердце» аудитории, насчитывающей полсотни слушателей. В основном все от души смеялись, лишь несколько чересчур партийных писателей громко возмущались.

– Да это же явная антисоветчина! – хищно улыбаясь, воскликнул критик и литературовед Виктор Шкловский.

– Не мешайте слушать, – гневно откликнулся Андрей Белый, год назад вернувшийся из эмиграции с повестью «Возвращение на Родину».

После читки снова стали возмущаться антисоветчиной, но через несколько дней Булгакова вызвал к себе Ангарский, старый революционер, хлебнувший тюрем и ссылок, совершавший дерзкие побеги.

– Приносите мне распечатанный экземляр, и я тисну у себя в «Недрах», – сказал он. – Ничего антиреволюционного я в повести не вижу. Профессор – хорошо устроившийся хапуга, Шариков – собака, держащая нос по ветру. Очень правильно высмеяны и тот, и другой.

Но главный редактор «Недр» рано хорохорился. Главлит требовал выбросить каждое второе предложение повести, и в таком исполосованном виде печатать было бессмысленно. Тогда Ангарский предложил отправить повесть председателю Моссовета Каменеву. Он находился на излечении в Боржоми, и следовало поспешить, дабы он успел на отдыхе прочитать. Булгаков так и поступил, но прошла весна, наступило лето, а от могущественного Льва Борисовича никакой весточки. «Собачье сердце» зависло в небытии. Остается его только читать вслух с рукописи:

Пес Бутон. Фото и рисунок М. А. Булгакова

[Из открытых источников]

«Клянусь богом! – говорила дама, и живые пятна сквозь искусственные продирались на ее щеках, – я знаю – это моя последняя страсть. Ведь это такой негодяй! О, профессор! Он карточный шулер, это знает вся Москва. Он не может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он так дьявольски молод. – Дама бормотала и выбрасывала из-под шумящих юбок скомканный кружевной клок. Пес совершенно затуманился, и все в голове у него пошло кверху ногами. “Ну вас к черту”, – мутно подумал он, положив голову на лапы и задремав от стыда…»

Слушатели уже все чаще и чаще смеются, лишь дочь бывшего председателя Думы почему-то слушает грустно и лишь глубоко вздыхает. До заката солнца еще несколько часов. Дует легкий сухой ветерок. Жара спадает, и всем очень хорошо.

Волошин прочитал начало «Белой гвардии», восхитился и через Ангарского пригласил Булгаковых сюда в Коктебель. А у них особо и выбора не имелось, где отдыхать.

В конце апреля вышла в «России» вторая часть «Белой гвардии», кончающаяся тем, как тяжелораненого Алексея Турбина доставляют в родной дом. Продолжение романа уже ждали с нетерпением, и журнал расхватывали, как голуби и воробьи расхватывают на тротуаре хлопья хлеба. Успех гремел одновременно с негодованием. В основном читатели восторгались, но немало нашлось и таких, кто обвинял автора в сочувствии белогвардейцам. Писать продолжение о том, как Алексей, Николка, Мышлаевский и Шервинский уходят в Добровольческую армию воевать против большевиков, означало самоубийство. Да Булгакову уже и не хотелось продолжать, он пребывал в восторге от «Собачьего сердца» и понимал: вот его струя, вот как надо работать дальше. Его душа лежит к фантасмагориям.

– Как-как? Абырвалг? – кричит и стукает себя от хохота по коленкам Волошин. – Главрыба?

А автор продолжает читать, стараясь не выпустить из себя ни улыбочки:

– «Сегодня после того, как у него отвалился хвост, он произнес совершенно отчетливо слово “пивная”. Работает фонограф. Черт знает – что такое». – И дальше: – «Он произносит очень много слов: “извозчик”, “мест нету”, “вечерняя газета”, “лучший подарок детям” и все бранные слова, какие только существуют в русском лексиконе…»

И все, кроме дочки бывшего председателя Думы, смеются, а Зевсик просто ухохатывается, запрокидывая назад могучую голову.

Загс в Глазовском переулке напротив церкви Спаса выбрали потому, что от Голубятни до него пять минут пешком. 30 апреля в унылом помещении этого загса Михаила Афанасьевича жутко смешил вершитель бракосочетания, сухой старичок с зелеными волосенками на плешивой головке. Он постоянно и как-то нарочито ыкал:

– Брычующийся Былгакыв, сыгласны ли вы взять в жены брычующуюся Былозерскую?.. Скрыпите подписями ваше сыгласие… Былгакыв Мыхаил Афынасьевич и Былозерская Любовь Ывгеньевна, обывляю вас мужым и жыной.

Они потом оба весь день ходили и тоже ыкали:

– В честь сыгоднышныго сыбытия повесть «Собачье сердце» посвящаю своей жыне Любови Ывгеньевне.

Портрет М. А. Волошина работы Б. М. Кустодиева

1924

[Государственный литературный музей]

– Спысибо, дырыгой муж! Хытелось бы ыще мыдовый месыц хорошо провести у Волошиных.

Приглашение в Коктебель они получили как раз накануне свадьбы. Решив все необходимые денежные вопросы, Булгаков повез свою вторую жену к черноморским берегам. В поезде читали путеводитель по Крыму какого-то Саркисова-Серазини: «Природа в Коктебеле крайне бедная, унылая, прогулки совершать некуда. Даже за цветами любители ходят за много километров. Неприятность от пребывания в здешних угрюмых краях усугубляется еще тем, что дуют постоянные ветры. Они действуют на психику угнетающе, и лица с неустойчивой нервной системой после поездки в Коктебель возвращаются в удрученном состоянии, иногда сходят с ума, часто теряют интерес к жизни и даже склонны к суициду».

– Да уж, и Лямин про то же, – засмеялся Булгаков.

С потомственным московским гражданином Ляминым он познакомился не так давно и сразу подружился. Николай Николаевич работал в Академии художественных наук, жил с женой Наташей в десяти минутах ходьбы от Голубятни, в Пожарском переулке. Про Крым он сказал, что там тоска зеленая.

Коктебель и впрямь оказался скупым на растительность местом, лишь вокруг волошинского причудливого дома росло что-то. За главным домом стоял поменьше, двухэтажный, и в комнате на первом этаже Максимилиан Александрович поселил новоиспеченную чету Булгаковых:

– Только жилье и постельное белье. Прислуги нет. Воду носим сами. У нас тут не курорт, а поэтическая коммуна. Не понравится, можете уехать. Но всем обычно нравится. Для этого необходимы радостное приятие жизни, любовь к людям и внесение своей доли интеллекта.

Примерно то же он сообщал им и в письме, когда приглашал.

Михаилу Афанасьевичу Коктебель поначалу очень не понравился:

– Я уже испытываю неприязнь к жизни и тягу к самоубийству. Хорошо, что мой браунинг остался в Голубятне.

Утро встречало туманом, надвигающимся с моря. Профиль горы Карадаг, напоминающий Волошина, казался тогда зловещим. К полудню небо становилось чистым, сияло солнце, все шли купаться в море и искать сердолики, кои попадались везунчикам. Булгаковы набирали кучу камешков, но Волошин их забраковывал:

– Это не сердолики, а обыкновенные собаки.

Еще он водил всех в походы на гору своего профиля, ходил легко и весело, несмотря на тучность. Булгаков, если двигался следом за ним, с ненавистью глядел на волошинские бочкообразные тугие икры. Все возвращались уставшие, и только Зевсику такие походы нипочем.

Поначалу возненавидев Коктебель, привыкли к нему и на третью неделю полюбили, заболели сердоликовой болезнью, легче переносили долгие походы, а на закате с наслаждением любовались игрой света на множестве невысоких холмов к северу и гряде трех высоких гор к западу.

Остроумова-Лебедева написала акварельный портрет Булгакова, весьма точно ухватила озорство его глаз. Кажется, он сейчас включит свой речевой аппарат и начнет рассказывать нечто невероятно смешное и задорное. Хотя, позируя, он диктовал Любаше сцены из пьесы «Белая гвардия».

Оказалось, здесь полно разных бабочек, их ловля тоже стала нравиться. В итоге к июлю, когда приблизилась пора отъезда, уезжать не хотелось.

– А Саркисов-Серазини врун, каких свет не видывал!

Еще им нравилось говорить, как жена Леонова, разумеется, когда их никто не слышал:

– Слуфай, Мифа, как ты думаеф, долго ли ефе у власти продержатся больфевики?

– Думаю, Любафа, до второго прифефтвия.

Эту милую Таню они между собой так и прозвали Черефней.

«Вы посмотрите на себя в зеркало, на что вы похожи, – продолжается чтение “Собачьего сердца”. – Балаган какой-то. Окурки на пол не бросать – в сотый раз прошу. Чтобы я более не слышал ни одного ругательного слова в квартире! Не плевать! Вот плевательница. С писсуаром обращаться аккуратно. С Зиной всякие разговоры прекратить. Она жалуется, что вы в темноте ее подкарауливаете. Смотрите! Кто ответил пациенту “пес его знает”?! Что вы, в самом деле, в кабаке, что ли? – Что-то вы меня, папаша, больно утесняете…»

– Вот гад какой! «Утесняете»! – хохочет Габричевский.

– То ли ефе будет! – предвкушает дальнейшее развитие Черефня.

– Читайте, Михаил Афанасьевич, читайте! – умоляет Остроумова-Лебедева. – Страсть хочется узнать, чем кончится.

И он, видя полную поддержку слушателей, с удовольствием читает дальше свои бессмертные строки:

– «Филипп Филиппович покраснел, очки сверкнули. – Кто это тут вам папаша? Что это за фамильярности? Чтобы я больше не слышал этого слова! Называть меня по имени и отчеству!

Дерзкое выражение загорелось в человеке.

– То не плевать. То не кури. Туда не ходи… Что уж это на самом деле? Чисто как в трамвае. Что вы мне жить не даете?! И насчет “папаши” – это вы напрасно. Разве я просил мне операцию делать? – человек возмущенно лаял. – Хорошенькое дело! Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются. Я, может, своего разрешения на операцию не давал. А равно (человек завел глаза к потолку, как бы вспоминая некую формулу), а равно и мои родные. Я иск, может, имею право предъявить».

Портрет М. А. Булгакова работы А. П. Остроумовой-Лебедевой

1925

[Из открытых источников]

– Жуть какая! – шепчет дочь бывшего председателя Думы. – Вы смеетесь, а мне страшно.

Глава пятнадцатая

Госстрах и госужас

1926

Прекрасно понимаю тебя, читатель, в любви к нашему герою. Тебе хотелось бы увидеть его жизнь не галопом по Европам, а пить ее по глоточку день за днем. Увы, в этом я не властен, и вот из июльских дней 1925 года уже тащу тебя в бабье лето 1926-го.

Стояла прекрасная осенняя погодка. Уже стемнело, когда писатель Михаил Булгаков в некотором изящном подпитии и превосходном настроении выкатился из здания редакции, где вот уже год печатались его рассказы из серии «Записки юного врача». Только что вышел рассказ «Полотенце с петухом», за который он нынче получил гонорар и часть его потратил на угощение сотрудников.

– На что уж хороши «Крещение поворотом» и другие предыдущие, но в «Полотенце» вы превзошли самого себя. Гениальный рассказ! – звучали в его ушах поздравления.

Эти врачебные рассказы, основанные на реальных событиях его собственной жизни, он начал писать еще давно, лет семь назад, затем вернулся к ним прошлой осенью, желая отвлечься от волнений и горестей, свалившихся вскоре после возвращения в Москву из Коктебеля.

Все началось с тошноты. Простившись с добросердечным Максом и другими чокнутыми, Михаил Афанасьевич и Любовь Евгеньевна затеяли морской круиз вдоль крымского побережья. В Феодосии посетили музей Айвазовского, где достаточно насмотреться картин, изображающих бури, чтобы заболеть морской болезнью, и Мака сказал:

Разворот журнала «Медицинский работник» с рассказом М. А. Булгакова «Вьюга»

[Музей М. А. Булгакова]

– Во избежание ее надо как можно плотнее подкрепиться.

Что они и сделали в столовой парохода, пока тот готовился к отплытию. Булгаков храбрился и, выйдя с женой на палубу, поучал ее:

– Если качка носовая, надо смотреть вот в эту точку. А если бортовая – надо смотреть вот туда.

– Да ты у меня настоящий морской волк! – восхитилась Любаша.

– Еще бы! Как говорят англичане, old salt. Плавали, знаем.

Но едва пароход отчалил и началась качка, он побледнел и решил присесть. Тем временем многим стало худо, кроме Любаши, тотчас поступившей в распоряжение помощника капитана.

– Желтенькая, сюда! Желтенькая, воды! Желтенькая, скорее! – то и дело кричал он, обозначив ее так из-за ярко-желтого платья.

Булгаковская Москва. Дом в Леонтьевском переулке, где располагалась квартира К. С. Станиславского

[Фото автора]

Одна монументальная женщина, раскинувшись посреди палубы, мешала передвижению, ее стали оттаскивать в сторонку, и она взмолилась слабым голосом:

– Ради бога, не надо меня в море!

– Не бросим, мамаша!

Когда же Желтенькая пришла проведать своего морского волка, он глянул на нее несчастным взором и тоже взмолился:

– Не облокачивайся, а то меня тошнит. А лучше пристрели меня.

– Да из чего, Макочка? Браунинг твой в Голубятне остался.

Переночевав в ялтинской гостинице, отправились в Севастополь, полюбовались белоснежным городом и в поезд садились, от души хохоча над рекламой: «Всегда холодный ягодичный квас!»

– Представляешь, Лямкин, ягодичный квас! – рассказывал он теперь Николаю Лямину, с которым вместе праздновал в «Медицинском работнике» «Полотенце с петухом», а теперь, жадно закурив, они оба шли по Москве.

– Это о… о… очень смешно, – ржал изрядно подвыпивший приятель.

– Пожалуй что по кружечке пивка, – предложил Булгаков при виде открытой пивнушки.

– Блестящая идея, Булкин!

– Добрый вечер, – обратился Михаил Афанасьевич к продавщице. – Скажите, а ягодичного пива у вас нету?

– Ягодичным не торгуем, – сурово ответила та. – Жигулевское, венское, баварское. Вам какого?

Вернувшись в начале июля прошлого года из Крыма, Булгаков бросился сломя голову дописывать пьесу, начатую еще зимой в крещенский сочельник. Театр светил далеким теплым огоньком, драматурги хорошо получали, причем ты напечатал книжку, огреб гонорар, и до свиданья, а за пьесу извольте получить с каждой постановки. Мечта!

Не прошло и трех месяцев, как из МХАТа поступило предложение инсценировать «Белую гвардию», а ведь именно с нее он начал делать наброски в крещенские морозы. Во МХАТе многое менялось, влились живительными струями новые актеры, выпускники студий, и, пока труппа каталась по гастролям, новый завлит Павел Марков наспех сколачивал свежий репертуар. Прямо накануне отъезда в Крым Булгаков получил от него письмо с настоятельной просьбой поскорее представить пьесу к рассмотрению. Михаил Афанасьевич ответил открыткой уже из Коктебеля: «Пьесу “Белая гвардия” пишу. Она будет готова к началу августа». Но в волошинском заколдованном кругу работать нисколечко не хотелось, и по возвращении пришлось сочно наверстывать упущенное.

В самый разгар работы, как это часто случается с писателями, очень некстати произошел скандал с сестрой. В один ужасный день любимая Варенька явилась на Голубятню и сказала:

– Жаль, что у тебя тут нет телефона, чтобы я, не видя твою мерзкую рожу, могла издалека сказать, что больше знать тебя не хочу! Леонид Сергеевич прекраснейший человек. А ты – подлец. Прощай.

И с тем гордо удалилась. На вопрос Любаши, в чем дело, Мака по-арлекински передернулся всем телом и сказал:

– Все-таки узнала своего мужа в моем Тальберге.

– Может, ты его хотя бы в пьесе получше выведешь? – предложила Любовь Евгеньевна. – Глядишь, и простят.

– Пожалуй, надо, – вздохнул Михаил Афанасьевич, но вместо этого в пьесу добавил слова Николки о том, что Тальберг на крысу похож, а Алексей с младшим братом соглашается. В романе этого не было.

Можно ли считать пятнадцатое число еще началом месяца, а шестнадцатое уже его концом? Но именно 15 августа пьеса приплыла во МХАТ. Однако к пристани ее не допустили, поставили в отдалении на рейд. Некоторое время она покачивалась в море, сидя на якоре, покуда ею не заинтересовался новый мхатовский режиссер Судаков. Он убедил Станиславского выслушать современное произведение, и в неудачный день начинающий драматург явился на квартиру к отцу-основателю МХАТа в Леонтьевский переулок. Это оказалось нестерпимой мукой. Булгаков читал и читал, Станиславский внимательно глядел на него в лорнет, и казалось, этой пьесе несть конца. Выслушав же, Константин Сергеевич чмокнул и произнес:

– Очень хорошо.

Целая Джомолунгма свалилась с сердца драматурга. Но радовался он рано, потому что дальше услышал следующее:

– Можете приступать к работе над этим материалом. Но помните, что искусство драматурга – это прежде всего искусство правки. Начнем с того, что должна быть не сестра, а мать. Чтобы в конце она в голос рыдала о судьбе погибших детей. Этого жениха, с немецкой фамилией и похожего на крысу, надо полностью удалить, он ни к чему. Персонажей непозволительно много. У вас два брата Турбины, этого достаточно. Всех остальных Шишлаевских, Мышлаевских, Кашеевских надо слить в образах двух братьев. Бедный родственник Леоносик тоже не нужен. По-вашему, он должен смешить, а он не смешит. Сцена с гетманом хороша, ее надо оставить. А конец полностью переписать. Полностью. И в финале братья Турбины, не желая сдаваться врагу, пусть лучше заколются кинжалами. А то, знаете, вся эта стрельба на сцене не приветствуется. Правила пожарной безопасности.

Вернувшись домой от Станиславского, Булгаков понял, что Константин Сергеевич попросту испугался ставить пьесу о хороших белогвардейцах и постановки не будет. А еще через несколько дней – новый удар. Ангарский сообщил: Каменев наконец прочитал «Собачье сердце» и письменно ответил в приличной форме, а устно выразился в том духе, что, мол, таких авторов не печатать надобно, а на пароход и пинком под зад – из Петрограда в Штеттин, как всяких там Бердяевых и Распердяевых. Ведь в 1922 году таким пароходным способом уже выдворили из страны двух Булгаковых – богослова Сергея и толстовского секретаря Валентина, теперь к ним можно и третьего добавить.

Кабинет К. С. Станиславского в Леонтьевском переулке

[Фото автора]

– Я уже хотел это сделать в Батуме, не получилось, – зло ответил Михаил Афанасьевич и так сильно дернул шеей, что едва не сломал ее.

Еще через несколько дней Судаков во МХАТе все же затеял обсуждение пьесы «Белая гвардия». Но при этом актер Лужский по секрету показал Булгакову письмо Луначарского, и строки наркома просвещения огненными искрами замелькали в глазах: «Пьеса исключительно бездарна…» – «заурядные, туповатые, тусклые картины никому не нужной обывательщины…» – «нет ни одного типа, ни одного занятного положения, а конец прямо возмущает не только своей неопределенностью, но и полной неэффектностью…» – «ни один средний театр не принял бы этой пьесы именно ввиду ее тусклости, происходящей, вероятно, от полной драматической немощи или крайней неопытности автора…»

Константин Сергеевич Станиславский

[Дом-музей К. С. Станиславского]

Дергайся, арлекин, на своих веревочках!

Испив пива, два пьяненьких друга двинулись дальше куда глаза глядят и вскоре каким-то образом оказались на Лубянке, будто шли туда сдаваться костоломам. Шастающая мимо них Москва, как обычно, приглядывалась к Булгакову: не ты ли? Не пора ли тебя?.. Сумерки сменялись темнотой. Описанная в «Войне и мире» барочная усадьба московского главнокомандующего Ростопчина светилась огнями, будто приглашая на бал, но разве только на бал Сатаны, поскольку отныне здесь располагалось зловещее ОГПУ.

– Пойдем побыстрее, Булкин, а то, мало ли, сцапают по ошибке, – вдруг испугался Лямин.

– Да ладно тебе, Лямкин, – засмеялся Булгаков. – Органы не ошибаются. Нас всех есть за что сцапать.

Но он все-таки тоже поспешил, и, почти добежав до Лубянской площади, приятели оглянулись на главное здание Государственного политического управления, расположенное в бывшем доме страхового общества «Россия». Именно эта «Россия» теперь именовалась страшным словом «Лубянка». Николая Николаевича передернуло:

– У меня смутное предчувствие, что кто-то из нас скоро сюда попадет.

– А слыхал анекдот? – бесшабашно спросил Михаил Афанась-евич. – Стоит еврей на Лубянской площади, прохожий ему: «Вы не знаете, где тут Госстрах?» – «Госстрах не знаю, а госужас таки вот перед вами».

Осенью прошлого года после устрашающих отзывов на Булгакова со стороны Каменева и Луначарского появилось то, о чем говорят «сгустились тучи». Многие знакомые стали отводить взгляд при встрече с Михаилом Афанасьевичем, а когда он с ними заговаривал, у них мгновенно оказывались срочные дела, им некогда, убегали.

После обсуждения пьесы репертуарно-художественная коллегия МХАТа постановила, что для постановки на Большой сцене пьеса должна быть коренным образом переделана, впрочем, на Малой сцене она может идти после сравнительно небольших переделок. Вернувшись домой, он услышал от жены дельный совет:

– Соглашайся на небольшие переделки. Пусть хоть на Малой сцене. Если будет успех, пьесу тотчас переведут на Большую. Я права, милый?

– Как всегда, Желтенькая! – поцеловал ее в носик Булгаков и в ту же ночь написал во МХАТ: «Глубокая и резкая критика пьесы на вчерашнем совещании заставила меня значительно разочароваться в моей пьесе (я приветствую критику), но не убедила меня в том, что пьеса должна идти на Малой сцене… Прошу в срочном порядке поставить на обсуждение в дирекции и дать мне категорический ответ на вопрос: согласен ли 1-ый Художественный театр в договор по поводу пьесы включить следующие безоговорочные пункты: 1. Постановка только на Большой сцене. 2. В этом сезоне (март 1926). В случае, если эти условия неприемлемы для Театра, я позволю себе попросить разрешение считать отрицательный ответ за знак, что пьеса “Белая гвардия” свободна».

Узнав о содержании письма, посланного мужем во МХАТ, жена нервно закурила:

– Можешь проститься со сценой!

– Лучше уйти красиво и самому, чем униженно вползать на карачках, а тебя все равно вышвырнут, – гордо ответил он.

И, посмотрев на него внимательно, она засмеялась, потом с пафосом произнесла:

– Тебя есть за что уважать, император Мака Великолепный!

Смелость города берет! Экстренно собравшаяся репертколлегия тоже с уважением отнеслась к непреклонности драматурга и постановила: пьесу готовить, но не в этом сезоне, а на осень 1926 года. Стоило ради этого не сгибать шею!

Звякнул трамвай, и двое приятелей, Лямкин и Булкин, поспешили в него запрыгнуть. У обоих колотились сердца, будто и впрямь за ними гнались, желая сцапать. Справа вырос Большой театр, слева проносились здание Московской думы, Александровский сад, за которым стоял непоколебимый Кремль, справа вознесся к небесам Пашков дом.

– Непременно поставлю на него своих героев, чтобы они оттуда любовались Москвой, – мечтательно произнес Булгаков.

За храмом Христа Спасителя на Остоженке Николай Николаевич распрощался и вышел, а Михаил Афанасьевич поехал дальше на Пречистенку, перебирая, как много он написал в прошлую осень, когда с волнением следил за приключениями своей пьесы. Тогда же Вахтанговский театр заказал ему комедию, и он стал сочинять «Зойкину квартиру».

Одновременно один за другим полезли, как грибы, «Записки юного врача». В августе он уже напечатал в «Красной панораме» рассказ «Стальное горло» про то, как делал трахеотомию больной девочке. Но теперь печатать их никто не брал, отводили глаза, убегали по делам, будто боясь заразиться давно уж отгремевшей испанкой.

Вдруг осенило: да ведь есть же «Медицинский работник»! Сунулся, и там стали охотно брать. Сначала «Крещение поворотом» про то, как он трудные роды принимал, потом – «Тьма египетская» о невежественности сельских жителей в отношении медицины, потом – «Вьюгу» про то, как не смог спасти молодую женщину, которая вывалилась на полном скаку из саней и ударилась головой об дерево.

Он писал и чувствовал, как все сильнее становится в своем мастерстве. Эти рассказы – не какая-то там не пойми чего «Дьяволиада», они нравились ему самому больше даже, чем «Белая гвардия». Он понимал, что еще немного и найдет в себе силы написать и про морфий, и про то, как убил из браунинга того кровавого изувера петлюровца.

Новый 1926 год начался с радостей. Вахтанговцы заключили договор на постановку «Зойкиной квартиры» и дали аванс. В начале февраля «Вечерняя Москва» сообщила сначала о том, что МХАТ начинает репетиции «Белой гвардии», а затем о заключении Булгаковым договора с Камерным театром на новую пьесу «Багровый остров», основанную на одном из его собственных фельетонов. Прекраснейшая весна!

Булгаковская Москва. Малый Лёвшинский переулок, 4. На этом месте стоял дом, в котором М. А. Булгаков и Л. Е. Белозерская прожили с июля 1926 по август 1927 года

[Фото автора]

И вдруг – громовые раскаты, молния…

В первых числах мая он точно так же возвращался из «Медицинского работника», где приняли к публикации его рассказ «Звездная сыпь» про сифилис в сельской местности, заходит домой, а там – гости.

– Не волнуйся, Мака, у нас обыск, – одновременно с ужасом и каким-то восторгом объявила, открыв ему дверь, Любовь Евгеньевна.

В комнате оказались трое – арендатор жилья Градов, какой-то интеллигентного вида человек в пенсне и его подчиненный.

– Здравствуйте, Михаил Афанасьевич, – сверкнуло пенсне. – Следователь ОГПУ Славкин. Это мой помощник Врачев.

– А меня взяли понятым, – почему-то засмеялся Градов. – Слыхали анекдот? Стоит еврей на Лубянке, у него спрашивают: «Скажите, это Госстрах?» – «Это не просто Госстрах, это Госужас». А?

С. С. Топленинов, М. А. Булгаков, Н. Н. Лямин, Л. Е. Белозерская-Булгакова в Останкине

[МБ КП ОФ-1008/1]

– Вот ордер на обыск, – показал бумагу Славкин. – Без вас не приступали. Позволите приступить?

– Позволяю. Да у нас и обыскивать особо нечего.

Славкин занялся книгами, а Врачев принялся колоть мягкие места мебели длинной спицей.

– Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю, – сказал Булгаков.

– А почему они должны выстрелить? – испуганно перестал тыкать спицей Врачев.

– Просто я их недавно купила по три пятьдесят за каждое, – пояснила Белозерская. – На складе ненужной мебели.

– Откуда? – поинтересовался Славкин, обнаружив браунинг.

– Выдано как врачу на передовой. Заберете?

– Нет. Потому что… не это ваше оружие.

Пистолет вернулся обратно в ящик стола. Произведя обыск, Славкин забрал только рукопись «Собачьего сердца», личный дневник Михаила Афанасьевича, начатую рукопись «Чтение мыслей», «Послание евангелисту Демьяну Бедному» и пародию Веры Инбер на Есенина.

– Я с вами? – спросил робко Булгаков.

– Пока нет, можете оставаться дома.

И ушли. А они весь май терзались ожиданием, что придут и арестуют. Старались не сидеть дома. Отправились в Ленинград, где познакомились с прозаиком Евгением Замятиным и поэтессой Анной Ахматовой, вдовой расстрелянного поэта Николая Гумилева. Май, июнь, июль, август, теперь сентябрь на исходе, а ареста все нет и нет. И каждый раз возвращаешься домой в смутной тревоге – вдруг сегодня?

Вот и сейчас, сойдя с трамвая, он шел по Пречистенке, а сердце ныло, вспоминались страшные обличительные антибольшевистские статьи, которые он писал при белых и где только не печатал. Около Дома ученых, пышного особняка, построенного капиталистами и переданного Академии наук по инициативе Горького, замедлил шаг. Вот ей-богу, сегодня придут за ним! И Лямин пророчествовал. Может, стоит к кому-то напроситься переночевать?.. А ноги хоть и медленно, но покорно бредут навстречу своей судьбинушке.

Эй, читатель, ты куда? В Чистый переулок? Да они же уже расстались с Голубятней, переехали в параллельный Чистому – Малый Левшинский. Пойдем, пойдем, не бойся, тут недалеко.

Дойдя до поворота направо, Булгаков свернул в Малый Левшинский и уже совсем крошечными шажками дошел до дома № 4. Сюда они перебрались в июне. Появились деньжата, а с ними и возможность снимать жилье получше. На антресолях старинного особнячка две комнаты, окрашенные клеевой краской, одна в синий цвет, другая – в желтый. В синей – спальня и писательский кабинет, в желтой – гостиная для жизни. Кухня общая на несколько семей, без газа, а потому у всех жильцов примусы и керосинки. А жильцов – видимо-невидимо, студенты, инженеры, служащие, наборщики, портные и всякие прочие, как он любил выражаться, босявки, а также их многочисленные дети, вечно галдящие. Вот и сейчас, когда он поднимался на антресоли, до него доносились не угомонившиеся возгласы буйной детворы. Он дошел до своей двери. Прислушался. Тихо. Постучался.

– Мака, ты?

– Я.

Открыла, вошел. Нет, дома только Любаша, никого больше. Облегченно выдохнул, но тотчас за спиной раздался голос:

– Здравствуйте, Михаил Афанасьевич!

Оглянулся – так и есть, Славкин со своим Варенухой. Ввалились прямо следом за ним.

– Опять с обыском?

– На этот раз, к сожалению, нет. Придется вам с нами прокатиться.

– В страховое общество «Россия»?

– Так точно.

– Самое смешное, что я как раз оттуда. Знал бы, так там бы вас дождался. Я в «Медицинском вестнике» гонорар получал. Возьми, Любашенька, денежки.

Быстро собрал самое необходимое в старый свой докторский саквояж. Расцеловался с женой, в глазах которой прочитал и тревогу, и одновременно восторг. Спустился в сопровождении товарищей из органов, его посадили на заднее сиденье автомобиля, сами сели справа и слева, водитель тронул.

Что же ждет его? Неужто обнаружились его кавказские антибольшевистские статьи? Или вообще решили ликвидировать как сопричастного к белогвардейскому движению? Да к тому же написавшего роман и пьесу «Белая гвардия». Прощальным взором смотрел он на улицы, по которым только что шел и ехал на трамвае.

Тогда, после того как Славкин забрал «Собачье сердце» и дневник, дней через десять Булгаков написал письмо в ОГПУ с дерзкой просьбой вернуть писательскую собственность. Ни ответа ни привета. Потом они переехали в Малый Левшинский. А в конце июня во МХАТе прошла предварительная премьера «Белой гвардии» в присутствии двух важных представителей Главреперткома, то есть главного органа театральной цензуры, Александра Орлинского и Владимира Блюма.

– Я до глубины души возмущен апологией белогвардейщины, – задыхаясь, воскликнул Орлинский, досмотрев спектакль.

– Эстетической, этической и эмоциональной апологией, – добавил Блюм. – Крайне враждебной по отношению к нам.

На вопрос, что надо изменить, дабы пьесу можно было показывать, Орлинский навтыкал целый список требований. Название не годится категорически. Ну и что, что есть роман? Назовите «Последние дни белогвардейской сволочи». В семье Турбиных нужно показать угнетаемого швейцара, который от всей души ненавидит своих хозяев. Среди петлюровцев должны мелькать дворяне, а не только сброд. Все должно быть не в порядке показа белогвардейской героики, а в порядке дискредитации всего белогвардейского движения. И так далее, и тому подобное.

Объяснительная М. А. Булгакова: «На крестьянские темы я писать не могу… Я – сатирик»

22 сентября 1926

[Музей М. А. Булгакова]

Мхатовцы пообещали надавить на автора, чтобы он все исправил, и главреперткомовцы удалились. А автор сказал, что ничего исправлять не будет, назвал Орлинского и Блюма босявками и вскоре уехал с женой, сестрой Еленой и ее мужем отдыхать. Опять в Крым, но на сей раз в Мисхор, санаторий «Морской прибой». Плавали в море, гуляли по знаменитому парку Чаир, напевая: «В парке Чаир распускаются розы, в парке Чаир расцветает миндаль». Ездили в Алупку, где уже вовсю музействовал Воронцовский дворец. Вернулись отдохнувшие и окрепшие, булгаковский арлекин больше не проявлял себя. Михаил Афанасьевич сел за пьесу и по возможности кое-что переделал. Название изменил на «Дни Турбиных». Вставил разговор, в котором Мышлаевский говорит: «Народ не с нами, народ против нас», – и отказывается от дальнейшей борьбы с большевиками. И потом на реплику Студзинского «Была у нас Россия – великая держава!..» Мышлаевский теперь пылко пророчествовал: «И будет!.. Будет! Прежней не будет, новая будет. Новая! А ты вот что мне скажи. Когда вас расхлопают на Дону – а что вас расхлопают, я вам предсказываю – и когда ваш Деникин даст деру за границу – а я вам это тоже предсказываю, – тогда куда? Куда ни приедете, в харю наплюют, от Сингапура до Парижа. Я не поеду, буду здесь, в России. И будь с ней что будет!..» И в финале герои верят, что наступят новые и лучшие времена. С такими переделками он отправил пьесу во МХАТ, и вскоре «Наша газета» вышла с анонсом новой пьесы Булгакова «Дни Турбиных», премьеру которой МХАТ покажет в октябре. Вроде бы Бог миловал. Но пять дней назад – новый удар. Позвонил Судаков и сообщил, что Главрепертком окончательно пьесу зарезал!

А теперь, вдобавок ко всем несчастьям, его везут в качестве арестованного не куда-нибудь, а в тот самый Госстрах и Госужас, а из турне по ним не каждый путешественник возвращается. Когда вышли из автомобиля, Славкин быстро сказал арестованному, словно по секрету:

– Вас будет допрашивать Гендин, тот самый, который Савинкова распатронивал, старайтесь не вилять, он сразу чует ложь.

– Я вилять не обучен, – гордо ответил арестованный и с таким настроением последовал за конвоирами.

Спустя час он сидел в тускло освещенном кабинете на табуретке. Перед ним за столом размещался усталый человек лет двадцати пяти, щеки впалые, изъеденные бывшими пубертатными прыщами. Казалось, не он сейчас, а его станут допрашивать.

– Уполномоченный пятого отделения секретного отдела ОГПУ Гендин, – представился он. – Ваши фамилия, имя и отчество?

– Булгаков Михаил Афанасьевич.

– Год рождения и возраст?

– Одна тысяча восемьсот девяносто первый, тридцать пять лет.

– Происхождение? Откуда родом, кто родители?

– Сын статского советника, профессора Булгакова.

– Место жительства, последнее и постоянное?

– Малый Левшинский переулок, дом четыре, квартира один.

– Род занятий?

– Писатель, беллетрист и драматург.

– Семейное положение?

– Женат вторым браком.

– Фамилия, имя и отчество жены? Род занятий?

– Белозерская Любовь Евгеньевна. Домохозяйка.

– Имущественное положение до и после революции?

– Не имею.

– Образовательный ценз?

– Киевская гимназия в девятьсот девятом году, далее Киевский университет, медфак, окончил в шестнадцатом.

– Партийность и политические убеждения? Здесь прошу подробнее.

– Беспартийный. Связавшись слишком крепкими корнями со строящейся Советской Россией, не представляю себе, как бы я мог существовать в качестве писателя вне ее. Советский строй считаю исключительно прочным. Вижу массу недостатков в современном быту и благодаря складу моего ума отношусь к ним сатирически и так изображаю их в своих произведениях.

– Где жил, служил и чем занимался до революции и после?

– С шестнадцатого года врач. Село Никольское Смоленской губернии и город Вязьма той же губернии. В революции участия не принимал. До конца девятнадцатого года в Киеве, до двадцатого года во Владикавказе, с мая двадцатого по август в Батуме, работал в РОСТе. Из Батума – в Москву, где и проживаю по сие время.

– Сведения о судимости до Октябрьской революции и после нее?

– Ничего такого. Не судим. В начале мая сего года производился обыск.

Письмо М. А. Булгакова в Совет и дирекцию МХАТа, объясняющее невозможность снятия сцены из пьесы «Белая гвардия»

4 июня 1926

[Музей М. А. Булгакова]

– Показания по существу дела. Характер литературного труда, политическая писательская платформа?

– Литературным трудом начал заниматься с осени девятнадцатого года в городе Владикавказе, при белых. Писал мелкие рассказы и фельетоны в белой прессе. В своих произведениях я проявлял критическое и неприязненное отношение к Советской России.

– Однако вы не боитесь правды, – усмехнулся Гендин.

– Правду говорить легко и приятно, – ответил арестант, чувствуя и впрямь легкость от того, что он смело признался в своих газетных грехах перед советской властью.

– Связаны ли были с Освагом?

К счастью, с осведомительно-агентурным отделом Белой армии он не имел отношений!

– С Освагом связан не был, предложений о работе в Осваге не получал. На территории белых я находился с августа девятнадцатого по февраль двадцатого года.

– И были полностью за них?

– Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением. В момент прихода Красной армии я находился во Владикавказе, будучи болен возвратным тифом. По выздоровлении стал работать с соввластью, заведывая ЛИТО Наробраза. Ни одной крупной вещи до приезда в Москву нигде не напечатал. По приезде в Москву поступил в ЛИТО Главполитпросвета в качестве секретаря. Одновременно с этим начинал репортаж в московской прессе, в частности в «Правде». Первое крупное произведение было напечатано в альманахе «Недра» под заглавием «Дьяволиада». Печатал постоянно и регулярно фельетоны в газете «Гудок», печатал мелкие рассказы в разных журналах. Затем написал роман «Белая гвардия», затем «Роковые яйца», напечатанные в «Недрах» и в сборнике рассказов. В двадцать пятом году написал повесть «Собачье сердце», нигде не печатавшуюся. Ранее этого периода написал повесть «Записки на манжетах». Роман «Белая гвардия» напечатан только двумя частями. Третья часть недопечатана ввиду закрытия, то есть прекращения, толстого журнала «Россия».

– По каким соображениям не напечатана повесть «Собачье сердце»?

– По цензурным соображениям. Считаю, что повесть «Собачье сердце» вышла гораздо более злободневной, чем я предполагал, создавая ее, и причины запрещения печатания мне понятны. Очеловеченная собака Шарик получилась, с точки зрения профессора Преображенского, отрицательным типом, так как подпала под влияние фракции.

– Где и кому вы читали это произведение? Сколько было слушателей?

– Это произведение я читал на «Никитинских субботниках», редактору «Недр» – товарищу Ангарскому, в кружке поэтов у Зайцева Петра Никаноровича и в «Зеленой лампе». В «Никитинских субботниках» было человек сорок, в «Зеленой лампе» человек пятнадцать и в кружке поэтов человек двадцать. Должен отметить, что неоднократно получал приглашения читать это произведение в разных местах и от них отказывался, так как понимал, что в своей сатире пересолил в смысле злостности и повесть возбуждает слишком пристальное внимание.

– Укажите фамилии лиц, бывающих в кружке «Зеленая лампа».

– Отказываюсь по соображениям этического порядка.

– Хм… Даже так… Считаете ли вы, что в «Собачьем сердце» есть политическая подкладка?

– Да, политические моменты есть.

– В том числе и оппозиционные к существующему строю. Например, профессор Преображенский говорит, что ненавидит пролетариат.

– Но это говорит профессор Преображенский, а не автор.

– Однако симпатии автора на стороне профессора.

– Отнюдь нет. Я считаю его приспособленцем, который наживается на богатых проходимцах, хорошо устроившихся при советской власти.

– Если бы вас попросили написать на крестьянские темы? В частности, о коллективизации и кто ей противостоит?

– На крестьянские темы я писать не могу потому, что деревню не люблю. Она мне представляется гораздо более кулацкой, нежели это принято думать. Из рабочего быта мне писать трудно, я быт рабочих представляю себе хотя и гораздо лучше, нежели крестьянский, но все-таки знаю его не очень хорошо. Да и интересуюсь я им мало, и вот по какой причине: я занят, я остро интересуюсь бытом интеллигенции русской, люблю ее, считаю хотя и слабым, но очень важным слоем в стране. Судьбы ее мне близки, переживания дороги. Значит, я могу писать только из жизни интеллигенции в советской стране. Но склад моего ума сатирический. Из-под пера выходят вещи, которые порою, по-видимому, остро задевают общественно-коммунистические круги.

– Почему вы не пишете о созидательном труде советских трудящихся?

– Я всегда пишу по чистой совести и так, как вижу! Отрицательные явления жизни в советской стране привлекают мое пристальное внимание, потому что в них я инстинктивно вижу большую пищу для себя. Я – сатирик.

С. С. Топленинов, Н. Н. Лямин, Л. Е. Белозерская-Булгакова, М. А. Булгаков в Останкине

1926

[МБ КП ОФ-1009]

– Подпишите, пожалуйста, здесь и здесь, – пригласил Гендин допрашиваемого к своему столу.

– Что, допрос окончен? – изумился Булгаков, поставив подписи там, где значилось в скобках: «с моих слов записано верно».

– У вас есть что-то еще, о чем вы бы хотели доложить?

– Меня теперь в камеру?

– Отчего же? Вы свободны. Можете вернуться к своей Любови Евгеньевне Белозерской. – И Гендин, встав из-за стола, протянул ему руку. Михаил Афанасьевич пожал ее, сожалея о влажности своей ладони, и направился к двери. Неужели так просто отпустят?

– Минутку, – окликнул его Гендин. – Послушайте. – У него в руке был лист бумаги, с которого он зачитал: – «Вторая и последняя часть повести Булгакова “Собачье сердце”, дочитанная им на “Никитинском субботнике”, вызвала сильное негодование двух бывших там писателей-коммунистов и всеобщий восторг всех остальных. Содержание этой финальной части сводится приблизительно к следующему: очеловеченная собака стала наглеть с каждым днем, все более и более, стала развратной, делала гнусные предложения горничной профессора. Но центр авторского глумления и обвинения зиждется на другом: на ношении собакой кожаной куртки, на требовании жилой площади, на проявлении коммунистического образа мышления. Все это вывело профессора из себя, и он разом покончил с созданным им самим несчастием, а именно: превратил очеловеченную собаку в прежнего, обыкновенного пса. Если подобные выпады появляются на книжном рынке СССР, то белогвардейской загранице, изнемогающей не меньше нас от книжного голода, а еще больше от бесплодных поисков оригинального, хлесткого сюжета, остается только завидовать исключительнейшим условиям для контр-революционных авторов у нас. 24 марта 1925 года». Как вы думаете, кто бы мог написать такое и принести нам в виде доноса?

– Могу только предполагать, но называть имена не стану. А кто?

– Идите.

Л. Е. Белозерская-Булгакова и М. А. Булгаков

1926

[МБ КП ОФ-1010/1]

Глава шестнадцатая

Кошмар

1939

Она завела его в фойе кинотеатра «Гигант»:

– Это известнейший писатель Михаил Булгаков, у него тяжелый приступ, вызовите, пожалуйста, карету скорой помощи.

– Лучше Дантеса. И на Черную речку, – пробормотал он, сидя на банкетке, жалобный, вспотевший, испуганный.

«Скорая» примчалась довольно быстро, все-таки Невский проспект, а не окраина. Обследовав больного, отнеслись с уважением, сказали, что причин для госпитализации не видят, но любезно отвезли в «Асторию» и обещали прислать лучшего окулиста. Булгаков попросил позвонить Андогскому:

– Он меня после Нового года обследовал, обнаружил явления воспаления зрительного нерва с участием окружающей сетчатки.

– Непременно позвоню. А пока – строгий покой, – сказал врач «скорой», приятного вида человек лет пятидесяти. – Я ваш давний поклонник, Михаил Афанась-евич. Все ваши пьесы смотрел. Говорят, скоро новая выйдет, про Сталина. Вот уж особенно любопытно.

Лежа в гостинице, Булгаков медленно приходил в себя. Как врач он понимал, что могут означать такие симптомы, но как человек успокаивал себя мыслью, что это какое-то чисто глазное повреждение. А ведь именно с потери зрения началось обострение гипертонического нефросклероза у его отца, приведшее Афанасия Ивановича к быстрой смерти. Отец умер, месяца не дожив до сорока восьми, а самому ему теперь как раз сорок восемь. Частое возрастное совпадение при наследственных заболеваниях. Но так устроен человек, что не хочет признавать неминуемость беды, – меня пронесет! И удивительнее всего врачи, которые все знают, но, когда дело касается их самих, не хотят признавать собственные знания.

– Это от всех треволнений, – успокаивал он и себя, и жену. – Не волнуйся, Люсенька. Это не смертельно. Позавчера в Большом театре подобное случилось. Сижу и не различаю лиц в оркестре, будто облаком заволокло, Максакову не узнал. Минуты три так было и прошло. Нервы шалят, нервное переутомление. Кстати, сейчас я гораздо лучше вижу, чем там, около «Гиганта».

– Может, рассосется? – с надеждой вопрошала любящая жена. – Голова как?

– Раскалывается.

– Примешь еще тройчатку?

– Пожалуй. Спасибо, любовь моя.

К вечеру он стал различать предметы лучше, и они сходили в гостиничный ресторан поужинать. Когда подали газеты, пытался даже читать, но получалось только крупные заголовки.

– Что там про войну-то? – спросил жалобно.

– Да ничего нового, – просмотрев статьи, ответила Елена Сергеевна. – Французы уверяют, что ведут тяжелые бои на границах с Германией.

– Врут, скорее всего.

Как хорошо начиналось это 11 сентября, и как ужасно оно заканчивалось! Измотанный, он еще раз принял от головной боли тройчатку и, когда обезболивающее подействовало, уснул. Ничего не видел во сне, как вдруг явился кошмар в виде черного облака, из которого раздался звучный голос: «Нефросклероз!» Он вскочил, посидел немного, жалея, что в таком роскошном гостиничном номере не наслаждается жизнью, а болеет, и снова улегся, бормоча себе:

– Ну какой тебе нефросклероз? Обычная пресбиопия на фоне постоянных нервных расстройств. Никакой вам не нефросклероз. Пустое.

Утром он чувствовал себя лучше, в глазах оставался туман, но не Кандинский, а всего лишь Моне. Сходили на завтрак, а когда вернулись в номер, зазвонил телефон, и портье прокрякал в трубке:

– Товарищ Булгаков? С вами хотят разговаривать.

Семидесятилетний Николай Иванович Андогский считался одной из величин в офтальмологии. Брат белого генерала, кончившего жизнь самоубийством в харбинском изгнании, он издал фундаментальный «Курс глазных болезней», преподавал в Военно-медицинской академии, но в последнее время практиковал дома, чуть ли не под домашним арестом, ибо считался контрреволюционером, а не арестовывали лишь потому, что некоторые высокопоставленные советские люди предпочитали лечиться только у него. Словом, типичный профессор Преображенский. Лысая голова, седые усы стрелками в разные стороны, белая борода клинышком.

Приехав к нему на проспект Володарского, бывший Литейный, Булгаковы словно окунулись в атмосферу квартиры из «Собачьего сердца», разве что Шарикова не хватало. Елене Сергеевне горничная накрыла чай в гостиной, а Михаила Афанасьевича профессор повел к себе осматривать. Тщательно изучив больного, Андогский тяжело вздохнул:

– Подозреваю более весомые причины воспаления зрительного нерва, чем просто нервное переутомление. Почечной недостаточностью не страдаете?

– Отец страдал, – деревянным ртом ответил Булгаков. – От нее и умер.

– М-да-с… Я, конечно, напишу чисто офтальмологический диагноз. Но вы сами врач, должны понимать.

– Что конкретно?

– Дела ваши плохи, голубчик. Возвращайтесь в Москву и приступайте к более разносторонним обследованиям. Не мне вас учить.

– Благодарю за откровенность.

– Уж не обессудьте. Книжечку не подпишете? Весьма буду благодарен. – И Николай Иванович положил перед Михаилом Афанасьевичем парижское издание «Белой гвардии» – издательство «Конкорд», 1927 год.

Весьма довольный, что получил автограф, Андогский денег с Булгакова не взял категорически. Выйдя на проспект, Елена Сергеевна попросила у мужа выписанное профессором постановление: «Острота зрения: пр. глаз – 0,5; левый – 0,8. Явления пресбиопии. Явления воспаления зрительных нервов в обоих глазах с участием окружающей сетчатки: в левом – незначительно, в правом – более значительно. Сосуды значительно расширены и извиты. Очки для занятий: пр. +2,75 Д; лев. +1,75 Д. Sol. calcii chlorati cristillisiti 5 % – 200,0. По 1 ст. л. 3 раза в день. 12.09.1939. Проф. Н. И. Андогский, пр-т Володарского, 10, кв. 8».

– Вот видишь, – обрадовалась она, – у тебя от переживаний воспалились зрительные нервы, только и всего, а ты сразу в панику. Попринимаешь три раза в день по столовой ложке этого хлорати кристиллисити…

– Кальция хлорид кристаллический.

– Красиво звучит. Пешочком или такси?

– Пешочком. По Литейному до Невского. Прогулочка не помешает.

Но шли они отнюдь не так весело, как вчера до наступления слепоты. Пробегающий мимо Ленинград то и дело норовил толкнуть, наступить на ногу и вот-вот завопить: гляньте, граждане, недобитый беляк слепым прикидывается! Булгаков, не расположенный шутить, сказал только:

– Написать, что ли, роман о жизни слепого? Мало-мальский опыт уже имею. По-своему даже увлекательные ощущения. И фамилия для главного героя сразу выскочила – Маломальский.

– А что, может, тебе Бог не просто так временную слепоту подкинул, – пыталась она взбодрить его, но тщетно. Когда дошли до Невского и перешли на ту сторону, как раз оказались снова возле кинотеатра «Гигант». Михаил Афанасьевич вдруг замер, будто пронзенный стрелою, и промолвил:

– Плохо мне, Люсенька. Он мне подписал смертный приговор.

Она не знала, что сказать. Почти шепотом спросила:

– Кто?

– Ну кто, кто? У кого мы сейчас были?

– Андогский? Так ведь в бумажке…

– Ах, ну да… – словно опомнился Булгаков. – Что это я! Слушай, ты хотела кино посмотреть. Пойдем?

И они пошли смотреть «Человека в футляре». Буфетчица в фойе спросила:

– Выздоровел?

– В порядке, спасибо, – приветливо откликнулась Люся.

Фильм обоим понравился. Булгаков видел его расплывчато. Конечно, не так хохотали, как в прошлом году, когда смотрели «Медведя» с Жаровым и Андровской того же Исидора Анненского, но похвалить было за что.

– Надо Хмелева попросить, чтоб он этого Анненского к нам в гости привел. Талантливый режиссер, – сказал Булгаков, когда вышли из кинотеатра снова на Невский.

По пути в гостиницу купили в аптеке хлорид кальция в кристаллах. В «Астории» он дважды с перерывом в несколько часов его принял. Помогло, зрение улучшилось, а вот головные боли к ночи сделались нестерпимыми.

– Хоть опять на морфий садись! Если завтра будет то же самое, поедем в Москву, Люсенька.

Ночь – сплошной кошмар. Особенно яркий сон – будто они в Батуме, он плавает в Черном море, а с лодки кричат: «Осторожнее! Тут нефросклероз водится! Людей только так жрет и пальчики облизывает!» И будто впрямь рядом в воде какая-то жуткая рептилия круги совершает и все ближе подбирается. Проснувшись, сообразил, что сознанием борется против принятия страшного диагноза, а подсознание ему доказывает: зря ты, дядя, отбрыкиваешься, хана тебе, парнишка. Рядом спала нежная Люся, от нее пахло так уютно, что хотелось обнять и целовать, целовать… Но тяжелая голова раскалывалась, и никакая тройчатка долго не удерживала эту боль.

На другой день самочувствие улучшилось.

– Кристаллисити помогает! – ликовала Елена Сергеевна. – Андогский – маг и чародей! Надо свечку поставить. Будем проходить мимо действующего храма, непременно свечку. К тому же воскресенье сегодня.

Позавтракав, отправились гулять на Марсово поле и в Летний сад, по пути попался младший и более изящный брат Василия Блаженного – Спас на Крови, но был закрыт.

– Неужели и впрямь такую красоту разберут? – печально произнесла Елена Сергеевна. В прошлом году стало известно, что вопрос о сносе храма, воздвигнутого на месте гибели Александра II, решен окончательно, но почему-то до сих пор к разборке не приступили, хотя прошел год.

– Мы больше печалимся о сносе зданий, чем о смерти какого-нибудь одного человека, – промолвил Булгаков. Но днем он решительно отрицал свой страшный диагноз, при свете солнышка думалось о хорошем, надежды порхали бабочками.

Однако к вечеру опять накатили головные боли, и ночью снилось, будто страшную рептилию поймали, но она прогрызла сеть и снова гуляет на свободе в морской пучине. Причем способна не только схватить жертву там, но и вылезти под покровом тьмы на сушу, пробраться в «Асторию», и уже многих постояльцев недосчитались.

В понедельник ему стало плохо с самого утра. После завтрака сильно тошнило, и съеденное не задержалось в желудке. Болела голова, от нее боль растекалась по дельтовидным мышцам, стреляла в руки, достигала пальцев, и их ломило. Несчастная Елена Сергеевна отправилась на вокзал и купила на вечер билеты, которые добрейший Леонтьев обещал оплатить.

– Что там поляки? – вяло поинтересовался больной, попытавшись почитать газеты, но ничего не видя, кроме заголовков.

– Сдали Гдыню, отныне она Готенгафен, – сообщила жена и с надеждой добавила: – Пока мужчина интересуется политикой, он еще не потерян для общества.

– Интересно, что же предпримет Сталин, – пробормотал еще не потерянный мужчина. – Говорят, его жену тоже терзали сильнейшие головные боли. Оттого она и застрелилась.

– Версия самоубийства Аллилуевой – только слухи, – пожала плечами Елена Сергеевна. – Я забыла, чем она болела?

– Краниосиностоз, неправильное сращение костей черепа. В детстве незаметная деформация с возрастом развилась в тяжелую болезнь. Бедный Иосиф, бедная Надежда!

– Покуда больной жалеет не себя, а других, шанс на выздоровление у него остается высоким.

Они оба старались не падать духом. Вечером Михаил Афанасьевич сам побрился, ни разу не порезавшись, и они отправились на Московский вокзал. Ночью в поезде ему снился смертельный комар. Обычный, если укусит, ничего страшного, а если этот – человеку крышка.

Проснувшись в холодном и липком поту, он обижался на Бога, что не дает ему больше ни славы, ни успеха, ни богатства, а теперь еще и жизнь намеревается отобрать. Жил бы он в Европе, давно бы уже напечатал «Мастера и Маргариту», Нобелевку получил бы, как Бунин, и никакие комары и рептилии не страшны, помирать даже в таких обстоятельствах приятнее, явилась безносая – будьте любезны, я готов, все получил, всем доволен, как говорится, пожил.

А почему сейчас? Когда он и счастья в полной мере не подарил своей возлюбленной, а принес сплошные страхи, лишения, разочарования. Разве она этого достойна? Они могли бы жить, как Горький, как Алексей Толстой и многие прикормленные советской властью писатели. Лешка вообще, сволочь, в Парижах сначала проклинал большевиков, потом перекувыркнулся, смена вех, видите ли, приехал и не расстрелян, не посажен, а живет припеваючи, квартирища, гонорарищи, дачища…

Разве это справедливо? В сорок восемь лет, как сейчас Булгакову, красный граф с помпой издал первые два тома трилогии «Хождение по мукам», которые продавались бешено, как и «Гиперболоид инженера Гарина», а уж эта деревяшка, которую дети безумно возлюбили, выходила чудовищными тиражами. Булгаков ни разу не бывал за границей, а красный граф, социально чуждый элемент, не только вернулся из эмиграции, но и ежегодно большую часть времени проводил в заграничных турне – Германия, Англия, Франция, Италия, Испания… Жив, доволен, пышет здоровьем, жрет за семерых, по миру катается, как сыр в масле, а ты, не вкусив и сотой доли его удовольствий, изволь как врач понимать всю тяжесть своего диагноза!

Но погодите, погодите, почему обязательно нефросклероз? Может, еще не подтвердится. Засыпая, он спорил с собственным подсознанием, а оно упорно стояло на своем – нефросклероз, и баста! И приснился ему не комар, и не рептилия, и не красный граф Толстой, а красный командир Шиловский, он идет по полю боя, весь израненный, но несгибаемый, и говорит:

– Аз есмь альфа и омега, начало и конец, первый и последний. С меня все началось, мной все и закончится.

А почему? Почему? – хочет спросить Михаил Афанасьевич, но сам внезапно с ужасом догадывается, что красный командир Шиловский и есть его нефросклероз.

Глава семнадцатая

Большой пирог счастья

1927

В яркий августовский день, когда все советские газеты только и трезвонили по поводу несправедливого смертного приговора двум американским борцам за права рабочего класса, возле дома № 35 на Большой Пироговской улице, некогда Царицынской, происходило счастливое событие. Бывший врач, а ныне уже знаменитый писатель и драматург Михаил Булгаков вселялся наконец в отдельную трехкомнатную квартиру вместе со своей супругой Любовью Евгеньевной. Денежный дождь, оросивший пустыню их жизни в последние десять месяцев, дал им возможность снимать куда более престижное жилье, чем писатель имел с тех пор, как приехал в Москву. Шесть лет он мыкался по случайным пристанищам, снимал убогие комнатенки в коммуналках, страдал от неразрешенного жилищного вопроса и вот получил возможность расплатиться с долгами и снять вполне приличный апартамент.

Что же такое произошло в его судьбе? Как он, всеми гонимый, вдруг расцвел? Ведь, помнится, мы оставили его год назад в плачевном положении, кругом сплошные запреты, обыск с конфискацией рукописей, допрос на Лубянке… Вектор вычерчивался весьма определенный: арест, суд, Соловки, а то и еще что похуже.

Когда после допроса он среди ночи вернулся домой на антресоли в Малый Левшинский, жена глазам не поверила:

– Тебя выпустили?!

Булгаковская Москва. Большая Пироговская, 35А. Весь этот угол, четыре окна на Большую Пироговскую и боковой фасад с подъездом М. А. Булгаков и Л. Е. Белозерская арендовали с августа 1927 по февраль 1934 года

[Фото автора]

В мыслях даже мелькнула пошлость, что он заходит, а она себе уже другого припасла. Но Любовь Евгеньевна, хоть и не ждала столь скорого освобождения мужа, в эту ночь не ходила нервно по комнате, не выглядывала с тоскою за окна, она банально спала себе, покуда освобожденный муж не заявился.

– Жрать хочу, – простонал он. – И выпить.

Нашлось и то, и другое – кусок буженины и бутылка красного ливадийского портвейна. Некоторое время он молча ел и пил, потом молвил:

– Сегодня допросили и выпустили. Завтра могут снова арестовать. Надо срочно удрапать. Прочь из Москвы.

Не допив портвейн до конца, он рухнул в кровать и проспал до самого полудня следующего дня, покуда не пришел юноша посыльный из МХАТа с запиской от Судакова, начинавшейся с ошибки: «Сочно приходите, будет полная генеральная в присутствии высокопоставленных лиц правительства. Ваш И. С.». Заглянув в записку, Любаша поинтересовалась:

Экспликация квартиры № 6 на Большой Пироговской, 35А

[Музей М. А. Булгакова]

– И. С. это кто? Иосиф Сталин?

– Было бы неплохо. Но это всего лишь Илья Судаков, – озадаченно ответил муж.

Идеально выбритый, но все равно изрядно помятый событиями предыдущего дня, он отправился в театр, где вершилось нечто из ряда вон выходящее. Ради генерального прогона отменили вечерний спектакль, и вместо него публика могла присутствовать на булгаковской пьесе. В кассу вернулось лишь десятка три обиженных билетов. С Михаилом Афанасьевичем согласовали еще ряд изменений:

Булгаковская Москва. Памятник М. А. Булгакову возле дома 35А на Большой Пироговской. Скульптор Георгий Франгулян

[Фото автора]

– Поймите, голубчик…

– Ладно уж, понимаю.

Несколько десятков билетов было отправлено членам правительства, и все они явились, словно от их пристутствия зависело дальнейшее существование советской государственности. Удивительнее всего выглядела крайняя заинтересованность Луначарского, будто не он еще недавно раздавил пьесу, как скользкую и опасную змеюку.

«Булгаковское» поколение актеров МХАТа: Н. П. Хмелёв, П. А. Марков, Н. П. Баталов, И. Я. Судаков, М. И. Пруткин

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Меня ночью допрашивали на Лубянке, – признался Булгаков Судакову.

– Интересно, что такого вы могли им сказать, если вдруг все так оживилось? – засмеялся Илья Яковлевич.

– Я привел неопровержимые доказательства бытия Божия, – отшутился Михаил Афанасьевич.

– Ну, тогда понятно.

Но на самом деле никому ничего понятно не было. Глядя на правительственную ложу, недоумевали – такое впечатление, что пришли смотреть новую и очень революционную пьесу Горького. Никто не возмущался, в антрактах фойе жужжало не злобно, а озабоченно и как-то даже одобрительно. В финале пьесы у Булгакова за окнами Турбиных оркестр, удаляясь, играет «Интернационал», и Николка произносит: «Господа, сегодняшний вечер – великий пролог к новой исторической пьесе», а Студзинский с грустной иронией говорит: «Кому – пролог, а кому – эпилог». Судаков убрал фразу Студзинского и сделал так, чтобы «Интернационал» не затухал, удаляясь, а играл все громче и громче, усиливая слова Николки. Занавес. И чиновники из правительства во главе с Луначарским вдруг встали и принялись горячо аплодировать. А находящийся среди них художественный руководитель Станиславский кивал:

Н. П. Хмелёв в роли Алексея Турбина

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Да, товарищи! Да. Да.

Хотя из тех переделок, что он предлагал после читки у него дома, автор пьесы не принял во внимание ни одну!

– Можно подумать, что я до сих пор колю себе морфий, – недоуменно пробормотал Булгаков, не веря своему счастью.

Прошла еще одна томительная неделя, решение о постановке пьесы принималось на самом высшем уровне, и целое Политбюро ЦК ВКП(б) в составе Сталина, Троцкого, Рыкова, Томского, Бухарина, Ворошилова, Молотова и Рудзутака пьесу «Дни Турбиных» к постановке разрешило.

А потом были октябрь и бешеный успех. Москва ломилась во МХАТ и негодовала: ни одного свободного места! Она выстраивалась к кассе в длиннейшие очереди, переминалась с ноги на ногу, возмущаясь от нетерпения. Во время спектакля у зрителей случались обмороки, кого-то приходилось выносить на носилках. Актеры играли, как никогда. Особенно блистали Хмелев в роли Алексея Турбина, Прудкин в роли Шервинского и Яншин как Лариосик.

На одном из спектаклей появился Сталин, смотрел и тоже аплодировал.

– Что же ты такое говорил на допросе? – удивлялась Любаша.

В. С. Соколова в роли Елены Турбиной

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Ничего, кроме правды, – отвечал муж и вновь пересказывал ей содержание того недолгого допроса.

И, что немаловажно, сразу после грома и молнии успеха хлынул тот самый денежный дождь, благодаря которому они теперь вселялись в свое новое жилье на Большой Пироговской. В комнату Любови Евгеньевны из Левшинского уже переселилась тахта, достаточно широкая, чтобы им вдвоем умещаться, а в кабинет Михаила Афанасьевича с недовольным видом перебрался письменный стол. Что ему не нравится? Да просто надоело таскаться с места на место: с Садовой – в Чистый переулок, из Чистого – в Левшинский, теперь из Левшинского – сюда. Всем своим видом стол говорил: «Больше никуда не поеду, хоть на дрова расхряпайте». Из новой мебели – шесть замечательных стульев, крытых василькового цвета обивкой, да раздвижной стол-сороконожка. На самом деле ног у него десять, но так уж он называется в обиходе, люди любят преувеличения. Сороконожка и стулья куплены по соседству у старухи, бывшей богачки, а теперь уплотненной, мебель ей некуда девать.

И. М. Кудрявцев в роли Николки Турбина

[Дом-музей К. С. Станиславского]

М. М. Яншин в роли Лариосика

[Дом-музей К. С. Станиславского]

Ну и, конечно, книги, они уже тут как тут всюду на полках, без них писателю никак. Один их вид заставляет его стыдиться временной расслабленности и бежать к рабочему столу.

Ну что же, пора вселяться. По традиции первой должна войти кошка.

– Давай, Мука, заходи, не стесняйся. Давай, давай, топай. Вот умница!

Ты спрашиваешь, читатель, какая еще Мука, если Мука осталась у первой жены? Да, поначалу осталась, но, когда полил денежный дождик, Михаил Афанасьевич заглянул как-то с пачечкой на Большую Садовую к Татьяне Николаевне, и та сказала:

– За деньги спасибо. Но я уже неплохо зарабатываю, мне одной вполне хватает. Вот кошку свою забери.

– А что такое?

– Не любит она меня. Жрать, сволочь, жрет, а как только хочу погладить, руку мне кусает. Я ей в углу тазик с землей ставлю, так она, зараза такая, то и дело нарочно мимо гадит.

К Булгакову же Мука с яростью ластилась, обтерлась об его брюки всеми частями своего тела, громко мяукая и просясь на руки. Он обычно брезговал, но тут взял ее, она громко затарахтела, мурлыкая: «Умрру, умрру, умрру!» Так и принес некогда спасенное им животное в Малый Левшинский, где она, свободно гуляя по дворам, вмиг обрюхатилась, с трудом удалось котят пристроить. Одного Катаев взял, других – из соседних домов люди. Следовало теперь ожидать, что и тут она продолжит свою плодотворную деятельность. Любашу, в отличие от Таси, Мука быстро простила за то, что она сожительствует с хозяином. Они стали подругами. Но, как только хозяин садился работать, она тут как тут – клубочком под лампу.

Б. Г. Добронравов в роли Мышлаевского

[Дом-музей К. С. Станиславского]

И, что удивительно, при кошке ему лучше работалось. В ту победную и триумфальную осень, когда газеты и журналы пестрели хвалебными и в гораздо большей мере негодующими рецензиями на «Дни Турбиных», а публика рвала на части МХАТ, Михаил Афанасьевич решился наконец написать и про морфий, и про убийство. Сам удивлялся, но, когда описывал события собственной жизни, невольно искажал их. Его доктор Поляков совсем не так подсел на наркотик, а в итоге не смог избавиться от пагубной зависимости и умер. Писатель почувствовал, что, если он подробно опишет, каким чудом спасся от морфушки, никто не поверит. И в итоге получился рассказ-предостережение: бойтесь, невозможно соскочить с иглы!

Историю про то, как его зачислили петлюровским врачом, он описал гораздо правдивее, хотя и тут старался замаскировать себя в чужих деталях. И все же хотелось оставить какой-то знак, шифр, по которому умный и прозорливый исследователь догадается, что главный герой, осмелившийся убить выродка-убийцу, это он, Булгаков. Долго думал, как это сделать через фамилию главного героя. Допустим, изменить собственную – Булдаков. Или, как Лямин его называет, Булкин: «Доктор Булкин усмехнулся косенькой и странной усмешкой и спросил…» Нет, Булкин – для юмористического рассказа. Может, как-нибудь по-иностранному? Скажем, доктор Ихварес, от немецкого ich war es – это был я. Или то же самое по-французски: доктор Сетемуа. Нет, не годится. Спросил у кошки:

– Ну что, кошка? Писательство – сплошная мука?

– Мук, – подтвердил дымчатый зверек.

– Пока напишешь, умрешь?

– Умрру.

И вдруг решение пришло откуда не ждали – из украинского. Я ж вин. То есть я же он. Пусть будет доктор Яжвин. Или даже нет, подмаскируем еще чуть-чуть – Яшвин. Отличная фамилия. Почти Яшмин. И похоже на Яншин. Решительно вычеркнув Булкина, автор вписал в первую фразу рассказа: «Доктор Яшвин усмехнулся косенькой и странной усмешкой и спросил…» И дальше рассказ пошел как по маслу, до самого финала:

М. И. Прудкин в роли Шервинского

[Дом-музей К. С. Станиславского]

В. А. Вербицкий в роли Тальберга

[Дом-музей К. С. Станиславского]

«После молчания я спросил у Яшвина:

– Он умер? Убили вы его или только ранили?

Яшвин ответил, улыбаясь своей странненькой улыбкой:

– О, будьте покойны. Я убил. Поверьте моему хирургическому опыту».

Тут еще и любимое выражение самого Булгакова «будьте покойны» в устах Яшвина…

Любовь Евгеньевна нарисовала уморительный шарж – писатель, сидя на стуле калачиком, увлеченно пишет при свете лампы, под которой спит счастливая кошка, и подписала: «Мука и Мака – бумагомарака».

В. Л. Ершов в роли гетмана

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Огромный талант! – восхитился Михаил Афанасьевич. – Тебе бы, Желтенькая, в «Крокодиле» печататься. Кукрыникса ты моя.

В декабре 1926 года рассказы «Я убил» и «Морфий» вышли в «Медицинском работнике». К тому времени, увидев фамилию «Булгаков», читатели хватали, не спрашивая, о чем и как написано.

Вдобавок ко мхатовским «Дням Турбиным» в театре Вахтангова вышла сатирическая комедия «Зойкина квартира». Мансурова играла содержательницу притона нэпманшу Зойку, Симонов – проходимца Аметистова, но особенно был хорош Горюнов в роли коварного китайца Херувима. На Тверской горячо полюбившая Булгакова Москва дежурила в очереди к заветному окошку кассы МХАТа, а на Арбате – к окошку Вахтанговского.

Новопрославленный драматург отовсюду получал заказы на пьесы.

Новый 1927-й Михаил Афанасьевич встречал на пике славы. Критики его почти не хвалили, зато чуть ли не ежедневно выходили статьи, обличавшие его и как врага, и как бездарность. Однако это никоим образом не влияло на зрительский успех, и очереди в театры не становились короче. И получал Булгаков с каждого спектакля по 180 рублей, примерно столько, сколько он когда-то имел ежемесячно в «Гудке», когда ходили лимончики. Нынешний рубль соответствовал тогдашнему миллиону.

МХАТ, афиша спектакля «Дни Турбиных»

[Дом-музей К. С. Станиславского]

Все это, конечно же, бесило очень и очень многих. Одновременно с «Днями Турбиных» появилась пьеса Бориса Тренева «Любовь Яровая», смысл которой сводился к тому, что любовь к партии и революции выше любви жены к мужу: в финале главная героиня Любовь Яровая, любящая своего мужа Михаила Ярового, тем не менее выдает его красным, поскольку, служа у белых, он чинил расправы над большевиками.

Треневская пьеса тоже была нарасхват, ее поставили во многих театрах по всей стране, начиная с московского Малого театра, но такого ажиотажа, как вокруг «Дней Турбиных», все равно не наблюдалось. И вот Мейерхольд устроил диспут на тему: «Дни Турбиных» или «Любовь Яровая». Благодаря горячей поддержке со стороны Троцкого Всеволод Эмильевич теперь возглавлял не просто свой театр, а – Государственный театр имени В. Э. Мейерхольда, сокращенно именуемый «ГосТиМ». И располагался он в просторном здании на Садовой-Триумфальной.

Михаил Афанасьевич получил приглашение и собирался его проигнорировать, но передумал и пошел. Нарочито элегантно одетый в новенький с иголочки костюм, белоснежную сорочку и пижонский галстук-пластрон, он явился как исчадие белого ада среди красных ангелочков. Не хватало только монокля, в котором он сфотографировался и нарочно раздаривал такую фотографию, тщетно надеясь привлечь внимание мхатовцев и осуществить свое желание – получить в «Днях Турбиных» роль Тальберга, но ее получил более каменный Всеволод Вербицкий.

– Булгаков! Пришел! Что, правда пришел?! Гляньте-ка на него! А вырядился-то! – шелестело по залу мейерхольдовского театра.

Найдя свободное место в первых рядах, он занял его и принялся слушать. Первым выступал нарком Луначарский. И стал оправдываться за то, что согласился с постановкой булгаковской пьесы:

– Я нисколько не сожалею, что «Дни Турбиных» были разрешены. Они сыграли свою роль. Они стали первой политической пьесой на нашем горизонте, которая ставила серьезные социально-политические проблемы… – И так далее. Дойдя же до «Любови Яровой», Анатолий Васильевич, естественно, указал, что именно эта пьеса прокладывает лыжню для будущего развития советского театра: – «Любовь Яровая» является в некоторой степени как бы ответом на «Турбиных». Эта пьеса идет гораздо дальше в своих симпатиях по отношению к революции, в своей критике противоборствующих ей сил…

Далее диспут пошел именно в этом направлении. Выступающие все более яростно говорили о том, что Тренев нам нужен, а Булгаков не нужен. Наконец, вышел Орлинский и стал попросту топтать автора «Дней Турбиных». Слово «белогвардейщина» звучало в его речи настойчиво и навязчиво. Он негодовал по поводу отсутствия в пьесе народных масс, хотя бы в виде взбунтовавшихся денщиков и прислуги. Остроумно подметил: мол, белый цвет пьесы выступает настолько, что отдельные пятнышки редисочного цвета его не затушевывают. Слово «редиска» к тому времени прочно вошло в обиход для обозначения гражданина, красного снаружи, но белого внутри. «Бей редиску!» – кричали на зоне уголовники, когда в их лапы попадал подобный субъект. Александр Робертович дошел даже до того, что обвинил автора в смене названия, дабы замаскировать «Белую гвардию» под нейтральные «Дни Турбиных», хотя, помнится, он первым требовал сменить заглавие и предлагал «Последние дни белогвардейской сволочи».

Булгаковская Москва. Здание МХАТа в Камергерском переулке

[Фото автора]

Михаил Афанасьевич не собирался выступать, но тут его задело, и сразу после речи Орлинского он попросил слова, вышел на сцену, дрогнул плечом и локтем, подошел к сидящим в президиуме и полминуты внимательно всматривался в лицо Орлинского, затем обратился к залу:

– Я прошу извинения за то, что просил для себя слова, но, собственно, предыдущий оратор явился причиной того, что я пришел сюда, на эстраду. – Он помолчал, дожидаясь, покуда взбудораженный зал затихнет, и продолжил: – Предыдущий оратор сказал, что нэпманы ходят на «Дни Турбиных», чтобы поплакать, а на «Зойкину квартиру», чтобы посмеяться. Я не хочу дискутировать и ненадолго задержу ваше внимание, чтобы в чем-то убедить товарища Орлинского, но этот человек, эта личность побуждает во мне вот уже несколько месяцев, – именно с 5 октября 1926 года, день очень хорошо для меня памятный, потому что это день премьеры «Дней Турбиных», – возбуждает во мне желание сказать два слова. Честное слово, я никогда не видел и не читал его рецензии, в частности о моих пьесах, но у меня наконец явилось желание встретиться и сказать одну важную и простую вещь. А именно, когда критикуешь, когда разбираешь какую-нибудь вещь, можно говорить и писать все что угодно, кроме заведомо неправильных вещей или вещей, которые пишущему совершенно неизвестны.

– Ишь ты! – крякнул с первых рядов ответственный редактор журнала «Молодая гвардия» Ермилов. Но его почему-то не поддержали. Михаил Афанасьевич с радостью увидел в зале Катаева, Попова и Лямина, это придало ему уверенности, и он продолжал:

– Дело заключается в следующем: каждый раз, как только он выступает устно или письменно по поводу моей пьесы, он сообщает что-нибудь, чего нет. Например, он здесь оговорился фразой «автор и театр панически изменили заглавие своей пьесы». Так вот относительно автора это неправда. О театре, конечно, полностью говорить не берусь, был ли он в состоянии паники, не знаю, но твердо и совершенно уверенно могу сказать, что никакого состояния паники автор «Турбиных» не испытывал и не испытывает, и меньше всего от появления на эстраде товарища Орлинского. Мне автор «Турбиных» хорошо известен. Твердо знаю, что автор настаивал на том, чтобы было сохранено первое и основное заглавие пьесы «Белая гвардия».

Здесь он иронично глянул на Орлинского. Тот нахмурился, а Булгаков продолжал:

– Изменено оно было по консультации с тем же автором и по соображениям чисто художественного порядка, причем автор не был согласен с этими соображениями и возражал, но театр оказался сильнее его, представивши ему доводы чисто театральные, именно что название «Белая гвардия» пьесе не соответствует, ибо нет тех элементов, которые подразумевались в романе под этими словами. И автор в конце концов отступился и сказал: называйте как хотите, только играйте. Это – первое. Есть одна очень важная деталь, и почему-то критик Орлинский приводит ее с уверенностью, совершенно изумительной. Эта маленькая деталь касается денщиков в пьесе, рабочих и крестьян. Скажу обо всех трех. О денщиках. Я, автор этой пьесы «Дни Турбиных», бывший в Киеве во время гетманщины и петлюровщины, видевший белогвардейцев в Киеве изнутри за кремовыми занавесками, утверждаю, что денщиков в Киеве в то время, то есть когда происходили события в моей пьесе, нельзя было достать на вес золота.

Спектакль «Дни Турбиных» во МХАТе. III акт, I картина

[Дом-музей К. С. Станиславского]

В зале засмеялись, а несколько человек зааплодировали. Лишь театральный критик Блюм, изрядно написавший о недопустимости существования Булгакова, возмутился:

– Что вы хлопаете! Он вертится, как уж на сковородке!

А Михаил Афанасьевич продолжил:

– Значит, при всем моем желании вывести этих денщиков – я вывести их не мог, хотя бы даже я и хотел их вывести. Но я скажу больше: даже если бы я вывел этого денщика, то я уверяю вас, и знаю это совершенно твердо, что я критика Орлинского все равно не удовлетворил бы.

Засмеялись и захлопали еще сильнее. Блюм хотел снова крикнуть, но стал задыхаться от возмущения, будто у него случился приступ астмы.

– Я представлю очень кратко, – продолжал Булгаков, – две сцены с денщиком: одну, написанную мною, другую – Орлинским. У меня она была бы такой. «Василий, поставь самовар», – это говорит Алексей Турбин. Денщик отвечает: «Слушаю», – и денщик пропал на протяжении всей пьесы. Орлинскому нужен был другой денщик. Так вот я определяю: хороший человек Алексей Турбин отнюдь не стал бы лупить денщика или гнать его в шею – то, что было бы интересно Орлинскому. Спрашивается, зачем нужен в пьесе этот совершенно лишний, как говорил Чехов, щенок? Его нужно было утопить. И денщика я утопил. И за это я имел неприятность. Дальше Орлинский говорит о прислуге и рабочих. О прислуге. Меня довели до белого каления к октябрю месяцу – времени постановки «Дней Турбиных», – и не без участия критика Орлинского. А режиссер мне говорит: «Даешь прислугу». Я говорю: «Помилуйте, куда я ее дену? Ведь из пьесы при моем собственном участии выламывали громадные куски, потому что пьеса не укладывалась в размеры сцены и потому что последние трамваи идут в полночь».

Спектакль «Дни Турбиных» во МХАТе. I акт, I картина

[Дом-музей К. С. Станиславского]

Видя, как он откровенно издевается, снова засмеялись и захлопали, а он подумал, что не зря вышел на сцену, иначе подумали бы, что струсил, редиска эдакий.

– Последнее, – улыбнулся Михаил Афанасьевич. – О рабочих и крестьянах. Я лично видел и знаю иной фон, иные вкусы. Я видел в этот страшный девятнадцатый год в Киеве совершенно особенный, совершенно непередаваемый и, я думаю, мало известный москвичам, особенный фон, который критику Орлинскому совершенно неизвестен. Он, очевидно, именно не уловил вкуса этой эпохи, а вкус заключается в следующем. Если бы сидеть в окружении этой власти Скоропадского, офицеров, бежавшей интеллигенции, то был бы ясен тот большевистский фон, та страшная сила, которая с севера надвигалась на Киев и вышибла оттуда скоропадщину. Вот в том-то и суть, что в романе легче все изобразить, там несчетное количество страниц, а в пьесе это невозможно. Автор «Дней Турбиных» лишен панического настроения, я этого автора знаю очень хорошо, автор изменил фон просто потому, что не ощущал его вкуса, тут нужно было дать только две силы – петлюровцев и силу белогвардейцев, которые рассчитывали на Скоропадского, больше ничего. Поэтому, когда стали писать критики, я собрал массу рецензий, некоторые видят под маской петлюровцев большевиков, я с совершенной откровенностью могу по совести заявить, что мог бы великолепнейшим образом написать и большевиков, и их столкновение и все-таки пьесы бы не получилось. А просто повторяю, что в намеченную автором «Турбиных» задачу входило показать только одно столкновение белогвардейцев с петлюровцами, и больше ничего.

– В том-то и дело, что больше ничего! – злобно выкрикнул Ермилов, но одобрения зала не получил. А Попов даже крикнул Ермилову:

– Молчи, сука!

И на него со всех сторон зашикали, но многие от души заржали.

Михаил Афанасьевич Булгаков. Фото Б.В. Шапошникова

1927

[МБ КП ОФ-3170/8]

– Теперь я бы сказал еще последнее, самое важное, – глубоко вздохнул Булгаков. – Сейчас критик Орлинский проделал вещь совершенно недопустимую: он взял мой роман и стал цитировать, я знаю, чтобы доказать вам, что пьеса плоха с политической точки зрения. Это совершенно очевидно и понятно, но почему он, например, заявил вам здесь, с эстрады, что, мол, Алексей Турбин, который в романе врач, в пьесе представлен в виде полковника? Значит, или товарищ Орлинский не читал романа, а если читал, тогда он заведомо всю аудиторию вводит в заблуждение.

– К черту Орлинского! – вдруг выкрикнул Лямин, и все почему-то глянули на него с уважением. А Булгаков продолжил:

– Я ничего не имею против того, чтобы пьесу ругали как угодно, я к этому привык, но я хотел бы, чтобы сообщали точные сведения. Я утверждаю, что критик Орлинский эпохи 1918 года, которая описана в моей пьесе и в романе, абсолютно не знает.

– А что он знает? – выкрикнул Катаев. – Ни хрена он не знает!

А Михаил Афанасьевич помолчал и напоследок заговорил более пылко, нежели до того:

– Я рад, что наконец вас увидел! Увидел наконец! Почему я должен слушать про себя небылицы? И это говорится тысячам людей, а я должен молчать и не могу защищаться! Это же не суд даже! У меня есть зрители – вот мои судьи, а не вы! Но вы судите! И пишете на всю страну, а спектакль смотрят в одной Москве, в одном театре. И обо мне думают те, кто не видел моей пьесы, так, как вы о ней пишете. А вы о ней пишете неправду! Вы искажаете мои мысли! Вы искажаете смысл того, о чем я написал!.. И вот я увидел наконец, хоть раз увидел, как вы выглядите. Хоть за это спасибо. Низко кланяюсь. Благодарю.

Он стал спускаться со сцены и с удивлением увидел, что добрая половина зала аплодирует ему. Дальнейший диспут оказался сорван, выступали комкано, а на человека в пластроновом галстуке поглядывали с опаской: черт его знает, кто он такой, ежели так сопротивляется.

Вернувшись домой с Валей Катаевым, Пашкой Поповым и Колей Ляминым, Михаил Афанасьевич сказал:

– Ну, Любовь моя Яровая, сегодня есть повод выпить!

И счастливое время продолжилось. Он написал пьесу «Багровый остров», которую приняли в Камерный театр, а потом как бы в продолжение к «Дням Турбиных» затеял пьесу «Рыцари Серафимы» о том, как белогвардейцы бежали в Константинополь и там мыкались. Спектакли шли, денежный дождь не прекращался, и настало то прекрасное лето, когда они смогли снять хорошую квартиру.

Когда-то весь трехэтажный дом принадлежал богатым купцам Решетниковым, их уплотнили, оставив третий этаж, а и цокольный, и второй этажи щедро махнули архитектору Адольфу Стую, переехавшему в Москву из Ленинграда, дабы талантливо восстанавливать обветшавшие московские здания. Двух этажей ему оказалось многовато, и цокольный он стал сдавать. Тогда уже прогремело имя Булгакова как автора «Дней Турбиных», а затем и «Зойкиной квартиры». Адольф Францевич несколько раз побывал на спектаклях во МХАТе и в Вахтанговском, влюбился в талант Михаила Афанасьевича и сдал квартиру за полцены.

Осторожно войдя в новое жилье, Мука заглянула в одну комнату, в другую и явно обрадовалась кабинету – тотчас вскочила на письменный стол и села под лампой, приглашая писателя включить ее и мгновенно приступить к своим главным обязанностям.

– Зовет, – ревниво заметила Любовь Евгеньевна. – Где желаешь ознаменовать начало жизни в новом жилище? За письменным столом или в супружеской постели?

И кошке пришлось подождать.

А в тот же день явилось еще одно новшество. Сестра Михаила Афанасьевича Надежда прислала хорошую молоденькую домработницу, миловидную, голубоглазую, с длинной русой косой.

М. А. Булгаков в группе актеров МХАТа

22 сентября 1926

[МБ КП ОФ-3170/10]

– Маруся, – представилась она и тотчас приступила к обихаживанию квартиры.

– Собственная домработница, – удовлетворенно покивал головой Мака. – Это, знаете ли, статус. Уж будьте покойны!

Глава восемнадцатая

Бег

1927–1929

На свете многое бежит. Бегут ручьи, бегут реки, облака и волны, бежит человеческая мысль, бегут по утрам советские граждане, спеша на работу, бегут лошади и антилопы, собаки и гепарды, футболисты и бегуны, конькобежцы и лыжники… Бежит жизнь, бежит неостановимое время, вообще не имеющее ни малейшего отдыха. А вместе со временем бегут времена, сменяя одно другое, и ты попадаешь в светлую полосу времен, а потом глядишь, и над тобой снова сгустились свинцовые тучи.

О, как я понимаю тебя, читатель! Ты хочешь надолго задержаться в счастливой полосе жизни нашего милого героя, но, увы, злой дядька писатель уже тащит тебя дальше, туда, где затаились злоба и зависть, клевета и несправедливость. Так что, хочешь или не хочешь, а за мной, читатель, чтобы быть с нашим героем – в печали и радости, в счастье и в горе!

Пробежали первые счастливые месяцы в хорошей квартире на Пироговке. Не верилось, что такое возможно. Простор, свой кабинет, даже домработница, настолько вежливая, что даже кошку Муку величала на «вы»:

– Вы бы, матушка, пошли погулять, а я бы как раз коврики вытряхнула.

И кошка, знавшая в своей жизни роковые мгновения, относилась с пониманием, две-три минуты размышляла над просьбой Маруси и отправлялась на прогулку.

За окном кабинета ходила, бежала и разгуливала Москва, то и дело норовя заглянуть, что там делает этот недобитый Булгаков. За окном весело звенел трамвай, заставляя все вокруг дрожать, но это пока что не бесило писателя, склонившегося над очередной рукописью, а, наоборот, подбадривало, заставляло строку бежать вдогонку за трамваем по скрипучим бумажным рельсам.

Окончилось лето, за окнами посыпались листья, а потом наступила первая зимушка-зима на Большой Пироговской, дом 35-а, квартира 6. Выпал первый снег, из форточек веяло сырым холодом, и оттого еще уютнее жилось в новом пристанище, хотелось морозов, чтобы жарче растопить печь и – зимовать, зимовать…

А в стране, отметившей первое десятилетие своей революции, все резко менялось. В битве вождей грузин победил еврея и полностью захватил власть. Лев вознамерился утвердить себя как главного в событии десятилетней давности, к тому же и произошедшего 7 ноября, аккурат в его день рождения. Он поднял мятеж, желая подмять под себя Иосифа, но был разбит и унижен, а спустя месяц пятнадцатый съезд исключил из партии всю его оппозицию. Страна пошла дальше без Троцкого и взяла курс на индустриализацию и коллективизацию. Отныне она будет не только бороться с недобитыми беляками, но и выкорчевывать из себя троцкистов.

Этот съезд, помимо всего прочего, родил про себя пошлый анекдотец, которым, впрочем, развлекали себя многие вполне пристойные и образованные люди, включая нашего уважаемого Михаила Афанасьевича. Ай-яй-яй, как нехорошо! Мол, в типографии «Правды» окончились латинские литеры V, и пришлось вместо одной такой благородной римлянки поставить нашу русскую кондовую У, в результате чего получился конфуз: «ХУ-й съезд ВКП(б)». Наборщика, конечно же, отправили искать латиницу на Соловках, тираж пустили под нож, недостающую V срочно отлили, и очередной номер главной газеты страны вышел с досадным запозданием.

Было такое или нет, трудно сказать. Скорее всего, вранье, придуманное врагом, затаившимся белогвардейцем или троцкистом, а то и каким-нибудь бывшим гудковцем – та еще публика, знаете ли!

– Мака, признайся, что это ты сочинил.

– Да что ты, Любанга! Окстись!

– Ты, собака! Посмотри мне в глаза!

– Упаси бог! Окаменею. Знаем, знаем мы ваши глазки. В них заглянешь – и навсегда раб.

Шуточный снимок, сделанный М. А. Булгаковым на Цветном бульваре

Москва. 1928

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– По шее получишь, Мася-Колбася! Ты сочинил опаснейший анекдот, признавайся! Не то голова с плеч! Маруся! Где топор?

– Руби! Все равно не признаюсь. Руби, коли не жалко всех тех гениальных мыслей, роящихся в этой бедной головушке.

– Тебя не жалко, а мыслей жалко. Ладно уж, помилую. Но чтобы больше у меня ни-ни.

– Будьте покойны.

– Знаю я тебя. В следующий раз не пожалею.

– Ладно. Но учтите, уважаемая, человеку без головы никто гонорара не выдаст. А как вы станете жить без моих гонораров? К тому же они вскорости хлынут могучей рекой. Сейчас у нас пока – всего лишь Ока, а будет долго – целая Волга.

Подобные чаяния имели под собой прочное основание. Он писал пьесу, которая, по всем расчетам, в своем успехе обязана была превзойти «Дни Турбиных», вот уже второй год идущие с нескончаемым фурором. Еще в апреле он заключил договор со МХАТом на написание «Рыцарей Серафимы». В новой пьесе терпящие крах белогвардейцы будут вызывать не только сочувствие, но и отвращение. Смысл в том, что они и не могли победить, участь их закономерна, ибо они морально разложились.

Главное действующее лицо – Серафима Владимировна Корзухина, молодая петербургская дама, утлый кораблик, несомый потоком истории прочь из России, в жуткую эмиграшку, в трущобы Константинополя. Ее он почти полностью списывал с Любови Евгеньевны, пользуясь рассказами жены, которая сама оказалась в такой же ситуации вместе со своим первым мужем Не-Буквой и обладала ценнейшим материалом о жизни наших беженцев в Стамбуле.

– Учти, драматург, половина гонорара – моя. И закон на моей стороне! – шутливо уязвляла Маку ехидная Любанга.

– Минуточку! – возражал автор будущей пьесы. – Частично прототип Никитина.

– Хрен ей! Ты что, будешь с ней делиться? Иди тогда, целуйся со своей Евдоксиюшкой.

Имелась в виду та самая организаторша «Никитинских субботников», которые Михаил Афанасьевич одно время охотно посещал, но с недавних пор прекратил, узнав, что туда ходят стукачи. К тому же Люба его ревновала к ней, хоть и беспочвенно.

– Делиться не намерен, – отвечал автор создаваемого шедевра. – Равно как и с вашим бывшим Недобуквой.

Второе действующее лицо пьесы он списывал с прежнего муженька Любови Евгеньевны, и списывал, надо сказать, наполнив перо ядом. Приват-доцент Петербургского университета Сергей Павлович Голубков призван был показать все слюнтяйство русской либеральной интеллигенции, не способной заступиться даже за свои идеалы, не то что за страну. Голубков рожден, чтобы страдать и гибнуть, в течение всей пьесы он только и делает, что распускает нюни. В Константинополе такие хлюпики, проливая слезы, отпускали своих жен и подруг на панель, чтобы не сдохнуть с голоду, а потом еще и презирали их за проституцию.

– Если прелестный Илья Маркович узнает себя, он вызовет меня на дуэль, но в назначенный срок не явится, эмигрирует, – ехидничал Мака в адрес Василевского, псевдоним Не-Буква.

– «Да вы напрасно его прелестным ругаете», – в ответ цитировала Люба свое любимое «Собачье сердце». – Да и в заграницу Илюше путь закрыт. Его там быстро прикончат за «Что они пишут».

Живя в Ленинграде, Не-Буква опубликовал книгу, в которой, стараясь понравиться советской власти, желчно раскритиковал мемуары Бунина, Керенского, Вырубовой, Шульгина и прочих деятелей эмиграции.

Михаил Афанасьевич Булгаков

1920-е

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Как ты вообще могла жить с таким прохиндеем?

– Поначалу он был еще ничего. Но, конечно, ни в какое сравнение с веселым Макой-задавакой.

– Но-но, попрошу не сравнивать!

Самый убийственный персонаж пьесы – генерал Хлудов, жестокий палач, его мучает призрак вестового Крапилина, повешенного им в Крыму. Хлудова Булгаков писал с генерала Слащева-Крымского, который доблестно оборонял полуостров, бесстрашно водил войска в атаку, имел десяток ранений, в том числе в голову, но беспощадно вешал всех, в ком подозревал измену Белому движению. Он страдал от пьянства и морфинизма. Последнее обстоятельство роднило его с Михаилом Афанасьевичем. Слащев стал колоться, когда не мог вытерпеть боль от ранения в живот, а потом еще и пристрастился к кокаину, с помощью которого смог сойти с морфия. Оказавшись в Константинополе, он нищенствовал, проклиная Врангеля за то, что тот не сумел отстоять последний плацдарм Белой армии на Черном море. Даже издал книгу «Требую суда общества и гласности. Оборона и сдача Крыма». Большевики вышли на него и уговорили вернуться в Россию. На причале его лично встретил Дзержинский, опасаясь, что Якова Александровича встретят другие и устроят самосуд. Слащев стал преподавателем высших офицерских курсов «Выстрел». Обращался к соотечественникам за рубежом с воззваниями вернуться на Родину и признать советскую власть. Булгаков встречался с ним, много беседовал и даже ездил послушать его лекции. Бывший белый генерал с великолепным остроумием издевательски разбирал ошибки белогвардейцев в боях против Красной армии. Генерал Яша, как звали Якова Александровича сослуживцы, с удовольствием и не раз ходил на «Дни Турбиных».

Но, изображая Хлудова, Михаил Афанасьевич нарочно сделал его внешне полной противоположностью Слащева – высоким брюнетом вместо коренастого русоволосого крепыша, даже в фамилии подчеркнул разницу в росте – в русских деревнях хлудом называли длинную палку, жердь, а также парня-верзилу.

С кого срисован лихой запорожец генерал Чарнота, узнавалось сразу – с такого же бесшабашного и удалого генерала Бронислава Черноты-де-Бояры-Боярского, умершего в двадцатые годы в Варшаве. Походную жену Чарноты Люську Булгаков списал с походной жены Слащева Нины Нечволодовой. Лихая дамочка, она бесстрашно ходила с генералом Яшей в бой и всегда находилась с ним рядом, любя беззаветно. Вместе со Слащевым Нина Николаевна вернулась в Россию и жила с ним в подмосковном Солнечногорске, где тот преподавал на курсах «Выстрел». Она тоже много чего понарассказывала внимательному писателю. Поначалу в пьесе он тоже сделал Люську женой Хлудова, но необходимость усилить образ одинокого и несчастного Романа Валериановича вынудила драматурга отдать ее Чарноте. Увы, у жизни свои законы, а у искусства – свои.

Помимо трагедийных персонажей Булгаков затеял в пьесе множество сатирических, в основном отвратительных – буржуя Корзухина, отрекшегося от собственной жены, начальника контр-разведки Тихого и его прислужника Скунского, кудахтающего архиепископа Африкана, да и самого главнокомандующего Белой армией.

– Будьте покойны, – потирал руки Мака, – у этой пьесы не будет столько недоброжелателей, как у «Турбинчиков». Насквозь советская. Клеймит бегущих во весь опор белых.

«Рыцарям Серафимы» сначала пришло другое название – «Изгои», а затем родилось и третье, когда однажды за дружеским столом заговорили о бессмертии, что оно такое и как кто его понимает.

– Представьте, наш Мася-Колбася всерьез полагает, что в своих творениях обретет бессмертие! – с какой-то непонятной и жестокой иронией вдруг съязвила Любовь Евгеньевна.

Он настолько растерялся, что от жгучей обиды на жену не мог придумать, как ответить, чем уколоть ответно. Да еще это противное прозвище Мася-Колбася, появившееся не так давно. Чуть не заплакал даже. Ему стало грустно, и вдруг припомнились стихи Жуковского «Певец во стане русских воинов»:

– Как жаль, что я не погиб на войне, – тихо промолвил он.

– Что-что?! – возмутился Лямин.

– А то… – отозвался погрустневший драматург. И прочитал наизусть то, что помнил:

Бессмертье, тихий, светлый брег;

Наш путь – к нему стремленье.

Покойся, кто свой кончил бег!

Вы, странники, терпенье!

Блажен, кого постигнул бой!

Пусть долго, с жизнью хилой,

Старик трепещущей ногой

Влачится над могилой;

Сын брани мигом ношу в прах

С могучих плеч свергает

И, бодр, на молнийных крылах

В мир лучший улетает.

В тот же вечер, усевшись в своем кабинете под лампой, в желтый круг которой уже спешила заждавшаяся Мука, Булгаков наново переписал заглавную страницу пьесы:

БЕГ

Пьеса в четырех действиях.

Бессмертье, тихий, светлый брег;

Наш путь – к нему стремленье.

Покойся, кто свой кончил бег!

Жуковский

Новый 1928 год Михаил и Любовь Булгаковы встречали с радостными надеждами в своем новом жилище, а старый 1927-й провожали с благодарностью. Еще бы! Во МХАТе, несмотря на лай Шариковых и угрозы Швондеров, с невиданным успехом и постоянством шли «Дни Турбиных». Камерный театр готовил к постановке пьесу «Багровый остров». Они с Любой переехали на Пироговку. В «Медицинском работнике» напечатали рассказ «Морфий», а под занавес года из Парижа привезли первый том «Белой гвардии», вышедший в издательстве «Конкорд», хоть и с идиотской правкой, но все же…

Письмо И. В. Сталина В. Н. Билль-Белоцерковскому с отрицательным суждением о пьесе М. А. Булгакова «Бег»

2 февраля 1929

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1039. Л. 1–3]

А деньжищи! Какой небывалый поток! Только подлежащих налоговой декларации Мака получил двадцать тысяч. Это при том, что средний годовой нормальный заработок советского гражданина составлял тысячу. Кроме возможности снимать квартиру подороже, Булгаков смог купить себе целую библиотеку книг, полные собрания Пушкина, Гоголя, Льва Николаевича и Алексея Константиновича Толстых, Лермонтова, Некрасова, Достоевского, Чехова, Лескова, Гончарова, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Мольера, Франса, Стендаля, Гёте, Шиллера и всех, кто был переведен, иностранцев, энциклопедии Брокгауза и Ефрона и Большую советскую Шмидта. Он повидался с Лаппой и выдал ей девятьсот рублей. Он приоделся – смокинг, выходной костюм, повседневный костюм, часы с репетиром, галстуки бабочкой, туфли на пуговицах с прюнелевым верхом, цветной жилет и даже шляпа-котелок. Накупил нарядов Любанге и даже подарил ей шубу:

– Ну-ка, примеряй, дорогая, вот эту. Из шкуры леопарда. Очень красиво, очень! И так тебе идет!

– Девушка, скажите, пожалуйста, из чего на самом деле та шуба?

– Это хорек, но особо ценных пород, выращенных на пушном заводе.

– Не слушай ее, Любашенька, Хорек – это прозвище того леопарда. Любил воровать у других леопардов, вот они его так и прозвали.

Из магазина в Столешниковом переулке Любовь Евгеньевна выходила счастливая. Шуба и впрямь – сама элегантность. Хоть и хорек, а все равно леопард. А кто станет спорить, тому сразу в глаз.

А как приятно вспомнить эпистолярную пощечину Мейерхольду, приславшему Булгакову в уходящем году немыслимо хамское письмо: «Глубокоуважаемый! К сожалению, не знаю Вашего имени-отчества. Прошу Вас дать мне для предстоящего сезона Вашу пьесу. Смышляев говорил мне, что Вы имеете уже новую пьесу и что Вы не стали бы возражать, если бы эта пьеса пошла в театре, мною руководимом».

Иметь постановку в театре Мейерхольда мечтал в то время почти каждый драматург. Тем приятнее было ответить отказом зарвавшемуся театральному кривляке в том же тоне: «Товарищ! Не уверен, мне ли Вы отправили свое письмо с предложением дать Вам мою пьесу. Признаюсь честно, фамилию Мейерхольд мне доводилось слышать, я даже выступал на диспуте в помещении театра некоего Мейерхольда, но я даже не знаю, что это за театр. Судя по тому, как там меня резали, вскрывали и потрошили, скорее всего – анатомический. Уж будьте покойны, пьес для подобного рода спектаклей у меня нет. К тому же, да будет Вам известно, я никому не даю своих пьес. Я их продаю, и очень дорого. Едва ли у Вас найдутся достаточные средства. С тем прощаюсь – Булгаков Михаил Афанасьевич».

Присутствовавшие при чтении Мейерхольдом ответа рассказывали, что он пришел в бешенство и спичками подпалил письмо. Но вскоре прислал Булгакову новое: «Многоуважаемый Михаил Афанасьевич, большое спасибо, что откликнулись на мое письмо. Ах, как досадно, что у Вас нет пьесы!»

Никогда еще не было такого счастливого года.

– Спасибо тебе, двадцать седьмовенький! – воскликнула Любаша, за что он тотчас простил ей всякие глупости, типа той, про бессмертие.

А в самый первый день нового года – новая радость! Позвонили из МХАТа, пригласили к себе вместе с женой продолжить новогоднее веселье, а заодно там же, где был стол яств, подписали новый вариант договора на новую трактовку и новое название пьесы – «Бег». Вот сколько всего нового!

И снова писатель сидит на стуле калачиком, увлеченно пишет при свете лампы, под которой спит счастливая кошка, а сверху подпись: «Мука и Мака – бумагомарака». Пришпиленная канцелярской кнопкой к стене картинка вполне соответствует реальности.

Он еще не дописал пьесу, а 1 марта МХАТ уже подписал с ним договор на постановку и выдал аванс.

Наконец «Бег» закончил свой бег:

«Хор поет: “Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим…”

Хлудов. Поганое царство! Паскудное царство! Тараканьи бега!..

Вынимает револьвер из кармана и несколько раз стреляет по тому направлению, откуда доносится хор. Гармоники, рявкнув, умолкают. Хор прекратился. Послышались дальние крики. Хлудов последнюю пулю пускает себе в голову и падает ничком у стола. Темно».

Это вам не обнадеживающий «Интернационал» после мечтательных слов Николки, это трагедия, Шекспир. «The rest is silence». «Покойся, кто свой кончил бег!» Можно нести во МХАТ.

– Погоди, Любанга. Сегодня пятнадцатое – мартовские иды. Понесу лучше завтра.

– А при чем тут мартовские иды?

– «Бойся мартовских ид!» – завещал нам Шекспир. В мартовские иды убили Цезаря.

Страницы издания романа «Белая гвардия», вышедшего в 1927 году в Риге без разрешения автора

[Музей М. А. Булгакова]

– Ну, ты же не Цезарь, Мака. Что за суеверие!

– Завтра, завтра!

Но суеверие не помогло. В первых числах мая Михаил Афанасьевич вернулся домой пьяный и горестный:

– И сказал Главрепертком: «Шпарь Булгашку кипятком!» – заявил он с порога. – Персонаж Достоевского зарубил меня, как старушку-процентщицу и сестру ея Лизавету.

– Ты пьян и городишь ерунду, – возмутилась жена.

Но никакой ерунды муж не городил. Во главе Главреперткома с недавних пор поставили знаменитого деятеля революции и Гражданской войны Федора Федоровича Ильина, более известного под партийным псевдонимом Раскольников. И уж он-то развернулся в своей пламенной борьбе против всякой контры, а Булгакова откровенно именовал: «букашка Булгашка». И тут такой случай – новая пьеса Булгашки. Крой ее со свистом! В бой роковой мы вступили с врагами.

Никто не ожидал. И автор, и мхатовцы, с восторгом прочитавшие пьесу, находились в блаженной уверенности, что грядет новая бомба, которая разворотит театральный мир, выстроит на улицах еще более длинные очереди и напоит кассу морями денежного молока.

Поначалу Раскольников пытался снять «Зойкину квартиру», но на заседании Политбюро выступил Сталин:

– Давайте сжалимся над Вахтанговским театром. Эта поганая Зойка со своей квартирой дает ему доход, в пять раз превышающий все остальные спектакли, вместе взятые.

И Политбюро сжалилось. Ладно, не получилось с Зойкой, зайдем с другой стороны. Почитаем донесеньица осведомителей-гэпэушников: «Критически и враждебно относящиеся к соввласти буквально молятся на Булгакова как на человека, который, будучи явно антисоветским литератором, умудряется тонко и ловко пропагандировать свои идеи». И такое чудище окаянное свободно живет в советской стране, пьески ставит, денежки гребет лопатой! Сколько, вы говорите, он приносит годового дохода МХАТу? Сколько-сколько? Сто тридцать тысяч?.. М-да… Что говорите? «Бег» еще больше будет приносить? Хм… Но мы, товарищи, не для того революцию делали и кровь проливали, чтобы все деньгами измерялось.

И в итоге приговор, в котором все притянуто за уши: «Если в “Днях Турбиных” Алексей бросал обвинение в измене и продаже России большевикам верхам белого командования, то в “Беге” автор выводит целую группу военных руководителей этого движения, чрезвычайно импозантных и благородных в своих поступках и убеждениях. Если они и бегут от большевиков, то только потому, что последние движутся как некая мрачная и могучая стихия… Исходя из этого, Главрепертком считает пьесу “Бег” М. Булгакова в данном виде неприемлемой».

Через пару недель на Пироговку примчался Миша Яншин, репетировавший в «Беге» роль слюнтяя-интеллигента Голубкова:

– К Горькому! Горький за нас!

– Как да что? Объяснитесь, тезка.

– Я имел с ним только что разговор. Он удивлен решением Главреперткома. Говорит: «Я читал пьесу, пьеса талантливая, и сам автор талантливый».

– И вы думаете, Горький спасет?

– Горький!

– Да он так и не добился от ОГПУ, чтобы мне вернули рукопись «Собачьего сердца» и дневники. Ими и поныне там зачитываются сотрудники.

– В очередь, поди, записываются, сукины дети, – добавила Любовь Евгеньевна. – Но Миша прав, попытка не пытка, надо пробовать все варианты. У меня чутье, что Горький добьется.

– А у меня нет, – возразил Михаил Афанасьевич. – Наверняка Ягода давал ему читать мои дневники, а там я очень нехорошо отзываюсь о пролетарском писателе. Точнее, о нем как о человеке.

– А именно?

– Ну, вроде того, что он мне крайне несимпатичен как человек, но я признаю в нем крупного писателя.

– Так для любого писателя важнее, чтобы его признавали как писателя, им начхать, что о них думают как о человеке. Мака, ты же сам писатель! Тебе бы что понравилось? Если бы написали: «Человек прекрасный, а писатель – полное говно», или наоборот?

– Разумеется, наоборот. Черт побери, может, и впрямь стоит использовать товарища Горького в качестве открывашки?

И началась тягомотина. То и дело приходили новости, что на днях Горький выступит на очередном заседании Главреперткома. В июне. Потом перенеслось на начало июля, на середину, на конец… И приходилось торчать в Москве в надежде на проклятое вот-вот, вместо того чтобы рвануть на море и провести там пару месяцев. Любанга хотя бы июнь и июль пробыла на Волге, плавала на теплоходе, влюблялась, конечно же, там в кого-то, в Вольске искала могилу матери и брата, умерших от сыпного тифа во время голода в Поволжье. Постоянно просила еще денег, и он с трудом нацарапывал, чтобы отослать ей, то стольник, то полтораста.

– С меня довольно, – не выдержал он, когда она вернулась. – Надоело быть заложником у этих босявок. Собирайся, Любаша, едем.

– Куда?

– А хоть куда! На край света.

– У нас нет заграничных паспортов.

– Тогда на край Сэсэсэрии. Давненько я не был в Батуме.

И они поехали на самый юг, где СССР граничил с Турцией. Преступника тянет на место преступления. Хорошего человека манят места, где он был счастлив когда-то. Но бывает, что хочется побывать там, где ты сходил с ума от горя и невозможности исправить свою судьбу. Не помнить ни о чем, беззаботно глазеть, как в вагонном окне пробегает мимо тебя огромная страна, приехать в жаркий портовый город, взять дорогую гостиницу, пожить в ней недельку, а потом снять роскошную дачу прямо возле пляжа, в райском уголке под названием Зеленый мыс, а по-грузински – Мцвани Концхи, пить вино под шашлыки и бесшабашно петь, изображая грузинскую песню, вставляя в текст похабщину.

– Маська-Колбаська! Не стыдно? Пошлость какая!

– Так, а какое слово чаще всего попадается в статьях обо мне? «Пошлость». Ты живешь, душа моя, с объявленным и заклейменным пошляком. Помнишь вот это? «Литературный уборщик Булгаков ползает по полу, бережно подбирает объедки и кормит ими публику, и все его пьесы написаны в стиле пошлейших обывательских анекдотов и словечек».

– Охота тебе такое наизусть помнить? Мало того, всякую такую сволочную пакость в альбом собираешь. Перечитываешь с каким-то болезненным сладострастием. Кстати, откуда цитатка?

– Пан Якубовский, газета «Киевский пролетарий». Украинские товарищи особо красиво обо мне пишут.

– Довольно, Мака, ворошить. Смотри лучше, какой закат сегодня!

– Разве не такой, как вчера, Нэнси?

– Какая я тебе Нэнси!

– Ну, эта, главная героиня книжонки, которую ты читаешь. Очень на тебя похожа. Отныне буду звать тебя Нэнси.

– И глупо. Нэнси – уменьшительное от Анна.

Хоть он и не мог полностью отвлечься от московских дел, в Москву с чудесных пляжей Аджарии вернулся полный сил, готовый к дальнейшей неравной борьбе. Подоспел вовремя – в начале октября наконец состоялось обсуждение «Бега» во МХАТе в присутствии Горького и некоторых членов Главреперткома. Раскольников, конечно же, не явился.

Сначала Михаил Афанасьевич вышел на сцену и стал читать свою новую пьесу. Загорелый, красивый, волосы выгорели и стали желтыми, как песочек под южным солнцем, глаза на загорелом лице светились лазурью. Когда дочитал до финала и генерал Хлудов пустил в себя пулю, Горький первым громко захлопал, его бурно поддержали, и Алексей Максимович своей медленной походкой поднялся на сцену. Выдержал паузу. И заговорил:

Михаил Афанасьевич Булгаков. Фото М. Наппельбаума

1928

[Из открытых источников]

– Полюбуйтесь на нашего молодца. На него всех собак спустили, а он – спортивный, загорелый, полный сил, глаза сияют. Молодец! Вот это по-нашему, по-большевистски. А не то что вся эта гибнущая белогвардейская сволочь, показанная в пьесе. Я не буду долго говорить. Мне показали спектакль «Дни Турбиных». Прекрасная постановка. Но еще больше мне полюбился будущий «Бег». В отличие от товарищей из Главной репертуарной комиссии, я не вижу со стороны автора никакого раскрашивания белых генералов. Это – превосходнейшая комедия, я ее читал три раза, читал самому председателю Совета народных комиссаров Алексею Ивановичу Рыкову и другим товарищам. Им понравилось. Это – пьеса с глубоким, умело скрытым сатирическим содержанием. Хотелось бы, чтобы такая вещь была поставлена на сцене Художественного театра. «Бег» – великолепная вещь, которая будет иметь анафемский успех, уверяю вас!

Сидящая в зале рядом с мужем Любовь Евгеньевна так ткнула его под ребро, что он чуть не взвыл.

– Я же говорила! Хорошо, что ты меня послушался.

И понеслись выступления одно восторженнее другого. Все замерли, когда на сцену вышел начальник Главискусства Свидерский. Его цензурное ведомство действовало параллельно с литературным Главлитом и театральным Главреперткомом и могло повлиять на судьбу пьесы. Но – украинец, а они больше других ненавидели Булгакова.

– Что я могу сказать после Алексея Максимовича, – вздохнул Алексей Иванович. – Только полностью присоединиться к его мнению. Если уж Горький предрек пьесе, как он сказал, анафемский успех, то лучше уж и не скажешь.

И он отправился обратно в зал, а ребрам триумфатора вновь досталось:

– Что я говорила! Всегда меня слушайся, Мака-задавака!

Следующим выступал Полонский, главный редактор двух крупных и весьма влиятельных журналов «Новый мир» и «Печать и революция»:

– Прочитанная пьеса – одна из самых талантливых пьес последнего времени, – сказал Вячеслав Павлович. – Это сильнее «Турбиных» и, уж конечно, сильнее «Зойкиной квартиры». В особенности хороши две первые картины. Дальше идет снижение и изображение только индивидуальных переживаний. Ставить эту пьесу необходимо. Прежде всего потому, что она талантлива. Белые этой пьесы никогда бы не поставили. Какой на самом деле герой Чарнота? Это Барон из «Дна». Едва ли только верно изображение генерала Хлудова. Подобные ему генералы – Слащев – возвращались из расчета, а не из угрызений совести. Совести тогда не полагалось, она спала дремучим сном. Вообще пьеса очень талантлива, и, товарищи, надо Булгакову дать возможность сделаться советским драматургом. Как вы считаете?

– Да-а-а-а! – проревел весь зал.

Последним говорил главный постановщик спектакля Немирович-Данченко, он рассказал, с каким небывалым энтузиазмом репетируют актеры:

– И какие актеры! – закатил он глаза. – Чарноту будет играть сам Качалов, Люську – Андровская, Серафиму – наша другая несравненная красавица Коренева, Хлудова – великолепный Хмелев… Как он страшно его играет!.. Главрепертком запретил пьесу, лишь прочитав ее, но, если он увидит пьесу на сцене, возражать против ее постановки едва ли он будет.

Вот оно, неуловимое счастье! За это стоило устроить пирушку. А на другой день выступление Горького опубликовала «Красная газета», а еще через день сама «Правда» объявила о начале репетиций новой пьесы Михаила Булгакова «Бег», и за ней все остальные советские газеты поспешили обрадовать театралов. Ах, эта упоительная неделя! Даже новое писклявое произведение Муки назвали на счастье Аншлагом, чтобы у «Бега» оказался еще больший успех, чем у «Турбиных».

– Ну, братцы, теперь ждем, что напечатает Федюнька Раскольников.

– А что он напечатает, Мака?

– Извольте: «Приношу свои кровавые извинения. Был пьян. В бреду. Болел свинкой. Всю морду раздуло, глаза в разные стороны торчали, едва читал. К тому же подсунули не “Бег” Булгакова, а очередной “Дрек” Тренева. Перепутали спьяну, где “Бег”, а где “Дрек”. Который про немецкого рабочего Августина. Ну, про которого песня. Пошлейшая пошлятина. Тренев вообще в последнее время ползает по полу и подбирает окурки. Вот я и разорвал пьесу. Думал, это Булгаков написал. Приношу самые кровавые извинения достойнейшему Михаилу Афанасьевичу!»

Участники пирушки, слушая такой вариант статьи Раскольникова, чуть со стульев не падали от смеха. Особенно Ося Мандельштам. Только его жена Надя сидела с мрачным лицом:

– Пару раз нам довелось побывать в гостях у этой мятежной четы. Он и эта блядища Рейснер. В стране голодуха, дети мрут, а у них – роскошный особняк, когорта слуг в белых перчатках и смокингах, великолепно сервированный стол, на котором только что устриц не было, а так – обожрись! Мерзавцы!

– Да ладно тебе, Жизненочек, – возражал Ося. – Два раза мы у них гостили и точно, как ты говоришь, обожрались. Месяц можно было потом ничего не есть, переваривать.

– Да тебе тогда гвоздь проглоти, ты и его переваришь.

Очень весело! Но на четвертый день после выступления во МХАТе Горький отчалил в свою несравненную Италию, прошло два дня затишья, и Раскольников выстрелил отнюдь не так, как предлагал в своем экспромте Булгаков. Бывший командующий Волжской флотилией, любовник пламенной революционерки Ларисы Рейснер нанес весьма хитроумный удар. Не по Булгакову. И, уж конечно же, не по Горькому. По Свидерскому: мол, защищая «Бег», тот дискредитирует и деятельность Главреперткома, и сами принципы советского искусства.

Ну и пошла писать губерния, не обстрел, а целый шквал снарядов убойной артиллерии, начиная с критика Бачелиса, понеслась пальба. Альбом с вырезками разгромных статей быстро стал набирать вес, как купец-старообрядец после Великого поста. «Булгаков потихоньку протаскивает идею чистоты белогвардейского знамени, он пытается заставить нас признать благородство белой идеи и поклониться в ноги этим милым, хорошим, честным, доблестным и измученным людям в генеральских погонах…»

Булгаковская Москва. Здание на Чистопрудном бульваре, 6. Здесь располагался Главполитпросвет Наркомпроса, в котором М. А. Булгаков встречался с Н. К. Крупской по поводу квартиры. Здесь же в дальнейшем размещался Главрепертком, куда он всякий раз приходил, как на казнь

[Фото автора]

– Где это в «Беге»?! – трясся от негодования Михаил Афанасьевич.

Все, вообще все выворачивалось наизнанку, критики находили в тексте пьесы то, чего там отродясь не водилось. «Написанная посредственным богомазом икона белогвардейских великомучеников»; «классовая сущность белогвардейщины выхолащивается и искажается, и тогда белая идея становится знаменем не буржуазии как класса, а знаменем горстки рыцарей честных и чистых»; «независимо от процента антисоветской дозы пьесы “Бег” ее постановку можно рассматривать как торжество и своеобразную победу антисоветски настроенных кругов»; «это апофеоз Врангеля и его ближайших помощников»; «Врангель, по словам автора, храбр и хитер. Умеет смотреть открыто опасности в глаза»; «Врангель охарактеризован как большой патриот и хороший политик»; «автор сознательно обобщил в образе Голубкова все черты нашей интеллигенции, какой она ему кажется: чистая, кристальная в своей порядочности, светлая духом, но крайне оторванная от жизни и беспомощная в борьбе»; «оказывается, вооруженная борьба с большевиками на определенном историческом этапе была не общей политической задачей отечественной и международной буржуазии, а подвигом какой-то группы рыцарей без страха и упрека, быть может, заблудившихся, но честных идейных противников»; «тенденция автора вполне ясна: он не обвиняет своих героев, а оправдывает их»; «на три, четыре часа длительности спектакля классовая сознательность пролетарского зрителя будет притуплена, размагничена и порабощена чуждой для нас стихией»; «автор изображает красных дикими зверями и не жалеет самых ярких красок для восхваления Врангеля и других генералов»; «необходимо воспретить пьесу к постановке и предложить театру прекратить всякую предварительную работу над ней (беседы, читка, изучение ролей и пр.)».

В итоге всей этой травли ровно через полмесяца после триумфа во МХАТе пьеса «Бег» получила второе запрещение к постановке. И хотя в Камерном театре Таирова на второй неделе декабря состоялась премьера пьесы «Багровый остров», новый 1929 год обитатели хорошей квартирки на Большой Пироговской встречали не так многорадостно, как год прошедший, и, когда Любовь Евгеньевна произнесла:

– Все-таки спасибо и тебе, двадцатьвосьмовенький!

Михаил Афанасьевич откликнулся:

– Все-таки да.

– А что? Не побежал «Бег»? Ничего, еще побежит, – сказала жена. – И моя доля мне еще достанется. Хотя, если хочешь, могу тебе ее подарить. А так-то мы и в уходящем году не бедствовали. Доходы ненамного меньше.

– Ненамного? Да больше чем вдвое меньше.

– Ну, что делать, Мася-Колбася, ты ведь не Горький, чтобы купаться в золоте.

– Не Горький я, – соглашался Михаил Афанасьевич. – И не Слащев. Булгаков я. Був Гаков – нема Гакова. Что день грядущий мне готовит?..

А готовил он ему вот что:

К. Е. Ворошилов – в Политбюро ЦК ВКП(б) 29 января 1929 г. Секретно № 9527-с. Тов. Сталину. По вопросу о пьесе Булгакова «Бег» сообщаю, что члены комиссии ознакомились с ее содержанием и признали политически нецелесообразным постановку этой пьесы в театре.

К. Ворошилов.

О пьесе М. Булгакова «Бег» от 30 января 1929 г. № П 62/опр. 8-с Строго секретно. Опросом членов Политбюро от 30.1.1929 г. О пьесе Булгакова «Бег». Принять предложение комиссии Политбюро о нецелесообразности постановки пьесы в театре.

Секретарь ЦК.

Глава девятнадцатая

Ловите минуты веселья!

1939

Как хорошо вернуться из Ленинграда в Москву и выйти на широкую привокзальную площадь, вдохнуть всей грудью суетливого московского воздуха и оглянуться во все стороны! За спиной – самый старый вокзал, Ленинградский, бывший Николаевский, построенный еще Тоном в классических формах итальянского Ренессанса; слева – причудливый и изящный Северный вокзал-терем Шехтеля, бывший Троицкий, в неорусском модерне; а спереди – башня Сююмбике, превращенная Щусевым в величественный дворец и ставшая Казанским вокзалом.

Но сейчас прибывший из Ленинграда гражданин никак не мог радоваться великолепию Комсомольской площади, некогда Каланчевской, поскольку в глазах его стоял отвратительный туман и в поле зрения попадали лишь близкие предметы.

– Куда едем, голубки? – подскочили таксисты.

– Плата строго по таксометру, берем, не сомневаясь!

– Машиночка прямо с конвейера!

– Оперный вариант предлагаю!

Последнее предложение зацепило:

– Оперный? Это как? – спросил Булгаков.

– Исполняю арии, – был ответ. – Доплата по желанию, если не понравится – не платите.

– Берем оперный, – видя, как оживился муж, согласилась Булгакова.

– Опять этот Витька Петушков со своими ораториями, елки-палки! – прозвучало им вослед.

Угловой шкаф в квартире Булгаковых в Нащокинском переулке

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

Удобно разместились в «эмке», за последние три года успевшей значительно размножиться на московских улицах.

– Нащокинский? Это который теперь Фурманова? – спросил таксист Петушков согласно установившейся традиции, когда советский пассажир называл одно название улицы, а водитель обязательно добавлял бывшее или нынешнее, и, назови они Фурманова, он непременно сказал бы: «Фурманова, это который бывший Нащокинский?» – По Садовому или через центр?

– По Садовому, – приказал Булгаков.

– Это хорошо, по Садовому мне лучше поется. С чего начнем?

– Что, правда петь будете?

– А я вам лгун, по-вашему?

– Ну, тогда… М-м-м… «Застольную» из «Травиаты».

– Легче легкого, – хмыкнул Петушков, выдержал паузу, затем очень смешно изобразил предваряющее арию «пум-ба-па, пум-ба-па, пум-ба-па» и весьма неплохо запел: – Высоко поднимем мы кубок веселья и жадно прильнем мы устами!..

Сделав круг почета по привокзальной площади, «эмка» побежала по Каланчевке и на ней истратила всю «Застольную песню»:

– Ловите, ловите минуты веселья, пока их жизнь дает. Пока их жизнь дает. Пока-а-а-а их жи-и-и-знь дает, ах! – Удар кулаком по рулю.

– Это точно, – согласился Булгаков. – Пока их жизнь дает.

– Тут Красные ворота стояли, я их еще помню, – сообщил Петушков, сворачивая на Садовое кольцо. – Дальше петь?

– Петь! – весело произнес Михаил Афанасьевич, пристально вглядываясь в Москву и почти не видя ее. Скажи ему, что Красные ворота по сю пору стоят, он бы и не заспорил.

– Мальчика кудрявого желаем?

– Извольте!

– Легче легкого, – кивнул Петушков, вновь смешно изобразил музыкальное вступление: «Булулу-лым, булулу-лым», – и запел: – Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, Адонис, женской лаской прельщенный…

Он пел легко и непринужденно, словно ел сочный и сладкий арбуз. «Эмка» летела по ясному и солнечному Садовому кольцу мимо конструктивистского здания Наркомзема, выделяющегося среди старинных строений, а в туманном зрении больного человека изобразившегося в виде темно-красного контрабаса.

– Не довольно ль вертеться, кружиться? Не пора ли мужчиною стать? – пела «эмка», летя мимо объятий института Склифосовского.

А бедный больной думал о том, что еще так мало прожил, а уже больницы манят его к себе своими объятиями, в теле он чувствовал отраву и списывал это на черную кровь, коей так много в нем накопили обиды и огорчения. Он невольно сравнил себя с Сухаревой башней, которую вот тут разобрали на его глазах пять лет назад, хотя она стояла эдаким бравым молодцем. Но мешала проезду. Ее предлагали отодвинуть, но Сталин игнорировал просьбы архитекторов и лично предписал снести один из главных символов Москвы: захотите, еще лучше построите!

И Булгаков, хоть и жалел исчезнувшую старину, в глубине души понимал, что время – вечный пожиратель жизни – хочет новизны для столицы, хочет простора. Может, и он, как отжившая старина, мешает проезду, и где-то там решили его тоже разобрать и удалить с проезжей части литературы, очистить место для других.

– Я скажу тебе без лести, ты способен воевать. Так спеши на поле чести славы воинской искать! – пела «эмка», приближаясь к тому дому, на крыльцо которого Люся зачарованно вышла среди ночи по его зову, а он повел ее на Патриаршие с загадочным видом, и они оказались у того таинственного старика, а потом произошло их первое любовное свидание… – Славы воинской искать! Славы воинской искать! Пам-парам-пам-пам!

– Браво! – захлопала в ладоши Елена Сергеевна. – Еще чего-нибудь! Каватину Фигаро можете?

Милая, она чем угодно хочет развлечь его, сейчас ухватилась за этого певучего шофера, готова весь день по Москве ездить, лишь бы видеть, как муж улыбается из кокона болезни, внезапно сковавшего его.

– Каватину? Легче легкого! – раззадоривался Петушков. Смешнее прежнего изобразил музыку: – Трын-трын-трын-трын-трын! – и запел: – Ла-ла-ла-лейло! Ла-ла-ла-ла! Место! Раздайся шире, народ! Место! Ла-ла-ла-ла-ла-ла-а-а! Города первый любимец идет, первый!

– Это о тебе, – мурлыкнула мужу в ухо жена. – Ты – города первый любимец, Москвы.

– Да уж…

– Никакое не «да уж». На самом деле все тебя любят.

Они мчались по Садовой-Кудринской:

– Ах, счастлив судьбою я, честное слово, жизнь превосходна дельца такого, вроде меня, вроде меня! – пел диковинный водитель.

– Это тоже про меня? – уже смеялся Михаил Афанасьевич.

– Тоже! – смеялась Елена Сергеевна. – Первоклассный деляга. Прямо на митингах мог бы деньги зарабатывать.

– Что-то знакомое. Откуда это? – спросил пассажир.

– Здрасьте! – воскликнула пассажирка. – Булгакова не читали? Позор! «Собачье сердце».

– Точно, Булгаков! – засмеялся Булгаков. – «Собачье».

– Фигаро! Я здесь! Эй, Фигаро! Я там! Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро здесь, Фигаро там…

Слева мелькнул поворот на Поварскую, нынешнюю Воровского, где проклятый Дом литераторов и Союз писателей, в который его рано или поздно приняли, а когда пять лет назад собирали первый учредительный съезд, ему даже гостевого билетишки не прислали, сволочи, первому любимцу, дельцу такому!

– Фигаро вверх, Фигаро вниз, Фигаро вверх, Фигаро вниз… – заливалась певучая «эмка», неся в своем чреве самых несчастных и самых счастливых мужа и жену. – Сделано все, от меня что зависимо, и все довольны – вот я каков! Вот я каков! Вот я каков! Вот я каков! – И осеннее солнце дарило надежду, что все будет хорошо. – Ах, браво, Фигаро, браво, брависсимо! Много ль на свете подобных дельцов? – Красный светофор надолго задержал при подъезде к Арбату, и Петушков допел: – Первый любимец – вот я каков! Все я умею – вот я каков! Вот я каков! Вот я каков! Вот я каков!

Настенный шкафчик в квартире Булгаковых в Нащокинском переулке

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

– Браво! – хлопала в ладоши Елена Сергеевна.

– Кстати, я краем уха слышал о Булгакове, – сказал таксист. – Вез я его тут недавно. Неприятный тип. Сразу: «Вы знаете, кто я такой? Я Булгаков, рыло в мыло, знать надо! Писатель!» И все такое. Фанаберия выше, чем у «паккарда». А я-то его любил, все пьесы пересмотрел, книжки читал.

Чета Булгаковых онемела.

– Это кто ж такой был? – воскликнул Михаил Афанасьевич.

– Говорю же, Булгаков, – фыркнул таксист. – Я ему, как вам, петь стал. А он: «Хреново поешь, за счет пассажиров поживиться хочешь, шкура!» Так и сказал: «Шкура!» А еще говорит: «Мне сам Сталин про себя пьесу заказал, а ты, харя, петь тут удумал».

– Что за сволочь!

– Не хотелось произносить это слово, но вы правы, сволочь.

– Да вот Булгаков! – указала на мужа жена.

– В каком смысле?

– В прямом! – рявкнул Михаил Афанасьевич, достал из кармана пиджака паспорт и предъявил его Петушкову. – Видали?

– И правда… – растерялся певучий водитель. – А тот кто же был тогда?

– Вот и я спрашиваю, кто тот? – сердито вернул в карман паспорт писатель. – И зачем? Давно это было?

– Да нет, месяца два назад.

– Все понятно, завистник, – сказала Елена Сергеевна.

«Эмка» наконец тронулась, но теперь в ее салоне задержалось молчание.

– Вы уж извините, что так получилось, – первым прервал тишину водитель. – Чепуха какая-то.

– А как он выглядел?

– Толстый такой, потный, лысый, брылистый, чесноком пахнет.

– Черт с ним! – махнула рукой Елена Сергеевна. – Спойте еще что-нибудь. У вас хорошо получается. Вам учиться надо и певцом быть.

– Мне и так хорошо, пассажиры в основном довольны, не скупятся. А что спеть-то? Евреев хотите? Могу евреев сколько угодно.

– Каких евреев?

– Из «Набукко» Верди.

– Будем евреев слушать? – спросила жена.

– Ну, можно, – уже сумрачно ответил муж.

Петушков изобразил урезанное вступление к хору еврейских пленников и запел:

– Ты прекрасна, о Родина наша! Необъятны твои просторы… – Но, свернув с Садового кольца, неожиданно зафальшивил, да так, что Булгаков сморщился и засмеялся сердитым смехом:

– На Садовом кольце у вас и вправду лучше получалось. А тут – будто камень в мясорубку попал.

– Можно еще раз через все кольцо проехаться, – неуверенно предложил певец.

– А что, давайте! – ухватилась за его предложение Булгакова.

– Нет уж, достаточно, – вздохнул Булгаков, понимая, что той радости и возрождения, которые он испытал в первые минуты езды, когда полетела «Застольная», уже не будет. – Хотя поете вы хорошо. Как арии заучиваете?

– Хожу на оперы, слушаю, тексты записываю, а теперь еще проще, пластинки стал покупать. Память хорошая, девать некуда.

– Это хорошо сказано!

Когда доехали до Нащокинского, Михаил Афанасьевич глянул на счетчик и заплатил ровно в два раза больше, чем там нащелкало.

– Спасибо! – обрадовался Петушков. – Теперь я буду знать, каков на самом деле Булгаков! Всем расскажу.

И он уехал в свою хорошую и радостную жизнь, полную дороги и пения, а они, словно полководцы после второго проигранного сражения, битые и хмурые, снова возвращались в свое логово.

И хорошо, что снова дом был пуст, Сережа на время их поездки в Ленинград временно поселился у отца в Большом Ржевском. Добрейший Евгений Александрович три года назад женился на дочке Алексея Толстого, моложе его на двадцать лет, у них родилась девочка, и там, в огромной квартире Дома военных, было хорошо, весело и уютно. Но Сережа никогда не жалел, что надо возвращаться в Нащокинский, да и старший брат его любил гостить и подолгу беседовать с писателем, которого весьма ценил и нисколько не ненавидел за то, что увел у отца мать.

Но сейчас не до Шиловских, и Елена Сергеевна заблаговременно позвонила бывшему мужу, все рассказала.

– Если ему станет лучше, я вызову Сережу к нам. Хорошо, спасибо, дорогой Евгений Александрович, золотой мой человек!

Михаил Афанасьевич уже лежал и постанывал, в глазах туман, во всем теле тяжесть, как при высокой температуре. Приходящую домработницу заказали на завтра, а сегодня Елена Сергеевна хлопотала по дому сама, приготовила завтрак, сбегала за газетами, в которые он нырнул, как в спасительный теремок, но не нашел ничего увлекательного там.

После завтрака сказал:

– Кто же этот подонок?

– М-да, – догадалась, о ком он, жена. – Думаю, не только в такси, но и где только можно выдает себя за Булгакова. И старается произвести максимально худшее впечатление.

– Это чтоб, когда узнают, что меня расстреляли, сказали: «Туда ему и дорога! Знал я этого Булгакова, сволочь первостатейная!» Такая спецоперация, пустили по Москве гавриков, чтоб изображали из себя Булгакова.

Булгаковская Москва. Писательский дом в Лаврушинском переулке, 17. Здесь М. А. Булгаков страстно мечтал получить квартиру, чего так и не случилось. В «Мастере и Маргарите» это «Дом драматурга и писателя (Драмлит)», который во время своего полета громит Маргарита

[Фото автора]

– А хороший парень этот Петушков. Даже в том, что не стремится на большую сцену, что-то есть трогательное. Мол, я пассажиров развлекаю. Согласись, мы на вокзал приехали не в лучшем настроении, а он нам хоть сколько-то счастливых минут доставил.

– Согласен. А еще я подумал, зря я про Мольера тогда сочинял, надо было про Бомарше. Он смешнее писал. А главное, лет на двадцать дольше Мольера прожил.

– Зато как его по судам мотали в последние годы.

– Зато жив был. Суды это чепуха, это тебе не болезни.

Надо было срочно хлопотать по поводу врачей, но Михаил Афанасьевич заартачился: вдруг да завтра все пройдет, пусть хоть один денек посидеть в теплой ванне надежды. Вечером позвонил Петров и вскоре приехал с коробкой апельсинов и выпивкой. Они с Ильфом поначалу когда-то не любили Булгакова, потом познакомились поближе и стали обожать, постоянно либо вдвоем приезжали в гости, либо с женами и к себе часто зазывали. Ильф жил в том же нащокинском доме номер три, что и Булгаковы, Петров – в соседнем, пятом. Так что далеко друг к другу шастать не приходилось. Но потом предприимчивый Петров добился вступления в кооператив «Советский писатель», внес паи и за себя, и за Ильфа. В итоге соавки, как называли их недоброжелатели, переехали в солидный домяру, который огромной крепостью встал в Лаврушинском переулке рядом с Третьяковкой. Булгаков написал еще несколько заявлений с просьбой предоставить там квартиру, но «Советского писателя» не потянул, остался прозябать в Нащокинском, отчего злился и в мстительном упоении описал, как на дом в Лаврушинском нападает летучая ведьма Маргарита.

Старший сын Петрова, Петя Петров, родился здесь, а младший в этом году уже там, в честь Ильфа – Илья. А женой у Евгения Петровича была Суок из сказки Олеши «Три толстяка». Олеша по уши влюбился в Валечку Грюнзайд и взял с нее слово, что она выйдет за него, как только он напишет гениальную сказку. Написать-то он написал, да только Суок к моменту выхода книги уже оказалась женой знаменитого соавтора «Стульев» и «Теленка».

Ильф умер два с половиной года назад от туберкулеза, и Михаил Афанасьевич тяжело переживал потерю, ценя ильфовское искрометное остроумие, почти такое же, как булгаковское, только с еврейчинкой. Женя Петров не был столь же неиссякаемо остроумен, в одиночку не написал бы ни «Двенадцать стульев», ни «Золотого теленка» и сейчас в основном занимался редакторской деятельностью. В прошлом году он стал главным в журнале «Огонек» и поднял его на большую высоту. «Потухал уголек, а теперь вновь огонек!» – хвалили Евгения Петровича. И в январе извольте получить – орден Ленина.

Лисье лицо источало уверенность:

– Не бойся, Афанасич, у меня теперь такие связи! Таких врачей тебе организуем! Кто там Сталина лечит? Вот он и тебя лечить будет. На ноги поставим и пропеллер присобачим сзади, будешь опять носиться как угорелый. И пора, знаешь, с этими театрами завязывать. Не в них будущее, а в киношке. К тому же тебе хорошо, можешь один работать, а я после Илюхи не могу себе соавтора найти. В одиночной камере, хоть убей, писать не могу. Вообрази, мастер, нарочно гостей приглашаю, чтобы при них что-то пытаться нацарапать. Вот только недавно, кажись, нашел себе соавку.

– Кто такой?

– Жорка Мунблит. Был сценаристом фильма «Горизонт» у Кулешова. Хотим с ним кинокомедию закрутить, надоели орловские рысаки.

– А это кто такие?

– Александров с Дунаевским, на которых Орлова ездит.

– Остроумно. А сюжет?

– Пока в тумане. Простой парень имеет огромные таланты, которые способен развить только при советской власти. Ну, ты понимаешь. Но пока только идея. Сюжета нет, хоть убейся.

– Могу подарить. – И Булгаков подробно рассказал, как утром они ехали по Садовому кольцу.

– Шикарный сюжетище! – загорелся Петров, выслушав про поющую «эмку». – Точно даришь?

– Аки Пушкин «Мертвые души» Гоголю. И, в гроб сходя, благословлю.

– Век буду Богу молиться о тебе.

– Не забудь в титрах обозначить: «Сюжет подсказал бывый прохвост Мишка Булгаков».

– Обязательно! Если, конечно, цензура пропустит.

– Хрен она пропустит!

– Афанасич, ты выздоравливай, я Мунблита – к чертям свинячим, и лучше с тобой будем киношные сценарии стряпать.

Глава двадцатая

Завязочки

1929

Увы, мой читатель, он вновь оказался в том страшном феврале десять лет назад, когда накануне из репертуаров пинком под зад полетели все его пьесы и сам он вновь становился внутренним эмигрантом, подозрительной личностью. И – холодок бежит за ворот, когда встречаешься со многими, еще недавно бросавшимися навстречу с рукопожатиями и объятиями – Миша-Миша, Михал-Фанасич-Михал-Фанасич! – а теперь чураются, как сумасшедшего с ножом в руке, как холерного или чумового: не дай бог, заразятся, и их тоже признают нецелесообразными. Какое страшное слово! Постановку пьесы «Бег» признали нецелесообразной. Причем признал не Главкипятком, а само Политбюро ЦК ВКП(б), нашедшее для этого время. Даже Сталин не заступился, который несколько раз с удовольствием ходил на «Дни Турбиных».

Мистическим образом в начале января 1929 года в своей комнате при школе курсов «Выстрел» тремя выстрелами из револьвера был убит генерал Яша, о чем сообщила «Правда», а через пару дней «Известия» добавили, что убийца по фамилии Коленберг совершил акт мести за своего брата, повешенного Слащевым в Крыму. Хоть и палач, а Булгакову было жаль Якова Александровича, а особенно его жену Нину, горячо любящую прототипа Хлудова, бесконечно преданную ему. И в том же январе Политбюро расстреляло пьесу, кончающуюся тем, как Хлудов застрелился. Следом за решением, вынесенным Сталиным, Рыковым, Бухариным, Томским, Ворошиловым, Калининым, Молотовым, Рудзутаком и Куйбышевым, вся советская печать с утроенной силой заработала на увеличение альбома гневных, разоблачительных вырезок. Теперь клеймили не только «Бег» и «Дни Турбиных», а все, что написано Булгаковым. Не хватало только сбора подписей под воззванием «Требуем расстрела!»

– Решительно не понимаю значения этого слова, – смеялся Михаил Афанасьевич сквозь черную пургу горя, сидя в уютной квартире своих старых киевских друзей и поедая вкуснейшие блины с семгой и икрой. Вообще-то с этими киевлянами он давно хотел завязать, подозревая, что они жулики, и в последнее время отказывался приходить к ним. Но сегодня они почему-то уговорили его и Любу, соблазнили перечнем грядущих блюд. Они считались художниками, но, судя по всему, занимались еще каким-то шахер-махером, и деньги у них не умели заканчиваться. А кого, скажи мне, читатель, трудно было уговорить на хорошую пирушку?

– Вот объясните мне, что значит «нецелесообразно»? – обратился он к красивой брюнеточке, которая пришла на званый ужин одна и сидела слева от него. При этом у него сначала дернулась голова, потом – плечо. Тик, снова появившийся в последний месяц.

– Я? – переспросила она.

– Вы, – улыбнулся он ей улыбкой обольстителя. – Лично вы.

Все остальные многочисленные гости были при женах и мужьях, и сам Мака явился с Любашей, но теперь он выбрал эту миловидную женщину, имя которой при знакомстве пролетело мимо ушей, и он про себя дал ей прозвище Роза. Выбрал для случайного флирта, потому что у Любаши очередная легкая влюбленность – в противного Валерика с громоздкой германской фамилией Вильгельмов, а стало быть, надо ее позлить в ответ.

Давно заслужила. В последнее время частенько увлекалась то одним, то другим и всегда признавалась на голубом глазу:

– Надеюсь, ты не обозлишься на мой новый легкий амурчик. Уверяю, как мужу тебе не о чем беспокоиться. Этот человек всего лишь меня слегка пьянит. Тобой же я пьяна на всю жизнь.

Многовато стало за последние два года таких легких опьянений. И он, отвернувшись от законной жены, весь обратился влево. Что, впрочем, нисколько не смущало Любашу, увлеченно беседующую с гостями напротив – директором автозавода Лихачевым и его супругой, щебетавшей о том, что ее Ваню американцы хотели насильно оставить в Америке, настолько он необходим американскому автопрому. Любаша, заядлая автомобилистка, забыла обо всем на свете, слушая.

Булгаковская Москва. Дом Нирнзее, Большой Гнездниковский переулок, 10

[Фото автора]

– У нас любят такие замысловатые слова, – ответила Роза, умничая. – Но это слово – как бы пароль, что не все потеряно. Так бы сказали «это вредная пьеса» или «эту пьесу надо навсегда запретить». А «нецелесообразно» означает, что сейчас нельзя, а потом, может быть, будет можно. Вот вы же, насколько мне известно, врач и наверняка используете слово «нецелесообразно», когда какая-то операция не нужна.

– Нет, я так и говорю: не нужна. Хотя уже давно не практикую. Они могли бы мне так и сказать: ты нам не нужен, как и твои пьесы. Вали, босявка, из нашей юной прекрасной страны к чертям свинячим. Катись лесом. А вот придет Сталин на «Дни Турбиных», станет смотреть: «Ничего не понимаю! Это что вы мне тут показываете?» – «А это, Иосиф Виссарионович, “Дни Дурниных” драматурга Хренева. Не о каких-то там белогвардейчиках, а о трудных буднях бойцов конармии».

– А я, между прочим, один секрет знаю, – призналась Роза.

– Какой же-с, позвольте вас спросить-с? – Он вставил себе в глаз монокль и вперился в нее взглядом глупого чиновника. От смеха она чуть не поперхнулась.

– Сталин после постановления Политбюро о нецелесообразности ваших пьес целое письмо написал Билль-Белоцерковскому.

– Что вы говорите! – продолжал он дурачиться с моноклем. – А вы знаете, что справа от меня сидит моя жена Белозерская, она же Белосельская, она же Белоцерковская, она же Белогвардейская? Слыхали, как ее Ильф и Петров в фельетоне обозначили? Беломоро-Балтийская! Говорят: «Булгаков настолько наглая белогвардейская сволочь, что даже женился не на Краснозерской, а именно на Белозерской, вражина».

– Так вот, – продолжала Роза, – Сталин выступил в защиту вас и ваших пьес, написал о вашем высоком таланте.

Ему опять дернуло голову и затем плечо.

– А как он мог иначе написать, Роза! Ведь это единственный правильный человек во всей большевизии.

– Почему Роза?

– Ну, вас же Розой зовут?

– Розой? – И она от души рассмеялась.

– Мне так послышалось, когда вы представлялись.

– Очень смешно! Вот уж никогда бы не думала быть Розой. А зовут меня в точности как главную героиню в вашей «Белой гвардии».

– Не может быть! – воскликнул он. – Елена Прекрасная?

– Именно так.

– А откуда же вам известно про письмо Сталина Крысоцерковскому? – И он весьма потешно изобразил носом, как нюхает крыса.

– Да потому что я жена комполка Шиловского…

– Шиловского, Шиловского… – задумался он, припоминая знакомую фамилию. – Военачальника? Комполка – это ведь по-старому полковник. Стало быть, вы полковничиха?

– Именно. А до него доходят некоторые сведения.

– А отчего же вы теперь не с ним?

– Евгений Александрович в командировке… Ой, вы не могли бы мне завязочки?.. – И бывшая Роза, отныне Елена Прекрасная протянула ему правую руку, где на рукаве развязались завязки. Он покорно выполнил просьбу. И тотчас почувствовал неладное, будто она этими завязочками привязала его к себе. Да еще обволакивал его тонкий запах ее духов, незнакомый, трепетный, заманивающий.

– Вы, часом, не ведьма ли? – спросил он, не церемонясь.

– Peut être, peut être, – лукаво ответила она по-французски.

– Это прекрасно! Если женщина не ведьма, она мне не интересна. Так что же Быдлоцерковский? Опять накатал про меня, что я неискоренимый враг и антисоветчик?

– О да! И на вас, и на весь МХАТ.

– Молодец какой! А что же Сталин?

– Отбрил его. Мол, сначала напиши пьесу лучше, чем у Булгакова.

– Тоже молодец, в полный тупик поставил Белочервяковского. Однако пьесы Булгакова тем не менее сняли. А эту крысу продолжают ставить, то «Шторм», то «Штиль», «Луна слева» – «Луна справа». Слушайте, а давайте сбежим к небесам?

– Как это?

– Ну, вы же знаете, что в этом доме на крыше творится?

– Понятия не имею. Я вообще здесь в первый раз. Мне, если честно, хозяева не нравятся. Раньше Евгений Александрович к ним один хаживал. А тут они позвонили и уговорили меня на блины прийти. Я и не знала, что нынче масляная.

– Какая вам масляная? До нее еще две недели.

– А блины почему тогда?

– Да пес их знает. Айда! – И он схватил ее за правое запястье, где завязанные им завязочки, и повлек за собой вон из душной квартиры.

– Мака? – успела позвать его Любаша.

– Мы ненадолго, – отозвался он, дернув головой и плечом. – На коньках покатаемся и назад.

Лифт бастовал, и пришлось с пятого на девятый этаж топать пешком. Точнее, бежать, потому что Мака чувствовал в себе некую стремительность, будто и впрямь способен был взмыть в небо. Он заметил, что на девятом этаже она запыхалась, а на вид ей не больше, чем ему, тридцатисемилетнему.

– Что-то у меня сердчишко перемкнуло, – виновато призналась она.

– Струхнули? Куда, мол, вас тащит этот бешеный! Вот, смотрите! – И он распахнул пред нею мир удивительной крыши этого гигантского дома, слывшего вторым московским тучерезом – так тогда называли небоскребы. Первый возвышался в Милютинском переулке и служил в качестве Центральной телефонной станции.

– Ух ты! – воскликнула жена Шиловского. На крыше располагались висячий сад, ныне безмолвно соблюдающий зиму, и одноглазо освещенный фонарем каток, по которому, взявшись за руки, скользила уже немолодая парочка.

– Ванька, привет! – позвал Булгаков.

– Миша? Какими судьбами? – отозвался конькующий.

– Да вот, захотелось спросить совместного человека, не изменилось ли еще лицо мира?

– Делать те нечего! – проворчал Ванька.

– Это Филипченко, – пояснил Булгаков. – В своей поэтической кузнице выковывает нового человека. Совместного.

– И целесообразного, – хихикнула жена Шиловского. – Я только на коньках не умею.

– Я тоже больше лыжи люблю. Но мы сюда пришли не на каток посмотреть, а на звезды. Видите, Елена Прекрасная, как они изменились?

– Конечно, вижу.

– У них вообще там разброд и шатание. Большая Медведица сожрала Малую, а Скорпион хотел взвеситься, да сломал Весы.

– Вы знаете, Михаил Афанасьевич, я только ради вас пришла к этим, когда они позвонили. Не собиралась, а они мне: «Булгаков, кстати, будет. Который драматург».

– Я тоже не собирался, а они мне: «Жена начальника штаба Московского военного округа, кстати, будет, и без мужа, одна и беззащитна». Чувствуете, как в воздухе пахнет приближающейся весной?

Она три раза глубоко вдохнула и выдохнула:

– Чувствую.

Ему захотелось ее поцеловать. Особенно потому, что недавно Любаша имела неосторожность ляпнуть ему, что он не Достоевский. А что? Закрутить, что ли, с этой полковничихой?

– Я хочу вам еще одну вещь рассказать, – произнесла она. – Сталин только про ваш «Багровый остров» сказал: «макулатура», а в целом действительно высоко вас ценит. Но на него давят со всех сторон. РАПП, Агитпроп.

– У Агитпропа большая жо… – запел он на мотив «Была бы шляпа…», но, затормозив на «жо», превратил ее в «…сткость».

– Две недели назад к Сталину приехала делегация украинских писателей. Они требовали вас вообще запретить и выдать им на растерзание. Очень гневаются за то, что вы в «Белой гвардии» подтруниваете над украинским языком. Даже утверждают, будто вы были петлюровец. Мы, говорят, внедрились в Москву, чтобы забрать к себе на расправу Булгакова, а иначе чуть ли не вся Украина из состава СССР выйдет.

Михаил Афанасьевич Булгаков. Портрет работы художника Николая Эрнестовича Радлова

1928

[Частная коллекция]

– Да нет такой страны Украина и быть не может, аминь! – с вызовом заявил Булгаков. – Есть малороссийские губернии великой Российской империи, вот и все. А язык придумали польские жулики во Львове. Ну как это, скажите мне, мы говорим «спасибо», что значит «спаси, Бог!», а они говорят «спасыби», это что значит? «Спаси бис». Бес по-ихнему. Скажете, я не прав?

– Вам нужно быть осмотрительнее, Михаил Афанасьевич…

– По-русски «писатель» – звучит. А по-ихнему «письменник», будто «изменник». «Хай живе» и «нехай живе» – одно и то же. Где логика?

– Сталину пришлось временно сдать вас, чтобы не раздувать ссору с украинцами…

– Да пошли они все в… Евжопу! Все эти украинцы, Сталины и прочие Троцкие! – Он не на шутку рассердился. – Кстати, видели там за столом в круглых очках жабку?

– Дочь Троцкого Зинаида, – ответила полковничиха.

– Ишь ты, знаете!

– Смешной вы, Михаил Афанасьевич. Думаете, я и про каток этот ничего не знала? Да про него вся Москва знает.

– А вы штучка! – Он взял ее за руку, глядя в глаза, дивно сверкающие в свете фонаря.

– А я думаю, куда это Мася-Колбася коньки наточил? – возникла на удивительной крыше жена драматурга. – Сроду на коньках не катался, а тут гляньте на него…

– Извините, Любовь Евгеньевна, – смело глядя на Любашу, произнесла Шиловская. – Мне просто стало душно, и Михаил Афанасьевич вызвался меня проводить на свежий воздух.

– И правильно сделал! А вы на коньках любите?

– Нет, я тоже предпочитаю лыжи.

– Вот и славненько. Айда с нами завтра на лыжах?

– Айда!

– В девять утра на Москве-реке под Императорским мостом. Мы оттуда двигаемся на Воробьевы горы, потом в Нескучный сад. Устроит вас?

– Устроит.

Они втроем вернулись в душную квартиру, и Мака чувствовал себя в ударе, острил, пел, танцевал, играл на рояле, смешно изображал дирижера. Все его раззадоривали, он за словом в карман не лез, и бомбы смеха то и дело взрывали душную атмосферу. Особенно когда он стал карикатурно показывать, как кривляется Эраст Гарин в роли Хлестакова в мейерхольдовской трюкаческой постановке «Ревизора».

Его подмывали смешанные чувства – и радость, что Сталин все-таки его ценит; и чувство приближающейся весенней новизны; и легкое увлечение Еленой Прекрасной; да и пьянел он все больше, опрокидывая рюмку за рюмкой коньячишко, плюс шампанское в синем стекле с бледными виноградными гроздьями по бокам фужеров. Сквозь марево кто-то спросил его, что он сейчас пишет, и он чистосердечно признался:

– «Копыто инженера».

– «Копыто инженера»?!!

– Да так, безделица. Всего лишь роман о дьяволе.

– О дьяволе?!!

– А что тут такого? Ну подумаешь, ну дьявол, ну с кем не бывает! Дьявол – тоже человек. Пролетарский поэт Иванушка смело бросается на него, намереваясь сдать в ГПУ, такие у нас, знаете ли, пролетарские поэты!..

И как тогда он не помнил, куда исчезла жена Шиловского и как они с Любашей домой вернулись, так и теперь, спустя десять с лишним лет, погружаясь в тепло воспоминаний, он исчез среди виноградных гроздей сна, спасшего его от беды и головной боли.

Глава двадцать первая

Ключи

1929

На другой день после блинов и всякого прочего он с трудом проснулся и долго думал, куда же ему надо нынче идти. Пошел, испил водички и снова лег. Глядя, как крепко спит Люба, тоже стал засыпать, но вдруг в сознании вырос мост императора Николая Второго – изящный и упругий, словно гимнастка, делающая мостик. С какой бы стати?.. Пружина выбросила его из кровати – он вспомнил вчерашнее знакомство, увидел на часах без двадцати девять и подумал: как нехорошо получится! Но сейчас кататься на лыжах казалось полным бредом, пивка бы под рыбку и потихоньку отходить от вчерашнего, всплывать медленно-медленно…

– Любанга, – потыкал он пальцами жену. – Вставай, тебе на лыжах пора кататься.

– Уду-убу-муэ… – послышалось в ответ.

– Топсон, говори по-русски. – В честь глупой, но спортивной и прекрасной героини той бульварной книжки, которую Любаша читала в Батуме, он называл ее либо Нэнси, либо Топсон, либо Нэнси Топсон.

– По-русски? Извольте: иди к черту!

– К черту не хочу. Я бы поспал лучше. А ты вчера назначила встречу под Императорским мостом.

– О-о-о… Какую встречу? С кем?

– С женой начальника штаба Московского военного округа.

– Мака, ты что, сдурел?

– Через пятнадцать минут она будет ждать тебя под Императорским мостом, и, если ты не придешь, меня арестуют и сдадут в рекруты.

– Вот ты и иди! – И Любаша, успокоившись принятым ею же решением, благополучно вернулась на свидание с кем-то, кто слегка опьянял ее во сне. Больше, как ни старался, добиться от нее революционной сознательности он не смог.

Погодите-ка! Есть же «Вся Москва»! Он ринулся в свой кабинет, где сфабрикованный Мукой и до сих никуда не пристроенный Аншлаг и другой кот, принесенный Любашей с Арбата Флюшка, уже затеяли свои сатурналии. Аншлаг было подскочил потереться спинкой об ногу знаменитого писателя, но властитель дум строго сказал:

– Поручаю тебя нынче хозяйке, и не лезь ко мне, можешь пока продолжать сатурналии.

Он подошел к телефону, схватил справочник, принялся листать, нашел: «Шиловский Евг. Ал-др. Садовая, 3, кв. 2, тлф. 2-97-47. (Воен. Акад. РККА)». Выдохнул перегарчиком:

– Фухх! – И назвал телефонистке номер. Подошла девушка или женщина, должно быть, домработница. Елки-иголки, он же отчества не знает! Не могут, сволочи, и жен вписывать, тоже мне «Вся Москва». – Девушка, доброе утро! Могу ли я услышать Елену Прекрасную?

– Не можете, – последовал ответ. – Прекрасная Елена взяла лыжи и ушла кататься с женой писателя Булгакова.

– Давно?

– Минут двадцать назад. Что передать?

– Скажите, что звонил генерал Гель де Буа. Запомнили? Гель де Буа.

– Я сразу все схватываю. Гель де Буа, деревянный рот по-французски. А передать-то что?

– Что весенний сплав палисандровых бревен по Москве-реке в этом году отменяется.

Он бросил трубку, подумав: «Ох и дурак же я!» Минут двадцать. От Садовой она на трамвае, потом… Хватит вычислять, пора пар включать. Трудно, конечно, когда тебе под сорок, да с деревянным ртом, быстро одеться и чесать в стремительном темпе. Но он не только литрболом увлекался, но и другими, более полезными видами спорта.

Пятница, народ уже давно по учреждениям разбежался, ночью снежок выпал, и, вскочив на лыжи, генерал Гель де Буа легко спустил всю свою кавалерию по Малому Саввинскому к реке и лихо съехал на заснеженный лед с многочисленными припорошенными лыжнями. И вот вам чудо! – прямо навстречу ему со стороны центра Москвы обновляла лыжню сама Елена Прекрасная!

Булгаковская Москва. Дом в Большом Ржевском переулке, 11

[Фото автора]

– Простите за опоздание, немножко не рассчитала. Вы давно меня ждете?

Почему-то он полагал, что она будет одета немного старомодно, в юбке ниже колена, толстой вязаной куртке и меховой шляпе, но на ней сидели в обтяжку брюки галифе вишневого цвета, полосатая спортивная кофта, открывающая лишь саму верхушку малинового галстука, а на голове малиновый берет с черным пером.

– Еще затемно приехал и караулил, вдруг вы приедете раньше, и на вас нападут потомки Чингисхана.

– А где же ваша супруга?

– Ну, вы же одна. Что мы будем тут устраивать «два друга, модель и подруга»? – «Боже, что я несу!» – думал он, работая своим деревянным ртом. – Я звонил вам, чтобы напомнить, но вы уже успели улетучиться. Ну что? Вперед, нас спорт зовет!

И они покатили по заледенелой и заснеженной Москве-реке, Шиловская слегка отставала, и он останавливался подождать ее. Вспомнил, как вчера она запыхалась на лестнице, слабовата дыхалка, сердчишко-зайчишко. Щечки раскраснелись, черная прядь волос прилипает ко лбу. Очень хороша Елена Прекрасная, когда пытается догнать его. Остановились возле спящего до самой весны яхт-клуба.

– Кстати, как ваше отчество? Мне пришлось сегодня звать вас к телефону Еленой Прекрасной.

– Так и зовите впредь. Ладно уж, Сергеевна я. Но для вас по-прежнему Елена Прекрасная.

– А в детстве вас как звали?

– Люся. Отец звал Елюсей, отсюда и Люся пошла.

– Можно я тоже буду вас Люсей звать? Мне очень нравится.

– Можно, конечно. Жена – Люба, я – Люся… – Она тотчас сама смутилась от случившейся оговорки. Словно уже знала, что будет его.

– У Любы другое прозвище… – смутился и он тоже.

– Вот как? Какое, если не секрет?

– Топсон.

– А почему Топсон?

– А, это не имеет никакого значения! – И он рванул дальше по лыжне. Обычно в этих местах следовал дурной запах, если ветер приносил его от живодерни и скотобоен, а еще от крематория, но сегодня совсем не пахло, и даже наоборот, чем-то благоухало. Ее духами? Но, когда они сближались, запах не усиливался, а значит, он был ассоциативный, застрял еще вчера где-то в его мозгу и теперь при виде Люси воскресал. И волновал его. Когда поднялись от русла реки и стали кататься по Нескучному саду, он загадал поцеловать ее, но все никак не решался. Потом они в очередной раз остановились передохнуть, и она спросила:

– Вам что, и впрямь так отвратителен Мейерхольд?

– «Мне не смешно, когда фигляр презренный пародией бесчестит Алигьери», – ответил он и впервые за сегодня дернул головой и плечом. – Трюкачествуй сколько угодно, но придумывай для этого собственные пьесы, не лезь на святые классические тексты, как помойная муха на статую Аполлона. А вам нравится, как он все превращает в балаган?

– Нисколько, – возмущенно фыркнула она. – Меня тошнит от Мейерхольда в театре и от Эйзенштейна в кино.

– Радость моя! Дайте я вас за это… – И он в порыве искренней нежности обнял ее, прижал к себе и хотел поцеловать, но лыжа предательски скользнула, и он повалился набок, увлекая ее вместе с собой. Оба расхохотались и, поднявшись, стали стряхивать с себя снег. – Вот, – сказал Булгаков, – примерно так же выглядела бы у Мейерхольда сцена первого поцелуя Анны Карениной с Вронским.

– Я разругалась с мужем, когда он глубокомысленно сказал после спектакля: «Мне тоже не нравится, но в этом что-то есть». Как раз после «Ревизора». Которого вы вчера так мастерски высмеяли.

– Ого! Это еще что! А как мы с женой разругались после «Ревизора»! Она: «Режиссер имеет право! Показывать эпоху! Показывать прошлый век глазами века нынешнего». Я: «Замолчи! Никто не имеет права! Гоголь в гробу опять перевернулся!» Чуть пощечин ей не надавал. Извозчик не на шутку перепугался, думал, до смертоубийства дойдет. В вопросах авангардного искусства мы расходимся намертво.

– А мой Женечка такой добрый человек, что со всеми соглашается, чтоб не обидеть. Ему скажут: «Квадрат Малевича – это гениально», он в ответ: «Да, в этом что-то есть». Меня бесит эта глупая фраза.

– Меня тоже. Я в таких случаях Любаше: «Съешь дохлую мышь и скажи, что в этом что-то есть».

– Фу, не говорите про мышей! – вся передернулась Люся.

Булгакова тоже дернуло головой и плечом. Он подумал, что они говорят о своих муже и жене, называя их Женечкой и Любашей. Собственно говоря, зачем ему это увлечение? Надо продолжить разговор о Любаше и тем самым отсечь эту Люсю от себя.

Они медленно шли на лыжах друг рядом с другом.

– Давно ли вы женаты? – спросила она.

– Пять лет. А вы давно ли замужем?

– Восемь. И это мой второй брак. У нас двое детей. Старшему Жене – семь, младшему Сережке – три.

– А у нас нет детей, – печально признался он. – И у меня тоже второй брак. Зато у нас полный дом тварей. Есть кошка Мука и ейный отпрыск Аншлаг, коего мы не стали никому отдавать. Есть кот Флюшка. Еще есть Рогаш.

– А это кто?

– Домовой. Его никто не видел, потому что он умело прячется.

– Откуда же вы знаете, что он есть?

– Ну, мы же душу свою не видели, а она есть.

– Здорово у вас. Дружно, поди?

– Еще как дружно и весело! – искренне ответил он, заслоняясь женой, домовым и животными от этой роковой дамочки. – Зайдем в «Стоп-сигнал»?

– Охотно.

И они заглянули в закусочную с таким автодорожным названием, уже использованным в «Собачьем сердце», а первым вопросом Булгакова было:

– Пиво в наличии?

– «Трехгорное карамельное», – поступил ответ одинокого нэпмана, из последних сил державшего сие заведение, в то время как уже в прошлом году придушили последних представителей этого класса, недолго просуществовавшего в мировой истории.

– Холодненького! Молнией! – распорядился Булгаков. – Простите, Люся, а вам что?

– Того же. И орешков.

– И орешков! – добавил писатель. – Ералашем! – что означало в те времена «ассорти».

Они оставили лыжи и палки при входе, присели ненадолго за ближайший столик, сняли головные уборы, он – спортивную шапочку, она – свой малиновый берет, напоминавший Татьяну, которая выскочила замуж не за Онегина и «с послом испанским говорит».

– Никогда здесь не была, – улыбалась жена начальника штаба. – Уже редко встречающийся интерьер. Нэп умирающий.

Две кружки и россыпь орешков в вазе не заставили себя долго ждать. Булгаков мгновенно расплатился.

– Да, много у вас живности, – с ехидной усмешкой произнесла Елена Сергеевна.

– Еще одна недавно добавилась, – отпив треть кружки, сказал Михаил Афанасьевич. – По прозвищу Валерик. Домашний питомец.

– Да, вы вчера говорили.

– Придете к нам в гости, все своими глазами увидите. В цирк можно не ходить.

– Что-то мне пиво кажется горьким, – отпив чуть-чуть, сказала Шиловская. – Разрешите у вас попробовать.

Они обменялись кружками, попробовали.

– Ваше лучше, – сказала Елена Сергеевна.

– Нет, ваше лучше, – засмеялся он, раздумывая, какое колдовское значение мог иметь сей обмен.

– Квартира большая? – спросила она.

– Огроменная, – усмехнулся он. – Целых три комнаты. У меня кабинет побольше будет, чем у Льва Толстого и Горького, вместе взятых. А у вас на Садовой? Вы только представьте, что я три года жил прямо напротив вас через Садовое кольцо! С «Записок на манжетах» до начала публикации «Белой гвардии».

– У вас, должно быть, время исчисляется не по годам, а по вехам в творчестве, – засмеялась она весьма очаровательно.

– Есть маленько, – приосанился писатель.

– Мы вообще-то скоро переезжаем в Дом военных, – призналась Елена Сергеевна.

– Это где?

– В Большом Ржевском. Бывший доходный дом для богачей. Сейчас – Пятый дом Реввоенсовета. Всего двадцать две квартиры. Нам хотели дать на третьем этаже, но мне безумно понравилась номер первая на первом. А ее предназначали Уборевичам. Так я знаете какая хваткая бабенка? Ущебетала милейшего Иеронима Петровича… Кстати, знаете, что он на самом деле Еронимас Уборевичюс?.. И Ниночку, жену его, задарила так, что она тоже согласилась. У них дочке шесть лет. Эти чудаки назвали бедную мужским именем: Владимира Иеронимовна, нечто несусветное, не так ли?

– Да уж… А ваших сорванцов, стало быть, Евгений Евгеньевич и Сергей Евгеньевич, – сказал Булгаков, радуясь, как они баррикадируются друг от друга своими семьями.

– Запомнили.

– А Евгений Александрович Шиловский – фигура заметная. Если не ошибаюсь, Лешка Толстой с него своего Рощина писал в «Хождении по мукам»?

– Это верно, но только вы ударение неправильно ставите, надо на первый слог, – поправила она. – Он из старинного тамбовского дворянского рода, ничего общего с поляками не имеет, не любит их и всегда обижается, если его фамилию на польский манер ударяют.

– Приношу свои извинения благороднейшему Евгению Александровичу, – отвесил полупоклон Булгаков. – В этом отношении мы с ним одних взглядов. И автор «Села Степанчикова», кстати, тоже. Страшно сердился, когда его фамилию с ударением на «е» произносили: «Я не поляк, имение наше Достоево произносится так же, как достоинство, прошу не путать».

– Вот-вот, а сейчас об этом забыли, все говорят не Достóевский, а Достоéвский. Обидно за человека.

– А тут один мой знакомый ученый стал доказывать, что Волгу после Казани надо переименовать в Каму, потому что, видите ли, водосброс у Камы в месте их слияния с Волгой гораздо больше, а стало быть, по всем законам это Волга впадает в Каму, а не Кама – в Волгу. Представляете, какой ералаш в мозгах будет, если Самара, Саратов, Астрахань окажутся на Каме.

– Да Сталин не согласится, чтобы Сталинград был не на Волге.

– Полагаю, Евгений Александрович постоянно со Сталиным встречается, – с нескрываемой завистью произнес Булгаков, допивая пивко.

– Нередко, – с гордостью ответила жена прославленного командарма.

– Завидую. Хотел бы тоже эдак… Как Хлестаков с Пушкиным. «Ну что, брат Булгаков? – Да так, брат… Так как-то все…» Любите своих Женечек и Сереженьку?

– Души в них не чаю.

– Все у вас хорошо, а будет еще лучше. Так?

– Смею полагать.

– У меня тоже с Любашей полнейшая идиллия. Она превосходная. Спортивная, всегда в форме. Занимается верховой ездой, в теннис меня обыгрывает только так. С ней весело. А вам весело с мужем?

– Не сказать, чтобы очень. Такого чувства юмора, как у вас, Жене-большому никогда не приобрести. Но он настолько прекрасный человек во всех отношениях, что мне с ним… комфортно.

– Только комфортно?

– А разве этого мало для женщины? И я люблю его за то, что он такой. Знаете ли, должна вам открыть, что я была замужем… Если все по порядку, то родилась в Риге, отец – крещеный еврей Сергей Маркович Нюренберг, и я в девичестве – Елена Нюренберг.

– Забавно! – усмехнулся Михаил Афанасьевич. – А познакомились мы с вами в доме Нирнзее.

– Мама моя Александра Александровна, в девичестве Горская. Русская. Дочь православного священника.

– И у меня православный священник – отец матери.

Владимир Иванович Немирович-Данченко

[Музей-квартира Вл. И. Немировича-Данченко]

– И отец тоже?

– Нет, отец – писатель и преподаватель, писал о православной вере, но не священник.

– Понятно. Так вот, вскоре после смерти отца я вышла замуж за сына известнейшего Мамонта Дальского.

– Да что вы! За сына?

– А что тут странного? Да, за Юрия Мамонтовича, которого за неуклюжесть иной раз обзывала Слоновичем. Он меня обожал до самозабвения, но, когда появился Евгений Александрович… Юра служил адъютантом командарма Соллогуба, а в той же шестнадцатой армии начальником штаба являлся Шиловский. Влюбился в меня с первого взгляда и отбил у мужа, отправил того в другую дислокацию, а сам женился на мне. Действовал смело и решительно, с натиском.

– Ну еще бы, адъютант против начальника штаба что кошка против тигра. Думаете, это хорошо?

– Если бы я сильно любила первого мужа, думала бы, что Женя поступил безнравственно. Но Шиловский так закружил меня в вихре ухаживаний, что я потеряла голову. Пойдемте отсюда?

Она первой направилась к лыжам, а он, пока никто не видит, зачем-то взял да и допил полкружки, которые она не допила. Будто часть ее осталась, и он взял эту часть в себя.

Дальше почему-то беседа не продолжилась. Каждый думал о своем. Зачем мне она? Зачем мне он? Ему с Любангой тоже комфортно, она веселая, жизнерадостная, остроумная, во всем любит метафору. О, найдено новое понятие. Ему с ней не комфортно, а – метафорно. И статус-кво не должен быть разрушен.

Расставаясь у того же Императорского моста, он просто так сказал:

– Хотите завтра сходить во МХАТ?

– А что там будет?

– Генеральная «Блокады» по Всеволоду Иванову, я там ассистент режиссера.

– Я не против, даже интересно. Во сколько?

На самом деле ставку ассистента режиссера ему только обещали, но, учитывая нынешнюю травлю, надежда на ее получение сильно потускнела.

Вернувшись домой, Михаил Афанасьевич первым делом ворвался в спальню, запер дверь на крючок и набросился на Любашу, которая только что проснулась и сладко потягивалась в кровати всем своим прекрасным и спортивным телом. Но ей было не до него:

– Тиш-тиш-тиш, – отозвалась она формулой, которую они употребляли в самых разных случаях, включая этот.

– Понял, нецелесообразно, – вздохнул он тяжко. – Самоустраняюсь.

На завтраке, вновь попивая пивко, он рассказывал про то, как катался с женой Шиловского:

– Она мне все военные планы выдала, представьте! Турция, вступив в пакт Литвинова, вскоре станет Турецкой Советской Социалистической Республикой и вместе с Красной армией под командованием Шиловского двинется завоевывать Мясопотамию и Персию. Мясопотамию – чтобы у нас мяса было побольше, а Персию – чтобы персиков. Заодно и за Грибоедова отомстить. Но дамочка, скажу вам, прескучнейшая, только и знает, что про своего Женечку щебетать да про Уборевича. Он, кстати, оказывается, Уберявичюс, литвин.

– Я это всю жизнь знал, – хмыкнул Валерик, выдававший себя за двоюродного брата Любаши, хотя на самом деле приходился ей никем, ибо являлся племянником теткиного мужа.

– А то, что он лишь наполовину литвин, а на другую половину бедуин? Тоже знали?

– Естессственно. Иначе откуда у него страсть к кочевой жизни?

– А то, что у него два сердца обнаружено, знали?

– Знал, но второе не вполне сердце, а всего лишь отросток.

– Спасибо, Макочка, что ты вместо меня сходил, – спешила Любовь Евгеньевна остановить клоунаду. – Мне надо было выспаться.

– А фамилия Шиловский на самом деле Шило-Мыловский, – не мог угомониться Мака.

На другой день в театре он первым делом подластился к художественному руководителю спектакля Немировичу-Данченко, коего за страсть к слабому полу называл Мило-Дамченко:

– Владимир Иванович, голубчик, вы же знаете, как я вас ценю! Малюсенькая просьбочка. Где-нибудь в середине обратитесь ко мне: «А что скажет уважаемый Михаил Афанасьевич?»

Старый селадон мгновенно понял, что к чему:

– Шельмец! Познакомишь с красоткой?

– Боюсь, отобьете.

– А ты не боись, а борись! Ладно, выполню просьбочку.

Генерально репетировали «Блокаду» Всеволода Иванова, важно сидевшего рядом с Мило-Дамченко. На Булгакова он взирал с глубочайшим презрением, ибо являл собой истинно революционного драматурга, автора нашумевшего «Бронепоезда 14–69» с чудовищными фамилиями действующих персонажей – Обаб, Незеласов, Знобов, Окорок, а цифры в названии никто не мог запомнить, и говорили: «Бронепоезд столько-то сколько-то».

Булгаков с Шиловской, разместившись в том же ряду, что Немирович-Данченко и автор пьесы, краем глаза следили за действиями худрука постановки. Наконец Владимир Иванович внимательно вгляделся в Булгакова и его спутницу:

– Хм-хм… А что на это скажет уважаемый Михаил Афанасьевич? Что-то он все молчит нынче.

– Я считаю, что вот этот подвыверт у Баталова не нужен, роль Рубцова в нем не нуждается. Спасибо, в остальном неплохо.

– Благодарю, Михаил Афанасьевич, – прокряхтел старый селадон, лишний раз бросив свой орлиный взор на жену комполка. – Баталов, вы слышали? Уберите подвыверт.

– Не вполне понимаю, что за подвыверт, – пробормотал милейший Коляня Баталов, к тому времени уже сыгравший своего Фигаро, а в кино прославившийся ролью Павла Власова в «Матери» у Пудовкина.

Владимир Владимирович Маяковский

1929

[Государственный литературный музей]

– А вы понимайте, когда вам сам Булгаков подсказывает, понимайте! – рассердился Немирович-Данченко, и генеральная продолжалась.

– А что за подвыверт? – шепотом поинтересовалась Елена Сергеевна.

– Да черт его знает, – честно признался мнимый ассистент режиссера. – Но актерам необходимо иной раз услышать нечто абсурдное и непонятное, это их стимулирует на лучшую игру.

Она рассмеялась, закрыв лицо ладонью.

После генеральной Владимир Иванович подошел к парочке и, целуя руку Елене Сергеевне, сказал:

– Очень! Очень! Сестрица… – Потом вытряхнул луковицу часов, поглядел и вздохнул: – Жаль, что меня Екатерина Николаевна ждет.

Зато вместе с остальными отправились кутить, набились в театральном буфете тесно. Секретарша Немировича-Данченко, Ольга Сергеевна Бокшанская, отдаленно похожая на Шиловскую, сказала ей панибратски:

– Привет, Люсенька!

И вдруг оказалось, что они сестры, Ольга – старшая, а Елена – младшая. А он-то и знать не знал, вот дела! Знакомы с Бокшанской они были уже лет пять, с тех пор как она печатала пригласительные билеты на «Дни Турбиных», и потом постоянно виделись мельком, а с Любашей и вовсе считалась приятельницей. Как многие, называла его Макой. Только бы она не разоблачила сейчас его, что он не имеет в данное время никакого веса в театре. К счастью, обошлось.

Все галдели, так что Маке не представилось возможности сверкнуть остроумием.

– А вы, Миша, правильно подметили выверт у Баталова, – снисходительно похвалил автор «Блокады».

– Не выверт, а подвыверт, – поправил его Булгаков.

– А ведь точно, – сказал Баталов. – Я не сразу понял, а когда догадался, вижу, вы, Михал Фанасич, как всегда, в самую точку выцеливаете. И роль сразу пошла как по маслу.

Но засиделись недолго, Елена Сергеевна спохватилась, что куда-то спешит, он проводил ее только до памятника Пушкину, и тут они расстались.

Пожалуй бы, и хватит, но он вдруг еще придумал:

– Я завтра с Маяковским на биллиарде играю. Не хотите посмотреть?

– С Маяковским?! Хочу!

– Клуб работников искусств знаете где?

– Напомните.

– Вон туда вниз по Тверской, справа будут Настасьинский, Дегтярный и третий – Старопименовский. Дом семь. Жалкая такая двухэтажечка. Хотя давайте встретимся здесь же, у Пампуша.

– Пампуша?

– Пампуш на Твербуле, так москвичи, циники, называют памятник Пушкину на Тверском бульваре. Время уточню и перезвоню.

Он хотел было вернуться к пьющей мхатовщине, но удержался и отправился домой. Дома ни души, только кошки, Аннушка ушла в бакалею, о чем свидетельствовала записка. Набрал 2-73-88:

– Гражданин Маяковский? Оперуполномоченный Булгаков. Готов спорить, что та, в кого вы сейчас влюблены, гораздо хуже той, в которую влюблен я.

– Да идите вы к черту! – рявкнул главный большевистский поэт.

– Ах, дуэль? Я согласен, – продолжал скрытый идейный враг. – На киях. Завтра в Старопименовском. Во сколько вам угодно?

– Слушайте, Булгаков, вам не надоело паясничать?

– Я серьезен, как никогда.

– Завтра? Ладно, черт с вами. В четыре.

Сразу перезвонил по 2-97-47. Подошла она, голос ее он уже ни с чьим бы не спутал.

– Штыковая атака назначена на шестнадцать ноль-ноль.

И повесил трубку. Весь вечер оставался в задумчивости. Зачем он снова назначил ей встречу? Почему ему снова хочется видеть ее? С какой стати вызвал на дуэль этого костолома поэзии?

– Макуся, ты как? Не приболел? – встревожилась Люба.

– Нет, – тихо ответил он. – Но внутри чувствую некое опустошение. Так часто бывает перед началом нового крупного произведения.

– Да, я много читал о писателях, – заявил Валерик. – Вы знаете, у них бывают совершенно непонятные явления. И затишье перед бурей – одно из них.

– Слыхал, Мака? Может, ты у нас писатель?

– Слыхал… Может быть…

На другой день, встретившись у Пампуша, они медленно побрели на Старопименовский.

– Ну что там Женя-большой?

– Все еще в командировке.

– Скучаете?

– А как вы думаете?

– Тоже скучаю по жене. Вот встречаюсь с вами, а скучаю по ней.

– Так идите домой.

– Не могу. Назначил дуэль с Маяковским не на жизнь, а на смерть. Можно попросить об одолжении? Я войду первым, а вы минут через пять. И так, будто мы с вами незнакомы.

– Вот еще! Зачем это? Мне не от кого прятаться. Вы не хотите, чтобы Любочке… Так я могу вообще не ходить.

– Нет, не поэтому. Если Маяковский сразу узнает, что мы вместе, он позавидует мне и станет играть вполсилы. А я не хочу выигрывать нечестно.

– Точно?

– Клянусь выменем всех священных коров Индии!

– Миша, вы такой смешной! Я вас обожаю!

– Мужа любите, а меня обожаете? Забавно.

Когда он вошел в клуб работников искусств, Маяковский уже клал шары, разыгрывая свою коронную американку с эстрадным артистом Леней Утесовым. Оба не так давно вернулись из города, о котором у Булгакова только слюнки текли, да небесный хозяин не спешил бросить ему эту косточку.

– Шо вы мене все ложите, не даете старому человеку играть, – с нарочитым одесским говорком курлыкал Утесов. – Мене даже в Париже дяденьки францюзы так не драконили. Эдиточка, вынь, пожалуйста, из вон той люзы шарики и положи товарищу Маяковскому на полочку, щоб не мешали. – Это он говорил своей тринадцатилетней дочери, которая тоже была с ним в Париже, а Булгаков – ни разу.

Маяковский дымил из угла рта папиросой, попадая себе дымом в бычий глаз, и Булгаков тоже закурил. Пожали друг другу руки с почтительной неприязнью. Поэт дожал эстрадника и взялся за драматурга-прозаика. Булгаков разбил пирамиду, закатил шар, в этот момент вошла она, и вторым ударом он малодушно промазал.

– Ну, теперь держись, Киев! – заблеял Утесов.

Таинственная гостья отдала соболью короткую шубку прислужнику, села за столик в углу и спросила лимонаду. Маяковский пошел гонять шары по лузам. В американку он был виртуоз.

– Предлагаю вариант, – сказал Булгаков. – Тот, кто проигрывает, угощает вон ту черноволосую даму шампань-коблером.

– Да хоть чем! – грубо отозвался высокий, наголо стриженный монстр в великолепном твидовом костюме, пиджак которого он небрежно сбросил на стул. И сам он был загляденье, подобен смертоносному смерчу, неумолимо надвигающемуся на ветхое селение. Хоть бы сейчас сюда заявилась его брикекетка, при ней его бычьи глаза превращались в телячьи, а сам он из громовержца становился жертвой заклания.

Дав Булгакову еще пару раз поиграть, монстр закончил партию в восемь-три. Посмотрев на Елену Сергеевну, Михаил Афанасьевич увидел, как та вполне артистично изображает из себя постороннюю, ко всем равнодушную. Проиграв, он заказал шампань-коблер, тоже избавился от пиджака и объявил:

– Ну, хорош баловаться. Предлагаю сразу русскую.

Если в американку он только при великом кураже лишь изредка выигрывал у Маяковского, то в русскую пирамиду побеждал в четырех случаях из пяти.

– Ладно, черт с вами, давайте, – великодушно согласился поэт, в душе нежный и ранимый, как ребенок, любящий людей, но снаружи напускающий на себя революционного монстризма. – Только кто проигрывает, заказывает шампань-коблер самому себе.

Ей принесли коктейль. Она возмутилась:

– В чем дело! Я не та, за кого меня принимаете!

– Простите, королева, – тотчас подбежал к ней Булгаков. – Таков порядок. Когда в этих чертогах появляется королева бала, проигравший копьеносец преподносит ей бокал коктейля из шампанского и крови сердца гремучей змеи.

– Так уж и змеи, – фыркнула она и засмеялась. – Но, надеюсь, это первое и последнее подношение?

– О да, – приложил он руку к сердцу. – Следующий проигравший делает себе в вашу честь харакири.

– Балаган, – усмехнулся Маяковский, на всякий случай назначил шар, разбил легонько пирамиду и никуда не попал. Началась затяжная и тяжелая борьба с назначением шаров, объявлением вида удара по ним, записью очков, со штрафными и премиальными.

– Десятка от двух бортов в середину, – говорил Булгаков и невероятным образом выполнял собственный заказ.

– Вот буржуй недобитый, – ворчал Маяковский. Он забил два шара против пяти булгаковских и стал раздувать ноздри.

– От же ж Киев шпарит-жарит! – блекокотал Утесов, одиноко катающий шары на соседнем столе.

Прицеливаясь в очередной раз, Маяковский вдруг отложил кий:

– Послушайте, гражданочка, или как вас там, королева! Когда вы так смотрите на мои шары, они чертовски не влетают в лузы.

– А вы милиционера вызовите, – язвительно отозвалась ведьма.

– Нет, я без шуток говорю: когда она смотрит, я не забиваю, – кипятился вулкан.

– Глазейте, королева, и без стесненья, – веселился легкий бриз. – В законах Ресефесера нет уголовной ответственности за смотрение.

В этот миг бильярдную облагородили своим посещением Алексей Толстой и Валентин Катаев. На первом – лавры второй части «Хождения по мукам», на втором – сияние успеха пьесы «Квадратура круга», поставленной во МХАТе, худрук Немирович-Данченко, режиссер Горчаков. Процветающие советские литераторы. И не беда, что один революцию не принял, бежал в эмиграшку, хлебнул там никомуненужности и, сменив вехи, вернулся, покаялся, поклялся, прощен, обласкан, отхватил себе квартирищу ого-го в Спиридоньевском, прямо рядом с особняком Рябушинского, где обосновался на всю жизнь богатый Горький, всю жизнь прибедняющийся. А другой и вовсе в Гражданскую воевал за белых, да теперь ловко это скрывал.

– Какие люди! – ревел толстый красный граф Толстой. – Михал Фанасич, Владир Владирыч! Вот счастье-то жить с кем в одно время!

– Я прямо-таки в обмороки сейчас попадаю влево-вправо! – ликовал Утесов, тоже, кстати, советской властью не обиженный, квартирка что надо, стены из шоколада.

– Кстати, на харакири играем, – заметил Булгаков, отправляя в лузу шестой шар.

– Утесов, расставь нам шары, – приказал красный граф, как Паратов Робинзону.

– Слушаю, ваше графское сиятельство, – подыграл ему эстрадник.

Русская пирамида шла к завершению, Булгаков поймал кураж до такой степени, что смело объявил:

– В честь прекрасной незнакомки, сидящей за столиком в углу, тринадцатый шар от двух бортов в середину.

Его коронный удар. Он испытывал неизъяснимое наслаждение, родственное любовному, когда шар, сильно ударившись об один борт, ударится о противоположный, вернется и на последнем издыхании мягко проглотится срединной лузой.

И на сей раз кураж не подкачал, тринадцатый шар влетел туда, куда его адресовали.

– Вот ты ж, белогвардейщина недобитая! – возмутился Маяковский, а прекрасная дама за столиком в углу захлопала в ладоши:

– Браво, мастер! Браво!

Он изящно, как на сцене, развернулся и поклонился ей. Ему оставалось набрать шесть очков, и в течение ближайших десяти минут он задачу выполнил, набрав семьдесят три при семидесяти одном, положенном для победы.

– Извольте совершить харакири, – вежливо обратился к проигравшему победитель. – Товарищи специалисты литературного цеха, игра шла с условием, что проигравший совершит харакири. Свидетель Утесов, прошу подтвердить.

– Подтверждаю, – заржал Леонид Осипович.

– Харакири на сцену! – возгласил Булгаков.

– Шут вы коверный, – произнес Маяковский. – Как вы себе это представляете?

– Берете нож и вспарываете себе живот, очень просто.

– Идите к черту! Вот вам два червонца. – Маяковский швырнул из кармана на зеленое сукно пару бумажек, четверть средней зарплаты советского гражданина того времени.

– Ладно уж, можете жить дальше, – смилостивился Булгаков, а деньги забрал, но тотчас положил их в лузу. Это означало, что он предлагает сопернику сделать то же самое, и победитель следующей партии заберет уже четыре червонца.

– Согласен, – усмехнулся поэт, положил в лузу еще два червонца и стал устанавливать пирамидку. – Только чур снова в американку.

– В русскую боитесь? Понимаю. Бруклинский мост и все такое, – издевался прозаик-драматург.

– Ничего вы не понимаете, – махнул рукой Маяковский. – Американка – поэзия, в ней важен натиск, стремительность. А ваша русская пирамида – занудная проза, в ней главенствует неторопливый расчет, терпение.

– Эко он нас, прозаиков, чешет! – возмутился Толстой.

Как победитель Булгаков играл первым, при разбитии пирамиды положил шар в угол и начал залихватски забивать, сразу пять желтков из слоновой кости легли на его полочку, прежде чем он промахнулся. Поглядел на прекрасную незнакомку, и она послала ему воздушный поцелуй.

– Все понятно, – увидев это, буркнул Владимир Владимирович и стал бить, положил три шара, но, когда промазал по четвертому, возмутился: – Ваша прекрасная дама – колдунья! Она смотрит черным глазом, и я киксую.

– Напомните мне, что-то я подзабыл… – Булгаков защелкал пальцами. – Что там танцору мешает?

Он забил еще два шара, Маяковский – три, но на четвертом опять споткнулся о черный глаз и остановился на шести. Сопернику оставалось уложить победный восьмой, и он сделал это невероятным ударом.

– Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! – пропел он триумфально.

– Контрреволюция, – мрачно произнес Маяковский. – «Белая гвардия» победила «Октябрь».

Михаил Афанасьевич Булгаков. Фото агентства «Прессклише»

1929

[Государственный литературный музей]

– Причем, заметьте, в американку, – ликовал триумфатор. – Ваш любимый конек споткнулся. Рановато вы меня в словарь умерших слов записали!

– Вот уж не думал, что вы по Мейерхольдам ходите, – вдруг виновато захлопал глазами Маяковский.

Две с половиной недели назад в театре Мейерхольда прошла премьера пьесы Маяковского «Клоп», в которой один из героев копается в неком словаре умерших слов: «Бюрократизм, богема, богоискательство, бублики, Булгаков…» Но Михаил Афанасьевич узнал о том раньше, Маяковский еще перед Новым годом затеял читку пьесы для широкого круга друзей, и эти друзья быстрее почты доставили Булгакову известие.

– Я по Мейерхольдам не хожу, но уже вся страна знает, что вы мою фамилию в словарь умерших слов впаяли.

– А с чего вы возомнили, что я вас имел в виду? Может, я Сергея Булгакова имел в виду, который у Нестерова на картине, «Русь загнивающая» или как там?

– «Русь уходящая» – это у Корина… Но все равно. Ишь ты, вывернулся! – захохотал Толстой.

– Булгаков! – Маяковский протянул руку. – Вы мне все равно нравитесь. Вот моя рука!

И невысокий Михаил Афанасьевич пожал руку своему высокому антагонисту и антиподу.

– Стало быть, Сергея?

– Сергея, Сергея! Богом клянусь!

– Что это вы клянетесь тем, чего, по вашим понятиям, нет?

– Идите к черту! Давайте теперь Абрама Дюрсо! И знакомьте нас с вашей прекрасной дамой. – Маяковский из монстра превратился в добрейшее существо.

– Елена Сергеевна, – представил свою незнакомку Булгаков.

– Рада знакомству, – улыбалась Шиловская.

К столику в углу пришли стулья, а вместе с ними, конечно же, Утесов, Толстой и Катаев. Последний ехидно прищурился:

– Маска, маска, я вас знаю!

– Да, уж с вами мы виделись, – согласилась Елена Сергеевна. – Рада такой компании.

Подали игристое «Абрау-Дюрсо», разговор пошел громкий и стремительный, иной раз трое говорили одновременно. Булгаков, радуясь временному перемирию с Маяковским, цитировал его стихи:

– «На сердце тело надето» – лучше и не скажешь. Или вот еще тоже про сердце: «Пришла, деловито – за рыком, за ростом, взглянув, разглядела просто мальчика. Взяла, отобрала сердце и просто пошла играть – как девочка мячиком». Пью за вас как за мальчика!

– Да все мы, в сущности, просто мальчики, – стремительно и умело уничтожая целый окорок, бубнил Алексей Николаевич.

– За вас, мальчики! – звенела своим бокалом Шиловская.

– Как здоровье Евгения Александровича? – поинтересовался Катаев.

– Здоров и даже не ранен. – Она сердито дернула плечом.

– За нашу доблестную Красную армию! – воскликнул Булгаков.

И вот уже они, снова пьяненькие, покинув шальную компанию, шли по воскресной мартовской Москве, в которой заметно потеплело с позавчерашнего, когда они смело катались на лыжах по реке, а теперь стало бы страшновато. Она держала его под руку и прижималась к нему теплым боком шубки. А у него в кармане лежал секрет. Дойдя до памятника Пушкину, вроде бы должны были расстаться, но углубились в Тверской бульвар, мимо дома, где родился Герцен, который Булгаков уже подбирал для изображения писательского ресторана.

– Родился в Москве, похоронен в Ницце. Говорят, что на протестантском кладбище, – сказал Булгаков. – Борьбой за счастье русского народа нажил себе громадные капиталы, имел по нескольку домов в Англии, Швейцарии, Франции. А я за народное счастье не борюсь, оттого свободен от капиталов. Нигде не был, а в Париже и Ницце как-то особенно не был.

– Вы такой славный, – мяукала она в ответ, и он видел, что она готова к поцелуям, но все тянул, как гимназист. «В сущности, зачем она вам?» – размышлял он интонациями Шарикова. Да еще Утесов напоследок шепнул: «Миша, опасайся этой женщины, она роковая. Да и зачем тебе старуха? Ей явно больше, чем она тебе скажет. И старше тебя лет на семь». А он еще этак нехорошо взял эстрадника за лицо и отпихнул.

Когда дошли до памятника Тимирязеву, вспомнилось:

– Однажды за биллиардом я спросил у Маяковского совета, какую фамилию дать профессору. Он тотчас выпалил: «Тимирзяев».

– Ха-ха, а вы дали фамилию Преображенский.

– Нет, Персиков.

– А, это в «Роковых яйцах».

– Все-то вы обо мне знаете! Уж не приставлены ли вы ко мне, прекрасная чекисточка?

– Пуркуа па? Вы находите это предосудительным?

– Да мне все равно. Пусть хоть кто-то будет приставлен. Хуже, когда всем на тебя плевать.

– Бедный… – И она встала перед ним в темноте Никитского бульвара. Тут уж лишь самое верное жене бревно проплыло бы мимо. Целоваться с женщиной ниже тебя ростом приятно, а то с Любангой он всегда чувствовал себя как с равной, и это ему не нравилось. Тут же приходилось слегка нагибаться, а ей вставать на цыпочки.

– А куда мы, собственно, идем? – спросила она, когда они долго плыли дальше, опьяненные первым поцелуем.

– Домой, – ответил он бесшабашно. – А вот и Гоголь.

Освещенный старинными фонарями андреевский Гоголь-птица, умирающий аист смотрел на них слепыми глазами.

– Когда-нибудь и я так сяду и умру, – печально пробормотал Михаил Афанасьевич. – А ты будешь рядом.

Уже на бывшем Пречистенском бульваре она опомнилась от сказанного им:

– А куда домой-то?

– Ко мне домой.

– У тебя там жена.

– Она мечтает с тобой подружиться.

Дошли до Пречистенки.

– Какая-то нелепость, – притормозила Шиловская. – Девять часов вечера. Без предупреждения, с пустыми руками… Да и выпившие!

– Ничего страшного, рядом магазинчик, чего-нибудь накупим, – ответил он, но секрет у него в кармане таил нечто совсем иное. – А хмель развеется, пока дойдем. Можем на трамвае или такси поймать.

– Нет, лучше и впрямь пешком. Вечер прекрасен. И так пахнет весной! Но только как это я явлюсь в дом к женщине, с мужем которой только что целовалась?

– Постой, не говори ничего, – таинственно произнес он, когда они прошли мимо Чертовского училища благородных девиц, куда теперь перевели часть академии РККА. Здесь он резко свернул и повел ее во тьму Мансуровского переулка.

– Куда мы?

– Молчи!

Миновав особняк архитектора Кузнецова, он открыл калитку и подвел ее к крыльцу неказистого двухэтажного домика. И тут из кармана его извлеклось то, о чем ты, неимоверно проницательный читатель, давно уже догадался, учитывая и название главы. Открылась дверь, под ноги бросились ступени, зажегся свет, и они оказались в весьма опрятном полуподвальном помещении с белокаменными стенами и камином. На столе ждали бутылка вина и закуска. В углу – широкая кровать.

– Где мы?

– Это еще один мой дом. Потайной.

Он схватил ее, обнял, привлек себе, и звонкая пощечина стала третьим гостем полуподвала.

– Ах вы, подлец! Неужели вы думали?.. Притон какой-то! Немедленно! – Она выскочила вон в переулок, он догнал ее:

– Люся!

– Пошлость! Какая чудовищная пошлость!

Она выбежала на Пречистенку и приказала:

– Возьмите мне таксомотор!

Как на грех, словно из-под земли выскочила готовая на все «реношка», анфас похожая на Чехова в пенсне.

– Куда, голуби? – задала женщина-водитель традиционный московский извозчицкий вопрос.

– Садовая! – ответила Шиловская, но прежде, чем сесть на заднее сиденье, злобно прошипела: – Никогда больше не смейте прикасаться ко мне даже взглядом, поняли вы? На пушечный выстрел!

И – уехала.

А он остался стоять возле Чертовского училища. Раскрыл пред собою ладонь и с усмешкой смотрел на ключи, которые сегодня утром, уезжая на неделю в Ленинград, выдал ему Сережа Ермолинский.

А снующая вокруг него Москва только радовалась: ну что, получил по хлебальнику от жены красного командира, буржуй проклятый?!

Глава двадцать вторая

Подпольная организация

1929

Налево – и полчаса ходьбы до дома, до Любаши, которая легка в отношении к нему, потеряв счет ночам, когда он запросто не являлся ночевать или приходил в три часа ночи, засидевшись в веселой компании. Позволяя себе время от времени в кого-то влюбляться, она честно не позволяла себе ревновать мужа. Сама же и науськивала:

– Творческий человек обязан быть повесой. Только бухгалтеры и совслужащие тупо идут домой с работы в одно и то же время.

Направо – и те же полчаса до Садовой, куда убежала «реношка», увезя от него таинственную незнакомку; но зачем она ему, вот вопрос! Что он задумал сегодня, явившись к Ермолинскому, зная про его отъезд и выпросив ключи от холостяцкого полуподвала? Сделать эту женщину, верную супругу и мать двоих детей, своей тайной любовницей? Но, собственно, именно для этого и нужны были ключи, для чего же еще?

«Ходите правыми путями», – сказано где-то в Евангелии, подумалось ему, и он выбрал правый путь. Сначала шел нерешительно, затем все быстрее и быстрее, еще не имея никакого плана действий, просто шел в обратном направлении по тому маршруту, по которому они шли до дома Ермолинского. Пару раз заглядывал в полуподпольные заведения пропустить рюмку коньяка. И, естественно, не миновал Дома Герцена, где до сих пор шло какое-то заседание РАППа, а в цокольном этаже вовсю работал ресторан «Розенталер», но это не его официальное название, а так называл Булгаков, по фамилии директора – Якова Даниловича Розенталя, человека важного и степенного, имеющего густую черную клиновидную бороду и взгляд повелителя пиратской флотилии. И директорствовал он не только здесь, в Доме Герцена, но и в ресторанах Дома Ростовых и Дома Печати.

– Налейте мне, пока не началось, – обратился Булгаков к буфетчику, имея в виду известный анекдот, в котором посетителю наливали-наливали, а когда спросили денег, он воскликнул: «Ну вот, началось!»

В зале ресторана находились в основном пьяные литераторы и актеры, но такая мелочь пузатая, что все тот же Утесов выглядел среди них исполином. Он самозабвенно пел что-то про одесский шалман и Булгакова не замечал, а подошедшему Розенталю панибратски сказал:

– Борода, ты умеешь внушить людям, что тут именно отдыхают, а не работают на реализацию плана по винам и закускам.

«Арчибальд Арчибальдович», – подумал Булгаков про Розенталя, примеряя его в роман о дьяволе, над которым усиленно работал в последние месяцы. А когда, окончив ночное заседание, в ресторан повалили рапповцы, Михаил Афанасьевич сказал:

– Ну вот, началось! – расплатился и поспешил покинуть заведение.

Пушкин стоял к нему спиной, держа сзади шляпу.

– Не оборачивайтесь, Александр Сергеевич, – сказал ему Булгаков. – Вы меня не видели, я вас не видел.

Он свернул налево по Тверской и, дойдя до Триумфальной площади, еще раз налево, на Садовую. Остановился перед причудливым зданием бывшего театра Шарля Омона, в котором ныне размещался театр Мейерхольда. Троцкий, покуда оставался на плаву, еще не изгнанный из страны большевиков, страстно опекал Всеволода Эмильевича, одно из лучших зданий для него оттяпал, не говоря уж о квартирах и дачах. Именно здесь шла теперь пьеса «Клоп», и имя Булгакова муссировалось со сцены, фигурируя в словаре забытых слов.

– Я вам покажу, сукины дети! – пригрозил Булгаков. – Страшна будет месть моя.

Он уже вывел свой суровый закон, по которому писатель может только так отомстить своим обидчикам – изобразить их в сатирическом виде на страницах произведения.

– Театр «Фигли-Мигли» под руководством Севольда Хохохольда, так ты будешь называться в моей бессмертной книге! – произнес он, засмеялся и двинул дальше – мимо цирка Никитиных, где с круглого купола падала веселая капель.

Еще немного, и он пришел. По эту сторону Садовой стоял дом, в котором он жил в жутких условиях коммуналки со своей первой женой Таней, пока не встретился со второй женой Любой. Сейчас он знал, что Таня по-прежнему живет в этом доме, но в другой квартире, не такой густозаселенной. Отойдя чуть ли не на саму проезжую часть, Михаил Афанасьевич глянул на фасад дома и прикинул, у кого горят окна.

– О! Шухер! – воскликнул он радостно и поспешил в подъезд, побежал по лестнице в квартиру, где проживал сын богатющего гинеколога – забулдыга Самсон Шухер, прославленный ночными пьянками.

– Мишель! – распахнул ему объятья пьянчуга. – Какими судьбами!

– Самсоша! – обнял его Булгаков, поражаясь, сколько здоровья у алкоголиков – бордовый, как свекла, осклизлый, явная сердечная недостаточность, но как пил пять лет назад, так и пьет поныне. Сам Булгаков более трех дней подряд не может, смерть, а этот ежедневно, и хоть бы хны!

– Мишель, сейчас ребята принесут, с минуты на минуту, – радовался Самсоша. – Ты при деньгах или на угощенье припожаловал?

– Телефон! – взмолился бывший жилец дома сего. – Работает у тебя?

– Вполне.

И завертелась телефонная рукоятка:

– Барышня, два девяносто семь сорок семь, пожалуйста.

– Соединяю.

Долгие гудки. Наконец голос «домработницы», про которую он теперь знал, как зовут, и она никакая не домработница, а родная сестра Шиловской, давно известная ему Бокшанская.

– Ольга Сергеевна, добрый вечер!

– Ночь уже!

– Срочно позовите Елену Сергеевну, вопрос жизни и смерти!

– А, это вы, генерал Гель де Буа? Который на самом деле писатель Булгаков. До утра не терпит?

– Ни в коем случае.

– О, госсс…

Долгая минута тишины.

– Я же просила вас! – прозвучал сонный пленительный голос.

– Оденьтесь и выйдите на крыльцо, – голосом убийцы-грабителя промолвил Булгаков.

– Вот еще! С какой стати?

– Оденьтесь и выйдите на крыльцо, – повторил он.

– Что-нибудь случилось? – уже с тревогой.

– Оденьтесь и выйдите на крыльцо. – Он повесил трубку и крутанул ручку в знак отбоя.

– Мишаня, ты что, не останешься? – жалобно воззвал в его уходящую спину Шухер. Булгаков оглянулся, сунул ему червонец: – На удачу, Самсоша.

– Да ты что, не надо!

– На мою удачу, дружище.

– На твою? Тогда ладно. Погоди… Таня…

– Что Таня?

– Она на стройке работает, разнорабочей. Швеей не вышло. Мужа никак не найдет.

– Вот, передай ей. – И Булгаков сунул Самсоше все деньги, выигранные сегодня у Маяковского. – Скажи: это Миша у Маяковского на биллиарде выиграл. Я, Самсоша, весьма виноват пред этой прекрасной женщиной. Смотри не пропей!

– Дурак ты, что ли?

Шухер хоть и пропойца, а доверять ему можно было всегда. Обняв липкого Самсошу, ночной гость двинулся прочь из дома, где жил когда-то. Выйдя на улицу, прошел немного вперед и стал следить за старинным особняком на углу Садовой и Малой Бронной.

Выйдет или нет? Если выйдет – пропала моя головушка. Если нет – все кончено, и жизнь продолжается по прежней пьесе, зрителя не ждут новые неожиданные повороты.

Безупречно полная луна сияла так, что дом казался избыточно белоснежным, как в галлюцинации морфиниста. Ночной злоумышленник осознал, что смертельно пьян и не сможет говорить.

Вот она! Вышла. Пропадай, моя головушка! Он шагами, казавшимися ему семимильными, подошел к ночной красавице, белоснежно озаренной полнолунием, взял ее под руку и решительно поволок по Малой Бронной. Ждал возмущения, возгласов, но похищаемая Европа вдруг рассмеялась:

– У вас вид мальчика, играющего в бандита. Куда вы меня тащите, Аль Капоне?

Он молча приложил палец вертикально к губам.

– Послушайте…

То же движение пальца.

– Ладно, молчу. – Она перестала упираться и отдалась его воле.

Он молча довел ее до Патриарших прудов, остановил у одной из скамеек. Значительным жестом указал:

– Здесь они увидели его в первый раз.

– Кого?

И снова – палец к губам. Но что делать дальше, он знать не знал. Сознание мутилось, и вдруг вспомнилось, что здесь на Патриарших живет один загадочный человек, в квартиру которого его однажды занесло вихрем кутежа в компании с Кисельгофом и какими-то прожженными бывшими офицерами, чуть ли не состоявшими в подпольной организации по свержению советской власти. Они тогда дурачились, приняли Булгакова в тамплиеры, заставляли пить какие-то горящие напитки.

По наитию он повел ее туда, не зная куда, но память оказалась штукой необъяснимой, и вот уже пред ними распахивается дверь, и тот самый загадочный человек стоит на пороге – роскошный высокий старик с огромной бородой, черной и с проседью, в белоснежной поддевке и высоких сияющих сапогах:

– Михаил Афанасьевич, я ждал вас. Вы с Еленой Сергеевной? Очень приятно, добро пожаловать.

С этого мгновения все происходящее он воспринимал как необратимую иную реальность, не имеющую никаких обыденных законов.

Услужливый слуга снял с них верхние одежды, а хозяин дома повел в огромную столовую залу, где горели свечи и пылал изысканный камин. На столе ведерки с красной и черной икрой, блины, расстегаи, семга, балык, миноги в горчичном соусе, слуга уже несет супницу:

– Уха, извольте кушать, архиерейская.

Уселись за стол, стали вкушать дивные яства и пить белые французские вина, какие-то «Бургонь Монблан», «Шатонеф дю Пап», «Ля ботэ дю Тампль», еще в таком роде. О чем-то говорили, смеялись, но Михаил Афанасьевич сам не понимал, что говорит и что говорят другие, но все смеялись, а значит, разговор шел, как сказано у Пушкина, «блистательный, веселый, просвещенный».

– Что наша жизнь? Икра! – спел однажды Булгаков, подавая на ладони Елене Сергеевне крошечный пресный бисквит, намазанный свежей зернистой, о которой хозяин дома сказал, что утром приготовлена и самолетом доставлена из Астрахани.

Булгаковская Москва. Прототип Дома Грибоедова. Дом Герцена на Тверском бульваре, 25 – ныне Литературный институт им. А. М. Горького

[Фото автора]

Михаил Афанасьевич все не мог вспомнить, как зовут этого человека, но при этом как-то называл его, не то Валтазаром, не то Беовульфом. Правый глаз у него был черный, а левый – зеленый, и, глядя на Булгакова зеленым глазом, загадочный старик требовал:

– Пишите! Не ленитесь писать! Помните: «verba volant, scripta manent»!

Вдруг он ошалело рявкнул на Шиловскую:

– Можно поцеловать вас?

– Можно, – смущенно ответила она. – Целуйте. В щеку.

Он подошел, поцеловал и резко отшатнулся:

– Ведьма! Ведьма! Приколдовала! Так будь же по-твоему!

И все провалилось…

Михаил Афанасьевич проснулся, не зная где. В узкие окошки, расположенные под потолком, пробивался тусклый мартовский свет. В следующее мгновение он осознал, что слева на груди у него женская головка с черными локонами, а через всю грудь обнимает нежная худая рука, не такая тугая, как у крепкой и спортивной Любанги.

Ну конечно, читатель, где же еще! Но как они попали сюда, в тайный полуподвал с белокаменными стенами? То ли загадочный старик-колдун по воздуху перенес их из своей квартиры на Патриарших, то ли еще какая-то волшебная сила?

Он погладил черные кудри. Лежащая в его объятьях женщина промяукала что-то невнятное, полежала еще с минуту и вдруг отпрянула:

– О боже!

Потерла лицо ладонями. Села, прислонившись к настенному ковру:

– Какой ужас! – Помолчала и добавила: – Но как хорошо!

Ему сразу вспомнился Шариков: «Похабная квартирка. Но до чего хорошо!»

Стало быть, свершилось, и ключи сработали!

Хотелось узнать, как они тут оказались, но спросить значило выдать, что он был в дымину пьян и ничего не помнит, значило унизить произошедшее событие, типа, по пьяни сошлись. Она сама, будто читая его мысли, выдала объяснение:

– Удивительнее всего штурман Жорж.

– Какой такой штурман Жорж?

– Та девушка, кондуктор такси. Которая меня с Пречистенки домой увезла. Она же нас потом с Патриарших сюда привезла. Мистика!

Тут и ему припомнилось, что у таксистки на передней панели красовалось: «Вас везет штурман Жорж».

– Вы еще клялись написать в ее честь роман и так и назвать: «Штурман Жорж». Можете налить бокал игристого?

Он пригляделся и увидел, что возле кровати стоит откупоренная и лишь слегка отпитая бутылка «Абрау-Дюрсо», а рядом бокал. Налил, подал. Она выпила махом и сказала:

– А теперь отвернитесь к стенке и не смотрите.

Он повиновался и, подобно толстовскому отцу Сергию, испытал прилив вожделения, слушая, как рядом едва слышно шуршат одежды. Только у Толстого женщина раздевалась, а здесь и сейчас – одевалась.

– Можете повернуться.

Он повернулся и увидел ее, стоящую к нему спиной и полностью одетую, даже в шубку.

– Не провожайте меня. И больше не звоните и не преследуйте. Что случилось, то случилось. Но случилось – и забыто.

И – ушла.

Ему тоже пора было вставать и тащиться домой к жене. Но он сидел в кровати и тупо допивал «Абрау-Дюрсо». «Ушла. Но гиацинты ждали, и день не разбудил окна…» – припомнилось ему блоковское. Что случилось, то случилось. Но осуждено ли на забвение?

Дома встречала разгневанная Любанга. Но, едва она раскрыла рот, в одно мгновение в нем родился коварный план защиты:

– Молчи! Мне все про тебя рассказали! – рявкнул он, шмыгнул мимо нее в спальню, сбросил пальто и рухнул в кровать лицом к стене. Кот Аншлаг производства фабрики «Мука & Коты» пытался пролезть ему под бок и в итоге улегся, прильнув боком к голове писателя, послушать, есть ли там замыслы.

Прошло полчаса, прежде чем Любовь Евгеньевна осмелилась приблизиться:

– Мака, кто тебе что рассказал?

– Уйди! Не хочу тебя видеть! Как ты могла такое?!

Замер, окаменел, умер. И в конце концов уснул, поскольку совсем не выспался в минувшую пиратскую ночь. Часа через три жена вновь попыталась наладить перемирие:

– Мака, хочу тебе сказать. Не верь никому. Что бы тебе про меня ни сказали. Это клевета.

– Не знаю, – буркнул он и вновь погрузился в сон.

– Ну Масенька, ну Колбасенька!..

В следующий раз она уже сердито:

– Да Мака же! Вставай и говори, кто тебе меня оклеветал?

Тут уж он встал, посмотрел на нее мутным взглядом и оценил весь трагизм ситуации. Жена крупного военачальника, двое детей, один сын в первый класс в школу ходит, другой совсем малыш, трех еще не исполнилось. А он? Писака-неудачник, того и гляди на Соловки загремит, а то и вовсе к стенке поставят и – бабах! – пулю в затылок. И, может, ему вообще все померещилось, пригрезилось? Побывал в некой иной реальности – непонятный старик, не то Беовульф, не то Валтазар, перемещения в пространстве, утро в полуподвале у Ермолинского, ее слова и уход. Разве все это было? Ну конечно же, все это сон. А реальность – вот она, в виде Любанги с покрасневшим от гнева лицом.

– Говори, муж, где ты был и кто тебе про меня рассказал?

– Это неважно, – ответил он, стараясь держаться так же горделиво, как ресторанный Розенталь. – Возможно, мне наврали, но уж очень похоже на правду. Что именно, я тебе не стану пересказывать. Это унизительно и для тебя, и для меня. А где я был? Я вчера играл в биллиард с Маяковским, мы неожиданно подружились и всю ночь кутили, шлялись по каким-то его друзьям. Полагаю, допрос окончен. Даже странно видеть тебя в качестве ревнивицы.

– Мне самой странно, – растерянно ответила Любовь Евгеньевна. – Но женское чутье подсказывает мне, что что-то не так.

– Хочешь, позвони Маяковскому.

– Ну вот еще, стану я себя унижать. Ладно. Мир. Мир?

– Мир.

– Есть хочешь?

– Всю ночь там и сям ел от пуза.

– Позвонил бы мне, я бы приехала. Мне бы тоже хотелось с Маяковским покуролесить.

– Была чисто мужская компания. Ни одной фемины.

– Не врешь?

Медленно, вязко проваливался обратно в устоявшийся быт. Вот она, их арендуемая квартирка на Пироговской, бывшей Царицынской. Гостиная, малая комната, которую сейчас занимает Валерик, пора его давно в шею гнать, кухня, кладовка, уборная, ванная комната с нагревателем, который следует растапливать дровами, чтобы принять ванну. И их спальня, переходящая в кабинет, или, как он говорил, полукабинет, потому что отделен сей храм писательства от остального мира не твердокаменной стеной, а всего лишь условной перегородкой – порожком дюймовой высоты, пробегавшим по полу.

Благодаря этому полукабинету пробежала через весь их устоявшийся быт трещина, когда он сидел и с трудом продирался сквозь дебри писательства, а жена, присев на угол письменного стола, приросла к телефону и уже целый час болтала с подружкой. Он не выдержал и стукнул кулаком по столу:

– Ну невозможно же так, Любанга! Даже у Достоевского был свой кабинет.

– Ну ты же не Достоевский, – испугавшись его ярости, в защитной реакции выпалила она фразу, которую ты, читатель, уже пару раз читал.

– Что? Что ты сказала?!

– Тиш-тиш-тиш!

– Нет, ты отдаешь себе отчет, что ты своим речевым аппаратом производишь?!

Вот это была ссора! Гроза почище двенадцатого года. Природный катаклизм, не утихавший неделю. И лишь когда силы иссякли, да и просто надоело решать гнусный вопрос: разводиться или простить, хитренькая Любовь Евгеньевна затушила угасающие угли:

– Как глупо! Я имела в виду, что Достоевский мрачный, занудный, а ты у меня – светлый, несущий радость, остроумный.

Конечно, когда она произносила ту жгучую фразу, она не это имела в виду, а то, что Достоевский – всемирная величина, в отличие от него, гения в тапочках. Тональность безусловная, нечего теперь придумывать, что ты имела в виду. Но он махнул рукой: хрен с тобой. А в душе затаилось: погоди, дай только случай!

И вот он, случай, представился. Он отомщен. Если, конечно, все, что произошло, не являлось видением изрядно выпившего мужчины. С того момента, когда он вышел на Садовую, все теперь казалось ему сомнительным, было или не было. Позвонил Шухеру:

– Самсоша, прости, если обижу. Ты Тане отдал?

– Гад же ты, Мишаня! – прозвучал ответ. – Неужели Самсон Шухер в твоем понимании такая сволочь?

– Прости, родной! Спасибо тебе! Как-нибудь загляну, если не против.

– Заходи, конечно, рад буду.

– Ну, и ты заходи к нам в гости, – не очень настойчивым тоном пригласил Булгаков. – А что ты ей сказал?

– Сказал, что от Сталина.

– Болван! Ладно, спасибо, Самсоша.

Значит, у Шухера он был. А вот дальше совсем не верилось ни во что. Какой-то старик, к которому он привел ее и который сказал: «Михаил Афанасьевич, я ждал вас. Вы с Еленой Сергеевной? Очень приятно, добро пожаловать». Что за чертовщина? Гоголевщина какая-то, ей-богу! Как он мог их ждать? Да и вообще, кто он такой? Даже имени не упомнить. Но он ведь как-то именовал его… Валтазар? Беовульф? Может быть, вовсе Вельзевул? Расспросить бы жену начальника штаба Московского военного округа. А вдруг она скажет: «Михаил Афанасьевич, вы среди ночи заявились распьяным-пьяно-пьяный, я вам такси остановила и отправила домой». Это хорошая версия. Она его отправила, а он – в полуподвал Ермолинского и там один ночевал. И утра никакого не было, а просто проснулся и домой почапал. Только вот, как она уходила, уж слишком явственно вспоминалось, не похоже на бред.

На третий день после возвращения блудного мужа сей блудный муж решил посетить дом у Патриарших прудов, но не сразу мог вспомнить, какой именно дом, а когда определился, что, кажись, этот, стал ходить от квартиры к квартире, недоумевая, где же они в ту ночь побывали. Не здесь. Не здесь. Не здесь. Здесь, что ли? Точно! Здесь! Позвонил. Думал, загадочный старик вырастет на пороге. Но открыла пожилая женщина:

– Кого вам угодно?

– Я из Астрахани, хотел хозяину квартиры сказать, что заказ отменяется.

– Какому из них, касатик? Один в Ялту уехал жить, а второму и вовсе трамваем голову отрезало.

– Это точно? А высокий такой старик разве не живет здесь?

– Этот, что ли, высокий? – И она со смехом показала ему спящего в коляске безногого инвалида.

Больше пытаться найти странную квартиру он не осмелился. А когда вернулся домой, вот уж удивление так удивление ждало его там!

В гостиной за столом сидели и прекраснодушно чирикали Любовь Евгеньевна, Валерий Николаевич и… Ну какой же ты, читатель, прозорливый! Конечно же, и Елена Сергеевна! И ты говоришь, не сны сплошные окружают его?

– Здравствуйте, Михаил Афанасьевич! – радостно, как ни в чем не бывало, встала она из-за стола и протянула руку. Все еще не веря своим глазам, он поцеловал эту руку, две ночи назад лежавшую поперек его голого торса, и пробормотал:

– Чрезвычайно рад вас видеть.

– Ты прости меня, Мака, что не предупредила тебя, – извинилась жена. – Но ты все ходишь где-то, а мне скучно, дай, думаю, позвоню Елене Сергеевне, и она, легкая как ласточка, в одно мгновенье прилетела в гости.

– Михаил Афанасьевич так здорово на лыжах катается, за ним не угнаться. Договаривались повторить, да тут оттепель пошла, весна, – сказала Шиловская.

– Ну, в лыжах я недурен, но не этот, кто там сейчас лучший лыжник? На Олимпийских играх. Валерий Николаевич, подскажите.

– Во-первых, их двое, – с презрением отозвался всезнайка. – Во-вторых, в гонке на восемнадцать километров победил норвежец Йохан Гроттумсброттен. В-третьих, в гонке на пятьдесят километров лучшим оказался швед Пер-Эрик Хедлунд.

– Правильно, – щелкнул пальцами Михаил Афанасьевич. – Только вы забыли, что Гроттумсброттен не просто Йохан, а Йохан-Санта-Мария Гроттумсброттен.

– Ну да, ну да… – замялся Валерик. – Я для краткости.

На самом деле про Санту-Марию драматург выдумал.

– А бронзовую медаль получил лыжник из Германии Франц-Фердинанд-Вильгельм Бутерброттен-Сумасброттен, – добавил он.

– Шуточки, – фыркнул Вильгельмов.

– Мальчики, – перебила разговор об олимпийцах Белозерская, – дайте дослушать рассказ Леночки.

– Она уже Леночка? – удивился Булгаков.

– Да чего церемониться, – махнула рукой Любанга. – Я уже точно вижу, что мы будем дружить, и договорились называть себя Леночка и Любочка. Леночка, продолжайте про Тихона.

– Это я рассказывала, как мы с Евгением Александровичем венчались, – пояснила Шиловская.

– Так вы венчаны?

– Венчаны.

– С красным командиром?

– А что тут такого!

Ну, вот уж воистину – слава богу! Венчана, двое сыновей, в Дом военных переезжают. Уж точно никогда не уйдет от своего Шило-Мыловского.

– Ну, рассказывайте же! – взмолилась Любовь Евгеньевна.

– То ли в июне, то ли в июле того года мы с Евгением Александровичем отправились на Патриаршье подворье. Честно говоря, я уже была беременна первым ребенком. С предыдущим мужем мы были повенчаны, но развод оформили только в загсе, а Евгений Александрович настаивал на моем новом церковном венчанье. Священник сказал, что нужно получить разрешение на второй церковный брак, только у самого патриарха. Пришли. Сидим в приемной патриаршего дома. Громадная, длинная комната, пол натерт до зеркального блеска, у всех окон – зелень, на полу – дорожки. Тишина. Пустота. Вдруг дверь на дальней стене открылась, и вышел патриарх в чем-то темном, не то черном, не то синем, на голове белый колбук.

– Может быть, каблук? – ехидно спросил Булгаков, прекрасно зная, о чем идет речь.

– Клобук, – поправил Валерик. – Только у патриархов носится не клобук, а куколь.

– Стало быть, белый куколь. И, знаете, я оцепенела. Высокий, седой, красивый. И, представьте себе, в обнимочку с Горьким!

– Горький тоже разводиться хотел?

– Возможно. Не знаю. Патриарх его эдак правой ручкой за талию провожал. На Горьком был серый летний, очень свободный костюм. Я подумала: с чего это он так исхудал, что одежда на нем болтается? Голова бритая налысо, на голове тюбетейка. И патриарх ему: «Все будет хорошо, счастливой дороги, я за вас помолюсь». Проводив Горького, патриарх к нам: «Заходите». Мы пришли в его кабинет. «Попрощаться приходил, уезжает, болен весьма», – пояснил про Горького. Евгений Александрович объяснил нашу просьбу. Думали, рассвирепеет, ногами затопает. А он, представьте, нет. Мило улыбнулся и говорит: «Хотите анекдот расскажу?» Мы переглянулись: «Хотим». – «Муж моет посуду. Сын его спрашивает: папа, а кто такой двоеженец? Тот отвечает: человек, которому приходится вдвое больше мыть посуду, чем мне». Мы посмеялись, но что бы это значило? А он вдруг всмотрелся в нас таким взглядом и спрашивает: «Любите друг друга?» Мы: «Безумно!» – «Ну так и любите себе на здоровье!» И тотчас выписал нам индульгенцию на повторный церковный брак. На прощанье глянул на мой уже округлившийся животик и ласково сказал: «Мальчика родите».

– Вандерфул! – с восторгом произнесла Любовь Евгеньевна. – А у нас Мака тоже в первый раз был в церковном браке, а про второй мы даже не подумали. Михаил Афанасьевич, не желаете ли со мной в церковный брак вступить?

– Так ведь патриарх Тихон давно умер, – отрекся Булгаков. – А местоблюстители таких справок не дают. Правильно, Валерий Николаевич?

– Не дают, – решительно подтвердил Валерик. – Воспрещено.

– Прошли времена, – лживо опечалился Булгаков. – А теперь, Елена Сергеевна, если бы вы и захотели развестись и наново замуж, штаб Московского военного округа не утвердил бы.

– Хорошо, должно быть, замужем за таким человеком? – спросила Любаша, наливая гостье еще кофе.

– Как за каменной стеной, – лукаво взглянув на Булгакова, произнесла Шиловская несколько даже слащаво. – Одно плохо. Частые командировки, и надолго. Все по каким-то гарнизонам, гарнизонам. Я эти гарнизоны возненавидела.

– Зато зарплата, почет, квартира… Сколько, вы говорите, у вас комнат? – с благоговением спросила Любаша.

– Ох, я даже точно и не знаю, – махнула ручкой гостья. – Наш особняк Наполеона помнит. Три камина, внизу огромная кухня. Комнат восемь, должно быть. А главное, окна круглые, и по утрам в них такое необъяснимое сияние. Словом, ах как я буду скучать по этому домику, когда мы переедем в Ржевский!

– А там сколько будет комнат?

– Столько же, но они новые и попросторнее.

– Да, с таким мужем не о чем беспокоиться. – Белозерская с нескрываемой укоризной глянула на своего супруга.

– Будь я женщина, сам бы за такого выскочил, – рассмеялся Михаил Афанасьевич.

– Ничего смешного, – буркнула Любовь Евгеньевна.

– Интересно, сколько комнат у Сталина? – озадачился Булгаков. – Он ведь в Кремле живет?

– Разумеется, в Кремле, где же еще! – фыркнул Валерик. – И комнат у него ровно двенадцать.

– А потайную вы не считаете? – спросил Михаил Афанасьевич.

– Потайная на то и потайная, что она не в счет, – солидно ответил племянник теткиного мужа Белозерской.

– А смотровая? А операционная? А где он кроликов режет?

– Кроликов товарищ Сталин не режет.

– Кстати, мой дядя Михал Михалыч Покровский, брат матери, не просто лично знал патриарха Тихона, а был его лечащим терапевтом, – припомнил Булгаков. – Бывало, приедет к нам в гости, и сам весь как будто патриарх: «Анафеме предам!» Постойте, а как там Сталин во «Всей Москве» обозначен? – Он принес справочник, пролистал, нашел: – Полюбуйтесь: «Сталин Иос. Виссар. Кремль. Член През. ЦИК, член През. ВЦИК, Генер. секр. ЦК ВКП». Скромненько так: «Кремль».

– А вы посмотрите адрес Господа Бога, – засмеялась гостья. – Там, наверное, будет: «Госп. Саваоф. Небо. Генер. секр. Вселенной».

– А ну-ка! – Михаил Афанасьевич еще полистал и засмеялся: – Вообразите! Саваофа нет, зато есть Савагов Дмитрий Иванович, Солянка, восемь, концерн «Фигли-Мигли».

– Да ладно тебе, Мака! – не поверила Любовь Евгеньевна и выхватила «Всю Москву», проверила: – Никакой не «Фигли-Мигли», а «Тигли-Морган». Тебе доверяй, да проверяй, Мася-Колбася! А просто Кремль обозначен не только у Сталина, у Бухарина тоже, у Калинина, еще у некоторых, я уже интересовалась.

– Так интересовалась, что всюду совалась, – потрепал ее по щечке ироничный муж.

И они сидели долго и весело болтали о всякой всячине допоздна.

– Михаил Афанасьевич вас проводит, – любезно предложила Любовь Евгеньевна, когда Елена Сергеевна собралась домой.

Он не возражал, они вышли вдвоем на Пироговскую, довольно быстро поймали такси, и он назвал Мансуровский переулок, а она не возмутилась, не вспыхнула, молча они разместились на заднем сиденье, прильнули друг к другу, и он чувствовал, как она вся трепещет в предвкушении…

Любови Евгеньевне он так объяснил свое долгое отсутствие:

– Назло ни одного такси, пришлось пешком провожать ее чуть не до самого дома.

– Она славная, – не проявила никакого женского чутья Любаша. – Скажи, Мака, она славная? Не возражаешь против нашей дружбы?

– Благословляю, – равнодушно зевнул он. – Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

И началась эта головокружительная весна!

Вскоре вернулись из командировок и Ермолинский, и Шиловский. Михаил Афанасьевич старался не думать о том, что Елена Сергеевна делает по ночам со своим мужем, ведь как-то и Лев Николаевич не позаботился о данном тонком предмете. Так называемому «старику» Каренину было лет сорок пять, а мужчина, как известно, и в шестьдесят еще бывает орел, и даже в семьдесят не иссякает. Неужто же Вронский спокойно спал по ночам, зная, что там где-то муженек имеет полное право прийти в спальню жены и предъявить свои супружеские права?

Мысли о Шиловском Михаил Афанасьевич старался глушить работой. По ночам он калачиком сидел в своем условном кабинете и при свете лампы под зеленым абажуром писал свой новый роман о том, как в этом 1929 году Москву посетил сам дьявол в облике иностранного специалиста. Роман начинался на Патриарших прудах, где два рапповца сидят и говорят об Иисусе Христе. Рапповец постарше поучал молодого поэта, как правильно подходить к теме, чтобы нанести сокрушительный удар по христианству, мол, следует доказать не то, что Христос был такой-сякой, а что его вообще никогда не существовало на свете. И вот тут к ним подсаживался заезжий гастролер, чтобы поспорить о существовании Христа…

Что же за идея такая воодушевляла гонимого прозаика и драматурга в том приснопамятном году? Наброски он начал делать еще в прошлом, но именно в этом лихолетии сложился основной замысел. Бог не спешит карать мерзавцев. Он не слышит державинского призыва из «Властителям и судьям»:

Воскресни, Боже! Боже правых.

И их молениям внемли!

Приди, суди, карай лукавых,

И будь един Царем Земли!

Служители Божии ласкают слух людей ничем не проверенной сказкой о том, что в раю всем воздастся и праведные получат блаженство, а нечестивые – ад кромешный. А что, если умрешь, а там процветают все те же поганцы, а тебе скажут: «Неудачник? Ну так на тебе ту квартирку, в которой ты гнил при жизни». Бог все медлит и не прислушивается к огненным стихам Державина, не спешит нести кару. И вот тогда является иной посланник потустороннего мира…

Писатель поддался очарованию фразы из «Фауста», в которой Мефистофель говорит, что он часть той силы, что вечно хочет зла, а приносит благо. Вот и его иностранец приехал в Москву напакостить, а в итоге должен кое-как навести порядок. А главное, отомстить всем, кто ненавидел Булгакова. А что? Разве Данте поступил иначе, когда населил ад всеми, кто ему вредил?

Да, это будет его булгаковский ад, но не такой пафосный, как у Данте, а такой, каким бы сотворил его Гоголь. Смешной, нелепый, но все равно жутковатый.

Не было пока имени главного героя. Грек Мефистофелес? Именно так звучит по-немецки имя Мефистофеля, с этим греческим «ес» на конце. Так он у Гёте. Конечно же, «Фауст» лег под ноги роману Михаила Афанасьевича, как роскошный персидский ковер. И все-таки Мефистофелес – слишком в лоб, слишком явно, сразу раскрывает тебе, читатель, сущность персонажа, а если ты искушенный, то ты не любишь этого, предпочитаешь, чтобы тебе не сразу на тарелочке принесли, а чтобы ты принюхивался к запахам с кухни и сам догадался, каков состав ожидаемого блюда. Тебе ведь всегда хочется встать с писателем почти на равных.

Немец? Фердинанд Буттерброттен? Ой, нет, нет!.. Считайте, что вы этого не читали. Сразу вычеркиваем. Евгенал? Это сокращенно Евгений Александрович. Пошловато. Да и маловата фигура Шиловского для этой роли, здесь замах шире. Наполеон. Или Ста… – а что, почему бы и нет? – …лин. Но имя, имя какое придумать?

И вот теперь, когда Шиловский вернулся из командировки и страшно подумать, чем он занимается со своей женой, имя инженера с копытом утвердилось. Воланд! Вспомнилось: именно так он называл того великолепного и загадочного старика в таинственной и роскошной квартире на Патриарших. Не Валтасар, не Беовульф, не Вельзевул и не Евгенал, а – Воланд! Это имя уже мелькало в первых черновиках, но сейчас зазвучало увереннее.

Что за странное имя? Откуда оно взялось? Он и сам не ведал, но теперь почти отчетливо припоминал, как называл этим именем старика на Патриарших. Даже оторопь брала. Итак, господин Воланд. Нет, не инженер. И не специалист. А – консультант. По черной магии.

Работой над новым романом Булгаков забивал под завязку все эти черные дни и ночи, покуда Шиловский торчал в Москве. Шиловская постоянно звонила Белозерской, болтала с ней минут по двадцать, рассказывая о том, как они переезжают с Большой Садовой в Большой Ржевский, сколько хлопот и волнений.

– Ах, ну это такие приятные хлопоты, такие сладостные волнения! – закатывала глазки Любовь Евгеньевна, и в эти мгновения он ненавидел ее всей душой. – Всего пятнадцать минуточек, дорогой Макочка, – целовала она его в нос, закончив беседу. – Можете дальше писать, товарищ Достоевский-Предостоевский.

Но днем он не писал, а копался в материалах, вечером с пяти до девяти спал. И лишь после ужина он приступал к своему литературному священнодействию. Писал до рассвета и потом до полудня спал.

Любочка, наигравшись с племянником мужа тетки, наконец выпроводила его из дома – надоел! В конце концов он занимал ее личную комнату, а ей хотелось иногда побыть одной. Эта комната вполне могла стать писательским кабинетом, но добрый Михаил Афанасьевич как-то с самого вселения на Пироговскую сдался, сраженный безапелляционной фразой жены: «У любой женщины должен быть свой собственный уголок. Особенно у жены настоящего писателя. Иначе женщина чахнет».

Зато теперь по ночам он один оставался в своем условном кабинете, перетекавшем в их супружескую спальню, а спальня пустовала. И иной раз он мог вскочить из-за писательского стола и походить по спальне, тихонько воя, потому что сердце его прокалывали болезненные спицы от мыслей о том, чем сейчас заняты супруги Шиловские. Он открывал нараспашку окно, дышал свежим и холодным мартовским воздухом, а безлюдная Москва смотрела на него насмешливо: дышишь? А они там чук-чук-чук…

И вдруг в начале апреля – радость! Елена Сергеевна пришла наконец к ним снова в гости, стала рассказывать о том, как они переехали, и:

– Непременно будем ждать вас в новом жилье. Вот только Евгений Александрович вернется из очередной своей командировки. Вчера уехал. Я говорила с ним, он строго: «Только когда я вернусь. Очень мечтаю познакомиться с Михаилом Афанасьевичем». Женечка без ума от ваших «Дней Турбиных», и от «Белой гвардии» тоже.

– А надолго он? – сглотнув, спросил Булгаков.

– Ох, чуть ли не до самого Первомая. – Она изобразила горькое сожаление. – Опять эти гарнизоны, будь они прокляты.

– Хорошая фамилия для персонажа, – засмеялся Булгаков. – Осип Эмильевич Гарнизон. Да, тяжело вам постоянно надолго расставаться с любимым мужем. – Он изобразил дружеское сочувствие и впервые отметил, что Мука, всегда предательски готовая ласкаться к каждому их гостю, к Шиловской даже не подходит, а сидит в углу и с подозрением смотрит по-шариковски: «А сову эту мы разъясним». Мало того, и другие кошки не терлись вокруг ее ног, не запрыгивали на колени. Их кошачье чутье оказалось надежнее, чем у Любаши женское.

Когда она засобиралась домой, он лениво бросил:

– Позвольте вас проводить? – А сам горел от страсти, имея уже ключи от Ермолинского, три дня назад укатившего на целый месяц.

– Пойдемте вместе, – вмешалась Любаша, и он готов был убить ее в это мгновенье.

Вместе так вместе. Пока шли по улице в ожидании, что проедет такси, Михаил Афанасьевич нарочно спросил:

– Банга, ты что, завтра опять на лошадках кататься?

– Да, к пяти часам. Леночка, не хотите заняться верховой ездой? Неизъяснимое наслаждение!

– А почему Банга?

– Ох, Мася-Колбася любит придумывать прозвища, потом переделывать их без конца. Любаша, Любаня, Любанга, а с пару лет назад вообще сократил меня до Банги.

– А вам как раз идет Банга, – засмеялась Шиловская. – Вы такая подтянутая, пружинистая – Б-банга! Можно я тоже стану вас так звать?

– Для вас нет запретов. Так что по поводу верховой езды?

– С детства лошадей боюсь. И запаха их не выношу. Уж извините.

И на другой день, едва жена отправилась к своим непарнокопытным, муж усвистел в Мансуровский переулок, прихватил с собой Абрама Дюрсо, легкие закуски, сервировал стол и принялся ждать любовницу. Она не заставила его долго томиться. В окошко, расположенное под самым потолком, ударил мысок ее сапожка, два, три, четыре раза… И вот она уже на пороге из полуподвала, щеки пылают, глаза горят, бросилась в его объятья, и так резко слились в поцелуе, что зубами ударились…

Никогда в его жизни не было женщины более желанной и сладостной! Почему так? Колдовство? Мистика?.. Не хотелось, чтобы все кончалось, а оно рано или поздно кончалось. Минуты казались мгновеньями, час пролетал, как одна минута. Лежали, счастливые, в изнеможении, глядя в деревянный потолок.

– Ты – бог любви, – выдохнула она.

Неужели Шиловский, бравый вояка, закаленный громами и молниями сражений, хуже кабинетного писаки, измученного нападками общества, пошарпанного былым морфинизмом, страдающего неврастенией? Хотелось спросить и услышать: «Ты в сто раз лучше», но понимал, что нельзя.

– Шампанского!

– Немедленно!

И они бросились пить «Абрау-Дюрсо» и закусывать, голодные, потратившие много сил на утоление страсти. Она села, укутавшись в простыню, он не побрезговал шелковым халатом Ермолинского.

– Я принес тебе кое-что, – произнес он с иным вожделением – скорее прочитать ей написанное в течение трех недель марта и нескольких дней начала апреля. – Это мой новый роман. Он пока не имеет названия. Или «Черный маг», что-то в этом роде.

– Какое счастье, что ты у меня писатель, – счастливо улыбнулась она. – Verba volant, scripta manent.

– Что ты сказала? Волант? – воскликнул он. – Да! Да! Ведь есть же такая латинская поговорка. Точно. Verba volant, scripta manent – сказанное улетает, написанное остается. И того старика на Патриарших я называл Воландом.

– Нет, ты называл его Валтазаром Гаспаровичем, – возразила она. – Я точно помню, потому что была гораздо трезвее тебя.

– Разве?

– Клянусь тебе. Кстати, что это за Валтазар такой? Откуда ты его знаешь? И почему он тогда сразу сказал: «И Елена Сергеевна тут»?

– Представь себе, я и сам не знаю. Валтазар вообще-то один из волхвов, явившихся к Рождеству Христову в Вифлеем. А этот… Точно, что Валтазар? Я был у него однажды давно, в каком-то угаре, со случайными людьми, которые привели меня к нему. И тогда он обратил на меня особое внимание. Но я забыл про него и вспомнил только в ту нашу роковую ночь.

– Роковую?

– Счастливую и роковую. Потому что мы обречены быть подпольной организацией, скрываться, встречаться здесь, как подпольщики на явочной квартире.

– Запретный плод так сладок! – Она сладострастно потянулась, вытянув вверх руки, одеяло свалилось, обнажив грудь, но тотчас было возвращено на место. – Читай же, что ты там написал.

И он стал читать ей написанные первые пятьдесят страниц нового романа. Сначала она приторно улыбалась, потом глаза ее почернели, она слушала с некоторой тревогой, а когда он кончил, задумчиво произнесла:

– Verba volant, scripta manent. Этот роман сделает тебя знаменитым на весь мир. И бессмертным.

Глава двадцать третья

В этом романе вся моя жизнь

1929

Да, читатель, в тот год катастрофы они встречались в полуподвале сначала раз в пять дней, потом – в четыре, потом – каждые три дня. Ермолинский, как нарочно, уехал аж до середины лета в Туркмению собирать материал для сценария художественного фильма о мелиорации, который должен был снимать режиссер Юлий Райзман. Шиловский тоже стал надолго пропадать в своих командировках. Вроде бы и никакой войны, кроме лихих приключений советского военного атташе в Афганистане Примакова, сражавшегося против пуштунов, свергнувших эмира Амануллу-хана, первого мирового правителя, признавшего молодую советскую республику.

Рано утром подпольщик являлся в свое подполье и, подготовив вино и закуски, начинал ждать, переставляя на столе предметы. Наконец стукала калитка, и он уже знал ее шаги, именно ее, а не чьи другие. Под потолком в окне появлялись туфли с черными замшевыми накладками-бантами, стянутыми стальными пряжками. Носок одной из туфель несколько раз шаловливо стучал в стекло, и тогда он шел ей навстречу, раскрыв объятья, и наступал долгожданный и долгий поцелуй…

В двух комнатах белокаменного полуподвала всегда стояли сумерки из-за кустов сирени и забора. Камин, красная потертая мебель, бюро с часами, звеневшими каждые полчаса. На полках книги от крашеного пола до закопченного потолка.

Булгаковская Москва. Дом в Мансуровском переулке, 9

[Фото автора]

Утолив любовный голод, подпольщица надевала кружевной фартук на голое тело и в маленькой передней зажигала керосинку, чтобы приготовить завтрак, который накрывала на овальном столе. Он смотрел на нее и примечал, что непременно напишет про голую женщину в кружевном фартуке. Они завтракали под бокал вина, и он садился в кровати – читать вслух, а она на ковре рядом – слушать. На каждое подпольное собрание он приносил две-три свежие страницы. Если ей особенно нравилась какая-то фраза, она нараспев повторяла ее, а в самых особых случаях говорила:

– В этом романе вся моя жизнь.

И можно было подумать двояко: в его литературном романе или в их любовном. Любовь настолько захлестнула подпольщика, что впервые в жизни ему стало совершенно наплевать на беды и гонения, на то, что со сцен театров ушли «Зойкина квартира» и «Дни Турбиных», на то, что в газетах писали о нем как о злостном контрреволюционере, без которого тоскуют и горюют Соловки. И он равнодушно читал в газетах, как в стране начали борьбу с правым уклоном, сняли со всех постов одного из главных вождей революции Бухарина, затеяли чистку партийных рядов и приняли программу первой советской пятилетки.

В конце апреля грянула небывалая жара, а он читал ей страницы, на которых впервые появлялся Иисус Христос под именем Иешуа Га-Ноцри. Пасха в том году выдалась поздняя, 5 мая. После испепеляющей жары ударили мощные грозы, и первая разразилась аккурат в Страстную пятницу. Потоки воды проносились мимо высоких окон, угрожая хлынуть внутрь, становилось темно, как ночью, и они зажигали камин, чтобы испечь в углях картошку. Чистя черные клубни, обжигали себе пальцы и весело смеялись.

Едва отгремели грозы, вернулась жара, и на второй день после Пасхи подпольщик с благословения своей тайной подруги отнес готовую главу романа в издательство «Недра», шесть лет назад напечатавшее его «Дьяволиаду». Оставалось ждать ответа.

– Зарубят и еще больше загнобят, – нервничал он.

– И пусть. Эта кровь прольется потом на них, – скалила она свои зубки. – Чем больше тебя вычеркивают, тем больше потом судьба будет вычеркивать твоих гонителей!

Весь май и июнь они продолжали встречаться, и он приносил и читал новые страницы. Изредка ей не нравилось, и он тотчас же принимался исправлять, прислушиваясь к ее советам, поглядывая, как она, то стоя на стуле, стирает пыль с верхних книжных полок, то, присев на корточки, – с нижних.

– Ты – мастер. Безусловный мастер! – говорила она и сшила ему особую бархатную шапочку, всю в узорах, с золотой кисточкой, свисающей сбоку. – Эти узоры волшебные, они будут направлять твои мысли в нужном направлении. И в этой шапочке ты никогда меня не разлюбишь.

– Уж будьте покойны!

В начале июня он стал приносить розы, чтобы украсить ими белокаменный полуподвал.

– Когда я впервые увидел тебя, я подумал, что ты должна носить имя Роза. Оно идет тебе, как ни одно другое. Вот посмотри, эта роза – твое воплощение, вся в кудряшках. Но теперь для меня нет величественнее имени, чем Елена. И нежнее, роднее, чем Люся.

– Я никогда не буду называть тебя Макой, – говорила она. – А уж тем более Масей-Колбасей! Нет величественнее имени, чем Михаил Афанасьевич. И нежнее, роднее, чем Миша. Даже странно, что есть мы, а где-то есть Мака и Любанга.

– Не менее странно, что есть мы, а где-то есть Женя-большой.

– Не будем об этом. Это не в нашей власти.

– Да и запретный плод, знаете ли…

– И это тоже. Я даже не знала, до чего он сладок. Не представляю, если бы мы стали мужем и женой.

– Как подпольщики, достигшие власти, быстро превращаются в тех, против кого хочется уйти в подполье, – соглашался он.

Обоих вполне устраивало положение любовников, менять налаженный быт не собирались, их тайные встречи имели особую остроту, пикантность, пряность. Когда вместе появлялись где-то, щекотало внутри от мыслей о том, что никто ничего не знает – про них.

– Когда я возвращаюсь домой, смотрю на прохожих и думаю: «Знали бы вы, с кем у меня только что было любовное свидание – с самим Булгаковым!»

– У меня такое же чувство: «С женой самого начальника штаба Московского военного округа!»

Все кончилось внезапно и неожиданно, хотя и следовало ожидать, что конец наступит. Начальник штаба вернулся из своих командировок, овеянный порохом, и радостно сообщил жене, что они едут отдыхать всей семьей в Ессентуки, в какой-то недавно построенный могучий санаторий для самых храбрых военачальников Страны Советов, где лечебные грязи по цене золота, а минеральные воды по цене «Вдовы Клико». Осознав, что с завтрашнего дня и до самой осени свидания прекратятся, писатель-драматург, у которого недавно запретили к постановке последнюю остававшуюся пьесу «Багровый остров», пришел в бешенство:

– Всей семьей. В санаторий. А у меня спросили?

– Миша, Миша, опомнись, он мой муж, а не ты.

– Муж… А фуражечка ему еще налезает? Рожки не мешают?

– Михаил Афанасьевич, держите себя в руках. И прошу впредь не допускать подобных пошлостей. Заметьте, я в адрес вашей супруги ничего подобного не позволяю.

– Конечно, вы с ней такие подружечки, не разлей вода. А ведь это коварство. Я с Евгением Александровичем что-то по гарнизонам не езжу.

– Вы хотите перед разлукой поссориться?

– Разве мы уже на «вы»?

– Еще немного, и можем перейти.

Нет, они сдержались, не поссорились и не перешли на «вы». Но она уехала с мужем и сыночками на Северный Кавказ, а он, оказавшись в полной финансовой яме, не имел возможности свозить жену даже в какой-нибудь подмосковный дом отдыха. Они застряли в душной Москве, и она хотя бы куда-то ездила на природу со своими друзьями по верховой езде, скакала там на лошадках и бог весть чем еще занималась и с кем. А он потонул в озере тоски по любовнице и, что еще хуже, – в липком болоте жалости к самому себе. Он пытался продолжить работу над романом о Воланде, но вместо этого принялся писать болезненные записки о себе, о том, какой он несчастный и потерянный в мире, где никому не нужен. Записки о писателе-неудачнике. «Бесценный друг мой! Итак, Вы настаиваете на том, чтобы я сообщил Вам в год катастрофы, каким образом я сделался драматургом? Скажите только одно – зачем Вам это? И еще: дайте слово, что Вы не отдадите в печать эту тетрадь даже и после моей смерти», – так начинались эти записки. И писал он их уныло, сам ненавидя каждую строчку.

Давно уже ему не было так плохо во всех отношениях – любовница с мужем уехала отдыхать, денег нет, постановки всех пьес запрещены, чем и как жить – непонятно. И вот, отчаявшись, он сел и решительно написал тому, кто много раз смотрел «Дни Турбиных» и, по слухам, время от времени перечитывает «Белую гвардию»:

Генеральному Секретарю партии И. В. Сталину

Председателю Ц.И. Комитета М. И. Калинину

Начальнику Главискусства А. И. Свидерскому

Алексею Максимовичу Горькому

Михаила Афанасьевича БУЛГАКОВА

(Москва, Б. Пироговская, 35/а, кв. 6, т. 2–03–27)

ЗАЯВЛЕНИЕ

В этом году исполняется десять лет с тех пор, как я начал заниматься литературной работой в СССР. Из этих десяти лет последние четыре года я посвятил драматургии, причем мною были написаны 4 пьесы. Из них три («Дни Турбиных», «Зойкина квартира» и «Багровый остров») были поставлены на сценах государственных театров в Москве, а четвертая – «Бег», была принята МХАТом к постановке и в процессе работы Театра над нею к представлению запрещена.

В настоящее время я узнал о запрещении к представлению «Дней Турбиных» и «Багрового острова». «Зойкина квартира» была снята после 200-го представления в прошлом сезоне по распоряжению властей. Таким образом, к настоящему театральному сезону все мои пьесы оказываются запрещенными, в том числе и выдержавшие около 300 представлений «Дни Турбиных».

В 1926-м году в день генеральной репетиции «Дней Турбиных» я был в сопровождении агента ОГПУ отправлен в ОГПУ, где подвергался допросу. Несколькими месяцами раньше представителями ОГПУ у меня был произведен обыск, причем отобраны были у меня «Мой дневник» в 3-х тетрадях и единственный экземпляр сатирической повести моей «Собачье сердце». Ранее этого подверглась запрещению повесть моя «Записки на манжетах». Запрещен к переизданию сборник сатирических рассказов «Дьяволиада», запрещен к изданию сборник фельетонов, запрещены в публичном выступлении «Похождения Чичикова». Роман «Белая гвардия» был прерван печатанием в журнале «Россия», т. к. запрещен был самый журнал. По мере того, как я выпускал в свет свои произведения, критика в СССР обращала на меня все большее внимание, причем ни одно из моих произведений, будь то беллетристическое произведение или пьеса, не только никогда и нигде не получило ни одного одобрительного отзыва, но, напротив, чем большую известность приобретало мое имя в СССР и за границей, тем яростнее становились отзывы прессы, принявшие наконец характер неистовой брани. Все мои произведения получили чудовищные, неблагоприятные отзывы, мое имя было ошельмовано не только в периодической прессе, но в таких изданиях, как Б. Сов. Энциклопедия и Лит. Энциклопедия. Бессильный защищаться, я подавал прошение о разрешении хотя бы на короткий срок отправиться за границу. Я получил отказ.

Мои произведения «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира» были украдены и увезены за границу. В г. Риге одно из издательств дописало мой роман «Белая гвардия», выпустив в свет под моей фамилией книгу с безграмотным концом. Гонорар мой за границей стали расхищать. Тогда жена моя Любовь Евгениевна Булгакова вторично подала прошение о разрешении ей отправиться за границу одной для устройства моих дел, причем я предлагал остаться в качестве заложника. Мы получили отказ.

Я подавал много раз прошения о возвращении мне рукописей из ГПУ и получал отказы или не получал ответа на заявления. Я просил разрешения отправить за границу пьесу «Бег», чтобы ее охранить от кражи за пределами СССР. Я получил отказ. К концу десятого года силы мои надломились, не будучи в силах более существовать, затравленный, зная, что ни печататься, ни ставиться более в пределах СССР мне нельзя, доведенный до нервного расстройства, я обращаюсь к Вам и прошу Вашего ходатайства перед Правительством СССР об изгнании меня за пределы СССР вместе с женою моей Л. Е. Булгаковой, которая к прошению этому присоединяется.

М. Булгаков.

Москва 30 июля 1929 г.

Отправлять подобное письмо почтой? Нет, лучше в чьи-то надежные руки. И неожиданно быстро, без проволочек Булгакова принял начальник Главискусства Свидерский. Этот орган – Главное управление по делам художественной литературы и искусства создали в системе Наркомпроса не так давно, в апреле 1928 года.

– Я совершенно подавлен, Алексей Иванович, – не стал строить из себя несокрушимую скалу Михаил Афанасьевич. – Я написал письмо Сталину с копиями вам, Калинину и Горькому. Могли бы вы передать адресатам?

– Разумеется, Михаил Афанасьевич, передам, я вас искренне уважаю, – выслушав жалобы писателя, ответил высокопоставленный советский чиновник и забрал письма.

Оставалось набраться терпения и ждать.

А вот в санаторий он писал письма без обратного адреса и с припиской: «Для Е. С. Шиловской». В первое письмо вложил засушенные лепестки розы, той самой, про которую говорил, что она похожа на нее. Стоило положиться на благородство начальника штаба, он не станет читать чужие письма, но пес их знает, этих служащих военного санатория, уж у них-то вместо совести служба, и письма вполне могут перлюстрироваться. Во втором письме он написал: «Никогда не разговаривайте с неизвестными». В третье вложил два кружочка – свои глаза, вырезанные из фотографии.

В первое время после ее отъезда он постоянно наведывался в их подпольный полуподвал, где следовало поливать цветы. Но в конце июля исхудавший и черный от загара вернулся счастливый Ермолинский, без умолку рассказывал про свою Туркмению, будь она неладна. Какое дело скромному антисоветскому писаке до грандиозных строек в советской Средней Азии? Но это чепуха, а вот то, что выкинул дорогой друг Сережа в начале августа, повергло Булгакова в шок.

Пару лет назад, получив хороший гонорар, Булгаков повез Любашу в турне по Грузии, и в Тифлисе они познакомились с очаровательной Марикой Чмшкян, внучкой знаменитого армянского актера. Полуармянка-полуфранцуженка, она была необыкновенно хороша собой, добрая, ласковая, всегда веселая. Вскоре она переехала в Москву, работала в Госкино и у них жила на Пироговской. Любовь Евгеньевна, всего на семь лет ее старше, относилась к Марике, словно к своей доченьке.

И вот вернувшийся с полными карманами денег Ермолинский затеял пароходное катание по Волге, пригласил Маку и Любашу, а у них как раз гостила Марика, взяли и ее. И ты, читатель, конечно, уже догадался, что киносценарист мгновенно влюбился в красотку, а она – в загорелого и энергичного киносценариста, пышущего творческой энергией и задором. Все произошло там же, на теплоходе, и, когда вернулись в Москву, на другой день Ермолинский явился на Пироговку и объявил:

– Марика! Я безумно люблю вас, будьте моей женой! Согласны?

– Согласна, – не раздумывая, ответила Марика.

– Тогда собирайте вещи, переселяемся ко мне.

И она послушно отправилась собирать вещички, которые привезла, намереваясь пожить на Большой Пироговской всего пару недель.

– Позвольте, позвольте, я не позволю! – возмутилась Любовь Евгеньевна, будто и впрямь приходилась Марике родной матерью.

Общественно-литературный журнал «Россия», публиковавший роман «Белая гвардия». Обложка пятого номера

[МБ КП ОФ-3145/18]

– Я тоже! – воскликнул Михаил Афанасьевич, понимая, что явочная квартира подпольной организации отныне провалена.

– Как это? – заморгал Сергей Александрович.

– А вот так! – топнула ногой Белозерская-Булгакова, но больше ни на что не оказалась способной, ибо никаких прав не имела.

С этой катастрофой не могли сравниться никакие запреты на его творчество. Он был вне себя от ярости, подергивания головой и плечом, чудесно исчезнувшие и не проявлявшиеся с марта по август, вновь вернулись. Он написал в Ессентуки письмо: «Явочная квартира раскрыта жандармами», но благоразумно не отправил его. Отчаяние настолько затуманивало мозг, что он даже не думал о том, как много есть других знакомых, которые могут время от времени куда-то уезжать, оставляя свободными свои квартиры или хотя бы комнатенки. Горюя, продолжал писать горестные записки о писателе-неудачнике, написавшем роман, который никому не нравится.

Никогда еще ревность к Шиловскому не приводила его в такое тоскливое бешенство. Стоило представить себе, как благочестивое семейство прогуливается по аллеям курортного городка и как ночью… о-о-у-у-у! – хотелось выть ему псом, которого ошпарил кипятком повар столовой нормального питания. Бедный влюбленный пес-булгак!

И он твердо решил навсегда порвать с ней. Написал в санаторий: «Быстрее приезжайте, Вас ждет достойный подарок». Вернувшись из Ессентуков, она позвонила и вскоре пришла в гости, посидела недолго, попросила Михаила Афанасьевича ее проводить, явно желая, чтобы они сразу пошли в Мансуровский, но на улице он ее огорошил:

– Наша подпольная квартира вернулась владельцу, и, что самое катастрофическое, он поселился там с молодой женой.

– Это и есть тот достойный подарок? – спросила она, сильно разочарованная.

– Нет… Иное… – замялся он, намереваясь сказать ей: «Между нами все кончено», – и не имея сил произнести суровый приговор их подпольной организации.

– Что же?

– Я…

– Смелее!

– Я решил посвятить тебе свой роман.

– Вот как? – Она остановилась, глянула на него, и в глазах ее черная ночь мгновенно сменилась лазурным утром: – Это такая честь для меня, дорогой мой Михаил Афанасьевич!

Глава двадцать четвертая

Шиловский

1929

Секретарю ЦИК Союза ССР

Авелю Софроновичу Енукидзе

Ввиду того, что абсолютная неприемлемость моих произведений для советской общественности очевидна, ввиду того, что совершившееся полное запрещение моих произведений в СССР обрекает меня на гибель, ввиду того, что уничтожение меня как писателя уже повлекло за собой материальную катастрофу (отсутствие у меня сбережений, невозможность платить налог и невозможность жить, начиная со следующего месяца, могут быть документально доказаны). При безмерном утомлении, бесплодности всяких попыток обращаюсь в верховный орган Союза – Центральный Исполнительный Комитет СССР и прошу разрешить мне вместе с женою моей Любовию Евгениевной Булгаковой выехать за границу на тот срок, который Правительство Союза найдет нужным назначить мне.

Михаил Афанасьевич Булгаков

(автор пьес «Дни Турбиных», «Бег» и других)

3. IX.1929 г. Москва.

Какие тут подпольные встречи с любовницей, когда жрать нечего, за квартиру платить нечем, сплошные долги! А главное, предатель Ермолинский как засел в своем полуподвале со своей красоткой полуармянкой-полуфранцуженкой, и ни ногой оттуда. Хоть бы в свадебное путешествие отвез ее, скотина безрогая, тоже мне, друг называется. И, главное, как назло, сотни приятелей, у которых можно было бы встречаться в их отсутствие, торчат в Москве, осень, знаете ли, время дела делать.

В первую встречу после летнего перерыва, когда он отправился ее провожать, намереваясь объявить, что все между ними кончено, а вместо этого пообещал посвятить ей свой роман, на прощание она спросила:

– Так где же мы увидимся, Михаил Афанасьевич?

Его разозлило, что вся она такая благополучная, загорелая, вернулась с отдыха, где полтора месяца ублажала мужа и возилась с сыночками. На ней фасонистые одежды, пахнет французскими духами и живет не в съемной трехкомнатной квартире, за которую платить нечем, а в роскошных апартаментах для высокопоставленных военных, где сама не знает, сколько комнат, со счету сбилась. А он нищий и раздавленный изгой, на новую пару носков не хватает, заработка ниоткуда не светит, и должен заботиться о том, где им теперь встречаться!

– У меня работы невпроворот, – жестко произнес он, и в этом как раз просквозило его признание, что между ними больше ничего не может быть. – Я завтра весь день в Румянцевской библио-теке. Хотите, приходите туда, найдете меня в читальном зале.

Ее шатнуло, и она сделала шаг назад.

– Понятно. Можете больше ничего не говорить. Что ж, прощайте, Михаил Афанасьевич. Буду ждать книгу с посвящением мне.

Так они расстались. Без заламывания рук и вскриков раненого зверя.

На другой день он с утра отправился в Румянцевскую библиотеку, переименованную в Ленинскую чуть ли не на другой день после смерти вождя пролетариата. И лишь некоторые москвичи по-прежнему звали ее Румянцевкой, основная масса переориентировалась на Ленинку. Он затеял новую пьесу на тему «Не человек для славы, а слава для человека». Конечно же, из мировых драматургов выше всех он ставил Гоголя с его «Ревизором», Грибоедова с «Горем от ума», но в троицу к ним приглашал и Мольера со множеством пьес. С ними он хотел оказаться четвертым. К тому же теплилась малюсенькая надежда, что под Мольера дадут хоть какую-то командировку во Францию, хоть на три дня.

Где-то Булгаков читал высказывание типа «Ему не нужна слава, а вот его слава нужна Франции». Предстояло перелопатить все, что в Румянцевке есть о Мольере, а заодно найти сию цитату в ее точном виде.

После жаркого мая, дождливого июня, солнечного июля и облачного августа стоял светлый и золотой сентябрь, начинала желтеть и опадать листва. Булгаков бодрым шагом за сорок минут пешком дошел от дома на Пироговке до главной библиотеки страны, неся в душе двоякое чувство. С одной стороны, его глодала любовная тоска, и вместо благородного запаха читальных залов он сейчас куда охотнее дышал бы чудесными запахами полуподвала в Мансуровском переулке, навечно поселившимися в его душе.

Но при этом щекотало и веселило чувство свободы – не надо больше ревновать к мужу, не надо терзаться угрызениями совести, что наставляет рога достойному и хорошему человеку, доблестному военачальнику, ведь когда-то Булгаков и сам сильно возмущался женой Багратиона. Не надо обманывать легкую во всех отношениях Бангу, хоть она та еще лиса Патрикевна, у самой наверняка рыльце в пушку, не зря ей так нравится пошлая фразочка, что каждый имеет право на лево. И не надо выискивать деньги, чтобы покупать розы, вина, закуски, не надо напрягаться в поисках новой подпольной квартирки.

Не надо, не надо, не надо… Но до чего же хочется, хочется, хочется!

Однако – прочь, догоревший огарок! Он входит в кафедральный собор мировой книжной религии, он предъявляет пропуск, поднимается по высокой лестнице, идет в огромную картотеку, к ящикам, обозначенным чудесным словом «Мольер». Кстати, нужно уточнить, правда ли, что псевдоним происходит от слова «мешать, докучать» и означает что-то вроде «Докучалкин». Многое надо уточнить. И литератор выписывает одну за другой карточки, в которых, возможно, кроются ответы на бесчисленные вопросы, а может быть, их там не окажется.

– Через сколько времени поинтересоваться? – спрашивает он у девушки, принимающей заказы.

– Вот это и это через часик, это, это и это – через пару часов, а это и это, скорее всего, поступит только к вечеру.

Прекрасно, часик можно подождать. Есть чем заняться в книжном соборе, не хуже, чем в каком-нибудь Кёльнском, где он никогда не был. Пойти, к примеру, потешить самолюбие – к стеллажам картотеки на «Бул». Не рановато ли товарищ Маяковский его в словарь исчезнувших слов передислоцировал? Там, конечно, не такие пласты залежей, как на «Гор» или на «Тол», но есть веселая стайка карточек, которые приятно пролистать, как колоду из тридцати шести карт, где все не меньше валета.

Но, подойдя к обозначению «Бул» и выдвинув ящик, Михаил Афанасьевич, сколько ни листал, не мог найти карточек, надписанных сверху его именем, отчеством и фамилией.

Там и раньше-то таилась всего дюжина – дебютная «Дьяволиада» 1925 года, жалкий сборничек рассказов из юмористической библиотеки журнала «Смехач», «Трактат о жилище» издательства «Земля и фабрика», недоизданная московская «Белая гвардия» в паре номеров журнала «Россия», парижская «Белая гвардия» с фальшивым финалом, берлинские «Похождения Чичикова», рижские «Роковые яйца», берлинская «Зойкина квартира», берлинские и бакинские «Записки на манжетах» да несколько журнальчиков с проблеском его рассказов и фельетонов.

Но теперь и этой горсти не имелось в наличии!

– Что за чертовщина! – прошипел он, и сердце его заколотилось в мерзком предчувствии. Еще раз внимательно прошерстил – нет его! Був Гаков – нема Гакова.

– Девушка, – окликнул он пробегающую мимо библиотекаршу. – Можно вас на минутку? Скажите, пожалуйста, куда делись карточки на Булгакова Михаила Афанасьевича?

Она подошла, тоже покопалась и заговорщически проговорила:

– Должна вам сказать, карточки на Булгакова изъяты позавчера. Личным распоряжением директора. Но я вам ничего не говорила.

Она убежала, а он, в очередной раз оплеванный, стоял, и ему казалось, что вся читающая Советская Россия проходит мимо него и смеется: гляньте, товарищи, недобитый Булгаков своих карточек в картотеке не нашел, вот умора! Поделом ему, антисоветчику-бракоделу!

– По личному распоряжению, говорите? – проскрипел он зубами и решительно направился искать кабинет настоятеля кафедрального книжного собора имени Ленина. Ему подсказали, он нашел, вошел, обратился к секретарше:

– Сообщите Владимиру Ивановичу, что писатель и драматург Михаил Булгаков просит личной аудиенции.

Феодосий Иванович Кривобок родился и вырос на Дону в семье богатейшего купца-старообрядца, но с детства возненавидел бесчисленные христианские повинности – постоянное хождение в нудную церковь, изнурительные посты, когда всего хочется, а того, чего хочется, нельзя и нельзя, иначе – ад, геенна огненная, муки вечные. И из ненависти к суровому старообрядческому православию повела его прямая дорожка в революцию. От народничества – к марксизму, тюрьма, ссылка, бегство, снова тюрьма, негласный надзор полиции – романтика! У большинства товарищей по борьбе псевдонимы, и Феодосий Кривобок стал Владимиром Невским, о чем теперь гласила увесистая табличка: «Директор Невский Владимир Иванович». Таковой должностью увенчался славный революционный путь человека, лично дружившего с Лениным, участвовавшего в подготовке Октябрьской революции, во время Гражданской наркома путей сообщения и члена Реввоенсовета. Но примкнувшего к рабочей оппозиции Невского задвинули сначала в директора Третьяковской галереи, а теперь – в директора Ленинки.

– Владимир Иванович готов вас выслушать.

Войдя, Булгаков увидел пятидесятилетнего мужчину с простым и наглым лицом, с высоты своего положения взирающего на недобитого контрика. В сущности, можно было развернуться и уйти, без того все ясно, но Булгаков не привык отказываться от испития чаши до дна.

– Здравствуйте, товарищ Булгаков, чем могу служить?

– Добрый день, товарищ Невский, я пришел спросить, отчего в картотеке нет моих карточек?

– Оттого, что и книги ваши, товарищ Булгаков, изъяты из публичного пользования.

– На каком основании, позвольте спросить?

– На основании моего личного проекта об изъятии книг писателя Булгакова из всех без исключения библиотек Союза Советских Социалистических Республик, каковой я представил руководству страны. И начал осуществлять сей проект в своей библиотеке.

– Разве она ваша? Ее собирали Румянцев и Исаков, в ней читатели должны иметь право ознакомиться с любыми произведениями мировой литературы.

– Кроме тех, в коих подло и тайно пропагандируется контрреволюция. Я, кстати, читал рукопись вашего «Собачьего сердца». Там вы откровенно произносите словами вашего профессора Преображенского, что не любите пролетариат. Это у вас собачье сердце, и рано или поздно вас окончательно разоблачат и поставят к стенке как рьяного врага. Странно, что вы до сих пор не арестованы.

– Сам удивляюсь.

– Вот видите.

– Но для того, чтобы читатели могли убедиться, что я был рьяным врагом, не надо ли оставить мои книги хотя бы в главной библиотеке страны? Захотят проверить, а как?

– Наш читатель – человек сознательный, и, если ему партия говорит про кого-то: «враг», он не сомневается в правоте партии. Еще есть вопросы?

– Есть. Хотя бы читателем экспроприированной вами библиотеки я могу оставаться?

– Пока можете.

– Не спасибо и не до свиданья, – произнес Михаил Афанасьевич, как ему казалось, убийственным голосом, хотя в данную минуту убит был он.

Да, читатель, о тебе всегда хотят думать как о безмозглом быдле, которое легко повернуть в нужном направлении с помощью злобного окрика и щелканья кнута. Но ты не всегда такой, а часто бываешь совсем иной, непокорный, непослушный, тебе говорят: «Нельзя!», а ты говоришь: «Нельзя – значит, обязательно надо». Тебя кормят тухлятиной, а ты ищешь свежей и полезной пищи. Тебе нахваливают дрянь, но ты не спешишь употреблять хваленое дерьмо.

Разместившись в главном читальном зале, Булгаков первым делом принялся листать словарь французских пословиц, поговорок и известных высказываний. Открыл наугад и прочел первое попавшееся:

– Il n’y a pas de roses sans épines. – Розы не бывают без шипов.

О чем это? О жизни вообще? О советской власти? О любви? О его ни с кем не сравненной Розе?.. Он стал листать дальше, иногда что-то выписывал, но искомого выражения так и не нашел. И тут ничего не клеилось в его жизни, ну что за напасть!

А была ли Роза? Может, она только приснилась ему? Всевышний! Дай знак! Ну хоть какой-нибудь. Подмигни как-нибудь.

– А что мы ищем? – вдруг прозвучал рядом знакомый голос.

Он вскочил так, что дубовый стул под ним, резко отодвинувшись, издал рев раненого бегемота.

Да, читатель, то была она. Эффектная тридцатипятилетняя брюнетка, элегантно одетая, издающая тонкий аромат французских «Герлэн Шалимар», преуспевающая особа, на завтрак ела яйца пашот и бутерброд с черной икрой, запивая настоящим английским колониальным чаем. Села на соседний стул, окинула взглядом штудируемые им книги:

– Судя по всему, будем писать что-то из французской жизни.

– Вы необыкновенно догадливы, – иронично промолвил он, поражаясь молниеносности ответа Всевышнего и млея оттого, что она все-таки пришла. – Затеял пьесу о Мольере.

– Могу ли чем-то помочь выдающемуся литератору?

– Даже не знаю… Я хочу начать с фразы о том, что Мольер не нуждается в славе, но Франция нуждается в славе Мольера.

– Замечательный посыл. Я знаю это выражение, хотя не уверена, что оно про Мольера. Rien ne manque à sa gloire. Il manquait à la notre.

– Надо записать, повторите, пожалуйста.

Она повторила, он записал. Задумался.

– Это трудно перевести на русский. Надо переводить обходными путями. Вроде того: «Ему уже ничего не нужно добавлять к своей славе, а нам он добавил славы». Только откуда такое выражение?

– Может, поищем вместе? – ласково предложила Шиловская.

И они стали вместе рыться в книгах, что-то находили, чего-то не могли никак отыскать, хоть разбейся.

– Да так ли важно, кто и по какому поводу это сказал. Мы не обязаны давать точные указания. Главное, что выражение – великолепное.

Часа через три она посмотрела на часики, спохватилась, что куда-то опаздывает, и убежала. Но на другой день снова явилась часам к одиннадцати, и на сей раз они вместе работали до закрытия библиотеки.

– Меня всегда дико смешило «публбибл», – смеялась она, показывая ему библиотечные штампы – кружочки с надписью и звездочкой: «публ. библ. имени В. И. ЛЕНИНА. С.С.С.Р.»

– Меня тоже, – радовался он, что сквозь свинцовые тучи она прорезалась золотистым лучом. Никогда в жизни Любанга не стала бы вместе с ним копаться в библиотеках.

От Ленинки он провожал ее до нового дома в Большом Ржевском и посвящал в замыслы:

– Я хочу показать неравноценность. Кто сейчас помнит, какими деяниями прославлен король Людовик Солнце? А пьесы Мольера идут и до сих пор смешат людей, заставляют задумываться, делают людей лучше. Но, увы, не король пресмыкался перед великим драматургом, а великий драматург – перед королем.

– Не боитесь опасных аналогий?

После ее возвращения из Ессентуков они вновь стали как будто недавно знакомые люди, не перешедшие на «ты». И даже приятно было играть в просто приятелей, никогда не имевших любовной связи. Он не дарил ей цветов, и в библиотечной столовке она покупала себе еду сама, а он лишь пил чай с белым хлебом, поскольку и чай, и хлеб отпускались бесплатно и в неограниченных количествах. Она не могла не замечать этого, но не могла и предложить купить ему что-то за свои деньги.

– Мака такой занудный стал, – щебетала Любаша, когда в последний понедельник сентября Шиловская пришла поздравить ее с днем рождения. А кроме Шиловской – Ермолинский с Марикой да Попов с внучкой Толстого. Попов стал закадычным другом Михаила Афанасьевича три года назад. Литературовед, историк философии, Павел Сергеевич работал в Государственной академии художественных наук. Женившись на Анне Ильиничне Толстой, вместе с ней готовил 90-томное собрание сочинений Льва Николаевича.

– Целыми днями не вылезает из библиотек, – продолжала виновница скромного торжества про своего мужа. – Все какие-то французские фразы бубнит постоянно. Свой французский стал улучшать. Гляжу, даже прежнее произношение стало не таким деревянным. Весь в замыслах. Не подходи, не отвлекай. Говорит, готовит бомбу, чтобы наконец взорвать наше бедственное материальное положение. А то ведь не только пьесы сняли со сцен, не только книги не продаются, но даже из всех библиотек изъяли его сочинения. Какой ждать шаг следующий? Арест?

– Банга! – возмущалась Шиловская. – Не накаркайте!

– Да я уже ко всему готова с таким муженьком. Давайте не за это выпьем, а за что-нибудь хорошее.

Среди вечера появился обещанный Шиловский. Булгаков, естественно, сильно заволновался, впервые видя того, кому всю весну и начало лета наставлял рога. Образцового вида офицер, невысокий, но настолько подтянутый, что казался выше многих, изящные усики и романтически-беззащитный взгляд озерно-синих глаз.

– Чрезвычайно рад вам, – пожимал своей крепкой рукой писательскую руку. Знал бы ты, бедолага, кому радуешься! – Читал все, что выходило, смотрел все спектакли.

Не бойся, увалень, у нас все кончилось, мы перешли в стадию друзей, – так и хотелось Булгакову сказать ему. Но вместо этого он, как всегда, балагурил, шутил до всеобщего упаду, пел, изображал мейерхольдовцев, как будто во время спектакля по «Клопу» на них внезапно напали полчища клопов. Шиловский простодушно спросил:

– А что, в реальности был такой случай?

И все захохотали. Не смешно на самом деле было только разносчику всеобщего смеха. Одно дело вести бой с соперником издалека, обстреливая его из дальних окопов и знать не зная, как он выглядит и ведет себя в жизни; но совсем иное – сойтись с ним в рукопашной и увидеть, насколько он одновременно брав и силен, но трогателен и беззащитен.

Тот, кому Михаил Афанасьевич наставлял весной и в начале лета рога, так понравился ему в живом общении, что стыд выжигал сердце, а в мозгу стучало: никогда больше! Никогда! Клянусь!

– Над чем сейчас работаете? – не удержался от банального вопроса Шиловский.

– Начинаю пьесу о жизни Мольера.

– Неожиданно. И чрезвычайно интересно.

– Любите Жана Батиста? – спросил Шиловского Попов.

– Буду откровенен, нет, – внезапно прямо ответил начальник штаба.

– Вот как?

– Я, конечно, не все смотрел его и не все читал. Но вот, допустим, «Тартюф». Половина спектакля проходит, все говорят да говорят про этого Тартюфа. И когда он наконец появляется, мы уже о нем все знаем, чего ждать от такого мерзавца. И он поступает в соответствии с нашими уже сложившимися мнениями о нем. А надо, чтобы поначалу он выглядел интересным, образованным, высоконравственным, а мы постепенно начинали бы подозревать, что это не так. А потом – выстрел! – такой поступок, что мы видим, каков это негодяй. А у Мольера образ ходульный, без красок. Вот, скажем, Фома Опискин у Достоевского гораздо богаче выписан. Впрочем, я – Скалозуб, могу не вполне понимать.

– Кстати, Достоевский правильно на «о», – сказала Елена Сергеевна. – И он тоже сердился, как ты, когда тебя Шиловским на «о» называют. И тоже поляков, мягко говоря, недолюбливал.

– Мягко говоря… – помрачнел Евгений Александрович. – Я, знаете ли, на польском фронте командовал Шестнадцатой армией. Однажды мы вошли в еврейскую штетлу под названием Жубнич, и тамошний кагал встретил нас хлебом-солью. Они наивно мечтали, что сам Троцкий пришел их освобождать от гнета поляков. Потом пришлось отступить. А когда снова захватили Жубнич, оказалось, что поляки, разгневанные тем хлебом-солью, вытворили такое, до чего нормальный человек даже не додумается. В огромном котле сварили старшину кагала и потребовали…

– Евгений Александрович! – воскликнула Елена Сергеевна. – Как вообще можно рассказывать подобные истории? Не продолжай, голубчик!

– Съесть?! – догадался Булгаков.

– Именно, – кивнул Шиловский.

– И что же евреи? – оживленно спросила Любовь Евгеньевна.

– Большинство отказывалось, и их забивали до смерти, – вопреки протесту жены дорассказал полководец. – Но треть жителей ели сей суп. Таково, извольте видеть, непреодолимое желание жить.

– Ну почему, скажите мне, иные во время застольного веселья смешат, развлекают, а другие омрачают пир подобными историями! – возмутилась Шиловская.

– А мне нравится, когда смеешься, смеешься, а потом – выстрел! – и нечто такое жуткое, – возразила Белозерская. – Все равно что после горячих блюд – мороженое.

– Морозпокоженное, – на сей раз неудачно скаламбурил Булгаков.

– Да уж, история – мороз по коже, – передернула плечами Марика. – Воображаю, сколько подобного довелось повидать вам. Нет ничего отвратительнее войны.

– Выпьемте за Евгения Александровича! – предложил Ермолинский и почтительно встал, в правой руке фужер, левая – на сердце.

Гостей провожали на рассвете. Шиловский позвонил в гараж, и за ним прислали большой «роллс-ройс», чуть ли не ленинский, в котором все разместились.

– Нас в Плотников переулок, если можно, – попросил Попов.

– А вас? – осведомился Шиловский у Ермолинского.

– В Мансуров.

– Что вы говорите? – воскликнула Шиловская, озорно посмотрев на Булгакова. – Бывала я там в одном домике.

Когда чуть ли не ленинский «роллс-ройс» укатил, Любаша сказала:

– Славные они, эти Шиловские. Красивая пара. Он – импозантный военный, она – элегантная красотка с элементами роковой женщины. Ты не находишь?

– Я нахожу, что валюсь с ног, – уклончиво ответил Булгаков.

– Ты был в ударе, Мася-Колбася! – Она притянула его к себе сильной рукой, обняла и нежно поцеловала. – Давно я так не хохотала. Но этот Шиловский, черт возьми!..

– О, Любанга опять влюбилась!

– А что, нельзя разве?

– Свободная женщина, влюбляйся сколько душе угодно. Только из семьи никого не уводи.

– А я бы, знаешь, с ней поменялась, – дразнила мужа жена.

– Ого! – воскликнул Михаил Афанасьевич. – И-го-го!

Он вмиг ненадолго протрезвел и представил себе, что живет на Пироговке с Люсей, а Любаша – в Доме военных с Шиловским.

– Что «и-го-го»! – возмутилась жена. – Когда он рассказывал эту страшную историю про котел, я поняла, какие ужасы стоят за спиной этого доблестного человека.

– Да уж, история – фу! Если честно, я на его месте не стал бы рассказывать такое за столом. До сих пор в горле такое ощущение, будто я из того котла ложку отведал.

– Ты у нас просто излишне впечатлительный. Как и положено настоящему писателю. Это для нас – фу! А он такого навидался. С таким спокойным видом излагал. Необыкновенно импозантный мужчина.

– А главное, квартира у него что надо. Но ты учти, Банга, детей будете вы воспитывать. Мне они шли и ехали.

– Да пожалуйста! Я, кстати, уже и хотела бы иметь детей. А тут и рожать не надо. Готовенькие. Грудью кормить… Бэ! Интересно, она сама их грудью кормила? Вряд ли. Такая… Впрочем, теперь это уже не важно. Может, предложить им такой обмен? Эй, Мася-Колбася!

Они уже входили в свою квартиру, и Булгаков отчетливо представил себе, что живет здесь с Люсей, а Люба где-то далеко с Шиловским и его детьми. Представил и – не захотел! Исчезнет все остро-сладкое очарование тайных встреч, подпольного союза, заговора. Привыкшая к роскоши королева и Мишка-пустой-карман. Разбегутся через три дня, чтобы потом всю жизнь вспоминать друг о друге с отвращением.

– Я согласен, Банга! Но только Шиловский с двумя шалопаями переселяется сюда, а я с чемоданчиком – в Большой Ржевский. Кошатину, так и быть, готов оставить вам.

– Нахал! Не хочу с тобой больше водиться!

Он стремительно разделся, лег и сделал вид, будто сразу уснул. В голове кружилась кадриль Миша-Женя-Люся-Люба, кто с кем и куда переезжает, и как хорошо, что никакой обмен между мужьями и женами невозможен, пьяные фантазии Любанги.

– Какой страшный выбор, – с удовольствием размышляла Любовь Евгеньевна, но, оказывается, вовсе уже не об обмене квартирами и мужьями. – Быть забитым до смерти или вкусить из этого кошмарного котла. Даже одну ложку! И потом всю жизнь испытывать ужас и мерзость. Ты бы смог, Мака? Ну, Мака, ну не спи! У меня на тебя еще были грандиозные планы.

Но он не только притворялся спящим, а и впрямь засыпал, напоследок думая о том, какие у этого Шиловского лучезарные и мягкие глаза, как трудно представить себе этого добрейшего человека на поле брани, убивающего кого-то или хотя бы отдающего приказы убивать. О нет, больше никогда и никогда он не допустит, чтобы такому милому и доверчивому человеку изменяла жена!

А. М. ГОРЬКОМУ

Многоуважаемый Алексей Максимович!

Я подал Правительству СССР прошение о том, чтобы мне с женой разрешили покинуть пределы СССР на тот срок, какой мне будет назначен.

Прошу Вас, Алексей Максимович, поддержать мое ходатайство. Я хотел в подробном письме изложить Вам все, что происходит со мной, но мое утомление, безнадежность безмерны. Не могу ничего писать. Все запрещено, я разорен, затравлен, в полном одиночестве. Зачем держать писателя в стране, где его произведения не могут существовать? Прошу о гуманной резолюции – отпустить меня.

Уважающий Вас М. Булгаков.

Убедительно прошу уведомить меня о получении этого письма.

3. IX.1929 г.

Глава двадцать пятая

Гражданин Булгаков, вы арестованы!

1929

Да, читатель, попал наш писатель в плохую компанию.

– Добром все это не кончится, ребята, – сказала жена Пильняка, когда гости собрались у них дома, в хорошей квартире на Ямском поле: сами хозяева – Борис Андреевич и Ольга Сергеевна, Булгаков с Любой, а также приехавший из города на Неве Евгений Замятин, из-за которого теперь весь сыр-бор разгорелся.

Слишком уж много не тех друзей водилось у Михаила Афанасьевича, и все они оказались в одной западне в сей год, который Сталин назвал годом Великого перелома, а Булгаков именовал годом катастрофы. Все они и не хотели, и не собирались зловредничать против советской власти, сколачиваться в боевые организации и все такое, но их, будто в водяную воронку, закручивало и засасывало.

Замятин, чем-то во многом похожий на Булгакова, давно уже считался ярым антисоветчиком, который непонятно почему все еще ошивается на просторах страны большевиков. Еще на третьем году революции Евгений Иванович написал бьющий в лоб роман о том, как из человека выжигается человеческое и всех принуждают превратиться в единое безликое Мы. Цензура, естественно, сие творение запретила напрочь, еще бы – такая издевка над идеей создания нового человека! – и роман «Мы» усвистел за границу, его напечатали в Америке и в Европе, а у автора началась интересная жизнь. Его арестовывало ГПУ, швыряло в тюрьму, выпускало. На его голову хлопьями белого снега сыпались гневные статьи, в которых требовали расправы над негодным литератором. При этом сам литератор, нисколько не трепеща, продолжал жить и существовать в литературном мире, входил в правление Всероссийского союза писателей, да не просто так, а в качестве председателя его Ленинградского отделения, активно работал в комитете Дома литераторов и в совете Дома искусств. Все, что он писал после «Мы», автоматически запрещалось, зато издательство «Федерация» готовило к выходу вот уже четвертый том дореволюционных сочинений Замятина, в которых он выступал убежденным социалистом.

Словом, крейсер обстреливали со всех сторон, а он – плыл…

И вот теперь Замятин приехал в Москву, чтобы сообщить близким друзьям сенсационную новость – четвертый том печатать запретили, книги изымаются из магазинов и библиотек, и ввиду усилившейся травли Евгений Иванович снял с себя полномочия председателя Ленинградского отделения, после чего исключен из Союза писателей вообще!

– Теперь, братцы, мне ничего не остается, как за границу драпать, – развел руками противник советского тоталитаризма.

– Тогда и нам тоже! – воскликнула хозяйка дома, актриса Малого театра Ольга Щербиновская.

– Ну здрасьте! – возмутился ее муж. – Не драпать, а продолжать борьбу за свои честные имена. Сталину лично писать!

Если Замятин являлся главным в Союзе писателей по Ленинграду, то Пильняк и вовсе возглавлял весь союз в Москве. И одновременно оба вылетели! Пильняка исключили за публикацию в Берлине повести «Красное дерево». Немец по отцу, Борис Андреевич Вогау, пишущий под псевдонимом Пильняк, после революции стал самым издаваемым писателем России, роман за романом выходили огромными тиражами, ему одновременно покровительствовали и Троцкий, и Сталин, писавший о том, что он метко критикует недостатки в работе большевиков.

Но за три года до Великого перелома Пильняк написал «Повесть непогашенной луны», содержащую намек на то, что Фрунзе являлся соперником и Троцкого, и Сталина, из-за чего легендарного полководца зарезали во время хирургической операции. Повесть напечатали в майском номере «Нового мира» за 1929 год, но тотчас тираж этого номера изъяли из продаж, а уже в июньском вышла разгромная статья. «Пильняка год не печатать в ведущих журналах!» – сказал Молотов. «Пильняк жульничает и обманывает нас!» – припечатал Сталин. В итоге меньше чем через год Борис Андреевич в том же «Новом мире» опубликовал покаянное письмо и был временно прощен. Даже ненадолго стал председателем Всероссийского союза писателей.

– Сталину писать… – фыркнула Ольга Сергеевна. – Вот ты написал, и что? Ни ответа ни привета. Плохи дела наши, ребята, пло-хи!

– У них плохи дела! – возмутился Булгаков. – Слетели с должностей, видите ли! Да я завтра же пойду в Дом Герцена и подам заявление о выходе из Союза писателей к чертовой матери!

– Вот и пойди, – буркнул Пильняк.

– И пойду.

– Нам все равно нечем взносы платить, – грустно засмеялась Любовь Евгеньевна. – И налоги. Пьесы уже не идут, а налогов за предыдущие спектакли – как в сельской избе тараканов.

– Дела у них плохи! – продолжал возмущаться Михаил Афанасьевич. – У меня вообще труба. Не подумайте, что денег прошу взаймы. Выкарабкаюсь. Но сейчас я в отчаянии. Вы-то хоть… Вон у вас какие квартиры!

– Квартирный вопрос, Миша, тебя, ей-богу, испортил, – проворчал Замятин.

– Да, испортил! Вы вон весь мир объездили, особенно ты, Пильнячок.

– Да я с прошлого года там не был! – возмутился Борис Андреевич.

– А я вообще там не был, – кипятился Михаил Афанасьевич. – Возьмите полный список стран мира, он же является списком стран, где не ступала нога вот этого человека. – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Вас выпускают, а меня никогда не выпустят. Ты, Борька, месяцами из заграницы не вылезал, иной раз по году вояжировал.

– Не по году, а по полгода.

– Какая разница? Все равно не сравнить с моим положением «брысь под лавку!»

– Мася-Колбася, кончай портить вечер.

– Любася-Колбася… – взъерепенился было на жену Булгаков, но, глянув на ее простодушные и в то же время шалые глаза, вдруг улыбнулся: – Ладно, Нэнси Топсон, не буду. У американских индейцев племени тускарора есть хорошая поговорка: «Главное, чтобы вчерашним днем мы не портили себе день сегодняшний».

– Ох, – вздохнула Нэнси. – Мака в последнее время стал опять нервный. Еще недавно мы купались в деньгах, могли позволить себе рестораны, покупать одежды, ездить на море… А теперь… Наш писатель такой непрактичный! Деньги проходят через него, как сквозь дуршлаг. Но не в виде чего-то, что остается, а в виде воды. Начинает всем предлагать взять у него взаймы, одаривает, помогает. Короче, l’argent par les fenêtres. А теперь нам многие должны, а сами сидим на бобах.

– Ладно, не будем ныть. Лучше скажите, что вы думаете, может Европа объединиться в единый федеральный союз, как предлагает Бриан?

На следующий же день верный своему слову Михаил Афанасьевич отправился на Тверской бульвар и подал заявление о добровольном выходе из Всероссийского союза писателей в знак солидарности с незаслуженно изгнанными Замятиным и Пильняком.

– К тому же мне и взносы больше не с чего платить, – добавил он, уходя. Хотелось, конечно, сесть и позавтракать в ресторане у Бороды, да и сам Розенталь выплыл к нему навстречу с обаятельной улыбкой:

– Михал Фанасич, что-то вы давненько у нас…

– Работаю, пьесу новую пишу, – буркнул Булгаков и бежал с поля боя. Не скажешь ведь, что карманы полны гармонии пустых пространств.

В библиотеку, в библиотеку! – вот где ресторан духа, санаторий для безденежных, хотя бы там не выставят счет: с вас за три брошюры на закуску, томик в качестве супа и две порции горячего в виде двух томов, да еще несколько книг вместо вина и коньяка. В ресторане духа все бесплатно! Заказанные вчера блюда ждут тебя совершенно бескорыстно. Желудок урчит, зато мысли скачут, и на голодное брюхо рождаются самые праведные писания.

Да вот хрен-то! Вообще ничего праведного не лезет в тебя, когда жрать охота да выпить в веселой компании, все бесовщина всякая просачивается в душу, и диву даешься, как это монахи в своих изнурительных постах что-то там царапали на пергаментах. А вот эта книга с желтыми страницами и прослойками иллюстраций до чего же похожа на аккуратный прямоугольник копченой грудинки. Ну зачем же вы несъедобны, книги мои!

– Alle Bücher dieser Welt bringen dir kein Glück, doch sie weisen dich geheim in dich selbst zurück, – прозвучал несколько низкий под тяжестью германских существительных и глаголов голос женщины, никак не желающей его отпускать.

– Не очень силен в немецком, что это значит? – спросил он, млея от ее прихода, но при этом с важным видом не отрываясь от страниц книги.

– О, это очень сильные стихи, – ответила она, уже усевшись на соседний стул, который, кстати говоря, он всегда держал занятым, дабы никто другой не подсел к нему в часы полной занятости читального зала, просто клал на него одну-две книги.

– И как они переводятся? Я только понял, что нет счастья.

– Они переводятся так: «Книги не приносят счастья, но возвращают нас в самих себя». Когда я увидела вас сегодня, мне сразу пришли на память эти строчки. У вас был вид человека, вернувшегося домой – в самого себя.

– Смешно, но я как раз читаю книгу, которая мне не по душе, – усмехнулся он. – О психосоматике у писателей. Доказывается, что у Мольера не повышенное либидо истекало из туберкулеза, а, напротив, туберкулез явился следствием болезненной сексуальности.

– Чем могу быть полезной?

– Вот эту книгу пролистните, коль уж вы в немецком аллес гут. – И, протягивая ей «Жизнь и труды Мольера» Маренгольца, впервые посмотрел на нее, увидел, как хороша и желанна, и не смог сдержать поток тепла, выплеснувшийся из его глаз на нее, как игристое вино из теплой бутылки.

И она, конечно же, почувствовала на себе волну его чувства к ней, улыбнулась чародейской улыбкой, еще больше увлекая его в пропасть. Но желудок тотчас проворчал ему, что придется опять идти с ней вместе в буфет и там жевать кислый ржаной хлеб, запивая жиденьким чаечечком. Так и случилось через пару часов, только теперь она в знак солидарности тоже взяла бесплатные хлеб и чай. Глядя на него лукаво, произнесла:

– Оля звонила мне, сказала, что вы уволились из Союза писателей. Что за странный шахматный ход?

– А это уже не тот Союз писателей, с которого все начиналось. И в который входили Блок, Гумилев, Ходасевич. А теперь еще Замятина с Пильняком из него вышвырнули.

– По лезвию бритвы ходите, Михаил Афанасьевич.

– Такова судьба наша, Елена Сергеевна. «Горькая детоубийца, Русь! Я на дне твоих подвалов сгину. Иль в кровавой луже поскользнусь».

– Тише вы! Запрещенные стихи Волошина, ай-яй-яй!

– У нас с женой на сей случай есть поговорка: «Тиш-тиш-тиш». А у вас с мужем? Как вы друг другу рот затыкаете?

– Поцелуями, – рассердилась она, что он заговорил о Белозерской и Шиловском.

– Ну да, конечно… У вас такой муж. Редкой красоты человек. Глаза нежные и страдальческие, а сам – полководец. Будь я на вашем месте, я бы никогда не изменил ему.

– Не изменила, – поправила она. – Ведь будь вы на моем месте, были бы женщиной.

– Ну да, это конечно.

– Я в вашу Бангу тоже влюблена. Будь я на вашем месте, я бы тоже, знаете ли, не изменяла.

– А кто изменяет?

– А кто изменяет?

– Я, знаете ли, нет.

– И я, знаете ли, нет.

– Это вообще не в моих принципах.

– И не в моих, кстати, тоже.

– Вот и сидите, чаек попивайте.

– Мерзавец!

– Босявка!

И они оба рассмеялись.

– Может, хватит на сегодня книг? – предложила Шиловская. – Они ведь счастья не приносят.

– Зато возвращают нас в самих себя.

– Нам уже пора из самих себя вылезти. Погодка чудо, золотая осень.

– Пожалуй…

И, расплатившись за бесплатный хлеб-чай пустотой, переполнявшей его карманы, он отправился сдавать книги, а она вышла ждать его на улице.

Через двадцать минут они побрели неспешным шагом по Александровскому саду, поддевая носками ботинок желтые и багряные листья, она держала его под руку, и он чувствовал, как в сердце плавятся чувства, а в желудке хлебочай истерит по поводу своего одиночества.

– Вы уже начали пьесу?

– Да, написал первые десять страниц.

– Как она будет называться?

– Просто: «Мольер». Кстати, так и не нашел четкого объяснения его псевдонима.

– А тот роман? Который вы читали мне весной?

– Тоже пишется. Но сейчас мне интереснее тема «творец и власть». Солнце французов – Мольер, а они, дураки, солнцем называют жившего во времена Мольера короля. Я хочу показать, как на него организовали травлю, оклеветали в кровосмесительстве.

– Все сразу поймут, что Мольер – это вы, а король – Сталин.

– Тут, конечно, закавыка. А сделаешь короля благородным покровителем Мольера, завопят, что я монархист.

– Завопят. – Они дошли до конца Александровского сада, и она, остановившись, тяжело вздохнула: – Эх!

– Что такое?

– Жаль, что все кончается.

– Что кончается?

– Гражданин Булгаков, я вынуждена признаться в том, что являюсь агентом оперативного отдела НКВД и мне было поручено взять вас в разработку. А сейчас, к сожалению, я должна…

– Должны, так говорите!

– Гражданин Булгаков, вы арестованы!

– Вы с ума сошли? – ошалел гражданин Булгаков.

– Если бы так, – снова вздохнула она и помахала рукой кому-то за его спиной. – Не вздумайте сопротивляться, в сумочке у меня пистолет.

Сзади подошел тяжелый, упитанный гражданин и больно схватил Михаила Афанасьевича за предплечье.

– Прошу в машину, – сказала Шиловская, указывая на автомобиль, припаркованный у выхода из Александровского сада.

– Пожалуйста, не жмите так, больно! – взмолился арестованный к тяжелому гражданину. – Я не побегу, можете вообще меня не держать.

Тот лишь ослабил хватку, но держать продолжал. Арестованного усадили на заднее сиденье, оперативница села рядом, тяжелый – за руль.

– По-моему, это обычное такси, – усмехнулся Булгаков.

– А вы предлагаете, чтобы мы вас в клетке возили? – усмехнулась Шиловская. Машина поехала.

– До Лубянки могли бы и пешочком, – печально произнес арестованный.

– Просьба не разговаривать, – строго приказала оперативница. – Наклонитесь в мою сторону.

Он повиновался, она сняла с него шляпу и навязала на глаза черную повязку из плотной непроницаемой ткани. Мир перестал быть видимым.

– Финита ля комедия, как сказал бы Мольер, – произнес он мрачно. Ему захотелось предпринять попытку к бегству и чтоб она из своего пистолета лично застрелила его.

– Сказано: молчать! – уже совсем не ласково рявкнула она. Вот как из бабочки рождается дракон. Дальше минут десять они ехали в полнейшем молчании. Долго, стало быть, не на Лубянку, до которой долетели бы в три минуты. Машина остановилась.

– Выходим, – приказала оперативница, дверца слева распахнулась, арестованного вывели из автомобиля, немного замешкались, и дальше он двигался с завязанными глазами, ведомый под руку одной Шиловской. Звякнул открываемый замок, она ввела его внутрь помещения, подтолкнула, и он спустился по нескольким ступеням. Слышно было, как закрылась дверь на улицу и открылась дверь перед ним. Он вошел. Не мог поверить в происходящее.

– Стоять, ни с места! – приказала Шиловская все тем же, не похожим на ее, голосом. Что-то прошуршало, что-то звякнуло, открылось и закрылось. Наконец она подошла к нему сзади и развязала повязку, швырнула ее к его стопам. Он заморгал и увидел, что они в том же полуподвале с белокаменными стенами, в котором провели не один тайный вечер весной и в начале лета. В камине тлели угольки, умоляя подбросить им дровишек, в углу распахнулась кровать, а неподалеку от нее накрытый скатертью овальный стол, на котором чего только не стояло. Присмотревшись, он увидел многие отличия от полуподвала в Мансуровском.

Шиловская, уже без пальто и шляпки, встала перед ним, выставив вперед повелительную ножку в лаковой красной туфельке:

– Пришлось помучиться, прежде чем я нашла такой же полуподвал.

– Где мы?

– Это тайна.

И тут осознание того, что несчастье сменилось совершенно неожиданным счастьем, обрушилось на него, и он, как был в пальто, ринулся на свою Люсю, схватил, стиснул, и губы слились в страстном поцелуе. Срывая с себя пальто, потащил к кровати.

– Ты же голодный, поешь сначала, – стонала она, не сопротивляясь его натиску.

– Пустое, после, после! – рычал арестованный, более не слушаясь приказов оперативницы, потому что любовный голод оказался сильнее презренного желудочного.

Отдышавшись, он лежал в ее объятиях, смотрел в деревянный потолок из орехового дерева и удивлялся поворотам сегодняшней судьбы. Еще утром он порвал с Союзом писателей, потом в отчаянии отправился в Публбибл, был арестован, доставлен в тюрьму, но тюрьма оказалась местом нового любовного свидания с той, с которой он намеревался порвать раз и навсегда.

В теперешних мыслях ее муж промчался на боевой колеснице, но где-то в таком отдалении, что его вновь стало не жалко. Словно гром прогремел, а дождя как не бывало.

И тут настоящий гром прогремел у него в пустом брюхе.

– Страшно! – засмеялась Шиловская. – Я тоже умираю от голода.

И они ринулись к столу.

– Показать, как голодный кот обходится с едой? – предложил он.

– Показать.

Булгаков весьма артистично показал кота, жадно уплетающего то, другое, третье, при этом грозно мурчащего – не подходи, всю морду исцарапаю! Но вот – прилив сытости, он отпрянул, с недоумением пригляделся к еде, принюхался, отведал еще кусочек и с брезгливой рожей, отряхивая лапу, отошел: как вообще едят, зачем? Придумают же, черти!

– Очень похоже, – от всей души смеялась Елена Сергеевна. – Вам бы роли исполнять.

– Котов?

– Да хотя бы котов, дети были бы в восторге.

– А удостоверение покажете?

– Какое?

– Что агент оперативного отдела.

– Дома забыла. А пистолет могу показать.

– Вам бы тоже роли исполнять. Там, в Александровском саду, я поверил. Чуть с ума не сошел, но поверил. Таксиста, стало быть, подкупили, пока я книги сдавать ходил. Ловко провернули розыгрыш.

– Розыгрыш? О нет, мальчик мой, вы еще не знаете чекистку Мадлену Нюренберг! Это прожженная бестия. Белогвардейцы трепетали при одном упоминании ее имени. Руки по локоть в крови.

– Да где же? – Он хватал ее нежные маленькие руки, целовал, притягивал к себе и снова увлекал ее на любовное ложе. Как много любовного голода накопилось в нем со дня их последнего свидания!

В тот день он вернулся из библиотеки слишком поздно, в три часа ночи. Любовь Евгеньевна вышла к нему навстречу сердитая, но он тотчас зашипел:

– Тиш-тиш-тиш! – и выставил целую сумку провизии и вина.

Дело в том, что, расставшись с тайным другом, он не мог допустить, чтобы огромное количество несъеденного и невыпитого осталось в полуподвале, понес законной супруге обильные остатки пиршества.

– Мака, ты стал любовником богатой совдамы?

– Тиш-тиш-тиш! Елисея ограбил. Пришлось превратиться в кота. Когти, знаешь ли, весьма удобная вещь для воровства.

Он проворно разделся и шмыгнул в кровать, но ограбление Елисеевского магазина не удовлетворило жену:

– Мака-врака, признавайся как на духу!

– Да Ильф и Петров к Демьяну Бедну затащили, – простонал спящий изменник. – Он на Волге коллективизацу проводил, свлчь, жратвы привез вагон. А у самого диабет, сам ничего не жрет, голодающ писатлям скармливает.

– Позвонить нельзя было?

– У него телефо не рабо… Диабетикам запреща телефо пользова…

Этого доброй Любаше вполне хватило, ей главное, чтобы объяснения хотя бы немного выглядели правдоподобно. К тому же запахи яств манили в гостиную, где вокруг принесенной сумки уже собрался консилиум из четвероногих специалистов по продовольственному снабжению молодой Советской республики. Флюшка успел выкогтить кусок куриной грудки, неопрятно обляпанной бешамелем. С семейством кошачьих пытался консолидироваться новенький – смешной рыжий щенок, но те его возмущенно отгоняли: куда прешь, рыло!

Именно из-за этой псинки Любочка и ждала мужа с нетерпением, но теперь решение судьбы животного откладывалось на утро.

Утром Мака выступал в халате, добродушный и взъерошенный:

– Это что еще за чудо собачьей индустрии?

– Я весь день ждала тебя решить этот вопрос. Вчера захожу в лавку к Арутюнову, а там какой-то партократ держит на плече этого большеглазика. И внимательный такой, сидит и всех покупателей изучает, типа, у кого какая платежеспособность. А я вчера у Чоноховых наконец пятерку из долга выцарапала. Песик так на меня посмотрел: «Вижу, мадам, вы не богаты, но щедры». Я этого партократа спрашиваю: «Скажите, что вы собираетесь делать с этим милейшим песиком?» – «Как что! В клиники отнесу, хотя бы пятак дадут». Так я ему гривенник сунула и получила себе это чудо. Что скажешь, Мака?

Что он мог сказать? История про партократа явно попахивала вымыслом. Партократами Любовь Евгеньевна называла всяких крупных мужчин, ставших хозяевами новой жизни и не вызывающих у нее симпатии. Скорее всего, щенок просто подобран на улице. Но, памятуя, что вчера он согрешил, Михаил Афанасьевич чувствовал обязанность проявлять филантропию, а заодно и собаколюбие.

– Грех, – сказал он.

– Что грех?

– Грех не оставить у нас в доме такое миломордие.

– Правда? – Любаша от счастья расцвела краше прежнего. Она и так хорошенькая, а когда от души радовалась чему-то, страшно хотелось целовать ее пунцовые щеки. – Ты – бог добра и понимания. Говорит тебе собака: «Гав, спасибо тебе, Мака!»

Они сели завтракать, и он смотрел на жену с умилением, какая она славная и легкая белая птица. И почему случилось, что в их жизнь, полную легкости и бесшабашности, вторглась Мадлена Нюренберг, и не просто вторглась, а явилась с ордером на арест: «Гражданин Булгаков, вы арестованы!» И он действительно арестован, вот ведь в чем весь ужас! Он от души любит Любашу, ему хорошо с ней, даже когда она в очередной раз в кого-то влюбляется, шут с тобой, но они, как ни крути, пара, удивительно подходят друг другу, два вертопраха, живущие в мире постоянного остроумия, шутейства, дуракаваляния. А без этого как можно продолжать любить мир и не возжелать себе смерти, когда отовсюду пинают, того и гляди, кипятком обдадут, как Шарикова, прохватит легкое, поползешь ты на животе, ослабеешь, и любой спец пришибет тебя палкой насмерть, а дворники с бляхами ухватят тебя за ноги да и выкинут на телегу!

За пять лет жизни с Любашей он привык к ее легкости, благодаря которой можно смиряться с целым морем бед, камнями и стрелами возмутительной судьбы, человечьими подлостями и пакостями. Еще недавно он и не представлял себе жизни без этой задорной девчонки, всегда подтянутой, как струна. Казалось, она ему навсегда. А что, сейчас не кажется? И сейчас он смотрит на нее и не видит без нее будущего? Ему тридцать восемь, ей тридцать четыре, все впереди, красота!

Но только как получается, что в яви он сидит и весело завтракает с одной, а втайне арестован, скручен и повязан другой? У него даже свидания с этой другой происходят в полуподвалах, почти темницах.

– За гривенник куплен, так и предлагаю дать ему прозвище Гривенник, – щебетала Любовь Евгеньевна, держа новенького у себя на коленях и угощая самыми лакомыми кусочками. Из тех яств, что вчера служили пиршеством в тайном полуподвале.

– Нет, Гривенник сюда не ложится, – возражал новый хозяин собаки. – Причудливая масть. Спаниель, а рыжие опалины, как у сеттера. Сколько племен тебя замутили, парень? Медный пятак ты, а не гривенник.

– Тогда пусть будет Пятак.

– Еще скажи, Алтын. Нет уж, звать этого прохвоста будем Бутоном.

– Каким еще Бутоном?

– Так звали слугу Мольера. Заодно никогда не забудем, когда он у нас появился. Когда его папочка работал над пьесой о Мольере.

– Дался тебе этот Мольер, Мака-писака!

– Но-но-но! Я попросил бы!

– Ну не та фигура, не Прометей. Не примут, не поставят.

– А главное, денег не принесет, ты это хочешь сказать?

– Тиш-тиш-тиш! Бутончик, наш папочка не всегда такой, это только если мамочка ему про денежки скажет, когда их нет. И нечем кормить Бутончика, а также подчиненных ему кисок.

– А Станиславский сказал, что фигура Мольера сейчас, как никогда, имеет вес. Он поддержит мою пьесу. И заживем, милейшие мои, так, как даже Бедьян Демный не живал. И ты, новенький, не сикай раньше времени.

«А я, извольте видеть, и не сикаю», – прочиталось в добродушном взгляде щенка.

И понеслись черно-белые дни осени года катастрофы. В Публбибл он стал ходить все реже и реже, набрав достаточно материала и теперь уже боясь утонуть в нем. Искусство должно быть немного глуповатым, и нельзя перегружать его лишними деталями и уточнениями, сносками и примечаниями, всей этой тяжелой фактографией, уводящей художника от легкой радости мифа к неподъемной беспросветности факта. Один утверждает одно, другой полностью противоречит ему, третий осуждает за некомпетентность обоих, четвертый обзывает ослами троих предыдущих, точь-в-точь как в «Мещанине во дворянстве» спорят и дерутся учителя музыки, танца, фехтования и философии. И, пока станешь искать, кто же из фактологов прав, а кто врет, дело с места не двинется. Все, ребята, я вас выслушал, возьму от каждого по горсточке правды, а остальное сам гениально придумаю.

И Булгаков основательно взялся за написание пьесы. Пять дней в неделю он скрипел пером, сидя дома в своем полукабинете, и Любовь Евгеньевна ходила на цыпочках – тиш-тиш-тиш. Два дня – вторник и пятницу – писатель ходил в Публбибл. Не столько для работы, сколько для конспирации. Он брал книги, располагался за одним из бесчисленных столов в просторном читальном зале, солидно так раскладывался, немного сидел, что-то выписывая, и уходил как бы ненадолго, важно посматривая на остающихся: ну-ну, трудитесь, книжные черви, знали бы вы, куда направляюсь я, молодой и пышущий здоровьем мужчина в самом расцвете лет, с шальным взглядом синих глаз.

Он покидал здание, опротивевшее после изъятия из фондов его книг, но остающееся надежным прикрытием для тайной жизни, и сворачивал в Крестовоздвиженский, сочиняя на ходу: «Где младые годы гибли? В распроклятом Публбибле!» С равнодушным видом сворачивал направо на Знаменку – всякий тайный человек должен всем видом показывать, что он спокоен, и ни в коем случае нельзя суетиться. Проходя мимо памятника Гоголю, однажды произнеся, теперь всякий раз твердил, как заклинание:

– Укрой меня своей чугунной шинелью!

Дальше, идя все медленнее и медленнее, крадущимся к добыче котом, он спускался по узкому Филипповскому переулку до Сивцева Вражка и уже там доходил до того самого особнячка, в котором она для них арендовала полуподвал. И вновь все происходило так, как весной и в начале лета в Мансуровском. В окно под потолком раздавался стук ее остроносого ботинка, сердце взрывалось, объятия распахивались, губы превращались в поцелуй, а насытившись друг другом, они садились завтракать. Она всякий раз приносила целую торбу еды и напитков, чтобы хватило унести домой для Любаши, и, когда однажды он лишь заикнулся, она, даже не дав произнести ему первое слово, ультимативно объявила:

– Все это не стоит одной только надписи на том – моем! – романе: «Посвящается Елене Нюренберг». Всего три слова. Но каждое на вес золота.

Позавтракав, он садился читать свою пьесу, а она устраивалась на ковре у его ног, как кошечка, слушала, жмурясь.

– «Мадлена: Собаку, которая всю жизнь стерегла дом, никто не выгонит. Ну, а ты, Мольер, можешь выгнать. Страшный ты человек, Мольер, я тебя боюсь. Мольер: Не терзай меня. Страсть охватила меня. Мадлена (вдруг становясь на колени, подползает к Мольеру): А? А все же… измени свое решение, Мольер. Сделаем так, как будто этого разговора не было. А? Пойдем домой, ты зажжешь свечи, я приду к тебе… Ты почитаешь мне третий акт “Тартюфа”. А?»

– А почему она называет его не Жаном или Жан-Батистом, а Мольером?

– Такова была привычка актеров именовать друг друга сценическими псевдонимами.

– Как страшно!.. Я ведь тоже Мадлена. Мне представилось, будто я подползаю к тебе: «Измени свое решение, Булгаков. Пойдем в наш подвал, ты зажжешь свечи, Булгаков, почитаешь мне продолжение моего романа…» Шучу! Так никогда не будет.

– Ты и не поползешь никогда. Подобной сцены не будет в нашей жизни. Все произойдет проще и эффектнее, легендарный красный полковник достанет револьвер и разрядит его в сердце неудачника-литератора, прощенная жена зарыдает, оплакивая любовника и вымаливая пощаду у мужа. Муж простит, убийство спишут на самоубийство, и жизнь вернется в свои русла.

– Да, это куда красивее, чем в истории с Мадленой и Мольером. Кстати, легендарный комполка однажды целых две недели исполнял обязанности командарма.

– Тем почетнее для меня будет принять в сердце его пули.

– И, кстати, с февраля девятнадцатого года и до августа он формировал Красную армию на Украине и бил петлюровцев. А где в это время были вы, гражданин Булгаков?

– Нет смысла скрывать, товарищ оперативница, с того же самого февраля девятнадцатого был мобилизован как военврач в ту самую петлюровскую армию. Вероятно, с тех пор-то и началось мое противостояние с комполка Шиловским. Еще тогда он мог встретиться со мной и застрелить как врага.

– Довольно об этом, милый! Поцелуй меня!

Принося домой продукты и остатки вина, он всегда с неким азартом придумывал новые варианты:

– Попросили быть понятым при вскрытии квартиры бывшего лютого нэпмана. Сам он сбежал куда-то в Японию. Заходим, а там целый склад продуктов. Не в чем было увозить, вот понятым и досталось.

– В Публбиле выдавали постоянным читателям, самым твердожопым, типа меня.

– Писательский паек свалился, а меня забыли из списков вычеркнуть, хоть я уже вон когда самоисключился.

Любовь Евгеньевна или верила, или не верила, но хотела верить, ибо не возвращать же такое богатство. К тому же шестой рот прибавился в виде щенка, причем весьма прожорливого.

– Ты, Бутонище, уже не гривенник, а скоро пятнадцатью копейками станешь, – трепал его бархатные спаниелевские уши Михаил Афанасьевич, а тот в ответ подобострастно покусывал хозяйские пальцы, на что хозяин смеялся: – Ах ты, собака-булгака!

Белозерская продолжала дружить с Шиловской, ни дня без телефонного разговора, и в середине октября грянуло:

– Нас приглашают в гости, угадай кто?

– Понятия не имею.

– Угадай куда?

– В Кремль, не иначе. Ты так сияешь!

– В Дом военных, вот куда!

Ну да, у Шиловской же двадцать первого октября день рождения. Причем по новому стилю полагалось второго ноября, но она никак не хотела это признавать и праздновала, как ей больше нравилось. Он мучился, не зная, что подарить, а тут еще в гости приглашают. Но двадцать первое число выпало на пятницу, и любовники вновь встретились в Сивцевом Вражке. Булгаков первым делом огорошил:

– Я не приду!

– Отчего же, гражданин подозреваемый?

– Ну как ты не понимаешь? Я не могу его видеть. Я после первой и пока единственной нашей с ним встречи дал себе клятву: никогда больше!

– Но ты уже эту клятву нарушил.

– Не добровольно, заметьте, товарищи оперуполномоченные, а будучи арестован и в принудительном порядке приведен к месту очередного витка грехопадений.

– Журден бы ни слова не понял из того, что ты сейчас сказал.

– Начхать на Журдена! Я никогда не появлюсь в доме полковника Шиловского.

– Но я уже пригласила вашу чету в телефонном разговоре с Бангой.

– Она мне, конечно же, сообщила. Если ты можешь спокойно подружничать с ней, то сколько угодно, факел вам в руки. Но я не могу видеться с Евгеналом.

– Евгеналом?

– Евгением Александровичем. Я слишком хорошо отношусь к нему, чтобы наставлять рога и одновременно общаться как ни в чем не бывало. Сегодня же лягу в больницу, Люциферыч поспособствует.

– Кто? Люциферыч?!

– Заведующий медчастью МХАТа.

– И что, у него отчество такое?

– Да нет, его по дружбе так именуют. На самом деле он Алексей Люцианович Иверов. Так и просится сократить: Люциверов, Люциферов, Люциферыч.

– У тебя во всем какая-то чертовщина.

– Так что прости, но меня в Большом Ржевском завтра не ждите. Любаша захочет, пусть идет одна. А для тебя я приготовил подарок. – И он сунул руку в карман пиджака. – Вещица не новая, но для меня дорогая. Швейцарские. Багет моего деда. Крышка позолоченная.

Она с трепетом взяла в руки:

– Часы! Лучшего я и желать не могла! Отныне у меня будет одно время с твоим дедом. А значит, и с тобой. Я страшно люблю тебя! Страшно!

Люциферыч в больницу не пристроил, но выписал документ, согласно которому бойцу Булгакову никак невозможно идти на передовую: «21.10.1929. Сего числа мною установлено, что у М. А. Булгакова имеется резкое истощение нервной системы с явлениями психостении, вследствие чего ему предписаны покой, постельный режим и медикаментозное лечение. Тов. Булгаков сможет приступить к работе через 4–5 дней. Алексей Люцианович Иверов. Врач Московского художественного театра».

Справку мнимый больной предъявил супруге:

– В Публбибле у меня внезапно началась истерика, слезы, тряска. Вызвали «скорую», я попросил везти к Люциферычу. Вот рецепты, сбегай, Любонька, в аптекочку.

– А продукты на сей раз откуда?

– Во МХАТе давали, американский миллионер был на спектакле, остался в восторге, отдарился. Ох, мне срочно в постельный режим надо!

Слушать рассказы Банги о том пышном дне рождения, а главное о великолепии быта семьи Шиловских можно было потом столь же долго, сколько в Древней Греции слушались поэмы Гомера.

Золотая осень переходила в серую, и тем уютнее становились тайные встречи в Сивцевом Вражке, когда дождь барабанил в окна под потолком, и начинало казаться, будто это не чей-то, а их дом. Елена Сергеевна сделала все, чтобы обстановка стала максимально приближена к той первой обстановке в Мансуровском переулке, и теперь оба их тайных полуподвала словно слились в один.

– Хочет пригласить тебя на свое сорокалетие, – в конце ноября простонала Елена Сергеевна.

– Час от часу не легче!

– Не волнуйся, милый, я его отговорила.

– Сорок лет отмечать – дурная примета.

– Вот именно. Мне удалось убедить его, что сорокалетие отмечается в тесном домашнем кругу, с самыми близкими родственниками.

– К счастью, любовник в число близких родственников мужа не входит. Воображаю сценку: «А это кто такой?» – «Да это любовник его жены». – «Что вы говорите! Какой миленький. У его жены неплохой вкус».

– Да ну тебя, Миша! – засмеялась она.

Он вдруг задумался, и на языке не удержалось:

– Как бы я хотел до конца дней своих слышать эти слова: «Да ну тебя, Миша!»

– Так и будет, – пророческим голосом произнесла она.

– Едва ли, – усомнился он. – Ты никогда не уйдешь от полковника. Да и я от своей наездницы. М-да… Ну и как тебе удалось убедить его не отмечать сорок лет?

– С помощью Фрунзе.

– Это как?

– Фрунзе пышно отметил свое сорокалетие, и после этого начались проблемы с язвой. Потом попал в аварию, начались желудочные кровотечения. Уложили в больницу. В итоге умер, не дожив до сорока одного. Евгений Александрович высоко ценил его, мы присутствовали на праздновании его сорокалетия. Я еще тогда сказала, что не нужно столько много гостей на сорок лет, это предзнаменует многих гостей на похоронах. Так и случилось. И теперь Евгений Александрович прислушался и согласился праздновать в тесном кругу.

– Хороший мальчик! Послушный, – сказал Булгаков. – А Фрунзе умер вот так. – И он, взяв бутылку вина, налил из нее треть стакана.

– То есть? – не поняла она.

– Его не брал эфирный наркоз, и анестезиолог совершил роковую ошибку, добавил хлороформа больше, чем требовалось. Кардиотоксическое действие обоих анестетиков резко усилилось, не выдержало сердце. Достаточно было вот столько. – Он налил в другой пустой стакан меньше четверти. Возможно, анестезиолог не знал о том, какое количество надо для больного, у которого проблемы с сердцем. А может, кто-то сказал ему: «Сделайте, чтобы он не проснулся». И вот, всего лишь чуть-чуть больше наливается в маску, и человека нет. Живого, сильного, радостного.

– Ты повторяешь Пильняка. Не надо.

– Пильняк не знал, отчего умер его командарм Гаврилов, а мне доподлинно рассказал один знакомый врач. К тому же Пильняк намекает на Сталина, а можно с точностью утверждать, что Сталин здесь ни при чем. Фрунзе приказал убить на операционном столе Троцкий. Ведь Фрунзе сменил Троцкого на посту председателя Реввоенсовета. И поделом. Именно благодаря Фрунзе Октябрьская революция победила. Он своими умелыми действиями выбил из Москвы первых белогвардейцев. А в Москве оказались сосредоточены колоссальные ценности, вывезенные во время войны со всех западных территорий России. Если бы не Фрунзе, Белая гвардия закрепилась бы в Москве и начала бы поход на Петроград. Тогда бы большевикам несдобровать.

– Уж не собрались ли вы, уважаемый Михаил Афанасьевич, написать второй том «Белой гвардии»? О том, как она родилась в Москве?

– Нет. Не собираюсь. Об этом напишет другой хороший писатель. – Подумал и добавил: – Он же и обо мне потом напишет роман.

– Ну, слава богу! А сегодня вы прочитаете мне продолжение пьесы?

– Нет. В пьесе пока перерыв. Хочу прочитать другой отрывок.

– Из моего романа?

– Да, из твоего.

Он достал исписанные наклонным почерком страницы, они расположились, как обычно, он – на кровати, она – на ковре, прислонившись щекой к кровати так, чтобы можно было видеть страницы рукописи, и Булгаков стал читать.

Глава двадцать шестая

Пиявки! Лечебные пиявочки!

1939

Куда деваться? На другое утро после возвращения в Москву отправились сдавать анализы. Благо поликлиника Наркомздрава, к которой прикреплялись писатели из Нащокинского, рукой подать – до конца переулка, повернуть направо, дойти до конца Гагаринского, и вот она, всего-то десять минут пешей ходьбы. Черно-белая шахматная плитка пола, гулкие шаги врачей, тихие пациенты, или бурные, когда им кажется, что недообслужили. Долго тянется очередь, никто не спешит, врачи вообще не хотят работать, дурака валяют.

Сдали мочу, сдали кровь, вернулись домой, результаты анализов – завтра. Пришел Ермолинский, Елена Сергеевна отправилась готовить завтрак, поскольку анализы сдавались натощак. Двое давних друзей остались наедине в полутемном кабинете-спальне.

– Плохо мое дело, Сережа, – откровенно признался Булгаков. – Та же болезнь, что уложила в гроб моего отца. Почечная недостаточность. Дотяну до Нового года – хорошо, до весны – еще лучше, но не более. У меня началась уремия – отравление организма в результате задержки азотистых метаболитов и других токсических веществ. В ближайшие месяцы я буду чувствовать себя так, будто в меня ежедневно вливают небольшую дозу яда. Но эта доза будет постоянно увеличиваться. Муки адские. Все это приведет к дистрофии тканей и дисфункции всех органов и систем.

Спокойным тоном, без истерик, врач Булгаков рассказывал другу, что будет происходить с пациентом Булгаковым, называя этапы болезни по месяцам, чуть ли не по числам.

– В итоге меня ждет склероз почек, то есть замена органов плотной соединительной тканью. И от этого почечного склероза я в итоге околею. В первых числах марта. Да, скорее всего. Даже до сорока девяти лет вряд ли доживу, Сережа.

Он ринулся к письменному столу, стал открывать один за другим ящики, показывать рукописи:

– Смотри, вот папки. Это мои рукописи. Ты должен знать, Сергей, где что лежит. Тебе придется помогать Лене. Слышишь?

– Слышу, – ответил Сергей Александрович пересохшим, как пустыня Туркменистана, ртом.

– Но имей в виду, Лене о моих медицинских прогнозах – ни слова. Пока что – величайший секрет.

Михаил Афанасьевич вернулся в постель, накрылся до самого подбородка тонким шерстяным одеялом.

– Если можешь, приходи почаще, я буду давать тебе задания. Ведь лучшего друга, чем ты, у меня нет. У нас с Леной нет. Ты был ключником нашей любви. В твоем полуподвале все у нас началось.

– Я буду приходить каждый день, – прослезившись, пообещал друг.

– Не плачь… Лена увидит. Так что там, ты говоришь, на Галкин-Голе? Замирились с япошками? А все ныли: без Тухачевского теперь никого не победим. Глянь-ка, вылез какой-то Жуков, разбил самураев в пух и прах. Не допустил повторения Русско-японской войны пятого года. Эх, надо было гнать самураев до самого моря!

– Ребята, у меня завтрак готов, – заглянула Елена Сергеевна. – Миша, как ты?

– Неважно, но ничего, терпимо.

На другой день Елена Сергеевна принесла полуслепому мужу результаты анализов. Он стал внимательно изучать, поднося листки к глазам:

– Моча в целом нормальная, белок завышен, но это вследствие гипертонии. А так красота: прозрачность полная, свет соломенно-желтый, кристаллов мочевой кислоты почти нет. Теперь что там с кровью? Макроцитов нет, паразитов нет, полихроматофилии нет, эритроциты и лейкоциты нормально… Ну и какая тут почечная недостаточность, если уровень гемоглобина в пределах нормы? Скажи мне, Люся любимая!

– Ты хочешь сказать – ура?

– Конечно ура. Правда, если это не почечная недостаточность, то что же? Почему зрение не возвращается, а остается как в плохой фильмокопии? Почему я чувствую, что весь мой организм отравлен?

Решено было пару дней еще посмотреть, не пройдет ли его скверное самочувствие само. Но самочувствие не улучшалось, зрение не восстанавливалось, головные боли до тошноты, мышцы рук и ног ломит. Есть почти не мог, съест немного – тошнота усиливается. В отчаянии и одновременно с иронией он сетовал:

– И, как назло, именно сейчас он возьмет и позвонит: «Товарищ Булгаков, что-то мы с вами все откладываем и откладываем личную встречу? Если вы готовы сегодня, я пришлю за вами Палосича».

Вся Москва, если не весь Союз, знали, что любимого водителя Сталина зовут Павел Осипович Удалов, в просторечии – Палосич. Булгаков мечтал, что в один прекрасный день за ним пришлют Палосича на сталинском «паккарде». Он даже в главу «Мастера и Маргариты», где Бегемот и Коровьев бесчинствуют в Торгсине, вставил, как продавщица, в ужасе от того, что Бегемот таскает лапой из бочки керченскую селедку, зовет начальника: «Палосич! Палосич!»

– Не позвонит он, не бойся, – ворчала Елена Сергеевна. – А позвонит, так поедешь в таком виде. Пусть видит, до чего довели великого писателя советские янычары.

На пятый день после возвращения в Москву в поликлинике Наркомздрава измерили артериальное давление по методу Короткова. Результат оказался очень тревожным – 205 на 120.

– Такое давление не вызывается само по себе, – с упреком сказал врач, принимавший Михаила Афанасьевича. – Надо искать серьезные факторы, вызывающие девятый вал подобных систоли-диастоли.

Люциферыч и сейчас, по прошествии десяти лет остающийся заведующим медчастью во МХАТе, приехал, осмотрел больного и сказал:

– Завтра пришлю вам Захарова, лучшего врача во всей Москве не найдете. Могу еще и Вовси организовать в придачу. Только берите с них приходные ордера, я через театр буду вам их оплачивать.

– Алексей Люцианович, вы – золото! – обняла его Люся и поцеловала.

Захаров явился на следующий день с важным видом, произвел осмотр пациента, заглянул в анализы. Сказал:

– Тревожно, тревожно. Но причин для сильных беспокойств пока не вижу. Давайте-ка, голубчик, для начала пиявочек попробуем. Пиявочек, пиявочек. А там видно будет. Гирудотерапия. Если пиявочки помогут, то вообще, как говорится, нихиль мали.

Обнадежив, он ушел, оставив ордер за визит на двенадцать с полтиной и рецепт на шестерых представителей кольчатых червей класса поясковых.

– Ну, началось, – вздохнул Булгаков. – Гоголя перед смертью тоже пиявками обсасывали. Укрой меня своей чугунной шинелью, учитель!

– Помнишь, как Дуремар смешно пищал: «Пиявки! Пиявки! Лечебные пиявочки!» – улыбнулась Елена Сергеевна.

Летом они ходили смотреть экранизацию сказки Алексея Толстого, который их лично пригласил. Фильм получился блистательный, а смешнее всех в нем оказался ведущий актер театра Мейерхольда Серега Мартинсон в роли Дуремара.

Она сходила в аптеку, но получить пиявок можно было только послезавтра, оставила заказ. На другой день явилось светило. Лучший специалист по заболеваниям почек, консультант лечебно-санитарного управления Кремля профессор Мирон Вовси.

– Пиявки? – спросил он, проведя осмотр. – Ну, попробуйте, чем черт не шутит. Всякое бывает.

Он оставил ордер на двадцать рублей, а уходя, задержался на минуту у входной двери и проронил:

– Я, кстати, в Большом Ржевском, дом восемь живу, напротив вашего одиннадцатого. Мужа вашего бывшего часто вижу. Красавец, ей-богу! Что же касается этого вашего мужа, три дня проживет – уже хорошо. Готовьтесь. Зато к другой уже не уйдет.

Дверь захлопнулась, Елена Сергеевна пошатнулась и упала на одно колено, чувствуя, что ей самой осталось жить несколько секунд.

Прошел первый день из отпущенных профессором Вовси, и она отправилась в аптеку. Домой принесла банку пиявок, с отвращением поставила на письменный стол мужа:

– Полюбуйся на этих упырей! Девяносто копеек штука.

– Да как же я полюбуюсь, если почти не вижу ничего?

Она дала банку ему в руки, он старался разглядеть, как пока еще живут шестеро заключенных, веселился:

– Какие они одинаковые в своем стремлении попить кровушки Михаила Булгакова. Вот этот – Сашка Безыменский, вон тот – Авербах, эта тварь – Гроссман-Рощин, вон та – Орлинский, а эти двое – Лелевич и Ермилов.

– Господь с тобой, Миша, – укорила его Елена Сергеевна. – Четверых из тех, что ты перечислил, уже расстреляли при Ежове. Авербаха, Гроссмана-Рощина, Лелевича и Орлинского.

– А души их все взывают к моей крови, вселились в этих гадов. Кстати, агент Мадлена Трусикова-Ненадежная, почему до сих пор не расстреляны Безыменский и Ермилов?

– Ну что вам сказать… Мы их терзаем ожиданием ареста и расстрела.

Ставить пиявки Захаров прислал свою личную медсестру Ирину Петровну. Она умело взялась за дело, и вот уже два кровососа повисли на висках, два – за ушами, два – на дельтовидных мышцах шеи.

– До чего же знакомое чувство! – злобно радовался Михаил Афанасьевич. – Всю жизнь они из меня так кровь сосут, мерзавцы!

– Вы постоянно лечитесь гирудотерапией? – не поняла сарказма медсестра.

– Всю жизнь они меня лечат, сволочи, причем без помощи медсестер, сами присасываются, гады. Стоило мне написать первое слово, они мигом учуяли запах и поплыли в мою сторону. С тех пор так и роятся вокруг меня.

– Поняла, это вы иносказательно.

Минут через десять Люся, старавшаяся не смотреть на ужасный процесс, все-таки заглянула и пришла еще в больший ужас:

– Миша! Это какой-то кошмар! Они насосались, как мешки, вздулись и просвечиваются фиолетово-красным! Лучше бы я этого никогда не видела!

– Это еще что, Люсенька, Гоголю вообще в нос пиявок ставили.

– Меня вырвет! – И она трусливо сбежала.

Еще через десять минут медсестра с помощью спирта стала снимать Безыменского, Авербаха, Гроссмана-Рощина, Орлинского, Лелевича и Ермилова одного за другим и убивать их в растворе хлорамина.

– Поделом им, собакам! – злорадствовал писатель, видя гибель своих травителей.

Убийца за свои труды взяла не так много, как можно было бы затребовать за столь неприятную работу, всего шесть рублей. Платежки стали накапливаться, Иверов никогда не обманывал, и сейчас, можно не сомневаться, все оплатит. Для МХАТа это копейки в сравнении с теми деньжищами, которые принесли театру «Дни Турбиных».

– Ребята, мне легче! – с восторгом воскликнул больной, когда пришли Ермолинский, Попов и театральный художник Петя Вильямс. – Кровососущие помогли. Голова не болит, никакой тошноты. Глаза, правда, по-прежнему плохо видят, но Гомер был слепой, а каких поэм навалял. Давайте кутить! Люсенька, душа моя, накрывай на стол, будем пить за здоровье вампиров.

Мигом организовалось застолье: водка, вино, яблочный сидр, сначала сидели вчетвером, потом явилась располневшая в последнее время Ахматова:

– Друзья! Гляньте, кого я вам привела! Инкогнито из Калуги!

– Лямин! – воскликнул Булгаков вне себя от радости.

– Тихо ты, сказано же: инкогнито, – сердито буркнул гость. – Ну, здорово, брат!

С Николашей Ляминым, прекрасным литературоведом, Булгаков подружился еще в 1924 году, в шахматы они играли на равных и стали заядлыми соперниками. Будучи заведующим библиотекой Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, Николай Николаевич снабжал друга необходимыми для работы книгами. Однажды Лямина задержали по подозрению в торговле валютой, но разобрались и отпустили, а в «Мастера и Маргариту» полетел эпизод, как арестовывают домкома Никанора Босого и обнаруживают у него валюту. В ягодо-ежовское лихолетье беднягу Лямина обвинили в антисоветской пропаганде и упекли на три года в воркутинские лагеря. В начале этого года освободили без права посещать Москву, и он обосновался в Калуге с женой, известной на всю страну художницей Натальей Ушаковой, чьи иллюстрации к книгам Маяковского, Катаева, Агнии Барто, Михалкова считались лучшими.

Но сейчас Лямин явился один, без жены, да и сам – инкогнито, и, опознай его кто-то нехороший, кандыбать Николаю Николаевичу обратно на воркутинские курорты.

С появлением Ахматовой и Лямина веселья прибавилось, все пили, закусывали, Булгаков лишь обмакивал губы в вино и слегка прикасался к еде. Сослался на то, что ему завтра обследоваться на предмет того, может ли он готовиться к полету на луну посредством воздушного шара. Но чувствовал себя впервые за последние десять дней и впрямь терпимо. Лямину даже и не сказали о его болезни. И Ахматова ничего не знала. Спросила:

– Миша, вы почему так щуритесь, будто слепой?

– Придуриваюсь.

Четвертый день продолжался поход Красной армии на разгромленную немцами Польшу, и за столом разгорелись горячие споры.

– Что бы вы ни говорили, это нехорошо, – морщилась Ахматова. – Лев забил антилопу, а мы, как шакалы, кинулись полакомиться чужой добычей. Это так неблагородно, друзья мои, и я не понимаю, чему вы радуетесь. Стыдитесь!

В последние годы Анна Андреевна испытала много страданий. Ее стихи не печатались вот уже больше десяти лет, а тут еще разрыв с третьим мужем Пуниным и арест единственного сына Льва, которого отправили на пять лет в лагеря. Сейчас она работала над поэмой «Реквием».

– Я стыдиться не намерен, – сказал Ермолинский. – Да, некрасиво, да, неблагородно. Но это если, как вы, сравнивать со львом, антилопой и шакалами. В данном случае подобное сравнение неуместно. Поляки кичились своей якобы непобедимой армией, с презрением относились к нашим предложениям о союзе против Германии, а теперь они молниеносно разгромлены вдребезги, и Германия выходит к нашим границам по линии от Минска до Карпат. Разве это можно допустить?

– Не знаю, не знаю, – ворчливо резала эскалоп Анна Андреевна. Малюсенькие кусочки отправляла в недовольный ротик.

– Сергей прав, – поддержал друга Булгаков. – Сталин в данном случае молодец. Он, скажу вам по секрету, нарочно прервал нашу поездку в Ленинград, вызвал меня к себе и говорит: «Товарищ Булгаков, нам без вашего совета хана. Тут вот некоторые Ворошиловы и Буденные не хотят воевать с поляками. Пусть, говорят, с ними Тухачевские воюют. Но Тухачевские у нас малость подрасстреляны, зато есть другие. А некоторые говорят, что нехорошо бросаться доедать антилопу, поваленную львом, мол, мы на шакалов будем похожи. Как вы считаете?» И я ему смело ответил: «Товарищ Сталин, надо немедленно двинуть войска, и, пока немцы не захватили все польские города, нужно захватить Вильно, Ровно, Дубно, Гродно, Жадно, Смрадно, Брудно и Бздудно».

– Таких нет городов, – возмутилась Елена Сергеевна. – Во всяком случае никакого Бздудно. Ну Миша!

Ее возмущение лишь подлило масла в огонь общего смеха. Даже Ахматова поначалу еще хмурилась, но после Бздудно прыснула и сменила благородное негодование на похохатывание своим низким голосом.

– На карте, на карте всем покажу, – продолжал свой спектакль Булгаков. – Есть Бздудно, только поляки временно переименовали его во Збыщь-Бздыщь. Короче, не это важно, а то, что Сталин говорит: «Вот видите, товарищи полководцы, какие вы трусливые и каков сокол наш писатель, мой любимый Миша Булгаков. Вот кого я назначу новым наркомом обороны вместо Ворошилова. Гуляй, Климушка! А вы, товарищ Булгаков, подлечитесь и приступайте к обязанностям. Кому поручаете брать Польшу?» Отвечаю: «Белорусскую часть – Ковалеву, украинскую – Тимошенко». – «Так тому и быть». Как видите, друзья, я не зря выбрал этих двух, лихо взялись брать польские города.

– А что же ты Шиловского не направил? – спросила Елена Сергеевна.

– Мало ли, вдруг шальная пуля, а я перед ним и так в неоплатном долгу. Похитил главное сокровище жизни.

– Да ладно, – усмехнулось главное сокровище, – он себе быстро другое нашел, не менее главное. И не абы кого, а дочку самого Алексея Толстого. А вот Банга никого себе не нашла. Милая Банга!.. Ладно, оставим, давайте лучше про Польшу.

И они снова говорили про Польшу, спорили, надо ли нашим войскам пройти ножом между Брестом и Люблином, чтобы самим взять Варшаву.

– Ну конечно нет! – кричал Попов. – Там же тогда с немчурой и сцепимся.

– А я считаю, надо, – возражал Лямин. – Как ни крути, а все уважают только одно – силу.

– Чудовищно слушать весь этот милитаристский бред! – возмущалась Ахматова.

– А я считаю, надо Варшаву взять и поделить ее с немцами пополам, – предложил Вильямс. – Это будет ку де грас.

Булгаков придумал двух японских генералов, взятых в плен на Галкин-Голе, как он ернически именовал Халхин-Гол:

– Одного звать Хацубица Допота, другого – Нуисука Икота. Настоящие самураи, если неделю никого не убивают, у них начинаются гангрена мошонки и почечная недостаточность. И во избежание плачевных последствий они запросились хотя бы поляков идти бить. Даже, говорят, обидно, что мы попали в плен к военным плохой армии, лучше попробовать попасть в плен к воякам лучшей европейской армии…

Все снова смеялись, потом накатило лирическое настроение, Лямин посетовал на то, что жена в Калуге скучает по Москве, всем взгрустнулось, запросили Ахматову почитать новые шедевры, и она читала про то, как хотела бы откинуться в семнадцатый век, пить медок с боярынею Морозовой и вместе с ней погибнуть.

– Это к Тимофееву, – дослушав слабые стихи, предложил Булгаков.

– К какому Тимофееву? – не поняла поэтесса.

– Который в моей пьесе машину времени изобрел. Там только придется с пересадкой в шестнадцатом веке. Если опричники не зарубят, то переправят к царю Алексею.

Все скромно посмеялись, а Ахматова бросила в ерника абрикосик:

– Да ну вас!

– Таким образом можно испортить декорации, – сказал Вильямс.

Вечеринка продолжалась, он чувствовал себя неплохо, только стал уставать. Извинился: – Пойду посплю, после пиявок всегда людей в сон клонит.

Впервые за последние десять дней он уходил в сон не сквозь корявые заросли головной боли, а по ровному зеленеющему полю.

Глава двадцать седьмая

Жри!

1929–1930

Надеюсь, читатель, тебе не наскучили эти перелеты из одного года на десять лет назад и обратно? Но ведь и сам наш писатель в одной из своих пьес изобразил такие прыжки во времени. По этой пьесе спустя много лет всенародно любимый кинорежиссер снял всенародно любимый на века фильм.

К тому же, как видишь, наш герой задумал перескочить из года с двойкой и девяткой в год с тройкой и нулем. А это уже интересно.

Итак, в ту печальную, но прекрасную осень он был снова нищ, голоден, отовсюду гоним, но счастлив – арестованный любовью, он все больше погружался в ее оковы. «Проза и театр для меня, как для пианиста игра одновременно и правой, и левой рукой», – сказал он однажды. И в ту осень обе руки его играли на клавишах, он писал и пьесу, и продолжение романа.

И тайный друг, маленькая женщина с лицом девочки, которая пять минут назад плакала, но теперь видит, что все хорошо, при каждом свидании в полуподвале Сивцева Вражка жадно слушала новые страницы то пьесы, то романа. Пьесу он закончил вскоре после дня рождения ее мужа, но до конца декабря все редактировал и редактировал, прежде чем решился прочитать окончательный вариант.

– Почему «Кабала святош»? – всполошилась она, когда название «Мольер» он переделал на новое. – Какое-то причудливое словосочетание. Может, конечно, так надо, но просто «Мольер» мне нравится больше.

– Самый страшный персонаж у Мольера – Тартюф, святоша и морализатор. Человек, желающий разноцветную жизнь превратить в серую. Ханжа и лицемер, в душе греющий свои тайные грешные помыслы. Отвратительный гипокрит.

– Грех греет, – задумалась она над совпадением словесных корней. – Мы тоже выходим из подвала и становимся праведными. Я – женой другого мужчины, ты – мужем другой женщины. Но эта тайнопись любви так мучительно сладостна, и наш грех греет душу.

– Но мы не морализаторствуем о том, что надо разоблачать тайных любовников и вести их на публичную казнь, побивать кнутом. И если бы нас разоблачили, я бы гордо поднял голову и сказал: «Я люблю эту женщину и готов навсегда связать свою судьбу с нею».

– Ты впервые сказал, что любишь меня, милый.

– Правда? Не может быть!

– Правда.

– Любопытный факт биографии.

– О боже! – простонала она. – Какие тяжелые цифры – восемь и три! Насколько легче было бы, если б старшему было двадцать пять, а младшему двадцать! Что ж за судьба такая!

– Ненавижу судьбу! Судьба – это то, с чем человек почти всегда должен бороться. Из борьбы человека с судьбой родилась литература. Герой – это тот, кто непримирим. Ему не нужна судьба, доставшаяся по воле богов. Он хочет ее переломить и изменить. Чаще всего сей порыв приводит героя к гибели. Но иногда его ждет победа. Надо переделать финал. Под занавес пьесы я непременно поставлю чье-то рассуждение о том, что стало причиной смерти Мольера. И этот кто-то скажет: причиной его смерти стала судьба.

– Это все равно что сказать: причиной его смерти стала жизнь.

– Почти все равно, но все же есть разница между жизнью и судьбой.

– Мне всегда казалось, это одно и то же. Наверное, до тех пор, пока я не встретила тебя и не поняла, что люблю. Да, ты, как всегда, прав. Отныне моя судьба – там, а моя жизнь – здесь.

– Ты тоже впервые сказала, что любишь меня.

– Правда?

– Без сомнения.

– Разве раньше я не признавалась тебе в любви?

Письмо М. А. Булгакова правительству СССР

28 марта 1930

[РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 9. Л. 80–83]

– Мы оба не признавались. Это существовало как-то само собой. Когда любят, не обязательно каждую минуту люблюкать.

– Смешно ты сказал: «люблюкать». А люблючить? Есть такое слово?

– Это когда давно не любят, но все твердят, как заклинание: «Ты любишь меня?» – «Конечно люблю. А ты меня?» – «А как же!» Словно канючат, пытаясь хоть немного воскресить угасшее чувство.

– Давай только раз в год говорить друг другу, что любим. Сегодня как раз канун Нового года. Каждый раз тридцать первого декабря. Давай?

– А если кто-то разлюбит?

– Значит, в очередное тридцать первое декабря он не скажет: «Люблю!» А если мы будем в разлуке, то тот, кто еще не разлюбил, пусть пришлет просто поздравительную открытку с Новым годом. А кто разлюбил, открытку не присылает.

– А если в другие дни мне захочется сказать, что я люблю тебя? Запрещено, что ли?

– Нет, не запрещено. Но только, чур, не люблюкать и не люблючить. А тридцать первого декабря – обязательный ритуал подтверждения.

– Праздник слова «Люблю».

– Точно. И как только тебя угораздило жениться на женщине по имени Любовь! Хорошо, что ты придумал называть ее Бангой.

– Она Евгеньевна, твой муж – Евгений, сын – Евгений. Сплошная евгеника. Даже тут у нас какие-то мистические совпадения.

– Вот бы их поженить друг с другом!

– Моя бы сразу согласилась.

– Да ладно тебе! Что, правда?

– Думаю, да. И детей бы усыновила. И зверье бы перевезла. Троекошье и Бутона. Забавный щенок.

– Неужели она бы легко поменяла тебя на моего Шиловского?

– Легко. Впрочем…

– Как бы то ни было, гражданин Булгаков, а Новый год мы будем встречать порознь и в своих законных семьях. Из-под ареста вы временно освобождаетесь.

– А Новый год с этого года объявили рабочим днем.

– Ну и дураки!

– Кто дураки?

– Ну, эти, которые отменили.

– Так Сталин же.

Личное письмо М. А. Булгакова первому помощнику И. В. Сталина И. П. Товстухе

5 мая 1930

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 713. Л. 34]

– Сталин, конечно, не дурак. Но отменил напрасно. Ты бы не отменил. Ты весь из музыки и света.

– Пожалуй, поставлю такой подзаголовок: «Пьеса из музыки и света».

Девятнадцатое января 1930 года выпадало на воскресенье по дореволюционным понятиям и одновременно на пятый день пятидневки по революционному календарю, то есть и так, и так выходной. В Камергерском на слушанье новой пьесы Булгакова собрались кто только мог. И старая гвардия зачинателей, вышедшая на подмостки еще в прошлом веке, в год основания театра, – его величество король Константин Станиславский с супругой, ея величеством Лилиной, ея сиятельство Книппер-Чехова, его высокопревосходительство Москвин, их превосходительства Лужский, Снегирев, Вишневский, Раевская, Халютина. И гвардия последующих годов – Качалов и Леонидов, Коренева и Литовцева, Дмоховская и Шевченко. И молодежь, пришедшая в двадцатые годы, – Тарханов, Андровская, Баталов, Грибов, Зуева, Ливанов, Прудкин, Тарасова, Хмелев, Яншин, Степанова, Сластенина, Кедров, Массальский…

Все они, от стара до млада, считали МХАТ святая святых всей жизни, и если существовали Большой театр, Малый театр, театр Мейерхольда и прочая, прочая, прочая, то лишь один театр писался в их понимании исключительно с большой буквы – Театр. Попробовал бы кто из них, особенно из желторотиков, написать с маленькой, страшно вообразить, что бы произошло. Его били бы долго и тщательно, могли и до смерти забить бедолагу, но, слава богу, таковых случаев не отражено в книге истории. И мы, во избежание травм и возможной гибели, впредь тоже станем использовать большую букву Т.

Между прочим, допущены к читке оказались супруга драматурга и ее лучшая подружка, жена крупного советского военачальника. Она же сестра присутствующей здесь секретарши руководителя Театра.

Ждать, что явится сам руководитель Театра, не приходилось. Отцы-основатели вдребезги разругались еще до революции. Как гоголевские Иван Иванович и Иван Никифорович. И если в каком-то месте появлялся один, другой бы умер, если бы тоже пришел туда. Из-за этого существовало как бы два МХАТа, труппа условно делилась на две части – константиновцев и владимирцев.

Автор вышел на сцену, взял охапку страниц, распечатанных Шиловской на ее собственном «ундервуде», и громко объявил:

– «Кабала святош». Пьеса из музыки и света.

В зале усмехнулись, усмешка добежала до губ Станиславского. Ясное дело, что подзаголовок будет сбрит. А чтец продолжал:

– Эпиграф: Rien ne manque à sa gloire. Il manquait à la notre. Для его славы ничего не нужно. Он нужен для нашей славы. Действующие лица…

Он читал не спеша, с достоинством. Когда дошел до сцены, где «Мольер загримирован Сганарелем – нос лиловый с бородавкой. Смешон. Левой рукой Мольер держится за грудь, как человек, у которого неладно с сердцем…» – глянул на Станиславского, и тот одобрительно кивнул читать дальше. В позапрошлом году на юбилее МХАТа у Константина Сергеевича случился тяжелый сердечный приступ, после чего он больше не выходил на сцену, и все бразды правления волей-неволей перешли к врагу – Немировичу-Данченко, а Станиславский занимался теоретическими изысканиями, шлифовал и полировал созданную им всемирно знаменитую систему. Позавчера великому отцу-основателю исполнилось шестьдесят семь лет, и сегодня после читки ожидалось празднование. В буфете стонали столы. Оттуда доносились пленительные запахи, успешно боровшиеся против читаемой пьесы. О ней уже вскоре думали: скорей бы!

Наконец автор добрался до финальных слов:

– Лагранж (проходит к себе, садится, освещается зеленым светом, разворачивает книгу, говорит и пишет). «Семнадцатого февраля. Было четвертое представление пьесы “Мнимый больной”, сочиненной господином де Мольером. В десять часов вечера господин де Мольер, исполняя роль Аргана, упал на сцене и тут же был похищен, без покаяния, неумолимой смертью». (Пауза.) В знак этого рисую самый большой черный крест. (Думает.) Что же явилось причиной этого? Что? Как записать? Причиной этого явилась ли немилость короля или черная Кабала?.. (Думает.) Причиной смерти явилась судьба. Так я и запишу. (Пишет и угасает во тьме.) Занавес.

Это дивное слово «занавес», как первый рассветный луч, озарило лица собравшихся в Камергерском переулке. Звук аплодисментов увенчал труды автора. Тотчас все оглянулись на его величество короля. Станиславский медленно, как старец, поднялся и отстегнул целых семь хлопков.

– Браво! – крикнула почему-то не жена драматурга, а ее подружка.

Личное письмо М. А. Булгакова И. В. Сталину

5 мая 1930

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 713. Л. 35]

– Минуту тишины! – велел король Константин, и тотчас все смолкло. – Мы с вами только что прослушали замечательную пьесу, которую, конечно же, будем толкать к постановке на сцене нашего прославленного театра. Я приглашаю всех в буфет отметить это знаменательное событие. А заодно вспомнить и мой позавчерашний день рождения.

Все обрадовались пуще прежнего, засуетились, столпились вокруг автора, он пожимал руки, подставлял под поцелуи актрис щеки, добрался до жены, чтобы принять ее поцелуи, а когда Любовь Евгеньевна, пользуясь случаем, взяла под руку Книппер-Чехову, чтобы переброситься с ней парой словечек, автор приблизился к подруге жены и с особым чувством приложился к ее руке. На что, конечно же, все обратили внимание, но лишь мельком, не стоит задерживаться, впереди – буфет!

– Михаил Афанасьевич, – окликнул автора Станиславский. – Зайдите ко мне на пару слов, голубчик.

– С удовольствием! – бросился Булгаков догонять создателя Вселенной по имени МХАТ. Он шел следом за королем и, когда они вошли в его кабинет, ждал, что тот кинет россыпь замечаний, которые нетрудно будет учесть или даже оспорить.

– Присаживайтесь, – произнес Константин Сергеевич и сел за свой массивный стол, заваленный бумагами и книгами.

– Я весь ухо, как говорят французы, – игриво сказал драматург.

– Я хотел бросить вам пару слов о вашей пьесе, – выставил Станиславский свой тяжелый подбородок вперед. – Скажу честно, она мне не понравилась от начала до конца. Не понравилась.

Чего угодно ждал Булгаков, но не такой категоричности!

– Вот как?.. – пробормотал он, чувствуя себя Мольером, в котором разочаровался Людовик.

– Недавно я был невольным свидетелем объяснения двух людей. Молодой человек пытался узнать у дамы сердца, почему она его бросает. Она долго не могла найти слов, пока вдруг не произнесла: «Ты меня больше не царапаешь». Понимаете? Он ее не царапает!

– Стало быть, я тоже не царапаю? – с усмешкой спросил Михаил Афанасьевич.

– У вас была «Зойкина квартира», эдакая пьеска с пряностями. Потом «Дни Турбиных» – выше всяких похвал. «Бег» – тоже сильная вещь. Затем вы предложили «Багряный остров»… А теперь это. Я слушал и возмущался. Откуда вы взяли предлог «де»? Это все равно, что вы вдруг стали бы именоваться Михаил де Булгаков. Насколько мне известно, Мольер не получил дворянского титула и де Мольером называться не мог. Голубчик! Его похоронили тайно, под покровом ночи, за кладбищенской оградой, где хоронили самоубийц. Разве стали бы его хоронить подобным образом, будь он де Мольер?

– Да, король не удостоил его дворянского титула, – весь сжавшись, промолвил драматург. – Но небеса удостоили.

– Начинается! – уныло вздохнул основатель системы Станиславского. – Зачем у пьесы подзаголовок, что она из музыки и света? Надо убрать. Просто: пьеса в стольких-то действиях. А что за странная фраза в финале? «Причиной смерти стала судьба»! Судьба не может считаться причиной смерти. Все равно как если бы вы написали: «Причиной смерти стала жизнь». И откуда вы взяли какую-то кабалу Священного писания? Что-то я не слыхал про такую. Была такая?

– Автор вправе придумывать.

– А не слишком ли много наш автор берется придумывать? Здесь надо держать себя в рамках. Иначе институты истории возьмут нас за жабры. Ладно, это все легко поправимо. Невозможно исправить главное – стержневую струну пьесы. Каким вы показываете нам Мольера? Жалкий потаскун. Пресмыкается перед королем. Блудит направо-налево. А в итоге и вовсе женится на собственной дочери. Пусть по незнанию. Но подобные штуки судьба преподносит в наказание за грехи. Я не увидел творца. Складывается нехорошее ощущение, будто где-то сидит и пишет свои великие пьесы великий Мольер, а тут его двойник бегает, шустрит, Фигаро здесь, Фигаро там, всем пытается угодить, его за пятки хватают святоши, он ускользает, получается, не получается… Где драматург Мольер? Почему вы ни разу не показали его за письменным столом, сочиняющим в творческих муках свои бессмертные творения?

– Почему не показал, спрашиваете?.. Потому что творчество – это таинство. Его невозможно показать. Можно фальшиво изобразить, как он кусает губы, дергает себя за волосы, злится, вымарывает куски написанного текста, даже сжигает в камине страницы, но все это для дешевой публики. Заглянешь в страницы к такому творцу, а там донос на соседа. Или потраченные деньги не сходятся с полученными. Прикажите мне изобразить, как я сам сочиняю что-нибудь, я и то не смогу.

– Плохо.

– Показанное творчество будет так же пошло выглядеть на сцене, как любовное соитие. Оставьте таинству его таинственность!

– Ну, не знаю…

– Вы когда-нибудь присутствовали, когда что-то писал Горький или Толстой? Или Чехов? Нет, вы общались с ними в те мгновения, когда они представлялись миру обыкновенными людьми, думающими о еде и выпивке, о дамах и о деньгах, в лучшем случае – о постановке пьес и печатании книг. Но сам процесс их творчества всегда оставался скрываем от ваших глаз. Зачем же нарушать тайну? То, что Мольер творец, должно чувствоваться в игре актера. Здесь важнее всего найти такого артиста.

– А кто, по-вашему, способен был бы так сыграть?

– Хмелев, к примеру.

– Колюнька? Да ему же еще тридцати нет. А вашему Мольеру сколько? Под пятьдесят?

Тут Булгаков не выдержал и зло рассмеялся:

– К тому моменту, когда мою пьесу поставят, Колюньке тоже пятьдесят стукнет!

Станиславский вскочил, схватил обеими руками правую руку Булгакова и почти прошептал:

– Вот! Вот, голубчик, чего и я боюсь, так же как вы. Прочитаете здесь, прочитаете там, успех, аплодисменты, ура! А потом прочитают здесь, прочитают там. Чувствуете разницу между словами «прочитаете» и «прочитают»?

– Обижаете. Конечно чувствую.

– А прочитают и что скажут? Мольер ползает на коленях перед Людовиком. А кто такой Людовик? Сапожник? Кузнец? Пролетарий? Может, он руководитель антимонархического восстания? Кто-кто? Ах, король? Монарх? Абсолютист проклятый? А автор пьесы у нас кто? Горький? Маяковский? Ах, Булгаков? Ну, знаете ли, все понятно. Иного от этого Булгакова ждать не приходится. Что скажете?

– Крыть нечем, – развел руками Михаил Афанасьевич.

– В том-то и дело, голубчик вы мой! У меня отчего сердце болит? От всего этого. А иные, которые поумнее, сообразят, кто такой Людовик и кто такой Мольер. Кто на «Дни Турбиных» по три раза в год ходил? Кто Булгакова защищал, когда того линчевать хотели? Мало того, Миша, скажу вам по секрету, говорят, он вашу «Белую гвардию» часто перечитывает и все время пометки делает. Не скажу, от кого у меня такие сведения, но вам это знать нужно. Прошу никому не говорить, что я вам это сказал. Но я не мог не сказать. Потому что я вас очень люблю и уважаю.

Письмо М. А. Булгакова о восстановлении в его квартире телефона

4 июня 1930

[РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 1. Д. 318. Л. 1]

– Так, а пьеса-то что? – спросил Булгаков, ошеломленный известием о том, кто перечитывает его «Белую гвардию». Да еще пометки делает. Интересно, в каком варианте? В недопечатанном журнальном или искаженном книжном?

– Пьесу будем потихоньку двигать. Так, эдак. А вы думайте над моими словами и готовьтесь к большим переделкам.

Когда они переместились в буфет, там уже вовсю шло веселье, Станиславскому несли на блюде фужер с лимонадом и пели:

– Хор наш поет припев старинный, вина полились рекой, с днем рождения, наш любимый, Константин Сергеич дорогой!

Автор пьесы о Мольере изначально оказался на заднем плане, все тосты произносились за Станиславского, поздравляли только его, и по прошествии часа, быстро напившись и наевшись до отвала, Булгаков взял жену под руку:

– Любаня, нам тут больше нечего делать. Ты сможешь незаметно накидать в сумочку?

– Проще простого! – воскликнула пьяненькая и, как всегда, готовая на подвиги Любовь Евгеньевна, быстро и без особой конспирации наполнила свою сумочку закусками, а вино стащил со стола он сам:

– Мне за чтение пьесы полагается!

Не будь дня рождения мастодонта, Булгакова бы просто так не отпустили, без его юмора пир не пир, но теперь все были заняты выставлением себя перед Станиславским и драматурга отпустили без слез.

В Камергерском их ждал автомобиль Шиловских, и водитель отвез всех троих на Пироговку. Дома продолжили треугольное пиршество – муж, жена и любовница. Елена Сергеевна выглянула в окно, позвала водителя, дала ему денег, чтобы он сгонял в ближайший магазин еще за вином и закусками. Засиделись допоздна.

– Так что тебе конкретно сказал Станиславский? – естественно возник вопрос у жены.

– Сказал, что счастлив дожить до того дня, когда появился драматург лучше Чехова, – не моргнув глазом, соврал Михаил Афанасьевич, сделал жест, будто снимает с носа пенсне, выхватил из кармана носовой платок и зарыдал в него. – Потом он стал так обнимать и целовать меня, что пришлось даже спросить, не перепутал ли он меня с Лилиной. «Пардон, – говорит, – чувства обуревают меня».

– Пошла писать губерния! А если честно?

– Да пусть лучше нечестно, – взмолилась гостья. – У Михаила Афанасьевича так смешно получается выдумывать.

– Так ото ж, – вздохнул Булгаков. – Смешно получается, а быть солидным – ни боже мой. В этом состояла и трагедия Мольера. Хотел быть Корнелем и Расином, а получалось быть только Мольером.

– Эта нота звучит в пьесе, – заметила Шиловская.

– Потому что надо в себе самом воспитывать солидность, – поучительно произнесла Белозерская. – Человек на людях должен появляться так, чтобы все сразу благоговели. А ты даже ходишь посмотри как. Правое плечо вперед, походка вихляющая. Ходить тоже надо уметь, чтобы тебя уважали.

– То есть надо не творить великое, а внешне быть великим, и тогда все олрайт, да? – разозлился Михаил Афанасьевич.

– А Чехов что говорил? «В человеке все должно быть прекрасно – и душа, и мысли, и лицо, и одежда».

– Это не Чехов говорил, а доктор Астров в его пьесе «Дядя Ваня».

– Неважно. Имеется в виду, что человек с красивой душой должен и подавать себя красиво. Разве я не права, Ленуся?

– Вы меня извините, Михаил Афанасьевич, – виновато улыбнулась Шиловская. – Но Банга отчасти права. Вы совершенно не заботитесь о внешности. То есть одеваетесь вы безукоризненно, элегантно, галстук прекрасно подвязан, прическа идеальная. Но вам нужно выучиться выправке. У моего мужа в Константиновском артиллерийском училище был даже специальный предмет, посвященный выправке офицера. Их заставляли часами стоять, прислонившись к стене спиной и затылком, учили ходить прямо и чинно, не торопясь, но и не вразвалку. Вы прекраснейший человек и должны подавать себя людям, чтобы у них не оставалось желания панибратствовать с вами.

– А со мной никто и не панибратствует, – все больше сердился Булгаков. Скажите на милость, взялись мучить бедное животное обе сразу!

– Панибратствуют, еще как панибратствуют! – гнула свою палку жена. – Или возьми манеру говорить. Ты, когда говоришь, морщишь лоб. А погляди, когда говорит тот же Станиславский. Лоб – как бильярдный шар. Брови просто так лишний раз не скачут. Во всем сама аристократичность. Вот я сейчас покажу, как тебе надо вести себя.

И Любаша стала расхаживать по комнате походкой офицера, проглотившего шомпол, поглядывая по сторонам с напыщенной важностью и очень хорошо не морща лоб. Выглядела она при этом комично.

– Тебе Журдена играть, – заметил муж.

– А вот как ходишь ты, полюбуйся, – сказала жена и стала изображать совсем уж что-то несусветное, будто в дом заскочила лиса и в перепуге тыкается во все стены.

Булгаков и Шиловская покатились со смеху.

– Что, неужели я такой? – спросил Михаил Афанасьевич.

– Карикатурно, конечно, но некое сходство имеется, – давясь от смеха, призналась Елена Сергеевна.

– Ну, знаете ли! – вспыхнул всеми критикуемый ныне драматург. – Вы, я гляжу, спелись тут, две подруженьки. У меня был один знакомый Гловнюк, его, естественно, все Говнюком звали, так вот, завел он любовные шашни с подругой жены. И как-то раз они вместе принялись его распинать подобным образом. И договорились до того, что любовница возьми да и ляпни: «А еще ты во сне матерными словами разговариваешь». Жена: «А ты откуда знаешь?» Тотчас схватила со стены ружье и застрелила обоих.

– Так вот, оказывается, как погиб Говнюк? – захохотала Шиловская. А он подумал: «Ах ты, Мадлена Нюренберг! Опытная агентка!»

– Так вот как он, оказывается, по… – от души смеялась милая и простодушная жена, – …гиб! А любовницы как фамилия была?

– Переклюк, – тотчас придумал писатель.

– Так это в Киеве еще происходило?

– В Пагиже, ггафиня, в Пагиже. – И он, вставив в глаз монокль, изобразил из себя надменного и глупого аристократа. – В погочном гогоде ггеха и стгастей.

Заменив «Пьеса из музыки и света» на бледное «Пьеса в четырех действиях» и поменяв еще кое-что по самой малости, Булгаков отправил «Кабалу святош» в Главрепертком, а покуда еще устроил в феврале публичное чтение в московском отделении Драмсоюза, в который Булгаков входил и даже числился в списке администрации. Небольшую копеечку он там все-таки получал.

В Драмсоюзе читка вызвала куда более бурную реакцию, чем во МХАТе. Пьеса нужна современному театру, мастерски изображена картина наглядной разнузданности нравов в эпоху Людовика, показано притворное раболепство, бичуется одна из ярчайших эпох империализма, – летело с одной стороны баррикад. Не нужна никакому театру, аполитическая безделушка, как средство классовой борьбы никуда не годится, антирелигиозный элемент незначителен, – неслось с другой стороны.

– Если эти ругают, значит, пьеса хороша, – утешил автора мелодекламатор и пародист Богемский, писучий прозаик, до революции издававшийся больше Чехова и Толстого. Тогда он был женат на певице Марии Эмской, чьи пластинки тоже расходились огромными тиражами. Про них говорили: «Непонятно, то ли он взял ее фамилию, добавив к ней Бога, то ли она взяла его фамилию и Бога оторвала». – Пойдем, Мишка, угощу тебя.

– Послушай, Богемский, – возмутился Булгаков, – с какой стати ты позволяешь себе со мной панибратствовать? Какой я тебе Мишка?

– Так вся Москва знает, что у тебя с деньгами швах, – пожал плечами Богемский. – Не хочешь, не надо. Тоже мне, цаца!

Надежда на то, что Драмсоюз отправит в Главрепертком положительный отзыв на пьесу и это хоть немного подействует, рухнула мгновенно. Судьба смеялась над бедным автором – вскоре Драмсоюз был разгромлен, признан слабым в идейном отношении, и его остатки сбросили в новую общественную организацию, созданную меньше года назад и носившую свойственное для большевиков тарабарское наименование – Всероскомдрам, сиречь Всероссийское общество советских композиторов и драматургов. Булгаков как только не издевался, переделывая столь вопиющее название – Склерозмордам, Циррозбардак и в таком роде.

Потонув во Всероскомдраме, Драмсоюз уже не в силах был кого-то отстаивать, и, чего и следовало ожидать, в середине марта Главрепертком обдал кипятком – пьеса «Кабала святош» Михаила Булгакова к постановке на советской сцене запрещена. А вскоре – еще один сильнейший удар!..

С самого начала года литераторы жили в предвкушении издания «Литературной энциклопедии» под редакцией академика Фриче и наркома просвещения Луначарского. И вот в продаже появился первый том. Вытряхнув из кармана последние деньги, Михаил Афанасьевич с трепетом купил его, ведь там было «Абай – Бывалов», а значит, Булгаков попадал между ними. С пересохшим горлом прямо на улице он раскрыл книгу в нужном месте и задохнулся, когда после спокойного биографического начала и объективного анализа «Белой гвардии» огненные строчки побежали в его глазах хищными саламандрами: «новый быт – грязь и гадость…»; «народ – ведьмы, которые разрушают созданные буржуазией ценности…»; «Б. принял победу народа не с радостью, а с великой болью покорности…»; «задача автора – моральная реабилитация прошлого…»; «весь творческий путь Б. – путь классово-враждебного советской действительности человека»; «Б. – типичный выразитель тенденций внутренней эмиграции». Подписано: И. Нусинов. Известный литературовед, преподаватель Московского университета. Не Нусинов ты, а Гнусинов! И это не статья в энциклопедии, а настоящий донос на врага советской власти…

Донос на М. А. Булгакова

31 марта 1930

[Музей М. А. Булгакова]

В один из мартовских непогожих дней хлестал дождь со снегом, и, будучи один в доме на Пироговской, Михаил Афанасьевич основательно развел огонь в печке, да так, что печка заревела, будто зверь, жаждущий пищи. В душе у Булгакова что-то повернулось, он схватил тетрадь рукописи романа «Театр», стал листать и увидел, как это плохо написано. Трясущимися руками вырвал немногие исписанные страницы и швырнул их зверю. Тот быстро сожрал и снова заревел.

– Тебе мало? – воскликнул писатель.

Как полоумный, он схватил другую тетрадь, исписанную почти полностью романом о дьяволе, стал листать и увидел, что и это плохо. Чудовищно плохо. А главное, там такое, что если прочтут…

– Жри! – воскликнул он в ярости и стал вырывать листы из тетради и бросать их в ненасытную пылающую пасть. – Жри, Гнусинов!

Дождь яростно забарабанил в окно, будто стремясь прорваться внутрь дома и затушить огонь. Писатель рвал и швырял в огонь то, что его возлюбленная назвала романом, в котором вся ее жизнь. Исписанная бумага не хотела гореть, ее корежило, листы выгибались и, казалось, хотели задушить огненного зверя, но зверь оказывался сильнее и одолевал.

– Жри! – кричал ему Булгаков, вырывая очередной пучок страниц и бросая в печку. Созданные им слова жалобно пищали, а когда страница обугливалась и делалась черной, они становились белыми и ненадолго проступали на ней. Он схватил кочергу и стал добивать обуглившееся. В это мгновение в окно постучали. Он бросился открывать дверь, споткнулся и больно ударился плечом.

Она ворвалась в его кабинет вся мокрая, свежая, полная жизни. Припала к нему, обняла, и внезапно он понял, что несколько мгновений тому назад творил нечто ужасное.

– Почему столько дыма? – спросила она и вдруг, увидев тетрадь с вырванными листами, догадалась, бросилась к печке, бесстрашно сунула в пасть к зверю руки и успела вытащить несколько страниц, не успевших сгореть. Затоптала ногами огонь и повалилась на диван, слезы брызнули из ее глаз, она рыдала безудержно.

– Я возненавидел этот роман. Я боюсь его, – сказал Булгаков. – Он съедает меня.

– Но это роман всей моей жизни, – перестав плакать, с укором воскликнула она. – Безумец! Посмотри на себя в зеркало, у тебя взгляд сумасшедшего. За что это, за что? Тоже мне, второй Гоголь нашелся! Но я тебя спасу, я тебя спасу. Что же это такое?

Они обнялись, и она гладила его лоб холодными пальцами. Потом она стала собирать и расправлять обгоревшие листы. Взяла бумагу, сложила их в нее, завернула, перевязала лентой. Теперь отчаяние сменилось в ней решимостью.

– Налей мне вина.

Он налил, она выпила полный фужер и сказала:

– Вот как приходится платить за ложь! Довольно, мы больше не станем вести подпольное существование. Я не хочу больше лгать. Сейчас он снова в командировке, а когда вернется… Конечно, мне жаль его, он не причинил мне ни разу в жизни никакого зла. И все же, как только он вернется, я объяснюсь с ним. Скажу, что полюбила тебя и хочу быть с тобой. Если ты не против, конечно…

– Я против, – ответил он, и она отшатнулась. – Я не имею права обрекать тебя на судьбу жены неудачника. У меня предчувствие, что скоро что-то случится у меня гораздо худшее, чем снятие пьес из репертуаров. Я не имею права, чтобы ты погибла вместе со мной. Потому что люблю тебя.

– Причина только в этом? – Она приблизила свое лицо к его лицу и внимательно вгляделась в его глаза.

– Только в этом.

– Даже не знаю, что сказать…

Потом, когда они уже лежали, крепко обнявшись, в постели, она сказала:

– Как ты мог это сделать, Гоголь несчастный?

– Ничего, любовь моя, я перепишу. Там плохо было написано. Эта печка не просто печка, это – редакционная печка.

– Там хорошо было написано.

Разорванная рукопись романа «Мастер и Маргарита»

[Музей М. А. Булгакова]

– Помнишь, ты тогда сказала, что у тебя в сумочке револьвер? – мрачно спросил он еще через полчаса.

– Но-но! – возмутилась она. – Желаете, как ваш герой, быть похороненным вне ограды? Нет уж, я похороню вас на Новодевичьем.

– Похорони, пожалуйста, поскорее.

– Когда надо, тогда и похороним. Знаешь, что полагалось римскому легионеру за попытку самоубийства?

– Любопытно.

– Смертная казнь!

– Смешно. Главкипятком уже казнил меня.

– Рано сдаваться. Если ты чувствуешь, что на тебя надвигается плохое, то… Надо писать письмо. Сталину. Лично. Без всяких там Енукидзей и Горьких.

– Что ж, последняя соломинка…

И через несколько дней они стали вместе сочинять основательное письмо вождю государства. Обдумывали каждую фразу, переделывали, спорили, чуть не ругались.

– Мы с тобой теперь как Ильф и Петров, – усмехался он. – Вот ведь, черти, какой смешной роман наваяли. И никто их не жжет, не проклинает, хотя там столько сатиры на советскую жизнь. А как они Мейерхольда высмеяли под видом театра Колумба, пальчики оближешь. Напиши я хоть одну сцену из «Двенадцати стульев», меня бы уже похоронили за оградой. А этим хоть бы хны, переиздание за переизданием, читатели друг у друга из рук вырывают.

– Они славные.

– Да кто спорит, я сам их обожаю.

– Вот и не завидуем, а радуемся за хороших ребят. И садимся писать дальше нашему королю Людовику. И главное, смелее. Без наглости, но смело. Он больше всего любит смелых.

Письмо Правительству СССР

Михаила Афанасьевича Булгакова

(Москва, Пироговская, 35-а, кв. 6)

Я обращаюсь к Правительству СССР со следующим письмом:

После того, как все мои произведения были запрещены, среди многих граждан, которым я известен как писатель, стали раздаваться голоса, подающие мне один и тот же совет. Сочинить «коммунистическую пьесу» (в кавычках я привожу цитаты), а кроме того, обратиться к Правительству СССР с покаянным письмом, содержащим в себе отказ от прежних моих взглядов, высказанных мною в литературных произведениях, и уверения в том, что отныне я буду работать, как преданный идее коммунизма писатель-попутчик.

Цель: спастись от гонений, нищеты и неизбежной гибели в финале.

Этого совета я не послушался. Навряд ли мне удалось бы предстать перед Правительством СССР в выгодном свете, написав лживое письмо, представляющее собой неопрятный и к тому же наивный политический курбет. Попыток же сочинить коммунистическую пьесу я даже не производил, зная заведомо, что такая пьеса у меня не выйдет.

Созревшее во мне желание прекратить мои писательские мучения заставляет меня обратиться к Правительству СССР с письмом правдивым.

Произведя анализ моих альбомов вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них: похвальных – было 3, враждебно-ругательных – 298. Последние 298 представляют собой зеркальное отражение моей писательской жизни.

Героя моей пьесы «Дни Турбиных» Алексея Турбина печатно в стихах называли «сукиным сыном», а автора пьесы рекомендовали как «одержимого собачьей старостью». Обо мне писали как о «литературном уборщике», подбирающем объедки после того, как «наблевала дюжина гостей». Писали так: «…Мишка Булгаков, кум мой, тоже, извините за выражение, писатель, в залежалом мусоре шарит… Что это, спрашиваю, братишечка, мурло у тебя… Я человек деликатный, возьми да и хрястни его тазом по затылку… Обывателю мы без Турбиных, вроде как бюстгалтер собаке без нужды… Нашелся, сукин сын. Нашелся Турбин, чтоб ему ни сборов, ни успеха…» («Жизнь искусства», № 44 – 1927 г.).

Писали «о Булгакове, который чем был, тем и останется, новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы» («Комс. правда», 14/Х – 1926 г.). Сообщали, что мне нравится «атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля» (А. Луначарский, «Известия», 8/Х – 1926 г.) и что от моей пьесы «Дни Турбиных» идет «вонь» (стенограмма совещания при Агитпропе в мае 1927 г.), и так далее, и так далее…

Спешу сообщить, что цитирую я не с тем, чтобы жаловаться на критику или вступать в какую бы то ни было полемику. Моя цель – гораздо серьезнее.

Я доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать.

И я заявляю, что пресса СССР совершенно права.

Отправной точкой этого письма для меня послужит мой памфлет «Багровый остров». Вся критика СССР, без исключений, встретила эту пьесу заявлением, что она «бездарна, беззуба, убога» и что она представляет «пасквиль на революцию». Единодушие было полное, но нарушено оно было внезапно и совершенно удивительно. В № 22 «Реперт. Бюл.» (1928 г.) появилась рецензия П. Новицкого, в которой было сообщено, что «Багровый остров» – «интересная и остроумная пародия», в которой «встает зловещая тень Великого Инквизитора, подавляющего художественное творчество, культивирующего рабские подхалимски-нелепые драматургические штампы, стирающего личность актера и писателя», что в «Багровом острове» идет речь о «зловещей мрачной силе, воспитывающей илотов, подхалимов и панегиристов…». Сказано было, что, «если такая мрачная сила существует, негодование и злое остроумие прославленного драматурга оправдано».

Позволительно спросить – где истина? Что же такое, в конце концов, «Багровый остров» – «убогая, бездарная пьеса» или это «остроумный памфлет»? Истина заключается в рецензии Новицкого. Я не берусь судить, насколько моя пьеса остроумна, но я сознаюсь в том, что в пьесе действительно встает зловещая тень, и это тень Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, панегиристов и запуганных «услужающих». Это он убивает творческую мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее.

Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический памфлет и поставил этот памфлет на сцене. Советская пресса, заступаясь за Главрепертком, написала, что «Багровый остров» – пасквиль на революцию. Это несерьезный лепет. Пасквиля на революцию в пьесе нет по многим причинам, из которых, за недостатком места, я укажу одну: пасквиль на революцию, вследствие чрезвычайной грандиозности ее, написать невозможно. Памфлет не есть пасквиль, а Главрепертком – не революция.

Но когда германская печать пишет, что «Багровый остров» – это «первый в СССР призыв к свободе печати» («Молодая гвардия», № 1 – 1929 г.), – она пишет правду. Я в этом сознаюсь. Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, – мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.

Вот одна из черт моего творчества, и ее одной совершенно достаточно, чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я – мистический писатель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное – изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е. Салтыкова-Щедрина.

Нечего и говорить, что пресса СССР и не подумала серьезно отметить все это, занятая малоубедительными сообщениями о том, что в сатире М. Булгакова – «клевета». Один лишь раз, в начале моей известности, было замечено с оттенком как бы высокомерного удивления: «М. Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи» («Книгоноша», № 6 – 1925 г.).

Увы, глагол «хотеть» напрасно взят в настоящем времени. Его надлежит перевести в плюсквамперфект: М. Булгаков стал сатириком как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютно немыслима.

Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (№ 6 «Лит. газ.»), и смысл этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу: всякий сатирик в СССР посягает на советский строй.

Мыслим ли я в СССР?

И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах – «Дни Турбиных», «Бег» и в романе «Белая гвардия»: упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной судьбы брошенной в годы гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традициях «Войны и мира». Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией. Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР, наравне со своими героями, получает – несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми – аттестат белогвардейца-врага, а получив его, как всякий понимает, может считать себя конченым человеком в СССР.

Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно добросовестно.

Ныне я уничтожен. Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной радостью и названо «достижением». Р. Пикель, отмечая мое уничтожение («Изв.», 15/IX – 1929 г.), высказал либеральную мысль: «Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов». И обнадежил зарезанного писателя словами, что «речь идет о его прошлых драматургических произведениях».

Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля ни на чем не основан. 18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса «Кабала святош» («Мольер») к представлению не разрешена.

Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены – работа в книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных театральных специалистов бесчисленные отзывы – блестящая пьеса. Р. Пикель заблуждается. Погибли не только мои прошлые произведения, но и настоящие, и все будущие. И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа «Театр».

Все мои вещи безнадежны. Я прошу Советское Правительство принять во внимание, что я не политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской сцене. Я прошу обратить внимание на следующие два отзыва обо мне в советской прессе. Оба они исходят от непримиримых врагов моих произведений, и поэтому они очень ценны.

В 1925 году было написано: «Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета» (Л. Авербах, «Изв.», 20/IX – 1925 г.). А в 1929 году: «Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества» (Р. Пикель, «Изв.», 15/IX – 1929 г.).

Я прошу принять во внимание, что невозможность писать для меня равносильна погребению заживо. Я прошу Правительство СССР приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР в сопровождении моей жены Любови Евгеньевны Булгаковой. Я обращаюсь к гуманности советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя в отечестве, великодушно отпустить на свободу.

Если же и то, что я написал, неубедительно и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу Советское Правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссера.

Я именно и точно и подчеркнуто прошу о категорическом приказе о командировании, потому что все мои попытки найти работу в той единственной области, где я могу быть полезен СССР как исключительно квалифицированный специалист, потерпели полное фиаско. Мое имя сделано настолько одиозным, что предложения работы с моей стороны встретили испуг, несмотря на то что в Москве громадному количеству актеров и режиссеров, а с ними и директорам театров, отлично известно мое виртуозное знание сцены.

Я предлагаю СССР совершенно честного, без всякой тени вредительства, специалиста режиссера и автора, который берется добросовестно ставить любую пьесу, начиная с шекспировских пьес и вплоть до сегодняшнего дня. Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный Театр – в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко. Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в данный момент, – нищета, улица и гибель.

Москва, 28 марта 1930 года.

Глава двадцать восьмая

Хватит булгачить!

1939

Положительное действие гирудотерапии продолжалось недолго. Уже на следующий день ближе к вечеру ужасные симптомы вновь стали вылезать, как плесень в аквариуме.

Шел второй день из отпущенных профессором Вовси трех.

– Придется мне каждый день иметь дело с вампирами, – вздохнул больной, и на другой день общение с пиявками повторили. Для каждой из шестерых нашлась новая фамилия, уж очень много врагов числилось в списках у писателя, и на сей раз в пиявках оказались Нусинов, Пикель, Блюм, Кривобок (он же Невский), Горбачев и Сутырин.

– И большая часть уже расстреляна, – заметила Елена Сергеевна.

– Уж не Мадленой ли Нюренберг? Она же Трусикова-Ненадежная. Револьвером из сумочки. А?

– Тайна сия велика есть.

Снова помогло, но ненадолго, всего на сутки желаемого облегчения. Однако три дня миновало, а больной оставался еще на этом свете. Захаров потребовал новых анализов, в том числе и на реакцию Вассермана.

– Он что, думает, у меня застарелый сифилис? – возмутился Михаил Афанасьевич. – Этой дрянью я никогда не болел.

Вассерман дал отрицательный ответ, а вот результат другого обследования привел больного в уныние, после того как он потребовал показать ему выписку и, поднеся ее к самому носу, прочитал: «Исследование № 47445,46 больного М. А. Булгакова от 25.09.1939. Количество остаточного азота в крови по методу Асселя – 81,6 мг % (норма – 20–40 мг %). Реакция на индикан по методу Газа дала следы».

– Проклятый азот!

Остаточный азот в крови вдвое выше нормы заявлял о почечной недостаточности с той же непреложностью, как жандарм в «Ревизоре» о приезде страшного чиновника из Петербурга. Надежды рухнули, и он как доктор не мог больше себя обманывать. Но как человек все еще рад был бы обманываться. Когда пришел Ермолинский, а ходить он стал, в соответствии с данным обещанием, почти каждый день, Булгаков сказал ему:

– Имей в виду, самая подлая болезнь – почки. Она подкрадывается, как вор. Исподтишка, не подавая никаких болевых сигналов. Именно так чаще всего. Поэтому, если бы я был начальником всех милиций, я бы заменил паспорта предъявлением анализа мочи, лишь на основании коего и ставил бы штамп о прописке. Дни мои сочтены. Тебе поручаю писать некролог.

Сергей Александрович поморщился, но ничего не ответил.

Тут пришел еще один давний друг семьи – заместитель директора Большого театра Леонтьев.

– Яков Леонтьевич, – заговорил с ним Булгаков. – Вы человек опытный, а я тут по случаю умирать собрался, помогите правильно составить завещание.

– Господь с вами, Михаил Афанасьевич! – всплеснул руками добрейший Яков Леонтьевич.

– Может, хотя бы Господь со мной, а не против меня, как большинство граждан СССР, – усмехнулся Булгаков. – Но я не шучу. И хотелось бы еще усыновить Сережу. Можно это сделать?

На другой день Ермолинский явился наряженным под иностранного корреспондента, каким его изображали в советской сатире, – кепи с большими ушами, застегнутыми на макушке, клетчатый пиджак, бриджи, гетры в шашечку.

– Здравствуйте, – обратился он к Елене Сергеевне с акцентом. – Могу ли я взять интервью у великий писател Бульгакофф?

– Проходите, – смутилась она и поспешила к мужу: – Миша, там Ермолинский шалит что-то.

– Шалит? Это интересно, тащи его скорее.

– Здравствуйте, тофарищ Булгаков, – вошел Сергей Александрович, вытаскивая из кармана блокнот и карандаш. – Мировое человечество жаждет знаний о вас. Могу ли я взять у вас интервью?

– Что ж, – улыбнулся Михаил Афанасьевич, – валяйте.

– Альзо, – продолжая играть немца, произнес Ермолинский, удобно расположившись в кресле рядом с лежащим на кровати Булгаковым. – Скажите, чем было для вас появление на свет?

– Вопрос задан остроумно, – оценил спрашиваемый. – Поначалу я отнесся к своему рождению весьма легкомысленно, считая сей факт полнейшим пустяком. Или, можно сказать, недоразумением, которое вскоре выяснится, и меня вернут обратно куда-то туда, откуда я выпал. Но чем дольше я жил, тем больше с грустью понимал, что все это всерьез и надолго.

– Пожалуйста, помедленнее, я не успеваю записывать.

– Хорошо, буду помедленнее. Все люди в младенчестве относятся к жизни слишком легкомысленно, а когда приходит время умирать, начинают воспринимать жизнь чересчур значительно. Я жил излишне шуточно, но при этом переживал невзгоды излишне страдальчески.

– Как вам досталась фамилия Булгаков?

– В насмешку. Я всю жизнь баламутил общественность, а Булгаков происходит от татарского «булга», что значит «взбалтывание», «смута», «суета», «беспокойство», «склока». Кстати, примерно такое же значение и у псевдонима «Мольер». Тверичи говорят: «Кончай булгачить!», и это означает: «Кончай беспокоить и дурачиться!» На днях мне один мой знакомый по фамилии Азот тоже сказал: «Кончай булгачить!» Так что, видите ли, фамилийка досталась говорящая, полностью отражающая картину моего глупого характера.

– Ферштей. Теперь скажите, были ли у вас отец и мать?

– Хороший вопрос. На иного смотришь и сомневаешься, что его родили отец и мать, а не пиявки, которые по природе своей гермафродиты. И отец, и мать у меня были, и должен признаться, происходили они из классово чуждой среды гомо сапиенсов. Тип: хордовые. Класс: млекопитающие. Отряд: долгополые. Семейство: мракобесные. Род: попы. Вид: православные. Но что очень хорошо, и сие обстоятельство спасает меня, родители мои не были дворянами, ни курскими, ни орловскими, ни тьмутараканскими.

Заглянув к приятелям, Елена Сергеевна нахмурила бровь, не понимая, что же происходит, балаган или нечто серьезное, значение которого ей пока неподвластно.

– Есть не хотите?

– Позже, душенька, иностранный корреспондент у меня интервью берет про мою жизнь.

– Понятно. Можно послушать?

– Если только вы не опубликуете это раньше, чем я, – взвился Ермолинский.

– Клянусь прахом Наполеона! – И Елена Сергеевна подняла вверх правую руку.

– Тогда ладно.

– Отец мой Афанасий Иванович, – продолжал Булгаков, – был преподавателем Киевской духовной академии и автором многих книг, за что удостоился попадания в энциклопедию Брокгауза и Ефрона, том четвертый. Мать Варвара Михайловна, урожденная Покровская, таковой чести не удостоена, но была необычайно мила и добра, и, ежели у меня получается вспомнить прохладное тепло ее ладони на моем лбу, любая головная боль улетучивается. Воистину, как рукой снимается. Чудесная была женщина, светлая головушка, гимназию с золотой медалью окончила, книг много читала. Родив меня, до того увлеклась этим делом, что добавила еще шестерых. И все мы были озорные и веселые, шутить любили и умели…

Тут Михаил Афанасьевич умолк с лирическим выражением лица и стал смотреть куда-то мимо жены и друга. Так продолжалось минут пять, прежде чем корреспондент кашлянул и задал новый вопрос:

– Могу ли спросить, каковы были ваши первые литературные опыты?

– Что? А, первые… «Похождения Светлана».

– Нихт фершей. Светланы?

– Нет, именно Светлана. Лет в шесть я сочинил сказочку, где фигурировал светлячок по имени Светлан. Смешно, но я боялся кому-либо ее показывать. В молодости я был очень застенчив. До конца жизни, пожалуй, не избавился от этого недостатка, хотя и научился скрывать его. В середине двадцатых годов мне довелось встретиться в Москве с писателем Паустовским, тоже киевлянином, с которым я учился в одной гимназии. Мы не дружили раньше, но встретились душевнейше, как и полагается киевлянам, с пристрастием любящим родной город, и он воскликнул: «Помню, помню вас, Булгаков! Вы были заводилой! Я старше вас, но до сих пор на слуху ваш беспощадный язык! Да! Латинист Субоч, помните? Он же, право, боялся вас! Вы гремели на всю гимназию! А теперь вот “Дни Турбиных”! Гремели, еще тогда гремели!..» – Булгаков недоуменно развел руками: – По-моему, я не гремел, а всего-навсего оборонял свою независимость. Но вот гимназическое начальство меня не жаловало, это правда. Мне всю жизнь не везло с начальством! А между тем я мечтал быть примерным мальчиком, старался – но выходило наоборот!..

Тут он поник и не мог дальше рассказывать.

– Миша, тебе плохо?

– Устал почему-то, – ответил он с грустью. – Довольно интервью. Продолжим после. Но это хорошая затея. Как только малость подлечусь, сяду писать автобиографическую вещь. Спасибо тебе, Сережа, ты пока что записывай, а я потом воспользуюсь твоими заметками.

За ужином он ел вяло, молчал и лишь однажды промолвил:

– Хотел бы я ненадолго оказаться в детстве, до отцовой смерти.

А укладываясь спать, попросил жену:

– Пусть Сережа завтра к нам переезжает.

– Ермолинский?

– Нет, наш Тюпа. Я соскучился по нему. И по Женюле. Пусть он тоже завтра придет.

Сереже было шесть, когда он стал жить с матерью и отчимом. Вскоре у него появилось смешное прозвище Тюпа. Дело было так. В один из первых дней совместной жизни Елена Сергеевна учила:

– Мы теперь будем жить втроем, я, ты и Михаил Афанасьевич. Он очень хороший человек, вы с ним подружитесь.

– Как, ты сказала, его зовут?

– Михаил Афанасьевич.

– Нет, он Потап, – почему-то вдруг заявил Сережа.

– Почему Потап? – удивилась мама.

– Потому что он Потап.

– А что, мне нравится! – засмеялся отчим. – Если тебе так хочется, пусть я буду Потап. Устами ребенка. А ты будешь Тюпа. По рукам?

– По рукам, – согласился мальчик.

Сейчас ему стукнуло тринадцать. Когда мама позвонила, он мигом радостно примчался, расцеловал Елену Сергеевну, потом ласково обнял и поцеловал Михаила Афанасьевича:

– Как ты, Потап?

– Плоховато мне, сынок. Малость придется поболеть.

– А что с тобой, в конце-то концов?

– Почки бастуют, голова болит, мышцы болят, вижу плохо.

– Понятно. Мне жалко тебя.

– Спасибо тебе, хороший ты мальчик, родной мой Тюпочка.

К приходу Ермолинского Булгаков взбодрился, игра в интервью ему понравилась. Сережа присел в уголке послушать. Хихикал. Он страшно любил, когда отчим во что-нибудь баловался.

– Альзо. Ну что, Михаил Афанасьевич, продолжим?

– Продолжить-то можно, но мне непонятно все-таки, уважаемый товарищ, зачем вы ко мне пристаете?

– Ну, помилуйте. Мировому человечеству интересна каждая подробность вашей жизни.

– Я согласен, это так. Но я обязан все же по благородству своего характера предупредить вас… – Булгаков прищурился и произнес заговорщически: – Я, дорогой мой, не наш человек.

– Быть может, как раз поэтому вы и представляете особый интерес?

Булгаков изобразил страшное негодование:

– Это отвратительно, что вы говорите, голубчик! Я наш человек, а то, что я не наш, – это я сам выдумал, сам подстроил.

– Простите, не понял, – опешил интервьюер.

– Вчера вы допрашивали меня о начале моего литературного пути.

– Совершенно верно. Я весь внимание.

– Именно тогда я и подложил себе первую свинью.

– Каким образом вам удалось это сделать?

– Молодость! Молодость! Я заявился со своим первым произведением в одну из весьма почтенных редакций, приодевшись не по моде. Я раздобыл пиджачную пару, что само по себе было тогда дико, завязал бантиком игривый галстук и, усевшись у редакторского стола, подкинул монокль и ловко поймал его глазом. У меня даже где-то валяется карточка – я снят на ней с моноклем в глазу, а волосы блестяще зачесаны назад. Редактор смотрел на меня потрясенно. Но я не остановился на этом. Из жилетного кармана я извлек дедовскую луковицу, нажал кнопку, и мой фамильный багет проиграл «Коль славен наш Господь в Сионе». «Ну-с?» – вопросительно сказал я, взглянув на редактора, перед которым внутренне трепетал, почти обожествляя его. «Ну-с, – хмуро ответил мне редактор. – Возьмите вашу рукопись и займитесь всем чем угодно, только не литературой, молодой человек». Сказавши это, он встал во весь свой могучий рост, давая понять, что аудиенция окончена. Я вышел и, уходя, услышал явственно, как он сказал своему вертлявому секретарю: «Не наш человек». Без сомнения, это относилось ко мне.

Елена Сергеевна, с какого-то момента подсевшая к сыну, теперь встала и принесла часы и монокль:

– Вот вещественные доказательства. – Она открыла крышку багета, и дедовская луковица вежливо пропиликала: «Коль славен наш Господь в Сионе».

– Замечательно! – сказал Ермолинский. – И вы считаете, что этот случай сыграл роковую роль во всех ваших дальнейших взаимоотношениях с редакциями?

– Взгляните, голубчик, на этот случай шире. Дело в моем характере. Луковица и монокль были всего лишь плохо придуманным физическим приспособлением, чтобы побороть застенчивость и найти способ выразить свою независимость.

– Последуем дальше. Что привело вас в театр?

– Алчность. И тщеславие. Жажда денег и успеха у публики. Я, знаете ли, сребролюбив и тщеславен без меры. Затаенная мечта выйти на аплодисменты публики владела мною с детства. Я во сне видел свою романтически шатающуюся фигуру с растрепанными волосами, которая стоит на сцене, а благодарный режиссер кидается ко мне на шею и обцеловывает меня буквально под рев восторженного зрительного зала.

– Позвольте, но при возобновлении «Турбиных» занавес раздвигался шестнадцать раз, все время кричали «автора!», а вы даже носа не высунули.

– Французы говорят, что нам дарят штаны, когда у нас уже нет задницы, простите за грубое выражение. – Тут Булгаков с подозрением глянул на корреспондента: – А как, простите, ваши имя и фамилия, любезнейший?

– Имя? Ну, допустим… Серж Пивко.

– Ага… Из тех дореволюционных Пивко, стало быть. Которые из пивной пены родились еще при варягах? А вы, если Серж, не из французской ли газеты?

– Нет.

– А может быть, из какой-нибудь другой иностранной, а?

– Нет-нет… Я из русской.

– Не из рижской ли, белоэмигрантской? – Булгаков угрожающе поднял сжатый крепко кулак. Ермолинский в ужасе отмахнулся:

– Избави бог! Я из «Вечерки»! Из прекрасной, неповторимой «Вечерки» нашей!

Михаил Афанасьевич, дурачась, возликовал:

– Ура! Ура! Тюпа! Люся! Скорей! Водку на стол! Пускай этот господин напьется в свое полное удовольствие! Мне отнюдь не грозит опасность, что он напечатает обо мне хоть одну строчку! Все, хватит булгачить, займемся делом.

И в сей вечер он довольно сносно поужинал.

Радости добавил курсант военного училища Евгений Шиловский.

– А вот и наш Женечка! – взбодрился отчим.

От Евгения Евгеньевича пахло сапожной ваксой, кожей новенького ремня. Обняв и поцеловав мужа своей матери, он приободрил его:

– Решительно отказываюсь понимать, откуда берутся слухи о твоем, Михаил Афанасьевич, заболевании.

– Ась? О моем? Заболевании? Нет, малыш, мы еще поваляем дурака, поваляем.

– А я не один, – смущенно признался Женя, и в комнату вошла худенькая и стройная девушка. – Это Зюка. Моя невеста.

– Вообще-то я Дзидра Эдуардовна, – тоже смущаясь, поправила Зюка. – Но он зовет меня Зюкой. Я не знаю, хорошо это или плохо?

– Зюка – это великолепно! Это любовь! – воскликнул Михаил Афанасьевич. – Уж будьте покойны!

– Ну, тогда ладно… А правда, что вы тот самый Булгаков?

Глава двадцать девятая

Говорит Сталин

1930

Распечатанные лично Еленой Сергеевной копии письма отослали в разные правительственные инстанции, включая самого руководителя государства. День для рассылки выбрали знаменательный: первое апреля – Гоголь родился. Укрой меня своей чугунной шинелью.

Теперь оставалось только ждать. Вот только чего именно? Ареста? Расстрела? Высылки за границу без вещей и средств к существованию?

– Ну уж нет! – отмахивался от такого решения проблемы гонимый писатель. – Увидите, сам Сталин позвонит и позовет к себе на шашлыки.

С самого утра второго апреля он уже в нетерпении слонялся по квартире на Пироговке, ждал звонка. Не выдержал, отправился прошвырнуться. И сразу же квартиру пронзил телефонный призыв. Взяв трубку, Любовь Евгеньевна услышала голос Сталина:

– Здравствуйте, это квартира известного писателя Булгакова?

– Да, – потеряв дыхание, ответила Белозерская.

– Говорит Сталин. С кем я разговариваю?

– Жена его.

– А, та самая, с которой он собрался от нас за границу удрапать?

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Ну что, вправду ли он на советскую власть обижен?

– Да как вам сказать…

– Да уж как-нибудь скажите, жена.

– Обида имеется, но поймите его положение.

– Дайте ему трубку.

– Его нет в данный момент. Прошвырну… прогуляться пошел. Воздуха не хватает. Жилище у нас затхлое.

– А вас какая квартира устроит? Сколько комнат?

– Дак кабинет он хочет.

– Четыре комнаты вас устроит?

– Устроит! Но лучше пять.

– Хорошо, восемь комнат будет у вас квартира. Напротив Кремля. Чтобы Михаил Афанасьевич мог недалеко ходить ко мне в гости. Теперь про заграничное турне. Для первого раза устроит вас Прага – Берлин – Гамбург – Амстердам – Париж – Лондон?

– Устроит. Еще как устроит! Спасибо, Иосиф Виссарионович!

– Говорят, у вас шуба из леопарда?

– Если честно, товарищ Сталин, она из хорька. Это Михаил Афанасьевич говорит, что из леопарда. В шутку.

– Вы должны приехать в Кремль и выбрать себе новые платья и духи. Обязательно меха. Горностай, куница, соболь, шиншилла. Что бы вы хотели? Вы такая симпампунечка, что я бы лично с вами по заграницам поехал.

– Мака! Это ты?

– Какая вам Мака, уважаемая жена писателя? Из мака шуб не бывает.

– Мака-собака!

– Какая это собака? Не позволю про великого писателя так.

– Ты что, из желтой будки звонишь? Пятнадцать копеек лишние?

– Не жалейте, Любочка, скоро у вас этих пятнадцатикопеек будут тонны. Это вам Сталин обещает.

– Думаешь, я не отличу, как Сталин говорит, а как ты, шут гороховый?

– Не отличишь. Пока я тебя симпампунечкой не назвал, продолжала верить, что со Сталиным разговариваешь.

– Мака-врака! Нет слов! Мака-кукарака!

Уличные таксофоны появились на Москве еще до революции, но не более сотни. В двадцатые годы их внедрение проходило вяло, и лишь теперь за это дело взялись основательно, на многих улицах выросли деревянные будки, окрашенные в ярко-желтый цвет. И, в отличие от допотопных, они так и манили.

– Идеальное обеспечение анонимности! – смеялся Булгаков. – Позвонишь эдак: «Мой сосед Козявкин – на самом деле князь Козявкинский, в прошлом белый офицер, воевал за Деникина, палач трудового народа», трубочку повесил и наблюдаешь, как Козявкина выводят под белые рученьки, затаскивают в машину и увозят в неизвестном направлении.

Как нарочно первого апреля желтая будка появилась и на Пироговке. И не жаль пятнашки, чтобы второго апреля разыграть доверчивую Любангу. Плохо, что самому себе нельзя позвонить и самого себя разыграть.

А третьего апреля, вернувшись с прогулки, огреб уже ни за что:

– Мака, ты болвака! Вчера ты меня Сталиным разыграл, а сегодня я думала, что это ты меня снова разыгрываешь. Звонят и говорят: «Это ТРАМ». А я им отвечаю: «Может, еще скажете: трам-пам-пам?» Говорю: «Мака, иди в жопу! И кончай пятнарики тратить». Они сначала обиделись, потом перезвонили и спросили, когда можно будет лично с тобой побеседовать. Не сразу сообразила, что это же театр такой появился, ТРАМ. Театр рабочих артистов и молодежи, так?

– Просто Театр рабочей молодежи. Ну ты, Банга, и дура! Все теперь будут знать, как Булгакова жена людей в жопу командирует.

– Ну, прости! Сам виноват, нечего жену понапрасну Сталиным разыгрывать.

ТРАМ с недавних пор появился в Москве и расположился на Спартаковской улице, бывшей Елоховской, в желтом здании с белыми плоскими колоннами. Доселе здесь располагался Большой Елоховский электротеатр.

– Товарищ Булгаков? Моя фамилия Кнорре. Драматург, режиссер, артист. В данное время в должности завлита руковожу Театром рабочей молодежи. Хочется привлечь вас к нашему театру. Имеется должность консультанта. Зарплатка, сразу скажу, не аховая, триста рублей.

– Ниже средней.

– Но добавочки будут.

– Хорошо, надо встретиться. Можно даже сегодня. Жду вас у себя, годится? – Он продиктовал адрес, повесил трубку, помолчал и хлопнул со всего размаху ладонью о колено: – Сработало! С паршивой овцы, как говорится! Ну, Банга, держись, скоро на нас пятнарики дождем польются.

– А покрупнее нельзя ли? Меха обещал, квартиру возле Кремля!

Письмо М. А. Булгакова в дирекцию МХАТа с просьбой принять его на должность режиссера

10 мая 1930

[Дом-музей К. С. Станиславского]

Она тотчас позвонила Шиловской и попросила приехать.

– Зачем? – спросил он.

– Она мудрая женщина, поможет нам, чтоб тебя не облапошили.

И подружка жены приехала еще раньше, чем заявились руководители ТРАМа – завлит Кнорре и директор Соколов. Покуда Булгаков в своем спальне-кабинете беседовал с ними, подруги сидели в комнате Любови Евгеньевны, но, когда дело дошло до договора, они по зову писателя явились, и Шиловская выступила экспертом, помогла составить бумагу правильно.

На другой день Булгаков и сам побывал на Спартаковской, бывшей Елоховской, а затем в Сивцевом Вражке хвалился своей тайной подруге:

– Работа не бей лежачего, сплошные агитки, взвейся да развейся. Думаю, это только начало. Не для этого мы граду и миру сочиняли.

– Думаю, на ТРАМ тебя не сам вывел. Сам что-то посолиднее придумает. Булгаковы на дороге не валяются.

– Даже на дороге к мировой революции.

На следующей пятидневке он вытребовал двести рублей аванса, раздал кое-какие горящие долги и повел жену в ресторан Дома Герцена.

– Если хочешь, можешь свою полковничью женку прихватить.

– Ой, можно? А то мне неловко, она меня столько раз угощала!

Погода стояла тепленная, и у Розенталя столики выставили во дворик. Неподалеку расположились Маяковский, Асеев и актер Яншин со своей женой, красавицей Норой Полонской.

– Какая удача! – радовалась Елена Сергеевна. – Говорят, Миша, вы с Маяковским любите в биллиард играть? – Она тоже так произносила это слово, будто «миллиард» или «бриллиант».

Булгаков встал, подошел, поздоровался за руку с Маяковским, Асеевым и Яншиным, поцеловал руку Полонской и договорился с Владимиром Владимировичем сыграть партеечку.

– Давненько вас не было, – подошел к Михаилу Афанасьевичу величественный Розенталь. – Должно быть, в командировке?

– Пьесу писал новую. О Мольере. Пришлось всю Францию объездить.

– Обожаю Мольера. Сегодня рекомендую судачки порционные а-ля натюрель, во рту тают. Виртуозная штука! И фляки господарские хороши. Филейчиком из рябчика могу угостить. Балычок имею особенный, у архитекторского съезда оторвал.

Поглядывая на Маяковского, Булгаков внутренне усмехался: многие знали, что Полонская его любовница, только Яншин старался не догадываться и сидел теперь рогач рогачом за одним столиком с любовником жены. И он, Булгаков, тоже сидит с женой и любовницей, угощая обеих. Разврат, товарищи? Разврат!

Изрядно выпив и закусив, Михаил Афанасьевич внимательно посмотрел на Владимира Владимировича, и тот кивнул. Они отправились.

– Идем посмотрим? – заблестела глазками Шиловская.

– Терпеть не могу глазеть, как эти шары гоняют, – отказалась Белозерская. – Лучше тут побуду, пофлиртую с кем-нибудь. Хотя бы с Асеевым, чем не красавчик?

Но Маяковский и Шиловскую отшил:

– Можно мы сегодня без зрителей? Я бы хотел разговора.

И она обиженно вернулась к Белозерской:

– Маяковский – хам!

Булгаков играл азартно и на взводе, в отличие от своего соперника, который даже без зрительского ока промазывал и киксовал там, где никогда бы не допустил подобных ляпов. Играли на деньги, и Маяковский сыпал червонцами, увеличивая выигрыш своего антипода.

– Плевать! – говорил он, в очередной раз не попадая в лузу. – Во всем у меня швах. Каково это, Булгаков, быть в советском обществе изгоем? Дадите парочку уроков?

Да, читатель, у бедного Владимира Владимировича дела шли хуже некуда. Он возмечтал окончательно выпутаться из осклизлой паутины Бриков и жениться на Полонской, но та не спешила порывать с мужем и выражала неуверенность в успехе их будущих отношений. К неудачам в личной жизни добавлялось нечто странное для великого пролетарского поэта – на него стали со всех сторон наезжать, и уже в газетах называли не глашатаем революции, а попутчиком. Премьера новой пьесы «Баня» с треском провалилась, и его откровенно освистали. Двадцатилетие творческой деятельности, которое в прошлом году начали с размахом готовить, в этом году свернули напрочь. А на днях он выступал перед молодежью в Плехановском институте, и там ему устроили настоящую обструкцию – топали ногами, кричали: «Демагогия!», откровенно ржали, когда он жалобно произнес, что они будут лить слезы умиленья, когда он умрет.

– Представляете, Булгаков, они мне прислали записочку: «Правда ли, что Хлебников гениальный поэт, а вы, Маяковский, перед ним мразь?»

– Какое скотство! Даже мне такого не писали. Этак скоро вы меня будете учить быть изгоем. Уж будьте покойны.

– Они стали проклинать меня за то, что пишу лесенкой. Якобы я для того, чтобы больше денег сорвать. Клянусь, мне платят не за каждую ступеньку, а за строку, которая из ступенек складывается. Но дело не в этих молокососах, а в тех, кто поручил им сорвать мой вечер. И куда бы я теперь ни пришел, всюду чувствую холод там, где раньше для меня расцветали магнолии.

Выиграв подряд четыре партии, Михаил Афанасьевич огреб солидный куш и не хотел его брать, эти деньги стонали в его руках, но Владимир Владимирович рявкнул:

– Берите! Иначе вы мне враг навеки!

Когда они вернулись к своим столикам и Булгаков сообщил об успехе, Елена Сергеевна тяжко вздохнула:

– Жаль, что я не видела! Воображаю, какое ристалище!

Через несколько дней в Москве, по которой уже вовсю разгуливали в легких летних одеждах, вдруг резко похолодало. Развернув газету, Михаил Афанасьевич ощутил, как с ее страниц на него пахнуло зимой: «Вчера, 14 апреля, в 10 часов 15 минут утра в своем рабочем кабинете (Лубянский проезд, 3) покончил жизнь самоубийством поэт Владимир Маяковский. Как сообщил нашему сотруднику следователь тов. Сырцов, предварительные данные следствия указывают, что самоубийство вызвано причинами чисто личного порядка, не имеющими ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта. Самоубийству предшествовала длительная болезнь, после которой поэт еще не совсем поправился. Умер большой революционный поэт, умер мастер писательского цеха, неутомимый каменщик социалистической стройки».

До чего ж дурные слова!

На похороны пришли в теплых осенних пальто. Покуривая возле писательского клуба, в котором установили гроб, Булгаков оказался в окружении Ильфа с Петровым, Уткина и низенького Олеши. Стояли молча, лица страдальческие. Подошел Катаев.

– Валюн, – обратился к нему Петров, – ведь ты видел его за несколько часов до смерти. Что-нибудь предвещало самоубийство?

– Ну, не знаю, – ответил Валентин Петрович. – У меня собралось человек двенадцать, веселились, Ливанов и Яншин были в ударе. А Маяковский при всех перебрасывался записками с Полонской, бесился. Но не могла же эта глыба пустить себе пулю из-за неудавшегося романа! Расходились в третьем часу ночи. Я смотрю, а ему худо, дыхание гриппозное, тяжелое. Предложил ему остаться у меня на диване. «Ноги не поместятся». И пошел провожать Яншина с Полонской на Каланчевку. Эх, если бы я смог уговорить его остаться у меня!

– Не в тот день, так в другой, – мрачно произнес Олеша.

– И опять-таки, Полонская ведь не дала ему решительный абшид, – продолжал Катаев. – Я говорил с ней. Утром он заехал за ней и с Каланчевки затащил к себе в Лубянский для решительного объяснения. Она утверждает, что дала ему надежду, мол, не может сейчас бросить Яншина, но любит его и рано или поздно будет с ним.

– Вот ты ж, тудасюдашка! – возмутился Уткин.

– И не говори, – поддержал его Ильф. – Уж Мишка Яншин не застрелился бы.

– Да у него и пистолетов, поди, нет, – сказал Петров.

– В отличие от Маяковского, – произнес Катаев. – У него с правом на ношение и хранение имелись браунинг, баярд, велодог и этот роковой карманный маузер, из которого он и… Но опять-таки, почему? Если Норка пообещала в будущем принадлежать только ему, то… Не сходится тут что-то, ребята.

– Убили, – мрачно произнес Булгаков, да так, что все вздрогнули, будто грянул выстрел, и на полшага отдалились от него.

– Могли, – оглядываясь по сторонам, поддержал версию Олеша.

– Кто? – спросил Уткин.

– Кое от кого уплывали права на его произведения, – сказал Булгаков. – Убрикокошили нашего горлопана революции.

– Версия возможная, но – предсмертное письмо, – возразил Катаев.

Вместе с некрологами в газетах вышло и предсмертное письмо Маяковского, написанное за два дня до гибели:

Всем! В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля – люби меня. Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят – «инцидент исперчен»,

любовная лодка разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете, и не к чему перечень

взаимных болей, бед и обид.

Счастливо оставаться. Владимир Маяковский 12/IV – 30 г.

– Если бы это Брики состряпали, там бы не было упоминаний о Полонской, – продолжил Катаев.

– Логично, – шмыгнул носом Булгаков. – У меня тоже есть браунинг. Нам на передовой выдавали. Но, если я из него застрелюсь, знайте, что меня убили. Сам я никогда…

– Несут! – воскликнул Петров.

Перед гробом несли какой-то ужасный металлический венок из молотов, гаек, винтов, маховиков в окружении проволоки, подобной терновому венцу, надпись: «Железному поэту – железный венок». Гроб, обшитый красным и черным глазетом, поставили на открытый кузов грузовика и повезли по улице Воровского, бывшей Поварской, в сторону Арбатской площади. Запруженную народом улицу с трудом сдерживали конные и пешие милицейские. Оркестр стал рвать душу траурными мелодиями. Булгаков видел смертельную боль на лицах матери и сестер поэта, сонную физиономию Осипа Брика и фальшивую скорбь на лице его жены Лили. Какая гадость их троебрачие!

Вдруг кто-то взял его слева под руку:

– Я знала, что найду тебя здесь, – шепнула она.

Они шли в толкающейся толпе, которая то застопоривалась, то резко подавала вперед, то текла плавно. Когда дошли до Арбата, тайная подруга предложила:

– Сбежим?

И они, теперь уже порознь, с трудом выцарапались из толпы, разными путями дошли до заветного дома, в котором встречались неделю назад, выудили из потайного места ключ и сейчас, будто подзуженные смертью Маяковского, с каким-то предсмертным остервенением любили друг друга.

– Я так жгуче сегодня захотела этого, – сказала она, когда все кончилось. – Опасалась, что ты придешь с Бангой.

– Она панически боится похорон, гробов, кладбищ, – усмехнулся он. – Когда я помру, скорее всего, сбежит куда подальше. Как бы я хотел умереть на твоих руках! Ты не сбежишь. Сегодня мы можем весь день пробыть вместе здесь. Легко будет сослаться на похороны Маяковского.

– Нет, я не смогу. Обещала мужу проводить его. Он опять по гарнизонам. Можно было бы завтра, но я почему-то не могла дождаться. Дико, конечно.

И вскоре она, торопливо одевшись, ушла, а он, несколько разочарованный, не спеша оделся и пешком отправился в сторону Крымского моста, размышляя о том, чем, в сущности, отличаются их отношения от совместного брака Маяковского и Брика с похотливой Лилечкой. В сущности, тот же разврат, только тайный. Он не столько раскаивался, сколько было противно сравнение с Бриками и Маяковским.

– Брики, браки, браки, Брики… – бормотал он. – Да ладно тебе, Мишка, не ты первый обормот, не ты последний.

На кладбище Донского монастыря он успел еще застать, как прощались с гробом, уплывавшим в огненное чрево крематория, и вместе с теми же Катаевым, Олешей, Уткиным, Ильфом и Петровым пустился в обратный путь на Поварскую, где проходили поминки, угрюмо напился там, почти не разговаривая, да и тоста ему не предоставили, слишком много желающих показать себя и покраснобайствовать о своем безмерном горе. Закусок море, и он обильно закусывал, но это не спасло от опьянения, и вот он еще сидит в тесной компании, наперебой вспоминающей о своем общении с покойником, а вот он уже проснулся среди ночи незнамо где, не дай бог – в Сивцевом Вражке, и слабым голосом простонал:

– Пи-и-ить!

– Очнулся, каменный гость! – прозвучал голос Банги. – Воды или квасу?

– Воды. И квасу. И пива.

Она включила маленький свет и принесла ему, причем, и воды, и квасу, и пива. И он выпил сначала стакан воды, потом – кружку квасу, потом – фужер пива.

– Милая моя Любанга, – произнес он. И заплакал.

– Вот те раз! Маяковского жалко?

– Жалко! Всех жалко. Все помрем. И отправимся в геенну огненную. В наше пролетарское огненное погребение.

– Хотя бы лицом стал на живого человека похож. А то явился среди ночи белый как мел, губы синие. Шляпу где-то посеял. И говоришь: «Я не Миша, я – каменный гость! Я – командор!» Ищешь кого-то. Я спрашиваю: «Кого ищешь?» Ты: «Этого Дон-Жуана – Мишку Булгакова! Убью!» Но поиски оказались недолгими. Рухнул и уснул.

– Не убил, стало быть, Мишку. Это хорошо. А то бы судили. А ты, Любаша, славная.

– Что это ты? С Маяковским в контрах всю жизнь были, а тут такая вселенская скорбь.

– Мы с ним в последнее время понимали друг друга. А тут еще он в биллиард мне проигрался в пух и прах, а отыграться так и не успел.

– На том свете отыграетесь.

– И гляди-ка, он ведь в понедельник на Страстной застрелился. А хоронили в Чистый четверг. В канун Страстной пятницы, когда Христа распяли.

– Стало быть, завтра воскреснет.

– Представляешь, ему венок сделали железный.

В. П. Катаев, М. А. Булгаков и Ю. К. Олеша на похоронах В. В. Маяковского

17 апреля 1930

[Из открытых источников]

– Спи, Мака-гуляка, – громко зевнула Любаша. – Еще ни свет ни заря. Днем расскажешь.

И он проспал до полудня. Потом не спеша опохмелялся пивом, рассказывая жене о вчерашнем:

– А Лиля Брик кричит: «Жгите меня с ним в одном гробу!» – «Не положено, – отвечают, – гражданочка, не царапайте глазет. Вот кабы вы были его законная жена, мы могли бы рассмотреть вопрос о вашем совместном сожжении».

– Мака-врака, – смеялась Любовь Евгеньевна. – Их бы тогда всех троих следовало жечь, вместе с Осипом. Вот же люди, жили лямур де труа и не стеснялись нисколечко.

– Ну а Герцен с Огаревым… А Тургенев с Виардами…

В пять часов вечера, как обычно, Михаил Афанасьевич прилег на пару часов поспать, но Любаша разбудила его:

– Мака, тебя там какая-то толстуха просит к телефону, говорит, что из ЦК. Совсем офонарели!

– Странно, – позевывая, с неохотой встал Булгаков. – Я здесь, стало быть, я не могу звонить. Какая, интересно, сволочь?

Он неспешно подошел к телефону, сердито каркнул:

– Але!

– Михаил Афанасьевич Булгаков, кхе-кхе, здравствуйте, – услышал он в трубке вежливый голос с покашливанием. – Говорит секретарь товарища Сталина Товстуха, кхе-кхе. Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.

Это уже явно не шуточки.

– Что? Сталин? Сталин? Любаша, иди скорей сюда!

В следующее мгновенье в трубке зазвучал голос с легким грузинским акцентом:

– Да, с вами говорит Сталин. Здравствуйте, Михаил Афанасьевич.

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Ваше письмо получил. Читал его вместе с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович!

– Хм… Скажите, товарищ Булгаков, а может быть, правда – вас пустить за границу? Что, мы вам очень надоели?

Михаил Афанасьевич настолько не ожидал такого вопроса, что замешкался с ответом. Прокрутил в голове несколько вариантов и наконец произнес:

– Товарищ Сталин, я очень много думал в последнее время. Может ли русский писатель жить вне родины? И мне кажется, что не может.

– Вы правы. Сталин тоже так думает, – сказал Сталин добрым голосом.

– Я невозможен ни на какой другой земле, кроме своей – СССР, потому что одиннадцать лет черпал из нее. Не знаю, нужен ли я советскому театру, но мне советский театр нужен как воздух.

– Вы где хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте заявление туда. Сталину кажется, что теперь они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами…

– Да-да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.

– Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь Сталин желает вам всего хорошего.

В трубке раздались гудки, а Булгаков все стоял и слушал, будто Сталин вернется и назначит точную дату встречи.

– Сработало! – прошептал он и положил трубку так бережно, словно в ней все еще сидел Сталин.

– Что, правда Сталин? – спросила Любовь Евгеньевна.

– Правда, правда! Банга! Мы спасены. Он сказал, чтобы я подавал заявление во МХАТ.

– Ура! Мася-Колбася, ты гений! Эх, денег мало, а то можно было бы пир на весь мир.

Не в силах усидеть дома, он отправился погулять, жену с собой не взял – надо собраться с мыслями, обдумать заявление во МХАТ. И, конечно же, примчался в Большой Ржевский, зная, что Шиловский уехал. Елена Сергеевна оказалась вообще одна, дети ушли гулять с няней.

– Люся! Он позвонил! – бросился Булгаков в объятия любовницы. – Ты правильно подсказала мне тон письма. Айда в Сивцев Вражек!

И вскоре их разговор журчал уже в заветном полуподвале.

– Да, ты выбрал самый правильный тон письма, без заискивания, смело, даже дерзко. Он любит, когда с ним говорят смело, терпеть не может, когда перед ним лебезят.

– А еще… – вдруг осенило Михаила Афанасьевича. – Мы с Маяковским взаимно ненавидели друг друга. Классово. Когда играли в биллиард, готовы были края стола глодать, лишь бы победить. Потом он стал со мной мягче, особенно когда и над ним сгустились тучи. А в итоге он помог мне. Своей смертью. Потому что, если еще и Булгаков покончит с собой, это уже перебор.

– Возможно, это ускорило решение Сталина позвонить. Что ж, да упокоится душа Владимира в мире.

– На том свете бедняге лучше на глаза к Богу не попадаться. Худшего безбожника трудно отыскать.

В следующее утро начались новые чудеса. Москва вовсю спала, когда ее разбудил колокольчик входной двери, и она громко залаяла голосом Бутона. Маруся отправилась открывать дверь и вскоре постучалась, робко приоткрыла дверь и в ужасе прошептала в щелочку:

– Михаил Афанасьевич, батюшка, за вами О-гэ… пэ-у.

– Этим чего надо! – возмутился Булгаков, сильно струсив. – Будят человека, которому вчера сам Сталин звонил.

Он вышел в халате и тапочках в прихожую, где увидел строгого лопоухого огэпэушника в шинели и буденовке.

– Товарищ Булгаков?

– Он самый. Чему, собственно, обязан?

– Вам велено передать и расписаться в получении ручной писи.

– Чего в получении?

– Вот тут ваша ручная и машинная пись. – И гость, поставив на тумбочку чемодан, щелкнул застежками и открыл. Из чемодана на писателя едва не выпрыгивали от радости его рукописи, конфискованные почти четыре года назад, вилял хвостом и скулил машинописный вариант «Собачьего сердца».

– Надо же, все писи в целости и сохранности! – восхитился Булгаков, расписался в получении, и сотрудник органов удалился, прихватив пустой чемодан.

– Топсон! – ворвался Булгаков в спальню. – Смотри! Я снова человек! Мне вернули все мои писи!

В тот же день он собрался состряпать заявление во МХАТ, но нужда отпала – ему позвонил сам директор и худрук:

– Миша, здравствуйте. Как ваши дела?

– Здравствуйте, Владимир Иванович, дела, кажется, налаживаются.

– Самочувствие?

– Бодрое.

– Настроение?

– Горы свернуть.

– Это то, что нам и надо. Мы тут посоветовались и подумали: почему такой талантливый человек не задействован в нашем коллективе? Как бы вы отнеслись к тому, что мы вам предложим должность режиссера?

Аж голова закружилась! Такой милости от природы он не ждал.

– Что ж, надо подумать, – важным голосом ответил.

– А что тут думать? Есть интересное предложение. Хотите, прямо сейчас ко мне приезжайте, обговорим.

– Что ж… Пожалуй, вы правы, можно и не думать. – И поставил точку по-сталински, в третьем лице: – Булгаков принимает ваше приглашение, скоро приедет.

В театре его встретила Бокшанская, улыбнулась любезно, но властно, как бы подчеркивая, что на этой штрафной площадке она главная. Чуть ли не главнее шефа. Как будто нарочно, она в последнее время располнела, чтобы показать свой вес.

В своем кабинете вальяжный Немирович-Данченко принял его любезным объятием, усадил, распорядился принести чаю и кое-чего еще.

– Мы, голубчик, для начала хотим предложить вам инсценировку «Мертвых душ». Вы же обожаете Гоголя? Вот, мы вам его на серебряном блюде и преподносим.

– Аванс?

– Обязательно.

Интересно, подумал Булгаков, Сталин сам звонил этому Мило-Дамченко? Скорее всего, сам. Хорошо бы среди ночи. Всем известно, что Иосиф Виссарионович, как и Михаил Афанасьевич, любит ночные бдения, до рассвета спать не ложится.

– Рыдает! – сообщил он жене, вернувшись из Камергерского.

– Чего это он рыдает? – удивилась жена.

– Ну как же, звонит ему Сталин в три часа ночи и говорит: «Шпана ты, Немирович-Данченко, юбочник и бабий вьюн. Расстрелять тебя мало, сукина сына. Как это у тебя столь ценный кадр пропадает? Почему хороший деятель искусства Михаил Булгаков пишет тебе письма, предлагает сотрудничество, а ты ему дулю под нос? Так вот, скотина, чтобы завтра же товарищ Булгаков был принят в штат Художественного театра в качестве режиссера. Понял? Если не понял, собирай чемоданчик, поедешь у меня на Соловках руководить исправительным театром».

– Ври!

– Чего бы это мне врать, если он сам мне этот разговор передал слово в слово. И спрашивает: «Как это вы, Мишенька, вошли в такую милость к руководителю государства?»

– Ну а ты чего?

– А я: «Очень просто, Владимир ты Иванович. Не лебезю… Не лебежу… Короче, лебезить не приучен. А товарищ Сталин знает, что те, кто не лебезят, никогда не предадут». – «Научите меня тоже не лебезить! – воскликнул он. И – бах! – на колени передо мной: – Научите, Мишуточка!»

– Мишуточка – вечная шуточка. Какова конкретика процесса? Договор подписан? Оклад какой будет?

– Вам бы коммерсантом быть, госпожой Вайссерзее. Оклад будет зубастый, вместе с работой в ТРАМе у нас под тысячу в месяц сложится. Заживем, Банга-Бонго!

– Дай-то бог, чтобы это были не шутки Булгакова Мишутки.

– Но-но, повежливее! Я теперь режиссер больших и малых театров!

Все-таки с ней весело. С тайным другом – любовная драма, запретный плод, а он, как известно, сладок. С законной женой – легкомыслие, свобода в общении, над ней и подтрунить можно, и подурачиться, а с той все на полном серьезе.

Весь вечер в квартире на Пироговке не умолкал телефон, звонили мхатовцы, поздравляли, ликовали, раньше ни одна босявка не звонила, притихли. А потом и вся всколыхнувшаяся Москва звонила и чирикала поздравления – весть о разговоре Булгакова со Сталиным летела на крыльях ветра. Вскоре договор и впрямь был подписан, правда, оклад назначили такой, что вместе с трамовскими не получалась тысяча, а всего лишь чуть более пятисот.

Тем не менее жизнь снова начиналась!

Глава тридцатая

Монокль

1939

«Двусторонний neuritis optici на левом глазу меньше, без кровоизлияний и белых очагов, на правом явления выражены резче: есть отдельные кровоизлияния и белые очаги. V.OD приблизительно и без стекол около 0,2. V.OS больше 0,2. Поле зрения при исследовании руками не расширено».

– И что это значит? – спросила Елена Сергеевна, когда получили очередной результат обследования окулиста, профессора Страхова.

– Что неврит зрительного нерва на правом глазу больше, чем на левом. Он может быть вызван чем угодно, рассеянным склерозом, коего у меня не наблюдается, прогрессирующим менингитом, воспалением содержимого глазницы… – Булгаков продолжал перечислять заболевания, суеверно избегая самого главного, которое, собственно, и являлось причиной неврита зрительного нерва. А под конец добавил: – Граждане, никогда не врите, и навек забудете о неврите.

В первые дни болезни он был настолько напуган, что редко шутил. Теперь же, все честнее признаваясь себе в диагнозе и понимая обреченность, подшучивал, иронично относился к жизни, а когда головные и мышечные боли отпускали его, он снова готов был фонтанировать, больше всех забавляя своим остроумием Тюпу, этому лишь бы поржать, жадно ловил мгновения, когда отчим возвращался в свое шутейное настроение. Но отчим старался не ограничиваться с пасынком забавами, он изначально относился к нему как к взрослому, обсуждал разные проблемы, включая политические. Немцы наконец взяли Варшаву, Красная армия захватила обширные территории восточной Польши, и он объяснял ему, что так нужно, и если Гитлер нападет, то ему сперва придется наступать по этим территориям.

– Но почему же он нападет, если у нас с ним пакт Молотова – Риббентропа? – недоумевал Сережа.

– Потому что никогда никто не будет для России союзником. Все они мечтают уничтожить нас, завладеть нашими землями и полезными ископаемыми. Наполеон и царь Александр в письмах называли друг друга «брат мой», но это не помешало корсиканцу напасть на Россию. А вместе с ним на нас шли все европейцы. Точно так же будет, если нападет Гитлер, – всю Европу приведет вместе с собой.

– Ну, мы-то ему по морде или как?

– По морде, непременно по морде!

В отношении к Шиловскому он старался поддерживать в Сереже глубочайшее уважение, и, когда Женя принес книгу отца «Основы наступательной армейской операции» с дарственной: «Писателю Булгакову от штабиста Шиловского», полуслепой отчим попросил пасынка почитать вслух, и тот старательно читал: «Ожесточенная борьба развернется с первых часов военных действий на большем пространстве театра военных действий по фронту, в глубину и в воздухе. При этом следует рассчитывать не на молниеносный разгром армий классовых врагов, а готовиться к упорной и ожесточенной борьбе, в ходе которой только и может быть достигнута окончательная победа…» Писателем Шиловский выходил таким же, каким вышел бы штабистом Булгаков.

В последний день сентября Страхов подтвердил развитие воспалительного процесса глазного нерва, прописал капать в глаза пилокарпин и дионин, а также еще раз поставить пиявки.

– Профессор Страхов – нагнетатель страхов, – произнес Булгаков голосом Маяковского. И добавил в том же тоне: – Не слушай, товарищ, паникера Страхова, и жизнь у тебя тогда будет ахова!

Но пришедшему вечером корреспонденту Сержу Пивко он тайком сообщил:

– На глазном дне выявлены изменения, характерные для тяжелой артериальной гипертонии. А это, брат, очень хреново! – При виде входящих в комнату жены и пасынка тотчас сменил тревогу в голосе на шутовскую бравурность, вскоре перешедшую в печаль воспоминаний: – Сколько я получал в «Гудке»? О, мсье Серж, это весьма важный вопрос. Я стал миллионером, знаете ли. Двести миллионов! А это, как вы понимаете, двойка и восемь нулей. Все мы тогда получали эти нули, как дырки от бубликов. Сначала я исполнял должность литобработчика, скучнее которой невозможно себе представить. Поток безнадежной и неостановимой скуки. Потом меня попросили вместо кого-то написать фельетон, и дело закрутилось. Фельетон – тоже противная штука, но поначалу не так скучно и постыло. Мне хотелось писать «Белую гвардию», ведь я уже тогда ее начал, а ради хоть каких-то средств к существованию вынужден был смешить советского обывателя. Мне не хотелось писать смешно, а приходилось высмеивать глупых эмигрантов и плохих партработников, обличать нэпманов и школьных учителей, не перешедших из старого времени в новое. Действие должно было происходить в смешных местах – в бане или церкви, в парикмахерской или венерической больнице, ведь советский поп, так же как сифилис, это ой как смешно! И пожарные, напившиеся и не приехавшие тушить пожар, смешно. А гипнотизер, у которого не получается загипнотизировать тупого стрелочника? Смешно! Я сам люблю посмеяться, но, когда нужно выжимать из себя смешное, это отвратительно. Все равно что за деньги съедать по сто марципанов в день. И подписываться надо не своим именем, а какой-нибудь дурью типа Г. П. Ухов. Или Бенджамин Ол-Райт. Или Ардалион Тетка.

– Простите, уважаемый классик, – перебил его Серж Пивко, – но я читал многие из ваших фельетонов. Иные из них обладают изяществом, а все вместе дают яркую картину обывательской жизни начала двадцатых годов. К тому же Чехов начинал точно так же, как вы. С Человека без селезенки и Антоши Чехонте.

– И сколько он прожил? Сорок с небольшим? А Лев Толстой дурью не маялся и до восьмидесяти дожил. Когда я произношу слово «фельетон», как будто крыса залезает мне в рот. Это было физическое надругательство над моей человеческой природой. Все равно как если бы меня одевали женщиной и заставляли петь со сцены женским голосом. Я завидую моему другу Ермолинскому, он пишет о людях дела, о героях, трудягах.

– Тоже, знаете ли, нелегкий хлеб, – усмехнулся Ермолинский.

– Зато более честный. Воспаление глазного нерва, говорите? Я весь был сплошное воспаление, до того мне не нравилась работенка в «Гудке». А вот Ильфу с Петровым и Олеше с Катаевым нравилась.

Фотопортрет М. А. Булгакова

1926

[Музей М. А. Булгакова]

– Нравилась, – вдруг появился в комнате Катаев, коему Елена Сергеевна открыла дверь и как раз ввела его. – Здравствуй, Миша. – Он пожал больному руку. – Сергей, вы что, записываете? Давно пора снять с этого гражданина показания относительно его жизни.

– В смысле, пока я не помер?

– Степун тебе на язык! – отталкивая смерть, замахал руками Валентин Петрович. – Про «Гудок» разговор? Да, подтверждаю, нам нравилось. Казалось, что бороться с недостатками советской власти – значит стремиться улучшить ее, помочь не быть смешной.

– Ага, и нахваливали друг друга, как петухи и кукушки, – буркнул Булгаков.

– А он никогда никого не хвалил, – с упреком указал гость пальцем на хозяина дома. – Ильф однажды подметил: «Что вы хотите от Миши? Он только-только, скрепя сердце, признал отмену крепостного права. А вам вынь да положь сделать из него строителя нового общества!» Этот тип всегда старался держать себя против нас, будто он барин, а мы его крепостные. Не злой барин, нет, не злой, но эдакий снисходительно-добродушный. И вот, представьте себе, однажды в комнату четвертой полосы… (В «Гудке» для нас была выделена целая полоса и отдельная комната.) Вбегает Олеша и кричит: «Ребята! Там такое! Айда на Кузнецкий, сами увидите!» Двадцать минут ходу, и мы там. Что же видим? В витрине художественного ателье красуется вот этот господин. Он или не он? Лицом – он, но в глазу монокль, выражение лица антиреволюционно-аристократическое, по-барски презрительное, и морда, честно сказать, противная.

– Ну правильно, – засмеялся Булгаков. – Я нарочно купил бабочку и монокль и сфотографировался в ателье. Готовились к постановке «Дни Турбиных», и я хотел сам сыграть Тальберга, сделал несколько снимков, заказал их распечатать по дюжине каждый и подсунул Судакову, он был режиссером, ну и, само собой, Станиславскому. – Тут Михаил Афанасьевич взял лежащий неподалеку от него монокль и, вставив себе в глаз, глянул на всех с немецким презрением: – Меня в германском штабе задержали. Важные дела, знаете ли.

– Во-во! – хлопнул в ладоши Катаев. – Еще бабочку.

– Тальберга все равно сыграл Севка Вербицкий, – с сожалением произнес Михаил Афанасьевич. – Меня милостиво назначили ему субституткой…

– Кем-кем? – удивленно воскликнул Катаев.

– Это Миша так называет актеров на замену. От латинского «субституция» – замена, – поспешила пояснить Елена Сергеевна.

– Я от всей души желал Вербицкому заболеть хотя бы гриппом, чтобы я мог выйти и сыграть вместо него. Но эта сволочь оказалась такая живучая! – возмутился Булгаков. – Нет, так-то он парень хороший, но не мог ради меня приболеть хотя бы разик. А эти босявки еще выкупили мой портрет у Наппельбаума, прихожу в один прекрасный день в редакцию и вижу себя в монокле. Там стенгазета такая была, в простенке висела. Называлась «Сопли и вопли». Туда вешали смешные идиотские статьи со всякими ляпами. Они все, мерзавцы, столпились поглядеть, как я отреагирую…

– А он молодец, – перебил Катаев. – Подбоченился так важно, извлек из кармана монокль и глянул на нас презрительно: «У Наппельбаума выкупили?» Мы молчим, ждем, что он как рявкнет: «Запорю!» А он засмеялся и говорит: «Подписи не хватает. Объявляю конкурс на лучшую подпись к этому портрету. Победителю – червонец».

– И что же? Была подпись? – спросил Пивко.

– Была, – кивнул Михаил Афанасьевич, извлекая из глаза монокль. – Что-то вроде: «Мы пьем воду, хлеб жуем, а Булгак стал буржуем». Слабовато, но червонец пришлось выложить.

– Мы же его все вместе и пропили, – припомнил Катаев. – А с тех пор он монокль не надевал.

– Пропили… – печально вздохнул Булгаков. – Как же мы тогда все пили по-черному! Половина денег уплывала по прямому курсу либо в распивочную, либо в пивной ларек. Я, видите ли, их презирал! Да я ради компании с этими людоедами жертвовал лучшими минутами жизни, отведенными для писательства. Это был такой же убой времени, как убой зубров в Беловежской пуще царями. Напивались и накуривались до отупения. Уж эта мне чеховская фразочка из «Дочери Альбиона»! То и дело в этом «Гудке» раздавалось: «Плюнь! Пошли лучше водку пить!» А эти бесконечные анекдоты. Я с тех времен их возненавидел.

– Да брось ты, Фанасич! – добродушно попытался остудить его Катаев. – Хорошее время было. Дурное, не спорю, но смотреть на него сейчас через монокль я бы не стал.

– Не могу себя переделать, – прокряхтел Булгаков. – На многое, на слишком многое смотрю через монокль. На жизнь вообще, на жизнь свою собственную. Но, как сказал Пушкин, «строк печальных не смываю». Что-то, братцы, устал я, голова раскалывается. С миром изыдите. Приходите завтра, для вас наш дом всегда открыт.

Они попрощались и оставили его, а Елена Сергеевна с Сережей еще пили с ними чай в гостиной. Он, оставшись один в темноте, свернулся под одеялом и стал смотреть на свою жизнь через монокль. Вот почему так удачлив Катаев? Обеспечен, живет в Малом Головином переулке в красивом доме, в роскошной квартире, умеют эти одесситы пристроиться! Воевал в германскую, дважды ранен, отравлен газами, и жив-здоров как ни в чем не бывало. Два Георгиевских креста и Анна за храбрость, а потом воевал сначала за гетмана Скоропадского, потом – за Деникина, прежде чем переметнуться к красным, и – как с гуся вода, все забыли. Фантастическое везенье! И никто никогда не считал его контриком. Тоже трижды женат, и всякий раз удачно. Никогда не нищенствовал. И пьесы его никто не осыпал площадной руганью, и фильмы по его сценариям снимаются. Ну как так-то?!

Более вопиющее везение только у кинорежиссера Довженко, который воевал за черных гайдамаков, штурмовавших киевский завод «Арсенал» и учинивших зверскую расправу там над сторонниками советской власти, а потом быстро перекрасился из черного цвета в красный, стал коммунистом, снимает кинцо за советскую власть. Самое же циничное – это его фильм «Арсенал», где он показывает прекрасных рабочих, отдающих свои жизни за советскую власть на Украине, и звероподобных черных гайдамаков. И никто не скажет: «Сашко, да ты же сам был среди тех гайдамаков! Не стыдно?»

А теперь возьмите несчастного Мишку Булгакова, не воевавшего ни за черных гайдамаков, ни за гетмана, ни за Деникина, а вечно все его пинают и клянут: «Не наш!» Что же он сделал такого, от чего всю жизнь ходит в неудачниках, а теперь высшие силы наслали болезнь, от которой, скорее всего, нет и не будет избавления?

И сейчас, глядя на себя сквозь монокль, ничего иного не мог он отыскать пока что, кроме неестественной ситуации, в которой он и Люся жили так долго, наслаждаясь запретным плодом. И, возвращаясь с тайных свиданий, разве он отказывался от жены? Нет, он изменял в потайном прибежище Любе с Люсей, чтобы дома изменять Люсе с Любой! Он был двоеженцем и нисколько не страдал от этого, а даже бравировал внутренне: вот он я какой! Отпуская Люсю домой после очередного тайного свидания, мучился от осознания, что и она не откажет Шиловскому, когда тот потянется к исполнению супружеского долга. Мучился, но не рвался сказать: «Так больше не может продолжаться, мы должны связать свои судьбы открыто!» Он утешал себя оправданием, что не имеет права взять женщину, привыкшую к достатку, и дать ей скудную жизнь. Но тогда надо было порвать с ней в том же году, когда все началось, а он не решился и продолжал двойную жизнь, обманывая жену, наставляя рога Шиловскому.

– Скотство! Скотство! – стонал он теперь, терзаясь муками совести и головной болью, разливавшейся от затылка по спине, позвоночнику и по всем мышцам. Однако, черт побери, возвращаясь мысленно в их полуподвалы, слышал циничные мысли дворового пса: «Похабная квартирка. Но до чего хорошо!»

Глава тридцать первая

Тарзан

1930

– Так как в действительности все было? Расскажи, Мишель, просим! – канючили друзья-приятели.

– Да очень, знаете ли, просто, – отвечал он, на ходу обдумывая новую враку. – Позвонил его секретарь, то ли Варенуха, то ли Толстуха, и говорит: «Товарищ Сталин давным-давно мечтает с вами побеседовать, но политическая борьба и руководство великой страной постоянно мешали ему. Но теперь он сосредоточился и готов к разговору с вами». – «Что ж, – говорю, – Булгаков готов к разговору с вождем». Подходит к телефону сам Сталин и робко говорит: «Здравствуйте, многоуважаемый великий писатель Михаил Афанасьевич Булгаков! Ничего, что Сталин беспокоит вас, отрывает от священного писательского труда?» – «Ничего страшного, – говорю, – я после похорон Маяковского все равно нынче пивом отпиваюсь, позволил себе перерыв в работе». – «Пива мы вам пришлем самого лучшего кремлевского, – говорит он. – Какое предпочитаете? “Мюнхенское”, “Кульмбахское” или “Богемское”?» Отвечаю: «Булгаков уважает австро-венгерские сорта, можете присылать».

– Не бреши, Фанасич!

– А что, вы думаете, Сталин сухарь? У него сердце предобрейшее. И знает подход к творческой интеллигенции. Не верите – значит, вы Сталина в шаблонном виде представляете.

– Ну ладно, верим, дальше-то что?

– «Мы, – говорит, – заслали в Художественный театр ультиматум: либо они берут великого Булгакова в свой коллектив, либо разгоним эту шарамыгу ко всем чертям, а Станиславского с Немировичем-Данченко экспортируем в Ниццу, пусть там доживают, ежели чутье потеряли. Хотите работать во МХАТе?» – «Ну что ж, – отвечаю, – Булгаков может на досуге и в театрике поработать, когда в написании романа затык». – «Вот и славно, – говорит он, а голос такой нежный, задушевный, – мы рады, что можем вам угодить. А над чем сейчас работаете?» – «Да так, – говорю, – царапаю одну безделку. Но она сделает меня на весь мир знаменитым классиком». – «Буду, – говорит, – ждать с нетерпением, а то от “Тихого Дона” меня уже тошнит. Хочется чего-то более эстетического. Эстетика для нас важнее всего на данном этапе развития советской культуры. Не буду более мешать вам, простите, что побеспокоил». – «Да ничего, – говорю, – приятно было услышать ваш голос. Звоните в любое время с вечера до утра, мы же с вами оба полуночники». – «Спасибо, спасибо! – говорит. – Мы вам еще табачку пришлем наилучшего виргинского».

– Что, неужто так и было?

– Да врет он, как обычно!

– Про Сталина врать бы не осмелился.

– Еще как осмелился бы, что мы, Булгакова не знаем?

Но, сколько бы ни находилось скептиков, к Булгакову появилось уважение. Значительная часть тех 450 рублей, что он получал в двух театрах, уходила на покрытие накопившихся разнообразных долгов, жить стали лучше, но не роскошно, в отличие от множества прикормленных советских писателей. Две недели прошло после звонка Сталина, а он места себе не находил: ну когда же этот усатый вызовет его к себе для личного разговора! Не выдержал и в начале мая написал ему сам: многоуважаемый Иосиф Виссарионович, я не позволил бы себе беспокоить Вас письмом, если бы меня не заставляла сделать это бедность; прошу Вас, если это возможно, принять меня в первой половине мая, средств к спасению у меня не имеется! – и тому подобный унизительный скулеж. Отправил и тотчас пожалел: вот дурак, какое ему дело до твоих денежных средств? Надо бы вдогонку другое: конечно, я бы хотел разговора не о деньгах, а вообще о состоянии нынешней культуры… Но такое письмо он написал только в голове и продолжал там же, в черепной коробке, его редактировать.

Довольно про Сталина! – и он принялся крутить-мудрить гоголевские «Мертвые души». О, как великолепно он их напишет и поставит лично во МХАТе! Основное действующее лицо Сталин… тьфу ты! – Гоголь. Он в Риме, ест макароны, накручивает их на вилку и крутит, крутит, крутит с задумчивым видом – это он прокручивает в голове новые главы… Эх, хорошо! И у него самого закрутилось, сцены эффектно и элегантно ложились одна на другую, как неспокойные тектонические плиты в ожидании землетрясения. Непременно в конце маячила сцена: Гоголь вернулся из Италии и читает новые главы Пушкину…

Любови Евгеньевне некогда было слушать страницы, она нашла хороший приработок – давала уроки французского и английского языка совслужащим, намеревающимся ехать в Европу, и ей приходилось помногу самой заново учиться, чтобы не ударить в грязь лицом. Чувствуя свою вину перед женой, он подарил ей машинописный экземпляр пьесы о Мольере с посвящением: «Жене моей Любови Евгеньевне Булгаковой посвящается», а по уголку надписал: «Твой экземпляр, Любаня!!» Она приняла подарок с благодарностью, но тяжело вздохнула:

– Эх, если бы еще и постановочку…

Зато в полуподвале Сивцева Вражка его всякий раз встречала благодарная слушательница, с восторгом воспринимавшая все его дерзкие замыслы. Она тоже ринулась изучать все о Гоголе периода «Мертвых душ», подбрасывала ему разные любопытные детали. Про письмо Сталину советовала выждать время и написать ближе к осени с наметками мыслей о современном советском искусстве. Согласилась:

– Он терпеть не может жалоб на денежное положение. Сам бессребреник, больше всего ненавидит воров и взяточников, ходит в старых вещах, иной раз поношенных.

– Конечно! Живет на всем готовеньком. Поди, и не знает, сколько стоит мясо, молоко, хлеб, винцо, табачишко. Денег в глаза не видел, потому что они ему и не нужны, живет при коммунизме.

– Ему с его заботами еще и о деньгах думать!

– Не спорю, великий человек. Только что ж он, босявка, другого великого человека к себе в гости не зовет? Пообещал и не зовет. Нехорошо это, неприлично, знаете ли.

В середине лета ТРАМ отправлялся на гастроли в Крым, и любовник затеял встречаться там с любовницей:

– Мы будем иметь локацию в Мисхоре. Причем я, освидетельствованный врачами, получил справку о необходимости лечения и путевку отдельно от всех в санаторий «Магнолия» для неврологических больных. Что бы вам, уважаемая, не взять путевочку туда же или в соседние Алупку, Ялту… Где там есть военные санатории для жен высокопоставленного комсостава?

– Страшновато.

– Что? Это кому? Бесстрашной Мадлене Нюренберг?

– Ей.

– Не может быть!

– Ей-богу, трушу.

– За это переименовываю данного своего секретного сотрудника в Мадлену Трусикову-Ненадежную!

Но даже такое уничижительное прозвище спецагента не побороло Шиловскую, встречаться с любовником в Крыму она наотрез отказалась, и он уезжал сильно на нее обиженным. Один, без жены, самое оно, так на тебе! Досадно. И, покуда вся дурашливая трамовская молодежь от души напивалась и веселилась в поезде, он смотрел на их праздник жизни хмуро и неодобрительно. Да тут еще Кнорре со своими просьбами:

– Посоветуйте, как писать? Я тут пописываю помаленьку.

– Если пописывать помаленьку, – сердито ответил Булгаков, – то надо это делать, лежа в гамаке под пальмами, попивая винцо в компании с двумя-тремя красотками, чтобы они, вожделея вас, обмахивали вас опахалами из страусиных перьев. А вот если писать, то это надо делать в мрачном подвале, кашляя чахоткой, не имея даже трехсот рублей в месяц. И чтоб полудохлая жена и голодные дети тянули вас за рваный халат: «Папа! Мы хотим кушать! Папа!»

– Вы неподражаемы, Михаил Афанасьевич! Как я рад, что вы согласились работать у нас, – смеялся двадцатисемилетний завлит ТРАМа, до недавнего времени цирковой акробат, а еще раньше фэксик – член студии Фабрики эксцентрического искусства.

– Кстати, душа моя, – голосом мэтра заметил Булгаков, – где же обещанные вами добавочки?

– Будут. В Москве что-то не очень стали к нам ходить, но гастролями мы восполним, и добавочки будут.

– Это хорошо. Ибо жизнь радует не столько хлебом насущным, сколько пирожными.

Кабинет М. А. Булгакова в квартире на Большой Пироговской

[Музей М. А. Булгакова]

Накануне отъезда Михаилу Афанасьевичу звонили из ленинградского Красного театра и сказали, что пришлют телеграмму с предложением. По пути он отправил жене письмо из Курска: «Ну, Любаня, можешь радоваться. Я уехал! Ты скучаешь без меня, конечно? Кстати: из Ленинграда должна быть телеграмма из театра. Телеграфируй мне коротко, что предлагает мне театр. Адрес свой я буду знать, по-видимому, в Севастополе. Душка, зайди к портному. Вскрывай всю корреспонденцию. Твой». Бурная энергия трамовцев гоняла их по поезду, и они принесли известие, что в мягком вагоне есть место. В Серпухове я доплатил и перешел. В Серпухове в буфете не было ни одной капли никакой жидкости. Представляете себе трамовцев с гитарой, без подушек, без чайников, без воды, на деревянных лавках? К утру трупики, надо полагать. Я устроил свое хозяйство на верхней полке. С отвращением любуюсь пейзажами. Солнце. Гуси.

В Харькове на остановке случайно пересекся с Бокшанской. А лучше бы с ее сестрой! С которой они вообще-то не похожи. Видно, Леночка пошла в отца, а Оленька – в мать».

На другой день из Симферополя он снова писал жене: «Дорогая Любаня! Здесь яркое солнце. Крым такой же противненький, как и был. Трамовцы бодры, как огурчики. На станциях в буфетах кой-что попадается, но большею частью пустовато. Бабы к поездам на юге выносят огурцы, вишни, яйца, булки, лук, молоко. Поезд опаздывает. В Харькове видел Оленьку (очень мила, принесла мне папирос), Федю, Комиссарова и Лесли. Вышли к поезду. Целую! Как Бутон? Пожалуйста, ангел, сходи к Бычкову-портному, чтобы поберег костюм мой. Буду мерить по приезде. Если будет телеграмма из театра в Ленинграде – телеграфируй. М».

А секретному агенту Мадлене курортник дал телеграмму: «Убежден ваше ведомство может срочно приобрести Москве курбюро путевку южный берег Крыма тчк как здоровье впр привет вашему семейству вскл».

Из Симферополя – на автобусе труппу и реквизит на грузовике – повезли в Мисхор, где Булгаков с Любашей уже был четыре года назад и остался доволен. Сейчас он ехал под крымским солнцем и ликовал, все-таки надеясь, что переборет страх и приедет, но не Люба, а Люся. Смешно, что они обе на Лю.

– Экий я люля-кебаб, – пробормотал он сам себе с усмешкой.

В Мисхоре ТРАМ разбросали по разным пансионатам, а консультанта Булгакова поселили отдельно в «Магнолии», чудесном санатории на восемьдесят мест. Его встретили запахи магнолий, аромат сосен, снотворная тишина, покой. Рай! И в этом раю Адаму Булгакову и с одной Евой хорошо было бы, и с другой, а еще лучше – одному! Пообедав, поспал, потом наплавался в море до превращения в медузу и, поужинав, завалился снова спать надолго. Утром написал жене: «Дорогая Любинька, устроился хорошо. Погода неописуемо хороша. Я очень жалею, что нет никого из приятелей, все чужие личики. Питание: частным образом, по-видимому, ни черта нет. По путевкам в пансионате – сносно вполне. Жаль, что не было возможности мне взять тебя (совесть грызет, что я один под солнцем). Сейчас еду в Ялту на катере, хочу посмотреть, что там. Привет всем. Целую. Мак. P. S. Но трамовцы – симпатичны».

И он не лукавил, ему и впрямь хотелось бы, чтоб Любаша приехала с ним. И все бы завидовали, какая у него стройная, спортивная и веселая жена. Но еще лучше было бы, чтоб он поселился в Крыму один, а к нему тайно приходила… К-хм!.. Умолчим.

Отправляясь на катер, он получил на проходной санатория телеграмму, и сердце скакнуло: приедет! Но увы: «Здравствуйте зпт друг мой Мишенька тчк Очень вас вспоминаю зпт и очень вы милы моему сердцу тчк Поправляйтесь зпт отдыхайте тчк Хочется вас увидеть веселым зпт бодрым зпт жутким симпатягой тчк Ваша Мадлена Трусикова Ненадежная».

Опечалился и рассердился: ну что ж, как видно, этим летом все ласки – полковнику!

Трамовцы допекали не слишком, приходилось лишь смотреть новые постановки, что-то одобрять, что-то советовать, слегка дописывать. Но так, ерунда, это ж вам не МХАТ, а – «ТРАМ не театр, трамовец не актер, а взволнованный докладчик, агитатор, спорщик!» Три-четыре часа поработает и вместе с ними едет на их дурацкие представления в Ялту, Севастополь, Алупку, Симеиз. А не захочет, не едет, наслаждается морем, тишиной, запахами, становится не таким нервным.

Конечно, не миновал он пару раз и совместных попоек с этой оголтелой коммунистической молодежью. Их, конечно же, интересовали его отношения со Сталиным, ведь уже все знали не только о телефонном разговоре, но и питались слухами, самыми нелепыми, многие из которых распространял он сам.

– Расскажите, каков он?

– Скажу без утайки, дети мои: добрее и справедливее этого человека я не встречал в своей жизни.

– О-о-о-х-х-х! – блаженно выдыхали они здоровый воздух из своих молодецких акробатических грудных клеток.

– Находясь рядом с ним, чувствуешь, как хорошо дышится, успокаиваются нервы, – врал консультант, захмелев от домашних крымских вин, подправленных медом, чтобы убить кислятину. – Пять минут общения с ним заменяют месяц в каком-нибудь из крымских санаториев.

– О-о-о! А расскажите, как получилось ваше сближение?

– Тут, дети мои, настоящая приключенческая история. Налейте мне еще стаканчик бурдашки, «Бордо де Мисхор». Так вот. С некоторых пор генсекр стал получать загадочные и таинственные письма. «Не ездите такого-то июля по такому-то мосту». Он не едет, и мост обваливается. «Бойтесь человека с выбитым глазом». Арестовывают такового из его окружения, а тот, оказывается, замышлял отравление. «Скажите детям, чтоб не шли по такой-то улице». Он слушается, и на той улице происходит обвал почвы, так что дети могли туда провалиться. «Обратите внимание на головокружение от успехов». И Сталин пишет такую статью. А самое загадочное, что каждое письмо подписано: «Тарзан». Или иногда: «Тарзан, детеныш обезьян». А однажды даже с адресом: «Тарзан. Сухуми. Питомник».

– Ишь ты! Ну-ну?

– Наш великий генсекр каждый раз удивляется и даже несколько путается. Он любопытен, как и все люди, и требует: «Менжинский! Кто такой этот Тарзан? Поезжайте немедленно в Сухуми и найдите мне его в обезьяньем питомнике!» Тот едет, возвращается с пустыми руками: «Тарзанов там не водится». Тут уж Иосиф Виссарионович рассердился: «Развели в органах тунеядцев, а одного человека словить не можете!» Наконец Шкловский донес Менжинскому, что он как-то тайком шарил по карманам у Булгакова и нашел там неотправленное письмо Сталину с подписью «Тарзан Всемогущий». Этот Шкловский, товарищи, всегда ненавидел Булгакова. И вот, сей Тарзан пойман и доставлен в Кремль. Мудрый генсекр выходит к нему, попыхивая трубочкой, внимательно разглядывает, и в глазах у него возникают доброжелательные искры. «Не хотите ли покурить? Или в обезьянах вас курить не учили?» – «Отчего же, – говорит Тарзан, – из ваших рук не только табачок, но и яд получить приятно». Угощает кубинской сигаркой. «Стало быть, это вы Сталину письма пишете?» Должен вам сказать, ребятушки, наш любимый вождь всегда о себе в третьем лице говорит. То есть никогда не якает, как некоторые вожди: «Я да я, я да я!»

– У нас и среди не вождей таких навалом.

– «Да, это я пишу», – отвечает Булгаков. Молчание. «А что не так, Иосиф Виссарионович?» – «Да все так, – говорит генсекр. – Интересно вы пишете». Опять молчание. Сталин, должен вам сказать, любит долгие паузы. Это вам и как актерам пригодится. Держите паузу столько, сколько можете, но только чтобы зритель не уснул. После хорошей выдержанной паузы хлесткая фраза звучит еще хлеще.

– Запомним. Дальше-то, дальше?

– Терпение, дети мои. «Так, значит, Тарзан и Булгаков это одно лицо?» – усмехается Сталин. «Да, – отвечаю, – это я, Иосиф Виссарионович». Тут он замечает, что я малость пообносился, пока нигде не работал и только писал свой новый бессмертный роман. «А почему брюки заштопанные, туфли рваные? Ай, нехорошо! Совсем нехорошо!» – «Не обращайте внимания, дорогой товарищ Сталин, – говорю я. – Заработки скудные». – «Кто у нас за снабжение отвечает? Микоян? Подать сюда Микояна!» И тут, братцы, Микоян будто из-под земли вырастает. Я даже не понимаю, как это в Кремле поставлено. Стоит генсекру вызвать кого-то, тот словно по пневматической почте прилетает. «Так, – говорит Сталин. – Микоян. Вот прикажу я тебя расстрелять, опять скажут: грузино-армянские склоки. Только поэтому ты жив еще. Что смотришь? Не можешь одеть человека? Все твои снабженцы – хари ненасытные, воровать умеют, а снабжать не научились. Великого писателя до сих пор не одели. Что дрожишь? Микоян-обезьян! Может, тебя в Сухумский питомник отправить? Немедленно одеть писателя! В габардин!» Рядом Буденный сидит в сияющих сапожищах. «А ты что тут расселся, усищи крутишь? Ишь, какие себе сапоги заслужил! Снимай их сейчас же, отдай человеку. Все вам сказать надо, сами ничего не соображаете!» Но я от яловых сапог легендарного командарма отказался, попросил выдать со склада замшевые. И Сталину понравилось, что я не стал Семена Михайловича заставлять корячиться, сапоги при всех стягивать. Так мы с ним и подружились. И все в Кремле ко мне теперь с уважением. Время от времени созваниваемся, я в гости к Иосифу Виссарионовичу на дачу езжу. Товарищу Сталину, дети мои, живется одиноко, как и мне. Иной раз ему взгрустнется: «Понимаешь, Миша, все кричат: гениальный, гениальный! А не с кем даже коньяку выпить!» Плесните мне теперь тоже коньячку.

Они дружно смеялись, а иные принимали за чистую монету. Славные оказались эти трамовцы, хоть и глуповатые.

Через несколько дней от жены пришла телеграмма: «Мака ты нарасхват зпт Звонил Вольф Ленинграда зпт Красный театр хочет тебя пьесу зпт Срочно к 25 революции 1905 тчк Вот адрес куда послать телеграмму…» Голова закружилась от нового успеха. Красный театр, конечно, такой же сухумский обезьянник, как ТРАМ, но чуть-чуть посерьезнее.

Он тотчас послал в Ленинград телеграмму: «Согласен писать пятом годе условии предоставления мне выбора темы зпт работа грандиозна зпт сдача пятнадцатого декабря зпт аванс одна тысяча рублей зпт переведенный немедленно Любови Евгеньевне Булгаковой зпт сочту началом работы зпт случае неприема или запрещения аванс безвозвратен тчк Булгаков».

Пятый год! Тема широченная. Конечно, не про броненосец «Потемкин», о котором снял свой аттракцион Эйзенштейн, и Сталин прав, что, как говорят, окрысился на режиссера-балаганщика за его изначальную приверженность к Троцкому. Хотя, тоже сказать – окрысился. Это Булгаков за счастье считает хоть какой-то заработок и поездку на море в Крым, а Эйзенштейн со своими миньонами Александровым и Тиссе, вона, уже год как по всему миру ездят с полными карманами деньжищ, только и читаешь в газетах: они в Цюрихе, они в Берлине, они в Гамбурге, они в Лондоне да Кембридже, в Амстердаме и в Антверпене, они в Брюсселе и, конечно же, в Париже, а теперь уже и в Америке. И все за то, что беззастенчиво и внаглую лижут и лижут большевистскую революцию и советскую жизнь, аж пена капает! Эх, Мака, тебе бы хоть капельку такой жизни!.. Но чтоб не лизать.

Но да черт с ними, прихлебателями, делай свое дело и не оглядывайся на успех босявок. Подавляющее большинство великих были при жизни неудачниками, зато потом успешных и популярных забывала мировая история, а непутевых и гонимых, униженных и оскорбленных возносила до небес.

Так что там пятый год-то? И он стал сладостно упиваться сюжетами. Кровавое воскресенье, молодой талантливый инженер-изобретатель, но его изобретения никому не нужны в царской России, он пытается лично встретиться с царем, пишет ему одно письмо за другим, доказывая, какую пользу он может принести Отечеству… Аж слюнки текут!.. Фамилия инженера Заквасов. Они с женой еле сводят концы с концами. Вдруг звонит телефон: «С вами будет говорить государь император Николай Александрович». Царь сообщает Заквасову, что читал его письма и хочет встретиться для личной беседы. Заквасов ликует. Но проходят дни, месяцы, год, другой, третий, он продолжает слать письма царю, но от того ни ответа ни привета. И вот, девятого января пятого года тяжелораненого Заквасова приносят домой. Умирая, он проклинает страну, в которой не нужны гении, и пророчествует о том, что скоро она станет иной и в новой России всем талантливым людям найдется место под солнцем. Так и назвать: «Место под солнцем». Хоть сейчас садись и пиши. Пусть только Любаня получит аванс, он быстро накатает гениальную пьесу, она у него уже с кончиков пальцев капает, пачкая повсюду мебель.

Сюжеты наползали один на другой. Молодой рабочий, погибший во время расстрела в Иваново-Вознесенске… Нет, чепуха. О! Лейтенант Шмидт! Потрясающий ход с его сыном. Пятнадцатилетний Евгений узнает, что его отец поднял восстание на «Очакове», и решает во что бы то ни стало пробраться на бунтующий крейсер. Далее сам Петр Петрович Шмидт на «Очакове». Он убежденный конституционный монархист, но принял командование взбунтовавшимся крейсером во избежание зверств со стороны матросов над офицерами. Вообще, масса интереснейших фактов его жизни. Родители: отец – Шмидт, мать – урожденная Вагнер. В двадцать лет Петруша женится на петербургской известной проститутке Домникии Павловой. Узнав об этом, его отец скоропостижно умирает. Сослуживцы постоянно издеваются над тогда еще мичманом Шмидтом, и у него начинают шалить нервы, а потом и вовсе развивается неврастения, совсем как у меня, и гоним всеми, как я. Приходит к командующему Черноморским флотом и орет ему в лицо всякие пакостные и несуразные обвинения. Помещают в московскую клинику для душевнобольных. Выпускают. Уходит в отставку, путешествует с женой по Европе. В Париже заражается воздухоплаванием, становится учеником самого Эжена Годара. Вернувшись в Россию, покупает себе воздушный шар и объявляет, что отныне он Леон Аэр. Но попытки подняться на шаре в Петербурге и Москве терпят крах, и Леон Аэр вновь становится Петром Шмидтом. Об этом бы книгу написать, сцена за сценой нарастают и лопаются, истекая соком. Обращается к государю, и тот разрешает вернуться на флот, вахтенным офицером на крейсер «Князь Пожарский». Офицеры отпускают скабрезные шутки по поводу того, на ком женат Шмидт. Типа: «Помню, помню эту пташечку, весьма недурно было с ней покувыркаться в кроватке». Драка! Избитый жестоким офицерьем мичман списан с «Князя Пожарского» и переведен с Черноморского флота на Балтийский. Другой удар судьбы: жена родила сына Евгения, но ей осточертела добропорядочная жизнь, и она, оказывается, вернулась к прежней, разгульной. Избив ее до полусмерти, бедняга Шмидт разводится с неискоренимой проституткой и на крейсере «Рюрик» уплывает в Тихий океан. Дальнейшая служба, повышение в звании, становится лейтенантом и чрезмерно заносчив со всеми, видит себя в ближайшем будущем адмиралом Ушаковым. На этой почве припадки бешенства. Врачи ставят диагноз: «шизофрения с манией величия». Проходит курс лечения в Нагасаки и возвращается на флот. Командующему эскадрой Тихоокеанского флота кричит: «Ничтожество! Я великий адмирал Шмидт! Ты должен лизать следы моих штиблетов! Вставай на карачки и лижи! Я тебя заставлю, паршивец ты эдакий! Как кота драного!» Ну, что-то типа того. Надо уточнить действительные детали скандала с командующим эскадрой. Вновь изгнание с военного флота и перевод на торговый. Являет себя незаслуженно пострадавшим гением, которого выкинули из жизни всякие ничтожества. На торговом флоте карьера идет в гору, назначен капитаном на пароход «Диана», но сажает его на камни в Датских проливах, восемнадцать дней на мели, и после снятия уволен и отдан под суд за халатное отношение к своим обязанностям. Однако началась Русско-японская война, в морских офицерах возникла надобность, и Петра Петровича определяют снова на военный флот. На транспортном корабле «Иртыш», груженном минами и снарядами под завязку, узнает о гибели всей Тихоокеанской эскадры в Порт-Артуре, тотчас у него приступ почек, в Порт-Саиде сходит с корабля и возвращается в Севастополь. А «Иртыш» плывет дальше к своей гибели под Цусимой. Летом 1905 года лейтенант Шмидт в Одессе похищает из кассы корабельного отряда две с половиной тысячи золотых рублей и с ними – в Киев, где дает себе разгуляться и заводит роман с Зинаидой Ризберг, правда, мимолетный и быстро перешедший в эпистолярный. Влюбленный Шмидт пишет своей возлюбленной нежные, полные поэзии письма. А потом – бунтующий Севастополь, митинги, на которых Шмидт так пламенно призывает к свержению царского правительства, что порой падает и бьется в истерике. Арест, увольнение со службы. Наконец, самовольно присвоив себе чин капитана второго ранга и обрядившись в соответствующий мундир, Шмидт ступает на палубу мятежного «Очакова», шлет телеграмму царю с требованием немедленного созыва Учредительного собрания. Это его звездный час, его Тулон. Ах, как это можно превосходно показать: Шмидт, выбросив на своем «Очакове» адмиральский флаг, чувствует себя адмиралом, и если восстание победит… Боже, как кружится голова! Он может стать новым Бонапартом! Однако другие корабли не переходят на сторону восставших, и «Очаков» вынужден сдаться. Шмидт приговорен к смертной казни и расстрелян…

Три года назад в своей роскошной квартире Эхнатон читал новую поэму о лейтенанте Шмидте. Приглашенные в числе многих других на прослушивание Мака и Любаша внимали бури завываньям. Сложная и замысловатая вязь поэмы постоянно превращалась в непроходимую заросль, в которой трудно понять смысл, и Михаил Афанасьевич затосковал, как от кислой сливы. Когда Эхнатон кончил чтение, квартиру озарил фейерверк восторгов, и он продолжался и продолжался много часов под изобильную выпивку и закуску. Поэт купался в славе, а Булгаков сердито думал: вот и этот всю жизнь как у Христа за пазухой. Сейчас о нем говорят, что идет на смену Маяковскому. И не беда, что вся семья после революции укатила в Германию и возвращаться в большевистскую Россию не желала. Никто не говорит, что Пастернак контрик. И всегда он почему-то при деньгах.

Зная, что булгаковская оценка не будет такой умилительной, Эхнатон не спешил его спрашивать. Образовались танцы, и лишь под утро Борис Леонидович осмелился:

– Ну а что скажет автор великолепных «Дней Турбиных»?

– Прекрасная поэма! – неожиданно произнес Булгаков. – Только герой чрезмерно пафосный. Я не увидел настоящего лейтенанта Шмидта. А стиль вообще ужасен. Эхнатон, вы в каждой строчке что-то эдак. Ни слова в простоте. Иногда неплохо: «Еле-еле лебезит утренняя зыбь». Но когда «рейд кутается в туман оторопью рей»… Разве вы сами не слышите? «Оторопью рей». Как будто: «пью репей».

– Так это же здорово, что вы репей услыхали! – снисходительно похлопал Булгакова по плечу Пастернак. – Я и хотел репья! Друзья, выпьем за нашего великого драматурга!

– А вы и впрямь на Эхнатона похожи, который тут через дорогу от вас, – простодушно засмеялась Любанга.

Перед посещением квартиры в доме на Волхонке Булгаковы нарочно заглянули в расположенный рядом Музей изящных искусств, бывший имени Александра III, и лишний раз убедились, что статуя фараона Эхнатона, стоящая там в египетском зале, как две капли воды похожа на Пастернака.

Конечно, можно из жизни лейтенанта Шмидта вычленить куски и сформировать из них пьесу, но вариант про Кровавое воскресенье грел душу больше. Вот только мог ли царь позвонить Заквасову? Вряд ли у нищего изобретателя мог быть телефон. Когда они вообще в Петербурге появились в широком пользовании? Ну, неважно, можно другой ход придумать, не телефонный. Главное, что, умирая, Заквасов говорит: «Наступят такие времена, когда в России у каждого будет место под солнцем!» – И он протягивает руку куда-то неопределенно вверх, но умный режиссер разместит его именно так, чтобы рука невольно показывала в сторону сидящего в ложе Сталина. Вот под каким солнцем каждому найдется место. «А вы хитрец, товарищ Булгаков! – скажет Сталин с доброй усмешкой. – Ну, давайте наконец побеседуем с вами, а то все откладываем, откладываем. Часа два-три у нас есть в запасе».

Мечты, мечты… А через неделю из Ленинграда пришла мерзкая телеграмма: «Вынуждены отказать тчк директор Красного театра Вольф». И погиб талантливый инженер-изобретатель, так и не родившись, захлебнулся в морской пучине бушующего 1905 года. Буль-буль.

– Ну и хорошо, – скрежетал зубами Михаил Афанасьевич, наслаждаясь последними денечками плавания в Черном море. – Можно себе представить… Стыдно и тошно было бы до рвоты!

А в самый последний день в Мисхор на адрес «Магнолии» пришла телеграмма, от которой вся душа драматурга и прозаика превратилась в огромный цветущий и благоухающий куст магнолий: «Булгакову срочно явиться ЦК. Секретарь ЦК Малыш».

– А я как раз выезжаю в Москву! – ликовал адресат, собирая вещи. Одно только показалось странным: почему телеграмма отправлена с Центрального московского телеграфа, а не прямо из Кремля. То, что подпись не сталинского секретаря Товстухи, а какого-то Малыша, тоже подозрительно, но Товстуху могли заменить. И почему у секретаря Сталина могла быть смешная фамилия Товстуха и не может быть даже менее смешной фамилии Малыш?

И лишь подъезжая к Москве, вспомнил, кого он сам называл Малышом. Неужели босявка Карликович подшутил? Запросто! Он всегда косел с двух рюмок, с третьей становился злым, с четвертой – язвительно злым и вполне мог выкинуть такое коленце. Дома первым делом – к адресной книге: «Олеша Юр. Карл. Сретенский п., 1, кв. 24, тел. 5-87-83».

– Ну что, Малыш, крепко был пьян?

– Крепко, Мака, – раздалось в ответ хриплое и виноватое. – Прости, дурака, бес попутал.

– У ЦК партии прощения проси! Ладно, прощен. Сам, бывает…

Он сам, бывало, такие же шуточки откалывал, и не раз. Но до чего же обидно! Где же обещанная встреча?

Сталина пока теребить рано, подергаем за хвост старого кота Станислава: «Многоуважаемый Константин Сергеевич. Вернувшись из Крыма, где я лечил мои больные нервы после очень трудных для меня последних лет, пишу Вам простые неофициальные строки: запрещение всех моих пьес заставило меня обратиться к Правительству СССР с письмом, в котором я просил или отпустить меня за границу, если мне уже невозможно работать в качестве драматурга, или же предоставить мне возможность стать режиссером в театре СССР. Есть единственный и лучший Театр. Вам он хорошо известен. И в письме моем к Правительству написано было так: “Я прошусь в лучшую школу, возглавляемую мастерами К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко”. Мое письмо было принято во внимание, и мне была дана возможность подать заявление в Художественный театр и быть зачисленным в него. После тяжелой грусти о погибших моих пьесах мне стало легче, когда я – после долгой паузы – и уже в новом качестве переступил порог театра, созданного Вами для славы страны. Примите, Константин Сергеевич, с ясной душой нового режиссера. Поверьте, он любит Ваш Художественный Театр».

Борис Леонидович Пастернак

[Из открытых источников]

Станиславский ответил коротко: «Вы не представляете, до какой степени я рад Вашему вступлению в наш театр! От всей души приветствую Вас, искренне верю в успех и очень хотел бы поскорее поработать с Вами». Ни слова про запрещенные пьесы.

Ну ладно, пора садиться за «Мертвые души». Здравствуйте, Николай Васильевич, прошу на сцену в качестве ведущего спектакль. МХАТ на гастролях, Мадлена на море с мужем и детьми, никто не станет отвлекать. Разве что обжора Бутон, привязавшийся к хозяину не меньше, чем слуга Бутон к Мольеру. Съесть он мог безумно много. Однажды решили поставить эксперимент, давали ему и давали, пока он не посмотрел на них красноречивым собачьим взглядом: «Сволочи! Издеваетесь, граждане? Или решили перекормить меня, чтобы я сдох и вы меня сами бы съели?» Но последнюю куриную лапу взял, ушел с ней, пал на брюхо и так, с куриной лапой во рту, уснул. Еще хозяин придумал нечестную, чисто буржуйскую игру в «Отдам Флюшке». Флюшка тоже тот еще обжора, но редиску или огурец жрать не стал бы никогда. И вот, приходят гости, а хозяин им:

– Видели ли вы, как собака ест редиску?

– Собаки не едят редисок!

– Смотрите! Бутон! На-ка! – Булгаков протягивает псу редиску. Тот оскорбленно отворачивает нос. – Тогда Флюшке отдам. Флюшка! – И ничего не остается, как взять эту дрянь и с хрустом поскорее сожрать, пока проклятому котяре не досталась. – А огурец? Внимание! Жадность огурцы берет! Бутон! Огурчика, батюшка, не желаете? – Тот же фокус повторяется. – Пожалуй, Флюшке отдам. – И собачьи челюсти с отвращением грызут огуречную гадость.

Фокус-покус можно повторять с помидором, персиком, яблоком, грушей… Вот только цитрусовые – извините, можете и Флюшке отдать.

Если раньше сатурналии проходили исключительно среди кошек, то теперь квартира переключилась на смешанные единоборства, и в основном мутузились друг с другом Бутон и Флюшка. Кота Аншлага удалось-таки пристроить Любиным знакомым Стройским, и теперь лишь его мать Мука брезгливо взирала на состязания рыжего пса с котом бусого окраса. Боролись до полного истощения сил, падали на пол и лежали, посматривая друг на друга: «Порву!» – «Расцарапаю надвое!» – «Слушай, ты, прощайся с жизнью, вот мой совет!» – «Лучше ты, харя, знаешь ли, пиши завещание!»

Вернулась в прежнее русло их с Любочкой жизнь, работа, домашние животные, Любочкины спортивные увлечения. Она возобновила походы в манеж Осоавиахима имени Подвойского, где сам Подвойский, легендарный революционер, член штурма Зимнего, а ныне сотрудник Истпарта, обучал тонкостям верховой езды. Вдобавок она записалась и на водительские автокурсы, не на шутку мечтая о том времени, когда Мака, он же Тарзан Всемогущий, купит ей маленький французский автомобильчик, как тот, который из Парижа привез некогда Лиле Брик ныне покойный Маяковский.

Булгаков постепенно вживался в коллектив МХАТа, его выдвинули кандидатом в члены комиссии для проверки – очень смешно! – ударничества и соцсоревнования среди работников и артистов. О чем он потешно рассказывал на дне рождения Любаши в последний день сентября:

– Я, артист Хмелев Николай Павлович, беру на себя социалистическое обязательство играть в пьесе Катаева «Растратчики» лучше и убедительнее, в полном соответствии с системой Станиславского, чем стервец Мишка Яншин в пьесе «Квадратура круга» все того же прощелыги Катаева. В качестве ударного обязательства беру на себя сыграть во всех спектаклях Художественного театра, а в «Синей птице» у Мчеделова сыграть все мыслимые и немыслимые роли – и песика, и киску, и бабку, и дедку, и репку, и огонь, и воду, и медные трубы, и Тильтиль, и Митиль, и даже Мадлену Трусикову-Ненадежную!

И все хохотали. При этом присутствовали и Хмелев с женой Диной, и стервец Яншин с женой Норой, так и не успевшей уйти от него к Маяковскому, и прощелыга Катаев с молоденькой красивой девчонкой в серебряных туфельках, с которой вчера познакомился на танцах в «Метрополе», и даже Мадлена Трусикова-Ненадежная с мужем Евгением. Только никто не догадывался, что она и есть Мадлена, все думали, это вымышленный персонаж, плод очередной брехни Маки-Булгаки.

Он смотрел на нее и думал: «Нет, довольно, теперь уж навсегда все окончено между нами!» Да и как они могут встречаться? Вы только посмотрите в эти чистые и честные глаза ее мужа, светлые, как первая улыбка ребенка! Разве вправе они обманывать этого великолепного человека? Ну уж нет, отныне Пироговка с Бангой, Флюшкой, Бутоном и Мукой – на одной стороне баррикад, а Дом военных в Большом Ржевском – на другой. И никаких тайных встреч представителей противоборствующих сторон.

И от этого так хорошо, так светло на душе и спокойно. Прошлое – сжечь и забыть! Что было, то сплыло да быльем заросло.

Но вот, прощаясь, она бросила ему невзначай:

– Говорят, в Сивцевом Вражке с пятницы вновь движение возобновляют.

– Не слыхал, – пожал он плечами, но сам мгновенно загорелся. И готов был хоть сейчас бежать сломя голову туда, где возобновляют движение. Никто не обратил внимания на брошенную фразу, кроме, конечно же, Любаши, которая, когда они остались наедине в спальне, спросила:

– А что, в Сивцевом Вражке разве останавливали движение?

– Да пес его знает, – вновь пожал он плечами и полез к жене с поцелуями, но она:

– Давай, когда все угомонится, а то эта Нюша такая бестолковая, обязательно позовет меня, ей вечно что-то непонятно.

В доме гремели посудой новая домработница Нюша и приглашенная кухарка, а Бутон с Флюшкой топали, будто им, дармоедам, за весь вечер не досталось ни кусочка. Нюшу взяли вместо Маруси, выскочившей замуж и уехавшей в Ленинград.

Но, когда все угомонилось, Михаил Афанасьевич уже спал.

Бесконечно длинная среда, мучительнейший четверг и, наконец, пятница! Она не обманула, ключ по-прежнему лежал в потайном месте, он открыл дверь и вошел в воздух их любви, их страсти, их греховной близости. Голова закружилась, и, если бы она не пришла через час, он умер бы. Но вот она стукнула носком туфли в стекло, сердце ударило фонтаном, и они снова в жарких объятьях друг друга!..

Потом он читал ей свои гоголевские «Мертвые души». Когда начинал тараторить, она осекала его:

– Не торопись, любимый, читай спокойно, как ты умеешь, а не правое плечо вперед, и побежал.

Внимательно выслушав до конца, молвила задумчиво:

– Даже не знаю, что сказать… Это настолько неожиданно… На тебя повлияла работа в ТРАМе.

– Хочешь сказать, получилась мейерхольдина?

– Нет-нет, что ты. У тебя получилось сильно, но такие ходы – они для тебя не свойственны. И тем не менее усиливают восприятие.

– Фух-х-х! А то я уж хотел в огонь.

– У тебя чуть что – в огонь. Не беги в этом за своим Гоголем.

Ободренный ее высоким мнением, спустя неделю он уверенно шел мимо храма, в котором Пушкин венчался с Гончаровой, даже чуть не перекрестился на него, мимо старинных московских особняков, туда, где уже больше двадцати лет жил старший из основателей МХАТа. И вот он, этот великолепный двухэтажный домище, жить в котором такая же недосягаемая мечта, как лично повстречаться с Гоголем. Живут же люди! – только и остается воскликнуть. Величественный подъезд со швейцаром, к которому и подходить страшно, словно он сам апостол Петр и как гаркнет:

– Куды?! Грехи отмоли сначала, морда!

Но он вежливо пропускает, и ты идешь прямо к Богу Саваофу. Что скажешь ему? Что я, такой-сякой Мака-писака, мараю кириллицей ни в чем не повинные листы бумаги, изменяю жене, рога наставляю превосходному военному человеку…

– Здравствуйте, Владимир Иванович, – говоришь ты ему, и Саваоф в полагающейся ему белоснежной бороде, сидя на облаке всех своих достижений, благосклонно взирает на тебя и милостиво превращается в Зевса Олимпийского, который то и дело шалит направо-налево.

– Присаживайтесь вот сюда, Михаил Афанасьевич. Волнуетесь? Я, честно сказать, тоже волнуюсь. Сейчас подадут чай. Как поживает сестрица?

– Какая сестрица?

– Моей Оленьки Сергеевны. Вы же дружны с ней. Помнится, ради нее просили меня сделать вид, будто от вас многое зависит во МХАТе.

– Память у вас феноменальная… Может быть, сразу приступим к чтению? Пока я еще спокоен, а то начну тараторить, правое плечо вперед.

И он стал читать. Почти сорокалетний неудачник – семидесятилетнему мэтру, вся жизнь которого сплошное плавание по молочным рекам мимо кисельных берегов. Даже длительное турне его музтеатра по Америке, из которого половина актеров не вернулась в Страну Советов, да и он сам чуть не согласился причалить к голливудской пристани, сошло ему с рук, лишь еще больше обласкан, мол, спасибо, что вернулся на нашу грешную землю.

Чтение длилось два часа. Немирович-Данченко слушал с приоткрытым ртом, с любовью глядя на драматурга-неудачника, у которого все пьесы с треском слетели с подмостков. Казалось, ему не терпится дослушать до конца и кинуться целовать, целовать автора, кричать: «Шампанского! Да французского, а не Абрама Дюрсо! Да дайте же я вас еще раз чмокну!» Но, когда Булгаков дочитал, Владимир Иванович целовать его не бросился, а ласково спросил:

– Ну и как вы сами, голубчик, оцениваете ваш труд?

– По-моему, очень даже неплохо получилось.

– Неплохо, говорите? Да вы дрянь полнейшую написали. Вас за это драть надо на конюшне. Это никуда не годится, разве что в печку. Рим у него! Да какой Рим? Хотите показать, что, только живя за границей, русский писатель способен сочинить гениальное творение? Да нас за такое всех на Соловки отправят. Рим у него! Вы хоть были в Риме? Там теперь кто? Фашисты, Муссолини, это-то хоть надо понимать? Гоголь у него. Дайте сюда вашу белиберду!

И, выхватив из трясущихся рук Михаила Афанасьевича рукопись, он принялся с омерзением резать карандашом страницу за страницей, показывая, что нужно переделать, что убрать, что не просто убрать, а сжечь, дабы глаза посторонние ненароком не увидели, а здесь надо добавить то-то и то-то, но не просто добавить, а показать себя:

– Вы, знаете ли, после «Дней Турбиных» не просто шаг назад сделали, а полностью деградировали. Хорошо, что сначала только я один ознакомился с этим. Даю вам, сударь мой, срок до конца октября, и, если у вас ничего не получится, разойдемся, как говорится, без взаимных упреков. Нам, друг мой, нужны идейно зоркие авторы, а не такие, что ради утешения собственных идей готовы весь коллектив отправить на эшафот.

Он не помнил, как вернулся домой. Прошел мимо суетящегося Бутона в комнату с кабинетом, куда не пустил собаку, закрылся на ключ и упал ничком на кровать. Беззвучно зарыдал потоками слез. Почувствовал, что кто-то обнюхивает его, и, оглянувшись, увидел встревоженные глаза кошки Муки, все-таки успевшей просочиться: «Что случилось, Мака, брат мой?» Ему стало совестно перед дымчатым зверьком, он притянул кошку к себе, прижался к ней, стало легче.

– Переделать нетрудно, Топсон, – говорил он потом за ужином жене. – Унижение, вот чего уже никогда не переделать. Можно же было спокойно высказать все свои соображения, объяснить. Но нет, он говорил со мной, как будто я лакей, неправильно наливший ему в кофе сливки.

– Мака, нам нельзя терять твою должность и этот заказ, – с жалостью в голосе трепетала Любовь Евгеньевна. – Я так тебя понимаю, жалею. Но смири хоть раз свою принципиальность.

– Да разве я сам не понимаю своего положения? Это хорошо, что он не публично меня отъедренил. О, если бы Сталин…

– Тиш-тиш-тиш.

– Молчу. Как это там у Чехова? «Умолкни и бледней!»

И он принялся переделывать пьесу. Рима было нестерпимо жалко, но пришлось убрать, а то и впрямь получалось, что в Риме рай, а в России ад. Теперь никаких макарон, Гоголь просто ходил по комнате и пером по воздуху писал, озвучивая то, что пишет. А затем появлялись персонажи и оживали на сцене.

– Как бы я хотела побывать вместе с тобой в Риме, – сказала тайная жена в Сивцевом Вражке. – Мы бы ходили и на каждом уголке рассказывали друг другу все, что знаем о Вечном городе. А сколько Немировичу-Данченко? За семьдесят? Постепенно из ума выходит товарищ. Как бы его свергнуть?

– Свергнешь его, как же!

Отмечать свой день рождения тайная жена уехала с законным мужем и сыновьями в Ригу, где жили ее еще не старые родители – отец, журналист и общественный деятель Сергей Маркович Нюренберг, и мать, Александра Александровна, поповская дочка, урожденная Горская.

А в конце октября состоялось публичное чтение пьесы всему коллективу МХАТа. Стараясь не волноваться, Булгаков прочитал свое творение, уже не такое милое, каким оно было в первом варианте. Бог Саваоф все время сидел с такой же в точности улыбочкой, как тогда на Большой Никитской. В финале пьесы Гоголь произносит: «О, дорога, дорога! Сколько раз, как погибающий и тонущий, я хватался за тебя, и ты всякий раз меня великодушно выносила и спасала. И сколько родилось в тебе замыслов и поэтических грез…»

– Конец, – произнес автор и печально обвел взглядом слушателей.

Они находились в некотором недоумении и все уставились на Саваофа. Тот неспешно разгладил белоснежную бороду и своими мелкими шажочками вышел, чтобы выступить.

– Хочу для начала рассказать вам, как я в Голливуде намеревался снимать фильм о Пугачеве, – медленно заговорил Немирович-Данченко. – Многие знают сию историю, но она поучительна и заслуживает… Я сам скомпоновал сценарий частично из «Пугачевщины» Тренева, частично из «Капитанской дочки» Пушкина, частично из своих собственных сцен. Все шло к заключению договора, у меня в руках уже стальное перо для его подписания, как вдруг дирекция говорит: «Нужно лишь исправить одну мелочь в конце. У вас Пугачеву отрубают голову. Это никуда не годится. Американский зритель любит хэппи-энд, счастливый конец. Будет задействован красивый актер Дуглас Фэрбенкс, и вы хотите, чтобы ему отсекли голову? Надо сделать следующее: царица Екатерина накануне казни приходит поговорить с Пугачевым и неожиданно влюбляется в него, прощает, он тоже влюбляется в нее, и – окей! – они женятся!»

Дружный смех прокатился по залу, а Владимир Иванович продолжал:

– Я говорю: «Помилуйте, а как же правда истории?» – «Нам на это наплевать, – отвечают, – мы делаем не историю, а киноиндустрию. Перепишите финал, и мы мгновенно подпишем контракт». При этом сумма, товарищи, обозначена головокружительная. Как бы поступили многие из вас? Ну подумаешь, немного поступиться правдой истории, совестью, зато какой барыш! И мне, не скрою, трудно оказалось бороться с соблазном. Но я поборол дьявола и решительно отверг скользкое предложение.

Все зааплодировали.

– Не надо оваций, – сказал Владимир Иванович. – На моем месте так поступил бы каждый честный человек. Вы все бы так поступили. Кто-то бы дольше колебался, кто-то меньше, но я уверен, что никто из вас ни за какие деньги не подписал бы столь мерзкий контракт.

Тут все воззрились на Булгакова, и страшная робость овладела Михаилом Афанасьевичем. Он четко увидел перст указующий и услышал гром небесный: «А он бы подписал!» И даже показалось, что кто-то шепнул кому-то: «А Булгаков бы подписал!»

– Великая вещь принципиальность! – подытожил свой рассказ Немирович-Данченко. – Свято блюдите ее. Никому не позволяйте пошатнуть ея основы. К вам, уважаемый Михаил Афанасьевич, тоже относится этот мой завет. Что же касается вашей пьесы, то она никуда не годится. В ней был Рим, вы его убрали. Но нужен ли в ней Гоголь в качестве чтеца или первого исполнителя? Нет, не нужен. Все мы читали «Мертвые души», знаем, о чем там. Уберите Гоголя, и пьеса полетит на крыльях. Количество действующих лиц у вас преизбыточно, надо сократить вдвое.

И он стал топтать и топтать каждую сцену, каждый сюжетный ход. Оставалось непонятным, зачем он рассказал голливудскую историю про свою принципиальность. Логично, если бы он попенял Булгакову за то, что тот пошел у него на поводу и многое переделал, но он, напротив, давил на те сцены, которые требовал убрать в прошлый раз, а Булгаков не смог поднять на них руку. Устроив получасовую экзекуцию, Бог Саваоф закончил словами:

– Нет, друзья мои, перед нами не готовая пьеса, а пока что ее эмбрион. В таком виде ставить нельзя. Думается, не один месяц уйдет, прежде чем мы получим желаемый результат. Или же расстанемся с любезным Михаилом Афанасьевичем по соображениям несоответствия установкам театра. Ничего страшного, так часто бывает в истории искусства.

Это для тебя ничего страшного, сытая и довольная собой морда, живешь в великолепнейшей квартире, обеспечен до конца оставшейся жизни, тебе не надо думать, чем отдавать долги, что ты скажешь жене, когда она спросит, почему ты не в силах дать ей мало-мальски сносное существование, даже взять с собой в Крым не можешь… Все это рвалось с языка униженного драматурга, но не сорвалось и провалилось куда-то вниз, в почки, осело там, затаилось.

– Михаил Афанасьевич, вы хотите что-либо сказать? – раздался вопрос директора и худрука театра.

– Я?.. – крякнул Булгаков. И в следующую минуту в нем заговорил бунтарь: – С удовольствием обдумываю ваши рассказы. Какой чудесный ход: царица идет хотя бы посмотреть на того, кому завтра по ее веленью отрубят голову. Ее поражают его лицо, манера свободно говорить, интонации человека, которому уже нечего терять. Она спрашивает его, не страшно ли умирать молодым, и он рассказывает ей ту самую сказку про орла и ворона. Царица влюблена, она выводит разбойника из темницы и объявляет его найденным государем Петром Федоровичем… Послушайте, я согласен!

– О чем вы? – заморгал Владимир Иванович.

– О Голливуде. Нельзя ли с ними связаться? Я готов переделать конец и получить барыш. Вы говорите, там сильный гонорар?

– Ну как с ним разговаривать! – рассмеялся Немирович-Данченко и растерянно развел руками. – Идите, Булгаков, идите и работайте. Аванс вы получили.

Он ожидал, что его выходка вызовет благородный гнев, но отец-основатель по-отечески посмеялся и отпустил его подобру-поздорову, как семиклассника, не выучившего урок: иди и выучи.

На сей раз, вернувшись домой, не рыдал, а веселился, затеял сатурналии на троих с Бутоном и Флюшкой.

– Неужели одобрили? – зарделись щечки у Любаши.

– Нет, Топсон. – И он от души расцеловал эти румяные ланиты.

– А по какому поводу жюбилясьон?

– Просто я сегодня был на высоте. А «Мертвые души» мы оживим, любезнейшая Любовь моя. Хорошо, что аванс не потребовали вернуть.

– Ты сегодня, Мака, какой-то…

– Какой?

– Как в первые дни нашего знакомства!

«Мертвые души» оказались заброшены куда подальше, а вместо них он принялся вольготно писать дурашливую историю любви Екатерины Великой и Емельяна Пугачева. И когда из Риги вернулась его верная слушательница, он читал ей эту чепуху, и она от души хохотала:

– Ах, если бы наступили времена, когда можно было бы это поставить на сцене! Ты мой Тарзан!

– Откуда ты знаешь про Тарзана?

– Только вообрази, в Риге один знакомый нам рассказывал о том, как какой-то остряк заваливал Сталина письмами, полными каких-то мистических предсказаний, и всякий раз подписывался: «Тарзан». Сталин приказал немедленно разыскать Тарзана, нашли, и им оказался писатель Булгаков. Привели его к Сталину, в рваной одежде, голодного, дикого. Сталин с ним поговорил и после беседы сказал подчиненным: «Сегодня я разговаривал с умнейшим человеком Москвы. А то и всего СССР». И теперь они постоянно встречаются и беседуют. То есть Тарзан в итоге стал личным тайным советником вождя. Ну, каково?

– Дурь какая-то, – пожал плечами Тарзан.

– Но эту дурь распространяют с чьей-то легкой руки.

– Скорее всего, это Юрки Олеши жарты.

– Какие еще жарты?

– Так по-польски шалости. Он же полячишка, даже говорит с польским акцентом.

– Это он же тебя разыграл с приглашением в ЦК?

– В последнее время Малыш исписался, вот и бросает его из стороны в сторону. Да и пьет, как тот котенок.

– Какой котенок?

– «Пить так пить, – сказал котенок, когда несли его топить». Не слыхала такую присказку?

– Только с тобой я обогащаюсь всякой смешной чепухой. Что ты за человек, Миша? Ты когда-нибудь повзрослеешь?

– Никогда. Что сказал товарищ Иисус Осипович Назаретский, нарком религии республики Иудея? «Будьте как дети!» Постой, постой! – Он вдруг сделал вид, будто у него озарение, закрыл глаза, плотно прижал к вискам указательные пальцы. – Так и есть!

– Что случилось?

– Надо срочно предупредить его. Надо срочно предупредить его! Бери бумагу, Мадлена, пиши: «Товарищ Сталин! Ни в коем случае сегодня не ешьте моченые яблоки, бубновый валет Азазелло намерен отравить вас ими с помощью яда, имеющего запах горького миндаля». О-о-о, я чувствую запах горького миндаля! Написала? Подпишись: «Ваш верный Тарзан».

– Бумага кончилась, – с иронией сказала Мадлена, даже не подумав ничего писать.

Глава тридцать вторая

Мертвые души

1939

– За левый висок идет Раскольников, – распоряжался пациент, имея в виду вовсе не персонаж Достоевского, а легендарного революционера Федора Федоровича. Ну, ты помнишь, читатель, историю с «Бегом».

– Бедняга! – прокомментировала жена пациента. – Мало того, что недавно погиб, так его еще и в пиявку превратили.

– Погиб? – выпучил глаза Михаил Афанасьевич. – Он же в Париж сбежал, опасаясь ежовских рукавиц.

– Так вот как раз, когда мы в Ленинграде были и у тебя приступ случился. В тот же день судьба наказала дурня. Сошел с ума и в приступе бешенства выбросился с пятого этажа.

– А почему ты мне не сказала?

– Да я узнала, когда с тобой все хуже и хуже становилось. Не до Раскольникова, знаешь ли.

– Правый височек пошел в разработку, – переключился с гибели Раскольникова пациент. – Сюда идет преемник Раскольникова на посту председателя Главкипяткома Гандурин. Многие пьесы мои задушены им. Сволочь первостатейная. Даже Маяковского хотел запретить. Тот, помнится, ему как-то ответил: «Подмяв моих комедий глыбы…» И дальше как-то рифмуется Гандурин с треснутой бандурой. Редкая сволочь. Сам бездарен, как цикада, один треск, а пьес про революцию накатал штук сто. Кстати, он-то не выбросился из окна?

– Не знаю, не сообщалось. Я вообще-то, как ты знаешь, отслеживаю судьбу всех твоих врагов.

– Нет, такие долго живут. И у правнуков кровушку посасывают. А смертью Раскольникова я потрясен. Но такие как раз таки склонны к суициду. Еще на Ларисе Рейснер был женат. В Москве голод, а у них в роскошном особняке столы ломятся от жратвы. Собачкам мясо кидают. Да и сейчас у Раскольникова квартирища на Тверской царская. Слушай, Люся, если он из окна в Париже выбросился, не написать ли, чтобы нам его квартиру, а? Шучу. Ага, за левое ухо кто у нас там впивается? Конечно же, Литовский! Преемник Гандурина в Главкипяткоме. Псевдоним Уриэль. Осаф Семенович. У этого брюхо аж распирает от моей кровушки. Жив еще, собака!

– Зато выведен тобой в романе как Латунский.

– Мало! Надо будет ему еще как-нибудь огоньку подбавить. Так, правое заушье пошло. Туда у нас поступает кто? Бля-а-а-хин! Бессменный заместитель и Раскольникова, и Гандурина, и Литовского, все доносы на меня им подсовывал.

– Откуда известно?

– Мне говорили. Всегда со мной разговаривал как со щенком.

– А на мускулюс дельтоидеус кого будем сажать? – с иронией спросила медсестра Ирина Петровна, приобщившись к затеянной пациентом еще в прошлые разы игре.

– На дельтовидку? Минуточку, дайте подумать. – Он задумался, и лицо его обрело дерзкое выражение: – Станиславского и Немировича-Данченко, вот кого!

– Господь с вами! – чуть не выронила пиявку медсестра. – Это же великие! Не стану.

– Великие, матушка, тоже кровь пьют, да еще как! – возразил пациент. – Ставьте, ставьте Константина Сергеевича на левую дельтовидку. Да это же игра, милая!

– Ну, как хотите, – с трудом смирилась она. – Я, собственно говоря, не Станиславских ставлю, а пиявок, а Станиславские они или нет, это уже не мое дело.

– Замечательная философия! – засмеялся пациент. – Вот так же и палачи рассуждают: «Я, собственно, людей расстреливаю, а кто они, писатели, ученые или уголовники, мне знать не положено».

– Зря вы так, – тихо рассердилась Ирина Петровна. – У меня мужа в позапрошлом году…

Она чуть не заплакала, и пациент мигом сменил сарказм на сочувствие:

– Простите, голубушка! Ради Христа, простите! Я и впрямь заигрался. Сижу тут, живой, не расстрелянный, и дурака валяю. От всего сердца примите мое раскаяние!

Она тихо простонала и кивнула головой, но по окончании гирудотерапии, прикончив в растворе хлорамина главреперткомовцев и отцов-основателей МХАТа, ушла все равно недовольная, даже несмотря на то, что получила на рубль больше.

– М-да, нехорошо получилось, – вздохнул Михаил Афанасьевич.

– У меня однажды еще хуже случилось, – припомнила Елена Сергеевна. – В гостях расщебеталась и ляпнула: «Как говорится, в доме повешенного не говорят о веревке», – и тут же вспомнила, что у них два месяца назад сын-студент от неразделенной любви повесился. Со стыда готова была фарфоровую чашку грызть.

– Ужас! – посочувствовал муж. – Слушай, Елена Прекрасная, тащи сюда свой проскрипционный список.

Вот уже несколько лет Елена Сергеевна вела список врагов Булгакова, иногда кого-то убирала, но чаще добавляла, и в итоге набралось несколько десятков фамилий. Сейчас они стали смотреть, и оказалось, что более трети в последние годы покинули сей мир, причем не добровольно, значительная часть пока пребывала на этом свете, о многих не имелось сведений, может, живы, а может, нет, а про одного известно, что арестован и, скорее всего, отправится в мир иной, – Михаил Кольцов.

– Все эти люди желали мне самого плохого, а многие бы и возрадовались, увидев меня в гробу, как Маяковского, – задумчиво произнес Михаил Афанасьевич. – Но вот я жив, хоть и болен, а их унесла преждевременная смерть. Скажи, это ведь ты наколдовала, огнедышащая Мадлена?

– Ну а кто же, – усмехнулась она. – Я, конечно. По ночам в полнолуние я дышала огнем на этот список, и, как видишь, результат есть. А те, кто остался в живых, трепещут и не спят по ночам в ожидании, когда за ними придут. Иные, более сметливые, очухиваются и спешат сделать что-то доброе в наш адрес, и тогда я милостиво вычеркиваю их.

– Что ж, похвально… – пробормотал он. – А ведь они у тебя, как крепостные в ревизской сказке. Приехал бы Чичиков, можно было бы продать их ему. И заработать.

– Да ладно! – махнула рукой огнедышащая. – Чичиков покупал мертвых, которые стоили денег. Помнится, там сапожник был, про него здорово сказано: «Что шилом кольнет, то и сапоги, а что сапоги, то и спасибо». Каменщик там какой-то был небывалый. Еще лучший каретник Михеев, кажется. А эти кто? Бумагомараки, склочники, пауки в банке. Даже Собакевич не смог бы таких за гривенник продать.

– Не скажи, вон Раскольников – какая мощная фигура, а Авербах, гроза РАППа… Но в общем, конечно, шпана. Слушай, Люся, мне тут такое в голову пришло. Окончание «Мертвых душ». Будто Чичикову все же удалось обстряпать свои делишки, и вот он зажил богато и счастливо, при нем молоденькая женушка любезности ему оказывает. Но только стали к нему по ночам являться мертвые души. Каретник Михеев приходит и говорит: «Дайте мне карету, я ее лаком покрою и сам на ней вас на тот свет отвезу». Кирпичник Милушкин является: «Где печь класть прикажете? Мигом сложу и там вас зажарю». Тот самый сапожник Телятников, который тебе нравится, с шилом к Чичикову: «Прикажите, я из вас самих сапоги сделаю!» И оказывается, что Чичикову и его жене мертвые служат.

– Мороз по коже, – передернулась Елена Сергеевна.

– Вот каков конец должен был быть у гоголевской поэмы. А Николай Васильевич хотел из ада в рай своего героя вывести. Не получится в рай. Неужели Авербах с Киршоном в рай полетели? Или Раскольников, который людей ни в грош не ценил?

– Страшное дело… – пробормотала жена.

– А самое страшное, что ведь и я к ним отправлюсь, – осенило Михаила Афанасьевича. – Это я милостиво придумал для Мастера и Маргариты отдельное местечко вдали от рая и ада. А мне таких поблажек грозный Царь Небесный не предусмотрит.

– Не говори так, – взмолилась Елена Сергеевна. – Господь всемилостив, уж тебе-то простит.

– Простит?.. Хм…

– Тебе не лучше после пиявок?

– Лучше, значительно лучше. Пока пиявки помогают, это еще хорошо. Этим надо пользоваться. – Он помолчал минуты три. – Представь себе: прилетаю я туда, а там навстречу мне Авербах, сволочь, радостный такой: «Ну что, Мишель-вермишель, как бы ты ни отмежевывался от нас, а рано или поздно к нам попал. Поддедюлил тебя Господь Бог. Заходи, располагайся, в картишки сыграем, пока у чертей пересменка».

– Да ну тебя, Мишка, – замахнулась на мужа Елена Сергеевна маленькой подушкой-думкой. – Прекрати сейчас же! Кто они и кто ты? Босявки пред ликом исполина!

– Аминь!

– Они вот уж истинно мертвые души, а у тебя душа живая. Так что, увидишь мертвых с мертвыми, живых с живыми. Только это нескоро будет.

– Да нет, любовь моя, скоро, – мрачно вздохнул Булгаков, но, увидев, как по лицу дорогой женщины ударила молния отчаяния, поспешил добавить: – Ближайшие пятьдесят лет промелькнут, как един день.

Глава тридцать третья

Я пришел, чтобы убить вас!

1931

Веселым солнечным полднем в последних числах февраля Михаил Афанасьевич Булгаков и вторая жена его Любовь Евгеньевна, пребывая в самом радужном настроении, с огромным аппетитом завтракали. Прошла зима, и накануне весны дела вроде бы пошли в гору.

Еще недавно они встречали Новый год, боясь загадывать, каков он будет. Для Михаила Афанасьевича ноябрь и декабрь оказались муторными и нудными. Немирович-Данченко от души издевался над ним, заставляя переделывать и переделывать проклятую инсценировку «Мертвых душ», и Булгаков уже не на шутку злился на своего учителя: «Я так любил тебя, а ты с того света не можешь защитить меня от всей этой тягомотины!» Ну действительно, зря, что ли, в последние годы Николай Васильевич так ударялся в православие, так изнурял себя немыслимыми постами, да что там, в гроб себя вогнал, пытаясь передать свою любовь к Богу? Думается, у него есть сертификат на сколько-нибудь личных посещений Творца, чтобы замолвить словечко: «Боже правый, подкинь удачи ученику моему нерадивому – Михасику Булгасику, парубок задыхается в потоке неустройств». Так нет же, накося выкуси!

У него снова стал проявляться тик, и нервы расшатались, то впадал в нездоровое веселье, то в мрачное угрюмство. И встречи в Сивцевом Вражке становились все реже, ему стыдно было нести туда свои унылые глаза и делать вид, что все трын-трава. Что-то надломилось в нем на фоне неврастении. Но новогодние открытки они друг другу 31 декабря послали, что означало: любовь не умерла.

Михаил Афанасьевич Булгаков

Конец 1920-х

[Из открытых источников]

С середины декабря до середины января Елена Сергеевна отдыхала с детьми в подмосковном санатории, и Михаил Афанасьевич несколько раз приезжал туда, чтобы вместе просто по-приятельски покататься на лыжах, не более того. Он перестал стесняться в своих дарственных надписях, подарил ей парижское издание второй части «Белой гвардии»: «Милая, милая Лена Сергеевна! Ваш М. Булгаков». Потом на фото, где он среди актеров «Дней Турбиных»: «Милой Елене Сергеевне в день 75-летнего ее юбилея. – Это он так пошутил, и дальше: – Дорогой Люсиньке, мастерице и другу». На машинописном экземпляре «Мертвых душ»: «Знатоку Гоголя Лене Сергеевне! Моему другу в память тех дней, когда ужасные люди мучились над этим экземпляром!» Дальше еще смелее – на парижском издании «Белой гвардии» приписал: «Муза, муза моя, о лукавая Талия!» Был уверен, что Шиловский этого не увидит.

После Нового года дела пошли еще хуже: директор и худрук МХАТа открыто заявил Михаилу Афанасьевичу:

– Простите, но я не вижу смысла продолжать работу над «Мертвыми душами». Вы проявляете полную творческую несостоятельность.

Что хуже этого может услышать писатель? Даже «приговаривается к высшей мере социальной защиты – расстрелу» звучит ласковее!

И все повисло, как повешенный, болтая ногами.

Но вот пришел февраль, чудесный месяц, в котором он встретился со своей тайной женою, надвигалась вторая годовщина их подпольной деятельности, как вдруг грянул гром очистительный.

– Что у вас с инсценировкой Гоголя? – спросил основатель системы Станиславского, пригласив его прямо к себе на квартиру в Брюсовом переулке.

– Она растоптана. Владимир Иванович утверждает, что даже его домработница справилась бы с таким легким заданием лучше.

– Эк он загнул! Вы принесли последний вариант?

– Принес.

– Читайте.

И он старательно, как ученик гимназии, прочитал последний ненавистный вариант. Выслушав, Станиславский высокомерно поднял правую бровь:

– Что ж у него за домработница такая, если она способна на создание столь дивной инсценировки?

От услышанного Маке захотелось превратиться в примата и повиснуть на массивной люстре, способной выдержать всех, кто штурмовал Зимний.

– Похоже, у старого селадона начался старческий маразм, – продолжал ублажать его Константин Сергеевич. – Не думал я, что он так кончит. Его пора в богадельню, а не руководить театром. Вот что, радость моя, с сегодняшнего дня я отменяю вашу крепостную зависимость от этого барина. Поступаете в полное мое распоряжение. Те, кто хранит мне верность, начнут завтра же репетиции. Прямо здесь, в моей скромной квартирке.

Скромная квартирка у основателя системы позволяла устраивать не только репетиции, но и камерные спектакли примерно эдак на сто зрителей.

Мало того, благодетель распорядился выписать автору инсценировки второй аванс в таком же размере, как первый!

И вот теперь, не ночевав дома, вернувшись пьяным под утро, драматург весело завтракал с незлобивой женой под пиво и даже водочку, они ели черную и красную икру, стерлядку, ветчинку, французский сыр и многое другое, что можно вполне позволить себе, получив нежданный-негаданный второй аванс. Флюшка ходил вокруг стола с хвостом, устремленным к Богу, мурлыкал и терся обо все что можно, время от времени получая лакомые кусочки. Бутон же и вовсе едва не падал в обморок, получая желаемые дары, – от изобилия запахов в диспетчерской его собачьей башки начались сбои. И лишь Мука с презрением взирала на животных, испытывая за них испанский стыд: «Разве можно так унижаться перед человеком? Ну, собака еще ладно, это четвероногое быдло. А кот! Слава богу, что не мой сын!»

Маку по обыкновению несло:

– Анкруаябль! Как репетируют! Как же они репетируют! Смотреть можно столь же долго, как на огонь в камине или на рекущую теку… текущую реку. Станиславский гений. Он говорит: «Душу бы продал, лишь бы пришел сам Гоголь и посмотрел, как воплощается на сцене его бессмертная поэма! Булгаков исписался? Бул-гаков ис-пис-сался?! Да он создал истинный драматургический шедевр, конгениальный гоголевской прозе!» И все в таком духе. А главное, с огромным недовольством в сторону своего заклятого врага.

– А я все никак не могу взять в толк, чего же они не поделили? – смеясь и уплетая балычок, спросила Любаша.

– Топсон, я сто раз тебе это объяснял.

– Да как-то путано, Мася.

– Если проще, то Станиславский считает, что каждый актер должен состояться как личность и, в соответствии с его бессмертной системой, должен вжиться и врасти в роль, превратиться в того, кого он играет. А Немирович-Данченко, напротив, уверен, что актеры – подневольная скотина, ничего из себя не должны представлять, а уметь лишь тупо подчиняться режиссеру. Но есть и еще проще объяснение, Банга. И тот, и другой хотели быть главными, чтобы второй отец-основатель стал его покорным заместителем. А так не получилось, и они разделились на два враждующих государства со своими подданными, с разными флагами, но при этом на единой территории.

– Ну, так бы сразу и объяснял, а то лез все в какие-то дебри.

– Каждый стремится отбить у другого спектакли и актеров. И сейчас благодаря мне настал звездный час Станиславского. Он во что бы то ни стало хочет победно поставить Гоголя, ржет над своим врагом за то, что тот считает себя таким древним и исконным, что чуть ли не с самим Гоголем общался и присутствовал, когда тот читал Пушкину «Мертвые души». Нарядившись девочкой Малашей, сидел на печи и слушал, а потом, когда Пушкин произнес: «Боже, как грустна наша Россия!» – разревелся во все рыло, был уличен в подслушивании и бит на конюшне розгами.

Комдив Евгений Александрович Шиловский

Конец 1920-х

[Из открытых источников]

– Мака! – воскликнула, смеясь, Любаша, махнувшая и пару бокалов пива, и рюмок пять водки, оттого смешно запьяневшая. – Опять врака!

– Бутоном клянусь! – кричал изрядно охмелевший Булгаков. – Даже фотография сохранилась, как Немировича, переодетого Малашей, стаскивают с печи.

– Нет, Мака, – принимая игру, возразила Любовь Евгеньевна, – Малаша – это у Толстого. Девочка, которая подглядывала, как Анна Каренина целуется с Вротским… фу ты, с Вронским. Она еще кидала в них камнями, а они потом поймали ее, сняли штаны и выдрали ремнем.

– Да не ремнем, – поправил Михаил Афанасьевич, – а за уши надрали. И не у Толстого, а у Чехова в «Злом мальчике».

Так они сидели и, дурачась, наслаждались жизнью, а вокруг них каруселью ходили Бутон и Флюшка.

– Сейчас еще Рогаш придет, – сказала Любовь Евгеньевна.

– Это еще кто? – испуганно удивилась Нюша, убирая одни тарелки и ставя другие.

– А, ты у нас еще недавняя, многого не знаешь, – ответила Любовь Евгеньевна. – Рогаш – это у нас домовой. Он добрый, но как начнет врать, будто учился в Оксфорде, так хоть святых выноси.

– Батюшки! Неужто домовой? А я не видала его ни разу.

– Мы тоже.

– А как же говорите, что он вам врет?

– Так врет же!

– Ничего я у вас не понимаю. Смешные вы. Слыхала в очереди, про вас говорили: «И как это они еще не арестованы?» Вот чего. Правда ли, что вы, Михаил Афанасьевич, личным врачом у Колчака были?

– Было дело, – кивнул Булгаков. – Сначала у Колчака, но потом меня Деникин переманил. А Колчак с Деникиным люто друг друга ненавидели. Деникин считал, что в каждом солдате надо воспитать личность, а уж потом посылать его в бой за Русь Святую. А Колчак, напротив, развивал теорию, что солдаты – босявки и должны лишь выполнять приказы. И мне деникинская позиция была ближе. Вот я и лечил сперва Александра Васильевича, потом Антона Ивановича. Колчак был желчный, оттого и страдал коликами, а Деникин добряк, у него сердчишко пошаливало.

– Так вас и впрямь могут прийти и арестовать, – всплеснула руками Нюша. В сей момент в дверь позвонили, и Нюша застыла, накинув ладонь на раскрытый роток. Бутон бросился к двери с лаем, отрабатывая полученные желудочные наслаждения.

– Анна Матвеевна, ты отчего застыла? – бросил Булгаков. – Любого гостя зови за стол!

– Пронеси господи… – бормотала Нюша, идя открывать дверь, и едва она повернула замок, как дверь с грохотом распахнулась и в квартиру ворвался страшный человек. Глаза его, обычно излучающие добрую и светлую лазурь, теперь заволоклись свинцовыми тучами, в которых сверкали молнии. Шинель он, как видно, оставил в автомобиле, на нем были защитного цвета френч и синие бриджи. Но главное не это, а то, что из кобуры он сразу же извлек револьвер и наставил его на ошарашенного Булгакова.

Да, читатель, ты, как всегда, догадлив, и перед обитателями квартиры номер шесть предстал гнев Божий в лице полковника Шиловского.

Елена Сергеевна Шиловская, впоследствии Булгакова

Конец 1920-х

[Из открытых источников]

– Стоять, ни с места! – гаркнул он, и теперь можно было увидеть, каков он бывал на военных фронтах. Не скромная обаяшка, стесняющаяся лишний раз изобразить анекдот в компании творческой богемы, а Зевс Громовержец, явившийся истребить безбожников Серебряного века. По его приказу Булгаков встал и замер.

– Ой, горе-то! – захныкала Нюша.

– Гражданин Булгаков, – сообщил Зевс. – Я пришел, чтобы убить вас! Приготовьтесь, пожалуйста, к смерти.

Последнее вежливое обращение, все же сорвавшееся с губ бывшего представителя аристократии, дало малую надежду.

– По какому, позвольте спросить, праву? – пробормотал приговоренный к смерти.

– По праву обманутого мужа, – ответил каратель, и в голосе его пробежали трещинки отчаяния и боли. – Вы подло вползли в мою семью. И за это приговорены к смертной казни. Приговор обжалованию не подлежит.

– Боже, какая сцена! – воскликнула подвыпившая Любанга. – Я никогда…

– Вы, сударыня, тоже являетесь жертвой, – сказал ей обманутый муж. – Ваш супруг изменяет вам. И, к величайшему сожалению, с моей женой.

Пауза затянулась, а значит, никто никого убивать не хотел. Кабы хотел, пуля давно бы свалила жертву. Михаил Афанасьевич видел мрачную пещерку револьверного дула, красные эмалированные шпалы на петлицах френча и хотел пригласить: «Присаживайтесь с нами отобедать», но понимал, что это могло быть воспринято как издевка.

– Евгений Александрович, – произнес Мака, вообразив себя играющим роль Алексея Турбина. – Прошу вас выслушать меня.

– Говорите, – гробовым голосом ответил полковник, и дуло пистолета опустилось, теперь оно стало смотреть не в сердце обольстителя, а в его коленную чашечку. Все равно страшно и жутко.

– Судя по всему, нет нужды изворачиваться.

– Да, это так. Доказательства бесспорные.

– Признаюсь… И ты, Любаша, должна это узнать… Я был некоторое время… У нас был роман с Еленой Сергеевной. Мы тайно встречались.

– Скажи на милость! – почему-то весело восприняла сообщение Белозерская.

– Это не розыгрыш, – добавил Михаил Афанасьевич, удивляясь такой реакции со стороны жены. – Но я готов выслушать от вас, Евгений Александрович, условия, чем может быть заменена моя смертная казнь?

– Ничем, – ответил Шиловский, но не вполне уверенно.

– Я готов принять все ваши условия, – настаивал осужденный.

– Извольте. – Дуло револьвера опустилось еще ниже и теперь нацелилось на большой палец ноги писателя. Подлец Бутон, доселе забившийся в угол спасать свою сытую жизнь, теперь собачьим чутьем понял, что не все потеряно, вышел из укрытия и гавкнул, затем проскулил. А Шиловский продолжил: – Вы должны дать святую клятву. Что никогда. Нигде и ни при каких обстоятельствах. Не станете искать встреч. С матерью моих сыновей. Навеки забудете о ней. И даже в мыслях. Не посмеете прикасаться к ней. Напоминать о себе. Только в этом случае.

– Мака, поклянись, – сказала Любовь Евгеньевна.

– Клянусь, – убитым голосом произнес Михаил Афанасьевич.

– Чем клянетесь?

– Христос сказал: «Никогда ничем не клянитесь. Но да будет слово ваше: да – да, нет – нет, а что сверх того, то от лукавого».

– Хорошо. – Евгений Александрович, теряя облик Зевса, внял голосу Христа. – Я принимаю вашу клятву. Надеюсь, что вы как мужчина сдержите данное слово. Я передам его матери моих сыновей. Прощайте!

Он вернул револьвер на предохранитель, воткнул его в кобуру, щелкнул каблуками, коротко по-офицерски поклонился Любови Евгеньевне, развернулся и зашагал прочь. Нюша закрыла за ним дверь на все замки.

А что же Нэнси Топсон? Она от всей души расхохоталась.

– Что? – спросил Булгаков. – Что смешного? Твоего мужа чуть не продырявили шестью пулями. – Он был ни жив ни мертв. Такой хороший мир вдруг рухнул с треском и дымом.

– Какой ты был смешной, Мака! – хохотала Любовь Евгеньевна. – Нахохлился, струханул, побледнел.

– Да я же был безоружный перед ним! – обиженно взвизгнул разоблаченный любовник. – Мой браунинг в ящике письменного стола. Как голый перед одетым в доспехи. И по сему поводу ты ржешь, как ездовая лошадь? Твой муж оказался изменник! Как-то, знаешь ли, нетипично.

– Ой-ей-ей! Изменник. Слово-то какое. – Она наконец перестала хохотать, только усмехалась. – Давай водочки выпьем. Наливай.

– Любовь Евгеньевна, можно я пойду? – Глянули, а Нюша уже одетая стоит у дверей, бледная, трясется. Отпустили, и она мигом исчезла.

Михаил Афанасьевич, недоумевая, налил водки, Любовь Евгеньевна чокнулась с его рюмкой своей рюмкой:

– Да знала я все уже давным-давно! Мне так забавно всякий раз было выслушивать твои враки, где ты был да с кем ты пил.

– Вот как? Ну ты и штучка же!

– За тебя, Мака-изменяка! – Она выпила. Он посмотрел на нее и тоже намахнул. Животный мир вокруг стола вновь оживился и заходил каруселью.

– И давно знала?

– Да с тех пор, как ты с ней в Мисхор поехал.

– Здрасьте, забор покрасьте! Мисхор! Да я один там был, аки Павел Фивейский. Клянусь, ей-богу!

– Присаживайтесь, гражданин Булгаков. Начинаем допрос. Итак, когда, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданкой Шиловской Еленой Сергеевной, урожденной Нюренберг?

– Мы вместе тогда с ней познакомились, у этих, на блинах. В позапрошлом году двадцать восьмого февраля.

– Ишь ты, как мы точно дату помним. А с какого дня стали встречаться?

Михаил Афанасьевич Булгаков

Начало 1930-х

[Из открытых источников]

– Со следующего. Вы же и виноваты, гражданин дознаватель, пригласили ее на лыжах, а утром отказались, пришлось мне ехать.

– А ты и рад лыжи навострить, пес ты смердящий!

– Откуда такое выражение? Надо будет использовать.

– А еще драматург! Из «Смерти Иоанна Грозного» А-Ка Толстого.

– Ну-ну, продолжайте допрос, – уселся Мака нога на ногу, наливая еще водку и намазывая бутерброды икрой.

– Да неохота. Спроси лучше, как я сама на ваш след вышла.

– Ну и как же вы вышли на наш след, детектив Топсон?

– После моего последнего дня рождения. Когда она произнесла странную фразу: мол, в Сивцевом Вражке вновь возобновили движение. Стала проверять, никакой приостановки движения в Сивцевом Вражке не было. И поняла, что это был тайный сигнал тебе. Стала принюхиваться, от тебя время от времени тоненький такой ароматик ее духов слышался. Ну, а уж потом я вас выследила, как сначала ты в этот полуподвал в Сивцевом Вражке – шасть, а через полчаса она туда же – шмыг!

– Мы что, мыши, что ли?

– Ну, озирались так воровато, чем-то и впрямь похожие на мышей.

– Я все-таки не понимаю твою реакцию. – Булгаков вскочил и стал нервно расхаживать по гостиной. – Открылась измена мужа, а она смеется!

– Да очень просто, Мася-Колбася, – простодушно ответила она. – За мной увивался один красавчик два метра ростом, а я все хранила тебе верность. Да, не спорю, влюблялась, но не изменяла. А тут гляжу, ты изменяешь, чем же я хуже?

– И ты… С этой двухметровой стоеросиной?!..

– Тебе можно, а мне нельзя?

– Кто он?

– Пойдешь к нему с пистолетом? Не скажу.

– Распутница!

– От распутника слышу!

Он сел, отдышался. Посмотрел на наглое выражение лица жены. Вдруг и ему, пьяненькому, стало смешно:

– Ну и собака же ты, Банга!

– А ты пес смердящий, – без всякой злобы отозвалась она, наливая себе и ему. – Мы оба друг друга стоим, вот чего, миленький. Оттого нам и хорошо друг с другом. Выпьем за наш союз!

Выпили. Он засмеялся:

– Стало быть, мы квиты, счет один – один.

– Ну уж нет, – воспротивилась она. – Ты два года шалавил, а я всего несколько разиков.

– Это что значит? Будешь продолжать? Не позволю. Убью!

Дальнейшие их пререкания, то шутливые, то злые, можно было бы издать отдельной брошюрой страниц на сто, но ни парижского, ни берлинского, вообще никакого издания этой брошюры не сохранилось, да просто не существовало на свете.

Глава тридцать четвертая

Рогаш

1939

И только сейчас, через годы, он впервые проснулся среди ночи, пронзенный особым сочувствием к Шиловскому. Тогда, после его визита с револьвером, они с Бангой только шутили над ним:

– Помнишь, я предрекла, что сейчас Рогаш придет? И он через минуту явился не запылился.

– И оказалось, что наш Рогаш крупный военный чин, комполка.

Они потом так и стали называть бедного Евгения Александровича – Рогаш. Но только теперь, угнетаемый болезнью, которая медленно, как удав добычу, начала проглатывать его, Михаил Афанасьевич четко представил себе всю глубину переживаний Шиловского, крах его жизни. Красные полковничьи эмалевые шпалы впились Парису, похитителю Елены Прекрасной, в сердце и стали там поворачиваться, принося боль своими углами.

Что ждало Шиловского, поддайся он мгновению праведного гнева и выпусти в грудь обидчика весь барабан? Потомственный дворянин, родившийся в собственном барском имении, выпускник Второго Московского кадетского корпуса и Константиновского артиллерийского училища, штабс-капитан, герой войны, дважды ранен, контужен, георгиевский кавалер, да в придачу еще шесть боевых орденов с мечами и бантами, белая косточка, офицерская выправка, лощеный с ног до головы. Из царской армии демобилизован уже в чине капитана. Арестован чекистами по подозрению в сочувствии белым, но освобожден и принят в ряды РККА с одной капитанской шпалой, а дослужился до четырех полковничьих. Полковник-артиллерист Алексей Турбин словно с него списан. И вот, Алексей Турбин приходит к автору пьесы и убивает его. Что бы с ним сделали? Припомнили бы: царский офицер, подозревался, выставили бы сам факт, что дворянин убил советского писателя, чьи произведения перечитывает сам Сталин, ходит на его пьесы. И, конечно же, поставили бы к стенке. Таким образом, выстрелами из револьвера он бы и своего обидчика, и самого себя убил. Жену сделал бы вдовой, детей – сиротами. А все потому, что писателю Булгакову нравилось тайно иметь свидания с его супругой в московских полуподвалах, ничуть не подумывая о том, чтобы прекратить блуд и расстаться либо с любовницей, либо с женой.

И как можно было потом насмехаться над милейшим Евгением Александровичем, называть его Рогашом! Ведь это так традиционно смешно – муж, которому наставили рога. Никто не сочувствует Каренину, и всем нравится роман Анны с Вронским…

Глядя в темноте на белое округлое плечо лежащей рядом Елены, Михаил Афанасьевич испытывал жгучий стыд за то, что не сразу решил стать ее мужем, что так долго наслаждался тайным грехом и мирился с тем, что, уходя от него, она принадлежит великолепному полковнику.

Но жить одним чувством стыда за когда-то совершенные подлости невозможно. А тем более, когда тебе и жить-то приходится с трудом. На другой день после третьего сеанса пиявок Булгаков чувствовал себя гораздо лучше, чем со дня ленинградской катастрофы, даже зрение немного прояснилось, и он сам отправился в поликлинику сдавать анализы. А вдруг случится чудо, остаточный азот вернется в норму, и все остальное тоже?

Увы, надежды оказались напрасны. Вроде бы изменения довольно умеренные, количество белка и лейкоцитов в моче незначительное, но в анализе по методу Зимницкого наблюдалась изостенурия, а она, сволочь такая, является первым признаком нарушения почечных процессов. И азот, подонок, вдвое превосходит норму.

– Но чувствую-то я себя лучше! И видеть стал лучше. Покажи мне что-нибудь издалека.

Она показала ему с расстояния в шесть шагов маленькую эбеновую статуэтку пузатого Хотэя, которого Михаил Афанасьевич называл Лешкой Толстым:

– Видишь?

– Без сомнения.

– Что это?

– Там что-то черненькое белеется, – произнес он ставшую любимой фразу Дуремара из фильма «Золотой ключик».

– А так? – Она сделала шаг, второй, третий, четвертый.

– Лешка Толстой, – наконец разглядел он.

– Ну, пока на троечку с минусом.

– Сегодня ночью не буду мучить тебя диктовкой. Сам.

Пришедший, как обычно, корреспондент Серж Пивко спросил:

– Какое свое первое сочинение вы считаете началом творческого пути?

– Я, знаете ли, уважаемый Серж, по-настоящему сочинять стал поздно, уже в тридцать, – ответил писатель. – Сочинял статьи в кавказские газеты, но хорошо, что, скорее всего, все они ушли на самокрутки, а то бы… Пожалуй, первый мой неплохой рассказ – «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна». Потом «Записки на манжетах», но не думаю, что они выглядят как что-то серьезное… А скажите, милейший, сколько, по-вашему, нужно писателей, чтобы заткнуть дырку в совести у человечества? Ту дырку, сквозь которую эта совесть утекает?

– Думаю, много, – печально призадумался Ермолинский. – А вы как полагаете?

– Шесть тысяч двести семьдесят пять штук.

Вскоре пришел Женя, все вместе сели обедать, говорили о новейшем разделе Польши, вспоминали, сколько их всего было: три, что ли? Нет, четыре, а нынешний – пятый. И в данном случае Сталин молодец, что стремительным броском смело оттяпал такие большие территории, не дал немцам вступить на них. И немцы это признали, заключили договор о границе между Германией и СССР, пролегшей через всю Польшу.

– Не то бы у Гитлера хватило аппетита и дальше двинуться, – сказала Елена Сергеевна. – И нашего бы Женечку на войну забрали.

А Михаил Афанасьевич думал, что не только Женю-маленького, но и Женю-большого. И рано или поздно это все равно случится. Муж-писатель пойдет в сырую землю воевать с червями, а муж-военный с сыном отправятся воевать с немцами и, не дай бог, погибнут.

Потом он лег вкусить вечернего сна и представлял себе, как он умер, а Шиловский говорит: «Люся, я по-прежнему люблю тебя. Разведусь с Марьянкой, выходи за меня снова». А она что? Вернется к нему? «Нет, что ты! Я останусь вдовой великого писателя». А вдруг нет? Вдруг она скажет: «Я так тронута тем, что ты по-прежнему меня любишь. Давай тщательно все взвесим». Взвесят и решат: почему бы и нет? Ах ты, Рогаш! Смертью моей воспользуешься?

Наступала ночь, и, не в силах больше терзаться мыслями о том будущем, которое наступит после его смерти, писатель позвал жену:

– Люся! Пока у меня голова не очень болит, давай поработаем над правкой.

Елена Сергеевна принесла рукопись, приготовилась к работе.

– Помнишь ли ты то место, где говорится о том, чьей женой была Маргарита?

– Сейчас найду. Так, та-а-ак… Вот, нашла: «Бездетная тридцатилетняя Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения».

– Ага. Добавь туда: «Муж ее был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену».

– Зачем?

– Не спрашивай, вписывай. Так надо. Чтобы не получалось, что он всего лишь был специалистом. Понимаешь, чтобы Маргарита уходила от него не потому, что он ее не любил. Или был стариком неприятной наружности, прижимистым и нечестным.

– А почему она у тебя бездетная? Без детей ей легче уйти. Я-то ушла к тебе, имея мальчиков. Это еще хорошо, что Шиловский оказался добр и великодушен, согласился на раздел сыновей.

– Я много думал об этом. Конечно, моя схема облегченная, но надо ли читателя перегружать? Читатель возненавидит Маргариту: ушла к этому паршивому Мастеру, детей бросила – и привет.

– А почему он паршивый?

– Ну, пока что он плохо выписан у меня. Он похож на либералишку Голубкова из «Бега», точно так же плывет по течению. И чуть что – страдает. Он пока еще не герой. Даже у Маргариты образовались героические черты, а этот еще хлюпик. Надо над ним будет как следует еще поработать. Я пока не придумал как. Ты про мужа вписала, что он был молод, красив и так далее?

– Вписала.

– Ну и хорошо, – вздохнул он с облегчением и подумал: «Теперь, Рогаш, ты не так будешь сильно злиться на меня!»

Глава тридцать пятая

Подставь лицо ветру!

1931

Подпольная организация разгромлена. И потекла совершенно новая жизнь. Из нее исчезла тайна.

Он ходил к Станиславскому в Брюсов переулок, наблюдал за репетициями, но, не усидев, уходил и много гулял по мартовской Москве, дыша весенним упоительным воздухом, который влетал в него, и сердце трепетало, как флаг уже несуществующего государства.

Вместе с тайной исчезло очарование, но появилась свобода, когда ничего и ни от кого не надо скрывать. И он находил в этом удовольствие.

Законная жена наслаждалась своим положением мстительницы, почти каждый вечер подолгу проводила перед зеркалом, прихорашиваясь и напевая: «Ты вспомни, изменщик коварный, как я доверяла тебе». Потом надолго уходила и возвращалась поздно ночью, с полным основанием отказываясь объяснять, где и с кем была. Возможно, и впрямь ходила к любовнику, а может, лишь делала вид, чтобы наказывать блудного мужа.

– Послушайте, голубчик, – говорил Станиславский, – а вы не думали о том, чтобы вставить в пьесу образ рассказчика? Это было бы эффектно.

– Рассказчик был в первом варианте пьесы, – отвечал драматург. – Причем сам Гоголь. Но Владимир Иванович решительно его искоренил.

– Ишь ты, искоренил он! – возмущался Константин Сергеевич. – Стареет старик. Чутье стерлось. Гоголь здесь позарез необходим. Возвращайте его.

И Николай Васильевич вернулся, ходил по Риму и из прекрасного далека рассказывал зрителю о неприглядностях российской жизни.

А Любовь Евгеньевна от души хохотала, оценив юмор мужа, когда тот отпустил колкость на ее очередной вечерний ритуал перед зеркалом:

– Интересно, Шиловский тоже сейчас вертит хвостом и припудривается, намереваясь куда-то в ночное шастанье? Одеколончиком, галстук-бабочку, цветок в петличку. И говорит: «Скажи мне, неверная жена, куда мне посоветуешь лучше пойти – к Изольде Мартыновне или прямиком к кокоточкам?»

– А она ему: «Конечно, к Изольде! Неча в дом заразу таскать!» Все, Мака, целую, я полетела, буду поздно.

И Бутон подсаживался к оставшемуся в одиночестве хозяину, чтоб предложить ему утешительную лапу.

Первый вариант «Мертвых душ», растоптанный Немировичем-Данченко, привел Станиславского в восторг:

– Превосходно! Вот то, что нужно. Послушайте, голубчик, а не возьметесь ли вы инсценировать «Войну и мир»? В следующем году сто двадцать лет войне с Бонапартом.

– Я уже начинал десять лет назад, но сказали, что та война никакого отношения к строящемуся социализму не имеет. Я бросил.

– И напрасно! Отношение к русской истории начинает меняться. Подумайте. Время есть.

В самой середине марта он решился и порвал с надоевшим ТРАМом, подал заявление и уволился. Конечно, Михаил Афанасьевич лишился половины источников постоянных доходов, но зато чувствовал, что совершил поступок, освободивший его. Получив расчет, шел по Сухаревке и радовался, что больше не надо участвовать во всем этом дуракавалянии, как говорил мудрый Шариков.

Вдруг его взволновал запах желтых цветов, с пышным букетом которых мимо прошла очаровательная молоденькая женщина, соблазняя одиноких мужчин эффектной походкой. И он невольно двинулся за ней следом. Догнал. Она оглянулась. И личико прелестное.

– Мы знакомы? – строго спросила она.

– Нет, – ответил он. – Я просто хотел спросить, как называются эти цветы?

– Я на тротуарах не знакомлюсь, – еще строже ответила она.

– И все же разрешите представиться, – вновь настойчиво догнал он ее и снял шляпу: – Михаил Булгаков.

Она наконец остановилась, задумалась:

– Ваша фамилия мне знакома. Вы были секретарем у Льва Толстого?

– Чудо, что такая красавица и так эрудирована! – восхищенно произнес он.

– Так что вы хотели? Цветы? Это мимозы.

– А вот и нет, – засмеялся он. – У мимозы цветы лиловые и по форме как одуванчик. И растут мимозы только в Австралии и Южной Америке. А ваши цветы водятся у нас на Кавказе, и вот уже несколько лет их привозят по весне поездами в больших количествах. Называются они акация серебристая. Хотя все поголовно называют их мимозами.

– Должно быть, Льву Толстому хорошо было с таким знающим секретарем, – улыбнулась она.

– Лев Николаевич и сам был как ходячая энциклопедия, – вновь уклончиво ответил он.

– Если вам нравятся мои цветы, берите их, – протянула она ему букет не мимоз.

– Мне они нравятся только на фоне вашего изумительного черного пальто, – отказался он принимать подарок.

– Маргарита. – На сей раз она протянула ему руку в шелковой перчатке, и он невольно приложился губами. Теперь они пошли рядом.

– Самое красивое имя, какое только можно себе представить, – сказал он. – К нему даже не нужны отчество и фамилия.

– Скажите, а чем вы занимались и занимаетесь после смерти Льва Николаевича?

– После смерти Толстого? В данный момент, к примеру, разбираю архивы и письма, связанные с романом «Война и мир». Знаете ли вы, как изначально должен был называться роман?

– Пожалуй, не знаю.

– «Декабристы».

– Да что вы? Правда? А кто же там декабристы? Я что-то не помню.

– Пьер Безухов должен был, по замыслу Толстого, стать декабристом, а Наташа Ростова отправилась бы за ним в Сибирь.

Письмо М. А. Булгакова К. С. Станиславскому о том, что он ушел из Театра рабочей молодежи (ТРАМ)

18 марта 1931

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Но почему Толстой не дописал до этого?

– Жена запретила.

– Жена?!

– Она сказала: «Тебя самого тогда в Сибирь отправят, меня вместе с тобой, а мне в Сибирь неохота». О, Софья Андреевна была каменная женщина. Он страшно ее боялся. Ему во сне снилось, что она стоит над ним в виде горы и говорит: «Толстой это я!» – «А кто же я?» – в трепете спрашивал он. «А ты – акация серебристая, – отвечала она. – Акаций Акациевич». Но это во сне. А наяву она постоянно пилила его, что не заботится о семье, все только пишет и пишет, только бы делом не заниматься. «Твоя писанина тебя погубит, а заодно и нас всех», – говорила она. О, я вам столько могу рассказать про жизнь Льва Николаевича!

– Расскажите! – И Маргарита доверительно взяла мнимого секретаря Толстого под руку.

– Извольте, – продолжил он, то и дело поглядывая на хорошенький профиль. – Да, в семье Лев Николаевич не пользовался никаким уважением. Только: «Дай денег! Дай денег!» Софья Андреевна являла собой образец пилы, не хуже той, которой распилили апостола Симона Кананита. Пилила она своего мужа старательно и умело. Мол, ты тратишь семейные деньги на постройку школ, издание дешевых книг для народа, всякое такое, чего босявки все равно не оценят и, случись революция, тебя же первого и сожгут. Дети потешались над тем, как их отец одевается под мужика. Но и то, милая Маргарита, смешно было смотреть, как Лев Николаевич оденется в портки и косоворотку да босой садится за стол обедать. А ему лакей подает во фраке, белоснежной сорочке, в галстуке-бабочке, в лайковых перчатках. Барин матерится не хуже извозчика, а лакей: «Же вуз анпри, мсье, силь ву пле».

Маргарита весело рассмеялась:

– И вы все это собственными глазами наблюдали?

– Ослепни мои глаза, лишь бы не видеть такого! – вновь ответил он уклончиво. – Подумайте только: гений, всемирно известная величина, а домашние над ним смеются. Бывало, сядут за стол и давай пукать. Он на стене плакат вывесил: «Во время обеда пукать строго запрещается». Тогда Софья Андреевна подписала сверху: «И читать газеты». Потому что он любил за столом читать газеты и возмущаться: «Ах, черт бы вас побрал!» «Вот ведь мрачное и реакционное государство!» «Долой царизм!» И – хрясь газету надвое, а то и на мелкие кусочки.

– Но он гений и имел право! – воскликнула Маргарита с чувством.

Он посмотрел на нее, засмеялся и обнял. Она тотчас отпихнула его:

– Какая наглость! Мы больше незнакомы, прощайте!

– Простите меня, Маргарита! Клянусь, это не повторится.

– Один раз прощу. Так что там Толстой?

– Да, Толстой… Вы только подумайте, как ему должно быть тяжело и одиноко. У него в голове грандиозные замыслы, кабинет бы расширить и замок поставить, чтобы домашняя шпана то и дело от работы не отвлекала, а жена ему: «Подумаешь! Ты не Достоевский!» Если бы вы знали, милая Маргарита, как мне его жалко!

Тут она посмотрела на него почти со слезой:

– Как я вас понимаю. Мы привыкли, что Толстым следует восхищаться, и вдруг я встречаю человека, который лично работал у Толстого секретарем и говорит, что ему его жалко. Для меня это ново. И это так серьезно, что я удивлена, когда вы восхотели меня обнять.

«Какая дура, – подумал он с умилением. – Но до чего хороша!»

– А пойдемте в кафе или ресторан, где можно поговорить не на ходу, а обстоятельно. Я, знаете ли, сегодня очень при деньгах, получил расчет в одном учреждении, где до сегодняшнего дня работал. Помогите мне их потратить!

– В первый день знакомства говорить о деньгах – фи! – ответила она и сделала губки уголками вниз, как в романах у Слезкина.

– Хорошо, о деньгах больше не буду, – растерянно поник он.

Они замерли неподалеку от Балтийского вокзала.

– Мы уже почти пришли к моему дому, – сказала она. – Прощайте.

– Что ж… – вздохнул он.

– Или ладно, прогуляемся немного, мне так интересны ваши рассказы, – передумала она, и они снова пошли в сторону Сухаревки. Он продолжал извлекать из себя все, что знал о Толстом, давил на жалость в отношении к Льву Николаевичу и внутренне потешался ее глупостью.

– Что мы все Толстой да Толстой? Расскажите о себе, прекраснейшая Маргарита. Отчего вы так хорошо одеты, такое шикарное пальто, такие туфли, шелковые перчатки с раструбом и белым кантом? Вы модница!

– О, все это досталось мне еще от мамы, – простодушно призналась она. – А банты и металлические пряжки прикрепила сама, своей рукой.

– А сумочка! Наверняка из Парижа. Буква «М» красиво вышита. Кто это сделал?

– Да кто же, кроме меня, – снова призналась она. – Эти буквы «М» я столько раз вышивала на белье и вещах.

Дойдя до Сухаревки, они не повернули назад, а шли себе дальше по Сретенке.

– Скажите, Маргарита, а почему у вас такие печальные глаза?

– Не хочется говорить… Впрочем, тут много общего с Толстым. Знаете ли, у меня очень мало общего с моим мужем. Мне скучно в его окружении. Его друзья все такие бесцветные. Даже когда они собираются веселиться, с ними невесело, все какие-то анекдоты, плоские шутки. У меня жизнь складывалась трудно. И с мужем мне не просто скучно, а в тягость.

Она продолжала уныло рассказывать о своем неинтересном муже и его приятелях. Они дошли до Москвы-реки и остановились на набережной. От реки дул теплый весенний ветер, и она сказала:

– Я так люблю подставить лицо ветру. Так приятно стоять на катере, он мчится по морю, а ты отдаешься ветру. Я так люблю, когда он полощет юбку, как парус, шевелит и треплет волосы на голове. Хочется широко раскинуть руки, делается так хорошо, озорно. Кажется, вот-вот оторвешься от земли. – И она вдруг бросила ярко-желтый букет серебристых акаций в реку. Они удивленно поплыли прочь: о-ля-ля, вот так поворотики судьбы!

– Не жалко?

– Надоели.

– А где вы были на море?

– На Кавказе. Муж был комиссаром-инспектором железных дорог. Однажды десять лет назад он взял меня в инспекционную поездку по Кавказу и Закавказью. Не просто так, я помогала вести секретарскую работу, печатала на машинке. Потом точно такая же поездка повторилась через два года.

– Я тоже в те времена работал на Кавказе. Послушайте! – Он вдруг отстранился на шаг, внимательно вгляделся в нее и воскликнул: – Маргарита! Ведь я видел вас на Кавказе.

– Да ладно вам.

– Нет, точно помню. На вас было белое платье.

– Правильно. Греческий костюм-тога. Он остался у меня от Софокла, мы в гимназии ставили «Трахинянок». Но как вы могли запомнить?

– Вы шли, а слева и справа держали под руки двух мужчин.

– Мужа и брата! Поразительно! Но полно вам, мало ли девушек в белых платьях и под ручку с мужем и братом?

Он вдруг сделался серьезен, приблизил к ней свое лицо, посмотрел прямо в глаза и промолвил голосом обольстителя:

– Маргарита! Разве вы не знаете, что вас нельзя не запомнить?

Она сильно смутилась, отстранилась от него:

– Ой, мне же домой срочно надо!

Он взял такси и повез ее к Балтийскому вокзалу.

– Муж, поди, заждался?

– Нет, он в командировке, я сегодня приехала с дачи, кое-какие дела дома. Вот, встретила вас…

– Скажите, – вдруг спросил он сурово, – вы читали Библию?

– У-у-у! Так надоели уроки Закона Божьего в гимназии, знаете ли… Даже и рука не потянется.

– Вы еще будете ее читать.

Она с удивлением посмотрела на него и ничего не сказала.

– Мы еще встретимся? – спросил он, когда они вышли из такси.

– Вам этого хочется?

– Очень.

– Тогда… Я завтра вернусь на дачу, приеду ровно через неделю. Если хотите.

– На том же месте, в тот же час, – пропел он из песенки Цфасмана и Тимофеева, ставшей бешено популярной.

– В тот же час, – пропела она. – Только дальше не идите меня провожать, останьтесь тут.

Домой он возвращался, смеясь. Не успел расстаться с одной любовницей, как готов уже завести себе новую. У этой муж. А дети? Про детей она ничего не говорила. Привлекательная.

Вернувшись домой, Михаил Афанасьевич вздремнул и сел за письменный стол. В доме находились только Нюша да живность.

– Еще минута, и стихи свободно потекут! – произнес он. – За мной, читатель! За мной, мой читатель, и только за мной!

Строчки летели, как катер по морю, и он подставлял им лицо, как теплому морскому ветру. Наконец-то он нашел имя для главной героини романа. Маргарита. Конечно, никакое значительное литературное произведение не имеет шансов на продолжение жизни, если в нем не теплится любовь. Он понимал, что в новом романе помимо похождений черта, будь он неладен, должна быть сильная любовная линия. Но, как ни подступался, ничего не получалось. Особенно когда он пытался списать эту линию с их отношений с Еленой Сергеевной.

Дети… К черту детей, эти двуногие всегда лишь побочное явление в романе. Путаются под ногами, как мухоморы, когда ты идешь по лесу и собираешь белые, подберезовики и подосиновики.

Маргарита!.. Детей у нее не будет.

Итак, писатель, подставь лицо ветру своей прозы: «Маргарита была красива и умна. К этому надо добавить еще одно – с уверенностью можно сказать, что многие женщины все, что угодно, отдали бы за то, чтобы променять свою жизнь на ее жизнь. Бездетная тридцатилетняя Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения».

Вперед, писатель, на быструю яхту, под парус, и ветер тебе в лицо: «Она несла в руках тревожные желтые цветы. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!»

Он писал о Елене, а имя, желтые цветы и черное пальто позаимствовал у Маргариты. Хотел ли он встречи с ней? Так, легкого флирта хотел, не более того. А заодно и отомстить мстительнице, которая по-прежнему чуть ли не каждый вечер куда-то усвистывала.

– Вот не знаю, кому из твоих поклонников может нравиться этот зеленый горшок, – сказал он однажды, глядя, как она надевает шляпку «клош». – По-моему, они уже вышли из моды.

– Шиловскому нравится, – ответила она.

– Что значит, Шиловскому нравится? – возмутился он. – Уж не хочешь ли ты сказать…

– Тиш-тиш-тиш. Это тайна за семью печатями.

– Ты что, с Шиловским?!..

– Говорю же, помалкивай. Кстати, не понимаю, что она нашла в тебе? Рогаш куда лучше во всех отношениях.

– Да ладно тебе… Банга!

– Что ладно? Послушай, гражданин Стива Облонский, бери свой браунинг и иди – угрожай. Потребуй, чтобы он больше никогда и так далее. И вы будете квиты. А то, видите ли, как нам такие сцены устраивать… А как до них дело дойдет, пусть тоже понервничают. – И она, подойдя к мужу, ущипнула его за нос. – Мака-собака, мне надоело все это. Как в дешевой пьеске. Давай опять дружить, черт с тобой, что ты такая сволочь. Зато с тобой весело, не то что со всеми остальными. Только у меня условие. Готов?

– Смотря какое.

– Написать теперь «Кошачье сердце». Пусть все будет, как в «Собачьем», только теперь вместо пса эксперимент проводится на коте.

– А что, это будет весьма интересно. По рукам!

И они внезапно помирились. И стали снова жить, как муж и жена. Плюс домработница, пес, кот и кошка. Правда, вскоре снова осталась одна Мука. В какой-то из этих теплых мартовских дней толстенный Флюшка сел на форточку подышать свежим воздухом и исчез. И больше не вернулся. Нюша уверяла, что видела, как чья-то сатанинская рука сгребла его и – ку-ку. Но непонятно, кому мог понадобиться обычный бусый кот, коих по подворотням шастают целые конфедерации.

Горюя о толстом Флюшке, Булгаков отправился на второе свидание с Маргаритой и был весьма разочарован этим рандеву.

– Какое-то наваждение! Я думал о вас каждую минуту, – бессовестно принялся он врать.

– Да, – ответила она строго. – Это и впрямь наваждение. И ничего более. Вот что, Михаил. Я всю неделю думала. Я замужняя советская женщина, у меня двое детей. И пока я еще в силах справиться с собой, нам нужно расстаться.

– Вот как? – воскликнул Михаил Афанасьевич, играя роль убитого горем человека. – О, Маргарита! Неужели я вам не нравлюсь? Я плох для вас? Отвечайте же, плох?

– Нет, вы прекрасный человек. Возможно, самый лучший из всех, кто встретился на моем пути. Но на всех людях лежит ответственность. И на нас тоже. Понимаете?

– Понимаю. Но грустно это.

– И мне. Теперь мне будет еще более одиноко. Душа моя тянется к вам. Мне так хорошо было беседовать с вами в прошлый раз!

А он думал: «Опять муж, опять двое детей, пройденный урок». Она умолкла, он попросил:

– Ну, говорите, говорите, мне приятно слушать.

– Да что уж тут говорить, – печально вздохнула она.

– Хотите, я вам еще про Льва Толстого расскажу?

– Да нет уж, не надо больше.

– Ну, не надо так не надо. Про Достоевского? Про Скабичевского? Панаева? Про Вонлярлярского? Тоже не надо? Ладно. Что ж… Маргарита! Я вас никогда не забуду. Вы подарили мне такое, чего и сами не знаете.

Они еще некоторое время постояли, потом пошли сначала вместе, потом порознь – он свернул за забор, и между ними оказалась черная чугунная решетка, сквозь которую он протянул к ней руки, будто заключенный. Она пошла дальше, перешла дорогу и оглянулась. Он по-прежнему картинно тянул к ней руки сквозь решетку и бормотал:

– Прощай, мимолетная и короткая любовь моя! Ты так и не узнаешь, какой именно Булгаков тебе повстречался. Тебя я больше никогда не увижу. Зато у меня теперь есть моя Маргарита!

Глава тридцать шестая

Умереть позже

1939

Прости, читатель, но нам приходится возвращаться в тяжелое для нашего героя время!

В начале октября прозрел левый глаз, и если правым Булгаков с шести шагов видел – «там что-то беленькое чернеется», то левым уже различал сахарницу, подаренную некогда сестрой. Но это и все улучшения, коих так жаждали все, надеясь на чудо, как чудом выздоровел Алексей Турбин. Может быть, теперь персонаж поможет выжить своему творцу?

А тут еще подскочила температура, начался кашель, забило легкие, и доктор Захаров диагностировал грипп. Откуда он взялся, кто из многочисленных гостей принес в качестве подарка? Этот грипп прицепился, как шакал к антилопе, и без того терзаемой львом.

В один из первых дней октября позвонил Гриша Конский, артист МХАТа и давний друг, постоянно навещавший Булгаковых:

– Умер Щукин.

– Как?! Борис Щукин? Сколько же ему было лет?

– Сорок пять. Сердце.

Елена Сергеевна тотчас отправилась сообщить мужу:

– Миша, Щукин умер.

– Да ты что?!

– Сорок пять лет. Сердце.

– Ох, как жалко! – выдохнул Михаил Афанасьевич, и тотчас же в мыслях побежало свойственное каждому злорадство – умер моложе меня. И сразу захотелось покаяться: – Сядь, Люсенька. Хочу что сказать. До чего человеческая натура подлая. Вот ты сказала про Бориса, а у меня первая мысль: я молодым умираю, а он еще моложе. Сорок пять, а я, глядишь, до сорока девяти доживу. А если чудо, то и до пятидесяти.

– До ста! – воскликнула Елена Сергеевна.

– Хорошо, до ста, конечно до ста. Бедный Щукин, сорок пять лет и каюк. А во мне сразу: Ленина играл, в прошлом году орден Ленина получил, жил припеваючи, всеми обласкан, не то что я. Однако гляньте, я хоть немного, но дольше него пожил.

– Может, тебе священника привести для покаяния?

– Да нет, не надо. Обойдусь без посредников. Какие на мне есть грехи, сам отвечу за них пред Всевышним. Зачем на попа перекладывать? И про злорадство это скажу. А ведь Боря Щукин и в моей «Зойкиной квартире» играл. И вообще, хороший был парень. Помянуть бы… Может, к черту этого Захарова?

Захаров прописал голодную диету, полную трезвость и кровопускания. Пиявок тоже продолжали ставить, пополняя список тех, кто пил кровь из писателя Булгакова. Сереже это особенно нравилось – кого нынче Потап будет назначать себе на виски, за уши и на загривок. Требовал биографических справок и получал их:

– Бачелис? Корреспондент «Комсомольской правды». Потом почитаем вырезки. Как он только меня не называл! И белогвардейским троглодитом, и недобитым врангелевцем, и даже литературным содомитом. Рокотов? Тимофей. Главный редактор «Иностранной литературы». Писал, что воспринимает меня как иностранного писателя, крайне враждебного советской власти. Тоже найдем вырезки. Попов-Дубовской? Фельетоны на меня строчил в «Правде». Называл меня литературным пигмеем. И его статеечки имеются.

Потом Тюпа приносил собрание вырезок из газет, и они вместе отыскивали статьи очередных пиявок, только что лишенных жизни в растворе хлорамина. Сережа читал вслух, а отчим от души смеялся:

– Вот паразиты! До чего изобретательны! По ним можно составить целую энциклопедию ругательств в адрес Булгакова.

– Миш, тебе не вредно все это заново выслушивать? – беспокоилась Елена Сергеевна.

– Раньше было вредно и больно, а теперь только смешно.

Пиявки пока еще помогали, на некоторое время больному становилось легче, равно как и от кровопусканий, призванных избавить его от отравленной крови, которую ненадолго заменяла новая, но и она подвергалась травле, поскольку не справляющиеся почки выбрасывали из себя яды. А чтобы уменьшить эти яды, требовалось голодание.

– Палка о двух концах. Не умру от накопления отходов белкового обмена, так умру от голода.

Он уже заметно исхудал, а синие глаза утрачивали свой цвет, становились белесыми, бесцветными. Головная боль мучила его уже две трети суток и не совсем проходила, а лишь утихала под воздействием анальгетиков – пирамидона, фенацетина, кофеина, к которым перед сном добавляли люминал. Помимо гирудотерапии и кровопускания для снижения артериального давления впрыскивали сернокислую магнезию.

На другой день после известия о кончине Щукина головная боль резко усилилась:

– О-о-о, это мне казнь за мое злорадство, – скрипел зубами Михаил Афанасьевич.

Вызванная медсестра сделала очень большое кровопускание, почти восемьсот граммов. Улучшение наступило лишь через сутки. Но наступило!

– Удивительная вещь, – говорил он после обеда корреспонденту Сержу Пивко. – Как бы ни было человеку плохо, а ему все равно подольше пожить хочется. Достоевский об этом писал. Ведут приговоренного на плаху, а он сквозь страх и ужас все равно последними минутами наслаждается. Я это сейчас испытываю. Однажды я поразился овце. Ее уложили, чтобы горло перерезать, уже и нож прислонили к горлу, а она к травке тянется, до которой способна дотянуться, спешит отщипнуть и съесть. Для большинства существ на земле бог – это их жизнь. Однажды я намеревался покончить жизнь самоубийством. Так что вы думаете? Я мечтал о том, чтобы миг, когда я решусь убить себя, наступил как можно позднее – не в эту секунду, не в эту минуту, хотя бы через две-три минуты, а лучше через пять. И тогда я взбрыкнул: «Да пошло оно вообще к черту, это самоубийство! Почему бы мне не пожить еще?» И вот теперь… Как врач я знаю, что могу умереть завтра или послезавтра. Но как человек мечтаю: хорошо бы хотя бы до Нового года дожить, последний свой Новый год встретить. А там буду мечтать: хорошо бы до мая дотянуть, до своего дня рождения. А пройдет май, буду думать: до следующего мая дожить, хотя бы до пятидесяти, красивая круглая дата. Почему живое существо, зная, что оно смертно, хочет пожить подольше?

– Кстати, – вдруг встрепенулась Елена Сергеевна. – Я не хотела говорить, но думаю, пора. Помнишь, Миша, приходил профессор Вовси?

– Еще бы, Мирон Семенович, – засмеялся Булгаков. – Пареньку лет сорок, а держится, как ветхозаветный патриарх.

– На прощанье он мне сказал: «Готовьтесь, через три дня он умрет».

– А сколько прошло? – спросил Ермолинский, он же Серж Пивко.

– Восемнадцать!

– Шесть раз по три прошло, уважаемый Айболит! – возрадовался Булгаков. – Это что, правда, что он три дня предсказал?

– Вот вам крест! – И Елена Сергеевна перекрестилась.

– Ну и врун! – веселился Михаил Афанасьевич. – А ведь медицинский консультант Кремля. Шесть раз по три прошло, уважаемый Айболит, накося выкуси! Жив, порошочки принимаю. Жрать только не дают. Вот, приятель, как издевается над человеком судьба. Помню, в начале двадцатых я мог и хотел жрать, а нечего было. Бывало, придешь к кому-нибудь в гости, а у него бутылка водки и головка чеснока. И пьешь, закусывая чесноком, без хлеба. Отвратительно! А тут еще постоянное ожидание новой войны и что будет совсем плохо, ложись да помирай! Помню, вдруг стали всюду по Москве продавать в больших количествах дешевое пиво, и все его пили до опузения. А белый хлеб – фунт стоил четырнадцать миллионов. Станок деньги печатал и печатал. У вас в Париже такого не было.

– Так я же не из Парижа.

– Не из Парижа? Это хорошо. А то не только мои пьесы запретят, но и жену мою запретят. Какие у вас вопросы, милейший?

– Скажите, каковы ваши отношения с Алексеем Толстым?

– С этим? Хорошие. Нет, честное слово. Я помню, когда он вернулся из Парижа, был вечер, где он рассказывал, что такое «Смена вех», обещал, что скоро даже Бунин вернется на Родину. В театре Зимина вечер. Выступали он, профессор Ключников и Василевский Не-Буква, бывший тогда мужем моей второй жены Любови Евгеньевны. Я как раз рядом с Катаевым сидел. И кто-то спросил, каких современных писателей Толстой считает самыми-самыми. И он вдруг сказал: «Да вот они! Булгаков и Катаев». Должно быть, с тех пор о нас все и заговорили. Спасибо ему! Тогда же он нас пригласил к себе на дачу, и вскоре мы поехали. И вот как так? Этот Алешка Толстой за границей жил, большевиков хаял, а вернулся, и все ему в ножки кланяются. На даче жратвы мерено-немерено. Мы, помнится, наелись до отвала, а он и его жена на нас снисходительно эдак смотрят, мол, пейзане. Но, конечно, талант у него огромный. За это можно многое простить. Говорил нам, что надо всем вместе создать новую школу русской советской литературы.

– Скажите, а кого бы вы рекомендовали читать современным читателям? – перелистнул страничку блокнота Ермолинский, он же Серж Пивко.

– Назову три имени, – ответил Булгаков. – Пишите. Первый: Булгаков Михаил Афанасьевич. Второй: Михаил Афанасьевич Булгаков. Третий: Михаил Булгаков Афанасьевич.

– А если без шуток?

– Это без шуток. Представьте себе, я произвожу великолепную обувь, и меня спрашивают: «Чью еще обувь вы рекомендуете покупать?» Если я уважающий себя производитель, что я отвечу? Скажу: «Мою, мою, и только мою!» Логично?

– Ну, в общем да. Но ведь Толстой тогда назвал вас и Катаева.

– Его дело. Если ты рекомендуешь читать других, значит, не уверен в силе собственных сочинений. Еще с «Записок на манжетах» я понимал, что значительно сильнее всех писателей, кого знаю вокруг себя. С Лешкой Толстым я нередко хаживал по питейным заведениям. Мы выпили море пива, в котором уместилось бы раков столько же, сколько население Китая. Говорят, там уже полмиллиарда. Алексей Николаевич все пытался сделать из меня своего ученика, а я однажды так набрался, что сказал: «Ты, конечно, послабее меня, но тоже хороший писатель». Он взбеленился: «Да я сейчас пиво на стол пролью, а ты будешь его языком вылизывать, хам!» К счастью, он сам был пьянее меня и не запомнил. Проснулись у него на даче, он мне: «Мишутка, ты мой продолжатель! Рассказ “Псалом” очень хорош, пошлю его в журнал “Звезда” с собственным предисловием».

– Забавно, – рассмеялся корреспондент.

– А сейчас этот Толстой даже не позвонит, не узнает, как у Мишутки здоровье, – с укором произнесла Елена Сергеевна.

– Да и ладно, – махнул рукой Михаил Афанасьевич. – Он хороший человек. Ну, забыл просто. Да и работает много. А помнится, я у него однажды миллиард занял. Ты представляешь, Сережа, – обратился он к пасынку. – Тогда можно было миллиард взять в долг. Такие у нас в Стране Советов денежки были. Только немецкая марка утешала, она вообще шла по курсу один доллар – шестьдесят девять миллиардов марок! А у нас всего два с половиной миллиона. Бумажка в пятнадцать тысяч рублей была самая мелкая, как сейчас копейка.

– Значит, нынешний рубль был как полтора миллиона? – мигом подсчитал Сережа.

– Точно не помню, но где-то так. Надо у женщин спрашивать. Сколько на наши деньги тогдашний миллиард, божественная Елена?

– Трудно подсчитать, – откликнулась жена. – Но твои подсчеты явно неверные. Десяток яиц стоил двести миллионов, фунт белого хлеба – шестьдесят миллионов, французская булка где-то двадцать. Так что Толстой одолжил тебе тогда пять десятков яиц.

– Но и то спасибо, – продолжил Михаил Афанасьевич. – Деньги у него роились. Кстати, не он сам предложил мне одолжить, а жена Наташа настояла. Крандиевская. Красавица, глаза огромные, лицо благородное… Вот что скажу я вам, дорогие мои лечебные пиявочки, ведь писатель пишет тоже для того, чтобы подольше пожить. Умру, но после меня будут жить книги, а в них я. И надо писать так, чтобы эта моя жизнь в книгах продолжалась как можно дольше. Вот Аристофановы комедии до сих пор смешные, а Плавтовы уже не так. Хотя Аристофан гораздо раньше умер. Продлить себя во времени, размазать на долгое расстояние. Пусть даже под конец красочка уже отшелушилась и еле-еле видна. Но даже Плавт еще читаем и радуется на том свете. Как все это сложно и странно… Устал я, голова опять начинает болеть. Дай мне, Королевушка, порошочек.

Глава тридцать седьмая

Кому – эпилог, а кому – пролог

1931–1932

Генеральному секретарю ЦК ВКП(б)

Иосифу Виссарионовичу Сталину

Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!

«Чем далее, тем более усиливалось во мне желание быть писателем современным. Но я видел в то же время, что, изображая современность, нельзя находиться в том высоко настроенном и спокойном состоянии, какое необходимо для проведения большого и стройного труда. Настоящее слишком живо, слишком шевелит, слишком раздражает; перо писателя нечувствительно переходит в сатиру. Мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит какое-то большое самопожертвование и что именно для службы моей отчизне я должен буду воспитаться где-то вдали от нее. Я знал только то, что еду вовсе не затем, чтобы наслаждаться чужими краями, но скорей, чтобы натерпеться, точно как бы предчувствовал, что узнаю цену России только вне России и добуду любовь к ней вдали от нее». Н. Гоголь.

Я горячо прошу Вас ходатайствовать за меня перед Правительством СССР о направлении меня в заграничный отпуск на время с 1 июля по 1 октября 1931 года. Сообщаю, что после полутора лет моего молчания с неудержимой силой во мне загорелись новые творческие замыслы, что замыслы эти широки и сильны, и я прошу Правительство дать мне возможность их выполнить. С конца 1930 года я хвораю тяжелой формой нейрастении с припадками страха и предсердечной тоски, и в настоящее время я прикончен. Во мне есть замыслы, но физических сил нет, условий, нужных для выполнения работы, нет никаких. Причина болезни моей мне отчетливо известна: на широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя. Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки в огороженном дворе.

Злобы я не имею, но я очень устал и в конце 1929 года свалился. Ведь и зверь может устать. Зверь заявил, что он более не волк, не литератор. Отказывается от своей профессии. Умолкает. Это, скажем прямо, малодушие.

Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит, был не настоящий. А если настоящий замолчал – погибнет. Причина моей болезни – многолетняя затравленность, а затем молчание. За последний год я сделал следующее: несмотря на очень большие трудности, превратил поэму Н. Гоголя «Мертвые души» в пьесу; работал в качестве режиссера МХТ на репетициях этой пьесы; работал в качестве актера, играя за заболевших актеров в этих же репетициях; был назначен в МХТ режиссером во все кампании и революционные празднества этого года; служил в ТРАМе Московском, переключаясь с дневной работы МХАТовской на вечернюю ТРАМовскую; ушел из ТРАМа 15.III.31 года, когда почувствовал, что мозг отказывается служить и что пользы ТРАМу не приношу; взялся за постановку в театре Санпросвета (и закончу ее к июлю).

А по ночам стал писать. Но надорвался. Я переутомлен. Сейчас все впечатления мои однообразны, замыслы повиты черным, я отравлен тоской и привычной иронией. В годы моей писательской работы все граждане беспартийные и партийные внушали и внушили мне, что с того самого момента, как я написал и выпустил первую строчку, и до конца моей жизни я никогда не увижу других стран. Если это так – мне закрыт горизонт, у меня отнята высшая писательская школа, я лишен возможности решить для себя громадные вопросы. Привита психология заключенного.

Как воспою мою страну – СССР?

Перед тем, как писать Вам, я взвесил все. Мне нужно видеть свет и, увидев его, вернуться. Ключ в этом. Сообщаю Вам, Иосиф Виссарионович, что я очень серьезно предупрежден большими деятелями искусства, ездившими за границу, о том, что там мне оставаться невозможно. Меня предупредили о том, что в случае, если Правительство откроет мне дверь, я должен быть сугубо осторожен, чтобы как-нибудь нечаянно не захлопнуть за собой эту дверь и не отрезать путь назад, не получить бы беды похуже запрещения моих пьес.

По общему мнению всех, кто серьезно интересовался моей работой, я невозможен ни на какой другой земле, кроме своей – СССР, потому что 11 лет черпал из нее. К таким предупреждениям я чуток, а самое веское из них было от моей побывавшей за границей жены, заявившей мне, когда я просился в изгнание, что она за рубежом не желает оставаться и что я погибну там от тоски менее чем в год. (Сам я никогда в жизни не был за границей. Сведение о том, что я был за границей, помещенное в Большой Советской Энциклопедии, – неверно.)

«Такой Булгаков не нужен советскому театру», – написал нравоучительно один из критиков, когда меня запретили. Не знаю, нужен ли я советскому театру, но мне советский театр нужен, как воздух.

Прошу Правительство СССР отпустить меня до осени и разрешить моей жене Любови Евгениевне Булгаковой сопровождать меня. О последнем прошу потому, что серьезно болен. Меня нужно сопровождать близкому человеку. Я страдаю припадками страха в одиночестве.

Если нужны какие-нибудь дополнительные объяснения к этому письму, я их дам тому лицу, к которому меня вызовут. Но, заканчивая письмо, хочу сказать Вам, Иосиф Виссарионович, что писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам. Поверьте, не потому только, что вижу в этом самую выгодную возможность, а потому, что Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти. Вы сказали: «Может быть, вам действительно нужно ехать за границу…»

Я не избалован разговорами. Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР.

М. Булгаков. 30 мая 1931 года.

Да, читатель, целый год наш Михаил Афанасьевич ждал повторного звонка от Сталина, но так и не дождался. И теперь, написав новое пространное письмо, опять принялся ждать.

Ему исполнилось сорок лет, но он по-прежнему оставался веселым, душой всякой компании, не утратил остроумия, и лишь грустная нотка легла в его взгляде, как у человека, потерявшего нечто главное в своей жизни.

С женой они жили вроде бы так, как раньше, да не так.

– Иногда мне кажется, что не только ты, но и Бутон изменял мне, – сказала однажды Любовь Евгеньевна. – И кошки. И портьеры на окнах. И твой письменный стол.

Но в основном она старалась держаться так, будто никаких измен не было и в помине. С того рокового дня, когда Шиловский приходил застрелить Булгакова, минуло три месяца. Михаил Афанасьевич продолжал ходить на репетиции своего «Мольера» к Станиславскому на дом. Тот вырабатывал в каждом актере характер его персонажа, выращивал его, как помидор в оранжерее, а заодно и пьесу стал переделывать, причем по тому же пути, что и Немирович-Данченко. Сначала убрал Рим, там ведь, знаете ли, Муссолини агрессивно настроен против СССР, скажут: намек; потом и Гоголя заменил на просто Чтеца; и так далее, и так далее. Репетиции репетициями, а разговоров о сроках постановки что-то не слыхать.

В начале июня на него снова вышел ленинградский Красный театр, в Москву приехала заведующая литчастью Шереметьева:

– Нужна взрывная пьеса. Надвигается новая мировая война. Буржуазный мир не хочет смириться с существованием СССР. Смысл прост, как мыло: СССР обязательно победит.

– Допустим, гениальный советский ученый изобретает аппарат, испускающий лучи, которые делают советских людей неуязвимыми, – с ходу предложил Булгаков.

– Годится, – ответила Шереметьева. – Только надо подчеркнуть, что этот ученый взращен идеями Ленина, воспитан в духе советской идеологии и не смог бы ничего создать, если бы не личная опека со стороны Сталина.

– По рукам! – будь что будет, согласился Михаил Афанасьевич, заключил договор, получил хороший аванс, и часть его в течение июня профукивал в ресторане у Бороды, к тому же Вахтанговский московский театр тоже заключил договор на ту же пьесу и тоже с авансом.

В июле сбежал к своей старой знакомой, давно зазывавшей Булгаковых отдохнуть у нее в доме, расположенном в городке Зубцове на месте слияния Волги с речкой Вазузой. Ровесница Михаила Афанасьевича Наталья Алексеевна Венкстерн тоже писала рассказы, пьесы, но в основном занималась художественными переводами. Большой дом ее и впрямь располагался в живописном месте на стрелке двух рек, хочешь – беги купайся в Вазузе, хочешь – в Волге. И он поставил себе целью за две недели написать пьесу. Но не тут-то было.

С самого начала не задалось. Он стал показывать, как гениальный изобретатель Ефросимов проводит химические опыты, изобретая особый солнечный газ, с помощью которого можно нейтрализовать действия отравляющих газов. Ну, проводит он опыты, и что дальше? Закрутить любовь с гостеприимной Наташей? Как-то совсем уж по-свински, особенно в присутствии Любаши, которая и уговорила его принять предложение Венкстерн. Он пытался описать, как Ефросимов выступает с пламенными речами о том, что буржуи не могут смириться с существованием СССР… И с отвращением вычеркивал.

Плаванье в реках было и впрямь восхитительным, заряжало бодростью, наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, эх, сейчас сяду и как напишу эдакое советское-рассоветское! Но сядешь и выцарапываешь из себя кишки… В чем главная идея-то?..

А там – обеды, ужины, наливочки, настоечки, прогулочки. Зубцов – образ примитивного рая: коровы по улицам, гуси, куры, утки, если под ноги не смотришь – непременно вляпаешься в их противопехотные мины. Поначалу умиляешься, а пройдет пять дней, и уже скука тусклая.

А когда возвращались из Зубцова, сложилось: человечество воюет испокон веков, от Адама и Евы, со времен изгнания из рая, а почему? Потому что в раю стало Еве скучно: Адам весь такой правильный, подтянутый, утром побрился, позавтракал, жену в щечку чмок и – на службу, в штаб Эдемского военного округа, весь день там в заботах о том, что делать, если черти нападут всем своим международным буржуазным сообществом. Вечером возвращается усталый, ему ни до чего. А Ева весь день одна в раздумьях о том, что тихая райская жизнь не совсем по ней, иной раз на нее находит такое настроение, что она не понимает, что с нею делается, сам рай не интересен, хочется куда-то бежать, а куда – не знает. Сто лет проходит, двести, триста, тысяча, а все остается по-прежнему. И вдруг появляется змей-искуситель, гонимый всеми писатель, пьесы все запрещены, но сам такой забавный, полная противоположность начальнику Эдемского штаба…

Эврика! Живут муж и жена, пусть даже так и называются Адамом и Евою, а в Еву влюблен изобретатель Ефросимов, фамилия происходит от греческого «радость, веселье». И только ради спасения своей возлюбленной он спешит создать средство от отравляющих веществ…

И как только приехали на Пироговку, сразу – к столу, но не к обеденному, а к письменному. Понеслось, заклубилось, загорелось, запузырилось, сцены наползали одна на другую, ломая и сминая друг друга, действие развивалось не по законам Станиславского, а, скорее, по мейерхольдовским, что хорошо для Красного театра, но не совсем для Вахтанговского. Трамвай с мертвой водительницей, въехавший в магазин, самого автора привел в бешеный восторг: ах, как это будет смотреться на сцене! Массовое падение людей замертво должно будет вызывать тревогу зрителей, а стало быть, заставлять их с большей ответственностью готовиться к грядущей войне.

Дописав, он с пылу с жару прочитал пьесу жене. Внимательно выслушав, Любовь Евгеньевна несколько минут молчала, потом ответила:

– Когда у тебя появилась я, ты написал «Роковые яйца», потом – «Собачье сердце», лучшее свое произведение, с которым ты останешься в веках. Ты написал прекрасные пьесы «Дни Турбиных» и «Бег», которые будут ставиться еще много лет после твоей смерти. Ты создал изумительные «Записки врача». Но когда у тебя появилась эта Леночка, что-то в тебе испортилось. Я не хотела тебе говорить, но пьеса про Мольера слабенькая, инсценировка «Мертвых душ» тоже, а эта «Адам и Ева» вообще какой-то сплошной сумбур. Откровенная халтура. Может, тебе больше не надо писать пьесы, милый мой Мака?

Письмо М. А. Булгакова И. В. Сталину

30 мая 1931

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 857. Л. 10–15]

– Может, мне в дворники?! – стукнув кулаком по столу, заорал Михаил Афанасьевич на всю Большую Пироговскую, да так что даже в Абрикосовский переулок улетело.

– Тиш-тиш-тиш, – произнесла Любаша соответствующее такому случаю заклинание, но и оно не помогло:

– Леночка ей виновата! Я, между прочим, уже полгода, как ни разу не видел ее. Да и вообще, какое отношение имеет глупое бабье к творчеству писателя? Ногти, пилочка, и берется судить о вещах, ей недоступных! Я, видите ли, не Достоевский! Да, я не Достоевский, и не хочу им быть. Я Булгаков! Вот ты бы Достоевскому сказала, что он не Гоголь. А он и не Гоголь. Чехову, что он не Потапенко…

– Тиш-тиш-тиш, – еще раз попробовала испытанное средство Любовь Евгеньевна.

– Вот ни строчечки не изменю, а увидишь, как не только Красный и Вахташка, но и все театры за «Адама и Еву» схватятся.

– Ладно, посмотрим.

– И посмотрим, посмотрим!

– Посмотрим, посмотрим.

– Сидит тут, ноготочки подпиливает. Ишь, развелось вас Белозерских, Белосельских, Белоцерковских, Белотрактирских!

– Ну, это уж совсем глупо. Мака-дурака! Мака-собака!

Ночью он мечтал. Позвонит Сталин. Они встретятся, разговорятся так, что трудно будет проститься до новой встречи. А тут из всех театров: «Ввиду надвигающейся угрозы мировой войны Ваша пьеса “Адам и Ева” является наиважнейшей для советского зрителя». И отовсюду гонорары, гонорары, гонорары. С полными карманами денег он едет с женой в Париж, начинается богемная заграничная жизнь. В Любангу влюбляется бывший белый генерал, не молодой и не старый, лет пятидесяти, эдакий Трубецкой-Захрюжский, усы пышные. Драгоценностей успел вывезти до конца жизни. И она уходит к нему. А к Маке неожиданно является роскошная богатая дама: «Я всю жизнь только о том и грезила, чтобы вас выпустили из кровавой Совдепии. Я читала и по многу раз перечитываю все ваши сочинения. Шекспиру следует служить у вас лакеем, а Льву Толстому – бородатым швейцаром. Теперь, когда жена ваша сбежала с Трубецким-Захрюжским, вы свободны. Едемте со мной!» И они едут в ее швейцарскую виллу, изумительный замок под красными черепицами, входят под прохладные своды. И она говорит: «Я вся горю и не в силах более совладать с собой, хватайте меня, несите, как куклу, швырните на кровать!»

Сам же смеясь над такими опереточными мечтами, он окунал перо в чернила и Вересаеву, который время от времени интересовался его делами, писал ответное письмо: «Есть у меня мучительное несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсек-ром. Это ужас и черный гроб. Я исступленно хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с ней засыпаю. Год я ломал голову, стараясь сообразить, что случилось? Ведь не галлюцинировал же я, когда слышал его слова?.. Но упала глухая пелена. Прошел год с лишним. Писать вновь письмо, уж конечно, было нельзя. И, тем не менее, этой весной я написал и отправил. Составлять его было мучительно трудно. В отношении к генсекру возможно только одно – правда, и серьезная. Но попробуйте все изложить в письме. Сорок страниц надо писать. Правда эта лучше всего могла бы быть выражена телеграфно: “Погибаю в нервном переутомлении. Смените мои впечатления на три месяца. Вернусь!” И все. Ответ мог быть телеграфный же: “Отправить завтра”. При мысли о таком ответе изношенное сердце забилось, в глазах показался свет. Я представил себе потоки солнца над Парижем! Я написал письмо. Я цитировал Гоголя, я старался передать, чем пронизан. Но поток потух. Ответа не было. Сейчас чувство мрачное. Один человек утешал: “Не дошло”. Не может быть. Другой, ум практический, без потоков и фантазий, подверг письмо экспертизе. И совершенно остался недоволен. “Кто поверит, что ты настолько болен, что тебя должна сопровождать жена? Кто поверит, что ты вернешься? Кто поверит?” И так далее. Я с детства ненавижу эти слова “кто поверит?” Там, где это “кто поверит?” – я не живу, меня нет. Я и сам мог бы задать десяток таких вопросов: “А кто поверит, что мой учитель Гоголь? А кто поверит, что у меня есть большие замыслы? А кто поверит, что я – писатель?” И прочее и так далее. Нынче хорошего ничего не жду… Стал беспокоен, пуглив, жду все время каких-то бед, стал суеверен…»

Суеверен вообще-то он был всегда. Да и какой Пушкин не суеверен? Вся писательская братия верит в перстни, амулеты, заговоренные письмена, обереги, приметы, роковые числа и все такое прочее. Михаил Афанасьевич помимо всего прочего верил, что если кому-то пожаловаться, то дела улучшатся. Не всякому подлецу, кому твои жалобы – медовый бальзам на сердце, а только самым доверенным, готовым к тому, чтобы их жилетка промокла твоими горючими слезами насквозь. И, кстати, помогало, хоть и не сразу. Поплачешься в августе – подействует в октябре, примерно так.

Программка спектакля МХАТа «Мертвые души» сезона 1932/1933 года [Музей МХАТ]

К концу сентября Булгаков пьесу закончил, ее перепечатали, и первым делом он понес ее читать вахтанговцам. Собралась вся режиссерская коллегия – Басов, Миронов, Орочко, Исаков и приятель Булгакова Боря Щукин, игравший у него в «Зойкиной квартире» Ивана Васильевича. Замечательные актеры приготовились слушать, надеясь на новый шедевр для своих ролей, – любимый ученик Вахтангова Козловский, первый красавец московской сцены, атлетически сложенный Дорлиак, великолепный чтец Журавлев, сбежавший от Мейерхольда весельчак Захава, обаятельный Кольцов, верная подруга Вахтангова, уже совсем больная Ксения Котлубай, громоподобный Тутышкин… Но посреди всех восседал какой-то военный чин с четырьмя шпалами в петлицах и смотрел так, будто хотел выхватить из кобуры револьвер и заорать: «Стоять, ни с места!»

– Позвольте вас представить, – подвел к нему Булгакова Басов. – Известнейший писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. А это наш гость, приглашенный в качестве консультанта, Якоб Иванович Алкснис. Недавно назначен главнокомандующим Военно-воздушными силами СССР.

«Что за муть? – внутренне возмутился Булгаков. – Разве пьеса о ВВС?»

Алкснис коротко и больно пожал ему руку, глянул презрительно, как на штафирку. И во время чтения автор постоянно посматривал на реакцию этого ястреба, особенно когда попадались куски, призванные понравиться красному командиру, типа: «Капиталистический мир напоен ненавистью к социалистическому миру, а социалистический напоен ненавистью к капиталистическому, дорогой строитель мостов, а формула хлороформа СНСl3! Война будет потому, что сегодня душно!» Должна была понравиться и концовка: «Эх, профессор, профессор!.. Ты никогда не поймешь тех, кто организует человечество. Ну что ж… Пусть, по крайней мере, твой гений послужит нам! Иди, тебя хочет видеть генеральный секретарь».

– Занавес! – освобожденно выдохнул драматург.

Никто не зааплодировал, все воззрились на главнокомандующего ВВС. Алкснис медленно поднялся, гордо выпрямился и заговорил сквозь зубы:

– Я ожидал услышать текст о нашей авиации, о нашей грозной силе, которой не сможет противостоять буржуазный мир. Но услышал полную ахинею. Только за то, что у вас показано, что уничтожен Ленинград… Квалифицировать как пропаганду паникерства! По статье. Остальное перечислять не стану. Зря потратил время. Я доложу на самый верх, что эту, с позволения сказать, пьесу ставить категорически нельзя.

Дальнейшее обсуждение оказалось бессмысленным. А когда Миронов посоветовал отдать пьесу в Красный театр, автор от души рассмеялся. По возвращении мужа домой Любовь Евгеньевна торжествовала:

– А я говорила! Я же говорила! Масенький, всегда меня слушайся. Правда, Бутончик? Когда он нас не слушается, всегда на какашку наступит.

Через пару дней позвонили, и бездушный женский голос сообщил, что Государственный академический театр имени Вахтангова ждет возврата.

– Половину аванса им! А дулю не желаете? – негодовал Михаил Афанасьевич, потрясая авторской копией договора. – Тут вообще не написано, при каких обстоятельствах возвращается аванс. Нет, есть: «В случае полного непредоставления рукописи автор обязуется полностью возвратить аванс». Говорила она! Рукопись представлена? Представлена. Штампики? Имеются. Кукиш вам, мерзавцы!

Вскоре Михаил Афанасьевич поехал в Ленинград без жены.

– Мне и одного позорища достаточно, – отказалась ехать Любанга.

В Александровском саду, где располагалось здание с колоннами, принадлежащее Красному театру народного дома, слушателей оказалось всего ничего – руководители театра Вольф, Гаккель, Тихантовский и завлит Шереметьева. Гаккель ушел с середины читки, Тихантовский ближе к концу. Вольф был краток:

– Большое спасибо. Ставить не будем. Категорически.

Пожал руку и ушел. Шереметьева горько заплакала.

Вернувшись в Москву, Булгаков получил телеграмму: Вольф требовал полного возвращения аванса.

– Полного ему! – кипятился драматург. – Полного корыта дерьма в харю! Что там в договоре? Ну вот, те же самые условия. Нет, не те же. «В случае непредоставления или полного несоответствия требованиям театра…» А как эти требования оговорены?

– Ты бы сначала тексты договоров изучал, Масюня, прежде чем подпись ставить, – заслуженно укорила мужа Любовь Евгеньевна.

– А вот ты бы была достойная жена писателя, следила бы, как Сниткина. Вот только не надо сейчас произносить фразу про то, что я не Достоевский. Ага! Требования одни: чтобы в пьесе утверждались незыблемость СССР и неминуемый крах посягательств буржуазных стран на целостность нашей страны. Пусть через суд доказывают, что у меня эти требования не соблюдены.

Весь октябрь время от времени звонили какие-то девушки из Красного театра и из Вахтанговского, спрашивали, когда товарищ Булгаков вернет деньги. Если к телефону подходил сам драматург, он в ответ рявкал:

– Только через суд!

А Любови Евгеньевне нравилось вести с ними долгие переговоры, которые, в сущности, оканчивались тем же приглашением в суд. Храбрости же и ему, и ей добавляло то обстоятельство, что в самых первых числах октября ламентации, отправленные в письме к Вересаеву, сработали. Радость, как и беда, часто приходит, откуда не ждали. Позвонила Бокшанская:

– Макочка, миленький, есть две новости, одна очень хорошая, вторая такая же. С какой начать?

– С первой.

– Вашего «Мольера» разрешили.

– Кто?!

– Ну кто-кто? Главрепертком, разумеется.

– Быть не может! А вторая?

– Договор уже составлен, как только его подпишет Владимир Иванович, можете приезжать подписывать. И получать – па-ба-ба-бам! – аванс.

– Так ведь… Аванс это третья хорошая… Оленька! Ольга Сергеевна!..

– Поздравляю.

– Письмо! Опять письмо подействовало! – ликовал он, положив трубку и прыгая вместе с Бутоном до самого потолка. – Я ему: отпусти в Европу, а он мне: Европу тебе шиш с маслом, а постановку «Мольера» вместо этого прикажу разрешить. Эх, Банга-Шванга, надо ковать железо, пока горячо.

И он тотчас накатал письмо в Ленинград. Обижаешь, читатель! Ни в какой не в Красный театр, а прямо директору Большого драматического Рувиму Шапиро: «Милый Рувим Абрамович, сообщаю, что Мольер разрешен Главным репертуарным комитетом к представлению в театрах Москвы и Ленинграда. Разрешение 2029/Н от 3 октября 31-го года. Итак, если Ваш Театр желает играть Мольера, прошу заключить со мной договор». И Ленинград ответил радостным согласием, Булгаков снова помчался в город на Неве и заключил договор, вписав туда, что аванс возврату не подлежит ни при каких обстоятельствах, и сей аванс в размере 1 200 рублей получил.

Ах, как забилось его сердце, когда, вернувшись в Москву, он приехал в Камергерский и от Ольги Сергеевны пахнуло теми же самыми духами, какими чаще всего пользовалась ее сестра! «Не забывай меня» французской фирмы «Герлэн».

Нет, он, конечно же, не забывал ее, и во время прогулок или в магазинах несколько раз обоняние натыкалось на этот пленительный запах. И всякий раз волнение охватывало его, он закрывал глаза и в мечтах приникал к волосам и груди, источавшим этот аромат. И всякий раз долго не мог прийти в себя.

Вот и теперь голова закружилась сначала от «Не забывай меня», а потом добавило, когда увидел новую сумму аванса, на сей раз с важным видом и тщательно читая договор. Обессиленной от волнения рукой поставил подписи. А уж когда получал деньги в кассе, хотелось воскликнуть: «Подстрахуйте, а то упаду!»

Жизнь снова забила фонтаном. Хватало на раздачу долгов и на ближайшие несколько месяцев. Дома на Пироговке – пир горой! И, лишь выйдя подышать на свежем октябрьском воздухе, затягиваясь папиросой, он тосковал: эх, сейчас бы в полуподвал, на тайное собрание запретного общества! Целовать волосы, шею, грудь, источающие тонкий запах французских духов фирмы «Герлэн». Стон вырвался из его груди и полетел к бриллиантовым осенним звездам.

А по Москве уже полетели слухи о том, что Сталин снова звонил Булгакову, тот пожаловался, и генсекр мгновенно надавил на театры. Воскрес и Тарзан. Поговаривали, что этим летом на Сталина было совершено покушение, когда тот на катере плыл из Гагры в Пицунду. Какой-то придурок стрелял по катеру из ружья. Накануне Иосиф Виссарионович получил письмо: «Берегись катера. Тарзан», – и не послушался, из-за чего едва не расстался с жизнью. А потом в ноябре: «Не ходи завтра по Ильинке. Тарзан», – и снова не послушался, пошел по Ильинке, а там его чуть не пристрелил бывший белый офицер Огарев.

В том же ноябре начинающий драматург Всеволод Вишневский, ставший известным благодаря своей пьесе «Первая конная», разразился статьей против постановки булгаковского «Мольера»: разве нельзя просто ставить пьесы Мольера, разве нам не известна идейно-классовая позиция Булгакова, или Булгаков по-марксистски вскрывает сплетения давних времен?!

– Вряд ли повлияет. Кто такой этот Вишневский? Самозванец. Уверен, все театры получили от генсекра тайное указание на мой счет.

Когда подошло время встречать Новый год, он мучительно думал, слать или не слать личное поздравление тайному агенту Мадлене. Ведь он дал клятву не напоминать о себе. Надо было хотя бы этот пункт договора ослабить, вытребовать возможность слать поздравительные открытки. И Михаил Афанасьевич Булгаков, как честный человек, слово сдержал. По договору с тайным агентом Мадленой это означало, что он разлюбил ее.

Оставалось ждать, пришлет ли она.

Она не прислала.

Все, пропасть разверзлась окончательно! Вьюга замела все следы, ветер развеял все запахи, снегом завалило воспоминания.

Жизнь наступила грустная и безмолвная, хотя казалось, все так прекрасно, денег полно, долги розданы, покупай что хочешь. Малость подкопим и купим Любушке ее заветную мечту, какой-нибудь «ренульчик».

Радость за радостью, а жизнь после разгрома подпольной организации совсем не та, что была до образования подполья, и радости жизни не приносят ему радости. Все, что ни происходило, на вкус оказывалось пресным. Москва, которая раньше лезла к нему изо всех щелей, любопытствуя, что там еще выкинет непредсказуемый Булгак, теперь смотрела на него отовсюду презрительным взглядом: мужа испугался, трусливо капитулировал, подло сдал все подполье, трус, предатель, босявка!

Афиша спектакля МХАТа «Мертвые души» сезона 1932/1933 года

[Музей МХАТ]

После разудалых новогодних и рождественских увеселений последовал неожиданный новогодне-рождественский подарок – звонок Бокшанской:

– Михаил Афанасьевич, здравствуйте! Сядьте, пожалуйста, у меня для вас новость. Сели?

– Сел. – Хотя продолжал стоять, весь как столбик ртути в градуснике. – Говорите же!

– «Дни Турбиных». Решено их восстановить.

Господи! Не может быть! Снова запоет Николка «Здравствуйте, дачники! Здравствуйте, дачницы!», снова Шервинский будет домогаться Елены, снова выйдет на сцену смешной Лариосик, и зритель будет хохотать, когда он скажет: «Не целуйтесь, а то меня тошнит!» – вновь будет падать смертельно раненный Алексей и произносить свою предсмертную фразу: «Брось геройство к чертям!» – и Сталин снова явится на спектакль и будет хлопать, когда Студзинский произнесет финальную роковую фразу: «Кому – пролог, а кому – эпилог». Боже мой, какое счастье!

Любовь Евгеньевна танцевала и пела на мотив «Кукарачи»:

– Автомобильчик, автомобильчик скоро будет у меня!

– А может, начнем на свою собственную квартиру копить? – безнадежно возражал возобновленный автор.

На Пироговке все бы неплохо, если бы не сырость, от которой, как он говорил, в доме живет скверная компания – господин Бронхит, мсье Ревматизм и черненькая дамочка Нейрастения. Да еще и трамвай под окнами постоянно грохочет, не случайно он в «Адаме и Еве» аж в витрину магазина въехал. Но Любангу не сломить:

– Квартира – это проза, а автомобильчик – поэзия! Правда, Бутоша?

– Не соглашайся, пес! – сердился писатель. С недавних пор он вступил в писательский жилищный кооператив и исправно вносил взносы на будущую квартиру. В Нащокинском переулке на днях начали стройку – стали надстраивать этажи к уже существующему дому.

Воскрешение «Дней Турбиных» из мертвых он наблюдал, каждый день являясь в Камергерский, как в присутствие. С обаятельной Верой Соколовой, которую он так любил в роли Елены, теперь все больше стала соревноваться статная Алла Тарасова, и он уже не знал, кому отдает предпочтение. То же самое с Николкой, за которого теперь насмерть боролись красавец Павел Массальский и смешной Сашка Комиссаров. На каждую роль спектакля появились по два совершенно разных исполнителя, и каждый по-своему трактовал образ. Незыблемыми оставались лишь Хмелев в роли полковника Турбина и Яншин, смешнее которого на роль Лариосика пока не отыскалось.

Билетов на премьеру будто изначально не существовало, они оказались проданы словно еще в прошлом веке. В очереди на следующие спектакли Москва стояла по всей Тверской. 18 февраля около театра толпились люди, с отчаянием в голосе умоляющие о лишнем билетике, и их было столько же, сколько вмещал зрительный зал. Автор вмиг снова стал бешено знаменит и узнаваем, как ни один другой ныне живущий драматург. Странно, что не поступало известий о самоубийствах Лавренева или Тренева, Всеволода Вишневского или Всеволода Иванова. На премьеру Булгакову пришлось пробираться инкогнито, сдвинув на глаза шляпу и укрыв воротником пальто подбородок и нос. Когда в компании с женой он появился в отдельной ложе, зал заревел от восторга и обожания. На нем были смокинг, галстук-бабочка, белоснежная сорочка, и в довершение всего он вставил себе в правый глаз тот самый знаменитый монокль, чем вызвал новые дружные овации.

Такого он не испытывал еще никогда в жизни. Первая премьера «Турбиных» 5 октября 1926 года не вызвала ажиотажа, спектакль пришел к зрителю, как подозрительный незнакомец, и шквала аплодисментов в конце не получилось. Но слухи о том, какой спектакль поставили во МХАТе, привели в Камергерский зрителей другого сорта, и уж те довольно быстро сделали тридцатипятилетнему драматургу громкое имя.

Теперь он был сорокалетний, а зрители знали, на какой спектакль идут, и потому устроили громкую овацию. Он стрелял глазами в зрительный зал и жаждал увидеть два лица – усатое мужское и бледное женское. Но наивно было надеяться, что Сталин придет на первую же постановку и что начальник штаба Московского округа в сей день отпустит жену в театр.

Впрочем, тьфу ты, какой начальник штаба! Бедного Евгения Александровича сняли с престижной должности как раз накануне того дня, когда он узнал о связи его жены с писакой Булгакой. Два удара один за другим! Теперь Шиловский преподавал в Военно-воздушной академии. Мог бы, кстати, проявить офицерское благородство и бесстрашно прийти на воскрешение «Дней Турбиных» вместе с супругой. Ну да бог с ним…

И новая премьера состоялась! И спектакль получился таким, каким его не играли до запрещения. Ни один актер ни разу не смазался, все без сучка, без задоринки, лучше, гораздо лучше, чем раньше в двадцатых годах. «Дни Турбиных» воскресли в сиянии и славе. Публика бешено и часто аплодировала, останавливая действие, а когда Женя Калужский, играющий Студзинского, светло и горестно произнес: «Кому – пролог, кому – эпилог», казалось, стены рухнут, потолок вместе с люстрами обвалится, и люди погибнут в момент восторга и счастья. Уходить после спектакля без маскировки было для автора смерти подобно, раздавили бы восторженные зрители, следовало наглухо обмотать голову, как это делают в спектакле с гетманом Скоропадским, когда тот позорно бежит из Киева с немцами. Но банкет после спектакля устроили в фойе театра знатный, пили, ели, пели, орали и радовались до самого утра. Маку и Любу на рассвете увез домой мхатовский водитель.

Подобного фурора не знал ни один советский спектакль. За два с половиной года, с 1926-го по 1929-й, прошло двести с чем-то представлений, то есть каждые четыре дня. Сейчас, наблюдая невиданный наплыв желающих, МХАТ давал белогвардейскую пьеску через два дня на третий, и снова поднялся газетный гвалт, такой же, как пять лет назад. Журналюги недоумевали, как и кто разрешил воскресить сдохшую белогвардейщину. Но пять лет назад шла борьба не на жизнь, а на смерть между Троцким и Сталиным, теперь же Троцкий поселился на острове Принкипо в Мраморном море, а через два дня после возобновления в МХАТе «Дней Турбиных» вышло постановление о лишении его советского гражданства. Отныне в СССР остался один правитель без реальных конкурентов. И этому правителю спектакль «Дни Турбиных» почему-то нравился. И точка.

Купаясь в лучах славы, Михаил Афанасьевич в эти бурные дни конца февраля – начала марта пил только хорошие напитки и не имел нужды искать компанию, любой счел бы за великое удовольствие посидеть с ним за столиком хотя бы минуточку.

– Что ти думаешь, – изображал он человека с грузинским акцентом, – пошел я в театр посмотреть мои любимые «Дни Турбиных», которые ти так высокоталантливо сочинил. Прихожу, а там какой-то «Страх» идет какого-то Афигенова. Какие-то физиологические стимулы показывают, нового человека создают. Я смотрю двадцать минут, мне не страшно. Смотрю сорок минут, мне не страшно, а скучно. Что за «Страх» такой, если даже мне не страшно? Ушел. Прихожу в другой раз, там какой-то «Хлеб» какого-то Крюшона ставят вместо твоих «Дней Турбиных». Сижу, скучаю. Еле высидел. А этот Крюшон ко мне бежит: «Товарищ Сталин! Как вам моя пьеса понравилась?» Я говорю: «Слушай ты, Крюшон, если хлеб, то к нему вино-мино полагается, сациви полагается, шашлык-машлык полагается, всякая зелень-мелень, сулугуни, сала хотя бы дай! Вот я мальчиком был, Шиллера смотрел “Коварство и любовь”, с тех пор наизусть помню. Или Булгакова, нашего великого современника, с которым нам выпало счастье жить в одну эпоху. “Дни Турбиных” я с первого раза тоже наизусть запомнил, семнадцать раз ходил и до конца жизни ходить буду. А ты, Хрюшон ты эдакий, пошел вон отсюда!» Так ему и сказал, мамой клянусь!

Булгаковская Москва. Гостиница «Метрополь»

[Фото автора]

Кругом все в лежку!

– А дальше, дальше!

– Иду к Станиславскому, иду к Немировичу-Данченко, говорю им: «Давно ли вы, товарищи основатели МХАТа, из своего театра плесень вычищали? Почему до сих пор не могу “Дни Турбиных” посмотреть моего милого-любимого Миши Булгакова? Немедленно возобновить постановку!» Они как затряслись, слушай, как испугались: «Не вели казнить, вели миловать!» И на следующий день начали готовить. Вот, теперь у нас в Художественном театре вновь есть что посмотреть. А то «Страх», «Хлеб», ни к чему нам это.

«Страх» Александра Афиногенова и «Хлеб» Владимира Киршона и впрямь шли во МХАТе, и если «Страх», в котором некий научный институт создавал нового человека, пользовался большим успехом, то «Хлеб» о борьбе партии за социализм на примере хлебозаготовок вызывал зевоту, и Сталин действительно обругал неумеренный советский подхалимаж, после чего пьесу сняли.

Никогда, пожалуй, Михаил Афанасьевич не восседал на волне успеха так, как в том феврале – марте. И денежки с каждого представления капали, и огоньки глаз вокруг сверкали – восхищенные или завистливые, и двери открывались, куда ни шагни.

– Ты, Мака, как попрыгунья-стрекоза, в марте лето красное пропела, – незлобно издевалась жена. – А что Ленинград-то молчит?

Ленинград молчал. Булгаков написал милейшему Шапиро одно письмецо, второе. Наконец любезнейший Рувим Абрамович в середине марта отписался: «Дорогой Михаил Афанасьевич! Горе мое подобно горю Ниобеи, оплакивающей своих детей. Ваша дивная пьеса о Мольере к постановке у нас запрещена. Примите мои глубочайшие соболезнования! Войну и мир рассматриваем к юбилею Бородинской битвы». К письму прилагалась копия выписки из протокола: «Заседание Пленума XПС при ГБДТ от 19/XI – 31 г. Слушали: пьесу “Мольер” Булгакова. Постановили: Художественно-Политический Совет Большого Драматического Театра считает невозможной постановку в театре пьесы Булгакова “Мольер” по следующим мотивам: 1) “Мольер” Булгакова является поверхностной, неглубокой пьесой о жизни, личных переживаниях и трагической смерти писателя и актера Мольера. 2) Пьеса не отражает подлинной, исторической сущности мольеровской эпохи, в ней нет показа классических сил, действовавших на исторической арене того времени, нет борьбы нарождающегося класса буржуазии против абсолютизма и духовенства. 3) “Мольер” Булгакова ни в какой мере не показывает даже Мольера как борца, бичующего в своих сатирических произведениях ханжествующий клерикализм… Считая, что в репертуаре театра должны иметь место показы художественно ценных произведений классиков, имеющих не только литературную значимость, но и отражающих социальные сдвиги и классовую борьбу на отдельных этапах исторических эпох, предшествующих нашей, причем не должно иметь место механическое перенесение содержания пьесы на сцену, а необходимо критическое освоение и подача содержания в свете марксистской диалектики. Одновременно с этим в репертуар театра должны быть включены также пьесы современной драматургии, освещающие исторические проблемы большого значения (напр. “Робеспьер” – Раскольникова). Художественные и литературные достоинства “Мольера” Булгакова и его ценность, высококачественный материал для работы актера не может являться решающим моментом к постановке пьесы “Мольер” в ГБДТ. Председатель ХПС – Горенбург. Секретарь ХПС – Белобородов».

Любовь Евгеньевна хохотала:

– Ну, теперь и Мхатушка-батюшка от ворот поворот даст! Хорошо хоть, ты догадался безвозвратные авансы там и там обозначить. А если бы не я, Мака так бы и подписывал, не глядя.

– А что, – усмехался в ответ Мака, – четыре аванса за осень, почти шесть тысяч рубликов получили. Ни вахтанговцы, ни Красный театр больше не звонят, чтобы вернули. Так бы раз в месяц заключать договора, получать аванс, и пусть потом не ставят, жить можно припеваючи. Но ты подумай, каков Рувимка! Запрет состоялся в середине ноября, а он мне только сейчас, в середине марта, сообщает! Через четыре месяца.

– Не хотел быть переносчиком дурных известий, – защитила Шапиро Любовь Евгеньевна. – Думал, вдруг ты внезапно околеешь, с него и взятки гладки.

– М-да… – задумчиво произнес Булгаков. – Человек смертен, но это бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!

– Прекрасная фразочка, – похвалила жена. – Вставь ее обязательно куда-нибудь.

– Пожалуй, – согласился он. – Непременно вставлю.

Инсценировку «Войны и мира» он начал накануне Нового года и довольно быстро ее выполнил, хотя всем врал, что работа над Толстым оказалась самой мучительной в его жизни и он теперь не может без содрогания смотреть на ту полку, где у него стоят книги Льва Николаевича. Да уж, да уж! Новогодние и рождественские праздники, потом присутствие на репетициях во МХАТе, и одновременно он в конце декабря сел инсценировать «Войну и мир», а уже в конце февраля отправил в БДТ.

Когда он прочитал толстовскую инсценировку жене, та простодушно объявила:

– Ну, Мака, ты и болвака!

– В смысле?!

– Ну как тебя угораздило начать пьесу с того, что Пьер Безухов расправляется с Анатолем Курагиным, после того как тот провел шуры-муры с Наташей? Я бы на месте зрителя сразу встала и ушла. Спросила бы: «А почему не предупредили, что это со второго тома начинается?»

– Причем не просто со второго тома, а с конца второго тома.

– Еще хуже. Зритель скажет: «А где первый том и начало второго? Что за лажа такая?»

– А ты хочешь, чтобы на каждый том по отдельному спектаклю?

– Почему бы и нет? А то ты отстриг у романа ноги по самое сижу, получите инвалида. Дальше это «Господи, помилуй». Целая сцена, как молятся, минут на десять. Ты бы взял вообще и литургию инсценировал. Пасхальную. В Реперткоме все бы с ума посходили.

– Тут да, ты права, пожалуй…

– А я всегда права. Ты разве не замечал этого? Все эти «паки, паки, иже херувимы» выкидывать надо.

– Хотя бы подсократить…

– Французские фразы. Их кто переводить будет? Или ты думаешь, пролетарий, пришедший посмотреть спектакль, идеально знает язык Мольера? Он возмутится: «Не понимаю ваши фуа-муа!»

– Надо подумать.

– А то, что там все за государя готовы умереть, чем твоя голова думала? Устрицами по десять рублей штучка? Да в Реперткоме решат, что ты им просто подарок решил сделать своей инсценировкой. Запретят намертво, да еще и «Турбиных» опять к черту пошлют. Сцена, где государь с дворянами такие лапочки, жертвуют всем ради Отечества… Ее бы лет двадцать назад поставить, так Николай Второй плакал бы от умиленья.

– Это точно! – засмеялся драматург, бичуемый женой, аки Иов.

– А Болконский? – продолжала жена Иова свою экзекуцию. – У Толстого кто главные персонажи? Андрей Болконский, Наташа Ростова и Пьер Безухов. Ну, Наташа есть, Пьер есть, а Андрея у тебя нету. Какой-то казак Лаврушка дольше беседует с Наполеоном, чем Андрей Болконский с другими персонажами. А еще какой-то Алпатыч, какой-то Дрон зачем-то, Карп там еще… Потом там Болконский лежит и рассуждает сам с собой, вот лежит и рассуждает. Ну смешно это, Мака!

– Ну, не знаю…

– Появляется Кутузов. На Бородинском поле. И огромная икона при нем. Да он еще по-французски сплошь разговаривает. Зритель ногами станет топать. Ты еще ему дыма побольше напусти для правдоподобности.

– А что, про дым ты хорошо подметила. Ремарка: «Сцена внезапно тонет в клубах дыма. Кутузов кашляет и матерится хуже пролетария».

– Вот видишь, тебе и самому уже смешно. Андрей Болконский у тебя появляется, в сущности, только для того, чтобы красиво умереть.

– А он и у Толстого, в сущности, появляется лишь для того, чтобы красиво умереть.

– Ну нет уж! Андрей Болконский – это Андрей Болконский. Его надо в пьесу добавить. А то он умирает, и его совсем не жалко. А вообще мне одна сцена сильно понравилась, когда Наташа велит вещи из саней вываливать и вместо них раненых сажать. Я даже прослезилась.

– Это, пожалуй, самая социалистическая сцена и в самом романе у Толстого, – сказал Булгаков.

– Да, в ней смысл социализма, – согласилась Любаша. – Люди важнее богатств. Эту сцену надо оставить. А остальное переписать заново. Иначе будет полный «Адам и Ева», вот увидишь.

– Понял, учту, – угрюмо ответил Михаил Афанасьевич, решив, что спорить не стоит, и отправил инсценировку в Ленинград без исправлений.

Виноватый в измене и прощенный муж невольно становится на ступень ниже великодушной жены, она берет над ним покровительство, и либо он превращается в ее подчиненного, коего она поучает, как жить, либо рано или поздно восставший Спартак срывает с себя оковы и бежит на Везувий.

– Полюбуйтесь, Любовь Евгеньевна.

– Что это?

– Договорчик-с.

Она взяла бумаги, стала читать. Недоверчиво спросила:

– А ты успел все переписать, как я говорила?

– Ни строчечки не поменял, о предобрейшая.

– И МХАТ берется ставить твой вариант «Войны и мира»?

– Ну не подделал же я договор, о премудрейшая.

Булгаковская Москва. Вахтанговский театр на Арбате

[Музей МХАТ]

– Или я спятила, или МХАТ, или весь мир! И что, за ту халтуру, которую ты мне читал, они и аванс выплачивают?

– Извольте увидеть советские денежные знаки. – И он высыпал перед нею кучу червонцев. – А теперь признаете, о прелюбезнейшая, что вы ни хрена не понимаете в драматургии?

– Я ничего не понимаю в этом мире, – горестно вздохнула Белозерская, будто муж ее не получил очередной солидный аванс, а продул в карты все деньги и ее в придачу, а также Бутона и Муку на шкурки. – Бедный Андрей Болконский!

Это была маленькая победа, Спартак подпилил оковы и чувствовал себя готовым к побегу. Вот только куда бежать? Влево или вправо? Вперед или назад? Вниз в преисподнюю или вверх в небеса?

Наступило лето. Однажды в июне в ресторане «Метрополь» он увидел Шиловскую. Они сидели и смотрели друг на друга с тоской. И он понимал, как сильно любит эту женщину и как несчастлив оттого, что не может быть с нею!..

Вовсю шел дачный сезон, и супруги Булгаковы могли позволить себе снять хорошенький домик на берегу речки с песчаным пляжиком. В начале июля Михаил Афанасьевич приехал в Москву в предвкушении чего-то очень хорошего. И предчувствия его не обманули. Только он вошел в квартиру на Пироговке, как раздался звонок. «Она!» – почему-то подумал он и, сняв трубку, ожидал услышать ее голос.

– Алло!

– Михаил Афанасьевич? – раздался мужской баритон. – Здравствуйте! Это Тихонов говорит, который Серебров, секретарь Алексея Максимовича Горького.

– Да-да? – взволновался Булгаков. Неужто к Горькому в гости позовут? А если позовут, это не просто так.

– Алексей Максимович просил передать вам наше предложение написать книгу о Мольере. Аванс, само собой, полагается.

– О Мольере? Да, собственно, это моя тема.

– Вот-вот, Алексею Максимовичу страшно понравилась ваша пьеса… Короче, можете вы приехать в Жургаз?

– Это на Самотеке?

– Правильно.

– Сейчас могу приехать.

– Замечательно! Жду!

Не она… Увы. Но тоже интересно.

Тихонов, писавший под псевдонимом Серебров, имел счастье жениться на секретарше Горького Варваре Шайкевич и даже удочерить дочь Варвары Васильевны от Алексея Максимовича, Ниночку. Вместе с Горьким он основал издательство «Всемирная литература» и заведовал им, а теперь еще и издательством «Academia». Приехав в Первый Самотечный переулок и найдя Журнально-газетное объединение, Булгаков встретился с Тихоновым и увидел глаза, полные любви.

– Алексей Максимович не только восторгался, но и ходатайствовал за вашу пьесу о Мольере в разные инстанции. Самому генеральному секретарю писал. Да-да, клянусь! Он считает, что вы отлично написали портрет Мольера, уставшего от неурядиц личной жизни и от тяжести славы. И хорошо дан король Людовик. Вот почему и возникла идея заказать вам книгу для будущей серии «Жизнь замечательных людей».

– Таковую уже издавал Флорентий Павленков. Помнится, – усмехнулся он, – мой отец смеялся, что первый том про Игнатия Лойолу.

– Никаких Игнатиев! Алексей Максимович затевает все заново, под иным, так сказать, углом зрения. Деньги получены немалые, – прошептал он последнюю фразу и дальше снова говорил громко: – Посланы предложения лучшим писателям, Ромен Роллан взял аж двоих – Сократа и Бетховена, Нансену заказан Колумб, даже Бунин согласен писать о Сервантесе. Луначарский впрягся в Бэкона, Тимирязев – в Дарвина. Дейч уже строчит про Гейне, Соболев – о Щепкине, Слетов – о Менделееве. Даже политические деятели заинтересовались, Каменев дал предварительное согласие на Чернышевского, а Зиновьев – на Карла Либкнехта. У вас есть шанс выпустить самый первый том, если вы быстро сдадите рукопись. Только представьте: книга номер один – Михаил Булгаков. «Мольер». Красиво! Аванс даем. – Тихонов, будто их кто-то мог подслушать, написал число из четырех цифр, первая – двойка. Михаил Афанасьевич чуть язык не проглотил от аппетита:

– Да я уже согласен, готов подписать договор. Только чур аванс возвращается лишь в случае непредоставления рукописи.

– Ну, или если вы вдруг предоставите рукопись не о Мольере, а о… мням-мням… о…

– Др-р-ракуле Задунайском, – страшным голосом подсказал Булгаков.

– Типа того, – захихикал Тихонов.

Вскоре договор был подписан, аванс получен и сразу же внесен в счет взносов за квартиру на несколько месяцев вперед, так что Любанга не успела даже заикнуться про автомобильчик. Удача перла из всех щелей. Договор на «Мольера» заключили на год, но перспектива выйти под номером один, даже раньше Зиновьева и Каменева, Барбюса и Бунина, щекотала его честолюбие, да и второй аванс, обещанный по представлении рукописи, отнюдь не помешал бы. Квартиру в Нащокинском обещали сдать уже к концу года, а ее ведь нужно будет отделывать, обставлять мебелью, денег понадобится куча. О боже! Неужто наступит день, когда он переселится из чужого сырого первого этажа Пироговки в полный света и воздуха свой собственный верхний этаж в Нащокинском?!

Куй железо, пока горячо! И он забурился в работу, как давно уже не вгрызался в нее. Любанга со своим зоопарком довольствовалась дачной жизнью, завела новых знакомых, которые вполне ее развлекали, а он наведывался туда раз в неделю на пару дней. Нюша тоже обитала там, и на Пироговке он наслаждался одиночеством.

Начать следовало необычно, и он представил, будто машина времени перенесла его на триста десять лет назад в Париж именно в ту минуту, когда акушерка справлялась со своей работой… Вот только бы и в самом деле заполучить машину времени и устремиться в 1622 год с перспективой путешествия по всем остальным годам жизни своего героя, а то ведь материалов – кот в сапогах наплакал!

Пришлось снова стать завсегдатаем Публбибла имени Ленина, закалять зад долгим сидением, ведь, когда он работал над пьесой, ему не нужно было писать о детстве и юности своего героя, он у него появлялся уже ближе к закату. Опять эти Цебрикова, Барро, Фриче, Ташро, Вайсс, Моренгольц, Шнееганс, Ляфенестр, Донне, Мишо…

– Быть не может! Неужели снова Мольер? – почудилось ему, что давно не слыханный голос с волнением произнес эти слова. И простонал отодвигаемый стул, и пахнуло головокружительным «Герлэном», и он, подумав, что сошел с ума, вскочил со стула:

– Это ты?!

– Я не могу жить без тебя, – выдохнула она из себя.

– И я! – воскликнул он, вернулся на стул, схватил ее руки, прижал их к губам. – Я не могу жить без тебя!

– Пойдем отсюда скорее! – задыхаясь, сказала она.

– Скорее! – задыхаясь, ответил он, как эхо.

Как слепые, они покинули груду его книг, всех этих Ташро и Мишо, отметили пропуска, что на время покидают библиотеку, вышли в ослепительный августовский полдень, юркнули во дворик слева от входа в Публбибл и, углубившись в угол, слились в поцелуе. Здесь народу было меньше, но все равно Москва уже во все глаза пялилась на них: однако! А как же клятва, данная мужу?

– Куда? – спросил он.

– Мне все равно, – глухо отозвалась она.

Выйдя из дворика, подошли к первому попавшемуся такси.

– В «Метрополь»! – распорядился он. Водитель хмыкнул, видимо, желая сказать, что здесь пешком десять минут, но повез и получил два счетчика – на счастье!

– Боже, у меня ноги не идут, – простонала она, когда они вошли в роскошный холл привилегированной гостиницы.

У него самого ноги – вата. Придав себе самоуверенности, небрежно кинул портье, сидящему на приемной стойке:

– От Михальского один номер.

– Фамилия?

Булгаков на балконе дома в Нащокинском переулке

Апрель 1935

[МБ КП ОФ-3170/6]

– Булгаков.

Поискала:

– На вас нет ничего. Минуточку, позвоню. – Она набрала номер главного администратора МХАТа. – Федор Николаевич? Здравствуйте. Булгаков просит номер, ссылается на вас. Хорошо. – Повесила трубку. Друг Федя не мог подвести: – Люкс берете?

– Люкс! Только люкс! – выпалил он вне себя от счастья.

И вот он – люкс в «Метрополе»! И, едва только повернулся трижды ключ в замке, бросились друг в друга, как сцепляющиеся пальцы рук.

Потом долго лежали, не веря своему счастью.

– Это правда ты?

– Не знаю. Мне кажется, это не я.

– Но я – это я. И это, как бы то ни было, ты. Вся. Моя Мадлена Бесстрашная.

– Если бы мы сегодня не встретились, я бы выпала из окна на тротуар.

– А я чувствовал приближение нашей встречи. Все чаще и чаще ловил случайно запах твоих духов.

– Стали богаче жить советские женщины.

– Боже, как я счастлив!

– Разбогател, люксы заказываешь.

– Теперь я больше не отпущу тебя. И пусть он застрелит меня.

– Я думаю, теперь он отпустит меня. Он освоился с мыслью, что дальше так нельзя жить.

– И у меня не возникнет препон.

– Как странно… Ты тогда занимался Мольером и теперь вновь его штудируешь.

– Мне Горький заказал о нем книгу.

– Этот Жан-Батист с того света сближает нас. Пиши о нем постоянно, и мы никогда не расстанемся.

– Мы теперь никогда не расстанемся, а Жан-Батист будет нашим небесным покровителем.

– Ведь Жан-Батист значит по-русски Иоанн Креститель.

– Точно! Спасибо тебе, Жан-Батист! – Он набрал полную грудь воздуха и медленно с шумом выдохнул, крепко прижимая к себе свое сокровище. Усмехнулся, вспомнив последние слова из «Дней Турбиных», и переиначил их: – Кому – эпилог, а кому – пролог!

Глава тридцать восьмая

Булыга

1939

– Ты помнишь, родная, наш люкс?

– Еще бы, милый. Мне почему-то больше всего негр запомнился.

– Какой еще негр?

– Ну здрасьте! Лампа в виде негра, такого смешного, добродушного.

– А я ничего не помню, только тебя. Вот тебе и писатель, говорят, они все детали примечают и помнят.

– Писатели хорошие. Особенно один. Самый лучший. А главное, только меня помнит, а не каких-то там негров.

– Я вспоминаю тот день, и голова совсем перестает болеть.

– Ты вспоминай только хорошее, и сразу выздоровеешь.

– Помню, мне пришлось еще сгонять в Публбибл, чтобы сдать книги. А потом я вернулся к тебе в «Метрополь», в наш люкс.

– А я тем временем сходила к портье и уточнила, оплатил ли ты номер. Удостоверилась – разбогател мой Миша.

– Да, тогда деньги сыпались на меня. Я просил его выпустить меня за границу, а он вместо этого распорядился, чтобы мне там-сям дали заработок. И за это спасибо. Хоть и обманул с личной встречей. Может, хотя бы к умирающему заедет на минутку. Я ему хотя бы за то благодарен, что при Ягоде и Ежове меня к стенке не поставили. Ведь что удивительно: половине моих ярых врагов в те годы на тот свет путевочки выписали, а я жив-здоров. Точнее, только жив. Все-таки он меня любит. Может, и впрямь, как говорят, постоянно «Белую гвардию» перечитывает. Вот только какую? Неоконченную в «России», парижскую или изуродованную рижскую?

– И на «Дни Турбиных» время от времени ходит.

– Мне кажется, позвони он сейчас, и мою болезнь ветром сдует.

Так они беседовали ночью, и от приятных воспоминаний о том, как тогда встретились и вновь навек сошлись, он чувствовал себя совершенно здоровым.

– Помнишь, ты в те дни часто пел украинскую песню?

– Та писня люба, та писня мила, все про кохання, все про любовь, – тихо запел он. – Як мы любились, тай разошлися, теперь зийшлился, любимо зновь.

– Да-да. Сочинили же прямо про нас. Украинский такой мелодичный язык. И смешной.

– Только когда на нем говорят нормальные люди, а не всякая мразь типа петлюровцев да самостийников. Москаляку на гиляку.

– Это что значит?

– Лозунг, придуманный еще Тадеушем Костюшко. Москаля на виселицу. Гиляка – крепкая ветка дерева.

– А вот у нас такой присказки в их адрес нету.

– И быть не может. Потому что это мы. У нас нет ненависти к другим народам. Зато сами себя… Как сказал Артемий Волынский: «Нам, русским, не надо хлеба, мы друг другом питаемся и с того сыты бываем».

– Точнее не скажешь. А другим все прощаем.

– Сказала девушка по фамилии Нюренберг.

– Нет, я русская. Вся целиком. И фамилия моя русская – Булгакова. И давай не о грустном, давай еще повспоминаем, как мы тогда заново жить начали.

Несколько октябрьских дней стали как оазис в знойной пустыне, под солнцепеком головной боли, Михаил Афанасьевич даже гулял подолгу, они вместе дошли до Ленинской библиотеки, потом до «Метрополя» и все вспоминали те августовские дни, когда их любовь воскресла.

А потом опять – слабость, боль, гипертония, пиявки.

Сережа с интересом наблюдал, кого теперь приговорят к смертной казни в хлорамине:

– Ну, Потап, кого сегодня казнить?

– Первым сегодня пойдет Володька Киршон, – говорил отчим, готовясь принять первую пиявку на висок. – Матерый рапповец. Талантливая сволочь. Это он придумал фразочку: «За такие вот оттенки надо сразу ставить к стенке». Ему сказали, что он делит людей на черное и белое, не видя оттенков. Он и ответил про оттенки.

– А стихи писал слабые, – сказала Елена Сергеевна. – Одно только неплохое, что-то там: «Я спросил у ясеня, где моя любимая».

– Да что хорошего-то? Ходит и спрашивает: «Где моя любимая? Где моя любимая?» – возразил Михаил Афанасьевич. – У ясеня, у тополя, у калинки-малинки, у дождика, у бульдожика. Еще бы в ОГПУ обратился с запросом! Прошляпил любимую, к лучшему другу ушла. Да и понятное дело, с таким уродом жить, который только и орал, что всех надо к стенке. Обличительных статеек написал больше, чем стишат. Про меня: «Булгаковщина – это лицо классового врага, которое надо стереть ежовыми рукавицами». А в итоге его самого этими ежовыми рукавицами стерли.

– Ну что, ставим Киршона? – спросила медсестра Ирина Петровна, уже привыкшая к булгаковской игре в пиявки.

– Ставим, ставим, – решительно ответил пациент. – И вот ведь ирония судьбы: Володька Киршон первым ставил свою пиявочную подпись под коллективными воззваниями беспощадно расстреливать врагов народа. Влез в дружбу к Ягоде, в гостях у него бывал постоянно. И на том погорел. Когда Ягоду скинули, взялись щипать всех его прихлебателей. И бедного Володю за шкирку.

– Помнится, тебя тогда приглашали на собрание: «Давай, Миша, отыграйся на мерзавце!» А ты не пошел. Сказал: «Я тогда буду таким же, как он». Разве можно не любить такого человека, как ты!

Ирина Петровна, поставив пиявку Киршона, не спешила со следующей, ей интересно было послушать.

– А дача в Переделкине! – припомнил Михаил Афанасьевич. – Кто получил самую первую? Киршончик. И дачка проклятой оказалась. Сначала арестовали и расстреляли за связь с Ягодой самого Володю. Там и арестовали, в Переделкине. Как говорится, не рой другому яму. Дачу отдали Зазубрину. Не успел бедняга в ней освоиться, его опять-таки там же, на ней, арестовали и вскоре расстреляли. Отдали дачку Бабелю. Только вселился, зажил, его тоже на переделкинской даче арестовали. Сидит теперь. Неизвестно, может, тоже уже расстрелян.

Карандаши и вазочка М. А. Булгакова

[Музей МХАТ]

– Как хорошо, Миша, что тебе так и не дали дачу в этом проклятом Переделкине, – сказала Елена Сергеевна.

– Следующего Зазубрина ставим или Бабеля? – уточнила медсестра.

– Нет, эти не призывали расстрелять Мишку Булгакова, – возразил пациент. – Следующая пиявка – Билль-Белоцерковский.

– Вот оно как!

– Известная гадина. Первая пьеса у него называлась «Бифштекс с кровью». Он и каждого человека воспринимает как бифштекс с кровью.

– Не расстрелян еще?

– Жив, гнида. Смешной. Написал пьесу «Шторм», следующую – «Штиль». Одна у него пьеса «Луна слева», другая – «Луна справа».

– Да ладно тебе, Миша, – засмеялась Елена Сергеевна. – Нет у него «Луны справа».

– Надо ему написать анонимное письмо: «Просим, чтобы была “Луна справа”», – проявил свое остроумие Тюпа. Он во всем пытался быть похожим на отчима, учился у Михаила Афанасьевича и шутить.

– О, сегодня же напишем! – поддержал пасынка Потап. – Этот Билль забросал Сталина письмами с требованием меня уничтожить. Из-за него и «Бег» мой запретили. Ставьте, голубушка, его на левый висок. Ишь ты, ишь ты, как присасывается!

– Так, следующий кто? – спросила медсестра, оставив Билль-Белоцерковского висеть у Булгакова на левом виске.

– Пожалуй, Всеволод Вишневский, – сказал пациент. – Тот еще пижон. Даже женился на девушке по фамилии Вишневецкая, чтоб красивенько было. И она стала Вишневская-Вишневецкая. Ей бы еще за Остапа Вишню выскочить, и будет Вишня-Вишневская-Вишневецкая. Художница. А муженек ее, как только узнает, что кто-то где-то хочет мою пьесу ставить, тут же по всем инстанциям письма строчит, в газетки – статеечки: «Ату! Не пускать белогвардейскую сволочь!» Не один раз таким образом меня срезал.

– О! – поднял вверх указательный палец Сережа. – А давайте напишем разоблачительную статью, что у Билль-Белоцерковского настоящая фамилия Белогвардейский.

– Нет, ничего разоблачительного Михаил Булгаков в жизни своей ни разу не написал, и тебе, милый мой Тюпа, завещаю поступать так же, – строго ответил Михаил Афанасьевич.

– Кого за левое ухо ставим? – спросила медсестра.

– А давайте Булыгу, – весело предложил пациент.

– Это еще кто? – засмеялся Сережа.

– Это партийный псевдоним Фадеева, – пояснила Елена Сергеевна.

– А, который главный в Союзе писателей, – проявил свои познания ученик седьмого класса.

– Вообще-то фактически Союзом писателей руководит генеральный секретарь Ставский, – уточнил Булгаков. – Но Фадеев председатель правления и тоже, можно сказать, руководитель этой организации. Справедливости ради, надо сказать, что пять лет назад он лично пригласил меня стать членом Союза писателей и ходатайствовал за меня, когда свора его соратников накинулась: «Не пущать!» Но когда он руководил РАППом и чаще всего бумаги подписывал псевдонимом Булыга, много булгаковской кровушки попил сей субъект. Его «Разгром» вышел сразу же после моей «Белой гвардии», и он похвалялся, что своим «Разгромом» разгромил булгаковскую «Белую гвардию». Вообще в двадцатые годы он нехорошо себя вел. Ты, Сережа, конечно же, изучал в школе, как Фаддей Булгарин доносил на Пушкина и многих других писателей.

– Конечно, – отозвался пасынок. – Еще эпиграмму Пушкин сочинил, назвал его Фигляриным.

– Булгарин был человек со множеством оттенков. Мы должны быть ему благодарны, что он спас от уничтожения «Горе от ума». И во время войны с Наполеоном много пользы принес своими познаниями. Он ведь до того сам служил в наполеоновской армии.

– Я не знала, – удивилась медсестра, готовя следующую пиявку.

– Сначала он был либерал, даже на Сенатской площади кричал: «Конституцию!» А потом испугался и заделался реакционером, всюду вынюхивал крамолу. Даже была такая еще эпиграмма: «Когда Булгарин розу нюхать станет, бедняжка роза тотчас же увянет». Вот и Фадеев в двадцатые годы такой же был вынюхиватель. Я тогда про него пушкинскую эпиграмму переделал: «Ты не поляк и не татарин, не из хохлов иль иудеев, когда-то был Фаддей Булгарин, теперь у нас злодей Фадеев».

– Забавная игра слов, – подметила Елена Сергеевна. – Фаддей Булгарин – Фадеев и Булгаков.

– Сейчас он гораздо лучше стал, но за то, как он вел себя в двадцатые годы, приговариваю его стать пиявкой, – завершил Михаил Афанасьевич краткое примечание к образу председателя правления Союза писателей СССР. – Вперед, Булыга, соси мою кровь!

Следующими за Фадеевым, уже на загривок, пошли мелкие пакостники Горенбург и Белобородов, возглавлявшие художественно-политический совет в Большом драмтеатре. Булгакова они на дух не переносили, как, впрочем, и многих других.

– Тогдашний главреж Костя Тверской за меня бился, так они в итоге сдали его с потрохами сначала Ягоде, и его выселили в Саратов, а потом накатали донос Ежову, и бедного Костю расстреляли. Когда назначили главрежем Алешу Дикого, они ему сказали: «Тверского съели и тебя съедим!» И съели. Где он сейчас? Говорят, в лагере на Урале. Теперь там главреж Бабочкин.

– Ну, этого им не съесть, – сказала Елена Сергеевна. – «Чапаев» – любимейший фильм Сталина.

Тут зазвонил телефон, она отправилась брать трубку и вскоре вернулась, закрывая смеющийся рот ладошкой:

– Вы не поверите, кто звонит!

– Неужели… – вскочил Булгаков, и пиявки, торчащие у него из висков, за ушами и на загривке, всколыхнулись от испуга.

– Да нет, не тот, кого ты ждешь, – огорчила жена. – Но тот, кто у тебя за левым ухом. Фадеев!

– Чего хочет?

– Навестить.

– Нас?

– Нет, Фаддея Булгарина. Конечно же нас, Миша. Тебя, точнее.

– Так сказать, посетить умирающего члена его организации.

– Так что ему ответить?

– Пусть приходит.

– Когда?

– Да хоть сейчас.

Фадеев пришел на другой день. После вчерашней гирудотерапии больной снова почувствовал прилив сил, щеки обрели румянец, и Александр Александрович, пожимая руку, первым делом это отметил:

– Говорят, Булгаков тяжело болен, а он вон какой румяненький.

– Спасибо болезни, а то бы вы меня никогда не навестили, – съязвил Михаил Афанасьевич. – Люсенька, ставь на стол водочку, огурчики, грибочки, рыбку, все, что есть лучшего в доме.

– Вообще-то что врачи говорят?

– Рюмку позволю себе в честь такого драгоценнейшего гостя.

Фадеев был высокий, на полторы головы выше Булгакова, стройный, худой, на пиджаке потускневший орден Красного Знамени и новенький, сияющий орден Ленина.

– Можно потрогать? – озорно спросил Михаил Афанасьевич.

– Уголовным кодексом не возбраняется, – красиво заулыбался гость, рассыпав из уголков глаз обаятельные лучики-морщинки. Он был похож на матерого и сильного лиса, глаза серебряно-серые, ясные. В свои тридцать семь наполовину седой, и седина красивая, стальная.

– Мне таких никогда не дадут, – сказал Булгаков, потрогав и Знамя, и Ленина. Усаживая гостя за стол, он подметил, каким хищным взором тот глянул на Елену Сергеевну.

– Вы, к сожалению, правы, я все собирался пообщаться с вами лично, да все откладывал. И лишь узнав про болезнь… – Ему наполнили рюмку, и он поднял ее изящным жестом длинных, как у пианиста, пальцев: – Хочу выпить за ваше здоровье и выздоровление. Вы не представляете, как я вас уважаю. Насмотревшись на всякую сволочь и сравнивая ее с вами, должен сказать, Михаил Афанасьевич, что вы человек по-настоящему талантливый, честный и принципиальный. Вы не обременили себя политической ложью. Ни в жизни, ни в творчестве. Ваш путь отличается искренностью и органичностью. Я бы не поверил своим глазам, если бы прочел хоть одну вашу фальшивую строчку.

– Спасибо, дорогой Александр Александрович, – дрогнувшим голосом ответил Михаил Афанасьевич и, чтобы не проронить слезу, тотчас опять съерничал: – Прошу эти слова занести в протокол. Не забудьте их произнести на моих похоронах.

– Миша! – сердито воскликнула жена. – Бессовестный!

– Вы, стало быть, изменили ко мне отношение, – сказал Михаил Афанасьевич, когда они выпили за его здоровье, Фадеев полную, а он чуть-чуть пригубил. – А помнится, с вашей легкой руки появилось словечко «булгаковщина». И вы писали, что булгаковщину нужно не замазывать, а выкорчевывать. Откровенным врагом пролетариата меня величали.

– Величал! – засмеялся Фадеев. – Именно что величал. – Он сам налил себе еще рюмку и браво намахнул. – А что, разве вы любитель пролетариата?

– Да, я не люблю пролетариата, – ответил Булгаков словами профессора Преображенского.

– Вот за это я вас и уважаю, за то, что не лукавите, – вновь засмеялся Фадеев. – Ладно, оставим прошлое, нас сейчас больше интересует настоящее. Я пришел сообщить, что дал указание выписать вам значительную ссуду на лечение от Союза писателей. Пять тысяч рублей. Мне, знаете, приятнее иметь писателя Булгакова живым и здоровым, а не мертвую душу.

– Тронут, спасибо, – кивнул Булгаков.

– И второе: из подмосковных санаториев «Барвиха» сейчас наилучший. Я сам в нем часто отдыхаю и подлечиваюсь.

– Вы-то чем болеете?

– Да уж известно чем, русской болезнью. Вот, видите, уже сам себе третью рюмку наливаю. И в себя ее эдак. – Он опрокинул третью. – Так вот. Почему бы вам месячишко там не провести на свежем воздухе? А воздух там! – Фадеев взял из салата столовую ложку и стал ею манипулировать: – Берете эдак ложку, зачерпываете этот воздух, как густую сметану, и – ам! Невероятно вкусно. И полезно. Поедете?

– Только я без своей главной награды никуда, – ответил Булгаков.

– А, понял, без этой обворожительницы? Я бы на вашем месте тоже ни на миг не оставлял ее без присмотра. Украдут и спасибо не скажут. Безусловно, получите путевку на двоих.

– А я? – возмутился Сережа, только что вернувшийся из школы и после мытья рук пришедший обедать вместе со взрослыми.

– А школа? – возразила мама. – Из Барвихи далековато ездить. Придется пожить в Большом Ржевском. Но ты сможешь приезжать к нам по выходным. А когда примерно, Александр Александрович?

– До середины ноября там мест нет, но числа шестнадцатого можно будет устроить.

– Тогда, глядишь, уже и снег выпадет, будем на лыжах кататься, – с надеждой произнес Булгаков.

– Вот и прекрасно, – хлопнул себя по коленям Фадеев. – Спасибо за гостеприимство, мне пора бежать. На посошок.

Он выпил на посошок и ушел, на прощанье пожав руки Михаилу Афанасьевичу и Сереже, а руку Елены Сергеевны поднеся к губам и в поцелуе задержав на несколько секунд.

– Прямо, гляньте-ка, Шервинский! – возмутился Булгаков, когда гость ушел. – Все с ним понятно. Решил: Булгашка скоро скопытится, а жена останется красивой и свободной вдовушкой.

– Ну как не стыдно! – рассердилась Елена Сергеевна. – Человек с добром пришел к нам в дом. Ссуду пообещал, путевку.

– Венок на похороны.

– Типун тебе на язык.

– Только ты не сразу потом.

– Ну Мишка! Вот возьму и обижусь!

– Ладно, прости, пожалуйста. Любовь моя, не сердись. Знаешь ведь, что такое булгаковщина. Это когда язык без костей.

– Чтоб я такого больше не слышала! Клянись!

– Чтоб я сдох!

– Тьфу на вас, товарищ Бунша!

– Хорошо, что он недолго просидел, а то меня так и подмывало сообщить ему, что вчера он из меня за левым ухом кровь сосал. Булыга… А все-таки нас роднит, что он Булыга, а я Булгака. Бул-бул. И он искренне хорошо говорил обо мне, когда первый тост произносил. Зря мы его вчера в растворе хлорамина прикончили.

Глава тридцать девятая

Рыцарь Мишель де Бульгак

1932–1933

На сей раз он действовал решительно. После свидания в люксе «Метрополя», где они с секретным агентом Мадленой провели сутки, Михаил Афанасьевич отправился на дачу и объяснился с женой.

Выслушав его, стойкая Любанга ответила холодным голосом:

– Что ж, так и должно было случиться. И это очень хорошо. Я же вижу, какой ты стал потерянный с тех пор, как… К тому же у меня есть человек, готовый устроить мою судьбу. С Шиловским уже объяснился? Если нет, то, когда пойдешь к нему, прихвати свой браунинг.

С Шиловским он тоже намеревался объясниться лично, но тот все никак не возвращался из командировки, и, не в силах ждать, Михаил Афанасьевич написал ему письмо: «Дорогой Евгений Александрович, я виделся с Еленой Сергеевной по ее вызову, и мы объяснились с нею. Мы любим друг друга так же, как любили раньше. И мы хотим пожениться. Глубоко уважающий Вас – Михаил Булгаков». На формулировке «по ее вызову» настояла Люся:

– Ведь ты дал клятву не искать со мной встреч, он имеет право застрелить тебя как нарушителя клятвы.

Полковник ответил коротко: «Согласие дам, но знайте, гражданин Булгаков, что делаю это не ради Вас, а ради Елены Сергеевны». Лаконизм и тон письма показались Михаилу Афанасьевичу оскорбительными:

– Ни здравствуйте, ни до свидания. Словно перчатку бросил.

– Но главное, что согласен! – успокаивала Шиловская. – Да, собственно, у него уже и не было выбора. Все это время, с тех пор как мы расстались с тобой, мы жили с ним, как чужие. В разных комнатах, мало общались, да и то лишь ради того, чтобы дети не огорчались. Он понимал, что прежней жизни не восстановишь.

– А если бы я умер?

– Но ты, слава богу, не умер.

Его все-таки прожигал один вопрос, но задать его он так и не решился. Счел бестактным. Время от времени жгучий этот вопрос вставал в его сердце, но он со злостью отпихивал его, и вопрос падал из сердца вниз, куда-то в почки.

Семь с половиной лет назад, когда они с Любовью Евгеньевной стали жить вместе, то поселились во флигеле дома в Чистом переулке, бывшем Обуховом, а ближайший загс располагался в трех минутах ходьбы – в переулке с кладбищенским названием Малый Могильцевский.

– Что ж, брак – это могила для двоих, – смеялась Белозерская, ставшая тогда в этом переулке Булгаковой.

Теперь здесь же они оформили развод. Сотрудница загса, ярая поклонница драматургии Булгакова, обстряпала дело быстро.

Все развивалось стремительно. 1 сентября состоялся их люкс в «Метрополе», а через четыре дня вернувшийся из командировки полковник потребовал от писателя явки к нему на ковер, а точнее – на квартиру.

– Сохраняй полнейшее спокойствие, и все будет хорошо, – дала совет Елена Сергеевна. – Ничто не действует на него так сильно, как холодное презрение.

И Михаил Афанасьевич, заходя в квартиру человека, которому принес несчастье, держался так же, как на той знаменитой фотографии в монокле. Старался даже не замечать гигантских размеров полковничьего жилья и великолепной обстановки.

– Войдите! – приказал Шиловский из глубин своего кабинета.

И Булгаков гордо вступил в сей кабинетище, ему бы такой же!

– Это вы, – не вопросительно, а утвердительно молвил Евгений Александрович. – Что же это, милостивый государь, дали клятву, а сами…

– Я клятву сдержал, – держа подбородок, как острие копья к своему собеседнику, гордо ответил Михаил Афанасьевич. – Встреч и контактов с Еленой Сергеевной не искал. Она сама вышла на меня. И мы объяснились, что оба не можем жить друг без друга.

Шиловский, доселе грозно сидевший, от этих слов побледнел и вскочил, его чудесные серые глаза источали черноту.

– Больше года могли друг без друга, а теперь не можете?

– Выходит так, милостивый государь. – И, собрав внутри себя весь имеющийся холод, Булгаков окатил им несчастного мужа. Это подействовало, но совсем не так, как должно было по прогнозам Елены Сергеевны. Шиловский дернул ручку ящика стола и выхватил тот самый револьвер, который уже выходил на сцену в первом акте трагедии. Выхватил, но не наставил дуло на врага. Произнес:

– Как бы мне хотелось разрядить в вас полный барабан!

– Товарищ комполка, – презрительно ответил писатель. – Вы служите власти, в основе идеологии которой марксизм. А Карл Маркс, насколько мне известно, хорошо выразился на сей счет, что исторические события повторяются, сначала они – трагедия, а во второй раз – фарс.

– Да, это Маркс, – растерялся полковник. – Но он цитирует Гегеля.

– Это неважно. К тому же я вновь пред вами безоружный, – ледяным голосом продолжил писатель. Браунинга он с собой, вопреки совету Банги, не прихватил. – Не будете же вы стрелять в безоружного. Дуэль? Пожалуйста. Дома у меня есть браунинг, и, должен предупредить, я из него уже убивал людей. Точнее, петлюровцев. А иначе вы выступите как палач.

Шиловский со внимательной ненавистью посмотрел на свой револьвер и злобно швырнул его обратно в ящик. С тоскою воззрился на Булгакова, и тому показалось, что бедный полковник сейчас бросится ему на грудь и зарыдает. Дрогнувшим голосом Евгений Александрович вымолвил:

– Вы держитесь достойно. И это заслуживает уважения. Прощайте, Михаил Афанасьевич. Я дам развод.

И тут победитель позволил себе вольность. Он вытащил из кармана монокль, вставил его себе в глаз, глянул на побежденного орлом, по-офицерски коротко поклонился и щелкнул каблуками:

– Честь имею откланяться.

С тем и ушел.

– Ты был неотразим, – встретив его в гостиной, шепнула Люся, сквозь полуоткрытую дверь кабинета наблюдавшая кульминационную сцену. А потом, когда они в очередной раз лежали в кровати гостиничного номера, она говорила: – Он пошел в атаку, но ты не занял оборону, а ответил на атаку атакой. Это было великолепно! Я полюбила тебя еще больше. Ты показал себя воином, готовым сражаться за любимую женщину. Я лично произвожу тебя в чин полковника! И – в моего рыцаря. Становись на ковер!

Обернувшись в плотное покрывало, как в тяжелую мантию, она схватила высокий напольный однорожковый шандал, лишила его свечи и использовала вместо меча:

– На колени!

Укутавшись в тонкое одеяло, посвящаемый встал пред ней на колени, и она, возложив рожок шандала ему на правое плечо, возгласила:

– Ныне совершаю посвящение дамуазо Мишеля де Бульгака в рыцари Ордена Любви и Верности. – Отставив шандал в сторонку, она приблизилась к новопосвященному и хлопнула его ладонью по макушке: – Sois brave, chevalier de Bulgac! Акколада закончена. Вас ждут жаркие схватки! – И, сорвав с себя облачение, она опустилась к нему в объятья.

О, это было счастливейшее время! Как раньше они находили преступное и греховное наслаждение в тайных полуподвальных встречах, так теперь они с необъятной радостью наслаждались свободой, когда все вокруг узнавали, что Булгаков-то, гляньте, что выкинул, увел красавицу-жену у героя Гражданской войны, комполка Шиловского, да мало того, намерен на ней жениться. И Елена Сергеевна похорошела и расцвела, даже помолодела и стала похожей на ту Леночку Нюренберг, которую знали лет двадцать назад.

– Не верю глазам своим! – восхищалась сестра Оля. – Ты снова та молоденькая лань, как до всех замужеств. Вот, гляньте на фотокарточку. – И она показывала фотографию, на которой Леночке лет восемнадцать, и она действительно подобна молоденькой лани, на секунду остановившейся, чтобы вновь броситься побегать.

Боже, какое это счастье ходить по улицам вместе, под ручку или полуобнявшись. Или держа друг друга за руки, чего никогда не делают мужчина и женщина, если они не вместе. Приходить в рестораны и театры и видеть, как все пялятся и шепчутся, кивают головами или пожимают плечами. К числу последних относились те, у кого жены не хороши собой:

Булгаковская Москва. Малый Могильцевский переулок, 3. Здесь 30 апреля 1925 года состоялось бракосочетание М. А. Булгакова, а в сентябре 1932-го – развод с Л. Е. Белозерцевой и уже 4 октября 1932 года – бракосочетание с Е. С. Шиловской

[Фото автора]

– Везет этому Булгашке! Одна жена загляденье, так он от нее к другой красавице уходит.

В сентябре на неотапливаемой даче стало холодно, и Любовь Евгеньевна вернулась на Пироговку. Сразу сказала:

– Довольно вам деньги на гостиницы тратить. Переезжайте сюда. Я буду в своей комнатке тихонечко сидеть.

– Мне уже обещали для тебя отдельную квартиру вахтанговцы, – смущаясь от такого великодушия уже бывшей жены, лепетал рыцарь Ордена Любви и Верности.

И некоторое время они так и жили: Миша и Люся в его кабинет-спальне, а Люба в своей комнатке. Составили расписание, в какие часы завтракать, обедать и ужинать в гостиной, чтобы не пересекаться. Но Любовь Евгеньевна нарочно являлась не в срок:

– Ах, вы еще не докушали? Извините. Но я ведь вам не помешаю. Лямур де труа нам не грозит. Из Маси-Колбаси не получится ни Лили Брик, ни Полины Виардо, ни этой, как ее, которая у Герцена и Огарева была на двоих. А, кстати, было ли такое у знаменитых людей, чтобы один муж жил с двумя женами?

– Иаков. С Лией и Рахилью.

– Это в древности? А в недавние времена?

Ей доставляло какое-то непонятное удовольствие смотреть на новую жизнь своего недавнего мужа. Причем с ним она разговаривала так же, как раньше, и с Шиловской – как будто они по-прежнему закадычные подруги.

Елена Сергеевна однажды не выдержала и сурово произнесла:

– Любовь Евгеньевна, у меня к вам огромная просьба: не называйте больше Михаила Афанасьевича Масей-Колбасей.

– А что, несолидно? Ну ладно, не стану. По имени-отчеству?

– Можно просто Мишей.

– А Макой? Его все так зовут.

– Ну, Макой еще куда ни шло.

Так Люба и Люся стали на «вы».

Звери границ между владениями не признавали и шастали по всей квартире. Елена Сергеевна их не особо жаловала, на шерсть животных у нее имелась аллергия, краснел и чесался нос, зудело в уголках губ и глаз. Доктор выписал порошочек, но он помогал лишь наполовину.

– Бутончик, не ходи к ним, они малохольные, – шепотом говорила Любовь Евгеньевна, но так, чтобы ее слышали. И добавляла громко: – Не волнуйтесь, я, когда от вас съеду, всех моих дружочков с собой заберу.

Вахтанговцы обещали вот-вот, да все никак. Перспектива скорейшего переселения в Нащокинский теперь уже казалась нереальной – уж очень тамошняя стройка не походила на такую, что скоро завершится. Дай бог, если не до Нового года, то хотя бы к весне следующего.

Расписаться решили все в том же загсе в Малом Могильцевском, просто почитательница Булгакова пообещала: как только бракоразводные документы окажутся на руках у обоих, на другой день она их распишет за милую душу.

Дети оставались с отцом, и Елена Сергеевна постоянно навещала их в Большом Ржевском, что очень злило Михаила Афанасьевича.

– Умиротворился, – говорила она о Шиловском. – Такое хорошее письмо моим родителям написал, я кусками прямо запомнила: «Дорогие Александра Александровна и Сергей Маркович!.. Мне хочется, чтобы вы правильно поняли случившееся. Я ни в чем не обвиняю вашу дочь и считаю, что она поступила честно. Наш брак был счастливым, но он пришел к своему естественному завершению. Люся поступила правильно. Полюбив другого человека, решила жить с ним, а не вести монотонную совместную жизнь с мужем, которого разлюбила. Я бесконечно благодарен Люсе за то огромное счастье и радость жизни, которые она мне подарила. Я сохраняю самые лучшие и светлые чувства к ней. Мы расстаемся друзьями. Вам же я хочу сказать, что искренне и горячо любил Вас как родителей Люси. Ваша дочь перестала быть моей женой, но осталась близким и дорогим мне человеком». И подписался: «Любящий Вас Женя Большой».

– Я сейчас зарыдаю! – сердито отозвался человек, которого она полюбила.

– Не надо так, Миша. Женя великодушный и благородный человек. И мы с ним можем договариваться. Ты знаешь, что он еще сказал? Говорит: «Когда-то я без дуэлей забрал тебя у твоего первого мужа, адъютанта Неелова. Бумеранг вернулся».

– Согласен, – примирительно вздохнул Булгаков. – Евгений Александрович – золото. Я бы на его месте штафирку-писаку сразу застрелил.

Свое письмо родителям Люся писала в присутствии будущего нового мужа: «Полтора года разлуки мне доказали ясно, что только с ним жизнь моя получит смысл и окраску. Михаил Афанасьевич, который прочел это письмо, требует, чтобы я приписала непременно: …тем более что выяснилось с совершенной непреложностью, что он меня совершенно безумно любит».

Несмотря на все хлопоты, связанные с внезапной, но такой желанной переменой в жизни, Михаил Афанасьевич сидел по ночам калачиком, под лампой – кошка, и продолжал работу над романом о Мольере, и ему как никогда легко и свободно писалось. Тем более что за образом Мольера стоял он сам, с теми же обидами и оскорблениями, которыми щедро награждала жизнь обоих, чьи пьесы шли на ура, но их постоянно то запрещали, то разрешали, то вновь запрещали.

«Известие о запрещении подлило масла в огонь. Все хотели видеть пьесу, в которой осмеивались люди высшего круга – посетители салонов, – увлеченно писал Булгаков. – В то время, когда парижане кипели, обсуждая новинку, книгопродавец де Люинь явился в театр и покорнейше попросил предоставить ему копию рукописи, каковая ему предоставлена не была. Словом, каждый работал в своем направлении, и в конце концов хитрая механика Мольера дала хорошие результаты. Он нашел каких-то покровителей среди сильных мира сего, весьма умело сослался на то, что будет искать защиты у короля, и недели через две комедию разрешили к представлению, но с исправлениями. Ликовали в труппе неописуемо, а Мадлена шепнула Мольеру только одну фразу:

– Поднимайте цены вдвое!

Практичная Мадлена была права. Верный барометр театра – касса – показал бурю. 2 декабря состоялось второе представление, и театр, дававший при обыкновенных сборах примерно четыреста ливров в вечер, дал в этот вечер тысячу четыреста ливров».

И это все было про него тоже, да к тому же и практичная Мадлена появилась в его жизни – Елена Сергеевна заявила, что отныне будет лично вести дела великого писателя, как некогда Сниткина спасла Достоевского от постоянного облапошивания и потери многих доходов.

Восстановленные «Дни Турбиных» шли через два дня на третий, и по-прежнему вдоль Тверской, переминаясь с ноги на ногу и тревожась, что не хватит билетов, Москва стояла в кассу от памятника Пушкину до Камергерского. Какой-то партийный чин счел это некорректным по отношению к настоящим советским драматургам, и Москву пустили по Большой Дмитровке, носящей теперь имя автора слов «Интернационала». Но денежки шли аккуратно в карманы автора пьесы, а они, как известно, счет любят. К тому же теперь Елена Сергеевна обрела независимость не только от Шиловского, но и от его стабильных доходов. В итоге ветру стало доставаться очень мало, зато за кооперативную квартиру Булгаков внес весь куш сполна, оставалось только ее дождаться.

Наконец бракоразводные документы оказались в руках, и 4 октября 1932 года в загсе переулка с наименованием, которое мы повторять не будем, состоялось, как говорилось тогда, гражданское венчание.

– Согласны ли вы, Михаил Афанасьевич, взять в жены Елену Сергеевну?

– Согласен!

– Согласны ли вы, Елена Сергеевна, взять в мужья Михаила Афанасьевича?

– Согласна!

Присутствовали самые близкие – Поповы, Ермолинские, Бокшанская с Калужским, еще несколько человек, а смешнее всего, что и Любаша явилась, но ничего не испортила, лишь заметила, что загсик раньше был хлев, а теперь ничего так, подремонтировали.

Сразу после бракосочетания молодожены укатили в Ленинград, чтобы там провести медовый месяц. Михальский от МХАТа забронировал для них недорогой, но замечательный номерок в «Астории». И стояла дивная осень, свинцовые тучи к полудню раздвигались, как занавес, являя на сцене лазурную декорацию, светило солнце, а под ноги падало золото листьев.

– Боже мой, – не верил своему счастью Михаил Афанасьевич. – Каких-то тридцать с небольшим дней назад я думал, что никогда больше не увижу тебя, и вот мы уже муж и жена, идем свободно под ручку, можем поцеловаться прямо на улице, не опасаясь, что кто-то увидит и донесет.

– И мне не верится, – вторила она. – Боялась, ты скажешь: «Я дал клятву!» А ведь сколько людей так проходят мимо своего счастья. Из-за каких-то условностей, правил, семейных устоев. Или страха, что партячейка надает по шапке.

– Ну, уж последнее нам не грозило, – засмеялся рыцарь Мишель де Бульгак и подошел к цветочнице, чтобы купить самый красивый букет своей прекрасной даме.

Пятиэтажный кооперативный жилой дом на тридцать восемь квартир был построен четыре года назад в Большом Левшинском переулке для артистов Вахтанговского театра, но несколько квартир все же сдавались внаем, и одна из них, обещанная Булгакову, наконец освободилась.

– Из хором в однокомнатную, – вздохнула Любовь Евгеньевна, с тоской оглядывая покидаемое жилище.

– Ну, не такие уж и хоромы, – возразил бывший муж. – А там квартира почти новая и весьма просторная. Никакие трамваи не грохочут. И я оплатил на полгода вперед.

– А если я за эти полгода выйду замуж и уеду в Ниццу?

– Мы будем счастливы за тебя, – вновь переходя на «ты», обняла Любу Люся.

Погрузив вещи на грузовик, все вместе поехали в Большой Левшинский, чтобы помочь Банге вселиться. Добросовестно вытурили ее в вахтанговский дом. Расплатившись с грузчиками и водителем, Булгаков сказал:

– Ну вот…

А Люся от всего сердца воскаялась:

– Прости меня, Банга, змею ты пригрела на груди.

– Подколодную! – грустно рассмеялась милая Любаша. – Ладно уж, живите, хотела вам яду подкинуть, да вот никак не собралась. Добрая я. А ты, Мака, если уж очень разбогатеешь, купи мне все же автомобильчик. Ну, прощайте, голубки. Если Бутон к вам забредет, верните его мне.

Раздел животных произошел в пользу оставления Муки под лампой на Пироговке, а Бутона Любовь Евгеньевна затребовала себе, чтобы не сдохнуть от тоски в одиночестве, и он теперь с огромной брезгливостью ходил по новому жилью, норовил сесть перед своим Мольером и сунуть ему свою добрую лапу.

Люся обняла Любу, и обе всплакнули.

– Ну, прощай, Рахиль, – вытерев слезки, озорно бросила Лия. – Прощай и ты, изменщик коварный. Жили мы когда-то тут неподалеку в Малом Левшинском, теперь я тут, но в Большом.

Так она осталась тут, увезя сюда не только Бутона, но и всю прошлую жизнь с Макой. А они поехали на Пироговку. Осваиваться там уже без женщины, отныне ставшей для Маки посторонней, бывшей. Сидели там в гостиной, пили разные хорошие вина и грустили.

– Бедная Банга, – сказала Мадлена.

– Бедный полковник, – сказал Мишель де Бульгак.

– Как бы нам их свести друг с другом?

– Она, кстати, ему симпатизирует, все время сравнивала меня с ним, и не в мою пользу.

– Паршивка!

– А что, они были бы пара. Он бы ей подарил автомобильчик. Какой-нибудь со склада.

– Честнее Евгения Александровича нет человека.

– Но женщины любят не честных, а таких проходимцев, как я.

– Обожаю своего проходимца!

Дарить друг другу любовь в эту ночь они не смогли. Призрак Банги бродил по квартире, мерещился им. На следующий день Елена Сергеевна проветрила жилье и всюду, где ей чудились запахи Любови Евгеньевны, будто святой водой, окропила своими духами, коих привезла целую коллекцию: одних «Герлэн» пять видов – «Не забывай меня», «Шалимар», «Мицуко», «Герлиля», «Эликсир», да еще не герлэновские «Убиган Кельке Флер», «Жасмир Руа», «Орьян Виолет» и, конечно же, «Шанель № 5», которые по запаху очень напоминали нашу «Красную Москву», изготовленную под руководством жены председателя Совнаркома Молотова, Полины Жемчужиной, по рецепту дореволюционных духов «Любимый букет императрицы». Кстати, Любовь Евгеньевна успешно пользовалась «Красной Москвой», и все охотно верили, что это «Шанель № 5».

Вскоре к ним переехал жить шестилетний Сережа Шиловский, и его поселили в бывшей комнате Белозерской. Светлый и простодушный мальчик, он не мог засыпать без маминой ласки, сколько отец ни пытался муштровать его. Теперь Елена Сергеевна сначала ложилась с ним, ласкала и разговаривала и, лишь когда он засыпал, приходила в спальню-кабинет. Они предавались любви, ставшей отныне законной, после чего она погружалась в блаженный сон, а писатель, уделявший сну несколько часов по утрам и несколько в часы заката, садился работать. В его воображении начинали мелькать шляпы с плюмажами, пышные парики, замысловатые кружева, и он писал о Мольере, вкладывая в Жана-Батиста себя, Мишеля де Бульгака, а в короля вставляя того, с кем ему хотелось бы лично обсуждать свои пьесы. И он с удовольствием выливал на бумагу лакомые строки:

«Тут кум-комедиант позволил себе сказать следующее:

– Так вот, ваше величество, я хотел всеподданнейше испросить разрешение на представление “Тартюфа”.

Изумление поразило кума-короля.

– Но, господин де Мольер, – сказал король, с великим любопытством глядя в глаза собеседнику, – все единодушно утверждают, что в вашей пьесе содержатся насмешки над религией и благочестием…

– Осмелюсь доложить вашему величеству, – задушевно ответил покумившийся с королем артист, – благочестие бывает истинным и ложным…

– Это так, – отозвался крестный отец, не спуская взора с Мольера, – но опять-таки, вы извините меня за откровенность, все говорят, что в вашей пьесе нельзя разобрать, над каким благочестием вы смеетесь, над истинным или ложным? Ради бога, извините меня, я не знаток в этих вопросах, – добавил к этому как всегда вежливый король».

Утром, пока он спал, выспавшаяся Мадлена вытаскивала из-под Муки рукопись, читала написанное и радовалась за мужа. Иногда позволяла себе сделать то или иное замечание, но нечасто, больше доверяла его вкусу, чем собственному. Кошка, с тех пор как уехала Банга, взяла себе за принцип перекладываться из-под лампы на рукопись, после того как хозяин заканчивал работу и уходил спать. С новой хозяйкой отношения у нее не складывались. Однажды Люся сказала:

– Мне приснилось, будто эта Мука сидит на троне в алмазной диадеме и говорит мне: «Я была с ним при первой жене, потом – при второй, теперь – при третьей. Но на самом деле его жена я. Так что изволь, сладенькая, мне в ножки кланяться, не то я ему четвертую подсуну».

Михаил Афанасьевич от души расхохотался и спросил:

– Мука, это правда?

– Ма, – ответила кошка.

Наступившая блаженная жизнь, полная гармонии и радости, подошла к ее очередному дню рождения. Отмечали дома, большой компанией. Было безумно весело, Михаил Афанасьевич, как всегда, блистал остроумием, да так, что даже одиннадцатилетний Женя-маленький, сидевший долгое время хмуро, не прощая этому весельчаку, что он разлучил отца с матерью, наконец не выдержал и тоже начал смеяться, сначала робко, потом все свободнее, и вот уже от души хохотал, глядя отныне на злодея-разлучника во все глаза.

Статуя командора явилась нежданно-негаданно, когда взрослые уже были поддатенькие, пары кружились под патефон. Глянули: батюшки! Неужто и впрямь пожаловал? В руках огромный букет персиковых роз:

– Я позволил себе прийти, чтобы засвидетельствовать мое неизменно душевное отношение к Елене Сергеевне, подарившей мне много счастливых лет. Поздравляю. Не имею возможности задерживаться, вынужден удалиться по служебной надобности…

– Папа, останься!

– Папа, у нас так весело!

– Честь имею! – щелкнул каблуками и удалился.

– Каков! – восхитился Булгаков. – Я его еще больше зауважал.

– А красив! – всплеснула руками Ольга Сергеевна. – Он стал еще эффектнее в своем трагизме.

Букет, подаренный новым мужем, померк пред тем, что принес муж прежний, но наутро, проснувшись, Шиловская, ставшая отныне Булгаковой, увидела три роскошных букета – розы вишневые, розы белоснежные и розы алые. Командор был посрамлен.

Три дня покутили, и вновь по ночам – к Мольеру: «Образ прелестного соблазнителя, Дон-Жуана Тенорио, соткался перед ним во время ночных бдений и поманил его… Мольер увлекся и стал писать своего собственного Дон-Жуана и сочинил очень хорошую пьесу со странным фантастическим концом: его Дон-Жуан был поглощен адским пламенем».

Иногда мысли о самом себе отвлекали его, и он, отложив рукопись, писал в сторонку нечто совсем уж неотсылаемое: «Я, как и Вы, полуночник, пишу по ночам. Сейчас мы оба не спим. Нас разделяет город. Если мы сейчас одновременно выйдем навстречу друг другу, я – из своей квартиры, Вы – из Кремля, то не более чем через полчаса встретимся где-нибудь на Пречистенке, возле музея Льва Толстого. Постоим, покурим, погуляем по ночной Москве, дождя нет, поговорим хотя бы полчасика. У меня много накопилось сказать Вам…»

Вдруг тревога сжала его сердце, и он приписал: «Какой-то Вальтер… Не пускайте к своей жене Вальтера!» В минуты творчества его порой посещали некие прозрения, зачастую довольно странные. Вот и сейчас откуда ни возьмись выплыло немецкое имя, несущее опасность. Он вышел на улицу покурить. Одной спичкой раскурил папиросу и поджег непосланное письмо, как делал уже не раз.

А вскоре пошли увеселения, связанные с 7 ноября, после которых в газетах появились сообщения о внезапной кончине Надежды Сергеевны Аллилуевой, жены генсекра. Причины не назывались, скончалась, и все тут.

– Тут причастен какой-то Вальтер, – пробормотал Булгаков за завтраком.

– Что-что? – удивилась жена. – Вальтер?

– Нет, это я так…

Ему во что бы то ни стало хотелось посмотреть на похороны, и они с Люсей выстояли длиннейшую очередь в ГУМ, на верхнем этаже которого выставили гроб. В нем лежала молодая женщина со страшной мукой на лице, брови трагически подняты кверху, и все выражение – словно говорящее: «Не хочу! Не хочу!» Только непонятно, что именно – не хочу жить или не хочу умирать. В нескольких метрах от гроба стояла стайка женщин, и одна из них подозвала Елену Сергеевну.

– Я на минутку, – пискнула она мужу, но провела в компании этих дам минут двадцать, покуда людской поток выносил Михаила Афанасьевича по ступенькам вниз и на улицу. У выхода из ГУМа он дождался жену. Та вышла растерянная и задумчивая. Они пошли пешком по Красной площади, и, лишь когда вступили в Александровский сад, она заговорила:

– Самоубийство.

– Это они тебе сказали?

– Да, там были жены нескольких высокопоставленных военных, я с ними была знакома. Естественно, они бывали у нас в гостях, и мы ходили к ним в гости. Они говорят, до нашего появления Сталин с полчаса стоял возле гроба и безутешно рыдал. А потом отпихнул от себя гроб и ушел. Но самое интересное знаешь что? У нее был пистолет, из него она и застрелилась. И этот пистолет – системы «вальтер»! А ты что-то говорил про Вальтера, что это он ее убил. Откуда ты знал, Миша? Мне даже страшно становится!

– Я не знаю. Честно говорю тебе. Когда я по ночам работаю, ко мне приходят какие-то слова – не слова, отзвуки – не отзвуки. Что-то долетает до моего возбужденного работой сознания.

– Это удивительно, – сразу же поверив, произнесла Елена Сергеевна. – Творческие люди потрясающие. А что же еще до тебя долетало?

– Ну, например, что мне немного отпущено жить. Не пугайся, у нас еще целое море жизни. Ну, или озеро. И я умру у тебя на руках. Счастливый, что прожил с тобой годы. И ты закроешь мне глаза.

– Обещай, что это будет не скоро!

– Не скоро. Не очень скоро. Еще поживем, Трусикова-Ненадежная!

– Ну, теперь-то уже давно надежная!

В то время как кремлевский ночной деятель переживал самые страшные дни своей жизни, пироговский полуночник наслаждался самыми лучшими мгновениями, часами, днями, месяцами. «Дни Турбиных» весь год шли с неизменным успехом, аншлагом, кассой, и из этой кассы с приятным постоянством капали денежки. Сто спектаклей с конца февраля по конец декабря! А тут еще и его «Мертвые души» наконец ожили, Станиславский привел пьесу примерно в тот же вид, что до него Немирович-Данченко, но, в отличие от Владимира Ивановича, все-таки довел до постановки, под его руководством режиссеры Сахновский и Телешева сделали спектакль, в котором блистательнее всех Борис Ливанов исполнял Ноздрева:

– А, так ты не можешь? А, так ты не можешь? Подлец! Когда увидел, что не твоя берет, так ты не можешь? Бейте его!! Бейте его!!!

И потом за выпивкой и закуской Булгаков умолял:

– Боря, Христом-богом прошу, крикни еще разочек: «Бейте его!»

Вопрос о том, идти ли на день рождения Шиловского, встал, как камень в почке. Полковник пригласил всех, включая своего врага.

– Ну что я, приду к нему с букетом? – возмущался Михаил Афанасьевич. – Мол, не желаете ли все-таки из меня дуршлаг сделать?

Отправили одного Сережу с подарком от мамы, иначе нехорошо как-то. На вопрос, как прошел праздник, мальчик уныло ответил:

– Нормально.

Провожали тридцать второй с теплом и любовью:

– Год нашего счастья, – мурлыкала Елена Сергеевна.

– Мне он сначала не нравился, а теперь нравится, – говорил Сережа. – Жаль только, что раньше мы Новый год все вместе встречали, а теперь порознь. Но, как говорится, се ля ви.

Почувствовав, что теперь он живет в более артистической среде, чем прежде, мальчик инстинктивно стал использовать как можно больше умных фраз, включая французские.

– Прощай, хорошенький тридцать второшенький, – расставался с годом своего триумфа Михаил Афанасьевич. – Как оглянешься на тебя, голова кружится. И Турбины воскресли, и заказов много, и про Мольера пишу. А главное – это ты, моя радость, мое счастье, моя жизнь! – Он глядел в глаза жене с любовью и чокался своим бокалом об ее бокал.

– А я? – обиженно вопрошал сын полковника. – Потап! А я?

– Ну и ты, конечно, куда же ты без мамы, без нас! А еще я в этом году наконец стал рыцарем.

– Это как это? Рыцарем?! – удивлялся пасынок.

– Да, меня посвятили в рыцари Ордена Любви и Верности под именем Мишель де Бульгак. С этого года я шевалье. Так что, кто бы что ни говорил, а Мольер у меня тоже будет де – господин де Мольер.

– Хозяин барин, – смеялась жена, которая внутренне тоже не соглашалась, что и в пьесе, и в книге Мольер называется де Мольером. Расин – просто Расин, и, кстати, тоже Жан-Батист, и Пьер Корнель не именовался де Корнелем. Но коли Мише нравится, да будет так, аминь. А ты, кошка, перестань на меня так смотреть!

Мука и впрямь завела себе еще одну традицию – сесть и пристально смотреть на свою новую хозяйку, не отрывая взгляд своих пронзительных глаз, будто гипнотизируя. Порой, не выдержав, Елена Сергеевна брала полотенце и накрывала кошке голову. Та возмущенно отпрыгивала и уходила с таким видом, будто пошла за подмогой: берегись, сейчас я сюда самых драчливых котов Москвы мобилизую!

После Нового года он ударными темпами устремился обогнать всех соискателей номера один в затеянной Горьким серии. Книга на крыльях полетела к своему завершению. С горечью он писал, что пьеса «Мизантроп» вызвала восторг у ценителей и провалилась в театре. Описывая создание Мольером «Мещанина во дворянстве», автор не удержался от замечания: «Вообще, я того мнения, что хорошо было бы, если бы драматургам не приходилось ни от кого принимать заказы!» Никак не чувствуя в себе сухого и холодного литературоведа, Булгаков и в других местах позволил себе высказывать свои личные суждения. В итоге книга оказалась пропитанной его присутствием.

Иногда, оторвавшись от Мольера, он вновь писал коротенькие эпистолы: «Я знаю, что такое чудовищные головные боли. От них сходил с ума, умирая, мой отец. И если она решила так оборвать свои страдания, простите ее…» Выходил курить и сжигал, и ветер уносил догорающие всполохи туда, в сторону Кремля. И он думал, что воздушная почта донесет его письма до адресата и во сне он прочтет их. Ведь написанное не сгорает. Verba volant, scripta manent – сказанное улетает, написанное остается.

Начав книгу летом, к концу зимы он написал финальную фразу: «Но даже лишенный и рукописей и писем, он покинул однажды землю, в которой остались лежать самоубийцы и мертворожденные дети, и поместился над высохшей чашей фонтана. Вот он! Это он – королевский комедиант с бронзовыми бантами на башмаках! И я, которому никогда не суждено его увидеть, посылаю ему свой прощальный привет!»

Преданная писателю новоявленная Сниткина лично переписала рукопись на своем расшатанном «ундервуде», и 5 марта Булгаков отвез ее в Жургаз. Тихонов встретил приветливо:

– Молодчага! Уложился в сроки!

– Имею ли шанс выйти первой книжкой?

– Безусловно, мой мальчик! – покровительственно похлопал его по плечу Александр Николаевич, пользуясь тем, что на одиннадцать лет старше. – Сегодня же отправлю первый экземпляр Алексею Максимовичу в Сорренто, а второй возьмусь читать сам. Правда, Дейч уже в январе притащил своего Гейне, а Соболев недавно сдал Щепкина, но у Горького к вам особое отношение, думаю, он, не раздумывая, поставит вашего Мольерчика вперед всех. Кстати, и ваша почитательница Венкстерн уже принесла книжку про Жорж Санд.

Обнадеженный верным слугой буревестника революции, на крылатых сандалиях Гермеса он прилетел домой с радостной вестью и, конечно же, потащил ее в ресторан к Бороде, и, кстати, там застал Сашку Дейча, не мог не поделиться с ним:

– Сегодня сдал в Жургаз своего Мольера, слышал, ты Гейне уже туда же приволок.

Дейч был на пару лет моложе и тоже киевлянин, только Михаил Афанасьевич учился в Первой гимназии, а Александр Иосифович во Второй, и в университете Булгаков учился на медицинском, а Дейч на историко-филологическом, но знакомы они были с университетских времен. Даже дни рождений у них шли один за другим – 14 и 15 мая.

– Приволок, приволок, – горделиво ответил Сашка. – И он у меня самой первой книжкой выйдет.

– Ну, это мы еще посмотрим, Сашочек.

– А тут нечего и смотреть, Мишулька.

– Спорим?

– На что?

– Если моя книга выйдет первая, то ты встанешь напротив памятника Пушкину, протянешь моего Мольера в его сторону и возопишь: «Вот первая книга нынешней литературы!»

– А если моя, то ты сделаешь то же самое, – загорелся Дейч.

– Скрепим договором, подписями и датой, – предложила практичная Мадлена. Тотчас явился листок бумаги, на котором составился договор, и оба литератора скрепили его своими подписями. Сложенный вчетверо документ доверили, конечно же, Розенталю. Договор смочили изрядным количеством напитков. Когда возвращались домой, Булгаков предрек:

– Да Сашка Дейч скорее повесится, чем с моей книгой пойдет к Пампушу.

И потянулись томительные дни ожидания. Изданная книга призвана была стать особой вехой в его литературной жизни.

Да, читатель, в то время как многие советские писатели ставили к себе на полочку одну за другой изданные книги, наш шевалье де Бульгак до сих пор вовсе не имел счастья держать в руках что-либо свое в хорошем переплете, изданное в СССР, ибо ни одно советское издательство не удосужилось его книги напечатать! Да, в Париже и в Риге выходила его «Белая гвардия», и у него имелись экземпляры, но это считалось почти как незаконное. Так что «Мольер» в горьковской жэзээлке должен был стать номером один во всех смыслах.

Томясь, что ответит Горький, Михаил Афанасьевич писал письма парижанам. Брат Николай Афанасьевич, с которого он в «Белой гвардии» списал Николку, вместе с Белой армией ушел в свое время в эмиграцию и жил в Париже, где занимался научными изысканиями в области вирусов-бактериофагов. Михаил Афанасьевич попросил его прислать точное описание памятника Мольеру, добавив: «Работу над Мольером я, к великому моему счастью, наконец закончил и пятого числа сдал рукопись. Изнурила она меня чрезвычайно и выпила из меня все соки. Уже не помню, который год я, считая с начала работы еще над пьесой, живу в призрачном и сказочном Париже XVII века. Теперь, по-видимому, навсегда я с ним расстаюсь. Если судьба забросит тебя на угол улиц Ришелье и Мольера, вспомни меня! Жану-Батисту де Мольеру от меня привет!»

Друг Замятин с позапрошлого года тоже поселился в граде святого Дионисия Ареопагита. Не отпустив за границу Булгакова, советское правительство дало свободу Замятину. И теперь Михаил Афанасьевич писал ему туда письма, сообщая обо всех изменениях в своей жизни.

– Связи с заграницей, – однажды вздохнула Елена Сергеевна. Но нисколько не препятствовала посещению британского дипломата Сиднея Бенабью, который пришел в полный восторг от «Дней Турбиных» во МХАТе и дал в честь Булгакова званый ужин. Заграничным признанием уж очень утешалось писательское самолюбие.

Прошел месяц. Не в силах дольше ждать, Михаил Афанасьевич бросился к телефону, но, набрав тройку, пятерку, шестерку и ноль, на тройке передумал звонить. А через два дня секретарша Тихонова лично принесла на Пироговку письмо. Длинное, погребальное. «Как и следовало ожидать, книга в литературном отношении оказалась блестящей и читается с большим интересом», – на этом можно было бы поставить точку, ибо что еще требуется от книги?! Дальше следовало сообщить, что «Мольер» как лучшее из всего, что представлено другими литераторами, уже в типографии и выйдет первым номером в новой серии «Жизнь замечательных людей». Но оказалось, что литературному произведению не обязательно быть превосходным и интересным. Прежде всего от автора требуется отнюдь не дарование, а владение марксистским методом исследования исторических явлений, умение изобразить классовую структуру описываемого общества и классовую борьбу. «В книге, – писал Тихонов, – совершенно недостаточно выяснено значение мольеровского театра, его социальные корни, его буржуазная идеология, его предшественники и продолжатели, его борьба с ложноклассическими традициями аристократического канона…» И так далее, и тому подобное. На протяжении нескольких страниц письмо разоблачало Мишеля де Бульгака как полностью чуждого методам соцреализма писателя, симпатизирующего королю, а стало быть, выражающего монархические взгляды, не чуждого мистике, подверженного слухам и сплетням… И каких только грехов не навесил на Булгакова любезнейший Александр Николаевич! Под конец он предлагал все переделать в соответствии с написанным им, но для начала все же дождаться ответа из Сорренто.

– А вот тут врешь, собака! – возопил Михаил Афанасьевич, швырнул письмо на стол и ударил по нему со всей силы кулаком.

– Врет! – согласилась Елена Сергеевна, читавшая письмо Тихонова из-за спины мужа. – В Сорренто уже прочитали и прислали ответ.

– Ну конечно, – злобно засмеялся Булгаков. – Стала бы эта босявка присылать мне свои марксистские выкладки? А вдруг Горький прислал бы: «Очень хорошо, печатать в первую очередь!»

– Что будем делать? – робко спросила Булгакова.

– К черту! – ответил муж. – Я актер, я лицедей, я русский писатель, но советским литератором, освоившим марксистские методы, меня не сделаете, товарищи пролетарии и прочие земноводные. Шевалье де Бульгак не отдаст вам господина де Мольера на вивисекцию в соответствии с социально-классовыми принципами.

И он накатал ответное письмо, в десять раз короче: «Дело обстоит плохо… Вопрос идет о полном уничтожении той книги, которую я сочинил, и о написании взамен ее новой, в которой речь должна идти совершенно не о том, о чем я пишу в своей книге… Мой Мольер и есть единственно верный (с моей точки зрения) Мольер, и форму для донесения этого Мольера до зрителя я выбрал тоже не зря, а совершенно обдуманно… Вы сами понимаете, что, написав свою книгу налицо, я уж никак не мог переписать ее наизнанку. Помилуйте! Итак, я, к сожалению, не могу переделывать книгу и отказываюсь переделывать. Но что ж делать в таком случае? По-моему, у нас, Александр Николаевич, есть прекрасный выход. Книга непригодна для серии. Стало быть, и не нужно ее печатать. Похороним ее и забудем!»

Отправив, малость пожалел:

– Может, стоило добавить чуть-чуть чего-нибудь? Мол, как говорил Маркс, цитируя Гегеля. Слегка. Увидели бы, что я не очень брыкаюсь… Впрочем, нет, что я говорю, глупец… Так, и только так. Значит, не надо. Богородица не велит.

– Я с тобой во всех твоих решениях, – твердо произнесла Люся.

– А кошку точно не ты прикокошила? Признавайся, не то хуже будет!

Кошка Мука исчезла в начале марта и не появлялась больше месяца. Обычно ее мартовские командировки по гарнизонам продолжались не более недели, после чего она благополучно возвращалась одухотворенная и оплодотворенная. Теперь ее спаситель не на шутку взволновался. Под лампой с зеленым абажуром не хватало дымчатого консультанта.

– Клянусь здоровьем всего Моссовета! – обиженно ответила третья жена. – Было бы глупо с моей стороны прикокошить кошку после того, как я рассказала тебе тот сон. Сколько ей было лет? Десять?

– Я спас ее от смерти в декабре двадцать второго. Сколько ей было тогда, я не знаю, год, два, три.

– А может, десять? Кошки в среднем живут от десяти до двадцати лет. Возможно, бедная Мука ушла умирать. Или сослепу попала в лапы заведующего подотделом очистки.

– Может, еще вернется. Помнится, когда я ее спас, у меня потом постепенно стали дела налаживаться.

– Ага, стали печатать, от первой жены ушел ко второй… Что ты так смотришь? Клянусь, в исчезновении Муки нет моей вины!

– Зато в исчезновении многих моих мук ты – виновница!

На майских праздниках они встретились с Тихоновым у Бороды. Тот сразу подластился:

– Надеюсь, Мишаня, ты на меня не в обиде? К тому же и аванс мы обратно не требуем.

– Аванс, Прованс, наплеванс, – ухмыльнулся Булгаков.

– Вижу, что сердишься. Напрасно. Вот и Алексей Максимович прислал на днях свое суждение. Тоже пишет, что книжка талантливая, но стиль игривый, мало исторического материала, социальной значимости. Могу тебе копию его письма прислать.

– Пришлите.

– И ты полностью прав, это мы ошиблись, что предложили тебе. Для серии нужен более серьезный социально-исторический подход, научная взвешенность, основательность.

– Твердокаменность и твердожопость.

– Ты, чертяка, как всегда, остроумен. Твой «Мольер» хорош, но не для нашей серии.

– Да я вообще товар не серийный, а штучный.

– И это верно. Вот у тебя на протяжении всей книги прямая речь героев, даже мысли. Как будто ты знаешь, что в какой ситуации произнес Мольер, о чем подумал. Для серьезной книги это не годится. Я тут разговаривал с Анечкой Ахматовой, она вообще говорит, что в таких случаях прямая речь должна быть уголовно наказуема.

– Эк как! А то, что Кутузов и Наполеон в «Войне и мире» произносят слова, выдуманные Толстым? Это тоже уголовщина? А каких только слов в пьесах у Алексея Константиновича Толстого не произносит Иван Грозный!

– Но то в художественных произведениях, и твоя беда в том, что ты написал идеальное художественное произведение. А надо было постичь суть серии. Да что там, вот, почитай, и ты поймешь, что от тебя требовалось. – И Тихонов, достав из портфеля книжку в желтой обложке, вручил ее Булгакову.

Взяв ее, Булгаков похолодел. Мало того, что на обложке с портретом Гейне значилось: «Жизнь замечательных людей. Гейне. Александр Дейч. Журнально-газетное объединение», открыв обложку, он увидел заветную и отныне проклятую цифру 1. Это он хотел быть номером 1, а стал Сашка Дейч. Почему так?! Да еще тираж сорок тысяч экземпляров! Он листнул и прочитал наугад: «Дворянская идеология постепенно уступает место революционно-буржуазной. В пору необычайного цензурного гнета и полицейских репрессий немецких монархов Гейне быстро делается опасным и, во всяком случае, нежелательным писателем для привилегированного дворянского сословия». Дальше читать не имело смысла, и он с брезгливостью захлопнул монографию.

– Да, Александр Николаевич, вы и впрямь ошиблись с выбором автора в моем лице. Ибо я создаю художественную литературу. А здесь задача стояла полностью противоположная.

– Спасибо за понимание, – воскликнул Тихонов. – Позволь тебя угостить, родной мой!

– А что-то в своем разгромном письме вы меня родным не именовали, – усмехнулся Михаил Афанасьевич. – А насчет угостить, я и сам кого хочешь могу. «Дни Турбиных» по-прежнему идут с аншлагом.

– Оп-па! – вдруг раздался голос Дейча в тот самый миг, когда Булгаков протягивал его книгу обратно Тихонову. – Тебя-то мне и надо. К памятнику Пушкину сейчас пойдем или выпьем сначала за мою книженцию?

– Пожалуй, сначала выпьем, – угрюмо ответил рыцарь де Бульгак, желая идти к Александру Сергеевичу не больше, чем кот согласен купаться в крещенской проруби. И они стали пить за первый номер, доставшийся Дейчу. Булгаков чувствовал себя лисой в капкане. Либо пить за марксистски выверенную книжонку, либо идти на Страстную, пару лет назад ставшую Пушкинской, и прославлять эту желтую дрянь публично.

Тем временем уже и Якова Даниловича позвали, чтобы принес пакостный документ:

– Изволь, твоя подпись, – торжествуя, сказал Дейч.

– Ну что же, придется идти, – вдруг предательски весело вымолвила Люся. От нее он такого не ожидал.

– Мы скоро вернемся и будем дальше кутить, – бросил Сашка официанту. – Тут в двух шагах.

– Они вернутся, – кивнул Розенталь.

– А я рассчитаюсь, – возразил Булгаков, но жена вновь его дернула:

– Нет, вернемся. Это надо будет обмыть.

– Да в чем дело-то?! – гневно воззрился на нее супруг.

– Вернемся, вернемся, – засмеялась она, пуще прежнего гневя его. Но на выходе она шепнула ему в самое ухо: – Не бойся, я спасу тебя.

До памятника дошли за пару минут. Дейч радостно вручил проигравшему своего «Гейне», но Елена Сергеевна вдруг отстранила его и, достав из сумочки страницу, дала ее ничего не понимающему Булгакову. На странице было отпечатано: «Михаил Булгаков. Мольер. Москва, 1932». Титульный лист рукописи.

– Вот это. И произноси, что там положено по договору.

– Э! Э! В чем дело? – возмутился Дейч. Возроптали и прихваченные им с собой дружки. Тихонов лишь тихо похихикивал.

– А вот в чем, – сказала Мадлена и показала всем текст договора. – Читайте вслух!

Дейч стал читать:

– «Мы, нижеподписавшиеся, клянемся, что если книга о Мольере выйдет раньше книги о Гейне, то Александр Дейч поднесет книгу о Мольере Булгакова к памятнику Пушкину и громко скажет: “Вот первая книга нынешней литературы!” Ежели книга о Гейне выйдет раньше книги о Мольере, то Михаил Булгаков встанет перед памятником Пушкину и сделает то же самое». И что же?

– Вот он и сделает сейчас то же самое.

– Охренеть! – обалдел Дейч, понимая, как просчитался.

– Договора надо уметь составлять! – похлопала его по плечу хитроумная Мадлена.

– Хороша плутовка! – хохотал Тихонов.

– Подумать только, меня, еврея, облапошили! – все еще не мог прийти в себя Александр Иосифович.

– Просто нашлась еврейка похитрее, – засмеялась Елена Сергеевна.

А ее муж, радуясь такому спасению, в соответствии с договором «сделал то же самое» – встал перед памятником и громко произнес:

– Александр Сергеевич! Вот первая книга нынешней литературы!

Глава сороковая

Злостный симулянт

1939

Вскоре после визита Фадеева к Булгаковым пришел еще один из организаторов Союза писателей, два года назад переселившийся из Ленинграда в Москву. Последний его роман «Похищение Европы» громко вопил о бездарности автора, но в нем сочинитель показал загнивание буржуазного мира, ибо сам его видел – в начале тридцатых больше года лечился от туберкулеза легких в Швейцарии и Германии, а попутно достаточно поездил по другим странам. И похищенную Европу вознесли на пьедестал, а автор романа принялся соперничать с Фадеевым, желая занять высшее положение в писательском сообществе.

– То Фадеев, то Федин, – проворчал Михаил Афанасьевич, когда жена сообщила ему о том, кто звонит и чего хочет. – Ну, пусть тоже приходит.

И Федин явился. Но совсем не так, как Фадеев. Нетрудно было сразу же догадаться, что он пришел с проверкой, действительно ли антипролетарский писатель настолько болен, чтобы ему выделять пятитысячную ссуду и путевку в привилегированную «Барвиху». Поздоровавшись, он по-барски скинул на руки Елене Сергеевне роскошное коверкотовое пальто, настоящее английское, цвета крем-брюле, с непременным для такого вида верхней одежды черным воротником. Войдя, он первым делом уставился на хозяина дома и внимательно изучил его.

– Говорят, вы очень больны, и я счел своим долгом посетить вас.

– Премного благодарен, будьте как дома.

– Я, собственно, ненадолго. Вот, счел своим долгом надписать вам свое «Похищение Европы». – И он протянул томик в коричневом кожаном переплете, каковых у булгаковских книг никогда не бывало, да и не будет уже. Михаил Афанасьевич принял подарок, «Конст. Федин. Похищение Европы. Гослитиздат», глянул в дарственную: «Талантливому Михаилу Булгакову с пожеланием счастья. К. А. Федин».

– Спасибо, прочту, – неучтиво отозвался талантливый.

– Еще не читали? – удивленно вскинул бровь успешливый. – А меня до сих пор на читательские вечера приглашают, почитать вслух просят.

Елена Сергеевна принялась ставить на стол чайный сервиз и немудреную закуску, но гость внезапно и совершенно без спроса пошел в неосмотрительно открытую дверь кабинета-спальни, и у вежливого хозяина не хватило смелости для окрика: «Куда прешь, морда!»

– Очень хочется посмотреть, где вы пишете, – лишь пояснил свою нахрапистость Федин. Он с видом сыщика осмотрел интерьер, увидел на письменном столе рукопись «Мастера и Маргариты» и даже читнул оттуда: – «Бегемот отрезал кусок ананаса…» Да уж… Полагаете, такое возможно? – Заметил на полочке кучу лекарств. – Порошки принимаете. Помогает?

– Облегчает страдания, – поморщился Булгаков. – Прошу к столу, чаю попьем.

– М-да… – выдохнул гость, не спеша покидать кабинет и все вынюхивая в нем что-то, портрет Колчака или Деникина, что ли. Но портреты Гоголя и Салтыкова-Щедрина, а также многочисленные счастливые фотографии Миши и Люси ни под какую статью не подпадали.

– Константин Александрович, – уже зло произнес Булгаков. – Чай.

– Ну ладно… – опять выдохнул Федин и неторопливо покинул кабинет-спальню. – Чай, говорите? Нет, благодарствую. Спешу. В Союзе писателей дел невпроворот. – Он отправился к выходу, безрезультатно подождал, когда хозяйка подаст ему коверкотовое чудо, но не дождался, сам надел его и еще раз внимательнейшим образом, как ищут улики, вгляделся в Булгакова:

– А вы не очень похожи на больного.

– Да что вы! – воскликнула Елена Сергеевна. – Видели бы вы его летом, и каким он стал сейчас.

– Может, вам заключения врачей предъявить? – язвительно спросил Михаил Афанасьевич. – Количество азота вас интересует?

– Желаю скорейшего выздоровления, – протянул руку Федин и уже почти совсем ушел, но повернулся и сказал напоследок: – Кстати, в Барвихе некоторое время после революции жил сам Владимир Ильич Ленин.

– Это превосходно, – ответил Булгаков, и гость наконец удалился.

В тот же день он уселся читать подаренную книгу, но, не дочитав и ста страниц, задорно приказал:

– В печку ее!

И солидное издание в превосходном кожаном переплете инквизиторы предали огненному аутодафе.

– А вдруг опять придет?

– И спросит: «Где моя книга, иезуиты?»

– Жуткий человек. Холодный и скользкий, как собачий нос.

– Больше никогда не впускай его в наш дом.

В эти последние дни октября болезнь отхлынула, как уходит от побережья море, прежде чем нахлынет цунами. И все силы он пустил на редактирование «Мастера и Маргариты», с самого начала вычитывал третий и последний вариант романа, правил, вставлял новые предложения, менял слова. И выражал недовольство:

– Эх, мне бы еще раз его заново переписать! Четвертая редакция была бы уже близка к некоему совершенству.

Сорокашестилетие Люси отметили весело. Не потому, что было весело, а потому, что больной попросил веселья:

– Кто знает, возможно, это мой последний праздник в жизни.

И позвали самых близких друзей – Павла Сергеевича с Анной Ильиничной, Сергея Александровича с Марикой Артемьевной, Ольгу Сергеевну с Евгением Васильевичем, пришел и Женя-маленький с неимоверным букетом из множества разных цветов. Сказал:

– Это от нас двоих с папой.

Крепко обнял маминого мужа:

– Какой вы стали легкий, Михаил Афанасьевич.

– А я никогда и не был тяжелым, – смутился тот.

За праздничным столом он почти не ел и рюмку лишь символически подносил к губам. Старался шутить, но на сей раз как-то не очень получалось. Все ударились в воспоминания. Попов вспоминал, как в гимназии обыгрывал в шахматы одноклассника Сашку, а Сашка потом стал великим шахматистом Алехиным. Ермолинский вспоминал свое детство в Вильне, а теперь ее после долгих лет польской оккупации Сталин передал Литве, и она стала Вильнюсом.

– Пишут, что Гитлер стягивает войска к границе с Францией, – говорил Женя. – Неужели станет воевать с французами? Наглость так и прет!

– Станет, – кивал Булгаков, чувствуя, что ему пора в кровать, но из последних сил держась. – Эх, посмотреть бы, кто ему даст укорот. Ребята, а давайте танцевать!

И они завели патефон, обворожительное танго «Куст сирени», Миша танцевал с Люсей, остальные перемешались – Попов кружился с Бокшанской, Ермолинский с Анной, а Калужский с Марикой. Женя и Сережа за неимением партнерш неуклюже переминались друг с другом.

– Вот тут скрипка так вступает, что я не могу! – восхищался Булгаков. Следующей поставили пластинку «Laisse-moi partir» Анри де Прэнса, и на середине он почувствовал, что надо прилечь, сказал: – Laissez-moi partir. – И уступил жену ее старшему сыну. Уйдя в кабинет-спальню, он прилег, но потребовал продолжения веселья и танцев, наблюдал со своего ложа болезни, и они как могли старались веселиться, танцевали под «Ну-ка, чайка, отвечай-ка» Тимошаевой, «Водопад» Генри Холла, «О, Муки, Муки, о!» Оскара Йооста, «Закипая от любви» Энди Санеллы, «Вино любви» Лещенко, «Черные глаза» Марека Вебера… А он, погружаясь в дрему, думал, что надо ему вставить сцену, как Мастер танцует с Маргаритой, а то уж слишком мало они совершают чего-то такого, свойственного влюбленным. Надо, чтобы она пришла к нему в подвал со своим патефоном и пластинками. Подвал Мастера у него в романе располагался не в Мансуровском переулке и не в Сивцевом Вражке, а «где-то на Арбате». Приходит, и они танцуют…

Наутро он чувствовал себя плохо, стал ворчливым и занудным:

– Мужчина не должен танцевать с женщиной, принадлежащей другому. Вот чего они вчера все перемешались? Я бы не хотел, чтобы ты танцевала с Ермолинским или Калужским. Мужчина должен танцевать либо с девушкой, за которой он ухаживает, либо с женой.

– О-о-о-о! Вижу, что нам хреновато, и мы бухтим.

Еще через пару дней Оля примчалась без звонка:

– Телефон – дурак, надо было лично сообщить, поглядеть на вашу реакцию. Итак, у меня новость. Сядьте.

– Да не томи ты, Лелька!

– Терпение, Люська! Сели? Итак. Вчера на «Днях Турбиных» снова был Сталин. Громко хлопал. Потом пришел за кулисы и сказал Немировичу: «Если такой успех, почему товарища Булгакова других пьес нету? К тому же писатель Булгаков сейчас болен, поставьте еще одну его пьесу, и это поспособствует выздоровлению».

– Значит, он знает! – воскликнул Михаил Афанасьевич.

– Что ты заболел? Конечно знает. Он все знает. Так вот, сегодня утром принято твердое решение ставить «Пушкина»!

– Лелька! – бросилась обнимать сестру Люся.

Булгаков заплакал. Пьесу о Пушкине он написал пять лет назад, ее должны были приурочить к столетию трагической гибели поэта. И даже Главкипятком дал на нее согласие. Но ни один театр не захотел ставить спектакль о Пушкине, в котором сам Пушкин не появляется. Все разговоры вращаются вокруг него, но сам он незрим, как солнце за облаками. Как Господь Бог, о котором все говорят, но никто его не видит. Зритель не поймет. Не поймет зритель! И вот теперь… Слезы текли сами собой.

– Пусть поплачет, – сказала Бокшанская. – Я слышала, есть такая лакримотерапия, лечение слезами. Больных заставляют много плакать, и у них все вылечивается. Почему мужчины больше болеют, чем мы, женщины? Потому что мы чуть что – плачем. И освобождаемся от ненужного в организме. А они сдерживаются, и в них все накапливается.

– Вот видишь, Миша, рано или поздно… – сказала Люся, когда Леля ушла.

– Поздно, – хмуро ответил он. – В том-то и дело, что поздно. И этот гад в лучшем случае придет, когда я уже отброшу копыта. А то и вовсе не явится. Какое кавказское бессердечие! Что барана зарезать, что человека.

Но явившемуся для очередного интервью Сержу Пивко он свои слезы не показал:

– «Ты, – говорит, – думаешь, что ты Немирович-Данченко? Да ты Надирович-Задченко, вот ты кто! Из-за тебя мой любимый Мишенька Булгаков на ложе страданий улегся, заболел. Из-за тебя, паршивая ты свинья! Вот прикажу, и будут тебя так и звать: Надирович-Задченко. И паспорт такой выпишут. Какая там есть пьеса его непоставленная? Про Пушкина? А Пушкин-то чем вам, босявкам, не угодил? Светило русской поэзии! В этом году сто сорок лет со дня его рождения отметили, а вы булгаковскую пьесу себе в портки припрятали и рады стараться. Ежова на вас нет!»

Сергей, Сережа и Люся от души хохотали. Настроение у всех зашкаливало. К тому же из Союза писателей прибыл нарочный с пятью тысячами и с путевкой в «Барвиху» на двоих, аж на целый месяц – с 18 ноября по 18 декабря.

Присоединившийся профессор Страхов, заглянувший проведать больного, сказал:

– Я восторгаюсь тем, как и в болезни вы сохраняете неиссякаемое чувство юмора!

Но через несколько дней уже всем стало не до остроумия. Ударила новая волна цунами. Началось с того, что он никак не мог вспомнить, что хотел важное вставить в «Мастера и Маргариту»:

– Ну вспомни, Люся, разве я тебе не говорил?

– Да нет, Мишенька.

Потом ударило в голову так, что он несколько минут аж кричал от боли и испуга. Как павший воин, лежал потом на кровати, раскинув руки, боясь пошевелиться. И Люся боялась долго подходить к нему. Наконец склонилась:

– Ну как ты, Миша?

– Кто вы? – иссохшим голосом спросил он.

– Что значит, кто я? Ты что, не узнаешь?

– Нет.

– Жена твоя Люся. Елена Сергеевна.

– Разве мою жену так зовут?

– А как еще? Может, Любовь Евгеньевна? – с обидой спросила жена.

– Нет, не Любо… Евна…

– Может, Татьяна Николаевна?

– Нет, не Татья…

– А я кто? – склонился над отчимом Сережа.

– Ты? – полуслепыми глазами он всмотрелся в пасынка. – Тебя я знаю. Ты – Сережа. Мальчик мой любимый. Тюпа родной.

– Ну а я-то Сережина мать! Или ты разыгрываешь нас? Скверный розыгрыш.

– Сережина мать? Люся? Ты – Люся. Жена моя. Любовь моя.

– Ну, слава тебе господи! Миша, не пугай нас так больше.

– У меня в голове, как в дыму, – произнес он и погладил жену по щеке. – И опять… Опять боль нарастает.

Она принялась звонить всем подряд. Приехали Ермолинский, Попов, доктора Страхов и Арендт, потом и Захаров. Иных он не узнавал, причем самых близких – Ермолинского и Попова.

– Какая-то дальнозоркость памяти, – сказала Елена Сергеевна.

Порошками и микстурами его немного привели в чувство. Ночью жена легла рядом с его кроватью, как верная собачка. Так она теперь ложилась всегда в моменты обострения болезни. Среди ночи он растолкал ее:

– Смотри, он ходит, вынюхивает.

– Кто?

– Он, собачий нос. Ты что, не видишь, он в моих бумагах роется!

– Да господь с тобой, милый, никого нет. – Она зажгла свет. – Видишь? Мы вдвоем с тобой.

– Правда? Но я четко видел, как он ходит и вынюхивает. Еще бормочет: «Да где же это? Куда он, сволочь, сунул?»

– Тебе приснилось.

– Может быть, может быть… Но это было так въяве. Что же он искал?

– Известно что, книгу свою, «Похищение Европы», которую мы благополучно сожгли.

На другую ночь то же самое:

– А теперь Мишка Майзель бродит.

Включила свет – нет никого.

– Но я отчетливо видел его крысиную рожу. Ходит и шепчет: «Где же апология?» Потом взял статуэтку Гоголя и сказал: «Да вот же она!» Люсенька, я понял. Приходят те, кого мы не сожгли в растворе хлорамина. Надо всех сжечь, чтоб не ходили.

Через час снова разбудил, было полтретьего ночи.

– Родная, прости, что беспокою. Сцена родилась. Можешь писать?

И верная Сниткина-Булгакова, зевая, села за свой «ундервуд».

– Не забудь, это надо будет вставить после того, как Воланд оживил голову Берлиоза. Итак, диктую:

«Направляясь к Воланду, вступал в зал новый одинокий гость. Внешне он ничем не отличался от многочисленных остальных гостей-мужчин, кроме одного: гостя буквально шатало от волнения, что было видно даже издали. На его щеках горели пятна, и глаза бегали в полной тревоге. Гость был ошарашен, и это было вполне естественно: его поразило все, и главным образом, конечно, наряд Воланда.

Однако встречен был гость отменно ласково.

– А, милейший барон Майгель, – приветливо улыбаясь, обратился Воланд к гостю, у которого глаза вылезали на лоб, – я счастлив рекомендовать вам, – обратился Воланд к гостям, – почтеннейшего барона Майгеля, служащего зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы…»

Так в романе появился еще один эпизодический персонаж.

На другой день снова принесли пиявок, и теперь ими стали новые прототипы, о которых пациент охотно рассказывал своему пасынку, только что вернувшемуся из школы:

– Алкснис командовал Военно-воздушными силами СССР, но зачем-то вмешивался в дела театров. По его личному распоряжению запретили мою пьесу «Адам и Ева». Сейчас-то я отчетливо вижу все ее слабости, но тогда для меня это был сильный удар. Когда началась ежовщина-поножовщина, он вошел в особую комиссию, выносившую смертные приговоры, и немало душ загубил, пока сам не был арестован и расстрелян все при том же Ежове. Кстати, и твоего отца он хотел уничтожить, да почему-то не получилось.

– Ах ты, гад! – возмутился Сережа. – Бос-с-сявка!

– Зиновьев и Каменев были долгое время соперниками Сталина, хотели на его место. Но это не мешало им интересоваться литературной жизнью и клеймить нехорошего Булгакова, называя его открытым врагом советской власти и требуя расстрела. Но судьба распорядилась так, что нехорошего Булгакова не тронули, а хороших Леву Каменева и Гришу Зиновьева поставили к стенке. Только не помню, тогда уже Ежов был или еще Ягода.

– При Ягоде их, – подсказала всезнающая агентурная сотрудница Мадлена.

– Тихонов жив. Выбрал себе псевдоним под стать Сталину – Серебров, тоже металл. Всегда был со мной ласков, а на деле пакостил мне. Из-за него моя книга о Мольере так и не вышла в серии «ЖЗЛ».

– Ну ничего, и до него доберемся, – пообещала Мадлена.

– Федин недавно у нас в гостях был. Ненавидит меня люто, мне даже кажется, что он в виде инкуба по ночам шастает у нас по квартире, ищет крамолу, чтобы мне не ссуды и не путевки, а командировочку в какой-нибудь Воркутлаг выписали.

– Это что значит?

– Воркутинские трудовые лагеря, иначе говоря, каторга. Ну а последний участник нашего сегодняшнего варьете – Мишка Майзель. Тоже все орал: «Почему не расстрелян Булгаков? Почему не расстрелян Булгаков?» Пока его самого не кокнули при Ежове вместе с такими же горлопанами, знавшими, кого расстрелять, кого пощадить. Жорка Горбачев еще был с ними, но его мы, кажись, уже загасили в предыдущие разы.

– Загасили, – подтвердила беспощадная Мадлена. – И опять-таки удивительно: сколько людей мечтали о твоей смерти, взывали, а в итоге сами оказались обречены на преждевременную смерть. А тебя и Ягода, и Ежов стороной обошли.

– Потому что Бог есть, а я никогда не призывал к тому, чтобы кого-то к стенке поставили. Запомни, Сереженька, Бог есть!

– Ладно, Потап, запомню.

Гирудотерапия все еще помогала, и после нее его не терзали столь нестерпимые боли, несколько дней можно было работать. И он спешил лишний раз отредактировать «Мастера и Маргариту», теперь вот вставил в нее линию барона Майгеля.

До ноябрьских праздников продержался почти без болей, лишь изредка не мог сдержаться и стонал. А в ночь с восьмого на девятое опять начался бред, на сей раз он ходил по квартире и бормотал:

– Да, она выстрелила себе в сердце. Потому что у нее голова болела, как у меня. Мне бы тоже вальтер. Вы бы пришли ко мне, я бы вам многое рассказал такого, чего вы не знаете. Почему вы не пришли ко мне? Ведь я так ждал вас все эти годы!

Выпил изрядное количество микстуры и постепенно успокоился, но никого вокруг себя не узнавал, теперь даже и Сережу. В половине девятого утра уснул. Сережа сказал:

– Мне страшно. Не уходи, мама!

И она легла в комнате сына. В половине двенадцатого Михаил Афанасьевич прибежал:

– Вставайте, он пришел, он пришел! Вон он, уже входит в квартиру. Встречайте его. Дорогой гость явился!

– Да нет же никого, Потап! – воскликнул отчаянно Сережа.

– Нет? Вы хотите сказать, что его нет? По-вашему, и Бога нет?

– Бог есть, – ответил мальчик.

– Бог есть, но его никто не видит. Его никто не видит, но он есть. Почему же он есть, а вы его не видите. А я вижу. И он пришел к нам.

– Бог?

– Да при чем тут Бог? Он пришел. Понимаете? О-о-он!

Елена Сергеевна бросилась к телефону. Ни Захаров, ни Страхов не брали трубку. Ответил Арендт, молниеносно примчался. Полубезумец узнал его мгновенно:

– Андрей Андреич, родной мой, ты захватил инструменты? Мне нужна срочная операция, извлечь из сердца пулю. Я застрелился из вальтера, и пуля застряла в правом предсердии. А эти люди, – он кивнул на Сережу и Елену Сергеевну, – уверяют, что я должен быть уже мертв. А кто они такие и как появились в моей квартире, я понятия не имею.

– Вы не обижайтесь на него, – сказал хирург. – Это значит, что вы самые близкие для него. В таких случаях временного помешательства как раз не узнают самых близких и любимых.

– Да мы не обижаемся, – сказал Сережа. – Нам просто страшно.

– Я вас понимаю. Михаил Афанасьевич, скажите мне, при каких обстоятельствах вы выстрелили себе в сердце из пистолета?

– Я? – удивился полупомешанный, внезапно приходя в сознание. – С чего вы взяли? Да меня бы уже давно в живых не было. О, это Люся, жена моя. А это Тюпа, наш сын. Мы самая дружная семья на всем белом свете. А этот, – он указал куда-то в никуда, – он против нас. Вот, посмотри, Люся, как он заснет. Посмотри, есть какой способ. – Он повернулся и принял какую-то замысловатую позу. – Помнишь, он в Севастополе с нами был?.. Еще такой сердитый был… такой сердитый…

– Да кто?

– Он. – Без дальнейших пояснений лег и вдруг быстро уснул. И, проспав долго, проснулся к вечеру таким, будто не было дневного бреда. Поел с аппетитом.

– А кто приходил днем? – спросила Елена Сергеевна.

– Арендт.

– А еще кто? Ты все повторял, что пришел какой-то он.

– Не было такого, не помню. Давай, родная, немного еще поработаем. Там надо в роман одну сценочку вставить.

Работали до часу ночи, он устал и уснул. А в семь утра снова пробудился ненормальным:

– Люся! Гони его прочь из моего кабинета, он там ищет, разнюхивает все. Мерзавец! Какой мерзавец!

– Да кто на сей раз?

– Представляется зубным врачом. А сам не что иное, как Асмодей. Хочет мне фальшивые коронки и зубы поставить. Знаем мы, какие у него коронки! Короночки! Поставишь и кусаться начнешь. И запрут тебя, дурака.

Приехал врач Забугин. Выслушал весь бред, сделал укол кофеина.

– Надо бы в больницу, – сказал.

– Я знаю ваши больницы, – возразил больной. – Чесноком лечите, а более ничего. Сплошное дуракаваляние.

В бреду Михаил Афанасьевич выглядел и смешным, и жалким, и жутким. Бледный, глаза белые. От укола уснул, с него сошел сильный пот, проснулся к полудню насквозь мокрый. Засмеялся:

– Ты что, поливала меня из шланга? Как клумбу?

Покуда он принимал ванну, она полностью поменяла ему белье. Вышел веселый, здоровый, даже бодрый. Запел:

– Ну-ка, чайка, отвечай-ка…

– Так, чайка, отвечай-ка, кто я, по-твоему?

– Богиня!

– А ты?

– Бог соответственно. Аполлон Полуведерский. – Лег. – Ой, как хорошо, Люсенька, в чистенькой пижамке, на чистом белье, ароматно.

– Температурку.

Смерил, тридцать шесть и четыре, прекрасно! Спросил:

– А тут какой-то больной до меня лежал? Его уже выписали или того, со святыми упокой?

– Выписали засранца, – ответила жена, не веря счастью, что он такой совсем здоровый и веселый. – Всех измучил. То к нему Федин придет, то Фадеев, то Асмодей под видом зубного врача.

– Да, бывают такие занудные пациенты. Мнимый больной. И с каким же эпикризом его выписали?

– Злостная симуляция.

– Во-во, это проницательный Федин сразу определил. Пинка напоследок выдали?

– С лестницы летел вверх тормашками.

За обедом жадно намазывал себе бутерброды икрой и лопал за милую душу. Выпил огромную чашку бульона, потом еще рыбы поел.

– Ты тоже не переусердствуй, – проворчала Елена Сергеевна.

– Ты, знаешь ли, тоже не без недостатков! – вдруг рассердился он ни с того ни с сего. Перепад настроения – плохой сигнал. – Радиостанции так и не научилась ловить, даже по книге.

– А ты сразу и злишься! – обиделась Люся.

Когда пришел Эрдман, они с ним уселись в кабинет-спальне играть в шахматы, Сережа подсел посмотреть, а когда ненадолго отлучился, злостный симулянт вполголоса поведал другу:

– Я в ужасе… По-моему, доктора заметили, Забугин безусловно заметил, что я не нахожу слов, которые мне нужны, говорю не то, что хочу!.. Ужасно! Какое впечатление? Это, наверное, из-за наркотиков. Из-за моего давнего морфинизма. Наверное, я очень плох, и они понимают, что вылечить меня нельзя. И оттого смущены.

Заигрались до полуночи. Счет их многолетнего матча дошел до красивой цифры 555–555, и Елена Сергеевна сказала:

– На этом стоит остановиться, пусть какое-то время подержатся эти пятерки.

После ухода Бориса, довольный, что сравнял счет в матче, Михаил Афанасьевич попил чаю и покурил. Жена вздохнула с укором:

– Обещай мне, что после пятидесяти бросишь курить!

– Обещаю.

Около часу ночи загрустил о своих несбыточных пятидесяти, да так и уснул. Через три часа проснулся от жуткого голода, тихо позвал Люсю.

– Что случилось? – встревожилась она.

– Не кричи, говори тихо, а то Сергей проснется. Тот еще ихтиолог.

– Почему ихтиолог?

– Потому что я рыбы хочу зверски. Что, не будет страшным, если я попрошу рыбы?

– Я принесу сейчас. Ты лежи спокойно, я сейчас приду.

– Иди, только не кричи. А то ты кричишь, как сардинка.

– Разве сардинки кричат?

– Они кричат во мне, что я их очень хочу.

Принесла, съел одну сардинку, выпил стакан холодного чаю, попросил посчитать ему пульс.

– Семьдесят, не наполненный, ровный, – констатировала жена.

– Какое, к черту!.. – вдруг опять ни с того ни с сего раздражился муж. – Так хотелось сардин, а съел одну, и затошнило. В Мадриде проходят весной похороны сардинки. Это у них какой-то король, у него при дворе протухло огромное количество сардин, и он решил их народу сбагрить, мол, гуляй, честной народ, по моей щедрости. А народ везде не дурак, устроил похоронную процессию и пришел к королевскому дворцу, рыдая и оплакивая сардинку. Пришлось королю на поминки выкатить бочками вино, чтобы сгладить свою подлость. Сволочи!

– Кто сволочи?

– Федины эти всякие. Квартиры у них, дачи, личные водители. Ездят по заграницам, все повидали. А я всю жизнь… Ненавижу!

– Господь с тобой, Миша. Зато у них нет меня. А у тебя есть я.

– Это утешает. Ты помнишь, как Мандельштам называл свою жену?

– Жизненочек.

– Прелесть какая! Ты тоже мой жизненочек. Жаль, что Мандельштам уже использовал. Я бы тоже тебя так хотел называть.

– Называй. Мне нравится.

– Не люблю заимствований. Что-то меня снова в пот бросает. Плохо мне, девочка моя! Чувствую, что умру сегодня. Какое там число нынче?

– Одиннадцатое ноября наступило уже.

– Хорошее число. Одиннадцатое одиннадцатого месяца. Легко запоминается. Не перепутаешь. Отгуляли седьмое ноября, а напоследок Мишку Булгакова помянете.

Он застонал, прячась под одеяло. Его стало знобить.

– Говоришь, мнимого больного под зад с лестницы? Это хорошо.

Дальше только стонал. Она сидела рядом, пока в половине шестого утра он не произнес тихо:

– Мне теперь хорошо. Иди спать, милая.

Глава сорок первая

Блаженство

933–1934

Вот и мы с тобой, читатель, на цыпочках выйдем из его спальни и тихонечко перейдем вон в ту комнату, а в ней вернемся на шесть лет назад.

Целый год пролетел с того 1 сентября, как они снова встретились, чтобы уж более не разлучаться. Упоительный год! Полный любви, счастья и творчества. Отказавшись переделывать книгу о Мольере, он снова с головой ушел в роман о посещении Москвы дьяволом, который пока что назывался «Черный маг». В ночные часы скрипело его стальное перо, да так, что, казалось ему, скрип сей разносился по всей планете Земля. И разве не от этого великого скрипа происходит слово «писатель» в некоторых языках? По-итальянски – скритторе, по-испански и португальски – эскритор, по-французски – экриван, да и немецкий шрифтштеллер очень скрипит. А уж по-латыни и говорить не о чем – скриптор, и все тут!

До чего же хороши эти скрипучие часы, когда ночь и все спят, или раннее утро и, опять-таки, все спят, а писатель сидит и плавает в иных мирах, живет как бы здесь, но и не здесь, а там, где его персонажи. И он становится мостом между ними и тобой, читатель. И чем больше скрипа, чем труднее идет, тем зачастую лучше текст.

Но и легкие руки бывают у писателя, Шекспир писал начисто, пьесы ложились свободно и не хотели переделок. Хотя без переделок редкий писатель обходится, не зря главный подмосковный писательский поселок носит название Переделкино.

Михаил Булгаков чаще всего писал легко и весело, но и переделывать любил, и без скрипа не обходилось его писательство.

Новую пьесу в том году блаженства он накидал в две недели и назвал ее «Блаженство», но она ему не нравилась, и он отложил, пусть отстоится.

Вот уже несколько лет он вел дружбу с двумя братьями погодками Эрдманами. Старший, круглощекий Борис, – театральный художник, во времена имажинизма дружил с Есениным, за свои работы получил медаль на Всемирной парижской выставке, а с Булгаковым у них, как с Ермолинским, завязался бесконечный шахматный матч, счет в котором выскакивал то в пользу одного, то в пользу другого, перевалил с обеих сторон за три сотни. Младший, худощавый Николай, тоже писал стишата и входил в есенинский имажинистский кружок, но потом стал сочинять пьесы для Мейерхольда, прославился сатирой «Мандат», которую аж в Берлине ставили, а в этом блаженном году кинорежиссер Григорий Александров привлек его к работе в кино, и Коля стал сочинять сценарий кинокомедии на основе спектакля ленинградского мюзик-холла «Музыкальный магазин», но полностью перелопатил сюжет, сделав его куда смешнее, чем раньше. Он же и порекомендовал ленинградцам Булгакова.

– Что-нибудь про машину времени, показать смешное на пересечении эпох, – бубнил своим гигантским подбородком режиссер Гутман.

– Аванс безвозвратный и желательно огромный, – нагло сидел напротив него нога на ногу московский гость. – Срок сдачи – год. Поймите, Давид Григорьевич, у меня работы коловорот, три новые пьесы пишу на заказ и роман мощнее «Войны и мира» затеял.

Аванс, конечно, выписали не такой уж огромный, но весело пожить на него пару недель в Питере – пуркуа бы и не па? И все в той же «Астории», выспавшись к пяти часам утра после очередного развеселого дня, он небрежно и накидал пьесу под названием «Блаженство».

– Ты нарочно так назвал инженера – Евгений Рейн? – смеялась Люся. – Сокращенно Еврейн получается.

– Случайно. Совершенно случайно. Уж будьте покойны!

Инженер Рейн, после того как его бросила жена, изобрел машину времени и отправился сначала в прошлое, откуда выудил в советскую эпоху Ивана Грозного, а потом рванул на триста лет в будущее, ненароком прихватив с собой домоуправа Буншу-Корецкого и вора Милославского по прозвищу Солист. Москвичи в том будущем обитают в неком особом воздушном городе, который называется Блаженство, и за три столетия построили бесклассовое общество, что вызывает у Бунши сомнения, он подозревает в этом некий уклон. Это вызвало особый смех у Люси, когда муж читал ей получившийся набросок пьесы.

Проект дома № 3 в Нащокинском переулке

[Музей М. А. Булгакова]

Вернувшись из Ленинграда, Булгаков про тамошний мюзик-холл забыл, потому что навалилось новое блаженство – МХАТ получил добро на постановку спектакля «Бег».

– Видишь, как стало фартить? – радовалась агентка Мадлена. – Давно надо было на мне жениться. А то гляньте на него, люди добрые, он клятвы давал: никогда, ни при каких обстоятельствах не искать встреч, не любить, не думать, не мечтать… Как ты мог, я не понимаю!

– Виноват, ваше высокоблагородие, готов принять телесные наказания. Но только в виде немедленного исполнения супружеского долга.

Внеся все необходимые поправки в «Бег», снова жадно набросился на роман о Воланде, в письме к Вересаеву признавался: «В меня вселился бес. Уже в Ленинграде и теперь здесь, задыхаясь в моих комнатенках, я стал марать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман. Зачем? Не знаю. Я тешу себя сам! Пусть упадет в Лету! Впрочем, я, наверное, скоро брошу это».

Он прекрасно понимал: такое, что он сейчас сочиняет, никогда не напечатают ни в журналах, ни в альманахах, ни, тем более, отдельной книгой в кожаном переплете. Но оно шло, оно писалось, оно текло широкой рекой…

Квартирный вопрос очень старался испортить чете Булгаковых их блаженство. Строительство писательского кооператива в Нащокинском переулке по-прежнему преступно затягивалось, хотелось скулить и чесаться от нетерпения. Поскорее покинуть опостылевшую съемную квартиру на Пироговке! В кабинете стало так сыро, что пришлось книги перетаскивать в столовую, и трамваи грохотали навязчиво, будто мстили за то, что один из них в романе у Булгакова отрезал голову человеку. Решительно отказавшись от переделок «Мольера», Булгаков ушел от всех передряг в свой роман, коему снова вернул название «Инженер с копытом». Почему-то ему особенно нравилось в отношении дьявола слово «инженер», от латинского «ingenium» – «изобретательный».

Он снова по многу часов сидел калачиком при свете лампы с зеленым абажуром, вот только кошки не хватало, чтобы спала в желтом круге, временами помуркивая. А он так привык смотреть на нее, когда слово застопоривалось. Она проснется, подаст звук, и стальное перо заскрипит с прежней силой. Теперь следовало привыкать писать без пушистого дымчатого помощника, и оттого все больше раздражала некогда счастливая квартира на Пироговке. А кооператив в Нащокинском, съевший безумное количество денег во времена театральных успехов, до сих пор никак не собирался объявить о своей готовности к вселению. И это при том, что обещали к Новому году!

Когда пишешь, жизнь бежит где-то рядом, то и дело норовя задеть тебя, отвлечь, вырвать из блаженного света вдохновенной лампы, и ты бормочешь рассеянно в ответ на новости этой навязчивой жизни: «Свидерский? Погиб? В автокатастрофе? Жаль, жаль, он был так добр ко мне…» «Звонили из Ленинграда? Мюзик-холл? Хотят ставить “Блаженство”? Чудненько, ладненько…» «В Германии? Жгут книги? Гитлер? Что создал? Политическую полицию? Как-как? Гестапо? Чепуха какая-то, на “Торпедо” похоже или “Динамо”. Во вчерашнем матче московское “Динамо” разгромило берлинское “Гестапо”, пять – ноль». «Из МХАТа? Перспектива постановки? Вот черт! Придется опять переделками душу травить. Только и знай, что переделывай, а в Переделкине дачу не дают».

И приходилось весь июнь и июль тратить на суету вокруг «Бега», а перспективы оказывались зыбкими, напрасная трата времени и сил. Голубкова и Серафиму оставить в Константинополе? Да хоть в Свинопополе! Надоели вы мне хуже мигрени. Убрать допрос в контрразведке? Так ведь то же белая контрразведка, и показана она в самом зверском виде!

– Да пропади он пропадом, этот «Бег»! – снова расставаясь с пьесой, плевал он и с удовольствием возвращался к роману, над которым еще никогда так много не работал, как в этом году. Сцены ложились одна лучше другой. Потом перечитывал – одна хуже другой. Потом снова перечитывал – да нет, вроде бы ничего.

А между тем, мой добрый читатель, как уже сказано в начале главы, пролетел первый год их супружеской жизни.

– Я был уверен, что мы будем отмечать его в новой квартире. Прости, дорогая! И прими от меня подарок.

Эту первую годовщину они провели точно так же, как год назад. Сначала для соблюдения традиции заглянули в Ленинскую библиотеку, а оттуда рванули в «Метрополь», где заблаговременно был заказан тот же самый люкс.

– Мне кажется, на твой день рождения мы поедем в Париж, – лежа в роскошной кровати и обнимая жену, произнес Михаил Афанасьевич.

– Блажен, кто верует, – улыбнулась жена.

Но спустя несколько дней Парижем и впрямь повеяло. На очередной спектакль «Дней Турбиных» явился крупный французский политик Эррио, несколько раз избиравшийся премьер-министром. Он пришел в полный восторг и, будучи представлен автору, в разговоре, помимо всего прочего, поинтересовался, бывал ли автор во Франции.

– Jamais, – произнес Булгаков слово, известное в России многим из тех, кто французского языка не знает. – Жамэ.

В ответ на крайнее удивление мсье Эррио он честно сказал, что необходимо приглашение, а главное, разрешение советского правительства.

– Так я вас приглашаю! – воскликнул французский гость. – Alors, je vous invite!

На что приглашенный поблагодарил и добавил, что написал пьесу и книгу о Мольере. Пьеса не идет, книгу не печатают.

– Ну вот, Люся, приглашение получено, осталось договориться с правительством и – в Париж!

Вскоре во МХАТе Горький читал свою новую пьесу «Достигаев и другие». Булгакова подмывало спросить про книгу о Мольере, но он так и не решился, зато получил массу поучений со стороны Афиногенова, как политически правильно изменить кое-что в «Беге». Елена Сергеевна с первого сентября стала вести дневник и все туда подробно записывала.

Автограф М. А. Булгакова, оставленный артисту Г. Г. Конскому на пачке папирос «Наша марка»

28 октября 1934

[Музей М. А. Булгакова]

Однажды пришла на Пироговку обедать Ольга, стала передавать разговор между Немировичем-Данченко и Афиногеновым о том, какой Булгаков упрямый, напишет все, как ему заблагорассудится, и отказывается исправлять, не понимает множества политических нюансов.

– Оба они говнюки! – не сдержалась Елена Сергеевна. – Не понимаю, почему ты о них говоришь с придыханием.

Бокшанская швырнула на стол вилку и бросилась к дверям:

– С тобой невозможно стало разговаривать!

Булгаков встал у нее на пути:

– Па-а-апрашу! Никаких обид. Ольга Сергеевна, вы не представляете, как мы вас любим. А Немирович и Афигович и впрямь говнюки, но в самом лучшем смысле этого слова.

Ну как было не рассмеяться?

– Да ну вас, Миша! Вы прелесть! – И сестры помирились.

В деньгах супруги Булгаковы в том году нехватки не имели. Рублики на своих бумажных крылышках прилетали порой даже откуда не ждали. Ашхабадский театр шлет письмо с просьбой дать согласие, чтобы они поставили «Дни Турбиных». Михаил Афанасьевич отвечает: «Пришлите две тысячи аванса и можете ставить». Вскоре приходят две тысячи.

– Эх, надо было двадцать две просить! – смеется Булгаков.

Деньги есть, а новой квартиры нет. На очередном собрании кооператива опять шипит кот, коего тянут за хвост. Стройка затягивается. Все нервничали, психовали, Мате Залка и Виктор Шкловский вдруг как залаяли друг на друга, вспомнив какие-то взаимные обиды.

– Может, вспомнишь, как перед Временным правительством пресмыкался? – предлагал Залка.

– А ты, может, вспомнишь, как за австрияков воевал? – отвечал Шкловский.

– Вот бы сожрали друг друга, пара квартирок и освободится, – шепнул Михаил Афанасьевич Елене Сергеевне. Она от души рассмеялась, а Шкловский и на нее гавкнул:

– Не вижу ничего смешного!

И оба скандалиста продолжили грызться.

На другой день пошли на «Дни Турбиных» с Женей и Сережей. Двенадцатилетний мальчик сказал:

– Дальнобойная пьеса. На ять! Папа не зря сказал, что мама не могла уйти к бездарному человеку.

Первокласснику тоже понравилось:

– Во пьеса! Потап! Было бы еще три действия, я бы с удовольствием посмотрел.

– Мне тоже понравилось, – сказал тронутый автор, сдерживая слезу. – Но Залка и Шкловский вчера не хуже спектакль разыграли.

Из Камергерского поехали домой с Олей и Калужским, устроили пирушку, к которой присоединилась… Кто бы ты думал, читатель? Да, точно, Любовь Евгеньевна. Сегодня она снова поселилась на Пироговке. У архитектора Стуя освободилась однокомнатная квартирка в левой части здания, и он при случайной встрече предложил ее Любанге. Та пожаловалась бывшему мужу на скверное жилье в вахтанговском доме, и Михаилу Афанасьевичу ничего не оставалось делать, как уступить. Отныне он снимал для Любаши опять здесь, что, конечно же, доставляло неудобства. Бывшая жена то и дело попадалась на улице, запросто захаживала в гости, оставалась пообедать, а иногда куда-то уезжала и просила присмотреть за Бутоном, а он глядел на своего бывшего хозяина, и хорошо, что не умел говорить: «Предатель! Тебя бы на живодерню, товарищ! Противно смотреть, как ты перед этой своей новой самкой извиваешься! Босявка!»

Зато Сережа с Бутоном дружил, подолгу гулял с ним и упрашивал оставить навсегда. Приходилось объяснять:

– Тогда тетя Люба, его хозяйка, останется одна-одинешенька. И у нашей мамы аллергия на шерсть.

С Сережей у Михаила Афанасьевича сразу заладилось. Хороший мальчик, светлый, бывают же такие, что ни капли чего-то злого. По вечерам отчим с ходу сочинял и рассказывал ему истории про идеального мальчика Бубкина и его собаку Конопата. И якобы эти истории в голове у Булгакова пронумерованы.

– Тебе какой номер рассказать?

– Ну, семнадцатый.

– Ага. Это, значит, про то, как Бубкин в Большой театр ходил с Ворошиловым. Хорошо. Так вот, явился однажды к Бубкину сам народный комиссар по военным и морским делам СССР Ворошилов и говорит: «Здесь ли проживает замечательный советский мальчик и рыцарь Бубкин?» – «Здесь». – «А не хочет ли он со мной отправиться в Большой театр смотреть постановку оперы “Собачье сердце”?»

– А что, Потап, разве уже есть такая опера?

– Вопрос времени. Так вот, приходят они в Большой театр. Смотрят, слушают. Козловский исполняет партию Шарика, поет жалким тенором: «О, гляньте на меня, я погибаю! Повар столовой нормального питания плеснул на меня кипятком и обварил мне бок! Нельзя молиться за повара-ирода, Богородица не велит». Сам великий Собинов поет профессора Преображенского: «Ну вот, прекрасно, тебя-то мне и надо, ступай за мной!» Лемешев исполняет доброго Борменталя: «Скажите, как вам удалось, любезнейший Филипп Филиппыч, да подманить такую нервную собаку?» Словом, все идет как по маслу, но, когда Шариков начинает хулиганить, из-под кресла выскакивает Конопат и прямиком – на сцену, хватает Козловского за ягодицу и давай рвать! Гав-гав-гав! В театре бедлам, сумятица, повалили свечу, загорелась декорация. Тут храбрый Бубкин вскакивает, взлетает на пару метров и летит всех спасать…

Тюпа смеялся от души, и по ночам ему самому снилось, что он умеет подпрыгивать и летать, куда выше двух метров. Он летает над планетой, и все удивляются: «Какой мальчик! Боже, какой хороший мальчик! Кто же это такой? Да это же Сергей Шиловский, первоклассник».

Журналист Канторович, несколько раз приходивший брать у Булгакова интервью, узнал про Бубкина и стал уговаривать написать сценарий детского фильма, мол, пойдет нарасхват.

– Да пошел он к бесу, этот Канторович! – решил драматург, когда журналист ушел. – Убью кучу времени, а в итоге запретят, да еще и заплюют, босявки.

К ноябрю Булгаков написал тридцать семь глав романа о дьяволе, уместившиеся на пятистах рукописных страницах, и уже читал отдельные главы тем, к кому они с Мадленой ходили в самые задушевные гости, – Ляминым, Поповым. Слово «инженер» почему-то слетело из названия, зато появился целый перечень вариантов: «Сатана», «Консультант с копытом», «Вот и я!», «Великий канцлер», «Шляпа с пером», «Подкова иностранца», «Пришествие», «Черный маг», «Он явился»… Но главного героя, пришельца из ада, уже стали теснить другие персонажи. Появился поэт Фауст, сочинивший роман об Иисусе Христе, названном Иешуа Га-Ноцри. У Фауста завелась возлюбленная по имени Маргарита. А главное, за дьяволом окончательно закрепилось имя Воланд.

– Он сильный, но улетучивается, подобно произнесенному слову. Verba volant. А поэт слабый, но остается в веках благодаря написанному им. Scripta manent.

– Так, может, назвать его Манин? Воланд против Манина, сказанное против написанного. Писатель сильнее самого сатаны.

– Поэт Манин? Нет, простовато. Фамилию поэта я еще придумаю. Но почему Воланд – никому не говори, пусть гадают. Клянись, что не проболтаешься!

– Клянусь мощами Ленина!

– Годится.

В середине осени на Пироговке в присутствии десятка самых близких состоялась большая читка – с самого начала и до тех пор, пока гости могли слушать. А они слушали внимательнейшим образом, смеялись, мрачнели, восклицали, переглядывались. Ахматова все несколько часов сидела с каменным лицом и, когда решили читку остановить до следующего раза, произнесла гробовым голосом:

– Я не понимаю, чему тут некоторые смеялись. На мой взгляд, это что-то весьма мрачное, убийственное. И безысходное. За такое по головке не погладят.

– Потому что не поймут, – сказал Вересаев. – Очень сильно. Очень неожиданно. Слишком.

– Даже не знаю, что сказать, – тяжко вздохнула Бокшанская. – Не для нынешних времен книга.

– Даже страшно за вас, – поддержал Калужский. – Не советую читать всем подряд.

– Вообще хранить в стальном сейфе в подземелье, – добавил Попов.

– Ну, ты, Патя, скажешь! – засмеялся Булгаков. – Еще скажи, в фамильном замке, в потайной крипте, под скелетом рыцаря-тамплиера.

А через пару дней и ему стало не до смеха. Арестовали Колю Эрдмана. Он написал для кинорежиссера Александрова сценарий комедии «Веселые ребята» и со съемочной группой наслаждался жизнью в Гаграх. Неожиданно за ним пришли. В чем дело? Оказалось, за какие-то басни.

– Какие-то! – фыркнул Михаил Афанасьевич. – Я их слушал. Например, про ртуть, которая лезет к сорока градусам, а все тридцать шесть и шесть. Вот так, типа, и у нас в стране: «Кричат: ура! Кричат: пора! А не выходит ни хера!» Или про клавиши, которые возмущаются, что руки их бьют. А руки им: «Когда вас бьют, вы издаете звуки, а ежели не бить, то будете молчать».

– Да уж, двусмысленно, – кивнула Елена Сергеевна.

– А одна у него и вовсе: «Вдруг ГПУ пришло к Эзопу и взяло старика за жопу. Что ж, вывод ясен: не надо басен!» Как вы такое оцените, секретный агент Трусикова-Ненадежная?

– Да уж, Коля-Коля… – сокрушенно покивала Мадлена.

Вечером после девяти пришел в гости актер Волошин, и вчетвером – он, Булгаков, Елена Сергеевна и Тюпа – играли в блошки, очень весело хохотали, покуда Михаил Афанасьевич не произнес мрачно:

– А за блошки еще не сажают?

– С какой стати? – удивилась жена.

– Это ведь любимейшая игра в семье Николая Второго.

Когда в полночь Волошин ушел, Булгаков сел работать, Сережа отправился спать в свою комнату, его мать легла в их супружеской спальне, она же и писательский кабинет, а ночью проснулась и увидела, как муж снова рвет и швыряет в полыхающую печку отдельные листы романа. Бросилась к нему:

– Миша!

– Я знаю, что делаю. Оно все равно у меня здесь. – Он постучал себя по голове и, улыбнувшись, добавил: – В зопе.

Фото М. А. Булгакова из билета члена Союза советских писателей, выданного ему 4 июня 1934 года

[Музей М. А. Булгакова]

Это было из их любимого анекдота про китайца, который так хорошо выучил русский язык, что говорил, стукая себя по голове: «Лусский язык у меня тепеля здесь, в зопе». Но сейчас прозвучало совсем не смешно.

– И сколько же страниц ты уничтожил?

– Немного. Штук сто, не больше.

– Вот ведь Гоголь недорезанный!

Три дня ходили, как получившие горестное известие. Лишь слегка взбодрились, посетив втроем стройку в Нащокинском, предварительный осмотр. Вокруг сновали будущие соседи – Ося Мандельштам со своим Жизненочком, Ильф и Петров с женами Машей и Валей, Виктор Шкловский со своей художницей Василисой Корди и сыном Никиткой. Все выказывали то недовольство, то удовлетворение, но последнее – с привкусом «ладно уж, черт с ним». Писательская надстройка выглядела ненадежнее нижней, дореволюционной и основательной части дома. Площади квартир оказались меньше, чем изначально обещалось. Отделка оставляла желать лучшего, все тяп-ляп, нуждается в доработке.

– Безобразие! Где вы набрали таких работников? – возмущался Михаил Афанасьевич. – Из Головотяпска привезли или из Наплевательска? Ну хотя бы тридцать четвертый мы в своем жилье встретим? Что?! Да почему же такое отношение к писателям! Сволочизм.

Улучив момент, Катаев отвел Булгакова в сторонку и поведал:

– Эрдмана на три года угнали в Енисейск. Но это еще чепуха по сравнению с Алексеевым.

– Это который Станиславский? – съерничал Михаил Афанасьевич, имея в виду исконную фамилию основателя МХАТа.

– Да господь с тобой, – усмехнулся Петров. – Который Лифшиц, конферансье. Этого за педерастию аж на десять лет упекли.

– Слава богу, мы не педерасты!

Тюпа нечаянно подслушал и потом дома спросил:

– А кто такие передасты? Которые передовые? И почему их опекают?

– Чтобы не сильно впереди всех бежали, – сдерживая смех, ответил отчим. – Вот я не передаст, потому что живу нормально, не суечусь, задницей не верчусь.

Времена стояли тревожные во всех отношениях. После ослабления репрессий вновь стали арестовывать, того и гляди до нас доберутся. Михаил Афанасьевич стал каждые три-четыре дня наведываться в Нащокинский, следить за рабочими, поторапливать, не оставляя надежду вселиться перед Новым годом. Страшно хотелось переехать из квартиры на Пироговке, где он жил до Елены с другой женой. К тому же эта квартира протекала, в кабинете стало так сыро, что пришлось все книги из него эвакуировать в прихожую и гостиную. А к тревогам добавились боли в почках, но, обследовавшись у доктора с фамилией Блументаль, приятно напоминающей Борменталя, больной получил рецепты и уверения, что ничего критического – попринимать лекарства, и все пройдет.

Отпраздновали день рождения Елены Сергеевны, а затем и Сережи, который очень смешно удивлялся:

– Почему, ну почему я не чувствую, что мне уже семь? Как будто мне по-прежнему шесть. Скажи, Потап!

– Сам удивляюсь! Мне сорок два, а чувствую, будто мне сорок один.

На юбилей МХАТа пошли, но от банкета в «Новомосковской» гостинице отказались, потому что в этот день в Риге проходили похороны булгаковского тестя. Журналист и латвийский общественный деятель Сергей Маркович, урожденный Шмуль-Янкель Мордкович Нюренберг, скончался в шестьдесят восемь лет, оставив по себе самую добрую память.

В ноябре из Англии пришло письмо. Справочник «Who’s who» намеревался опубликовать о Булгакове статью, в которой говорилось, что он долго жил в Берлине, сотрудничал в «Накануне», а по возвращении на родину стал принадлежать к правоэкстремистскому крылу современной советской литературы.

– Круглые идиоты! – негодовал Булгаков. – Они бы еще написали: «Вынашивает планы свержения советской власти и убийства Сталина». Остается приписать: «Расстрелян сразу по выходе данного справочника».

Все переделал и отправил в туманный Альбион с гневной припиской.

В начале ноября, превозмогая мигрень, Булгаков усиленно работал над новыми главами романа, описал полет Маргариты и ее смешные расправы над квартирами в доме Драмлита. Выместил свою злобу на окололитературных босявок, имеющих роскошное жилье.

В ноябре ударили сильные морозы, рабочие в Нащокинском вообще не хотели работать, приходилось их умасливать взятками. Зато строительство романа шло полным ходом, и его добросовестного строителя не приходилось ничем умасливать. Почки болеть перестали, головные боли прошли, откуда-то явился прилив энергии, и он даже принялся репетировать роль судьи в постановке «Пиквикского клуба» в филиале МХАТа, чему долго, но безрезультатно сопротивлялась Елена Сергеевна:

– Как может драматург, небожитель, снизойти до актерства!

– А Шекспир? А Аристофан? А Мольер? Даже царь, помазанник Божий, играл… кого он там? Остапа Бендера?

– Евгения Онегина. Ну, не знаю. Не нравится мне это.

В самом конце ноября во МХАТе вышло окончательное решение по «Бегу» – не пойдет. Михаил Афанасьевич негодовал:

– Как всегда, «Гроза», «Чайка», «Гайка», «Спайка». А главное, ты подумай, ничтожнейшую комедийку этой босявки Володьки Киршона утвердили. «Чудесный сплав» называется. Вчера принес Немировичу-Дамченко, и сразу утвержден!

Временно отставив в сторонку роман, Булгаков бултыхнулся в актерство. Молодому режиссеру-постановщику «Пиквикского клуба» Станицыну он сказал:

– Хочу побыть в актерской шкуре. Мне, драматургу, необходимо проникнуться самочувствием актера. Надо самому на себе проверить ощущение себя в образе, побыть кем-то другим, проработать артикуляцию, дыхание. Проверить текст, прослушать звучание фразы, произносимой своим голосом. Порепетировать, поискать, пострадать вместе с актерами и с режиссерами. Прочувствовать себя в этой среде не сбоку, не сверху, не рядом даже, а снизу. Побыть маленьким, «вторым», «третьим» актером, исполнителем эпизодической роли, чтобы оценить значение одной реплики, очерчивающей в эпизоде образ всей роли. Драматург должен быть способен лепить произведение и из этих ролей-реплик, образов, эпизодов, а не только из монологов и диалогов на пол-акта. Ему нужно, необходимо изменить и масштаб, и перспективу, и точку зрения, вернее, точку восприятия. Для нахождения этой новой точки восприятия мне и надо внедриться в самую плоть, самую сущность спектакля.

И он стал внедряться. Раньше всех приходил на репетиции. Всматривался не только в игру других актеров, но и в технику постройки оформления, в живопись, в технологию перестановок, в освещение. Внюхивался в запахи красок, клея, лака, сосновой воды, грима, гуммозы, вазелина и репейного масла, в гарь электроаппаратуры. Как юноша, он ликовал, получив возможность ходить по сцене, трогать изнанку декораций, откосы, штативы фонарей, шумовые аппараты. Все это, не видное снаружи, теперь открывалось ему, как внутренности человека открываются врачу.

Однажды высокая и тяжелая стена декораций стала падать, он первым подскочил и держал, как атлант, покуда остальные не прибежали на помощь. Совершив подвиг, весь светился от радости соучастия в единой сценической судьбе с актерами и работниками сцены. Правда, потом снова болели почки, но недолго, можно и потерпеть.

Но истинное блаженство он испытывал в гримерке, когда надевал костюм и садился гримироваться у лучшего гримера Михаила Чернова. Вся его сущность таяла при виде того, как в зеркале складывается образ и добрый светлоглазый Миша Булгаков превращается в противного британского судью, нос картошкой, глаза злые и уже не синие, а белые, под глазами мешки.

– Михаил Иванович, сделайте мне лицо паука.

– Я не знаю, какое у паука лицо.

– В точности такое же, как у нашего инспектора пожарной охраны.

– Ага, понятно, – тотчас схватывал идею гример, у которого этот пожарный инспектор недавно попросил бензинчику, дабы оттереть пятно на одежде, и тотчас же оштрафовал его за хранение горючих материалов в здании театра. – Уж эту сволочь я мигом в вас изображу!

М. А. Булгаков в роли судьи в спектакле «Пиквикский клуб»

1933

[Из открытых источников]

И вот, в пышном буклированном парике на свет божий является мерзавец с лицом паука, ненавидящий все человечество, каждого считающий преступником.

Инсценировку выполнила писательница Наталья Венкстерн, родившаяся в один год с Булгаковым, и он чирикал с ней:

– Натушечка, можно я вот тут фразочку добавлю? А можно я это слово заменю на другое?

Она на все соглашалась, до сих пор не веря, что в ее спектакле будет играть сам Булгаков, автор самого успешного спектакля «Дни Турбиных». И в итоге текст небольшой роли вырос втрое, а сама роль стала значимее. На сцене появлялся не просто самодур судья, а воплощение всего мирового самодурства, несправедливости и беззакония.

Актеры жаловались режиссерам:

– Эдак Булгаков у нас скоро станет главные роли отхапывать.

– Вот и отлично, – отвечали режиссеры, – это вам стимул играть как можно лучше.

После просмотра первых шести картин, в которых в том числе участвовал и булгаковский судья, Немирович-Данченко не постеснялся объявить:

– Да, вот новый актер открылся!

Когда в очередной раз заговорили, что, может быть, все-таки наконец разрешат «Кабалу святош», Москвин заявил, что ему сейчас трудно будет репетировать Мольера, поскольку у него в личной жизни такие же дела, как у Жана-Батиста, и больно произносить реплики. Его в то время изобличили в изменах своей жене Любови Гельцер с Аллой Тарасовой, и вовсю разгорелся скандал. Выволочки по партийной линии и все такое прочее.

– О, давайте я! – тотчас отозвался Булгаков. – Мне и роль учить не надо, я ее сам написал и наизусть знаю.

Роль, однако, передали Вите Станицыну.

– Впрочем, все равно без толку, слухи о воскрешении «Мольера» оказались преждевременными, – рассказывал Михаил Афанасьевич сестре Наде, в очередной раз заглянувшей в гости на Пироговку.

– Тебе надо проявиться, – произнесла Надя.

– В каком смысле? – удивился брат.

– Мы с мужем с недавних пор в приятельских отношениях с Нусиновым…

– Как ты сказала? С Гнусиновым? – В глазах Булгакова мгновенно заскакали огненные саламандры из «Литературной энциклопедии».

– Не ерничай, Миша, – с укоризной стукнула ладошкой по столу сестра. – Исак Маркович прекрасный человек и хочет тебе добра. Сейчас намереваются заново переиздавать «Литэнциклопедию»…

– «Заново переиздавать» – это плеоназм. Переиздать и означает издать заново, – холодея от гнева, поправил сестру брат.

– Не умничай, Миша! – топнула она ножкой. – Он просил меня взять у тебя тексты «Дней Турбиных» и «Бега». Возможно, что-то смягчит в своей статье о тебе. Хотя был звонок, женский голос: «Мы пишем статью о Булгакове, конечно неблагоприятную. Но нам интересно знать, перестроился ли он после “Дней Турбиных”?»

– Жаль, что не мне позвонили, – усмехнулся Булгаков. – Я бы ответил: «Так точно, перестроился вчера в одиннадцать часов». – И он злобно отсек: – А пьес Нусинову я не дам.

– И совершенно напрасно, – укоризненно покачала головой Надя. – Сейчас надо проявлять гибкость. А то тут у нас был дальний родственник мужа, говорили о тебе, и он сказал: «Послать бы его на три месяца на Днепрострой, да не кормить, тогда бы он переродился».

– Похвально, – ответил Михаил Афанасьевич. – Есть еще способ: кормить селедками и не давать пить.

Как водится, он в пять лег на три-четыре часика поспать, а Елена Сергеевна вышла малость проводить золовку, заодно подышать свежим воздухом и сказала:

– Вот что, Надежда Афанасьевна, я прошу впредь обращаться с моим мужем вежливо и почтительно. И не учить его, как поступать и как жить.

– Фу-ты ну-ты! – вспыхнула Надя. – Хочешь им как лучше, а они… Не надо меня провожать дальше! Спасибо за гостеприимство.

Как ни старался ездить сквозь лютый мороз в Нащокинский и приструнивать нерадивых рабочих, новый 1934 год все равно встречали на Пироговке. Пришли – Бокшанская с мужем актером Калужским, доктор Арендт с женой Женечкой да Женечкина сестра Даша с мужем Леонтьевым, директором студии Малого театра. Весело провожали год старый, особенно его окончание, когда Америка, выбрав в новые президенты Франклина Рузвельта, официально признала СССР и направила первого посла Вильяма Буллита, человека, по-настоящему интересующегося русской культурой. Первым спектаклем, который он посмотрел, конечно же, оказался «Дни Турбиных», он бешено аплодировал и даже черкнул свое суждение в книге гостей МХАТа, а «Вечерняя Москва» его отзыв перепечатала: «Прекрасная пьеса, прекрасное исполнение!»

– Ну как-как? Ладно уж, расскажу, только чур никому, – начал очередное бахвальство слегка запьяневший Булгаков. – Вызывает меня Сталин: «Будем американского посла встречать. Вы оба на Бул начинаетесь, а “булл” по-английски означает бык». К тому же он, как и вы, девяносто первого года рождения. Встретили его. Сталин: «Что-то вы, товарищ посол, к нам долго ехали, с семнадцатого года целых шестнадцать лет». Тот смущается, мол, дальность расстояний. И говорит: «Мне хотелось бы первым делом познакомиться с писателем Булгаковым и посмотреть его главную нашумевшую пьесу, о которой у нас все без исключения газеты восторженно написали». Ну, и пошли мы во МХАТ. Буллит сел вот так и до самого конца смотрел, будто сфинкс.

– А в антрактах?

– Ныл: «Когда же следующий акт? Ну когда же!»

В первых числах января американец пожаловал на Пироговку. Но не посол, а американский журналист Юджин Лайонс, в российском девичестве Евгений Привин, и с ним некто Эммануил Жуховицкий, в котором Елена Сергеевна со своим безошибочным чутьем быстро просекла стукача, о чем тотчас оповестила мужа красноречивым стуком костяшками пальцев по столу. За ужином Лайонс настойчиво предлагал Булгакову продать ему все права на «Турбиных».

– Обо всем договаривайтесь с моим секретарем, – ответил Михаил Афанасьевич, ласково приобнимая жену. – Ее агентурный псевдоним в НКВД Мадлена Нюрнберг. – И, увидев реакцию на эти слова Жуховицкого, понял, что Мадлена не ошиблась.

– А я сразу ответов не даю, – строго произнесла Мадлена. – Поговорим через пять дней.

– Не то вы делаете, Михаил Афанасьевич, не то! – заговорил стукач. – Вам бы надо с бригадой на какой-нибудь завод или на Беломорский канал. Взяли бы с собой таких молодцов, которые все равно писать не могут, зато они ваши чемоданы бы носили…

– Я не то что на Беломорский канал – в Малаховку не поеду, так я устал. На Беломорканалы пусть резвые Ильф и Петров ездят, да Лешка Толстой с Катаевым.

В августе прошлого года Горький организовал агитационную поездку писателей на строительство Беломорканала, чтобы те с гневом опровергли уверения Запада об использвании там рабского труда заключенных. Поехали Алексей Толстой, Зощенко, Катаев, Шагинян, Инбер, Всеволод Иванов, Шкловский, Авербах, мало кому известные Авдеенко с Габриловичем и вообще никому не известные Лапины да Славины. Там они ели и пили от пуза, им показывали чистеньких и сознательных рабочих, применяющих самые прогрессивные средства труда и живущих в благоустроенных коттеджах по соседству с перековавшимися уголовниками. Горький со слезами умиления встретил бригаду на обратном пути, и в итоге все они скоростным методом состряпали бравурную книгу.

– К тому же меня туда никто и не звал, – добавил Михаил Афанасьевич.

– Вам надо было самому проявить сознательность, – с укором промолвил Жуховицкий.

Лайонс соблюл пунктуальность и ровно через пять дней зазвал к себе в гости. Он предъявил доказательства, что срок предыдущего договора с Фишером иссяк, посулил хорошие деньги, и ничего не оставалось делать, как принять его условия. Жуховицкий ликовал, видно, и ему перепадало:

– Вот, поедете теперь за границу! Только без Елены Сергеевны…

– Это почему еще? Вот крест! – И Михаил Афанасьевич размашисто перекрестился почему-то по-католически, слева направо. – Без Елены Сергеевны не поеду! Даже если мне в руки паспорт вложат.

– Но почему?!

– Потому что привык все эти годы по заграницам только с Еленой Сергеевной ездить. А кроме того, принципиально не хочу быть в положении человека, которому нужно оставлять заложников за себя.

– Вы – несовременный человек, Михаил Афанасьевич.

– Да, я несовременный человек.

В середине января Елена Сергеевна сама ездила в Нащокинский и ругалась с рабочими. До сих пор не покрашены стены, нет электричества, воды и газа.

– Вы что, до конца второй пятилетки собираетесь валандаться?!

– Всякое бывает, товарищ-гражданка.

– Бос-с-с-сявки! – выслушав доклад жены, в сердцах плюнул муж.

Ему невыносимо хотелось переехать. И не только потому, что все больше отсыревал кабинет и уже до чесотки раздражали трамваи. Как ни крути, но здесь все еще витал дух их совместной жизни с Бангой, мерещились тени кошек, и слышался цокот когтей Бутона. Да и сама Любаша чуть ли не каждую неделю заявлялась в гости, а он никак не осмеливался намекнуть ей, что это не вполне этично. Хорошо хотя бы то, что мудрая Люся сумела убедить Любу не называть Булгакова ни Макой, ни Макой-писакой, ни уж тем паче Масей-Колбасей. И отныне и прежняя, и нынешняя величали его почтительно Михаилом Афанасьевичем. Лишь наедине Люся называла его милым уменьшительным именем Миша.

И вот пришла та мистическая январская ночь, когда за окном трещал мороз, Михаилу Афанасьевичу нездоровилось, он лежал в кровати, диктовал Елене Сергеевне очередную сцену из финальной части романа и, когда дошло до того, как разгорелся пожар, почуял приближение чего-то недоброго.

– Пожалуй, на этом остановимся, – изрек писатель. – Что-то есть охота. Сколько там? Начало второго? Поужинаем, дорогая?

Верная Мадлена отложила рукопись и отправилась на кухню. Новая очередная домработница Маша там стирала, злясь, что не дают спать. Услыхав про ужин, резко рванула таз с бельем с керосинки, та упала со стола и откатилась как раз в тот угол, где стояли бидон и четверть с керосином, причем – не закрытые. Огонь вспыхнул точь-в-точь так же, как в только что отдиктованном тексте романа, – «выбросив волну пламени до самого потолка».

– Миша! – в ужасе закричала Елена Сергеевна.

Он примчался в одной ночной рубахе, босой:

– Все вон из кухни!

Выскочили, причем Маша почему-то не сразу, она все металась в огне, стараясь зачем-то спасти подушку со своей лежанки. Наконец спасла, и Михаил Афанасьевич принялся гасить пожар сначала водой, потом швырять в огонь все, что попадало под руку, – одеяла, подушки, мокрое выстиранное белье. Елена Сергеевна ринулась в комнату Сережи, стремительно одела его, выставила окно, выпрыгнула на улицу и, взяв сына, перенесла его сюда же. Потом вернулась помогать мужу.

– Вызывай пожарных! – закричал он, не справляясь.

Она бросилась к телефону и не сразу, но вызвала бригаду. Когда вернулась к мужу, тот стоял по щиколотку в воде, волосы и руки обожжены, но взор торжественный – ему самому удалось погасить пожар!

Домработница скулила, прижимая к груди подушку.

– Вы, Маша, дура последняя, – вежливо обратилась к ней Елена Сергеевна. – И что вы вцепились в эту дурацкую подушку?

– У меня там деньги зашиты-ы-ы-ы, – ревела дура.

Пожарные приехали вместе с милицией. Составили протокол. Удивлялись:

– И как это вам удалось самим потушить такое? Ни за что бы не поверили! Надо бы на всякий случай из шланга полить всю квартиру.

– Не надо, – решительно заявил Михаил Афанасьевич, прижимая к груди руку, сжатую в кулак.

– Ну, дело ваше. Вот тут и тут поставьте подпись.

Пожарные и милиция уехали, в доме царил запах гари, Булгаков вставил окно в Сережиной спальне, а самого Сережу уложили в кровать одетым, чтоб не замерз.

– В Нащокинском-то такое было бы хуже. Там у нас далеко не первый этаж, – сказала Елена Сергеевна.

– Хоть это утешает.

Когда чрезвычайное происшествие успокоилось, все-таки перекусили, поскольку треволнения родили зверский аппетит. Наконец писатель уложил жену в кровать, а сам устремился к письменному столу.

– Ты что, Миша? Седьмой час утра!

– Ты спи, милая, а я должен… Нельзя было оставлять роман на том, как возник пожар. Видишь, какую силу имеет моя писанина!

И он стал дописывать главу о пожаре в квартире Берлиоза. За три часа завершил ее словами: «В то время как на Садовой послышались пугающие сердце колокольные удары на быстро несущихся со всех частей города красных длинных машинах, мечущиеся во дворе люди видели, как вместе с дымом из окна пятого этажа вылетели три темных, как показалось, мужских силуэта и один силуэт обнаженной женщины…»

В десять часов утра втроем отправились завтракать в «Метрополь», к величайшему удовольствию Тюпы:

– Ура! Потап! Значит, будет кафе-глясе! Почаще бы такие пожары!

В «Метрополе», как нигде в мире, великолепно готовили сafé glacé.

Потом пришел февраль, начавшийся с похорон покорителей неба. Советский стратостат «Осоавиахим-1» поднялся на неслыханную доселе во всем мире высоту в двадцать два километра, но там обледенел и рухнул на землю. Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна и Сережа отправились на Красную площадь, где к ним присоединились Женя-большой и Женя-маленький. Шиловский вежливо поздоровался с Булгаковым и сказал:

– Какой героизм. И какая утрата.

– Вечная слава героям! – столь же серьезно ответил Булгаков.

Прах воздухоплавателей Федосеенко, Васенко и Усыскина хоронили в Кремлевской стене. Три урны лично несли Сталин, Молотов и Ворошилов. И вся Красная площадь была охвачена таким народным горем, что все чувствовали это горестное единство. И сплоченность. Булгаков даже прослезился:

– У нас рождается новый великий народ!

– Наконец-то вы в него поверили, – сказал Шиловский, тоже со слезой в голосе.

– Я всегда в него верил, – тотчас гордо выпрямился Михаил Афанасьевич и внезапно обнялся с Евгением Александровичем.

В том же феврале Булгаковы ходили на похороны профессора Мартынова, который некогда делал операцию аппендицита у Михаила Афанасьевича и был с ним дружен. Жуховицкий принес договор на издание «Белой гвардии» в Америке, и Булгаков с чувством собственного достоинства его подписал. А в середине февраля Елена Сергеевна слегла с воспалением легких, температура зашкаливала за сорок, и произошел кризис, когда она могла даже умереть, но наутро проснулась и прошептала:

М. А. Булгаков и Е. С. Булгакова в Киеве

1934

[МБ КП ОФ-3170/9]

– Мне уже легче.

А он целовал и целовал ее тонкие руки, орошая их слезами счастья. Не умерла! Господи, какое блаженство! Не умерла!

И в тот же день, когда она не умерла, сообщили из Нащокинского: все готово, и можно въезжать!

– Нет-нет, я срочно хочу туда! – настаивала оставшаяся в живых. – Я там гораздо быстрее поправлюсь.

– Но там запахи краски и все такое, – возражал супруг.

– Даже не уговаривай. Прочь из этой квартиры. К тому же она давно сгорела, и кроме гари я не чувствую здесь никаких запахов.

И вот, читатель ты мой, настало 18 февраля – великий день в жизни нашего писателя! С женой и пасынком он наконец-то вселился в свое собственное, не чье-нибудь, а его личное жилье!

Нащокинский переулок, дом 3, квартира 44, четвертый этаж. Квартирка небольшая, всего 47 квадратиков, но до чего хорошо! Да, по-прежнему нет отдельного кабинета, и он совмещен с супружеской спальней, отдельная комната есть только у Сережи. Гостиная куда меньше, чем на Пироговке, зато есть балкон, есть кухня, ванная комната, где не надо топить дровами, потому что проведено центральное отопление. Да, кругом, куда ни глянь, все шаляй-валяй, пролетарии не особо старались, еще месяцы надо потратить на доведение квартиры до ума, еще долго сюда будут шастать важные, пахнущие перегаром ремонтники… Но все равно, до чего хорошо!

– Ты говорил, запах краски… – слабым голосом говорила Елена Сергеевна, все еще во власти болезни, температура 38°. – Божественный запах красочки! Запах новизны. Я чувствую, как он наполняет меня силами, и быстрее поправлюсь.

И действительно, на третий день после переезда температура пошла на спад, а еще через пять дней выздоровевшая веселая Мадлена обустраивалась в их собственном гнездышке. Блаженный месяц обживания! В кабинете с синими стенами сухо, можно расставить все книги и снова работать, работать, работать. Тюпа в восторге от балкона и подолгу на нем простаивает, вызывая беспокойство матери, как бы не упал.

Старый письменный стол сопротивлялся переезду изо всех сил и, нехотя разместившись в кабинет-спальне у окна, желчно проскрипел:

– Отсюда ни ногой! Тут приму священника перед смертью.

Покуда обживались, Елена Сергеевна больше месяца не прикасалась к дневнику. Лишь в конце марта возобновила записи, в двух словах написала о том, как болела, как переехали, и более подробно о том, как во МХАТ явился Сталин и спросил, что там Булгаков, устроен ли, доволен ли. Ему ответили, мол, вполне устроен и доволен, на что Иосиф Виссарионович признался, что считает его пьесу «Дни Турбиных» самой лучшей.

Михаилу Афанасьевичу и Елене Сергеевне о визите Сталина только рассказывали, но уже вскоре Булгаков хвастался перед гостями, собравшимися на пирушку в новой гостиной:

– Началось с того, что к нам сюда нагрянули. Говорят: «За вами невозможно проследить, вы постоянно переезжаете с квартиры на квартиру. Еле нашли ваш новый адрес! Говорят: в Нащокинский переехали, ищем Нащокинский, а его только что в Фурманова переименовали!» Дальше просят меня предоставить им на пару дней мою одежду, в какой я хожу в театр. Зачем? Оказывается, Сталин хочет немного побыть мной. Представьте, у него во всем точь-в-точь такие же размеры, как у меня, и рост тоже метр шестьдесят девять, и размер ноги сороковой. Я им все выдал. Даже монокль для смеха добавил. Приходит Сталин во МХАТ в моей одежде и обуви, даже монокль в глаз вставил, и говорит: «Узнаете?» Ему отвечают: «Узнаем, товарищ Сталин. А если бы не усы, подумали бы, что вы – Булгаков». Он: «Понимаете, на что я намекаю своим внешним видом? Нет? Ну и ослы же вы! А я намекаю на то, чтобы вы стремились опекать моего лучшего друга Мишу. Ведь это драматург повыше Чехова и Горького. Да что там, берите выше – Шекспир и Мольер завидуют его таланту. Его беречь надо. Бережете?» – «Береже-о-ом». – «Смотрите у меня, босявки! Ежели узнаю, что недостаточно бережете, всех перевешаю, как генерал Хлудов из его пьесы!»

Потом он еще трогательно рассказывал про то, как до революции во время переезда людей с квартиры на квартиру им приводили арестантов. Причем сами арестанты были только рады стараться и все делали аккуратно, стремились ничего не повредить и не поцарапать. И завязывалась такая игра: родители давали детям всякого угощения, чтобы те, якобы тайком, распихивали всю эту всячину арестантам по карманам, покуда те угощались чаем. И арестанты знали эту милую игру, делали вид, будто не замечают, как их карманы наполняются…

– Да уж, – выслушав удивительный рассказ, вздохнула Елена Сергеевна, – неплохо бы и сейчас возродить такую традицию.

Однажды они сидели вчетвером за воскресным утренним кофе – Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна, Сережа, и Женя пришел. Настроение блаженное. Булгаков всем намазывал хлеб маслом и подавал каждому царственным жестом.

– Дети, – говорил он, – запомните главное: в жизни надо уметь рисковать. Конечно, скажете вы, Бог все дает осторожным и зачастую подлым, но иногда и ему нравится, когда кто-то рискует все потерять, лишь бы добиться цели. Вот хотя бы посмотрите на вашу маму. Она жила очень хорошо с вашим папой, но рискнула, пошла ко мне, бедняку. И вот поглядите, как сейчас нам всем четверым хорошо тут, в прекрасно обставленной столовой, в новой квартире. А пройдет время, и заживем еще лучше, и жилье у нас будет царское.

Сережа, помешивая ложечкой кофе, задумчиво произнес, мило картавя:

– Подожди, Потап, мама ведь может рискнуть еще раз…

Булгаков мгновенно покраснел и выскочил из-за стола. Внимательно посмотрел на Тюпу, не зная, что сказать восьмилетнему мальчику.

– Что скажешь, Потап? – спросил Сережа.

– Скажу так… Ты знаешь кого-нибудь лучше меня?

– Нет, не знаю. Потап, ты лучший.

– Вот ты сам и ответил на свой вопрос. Я прав? – он глянул на жену.

– Тысячу раз прав! – с большим чувством ответила Елена Сергеевна.

Незаметно пролетел счастливейший месяц в новой квартирке, и, вдыхая нескоро выветривающийся, но уже легкий запашок краски, Булгаков писал Вересаеву: «Замечательный дом, клянусь! Писатели живут и сверху, и снизу, и сзади, и спереди, и сбоку. Молю Бога о том, чтобы дом стоял нерушимо. Я счастлив, что убрался из сырой Пироговской ямы. А какое блаженство не ездить в трамвае! Викентий Викентьевич! Правда, у нас прохладно, в уборной что-то не ладится и течет на пол из бака, и, наверное, будут еще какие-нибудь неполадки, но все же я счастлив. Лишь бы только стоял дом».

Блаженство!

Глава сорок вторая

Щека к щеке

1934–1935

Как же хочется на этом слове «блаженство» взять да и закончить книгу, оставив героя в счастливейшем времени его жизни! Что скажешь, читатель? Может, так и сделаем? Нет? Ты и вправду говоришь «нет»? А, в этом смысле. Что ж, ты прав, мы с тобой должны быть с ним вместе не только в счастье и радости, но и в болезни и горе. Не то мы станем такими же, как некоторые из его друзей: когда он был в славе и при деньгах, вились вокруг него, шастали к нему домой на пирушки, охотно уплетали вкуснейшую селедку его собственного приготовления под соусом из горчицы с яблочным уксусом, а когда он оказывался на грани ареста, старались не приближаться на расстояние выстрела из браунинга, и к умирающему ни разу не пришли.

Ладно. Спасибо тебе, читатель, что подсказал. Не то бы я и впрямь тут поставил финальную точку, вернее – восклицательный знак после слова «блаженство».

Ну, тогда за мной, читатель, коли уж ты такой смелый и благородный! Тем более что еще какое-то время блаженство будет продолжаться.

Итак, наш герой наслаждался новой квартирой, продолжал писать роман про Воланда, закончил пьесу «Блаженство» и сдал ее в Сатиру, как все называли Театр сатиры. В Нащокинский явился режиссер Пырьев и пообещал экранизировать булгаковскую инсценировку «Мертвых душ», в Нью-Йорке поставили «Дни Турбиных»… И на волне успеха Булгаковы подали заявление на выдачу им заграничных паспортов. Оставалось только ждать, когда им разрешат выезд, и – бонджорно, Италия! Бонжур, Франция! Гутен таг, Германия! Хэллоу, Англия!..

В Нащокинском, который на самом деле с прошлого года стал улицей Фурманова, Михаил Афанасьевич радовался балкону, на него отныне выходил курить. А когда пришли теплые денечки, правым локтем опирался о перила и с удовольствием подолгу смотрел вниз с четвертого этажа на то, как ходят люди, ездят машины, нет никаких трамваев. А справа – предмет зависти, чудесный доходный дом в готическом стиле, выстроенный в конце прошлого века богачом Лазаревым, с изящным единорогом, сидящим над центральным парадным входом.

– Эх, Мадленушка, немножко мы неточно попали, надо бы в доме с единорогом поселиться.

– Ну, будем считать, это следующий этап, а пока мне и так хорошо.

– Но человек, должен тебе сообщить, существо подлое. Дашь ему палец, он хочет пять, дашь пять – всю руку давай.

– Да что ты! А я-то и не знала! Теперь буду знать.

Когда переезжали в писательский дом, были уверены: ну, теперь начнется, писатели станут шастать друг к другу, мешать работать, бражничать, не дай бог ссориться, отбивать друг у друга жен, и все такое. Тем удивительнее оказалось совершенно противоположное – ничего подобного, наоборот – старались не совать нос в другие квартиры и не спешили зазывать к себе. В гости к Булгаковым ходили все те же, кто и на Пироговку, а из нащокинских только Ильф да Мандельштам, да и то редко. К тому же Мандельштама в мае арестовали по ордеру самого Ягоды и вскоре выслали в Чердынь, а жена отправилась вместе с ним.

На балкон выходили две двери – из их квартиры и из квартиры Габриловича. Его повесть «Смерть» в журнале «Октябрь» Михаил Афанасьевич прочитал, да и забыл. К тому же ему как-то передали суждение Габриловича: «Булгаков – писатель не без возможностей, одаренный, но средний». Оказалось, у однобалконников не только планировка квартир, но и семьи в чем-то зеркально отражают друг друга – тихий и скромный Евгений Осипович тоже увел жену у влиятельного мужа вместе с сыном Юрой. Нина Яковлевна, в девичестве Цубербиллер, в первом браке Линчевская, была яркая красавица, но с жестокими тонкими губами и тяжелым властным подбородком. Дочь жандармского офицера, она унаследовала от отца жандармские черты, считала себя важной персоной, а с мужем обращалась как с вождем покоренного народа, склонного к бунтам.

С первых же месяцев жизни в Нащокинском нельзя было не признать свойство дома, которое со временем начнет все больше раздражать. Дом был надстроен над двумя нижними этажами отнюдь не так фундаментально, как прежние. Стены и перекрытия хлипкие, если на пятом этаже гулянка, потолок трещит, люстра раскачивается, даже лампочки гаснут. А слышимость такая, что при желании и остром слухе можно всю писательскую общественность прослушать.

У Булгакова день складывался так: в пять часов вечера он ложился спать до десяти, потом либо пировал с гостями, либо работал до пяти утра и спал до одиннадцати, после чего начиналось бодрствование до пяти вечера. Но когда он в пять утра ложился, за стенкой начинался стук пишущей машинки – в это время Габрилович начинал работать. А часа в два пополудни нередко слышался грозный окрик жандармской дочки:

– Ты опять разлегся? День – это время не для сна, а для дел!

– Ниночка… Ниночка… – едва просачивалось покорное бормотание Габриловича.

– Что Ниночка! Что Ниночка! Вставай, лежебока! Нечего по утрам чучукать!

Михаил Афанасьевич и Евгений Осипович не общались друг с другом. Когда Булгаков выходил на балкон покурить и заставал там мечтательного Габриловича, тот застенчиво здраськал и спешил в свою нору. Зато Сережа и Юра, два пасынка разных семей, быстро подружились, играли вместе на балконе, однажды даже затеяли пинать мяч, который чудом не улетел на улицу, пока жена Габриловича не выскочила к ним и не наорала.

Елена Сергеевна и Нина Яковлевна ходили друг к другу через балкон лишь по хозяйственным делам – узнать рецепт того или иного блюда, позаимствовать сольцы, сахарку, лука, мучицы, молочка, маслица, чесночка. Вкратце делились одна с другой подробностями жизни. Однажды, давясь от смеха, Елена Сергеевна показала мужу написанный Ниной Яковлевной перечень продуктов, которые Булгакова задолжала ей. Михаил Афанасьевич бился в истерике от хохота: «Задолжность: 1). Сахор – 1 стокан. 2). Лук реп. – 2 галовки. 3). Мука – 2 стокана. 4). Иички – 2 шт. 5). Уксос – полстокана. 6). Масло поц. – полстокана».

– Какая прелесть! – хохотал автор «Собачьего сердца». – Иички! Уксос! А масло поц – это то, о чем я подозреваю?

– Разумеется, нет, это масло поцолнечное.

– А может, поцелуйное?

При такой чудовищной неграмотности Нина Яковлевна, имея четыре класса образования, считала себя светской львицей, и многие с ней именно так и обращались. А самый экстравагантный жилец писательского дома Соломон Бройде пред нею даже снимал шляпу.

У этого Соломона была огромная квартира, и Булгаков уверял:

– Это он съел наши квадраты. Приказал расширить свои хоромы, а наши все сузить. Иначе куда целых тринадцать метров канули? И у остальных по столько же. Он сожрал, уж будьте покойны!

Бройде, на год моложе Булгакова, сумел сколотить целое состояние, и квартира в Нащокинском у него, как говорили, была не единственная, сюда он возил любовниц. Причем на собственном «Паккарде-533», таком же, как у Сталина. Он всегда появлялся в разных роскошных костюмах и шляпах, во рту неизменная сигара. Агент Мадлена через разных знакомых собрала о нем сведения, что Соломон Оскарович до революции разбогател во Всероссийском земском союзе, где занимался кормлением беженцев и явно их недокармливал, а после революции занимался снабжением народа продовольствием и явно его недоснабжал. Дабы ни у кого не возникало подозрений насчет источников доходов Соломона Оскаровича, Бройде стал с бешеной скорострельностью выпускать бульварную литературу, его романы пачками вылетали из пасти издательств чудовищными тиражами до тридцати тысяч экземпляров, и население Страны Советов, недоснабженное этим деятелем, жадно питалось его книгами. А в мае первого года жизни в Нащокинском Елена Сергеевна со смехом читала в «Вечерке» фельетон какого-то Бермонта о том, как Бройде устроил плантацию литературных негров, которые в поте лица трудились, создавая его псевдолитературную продукцию. Плантатора взяли за шкирку и завели следствие, которое установило факт использования рабского труда, квалифицированного как злостное присвоение интеллектуальной собственности писателей Лугина, Моренца, Нуринова, Ульяновского и других. Последний шедевр Бройде, роман «Фабрика человеков», созданный журналистом Силенкиным, стал последним продуктом литературных плантаций Соломона Оскаровича. Суд приговорил плантатора к сорока месяцам лишения свободы.

За делом Бройде увлеченно следила вся газетная Москва, и в семью Булгаковых шелестящие крылья газет то и дело приносили пищу для злорадного смеха.

– Закрылись копи царя Соломона! – хихикал Михаил Афанасьевич. – Не переселиться ли нам в его хоромы?

– Заодно и машину, – поддакивала Елена Сергеевна. – Мы ее Банге подарим, она, бедненькая, всю жизнь мечтает бибикать.

– Нет, машину наверняка жандармская дочка заграбастает, – вздыхал Булгаков с таким сожалением, будто и впрямь уже стоял вопрос о разделе имущества Бройде между членами писательского кооператива.

Но рано они разинули рты на чужой каравай, хоть и ворованный. Соломон Осипович вскоре появился все в том же благополучном виде, а когда его спрашивали, как оказался на свободе, он отвечал невозмутимо:

– Почему-то ко мне внезапно утратили интерес.

– Лапы судьям окропил святой водой, вот и дали ему эти сорок месяцев условно. Уж будьте покойны! – справедливо возмущался писатель с четвертого этажа.

Ближе к лету писателям, режиссерам, актерам стали горстями сыпать загранпаспорта, причем некоторым, особенно заслуженным, даже давали деньги на поездку, кому четыреста долларов, кому полтысячи, а кому и шестьсот.

– Мне за все страдания не меньше тысячи выдадут, уж будьте покойны! – снова раскатал губу автор «Белой гвардии».

Булгаковых оповестили о том, что скоро и им выдадут.

– Стало быть, я уже не узник! – ликовал Михаил Афанасьевич.

Но при этом его стал одолевать страх близкой смерти, тоска нестерпимая, боязнь одиночества. Он сваливал все на эхо давнего морфинизма, мол, такое бывает, организм долго продолжает избавляться от той зависимости, время от времени выбрасывая из себя глубоко въевшиеся яды. Врачи не находили ничего тревожного, сердце в порядке. Разве что переутомление. Но он продолжал хандрить. То и дело умолял Люсю:

– Люся, сжалься! Не забывай меня после того, как я умру!

– Господь с тобой, Мишенька!

– Не сразу найди себе другого, хотя бы годик повдовствуй. А потом все равно не забывай до конца жизни, какой я был веселый, хороший и гениальный.

– Ну Миша! Не обижай меня, прошу! Мне не нужен другой. Только ты. Я боготворю тебя!

Скульптура «Коровьев и Бегемот» работы Александра Рукавишникова

[Фото автора]

За последний год она хорошо освоилась с ролью Сниткиной, так что, в отличие от Любаши, уже не могла бы сказать: «Ты не Достоевский!» Она все увереннее вела дела Михаила Афанасьевича, переписку, переговоры, заключала договора. На все он ей выписал доверенности, в том числе и на получение гонораров. И что удивительно: в точности, как когда-то жена Достоевского, Елена Сергеевна стала замечать, где и как ее мужа обдуривают, недоплачивают, где неправильно взимают налоги, решительно вступила в бой с крохоборами. И те, видя в ней фурию своего дела, шли на попятную, извинялись: мол, ошибочка вышла, простите, все возместим.

– Это что такое! В чем дело, уважаемые?! – говорила она по телефону таким голосом, что и у самого облапошенного писателя поджилки дрожали. – Что значит «вы перепроверите»? Вы должны сразу так работать, чтобы потом не перепроверять и не извиняться за ошибки.

Булгакову оставалось лишь ликовать, каким успешным воином за справедливость оказалась агент Трусикова-Ненадежная.

В начале июня во время репетиции «Пиквика» помощник директора МХАТа Леонтьев, мурлыкая от удовольствия, подсел к присутствующей Елене Сергеевне и оповестил:

– Послезавтра приходите за загранпаспортами. Иван Сергеевич получит их на мхатовцев, привезет, и я сразу раздам.

На улице, узнав прекрасную новость, Михаил Афанасьевич запел по-французски, потом по-немецки, потом по-итальянски:

– Aux armes citoyens, formez vos bataillons!.. Alle meine Entchen schwimmen auf dem See… O sole, ’o sole mio, sta ’nfronte a te, sta ’nfronte a te!

По пути домой они заказали ему новый костюм по самой последней моде – серый в светлую полоску, фланелевый, широкие лацканы, накладные плечи, высокие карманы, пиджак на трех пуговицах, книзу заужен, брюки с отворотами. Все для заграничного турне.

– Приезжаем мы с тобой, Люся, в Париж, а на вокзале шум: «Мишель де Бульгак! Вив Мишель де Бульгак!» Нас встречают Барбюс, Арагон, Триоле, Фиголе, Миголе. «О, как долго мы вас ждали, мсье де Бульгак! Примите от нас немедленно членство в Академии бессмертных!» Бунин в сторонке, стоит и недоумевает, за что не ему, нобелевскому лауреату, а этой босявке из ненавистной Совдепии? Сразу нас ведут в ресторан на Эйфелевой башне, горы устриц, реки шампанского…

Сиял яркий солнечный день, в котором грезились лучи парижского солнца, о коих он так мечтал. А послезавтра курьер театра Иван Сергеевич привез целую стопку загранпаспортов, и Яков Леонтьевич принялся их раздавать. Десять человек получили, двадцать, тридцать.

– Наши, конечно же, на самом дне томятся, – потея от нетерпения, прошипел Булгаков.

Еще сколько-то человек получили, груда паспортов иссякла.

– А мы? – промычал, бледнея, Булгаков.

– Ой, забыл! – стукнул себя по лбу Иван Сергеевич. – Вот же еще. – И выдал две бумажки, которые Леонтьев с жалобным видом протянул Булгаковым. В выдаче заграничных паспортов отказано!

Когда вышли на улицу, Михаилу Афанасьевичу стало плохо, с трудом дошли до ближайшей аптеки, он принял успокоительные капли и лег на аптечную кушетку. Елена Сергеевна на улицу – как назло, ни одного такси.

Мимо ехал кто-то, пригласил:

– Подвезти?

Глянула – Безыменский, рожа наглая, успешная, в зубах папироска.

– Не надо!

– Я, кстати, не всем предлагаю.

– Отлезь, гнида! – рявкнула она словами Шарикова.

– Хамка! – И укатил.

А она вернулась в аптеку, вызвала авто по телефону. Дома невыездной писатель слег. Болела голова, одолевал страх смерти, одиночества, пространства:

– Хочу жить вечно, хочу, чтобы ты приросла ко мне, хочу жить на просторной даче, хочу гулять по Парижу!

На четвертый день собрал волю в кулак и написал Сталину новое обиженное письмо: «Многоуважаемый Иосиф Виссарионович! Разрешите мне сообщить Вам о том, что со мною произошло… испрашивал разрешение на двухмесячную поездку за границу, в сопровождении моей жены Елены Сергеевны Булгаковой… хотел сочинить книгу о путешествии по Западной Европе с тем, чтобы по возвращении предложить ее для напечатания в СССР… Паспорта вы получите очень скоро, так как относительно вас есть распоряжение…Тут уж у меня отпали какие бы то ни было сомнения, и радость моя сделалась безграничной… В это время меня поздравляли с тем, что многолетнее писательское мечтание о путешествии, необходимом каждому писателю, исполнилось… 7 июня курьер Художественного Театра относительно меня и моей жены сказал, что нам в паспортах отказано… После этого, чтобы не выслушивать выражений сожаления, удивления и прочего, я отправился домой, понимая только одно, что я попал в тягостное, смешное, не по возрасту положение… Обида, нанесенная мне в ИНО Мособлисполкома, тем серьезнее, что моя четырехлетняя служба в МХАТ для нее никаких оснований не дает, почему я и прошу Вас о заступничестве».

Мадлена отнесла письмо в ЦК, но надежда увидеть мир умирала и уже даже перестала стонать от боли.

– Он не ответит, – мрачно предрек Булгаков. – Его вообще нет. Он существует только в моих глупых байках.

И они поехали не в Париж, а в Ленинград, месяц жили в «Астории», гуляли, Михаил Афанасьевич лечился от неврастении методом электризации у доктора Полонского, даже вернулся к работе и закончил киносценарий «Мертвых душ». Вернувшись в Москву, показал Пырьеву, и тот велел переделать.

Булгаковская Москва. На этом месте в Нащокинском переулке стоял дом, в котором М. А. Булгаков провел последние годы жизни

[Фото автора]

– Я только и слышу: переделать, переделать, переделать! Я должен переделывать под них, вместо того чтобы они переделывались под меня!

Кусок лета провели на даче под Звенигородом, где было превосходное купание, и нервы Михаила Афанасьевича основательно укрепились. На «Мосфильме» наконец утвердили его сценарий «Мертвых душ», третий вариант, а «Украинфильм» предложил ему сценарий «Ревизора».

– Гляньте, как Гоголь ведет меня в кинематограф! Спасибо, учитель!

В Киеве четыре дня жили в «Гранд-Отеле», просторнейший номер, чудесные виды из окон. Представители дирекции кинофабрики жужжали:

– На що вам Москва! Вы же наш, киевлянин! Переезжаете к нам, и мы вам пятикомнатную квартиру с видом на Днепр.

Булгаков завелся:

– Переедем! Ничего так не хочу, кроме пятикомнатной квартиры! Мне уже и все эти Парижи не нужны. У нас Ленинград, Киев… А приедешь в Париж, и окажется, что сплошная серость, из которой торчит Турдэфелька.

То же самое, когда они вернулись в Москву, шепеляво говорил и приехавший из Парижа Станиславский, противно морщил нос:

– Нечего туда штремитша. Жизнь – тут. А там – мертвечина. Кладбище былой славы. Шмотришь на француженок – а где же шик? Гляньте на наших, все при всем!

– А Турдэфелька, наверное, как обелиск на могиле? – спросил Булгаков.

– Шовершенно шправедливо. Хорошо вы шказали: Турдэфелька. Дайте я вас рашцелую.

Покидали театр, обнявшись. Станиславский спросил:

– Что вы пишете сейчас?

– Ничего, Константин Сергеевич, устал.

– Вам нужно писать… Вот тема, например: некогда все исполнить… и быть порядочным человеком. – Он вдруг замер, как осой ужаленный: – Впрочем, вы не туда это повернете!

– Вот… все боятся меня…

– Нет, я не боюсь. Я бы сам тоже не туда повернул. – И засмеялся, лукавый старик.

Но предложенная им тема задела Булгакова. Действительно, для многих это не просто трудно, но порой даже невозможно – и исполнить задуманное, и остаться порядочным человеком. Не переделывать пьесу, даже когда от этого зависит судьба постановки. Не юлить и не подличать, чтобы получить хорошую квартиру и дачу. Не прощать измены любимого человека, чтобы только не расставаться с ним… Перечень возможных вариантов для нового романа неиссякаемый. А что, не начать ли такой роман?

И он, усевшись калачиком, стал… дописывать про похождения Воланда и его шайки. Работа понеслась под горку, но он до сих пор знать не знал, чем окончится книга, гнал строку туда, куда она сама несла его. Все, что происходило вне романа, как всегда у него в таких случаях, превратилось в декорацию. А на этом фоне продолжалась нудная возня вокруг так до сих пор и не поставленного «Мольера»; Станиславский проявлял к драматургу невесть откуда взявшуюся учтивость и даже на телефонный вопрос Булгакова: «Вы нездоровы?» – отвечал: «Для всех, кроме вас»; агент Мадлена продолжала необъяснимым образом за бесценок доставать разные великолепные вещи; обойщики и столяры изготавливали полки для книг; вновь шевелились слухи, что наконец разрешат «Бег»…

Прежде чем в романе запылал Дом Грибоедова, Булгаков тщательно проверил пожарную безопасность квартиры и лишь после этого сел дописывать главу о похождениях Коровьева и Бегемота.

На фоне сочинения всей этой чертовщины его снова стали одолевать приступы страха, боязнь одиночества. Он не мог находиться в комнате один, а когда выходил на улицу, тотчас возвращался:

– Не могу. Они вот-вот схватят меня.

– Кто?

– Да эти… Которые «був Гаков – нема Гакова». Люсенька, пожалуйста, пойдем вместе.

И верная Мадлена постоянно сопровождала его. Пришлось пройти курс гипноза, после которого постепенно необходимость в уличном сопровождении отпала.

Осенью Елена Сергеевна привезла в столовую комнату рояль и сначала играла на нем сама, а потом и Михаил Афанасьевич увлекся ежедневным музицированием, он играл профессиональнее многих, включая ее. Здесь же она поставила «психею» – особенный женский столик-бюро, за которым и прихорашивалась, и писала письма или свой дневничок, с которым уже если и расставалась, то ненадолго. На какой-то там дворцовой распродаже она купила поистине королевское бюро, в александровском стиле, у которого откидывалась массивная и широкая доска, и Михаил Афанасьевич отныне полюбил работать на ней, оставив стол для раскладывания на нем книг и рукописей, необходимых в данный момент работы. Это бюро привело его в такой немыслимый восторг, что он не знал, как восславить жену, и воскликнул:

– Королевушка моя!

И с того дня в минуты восторга так и звал ее – Королевушка.

Оглянулись – вот уже и второй Новый год в новой квартирке! Куда ни зазывали – нет-нет, мы будем только у себя, лучше к нам приходите. Еще бы! За год полностью обжились, везде, где бросались в глаза недоделки, все починили, обставились дивной мебелью. Книги на специально изготовленных полках всюду обтекают кабинет-спальню и прихожую. В столовой – превосходный рояль, и они по очереди на нем играют, а то и в две пары рук. Кто ни придет, только ахают:

– До чего же у вас хорошо!

– Маленький дворец королевы и ее миннезингера, – отвечает хозяин дома. – Все она распланировала и осуществила. Приходите к нам Новый год встречать, не пожалеете.

Но перед самым Новым годом ударил лютый мороз, и в доме прорвало отопление. Сережу пришлось эвакуировать в Ржевский к отцу и брату. Сами ходили по квартире во все одетые, надеялись, вот-вот подключат батареи, но в восемь вечера ждать отчаялись, вызвали по телефону такси и рванули в Померанцев переулок к Леонтьевым, которые аж запищали от радости. Якова Леонтьевича в этом году Станиславский из МХАТа уволил, зато вскоре ему предложили не менее хорошее место замдиректора в Большом театре.

И пошло веселье. Часа через два, провожая год уходящий, Булгаков уже вовсю развивал свою сталинскую мифологию. Тем более что в конце ноября МХАТ посетили Сталин, Киров и Жданов, в очередной раз смотрели «Дни Турбиных», и после занавеса Иосиф Виссарионович целых пять минут горячо рукоплескал. Сразу же и «Мольера» определили на март, и главный редактор «Красной нови» всемогущий Ермилов позвонил и попросил дать отрывок из книги о Мольере, и Сатира взялась ставить переделанное «Блаженство» под новым названием «Иван Васильевич», и вахтанговцы заключили договор на пьесу о Пушкине, даже на Новый год к себе зазывали.

– А как же! – подвыпив, форсил Булгаков. – Когда сам Сталин своего лучшего друга Кирова привел, чтобы тот наконец посмотрел мою пьесу, и говорит: «Ты, Серега, и в биллиард не умеешь играть, и кино не смотришь, и в театр не ходишь». Тот посмотрел и говорит: «Я три раза сознание терял, до того сильная штука этот Булгаков. Теперь, как только буду в Москву приезжать, сразу первым делом иду на “Турбиных”. Но ответь мне, друг Коба, почему ты не разрешаешь “Бег” ставить, а самого Булгакова за границу не пускаешь?» – «Был бы ты немного поумнее, то догадался бы, – отвечает Иосиф Виссарионович. – Если я разрешу “Бег”, то по своей популярности мой лучший друг Миша Булгаков превзойдет меня. Согласись, что в стране все же самым популярным должен быть вождь, а не поэт». – «Мудро, – говорит Киров, – а с заграницей что?» – «Тут еще проще. Выпущу я любого, кому они там нужны, вай мэ? Даже Горького спокойно в СССР отпускают. А выпусти я Мишеньку? Да его тотчас же схватят, дадут сразу три Нобелевские премии, посадят в бункер с пуленепробиваемыми стеклами и заставят писать пьесы для своих погано-буржуазных театров. Французы – о Наполеоне, итальяшки – о Гарибальди, немцы и вовсе – о Гитлере. Разве нам такой Булгаков нужен? Нам Булгаков нужен наш, советский. Усек?» – «Усек, – говорит Киров. – Коба, ты – гений!»

Булгаковская Москва. Доходный дом Лазарева в Нащокинском переулке, которым М. А. Булгаков любовался, стоя на своем балконе

[Фото автора]

– Постойте, – прервал мифологию Леонтьев. – Получается, что вечером 28 ноября Киров смотрел «Дни Турбиных», а буквально через три дня его убили. Стало быть, последнее, к чему он прикоснулся в искусстве, оказался наш Михаил Афанасьевич?

– Так ведь из-за меня его и убили! – шагнул в недозволенное беспардонный выдумщик.

– Из-за вас? – в испуге вскрикнула жена доктора Арендта.

– Именно, уважаемая Евгения Григорьевна, – невозмутимо ответил сочинитель. – Ведь он человек был неосторожный. Вернулся в Ленинград и сразу: «Кого у нас ставят в Александринке? Билль-Белоцерковского? Эту босявку? Снять его немедленно с репертуара, сукины дети! Отныне репертуаром там я распоряжаюсь. Пишите: в один день “Дни Турбиных”, в другой – “Бег”, и так далее на весь следующий год. “Турбины” – “Бег”, “Турбины” – “Бег”, “Турбины” – “Бег”. Что? Булгаков? Ну конечно Булгаков, а кто еще! Контрик? Да я вас за такие слова сейчас к стенке. Тогда и Сталин контрик, если у него лучший друг Миша Булгаков. Думайте, когда говорите. Кто у нас в Ленинграде до сегодняшнего дня репертуарами занимался? Расстрелять босявку! Всюду портреты Булгакова развесить. Александринку немедленно переименовать в Михаило-Афанасьевку…» И пошел, и поехал, не остановить. Спохватились, куда такое может зайти, тотчас Белоцерковский примчался. Страшный человек! Его рук дело… Словом, в убийстве Сергея Мироновича виновата моя гениальность, граждане. Жалко его… – вдруг печально закончил он свое булгачество.

– Помянем, – предложил Леонтьев, – хороший был человек.

Киров остался в прошлом году, а они перетекли в новый.

– Пусть он будет такой же, как уходящий! – предложила тост Елена Сергеевна.

– Чтобы мы с каждым годом переезжали в одну квартиру лучше другой, – добавил Михаил Афанасьевич. Он стал грустный. Около трех часов ночи ввалилась большая компания во главе с владельцами дома Шервинскими – профессором Василием Дмитриевичем, основоположником русской эндокринологии, его старшим сыном архитектором Евгением и младшим – писателем и переводчиком Сергеем, в ушедшем году опубликовавшим свой перевод «Слова о полку Игореве». Будучи сам весьма обстоятельным и положительным человеком, филолог-классик Сергей Васильевич недолюбливал Булгакова, считая его клоуном и случайным явлением в литературе. Однажды он даже упрекнул Булгакова, что тот, не спросясь, дал фамилию Шервинский весьма легкомысленному персонажу «Белой гвардии» и «Дней Турбиных»:

– Надо, знаете ли, милый мой, в таких случаях спрашивать разрешения. Я бы лично такого разрешения не дал. Поменяйте. Пусть будет какой-нибудь Шалопайский, ему больше подходит.

– А если я познакомлюсь с сыном профессора Шалопайского, серьезным ученым Шалопайским? И он мне тоже палец под ребро воткнет? Опять менять персонажу фамилию?

– А вот не зря в прежние времена героям давали фамилии, каких нет в природе: Болконский, Друбецкой, Сквозник-Дмухановский.

– Хорошо. Я переименую. Будет Стервинский. Устраивает?

Едва Шервинские со своими гостями переместились в квартиру Леонтьевых, у Булгакова разболелась голова, и они с Люсей ретировались в свое промерзшее насквозь жилье. В то первое января квартира впервые показалась ему противной:

– Переехали, называется! Шило на мыло. Ненавижу пролетариат!

Кто бы мог подумать, вскоре отопление вернулось, иначе бы они превратились в обнявшиеся воедино ледяные статуи мужа и жены – мороз ударил за тридцать. Потом жизнь наладилась, после новых сеансов гипноза Булгаков временно избавился от страхов, один ходил по улицам и не оглядывался по сторонам в ожидании услышать наглое: «Був Гаков – нема Гакова». Морозы прочно сковали Москву-реку, и они с Люсей вспомнили первые дни знакомства, ходили на лыжах, воображая, будто они вновь только-только затевают свою любовную интрижку.

В феврале Сталин взялся громить так называемую школу партийных историков, в число коих попал тот самый Владимир Иванович Невский, он же Феодосий Кривобок, который однажды, разговаривая с Булгаковым в своем кабинете Ленинской библиотеки, говорил: «Это у вас собачье сердце, и рано или поздно вас окончательно разоблачат и поставят к стенке как рьяного врага. Странно, что вы до сих пор не арестованы. Наш читатель – человек сознательный, и, если ему партия говорит про кого-то: “враг”, он не сомневается в правоте партии. Еще есть вопросы?» Теперь партия, направив в Кривобока указующий перст, назвала его врагом, и тому оставалось тоже не сомневаться в правоте партии! Его признали виновным в том, что с 1929 года (заметь, читатель, именно того года, когда состоялся тот разговор с Булгаковым) директор Ленинской библиотеки являлся активным участником антисоветской террористической организации правых. Готовил покушение на членов правительства! После двух лет заточения его расстреляют.

А тот, кого самонадеянный Кривобок давно вычеркнул из книги советской жизни, шел себе под ручку с Королевушкой по ночному Сивцеву Вражку, и Москва с удивлением смотрела на него, какой на нем роскошный черный костюм, сшитый в апреле на заказ из фрачного материала, черные туфли и черные носки, белоснежная сорочка, элегантный галстук-бабочка, модная шляпа «Аль-Капоне». А на миниатюрной супруге – узкое исчерна-синее платье «Чикаго» чуть ниже колена, с бледно-розовыми цветами, черные чулки, туфли и выше локтя черные перчатки.

И куда же двигается эта удивительная парочка? Так ведь в сторону особняка Второва, который некогда принадлежал этому русскому Моргану, промышленнику и банкиру, обладателю самого большого состояния в России. Про него говорили: «В России правит не Николай Второй, а Николай Второв». Построенный накануне мировой войны красивый дом в стиле неоклассицизма после революции занимал нарком иностранных дел Чичерин, но с установлением дипотношений на уровне посольств его передали Буллиту в качестве резиденции.

И вот теперь с понедельника на вторник Страстной седмицы, когда все верующие молятся перед иконами и усиленно постятся, американский амбассадор устраивал тут некое грандиозное действо, названное «Фестиваль весны».

На Арбате Булгаков сказал:

– Все, пора садиться в тыкву! – Он поймал такси, и наша парочка подъехала к резиденции посла, как положено являться на бал, в карете.

– Территория посольства считается временной частью того государства, коему оно принадлежит, – заявил Михаил Афанасьевич. – Стало быть, мы вступаем с тобой в заграницу, в Америку.

– Стало быть, тебя теперь легче будет сцапать и обвинить в том, что ты американский шпион, – со смехом ответила Булгакова.

– Если можно, после того как я вкушу всех гнилых буржуазных ценностей, агент Мадлена!

– Ладно уж, вкушайте.

Америка терлась вокруг Михаила Афанасьевича все последнее время. В Америке шли его пьесы, к нему в гости шастали всякие корреспонденты, импресарио, журналисты, актеры, исполняющие там написанные им роли и едва владеющие русским языком. В середине апреля секретарь американского посольства Чарльз Боулен звонил с приглашением, на что Булгаков простодушно зазвал его к себе в Нащокинский. Боулен явился в сопровождении другого секретаря Тейера и, конечно же, вездесущего Жуховицкого. Люся сама накрыла на стол – икра, лососина, домашний паштет, огурцы, редиска, жареные шампиньоны, белое вино, водка. Боулен оказался молодым человеком лет тридцати, безукоризненно говорил по-русски и приказал называть его просто Чарли. Заявил, что намерен с помощью Жуховицкого переводить на английский язык «Зойкину квартиру». Пообещал добиваться разрешения на длительное турне Булгаковых по Америке. Сказал:

Уильям Буллит, первый посол США в СССР в 1933–1936 годах

[Из открытых источников]

– Наш Буллит, мы его называем «великий Билл», говорит, что готов поместить вас в огромный чемодан и тайком вывезти в США.

Через несколько дней обедали у Боулена на его съемной квартире, раз в пять просторнее, чем в Нащокинском. И снова сплошные восторги и мечты.

Наконец Михаил Афанасьевич получил от Буллита личное приглашение, и вот теперь их встречали два любезных молодых американца, Чарли Боулен и некий Фил, повели вверх по лестнице, где всех приветствовал сам Уильям Кристиан Буллит, миллионер и интеллектуал, с которого Фрэнсис Скотт Фицджеральд писал своего великого Гэтсби. При нем стояла его супруга Луиза Брайант, вдова поэта Джона Рида, с восторгом описавшего революцию 1917 года в книге «Десять дней, которые потрясли мир». Хорошенькая, но не красавица. Всех гостей Буллит приветствовал на превосходном французском, выговаривая слова так, что все было понятно.

– Отчен рад видеть вас у нас в Спасо-Хаус. Добро пожаловать. Высоко ценю ваш талант. Непременно познакомлю вас когда-нибудь с моими друзьями, такими же большими писателами, как вы, это Хемингуэй и Фицджеральд. А теперь о вас будут заботиться секретарь посолства Чарльз Боулен и военный атташе Файмонвилл. Очень, очень рад!

Поступающие советские гости с недоумением взирали, как американцы вьются вокруг Булгаковых, в то время как остальным подобного внимания не уделяется. На «Фестиваль весны» пригласили целых пятьсот советских граждан, начиная с военной элиты и кончая театральной богемой. Всем приходящим тотчас предлагали по бокалу шампанского «Моэт и Шандон».

– Ты смотри! – удивлялся Михаил Афанасьевич. – Ворошилов, Буденный, Егоров. При всех орденах. А вон Тухачевский. Этот во фраке. Весьма непривычно смотрится. Того и гляди увидим твоего Женечку. Хотелось бы поглазеть на него во фраке.

– Вряд ли… – озираясь по сторонам, неуверенно ответила Елена Сергеевна. – А эти-то шуты гороховые как вырядились! Сказано же было в приглашении: «фрак или черный пиджак», вот дурни!

Это касалось Радека и Бубнова. Заведующий бюро международной информации ЦК партии Карл Радек всегда отличался экстравагантными одеждами. Когда-то он пел осанну Троцкому, теперь воспевал Гитлера. Сюда он явился в костюме туриста, иначе и не скажешь. Смелый вызов буржуазным фракам и пиджакам! Нынешний нарком просвещения Андрей Бубнов, сменивший умершего Луначарского, отличался от всех гимнастеркой защитного цвета, воинскими брюками и пыльными сапогами. Он сказал:

– Не представляю, как Сталин явился бы сюда во фраке!

В зале с колоннами, сплошь увитыми мелкими розами, уже вовсю танцевали, с хор светили разноцветные прожектора, превращая реальность в феерию, одна стена оказалась загорожена сеткой, за которой порхали сотни самых разнообразных птиц.

– Оркестр выписан из Стокгольма, – сообщил Боулен. – А эта мелодия сейчас бешено популярна в США. Из нового фильма Марка Седрича «Топ хэт», по-вашему «Цилиндр». Мы обязательно пригласим вас на просмотр. Танцуем! – И он закружился в грациозном танце с Айрен, женой советника Уайли, хорошенькой и подвижной женщиной в золотистых, почти белых кудряшках.

Булгаковы поставили осушенные бокалы на поднос снующего слуги и тоже закружились в плавном танце, сбросили первоначальную скованность, слегка опьянев, развеселились. Михаила Афанасьевича привел в восторг фрак стокгольмского дирижера с фалдами до самых пят. Вышедший певец запел, обогащая нежную музыку мягким приятным вокалом.

– В этом месте следует прислоняться cheek to cheek, – оповестил Файмонвилл, который Фил, и прислонил свою щеку к щеке партнерши.

Глянули – и впрямь все американцы, танцуя, прислоняются щека к щеке. Засмеялись и с удовольствием тоже прижались друг к другу щеками, а Мадлена даже пропела, различив слова:

– When we’re out together dancing cheek to cheek.

Среди танцующих мелькали Таиров с женой Алисой Коонен, Мейерхольд с Зинаидой Райх, бывшей женой Есенина, директор и худрук студии МХАТа Берсенев со своей Гиацинтовой, Немирович-Данченко с Котиком, и все выглядели так, будто всю жизнь ходили во фраках.

После десятка танцев гостей пригласили отужинать в огромной столовой, где ожидало новое удивление – лес из десяти березок, растущих как будто прямо из пола, на столах помимо обилия яств – сотни красных и желтых тюльпанов, а скатерти укрыты листьями цикория, изображающими изумрудную лужайку. В дальнем конце – некое подобие колхоза с крестьянами, играющими на аккордеонах и гармониках, с танцующими колхозницами, с козлятами, овечками и двумя медвежатами. В вольере – фазаны, разноцветные попугайчики, зяблики. Вдоль стен – занавешенные со всех сторон синим бархатом кубы, и Фил сказал, что это особый секрет.

Когда все приступили к ночной трапезе, свет погас, и на высоком потолке вспыхнули звезды и луна. Меж тем время летело быстро, уже два часа ночи. За столами стало тесно, гости принялись пить и есть, ибо чего тут только не было! Лучшие французские вина, коньяки, джин, водка, разумеется, виски лучших шотландских сортов, но и американский бурбон. Перечислять блюда – значит утомить тебя, читатель, изнурить слюноотделением. Желающих отведать шашлыков приглашали на верхний этаж, где пылали угли и шкворчало запекаемое мясо. Кавказцы играли свои мелодии, били в бубны и барабаны.

– Как вам нравится в Спасо-Хаусе? – спросил Чарли.

– А почему Спасо-Хаус? – поинтересовался Булгаков.

– Тут рядом церковь, она называется Спас на Песках.

– Очень нравится. И название вы хорошо придумали.

Объевшиеся и запьяневшие гости бурно веселились. К Булгаковым подкатила чета Бухариных – Николай и Анюта, он на тридцать лет старше нее, неопрятный, в потерханном костюмчике, на сюртуке явная заплата, а главное – бывалые сандалии на босу ногу! Она – юная круглолицая девушка с огромными восточными глазами.

– Ну что, Булгаков, должно быть, чувствуете себя в такой обстановочке как дома? – нагло обратился главный редактор «Известий» к писателю. – Душа поет?

– Не то слово! – усмехнулся Михаил Афанасьевич. – Тут все мое, родное. Я ж, как вы знаете, внутренний эмигрант. Это вы все свободно по заграницам вдоль и поперек шатаетесь, а мне приходится московской Америкой довольствоваться.

– Что ж, наслаждайтесь, – злобно зыркнул на него петушиным глазом тот, кого соратники по партии презрительно именовали Бухарчиком. – Думаю, вам недолго осталось. Скоро мы начнем все гайки закручивать.

– Премного благодарен. А вы, как погляжу, нарочно в лохмотья вырядились, чтобы показать презрение к буржуям?

– Да что с вами разговаривать! – махнул рукой Бухарчик. – В сущности, вы уже давно списанный материал.

Тут его молодая жена, в девичестве Ларина, весело засмеялась, и петух со своей курочкой отвалили.

– Ларины-Бухарины… – злобно проскрипел Булгаков. – Не в том беда, что ты Бухарин, а в том, что ты…

Он стал подыскивать рифму, но жена быстрее придумала:

– …с противной харей!

– Гениально! – воскликнул муж и прижался щекой к щеке жены.

В три часа ночи солнце и луна стали тускнеть, внезапно резко грянули гармошки и так же резко замолчали. С занавешенных кубов сорвали синий бархат, и там в клетках захлопали крыльями яркие разноцветные петухи. Предполагалось, что они воспоют наступающее утро, но лишь один слабо прокукарекал, другой же с перепугу взлетел, вылетел из клетки и метко приземлился в блюдо страсбургского пирога – утиного паштета фуа-гра, считающегося одним из самых изысканных блюд мировой кулинарии.

– И страсбургский пирог нетленный петух разрушил оглашенный, – засмеялся Булгаков, перефразируя «Евгения Онегина».

– Я уже пьяная и облопалась, – честно призналась Елена Сергеевна. – Поехали домой, барин?

Но Боулен сказал:

– Великий Билл приказал не отпускать вас до самого утра.

Тут оркестр заиграл «Glory, glory, hallelujah», и в свете зари выросла на постаменте фигура великого Билла Буллита с бокалом шампанского в руках. Посол Соединенных Штатов под звуки оркестра пропел куплет из гимна северян и громко воскликнул по-русски:

– Да здравствуют Россия и Америка!

Потом он пошел по пьяным и объевшимся рядам, высокий и по-американски самоуверенный, трезвый и торжествующий. Он чокался своим бокалом с бокалами тех, мимо кого проходил, и лишь возле четы Булгаковых остановился и с особым чувством чокнулся с обоими.

– Отчен рад! Отчен! Я – Бул-лит, вы – Бул-гаков.

К нему подплыла пьяненькая Луиза, и он воскликнул:

– Бал! Все танцуют!

И все пьяные и объевшиеся, кто еще мог стоять на ногах, потянулись за ним в зал с колоннами, где всех встречала музыка. Во время танцев Буллит с женой незаметно исчезли, будто их и не было. Рядом с Булгаковыми закружилась чета Тухачевских, и заместитель наркома обороны как бы невзначай обронил в сторону писателя:

– Жаль, что ты не подвернулся мне в двадцатом году на Кавказе.

Булгаков хотел что-то ответить, но не нашелся, а Михаил Николаевич уже был далеко. А время летело, уже пять часов утра, и Михаил Афанасьевич предложил вернуться в столовую, выпить на посошок, закусить и теперь уж окончательно – домой!

На посошок же случилось такое, после чего уж и стыдно было оставаться. Даже мы с тобой, читатель, не слишком избалованные подобными Лукулловыми пиршествами, и то поспешили бы прочь. Один из медвежат выбрался из своего загона и лежал между столами на спине с бутылочкой молока в лапах. Весельчак Радек выхватил у него бутылочку, снял с нее соску, надел на бутылку шампанского и отдал медвежонку. Тот сделал несколько глотков и, отбросив бутылку, заревел, как младенец. Радек тем временем исчез, а начальник штаба Красной армии Егоров пожалел медвежонка, взял его на руки и принялся успокаивать. Медвежонок затих, но в следующее мгновенье его вырвало прямо на орденоносный мундир легендарного командарма.

– Пошел вон! – отбросил от себя неблагодарного медвежонка Егоров, к нему подскочили сразу пять официантов, стали оттирать, а окруженный ими военачальник страшно закричал: – Передайте вашему послу, что советские командармы не привыкли, чтобы с ними обращались, как с клоунами! – При этом сквозь столь короткую речь командарма трижды пробежала падшая женщина.

Булгаковская Москва. Резиденция посла США «Спасо-Хаус» в Спасопесковском переулке, 10

[Фото автора]

В следующий миг кавказцы спустились из своего шашлычного рая в раскуроченную столовую и заиграли лезгинку. Тухачевский первым бросился танцевать кавказский танец и выглядел совершенно нелепо во фраке, никак не подходящем под такую хореографию.

– Асса! – крикнул Булгаков, и тут уж агент Мадлена Трусикова-Ненадежная изо всех сил потащила его вон с начинающегося шабаша.

Очнулись они уже возле своего дома в Нащокинском, выбираясь из посольского «кадиллака» с гигантским букетом из двухсот тюльпанов, подаренным на прощание Боуленом. С трудом поднимаясь на свой этаж, Михаил Афанасьевич ворчал:

– Могли бы как-нибудь и до самой квартиры донести. Янки дудль!

А уже в кровати, прижимаясь к жене, шептал:

– Давай, как там у них, чик ту чик, щека к щеке…

В последующие дни Америка не отпускала их, и Москва с неудовольствием взирала на то, как к дому в Нащокинском подъезжают роскошные «кадиллаки», из них выползают мерзкие буржуи и идут в гости к внутреннему эмигранту, писателю-антисоветчику Булгакову, несут ему в подарок виски, а его жене – огромные букеты цветов.

Или как расфуфыренная парочка двигается по Александровскому саду. И почему до сих пор оба не арестованы? И куда, спрашивается, направляются?

Разумеется, в сторону знаменитого с недавних пор Дома на Моховой, от которого новая советская архитектура взяла курс на сталинский ампир. Использовав в качестве образца фасад Лоджии дель Капитаньо в Виченце, архитектор Иван Жолтовский раздвинул его во все стороны и построил красивейшее здание, и, когда Мишиного друга Иосифа повезли по Москве показывать архитектурные новинки, дабы он определил, куда дальше идти нашим зодчим, он, естественно, не без подсказки своего лучшего друга Миши ткнул в этот дом пальцем и сказал:

– Вот это!

Отсюда и пошел сталинский классицизм, он же ампир.

Изначально Жолтовский строил Дом на Моховой как образцовый жилой. Но когда американцы задружили с СССР и прислали своего посла Буллита, Михаил Афанасьевич сказал своему другу:

– Иосиф, брось им с барского плеча, покажи удаль.

И над входом в желтое красивое здание стали развеваться звезды и полосы. А пока мы рассказывали об этом, элегантная парочка уже подошла к посольству США и вступила в его буржуйское чрево. Зачем, спрашивается? Смотреть, видите ли, новейшую голливудскую кинопродукцию. А потом пить и есть всякую всячину, в то время как среднестатистический гражданин СССР вынужден питаться скромно.

Не проходит и трех дней, как вместо того, чтобы продолжать праздновать Первомай, эти внутренние эмигранты снова садятся в посольский «кадиллак», и все тот же Чарли Боулен везет их кататься по вечерней столице, смотреть красоты первомайской иллюминации. А потом снова в Дом на Моховой, где на сей раз прием устраивают секретарь посольства Уайли и его хорошенькая жена Айрен. Приглашенных человек тридцать. Обед в стиле «симпл» – сосиски с бобами, спагетти, жареный картофель с тушеным мясом и все такое, что до революции называлось «дю простое». Честно говоря, уже надоело слышать американский акцент, в зубах навязли английские слова, которые следует стараться говорить, чтобы выглядеть взаимовежливым. Хорошо, что сегодня приглашен французский молодой писатель и можно поупражняться во французском. Этот Антуан написал два романа, изданные «Галлимаром» и сделавшие ему славу. Забавный малый, вечно смеется и шутит, а во время ужина затеял удивить всех своим искусством жонглирования стаканами, вилками, ножами, апельсинами и яблоками. А потом потребовал карты и стал показывать на них удивительные фокусы.

– А ведь он происходит из старинного дворянского рода, виконт де Сент-Экзюпери, – сообщил Боулен. – Полное имя что-то вроде Антуан Жан-Батист Жан-Мари Жан-Жак Оревуар и еще двадцать составляющих.

– Оревуар – превосходное имя! – засмеялся Булгаков.

Вскоре виконт де Сент-Экзюпери принялся расхваливать советскую власть и ругать буржуазию, которая губит Францию и все человечество. Не хотелось посвящать этого хорошего большеглазого человека в некоторые аспекты рабоче-крестьянской действительности. Оказалось, что он летчик и романы пишет под впечатлениями своих полетов. Во Франции огромную популярность принес ему роман «Ночной полет» – «Vol de nuit». И в уме у Михаила Афанасьевича заиграло: «Воль де нюи» – «Воланд де нюи» – «Ночной Воланд» – «Воланд в ночи»… Потом его отвлекла тщеславная мысль о том, что кроме него и этого Оревуара де Экзюпери американцы никого из писателей не пригласили, ни Леху Толстого, ни Катайчика, ни Ильфа с Петровым, не говоря уже о Вовике Киршоне.

– De quoi écrivez-vous maintenant? – поинтересовался Экзюпери.

– J’écris une pièce fantastique. Dans cette pièce, les gens modernes se sont retrouvés à l’époque d’Ivan le Terrible, et Ivan le Terrible lui-même s’est retrouvé en Russie soviétique, – ответил Булгаков и сердито проворчал: – Босявки эти французы! Именуют нашего Ивана Васильевича не Грозным, а Terrible – Ужасным. Как, кстати, по-французски «грозный»?

– Formidable, – подсказал умница Боулен.

– Разве? А почему тогда этим словом выражают восхищение? Хотя постойте, я сам отвечу. Потому что европейцы уважают только силу. Для них, если государь грозный, это синоним слова «восхитительный».

Говоря Антуану де Сент-Экзюпери, что он сейчас сочиняет пьесу о том, как современные люди попали в эпоху Ивана Грозного, а Иван Грозный оказался в Советской России, Михаил Афанасьевич не придумывал, он действительно по заказу Сатиры работал над новым вариантом «Блаженства», который отныне назывался «Иван Васильевич». Пьеса получалась смешнее, чем «Блаженство», и, когда он зачитывал гостям отрывки, все от души смеялись. Одновременно он переделывал «Зойкину квартиру» и дорабатывал пьесу про Пушкина, которую намеревался ставить ленинградский Красный театр.

А тем временем подошел его сорок первый день рождения. С утра приехала Еленина сестра Оля, и на стол вывалили подарки. А ну-ка, читатель, посмотрим, что дарят нашему герою! Ноты вагнеровских «Гибели богов» и «Зигфрида». Отлично. В последнее время он увлекается игрой на рояле и хочет изучать все новые и новые произведения. Раритетные «Похождения Жильблаза» прошлого века издания. Да, грешным делом, он любит старинные книги. Его любимые напитки – голландский джин и травяную настойку «Ерофеич», а также большую упаковку папирос «Казбек», они появились недавно, привели его в восторг, пользовались огромным спросом, и их нелегко было достать. От Сережи – «придавка», как он, борясь с засильем иностранных слов, именовал пресс-папье. От Ольги – баснословно дорогущий «Брюсов календарь» издания 1747 года и «Киев прежде и теперь» Захарченко, 1888 года. Именно такие подарки он ценил. Еще испекли замысловатый крендель и, заслышав, что виновник торжества проснулся, зажгли разноцветные свечи.

Булгаковская Москва. Дом на Моховой, 13. С 1933 по 1953 год здесь располагалось посольство США в СССР. Ныне служит головным офисом компании АФК «Система»

[Фото автора]

Вот он выходит из спальни, безупречно одетый, торжественный, и при его появлении Бокшанская играет громко на рояле «Гром победы, раздавайся!» Каждую книгу он раскрывает, подносит к лицу и вдыхает аромат древности. Каждую бутылку откупоривает и наслаждается ароматом можжевельника и настоянных трав. Распаковывает папиросы, вытаскивает одну и нюхает аромат кавказских курительных табаков.

– Одного не понимаю: насколько мне помнится, Казбек – гора, сглаженная на вершине, а тут изображена острая. Но не это главное, а то, что вы подобрали для меня с любовью то, что приносит мне радость. Премного благодарен! – И он низко кланяется.

А вечером? С кем он делит торжество своего рождения? Со множеством литераторов? С буржуями американцами? С представителями партийной элиты? Нет, все они остались в сторонке. А в квартире номер сорок четыре веселятся, слушая его россказни, сценарист Сережа Ермолинский со своей очаровательной Марикой, библиотекарь Николаша Лямин со своей художницей Наташей, которая лицом как две капли воды похожа на незабвенную кошку Муку, да Оля Бокшанская с мужем Женей Калужским. Ну и, конечно, Люся с Сережкой.

– А на Рождество у них в Спасо-Хаусе умора была! – щебечет хозяин дома. – Привезли из цирка дрессировщика с тремя морскими львами. В момент кульминации праздника львы вошли в зал, неся на носах: один – елочку в кадке, другой – поднос с бокалами, третий – ведерко с шампанским. Потом всякие трюки выделывали, а когда увидели, что дрессировщик нализался и уснул, морские животные почуяли сладкий воздух свободы, и тут началось настоящее веселье. Львы устроили нечто подобное тому, что в «Веселых ребятах» скотина на даче в Гаграх. Перевернули столы, катались по полу в скользком расползшемся студне и рыбном заливном, во фруктовом желе и паштетах. Заодно из вольеров выскочили сотни попугайчиков, зябликов и прочей пернатой шпаны, летали повсюду, как сдуревшие пчелы, украшая фраки и пиджаки белой крапинкой.

Потом все танцуют щека к щеке под пластинку Фреда Астера, подаренную Боуленом, и под другие модные шлягеры типа «Любовь нечаянно нагрянет» или по очереди садятся к роялю, и кто-то играет, а остальные кружат в танце. Хорошо!

Поспав, как положено, с пяти до девяти, Булгаков вернулся к столу, намахнул джина и «Ерофеича» и рассказывал про Сталина:

– Все думали, он не пришел, а он в какой-то момент объявился под видом кавказского музыканта, а все пьяные, никто его не узнал, кроме меня. «Ты, – говорит, – Миша, никому не говори, что я здесь». И давай наяривать на гармошке. Я встал рядом, в бубен стучу. А тут Тухачевский во фраке пустился лезгинку плясать. Во фраке! Сталин смотрит и говорит мне: «Полный болван этот Тухачевский. Польскую кампанию просрал, тамбовских мужиков газами затравил, а теперь выплясывает. Случись чего, я ему фронтом командовать не доверю. Тебе доверю. Будешь командармом?» – «Нет, – отвечаю, – только если маршалом». – «Придется мне ввести звание маршала специально для тебя, – говорит. – А этих всех разжалую в рядовые. Надоели! Как нажрутся, весь Кремль мне облюют».

– Ну Михаил Афанасьевич! Не за столом! – со смехом осекла мужа Елена Сергеевна.

– Ладно, ладно. Короче говоря, собирается ради меня учредить звание советского маршала. И учредит, уж будьте покойны!

– Пойдемте лучше еще танцевать. Вот состаримся, тогда и будем за столом рассиживаться.

И снова они танцевали под Фреда Астера, и снова – cheek to cheek…

Глава сорок третья

Сказочный замок

1939

Есть в ближайшем Подмосковье замок, коему позавидуют и французские, и швейцарские, и даже португальские. Сказка, а не замок! Круглые и прямоугольные башенки, черепичные купола, шпили… Да что там рассказывать, его надо видеть. Причем еще острее – глазами обреченного.

– Вот он, замок для двоих влюбленных! – вымолвил смертельно больной писатель, приехав сюда, в подмосковную Балашиху, 18 ноября 1939 года. – Замок для Королевушки и ее придворного трубадура. Хотя…

– Что «хотя»?

– Не хватает венецианских окон. Тут архитектор явно дал маху.

Пятьдесят пять лет тому назад замок сей построил архитектор Бойцов по заказу дочери генерала Казакова. Стилизация под французские шато времен начала династии Бурбонов, но стилизация, превзошедшая свои оригиналы. Генеральская дочка вышла замуж за остзейского барона Мейендорфа и стала баронессой. В год начала мировой войны Мейендорфы уехали за границу на лечение да так потом и не вернулись, а победивший пролетариат присвоил чудо архитектуры себе. Некоторое время здесь даже жил вождь пролетариата Ленин, а потом в замке баронессы Мейендорф разместилась колония для детей-сирот Красной армии. Но в 1935 году советские наркомы захотели отдыхать в этом распрекрасном месте, и босявок-сирот переместили в другой уголок бескрайней советской страны.

Непосредственно в замке с тех пор отдыхали самые-пресамые, а которые чуть пониже рангом размещались в здании санатория, построенном архитектором Иофаном. Здесь лечили от ожирения и от несварения желудка, улучшали обмен веществ и возвращали в строй созидателей светлого социалистического будущего.

Жаль, конечно, что писателя и его верную спутницу не поселили в самом замке, но и то сказать, так бы они не видели его ежедневно из окон санатория, приходилось бы лишь наслаждаться дивными интерьерами. А теперь, просыпаясь утром, они шли к окну и подолгу стояли, любуясь.

– В таком шато мы будем жить с тобой в другом мире, – говорил трубадур своей Королевушке. – И Мастера с Маргаритой я помещу в таком же. Им дарован покой, но, знаете ли, покой тоже должен иметь сказочные очертания. Венецианские окна добавлю.

В начале декабря пошел снег, и к середине месяца можно было кататься на лыжах. Но, увы, сил для лыжных пробежек уже не оставалось. В лучшие дни хорошо, когда он мог немного прогуляться, дойти до замка и пройтись вокруг него, любуясь необыкновенной красотой сквозь синие очки, без которых дневной свет был для него невыносим. Потративший много сил на болезнь, он постоянно мерз и на прогулках зябко кутался в медвежью шубу из шкуры американского медведя гризли, купленную три года назад вместе с такой же шапкой, которую он теперь натягивал себе до самого подбородка. В синих очках, шубе и шапке он сфотографировался здесь, в Барвихе. Фото получилось какое-то зловещее.

– Неужели мы с тобой не заслужили жить в этом шато? – тихо спрашивал Михаил Афанасьевич, глядя, как из дверей сказочного замка выходит маленького роста, лоснящийся и толстопузый, словно самовар, высокопоставленный советский чин со своей такой же неприглядной женой. Отпыхиваясь, становятся на лыжи и медленно-медленно, будто боясь внезапно сбросить лишние килограммы, двигаются в сторону леса.

– Вероятно, для снижения веса их кормят салом поросят-марксистов и икрой осетров, верующих в идеи Ленина, – сказал Булгаков и двинулся дальше, такой истощавший, что, подуй ветер сильнее, его и унесет обратно в Нащокинский. Недолгая прогулка завершалась, перейдя через речку Саминку, они возвращались в свой санаторий, как вдруг навстречу им вышел высокий и статный седой мужчина, светлоглазый, с лицом поджарого волка:

– Михаил Афанасьевич! Здравствуйте, дорогой! Здравствуйте, Елена Сергеевна! Ну, что скажете? Где ваши ложки, которыми вы, как сметану, едите здешний воздух?

– Здравствуйте, Александр Александрович! Спасибо, что устроили нас сюда, мы так рады!

– Жаль только, что не в сам замок.

– Да ладно вам, Михаил Афанасьевич. В замке, конечно, интерьеры – закачаешься, но атмосфера там наркомовская, затхлая, все равно что жить под мышкой у Хрущева. Он, кстати, здесь отдыхает.

– А, так это его мы только что лицезрели. Он сейчас кто?

– Киевом руководит. Обожрался сала с галушками и приехал худеть.

– А вы тоже решили подлечиться?

– Нарочно, чтобы с вами пообщаться на свежем воздухе. Как вас кормят?

– Морковочка, капусточка, свеколка, как в монастыре. Сейчас ведь Рождественский пост. Никогда не постился, так сейчас за всю жизнь отпощусь. А вы вовремя. Со дня на день меня обещал Сталин навестить.

– Сталин?! Шутите? Хотя…

– Почему же шучу? Отсюда до Ближней дачи сколько? Километров двадцать? Что стоит Палосичу его сюда привезти?

– Не знаю насчет Сталина, – ехидно прищурился Фадеев, – а вот Саша Резаный здесь и сегодня будет всем класс показывать.

– Да вы что?! – оживился Булгаков, полгода не бравший кий в руки. – Миляев? Обязательно надо посмотреть. Во сколько?

– Сразу после ужина. Может, прогуляемся еще малость?

И Михаил Афанасьевич, хоть и чувствовал, что слабеет, еще полчасика погулял с Фадеевым. Тому не терпелось узнать, что он думает по поводу финской войны, а поговорить откровенно можно только не в помещении.

– А что тут думать, – усмехнулся Булгаков. – Драть надо этих финнов, как сидорову козу. Им за Карельский перешеек такие территории предлагали, а они уперлись. Спрашивается, почему? Потому что надеются в скором времени, что будет война с Германией и они у нас в пять раз больше оттяпают. Неблагодарное племя. В свое время мы, по их просьбе, избавили их от шведского гнета, устроили финский оазис в составе Российской империи, в коем они процветали. Мы построили им великолепную столицу… В которой, впрочем, я ни разу не бывал. У них даже были своя валюта и свой парламент, чего не было в самой империи. И вот вам благодарность за все! Хорошо, что никто в мире не послал войска воевать за Финляндию.

– Зато уж оружием их мгновенно накачали так, что на каждого финского мужика целый арсенал. И из Лиги Наций нас позавчера выперли.

– А и нечего нам делать в лиге ненавидящих нас наций! Не забудьте, что и Нобелевскую по литературе дали какому-то занюханному финскому писаке. Только потому, что он финн.

– Не только. Он еще автор нового военного марша Финляндии. А Нобелевская давно стала чисто политической западной премией. Гитлер развязал мировую войну, а его выдвинули на премию мира! Хорошо еще, что просто решили никому не давать в этом году, а так бы он получил.

– Но он хотя бы с нами договор заключил.

– Он же его и нарушит. Не в этом году, так в следующем.

– Уж будьте покойны!

– А как вам Маннергейм? Ведь был блистательный русский офицер.

– Намекаете на то, что я автор «Белой гвардии»? Да, он был. Доблестно сражался. Но тогда он был за Россию, а теперь он враг. Наш враг.

– Насчет финских аппетитов вы правы, – удовлетворенный ответом, кивнул руководитель Союза писателей. – Я слышал, что есть неопровержимые доказательства. В случае войны с Германией Финляндия должна была напасть на Ленинград и захватить его.

– И мы правильно сделали, что первыми напали. Старинное правило: «Если видишь, что драка неизбежна, бей первым». Надеюсь, мы и с Германией так же поступим в скором времени.

– Но сейчас Германия наш союзник.

– «У России только два союзника – армия и флот». Так сказал один ваш полный тезка, тоже Александр Александрович. Кстати, умер в моем возрасте и от той же болезни почек. Представьте, какое совпадение, у него почки стали постепенно отваливаться после того, как он в одиночку держал крышу взорванного вагона, пока остальные спасались, и через шесть лет он угас в возрасте сорока девяти лет. От воспаления почек. А я четыре года назад, как он, в течение двух минут во МХАТе удерживал падающую на людей тяжеленную декорацию. Пока мне не пришли на помощь. И с этого дня почки стали меня одолевать.

Чернильница, футляр для очков и те самые синие очки. Предметы, принадлежавшие М. А. Булгакову

[Музей МХАТ]

Фадеев остановился и внимательно вгляделся в своего собеседника, выглядящего диковинно – медвежья шуба, мохнатая шапка, синие очки.

– Я не знал, – произнес он с чувством.

– Наверное, полагали, что в таком случае Булгашка с визгом побежит прочь, спасая собственную шкуру?

Фадеев обиделся:

– Зачем вы так?

– Ну, уж простите.

Они двинулись дальше.

– А помнится, одно время вы Америку записывали в наши союзники, на балы ходили в американское посольство.

– Ходил. И не без удовольствия. Иллюзиями питался. Не избалованный вниманием соотечественников, поддался обаянию льстивых американцев. Но у них всегда свои меркантильные интересы. Через таких, как я, они пытались создавать приятный образ своей страны. А их страна – вампир всего человечества. У России нет и не будет друзей. Вспомните Пушкина: «И ненавидите вы нас». Вот почему война с Гитлером столь же неизбежна, как и моя смерть.

– Все мы смертны, – развел руками автор «Разгрома».

– Только некоторые внезапно смертны, вот в чем их беда, – тихо произнес обреченный автор «Белой гвардии», коей в свое время сей «Разгром» противопоставлялся. – Пойдемте, голубчик, я уже слабею.

Весь остаток дня Михаил Афанасьевич лежал, набираясь сил для вечера. Очень интересно было посмотреть игру Александра Миляева. В апреле этого года в Ленинграде впервые состоялся Всесоюзный турнир сильнейших бильярдистов, и он стал бесспорным победителем, набрав в финале столько же очков, сколько трое его соперников, вместе взятые. В итоге Миляев стал первым, кому присвоили звание «Мастер спорта по бильярду».

– А почему он Саша Резаный? – спросила Елена Сергеевна.

– Забивание чужого шара битком называется резкой, и, если она точная, шар попадает в лузу. Допустим, недорезать – и шар попадает в левую губу лузы, перерезать – в правую. Так вот, Миляев никогда не слышит в свой адрес: «Эх, недорезал!» или «Эх, перерезал!» Потому что всегда режет точно. Вот его и прозвали не Недорезаным и не Перерезаным, а – Резаным. Так что никто его не резал, он сам режет.

За ужином Фадеев оказался за одним столом с Булгаковыми вместо так вовремя уехавшего вместе с женой Ступова, которого недавно сняли с должности наркома зерновых и животноводческих совхозов, понизили до старшего научного сотрудника Института экономики, и он постоянно брюзжал, что новый нарком Кривошеин ни хрена не понимает ни в зерновых, ни в животноводческих. Вот на освободившиеся два стула сели Фадеев и бездарный, но пронырливый поэт Маслюков, возрождающий уже, казалось бы, умершие идеи свободной любви, столь популярные в двадцатых годах.

– Болеете? – мигом подмигнул он Булгакову, воспользовавшись тем, что Елена Сергеевна ненадолго отлучилась. – А потому что налево не ходите. Помнится, когда вы были ходок, то – ого-го! Вот и Александр Александрович не даст соврать. А как остепенились, тут-то вас все болячки и подхватили. Берите пример с меня. Одновременно посещаю пять любовниц. Причем жене всегда сообщаю, у которой из них буду ночевать сегодня.

– И как жена? Просит передать привет и наилучшие пожелания?

– Представьте, да. Она знает, что мы, поэты, всегда должны менять половую обстановку. Зато и она у меня не обделена лаской. А бывает, я привожу домой, и жена вежливо прячется в своем будуаре.

– Мерзость какая! – поморщился Михаил Афанасьевич.

– Ничуть. Котеньке даже нравится, ей кровь будоражит.

– Но по санаториям вы с женой не ездите.

– Разумеется. В санаториях меня навещают музы, но здесь нет будуара. Сегодня, к примеру, приедет одна молодая артисточка. Могу познакомить. Она очень хочет играть в ваших пьесах.

– Но они почти не идут.

– Пойдут. А вы попробуйте сходить налево, сразу все в жизни наладится. Правильно, Александр Александрович?

– Тише, тише! – Фадеев, смеясь, показал Маслюкову глазами на приближающуюся Елену Сергеевну.

– А вы научитесь, чтобы и она, как моя жена, приветствовала…

– О чем вы тут? – спросила Булгакова, усаживаясь.

– О рыбалке, – ответил Маслюков и подмигнул Булгакову. – Я говорю, что нельзя довольствоваться одним сортом рыбы. Даже если она осетрина. Надо находить удовольствие и в плотве, и в щуке, и в сардинке. Но чтоб осетрина об этом знала и воспринимала как должное.

– Черт бы вас побрал, – нахмурился Михаил Афанасьевич. – После ваших слов захотелось жареных сардин и осетрины по-московски, как в «Славянском базаре». В сметане, грибах и раковых шейках. В прямом, а не переносном смысле. А не этих опостылевших. – Он с ненавистью пихнул вилкой поданные ему морковно-капустные паровые котлеты, хотя в санатории «Барвиха» их готовили под вкуснейшим грибным соусом.

– А мне нравится, – уплетал те же котлеты Фадеев. – Я нарочно заказал себе такой же стол, как у Михаила Афанасьевича. Из солидарности с великим драматургом.

– Драматургом, но не только, – иронично улыбнулась Елена Сергеевна. Мол, знали бы вы, болваны…

– Михаил Афанасьевич, – обратился Маслюков с подколкой, – мне доводилось слышать ваши застольные рассказы о Сталине. А чем питается наш великий вождь?

– Хм… – запнулся Булгаков. В идеально трезвом виде он никогда не распространял своей сталинской брехни. – У него обычные пристрастия. Но иногда ему подают языки болтливых козлов под горчичным соусом и яйца блудливых баранов под острой кавказской заливкой.

Маслюков слегка поперхнулся своей аппетитной свиной поджаркой, но тут же заливисто расхохотался:

– Ну, вы известный шутник! Как это все такое выдумываете?

– Отнюдь не выдумываю. Правда жизни. Уж будьте покойны.

После ужина много народу собралось в просторном и изысканном интерьере бильярдной дворца баронессы Мейендорф. Миляев вызвал восторг своими фокусами, среди которых особо эффектно выглядело, когда он в центре стола рисовал мелом кружок диаметром шара, в центр кружка ставил шар, а на него клал гривенник и дальним ударом забивал шар в лузу так, что гривенник непременно оказывался внутри мелового кружка. Кто ни пытался повторить, у всех гривенник отскакивал куда подальше. Ни у кого не получалось и откатить биток так, чтобы, забив шар в среднюю лузу, он откатывался по прямой назад и проваливался в среднюю противоположную. Или расставить карамбольные фишки по всему столу и одним ударом шара, ударяющегося о борта, сбить все пять. А крученый удар «массэ» вокруг фишки и вовсе заставлял подумать: не сон ли это, не галлюцинация ли?

Покончив с фокусами, мастер предложил желающим сыграть с ним партию с условием, что каждый шар, забитый соперником, считается как два. Первым вызвался бравый Фадеев. Он разбил пирамидку и уложил три шара, при удвоении – шесть. При этом он так особенно посмотрел на Елену Сергеевну, что, уж будьте покойны, стало ясно – старается ради нее. Но на четвертом глава Союза писателей перерезал, и Миляев не стал его щадить, положил все восемь шаров, причем последний – эффектной абриколью.

Михаил Афанасьевич восторженно аплодировал, а жене сказал:

– Решено. Роман назову так: «Мастер спорта и Маргарита».

– Тогда уж лучше «Мастер спорта по биллиарду и коктейль “Маргарита”», – ответила остроумная жена.

Фадеева сменяли другие желающие, но никто больше двух шаров, помноженных на два, забить не мог, следовала деловая и беспощадная чемпионская расправа. Севший рядом с Булгаковым вождь писателей с издевкой спросил:

– Неужто вам не хочется попробовать?

– Хочется. И я бы выиграл у него, только не в эту дурацкую американку, а в настоящую русскую пирамиду.

– Как он, бывало, громил Маяковского, – добавила Елена Сергеевна, глянув на Фадеева гордо: мол, накося выкуси.

– Так вперед, маэстро! – воззвал Фадеев.

– Увы, не могу, – начиная закипать от злости, ответил Булгаков.

– Отриньте вашу болезнь! Сделайте так, чтобы она вас испугалась. Ну же! – настойчиво теребил его Александр Александрович. И добился своего.

– Позвольте мне, – произнес Михаил Афанасьевич, встал, взял кий и принял стойку. – В правый угол. – Он прицелился битком по пирамиде, ударил и аккуратно уложил биток в правый угол, при этом дальний угловой шар пирамиды чудесным образом откатился и упал в левую дальнюю лузу.

– Браво! – закричал Фадеев, и все, видя, что это сделал больной человек, горячо зааплодировали.

– Предлагаю ничью, – произнес Булгаков.

– Согласен! – пожал ему руку мастер спорта. – Кто вас учил?

– Березин.

– Я так и подумал. Ну, товарищи, хотя бы один из вас мне не проиграл! Поздравляю!

– Никита Сергеевич! А вы? – призвал Фадеев партийного лидера столицы Украины, пять лет назад переехавшей из Харькова в Киев.

– Ни-ни-ни! – замотал ладонями Хрущев, будто гладил по пузику такого же, как он, пузатика.

– А что так?

– Мени хохлы не простят, якщо я клятым москалям в цей шарокат проиграю. – И Хрущев захохотал, нарочито показывая, что шутит. – Правда, пане Бувгаков?

– Правда, – прищурился писатель. – Тильки украинскою буде не шар, а куля, а значить, не шарокат, а кулекат.

– Ишь ты, поди ж ты, что и говоришь ты! Не забыл украинскую мову наш киевлянин, – продолжал нарочито веселиться первый секретарь Киевского обкома партии. – Может, переедешь ко мне в Киев? Я тебя на Крещатике поселю.

– Пиздно, – с усмешкой отказался Михаил Афанасьевич, нарочно вставив букву «д» в украинское слово, означающее «поздно». – Где живу, там и сохну.

– Да, брат, ты и впрямь что-то высох. Не пойму, что ты тут делаешь, где все на диету садятся, чтоб похуйдеть. – В свою очередь осквернил русское слово Никита Сергеевич.

– Я тоже не понял, вот послезавтра решил съехать.

Бильярдная феерия внезапно завершилась самым неожиданным образом. Бездарный поэт Маслюков, со стороны наблюдавший за подвигами бильярдистов вместе с хорошенькой, но весьма простенькой девицей, подвергся нападению разгневанной могучей фурии:

Мастер и Маргарита: Елена Сергеевна и Михаил Афанасьевич

[Из открытых источников]

– Вот ты где, засранец! Лечиться он поехал!

– А вот и осетрина пожаловала, – рассмеялся Булгаков.

Фурия схватила кий и стала от души дубасить ходока куда попало – по башке, по плечам, тыкать нещадно в брюхо:

– Я тебя сейчас вылечу! Уж так вылечу! Уж такой здоровый у меня станешь! Навсегда отобью болезни!

И все, мстя поэту за его блудливые поучения, нарочно не вмешивались. И лишь прибежавший санаторный охранник спас Маслюкова от смертельного выздоровления. Бушующую осетрину оттащили, принесли ей нарзану, она махнула стакан и разрыдалась:

– Уж как он меня изнурил, проклятый, как изнурил! Своими изменами. Дайте еще нарзану!

– Не лапайте меня! – кричала маслюковская гостья, когда тот пытался ей что-то объяснить.

– Да и черт с тобой! – плюнул поэт, не сумев ее удержать. – Скажи спасибо, что тебе не досталось. – И он стал вытирать носовым платком окровавленное ухо.

Тут в бильярдную стали вкатывать тележки с напитками и легкими закусками, а Фадеев с видом великого Гэтсби провозгласил:

– Союз писателей СССР угощает всех собравшихся в честь первого чемпиона по бильярду! – И он снова со значением глянул хищно на Елену Сергеевну. Внесли и патефон, из которого понеслись бравурные звуки «Марша авиаторов». Вид праздника взбодрил Михаила Афанасьевича, но стоило ему выпить полрюмки коньяку и закусить треугольным крутоном с черной икоркой, как стало тошнить, кутежный настрой испарился, и, побыв для приличия еще минут двадцать, он попросил жену:

– Пойдем, Люсенька, меня шатает.

– Да, милый, уже к тому же одиннадцать.

– Самое время для веселья, – тяжело вздохнул больной.

На другой день он до самого обеда, то бишь до трех часов дня, не вставал с постели. Елена Сергеевна одна ходила на завтрак, а ему принесли пару яиц в мешочек, бутерброд с маслом и сыром, какао. Но ни к чему он не притронулся.

– Маслюкова на завтраке не было, – сообщила жена.

– Раны зализывает любитель рыбалки, – усмехнулся бледный муж.

– Жив ли?

– Такие не погибают. А что там Фадеев? Мне кажется, он влюблен в тебя. Не замечала?

– Да замечала, конечно. Пялится, при мне форсит вовсю.

– Когда умру, выходи за него замуж.

– Не дурак ли вы, Михаил Афанасьевич?

– Но не раньше чем через месяц после того, как закроешь мне глаза.

– Я обижусь!

– Он, конечно, сволочь последняя, но как-то теперь открылся с неожиданной стороны. После того, как побывал в пиявках. Поможет тебе мои книги издать.

– Издать твои книги поможет только время. Милый мой, бедный!

И она бросилась осыпать поцелуями несчастное лицо дорогого мужа.

К обеду он все же собрался с силами и пришел в столовую. Два стула некоторое время оставались свободны. Неожиданно явились и сели на них любитель рыбалки и его осетрина. Он выглядел жалким и потрепанным, она – гордой и торжественной.

– Александра Александровича срочно вызвали в Москву, а Котенька захотела побыть тут со мной, – сообщил Маслюков.

– Муза должна быть рядом с поэтом, – невозмутимо произнесла осетрина и вдруг стала рассказывать, какой ее Алешенька хороший, заботливый, какие ей подарки делает.

– А какую квартиру купил нам недавно! – говорила она. – Прихожая, ванная, кухня, туалет, отдельная супружеская спальня, у него просторный кабинет, у меня будуар, как у царицы, есть комната для прислуги, огромная детская комната. Правда, детишек пока нет, но будут.

– Да он же изменяет вам направо и налево! – вдруг не соблюла вежливость Елена Сергеевна.

– Что есть, то есть, – вздохнула осетрина. – Но никакой писатель без этого не может. Он вдохновение черпает, а не ищет, знаете ли, разврата.

– Понятно, – усмехнулась жена писателя, хранящего ей верность и черпающего вдохновение из любви к ней. – То-то он вчера вдохновения на год вперед получил.

– А вы бы, милочка, не иронизировали над гением, – вскинула бровь жена Маслюкова. – А то, что мой Алешенька не рядовой писака, а подлинный гений, в этом можете не сомневаться.

– Уж будьте покойны! – засмеялся Булгаков.

– А я разве что-то смешное сейчас сказала? – И вчерашняя фурия взглянула на рядового писаку так, будто сейчас потребует: «А подайте-ка мне сюда кий из бильярдной!» Тут она вконец обнаглела и объявила: – Кстати, на ужин нас сегодня пригласили в замок графини Мейденторф, так что можете забрать наш ужин себе.

– Мы его запакуем и перешлем почтой на ваш московский адрес. Диктуйте! – приказал Булгаков.

– Не стоит утруждаться, – улыбнулась осетрина-фурия. – Но спасибо. Вы очень милы. Как ваша фамилия?

– Граф Мейденторф.

– Да ладно шутить. Кто вы на самом деле?

– Это тайна. Но вам откроюсь. – Он выдвинулся вперед в сторону сидящей напротив жены гения. – Моя фамилия Сосоев. Я незаконнорожденный сын сами понимаете кого. Он зачал меня в одиннадцатилетнем возрасте.

– Ничего не понимаю! Какой Сосоев?

– Вот и хорошо, что не понимаете. Меньше знаешь, слаще спишь.

– Алешенька, растолкуй мне, что все это значит?

– Прости, Котенька, что не сразу представил тебя. Это известный драматург Булгаков. Михаил Афанасьевич. А это его жена Елена Сергеевна.

– Наверное, малоизвестный, – озадаченно глянула на Булгакова жена гения. – Ну ничего, голубчик, надо постараться. Писательство – это прежде всего труд. Да-да! Талант, помноженный на постоянный труд. Если вы постоянно будете прикладывать усилия, станете таким же, как мой Алешенька.

– Упаси бог! – воскликнула Елена Сергеевна.

– Но вы что-то неважно выглядите, дорогой, – продолжала осетрина. – Вам бы подлечиться. Надолго в наш санаторий?

– Завтра уезжаем.

– Напрасно. Вам бы еще месячишко не помешал. Но, вероятно, не продлевают путевку, да?

Глава сорок четвертая

Муза Бальбизиана

1936

Этот прекрасный, но печальный подмосковный санаторий! Срочно надо зажевать его сочными шашлыками и запить хорошими грузинскими да абхазскими винами! Три с половиной года назад никто бы и не подумал, в каком плачевном состоянии окажется вскоре здоровье этого веселого и озорного человека, вечно старающегося всех рассмешить, раззадорить, расшевелить. Гляньте на него, люди добрые, ни намека на болезнь, бодр, здоров и жизнерадостен.

– Люся, Люся! Смотри, какие листья! В каждый такой лист можно нас вдвоем завернуть, и получится спальный мешок. Что за великолепные представители флоры? О, табличка: «Райский банан». Люся, да мы с тобой в раю! Позвольте представиться: Адам Афанасьевич.

– Ева Сергеевна. Товарищ фотограф! Можно вас на минуточку?

Август. Сухуми. Они отдыхают в гостинице «Синоп», облюбованной мхатовцами, для которых тут существенная скидка.

– А по-латыни этот райский банан еще красивее звучит, смотри: «Musa balbisiana». Муза бальбизиана!

– Хотите сфотографироваться? – подошел к ним молодой фотограф.

– Хотим. ФЭД?

– Обижаете. «Лейка-цвай». Знали бы вы, сколько я за него выложил!

– Качество гарантируете?

– Натюрлихь! Становитесь сюда. Как хотите, чтобы растительности было много или не очень?

– Сделайте так, чтобы нас не сразу можно было отличить от этой пышной роскоши.

И вот она, эта фотография. Посмотри, читатель, какая милая пара, как они дышат счастьем и любовью, какой пышущий здоровьем этот сорокапятилетний мужчина в курортной пижаме, какой сильной жизнью пылает его загорелое лицо…

– Завтра утром я доставлю фото в «Синоп» на стойку. Подходите к десяти. Тогда же и оплата.

Договорившись с фотографом, отправились купаться, и Булгаков, как всегда, заплывал далеко-далеко в море.

– Ну почему нельзя плавать вдоль берега, Миша? Ну почему? Ведь я волнуюсь. Бессовестный!

– Море, Люся, для того и создано, чтобы в него заплывать как можно дальше. Лишь тогда им насыщаешься. Меня не переделаешь, я никогда не плаваю вдоль бережочка, всегда заплываю как можно дальше. Писатель не может быть осторожненьким. Иначе это не писатель, а безалкогольный киршон.

– Горе мое! Обожаю тебя!

А вечером – теплая компашка на берегу моря, шашлычок, винцо. И, конечно же, булгаковские байки про Сталина:

– Спрашиваете, как это было? Охотно расскажу. Аккурат в мой день рождения мне приснился сон, будто Сталин, Молотов, Каганович и другие высокопоставленные граждане садятся в «Максима Горького» и погибают. Тотчас, проснувшись, я побежал в Кремль с письмом: «Опасность! Не летайте на самолете, готовится покушение. Тарзан». Проходит ровно два дня. Утром я дома читаю «Пушкина» вахтанговцам – Борису Захаве, Леве Русланову, Осику Рапопорту, Викентию Викентьевичу с женой Марусей… Кто там еще был?

– Кто-кто! Меня не помнишь? – возмутился Толя Горюнов, вахтанговец, волей судьбы затесавшийся во мхатовскую компанию здесь в «Синопе». Пожалуй, единственный, кто сыграл в театре толстого Гамлета, такого, каков он у Шекспира. А в кино прославившийся ролью директора бумажной фабрики Глинки в «Трех товарищах».

– Да, конечно, – спохватился Михаил Афанасьевич. – Толя. Ты как раз присутствовал и не дашь мне соврать. Стоял полдень. Я прочитал пьесу, и мы все сели завтракать. Правильно?

– Правильно, – подтвердил Горюнов.

Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна на отдыхе в сухумской гостинице «Синоп»

10 августа 1936

[МБ КП ОФ-3170/11]

– И тут позвонил Женюшка, заикаясь и плача, сообщил о гибели самолетов, – вставила свое свидетельство Елена Сергеевна.

– Да, это было всенародное горе, – произнес Ершов, мхатовец аж еще с дореволюционных времен.

В тот день, о котором шла речь, самый большой пассажирский советский самолет АНТ-20 «Максим Горький» совершал демонстрационный полет на Центральном московском аэродроме имени Фрунзе, расположенном на Ходынском поле. Во время полета летчик Благин на истребителе И-5 производил вокруг воздушного гиганта фигуры высшего пилотажа. Намереваясь выполнить мертвую петлю, не рассчитал и врезался в «Максима Горького» сверху, погибло пятьдесят человек, включая Благина, членов экипажа небесного исполина, сотрудников ЦАГИ, создавших АНТ-20, и членов их семей, в том числе шестерых детей. Старший сын Елены Сергеевны, семиклассник Женя, вместе с отцом находился на аэродроме и стал свидетелем чудовищной катастрофы.

– Ходынка – мистическое смертельное место, – заметила сестра Елены Сергеевны, вместе с мужем отдыхающая в «Синопе». – Сначала давка при Николае Втором, а в прошлом году – «Максим Горький».

– Надо оттуда переносить аэродром к чертовой матери, я так и сказал Сталину, – продолжил свой рассказ Булгаков. – Вскоре после катастрофы он вызвал меня в Кремль и говорит: «Спасибо вам, товарищ Тарзан, за то письмо. Ведь я и впрямь намеревался впервые в жизни слетать на самолете. Уверяли, что этот “Максим Горький” самый надежный». – «О “Титанике”, товарищ Сталин, тоже говорили: непотопляемый». – «Это вы верно подметили, товарищ Тарзан. Получив ваше письмо, я не только сам передумал, но и всем товарищам запретил лететь. Одному Ягоде приказал садиться в самолет. Должен же хоть кто-то из руководства страны погибнуть. А он, подлец, заперся в ватерклозете, якобы у него понос. Не задерживать же вылет самолета из-за одного засранца».

– Лучше бы задержали, – мрачно произнес Горчаков.

Четыре года этот режиссер готовил к постановке булгаковского «Мольера», которого то разрешали, то опять запрещали. Наступивший 1936 год обещал пьесе успех не меньший, чем у «Дней Турбиных». Немирович-Данченко посещал репетиции и с волнением смотрел на игру актеров, и это значило, что дело на мази. Побывавший в гостях у Булгаковых композитор Дмитрий Шостакович, только что с успехом выпустивший оперу «Леди Макбет Мценского уезда», на втором представлении которой они недавно побывали, пообещал написать музыку для опер по пьесам «Пушкин» и «Мольер», а дирижер Большого театра Александр Мелик-Пашаев горячо поддержал идею. Но вскоре газета «Правда» выстрелила в Шостаковича статьей «Сумбур вместо музыки», и композитора всюду прикрыли. А «Мольер» двигался, состоялась генеральная в присутствии председателя Главреперткома Осафа Литовского.

Автору понравилась только игра Болдумана в роли короля и Яншина в роли Бутона. От игры Кореневой в роли Мадлены его тошнило: «Босявка!», сам Мольер в исполнении Станицына заставлял его кривиться: «Ну кто так играет!» Но публика горячо аплодировала.

– Чему тут хлопают? – морщился Булгаков. – Кроме Петиных декораций ничего не может вызывать восхищения.

Декорации Петра Вильямса и впрямь оказались выше всяких похвал. Но зрители хлопали не художнику-декоратору, а автору пьесы, и, когда Михаил Афанасьевич, не дожидаясь окончания спектакля, уже надевал свою новую медвежью шубу до пят, его поймали в вестибюле и на руках понесли на сцену. Так в своей великолепной шубе он и кланялся зрителям, смущаясь и бормоча:

– Да ладно уж… Довольно… Хвати-и-ит!..

А тут еще Немирович выскочил, обнял его и тоже стал кланяться публике. Булгаков развеселился и, пообедав с женой и Мелик-Пашаевым в шашлычной, захмелевший от успеха, острого соуса и вина, потащил их в Большой театр на «Садко»:

– Музыки дайте! Музыки хочу!

А потом еще всю ночь кутили, кроме Мелика подтянулись в Нащокинский Дмитриев и Леонтьев, Александр Шамильевич великолепно играл на их великолепном рояле отрывки из Вагнера, а когда в три часа он громогласно барабанил по клавишам «Полетом валькирий», со всех сторон соседи писатели колотили по стенам и батареям отопления, на что пьяный Михаил Афанасьевич восклицал:

– Хрен с ними! Бездарности! Я скоро о Сталине пьесу писать буду. Мне Сталин лично ее заказал. «Хочу, – говорит, – Мишенька, чтобы ты показал меня, каким я был в молодости удальцом».

Через три дня на вторую генеральную репетицию «Мольера» Булгаков пригласил американцев, успех у публики оказался еще больше, чем в первый раз, а америкашки аж задыхались от восторга. Занавес двадцать раз поднимали и опускали, чтобы артисты и автор снова и снова могли выйти и поклониться публике. Двадцать занавесов – это ого-го! Уж будьте покойны. Еще через два дня закрытый спектакль для пролетарского студенчества, и на сей раз двадцать два занавеса! А один из студентов подошел к Елене Сергеевне:

– Я узнал случайно, что вы – жена Булгакова. Разрешите мне поцеловать вашу руку и сказать, что мы, студенты, бесконечно счастливы, что опять произведение Булгакова на сцене. Мы его любим и ценим необыкновенно. Просто скажите ему, что это зритель просил передать.

И в тот же самый день в «Советском искусстве» огнедышащая статья Литовского: «Произведения Булгакова, начиная от его откровенно контрреволюционной прозы и кончая “Мольером”, занимают место не в художественной, а в политической истории нашей страны, как наиболее яркое и выразительное проявление внутренней эмиграции, хорошо известной под нарицательным именем “булгаковщины”».

– Ну что ж, – проглотив статью, как ложку ядреной горчицы, произнес Михаил Афанасьевич. – Ленин говорил: «достоевщина», стало быть, не так-то плохо, когда к твоей фамилии прилепят эту «щину». Вообще почетно стать не просто кем-то знаменитым, а целым явлением.

– Типа «женщина», «мужчина», «поножовщина», «бесовщина», – со смехом подметила жена.

– «Поповщина», «вкусовщина», – продолжил он список. – А хохлы вместо слова «отечество» говорят «батькивщина».

После разгромной статьи Литовского Сталин отправил смотреть очередную генеральную репетицию своего секретаря Александра Поскребышева, и этот вполне культурный и образованный человек, посмотрев спектакль, сказал Немировичу-Данченко:

– Мне очень понравилось. Передам Иосифу Виссарионовичу, что ему тоже стоит посмотреть.

И наконец премьера состоялась. При множестве партийных и правительственных чинов. Успех полнейший. Двадцать два занавеса! Ужин со всеми мхатовцами за кулисами, веселье на всю ночь, а под утро американцы притащили в Спасо-Хаус, где их, пьяных и горячих от веселья, встречал сам посол Соединенных Штатов Америки Уильям Буллит, великий Билл, прототип великого Гэтсби, человек с магическим, как у дьявола, взглядом. Русских немного, и среди них почему-то Буденный, осенью прошлого года ставший маршалом Советского Союза в компании с Ворошиловым, Егоровым, Тухачевским и Блюхером.

Подойдя к Елене Сергеевне, он сказал:

– Поздравляю.

– Спасибо, Семен Михайлович. Успех спектакля превзошел все ожидания.

– Я не про спектакль, – возразил новоиспеченный маршал. – Я вас с мужем поздравляю. Ведь вы бывшая жена Шиловского. Отныне он комбриг.

– У него теперь другая жена намечается, – рассердилась Булгакова. – Дочку Толстого поздравляйте. Не ожидала от вас.

Шиловский летом 1935 года отдыхал в подмосковном санатории для ученых «Узкое», и в столовой за одним столом с ним оказалась дочка Алексея Толстого, аспирантка Ленинградского радиевого института Марианна. Имя, которое ему всю жизнь нравилось более всех других. И Евгений Александрович, представь себе, читатель! – влюбился. Ему сорок шесть, ей двадцать четыре. Уехала обратно к себе в Ленинград, а он забыть ее не может. Однако богатый автор «Хождения по мукам», имея хорошее жилье в городе на Неве, стал снимать квартиру в Москве, и – нате-здрасьте! – прямо неподалеку от Дома военных в Большом Ржевском. Евгений Александрович и Марианна Алексеевна стали часто встречаться. Благородный воин ухаживал за ней по-старомодному, приходил в гости, водил по театрам, музеям, выставкам. Перед Новым годом Шиловского повысили в звании до комбрига, он пригласил бывшую жену для разговора и признался:

– Лена, ты должна это знать. Я встретил и полюбил другую женщину. В новом году… Я принял решение. Мы с ней поженимся. У меня тоже будет другая семья. Надеюсь не встретить с твоей стороны возражений.

– Женя, я очень за тебя рада, – ответила бывшая жена. – Дочка Толстого – прекрасная партия. Желаю вам счастья. И детей родить.

– Ты рада? – печально произнес бывший муж. – Стало быть, ты и впрямь не испытываешь ко мне никаких чувств.

– Кроме тепла и глубокой благодарности за все, что ты для меня сделал. За то, что ты такой хороший. И что Булгакова не застрелил.

Буденный понял, что повел себя глупо, и поспешил извиниться.

– Ладно, прощаю! – засмеялась бывшая Шиловская. – Но с вас «Пчелка», «Казачок» и «Краковяк». Страсть как люблю вас послушать!

– Оформим! – улыбнулся Семен Михайлович во все свои лихие кавалерийские усищи, денщик получил указание, в Спасо-Хаус пожаловала венская гармоника и в руках виртуозного исполнителя заиграла на все лады. Уже на «Пчелке» многие не удержались и пустились в пляс. Особенно смешно выглядели америкосы, изо всех сил стараясь изобразить нечто русское плясовое.

Буллит, отведя в сторонку Булгакова, спросил его на французском, нет ли у писателя каких-либо особенных пожеланий, и тот лихо ответил:

– Есть! Один из моих предков происходил из индейского племени тускарора. Передайте, пожалуйста, президенту Рузвельту мою просьбу. Вернуть оставшимся представителям племени тускарора их исконные земли, на которых в данное время размещается город Нью-Йорк. Все небоскребы можно передать им в собственность.

Елена Сергеевна Булгакова

1936

[Из открытых источников]

Буллит не вполне понял, но переводчик пояснил ему, посол вскинул брови, наконец понял, что это шутка, и от души расхохотался:

– За вас, Майкл! You are the most witty guy in Russia!

– Что он сказал? – обратился Булгаков к жене.

– Что ты самый остроумный парень в России. Witty.

– Хорошее слово. Как будто синичка чирикнула.

А на другой день после успеха премьеры «Мольера» в «Вечерке» новая гневная статья, на сей раз какого-то Рокотова. Потом – другая, третья. Всем пьеса нравится, а товарищам журналистам она поперек горла. Неужто нельзя их приструнить? Ведь даже Поскребышев расхвалил и Сталину доложил…

Весь февраль «Мольер» идет с неизменным успехом, каждый раз по двадцать занавесов. Спектакль смотрит Буллит и тоже в восторге, говорит Булгакову по-французски:

– Это подлинный шедевр! А вы настоящий мастер!

– А что там насчет индейцев племени тускарора?

– Не беспокойтесь, они уже обживаются в небоскребах Нью-Йорка.

Американцы постоянно зазывают к себе на пиры и просмотры новых голливудских фильмов, катаются вместе с Булгаковыми на лыжах по Подмосковью. Спектакль каждый раз идет с оглушительным успехом, и каждый раз следом бежит свора собак, одну за другой злобные рецензии выгавкивают из своих пастей Афиногенов, Всеволод Иванов, Грибков и – кто бы мог подумать! – Олеша.

– Ах ты, Юрий Карликович! Нашел, когда свести со мной счеты за прежние обиды, сучонок! Он уже полностью в состоянии литературного маразма. Готов писать что угодно, лишь бы его считали советским. Лишь бы кормили, поили и дали возможность лишний год скрывать свою творческую пустоту. И как начал в «Гудке» водку пить, так до сих пор не остановится.

Булгаков решил действовать неожиданно. Во МХАТе объявил, что намерен писать пьесу о молодом Сталине. Мхатовцы поддержали, дирекция пообещала выйти на прямую связь и помочь со сбором необходимых материалов. Но…

Три недели «Мольер» потрясал Москву своим бешеным успехом. И вот она – утренняя «Правда» с основательной разгромной статьей «Внешний блеск и фальшивое содержание».

– Без подписи, – обреченно произнес Михаил Афанасьевич. – Так бывает, когда статью написал сам Сталин.

– Но стиль! Стиль-то Литовского! Перечитай эту статью и его предыдущие. И на последнем спектакле эта гадина сидела в ложе и что-то все писала, писала. Как раз эту статью, должно быть.

Отправились во МХАТ. Там ждал окончательный удар. Согласно вчерашнему постановлению Политбюро «Мольер» запрещен!

К этому времени Булгаков уже вчерне закончил свою самую смешную пьесу «Иван Васильевич», ее уже начали репетировать в Сатире, а Москва, тайком подглядев, уже распространяла крылатые выражения:

– Я вся в кино… В искусстве. А ты с этим аппаратом.

– Если бы вы были на месте Зинаиды Михайловны, я бы повесился.

– А что вы на меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нету и цветы не растут.

– Ох, тяжко мне! Молви еще раз, ты не демон?

– Ключница водку делала?

– Я его посадил на бочку с порохом, пущай полетает!..

– Ловят? Как поймают, Якина на кол посадить. Это первое дело…

– Вот что крест животворящий делает!

– Бориса на царство?.. Так он, лукавый, презлым заплатил царю за предобрейшее!.. Сам хотел царствовати и всем владети!.. Повинен смерти!

– Извиняюсь, что это вы все – холоп да холоп! Какой я вам холоп?

– Эта роль ругательная, и я прошу ее ко мне не применять.

– Пес смердящий! Какое житие?! Ты посмотри на себя!

– Паки, паки… Иже херувимы!.. Ваше величество, смилуйтесь!

– Покайся, любострастный прыщ!

– Боярыня красотою лепа, бела вельми, червлена губами, бровьми союзна, телом изобильна… Чего же тебе надо, собака?!

– Ну, Иоанн, ну, Грозный!.. Ну что тут особенного?..

– Оставь меня, старушка, я в печали…

– Как челобитную царю подаешь?

– Какой паразит осмелился сломать двери в царское помещение? Разве их для того вешали, чтобы вы их ломали?

– Были демоны, этого не отрицаю, но они ликвидировались.

– Я изнемогаю под тяжестью государственных преступлений, которые мы совершили!

– Меня начинают терзать смутные подозрения. У Шпака – костюм, у посла – медальон, у патриарха – панагия…

– Чистосердечно признаюсь, что я царствовал, но вам не изменил, дорогая Ульяна Андреевна! Царицей соблазняли, дьяк свидетель!

– С восторгом предаюсь в руки родной милиции, надеюсь на нее и уповаю.

Елена Сергеевна, перепечатывая пьесу, попискивала от смеха и однажды даже призналась:

– Не сердись, дорогой, но мне кажется, это самая лучшая твоя вещь для театра. Публика обезумеет. И ты так легко все это написал!

Актеры, осветители, гримеры, бутафоры и художники запоминали целыми кусками, тайком записывали и читали потом своим знакомым, по Москве ходило несколько нелегальных списков, домоуправ Бунша, кинорежиссер Якин, служащий междугородных перевозок Шпак и квартирный вор Жорж Милославский становились все более известными. Хотя решения о постановке спектакля пока не было, а на автора почти ежедневно катили бочку газетные щелкоперы всех мастей.

В мае давали генеральную репетицию «Ивана Васильевича», на которую Булгаковы пришли вместе с детьми Елены Сергеевны, и Женя, глядя, как нарочито и бездарно играют актеры, сказал:

– Почему так? Когда пьесу читаешь, обхохочешься, а смотришь спектакль – нисколько не смешно.

– Потому что Горчаков бездарный режиссер, – ответил Михаил Афанасьевич. – Пытается смешное сделать еще смешнее, а получается пошло и глупо.

На спектакле присутствовал какой-то партийный чин по фамилии Фурер. Он тоже не смеялся, а когда все кончилось, сказал:

– Я своего разрешения на постановку этого спектакля не даю.

– Ну и хорошо, – откликнулся Булгаков. – А то сделали из обаятельного вора Милославского какого-то рыжего поросенка с ушами, как у слона. Спасибо Горчакову, убил не кого-нибудь, а первого русского царя Иоанна Васильевича Грозного!

Но потерпевший полное фиаско Горчаков вскоре сумел уговорить обиженного на него драматурга делать для МХАТа инсценировку шекспировских «Виндзорских проказниц».

– А за это я вам пробью бесплатную путевку в Абхазию. На две недели.

– На месяц.

– Хорошо, попытаюсь.

– И две путевки. Без жены не поеду.

– Две трудновато будет.

Но пробил. Чего он прицепился к Булгакову, пес его знает.

В ожидании поездки на юг Михаил Афанасьевич вернулся к роману и написал финальную главу «Последний полет». Только окончания главы еще не придумал. Дальше следовало еще дописать. Он не решил, каким будет последнее вечное пристанище двух любящих друг друга героев. На том и поехал со своей собственной Маргаритой купаться в ласковом море.

Дом отдыха «Синоп» построили по инициативе Калинина совсем недавно, три года назад. Возводили сие райское место для высших партийных деятелей в глубине роскошного субтропического парка, устроенного здесь еще в XIX веке. А после того, как там отдохнули Фадеев и Алексей Толстой, место стало модным в творческой среде. Часть комнат зарезервировал за собой МХАТ.

Булгаковы приехали сюда на поезде в конце июля. Дореволюционный парк вызывал умопомрачительное восхищение, запахи такие, что полчаса подышишь, и вся твоя накопившаяся за год усталость улетучивается. Здание самого санатория разочаровало – как будто ящики из-под овощей наставили друг на друга, ни тебе ампирных колонн, ни уж тем более венецианских окон. К тому же и питание не увлекало. Повар превращал мясо в нечто безвкусное и при этом незаконно присваивал блюдам экзотические названия. Закажешь цвибельклопс, принесут обычные паровые котлеты. Попросишь лангет пикан, дадут кусок вареного мяса, политый морковным соусом. Возьмешь штуфт по-аргентински, а это то же вареное мясо, нарезанное соломкой и покрытое обыкновенной кислой капустой. Раздраженный таким отношением к кулинарии, Булгаков заказывал официантке:

– На завтрак – чепуху на постном масле, на обед – чушь собачью, на ужин – жареную босявку под соусом дребедень.

– Нельзя ли в соответствии с меню?

– Можно, но в итоге я получу все то, что перечислил.

И приходилось по вечерам устраивать пикники с шашлыком. Вокруг дома отдыха постоянно паслись чудесные абхазцы, по щелчку готовые быстро развести костер и наготовить хоть из баранины, хоть из свинины, хоть из форели. Вот и сейчас беззаботная компания сидела, взирая на закат и наслаждаясь сочными шашлычками. А Тарзан продолжал свой рассказ:

– Я тоже считаю, что Ягоде неплохо было бы проветриться. Но он хитрый, сволочь, отсиделся на толчке. Так вот, Сталин и говорит: «Как вы знаете, товарищ Булгаков, нами принято решение награждать героев страны званием “Герой Советского Союза” с вручением Золотой Звезды. И уже сколько-то там человек получили. Но в литературе есть такое понятие – главный герой. Так вот, Политбюро приняло решение наградить вас званием “Главный герой Советского Союза” с вручением особого рода Золотой Звезды. Эй, Калинин, где ты, старый пердун? Неси!» Тут Калинин вносит звезду из чистого золота и величиной… Ну, вот как ладошка у Люси.

– И где же она? – уныло спросил Горчаков.

– Кулуарно, – пояснил рассказчик. – Вручена была кулуарно. Чтобы количество моих врагов и завистников не увеличилось в геометрической прогрессии. Достаточно и Тухачевского, присутствовавшего при вручении мне высшей награды. Побледнел, губы посинели, выхватил револьвер и хотел застрелиться, но тут начальник охраны Власик подскочил, заломил Тухачевскому руку, повалил на ковер. Тот отдышался и говорит: «Мы за тебя, Коба, кровь проливаем, а эта штафирка главным героем оказалась! Я все равно застрелюсь от обиды!» Тут Иосиф Виссарионович разозлился и говорит: «Можешь сэкономить свою пулю, дай срок, мы на тебя казенную истратим. Кто польскую войну просрал? Кто тамбовских крестьян газами отравил, не разбирая правых от виноватых? Пошел вон, босявка!»

Булгаков прервал свой рассказ и оглядел собравшихся. Если поначалу смеялись, то теперь на лицах застыло разочарование.

Булгаков в «шапочке Мастера» за бюро-секретером. Квартира в Нащокинском переулке. Фото Б. В. Шапошникова

1936

[МБ КП ОФ-3170/18]

– Как-то не очень смешно, если честно, – сказала Ольга Сергеевна.

– Да уж, Миша, на этот раз не задалось, – согласилась ее сестра.

– Я вообще не понимаю, как можно шутить такими вещами! – возмутился Горчаков. – Разбился самолет, погибли люди. В том числе – дети. Разве это может быть смешно? И про звание главного героя Советского Союза – чушь собачья.

– А мне понравилось, – попытался возразить Горюнов. – Если есть герои, то должны быть и главные герои.

– У вас, Михаил Афанасьевич, все хохмочки, – продолжил мрачно гнуть свою линию Николай Михайлович. – Вот вы взялись переводить Шекспира и следуете буква за буквой. Но МХАТу не нужна буква, нужно живое слово. Я вам уже говорил, что свои прибаутки возьмите да и навставляйте в шекспировскую пьесу. Никто вас за это не осудит. Ведь и в афише будет значиться: «Пьеса Шекспира в вольном переводе Булгакова». Туда пусть ваши брехни идут, туда, родимые! А вы где не надо чересчур целомудренны, мэтр. А где не надо – излишне легкомысленны.

– Я, да? – налился злостью Михаил Афанасьевич, уже по горло сытый поучениями этого щенка. На семь лет моложе, а лезет поучать! – Вы говорите, МХАТу нужно живое слово? Да этот ваш МХАТ все мои самые живые слова превращал в мертвые. Если уж начистоту, МХАТ – кладбище моих пьес! Я захожу туда и чувствую, как пахнет труп Мольера.

– Как-как? – чуть не поперхнулся Горчаков. – Кладбище? Да вы должны в ножки кланяться театру! Если бы не МХАТ, кем бы вы были? Он вам принес славу и деньги.

– А не наоборот ли? – все больше сердился Булгаков. – Если бы не я, вы бы так и ездили на «Бронепоезде двадцать-шестнадцать» да Киршоном дырки затыкали. Театр дал мне денег! Один процент от сборов, а остальным себя обогатил.

– Напрасно вы кипятитесь, Михаил Афанасьевич, – малость струхнул Николай Михайлович. – Согласен, вы тоже много сделали для театра. Но из-за того, что большинство ваших пьес попало под запрет, и театр нес немалые убытки. И вы, насколько мне известно, так до сих пор и не вернули некоторые авансы.

– Авансы возвращают только тогда, когда автор их не отработал! – вскочив, весь передернулся обиженный драматург. – А я отработал все честно и сполна. И не моя вина, что в Главреперткоме сидят одни уроды.

– Миша! – воскликнула Елена Сергеевна.

– Что Миша? – не утихал он. – Мало того, что там уроды. А и вы, достопочтенный Николай Михайлович, должен вам сказать… Что режиссер вы…

– Ну, договаривайте, – побледнел Горчаков.

– Не надо, умоляю! – принял трагическую позу Ершов.

– Режиссер вы говенный, – хлестко отстегнул от себя Горчакова Булгаков. – Вы, милый, глупы, как пробка.

– А вы… – Горчаков хотел было броситься на обидчика. – Вы говенный драматург. Боже, как давно я хотел это сказать!

– И я высказался, и мне так свободно стало, – вдруг смягчился Булгаков. – На сердце прямо какая-то Муза Бальбизиана. И поет!

– Спасите утопающих, Владимир Львович. – Ольга Сергеевна толкнула Ершова, который тут уже спас ее. Приехав в «Синоп», Бокшанская принялась все критиковать, не только еду и архитектуру, но вообще все. Сказала, что из парка следует сделать цитрусовую плантацию. Бог наказал бунтовщицу незамедлительно. В море ей свело мышцу, она наглоталась и чуть не утонула. Если бы не расторопность Ершова.

– Друзья мои! – воскликнул Владимир Львович. – Это же прекрасно! Вы оба вскрыли нарыв. Вам ничего не остается, кроме как смириться друг с другом, и пусть говенный режиссер ставит пьесы говенного драматурга, а мы, говенные актеры, будем играть в ваших говенных спектаклях.

И он действительно спас ситуацию. Первым рассмеялся Толя Горюнов, затем все остальные и, наконец, Булгаков и Горчаков.

– Мир? – протянул руку Николай Михайлович.

– Черт с вами, – согласился на примирение Михаил Афанасьевич.

И казалось, на этом Иван Иванович и Иван Никифорович помирились. Но как бы не так. Над переводом Шекспира Булгаков работать перестал, а по возвращении в Москву в середине сентября он написал во МХАТ заявление об уходе. Елене Сергеевне признался:

– Это заявление я писал с каким-то даже сладострастием!

Глава сорок пятая

Бултых!

1936–1938

Мхатовцы после его ухода из театра то и дело зазывали обратно, обещая всякие блага. А тогда, после возвращения из Абхазии, к ним в Нащокинский завалилась целая делегация из Большого театра – главный режиссер Самуил Самосуд, режиссер Тициан Шарашидзе и композитор Сергей Потоцкий, автор первой советской оперы «Прорыв». Зная о конфликте с Горчаковым, Самосуд без предисловий пошел в атаку:

– Ну, когда приедете писать договор – завтра? Послезавтра?

– Какой договор, Самуил Абрамович? – удивился Булгаков.

– О том, что вы будете работать у нас в Большом театре.

– В Большом? А что… Это идея. Либретто писать?

– Разумеется.

– Черт возьми!.. А что? Я как раз собираюсь расстаться со МХАТом.

– И нечего вам там делать.

– К тому же опыт написания либретто у меня есть. «Минин и Пожарский» для Асафьева. А на какую должность?

– Да вас мы возьмем на любую должность. Хотите – тенором?

– Тенором? – И Булгаков расхохотался. Разговор получил ускорение. Шарашидзе намеревался ставить оперу на музыку Потоцкого о гибели Белой армии в Крыму.

– А у вас имеется наработка. Пьеса «Бег».

Когда Самосуд уходил, хлопнули по рукам.

– Да работа несложная, – сказал Самуил Абрамович. – В опере важен не текст, а идея текста. Тенор может петь длинную арию: «Люблю тебя… люблю тебя…» – и так без конца, варьируя два-три слова.

И не успело закончиться бабье лето, как Михаил Афанасьевич ушел из МХАТа и подписал договор с самым главным театром всея Руси о поступлении в штат и начале работы над оперой, которую намеревались назвать «Перекоп», но новый сотрудник Большого театра сразу же заявил о независимости:

– «Черное море». Гораздо лучше звучит. И ласкает слух. Каждый мечтает о летнем отпуске на Черном море. Инстинктивно будут покупать билеты на оперу с таким названием.

Вскоре Самосуд выпустил в «Комсомольской правде» статью «Создадим советскую классическую оперу», в которой сообщалось, что композитор Асафьев пишет музыку по булгаковскому либретто «Минин и Пожарский», а сам Булгаков работает над новым либретто «Черное море» о героической борьбе Красной армии в Крыму.

Новая работа! Новые надежды! Он взял из «Бега» Серафиму Корзухину и превратил в Ольгу Болотову, Голубков стал Болотовым, Хлудов – Агафьевым, исчезли Люська и Чарнота, зато появились Белый Главком и Красный Главком – Врангель и Фрунзе, другие военачальники. Прототипом беспощадного генерала Агафьева теперь стал не Слащев, а палач Киева генерал-лейтененат Май-Маевский. Работалось так легко, что уже в середине ноября либретто было готово, и можно с легким сердцем идти в Спасо-Хаус, наслаждаться иностранной жизнью, танцевать, смотреть голливудские новинки. Военный атташе Файмонвилл представлял теперь своего гостя так:

– Михаил Булгаков, главный либреттист Большого театра.

– Оу! Вау! – реагировали американцы и другие гости.

Сдав рукопись «Черного моря», Булгаков почему-то не сомневался в успехе, но уже вскоре на премьере «Свадьбы Фигаро» к нему подошел председатель Комитета по делам искусств при Совнаркоме Керженцев и небрежно бросил:

– По поводу вашего «Черного моря» я сильно сомневаюсь. Не больно-то хорохорьтесь.

Так что и работа в Большом началась с нервотрепки. Приходилось лечить нервы массажем, коим Булгаковы увлеклись той осенью. Получалось, нервы успокаивались. Да уж и привычка выработалась за многие годы – не ждать, что все так сразу и легко получится, с ходу взлетит, принесет успех. И пошел он, этот Керженцев, куда подальше со своими советами! Хорохорились и будем хорохориться! Веселиться, танцевать, ходить по ресторанам, по всяким там «Метрополям» и «Националям». Денег копить не умели и не умеем, да никогда и не научимся!

Как-то раз ужинали в «Метрополе»: Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна, актриса Любовь Орлова, ее муж кинорежиссер Григорий Александров, композитор Виссарион Шебалин да Петя Вильямс с женой Анютой. И жены затеяли спор, кому из них тяжелее живется.

– У меня даже шубы нет, – вздохнула Анюта.

– А у меня муж слишком честный, не то что другие, – со смехом призналась Елена Сергеевна.

– Это все ерунда, – махнула рукой Орлова. – Я, когда снимали «Цирк», в сцене на пушке села на раскаленное стекло и в запале даже несколько секунд на нем сидела. Всю жопу себе сожгла так, что в больнице лежала. С тех пор, как на что-то садиться, меня от страха в пот бросает!

И смех и грех! Александров со смехом упрекнул жену:

– Любочка, сколько раз вам повторять: не жопа, а ягодное место.

– Идите в жопу, Григорий Васильевич. Точнее, в ягодное место, – послала кинорежиссера киноактриса, при этом соблюдая принятое в их семье вежливое обращение на «вы».

Хорохорились и будем хорохориться! Ходить в гости три раза в неделю и столько же раз принимать гостей у себя – на пельмени, на мясной торт, на поросенка, даже на стерлядок с черной икоркой.

В ту осень они впервые за последние четыре года расстались. Сережа приболел, и Елена Сергеевна не могла поехать с мужем в Ленинград к Асафьеву на прослушивание музыки к «Минину и Пожарскому». Он звонил оттуда и, конечно же:

– Погода полная дрянь! Очень хорошо, что ты не смогла поехать. Непременно бы заболела воспалением легких.

А она через три дня бежала встречать его на вокзале. Приехал! Приехал, голубчик! Родной, бесконечно милый!

– Очень хорошо, что ты не поехала. Погода мерзость. Музыка хорошая, но публика обветшалая, провинциальная. И все вокруг ведут какие-то провокационные разговоры, хотят подловить на антисоветчине. Зато смотри, какие я везу Сереже в подарок смешные маски.

1937 год встречали в этих масках, Люся – овца, Миша – поросенок, Сережа – собачка, пришел Женя и превратился в шимпанзе с беретом на голове. На заранее заготовленных чашках нарисовали цифры 1936 и с наслаждением разбивали их скалкой.

– Уходи, тридцать шесть, приходи, тридцать семь. Хрю! Хрю! Хрю! Бе! Бе! Бе! Ав! Ав! Ав! У! У! У!

– Дай бог, чтобы тридцать седьмой был счастливее всех предыдущих!

Но он не стал…

В январе Михаил Афанасьевич вновь затеял писать театральный роман, под названием «Записки покойника».

– Ужасное! На месте читателя я бы даже покупать не стала.

Наступили пушкинские дни, вся страна отмечала столетие со дня гибели солнца русской поэзии. Шли какие-то глупые фильмы и дурацкие пьесы, а булгаковским «Последним дням» так и не дали ход. Прости, Александр Сергеевич!

Можно было обижаться и огорчаться, но да пес с ним, как говорил Шариков, ведь есть писательство, в которое можно уйти далеко от всех житейских обид и передряг. Написанные страницы, еще горячие, читались гостям, и те от души смеялись, узнавая в карикатурных персонажах известных театральных деятелей. В Иване Васильевиче – Станиславского, в Аристархе Платоновиче – Немировича-Данченко, в Поликсене Торопецкой – Ольгу Бокшанскую, в Стриже – Судакова, в Маргарите Таврической – Книппер-Чехову, в Ипполите Павловиче – Качалова, в Патрикееве – Яншина и так далее.

Когда он читал отрывки нового романа Орловой и Вильямсам, позвонил Александров и сообщил о внезапной смерти Орджоникидзе.

– Ну, теперь начнется такое, что держись! – предрекла Орлова.

До этого она рассказывала, как несколько раз была в гостях у Сталина, ужинала с ним тет-а-тет, но ничего такого, не подумайте. И теперь ее пророчеству можно было верить, ведь она общалась лично с самим!

В конце февраля Елена Сергеевна отправилась на разведку в Большой Ржевский. Бывший муж нарядился в новое обмундирование, полковничьи четыре квадрата в петлицах сменились комбриговским ромбом.

– Тебе очень идет! – всплеснула руками бывшая жена.

– Ты была женой комполка, теперь могла бы стать женой комбрига.

– Да уж, комбриг достался Марианне.

– Кстати, ты, вероятно, знаешь, что мы с Марианной Алексеевной ждем ребенка?

– Господи! Да я думала, вы его уже родили.

– Еще нет. Но имеем намерение родить. На майские праздники. Надеюсь, ты не против?

– С какой стати я была бы против! Я рада за тебя и за вас. Пусть родится здоровеньким ребенок-комбригенок. Кстати, что у вас слышно на службе, какие новости?

– Ты что, уже в курсе?

– Ну, как сказать… Тебе-то не грозит?

– Думаю, нет. Тучи сгущаются только над Тухачевским. Но он и впрямь далеко зашел в своем бонапартизме, знаете ли!

Тучи сгущались не только над Тухачевским, но и над всей страной. Еще когда Булгаковы отдыхали в Абхазии, в Москве грянул судебный процесс против троцкистско-зиновьевской группировки, на котором среди шестнадцати обвиняемых главными оказались вожди большевизма Каменев и Зиновьев. Им объявили смертный приговор и поспешно расстреляли. На что Михаил Афанасьевич цинично заявил:

– Простите, но об этих людях я плакать не стану.

В январе 1937 года начался второй такой же процесс. Среди множества обвиняемых оказался и тот самый весельчак Радек, который подпоил медвежонка на балу у Буллита.

– Неужели расстреляют? – сказал Булгаков. – Кто же тогда будет сочинять еврейские анекдоты? Это же он придумал про Брюханова?

– Напомни.

– Один еврей спрашивает другого: «Как настоящая фамилия нового наркома финансов Брюханова?» – «Брюханов», – отвечает другой. «Как?! Он что, русский?» – «Русский». – «Министр финансов и русский? Ну, эти русские везде пролезут!»

– Да, хороший анекдот, ты мне уже рассказывал его, – похихикала еврейка по отцу. – А про Моисея знаешь? Чем Сталин похож на Моисея?

– Ну да, знаю. Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин – из Политбюро. Это тоже Радек сочинил? Остроумно. Но Каганович-то еще остался.

Программка возобновленного во МХАТе спектакля «Дни Турбиных» сезона 1938/1939 года

[Музей МХАТ]

По второму процессу расстреляли тринадцать человек, но Радека пожалели, пусть новые анекдоты сочиняет, дали десять лет лагерей. На этом же процессе неожиданно в число заговорщиков попал Бухарин. То, что его арестовали, стало полной неожиданностью.

– Потрясающе! А ведь это он предрекал тогда в Спасо-Хаусе, помнишь? Что скоро начнут гайки закручивать и мне недолго осталось радоваться жизни.

– Еще он тогда сказал, что ты – списанный материал. А похоже, списанный материал – сам Бухарчик. Не знаю, за что советская элита его так обожала. В прошлой жизни мне довелось вместе с Шиловским бывать в компаниях, где этот гусь заправлял. Да, остроумный, но его остроумие, прошу прощения, попахивало протухшими носками.

– По Бухарчику я тоже не стану плакать, – жестко произнес Михаил Афанасьевич. – Эта гадина всегда против меня выступала. Но все равно как-то тревожно на сердце. Грядет большой террор, полетят головушки. Как бы не припомнили писателю Булгакову все его грехи. И выпустят из внутренней эмиграции в эмиграцию вечного покоя.

Еще тревожнее стало в конце марта, когда Булгакова вызвали на переучет в Свердловский военкомат, а оттуда направили в Петровско-Разумовское на комиссию.

– Я уже восемнадцать лет не имею никакого отношения к медицине, – попытался робко отбрыкаться Михаил Афанасьевич.

– Если будет надо, вернетесь к ней, – невозмутимо ответили члены комиссии и поставили его заново на военный учет. – Придет время, знаете ли, и… Следующий!

Так впервые запахло войной. В Испании наши уже вовсю воевали против франкистов и пришедших им на помощь гитлеровцев. Но Испания далеко. Зато Польша близко. Объединившись с Германией, она может начать крестовый поход на СССР. Шиловский уверял, что у поляков сейчас чуть ли не самая сильная армия в Европе.

Но война разразилась не на внешнем, а на внутреннем фронте. Гром среди ясного неба разрывал газеты – арестован Генрих Ягода! В прошлом году его отстранили от должности наркома внутренних дел и назначили Ежова. Но тогда Генриха Григорьевича сделали наркомом связи, а теперь Ежов арестовал своего предшественника.

– Но почему он, а не Булгаков? – иронично возмущался Булгаков. – Ведь этот лысый палач вот уже сто лет требовал расправы надо мной. Послушай, Люся, тебе не кажется, что кто-то в небесах решил расправиться со всеми моими врагами?

– Воистину кажется! Проснулась Немезида!

– А помнишь, однажды Сережка обиделся, когда я назвал его Немезидой? Не помню, по какому случаю. Говорит: «Мы еще посмотрим, кто из нас Мезида, а кто Немезида!»

Спустя три дня раздался тревожный звонок. Елена Сергеевна как раз делилась впечатлениями от вчерашнего «Короля Лира» в Еврейском театре:

– Михоэлс патологичен. Когда он жутко и отвратительно завыл над трупом Корделии, кто-то в зале не выдержал: «Ягоду оплакивает!»

– А Зускин в роли шута?

– Великолепен! Но он со своим игривым идишем похож на персонажа из немецких музыкальных кинокомедий.

Вот тут и прозвучал звонок. Елена Сергеевна взяла трубку и, выслушав, пришла в неистовый гнев:

– Хамство какое! Говорят: «Гражданину Булгакову срочно к трем часам прибыть к товарищу Ангарову». Кто он такой! Завотделом чего-то там в ЦК партии.

– Не чего-то там, а культпросвета. До слюней обожает Мейерхольда и Эйзенштейна. Ну, как говорил Шариков, будут драть. Ехать нельзя, не ехать тоже нельзя. Придется. Пешочком пройдусь.

И он пошел по апрельской Москве, мимо стройки Дворца Советов на месте взорванного храма Христа Спасителя, где уже заканчивали фундамент, мимо стен Кремля по набережной Москвы-реки, поднялся на Варварку, и вот тебе уже Старая площадь, бывший торговый дом Титова, построенный Шервудом. Здесь размещались все отделы всемогущего ЦК ВКП(б). Как говорилось тогда: в Москве сперва в ЦК цикают, а потом в ЧК чикают.

Красномордый, рыжий и злой Ангаров неласково принял Булгакова в своем кабинете:

– Ну, здравствуйте, гражданин Булгаков. Давно хотел с вами побеседовать.

– Я могу сесть?

– Присаживайтесь пока, сесть, как говорится, всегда успеете.

– Это точно.

– Стало быть, из МХАТа переползли аж не куда-нибудь, а в Большой театр? Далеко ползете.

– Да уж, ползу, знаете ли. Уж ползу уж, как уж.

– А давайте по-честному поговорим. Мне давно кажется, что все ваши драматургические фокусы – это ловко замаскированная культурная диверсия. Вы нарочно пишете одну за другой пьесы с таким расчетом, чтобы наши режиссеры и артисты их готовили, тратили силы и денежные средства, а потом все эти пьесы так и не были поставлены.

– Позвольте! А «Дни Турбиных»? А «Зойкина квартира»? Да и «Мольер» хоть месячишко, но продержался на сцене.

– А как получилось, что вся страна отметила столетие со дня гибели Пушкина, а пьеса Булгакова о Пушкине в этих торжествах не участвовала?

– Да я что, сам ее отменил, что ли? Алексей Иванович! Не кажется ли вам, что вы бредите?

– Э нет, уважаемый! Бред – это то, что делаете вы. Вы сами по себе не человек, а бред. Бред умирающей контрреволюции.

– А вот это красиво. Непременно, с вашего позволения, вставлю в новую пьесу.

– Не успеете.

– Что не успею?

– Новую пьесу написать. Дай бог, если начать успеете.

– Вот как? – Булгаков похолодел.

– А как вы думали? Только Бухариных выводим на чистую воду?

– Думаю, не только.

– Но у вас еще есть шанс. Малюсенький! – И Ангаров взял со стола крошечную игральную кость. – Вот такусенький. – Он бросил кость, выпала единичка. – Видите? Единственный шанс.

– И какой же?

– Встать на правильную стезю.

– И какую же?

– А я вам подскажу. Я прочитал ваше либретто «Минин и Пожарский». Скажите, за что вы так ненавидите русский народ?

– Я?! – Михаил Афанасьевич аж подскочил на стуле. – Увольте! Алексей Иванович, с чего вы взяли?

– А посмотрите, как у вас выведены поляки. Благородные, красивые, хотят раздавить Россию, как гадину. А между прочим, все видят, как Польша объединяется с Германией, чтобы напасть на СССР. И в такой момент вы показываете поляков с лестной стороны. Это, по-вашему, не диверсия?

– Вы так считаете? – обмяк писатель. – Я обращу внимание. Думаю, еще не поздно и нетрудно исправить.

– Трудно исправить другое, – усмехнулся партийный деятель, глядя на него сверху вниз. – Каким должен быть Минин? Это должен быть яркий представитель народа, который хочет бороться не только против поляков, но и против многовекового угнетения трудящихся. А каким должен предстать Пожарский? Да, он князь, но и среди декабристов были князья. Под влиянием идей Минина он должен сбросить с себя княжескую спесь, должен прозреть, увидеть угнетение народа. В конце спектакля он должен сказать… Ну, или там спеть… Типа того: «Мы сбросили иго поляков. Это прекрасно. Но борьба только начинается. Народ, изгнавший внешних поработителей, повернет оружие против внутренних кровососов, против буржуазии. Народ должен стать руководителем государства».

– Но простите, любезнейший Алексей Иванович, буржуазия как класс еще не успела тогда сложиться в России.

– Понимаю ваш сарказм. Пусть не против буржуазии, а просто против угнетателей. Ведь Пожарский вполне мог стать царем, а избрали какого-то юнца Романова. Почему? А вы и дайте ответ в своем либретто: потому что Пожарский прозрел и выступил за народ против царизма как такового!

Бредовый разговор продолжался еще час. Ангаров поучал и поучал, Булгаков в ответ иронично блеял что-то, а на прощание Алексей Иванович грозно произнес:

– Прощайте, гражданин Булгаков, и помните мою доброту. Я мог бы и не проводить с вами беседу, вас бы просто за шкирку и к стенке. Но я дал вам шанс исправиться. И если вы не исправитесь сегодня же, то ваша жизнь не стоит и ломаного гроша. Идите.

Когда Михаил Афанасьевич вернулся домой, арлекинские конвульсии сотрясали его. Он лег и долго не мог пересказать жене разговор с Ангаровым. А когда наконец смог, Елена Сергеевна произнесла сурово:

– Надо снова писать Сталину.

– Положение мое безнадежно, – опустил руки Булгаков. – Меня задавили и приговорили. А так писать, как они требуют, чтобы я писал, я писать не смогу. И ты права, если писать, то только Сталину.

Целую неделю он обдумывал письмо Иосифу Виссарионовичу. Покуда смерть Ильфа не отодвинула все на задний план.

В прошлом году Илья Арнольдович вместе с Петровым много путешествовал по Америке, и почему-то именно там у него открылся десятилетней давности туберкулез, доселе о себе не напоминавший. Ильф и Петров стремительно написали книгу «Одноэтажная Америка», легко ее издали, но так же легко справиться с болезнью не получилось. Точнее, никак не получилось. Бедный Илья Арнольдович за зиму сгорел, не дожив до сорока. Булгаков стоял в Союзе писателей в траурном карауле и всем сердцем оплакивал доброго старого товарища, едва успевшего переселиться из шаткого Нащокинского в основательный Лаврушинский. А Михаил-то Афанасьевич еще завидовал бедняге!

Во время панихиды к Булгакову подошел уже поддатый Киршон и зло произнес:

– Лучшие люди уходят. Когда же тебя, гадину, к стенке поставят?

– Боюсь, не уполномочен ответить на сей вопрос, – озадачился Булгаков. – А ты спроси у ясень-тополя.

– Продажный циник, – отрыгнул Владимир Михайлович.

В пьесе Киршона «Большой день» была вставная песенка, в которой человек, потерявший любимую, спрашивал, где она, у ясеня, у тополя, у осени, у дождя, у месяца, у облака, пока не оказывалось, что любимая стала женой друга. Булгаков часто издевался над словами песенки:

Афиша спектакля МХАТа по пьесе М. А. Булгакова «Мольер» («Кабала святош»)

1938

[Музей МХАТ]

– А что он сразу в милицию не пошел? Ходит, как дурак, и спрашивает у деревьев и погодных явлений.

Еще его раздражало, когда шутили, что получится от скрещивания Булгакова и Киршона – «Большой день Турбиных». Глупейшая шутка!

А через пару дней Люся отправилась хоть посмотреть, что это за «Большой день» такой. В ее отсутствие к Михаилу Афанасьевичу заходила жена Мандельштама, отбывающего ссылку в Воронеже за оскорбительное стихотворение о Сталине:

– Ося истерзан до крайней степени. Знаете, до чего его довели? Он сочинил оду Сталину! Вот, полюбуйтесь. Может, посоветуете, как с этим поступить, чтобы туда дошло? – И она протянула ему страницы, с которых заскакало по всей комнате: «могучие глаза решительно добры…»; «густая бровь кому-то светит близко…»; «весь откровенность, весь – признанья медь…»; «я у него учусь к себе не знать пощады…» – и тому подобная ахинея.

– Надежда Яковлевна, вы лжете! Ваш муж не мог сочинить такого откровенного похабства. Как может бровь светить? Что значит «признанья медь»? Скажите честно, ведь это вы сами сочинили, чтобы его простили?

– Я всегда говорила, что вы белогвардейское хамло! – стукнула она его одой по лбу. – Взаймы-то хоть дайте!

– Взаймы – пожалуйста.

Елена Сергеевна, вернувшись из Вахтангова, плевалась, до чего слабая пьеса у Киршона: летчики, влюбленные в одну и ту же девушку, мечтают о том, чтобы поскорее началась война, и тогда уже станет не до девушек:

– Мол, засиделись, пора не любовь крутить, а врага бить. Ну почему, ну почему этот «Большой день» так воспевают!

Однако не прошло и недели, как вдруг всюду взялись Киршона ругать: «Большой день» – провокационная пьеса, советский человек должен мечтать о мире, а не о войне, советская девушка должна сразу определиться, кого она любит, и все в том же забавном духе.

– Глядишь, Вовика еще и арестуют, – хмыкал Михаил Афанасьевич.

Прошло еще три-четыре дня, Булгаковы шли по Газетному переулку, их догоняет Олеша:

– Братцы, прибавим шагу! Собрание московских драматургов. Будут Киршона драть, как сидорову козу. Миша, у тебя есть шанс с ним поквитаться. Айда, намылим ему шею, гаденышу!

– Ну уж нет, – вспыхнул Михаил Афанасьевич, – я не для того рожден, чтобы с кем-то расправляться на собраниях. Только на бумаге. А ты беги, это – твое!

– Ну и дурак! Такая возможность! Эх! – и Карликович почесал дальше.

– Я горжусь тобой! – восхитилась Елена Сергеевна.

– А главное, сейчас Володьку будут драконить те, кто еще вчера его восхвалял. Очень противно.

На Пасху они гостили у старого друга семьи Шиловских, героя Гражданской войны, полковника Троицкого, и присутствующий там же журналист Казимир Добраницкий, муж Люсиной подруги Нины Ронжиной, лихо изображал собрание, на котором драконили Володьку:

– «Да вы понимаете, что все вы контрики!» – кричит Киршон. А все тут: «Литовского к ответу! Это он протаскивал Киршона и Афиногенова!»

– Литовского? – выпучил глаза Булгаков. – И его причесали?

– А Литовский одно и то же талдычит: «Не я один! Не я один! Не я один!» Как будто речь уже идет о киршоно-афиногеновской антипартийной группировке. Все кричат: «Главрепертком – рассадник антисоветчины! Подать сюда на расправу Млечина! Млечин, будь чистосердечен!» Вытащили Млечина, он дрожит, как заяц, и тотчас почему-то вас вспомнил: «Все говорят, я травил Булгакова. Да я все его пьесы наизусть помню. Хотите, прочту?» – «Да его бить надо! – кричат. – Млечин, ты бесчеловечен!» А некоторые в раж вошли: «В харю ему! Избить до полусмерти! Под зад коленкой, вон из Главреперткома!»

– А вы, как я гляну, такой же способный врун, как и я, – расхохотался Михаил Афанасьевич, явно очарованный талантливым молодым человеком. Да и рассказы о том, как дерут его заклятых врагов, какая ни будь Пасха, а тешат сердце.

Однако умопомрачительные новости о крахе врагов вскоре стали наводить его на мрачные мысли:

– Если за всех взялись, то и до меня доберутся. Не зря Ангаров…

И снова ему стало невыносимо одному выходить на улицу, изволь с ним под ручку, снова вылезла надоевшая формула «Був Гаков – нема Гакова», а из письменного стола принялся выходить на прогулку браунинг, то и дело заползал к своему хозяину под подушку и там ночевал.

Позвонили от председателя Комитета по делам искусств при Совнаркоме, попросили явиться. Руки у Михаила Афанасьевича тряслись, когда галстук завязывал. Но Керженцев неожиданно принял его ласково:

– Чем сейчас живете? Что пишете?

– Книгу о МХАТе, Платон Михайлович.

– Крайне любопытно. А как здоровье?

– Честно говоря, не очень. После расправы над моими пьесами подавленное состояние. И оно сказывается на здоровье. Работать нету сил. Мучительные мысли о своем будущем. Может быть, вы проясните мне мое положение? Чего ждать?

– Пьесы… – хитро и ласково улыбался Керженцев. – Ну что ж, что пьесы. Те не подошли, а вы другую. Эта уж всенепременно подойдет. Напишите новую, и все будет хорошо. Сейчас очень нужно про обороноспособность нашей страны.

– У меня есть либретто про Минина и Пожарского. Правда, Ангаров требует немыслимых переделок.

– А кто такой Ангаров? – улыбнулся Керженцев. – Сегодня он есть, завтра хватились: «Ангаров! Товарищ Ангаров!» А его уже и нету. Земляные ванны принимает. Кстати, пусть Большой даст мне вашего Минина почитать. Можно ведь и пьесу сделать из либретто. Мы сейчас и Эйзенштейну хотим на историческую тему предложить кино снимать. Как, кстати, вы относитесь к Эйзенштейну?

– Считаю его методы в кино такими же карикатурными, как и методы его учителя Мейерхольда в театре.

– За что вас все уважают, вы всегда твердо высказываете свои суждения, – засмеялся Керженцев. – Да уж, Мейерхольд вас люто ненавидит. А что вы скажете, Михаил Афанасьевич, если мы этого Мейерхольда так вот возьмем да и прихлопнем?

– Простите, Платон Михайлович, не мне распоряжаться судьбами человеческими.

– А я не про судьбу. Я про театр. Хочу его захлопнуть.

– Дело ваше. – И Булгаков не сдержал удовольствия от такой новости, улыбнулся улыбкой убийцы.

Разговор с Керженцевым, в целом для судьбы Михаила Афанасьевича пустячный, все-таки взбодрил его, а тут еще хорошие вести о доме на Якиманке. Вскрылось, что за квартиру в Нащокинском с Булгаковых брали как за восьмидесятиметровую, а в итоге они получили пятьдесят квадратных метров, и им положено пять тысяч рублей. Если сдать квартиру в Нащокинском и добавить эти пять тысяч, то можно получить добротную и большую квартиру в Лаврушинском, рядом с Третьяковской галереей.

Увы, радость оказалась недолгой. Все квартиры там уже распределены, и теперь остается только как-то заполучить те пять тысяч.

– Лавочка! – зло прошипела Елена Сергеевна. – Всех бы перестреляла! Литературные пигмеи захватили жилье.

А Михаил Афанасьевич снова сидел по ночам калачиком и на полюбившемся александровском бюро писал новый вариант романа о Воланде. Приходили друзья, он читал им первые главы, они смеялись, задумывались, хмурились.

С пасхального вечера прицепился Добраницкий, звонил, бубнил о том, как все виноваты перед великим писателем, слушали всякую сволочь типа Киршона и Афиногенова, которая изо всех сил старалась Булгакова дискредитировать.

– Иначе не могли бы существовать как драматурги они… Булгаков очень ценен для республики, он – лучший драматург… Нельзя ли мне сегодня приехать в вам в гости? Есть разговор.

Казимир Мечиславович приезжал, засиживался в гостях и жужжал о всеобщей вине перед великим писателем, но теперь на культурном фронте началось выкорчевывание всех этих Киршонов, у партии и у Булгакова оказались одни и те же культурно-идеологические враги, и, стало быть, надо браться за новую пьесу. О Родине.

– А в чем причина неожиданного падения Киршона и компании?

– Ягода. Он их опекал. А теперь опека кончилась. И Ежов выкорчевывает всех, кто причастен к злодеяниям Ягоды.

Когда Добраницкий уходил, Михаил Афанасьевич отзывался о нем с надеждой:

– Может, и впрямь новые для нас времена наступают?

– Ты ему веришь? – скептически отвечала жена. – А по-моему, он явно подсадной. Ишь ты, слово «Родина» они вдруг вспомнили. Поляки из еврейских местечек. Будь с ним осторожен. Я таких за версту чую. Вынюхивает, досье на тебя составляет.

Но Булгаков пока не верил, а Добраницкий продолжал звонить ежедневно и шастать к ним в гости каждые три дня. С радостью сообщал новости о Киршоне и его друзьях, привлеченных к уголовной ответственности по их деятельности в управлении авторских прав, брал читать «Ивана Васильевича» и потом расхваливал. Теперь уж и сам Булгаков учуял в нем стукача. И снова стал бояться один ходить по улицам, снова браунинг полез к нему под подушку.

Однажды в отсутствие Михаила Афанасьевича гость сидел в Нащокинском и читал пьесу «Последние дни. Пушкин». Люся вдруг не выдержала и сказала ему:

– А знаете, Казимир, в нашей странной жизни бывали уже такие случаи, что откуда ни возьмись появляется какой-то человек, начинает очень интересоваться литературными делами добрейшего Михаила Афанасьевича, входит в нашу жизнь, мы даже как-то привыкаем к нему, и потом он так же внезапно исчезает, как будто его и не бывало. Так вот, если и вы…

– …из таких, то лучше исчезайте сейчас и больше не приходите – так вы хотели сказать?

– Да.

Он засмеялся, стал горячо рассказывать о своей многотрудной жизни и, наконец, произнес:

– Вы увидите, я не исчезну. Я считаю долгом своей партийной совести сделать все возможное для того, чтобы исправить ошибку, которую сделали в отношении Булгакова.

И он не исчезал, приезжал на машине и катал их по Москве, Елене Сергеевне приносил букеты цветов и дорогой шоколад, а Михаилу Афанасьевичу книги о Гражданской войне, чтобы тот написал роман или пьесу, что-то вроде «Красной гвардии». К двадцатилетию Великой Октябрьской революции.

– Агитатор хренов! – уже сердито проворчал однажды в его адрес Булгаков. – Вчера прямо в открытую допрашивал, каковы мои убеждения, полностью ли я принял разгром белогвардейщины, готов ли выступить как большевистский писатель. Чекист, безусловно чекист. Как бы от него отвязаться? Агент Мадлена, разберитесь как-нибудь с данным вопросом!

– Слушаюсь, товарищ верховный комиссар! Разрешите только я сначала с этими разберусь. – И ему на колени легла свежая «Правда» с сообщением Прокуратуры Союза о предании суду Тухачевского, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Примакова, Путны и Якира по делу об измене Родине.

– Глазам не верю! Ну, Люся, теперь нас точно возьмут за горло!

– А нас-то за что?

– Шиловский разве не на Западном фронте воевал?

– На Западном, но действия Тухачевского в открытую осуждал как бездарные. Он всегда его не любил.

Уже на другой день «Правда» сообщила: смертный приговор! Всем по делу Тухачевского.

– А помнится, он мне сказал: «Жаль, что ты мне не попался в двадцатом году на Кавказе!»

– Да уж, – задумалась агент Мадлена. – А тебе не кажется странным, что все, кто хоть сколько-то выступал в качестве твоих врагов, постепенно сходят в ад?

– Кажется, – призадумался он. – Как сказал Керженцев, земляные ванны принимают. Признавайся, безжалостная Немезида, твоих рук дело?

– Это мы еще посмотрим, кто из нас Немезида, а кто Мезида, – рассмеялась она, лицом изображая ведьму.

Но казнь тухачевцев не утешила Михаила Афанасьевича, а, наоборот, удручила:

– Теперь всех станут записывать в тухачевцы, не разбирая, вот увидишь. Боязно мне, Люся…

Работе над романом о Воланде постоянно препятствовала служба в Большом театре. Теперь приходилось корпеть над либретто о Петре Великом. Сталин искал фигуры, равновеликие себе, – Иван Грозный, Петр Первый. Смешной «Иван Васильевич» в рамки образа грандиозного исторического персонажа не укладывался, и пьесу окончательно предали забвению.

Навалившаяся на Москву летом 1937 года чудовищная жара удручала Михаила Афанасьевича, солнце жгло глаза, окна днем всегда плотно зашторивались, на улице надевались синие очки.

– Я слышал, Сталин точно так же не терпит дневного яркого света. Мы с ним дети тьмы. Если работать или бражничать, то только ночью. День для нас время мучительное. И почему, спрашивается, он не хочет со мной встретиться, подружиться? Я бы давал ему дельные советы…

До одури хотелось грозы, ливня, молний. Однажды в начале июля стояли на балконе – Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна и Дмитриев. Только что царила жарища, и вдруг небо стремительно потемнело, а снизу поднялся такой сильный ветер и странный – он брал с земли мусор и возносил его в небо.

– А давайте загадаем, чей жребий взлетит выше, тот проживет дольше, – предложил Булгаков и, не дожидаясь согласия, достал из коробки три папиросных бумажки. И первым бросил. Ветер схватил его бумажку, приподнял немного, но вдруг уронил, и она нелепо закружилась вниз. Следующий – Дмитриев. Его бумажная полоска взлетела гораздо выше, но тоже совершила падение. Взяла Елена Сергеевна, бросила, и ветер понес, понес, понес ее жребий, все выше и выше, бумаженция вертелась в воздухе и уносилась вдаль, покуда и вовсе не скрылась из глаз.

– Вот кто переживет всех! – воскликнул Булгаков и от души расцеловал жену. – Но уговор: чтобы все мое напечатала, а меня прославила в веках!

– Слушаю и повинуюсь, о повелитель!

И тут ударил такой раскат грома, что вся хлипкая надстройка дома в Нащокинском задрожала и едва не развалилась. Гроза прокатилась долгая и основательная, как полное освобождение народа от захватчиков, после нее настали пасмурные и холодные дни, которые Булгаков воспринимал с восторгом, повторяя, что он дитя тьмы, покуда Сережа не пошутил:

– Ты, Потап, просто дитятьма какая-то!

С Сережей они ходили на станцию ЦДКА, где получали уроки катания на байдарках. Возвращались счастливейшие, но грязные, как хрюшки. Вода в Москве-реке чистотой не хвасталась. Зато в реке Каменке оказалась исключительно чистая. На Каменке они поселились на три недели. Актер МХАТа Володя Степун, брат знаменитого философа, пригласил в свою усадьбу на окраине Житомира в Богунье, недорогой пансион, питание, о котором Гриша Конский шутил:

– Не пойму, то ли вкусно, но мало, то ли мало, но вкусно.

– Жизнь райская, – определил Булгаков. – Постная и скучная. Лапшевики да гречневики. Хорошо, не мхи и не лишайники.

И они ходили пешком в Житомир за острыми колбасами с чесночком и перчиком, ветчиной, сыром, икрой, сливочным маслом и водкой. Стало не как в раю, зато веселее.

По возвращении в Москву узнали о первых арестах в Нащокинском. Ночью приехали и забрали писателя Клычкова. Несчастная жена, оставшись с двумя детьми, рассказывала всем соседям, как он, прочитав ордер на арест, сел и все девять часов, пока шел обыск, сидел в одной горестной позе.

– А кто он? – спросила Елена Сергеевна.

– Сергей Клычков, друг Есенина и Мандельштама, – пояснил Булгаков. – Так себе писатель, вычурный. Но человек хороший. Ну все, коли уж и за наш дом взялись… В Лаврушинский-то вряд ли сунулись бы.

Второй арестованный – сатирик Аркадий Бухов.

– А я-то, дурак, к нему в шахматы играть ходил. Ох, прольются мне эти шахматки слезами!

– Не знаю, что у тебя с ним общего. На меня он всегда производил мерзкое впечатление. Злобный кривляка.

Вскоре стало известно и о других писательских арестах – Бруно Ясенский, Иван Катаев, Владимир Зазубрин.

– А я слышала – Зарубин.

– Да нет же, Зазубрин. Он еще в начале двадцатых отметился повестью «Щепка» о зверствах чекистов. При этом первым получил дачу в Переделкине. Странно, что его раньше не взяли. Очень тревожное время!

Тут как тут примчался и Добраницкий:

– Сенсация! Арестован – кто бы вы думали?

– Ежов?

– Нет, Ежов утвердился всерьез и надолго. Ангаров!

– Сomme ça oui!

– Уи, уи, мсье!

– «Вы, гражданин Булгаков, сами по себе не человек, а бред. Бред умирающей контрреволюции», – весьма похоже изобразил Ангарова тот, кому Ангаров предрекал скорую гибель.

– Вы, наверное, не знаете, но он сыграл очень вредную роль и в «Иване Васильевиче», и в «Минине и Пожарском», – тараторил Казимир Мечиславович. – Собаке собачья смерть!

– А его что, уже расстреляли?

– Непременно расстреляют. Уж будьте покойны.

Булгаков на генеральной репетиции пьесы «Мольер» во МХАТе

15 февраля 1936

[МБ КП ОФ-3170/19]

– Позвольте, но это мое выражение.

– Какое?

– «Уж будьте покойны».

– Извините, нечаянно прикарманил. Возвращаю в целости и сохранности. А вы собственник!

– Еще бы! Буржуй!

– Вот увидите, ваши дела теперь пойдут как по маслу. А вы жалеете, что в вашем разговоре тридцатого года со Сталиным не сказали, что хотите уехать?

– Это я вас могу спросить, жалеть ли мне или нет. Если вы говорите, что писатели немеют на чужбине, то мне не все ли равно, где быть немым – на родине или на чужбине?

– Кстати, и вашего Невского расстреляли. Еще в мае.

– Почему это он «мой Невский»? – удивился писатель.

– Так ведь по его приказу ваши книги изымались из библиотек.

– Все-то вы знаете, уважаемый Казимир Мечиславович.

– Журналист обязан знать даже больше, чем оперативный сотрудник органов. Так что пуля в затылочек ему прилетела. А настоящая фамилия – Кривобок. А то ишь ты, поди ж ты, Невский! Будто он проспект!

– Гляньте, люди добрые, ведь он тоже предрекал мне скорую гибель… – задумчиво произнес Булгаков и с подозрением взглянул на агента Мадлену.

После ухода журналиста стали решать, принимать ли приглашения из Спасо-Хауса, и постановили временно от походов к американцам воздержаться. Мало ли что могут пришить. Да что-что? Шпионаж в пользу США! Хотя какими секретами мог делиться писатель Булгаков? Разве что поведать буржуям обо всех бесчисленных визитах в Кремль к Сталину, только ведь это же откровеннейшая брехня и небылица.

Всю эту осень Булгаков усиленно работал над новым вариантом романа о летучем Воланде и все больше склонялся к названию «Мастер и Маргарита». Работалось так хорошо, будто кошка снова лежала в свете лампы, и он даже склонялся к мысли, что ее дух незримо присутствует в его кабинете. Спасенная им помощница вновь помогала.

И сильно раздражался, когда приходилось отвлекаться то на редактирование чьего-то небрежно написанного либретто, то на участие в постановке оперы «Поднятая целина» по роману Шолохова, музыка Ивана Дзержинского, либретто его брата Леонида. А теперь еще вахтанговцы попросили написать пьесу по «Дон Кихоту», и Дмитриев даже притащил экземпляр на испанском. И «Бег» снова выплыл, попросили переписать и, может быть, наконец поставят. Только разгребешь всю эту кучу, только уютно примостишься к «Мастеру и Маргарите», опять мешают:

– Михаил Афанасьевич, нужно либретто «Восемьсот двенадцатый год». Композитора ищем. Может, Багриновский?

– Попросите Чайковского, у него уже есть увертюра такая.

– А кроме шуток?

– Дайте недельку подумать.

Ну, хоть недельку урвал, и то хорошо. Так-с, что там Коровьев?

«Я, изволите ли видеть, состою переводчиком при особе иностранца, имеющего резиденцию в этой квартире, – отрекомендовался назвавший себя Коровьевым и щелкнул каблуком рыжего нечищеного ботинка…»

– Да черт тебя побери! – Это в ответ на очередной телефонный звонок. Надо ехать и снова перечесывать длинные волосы разговоров про «Минина и Пожарского». Поляков озвероподобить, Минина и Пожарского революционизировать…

Всякое лыко из жизни тотчас шло в строку романа. Должность Михаила Афанасьевича в Большом театре стала звучать как «литературный консультант». Отлично, пусть Воланд тоже представляется консультантом. Вписываем ему это. И только сядешь за александровское бюро, опять:

– Нужна ваша консультация по поводу либретто оперы Кабалевского «Кола Брюньон».

И тащишься в уже опротивевшее здание, над входом в которое бесстыжий Аполлон без трусов едет на своей клодтовской квадриге.

Хочется вернуться к проделкам Коровьева, а надо присутствовать на генеральной репетиции «Поднятой целины». А потом именины любимой, за которыми вскоре день рождения ее сына, одиннадцать лет парню, отчего бы не подарить ему давно испрашиваемую духовушку? И чем, скажите, плоха новая отечественная модель «Спорт»? Отменное пневматическое спортивное ружье. Пахнет смазкой. Пулечки такие, как маленькие шапочки. Сережа аж пищит от восторга:

– Потап! Я обожаю тебя! Потапушка, родной!

Но даже в день рождения пасынка вечером к ним прется Соловьев-Седой: помоги выправить либретто. Да еще и артачится, гад. Сидели с ним до утра, покуда Булгаков не вспылил:

– А не пойти ли тебе, Вася, лесом?! Я вообще с тобой без договора работаю, а ты еще споришь со мной.

– Заключим.

– Не хочу. Я вообще решил из Большого уходить. Обо мне роман плачет: «Папа, папа, не уходи, пиши меня! К черту эти либретки!»

И не стал больше с Соловьевым-Седым работать.

Уходить из Большого его отговорили, хоть он и врал, что его приглашает Гранд-Опера, но нагрузку малость ослабили. Потоцкий притащился со своим занюханным либретто о Степане Разине, пафосно:

– В руци твои предаю с трепетом и волнением.

– Вельми понеже отказуюсь. Иже херувимы. Житие мое…

– Ну, знаете ли!..

Ну вот, еще одного врага себе нажил. А быть врагом Булгакова, знаете ли, стало небезопасно. В октябре звонил Добраницкий с сообщением, что Киршона скорее всего расстреляют, обнаружено много финансовых злоупотреблений, еще во времена работы в РАППе.

– Так что можете радоваться, вы отмщены.

– Меня такое не радует.

– Но разве не он всюду кричал, что Булгакова нужно к стенке?

– А теперь мне его жаль.

– Вот это поворот, – засмеялся журналист. – Позвольте прийти к вам завтра и обсудить подобную философию всепрощения.

– От вас не скроешься, приходите, – вздохнул писатель.

Но завтра никакой Добраницкий не пришел, не явился и послезавтра, и через неделю, и через две.

– Куда-то пропал наш балагур, – недоумевала Елена Сергеевна. В середине ноября она пошла в гости к Троицким и вернулась с неожиданным известием: – Арестован наш Казимир Мечиславович. Попал под зачистку. Судя по всему, состоял в штате у Ягоды, вот его и того…

Михаил Афанасьевич искренне огорчился:

– Жаль. Он забавный был, хоть и хитрый. И все вынюхивал.

И лишь через некоторое время он испугался:

– Слушай, он же на допросах может про нас такое наговорить!

А перед Новым годом агент Мадлена принесла о Добраницком новое печальное известие: шпионаж, участие в контрреволюционной террористической организации, расстрелян.

– Боже мой! – схватился за голову Булгаков. – Такой теплолюбивый был. Все укутывался – теплая рубашка, толстая вязаная кофта, твидовый пиджак… А в земле еще холоднее… Как думаешь, успел он про нас?

– Кто его знает, – пожала плечами Елена Сергеевна.

С тревогой встречали Новый год, уходящий был с горьким привкусом, стольких арестовали, отправили в Сибирь, расстреляли. Да и Михаил Афанасьевич перед самым Новым годом сильно загрипповал. Впрочем, первого января взбодрился, встречали у Бокшанской и Калужского, а вечером еще Вильямсы к себе зазвали, просили роман почитать, и Булгаков охотно читал главу «Дело было в Грибоедове».

Но потом он снова надолго слег, а поправившись, затеял с Тюпой стрельбу по врагам. Нарисовал в карикатурном виде дюжину своих самых ярых гонителей, вырезал их ножницами, к стене приставили фанерный щит, прикрепили приговоренных и расстреливали из ПСР «Спорт» малюсенькими пульками.

– Пулевые ранения, несовместимые с жизнью, – делал заключение военврач Булгаков, когда очередная жертва оказывалась измочаленной.

– Что у вас за жуткая забава! – возмутилась Елена Сергеевна. – Перестаньте немедленно!

– Нормальная забава, торжество справедливости, – возразил Сережа. – А зачем они все нашего любимого Потапа обижали!

А события, несовместимые с пониманием, продолжались. С треском закрылся театр Мейерхольда, а самого Всеволода Эмильевича как только не облаяли газетно, назвали извратителем и исказителем советского искусства, полуврагом народа.

– Керженцев, – покивал Булгаков. – Сдержал слово. Не дай бог, бедняге еще и земляные ванны пропишут.

Затем сняли с должности наркома кино Бориса Шумяцкого, затеявшего в Крыму грандиозное строительство советского Голливуда. Оказалось, часть сумм непроизвольно клал себе в карман, завели дело. Михаил Афанасьевич с ним несколько раз сталкивался, и Борис Захарович любезно зазывал его на свою фабрику грез, мол, пьесы и либретто – вчерашний день, позарез нужны киносценарии.

Все шире становился круг людей, способных на допросах напридумывать про Булгакова чего угодно. Да многое и придумывать не надо, каких только бредней не наслушались люди в его рассказах о Сталине! Михаил Афанасьевич ходил по улицам, озираясь, ночью к нему под подушку пробирался браунинг. Отвлекала работа – Большой театр и роман, который бежал из-под его пера, отвлекали лыжные походы всей семьей и вместе с Ермолинскими, отвлекали бурные воспоминания об их жизни с тех пор, как он завязал на ее рукаве завязочки и тем самым она привязала его к себе.

Не успел Керженцев прихлопнуть Мейерхольда, как его самого прихлопнули, с треском выгнали с должности председателя Комитета по делам искусств при Совнаркоме. Только что не арестовали. Пока. Теперь каждый снятый с должности переходил в категорию «пока не арестованных».

В начале февраля Елена Сергеевна отвезла в ЦК партии письмо Булгакова на имя Сталина о смягчении участи Эрдмана, которому после отсидки не разрешалось жить в Москве и Ленинграде. Ход был продуман хитроумной Мадленой. Иосифу Виссарионовичу нравились те, кто не боялся вступаться за друзей. Когда в телефонном разговоре Пастернак отказался ходатайствовать за Мандельштама, Сталин в гневе бросил трубку.

Панические настроения накатывали на Михаила Афанасьевича постоянно, и он давил их работой. Новый вариант романа, сидя калачиком в своем старом коричневом халате и круглой бархатной шапочке, он гнал с бешеной скоростью, главу за главой – скорее окончить, а то вдруг арестуют!

– Вот что, Люся любимая. Я принял окончательное решение по поводу названия. «Мастер и Маргарита», – торжественно произнес писатель 1 марта 1938 года. – Больше никаких сомнений и изменений. Аминь!

Страну сотрясал новый судебный процесс, и в середине марта «Правда» воскликнула: «Расстрелять!» По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР к высшей мере уголовного наказания, расстрелу – Бухарина, Рыкова, Ягоду, Розенгольца, Зеленского и еще четырнадцать человек. Приведено в исполнение через два дня.

А в шаткой и валкой нащокинской квартирке жена писателя слушала свежую главу, в которой Воланд отчитывал явившегося к нему буфетчика из «Варьете»: «Драгоценный мой! Брынза не бывает зеленого цвета, это вас кто-то обманул. Ей полагается быть белой. Да, а чай? Ведь это же помои! Я своими глазами видел, как какая-то неопрятная девушка подливала из ведра в ваш громадный самовар сырую воду, а чай между тем продолжали разливать. Нет, милейший, так невозможно!.. Свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!»

Роман перерождался, как перерождается юноша, еще недавний мальчик. Булгаков понимал недостаточность любовной линии и старался ее сделать прочнее. «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!» «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» Но все это было пока красивыми вывесками любви, а самой любви еще не появлялось, и он мучительно чувствовал это.

Зато другие линии, уже выписанные четко, лишь укреплялись под его пером: «Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Коровьев и Бегемот шли пообедать в ресторан Грибоедова, куда их не хотела пускать вахтерша, требовала удостоверения, что они писатели, и Коровьев уверял ее, что у Достоевского, к примеру, не надо требовать удостоверений в том, что он писатель: «Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем», – а вахтерша отвечала ему словами Банги: «Вы – не Достоевский». Появлялся хитрый Арчибальд Арчибальдович, списанный с бесподобного Розенталя, повелевал пропустить необычных гостей, а сам тотчас звонил и вызывал оперативников.

Его зазывали читать исправленные главы, и он с удовольствием читал: «Эх-хо-хо… Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе, – на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!.. В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз погиб на Патриарших…»

Днем в Большом театре писатель обсуждал с руководством достоинства и недостатки либретто оперы «Мать» по Горькому. И, вернувшись домой, чертыхался:

– А ты знаешь, что изначально роман «Мать» назывался длиннее? Но два первых слова Горький в последний момент убрал.

И снова – халат, шапочка, александрийское бюро, калачик, а верная жена записывала в дневнике: «4 апреля. Роман. 5 апреля. Роман. 6 апреля. Роман. 7 апреля. Сегодня вечером чтение…»

Он старался как можно больше читать свежие страницы друзь-ям. Чтобы помнили. Арестуют его и Люсю, уничтожат роман. Так хотя бы вспоминать будут. По памяти восстановят.

Хотя, конечно, никто ничего восстанавливать не станет. Впрочем, у Ермолинского память феноменальная. И у Тюпы. На спор быстро освоил азы немецкого вместе со старшим братом. Кстати, папаша их продолжал двигаться в гору: уже комдив, можете поздравить!

Не успели похоронить в своей памяти дурака Ангарова, так нате-здрасьте! – на горизонте замаячил Ангарский. Бывший герой революции, а потом руководитель издательства «Недра» теперь председательствовал во Всесоюзном внешнеторговом объединении «Международная книга», переводил и продавал за границей книги советских авторов. Человек хороший, но для Булгаковых бесполезный. Стал предлагать нечто несусветное:

– А давайте-ка вы нам напишете авантюрный советский роман? Массовый тираж. Переведу на все языки. Денег – тьма, валюта. Хотите, сейчас чек дам – аванс?

– Увольте, Николай Семенович, сейчас никак не могу. Целиком погружен в работу над новым романом.

– Наслышан. Давайте его переведем и раскидаем по заграницам? Можете прочитать пару-тройку глав?

И Булгаков терпеливо читал с самого начала: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…» Потом вторую главу: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой…» Потом и третью: «Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, – сказал профессор. Поэт провел рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что на Патриарших вечер…»

– Нет, это напечатать нельзя, – дослушав третью главу, решительно произнес Ангарский.

– Почему? – усмехнулся Булгаков.

– Нельзя, нельзя, – хлопнул себя по колену гость и вспомнил, что уже куда-то опаздывает.

Когда он ушел, Михаил Афанасьевич потускнел:

– Ну все… Зря я ему прочитал. Наведет!

Именно после визита Ангарского на Булгакова напал сильнейший приступ неврастении. Он не только по улице, а и по квартире стал ходить, озираясь. И с еще большим рвением бросал себя кусками в топку парохода «Мастер и Маргарита», чтобы тот как можно скорее доплыл до желанной гавани.

– Бедная моя Люся! Бедный Тюпа! – сокрушался он по вечерам. – Как только я закончу роман, меня не станет.

– С чего бы это?

– Мне был голос: «На пять лет проживешь дольше Глечика».

– Какого еще Глечика, Миша?!

– Один из псевдонимов Гоголя. Он умер в сорок два. Вчера мне исполнилось сорок семь.

– Чушь собачья! Какой голос? Откуда?

– И потом еще подтверждение: «Умрешь, как твой отец!» А мой отец как раз в сорок семь умер. Смерть приближается ко мне. Надо спешить!

Он видел, как бесят ее такие разговоры, но ничего не мог с собой поделать. Стыдился, что не имеет сил скрывать в себе панику. Ведь о настоящих мужчинах говорят: «Он до последнего скрывал от самых близких…» Неврастения владела им сильнее, чем мужественность. И в одну из ночей конца мая Елена Сергеевна, проснувшись, увидела в рассветном окне страшный силуэт – ее муж Михаил Афанасьевич стоял, глядя в рассветное окно и приставив дулом к сердцу свой браунинг. Вскочив, она бросилась к нему и схватила ствол пистолета, рванула на себя, зашипела:

– Что ты собрался делать, Миша?!

– Поставить точку, – холодно ответил муж.

– Очнись! Ты еще не поставил точку в своем романе!

– Только что поставил. Вот она. – Он кивнул на страницу, в середине которой одиноко зияло страшное слово «Конец».

Она схватила страницу, прочитала: «Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит. Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и ведет его за собой. Пойдем и мы с ними. За мной, читатель!»

– Это что же? Получается, ты пускаешь пулю в сердце и приглашаешь с собой читателя? Хорош гусь!

– Они все равно придут за мной и скажут: «Був Гаков, нема Гакова». Ведь я застрелил ихнего Вия. Вот из этого браунинга.

– Больше не получишь его.

– Если я не пущу в себя пулю, они придут и сдерут с меня кожу. Ты не знаешь этих гайдамаков. Нет больших извергов, чем они. Они истязают людей и получают от этого наслаждение.

– Давай ляжем, Миша. Успокойся, мой дорогой.

Ей удалось уложить мужа, его трясло, тело ледяное, медленно успокаивался.

– Я глаз с тебя не спущу отныне. Какая жестокость! Оставить нас с Тюпой сиротами.

– С Тюпой! – Он разжалобился и заплакал. Стал теплее. – Бедный, милый Тюпа!

– А я, значит, не бедная и не милая.

– Ты – самая родная на свете. Ты закроешь мои глаза. Я люблю тебя и был безумно счастлив с тобой.

– Не был, а есть. Був Гаков, и буде Гаков! Во веки веков. Понятно?

– Это ты смешно сказала. Жизнеутверждающее заявление. Прости, на меня умопомрачение… Я услышал, как они скачут за мной. Гайдамаки Апокалипсиса. Рыцари тьмы и страха. Изверги человечества. Они шептали: «А поди-ка сюды, москаль!»

– Их нет. Они – навь. Мы – явь. Есть я, Тюпа, и есть ты.

– Как хорошо! Если это так… – И он провалился в сон.

На следующий же день Булгаковы отправились к Ольге Сергеевне, с которой договорились, что она под диктовку перепечатает «Мастера и Маргариту». Печатала она в три раза быстрее и профессиональнее, чем сестра, устающая после десяти страниц. И к тому же именно Лелина легкая рука когда-то напечатала пригласительные билеты на премьеру «Дней Турбиных». Глядишь, теперь даст ускорение роману.

Для первого раза ограничились четырнадцатью страницами первой главы, Михаил Афанасьевич, утомленный тревожной ночью, не мог дальше диктовать. Простившись с Бокшанской, Булгаковы отправились гулять по теплой Москве, собирающейся переезжать из мая в июнь. Конечно же, отправились на Патриарший пруд, где начинается действие «Мастера и Маргариты». Сели на ту самую скамейку, где сидели Иван Бездомный, Воланд и Берлиоз.

– Как дивно пахнет! – выдохнул из легких Михаил Афанасьевич.

– Я знаю, что надо сделать, чтобы тебя и нас никто не преследовал, ни гайдамаки Апокалипсиса, ни вурдалаки Ежова. Сейчас ты это сделаешь. И освободишься. Постарайся закинуть как можно дальше. На самую середину.

И, вытащив из сумочки браунинг, она вручила его мужу. Булгаков сделал попытку восстания:

– Он спас мне жизнь. Да и вчера я просто дурачился, пока ты спишь, примерялся, но вовсе не намеревался…

– Молчать! – грозно осекла она его. – Выполняйте приказ!

Булгаков дрогнул, восстание провалилось. Он взял пистолет, сильно сжал его рукоятку, потом поцеловал оружие и сказал:

– Прощай, мой верный друг и спаситель!

Размахнулся и со всей силы швырнул смертоносную машинку на самую середину пруда.

– Бултых!

Глава сорок шестая

Хризантема

1938–1939

Что за Соломон? Вспомни, читатель, это такой был писатель-жулик Соломон Бройде, у которого единственного имелась квартира втрое больше, чем у кого бы то ни было в Нащокинском. Его еще арестовали однажды, приговорили к чему-то там, чуть не к расстрелу, а он потом опять как ни в чем не бывало объявился и продолжал богатеть, наслаждаться жизнью. Михаил Афанасьевич тогда еще смеялся:

– Как мой Клим Чугункин – условно каторга.

Вспомнил? Тогда за мной!

В тот самый день, когда бултыхнулся о поверхность Патриаршего пруда и ушел на дно верный друг браунинг, вечером, поужинав в «Национале», Булгаковы вернулись домой и увидели в сумерках на скамейке возле подъезда рыдающую жену Бройде, окруженную несколькими другими писательскими женами.

– В чем дело? Что случилось? – спросила Елена Сергеевна. Жена Габриловича глянула на нее с ненавистью и ответила:

– А то вы не знаете? Ходят такие счастливенькие под ручку. Поди, по ресторанам шастают, вон, оба подшофе…

– Ей-богу, не знаем.

– Расстреляли Соломона.

– Царя? – ляпнул глупость пьяненький Булгаков.

– Кого? Соломона Оскаровича? – И Елена Сергеевна схватилась за горло. – Да вроде мы его несколько дней назад тут видели.

– А сейчас, милочка, долго не цацкаются, – сказала жена Габриловича, по-прежнему глядя на свою ближайшую соседку так, будто та собственноручно расстреляла Соломона Бройде. – Быстренько сцапают и к стенке. Уж вам бы этого не знать!

Булгаковская Москва. Большой театр. Здесь М. А. Булгаков работал в последние годы своей жизни начиная с 1 октября 1936 года

[Фото автора]

– Мне?

– Да, вам. Проходите, не видите, что у человека горе?

Поднимаясь на свой четвертый этаж, Елена Сергеевна недоумевала:

– Нет, ты скажи, что она имела в виду? Эта мерзкая Цубербиллер.

– Ничего особенного, – посмеивался Михаил Афанасьевич. – Всем известно, что ты агент Мадлена Нюренберг, она же Трусикова-Ненадежная.

– Сейчас это совсем не смешно.

– Конечно, не смешно. Как и то, что Соломона все-таки расстреляли. Вот уж бултых так бултых!

Как ни странно, известие о расстреле Бройде не произвело на него удручающего впечатления и не родило новую волну неврастенической паники. Благодаря заклинаниям колдуньи Мадлены с него сошло наваждение, и наступили дни светлые, ясные, июньские. Каждый день они отправлялись к Бокшанской, и та с автоматической точностью перепечатывала «Мастера и Маргариту». Новый вариант начинался так: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…» Писатель диктовал, причем на ходу что-то правил. «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя…»

Жена писателя разбирала готовые пять экземпляров, вычитывала новорожденные машинописные страницы и порой не успевала довычитать, как ей на колени ложились свежие облагороженные кириллицей прямоугольники. Ну, а сестра жены писателя не без удовольствия строчила, как из пулемета, с такой серьезностью, что, когда она однажды, ближе к концу, вдруг рассмеялась, с ней вместе расхохотались сестра и зять. Удивительно, но единственное, что смогло ее рассмешить, – сцена, когда сотрудники филиала зрелищной комиссии под влиянием массового гипноза хором поют «Славное море, священный Байкал».

– Милая Леля! – аж расцеловала сестру Люся.

Ольга Сергеевна печатала по двадцать, а то и по тридцать страниц в день и управилась за месяц. Пять девственных экзепляров. Первый – сочный и четкий, второй – под копирку, но тоже достаточно четкий, третий – под вторую копирку и вполне годится, четвертый – под третью копирку, читаемый, пятый – под четвертую копирку, полуслепой, но читать можно.

– Первый отправлю самому Сталину с припиской: «Прошу немедленно дать распоряжение на публикацию!» – дерзко объявил писатель, лаская машинописные аккуратные стопки, мурлыкая вокруг них, как кот над принесенной из магазина сумкой с продуктами.

– Так и надо, – поддержала свояченица. – Он любит смелость. Ну, а мы с Санькой завтра же в Лебедянь.

Это лето, по наводке Замятина, решили провести в срединном течении Дона. Уж очень Евгений Иванович расхваливал родные места:

– Это рай, чистый рай! Дон не узкий, не широкий, течет неспешно, овощей и фруктов каких только нет. Не пожалеете!

Замятин эмигрировал в Париж в начале тридцатых, тосковал по Родине несказанно, а в прошлом году там скончался от сердечного приступа. Но адреса в своей Лебедяни оставил, Булгаковы списались со счетоводом Андриевским, и тот сдал им большой дом о пяти окнах, выходящих в сторону Дона, с просторной террасой, и малый с двумя окнами на ту же сторону. Первыми в середине мая уехали Елена Сергеевна с Сережей, писали оттуда восторженные письма – действительно рай, купание волшебное, лодка, рыбалка, овощи, фрукты, молоко, свежее мясо, горы старых журналов, огромный запас свечей и никаких мух, клянусь! Словом, скорее приезжай!

Сразу после распечатки «Мастера и Маргариты» туда же отправилась Бокшанская с Санькой – сыном Калужского от первого брака. А еще через день, дождавшись шестнадцатилетнего Женю Шиловского, и сам Михаил Афанасьевич укатил в городок, давно известный ему по тургеневским «Запискам охотника». Место и впрямь оказалось райское, после жаркой и душной Москвы, в первые два дня купаний в чистейших водах Дона, катаний на лодке и ужения рыбы, коей здесь прорва, Булгаков изумлялся:

– Читал я о чудесах, но такого!.. Ехал усталым стариком, а теперь мне столько же, сколько Женьке, будто молодильных яблок натрескался.

Он поселился в малом домике, где можно было обустроить себе и уединенный кабинет, и отдельно – супружескую спальню. С собой он захватил начатую пьесу «Дон Кихот» и на третью ночь при свечах, сидя калачиком, уже вовсю наносил на бумагу свою собственную Испанию, а в главном герое видел самого себя: «Люди выбирают разные пути. Один, спотыкаясь, карабкается по дороге тщеславия, другой ползет по тропе унизительной лести, иные пробираются по дороге лицемерия и обмана. Иду ли я по одной из этих дорог? Нет! Я иду по крутой дороге рыцарства и презираю земные блага, но не честь! Моя цель светла – всем сделать добро и никому не причинить зла».

Хорошо поработав ночью, утром он шел удить с Сережей, Женей и Санькой, купался в холодных струях великой русской реки и так изменился, что, казалось, этот ли гражданин еще недавно ходил по улицам, озираясь, истерил по поводу своей творческой судьбы и бытовой неустроенности, да и вообще вел себя не по-мужски. Чего стоит только то чудовищное утро с браунингом… Лучше даже не вспоминать!

– Неужели ты мог тогда сделать это? – с осуждением спрашивала Елена Сергеевна.

– Нет, не мог, – пытался он успокоить ее. – Был порыв. Я поставил точку в романе, и мелькнула ядовитая мысль поставить точку и в жизни. Я вытащил браунинг, но, когда поднес его к сердцу, порыв уже прошел. Я продолжал стоять так и с пафосом представлять, как выпущу в себя пулю. И потом все красивенько напишут: «Он поставил точку в жизни после того, как поставил точку в романе».

– Какая преступная дурость!

– Согласен, милая. Но когда ты набросилась и выхватила у меня браунинг, я уже был далек от исполнения минутного порыва.

– А если бы нечаянно нажал на спуск?

– Ничего бы не случилось. – Он засмеялся. – Я ведь даже предусмотрительно не снял с предохранителя. Случай с Маяковским бы не повторился.

– Ишь ты, предохранительно не снял с предусмотрителя. С Маяковским не было случайности. Его убили, – произнесла жена мрачно.

– Откуда ты знаешь?

– Маяковский был левша. А пистолет обнаружили у него в правой руке. Вспомни, ты же часто играл с ним на биллиарде.

– Точно! Он никогда не брал кий в правую руку, ни при каких сложных ситуациях. Убили, значит. Это Брики. Он ведь и не собирался на тот свет, вовсю искал себе жену, и, если бы нашел, все гонорары за издания перестали бы течь к этой гнусной парочке. Хорошо, что у меня есть ты!

– Обещай больше никогда!

– Клянусь Сервантесом!

Продолжая работать над пьесой, Булгаков одновременно изучал испанский язык, захлебываясь в великолепии его слов, бредил ими.

Когда он читал вслух сцену суда Санчо над жителями несуществующей Баратарии, все от души смеялись, будто он не заимствовал это для своей пьесы у Сервантеса. А когда в финале Дон Кихот умер, женщины всплакнули, как будто скончался сам Михаил Афанасьевич.

Пробыв в Лебедяни почти месяц, Булгаков уехал в Москву, остальные решили остаться еще на пару недель. Впервые за последние два года он входил в нащокинскую квартиру с удовольствием. После простенького, если не сказать убогонького, быта на берегу Дона хорошо и со вкусом обставленное Еленой Сергеевной жилье казалось на удивление красивым.

На похоронах Станиславского все с завистью взирали на булгаковский великолепный донской загар:

– Крым? Абхазия? Батум?

– О нет, – небрежно отвечал он. – Испания, братцы. Сначала Мадрид, потом вся Ла-Манча, далее – Барселона, Валенсия, Севилья.

– Да ладно врать-то! Все знают, что у тебя нет загранпаспорта.

– Есть. Мне его лично выписал сеньор Мигель де Сервантес Сааведра. Он же и сопровождал меня в путешествии.

В середине августа Михаил Афанасьевич встречал на вокзале еще более загорелых жену и двух ее сыновей, а дома их ждали корзина цветов и накрытый для пирушки стол. Он расстарался и помимо своей знаменитой селедки приготовил даже хлебики по-московски, о которых москвичи давным-давно позабыли. До конца лета «Дон Кихот», сделанный в Лебедяни вчерне, получил правку и был переписан набело, а затем распечатан Бокшанской. Осень началась с читок. Вахтанговцы восхищались, а когда автор читал про бальзам Фьерабраса и про погонщиков-янгуэсов, от души хохотали. Присутствующие при читке Толя Горюнов и Рубен Симонов мгновенно были признаны лучшими соискателями главных ролей и, выхватив из рук драматурга рукопись, стали читать: тощий Рубен – за Дон Кихота, а тучный Толя – за Санчо Пансу.

– Ребята! Вы в самую десяточку! – радовался автор. – Кстати, ведь и само слово «panza» означает «брюхо».

– Между прочим, мое брюхо принесло мне всесоюзную славу, – басом отвечал Горюнов, ставший любимцем всего Советского Союза после искрометной роли толстого инженера Карасика в комедии «Вратарь».

– Дядя Толя, мне все ребята в классе завидуют, что вы к нам в гости ходите, – похвастался Тюпа. – Не верят: неужели сам Карасик!

– При этом никто у них в классе не знает, кто Сережин отчим. Кто отец, знают, а я никому не известен, – огорчился Булгаков. – Да ладно, не смотрите на меня так. Что дипломат Грибоедов автор гениальной пьесы, тоже никто не знал. Я из-за чего стремлюсь в добротном доме жить? На нем мемориальную доску через сто лет присобачат: «Здесь був Гаков, хоть теперь и нема Гакова». А эта расшатайка лет через двадцать вообще рухнет, пяти лет не прошло, а наша писательская надстройка уже в аварийном состоянии.

Он, конечно, преувеличивал. Пусть и не в Сережином классе, и вообще ни в каких классах советских школ, но вообще-то знатоки его знали, а любители любили, чиновники проклинали, зато финдиректоры театров прославляли. И 6 сентября состоялся очередной триумф. Подумать только: восьмисотый спектакль «Дни Турбиных»! Да не вру я, читатель, не вру, Сервантесом клянусь – восьмерка и два нуля. У кого из советских драматургов было столько? Да ни у кого! Чемпионский рекорд.

– Нет, ребята, – ликовал автор, пируя с друзьями после восьмисотки, – ни «Бронепоезд номер четыре четырки», ни «Любовь Зерновая», ни «Масса Железнова», ни «Человек с южьем». Так-то, граждане. Сам не понимаю причину такого успеха. Пьеса-то средненькая. В чем разгадка? Быть может, я неизвестный собачий принц-инкогнито?

Вскоре после юбилейного спектакля мхатовцы пришли уговаривать написать новую пьесу, он отнекивался, отбрыкивался, пока не вспомнили, что он хотел писать о Сталине. Поклялись обратиться лично к вождю о предоставлении нужных исторических материалов, но Немирович-Данченко тотчас пресек:

– Пока нет на столе пьесы, обращаться ни к кому нет смысла.

В этом же сентябре по всей стране покатился чудовищный девятый вал Большого террора, и ежедневно к расстрелу стали приговаривать от полутора до двух тысяч человек, аресты летали вокруг, словно пули на передовой.

А у Булгаковых в эти же дни стала вылупливаться из скорлупы давнишняя мечта: дача. У всякой босявки есть, а у нас нету! И вот вахтанговцы с какими-то там своими скидками продали участок на берегу Истры. Волнуясь, Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна поехали туда и в один голос выдохнули:

– Боже, какое счастье!

Место тихое, воздух как молоко Богородицы, участок окружен лесом.

– Чудо!

– Неужели эта земля наша? И на ней можно поваляться. Люся, мы можем просто приезжать сюда, купаться, валяться в траве. Привяжем гамаки. Можно палатку разбить.

– Ну, теперь никаких «Метрополей», никаких «Националей». Будем экономить на строительство дома.

– Я не умею экономить. Научишь меня?

– И учить не стану. Просто отныне беру вас с Тюпой в ежовые рукавицы.

– У нас вся страна в них.

– Кстати, почему мы до сих пор не отнесли «Мастера и Маргариту» Сталину?

– Робею. Поначалу смелость такая была… К тому же я внимательно все перечитал. Некоторые главы еще нуждаются в редактуре. То есть можно было бы, конечно, и так напечатать, если вдруг автор окочурится. Но лучше не спешить, отшлифовать.

– Пожалуй, ты прав. Если и впрямь получится с пьесой о Сталине…

– Вот-вот. Если этот проект состоится, если Сталин останется доволен, вот тут-то мы ему и подсунем.

– Ладно. Мысль верная.

– Боже мой, Люся! Истра! В этих местах Чехов жил и гулял, а мы с ним оба не самые худшие литераторы. И судьба одинаковая. Чехова считали второстепенным, а Потапенко с Боборыкиным ходили в гениях. И кто о них теперь вспомнит?

А пули продолжали свистеть, почти каждый день: «арестован такой-то», «расстрелян такой-то»…

В конце сентября Булгаков ужинал в Центральном доме литераторов, где в последнее время уровень кухни стал даже выше, чем в лучших московских ресторанах, а цены для членов Союза писателей вдвое меньше. Ресторан располагался на Поварской в бывшем особняке князя Святополк-Четвертинского, что неизменно вызывало шутки подвыпивших собратьев по перу. Михаил Афанасьевич ужинал в полночь в компании с Евгением Петровым, который до сих пор оплакивал своего Ильфа. Тут явился пьяненький родной брат Петрова – Катаев, имея вид мальчика, которого по ошибке высекли вместо другого сорванца.

– Я не привык к ругани! – откровенно взвыл он.

И куда подевались лоск и надменность, где ты, иронично-самодовольный взгляд. Помнится, Маяковский так же выглядел, когда просил у Булгакова совета, как жить, если на тебя началась травля.

Катаев написал и в прошлом году опубликовал повесть «Я сын трудового народа», а в этом году одновременно написал по ней пьесу, либретто оперы и киносценарий. Пьесу поставили в Вахтанговском под названием «Шел солдат с фронта», ожидалось, будет успех. Но премьера прошла под хлипкие аплодисменты, и ни один зритель ни разу не воскликнул столь желаемое: «Автора!» Не говоря уж о всесотрясающем «Ав-то-ра!!! Ав-то-ра!!!», как бывало сто раз на «Днях Турбиных».

А потом начались разгромные статьи в газетах, не ожидавшего ничего подобного Катаева обвиняли в фальши, поверхностности, льстивом заискивании перед героями Гражданской войны.

– Что мне делать, Тускарора?! – воззвал Катаев, зачем-то припомнив один из гудковских псевдонимов Булгакова. – У тебя огромный опальный опыт. Как ты пересиживал натиски?

– Даже не знаю, что вам посоветовать, старик Собакин… – Булгаков использовал гудковский псевдоним Катаева. – Кажется, у нас дома еще осталась цикута. В прошлый раз Сократ не допил.

– Да ну тебя к черту! – возмутился Валентин Петрович.

– Ну, не хочешь цикуту, могу предложить стакан «Ерофеича», тоже подбадривает.

– Давай своего «Ерофеича».

И под выпивон Булгаков стал давать советы:

– Для начала напиши повесть «Враг трудового народа», чтобы там бывший белогвардеец князь… допустим, Четвертинский-Полторацкий мучился от ненависти к большевикам, среди которых приходится существовать. И пусть читателю станет жаль этого контрика. Из повести состряпай пьесу и попробуй повторить успех моих «Дней Турбиных». И вот тогда, Валя, тебя начнут клевать так клевать, во все места, включая самые болезненные.

– Ну, ты иезуит, Тускарора! – злился Катаев.

– Я гляжу, ты и впрямь впервые получил по мордасам от доблестной советской критики. А не ты ли недавно поучал меня написать «Красную гвардию»? Чтобы там были добрые и веселые большевики?

– Каюсь и прошу отпустить грехи, отче Емпедикокл.

Ресторан Клуба писателей работал всю ночь, и они втроем прокутили до пяти утра, подтрунивая над сильно огорченным стариком Собакиным.

Но травля Катаева оказалась громом, после которого так и не засверкали молнии. Для многих же этот год стал последним в их жизни. Однажды Булгаковы отправились проведать Любовь Евгеньевну, и та горестно поведала о том, что сначала арестовали, а потом и расстреляли ее первого мужа Василевского, писавшего под курьезным псевдонимом Не-Буква. Любаша даже плакала, будто погиб не бывший, а действующий муж:

– Он влюбился в меня, когда я еще была балериной! Такой утонченный человек. Как он меня обожал!

Домой от Банги возвращались грустные. Булгаков пытался пошутить:

– Надеюсь, два бывших мужа не считаются принадлежащими к одной контрреволюционной организации?

Отменив «Метрополи» и «Национали», стали ходить в писательский клуб, где и впрямь кормили превосходно, а денег брали вдвое меньше. Там же началось то, что Михаил Афанасьевич окрестил «делом Бейлиса». В бильярдной Дома литераторов в качестве маркера царствовал всепобеждающий Николай Березин, он же Бейлис – то ли прозвище, то ли исконная фамилия. Маленький, с грустным взглядом. Он оказался горячим поклонником Михаила Афанасьевича и взялся оттачивать его мастерство.

– Я, конечно, не Чемоданов, но ненамного хуже, – сказал Николай Иванович. – К тому же Чемоданов – личный тренер Сталина и вряд ли когда-нибудь здесь появится.

Березин учил Булгакова разным трюкам. Некоторые Михаил Афанасьевич освоил, как, например, при разбитии пирамиды в одну лузу класть биток и чтобы угловой дальний шар при этом откатился в соседнюю лузу. Но большинство приемов так и не поддавались ему, что стало раздражать. Хотелось освоить все.

– Рано или поздно Сталин пригласит меня. Одобрит пьесу о себе, потом с восторгом прочтет «Мастера и Маргариту», позовет в Кремль или на Ближнюю дачу, предложит сыграть на биллиарде, а я тут и удивлю его мастерством. И он скажет: «Талантливый человек во всем талантлив!»

Но до осуществления подобных перспектив было так далеко, что в наступившую дождливую осень Михаил Афанасьевич вновь стал погружаться в мрачное состояние.

– Мне уже сорок семь лет. Лев Толстой в моем возрасте был известен на весь мир, всем обеспечен, никаких забот…

– А Пушкин в твоем возрасте десять лет, как лежал в могиле, – веско возражала жена. – А Лермонтов и все двадцать. Маяковский на два года тебя моложе, а уж восемь лет на Новодевичьем земляные ванны принимает.

Михаил Афанасьевич Булгаков

Конец 1930-х

[Из открытых источников]

– Но он весь мир объездил, а мы – вечные сидельцы. Богунья да Лебедянь – вот наш удел.

– Ну и хорошо, и нечего роптать. Зато ты такие романы написал! И еще напишешь. Ты гений, Миша. И у тебя есть я. А кто был у Маяковского? А Толстой вон как ненавидел свою Софью Андреевну. Детей ей строгал, чтоб только не приставала к нему.

С «Дон Кихотом» началась та же волокита, как с большинством предыдущих пьес. Все хвалили, одобряли, но постановление об утверждении пьесы забилось куда-то в нору и не собиралось появляться. Булгаков долбил нарастающую неврастению в бильярдной Дома литераторов, водил туда Тюпу, и тот оказался отнюдь не Тюпой, ловко осваивал азы игры, во имя чего на двенадцатилетие отчим расщедрился и купил обожаемому Сереже настоящий бильярдный стол шириной в метр, длиной в два, плюс все оснащение – три кия, шары из слоновой кости, треугольник, полочка для шаров. Бейлис-Березин помог найти все это в лучшем шульцевском качестве и с большой скидкой. Сережа аж задохнулся от восторга, потом повис на шее у отчима:

– Потап, ты лучший! Лучше тебя никого нет!

Елена Сергеевна, не зная, какой подарок готовит Михаил Афанасьевич, тоже расщедрилась – фотоаппарат:

– Думаете, ФЭД? Обижаете. «Лейка-цвай». Знали бы вы, сколько я за него выложила!

– Качество гарантируете? – улыбнулся Булгаков, вспоминая тот счастливый день в Абхазии, от которого сохранилась дивная фотография под огромными листьями райского банана. О, муза бальбизиана!..

– Натюрлихь!

– И биллиард, и фотоаппарат! За что мне столько? – сиял Сережа.

– За то, что ты самый лучший и добрый мальчик на свете!

– А вы мои самые лучшие родители. И еще папа, – честно добавил мальчик.

Не знали, за что хвататься. Начали со стола, который следовало установить в далеко не просторной Сережиной комнате. Письменный стол и кровать потеснили, и биллиард занял центральное положение.

– Ну вот, – проворчала мама. – Теперь ты будешь спать в биллиардной. Как маркер какой-нибудь.

– Ну и здорово! – радовался Тюпа. – Давайте скорее сыграем!

И они стали играть втроем, причем лучше всех почему-то получалось у Елены Сергеевны.

– Везет дуракам! – беспардонно оценил подарки брата явившийся Женя. Он тоже сыграл, а потом вместе с Сережей принялся осваивать «Лейку-цвай». Счастливейший день!

– Признавайся, растратчик, сколько потратил на биллиард! – оставшись тет-а-тет с мужем, спросила жена.

– Не скажу. А ты на фотоаппарат сколько? Тоже, поди, немало?

– Увы, – примирительно вздохнула она. – Считай, начало строительства истринской дачи откладывается еще на полгода! Растратчики!

И как она ни пыталась спрятать от мужа сегодняшнюю «Правду», он все равно нашел ее, и счастливейший день оказался несколько подпорчен. В огромной статье заведующего литчастью МХАТа Маркова, посвященной сорокалетию театра, перечислялись все режиссеры, актеры, спектакли, драматурги и их пьесы, но, сколько Михаил Афанасьевич ни прочесывал статью, нигде не попадалось ни «Булгаков», ни «Дни Турбиных». Пьеса, поставленная на мхатовской сцене уже более восьмисот раз, и автор, принесший театру рекордное количество денежных сборов, каким-то образом отсутствовали.

– Я бы даже сказал, каким-то дьявольским образом, – добавил Булгаков, изучив статью вдоль и поперек.

Позвонившая поздравить племянника Ольга Сергеевна поклялась, что в статье Маркова были и Булгаков, и его пьеса, причем в большом количестве, но правдинский главный редактор Никитин безжалостно вычеркнул.

– Главред он и на то и есть глав-вред!

Все газеты страны отметились статьями по поводу юбилея, и ни в одной не упомянули ни Булгакова, ни его «Дни». К сорокалетию главного драматического театра России все получили награды, кто орден, кто ценный подарок, кто денежную премию. Калужского представили к ордену «Знак Почета», Бокшанской вручили золотые часики, Немирович-Данченко получил новую, полностью оборудованную дачу, премию в двадцать пять тысяч рублей, а Глинищевскому переулку присвоили его имя.

– И только Мишке Булгашке даже почетную грамотку не выписали! – сокрушался оскорбленный до глубины души Михаил Афанасьевич. – Да был ли он? Не приснился ли он со своими восемьюстами спектаклями? Нема Гакова. И не было никогда! А ты говоришь, истринская дача… Удивительно, как еще нас с тобой на их юбилейный вечер пригласили, босявки!

Но на торжественное мероприятие Булгаковы не пошли. Ольга Сергеевна звонила, уговаривала, Елена Сергеевна ответила жестким:

– Нет!

Не пошли они и на роскошный мхатовский банкет в «Метрополе», хотя телефонные звонки то и дело чирикали, зазывая. И лишь на юбилейное празднование МХАТа в Большом театре нельзя было не ходить. По той только причине, что уже давно Большой поручил Булгакову и тот виртуозно написал программу вечера со множеством остроумных ходов, текстами выступлений и прочими прибамбасами. К тому же и сам он планировался там в качестве выступающего.

– Ты иди, тебе нельзя не идти, по долгу службы, – сказала со слезами Елена Сергеевна. – А я не пойду. К этим сволочам! Не могли добиться для тебя награды…

И, испепеляемый обидами, он пошел. И выступил. И казался веселым и жизнерадостным. И эти все, осыпанные наградами, стоя ему бешено аплодировали, а семидесятилетняя потасканная распутница Книппер-Чехова, взяв его на сцене за руку, каркала:

– Мхатчик! Мхатчик! Мхатчик! Я помню, как он пришел к нам совсем еще мальчишкой. Теперь он ушел, но он все равно мхатчик! Мхатчик!

Ему бросили из зала белую хризантему величиной с гортензию, и, не оставшись на пышный банкет, он ушел домой, как только закончилась его функция, гордо шагал по слишком теплой для начала ноября Москве, держа в руке цветок. Войдя в дом, протянул хризантемищу Елене Сергеевне и сказал:

– Наконец-то, как видишь, и меня наградили.

И они сели пировать по случаю хоть такой награды.

Фокусы жизни не кончались. В годовщину революции позвонил разъяренный Ангарский и требовал, чтобы Булгаков немедленно дал отпор Лондону. Что такое? В чем дело? Оказывается, там идут «Дни Турбиных» под названием «Белогвардейцы», белые показаны с положительной стороны, и буржуи потирают свои жирные руки.

– Николай Семенович, – тихо закипая, ответил Михаил Афанасьевич, – напомните мне, пожалуйста, когда я в последний раз был в Лондоне?

– В каком смысле?

– А в таком, что, когда наши советские драматурги ставят свои пьесы за границей, их туда командируют, чтобы они могли проследить, как бы не доставить злорадство буржуям. Получается, что те, кто не дает мне заграничного паспорта, совершают идеологическую диверсию, и благодаря им буржуи потирают свои жирные ладошки. Обратитесь в соответствующие органы, пусть арестуют тех, кто запрещает Булгакову выезд за границу. Я даже разрешаю их расстрелять.

Ангарский перезвонил через несколько дней и сообщил:

– Вы не поверите! Выяснилось, кто конкретно распоряжался невыдачей вам загранпаспортов. Вообразите, товарищ, все они уже расстреляны еще в сентябре, участвовали в контрреволюционном заговоре. Полагаю, в ближайшее время загранпаспорта вы получите. Вас вызовут.

Окончив разговор, Михаил Афанасьевич зло произнес:

– Вот пусть теперь в зубах принесут мне наши загранпаспорта. И деньгами снабдят, чтобы я мог в Лондон ехать, разбираться.

После мхатовских унижений он стал снова нервным и злым. Немного смягчило его разрешение Главреперткома на постановку «Дон Кихота» и чтение пьесы в Вахтанговском, прошедшее на ура. Потом однажды пришли мхатовцы, заведующий художественной частью Сахновский комично лебезил:

– Я прислан к вам Немировичем и Боярским сказать вам от имени МХАТа: придите опять к нам, работать для нас. Мне приказано стелиться, как дым, перед вами… Мы протягиваем к вам руки, вы можете ударить по ним… Я понимаю, что не счесть всего свинства и хамства, которое вам сделал МХАТ, но ведь это не вам одному, они многим, они всем это делают!

– Конечно, – сказал Булгаков. – МХАТ сокращенно – Московский хамский театр. – И в итоге не сказал ни «да», ни «нет». И стал еще более раздраженным. Во МХАТ придется возвращаться ради пьесы о Сталине, которая призвана значительно улучшить жизнь и проложить лыжню для двух лыжников – для Мастера и его Маргариты. Но до чего же ему не хотелось!

– Ведь они могли все хотя бы отстегнуть от своих премий понемногу и купить лично от МХАТа мне хороший подарок. А еще лучше деньгами.

Дмитриева послали с новыми уговорами:

– Михаил Афанасьевич, МХАТу до зарезу нужно, чтобы написали им пьесу. Они готовы на все!

– А что такое это ваше «на все»! – воскликнул обиженно Булгаков. – Мне, например, квартира до зарезу нужна – как им пьеса! Не могу я здесь больше жить! Пусть дадут квартиру!

– Дадут. Они дадут.

– Немировичу-Дамченко дадут. Еще одну. Ему мало. Прислушайтесь, какая тут слышимость. Когда жена Габриловича орет на своего мужа, мне порой кажется, это я ору. Поймите… Ничему на свете не завидую – только хорошей квартире!

Раздражительность нарастала. Он с унынием смотрел в окно на то, как ноябрь рвет улицу в куски. Мокрый ледяной ветер, пытающийся экспроприировать зонтик, выводил его из себя. В ЦДЛ сцепился с поэтом Чачиковым, подсевшим посоветоваться по поводу своей поэмы о встрече Пушкина с Шевченко.

– Такого подонка, как этот Тарас, не сыскать, уж будьте покойны! – взбеленился Булгаков. – Его в Петербурге обласкали, заплатили живоглоту помещику бешеные деньги, чтобы выкупить хлопца из крепостной зависимости, императрица внесла две трети суммы. Его опекали, нахваливали… Чем же этот негодяй ответил? Поэмой «Сон». Вы читали ее, Сашико? Кстати, почему вы Чачиков? Вы же в подлинике Чачикошвили, а чача – мужской грузинский напиток. Срочно переименуйтесь в Чачина.

– Поэма «Сон»?.. – пробормотал Чачиков. – Ну да, там он императрицу нехорошо обзывает…

– Императрицу! Да он там на весь русский народ льет помои, обвиняет его черт знает в чем. Мол, Петр Великий построил свой град на костях украинцев. Полное вранье. Украинцев ему поставлял Мазепа, им платили деньги, и они рыли Ладожский канал, да и то недолго. И подыхали от беспробудного пьянства. Как и сам Тарасык. Отчего умер Шевченко?

– От последствий каторги…

– Сами вы – последствие каторги. Он был в солдатах, бил там баклуши, пьянствовал. Его и там опекали. И когда вернулся, его тут все жалели, дураки. А Тарасык проклинает москалей, именует их катами, то бишь палачами. Якобы москали истребили всех хохлов. Непонятно только, откуда новые народились. Вы ничего не знаете, Сашико, а лезете писать слюнятину о дружбе между великим гением и слабеньким виршеплетом. Пушкин погиб на дуэли, защищая честь жены. Шевченко умер от водянки, вызванной циррозом печени, в результате чудовищного пьянства. И из него сделали жупел борьбы против москалей. – Тут Михаил Афанасьевич подбоченился, в глазах мелькнул бесенок. – Впрочем, у него есть гениальное стихотворение. «Завещание». Гениальнее даже пушкинского «Памятника».

– Ну, вот видите, – облегченно вздохнул Чачиков. – Напомните?

– Охотно. Записывайте: «Як помру, то не ховайте. В жопу пороху напхайте. Подпалите и тикайте. Як бабахнет – не шукайте».

– Теперь я понимаю, почему все украинские писатели, с которыми я разговаривал, так люто вас ненавидят, – укоризненно покачал головой Чачиков, встал и пересел за свой столик.

– Ох, Миша-Миша, – проворчала Елена Сергеевна. – Зачем опять провоцируешь? Ведь этот гаденыш все про тебя украинцам расскажет, как ты их люто ненавидишь.

– Я? Это я, который Гоголя считает своим учителем? Я ненавижу лишь прохвостов. Тех, кто в угоду Европе хочет взаимоуничтожения русских и украинцев. А Украину я люблю. Песен знаю в сто раз больше, чем те украинские письменники. А вот это, из «Вечеров на хуторе близ Диканьки»: «Мени нудно в хати жить, ой, пусти менэ из дому – де богацько грому, грому! Де гуляють вси дивки тай гопцюють парубки». Пийдемо до дому, моя Королевушка, нудно мени тут, томно мени.

Вернулись домой, а на пятом этаже в очередной раз происходило то, что Булгаков называл плясками на Лысой горе, сатурналиями и вакханалиями. Люстра качалась, лампочки тухли, того и гляди обвалится потолок.

– Если мы отсюда не уберемся, я ничего не буду больше делать! Это издевательство – писательский дом, называется! Войлок! Перекрытия! – в бешенстве кричал Михаил Афанасьевич, вот-вот из глаз синие искры посыплются.

Когда дом в Нащокинском только возводился, строители клялись и божились, что будут особые стены и перекрытия, проложенные толстым слоем звуконепроницаемого войлока:

– Мы знаем, что ваш труд требует тишины.

– Они уверяли, что будет тихо, как в склепе. Только не уточнили, что как в склепе у неугомонившейся колдуньи. Нет, я пойду сейчас и буду бить морды. Чертов дядя Степа!

От битья морд удерживало лишь одно веское обстоятельство. Михаил Афанасьевич самозабвенно любил пасынка, а Сережа восторгался «Дядей Степой» – поэмой молодого детского писателя Сергея Михалкова. Именно этот двадцатипятилетний оболтус жил прямо над Булгаковыми. Поговаривали, что он находится под личным покровительством Сталина, которому так понравилось стихотворение «Светлана», что он читал его своей девятилетней дочери Светлане.

Молодость, молодость! Михалков обожал шумные гулянки с танцами. Два года назад он женился на дочери художника Кончаловского, дамочке на десять лет его старше и тоже детской писательнице. Свадьбу отмечали месяц. В прошлом году у Михалковых родился первенец Андрюша, и снова – месяц веселья.

– Сегодня-то что у них родилось? Боже мой, ну и дом у нас!

Квартира в Нащокинском доставляла блаженство весь первый год их проживания в ней. На второй год мирились и с постоянными поломками, протечками, и с трещинами на потолке, и с шумом отовсюду – сверху, снизу, с боков. На третий год мириться уже не осталось сил. На четвертый сделалось невыносимо. А теперь заканчивался пятый год, и стоны Михаила Афанасьевича о новом жилье слышались чуть ли не ежедневно.

В прошлом году замаячила зыбкая перспектива получить улучшенную квартиру на Якиманке, в Лаврушинском переулке. Вот там дом так дом! Основательные стены и перекрытия, солидные фасады. Не дом, а настоящая крепость. Но туда вселились те, в ком власть не сомневалась. Ладно там Каверин, Пастернак, Паустовский, но в основном сплошь все серенькие писаки и критики, такие, как Литовский, Юзовский, Билль-Белоцерковский, Вишневский, Федин, Сельвинский, Луговской, Гладков, Грибачев, Кирсанов и прочие того же ранга. Сумели подсуетиться гудковцы – Катаев, Ильф и Петров, и даже забулдыга Олеша. Булгаков в списках на получение квартиры в Лаврушинском то появлялся, то исчезал, как беспомощный утопающий, и в конце концов окончательно утонул, исчез.

И остались они с Люсей здесь, в Нащоке. Это тоже не давало покоя. Вот и сейчас, не в состоянии работать при такой вакнахалии на пятом этаже, Булгаков ходил и скрипел зубами. А в итоге ляпнул нечто, что заставило бедную Елену Сергеевну содрогнуться:

– Я не то что МХАТу, я дьяволу готов продаться за квартиру!

Жена, помолчав, произнесла с укором:

– Ты что говоришь такое? Немедленно возьми свои слова обратно!

– И не подумаю! Боишься, что прогневаю Бога? Но он первый меня прогневал. Каким только босявкам не дал квартиры в Лаврушке, а человек, пьеса которого ставилась рекордное количество раз, вынужден ютиться в этой развалюхе, которая того и гляди окончательно рухнет.

– Вспомни, сколько людей имело все: квартиры, дачи, заграницы, деньги, успех, а потом их уводили и – бултых! Хотя бы того же Соломона. Вспомни!

– Да помню, помню. Царя. Копи у него еще были, он на них литрабов держал, заставлял на себя вкалывать. Как ты думаешь, когда он придет?

– Кто? Соломон?!

– При чем тут Соломон! Этот, которому я только что пообещал душу продать за квартиру. В какие сроки у него в канцелярии разбираются такие обращения? Может, быстрее, чем в советских?

– Ну что за глупости, Миша! А еще сын известного богослова!

– Воображаю, придет эдак в образе советского чинуши: «Извольте подписать договорчик: “Исполнитель обязуется предоставить заказчику пятикомнатную квартиру на Якиманке в Лаврушинском переулке. Заказчик обязуется в ответ отдать в полное распоряжение исполнителю свою бессмертную душу. В случае невыполнения обязательств душа возвращается в распоряжение заказчика”».

Канцелярия оказалась такая же, как и советские. Никто не звонил и не приглашал заключить договор, по которому они бы уже к Новому году переехали на Якиманку.

Вместо этого вернулась суета вокруг «Рашели». Еще в сентябре Большой театр предложил Михаилу Афанасьевичу написать либретто по рассказу Мопассана «Мадмуазель Фифи». Германия, грозно марширующая под истеричные карканья Гитлера, безусловно и очевидно готовилась к войне против СССР, срочно понадобились антинемецкие сюжеты, и этот рассказ прекрасно соответствовал. Отвратительные пруссаки на территории оккупированной Франции ведут себя хамски, заняв богатое имение, бьют посуду, уродуют мебель, устраивают взрывы в комнатах. А когда им надоели бесчинства, заказывают проституток. Одна из них, еврейка Рашель, возмущается после того, как самый мерзкий немец по прозвищу Мадмуазель Фифи говорит, что отныне все французы рабы Германии, а все француженки – рабыни, он лупит гневную Рашель, та убивает его, ударив ножом в горло, и успевает сбежать через окно. Потом ее прячут, и, когда немцев изгоняют, она находит свое счастье.

Перечитав заново рассказ, Булгаков стал быстро набрасывать сцены будущей оперы. Сначала назвал «Фифи», потом переделал в «Рашель». В композиторы выбрали Дунаевского, он приехал в Нащокинский, наброски понравились, загорелся, бросился к роялю и принялся наигрывать такты:

– Вот здесь надо будет брать у Бизе. Что-нибудь такое страстное, эмоциональное! У Пуччини! Вот послушайте, это ария Рашели!

Дуня, как звали Исаака Осиповича друзья, славился тем, что не сочинял свою музыку сам, а брал у других композиторов и переделывал столь виртуозно, что получалось совершенно новое и чаще всего замечательное. Вот и сейчас он хватался за парафразы из Бизе и Пуччини, на ходу обрабатывал, и изначальное воровство быстро превращалось в волшебство.

– Гляди в оба, – шепнул жене Булгаков, – как бы он у нас какую-нибудь Аделиту не слямзил.

Работая над фильмом «Веселые ребята», Дунаевский позаимствовал мелодию из голливудского фильма «Вива Вилья!», там мексиканские повстанцы пели песню «Аделита», он ее и прикарманил, сделал марш «Легко на сердце от песни веселой». Думал, никто не узнает, но прямо на следующий год после выхода на экраны «Веселых ребят» состоялся первый и пока единственный Московский международный кинофестиваль, и американцы привезли на него картину «Вива Вилья!». В зале смех, люди подпевают мексиканцам: «И любят песню деревни и села, и любят песню большие города». Кто-то орет: «Дунаевский вор!» Разразился жуткий скандал в прессе, и, если бы не вмешательство Сталина, карьере Дуни настал бы конец. Но с тех пор он старался, чтобы никто не распознал, откуда ноги растут.

Булгаковское либретто зажгло его, и он скакал на рояльном стульчике, попутно рассказывал еврейские анекдоты и лепетал о любви к творчеству Булгакова. Веселье омрачил Леонтьев:

– На днях Самосуд сказал, что Булгаков поднял вещь до трагедии и что для «Рашели» нужен другой композитор!

– Предатель ваш Самосуд! – воскликнул Дунаевский, мгновенно опустив крылья. – Продаст человека ни за грош. Это ему нипочем.

– Не выйдет! – взвился Булгаков. – Мы отстоим нашего Дуню!

– Повелеваю отстоять нашего Дунаевского! – подняла бокал Елена Сергеевна, Исаак Осипович пристально взглянул на нее, бросился пред нею на одно колено и горячо прижался губами к ее руке:

– О, повелительница!

На другой день он прислал ей громадную корзину цветов. Михаил Афанасьевич отправился к главному дирижеру Большого театра:

– Товарищ Самосуд, прекратите творить самосуд! Кого хотите вместо Дунаевского?

– Этот вопрос решен. Дуня хороший мальчик, но он годится для веселых поскакушек. Вы – гений, превратили короткий мопассановский рассказ в шекспировскую трагедию. Я решил дать «Рашель» Кабалевскому.

– Интересно знать, как же дирекция будет смотреть в глаза Дунаевскому? – сурово спросил Булгаков.

– Ласково, – не моргнув глазом, ответил Самосуд.

В общем-то он был прав, музыка Дунаевского – это не романы Достоевского, но Дуня был так симпатичен и Мише, и Люсе, не хотелось, чтобы он получил от ворот поворот. Дунаевский, как только приезжал из Ленинграда в Москву, первым делом мчался в Нащокинский с корзиной цветов для Елены Сергеевны и шутливо изображал из себя влюбленного в нее рыцаря. Впервые ревнуя жену, муж приглядывался к ней и замечал, что той нравятся ухаживания Дуни.

– Не верь ему, – сказал ей однажды. – Он притворяется. Хочет, чтобы под твоим влиянием я добился для него оперы. Ему до смерти нужно прославиться как трагедийному композитору.

Когда раскусили подкладку влюбленности Дунаевского в Елену Сергеевну, он вскоре стал уже не так симпатичен, хотя все равно принимали его в гостях у себя охотно и Михаил Афанасьевич продолжал ходатайствовать за него перед циничным Самосудом.

Булгаковская Москва. Гостиница «Националь», в ресторане которой М. А. Булгаков нередко обедал

[Фото автора]

А вскоре появился другой забавный приятель, причем кто бы ты думал, читатель? Ни за что не догадаешься! Тот самый сосед сверху, которого они люто ненавидели за постоянные ночные вакханалии, устраиваемые именно тогда, когда Булгаков садился калачиком перед своим александровским бюро. В очередной раз Михаил Афанасьевич не выдержал и поднялся на пятый этаж. Открывший ему Михалков увидел грозное божество в халате и круглой шапочке академика, но в тапочках на босу ногу.

– Милостивый государь… – обратился сей ночной Зевс к вождю вакханалии, но не успел ничего произнести дальше, как тот бухнулся пред ним на колени и завопил:

– Граждане беснующиеся! Все сюда! К нам бог явился! Прости нас, Господь Вседержитель! Каемся и исповедуемся в бэ-бэ-бэ-буйстве!

Мгновенно распознав в Михалкове родственную душу, Булгаков сменил гнев на милость, рассмеялся, и уже в следующую минуту его схватили, подняли на руки и понесли в квартиру, распевая:

– Хор наш поет припев старинный, вина полились рекой, к нам приехал наш любимый Вседержитель дорогой! Боже, боже, боже! Боже, боже, боже! Пей до дна, пей до дна, пей до дна!

– Нечестивцы! – весело орал Булгаков. – Покайтесь!

– Не покаемся! Хоть режь, не покаемся!

Пили за его пьесы, за его здоровье, за шапочку и за тапочки. Через полчаса сцена повторилась с приходом Елены Сергеевны:

– К нам богиня явилась!

И опять: «Хор наш поет… пей до дна, пей до дна!» Те, что пришли покончить с вакханалией, неожиданно для себя влились в нее. Расположение в квартире Михалковых в точности повторяло собой их квартиру – спальня-кабинет, просторная вакханальная комната и маленькая детская, где на удивление мирно спал малыш Андрюша: чихал я на ваши буйства!

– А когда у нас тихо, попробуй его усыпи, – призналась жена Михалкова, тем самым рассмешив гостью и расположив к себе.

– Это государственная тайна, Наташа, но я должна вам признаться, что мы сами такие, – призналась агент Мадлена.

Сергей Михалков оказался остроумным и веселым, он взялся рассказывать о недавнем случае из жизни, и все ползали от смеха точно так же, как это бывало, когда веселил друзей Булгаков. Он заикался, но это не мешало рассказу, а даже как-то украшало его, осыпало смешными искрами:

– Был я, братцы, на днях на поминках у Туророва. Знаете его? Нет? Важный чин, от него многое зависит. Он похоронил жену, бывшую лет на десять его старше. Рыдал. Скукотища! Но уйти так сразу нельзя. Сами понимаете почему. Закуски скудные, но напитки! Каких только нет! И в таком количестве, что я стал произносить один печальный спич за другим и через час окосел. Выйду подышать свежим воздухом, возвращаюсь и снова говорю. Да так, будто покойная сделала из меня человека. В очередной раз, выйдя на воздух, возвращаюсь, а там! Глазам не верю! Пляшут, смеются, кто-то с кем-то даже обжимается и целуется. Глядь, наконец-то закуски пришли, да такие обильные, что я бросился есть. С меня потребовали тост. Я говорю: «Она была для меня путеводной звездой…» Кто-то кричит: «Ага! Это ее бывший! Бей его!» Я – драпать. Отдышался. Что-то не так. Вернулся. Там опять горят свечи, никто не танцует, но уже и не так скучно. Вдовец подбоченился и смотрит на всех эдак вызывающе. А родня его уже подбивает к тому, чтобы не долго горевать, а поскорее найти молоденькую. Я с новым тостом: «Нет, – говорю, – покойная не была моей путеводной звездой!» Вижу, смотрят на меня с одобрением, и дошел до того, что говорю: «И вообще она была порядочная сука!» Тут опять орут: «Бей его!» Я опять на двор. Отдышался и думаю: нет, надо договорить. Возвращаюсь, а там опять танцы-обниманцы, веселятся. Я кричу: «Сука она!» Они: «Бей его!»

– Короче говоря, там на одной лестничной площадке в одной квартире поминки, а в квартире напротив – свадьба! – испортила рассказ Наташа.

– Не любо – не слушай, а врать не мешай! – топнул на нее муж, но совершенно без злости. – Испортила кульминацию. Вот для чего нужны писатели, чтобы никто не мешал рассказчику. Да, братцы, на одной лестничной площадке. И покуда я туда-сюда бегал, поминки и свадьба перемешались, всюду настало веселье. На поминки бежали, чтобы выпить, а на свадьбу – закусить. А танцы-обниманцы и там, и тут, обе квартиры объединились. Вдовец Туроров, гляжу, уже с невестиной подругой танцует: «Я, – говорит, – жену недавно похоронил. Полностью свободен, а мужчина я хоть куда. Знаете, кем я работаю?» – и на ухо ей шепчет. Потом и вовсе разошелся, бросился меня обнимать: «Сука она была! Вот человек, честно объявивший это! Качай его!» Меня стали качать. Потом кто-то: «Бей его!» Гляжу, меня уже бьют. Потом опять качают. Словом…

– Вернулся в десять часов утра пьяный и весь в синяках, – закончила рассказ Наташа.

– Как хорошо, что рассказ кончился! – признался Булгаков. – А то уже сил нет смеяться. Живот лопнет. Вот так история! Записали?

– Пока нет.

– Спешите. Не то я через неделю сяду и напишу.

Так началась недолгая дружба Булгаковых и Михалковых. Стали ходить друг к другу в гости, соревновались, чьи брехни лучше. Михаил Афанасьевич врал о встречах со Сталиным, Сергей Владимирович выдумывал на ходу истории не хуже той, про свадьбу и похороны. А с недавних пор он начал сочинять забавные басни. Как-то раз Михалковы заглянули:

– Что делаете?

– Да вот, диктую жене письмо Молотову, – ответил Булгаков. – Он пишет, спрашивает, устраивает ли меня жилье. Я отвечаю, что нужна квартира получше, а то Михалковы житья не дают своими сатурналиями. Как узнают, что очередного врага народа расстреляли, так и пляшут. А врагов народа у нас ежедневно отправляют земляные ванны принимать.

– Правильно, – кивнул сосед сверху. – К тому же дом наш, братцы, будут сносить. В связи со строительством Дворца Советов.

– Как?!! – в один голос воскликнули Булгаковы.

– А при чем тут Дворец Советов? – пожал плечами Михаил Афанасьевич. – Он от нас шагах в трехстах, не меньше.

Но в это время позвонили из школы: Сереже подшибли ногу, Булгаков помчался, привез Тюпу, нес его на руках на четвертый этаж. Приехал хирург, осмотрел, вздохнул:

– Покой, компрессы. Пока неясно, трещина или растяжение связок.

Михалков пообещал, если что, пристроить в лучшую больницу. Вот жук! Парню двадцать пять лет, а уже у него все всюду схвачено. Засиделись с Михалковыми до двух часов ночи в разговорах. Булгаков то и дело к Сереже:

– Ну как ты, Тюпочка? Больно?

– Больно. Потап, – он подозвал к себе отчима. – а это правда тот самый Михалков? Мне в школе не верят.

– Тот самый, он может паспорт принести.

– Так вы там продолжайте смешные истории рассказывать. Я смеюсь, и мне лучше.

– Вот оно, спасительное предназначение выдумок! – воскликнул отчим, вернувшись к жене и гостям.

– Конечно! – подтвердил Михалков. – Когда я в детских больницах читаю своего «Дядю Степу», на другой день мне звонят: повальная выписка!

– Охотно верю! Благочестивое вранье. Продолжаем врать.

– Не врать, Михаил Афанасьевич, а сочинять фаблио, – поправил Михалков. – Так вот, приезжаем мы как-то с Наташкой…

Но брехни или, если так угодно, фаблио время от времени все равно сводились к перспективам дома.

– Я, братцы, пожалуй, тоже письмо Молотову напишу, – с серьезным видом говорил Михалков. – Так, мол, и так, соседи снизу Булгаковы постоянно ходят у себя по потолку, скачут по нему, и у нас полы трясутся, стол переворачивается, из чернильницы выплескиваются чернила, прошу выделить более устойчивое жилье.

На другой день и у Сережи нога пошла на поправку. Накануне Сережа сообщил, что у них в классе Ситник ходит с рогаткой и стреляет по стеклам. Тотчас этот Ситник попал на страницу, когда Маргарита влетает в окно к перепуганному мальчику:

«– Не бойся, не бойся, маленький, – сказала Маргарита, стараясь смягчить свой осипший на ветру, преступный голос, – это мальчишки стекла били.

– Из рогатки? – спросил мальчик, переставая дрожать.

– Из рогатки, из рогатки, – подтвердила Маргарита, – а ты спи!

– Это Ситник, – сказал мальчик, – у него есть рогатка.

– Ну, конечно, он!

Мальчик поглядел лукаво куда-то в сторону и спросил:

– А ты где, тетя?

– А меня нету, – сказала Маргарита, – я тебе снюсь».

Елена Сергеевна смеялась до слез:

– Вот так Сережин одноклассник, знать того не зная, попал в бессмертное творение гения.

А очередная история про Бубкина и Конопата рассказывала об их борьбе с рыцарями ордена рогоносцев – нехорошими мальчиками, которые стреляют из рогаток по кошкам, собакам, голубям и окнам.

На встречу Нового года Михалковы звали с собой к кому-то на Николину гору в поселок РАНИС – дачный кооператив работников науки и искусства, мечта любого дачника. Но Сережина нога еще болела, нельзя ходить, куда тут поедешь? От всех приглашений пришлось отказаться, а когда люди узнали, что Булгаковы будут встречать Новый год дома, желающих приехать 31 декабря к ним сразу набралось двадцать человек.

– Да у нас столько рюмок нет, вилок! – ужаснулась Елена Сергеевна. – Да и когда на Новый год много собирается, всегда это плохо.

Пришлось Михаилу Афанасьевичу всем врать:

– Нас на Кудыкину гору пригласили. Как это нет? Есть такая. Условное название дачного поселка. Так что с наступающим!

Или:

– Нас в посольство Тускароры позвали. Есть, есть такая. На днях объявила о своей независимости от Соединенных Штатов.

Разрешили прийти только Вильямсу с женой, Борису Эрдману и его брату Николаю с женой. Михаил Афанасьевич раздобыл настоящую елку, и, когда ее нарядили и зажгли, Сережа аж вскочил на ноги:

– Ничего не болит!

На столе в пустую вазу поставили высушенную особым способом хризантему. Жена Вильямса сказала:

– Засохший цветок – плохая примета. Надо убрать.

– Не-не-не-не! – воспретил Булгаков. – Это моя государственная награда за прошлый год.

Глава сорок седьмая

Душа возвращается заказчику

1939

Ничего не поделать, дорогой мой читатель! Мне тоже не хочется расставаться с нашим героем. Но время неумолимо тащит нас вперед, а издатели уже зло косятся на объем нашей книги: мол, «Мастер и Маргарита» и то меньше, кончайте, вы что, на два тома нацелились? Извольте закругляться! Но как тут кончишь, если не все, далеко-далеко не все рассказано о бывшем враче, потом драматурге, рассказчике, романисте и либреттисте? Так что не обращаем внимания на этих издателей, они вечно были занудами, и – за мной, читатель!

В первый день нового года позвонили из секретариата Совнаркома: письмо об улучшении жилищных условий зарегистрировано и передано в Моссовет. Приехавшие заканчивать встречу 1939-го Михалковы обнадежили:

– У Сергея есть там связи, – сказала Наташа.

– Я попробую, – добавил Сергей, потупился в неуверенности и принялся очень смешно рассказывать о новом руководителе Госкино Дукельском, полнейшем болване. Истории о нем сыпались уже отовсюду, одна смешнее другой: – Совсем свежая. Он говорит: «А почему у нас на “Мосфильме” сотрудники ходят на работу, когда им взбредет в голову? Разве им не положено, как всем гражданам страны, приходить к определенному часу утром и уходить в определенный час вечером?» Ему объяснили, что существуют планы съемок, некоторые режиссеры предпочитают снимать ночью, и так далее. А он: «Разгильдяйство! Приказываю всем ходить в назначенное время. С десяти до восемнадцати». – «С десяти до шести?» – «С десяти до шести это будет двадцатичасовой рабочий день. Такого ни в одной буржуазной стране нет. Повторяю: с десяти до восемнадцати. И почему еще у вас одни получают большие деньги, другие не очень?» Ему объясняют, что есть крупные режиссеры и актеры, а есть не очень, есть штатные сотрудники, а есть внештатные. Есть расценки фильмов разной категории. И, представьте себе, он издал указ, чтобы все получали единую зарплату, а на каждую картину одинаковый бюджет, ни больше ни меньше!

– Да уж, – промолвил Булгаков. – Задумаешься, идти ли теперь в киносценаристы. Но, думаю, такой дурак ненадолго.

Перед православным Рождеством – новая радость: на очередном спектакле «Дней Турбиных», уж в который раз, присутствовал сам Сталин с членами правительства.

– Неужели его канцелярия заработала? – задумчиво спросил Михаил Афанасьевич.

– Чья?

– Ну, того, с кем я предложил заключить договор.

– Да ну тебя, Миша! Давай лучше в церковь сходим.

В церкви ему не понравилась проповедь. Унылый священник с отрешенным видом как будто уговаривал людей не грешить, покаяться, сильнее верить, а за то-то и то-то им будет то-то и то-то, будто люди перед этим спросили его, а каковы, собственно, будут условия договора. А он и не вполне уверен, сможет ли его руководство выполнить договорные обязательства.

Дома Рождество встречали с Эрдманами, и Николай стал уговаривать Булгакова не унывать, смириться, верить в судьбу, а потому немедленно начинать писать новую пьесу, и непременно для МХАТа, будь он неладен.

– Вы, Николай Робертович, проповедуете весьма неуверенно, как местный протоиерей, – заметил ему Булгаков. – А что насчет пьесы, так я уже решил, что буду писать ее о Сталине.

И он вернулся к наброскам этой пьесы, чтобы теперь уже засесть за нее основательно. Читал первые сцены жене, та расхвалила:

– Очень живо. Все персонажи живые. Бог даст, удача будет!

– Бог или?..

– Перестань, Миша!

– Нет, я чувствую, что рыбка схватила наживку. Вот-вот на нас посыплется золотой дождь.

Первого февраля, открыв «Известия», он увидел огромную статью: «Государственные награды писателям». И – заколотилось сердце!

– Вот оно! – задыхаясь от волнения, стал он бегать по газетным строчкам в жажде споткнуться о родное «Булгаков М. А.» – Но где же? Где же оно?

Подробно сообщалось о награждении орденами. Орденом Ленина более двадцати, включая даже этого юнца Михалкова. Более сорока человек – орденом Красной Звезды и больше ста – орденом «Знак Почета». И среди этих двухсот счастливчиков не хватало только одного – Булгакова!

– Люся, только послушай, кого наградили орденом Ленина! – позвал он жену и, когда она пришла, зачитал список: – Асеев, Бажан, Вирта, Гладков, Дадиани, Демирчян, Катаев, Колас, Корнейчук, Купала, Маркиш, Маршак, Михалков, Павленко, Петров, Погодин, Твардовский, Тихонов, Тычина, Фадеев, Шолохов. На букву «Б» в этом списке должен был быть Булгаков, но его заменили на бездарного Бажана.

На этот день они получили приглашение от Жени Петрова, но Булгаков перезвонил ему спросить, не отменяется ли.

– Почему же отменяется?

– Ну, вы там получили ордена, наверное, весь Лаврушинский будет устраивать сатурналии.

– Да, я тоже в списке, но праздновать со всеми не буду. Так что приезжайте, милости просим.

Таксист, везший Булгаковых на Якиманку, весело сказал:

– Я уже вас третьих туда везу. Ну, там у вас в Лаврушинском нынче будет канкан в сметане, вся Москва гудит.

Квартира у Петровых оказалась тоже трехкомнатная, примерно такая же, как у них в Нащокинском, только вдвое просторнее. Михаил Афанасьевич мгновенно сжался от обиды. Горько шепнул жене:

– Как там сказано у них с Ильфом в «Золотом теленке»? «Мы чужие на этом празднике жизни».

– Миша… – пристыдила его хмурым взором Елена Сергеевна.

К счастью, жена Петрова была на последнем месяце беременности, вот почему они не пошли буйно праздновать с остальными жильцами дома, многие из которых сегодня узнали о наградах.

– Мы нынче по-тихому, ладно? – спросила Валентина Леонтьевна, поглаживая круглый животик. – Я не понимаю, почему в числе награжденных…

Гостиная в квартире В. И. Немировича-Данченко в Глинищевском переулке, где М. А. Булгаков читал хозяину квартиры пьесу «Батум»

[Фото автора]

– Валюша! – осек ее муж, на что Михаил Афанасьевич мгновенно нашел что ответить:

– Видите ли, Валечка, я не хотел вас огорчать, но по поводу меня есть особое распоряжение. Вы же знаете, что перед самым Новым годом вышел указ о новой высшей награде «Герой Социалистического Труда». Ею пока не наградили ни одного человека, и первым не может быть никто иной, кроме Сталина. Он получит ее в конце года к своему шестидесятилетию. Так вот, тогда же, сразу за Сталиным, получу и я. Причем первым среди писателей.

– Ого! – воскликнул Петя, десятилетний сын Петровых. – Здорово!

– Уж извините, но такова любовь ко мне Иосифа Виссарионовича. Так что вот. Правда, Люсенька?

– Да, – ответила Елена Сергеевна, мелко заморгав и взбодрившись. – Мы не хотели вам говорить. А ты, Мишенька, такой неделикатный.

– Как у вас тихо, – заметил Булгаков. – А таксист нам сказал, что уже весь дом празднует. Еще так выразился: «канкан в сметане».

– Это верно, – ответила Валечка. – Весь дом на ушах стоит. Просто здесь звуконепроницаемость стопроцентная. Не то что в Нащокинском было. Скорее бы и вы сюда переехали.

– В марте, – заверил Булгаков. – Опять-таки Сталин лично взял под контроль. Вызвал к себе Ефремова и говорит: «Ты Моссоветом руководишь? Почему же твоя Москва до сих пор о Булгакове не позаботилась? Тебя как лучше – кверху ногами в Лаврушинском повесить или живьем закопать во дворе Нащокинского переулка?» Словом, скоро и мы к вам присоседимся, уж будьте покойны.

– Ох, ну если так, то я за вас так рада, так рада! – защебетала Валечка и действительно искренне обрадовалась.

Булгаков посмотрел на жену, и та залихватски ему подмигнула.

Вечер в итоге прошел задушевно и тихо, Евгений Петрович заводил свою шикарную радиолу, про которую Петя хвастливо заметил:

– Ее папа из Америки привез, когда с дядей Ильфом туда мотался. «Одноэтажную Америку» читали?

– Читали.

– А почему папе только орден Ленина, а вам сразу Героя Социалистического Труда?

– Потому что папа твой еще не дорос. Ему сколько? Под сорок? А мне уже под пятьдесят. Понимать надо.

На американской радиоле слушали сначала Чайковского, потом Дебюсси, беседовали негромко, чтобы не беспокоить человека в животе, который постоянно брыкался.

– Ну, Илюша, прекрати свой канкан в сметане, – увещевала его Валечка. – Мы уже ему имя дали. В честь Ильфа.

– А если будет девочка?

– Нет, только мальчик, у меня чутье.

Потом еще слушали «Голубую рапсодию» Гершвина в исполнении оркестра Пола Уайтмена.

– Я не понимаю, – сказала Валечка, – почему-то эта музыка пробуждает во мне нечто первобытное, ветхозаветное.

– Полуджаз-полусимфония, – заметил Булгаков. – Эврика! Вот что надо сделать Дуне с «Рашелью»! Вот что у него получится!

В прошлом году было мхатовское свинство, в этом – неполучение ордена… Сколько бы он ни пытался бодриться, а такое неискоренимое неприятие его советской властью раздирало ему сердце.

– Вот дали бы мне орден, разве стала бы эта Немченко так хамить? – негодовал он, вернувшись с очередной пытки.

Вызвали в Комитет по делам искусств, причем не к председателю, а к завотделом репертуаров, какому-то товарищу Немченко, та оказалась женщиной, и давай изгаляться:

– То, как в Лондоне поставлена ваша пьеса, в общем и целом, я вижу в том диверсию с вашей стороны. Вам не удастся отвертеться.

– Что вы от меня хотите? – устало спросил Михаил Афанасьевич.

– Ежедневно посещая американское посольство, кому и как вы давали указания о том, чтобы в Лондоне с помощью вашей пьесы агитировали за белогвардейцев?

– Простите, разве мы с вами на Лубянке?

– Пока нет, но если дать ход вашему делу, то вскоре вы будете давать ответы на мои вопросы именно там. И не думайте, что снятие товарища Ежова развяжет руки таким, как вы!

Кровавого изувера и извращенца сняли с должности еще осенью прошлого года. На его место назначили бывшего первого секретаря компартии Грузии Лаврентия Берию, который первым делом арестовал всех ежовских палачей, но пока оставалось непонятным, кого он поставил на их место, таких же извергов или порядочных чекистов. Во всяком случае, аресты среди населения резко пошли на спад. Неужто опять начинается?!

Отвратительный разговор с Немченко продолжался больше часа. Видно было, что эта щука ни на что не уполномочена, а просто измывается. В итоге Булгаков не выдержал и сказал:

– Мы ходим вокруг да около. Выпишите мне документы, чтобы я мог поехать в Лондон и на месте разобраться с вопиющей ситуацией.

– Еще чего! – возмутилась щука. – Не хватало, чтоб меня расстреляли из-за какого-то белогвардейца!

– В таком случае я спешу. Меня ждут в Большом театре. Там готовится новая премьера оперы «Иван Сусанин», на которой будет присутствовать товарищ Сталин. И я непременно доложу товарищу Сталину о нашем разговоре. Честь имею!

Немченко побледнела, окаменела и смогла вымолвить лишь:

– Идите.

Но, вернувшись домой, он мог не храбриться, а отдаться в объятия жены и ей поскулить о том, как любая босявка чувствует в себе силу и право его обидеть, пнуть, запугать.

– Так и ждут, что я ослабею, поползу на животе, и любой спец пришибет меня палкой насмерть. Но я не поползу на животе. Я умру стоя, как сказала Долорес Ибаррури!

Уже через четыре дня Немченко уже вежливо попросила его снова прийти, извинилась за жесткий тон:

– В общем и целом, все это затеял Смирнов из ВОКСа. Вот его письмо Солодовникову. Что пьеса в Лондоне идет в извращенном виде.

– А есть ли там вообще извращения? Может, там просто играют первый вариант, украденный Каганским. Вот кто настоящий враг. И советской власти, и мой лично. Он работал в журнале «Россия», потом сбежал за границу, прихватив мой договор на издание «Белой гвардии» и некоторые мои рукописи, включая первый вариант «Дней Турбиных», совершенно сырой. Этот подонок – мой злой гений, издает подделки под мою прозу и получает деньги. Вот кого бы на Лубянку. А о Смирнове я непременно расскажу товарищу Сталину. Разрешите я перепишу несколько фраз из его письма.

– Не имею права! – Немченко прижала письмо к груди, как фотографию коханого хлопца, и на сей раз покраснела.

– Вы должны ходатайствовать о том, чтобы меня направили в Лондон. Я обязуюсь разобраться с тамошним театром и за шкирку притащить сюда Каганского. А в ближайшие дни обо всем доложу Иосифу Виссарионовичу.

Лицо Немченко превратилось в свеклу, из которой вылезло одно-единственное жалобное слово:

– Валюты…

– Валюты? – саркастично переспросил Булгаков и продолжил на латыни: – Valuta – non penis, in manus non recipe. Слышали такую поговорку? Товарищ Немченко! Вам плохо? В таком случае вы свободны.

– Спасибо, – пробормотала щука, превратившаяся в плотву, и сделала пару шагов к двери, но спохватилась: – Позвольте…

– Ах да, это же ваш кабинет. В таком случае я вас покидаю. Не волнуйтесь, товарищ Сталин во всем разберется. Сегодня же он будет на «Сусанине», и я с ним поговорю.

И он действительно отправился в Большой театр, где действительно состоялась премьера оперы Глинки, которая прежде называлась «Жизнь за царя». И действительно ждали Сталина. Михаил Афанасьевич предчувствовал, что сегодня ему удастся лично переговорить с ним. Новое советское либретто под названием «Иван Сусанин» написал Сергей Городецкий, Булгаков же выступал в качестве редактора и, по указке Самосуда, многое переделал, считая вариант Городецкого выхолощенным:

– Ой, халтура! Ой, не пройдет! У прежней оперы лицо умнее.

После революции творение Глинки не исполнялось. Когда Тухачевский наскоком пытался захватить Польшу, либретто таким же наскоком переделали, Ваня Сусанин стал самоотверженным комсомольцем, а в финале пелось: «Славься, славься, советский строй! Нас наводящий на храбрый настрой…» Но Тухачевский получил по зубам, и про Глинку забыли.

Сейчас, в начале 1939 года, опера обретала политическое звучание, поскольку вновь ожидалась война с Польшей. Надеясь на помощь Гитлера, поляки открыто готовились к нападению на вечно ненавидимую ими Россию. Вот почему премьера рассматривалась как государственно важная.

Увы, Сталин не появился. В ложе сидели только председатель Президиума Верховного Совета Калинин и нарком обороны Ворошилов, в партере – нарком иностранных дел Литвинов. В итоге и исполнение оказалось средней руки, и занавес давали только два-три раза.

Михаил Афанасьевич пережил очередной удар, начались головные боли, коими он уже давно наделил своего Понтия Пилата. Он стал мрачен, не обрадовался приезду Дунаевского, который теперь стал раздражать его, уж очень ластился, уж очень хотел содействия, чтобы его музыка «Рашели» пошла, а Булгакову она не нравилась. Дуня не принял его предложения соединить в опере Гершвина с Дебюсси, чтобы когда немцы, то – Гершвин, а когда французы – Дебюсси. Исаак Осипович до четырех часов ночи мучил рояль, пытаясь влюбить Михаила Афанасьевича в свои наброски, а тот только морщился, разговаривал хмуро. Когда гость ушел, Елена Сергеевна взялась пилить мужа за его неприветливость, на что тот ответил:

– Если умру, за такого, как он, не иди. Легкий, но поверхностный. Летает, но не орел.

– А вся страна поет песни на его музыку, – возразила жена, на что муж сильно обиделся, увидев намек на то, что Дунаевского страна знает и любит, а его не знает и не любит. Они вдребезги разругались, утром он, не говоря ни слова, на весь день ушел по делам, она плакала и тосковала, но вечером он явился с огромной корзиной цветов и запел:

– Много песен про Люсю пропето, но еще не сложили такой, чтобы, Мишиным сердцем согрета, пролетела над милой женой.

Она так обрадовалась, что он больше не обижается, со слезами бросилась к нему на шею – целовать, целовать, целовать:

– Миша, ты очарователен! Обожаю тебя!

– Прошу занести эти слова в протокол, – произнес он голосом Швондера, каким он его себе представлял. – И немедленно. Где там твой дневник? Так, заноси.

И после слов «Ложусь спать», написанных перед его возвращением, она занесла: «Миша очарователен. Обожаю его!»

На другой день он оказывал Дунаевскому любезности, и они хорошо поработали над «Рашелью».

А в начале марта на «Ивана Сусанина» наконец соизволил пожаловать тот, с кем так хотелось побеседовать лично. Только бы артисты не подкачали, чтобы он потом пришел всех поздравить с успехом! Подкачали! После первого акта правительственная ложа благосклонно аплодировала, но потом Антонова в монастырской сцене залезла не в те слова, сбила всех, получился музыкальный колтун, из которого еле-еле выкарабкались. Посмотрев на правительственную ложу, Булгаков увидел, как Сталин медленно поднялся и хмуро ушел. Он тоже поспешил прочь из театра, надеясь как-то случайно пересечься, но неуловимый собеседник уже куда-то улетучился, словно Воланд. Нет, не спешил исполнитель исполнить волю заказчика! Вернувшись домой, Михаил Афанасьевич дослушивал «Славься!» по радио вместе с женой.

А потом они с Тюпой заболели филателийным гриппом. Первым его подхватил Тюпа, заразил Потапа, и вот уже они целыми днями только и делали, что раскладывали марки по альбомам, перераскладывали, менялись марками с Сережиными одноклассниками, которые повадились шастать в Нащокинский. Заразился и Женя, заглянувший однажды в гости. Забыв про экономию, про то, что надо откладывать на дачу, Булгаков покупал новые батальоны марок, и дети Шиловского влюбились в него еще больше.

После провального просмотра Сталин дал указания Самосуду, что надо переделать в либретто. Чванливый Городецкий ограничивался фразами: «Морду буду бить тому, кто скажет, что я не имею отношения к этому спектаклю», но ничего исправлять не собирался. Снова обратились к Булгакову. Тот заартачился: либретто Городецкого, а исправлять мне?!

– Миша, это шанс, – настаивала жена. – Исправить все по указаниям Сталина.

– Пошел к черту этот Сталин! – ерепенился Михаил Афанасьевич. – Бегает за мной по пятам, все хочет встретиться. Как влюбленная гимназистка, ей-богу! Я занят. У нас филателистический бум.

Но, конечно же, пофорсил и принялся за переделку либретто. Марки отошли на второй план, потом и вовсе перешли в полную вотчину Сережи и Жени, а их отчим тыкался из одной работы в другую – вновь переделывал «Мастера и Маргариту», что-то поправлял в незаконченном театральном романе, ковырялся в либретто то «Ивана», то «Рашели», то «Матери», то еще чего-то, ради чего его постоянно дергал Государственный Большой театр.

А вот с договором так никто и не приходил. Уж и Михалковы, гляньте-ка, перестали сотрясать люстру своими вакханалиями. Не иначе, уже в Лаврушинский перебрались? Встретили их в ЦДЛ, Сергей кокетливо отводит глазки в сторону:

– Еще нет, но уже помаленьку перебираемся. Нет, не в Лаврушинский, там уже, как в Ноевом ковчеге, каждой твари по паре, и новых не берут. А тут еще и аресты прекратились, ни от кого жилплощади не освобождаются. Это шутка, конечно. Куда? Не могу сказать, боюсь сглазить.

А письмо, написанное на имя Молотова, как попало в Моссовет, так там и сгинуло. Да и черт с ним! Не хочет исполнитель, не надо, душа целее останется. Не ныть же, как Катаев, которому, как напьется, не давал покоя провал его пьесы «Шел солдат с фронта». Вот ведь, и орден Ленина получил в качестве бантика ко всему, что можно урвать от жизни, а все равно ноет. Однажды в Доме актера Катаев подсел к столику, за которым ужинали Булгаковы, Петя Вильямс и Гриша Конский:

– Булгаков, почему ты ужинаешь не со мной, а с этими бездарями? Вильямс, ты ужасный художник, хуже твоих декораций не бывает в природе. А ты, Конский, бездарнейший актер, твой Джингль омерзителен. Разве у Диккенса такой Джингль?

– А что, если по мордасам? – вежливо спросил Конский.

– Перестаньте, Валя, хамить моим друзьям. Вы просто сами бездарный драматург, оттого всем завидуете и злитесь.

Булгаковская Москва. Храм Воскресения Словущего на Арбате, Филипповский переулок, 20

[Фото автора]

– А почему ты, Мишка, вдруг ко мне на «вы»?

– А потому, что, Валя, вы – жопа.

Катаев вскочил, принял офицерскую стойку и молча удалился.

– Аж слышно, как шпоры звенят, – усмехнулся ему вслед Булгаков, который никогда не позволял, чтобы в его присутствии оскорбляли друзей.

В конце марта наконец он сбагрил в театр готовую «Рашель». Написал в Лондон письмо с требованием ставить тот вариант «Дней Турбиных», который идет во МХАТе. А в начале апреля в Большом шел «Сусанин» по отредактированному им либретто. Сталин со своим окружением сначала сидел в правительственной ложе, а ближе к концу переместился в Царскую ложу и, когда спектакль закончился, благосклонно аплодировал. Зал же разразился грандиозными овациями. Занавес поднимали и опускали пять раз.

Михаил Афанасьевич уже ни на что не надеялся. Так оно и случилось. В Царскую ложу к Сталину вызвали только Леонтьева и Самосуда, а потом никакого банкета, никакой встречи вождя с тружениками театра. Вернувшись домой, Булгаков сказал жене, которая приболела и не могла присутствовать в Большом:

– Пригласили. Но я отказался. Не тот случай. Вот был бы я Глинка, тогда понятно. А кто я? Перелицовщик худого либретто Городецкого. Несолидно, Королевушка, несолидно. Да и, если честно, надоел мне этот ваш Сталин. Если будет звонить, скажи, что я раскладываю пасьянс и завтра ему сам перезвоню. Устал я от него. Усталин. Он – И. Сталин, а я – У. Сталин.

Он и выглядел чрезмерно изнуренным человеком, в самый бы раз куда-нибудь на море. А тут еще новая домработница Тина, пришедшая не так давно к ним, да со своим уставом. Девушка хорошенькая, она пользовалась явным успехом у молодых красноармейцев и моряков, которые то и дело шастали к ней в гости, рассиживались в столовой, а она принимала их с видом хозяйки дома. И постоянно зависала на телефоне.

– У Чехова есть рассказ «Тина», – как-то заметил Булгаков. – Там как раз такие сатурналии описываются. Давай-ка, Люся, гнать эту мамзель Фифи в шею. Зови ее ко мне на расправу. Идет? Ага. Послушайте, Тина, внешне вы – картина, а внутри – скарлатина.

И девушка получила расчет, не проработав и трех месяцев. Как раз накануне светлого Христова Воскресения, которое в этом году Елена Сергеевна решительно захотела отмечать, что выразилось в покраске яиц, испечении кулича и изготовлении творожной пасхи с изюмом и цукатами. Все это отнесли в храм Воскресения Словущего на Арбате, освятили и потом в воскресенье пировали.

– Вот увидишь, теперь у нас все дела пойдут как по маслу, – пообещала Елена Сергеевна. – Если и заключать договора, то не с проходимцем чертом, а с более солидным Саваофом.

– Первый даст, но обманет, подсунет дрянь, а второй просто ничего не даст, – проворчал Михаил Афанасьевич. – Или даст, когда тебе уже не нужно. Слышала французскую поговорку? Милосердный Бог дает штаны тем, у кого уже нет жопы.

– Dieu miséricordieux donne des pantalons à ceux qui n’ont plus de cul, – усмехнувшись, повторила пословицу по-французски Мадлена. – И все-таки поверь, теперь все наладится. Ты же сам писал о том, как молитва Елены спасла Алексея Турбина от смерти. Веришь?

– Верю, верю…

Но через несколько дней из Лондона пришел ответ, и снова – удар и обида! Оказывается, пьеса идет с успехом, собирает кассу, а гонорар делится пополам: половину денег получает Каганский, у которого на руках доверенность, подписанная Михаилом Булгаковым, а вторую половину переводят в Париж на имя Николая Булгакова.

– Никаких доверенностей я не подписывал. Какая отвратительная сволочь этот Каганский! Да и братик хорош, получает мои денежки и ни гу-гу. Это с него-то я писал своего Николку Турбина!

Пришлось раскошелиться на телеграмму в Лондон: срочно задержать выплату авторских поступлений Каганскому и в Париж, а все деньги пересылать Михаилу Афанасьевичу Булгакову на адрес: Москва, Нащокинский переулок, 44.

– Да что же такое издевательство надо мной! – не мог успокоиться обворованный автор. – Что за люди!

Из Лондона ответили, что Николка и впрямь все это время получал гонорары родного брата, как свои собственные.

– Представить себе такое трудно, – мрачно ответил Михаил Афанасьевич. – Но приходится так думать.

Наступил май. Уворачиваясь от житейских огорчений, Михаил Афанасьевич стал устраивать домашние чтения – новый подправленный вариант «Мастера и Маргариты», неоконченные «Записки покойника». То, как реагировали слушатели, его расслабляло и утешало. После чтения всегда садились за стол выпить и закусить. Опьянев и еще больше развеселев, он мечтал вслух:

– Вот погодите, опубликую, такая слава взойдет, что мне и Лаврушинского будет мало. Отдельный особняк дадут. В последний раз Иосиф так и сказал: «Отдельный тебе особняк будет». Вы же знаете, как я в прошлом году предупредил его о готовящемся покушении. Так вот, вызывает он к себе Берию и говорит: «Вот ты, Берия, грузинская фанаберия, какой особняк занимаешь? Бывшего московского городского головы Тарасова? Ищи себе другую саклю. Этот особняк я хочу отдать моему лучшему другу Мише». Тут я решительно возразил: «Давайте так: когда выйдет роман, вы мне дадите Героя Социалистического Труда. После вас, конечно. А уж тогда и начнем особняки перебирать. С бериевского плеча мне шубу не надо». Вообще, братцы, если честно, устал я от постоянной опеки со стороны Иосифа. Перед другими писателями совестно. Завидуют, ненавидят меня втайне. Давайте выпьем за нашего Сталина, чтобы он наконец перестал уделять мне слишком много внимания!

Гости пили, закусывали и хихикали.

Отметив свой сорок восьмой день рождения, в середине мая он написал эпилог «Мастера и Маргариты», начинавшийся со слов: «Но все-таки, что же было дальше-то в Москве после того, как в субботний вечер на закате Воланд покинул столицу, исчезнув вместе со своей свитой с Воробьевых гор?» – и завершавшийся словами: «Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым. Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат». Тогда же написал и сцену, в которой Левий Матвей является к Воланду с решением о судьбе мастера. И теперь основательно занялся пьесой «Батум», которую вчерне набросал зимой и в начале весны.

Светлая мечта об истринской даче потемнела, высохла и рассыпалась, как прошлогодняя мхатовская хризантема. Оказалось, что, если не строишься, надо сдавать участок. Благие намерения копить не осуществились, денег на строительство – ноль, и пришлось писать заявление о выходе из дачного кооператива.

– Ничего, Королевушка, после оглушительного успеха «Батума» нам готовую усадьбу дадут, на самом берегу реки. Реки жизни. А там – «Мастер и Маргарита», всемирный успех, Нобелевская премия, особняк в Ницце.

– Только чтоб приглашение на Нобелевскую не перепутали, – хмыкнула Елена Сергеевна. – А то перешлют в Париж, а там и рады стараться. Прости уж…

– Да, что и говорить, удружил братец…

Но, к счастью, на возмущенное письмо Михаила брат Николай ответил, что деньги получает, но складывает их, чтобы при случае отдать. А почему не писал? Писал. Странно, что Миша не получил Колиных писем. Отправились во Внешторгбанк, открыли счет, на который Коля может прислать Мише фунты и франки, оказалось, деньги на него поступать будут, но, чтобы снять их, придется получать особое разрешение, а это весьма трудно.

– Тьфу, пропади оно все пропадом! – поначалу рассердился Михаил Афанасьевич, а потом резко поменял настроение: – Слушай, Королевушка! Все, что ни делается, – все к лучшему. Пусть уж он там копит мои гонорары, а после «Батума» и выхода «Мастера и Маргариты» мы ведь так и так в Париж поедем, лично из его рук и получим кругленькую сумму. И пойдем мы на Монмартр кутить, на Елисейские поля, в Булонский лес. Куда там еще? В ресторан на Эйфелевой башне. Ведь никак не может быть такого, чтобы мы с тобой в Париж не поехали. В Лондон. В Рим. В Мадрид.

Наступило лето. Булгаков вовсю работал над «Батумом», Сережу отправили в пионерский лагерь для детей военных, Шиловский устроил. На июль в Литфонде уже никаких путевок, все расхватали деятели пера, пришлось написать заявление на август. Но до августа Михаил Афанасьевич и не хотел никуда ехать, пока не закончит пьесу о Сталине. Он наконец согласился на переговоры со МХАТом и в начале июня вместе с Еленой Сергеевной отправился туда.

Их встретили исполняющий обязанности директора Калишьян и театровед Виленкин. На столе – разнообразие бутербродов к чаю, свежая черешня, которая еще и на рынках не появилась.

– Первое условие для начала нашего разговора, – задал сразу строгий тон Булгаков. – Квартира в писательском кооперативе, где мы теперь проживаем, оказалась полный швах, все шатается, слышимость невыносимая, работать невозможно. К тому же нас обманули, три комнаты должны были быть просторнее, мне приходится совмещать кабинет с супружеской спальней. Слыханное ли это дело для писателя моего ранга? Итак. МХАТ изыскивает возможность поменять нашу трехкомнатную квартиру на пятикомнатную. И в доме, где стопроцентная звукоизоляция. Только при этом условии я продаю МХАТу свою душу. То бишь отдаю пьесу о Сталине, о которой члены правительства уже знают и одобряют.

– Я очень рад, что вы согласились снова работать с театром, – ответил Калишьян. – Ваши условия я услышал. Скажу сразу, с квартирой будет трудно, но я обещаю решить этот вопрос к ноябрю, максимум – к декабрю. И, простите, никак не пятикомнатную. Только четыре комнаты.

Михаил Афанасьевич сердито втянул в ноздри воздух и шумно выдохнул:

– Ладно. Пока согласен на четыре, но чтобы к концу следующего года нарисовалась пятикомнатная. Обещаете?

– К концу следующего не обещаю, но к концу сорок первого года сделаю. По рукам?

– Договорились.

Булгаков сделался бодрее и добрее, увлеченно заговорил о пьесе, разговор пошел творческий, Калишьян и Виленкин вдохновились идеями пьесы, загорелись поскорее ее получить. Проговорив больше часа, на служебной машине Калишьяна отправились обедать в Клуб писателей. Но не кутить. К пяти часам вернулись домой, Михаил Афанасьевич отоспал свои священные с пяти до девяти и сел работать над пьесой, сказав:

– Раз исполнитель обязуется квартиру по частям, то и душу ему тоже по частям.

Через несколько дней он читал куски «Батума» братьям Эрдманам, им понравилось. Потом сидели все на балконе и мечтали о светлом будущем, глядя, как медленно надвигается гроза. Николай Эрдман после отсидки не вернулся к Александрову, снявшему по его сценариям «Веселых ребят» и «Волгу-Волгу». Теперь он работал с режиссером Барнетом, замышлялся фильм «Старый наездник». Его брат Борис готовил эскизы к чему-то там о 1812 годе, юбилей которого ожидался через три года, а время быстро летит.

– Братцы, – говорил он, сидя на булгаковском балконе, – какая у нас жизнь впереди хорошая! Я вот всей душой чувствую это.

И тут раздался оглушительный раскат грома!..

В середине июня МХАТ прислал договор на пьесу о Сталине, но Булгаков не стал подписывать из-за коварного пункта о том, что он обязуется вносить в пьесу все исправления, которых потребует театр. Калишьян для приличия поизвивался и согласился мерзкий пункт вычеркнуть. Тогда наконец состоялось торжественное возвращение Михаила Афанасьевича во МХАТ – подписание договора на «Батум». Холодок отчуждения еще поначалу чувствовался, но потом это дело вспрыснули, стало веселее и теплее. На роль Сталина дружно согласились взять Хмелева. Тот даже припомнил, как однажды Иосиф Виссарионович лично хвалил игру Николая Павловича в «Днях Турбиных»: «Мне ваши усики даже однажды снились», – сказал вождь. И Булгаков, конечно, не удержался:

– Подтверждаю, он мне тоже это говорил. «Эх, – говорит, – друг мой, как бы я хотел поменять усы на такие же, как у Кольки Хмелева в роли Алексея Турбина. Но народ… Народ привык видеть Сталина в рыцарских усищах. А они за день табаком провоняют, ночью задыхаюсь». Очень хочет увидеть пьесу про себя молоденького. Только тебе, Коля, придется теперь и усы, и бороденку приклеивать, как на этой фотографии. – И Михаил Афанасьевич показал Хмелеву фото молодого Сталина, где он с густой смоляной шевелюрой, горячим взором, в усах и бородке, шея укутана в клетчатый элегантный шарф. В последнее время Булгаков не расставался с этим снимком, который помогал ему входить в образ.

А лето продолжалось, жара сменялась грозами, Булгаковы ездили купаться в Серебряный Бор и мечтали о море или хотя бы о прекрасном озере с хрустальной водой.

Сережу пришлось из лагеря забрать. Он там изнывал, не нравились пища, обстановка, сырость и еще что-то, о чем он долго умалчивал, потом признался: мальчики обижали, дразнили его за то, что толстый и картавит. Ни то, ни другое почти не соответствовало истине, картавил Тюпа совсем чуть-чуть, и толстым его не назовешь, разве только упитанным. Вернувшись домой, он ликовал. Но вскоре новая напасть – фурункул на животе. Он стал расти, приносил боль, пришлось оперировать.

А все уже кипело слухами о том, что Булгаков пишет пьесу о молодом Сталине, и теперь бегущая мимо его жизни Москва поглядывала на него не презрительно, не брезгливо, не с вопросительным взглядом: «Когда же тебя наконец расстреляют?», а вежливо, заискивающе и даже немного испуганно: «Что ж ты за штучка такая, ежели, как говорят, сам Сталин тебе о себе пьесу заказал?» Стоило прийти в Дом журналистов или в Дом литераторов, как все глаза устремлялись на этого недобитого буржуя. Вот так-так! Самого что ни на есть революционного Мейерхольда на днях арестовали, а этому контрику пьесу о Сталине! Эй, Москва, как это понимать?

В середине июля отправились ужинать в Жургаз – Булгаковы и Борис Эрдман. Ресторан жилого дома Журнально-газетного объединения на Самотеке славился изумительными раками под пиво наилучших сортов. В жару туда так и манило. Сели скромно в уголке.

– Никого не трогаем, примус починяем, – сказала Елена Сергеевна.

Так нет же, стоит бросить взгляд в зал ресторана, отовсюду подмигивают, машут ручкой, приглашают в свою компанию. Конечно же, подсел Олеша, уже изрядно поддатый:

– Ну что, Скитайкин, – обратился он к Булгакову одним из полузабытых гудковских псевдонимов, – вытащил свой счастливый билет? И как это сам Сталин… Ума не пойму! О, отменная оговорочка. Использую. Расскажи, как и почему тебя Сталин возлюбил, аки ближнего своего?

Михаил Афанасьевич Булгаков

1930-е

[МБ КП ОФ-3218]

– Слушай, Зубило, ты пьян, как павиан, – вежливо ответил Булгаков, тоже использовав гудковский псевдоним Юрия Карловича. – Не пора ли тебе домой, баиньки?

– Мне не пора, – замотал головой пьяный. – А вот тебе пора дать ответ. Почему ты такой холененький, ходишь по ресторанам, кушаешь раков в ресторанах, а великий Мейерхольд арестован? И, возможно, в эту самую минуту его допрашивают, бьют, загоняют иголки под ногти… Ты счастлив! Ведь вы с ним люто ненавидели друг друга. У тебя минута торжества?

– Нет, я не счастлив, – возразил Булгаков. – Скажу честно, когда закрыли его гнусный театр, я радовался. А когда его арестовали… Меня не радуют аресты и казни даже моих самых заклятых врагов.

– Ишь ты, какой! Ладно, сиди, наслаждайся жизнью. – И Олеша вернулся в свою компанию, к драматургу Шкваркину, автору пьесы «Чужой ребенок», имевшей бешеный успех у любителей поржать, и скульптору Менделевичу, создателю бюстов советских вождей и памятников Ленину. Компашка выпила и дружно промычала:

– Ишь ты, како-о-о-о-й!

Потом подходили мхатчики Дорохин, Станицын, Комиссаров. Пили за возвращение Булгакова в МХАТ и за успех пьесы о Сталине. Они уходили, а на их место снова усаживался Олеша:

– Нет, ты не думай, что я тебе враг. Я тебя люблю, Скитайкин ты мой! Я тебе друг! А то, глядишь, и меня, как Мейерхольда.

Он так и бегал от своей компании к булгаковской, то с ненавистью, то со слюнявой любовью, то снова с ненавистью:

– И все же отвечай, как ты пролез к Сталину!

– Сказать? Я просто, в отличие от тебя и тебе подобных, не бегал по собраниям, где всяких киршонов драли как сидорову козу, не выступал с требованиями сурово расстреливать, не воспевал Сталина где только можно. А Сталин не любит. Ни блюдолизов, ни излишне рьяных обличителей. Он ненавидит тех, кто готов топить своего же собрата. Вот и все, Зубило.

– Ишь ты, какой! – повторял Юрий Карлович и вновь удалялся, чтобы через десять минут вернуться: – Да, Скитайкин, ты прав. Я – полное дерьмо! Но позволь мне познакомить тебя с золотым человеком. Серега Алымов. Поэт – пальчики оближешь! Автор словаря блатного жаргона.

И тут в качестве сокрушителя вечера влетало новое пьяное существо:

– Недоросли… Пигмеи… Литератуты… Литератуты! Вот мы кто пред вами! Михал Афанасич! Миша! Облобызать! Дай же облобызать тебя, миляга! – И слюнявые губы впились в губы Булгакова. Тотчас пьяное существо было отторгнуто и уведено за столик к Олеше, Шкваркину и Менделевичу, а Булгаковы и Эрдман, торопливо расплатившись за целый Эверест съеденных раков и выпитую пивную Волгу, гневно отправились вон.

Так Олеша еще догнал, вцепился в рукав:

– Миша, не бросай меня! Я повешусь! Зачем ты такой гордый! Прости меня! И Серегу прости! Ты прав, ты прав, я подонок! Я повешусь!

– Не повесишься. – Булгаков брезгливо оторвал от себя Олешу и наконец отвязался от прилипалы.

Дома в ванной перед зеркалом он мыл губы одеколоном, разглядывал их, как врач-профессионал по венерическим заболеваниям, и вздыхал:

– Теперь будет сифилис.

А на другой день – чтение чернового варианта пьесы в Комитете по делам искусств. В присутствии нового его председателя литературоведа Храпченко, начальника Главного управления театров Солодовникова, начальника отдела театров союзного подчинения Месхетели, заведующего художественной частью МХАТа Сахновского и других начальников и полуначальников. Он смотрел на них и видел раков, красных, пучеглазых, пахнущих лаврушечкой и красным перцем. И когда он стал читать, за окнами разразилась сильнейшая гроза, стекла звенели, а раки смотрели на него, будто хотели спросить: «Зачем ты нас вчера сожрал, буржуй недобитый?» Но они не спросили, а когда чтение закончилось, стали наперебой расхваливать: образы живые, оригинальность подхода к историческому моменту, неожиданная трактовка образа Сталина. Храпченко вдруг пресек обсуждения:

– Да что тут долго языками колотить? Хорошая пьеса, и баста!

Помня вчерашнее, обмывать триумф поехали домой, вызвонили Эрдмана, и тот примчался с шампанским. И весь вечер – звонки, звонки, звонки, все горячо поздравляют. Жизнь удалась!

Сережу с воспитательницей Екатериной Ивановной удалось устроить в анапский санаторий, уезжал радостный – море! И теперь – решающий рывок! – дописывание и распечатка пьесы. Мучительные роды названия закончились облегчением, из утробы выкатилось гулкое, как мяч: «Батум».

Чтение окончательного варианта на мхатовском партсобрании. Полный восторг. Аплодировали стоя. Высказывались наперебой, и все без исключения пели дифирамбы. Калишьян выступил последним:

– Наконец-то! Наконец-то у нас есть то, с чем мы подойдем к шестидесятилетию великого Сталина. Браво, Михаил Афанасьевич! Премьера пьесы – двадцать первого декабря, в день юбилея вождя. Я поздравляю всех нас, и больше всех – нашего прекрасного автора!

И все дни после читки в комитете и во МХАТе – сплошной фурор. Звонят со всех концов страны, все театры хотят ставить пьесу к юбилею вождя. А в договоре условие: ни одному театру до тех пор, пока премьера не пройдет во МХАТе. Разбирайтесь как-то, улаживайте, добивайтесь.

– Миша, мы входим в новую эру жизни!

– Да, Люся, да! Наконец-то!

Пьесу отправили самому Сталину и Немировичу. Немирович прислал восторженное письмо: обаятельная, умная пьеса, виртуозное знание сцены, с предельным обаянием сделан главный герой, великолепный драматург!

Сталин молчал. Но не может же он запретить самого себя! А в театре образовалась бригада, которая поедет в Грузию для сбора материала, чтобы лучше подготовиться к спектаклю, и во главе бригады – Михаил Афанасьевич с супругой.

– А заодно и в море наплаваемся. В Батуме!

Немирович пригласил к себе:

– У вас все очень хорошо. Только вот первая картина не так сделана. Надо будет ее на четырех поворотах сделать. Самая сильная картина – демонстрация.

Немного поспорили, Булгаков доказывал свою правоту. Когда он вернулся домой, позвонила Бокшанская: Немирович влюблен в Михаила Афанасьевича и даже сказал, что лучше всего эту пьесу мог бы поставить сам Булгаков.

– Он так сказал?

– Ну, Леля уверяет, это с ее слов.

– А ведь старик прав. Мне давно пора самому ставить спектакли.

И в таком дивном настроении они собирались 13 августа завтра ехать в Грузию. Впереди было сплошное солнце – постановка пьесы к юбилею Сталина, Михаила Афанасьевича непременно наконец наградят, и Сталин пригласит к себе для разговора. А Булгаков ему рукопись «Мастера и Маргариты», тот читает, звонит в восторге. Роман печатают. У Булгакова всемирная слава. Быть может, даже Нобелевка. Он свободно пишет, сам ставит свои пьесы, одна за другой получают разрешение «Пушкин», «Бег», «Иван Васильевич», «Дон Кихот»… О-о-о-о!!!

– Неужели едем завтра! Не верю своему счастью! – воскликнула Елена Сергеевна и тотчас занесла эти слова в протокол.

А утром добавила: «Восемь часов утра. Последняя укладка. В одиннадцать часов машина. И тогда – вагон!» И вот они уже едут. Мгновения счастья сыплются, как золотые монеты из огромного дырявого мешка. Они на вокзале. Их провожают с великой помпой. Она смотрит на мужа и не может его узнать, до того он помолодел, преобразился и очень хорош.

Живой и волнующий взгляд!

Как редко он появлялся у него в последние годы, и до чего же хорошо помнит его Люся в тот главный день их жизни, когда они дивно познакомились! Думали, что мимолетно, а оказалось, навсегда.

И уже с той поры она приметила: глаза у него бывают трех цветов – небесно-голубые, когда он в добром расположении духа, синие, когда он сердится, порой даже почти черно-синие, когда ненавидит, и в редкие мгновения великой радости – такие, как теперь, лучезарно-голубые с серебряными искрами.

– Шампанское! – И тотчас события на перроне вокзала заиграли с новой живостью. Хлопнула пробка, улетела в небеса, пенистая струя стрельнула и пролилась, а на подносе в солнечных лучах развеселились бокалы, наполняясь янтарной волною и пузырьками.

– Товарищи, здесь знаменитый Булгаков!..

Прости, читатель, но с этого уже начиналась наша книга. Мы сделали полный круг и вошли в одну и ту же реку. И по этой реке нам плыть теперь в вечность. Или начинать все сначала. И плыть так по кругу.

Глава сорок восьмая

Мы начнем все сначала

1939–1940

Прощай, сказочный замок! Здравствуй, заснеженная холодная Москва. Ну что ты смотришь своим ледяным глазом? Не веришь нашим слезам? Так ты их от нас и не дождешься. Скольких подлецов осыпала ты почестями и богатствами и скольким достойным не давала по заслугам. Красивая, но капризная и вздорная баба, вот ты кто после этого.

Грустным было возвращение в квартиру номер сорок четыре в августе, когда отменилось счастье, перечеркнулось будущее. Всего лишь один человек не захотел видеть себя на сцене молодым в исполнении какого-нибудь актера. Он сказал: «Не надо!» А оказалось, не надо режиссера Булгакова, ставящего спектакли по собственным пьесам, не надо этому Булгакову никаких наград и почестей, обойдется, перебьется, не надо читать «Мастера и Маргариту», чтобы потом печатать ее огромными тиражами, да и вообще не надо никакого Булгакова. Тоже мне, насочинял баек о том, как он встречается со Сталиным, напортил кучу бумаги своими писанинами, чернил извел реку, пьесы, рассказы, повести, романы… Никому они не нужны!

Грустным было возвращение в квартиру номер сорок четыре в конце декабря из Барвихи, от сказочного замка, в котором ему даже не дали пожить хоть сколько-то, лишь по шару разрешили ударить, показать эффектный удар, коему его научил Березин.

– Жили в квартире сорок четыре двое влюбленных, муж и жена, – весело пела Люся когда-то до его болезни, переиначивая популярную песенку на стихи Даниила Хармса. И сейчас попыталась запеть, но получилось печально и безрадостно. Жили да сплыли.

И Сережи нет, временно поселился у отца, с братом, с отцовой женой, с маленькой единокровной сестренкой. Может, вернуть его? Нет, пока не надо. Отчим слаб, еле говорит, вот будет улучшение, тогда да.

– За исключительные заслуги в деле организации большевистской партии, создания советского государства…

– Люсенька, погромче!

Радио зазвучало сильнее:

– …построения социалистического общества в СССР и укрепления дружбы между народами Советского Союза присвоить звание Героя Социалистического Труда секретарю ЦК ВКП(б) Сталину Иосифу Виссарионовичу.

– И что, это все? Ему одному? Вот хамло!

– Ну не может же он и себе, и тебе в один день. Сколько у тебя сразу врагов станет.

– Ну да, и то верно. Глядишь, меня завтра объявят.

Но завтра – сам юбилей, и весь день по радио говорят о том, какой Сталин величайший из величайших, металлурги трындят, как он разбирается в плавке металлов, селекционеры – как он следит за выведением многолетней пшеницы, гидростроители – о том, как он знает каждый шлюз на Волго-Донском канале, авиаконструкторы – как беспокоится за подкосы шасси самолета, а хормейстер Александров рассказывает, как Иосиф Виссарионович посоветовал сбавить темп исполнения песни «Розпрягайте, хлопци, кони». Из Большого театра транслируют премьеру новейшего варианта оперы Глинки «Жизнь за царя» под названием «Иван Сусанин». Сталин там, в Царской ложе, слушает, как поют: «Славься, славься, наш русский народ!» И никто нигде не вспомнит, что новое либретто, плохо написанное Городецким, мастерски отредактировал вот этот умирающий человек, слушающий радио, мастер.

Ближе к Новому году пришла давно знакомая медсестра Ирина Петровна, попыталась взбодрить:

– Ну-с, готов списочек, кого сегодня будем ставить, а потом прижигать?

– Готов, готов, – вместо больного ответила жена. – Немченко, Невский, Алкснис… У нас еще ого-го какие списки. Михаил Афанасьевич, кого первого будем присасывать?

Зеркальный шкаф из квартиры Булгаковых в Нащокинском переулке

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

– Никого, – грустно ответил больной.

– Как?!

– Я всех прощаю. Не надо пиявок называть человеческими именами. Это очень важно. Я понял. Надо всех прощать.

Ирина Петровна посмотрела на Елену Сергеевну и кивнула: мол, да, плох стал, и печально взялась за дело, явно разочарованная тем, что представление отменяется. Насосавшиеся пиявки остались неопознанными и отправились на прижигание в безымянную могилу.

Однако они помогли! В последний день уходящего года больной почувствовал прилив сил, расхорохорился, попросил, чтобы позвали Сережу:

– Без Тюпы и Новый год – не Новый год!

И Сережа примчался радостный:

– Потап, тебе лучше?

– Лучше, Тюпочка. Мы еще повоюем без страха и упрека. Дон Кихот Ламанчский снова выезжает на своем Росинанте сражаться с ветряными мельницами!

После обеда заглянул Борис Эрдман, порадовался, что у друга появился легкий румянец. Потом забежал поздравить с наступающим сосед по лестничной клетке Файко, сам Новый год он отправлялся встречать у Шкваркина. Булгаков сказал ему:

– Знаешь что, Алеша, я хочу пожелать тебе и в Новом году, и вообще в жизни. Не срывайся, не падай, не ползи. Ты – это ты, и, пожалуй, это самое главное… Будь выше обид, выше зависти, выше всяких глупых толков… Я не мог подняться выше обид и теперь очень жалею об этом.

В одиннадцать часов вечера пришел Ермолинский.

– Почему без Марики?

– Она без меня решила встречать. Пустяки, дело житейское. Давайте проводим старый год.

– Самый тяжелый в моей жизни, – сказала Елена Сергеевна. – Пусть он уйдет как можно скорее, а сороковой да будет радостным!

Встречали сороковой так: Ермолинский – с рюмкой водки, Елена Сергеевна – с бокалом белого вина, Сережа – с рюмкой того же вина, а Михаил Афанасьевич – с пятидесятиграммовой мензуркой микстуры. Дождались по радио боя курантов на Красной площади, за которым последовало исполнение «Интернационала», к чему Елена Сергеевна и Сережа подготовились заранее и запели, переиначивая слова:

– Вставай, болезнью изнуренный! Вставай, и хватит уж болеть! Весь мир, тобою восхищенный, зовет тебя повеселеть… – И далее в таком же роде. Он хихикал, радуясь, что они так расстарались, придумали забавный текст, но в глазах его все равно стояла болезненная тоска, и сами эти глаза давно поблекли от боли, стали белесыми.

После гимна все выпили до дна, радио заиграло марш торжественных церемоний Элгара, ставший в последнее время популярным.

– Радио не радует, – вздохнул Булгаков. – Стало скучновато. Пока еще вела трансляции Прага, там всякая веселая музычка… Вот какие сволочи все это международное сообщество! Немцы оккупировали Чехословакию, захватили Мемель, итальянцы оккупировали Албанию. Все только слегка повозмущались. Немцы вторглись в Польшу, и никто ей не помог отбиться. А стоило нашим на законных основаниях начать отодвигать финнов от окраин Ленинграда, сразу вонючий дым поднялся над всем миром. И мгновенно из Лиги Наций нас исключили, а главное – со всех сторон оружие потекло в Финляндию, мол, давайте-давайте, как можно больше русских перемолотите. Войска не посылают, а оружием уже завалили этих неблагодарных финнов. А они, мерзавцы, вовсю используют разрывные пули, запрещенные во всем мире. Мне врачи рассказывали со слов их знакомых хирургов, которые на передовой оперируют. Каждый второй раненый – разрывным, тело в кашу превращено. А благородное мировое сообщество не замечает. Наши им приводят доказательства – это ваша советская пропаганда. И выдумывают какие-то несуществующие зверства советских солдат.

– Может, не будем начинать Новый год с политики? – предложила Елена Сергеевна, видя, как муж начинает наливаться благородной яростью.

– Вон она! – вдруг крикнул Сережа, вскочил и побежал в кабинет-спальню. – Сегодня ты от меня не уйдешь!

– Кого это он? – удивился Ермолинский.

– Тюпа, ты что? – всполошился отчим.

В кабинет-спальне творилось непонятное, двигалась мебель, упал стул. Елена Сергеевна и Ермолинский побежали туда.

– Мама, держи ее! – крикнул Сережа, и Елена Сергеевна стала кого-то ловить, но тщетно.

– В твою комнату убежала, свинья! – возмутилась она и побежала в Сережину.

– Да кого вы ловите-то? – ошалело спросил Ермолинский.

– Да, кого ловите-то, я никого не вижу! – недоумевал Булгаков.

Сережа, покинув спальню, устремился следом за матерью. Теперь шум возни доносился из его комнаты.

– Держи, держи ее! – кричала Елена Сергеевна.

– Это ты держи, да крепче! – отвечал Тюпа.

– Кусается, стерва!

– Пасть ей вот так перехвати! Перевязывай!

Заглянув в Сережину комнату, Ермолинский схватился за сердце:

– Батюшки-светы! Страшилище какое!

– Помогайте, Сергей Александрович! – взмолилась Елена Сергеевна.

– Да кто там такой? – чуть не плача, пискнул Михаил Афанасьевич.

Наконец он увидел, как из Сережиной комнаты торжественно вынесли монстра. Чернобурая лисья морда перехвачена лентой, чтоб не могла укусить, лапы дрыгаются во все стороны, задние – из булгаковских старых носков, набитых, судя по всему, ватой, передние – из старых Люсиных лайковых перчаток, тоже набитых, огромнейшее брюхо из туго наполненной мешковины, поперек алая надпись: «Я балезень». Булгаков поначалу испугался, потом повалился набок от хохота.

– Под биллиардом поймали гадину! – доложил Тюпа, раскрасневшийся от проведения боевой спецоперации.

Ермолинский туго связал «балезени» задние лапы жгутом:

– Теперь не убежишь, сволочь!

– Убежу, убежу! – пищала «балезень» голосом Елены Сергеевны. – Усех перекусаю, усех я заражу!

– Не ври, ты не заразная! – смеялся Михаил Афанасьевич. – По наследству передаешься, босявка.

– Заразная! – пищала «балезень». – Укусом передаюсь.

– Не ври! – возражал Булгаков. – Наукой установлено. Против науки не попрешь, это я тебе как бывший врач говорю.

– Попрешь, еще как попрешь, – нагло артачилась сволочь. – Плевала я на твою науку. Тьфу, тьфу, тьфу! Вот тебе.

– Что делать будем с ней, о, великий Потап? – спросил отчима пасынок.

Булгаков почувствовал прилив сил. Он встал, запахнул халат так, чтобы закрыть горло, затянул пояс и принял позу грозного судьи.

– На колени ее!

Чудовище поставили на колени, но тварь по-прежнему вела себя нагло:

– Ну, поставили, ну и дальше-то чаво?

– Раскаиваешься в содеянных бесчисленных преступлениях, паскуда? – спросил судья.

– Еще чаво! – наглела тварь. – Я что, по-вашему, християнка?

– А кто же ты, мусульманка?

– Я ва-аще никто, понятно тебе, бурьжуй недобитый?

– А ведь я мог бы тебя помиловать, – покачал головой Булгаков. – Но коли ты вообще никто, да еще обзываешь меня обидным прозвищем, то именем Союза Советских Социалистических Республик приговариваю тебя к высшей мере социальной защиты – смертной казни через расстрел из пневматического ружья калибра четыре с половиной миллиметра. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Поручик Шиловский! Привести приговор в исполнение!

– Слушаюсь! – взял под козырек поручик Тюпа.

Кресло из квартиры Булгаковых в Нащокинском переулке

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

Тотчас извлекли доску для стрельб, пред ней поставили «балезень», появилась духовушка «Спорт».

– Вы чо, вы чо! – запищала тварь. – Это самосуд! Получите вышку! Я – сотрудница Наркомата здравоохранения. Вы не имеете права!

– Молчать! – зло пресек ее выкрики поручик и прицелился.

– Огонь! – махнул рукой командующий казнью.

Сережа выстрелил.

– Ой, вы чо, больно! – заверещала паскуда. – Чо делаете, контрики!

– Жизненно важные органы не задеты, – сказал Булгаков. – Повторить. Огонь!

Со второго выстрела тварь заскулила.

– Казнюемая еще жива, – покачал головой поручик Шиловский.

– Стрелять, пока не окочурится, – велел командующий.

И лишь после пятого выстрела «балезень» повалилась и больше не издавала ни звука.

– Притворяется, – не поверил Михаил Афанасьевич.

– Ее надо сжечь, – мрачно произнесла Елена Сергеевна. – По всем законам ворожбы. Поручик, одевайтесь!

И она с сыном потащила казненную сволочь во двор, а Булгаков и Ермолинский вышли на балкон смотреть, как производится аутодафе. Облитая керосином, «балезень» мгновенно вспыхнула и стала корчиться на снегу. На соседнем балконе возник Габрилович:

– Что это они там делают?

– Японского шпиона поймали, – прикуривая, объяснил Михаил Афанасьевич. – Скользкий, в руки не давался, пришлось спалить.

– Понятно, старый год жжете.

– Жжем, Евгений Иосифович. С Новым годом вас!

– Не смей там на балконе курить! – донесся из квартиры Габриловичей визгливый окрик Нины Яковлевны.

Вскоре они снова сидели вчетвером.

– Ну вот, болезни больше нет, – вздохнул Булгаков. – Буду скучать по этой босявке, ведь я уже привык с ней бороться. А со всей прочей сволочью отвык. Не жалко тебе было голову от лисы оттяпывать?

– Наоборот, мне без головы больше нравится, – возразила жена. – Всегда было отвратительно смотреть на эти мертвые лисьи головы.

– А что вы не пьете? Просьба: напиться всем, кроме малышей. Мы, Тюпа, будем с тобой нынче оба малыши.

Постоянные телефонные звонки мешали беседовать.

– А что, было б лучше, если бы телефон молчал? – возразила на ворчание Булгакова и Ермолинского Елена Сергеевна.

Увы, долго, как прежде, не засиделись, Михаил Афанасьевич к двум часам ночи устал и отправился спать. Еще часик, и ушел Ермолинский.

Первого января снова надрывался телефон, все, кто только мог, звонили и поздравляли, желали в новом году скорейшего выздоровления. Шкваркин аж три раза позвонил, всякий раз спьяну забывая, что уже обозначился. А второго января Всесоюзное радио объявило о новом награждении званием Героя Социалистического Труда:

– За многолетнюю и плодотворную деятельность по разработке новейших систем советского оружия – Дегтярев Василий Алексеевич.

– И все? Только его?

Оказалось, да, только Дегтярева, никого больше.

– Миша, неужто ты и впрямь думал, что тебя тоже?

– Да нет, конечно, но где-то в изнанке души чесалась надежда. Вдруг наградят сразу нескольких, и меня в их числе.

Чудо, но после уничтожения «балезени» настало улучшение, не так сильно мучили головные боли, почувствовался прилив сил, уже не хотелось безвольно лежать, тянуло гулять по морозной Москве. Он стал есть, что хотел, с ограничениями – кусочек осетрины, бутербродик с икрой, пирожок с курятиной, судачок в маринаде, телячьи фрикадельки – и любимая еда не вызывала резких скачков болезни.

– Зря, что ли, мы ее расстреляли? – ликовал поручик Шиловский.

Но продолжалось это всего неделю. На православное Рождество Елена Сергеевна повела мужа в церковь. Он шел и радовался:

– Вот мы и дошли до того, что стали в церковь ходить! И знаешь, мне как-то от этого очень весело. И силы прибавляются не меньше, чем от пиявок.

– Миша! Как можно сравнивать то и это? Раб Божий Михаил!

– А что я такого сказал? Кстати, что я все этому бездушному письма писал? Может, теперь выбрать повыше инстанцию? Может, небесная канцелярия после ремонта стала лучше работать?

– После какого ремонта?

– А ты разве не читала в газетах? Там, на небесах, полностью разобрали перекрытия, поставили новые, а то, знаете ли, тверди небесные расшатались за тысячи лет. Стены новые возвели, окна венецианские…

От их дома до храма Воскресения Словущего пешком пять минут, но и за эти пять минут он, поначалу бодрый, ослаб.

– Надо дойти, – требовала благочестивая жена.

– Да-да, надо, – бормотал он в ответ. – Не то не простит, что я его изобразил таким. Это еще не поздно исправить. А вот «Записки покойника» я уже вряд ли успею дописать.

– Успеешь, – сердито возразила жена. – Настраивай себя на то, что еще все успеешь. А главное, свой настрой передай ему. И он поможет.

В храме встали у дверей. Люди выходили, некоторые узнавали его, приветствовали:

– С праздником! Рады вас видеть! Хорошо, что вы пришли.

Булгаковская Москва. Центральный дом литераторов на Поварской, 50/53

[Фото автора]

Но его уже тошнило и шатало:

– Пойдем, маленькая, домой, мне прилечь надо.

Дома сказал:

– Но все равно хорошо, что мы к нему сходили. Поздравили с днем рождения. Может, кому-то из волхвов тоже плоховато было, тошнило, слабость. Но он все равно пришел поклониться светоносному младенцу.

Празднуя светлое Христово Рождество, он снова развеселился, позволил себе чуть больше обычного и даже рюмку коньяка, и на другой день белок подскочил в десять раз выше нормы. Пришлось снова голодать и лежать, укутавшись в одеяло. Морозы ударили лютые, и в квартире 44 приходилось ходить, тепло одеваясь.

– Свинья! Даже не позвонил. Ни разу не справился о моем здоровье. Не мерзнем ли мы в хлипкой квартирке. Не надо ли Литовского выкинуть из Лаврушинского, а в его квартирищу поселить нас. Какое бессердечие! – ругал он кого-то, не называя имени, но и без того понятно кого.

Перед старым Новым годом Михаил Афанасьевич скинул с себя хандру и взбодрился:

– Надоело жевать морковку. Эдак я в кролика превращусь! Одеваемся, едем на Поварскую.

В Союзе писателей он хотел увидеться с Фадеевым и заставить его похлопотать о новой квартире, потому что после запрета на «Батум» Калишьян, естественно, никаких своих обещаний не выполнил. Но Фадеев, сказавший по телефону, что будет на месте, на самом деле отсутствовал.

– Третий день уже, а значит, неделю, не меньше, – ответила секретарша. – Болеет.

Характер болезни неуловимого Александра Александровича объяснять не требовалось. И Булгаков потянул жену в ресторан Клуба писателей, бормоча стишата Маяковского:

– Не знаю, петь ли, плясать ли, улыбка не сходит с губ. Наконец-то у наших писателей будет, едрена, свой клуб.

Ресторан ЦДЛ располагался в Дубовом зале бывшего особняка Олсуфьевых, который в прежние времена служил масонской ложей. Интерьер в стиле средневековых замков, дубовые панели, колонны, обшитые мореным дубом, черные готические столы и стулья. Булгаковы уселись за столик у буфетной стойки. Ожидая официанта, Михаил Афанасьевич долго любовался огромным камином, тем самым, из которого в «Мастере и Маргарите» на балу у сатаны появлялись гости. Он заказал сто граммов водки, волованы с черной икрой и французский суп-крем вишисуаз, Елене Сергеевне – жареные котлеты из дичи.

– Вот так! И никакой вам балезени! – развеселился Булгаков, намахнув первую рюмку и закусив икорным волованчиком.

– Только бы никто не подсаживался, – взмолилась жена.

В Клубе писателей подсаживались непременно, но на сей раз долго никто не нарисовывался. Михаил Афанасьевич был в синих очках, чтобы свет не резал глаза, и в своей сдвинутой к затылку бархатной шапочке, описанной в «Мастере и Маргарите», только без буквы «М», с золотой кисточкой, свисающей сбоку. На него смотрели со всех сторон, как на покойника с того света, и, когда пианист окончил исполнение одной мелодии и еще не приступил к следующей, в мертвой тишине услышалось, как какая-то глупая девица за одним столиком со Всеволодом Вишневским пропищала:

– Булгаков? Как? Он разве еще жив?

Вишневский щеголял военной формой, подчеркивая, что он только что с финской передовой, да и то ненадолго, утром – опять на Карельский перешеек, рвать линию Маннергейма. Встретившись глазами с Булгаковым, Всеволод Витальевич послал ему почтительный поклон, и Михаил Афанасьевич ответил ему столь же приветливо. Но никто не подсаживался, пока в Дубовый зал не вошел Немирович-Данченко. Увидел Булгакова и тотчас подсел с таким видом, будто его только и ждали.

– Ну как вы, голубчик? Как здоровье?

– Извольте видеть, пью водочку, ем икорочку. Вам что заказать?

– Нет, спасибо, у меня уже заказан столик возле камина. Как отдохнули в Барвихе?

– Великолепно. Всех обыграл на биллиарде. Каждый день катался на лыжах, купался в проруби.

– Да вы, я гляжу, вообще молодцом? Как же вам удалось избавиться от столь тяжкой болезни?

– Особая диета, основанная на волованах с икрой, «Ерофеиче» и курении папирос исключительно сорта «Казбек». – И Михаил Афанасьевич наглядно закурил душистую казбечину. – Я вообще не люблю подолгу болеть и отдыхать. Работы, знаете ли, много, даже за границу некогда съездить. Париж, Лондон, Берлин, Рим – все это не для меня. Мне достаточно применить воображение, и я уже там.

– А отчего вы в синих очках?

– А так мне легче представить, что я на морском пляже.

Владимир Иванович по-доброму засмеялся:

– Ну, хорошо, хорошо. Вы замечательный драматург. Как никто, видите сцену. Окончательно выздоравливайте, рано или поздно будете сами ставить свои пьесы.

На другой день Михаил Афанасьевич с кровати не вставал, ворочался под одеялом и постанывал. В следующие дни снова взялся переделывать отдельные отрывки «Мастера и Маргариты». Воспрянул, диктуя жене вставки, и она с удивлением смотрела, как его потухшие глаза снова светятся, огромные, голубые, как они смотрят на нее, но сквозь нее, будто видят нечто такое, что видно ему одному.

Приходила сестра Елена Афанасьевна, попросила роман и, сидя в столовой, не отрываясь, весь день жадно читала, пока не окончила. Сказала:

– Подумать только: я – родная сестра великого писателя!

За окнами трещал сорокаградусный мороз, изнутри на стеклах появился толстый слой наледи, по которой Сережа с восторгом нацарапывал слова, рисовал слоников. Однажды приоткрыли форточку, так влетела синичка, заметалась по кухне. Новая домработница ужаснулась:

– К покойнику!

Интерьер ресторана Центрального дома литераторов

[Фото автора]

– Марфуша! – гневно топнула ногой Елена Сергеевна. – Хорошо, что только я слышала!

Михаил Афанасьевич, к счастью, был у себя в кабинет-спальне. Синичку поймали, усадили в корзину от только что принесенного Марфушей продовольственного заказа из Елисеевского магазина, сверху корзина накрывалась такой же плетеной крышкой. Дали пшена и водички, она кушает и пьет без стеснения.

– Вот умница, Монечка, – похвалила Елена Сергеевна, придумав ей смешное прозвище. – Наголодалась на морозе.

– Что тут у вас? – войдя в кухню, спросил Булгаков.

– Вот, синичка в окно влетела, от холода спасается. Марфуша говорит: птица приносит счастье.

– И принесет, принесет, будьте покойны! – обрадовался Булгаков.

Вечером принесли газеты. В «Известиях» некролог – в Вахтанговском умер актер Александр Козловский.

– Вот, – тайком показала Марфуше газету Елена Сергеев-на. – Козловский забрал смерть Михаила Афанасьевича. Они ровесники. Такой красавец был. Господи, что творится! Какие молодые умирают!

В двадцатых числах января ударило. Усилилась головная боль, стало тошнить и рвать. Белый, губы черные, глаза прозрачные. Вечером разболелось сердце.

– Надо пойти погулять.

Полчаса одевались, чтобы погулять минуту. Сделал несколько шагов от подъезда и сразу домой:

– Нет сил. Устал. Скорее в кровать.

Елена Сергеевна позвонила дяде Мише – Михаилу Михайловичу Покровскому, брату булгаковской матери, тот пообещал прийти завтра.

Но на другой день ожил, дядю Мишу отменили, сходили вместе на почту, потом – к Ермолинским, они помирились и опять влюблены друг в друга. У них еще был Файко. Михаил Афанасьевич читал им из «Записок покойника». Так раззадорился, что, вернувшись домой, сразу же усадил жену диктовать. Переделывал главу, в которой директора театра «Варьете» Степу Бомбеева чудесным образом Азазелло и Бегемот переносят из Москвы во Владикавказ. Теперь он стал Степой Лиходеевым, и те же демоны переместили его в Ялту. Вся сцена получилась ярче, лаконичнее и гораздо смешнее. Но еще смешнее стало, когда он взялся переделывать всю линию с Бомбеевым, ныне Лиходеевым, и особенно когда администратора Варенуху осенило:

Камин в ресторане Центрального дома литераторов

[Фото автора]

«Вспомнил! Вспомнил! В Пушкино открылась чебуречная “Ялта”! Все понятно! Поехал туда, напился и теперь оттуда телеграфирует! – Ну уж это чересчур, – дергаясь щекой, ответил Римский, и в глазах его горела настоящая тяжелая злоба, – ну что ж, дорого ему эта прогулка обойдется…»

И дальше по всему роману он сильно обновил историю мытарств директора «Варьете». Диктовал и сам не мог сдерживать смех, а жена, вписывая новые предложения, ухохатывалась. Счастливейший день получился! Завершили правку под утро. Только тогда писатель понял, как дико у него раскалывается голова. Встал – и упал в обморок.

Следующие дни превратились в сплошной кошмар, головные боли не снимались тройчаткой ни на минуту, то и дело рвало, после чего накатывала долгая и изнурительная икота. Из последних сил он выхватывал из этого ужаса час или два, чтобы продолжить правку романа, и каждый раз впадал в обморочное состояние. Первый день февраля стал особенно страшным. Выпучив красные глаза, Булгаков, как в бреду, смотрел на жену:

Синие очки. Михаил Афанасьевич Булгаков в последние дни жизни

1939

[Из открытых источников]

– Где мой браунинг?

– На дне Патриаршего пруда.

– Ты можешь достать у Евгения револьвер?

– Миша!

– Да знаю… Тогда придется… Без этой дряни не обойтись…

Она поняла, о чем речь, и похолодела. Это значило лишь одно: он устал бороться с болезнью и уже не верит в чудо выздоровления, какое однажды произошло в его жизни, когда он избавился от морфинизма.

Второго февраля в квартире прозвучал телефонный звонок, несказанно обрадовавший Михаила Афанасьевича. Звонил профессор Виноградов.

– Который?

– Сказал, что Владимир Никитич. И что его направили обследовать писателя Булгакова. Завтра нанесет визит.

– Владимир Никитич Виноградов? – просветлел больной. – Люся, ты понимаешь, что это значит?

– Личный врач Сталина, – понимающе ответила жена.

– И если его направили, то кто его направил? – светился Булгаков.

– Понятно кто. Сталин.

– Вот именно!

Остаток дня он лежал, что-то почитывал и снова ложился, глядя в потолок. Впервые в жизни он мог просто смотреть куда-то вдаль и подолгу совершенно ни о чем не думать.

Перед сном сказал Елене Сергеевне:

– Всю жизнь презирал… То есть не презирал, а не понимал… Филемон и Бавкида… И вот теперь понимаю, что только это и ценно в жизни. Любовь моя! Люся моя!..

Профессор Виноградов, светило медицины, терапевт и кардиолог, явился в точности к обозначенному времени, при нем медсестра. Внимательно изучил все бумаги, касавшиеся истории болезни Булгакова, осмотрел его, спросил:

– Каков ваш распорядок дня?

– Насколько мне известно, такой же, как у Иосифа Виссарионовича, – ответил Михаил Афанасьевич. – Спать ложусь в пять или в шесть утра, иногда в семь или в восемь. Сплю до полудня или до часу дня. Потом занимаюсь делами. С пяти до девяти вечера сплю, потом бодрствую – работаю или принимаю гостей, или театр, или ресторан, в общем, активный образ жизни до самого утра. Раньше. Теперь из-за болезни…

– Питаетесь как?

– То впадаю в предписанную врачами морковную диету, а то позволяю себе то, что больше всего люблю.

– Сколько воды принимаете в сутки?

– Воды?.. Знаете, как у Омара Хайяма? «Вода? Я пил ее однажды. Она не утоляет жажды».

– Все понятно с вами. Вы супруга этого выдающегося человека? Пожалуйста, запишите мои предписания. Режим: отход ко сну не позднее полуночи. Диета: молочно-растительная, то есть любые молочные продукты, фрукты, овощи в любом виде. Потребление жидкости не более пяти стаканов в сутки. Порошки папаверина и аналогов три раза в день. Ежедневно в десять часов вечера ножные ванны с горчицей, одна столовая ложка на тазик. В одиннадцать часов вечера микстура с хлоргидратом. Глазные капли утром и вечером. Сестра, рецепт: инъекции миол плюс спазмол по единичке каждого. Вот, собственно, мои рекомендации в добавление к тем, что дают другие врачи. Кто вас лечит?

– Профессор Андогский, Арендт, Раппопорт, Забугин, – взялась перечислять Елена Сергеевна, – профессор Вовси, Захаров, профессора Бурмин, Герке, Кончаловский, Авербах…

– Ну, я вижу, тут вся советская медицина взялась за дело! – усмехнулся Виноградов.

– Теперь еще и вы добавились.

– Доктор, скажите, а килек мне нельзя? Я страшно люблю их и сейчас дико хочу. Считается, если больной очень хочет, значит, организм требует.

– Господь с вами! – возмутился Владимир Никитич. – Категорически воспрещаю! Ну что вы как маленький, ей-богу!

– Да я всю жизнь как маленький, – опечалился больной.

– Ну что же… – стал собираться Виноградов. – Нет-нет-нет! Никаких денег! Я по особому поручению, и денег велено не брать. – Светило медицины собралось покинуть небосвод, но Булгакова подмывало спросить, и он спросил:

– Вас лично товарищ Сталин попросил?

– А как вы думаете? – усмехнулся Виноградов. – Ну-с, голубчик, выздоравливайте.

– А он не просил передать мне что-нибудь?

– Он? – Владимир Никитич задумался. – Ну разумеется! Горячий привет и пожелание скорейшего выздоровления, а тогда уж…

– Что «тогда уж»?!

– Ну, все такое… Жизнь, счастье, здоровье… Кланяюсь!

И они удалились, оставив написанный медсестрой рецепт на латыни. Булгаков пребывал в возбуждении:

– Ты слышала? Он велел передать, что «тогда уж…» А этот клистирный генерал даже и не понял, что он имел в виду. Ты-то поняла?

– Ну конечно, Миша, что, когда ты выздоровеешь, он непременно назначит тебе аудиенцию.

– Не аудиенцию, а встречу. Он нарочно прислал для меня того, кто лечит его самого. Понимаешь, этот Виноградов между нами как мостик.

Ему хотелось в ресторан, чтобы вокруг полно народу и, по своему обыкновению, он весело врал напропалую:

– Прислал ко мне своего личного лечащего врача. Профессора Виноградова. А назовите мне, какой терапевт и кардиолог сейчас лучше Владимира Никитича? В том-то и дело, что величина мирового масштаба. И говорит ему: «До сих пор вы лечили только меня, а теперь еще будете лечить моего лучшего друга Мишеньку Булгакова. Идите и поставьте его на ноги! А как только он будет окончательно здоров, мы с ним вместе поедем в Грузию, в Батум этот, будь он неладен. Будем часами гулять, дышать воздухом, наслаждаться видом величественного растения муза бальбизиана и разговаривать обо всем на свете. О том, о чем я не могу говорить ни с кем из своих босявок, все только меня боятся, над каждым словцом по полчаса думают, сказать или не сказать, не дай бог ляпнешь…»

С. Е. Шиловский, М. А. Булгаков и С. А. Ермолинский. Фото К. М. Венц-Эйслера

7 февраля 1940

[МБ КП ОФ-3170/12]

Хотеть-то он хотел, но уже не мог. Лежал и горестно вздыхал:

– Вот, отъелся я килечек… Да, ребята, больше мне килечек не есть…

Чудовище с головой чернобурой лисы, мешком вместо туловища, руками-перчатками и ногами-носками так и не сгорело в новогоднюю ночь и теперь грызло и грызло несчастного, и он задыхался от болей в голове, а теперь еще и в животе, страдал от тошноты и икоты. Пиявки, отныне безымянные, потому что он всех простил, помогали очень ненадолго, и врачи приняли решение.

– Будь мужественной, – сказал он жене, прекрасно понимая, что такое решение означает.

Сначала пантопон. Он же медицинский опиум. По одному миллилитру однопроцентного раствора под кожу. После первого раза облегчение наступило мгновенно. Он лежал и ласково бормотал:

– В первый раз… за все пять месяцев болезни… я счастлив. Лежу… покой… ты со мной. Вот это счастье. Сергей в соседней комнате… Счастье – это лежать… долго… в квартире любимого человека… слышать его голос… Вот и все… остальное не нужно… Одного не могу… простить себе… Зря мы тогда… вернулись… с полдороги… надо было… ехать дальше… в Батум. Ах, если бы мы поехали в Батум!

И с такими же длинными многоточиями он диктовал в финал «Мастера и Маргариты»: «И возвращается домой профессор уже совсем больной. Его жена притворяется, что не замечает его состояния, и торопит его ложиться спать. Но сама она не ложится и сидит у лампы с книгой, смотрит горькими глазами на спящего. Она знает, что на рассвете Иван Николаевич проснется с мучительным криком, начнет плакать и метаться. Поэтому и лежит перед нею на скатерти под лампой заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с жидкостью густого чайного цвета. Бедная женщина, связанная с тяжко больным, теперь свободна и без опасений может заснуть. Иван Николаевич теперь будет спать до утра со счастливым лицом и видеть неизвестные ей, но какие-то возвышенные и счастливые сны…»

Сережа все время старался быть рядом, ласкался к отчиму. Только когда тот не сдерживался и начинал кричать от боли, убегал в свою комнату, падал ничком на кровать и закрывал голову подушкой.

– Будь бесстрашным. Это главное. – Отчим уже явно напутствовал его перед смертью. – Жизнь как собака. Боишься – нападает и кусает. Не боишься, уважает и сама тебя побаивается. Наступаешь – визжит и бежит, поджав хвостишко. И жить надо по-мужски, и умирать мужественно.

В самой середине февраля явился опять Фадеев, увидел исхудавшего, бледного человека с отсутствующим взглядом, не смог скрыть жалости.

– Что бы вам хотелось более всего? – спросил он умирающего.

– В Италию, – тихо ответил тот.

– Я обещаю все узнать и добиться вашей поездки.

Провожая его, у дверей Елена Сергеевна вздохнула:

– Какая уж тут Италия в таком состоянии…

– Я понимаю. Но добиваться все равно буду. Вдруг он еще воспрянет?

– У нас даже загранпаспортов нет. Отказали наотрез.

– Я добьюсь! Пусть только воспрянет. – И Александр Александрович горячо впился поцелуем в тоненькую руку булгаковской последней жены.

Квартира в Нащокинском теперь наполнилась людьми. Они приходили проведать, а многие – подежурить. Старший пасынок Женя перестал ходить в школу, поселился здесь, чтобы помогать вместе с Сережей. Часто дежурила сестра Елена Афанасьевна. Больной смотрел на происходящее уже откуда-то издалека, лишь изредка ненадолго воскресая.

– Зря мы домработницу взяли Марфушу, – сказал однажды. – Теперь мне и морфушку снова колоть назначат непременно.

Он перестал вставать. Ноги не ходили. Утром несколько человек поднимали его, чтобы полностью поменять постельное белье. Елена Сергеевна спала на полу возле их супружеской кровати, не раздеваясь, лишь подкладывая под голову подушку. Он смотрел на ее исхудавшее от горя лицо и любил так, как никогда в жизни.

Привычный ритм жизни превратился в месиво. Он спал и бодрствовал как попало. Однажды, заснув во втором часу ночи, через час проснулся от прикосновения смерти к его лбу и позвал:

– Встань, Люсенька, я скоро умру, поговорим.

Но когда верная жена присела на край кровати, смерть улетучилась, и он заговорил весело:

– Пришел Сталин и говорит: «Нас с тобой, Миша, надолго забудут, а потом станут печатать тебя напропалую. Глядишь, и про меня вспомнят. Скажут: “Это тот прохвост, что все кормил его надеждами, а сам так и не помог по-настоящему, босявка!” Начнут разбираться, кто я такой, и поймут, что я немало пользы принес России».

Он так задорно засмеялся, что Елена Сергеевна с надеждой спросила:

– Тебе лучше?

– Мне очень хорошо. Кризис миновал. Смерть прошла мимо и обещала больше не возвращаться. Теперь начнется процесс выздоровления. Я чувствую такие силы, что передо мной вырастает начало нового романа и одновременно лезут сюжеты юмористических вещиц вроде «Собачьего сердца», сюжетов столько, что они роятся в моей голове. Сейчас я немного посплю, а потом стану тебе диктовать.

Но агония продолжалась. К концу февраля уже чередовали пантопон с морфином, после чего он несколько минут чувствовал облегчение, разговаривал с женой, пасынком, приходившими его навестить друзьями и соседями, потом впадал в забытье, а часов через пять просыпался в страшных муках.

Однажды Леонтьев привел в Нащокинский певца Лемешева, уже считавшегося лучшим тенором Большого театра, а тот захватил с собой молодого пианиста по фамилии Рихтер, подающего большие надежды. Среди студентов консерватории Нейгауз ставил его выше всех.

– Что вам сыграть и спеть?

– «Эпиталаму» Рубинштейна, – мгновенно откликнулся больной.

– Которую у вас в «Белой гвардии» поет Шервинский? Охотно.

И квартира, ставшая местом ожидаемой смерти, огласилась гимном любви и новобрачия:

Пою тебе, бог Гименей!

Ты, кто соединяешь невесту с женихом,

Их любовь благословляешь,

Их любовь благословляешь.

Пою тебе, бог новобрачных –

Бог Гименей, бог Гименей!

Они еще играли и пели, играли и пели, а потом Лемешев со смехом рассказывал о том, как снимается в кинокомедии Ивановского и Раппапорта «Музыкальная история». О водителе такси, который развлекает пассажиров великолепным оперным пением.

– Петушков? – обрадовался Булгаков.

– Почему Петушков?

– Фамилия вашего таксиста.

– Нет, Говорков. Петя Говорков.

– А кто автор сценария?

– Евгений Петров. Который раньше Ильф и Петров был.

– Молодец какой! – ликовал Булгаков. – Это же я ему сюжет подарил. Мы с Еленой Сергеевной осенью с таким таксистом ехали. Только его фамилия Петушков была. Я прав, Люсенька?

М. А. Булгаков, Е. С. Булгакова и С. Е. Шиловский. Фото К. М. Венц-Эйслера

27 февраля 1940

[МБ КП ОФ-3170/7]

– Свидетельствую! Было такое. Найдите в московском таксопарке Петушкова, он вам много даст для роли.

– Хорошее кино-то хотя бы? – разволновался Михаил Афанасьевич.

– По-моему, так даже очень, – обнадежил Лемешев.

Музыкальный вечер продолжился. Впрочем, ненадолго. Устав от музыки и впечатлений, Булгаков стал засыпать.

В другой раз явился не запылился Тихонов. Елена Сергеевна хотела его не пускать, но Михаил Афанасьевич махнул рукой:

– Ладно, прощаю босявку. Пусть приходит.

И Александр Николаевич не зря пришел. На какое-то время подбодрил умирающего рассказом о том, как однажды он вместе с Горьким поехал хлопотать за комедию Эрдмана «Самоубийца».

– Ее запрещали, а комедия весьма неплохая.

– Еще бы, – согласился Булгаков. – Это, наверное, вообще первая комедия с черным юмором. Так-так, и что же?

– А Сталин и говорит: «Да что! Я ничего против не имею. Вот Станиславский тут пишет, что пьеса нравится театру. Пожалуйста, пусть ставят, если хотят. Хотя мне лично пьеса не нравится. Эрдман мелко берет, поверхностно берет. Вот Булгаков!.. Тот здорово берет! Против шерсти берет! Это мне нравится!» И даже рукой показал, будто гладит против шерсти.

– Неужели так и сказал? – обрадовался Булгаков, как дитя малое. – Ну, вот видите! Я всегда знал, что ему нравится, как я против шерсти… Впрочем, он, поросенок, мог бы и лично мне это сказать. Ну ладно, прощаю Иосифа. Хоть он и порядочная босявка!

Количество минут облегчения сокращалось, короче становился сон, страшнее муки при пробуждении.

– Люблю тебя! – спешил он сказать в минуты, когда под действием обезболивающего наркотика боль затихала. – Я знаешь чего хочу? Простой деревянный стол, бедная обстановка, на столе свеча. Ты сидишь, на коленях у тебя кошка…

Он замолкал и снова долго смотрел в потолок. Растворялся в какой-то совершенно новой для него неге. Понимал, что умирает, и это казалось теперь прекрасным. Никаких волнений и обид, недополученных квартир, дач и орденов, никакой злобы со стороны несметных босявок.

Вновь обращался к жене:

– Ты для меня все, ты заменила весь земной шар. Видел во сне, что мы с тобой были на земном шаре…

Или:

– Любовь моя… люблю тебя – ты никогда не поймешь это.

Или вдруг тревожно:

– Любила ли ты меня? Скажи мне, моя подруга, моя верная подруга…

Или, как заклинание:

– Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! Буду любить тебя всю мою жизнь… Моя!..

Ермолинский тоже поселился в Нащокинском, записывал каждое слово умирающего, фотографировал его, Булгаков получался с отсутствующим взглядом, устремленным куда-то в инобытие. Иссохшая от страданий Елена Сергеевна. Милый Тюпа, старающийся улыбками поддержать своего Потапа…

Каждый день приходили Дмитриев и Эрдманы. Однажды ввалились с радостным известием:

– Финны! Лапки кверху!

Оказалось, Финляндия прислала в Москву делегацию для переговоров о капитуляции.

Последняя фотография Михаила Афанасьевича Булгакова, сделанная К. М. Венц-Эйслером за 11 дней до кончины писателя

27 февраля 1940

[МБ КП ОФ-3222]

– Я дожил до этого счастливого момента, – прошептал умирающий.

После очередного сильнейшего припадка, закончившегося впрыскиванием, он бормотал:

– Умереть, умереть… но смерть все-таки страшна… впрочем, я надеюсь, что… сегодня последний, нет, предпоследний день… О, мое золото! Го-луб-ка… ми-ла-я.

Она взяла в руки его голову, гладила лицо и волосы:

– Ты поправишься и встанешь, и мы поедем с тобой в Италию. Непременно на поезде. И будем смотреть жадно в окна. И так хорошо ехать и смотреть в окна, а теплый ветер вздувает и колышет занавески.

– О, это так прекрасно! Говори еще, еще, про поезд, про занавески.

Потом начался бред:

– В жизни надо многое наточкать… Пандемониум… Був Гаков… Эм-тысяча… Бултых!.. Сатурналии… А он все ходит и ищет меня… Занавески… Ветер… Занавески… Завязочки…

Девятого марта он пришел в сознание и позвал Елену Сергеевну:

– Пойди ко мне, я поцелую тебя и перекрещу на всякий случай… Ты была моей женой, самой лучшей, незаменимой, очаровательной… Когда я слышал стук твоих каблучков… Ты была самой лучшей женщиной в мире… Божество мое, мое счастье, моя радость. Я люблю тебя! И если мне суждено будет еще жить, я буду любить тебя всю мою жизнь. Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни! Ты любила мои вещи, я писал их для тебя… Я люблю тебя, я обожаю тебя! Любовь моя, моя жена, жизнь моя!

Потом он слышал, как врач сказал:

– Два-три часа, не более.

Но наступил следующий день, и Михаил Афанасьевич снова позвал Елену Сергеевну:

– Я видел сон… Огромный, как Вселенная… И мне принесли «Мастера и Маргариту»… в виде книги… И я съел ее… И я все, все увидел! Роман открылся мне… в том виде, в каком… он должен быть… Мне нужно все написать заново… Там нет Христа… И нет Мастера… Приготовься… Сегодня я буду спать… набираться сил… Я встану здоровым… полностью здоровым, вот увидишь!.. И мы начнем все сначала… С самого начала…

Он обессилел и полчаса дремал. Потом снова воспрянул, заговорил с долгими паузами:

– Любовь моя!.. Я виноват перед тобой… и перед нашей любовью… Тогда я должен был сразу отнять тебя у него… А я трусливо отрекся от тебя… И за это теперь наказан… Но я уже чувствую, что болезнь уходит от меня… Ушла… Мы начнем все сначала… С завязочек на твоем рукаве… И сразу будем мужем и женой… Слышишь? Мы начнем все сначала…

«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна…»

Глава сорок девятая

Живой глагол

– Я так люблю тебя!.. – сказал он этой худенькой девочке с глазами, какие бывают у ребенка, когда он долго плакал, но вдруг обнаружилось, что все хорошо, и заплаканные глаза уже вовсю светятся небесным счастьем.

– Я скоро приплыву к тебе, – пообещала она.

– Не спеши, а я пока там все обустрою для нас.

– До свиданья, Миша!

– До свиданья, Люся!

Они машут друг другу руками, ему лет пятнадцать, ей лет тринадцать. Она в летнем розовом платье, черноволосая и чудесная. На нем мундир гимназиста с золотыми пуговицами, на фуражке – кокарда Первой киевской гимназии.

Люся остается на берегу, а он садится в лодку, где на веслах хмурый и молчаливый пожилой дядька и уже сидят другие мальчики и девочки, иные постарше, другие помоложе. Он садится на корму. Продолжает махать своей Люсе, а лодка отчаливает, и Люся становится все меньше и меньше, ее застилает туман, и она исчезает из виду.

А в лодке девочки пищат, им страшен непроглядный туман, мальчики над ними смеются. Один из них обращается к нему:

– Булгаков, а Булгаков, ты куда собрался? На дачу в Бучу?

– На дачу в Бучу! На дачу в Бучу! – подтрунивают другие. – Ха-ха-ха! Как смешно! На дачу в Бучу!

Дачу в тридцати верстах от Киева в поселке Буча семейство Булгаковых построило, когда ему было десять. Но он пока точно не знает, куда плывет. Если на дачу в Бучу, то там отец, мама, сестры, братья, но сдается ему, он плывет куда-то в другое место.

Елена Сергеевна Нюренберг

Рига. 1907

[МБ КП ОФ-112]

Михаил Афанасьевич Булгаков, студент медицинского факуль-тета Киевского университета

1909

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Булгачуча плывет на дачу в Бучу! – продолжает издеваться противный мальчик. Но он спокойно отвечает всем:

– Нет, братцы, я плыву во дворец.

– К царю, что ли?

– Пожалуй, что и к царю.

– Не ври, не знаешь ты никакого царя!

– А что мне врать? Не хотите, не верьте. Больно надо мне вам что-то рассказывать!

– Расскажи, Булгаша.

– Ну расскажи, не обижайся.

– Вот еще мне на вас, босявки, обижаться… Ладно, расскажу. Было мне тогда пять лет, а в Киеве открывали памятник Николаю Первому, что стоит в Университетском сквере. Отец мой почетный гражданин города, я стою рядом с ним, и он держит меня за руку. Мама с маленькими сестренками дома возится. Тут – шум, гам, оркестры. Идет царь. Николай Александрович. Вдруг остановился и на меня как глянул! «А этот мальчик, мне кажется, будет очень знаменит. И умен. А скажи-ка, мальчик, сколько звезд на небе?» А мне накануне отец как раз про Суворова читал. Я и говорю: «Звезд на небе меньше, чем дурак может задать вопросов». Все перепугались, жандармы меня хватают, а царь как засмеялся! И говорит: «Довольно над ним мудрить, оставьте этого мальчика в покое и наградите по-царски. Да разузнайте, чей он, как звать и на какой адрес посылать письма».

Булгаковская Москва. Скульптура М. А. Булгакова на балконе дома № 46 на Большой Никитской улице. Скульптор Михаил Баскаков

[Фото автора]

Булгаковская Москва. Изображение на стене дома в Большом Афанасьевском переулке, 33

[Фото автора]

– Ишь ты! – недоверчиво хмыкнула одна из девочек в лодке.

– Не мешай, – осекли ее. – Ну-ну, и что же дальше?

– А дальше все очень просто. Мы стали переписываться.

– С царем?!

– А с кем же! «По всей России, – пишет он, – наблюдал я пятилетних мальчиков, но таких смышленых не встречал». А когда мне исполнилось десять, отец повез меня к нему в Санкт-Петербург. Царь принял меня любезно, одарил подарками. У него как раз тогда четвертая дочка родилась, царевна Анастасия. Он и говорит: «Четыре дочери у меня, а сына нет. Хочешь, будь моим сыном?» Я говорю: «Хотелось бы, ваше величество, но ведь у меня свой родной отец есть». Он аж заплакал: «Ну вот! Самый лучший мальчик в России не хочет стать моим сыном!» Потом вытер слезы и говорит: «Тогда обещай, что женишься на одной из моих дочерей. Советую Машу, она на меня больше всех похожа». Но и тут, братцы, пришлось отказать, потому что у меня уже есть невеста Люся, и, когда она ко мне приплывет, мы с ней поженимся и начнем все сначала.

– А царь что?

– Очень опечалился. Но делать нечего. И говорит: «Выдать ему то волшебное перо, которым Гоголь “Вечера на хуторе близ Диканьки” написал! Пусть новым Гоголем станет». И выдали мне это перо. Вот оно, при мне. Только его никто, кроме меня, видеть не может.

– Да врешь ты все, Булгашка!

– Ничего не вру. Уж будьте покойны!

– А мы и так покойны, – засмеялись в лодке. А один мальчик сердито спросил:

– Зачем нам эти побасенки рассказываешь?

Михаил Афанасьевич Булгаков

1935

[МБ КП ОФ-3170/17]

– Зачем побасенки? – усмехнулся он. – А знаете, как говорил мой учитель Гоголь? «Мир задремал бы без таких побасенок, плесенью и тиной покрылись бы души».

Все сидящие в лодке задумались над такими словами.

– Гоголь, он почему Гоголь? – спросил он и сам же ответил: – Потому что в его имени живет Глагол. А нет ничего важнее, чем живой Глагол, из которого Бог сотворил небо и землю.

Тем временем из тумана стал вырисовываться берег, покрытый изумрудной растительностью, картинка становилась все объемнее, вдали показался сказочный небольшой дворец с причудливыми очертаниями.

– Булгаков, на выход! – произнес хмурый гребец.

– Я уже понял, – откликнулся он. – Смотрите, вон впереди мой вечный дом, который царь мне дал в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот мой дом, мой вечный дом. Я знаю, что вечером ко мне придут те, кого я люблю, кем я интересуюсь и кто меня не встревожит. Они будут мне играть, они будут петь мне, и я увижу, какой свет в комнате, когда горят свечи.

Он спрыгнул на берег. Лодка поплыла дальше. Он помахал ей вслед:

– Прощайте, босявки, и помните: нет ничего важнее, чем живой Глагол!

Библиография

Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля (Государственный литературный музей)

Дом-музей К. С. Станиславского

Музей М. А. Булгакова

Музей МХАТ

Музей-квартира Вл. И. Немировича-Данченко

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Белозерская Л. Е. О, мед воспоминаний // Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 2006.

Булгаков М. А. Записки покойника (Театральный роман) / подгот. текста, вступ. ст., примеч. А. Кобринского. СПб., 2002.

Булгаков М. Пьесы. М., 1962.

Булгаков М. А. Пьесы 20-х годов. Л., 1989.

Булгаков М. А. Пьесы 1930-х годов. СПб., 1994.

Булгаков М. А. Собрание сочинений: в 8 т. М., 2004.

Булгакова Е. С. Дневник // Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 2006.

Варламов А. Н. Алексей Толстой. М., 2006.

Варламов А. Н. Булгаков. М., 2012.

Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 1988.

Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 2006.

Гиреев Д. А. Михаил Булгаков на берегах Терека. Орджоникидзе, 1981.

Земская Е. А. Михаил Булгаков и его родные. М., 2004.

Источники

Ильф И. А., Петров Е. П. Собрание сочинений: в 5 т. М., 1961.

Катаев В. П. Алмазный мой венец. М., 1994.

Лаппа Т. Н. Воспоминания // Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 2006.

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М., 1990.

Палиевский П. В. Шолохов и Булгаков. М., 1999.

Паршин Л. К. Чертовщина в американском посольстве, или 13 загадок Михаила Булгакова. М., 1991.

Паустовский К. Г. Золотая нить // Мир Паустовского. 2007. № 25.

Петелин В. В. Жизнь Булгакова. М., 2000.

Семанов С. Н. Свидетельство Маргариты о Мастере // Литературная Россия. 2006. № 40.

Смелянский А. М. Михаил Булгаков в Художественном театре. М., 1989.

Соколов Б. В. Булгаковская энциклопедия. URL: http://www.bulgakov.ru/

Соколов Б. В. Три жизни Михаила Булгакова. М., 1997.

Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988.

Шенталинский В. Мастер глазами ГПУ. За кулисами жизни Михаила Булгакова // Новый мир. 1997. № 10.

Яблоков Е. А. Художественный мир Михаила Булгакова. М., 2001.

Яновская Л. М. Творческий путь Михаила Булгакова. М., 1983.

Content

Александр Сегень
«За мной, читатель!»
Роман о Михаиле Булгакове

Предисловие

Хронология жизни и творчества М. А. Булгакова

Глава первая Туда, туда, где цветут апельсины! 1939

Глава вторая Руки, ноги, руки, ноги… 1916

Глава третья Морфий 1917

Глава четвертая Нецелесообразность 1939

Глава пятая Так ото ж 1918

Глава шестая Браунинг 1919

Глава седьмая Тиф 1920

Глава восьмая Опять война 1939

Глава девятая Будь ты проклят! 1921

Глава десятая Нехорошая квартирка 1922

Глава одиннадцатая Гуди, «Гудок», гуди! 1923

Глава двенадцатая Ленинград 1939

Глава тринадцатая Голубятня 1924

Глава четырнадцатая С лучком да с перцем 1925

Глава пятнадцатая Госстрах и госужас 1926

Глава шестнадцатая Кошмар 1939

Глава семнадцатая Большой пирог счастья 1927

Глава восемнадцатая Бег 1927–1929

Глава девятнадцатая Ловите минуты веселья! 1939

Глава двадцатая Завязочки 1929

Глава двадцать первая Ключи 1929

Глава двадцать вторая Подпольная организация 1929

Глава двадцать третья В этом романе вся моя жизнь 1929

Глава двадцать четвертая Шиловский 1929

Глава двадцать пятая Гражданин Булгаков, вы арестованы! 1929

Глава двадцать шестая Пиявки! Лечебные пиявочки! 1939

Глава двадцать седьмая Жри! 1929–1930

Глава двадцать восьмая Хватит булгачить! 1939

Глава двадцать девятая Говорит Сталин 1930

Глава тридцатая Монокль 1939

Глава тридцать первая Тарзан 1930

Глава тридцать вторая Мертвые души 1939

Глава тридцать третья Я пришел, чтобы убить вас! 1931

Глава тридцать четвертая Рогаш 1939

Глава тридцать пятая Подставь лицо ветру! 1931

Глава тридцать шестая Умереть позже 1939

Глава тридцать седьмая Кому – эпилог, а кому – пролог 1931–1932

Глава тридцать восьмая Булыга 1939

Глава тридцать девятая Рыцарь Мишель де Бульгак 1932–1933

Глава сороковая Злостный симулянт 1939

Глава сорок первая Блаженство 933–1934

Глава сорок вторая Щека к щеке 1934–1935

Глава сорок третья Сказочный замок 1939

Глава сорок четвертая Муза Бальбизиана 1936

Глава сорок пятая Бултых! 1936–1938

Глава сорок шестая Хризантема 1938–1939

Глава сорок седьмая Душа возвращается заказчику 1939

Глава сорок восьмая Мы начнем все сначала 1939–1940

Глава сорок девятая Живой глагол

Библиография

Источники