Дэвид Хэндлер

Человек, который не спал по ночам

Посвящается Элен Такер Хэндлер, мисс Нью-Джерси 1919 года

Зовусь я человеком-тенью,

Чужак в своем чудном краю,

Где сгинул солнца свет,

Вот я пришел, я тут стою.

На указателях нет знаков,

Куда идти — не знаю я.

В вечном движении, не зная покоя,

Я человек-тень.

Из песни Тристама Скарра

Я становлюсь тем, кого они желают лицезреть. Желают видеть перед собой рокера-бунтаря — пожалуйста, вот он я. Хотят — обдолбавшегося наркотиками миллионера-декадента, пацифиста, ненавистника войн, студента, поэта, бога? Все это я. Я тот, кем они хотят меня видеть. И при этом я никто.

Из интервью Тристама Скарра журналу «Плейбой», май 1973

Глава 1

Трис Скарр лгал мне с самого начала. Он обещал, что в аэропорту Хитроу будет ждать лимузин, который и доставит меня в его имение Гэдпоул, что в графстве Суррей. Никакой лимузин за мной не приехал. В телефонном справочнике Суррея «Скарр Т.» не числился. Вот так. Делай что хочешь. Случившееся меня нисколько не удивило. В этом весь Трис Скарр. Ведь не случайно я, как и целое поколение фанатов рок-н-ролла, балдел от солиста группы «Мы», которого все называли просто Ти-Эс.

Я звякнул в «Блейкс» узнать, есть ли у них свободные номера. Оказалось, что есть. Туда я и отправился на такси. Был час пик, лило как из ведра. Дождь нисколько не смутил Лулу, мою собаку породы бассет-хаунд, желавшую проветриться. Я опустил окно. Она уперла задние лапы мне в пах, высунула наружу здоровенный черный нос и со счастливым видом втянула влажный, пропахший автомобильными выхлопами воздух. Оно и понятно — это ее первая поездка в Лондон, которую Лулу с нетерпением ждала.

«Блейкс» — маленький, тихий отель на маленькой, тихой улочке в Южном Кенсингтоне[1]. Гостиница мне всегда нравилась, хотя в последнее время цены там кусались. В этом отеле мы с Мерили провели наш медовый месяц. Гостиница стала мне нравиться еще больше, когда я узнал, что там открыт счет на имя мистера Тристама Скарра. Мне достался уютный номер на последнем этаже в задней части здания, даже с балконом. Повесив плащ и шляпу, я заказал чайник чая и бутерброды с копченым лососем. Затем связался с барменом. В тот год я решил заняться исследованием мира односолодовых виски. Мы с барменом остановились на том, что он пришлет мне в номер выдержанный «Гленморанджи»[2].

Затем я позвонил в Нью-Йорк — юристу Ти-Эса Джею Вайнтробу, и рассказал ему о загвоздке.

— Ну да, забыл отправить за тобой машину, — успокаивающе произнес Джей. — Не такая уж и большая проблема…

— Раз забыл, значит, для него это не важно.

— Важно. Слушай, Хоги, Ти-Эс личность сложная и многогранная. Двадцать лет кряду он был чуть ли не самой известной рок-звездой в мире. Сам понимаешь, нельзя к таким людям подходить с общим мерилом. Надо скидки делать.

— Джей, ты в курсе, что обычно происходит, когда начинаешь делать человеку скидки? Книга получается скучная до зевоты. Такую никто не захочет читать.

— Думаю, этого можно не опасаться, когда за дело берется писатель твоего уровня.

Против лести я бессилен.

— Хоги, прошу тебя, дай ему шанс. Прояви терпение. Ти-Эс много всего пережил и потому с недоверием относится к людям. Я, собственно, к чему это говорю… Мне рассказывали… Ну… у тебя репутация человека, который справляется даже с самыми тяжелыми случаями.

— Да, но при одном условии — если они искренне готовы довести дело до конца.

— Он готов, я уверен. Решился. У него в запасе куча сенсаций. Получится не книга, а бомба. Между нами говоря, думаю, ему не хватает внимания. Тоскует по огням рампы и толпам фанатов. Ну и деньги ему, само собой, тоже не повредят.

Издательство изъявило готовность выложить за автобиографию Триса Скарра почти два миллиона долларов. Кое-какие крохи от этих двух миллионов должны были достаться мне — за посильную помощь в этом деле. Ну и плюс покрытие моих расходов. Мне предстояло помочь Трису рассказать людям историю его жизни.

— Давай я позвоню в Гэдпоул, — предложил Джей. — Посмотрим, удастся ли мне что-нибудь сделать. Он с тобой свяжется. А ты… ну, потерпи. Может, не сразу.

— Так когда, Джей?

— Скоро.

— Когда?

— Да я и сам не знаю. Ты вот что — отдохни пока. Ну пожалуйста.

Бутерброды с лососем мы разделили с Лулу. Она запила их водой, а я — чаем и стаканчиком «Гленморанджи». Оказалось, это не самый плохой скотч из тех, что мне доводилось пробовать за всю свою жизнь. Пожалуй, даже лучше, чем «Гленливет».

Я набрал себе ванну с пеной. Ванны и топленые сливки — уже ради этого имеет смысл приехать в Англию. Ванны тут такие большие, что в них можно растянуться во весь рост. Никогда не понимал, почему у нас в Америке такие короткие ванны — только крикливых младенцев топить. Налив себе еще «Гленморанджи», я залез в ванну и медленно, с наслаждением погрузился в воду.

Лично я не имею ничего против того, чтобы отдохнуть. Особенно учитывая тот факт, что через пару дней прилетает моя бывшая жена Мерили — ей предстоит играть Трейси Лорд в новой постановке «Филадельфийской истории»[3] в Театре Ее Величества на Хэймаркет[4]. В пару ей на роль Декстера Хэвэена назначили Энтони Эндрюса, прославившегося благодаря спектаклю по роману «Возвращение в Брайдсхед»[5]. Незадолго до отъезда я узнал из колонки Лиз Смит[6], что Мерили и ее новый муж, ультрамодный молодой драматург Зак (фамилия выпала у меня из головы), поссорились и в Лондон она летит одна.

И вот я лежу в ванне, потягиваю односолодовый виски и размышляю. Например, о том, будет ли Мерили рада меня видеть. Гадаю, завяжется ли у нас что-нибудь снова, если вообще такое возможно — сейчас, когда я вроде снова на коне. Мерили. Мы втрескались друг в друга в тот самый час, когда оба познали пьянящую силу первого успеха. В те времена она была Мерили Нэш — новая ослепительная звездочка Джо Паппа[7], а я Стюартом Хогом — статным молодцом и автором дебютного романа «Семейное дело», имевшего головокружительный успех и названный «Нью-Йорк таймс» «новой страницей в истории американской литературы восьмидесятых». Боже мой, какими же мы были потрясными. Мерили такой и осталась. Сперва получила «Тони»[8] за участие в постановке по пьесе Мэмета[9], потом «Оскара» — за фильм Вуди Аллена. Ее фотография появилась на обложке журнала «Тайм». А я иссяк, во всех смыслах. Ни тебе второго романа, ни брака. Я сломался. Впрочем, сейчас все позади. Теперь я счастлив — насколько только может быть счастлив человек, понимающий, что лучшие его дни уже в прошлом. Даже сел за второй роман, но дело шло туго, буквально по капле. Так что большой вопрос, что подойдет к концу раньше — моя жизнь или работа над рукописью. Может, мне надо чуть подрасти? Кто знает. Ну а пока я сводил концы с концами поденщиной, трудясь литературным негром. Гордиться тут нечем, но я идеально подходил на эту роль. Отчасти потому, что в словах звезд вымысла куда больше, чем правды, отчасти потому, что когда-то и сам купался в лучах славы, и это меня, в отличие от коллег, роднило с моими соавторами-знаменитостями. Как там говорила Норма в «Бульваре Сансет»? «У великих звезд и гордость непомерная». В яблочко. Лучше и не скажешь.

Ну и разумеется, то, чем я занимаюсь, сопряжено с определенным риском, пусть и небольшим. Будучи литературным негром, я роюсь в секретах и тайнах звезд — секретах как давнишних, так и нынешних. Время от времени подобные мои изыскания приходятся кому-то не по нутру. Но я вооружен не пистолетом, а пером и не ищу приключений и опасностей. Они сами находят меня.

Ужинать я решил в гостинице — а вдруг Ти-Эс все-таки соберется позвонить. Я выглядел ослепительно: темно-синий костюм от Джафранко Ферре, накрахмаленная белая рубашка, серебряные запонки, бордовый в белый горошек галстук-бабочка и подтяжки из телячьей кожи. Когда мы с Лулу спускаемся в подвал, где располагается роскошный обеденный зал, нас встречает шепоток.

За одним из столиков в обществе шикарной блондинки сидел Крис Рив[10], прилетевший в Лондон, без сомнения, на съемки очередного «Супермена». Кажется, уже одиннадцатого по счету. Как-то раз Мерили играла с ним в одной пьесе, в результате чего я узнал, что единственная сверхспособность, которой обладает Крис в реальной жизни, — навевать невероятную скуку. Я проскользнул в крошечный бар, где меня загнал в угол наследник стального магната из Питтсбурга и принялся уверять, что пару десятков лет назад, еще в студенчестве, мы соревновались в метании копья. Я его не помнил; впрочем, у меня в последнее время проблемы с памятью. Зашла речь о моем романе. Оказывается, он пришелся моему собеседнику по вкусу. Я угостил его. Точнее, это Ти-Эс его угостил.

Притаившись за угловым столиком, я поужинал утиным паштетом и отбивными из ягненка, запив их бутылочкой «Кот-дю-Рон». Лулу получила морского окуня, жаренного на гриле. На десерт я взял кусочек пирога с грушей, кофе и бокал кальвадоса. Лулу принесли еще порцию рыбы. Ти-Эс все не звонил. Тогда мы с Лулу отправились на небольшую прогулку по чистеньким улочкам Южного Кенсингтона. Дождь стих. На улице стоял туман и царила унылая, мрачная атмосфера. Такая подходит для людей глубоких, основательных, умудренных. Чистое небо — для волейболистов, арбитражеров и сценаристов. Лулу постепенно осваивалась в Лондоне. Она радостно обнюхивала кусты, деревья и фонарные столбы, не пропуская ни одного. Перемазала лапы в грязи. Спать мы улеглись поздно. Ти-Эс так и не позвонил.

На следующее утро я отправился на Джермин-стрит[11]. Зашел во «Флорис»[12] и купил одеколон и тальк. В магазине «Тернбулл энд Ассер» приобрел шелковый халат в клеточку. Старый у меня увела Мерили — как и многие другие вещи, что не очень меня расстраивало, особенно если учесть тот факт, что Мерили смотрелась в них гораздо лучше меня. Молодой щеголеватый продавец по имени Найджел пытался втюхать мне безвкусные полосатые рубашки, но поняв, что это бесполезно, предложил обычные, белые. Оттуда я прогулочным шагом направился на Сэвил-роу[13], где заказал серый шевиотовый костюм и новые броги из кордовской кожи. Вернулся в отель — никто так и не звонил. Остаток дня я провел на балконе в обществе лондонского тумана, Лулу, одеяла, чайника с чаем, «Гленморанджи» и томика «Шесть десятилетий» — сборника рассказов Ирвина Шоу, которые я перечитываю раз в несколько лет из желания напомнить себе, что такое подлинное владение пером. Телефон молчал. Я сходил на спектакль по новой пьесе Эйкборна[14]. По-прежнему никто не звонил.

Звонок разбудил меня посреди ночи.

— Похоже, произошла ошибка.

Голос в трубке звучал вежливо и культурно. Никаких следов знаменитого ливерпульского говора. Джей предупреждал, что в жизни Ти-Эс разговаривает вовсе не так, как на публике, — все это напускное.

— Видите ли, я думал, что вы приедете на следующей неделе.

В ответ я не проронил ни слова. Просто слушал его дыхание. Судя по звукам, трубка застряла у Ти-Эс где-то посередине горла.

— Накладка, в общем, вышла, понимаете? — повторил он, уже с оттенком беспокойства.

Я по-прежнему молчал.

Умолк и он. Наконец, после долгого, очень долгого молчания, он произнес:

— Извините.

— Я приеду на утреннем поезде, следующем до Гилфорда. Позаботьтесь о том, чтобы меня встретили.

— Да-да. Конечно. Разумеется.

— Вы больше ничего не хотите сказать?

— Например?

— Ну, например, может, вы признаетесь, что никакой накладки не было? Что вы намеренно проигнорировали мой приезд, чтобы выяснить пределы моего терпения. Мне бы хотелось взять с вас обещание, что больше такого не повторится.

В трубке послышалось хмыканье. Мне вспомнилась злобная ухмылка Джолли — героя рок-оперы группы Тристама на пиратскую тему. В начале семидесятых было продано то ли восемь, то ли девять миллионов пластинок, а потом Кен Рассел[15] снял по ней фильм, совершенно тошнотворный.

— Не надо давить на меня, корешок, — прорычал он. — Отдача замучает.

А вот теперь уже чувствовалось, что со мной разговаривает волчара, который прогрыз себе путь наверх с самого ливерпульского дна.

— Вот и договорились. Пусть отдача мучает кого-нибудь другого, а с меня хватит. Я с вами работать не буду.

Я повесил трубку и стал ждать, когда Ти-Эс перезвонит. Звезды всегда перезванивают, когда я бросаю трубку. Они не привыкли к подобному обращению. Звездам нравится, когда им бросают вызов.

Когда телефон зазвонил снова, я выждал три длинные трели и только после этого снял трубку. В ней снова послышалось тяжелое дыхание. Наконец, раздался голос:

— Больше такого не повторится.

— Благодарю вас. Спокойной ночи, Тристам.

— Спокойной ночи, Хогарт.

Я повесил трубку, улегся и снова уснул. Ну что ж, начало сотрудничеству положено.

В Гилфорде у вокзала меня ждал бордовый «Роллс-ройс-Силвер-клауд»[16] с мускулистым краснолицым и усатым шофером лет за сорок, одетым в форму. Я помог ему загрузить свои сумки в багажник, и мы с Лулу устроились на заднем сиденье. В машине обнаружился мини-бар — и это не считая холодильника, телевизора, отделки из кожи и редких пород дерева, а также стеклянной перегородки, отделявшей нас от водителя. Даже с точки зрения человека избалованного поездка прошла совсем неплохо.

На окраинах Гилфорда там и сям торчали безобразные современные жилые дома и торговые центры. В их уродливости британцы переплюнули даже нас. Впрочем, вскоре этот кошмар уступил место березовым рощам, вересковым пустошам и каменным оградам. Ну и, конечно же, деревням, дышавшим покоем и миром, — ну просто сошедшим со страниц романов. Шир. Гомшолл. Уоттон. За Доркингом на вершине холма громоздились крепостные валы лежащего в руинах норманнского замка. Миновав Блетчингли, мы свернули на узкую дорогу, обрамленную живой изгородью, и шофер открыл окошко в перегородке.

— Обратите внимание, сэр, — буквально нараспев произнес он, — справа Плейс-Фарм.

Повернув голову, я увидел замок столь колоссальных размеров, что он бы пришелся по вкусу и Дональду Трампу, реши он провести здесь остаток своих дней.

— Здесь жила Анна Киевская. Генрих VIII преподнес это имение ей в дар, когда они развелись в 1540 году.

— Боюсь даже подумать, сколько бы она стрясла с Генриха, если бы в те времена жил Марвин Митчельсон[17].

— Простите, что, сэр?

— Ничего.

Мы проехали еще километра два, и обрамленная живыми изгородями дорога уперлась в кованые железные ворота, у которых дежурили двое охранников в деловых костюмах. Один из них открыл багажник и принялся осматривать мои вещи, а другой вежливо попросил меня выйти из машины.

— Дальше пешком? — спросил я.

— Обычная проверка, сэр, — ответил охранник. — Ничего личного.

Выговор у него был американский. Как, собственно, и костюм. Охранник охлопал меня руками в поисках спрятанного оружия, после чего разрешил вернуться в автомобиль. Второй охранник хлопнул крышкой багажника. Ворота медленно открылись. Мы въехали в царство Тристама Скарра — царство, охраняемое неусыпной стражей.

Вдоль покрытой мелким гравием дорожки росли буки. Мы миновали луга, рощи, сады и озеро. Затем в окне промелькнули гаражи, конюшня, часовня и горстка небольших каменных домиков для охраны и прислуги. Практически целая деревенька. Удивительно, что так долго можно ехать по земле, принадлежащей одному-единственному человеку. Удивительно, но при этом приятно — если поместье принадлежит тебе. Мы перемахнули мост через речушку и остановились у Гэдпоул — трехэтажной кирпичной усадьбы XVIII века, середину которой венчал стеклянный купол. Думаю, в здании было комнат шестьдесят — не больше.

— Оказывается, на роке можно неплохо заработать, — сказал я.

— Еще как, сэр, — согласился шофер. — Не то слово.

У дверей особняка стояли еще двое охранников. Впоследствии я узнал, что всего их в поместье четырнадцать. Все — бывшие агенты ФБР.

Пухленькая, розовощекая и седовласая экономка щеголяла в свитере и плиссированной юбке из кашемира одного и того же бутылочно-зеленого цвета. На ногах ее красовались темные бугорчатые полуботинки. На вид ей перевалило за шестьдесят. Когда я выбрался из машины, экономка одарила меня улыбкой и приветливо помахала рукой.

— Здравствуйте-здравствуйте, мистер Хог, — веселым голосом крикнула мне женщина. — Прошу вас, проходите. Он еще долго не проснется. Прежде чем улечься спать, он попросил меня окружить вас заботой, чтоб вы тут себя чувствовали уютно. Меня зовут Памела.

— Зовите меня просто Хоги, — бросил я, переступив порог дома. — Знакомьтесь — это Лулу.

— Ух ты! Здравствуйте, мисс Лулу.

Лулу тут же с готовностью растянулась на мраморном полу фойе и задрала все четыре лапы, чтобы ей почесали пузико. Она всегда удивительно тонко чувствовала людей, из которых можно вить веревки.

Памела, умиленно глядя на собаку, наклонилась, чуть слышно деликатно закряхтев, и погладила Лулу.

— Ты моя красавица, — протянула экономка и повернулась ко мне. — Знаете, у нее из пасти так странно пахнет…

— У нее достаточно своеобразные кулинарные пристрастия, — пояснил я. — Вскоре вы о них узнаете.

Гэдпоул впечатлял. Стены фойе, украшенные лепниной, вздымались на высоту двух этажей. На второй этаж, изгибаясь, вела мраморная лестница достаточно широкая для того, чтобы на нее въехал «рейндж-ровер». За высоким дверным проемом, обрамленным колоннами и треугольным фронтоном, открывалась огромная гостиная, также украшенная лепниной, навевавшей ассоциации с кремовыми украшениями на свадебном торте. На потолочном плафоне плясали нимфы и плыли лебеди. Покрытая тускло поблескивающим лаком мебель застала эпоху Людовика XV. Столы покрывал золоченый лиственный узор, а обитые красным шелком стулья украшала причудливая резьба. Все это в стиле рококо и, по всей видимости, подлинное. На стенах висели многочисленные парадные портреты покойных англичан. Пол покрывали яркие персидские ковры. Для меня оказалось достаточно неожиданным, что именно этот дом избрал себе для жилья человек, который некогда спустил с себя кожаные штаны перед восемнадцатью тысячами вопящих поклонников в Мэдисон-сквер-гарден и крикнул полиции: «Рискните, арестуйте меня!» (Полиция рискнула.) Я бы сказал, что такой дом больше бы подошел Трумэну Капоте, родись он лордом. Как знать, может, он им и родился.

Лулу чихнула. Она дрожала как, собственно, и ее хозяин.

Теплом и уютом дом вполне мог составить конкуренцию рефрижератору.

— Я распорядилась подготовить покои для гостей в западном крыле — все строго по вашим инструкциям, — промолвила Памела. — Надеюсь, вам понравится.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, главное, чтобы отопление работало.

— Американским гостям вроде вас у нас всегда холодно, — усмехнулась экономка.

— А мистеру Скарру?

На лице Памелы промелькнула тень тревоги, она прикусила губу:

— Боюсь, мистер Скарр вообще мало что сейчас чувствует.

Покои для гостей в западном крыле располагались на втором этаже — в самом конце устланного ковром коридора — настолько длинного, что, мне показалось, я шел по нему целую вечность. Гостиная оказалась выдержанной в стиле английских клубов, вплоть до репродукций картин со сценами охоты, уютно потертого кожаного дивана и кресел, расставленных у камина, в котором — о чудо! — горел огонь. Пишущая машинка, наличие которой я оговорил особо, стояла на массивном столе из орехового дерева, возле окна, выходившего на парк и лабиринт из живой изгороди. Не вызывало никаких сомнений, что человек, разместивший подобным образом стол с пишущей машинкой, никогда, в отличие от меня, не пытался написать второй роман. Памела открыла дверцы шкафа, продемонстрировав мне телевизор, видеомагнитофон, стереосистему и маленький холодильник. Имелся в гостиной и шкаф, заставленный книгами, выглядевшими, по крайней мере со стороны, весьма занимательно, и сервант, за стеклянными дверцами которого виднелись не менее занимательно выглядевшие бутылки.

В спальне обнаружилась широкая кровать с балдахином. Там же стоял еще один шкаф — на этот раз для одежды. Кто-то уже успел принести сюда мой багаж.

— Если желаете позавтракать, я буду на кухне, — промолвила Памела.

— Благодарю. Лулу отыщет кухню в один миг.

Лулу, о которой шла речь, залезла в кожаное кресло — то что стояло поближе к камину, и всем своим видом показывала, что не собирается никуда идти. Да и вообще, судя по тому, как она выглядела, ей тут нравилось гораздо больше, чем в нашей маленькой грязной квартирке на пятом этаже в доме без лифта на Девяносто третьей улице. И, надо сказать, не одной ей.

— Уборка у вас будет проводиться ежедневно, — бодро продолжала Памела. — Если вам нужно что-то почистить или постирать — положите у двери, я обо всем позабочусь. Надеюсь, Хоги, вам у нас понравится.

— Думаю, лет двадцать-тридцать я протяну здесь без особых проблем.

В серванте отыскалась бутылка односолодового виски «Макаллан». Скотч был почти моим ровесником, разве что куда как мягче норовом. Смакуя его, я достал из сумки вязаный шерстяной костюмчик, который заказал для Лулу, когда она однажды зимой подхватила бронхит. Мне не хотелось, чтобы у нее снова начались проблемы с дыханием, потому что она от этого начинает храпеть. Я это знаю, потому что она любит устраиваться у меня на голове. С признательностью на меня посмотрев, Лулу втиснулась в костюмчик. Затем я поставил ее миски для еды и воды в ванную комнату. Туда же я отнес единственные в мире консервы, которые она ест: скумбрию марки «Девять жизней» для кошек. И для собак с большими странностями. Потом, развесив свою одежду, я решил отправиться на разведку.

В западном крыле помимо запертых дверей ничего интересного не нашлось. Восточное крыло оказалось полностью под замком. Лестница, что вела на третий этаж под купол, привела меня на маленькую площадку, где я уперся в массивные двухстворчатые двери. Закрытые. Возле них сидел еще один охранник, читавший газету «Ю-эс-эй тудей». Он поднял взгляд и без всякой улыбки посмотрел на меня.

— Комната мистера Скарра? — спросил я, кивнув на двери.

— А также студия звукозаписи. И кухня. И хранилище его работ. Все тут. А вы, значит, Хог.

Я кивнул.

— Он сейчас спит. Или просто не хочет, чтоб его беспокоили. Приходите позже.

На первом этаже я отыскал библиотеку, парадную столовую, отделанную панелями бильярдную и бальный зал, который размерами превосходил даже гостиную. Здесь можно было бы незаметно провести баскетбольный матч. Как я и ожидал, кухню отыскала именно Лулу. Памела мыла ягоды, что-то напевая себе под нос. Кухня оказалась современной и тоже далеко не маленькой. В ней имелось аж три холодильника и вытяжка таких размеров, словно тут готовили на целую армию.

— Вы уже ели?

— Нет, мэм.

— Тогда плесните себе кофе и присаживайтесь, — распорядилась она, показав на простой сосновый стол, — вам его еще долго ждать. Видите ли, днем он спит, а ночью — бодрствует.

Как граф Дракула?

— Так вы с ним знакомы?

— Лично? Нет.

Но я его знал. Знал, как и вся Америка с 1964 года, когда он впервые появился в программе «Шоу Эда Салливана»[18]. Страна увидела его хмурое рябое лицо, наглые бесстыжие глаза, глядящие в камеру, раздувающиеся ноздри, услышала резкий надрывный голос, напоминающий крик дикого зверя. В тот вечер он исполнил хит своей группы — песню Литл Ричарда[19] «Ух ты, Боже, ну и ну!». Сколько таких хитов еще будет! «Иди ко мне, крошка», «Мне нужно больше», «Может, это любовь?», «Новая эра», «Мисс Элоиз», «Двойное лихо»… Ну как мне его не знать? Это же Ти-Эс — такой талантливый! Преисполненный гнева. Напыщенный. Самодовольный. Заводящий толпу. Глумящийся над толпой. Тогда, на шоу у Салливана, он был с Рори Ло, который, тряся нечесаной гривой золотых волос и прикусив кривыми зубами нижнюю губу, безжалостно терзал гитару, вытряхивая из нее надрывное соло, ставшее визитной карточкой группы. Ти-Эс и Рори. Друзья с детства. Они вместе основали группу «Мы». Их называли «Двойное лихо». За их спинами, истекая потом и скалясь, Паппи Джонсон лупцевал ударную установку. Паппи, уроженец Луизианы, стал первой чернокожей рок-звездой Британии. За его образ жизни и неистовство на барабанах журналисты дали ему прозвище «дикарь с Борнео». Рядом с ним с бас-гитарой стоял Дерек Грегг — высокий красавчик с ангельским голосом и лицом мальчика из церковного хора.

Гадкие, мерзкие хамы. Бунтари. Четверка прокатилась по гребню волны, ударившейся о берег Америки — второй, после «Битлз». Именно эта вторая волна принесла нам «Роллинг Стоунз», «Ху», «Энималз». «Мы» протянула не дольше других. Впрочем, они пережили эпоху блюза, рокабилли, эйсид-рока, регги, хэви-метала и диско. Их музыка была неповторимой, и никто не смог их превзойти. Впрочем, это была не единственная причина, в силу которой они привлекали к себе столько внимания. Они отвратительно себя вели. Они были ужасны. Они ни в чем не знали меры: наркотики, драки, разврат. Они сражались против всего мира, время от времени переключаясь друг на друга. Создавалось впечатление, что в группе вечно царили раздор и свары. Скандалы, насилие и смерть неотступно преследовали их. Всего через год после того, как группа впервые появилась на шоу у Салливана, Паппи Джонсона задержали в Литтл-Роке, что в штате Арканзас, за секс с несовершеннолетней пятнадцатилетней белой девушкой. Группе запретили давать концерты в Штатах. Через два года Паппи передознулся и умер. Группа выжила. Познала сладость высочайшего триумфа. Распалась. Воссоединилась. Снова достигла зенита славы. А потом одним вечером летом семьдесят шестого на концерте в Атланте Рори Ло прямо на сцене застрелил один из бывших членов секты Чарльза Мэнсона[20]. Так Ти-Эс остался один. Он выпустил альбом «Сумеречный человек» и попытался выступать соло. Но после того, как кто-то во время концерта швырнул в него шутиху и она взорвалась прямо у его ног, Ти-Эс ушел из шоу-бизнеса и больше не возвращался. Он купил Гэдпоул и стал отшельником. После убийства Джона Леннона он нанял постоянную охрану. Ти-Эс теперь редко показывался на людях. Да что я говорю, последние лет десять он вообще не выходил в свет.

Ну как мне было его не знать? Одно время Трис Скарр был моим кумиром. Я взрослел под его музыку. Она стала частью меня.

И при всем при этом я его совсем не знал. Его никто не знал. Джей Вайнтроб про него все правильно сказал: Ти-Эс человек сложный, многоликий, противоречивый, преисполненный гнева и ярости. Живое воплощение рок-н-ролла. Он охотно заводил знакомство с представителями высших слоев общества и отличался взыскательными вкусами, но при этом открыто презирал выходцев из богатых привилегированных классов. Он устраивал дикие вечеринки с наркотиками, громил гостиничные номера, и при этом слыл интеллектуалом и тонко чувствующим поэтом. За последние тридцать лет он крутил романы с самыми известными красавицами, в том числе с Тьюлип, лондонской супермоделью, на которой в итоге женился. В этом был весь Ти-Эс. Он все изведал, все испытал. Он являл собой настоящий кладезь историй и вот теперь был готов поведать их миру. О сварах. О женщинах. О наркотиках. Одним словом, обо всем.

— Вас устроят яйца и бекон, мистер Хог? — спросила Памела.

— Никогда ничего против них не имел. И зовите меня Хоги. Очень вас прошу.

— Как Кармайкла?[21]

— Как сэндвич[22].

— Ясно, — чуть нахмурившись, промолвила Памела. Она удалилась в кладовую и вскоре вернулась с упаковкой яиц и куском бекона.

— Вам как сварить яйца, Хоги? — спросила экономка.

— Всмятку, — ответил я, помешивая кофе, — люблю, знаете ли, когда они внутри мягкие. Как, собственно, и все остальное.

Глава 2

Это я виноват, что мы заблудились в лабиринте.

Лулу вообще не хотела туда идти. Она была на седьмом небе от радости, лая на оленей, щипавших траву на опушке леса, и не желала отвлекаться от столь занимательного дела. Более того, ее старания дали результат: несколько оленей даже бросились наутек, гонимые страхом. В последний раз я видел ее такой счастливой, когда она загнала на дерево белку в манхэттенском Риверсайд-парке. Итак, Лулу упрямилась, но я настоял на своем. Я все же сильнее. С недовольным видом она потрусила рядом со мной. Мы углубились в лабиринт, дорожки в котором обрамляли аккуратно подстриженные живые изгороди трехметровой высоты. Сперва направо, потом налево. Затем налево, потом направо. Никогда в жизни не бывал в лабиринте, и мне тут пришлось по душе. Я и не думал, что здесь можно заблудиться, уверенный, что в случае чего Лулу-то уж точно меня выведет, она ведь как-никак собака. Моя уверенность не подтвердилась. Надо отдать должное Лулу, она изо всех сил пыталась найти выход, но всякий раз мы упирались в очередной тупик. Наконец, проблуждав в лабиринте достаточно долго, мы оказались в самом его центре, где располагалась беседка. Внутри обнаружился чугунный стол со стульями и небольшой сейф с табличкой, на которой красовались слова: «ОТКРОЙ МЕНЯ». Я открыл. Внутри лежали ракетница и записка: «ВЫСТРЕЛИ ИЗ МЕНЯ». Я выстрелил. Минут через двадцать к беседке вышел шофер.

— Мне ужасно неловко, — с виноватым видом признался я.

— Ну что вы, сэр. Это происходит со всеми нашими гостями.

— Даже когда с ними собаки?

— Нет, должен признать, это что-то новенькое.

Шофер сжульничал. У него имелась карта. Мы вышли с другой стороны лабиринта, к коллекции автомобилей Ти-Эс, которую он разместил в перестроенной конюшне. Тристам питал слабость к «Альфа-ромео». У него их было две: «Загато гранд-спорт» 1931 года и «Джульетта спринт куп рейсер» 1959 года. Любил он и «Феррари». У него имелся красный «Пинифарина» 1959 года, от которого у меня так и потекли слюни, и «Гран туризмо берлинетта 275» 1967 года. Нашлось тут место и кабриолету «Лагонда» 1952 года концерна «Астон-Мартин», и «Мерседесу» 1955 года — модели 3OOSL, «Паккарду» 1939 года с откидным верхом, «Студебеккеру» 1964 года «Гран туризмо хок», «Мазерати» 1972 года «Гилби-спайдер», «Бентли» 1952 года «Эртайп Континентал», «Форду» 1956 года «Ти-берд», «Шевроле-корвету» 1957 года. И этот далеко не все. У него был даже «Делориан»[23].

— Впечатляюще, — заметил я шоферу, который снова взялся за замшевую тряпку и принялся протирать «роллс-ройс». — Для тех, кто понимает.

— Мистер Скарр как раз из таких, сэр, — не без удовольствия отозвался шофер. — Обожает автомобили.

Я протянул шоферу ладонь:

— Хоги.

— Джек, сэр, — рукопожатие было крепким. — Рад познакомиться.

— Давно работаете на Ти-Эс?

— Да уж не первый год. Сейчас гораздо спокойней. Не то что раньше. Девушки рисовали поцелуи на машине губной помадой. Кидались под колеса в надежде познакомиться. Чего только не было.

— Думаю, вам есть чем поделиться. Подобные истории пригодятся для книги. Буду рад, если вы их мне поведаете.

— Я всего-навсего шофер, сэр. Вы мне льстите.

— Ну, больно не будет. Честное скаутское.

Джек уклончиво пожал широкими плечами, чуть подумал и сказал:

— Не сочтите за наглость, сэр, но можно я вам дам один совет?

— Валяйте.

Он придвинулся ко мне близко-близко. Изо рта у Джека пахло пивом, маринованным луком и то ли выдержанным сыром, то ли давно нестиранными носками.

— Не стоит копаться в его прошлом.

— Но… в этом как раз и заключается моя работа.

— В таком случае копайтесь, но не особо тщательно.

Теперь в его голосе слышался оттенок угрозы. Лулу у моих ног тихо зарычала.

— И почему? Этому есть какая-то конкретная причина?

— Ограничимся тем, что я вам сказал. Вы производите впечатление разумного молодого джентль…

— Не такого уж и молодого.

— Это будет не очень разумно.

А вот тут уже в голосе прозвучала неприкрытая угроза.

— Я вас понял, — кивнул я. — По этой дороге я попаду в дом?

— Так точно, сэр.

— Кстати, как «Делориан» бегает?

— Он не на ходу.

Когда мы добрались до дома, уже начали сгущаться сумерки. Покормив Лулу, я позвонил в Театр Ее Величества. Мерили уже приехала, но ушла на репетицию. Я оставил телефон, по которому она могла со мной связаться. Затем открыл бутылочку светлого пива и посмотрел по каналу Би-би-си-1 восьмую часть шестнадцатисерийного фильма «Гигантские морские черви». И кто, интересно, смеет утверждать, что британское телевидение запросто утрет нос американскому? Вы вообще телевизор в Британии включали? Затем позвонила Памела и сообщила, что ужин подадут через пятнадцать минут. Я поинтересовался, следует ли мне специально к нему одеваться во что-нибудь парадное. Оказалось, что в этом нет необходимости.

Единственным источником света в столовой служил серебряный канделябр, водруженный в самый центр здоровенного обеденного стола. Накрыли только на одного человека. На меня. На ужин подали жареного кролика, а на отдельном серебряном блюде гарнир — жареную картошку и брюссельскую капусту. В ведерке меня ждала бутылка охлажденного белого вина «Сансер». Изысканный ужин. Не стану отрицать, было немного жутковато ужинать в одиночку в холодной темной столовой в окружении многочисленных портретов покойных англичан, при том что единственный звук, нарушавший тишину, исходил от моих челюстей, перемалывавших кролика. Умом я понимал, что где-то рядом есть повара и слуги, но Памела распоряжалась ими столь умело, что их присутствие было совершенно незаметно. Когда экономка, наконец, пришла, чтобы узнать, всем ли я доволен, я испытал при виде ее прилив радости.

— Превосходно, — заверил я ее. — Никогда не ел такой вкусной крольчатины.

— Кролик свежий — скажите спасибо Джеку. Он у нас вроде егеря. Это его хобби. Добывает нам фазанов, куропаток, зайцев. Отличный стрелок. Желаете десерт?

— Нет, спасибо.

— В таком случае кофе?

— Если вас это не затруднит, — кивнул я. — Может, мне проще есть на кухне?

Мой вопрос ее позабавил, и она рассмеялась.

— Не любите вы, американцы, официоз, вам от него неуютно. Хорошо, как скажете. Можете есть где хотите. Время вас устраивает?

— А в котором часу ужинаете вы?

В дрожащем пламени свечей я заметил, что Памела мило порозовела.

— В семь.

— Тогда и я буду ужинать в семь.

Она было направилась в сторону кухни за моим кофе, как вдруг остановилась:

— Я собиралась задать вам один вопрос. У вас есть любимое блюдо?

— Разве что лакричное мороженое.

— Мне очень жаль.

— А уж мне-то как.

* * *

Страж у королевской опочивальни хоть и сменился, но оказался столь же неулыбчив, как и предыдущий. Он просто кивнул и постучал. Из-за дверей донесся голос. Я вошел.

— Здорово, Хогарт[24], — невыразительным голосом произнес Трис Скарр. Ссутулившись, он зашаркал тапочками мне навстречу. — Заходите. Я как раз завтракал.

Кто-то однажды сказал: для того чтобы Трис Скарр выглядел разъяренным, ему достаточно просто дышать. Все дело было в его ноздрях — то, как они раздувались. Впрочем сейчас Трис выглядел не разозленным, а ослабевшим, измотанным и каким-то пожухлым. Под полуприкрытыми глазами мешки, рябое, небритое лицо исхудало. Из-под узорчатого зеленого халата, небрежно перехваченного поясом, торчали бледные тонкие ноги с набухшими синими венами. Ростом он оказался ниже, чем я ожидал, — максимум метр семьдесят, а весом не более шестидесяти килограммов. Впалая безволосая грудь. В по-прежнему длинных и растрепанных черных волосах появилась проседь. До меня дошло, что я вот уже много лет нигде не видел его фотографий — пожалуй, с самого переезда в Гэдпоул. В чем-то он и сейчас выглядел совсем как тот грубый непослушный юный хулиган из безумных шестидесятых, а в чем-то казался куда старше своих сорока пяти. Такое впечатление, что его организм, пропустив этап зрелости, сразу перескочил к старости.

Он протянул мне руку — тонкую, чуть подрагивающую, с желтыми от никотина пальцами — Трис курил много, причем предпочитал «Галуаз» без фильтра. Я пожал ее. Мне подумалось, что у моей девяностолетней бабушки рукопожатие и то крепче.

Огромное круглое помещение высотой в несколько этажей венчал стеклянный купол. В середине затерялся островок, образованный низкими диванчиками, расставленными вокруг большого квадратного приземистого стола, на котором теснились блокноты разных размеров, книги, пачки «Галуаза», пепельницы, пузырьки с таблетками, и еще пузырьки с таблетками. Там же стояло ведерко с наполовину пустой бутылкой сотерна и недоеденная баночка детского питания с торчащей из него ложкой. Надорванная печень. Сотерн в этом случае — самое оно. Особенно на завтрак. За полуоткрытой дверью виднелась спальня и маленькая современная кухня. Напротив за стеклянной стеной располагалась студия. Там я увидел старое пианино, орган, гитары и барабанную установку, а за ними кабину со звукозаписывающим оборудованием.

Горели лампы, но на абажуры кто-то накинул шелковые платки. Никакой фоновой музыки. За все время нашего общения Ти-Эс ни разу не слушал музыку. Тишину нарушало лишь тиканье напольных часов у дверей.

Я присел на один из диванчиков. Трис зашелся хриплым кашлем, прикурил от одноразовой зажигалки сигарету и плеснул себе вина, не предложив мне. Затем он сел за стол напротив и уставился на меня. Уставился и принялся сверлить взглядом. Смотрел он на меня при этом недобро.

Наконец, Трис откашлялся и промолвил:

— Значит, работаем без диктофона?

— С диктофоном. Я пришел познакомиться.

Он рассеянно стряхнул пепел с сигареты прямо на диван. Я заметил, что обивка прожжена во многих местах.

— Познакомиться?

— Познакомиться.

— Как угодно, — он зевнул и хлебнул вина. — Есть вопросы?

Я оглянулся на студию:

— Не знал, что вы до сих пор записываетесь.

— Для себя, — он пожал плечами. — Всякое разное.

— Обнародовать что-нибудь собираетесь?

— С этим завязал. Услышат, не услышат — плевать.

— Вы прямо как Сэлинджер.

Трис приободрился, но не сильно.

— А-а-а… ты про этого писателя-американца? Читал, что он написал кучу книг, но не дает их никому читать, пока жив. Уважаю.

— Почему?

— Потому что люди — тупые бараны.

С этим я спорить не стал:

— С выступлениями тоже завязали?

Еще один столбик пепла упал на диван, и на сей раз обивка начала тлеть.

— Рокеры не взрослеют. Мы просто стареем. Понимаешь, о чем я? С меня хватит. Достало притворяться, что я все еще тот самый Ти-Эс. Я хочу писать, рисовать, просто быть собой. Рок-н-ролл получается, когда ты молод и зол, — он огляделся, кинул взгляд вверх, на купол. — А здесь что? Какое там…

— Чего вы ждете от этой книги? Чего хотите добиться? Понимания? Уважения? Признания заслуг?

— Да пошло оно все на хер. Мне давно уже плевать, что обо мне думают. Хочу закрыть дверь и поставить точку. Уйти в закат, как Джон, мать его в сраку, Уэйн[25].

— Однажды он назвал вас больным английским педиком.

— Значит, я хоть что-то делал правильно, так? Я никому не собирался подносить чаек и подтыкать одеяло. Я хотел встряхнуть народ. Дать жару. Рок-н-ролл! Это же их последний шанс, разве нет?

— Чей?

— Да подростков. Прежде чем они станут теми, кем не хотели быть. В точности как когда-то не хотели их мамочки и папочки.

— Это ваша рок-философия?

— Да нет никакой философии. Есть просто музыка и больше ничего. Тут дело вот в чем… — он вдруг умолк.

— Продолжайте, — настойчиво произнес я. — Прошу вас.

— Я не хотел… Не хочу закончить как Элвис.

— Разжиреть и сдохнуть?

— До этого.

— Разжиреть и превратиться в полутруп?

— Я с ним один раз пересекся. Мы выступали в Лас-Вегасе. Кажись, турне в шестьдесят девятом. Или в семьдесят первом? Не помню. Все как в тумане. Мы пошли на его шоу. Мы пошли на его ночное выступление в каком-то из этих отелей-казино. Это было… — Трис содрогнулся, воспоминания до сих пор навевали на него ужас. — Жалкое зрелище. Разжиревшая харя, белые штаны с блестками едва не лопаются. Вообще ни хера петь не мог. Но его фанатки все равно орали от восторга. Словно он по-прежнему король рок-н-ролла, а они — сексапильные малолетки. Какие там малолетки, сами уже старые и жирные. Домохозяйки. Продавщицы в магазинах. — Трис снова содрогнулся. — А потом мы зашли к нему в номер.

— И как?

— Он был пьян. В ссанину. Вообще не врубился, кто мы такие. Да он тогда даже бы не вспомнил собственное имя. Меня это потрясло. Я вернулся к себе в номер и написал об этом песню.

— «Пристрелите старого пса». Помню.

— Элвис-Элвис… Он был моим кумиром.

Пепел, упавший на диван рядом с Трисом, по-прежнему тлел.

— И как вы сейчас себя воспринимаете?

— В каком смысле?

— Вы видите себя героем? Жертвой? Мастодонтом, пережившим свой век?

— Я — Ти-Эс, — он пожал плечами. — Я здесь. Сейчас. А завтра…

— Что завтра?

— Завтра будет другое «сейчас». — Он наклонил голову и прижал к уху ладонь, будто бы вслушиваясь в отдаленный грохот барабанов. — Классно, да? Другое «сейчас». — Трис с довольным видом взял со стола один из блокнотов, что-то в нем накарябал, после чего швырнул его обратно. — Прошу прощения. Сейчас светлые мысли приходится записывать. А то я их забываю.

— Не вы один, — заверил я. — О чем-нибудь сожалеете?

— Только о том, что мне не девятнадцать.

— Почему именно девятнадцать?

— Хорошее времечко было. Лучшее. Оскар Уайльд однажды заметил: живи в свое удовольствие — и это будет лучшей местью врагам. Ну что на это скажешь? Оскар Уайльд никогда не выступал на сцене и не играл рок-н-ролл. Тогда все было в кайф. Все. Я, Рори, кореша, музыка. Я… Тело меня подводит, Хогарт. Трубы ни к черту. Капремонт нужен. Ни пожрать не могу, ни посрать, даже поссать толком — и то не в состоянии. Половину времени приходится носить этот сучий памперс. Жрать лекарства. От живота. От сердца. Я уже старик, корешок. Состарился раньше времени. Как, собственно, и все — из тех, кто остался. Скольких уже нет. Рори. Паппи Брайан. Бонзо. Мун. Хендрикс. Может, и мне уже не так много осталось… А в девятнадцать… Славное времечко было. Играть всю ночь по маленьким клубам. Играть, просто потому что тебе это в кайф. Телочек снимать. Оттягиваться. Ни тебе срачей. Ни лорда Гарри… — Он помрачнел.

— Лорд Гарри?

— Герыч. Героин.

— Ходили слухи, что вы подсели, но я не знал, верить или нет.

— Два года чумового угара, за которые потом пришлось расплачиваться. Я и сейчас плачу по этому счету. Если сейчас закинусь чем-нибудь серьезным, то сыграю в ящик. — Трис отправил в рот ложку детского питания и покачал головой. — Сейчас все иначе. Раньше кладешь задницу на табурет, врубаешь оборудование, и дело в шляпе, к утру запись готова. Сейчас на это уходят месяцы. Сейчас в дело идут синтезаторы Муга и шестнадцать сраных регистров. Это называют музыкальной живописью. Но это не музыка. А турне? А гастроли? Боже, да всем уже насрать на музыку. Все думают только о лазерных шоу, о частных самолетах, личных массажистках, едрить их налево, и клипах на «Эм-ти-ви». Вы там в Штатах смотрите «Эм-ти-ви»?

— Лично я нет. У меня есть золотые рыбки.

— Теперь рок — это серьезный бизнес, корешок. Он стал полной противоположностью тому, чем был изначально.

— И вы тоже внесли в это свою лепту.

— Сам знаю. Меня от этого блевать тянет.

— Всегда можно вернуть деньги, — предложил я с ухмылкой.

На один короткий миг его знаменитые ноздри раздулись, но Трис тут же расслабился и хрипло хохотнул:

— Не до такой степени.

— Почему бы тогда просто не уйти, раз уж собрались? Зачем заморачиваться с книгой?

Трис задумчиво почесал поросший щетиной подбородок:

— Прежде чем откланяться, нужно кое-что рассказать. Меня достал Питер Таунсенд[26], который талдычит каждому встречному-поперечному, какая он глубокая, мать его, личность. А еще… я хочу им показать, всем, до последнего, что тут у меня на самом деле внутри. — Он постучал кулаком по груди.

— А я думал, вам уже все равно, что о вас думают.

— Так и есть. Но мне не все равно, что думаю я. Ясно?

— Вроде да. Однако прежде, чем мы продолжим, мне бы хотелось обратить ваше внимание на то, что у вас горит диван.

Медленно, очень медленно он повернулся и посмотрел на лежавшую рядом с ним подушку, на которой уже плясали язычки пламени. Бесстрастное выражение лица нисколько не изменилось. Некоторое время Трис спокойно разглядывал пляшущие язычки, после чего просто прибил пламя ладонью, даже не поморщившись. Закончив тушение пожара, он развернулся и снова устремил свой взгляд на меня.

— Мне нужны от вас кое-какие гарантии, — промолвил я.

— Гарантии? — прищурился Трис.

— Работа над воспоминаниями, если, конечно, вы хотите, чтобы у нас получилась хорошая автобиография, требует много сил. Это долгий, мучительный процесс.

— Я хочу, чтобы получилась хорошая книга. Лучшая. — Сейчас он напоминал избалованного ребенка, выбирающего в магазине велосипед.

— Превосходно. Тогда будьте готовы к тому, что я выжму из вас все соки. Это моя работа. Я прошу вас довериться мне. Если я чем-то недоволен, значит, на то есть причина. Мне не интересен ваш имидж. Мне не нужна статья в глянцевом журнале. Мне нужны вы. Я хочу знать, что вы ощущали. О чем мечтали. Мне нужны подробности, вплоть до цвета обоев. Я буду суров, строг и надоедлив. Вам придется потратить на меня уйму времени. Порой я буду как шило в заднице. Джей сказал, что вы готовы довести дело до конца. Теперь я хочу то же самое услышать от вас, поскольку если есть даже крошечный шанс, что через несколько дней вам наскучит, то лучше и не начинать.

— Джей? — Трис озадаченно нахмурился.

— Джей Вайнтроб.

— А-а-а-а… — протянул Ти-Эс. — Юрист. Ну да. Вы что, знакомы?

— Он меня нанял.

— Ясно… Ну что ж, Хогарт. Обещаю. Будем работать. Все равно деваться мне отсюда некуда, разве что в ад.

— Это еще не все. Я хочу, чтобы вы были со мной полностью честны. Вы должны говорить правду.

— Правду, — Трис повторил это слово несколько раз, словно речь шла о некой странной метафизической концепции. — А вот это будет интересно. Столько вранья нагромоздили за эти годы. Можно сказать, что все это не имеет никакого отношения к реальности.

— Не успеваю за ходом вашей мысли. Видимо, до сих пор живу по нью-йоркскому времени. Что вы имеете в виду под словом «реальность»?

— Ну, хотя бы Дерека, красавчика Дерека…

— Ваш бас-гитарист.

— …который трахал мускулистых парней.

— Неужели?

— При том что в реальности он хотел отодрать Рори.

— Что?

— Но только вот Рори трахался с моей Тьюлип.

— Вот как?

— На которой я был женат целых два сраных года, прежде чем мы об этом поведали хоть одной живой душе. Правда… — Он покачал головой. — Ложь, ложь, сколько лжи, а правда тут даже и не ночевала. Господи, Паппи… — он умолк и достал из пачки новую сигарету, прикурив ее от дымящегося окурка предыдущей.

Что же до меня, то я едва не пустил слюну на брюки. Трис Скарр успел выдать грязи на три бестселлера, и это еще только разминка.

— Паппи? — переспросил я, откашлявшись.

— Его убили, корешок.

— Несчастный случай, передозировка. Я помню.

— Да какой там несчастный случай. Кончили его. Разве не ясно?

— Боюсь, что нет.

— Кон-чи-ли, — по слогам повторил он.

— Вы намекаете, что Паппи Джонсона кто-то убил?

— Я не намекаю, а говорю прямым текстом.

— Но кто?

— Я это так и не выяснил. Теперь уже и не узнать, — он глотнул вина и, сощурившись, снова посмотрел на меня. — Еще гарантии нужны? А, Хогарт?

— Вижу, что мы сработаемся, Тристам, — улыбнулся я. — Положа руку на сердце, должен сказать, что у нас получится чертовски хорошая книга.

— Лучшая. Она должна быть лучшей.

— Именно такую вы и получите.

— Я привык работать с полуночи до рассвета. Отказаться от этой привычки не получится. Возражения есть?

— Меня это нисколько не смущает. Днем я могу печатать. Опрашивать других.

— Других? — недоуменно нахмурился Трис. — Я думал, это будет моя автобиография.

— Безусловно, но воспоминания других людей, с одной стороны, придадут книге объективности, а с другой — могут воскресить в вашей памяти то, что вы сами позабыли. Вам не о чем беспокоиться, повествование будет от вашего лица.

— Ясно, — кивнул он.

— Кто нам может помочь?

Трис не торопился с ответом.

— Ну, Дерек… — наконец, промолвил он.

— Чем он сейчас занимается?

— Живет на Бедфорд-сквер, понтуется своими пистолетами…

— Пистолетами?

— Антикварными. Он их коллекционирует.

— А что вы скажете о Тьюлип?

Ти-Эс оставил мой вопрос без ответа.

— Или о вашем бывшем менеджере?

— У Марко теперь дискотека. А Тьюлип… У нее поехала крыша. Рехнулась, короче. Ударилась в религию, нашла утешение в Боге. Ну и в мучных изделиях. — Он вытер нос тыльной стороной ладони. — У нас не слишком теплые отношения, корешок. Врать не буду — отчасти в том и моя вина. Я это к чему? Они, может, и не захотят разговаривать.

— Это уже моя забота, — заверил его я. — Мне понадобится машина. Хотите — дайте ее мне, хотите — сам возьму напрокат, а счет отправлю Джею. Как пожелаете.

— Я что, должен за это платить?

— Это часть сделки.

— Ясно. В контракте прописано?

— Если желаете, могу спуститься и принести вам свой экземпляр, где ясно…

— Нет-нет. Не стоит, Хогарт. Я тебе верю. Просто был не в курсе, вот в чем дело. Бери любую машину.

— Спасибо.

— Я говорил про обычные машины. Не коллекционные. Коллекционные я никому не даю. Ключи получишь у Джека. Он работает у меня…

— Шофером. Мы уже познакомились.

— Толковый парень. Он с нами катался в турне одно время. Что-нибудь еще?

— Мне нужно иметь под рукой ваши старые записи. Я не взял их с собой.

— Что, все?

— Если есть.

— Да куда ж они денутся. — Трис медленно поднялся. Такое впечатление, что наш разговор изрядно его вымотал. Шаркая ногами, он подошел к одному из книжных шкафов и вернулся с большой коробкой с надписью «„Мы“ — полное собрание». — Коллекционное издание, полная электронная перезапись. Идет по три сотни фунтов.

— Буду обращаться аккуратно. — Я забрал коробку, и мы двинулись по направлению к дверям. — Знаете, я был на вашем концерте на стадионе Шэй. Во время вашего второго американского турне в 1965 году.

Стоило мне закрыть глаза, как эта картина представала передо мной как живая. Я в мельчайших деталях помнил, как Ти-Эс скакал тогда по сцене. Теперь он начинал задыхаться, просто пройдясь по комнате.

— Ну да, точно… — криво улыбнулся он. — То-то мне лицо показалось знакомым. Тот самый парень в первом ряду, в джинсах. Точно?

— Я… я не к тому. Просто хотел сказать, что было круто. У вас была отпадная группа.

— Мы были лучшими, корешок. — Его ноздри вновь раздулись. — А Мик Джаггер меня может в жопу поцеловать.

— Завтра я приду с диктофоном.

* * *

Лулу спала в своем кресле у камина. Записка, которую я так надеялся увидеть, лежала на столе. Ее оставила Памела, которая заодно застелила мне кровать. Пожалуй, придется взять ее с собой в Нью-Йорк.

Присев за стол, я законспектировал свою беседу с Трисом Скарром. От прямых ответов он предпочитал уходить и при этом пытался перехватить инициативу в свои руки. И как же к нему подобрать ключик? Какую модель поведения избрать? Набиваться в друзья? Давить? Изображать из себя психотерапевта? Какой подход сработает наилучшим образом? Как сделать так, чтобы Трис ожил на страницах книги? Пока не ясно.

Надев новый шелковый халат и налив себе «Макаллана», я достал из коробки самый первый альбом группы «Мы» — «Ух ты, Боже, ну и ну!». На обложке красовалась фотография участников группы: они стояли в Гайд-парке, выстроившись в пирамиду — все в одинаковых золотистых спортивных пиджаках без отворотов, узеньких черных галстуках, с нарочито тупыми выражениями лиц. На обратной стороне — та же самая фотография пирамиды, только снятая со спины. Совсем еще мальчишки. Неуклюжие прыщавые подростки. Текст на обложке гласил: «Их зовут Трис, Рори, Дерек и Альберт (хотя кореша зовут его Паппи — Щенок). Сейчас весь Лондон говорит о четверке классных парней из Ливерпуля, играющей мерсибит[27] — но только по-своему. Они стильные. Они современные. Они классные. Это „Мы“!»

Я поставил пластинку. Зазвучала музыка. Я наконец дошел до той точки, когда я могу слушать рок своей юности, и при этом меня уже не донимают навеваемые им воспоминания о дискотеках в школьных спортзалах и потных неловких объятиях на заднем сиденье машины, в которой врублен на полную обогрев. Сейчас из динамиков до меня доносится просто музыка, искрящаяся энергией жизни. Напористый, надрывный голос Триса, рвущие душу аккорды Рори, рокочущий гул бас-гитары Дерека, а на заднем плане, трескучими выстрелами, — ударные Паппи. Ребята были чистыми, незамутненными, полными сил, и на их музыку еще не успели повлиять ни годы, ни наркотики. Они и вправду были классными. «Славное времечко было», — как сказал Трис.

Я подлил себе скотча и, приглушив музыку, растянулся на кровати и набрал номер. Когда она ответила, сердце учащенно забилось. Так, собственно, происходит всегда.

— Ну и как тебе Энтони Эндрюс? — спросил я.

— Удивительный красавчик, — ответила она своим неповторимым прекрасно поставленным, кружащим голову голосом девочки-подростка. — Он безнадежно влюблен.

— В кого же?

— В самого себя. Хоги, солнышко…

— Да, Мерили?

— Привет.

— И тебе привет.

Лулу услышала ее голос в телефонной трубке. Так всегда происходит. Не спрашивайте, как это у нее получается. Она влетела в спальню из гостиной, прикинула, много ли у нее шансов запрыгнуть на кровать, поняла, что их нет, после чего залаяла. Лай у Лулу получался очень грозный — особенно для собаки с такими коротенькими ножками. Я шикнул на нее и, подхватив на руки, посадил на кровать. Она устроилась рядом и выжидающе уставилась на телефон.

— На самом деле, если честно, пока все идет так гладко, что даже как-то не верится, — промолвила Мерили. — При том что… ну… Ты же знаешь… Мы открываемся на следующей неделе. Ты придешь? Ну, на премьеру.

— С удовольствием.

— Отлично. Тогда я все устрою. В кассе тебя будут ждать два билета.

— Должен тебе сказать, что Лулу не большая поклонница Филиппа Барри — она считает его пьесы дряхлой стариной.

— О своей мамочке она думает так же?

— Ну что ты. Она часто вспоминает о тебе, причем в самых восторженных выражениях. Я постараюсь высвободить вечер. Мы бы тогда могли поужинать вместе. Или у тебя намечается вечеринка после спектакля?

— Ради тебя я ее пропущу, — ответила Мерили. — Ну если ты только сам не захочешь на нее пойти.

— Давай пропустим, — предложил я.

— Давай, — согласилась она. — Ну, как тебе Ти-Эс?

— Он не совсем в себе. Знаешь такое выражение: «от него осталась одна оболочка»? Так вот никогда прежде не встречал человека, который мог бы стать столь красноречивой иллюстрацией к этому выражению. Разумеется, за исключением самого себя.

Я ожидал, что она мне возразит, и просчитался.

— У меня висело его фото на стене комнаты, когда я училась в пансионе, — сказала она, — тогда он носил такие облегающие джинсы, что были видны очертания его члена.

— Мне всегда казалось, что тебе по вкусу такие, как Дерек Грэгг.

— Ничего подобного, солнышко. Всем нравился именно Ти-Эс.

— Особенно парням, — доверительно сообщил я.

— Да ладно, — ахнула она.

— Информация из первых рук.

— О-о-ой, — протянула Мерили, — расскажи еще что-нибудь.

— Помнишь, как погиб Паппи Джонсон?

— Напился и передознулся, разве нет?

— Ти-Эс уверяет, что его убили.

— Ну-у-у, Хоги, даже не знаю, что сказать, — недоверчиво протянула Мерили. — Вокруг смерти каждой рок-звезды ходит много разных слухов. Некоторые верят, что Джим Моррисон до сих пор жив, а Брайана Джонса убрало ЦРУ. Когда я снималась в Теннеси с Сисси, мы с ней на выходных съездили посмотреть на Грейсленд[28]. Знаешь, некоторые фанаты Элвиса, с которыми мы познакомились там, считают, что он просто переместился в параллельный мир. Какая-то ерунда на постном масле, согласись?

— Соглашусь. Мне не хватает твоих образных выражений.

— Ну и вообще, с тех пор как Паппи Джонсон умер, прошло больше двадцати лет.

— Может, ты и права, но вот шофер Ти-Эс сегодня мне уже угрожал.

— Хоги, ты что, опять ввязался в какую-то мрачную опасную историю?

— Искренне надеюсь, что нет.

— Иногда я за тебя волнуюсь.

— Неужели? — Мне стало приятно. — Почему?

— Ты не умеешь вовремя останавливаться.

— Сочту твои слова за комплимент.

— Это вообще-то была конструктивная критика.

— Вот как?

Она прочистила горло.

— Что с романом?

— Ну… есть кое-какие задумки.

— Это здорово, солнышко! Я так за тебя рада.

— Думаю, как только ты узнаешь о чем он, восторга у тебя поубавится.

— Ну отчего же… Только не говори, что собрался написать что-то гадкое и жалкое в стиле Норы Эфрон[29].

— Это уж решать не мне, а «Таймс».

— Согласись, забавно, что и ты, и я в одно и то же время оказались здесь, — вздохнула она.

— Соглашаюсь. Забавно.

— Мне всегда казалось, что Лондон — наш с тобой город.

— Я остановился в «Блейке».

— Романтичный дурак.

— Отчасти ты права.

— И в чем же именно?

— Лучше скажи, где остановилась.

— В очаровательном домике на Кронуэлл-роуд. Мне его сдала одна британская актриса, которая сейчас снимается в Нью-Йорке, — Мерили снова вздохнула. — Сама не знаю, что я нашла в этом городе. Романтическим его точно не назовешь. Здесь все серое, влажный климат, воняет выхлопными газами и ужасным дешевым одеколоном.

— Мерили?

— Да, солнышко?

— Как Зак?

Она замялась с ответом.

— У Зака кое-какие сложности, остался дома. Об этом нам тоже надо будет с тобой поговорить.

Некоторое время мы оба молчали.

— Солнышко? — на этот раз молчание нарушила первой она.

— Да, Мерили?

— Ведь так, как раньше, уже не будет, а?

— Может быть, будет лучше.

— Спокойной ночи, солнышко.

— Сладких снов, Мерили.

Я повесил трубку. Лулу пристально следила за мной.

— Даже не думай, — отрезал я. — Не мечтай. Шансов нет. Никаких. Забудь.

Она заскулила. Я велел ей заткнуться. Затем я встал и пошел принимать ванну.

Глава 3

(Запись № 1 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 19 ноября. Тристам Скарр гладко выбрит, одет в темно-синий спортивный костюм и баскетбольные кроссовки «Эйр джордан». Немного нервничает, но глаза более ясные, чем во время нашей первой встречи.)

Хог: Готовы?

Скарр: Поехали. На старт, внимание, марш!

Хог: Если позволите, давайте с самого начала.

Скарр: С самого начала. Ну ладно. Я появился на свет одним вечерком в… пятьдесят шестом году. Должен был сидеть в своей комнате и делать уроки. Но я занимался совсем другим. Видишь, какое дело, брательник Рори, который служил в Бремене, рассказал нам о станции «Радио Люксембург»[30]. Они ставили рок-н-ролл, которого на Би-би-си тогда не было. Фантастический момент, корешок. Дверь комнаты закрыта. Кручу ручку настройки. Ищу. В динамике — одни помехи. А потом вдруг еле слышно… оно!

Хог: Оно?

Скарр: Heartbreak Hotel. Элвис. Меня в жар бросило. Вывернуло всего наизнанку. В этой песне был весь я. Вот в тот самый момент я и понял, кем хочу стать. Врубаешься?

Хог: Да, понимаю. У меня было схожее ощущение, когда мне впервые попал в руки журнал «Мэд»[31]. Спасибо за откровенность. Это очень личный и эмоциональный момент. Однако, если не возражаете, давайте начнем с самого начала.

Скарр: С голоштанного детства? (Пауза.) Ладно. Я был единственным ребенком в семье. Родился 10 апреля 1944 года.

Хог: Где?

Скарр: Среди развалин. Официально они назывались Лондоном. Само собой, еще шла война. Мама работала санитаркой. Батя служил в авиации. На бомбардировщике. Ба-бах! Мартин и Мета. Тристамом меня назвали в честь деда. Познакомились они вроде бы на танцах. Оба были уже не первой молодости. И не особо счастливыми. Обоих уже нет в живых. Когда они ушли на пенсию, я им купил дом в Брайтоне. И это был их первый собственный дом. Батя был низкорослым мужичонкой. Помню, волосы у него торчали из ушей и носа. Работал коммивояжером, по крайней мере пытался. Продавал всякую кухонную утварь. Восемь замечательных приблуд в одной. Чудодейственные моющие средства. Батя привык, что у него круглый день перед носом захлопывают двери. Но никогда не жаловался. Продолжал мечтать. Всегда верил, что где-то совсем рядом его ждет здоровенный горшок, набитый золотом.

Хог: И он не ошибся, просто этим горшком оказался его сын.

Скарр: Это ты прямо в точку попал. Мама после войны стала сестрой-сиделкой. Сильная женщина строгих взглядов. Все у нее должно было быть идеально чистым, особенно ее маленький Тристам. Всегда в аккуратной школьной форме. Накрахмаленная белая рубашка. Черный пиджак. Серые шорты. Галстук. А я вечно пачкался. Так я проявлял свой протест. Это стало моим первым актом неповиновения… На работе она ухаживала за умирающими старушками, и постоянно рассказывала о них отцу. За столом. «Представляешь, Мартин, у нее опять кровь в стуле. Кровь в стуле…»

Хог: И вы росли…

Скарр: В абсолютно ничем не примечательных лондонских предместьях. Эктон, Илинг, Твикенхэм, Теддиштон, Кингстон. Переезжали с места на место.

Хог: Стоп-стоп-стоп! Ведь ваше детство прошло в Ливерпуле.

Скарр: Нет, это враки.

Хог: Но во всех материалах, что я прочел о вас, сказано…

Скарр: Выдумки. Про меня чего только не насочиняли.

Хог: Кто насочинял? В звукозаписывающей компании?

Скарр: И наш менеджер, Марко Бартуччи, который создал из нас группу «Мы». Быть родом из Ливерпуля тогда казалось круто. Из Лондона — нет. Вот нам и сочинили биографии. Боже мой, они уверяли, что батя у Паппи служит на торговом судне, а до этого работал в ливерпульских доках. А на самом деле он чалился в тюряге, в Луизиане. За убийство.

Хог: А как же ваш ливерпульский говор?

Скарр: Не сложно изобразить. Образ ливерпульца я надевал, словно костюм. Это ведь шоу-бизнес.

Хог: Да, я понимаю. Вы сказали, что часто переезжали.

Скарр: Мама уговаривала хозяев местных магазинов продавать ей в долг, а потом, когда они начинали заводить разговор о деньгах, мы снимали другую квартиру. Батя любил повторять: «Я хочу, Тристам, чтобы ты стал профессионалом. Чтобы ты в деловом костюме и котелке ездил на поезде в Сити с „Таймс“ под мышкой. Вот так-то».

Хог: А сами вы этого хотели?

Скарр: Нет, конечно, раз этого хотелось ему.

Хог: Вы с ним не ладили?

Скарр: Я бы сказал иначе. С ним нельзя было ладить или не ладить. Батя был мямлей. Слабохарактерный. Вечно чем-то напуганный. Терпила, одним словом. Я его за этот характер дико ненавидел. Он словно всю свою жизнь готовился к смерти. Так он и помер. Единственное, в чем он не смог облажаться.

Хог: Каким вы были в детстве?

Скарр: Хочешь знать, был ли я жизнерадостным розовощеким мальчуганом? Таким, что мать с отцом на меня нарадоваться не могли?

Хог: Вроде того.

Скарр: Нет, все было иначе.

Хог: Я тоже сомневался.

Скарр: Я рос очень болезненным. Астма. Воспаление легких. Тонзиллит. Вечные проблемы с дыхалкой. Они меня и сейчас мучают. То и дело оставался дома, валялся в постели, жрал горькие лекарства, а мама ухаживала за мной, как за одной из своих старушек. Друзей у меня особо не было — не успевал завести из-за вечных переездов. Помню, обожал складывать пазлы. Площадь Пикадилли. Большой Каньон. И еще я фантазировал. Представлял, что я вожак пиратов, ну или воин-индеец. Главное, чтоб отважный, сильный и чтоб много друзей… Больше всего из детства я запомнил тишину… И обои… голубые обои.

Хог: Знаете, я ни разу не встречал известного человека, у которого было бы счастливое детство.

Скарр: Да счастливого детства вообще не бывает. Просто нас, в отличие от других, расспрашивают о детстве — вот и вся разница.

Хог: В школе хорошо учились?

Скарр: Так себе. Уж слишком много уроков пропускал. Да и умом не шибко блистал. (Смеется.) Впрочем, не только умом. Талантами тоже. Я был совершенно непримечательный. Ну разве что ушами умел шевелить. Такое мало кому под силу.

Хог: Вы умеете шевелить ушами? Я тоже. Это умеют все мужчины в нашей семье. Покажете? (Пауза.) Очень неплохо. А каждым ухом в отдельности вы шевелить умеете?

Скарр: Это невозможно. Такого никто не умеет.

Хог: А я вот могу.

Скарр: Хрена себе. (Пауза.) Да нет, это, наверное, фокус какой-то.

Хог: Никаких фокусов, все по-настоящему.

Скарр: Ну ладно. Так вот. Учился я так себе. Каким-то образом мне все же удалось успешно сдать экзамены после начальной школы. Мы тогда жили в Теддингтоне, и меня записали в Хэмптонскую школу. Там и дети всяких мажоров учились. Самая подходящая компания для юного Тристама, чтобы встать на путь истинный и вырасти в настоящего профессионала. Вот только я попал в дурную компанию.

Хог: Под словосочетанием «дурная компания» вы имеете в виду Рори?

Скарр: Так точно, корешок.

Хог: Вы помните, как именно вы познакомились?

Скарр: (Смеется.) Это случилось в пятьдесят шестом. Мне было двенадцать. Я его, само собой, уже знал, поскольку он к тому моменту успел попасть в немало передряг. Блондин, широкая грудь и непропорционально короткие ноги. Да, он из-за этого комплексовал. До самой смерти переживал из-за своего роста. Он был кокни, крепкий орешек, острый на язык и с тяжелыми кулаками. И то и другое он быстро пускал в ход. Другие пацаны его боялись. Он уже тогда начал проявлять свой бунтарский нрав. Носил тяжелые черные ботинки, курил и прогуливал уроки. Однажды он такой подходит ко мне в коридоре, достает авторучку из нагрудного кармана моей рубашки… Я такой: «Отдай». А он мне: «Отвали». А я ему: «Сам отвали». Он мне: «Ах ты ушлепок мелкий». А я в ответ: «Это мамина ручка, она с меня шкуру спустит, если я ее потеряю». А он: «Ну и сука же она у тебя». А вокруг нас уже другие собрались. И куда мне деваться? Если б я ему отдал ручку, потом все об меня бы ноги вытирали. Ну мы и подрались. Хорошенько. От души.

Хог: Кто победил?

Скарр: Он. Расквасил мне нос и порвал рубашку.

Хог: Но ручку-то он вам вернул?

Скарр: Нет, оставил себе. Однако решил, что я подхожу ему в кореша. На следующее утро он мне такой говорит: «Я решил сигаретку посмолить в классе». А я ему: «Ну давай, че». И он, в натуре, это сделал. Достал посреди урока пачку и закурил. Учитель просто охренел от его наглости. Да-а-а-а… выдрали Рори, конечно, просто по-царски[32]. Но ему было плевать. Он был вообще непрошибаемый. Считал себя умнее всех.

Хог: Действительно был умнее?

Скарр: Рори? Он просто был против всего. Не такой, как остальные. Ненормальный. Но я понял, что в этом что-то есть.

Хог: И что же?

Скарр: Он хотел жить на полную. (Пауза) Батя его суровый был мужик. Крепкий такой здоровяк. Вел свой кровельный бизнес. Постоянно срался с Рори. Он своего батю называл «мистер Ло» — издевался, конечно. Чуть что, этот старый козел хватался за ремень, особенно после пары пива. Обычно прилетало старшему брату Рори Бобу, но к тому времени Боб уже ушел в армию, в авиации служил, так что все доставалось Рори.

Хог: И вы с Рори стали друзьями?

Скарр: Мы закорешились с ним сразу. Будто искра меж нами проскочила. Из нас двоих энергия так и перла. Вместе творили такое, чего и не мечтали бы сделать поодиночке.

Хог: Например?

Скарр: Например… Господи, что мы делали? Поджигали урны в магазинах. Кидались камнями в инвалидов и монашек. Перебегали улицу перед машинами, чтобы водители били по тормозам. Однажды изловили соседскую кошку, вставили ей в жопу шутиху и подожгли, чтобы посмотреть, что будет.

Хог: И что было?

Скарр: (Смеется.) Может, и правду говорят, что у кошек девять жизней, но жопа-то у них одна.

Хог: Гадость какая.

Скарр: Че, правда, что ли? А я никогда прежде не чувствовал себя таким счастливым. Даже по району пошла обо мне слава — мол, хулиганом стал. Ну, батя решил за меня взяться. Говорит мне такой на серьезных щах: «Тристам, ты ведешь себя очень плохо. Учебу совсем забросил. Совершаешь безобразные поступки, выражаешься. Так тебе никогда не стать настоящим джентльменом. Вырастешь лоботрясом и хамом. Я запрещаю тебе водиться с этим Рори Ло».

Хог: И что вы ответили?

Скарр: «Попробуй меня заставь».

Хог: А он что?

Скарр: Ничего. Я победил. (Пауза.) Слушай, Хогарт, покажи еще разок, как это у тебя получается — одним ухом шевелить.

(конец записи)

(Запись № 2 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 20 ноября. Тристам Скарр выглядит потрепанным. Из одежды на нем только твидовое пальто и теплые кальсоны. Волосы стянуты в хвост.)

Хог: Сегодня вы выглядите каким-то уставшим, Тристам.

Скарр: Я еще не ложился. Практиковался.

Хог: У вас новый инструмент?

Скарр: Да нет, это все твой фокус с одним ухом. Никак не могу врубиться, корешок, как ты это делаешь?

Хог: Никаких фокусов нет. Либо вы умеете шевелить каждым ухом по отдельности, либо нет.

Скарр: Слушай, покажи-ка еще разок. (Пауза.) Твою ж мать!

Хог: Давайте вспомним, как вы впервые услышали по радио песню Элвиса Heartbreak Hotel. Вам захотелось петь как он, выглядеть как он, стать им?..

Скарр: Да-да-да… Все это сразу. И не мне одному, Рори тоже. Мы уже к тому моменту созрели, понимаешь? Нам хотелось чего-то нового. Чего-то такого, за что не похвалят ни наши родители, ни учителя. Чего-то своего. Рок-н-ролла в пятьдесят шестом в Англии просто не существовало. Были Томми Стил[33], Джонни Джентл[34] и прочая ванильная попса. Вообще никого хоть минимально близкого к Элвису. Ни пластинок, ни радио. Ничего. Ноль. Только американские фильмы.

Хог: Какие фильмы?

Скарр: Ну вот, к примеру, «Дикарь» с Марлоном Брандо — он просто вышиб нам мозг. Мотоциклы. Черные кожаные куртки. А как от него бесились взрослые! Настроение — вот что нас цепануло. Всем своим видом, всем своим поведением он типа говорил: «Да пошли вы все на хер!» Врубаешься? Там в фильме есть диалог один — в жизни не забуду. Кто-то его спрашивает: «Против чего же ты бунтуешь?» А Брандо такой: «А что у вас есть?» (Смеется.) Что у вас, блин, есть, а! Ну как такое из башки выкинешь? Потом «Бунтарь без причины» с Джеймсом Дином. От этого тоже балдели. Ну и, само собой, «Школьные джунгли», когда там подростки ненавидят до чертиков Гленна Форда. Там еще лейтмотивом звучала песня Rock Around the Clock группы Билла Хейли[35]. Мы эти фильмы с Рори просто глотали. Засматривали до дыр. Америка для нас тогда казалась чем-то вроде рая. Там снимали цветное кино. У нас — черно-белое. Там была Мэрилин Монро. У нас — Мэй Уитти[36]. У вас там были свои собственные тачки, чтобы катать на них телочек. А здесь, корешок, машины не могли себе позволить даже наши родители. Америка была для нас страной свободы.

Хог: Погодите-погодите. «Что я там вижу, за океаном? / Землю свободы, там воли заря, / Синее небо над головою, / нет серой хмари, здравствуй свет дня. / Там мне не скажут, что делать, что думать, / Что говорить, а когда промолчать, / Там я дышу, там я стану собою…»

Скарр: Да ты, по ходу дела, рос настоящим фанатом рока? А так по тебе сейчас и не скажешь.

Хог: Хорошее воспитание в конце концов берет верх.

Скарр: Я бы не был в этом так уверен, Хогарт. Так на чем бишь я остановился? А, ну да, как только мы начали слушать «Радио Люксембург», нам в уши полился американский рок-н-ролл. Джерри Ли Льюис, Эдди Кокран, Бадди Холли, Рики Нельсон. Мы чуть не рехнулись. Мы поняли, к чему нам стремиться. Кем мы хотим стать.

Хог: Что вы скажете о скиффле?[37] Он ведь тоже повлиял на ранние группы вроде вашей?

Скарр: Скиффл был не просто дико модным, он был нашей темой, нечто среднее между фолком со стиральной доской и традиционным джазом. Все началось с песни Rock Island Line Лонни Донегана[38], он играл в джаз-бэнде Криса Барбера. Что такое скиффл-группа? Две гитары, банджо, стиральная доска и контрабас. Три аккорда. Размер четыре четверти. Все предельно просто, так? Но в этом и фишка. Мы в этой музыке слышали Элвиса и Билла Хейли. И сами могли такое сыграть. Нужна только пластинка Rock Island Line, которая стоила шесть шиллингов, гитара и больше ничего. Кстати, на гитаре даже не требовалось хорошо играть. Главным инструментом она стала только после Клэптона[39] и Пейджа[40]. А в те времена она служила больше для ритма, вроде укулеле. Ведущим был саксофон. Нормальных гитаристов у нас в стране тогда можно было по пальцам пересчитать. У Рики Нельсона играл один толковый — Джеймс Бертон[41]. Ну, еще Клифф Ричард[42], можно сказать, первая настоящая британская звезда рок-н-ролла. У него играл такой Хэнк Марвин[43] — этот тоже на гитаре умел лабать.

Хог: И вы с Рори решили, что хотите играть.

Скарр: Рори выклянчил у матери гитару на Рождество. Я заказал свою по почте: испанскую акустическую с металлическими струнами, которые раздирали мне пальцы в кровь. К ней прилагался самоучитель: «Гитара — это просто». Написал этот старикан в очках… как его… Джонни Боган.

Хог: Вы потом о нем песню написали.

Скарр: Ага. «Посвящение Джонни Богану». Мой первый и единственный репетитор по музыке. В самоучителе в основном говорилось о том, как играть фолк, но это не страшно. Главное, картинки в самом конце: как зажимать струны, чтобы взять тот или иной аккорд. Короче, мы с Рори заполучили гитары и принялись учиться на них играть. После школы, вместо школы — у меня в квартире, днем, когда там никого не было. У родителей был проигрыватель. Мы раз за разом слушали Rock Island Line и пытались воспроизвести. Задача вполне реальная. Ну и выглядеть, как Элвис. Это, пожалуй, даже важнее. Челка, похожая на утиную жопку, бакенбарды, дренажки…

Хог: Дренажки?

Скарр: Ну да. Дренажки — дренажные трубы. Так называли зауженные джинсы, потому что выглядят похоже. Тесно в них — жуть. Натянуть их можно было только в ванне — пустив воду погорячей. Такую горячую, какую только можешь терпеть. Батя меня однажды за этим застукал и решил, что у меня крыша потекла. Говорит такой маме: «Миссис Скарр, наш сын принимает ванну в новых брюках и воет».

Хог: Воет?

Скарр: В ванне я заодно учился петь. Ну, знаешь, там же эхо. Сперва пытался подражать Элвису, потом Литл Ричарду.

Хог: Почему именно ему?

Скарр: До Элвиса я не дотягивал — у меня был не настолько глубокий голос.

Хог: А вот эта ваша шершавая хрипотца в голосе — она была изначально?

Скарр: Господи, да нет, конечно. На это ушли годы упорных усилий — я курил, пил виски и орал в говенные микрофоны.

Хог: И какой же голос у вас был тогда — ну, когда вы пели в ванной?

Скарр: Да, наверное, такой же, как у любого другого подростка. Херовый. Я никогда не мог похвастаться потрясающим голосом, корешок. Да какое там потрясающим, хотя бы хорошим. Зато он эффектный.

Хог: Это вы сейчас решили немного поскромничать?

Скарр: Я просто честен — как ты и просил. Я, собственно, о чем? Род Стюарт тоже ведь ни хера не Пласидо, мать его, Доминго, так?

Хог: И как же получилось, что вокалистом стали вы?

Скарр: Рори не хотел петь. Считал, что это слишком бабское.

Хог: Вы говорили об имидже.

Скарр: Да, точно. Остроносые черные туфли, винклпикеры. Черные кожаные куртки. Розовые рубашки и носки.

Хог: Стильный прикид.

Скарр: О-о-о-о, да, это точно, мы были настоящими стилягами, с испанскими акустическими гитарами, прыщавые, обоим по двенадцать-тринадцать лет. Самое что ни на есть двойное лихо.

Хог: А что обо всем происходящем думали ваши родители?

Скарр: Они всегда считали, что из меня ничего путного не выйдет, ну вот и получили тому доказательство.

Хог: А что вы скажете о своих одноклассниках? Что они о вас думали?

Скарр: Что мы хулиганы и фанаты рок-н-ролла. А вот телочки меня удивили. Они впервые стали обращать на нас внимание — на нас! На двух гопников в дешевом прикиде. Отчасти потому, что знали — их за это папа с мамой по головке не погладят. Отчасти из-за тех самых тесных штанов. (Смеется.)

Хог: Вы упомянули Литла Ричарда. Он оказал на вас серьезное влияние?

Скарр: Я уже говорил, что брат Рори, Боб, служил в Бремене. Когда он дембельнулся и вернулся домой, мы ему рассказали, что тащимся от Элвиса и Билла Хейли. А он нам говорит, что если так, то пора послушать действительно стоящую музыку. Сказал, что это вовсе не Билл Хейли сочинил Shake, Rattle and Roll — это работа Джо Тернера. И достает целый, блин, чемодан пластинок чернокожих музыкантов, о которых мы вообще ни сном ни духом. Кого там только не было. И Литл Ричард, и Чак Берри, и Фэтс Домино, и Джеймс Браун, и Элмор Джеймс, и Мадди Уотерс. Записи чикагской студии «Чесс» и «Сан» из Мемфиса. Ритм-н-блюз, Хогарт. Оказалось, что тот рок-н-ролл, что мы слушали, по большей части — просто прилизанный ар-н-би для белых. Тут все было куда круче и грубее Элвиса. Мы, конечно, просто охренели. Запилили эти пластинки вконец и поехали в Лондон искать еще. Кое-что отыскалось в комиссионках — подержанные пластинки Отиса Спэнна, Бо Диддли, Ти-Боун Уокера…

Хог: Неужели в Англии кто-то слушал тогда ар-н-би?

Скарр: Корешок, да тут тогда о нем и не слышали. Ну, за исключением таких, как мы. В школе были и другие пацаны, которые играли скиффл, сбивались в группы. И вот когда нам с Рори стукнуло четырнадцать, мы решили, что настала пора создать свою собственную.

(конец записи)

(Запись № 3 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 21 ноября. Одет во фланелевую рубашку и выцветший джинсовый комбинезон. Ему явно не терпится поговорить.)

Скарр: Я забыл кое о чем упомянуть. Речь идет обо мне. Тебе непременно нужно это знать.

Хог: Слушаю.

Скарр: Я могу поднять бровь. Одну. (Пауза.) Видишь?

Хог: А другую?

Скарр: Другую бровь?

Хог: Другую поднять можете? Отдельно.

Скарр: Нет, она вообще ни с места. (Пауза.) Хочешь сказать, что можешь поднимать обе брови по отдельности? (Пауза.) Твою же мать, а!

Хог: Итак, вы решили сколотить группу, чтобы играть рок-н-ролл. Зачем?

Скарр: Чтобы клеить телочек.

Хог: Других причин не было?

Скарр: А этой что — мало? Первым делом мы стали ломать голову над названием. Без названия ведь никуда, верно я говорю?

Хог: Знаете, слушаю и не перестаю удивляться, что вы с Рори вели себя как дети. А потом вспоминаю, что вы и были детьми.

Скарр: Это да. Так вот, к выбору названия мы подошли со всей серьезностью. Выдумали кучу вариантов: «Отчаянные», «Бунтари», «Ураган», «Непокорные», «Грубияны». На этом мы и сошлись. На «Грубиянах». Название звучало… ну, как сказать-то?..

Хог: Грубо?

Скарр: Да, точно. Ну вот, название придумали, осталось только где-то достать нормальные электрогитары. Для рок-н-ролла наши, акустические, вообще не годились. Клянчили у родителей деньги — шиш.

Рори уже собирались выкинуть из школы. Ну и я не далеко ушел. Родители считали, что хотя бы отчасти в этом виноват рок-н-ролл. Мы ведь ничем другим не занимались.

Хог: И где же вы взяли деньги?

Скарр: (Пауза.) В кассе закусочной.

Хог: Это шутка?

Скарр: Рядом с моим домом была закусочная, которую держал один старый козел по имени Мюррей. Он был из доверчивых: когда возился у плиты, всегда поворачивался спиной к кассе. К открытой кассе. Нет, мы не то чтобы планировали налет. Просто как-то раз зашли пожрать картохи с рыбой, ждем заказ, треплемся и вдруг видим — открытая касса, а там бабки. И тут между нами словно искра проскочила. Он так и не узнал, кто его обнес.

Хог: Деньги вы ему так и не вернули — я имею в виду, когда разбогатели?

Скарр: А славный был бы сюжетец, согласись? Мы возвращаем украденное, с процентами, а заодно дарим ему одеяло, чтоб он грел свои старые кости. На самом деле мне это никогда не приходило в голову. Да пошел этот пидор на хер. Я никогда не утверждал, что я ангел какой-то. Так что не надо делать из меня святого. С деньгами мы прямиком отправились в музыкальный магазин «Белл Мьюзик» на Эвелл-роуд, что в Суррее. Выбор там был просто шикарный. Какие инструменты… Возьмешь в руки, и у тебя уже приход, как от герыча. Чувствуешь себя Чаком Берри. Нам как раз хватило на две полуакустические гитары «Хофнер Сенатор» и два подержанных усилка на пятнадцать ватт фирмы «Воке». Притащили все домой, все подключили, прошлись пальцами по струнам… Это было классно. Пробрало аж до селезенок — такой был звук. Настоящий, живой.

Хог: Вы с Рори тогда хотя бы приблизительно представляли, что у кого лучше получается?

Скарр: Хм… Хороший вопрос.

Хог: Я стараюсь.

Скарр: У Рори была одна способность. Он перебирал аккорды, тасовал их, и иногда получалось что-нибудь интересное. Он мог изобретать. Ну а я… Я ничего не боялся. Когда речь заходила о пении, о том, чтоб показать себя, куча парней сразу скисали и сваливали со своими гитарами на зады сцены. Но только не я. Я рвался к микрофону. Хотел быть в центре внимания. Хотел быть особенным.

Хог: И все это исключительно для того, чтобы подкатывать к девчонкам?

Скарр: Не надо так глубоко копать, Хогарт. Само собой, уже тогда во мне спал поэтический дар, только я об этом еще не знал. Сколько угодно никому не известных песен ар-н-би, играй не хочу. Прошли годы, прежде чем понадобилось сочинять что-то свое.

Хог: Вы говорили, что другие ребята из школы тоже собирали группы.

Скарр: Ну да, такие же отбросы общества. Джим Маккарти и Пол Сэмвэлл-Смит тоже учились в Хэмптоне. Они сколотили группу «Ярдбедс»[44] вместе с Крисом Дрея, Китом Релфом и Топ Топхэмом. Потом Топ ушел, вместо него пришел Эрик Клэптон. С Китом и Эриком я познакомился несколько лет спустя. Мы вместе учились в Кингстоне, в художественном колледже.

Хог: Я и не знал, что вы учились в колледже.

Скарр: Да не в колледже, а в художественном колледже. В одном из подобных заведений успел поучиться каждый сраный рокер в Британии, за исключением Мика Джаггера — этого занесло на экономический факультет Лондонского университета. И Леннон в таком учился, и Кит Ричард, и Таунсенд из «Кинке», Эрик, Рон Вуд, Джон Мейолл… Знаешь, говорят, что шлюхи на склоне лет ударяются в религию? А рокеры начинают рисовать. Всё потому, что учились в художественном колледже. Так что дело в образовании. Ну и в наркоте. (Смеется.) Именно в такие заведения запихивали тех, кто плохо учился и много выделывался, но еще не успел загреметь в тюрьму. Наверное, думали, что рисование смирит наш мятежный дух. Херня это все, конечно. Куча свободного времени. Вокруг телочки в черных колготках, в поисках себя — смекаешь, о чем я? Таунсенд был единственным, кто воспринимал все это всерьез. Он и по сей день воображает, что не столько рокер, сколько художник, мать его, концептуалист — хер его знает, что это вообще такое. Так на чем мы остановились?.. А, ну да… В Хэмптоне играли не мы одни. А нам позарез был нужен басист — и мы позвали Дерека. Мы с Рори знали его — но не так чтобы очень хорошо. Он пел в хоре. Пользовался популярностью. Смазливый. Одет аккуратно, воспитанный. Такого даже самые шикарные из телочек мечтают приголубить. Господи, да его любили даже учителя. И бабки у него водились — батя работал зубным врачом. В глубине души он был таким же подонком, как и мы, и тащился от Эдди Дуэйна и дуэта братьев Эверли. Обрюхатил девчонку в четырнадцать.

Хог: Правда? И что же произошло?

Скарр: Вроде как родила. Само собой, когда мы раскрутились, эту историю замяли. Если тебе нужны детали, поговори с Дереком. Он наверняка вспомнит. Случай ведь для него уникальный, ты только подумай, сколько лет после этого он предпочитал баловаться исключительно в дымоход.

Хог: У него была гитара?

Скарр: «Уоткинс Рапир». Когда мы сказали, что хотим позвать его в «Грубияны» играть на басе и петь со мной, он ответил: «Без проблем». Любимая его фраза, которую мы в основном от него и слышали на протяжении долгих лет. Универсальный ответ на любую просьбу: «Без проблем». Покладистый такой чувак. Чтобы группа продержалась более-менее долго, непременно нужны один или два таких чувака. Особенно если учесть, что кругом творится полнейшее безумие… Мы отнесли его гитару в «Белл Мьюзик», попросили перетянуть струны на бас. Дерек скинулся вместе с нами, и мы купили микрофон — чтоб мы пели с ним на пару. (Смеется.) Помнишь, на сцене, когда ему приходило время петь, он подходил ко мне и становился лицом к лицу.

Хог: Само собой — это одна из ваших фишек.

Скарр: Это все потому, что на второй микрофон просто не хватило денег.

Хог: И как у вас получалось втроем?

Скарр: Ужасно. Дерек не умел играть на басе. Впрочем, отдать ему должное, быстро научился. И у него был приятный, сладенький такой, высокий голос, который очень хорошо звучал на фоне моего, особенно потом, когда мой стал грубее. Ну и, само собой, нужно было еще найти ударника, а его поди найди. Мало кто умел играть на барабанах, а те, что умели, не врубались, как играть рок. Первого ударника нам отыскал Дерек. Его звали Энди Кларк, он играл в школьном оркестре. Вчетвером мы звучали просто омерзительно. Через некоторое время до нас дошло, что проблема в первую очередь в Энди, и он отправился вон. И мы снова остались без ударника. Потом Рори вышибли из школы, а это означало, что теперь ему надо работать — помогать бате в кровельном бизнесе.

Хог: Но Рори при этом не ладил с отцом.

Скарр: И высоты вдобавок боялся. Значит, теперь надо было репетировать по вечерам, но по вечерам у всех дома родители. Короче, репетировать стало негде. Вот тогда группа и распалась. В первый раз. Но далеко не в последний…

Хог: Надо было найти барабанщика, чьи родители работают в вечернюю или ночную смену.

Скарр: На самом деле получилось еще лучше. В один прекрасный день Рори по работе познакомился с одним каменщиком по имени Джеки Хорнер, который, как оказалось, играл на ударных в джазе, но очень хотел попробовать поиграть рок-н-ролл. Он был на пару лет старше нас. А дядя его ремонтировал грузовики, и этот дядя согласился пустить нас в свой гараж — ну, чтоб мы там репетировали: хоть вечером, хоть всю ночь напролет. Блин, да мы о таком не смели и мечтать. Никто не пожалуется на громкость, никто не разгонит по домам. Господи, я уже и думать забыл о тех вечерах в гараже… Как же там было дивно херово. Холодина, зуб на зуб не попадает, вонь бензина и машинного масла… Потом, когда начали халтурить, мы даже могли позаимствовать там фургон. Зависали в этом гараже чуть ли не до рассвета. Пили пиво, трескали картоху, курили. Телочка, с которой в тот момент встречался Дерек, приходила потусить, нас послушать, ну и приводила с собой подружек. Для них это было несказанно круто — зависать до поздней ночи в холодном гараже с немытыми рок-н-рольщиками. Запретный плод сладок. Они стали нашими первыми поклонницами. Интересно, где они сейчас. Как же ее звали?.. Молли? Да, точно, Молли. В гараже стоял грузовик… мы с ней там уединялись, завернувшись в одеяло… Она, кажется, хотела стать косметологом. Я уже даже лица ее не помню.

Хог: И как у вас получалось?

Скарр: Теперь мы зазвучали как настоящая группа. Ударные Джеки будто бы слепляли все воедино и задавали Дереку ритм, которого он и держался. Фантастический шаг вперед. Теперь под нашу музыку можно было танцевать.

Хог: И какой у вас был репертуар?

Скарр: Репертуар? (Смеется.) Все самое основное: Blue Suede Shoes, Jailhouse Rock, That’ll Be the Day, Maybelline…

Хог: Расскажите о своей первой халтуре.

Скарр: Телочка, которая сходила с ума по Дереку, убедила своего папашу-богатея пригласить нас, «Грубиянов», выступить у нее дома на вечеринке после выпускного. Мы с Рори даже не знали, сколько денег с него взять. Джеки решил, что десятка — вполне себе справедливая цена, вот ее мы и озвучили, потребовав деньги вперед, чтобы купить на них прикид. Мы все оделись одинаково: черные брюки, белые рубахи и красные галстуки. И только когда мы въехали на фургоне во двор того оттопыренного дома, увидели всех этих детишек-мажоров, до нас вдруг дошло — мы ведь никогда не выступали перед публикой. Максимум нас слушало четверо не шибко требовательных телочек. А там набралось с полсотни человек. Причем некоторые приперлись с родителями. И вся эта толпа вылупилась на нас.

Хог: В Вудстоке[45] вас слушали полмиллиона.

Скарр: Все выпали в осадок — все, кроме Джеки. У нас руки тряслись, не могли даже подключить аппарат. Джеки стал всех успокаивать, дал покурить. Вот он мужик — кремень. Во время первой песни — Maybelline — я дал петуха, но потом, когда мы разыгрались, все пошло как по маслу. Народ танцевал, хлопал. Одним словом, все отлично провели время — и они, и мы. Господи, вот было клево… Короче, мы зажгли по-настоящему. Настоящая жизнь. В этом и было главное, по крайней мере для меня. Ну, а дальше пошло. Играли то тут, то там. На танцах, на вечеринках, на пикниках…

Хог: И вот сейчас, оглядываясь назад, — вы хоть немного представляли тогда, что из всего этого выйдет?

Скарр: Не имел ни малейшего понятия. Тогда все сводилось к двум вещам: телки и драки.

Хог: Драки?

Скарр: Телочки на нас засматривались. Я их вытаскивал на сцену, целовал, говорил, что их парни уроды. Парням, само собой, это не очень нравилось. И потом они поджидали нас на парковке. В те времена настоящий рокер должен был уметь постоять за себя. У нас с Рори и Джеки это прекрасно получалось. Дерек вечно прятался в грузовике — боялся за свою смазливую мордашку. Понимаешь, Хогарт, тогда мы и не задумывались, что «Грубияны» могут стать для нас счастливым билетом. Жили одним днем. Веселились, отрывались. Не думали о завтрашнем дне. А какой смысл? Все равно делать больше нечего.

Хог: И когда же вы задумались о будущем?

Скарр: Довольно скоро. Даже точно могу сказать, когда — в октябре шестьдесят второго. Когда «Битлз» выпустили Love Me Do. Тогда все прямо взорвалось. Волей-неволей задумаешься. Раз у них получилось — может, и у нас получится? Вдруг мы станем следующими? Не, ну а почему нет? И через два года мы уже гремели. Поднялись на самый верх. Чертовски обидно, что Джеки уже с нами не было. Когда нарисовался Паппи, Джеки пришлось уйти. Это все Марко. Жаль, ведь Джеки столько сделал для нас в начале.

Хог: Наверное, в каждой известной группе есть свой Пит Бест[46] — невезучий парень, упустивший свой шанс. И что с ним потом стало?

Скарр: Да это же Джек, мой шофер.

(конец записи)

Глава 4

Только пробыв в поместье неделю, я понял, что в особняке живет кто-то еще. Как я уже говорил, дом у Триса был немаленький. Заранее нарядившись на спектакль Мерили, я направился погонять шары в отделанную деревянными панелями бильярдную. Постукивая кием по шарам, я время от времени поглядывал на свое отражение в зеркале за баром. Я был неотразим. Ну право, сложно не задержать на таком красавце взгляд. Мало у кого получается смотреться естественно в смокинге. Подобных людей можно по пальцам пересчитать. Фред Астер[47]. Кэри Грант[48]. Марлен Дитрих. Ну и я.

— Так вы и есть тот самый писатель? — спросил меня девичий голос с чистейшим английским прононсом. Оглянувшись, я увидел в дверях стройную черноволосую девушку. Удивительно высокая, с мрачным выражением лица и вдобавок ко всему не накрашенная. Впрочем, макияж ей не требовался: черные пышные густые волосы, пленительные васильковые глаза и пухлые чувственные губы; длинные руки и ноги, а размер ладоней и ступней не уступал мужским. На ней были шерстяная рубашка, черные рейтузы и розовые балетки. Мужчина, которого привлекают высокие мрачные девушки явно моложе двадцати лет, назвал бы ее очень сексуальной.

— Совершенно верно, — ответил я, возвращаясь к бильярдному столу. Сегодня я был в ударе. — Меня зовут Хоги.

— А меня Вайолет. Пэмми сказала, что вы здесь. Она такая милая, правда?

Когда она говорила, то казалась особенно юной. Или это я уже постарел.

— Не могу с вами не согласиться. Вы подруга Ти-Эс?

— Типа того.

— Давно работаете моделью?

— Пару месяцев. Только что вернулась из Парижа. — Она нахмурилась. — Откуда вы знаете, что я модель?

— Я ясновидящий.

— Это типа гей? — хихикнула она.

— Гораздо лучше. Ясновидящим не приходится подставлять свою… Извините, пожалуйста. Я самым искренним образом прошу у вас прощения. Видимо, это влияние Ти-Эс.

— Не переживайте, вы меня совершенно не смутили. Чего я только сама не творила. — Она наклонилась к барной стойке и с ленцой прикурила сигарету. — Поверьте, это за гранью вашего воображения.

— Видали, значит, виды, да?

— Типа того.

Само собой, чего тут еще ожидать. Девушки, тусующиеся с рок-звездами, должны быть готовыми ко всему: и к сексу с четырьмя мужчинами одновременно, и к засовыванию различных предметов в отверстия на теле, совершенно для этого не предназначенные, и к сидению в ванне с горячим шоколадом… У нас, писателей, таких поклонниц нет. Нам почему-то всегда достаются низенькие нервные редакторши, которых, как правило, зовут либо Шарлотта, либо Ронда, жаждущие обсудить творчество Пинчона[49] или Кувера[50].

— Ой, какая классная у вас собачка!

Лулу крайне неодобрительно посмотрела на нее с пола.

— Ей нравится быть в центре внимания.

Вайолет одарила меня улыбкой. Похоже, она обожала, когда на нее смотрят, а я сейчас глядел именно на нее.

— Честно говоря, я ожидала, что приедет какой-нибудь угрюмый старикашка с бородой, — сообщила мне девушка. — А вы вполне себе ничего — для писателя.

— Все так и есть. В восемьдесят третьем я был признан самым привлекательным американским писателем. Второе место заняла Джойс Кэрол Оутс[51].

Она нахмурилась. Современная американская литература явно не была ее коньком, за что я поставил девушке плюсик.

— Собрались в Лондон?

— Нет, ну что вы, я всегда так дома вечером одеваюсь.

— Можно с вами? Умираю от скуки.

— С удовольствием вас подброшу, но у меня уже есть планы на вечер.

— А-а-а… ну тогда не надо. А так мы могли пойти куда-нибудь потанцевать…

Я кинул взгляд на дедовский «ролекс».

— Мне пора, — с этими словами я поставил кий в стойку.

— А вы вообще где тут живете?

— Второй этаж, западное крыло, гостевые покои. В конце…

— А-а-а… вас поселили в кожаную комнату?

— В нее.

— А я дальше по коридору, в синей, — поведала мне девушка. — Мне нравится кожа. Особенно черная.

— В таком случае у вас с Ти-Эс много общего.

— Это точно.

* * *

Джек предложил мне две машины на выбор. Их держали отдельно от коллекционных автомобилей Тристама — в маленьком гараже, примыкавшем к конторе Джека и домику, в котором он жил.

Одна — помятый дизельный универсал «Пежо-504» модели семьдесят девятого года. Вторая — сверкающий «Остин мини-купер» двадцати лет от роду. Я остановил свой выбор на «мини».

— Кстати, у меня на вас большой зуб, — сказал я, забирая у Джека ключи от машины.

— На меня, сэр?

— Когда мы с вами общались, вы ни словом не обмолвились о том, что вы и есть тот самый Джеки Хорнер, первый ударник «Грубиянов».

Красное лицо шофера сделалось еще краснее.

— Дело давнее, сэр. — Он ковырнул землю носком ботинка. — Ребячество.

— И все же теперь я непременно с вами побеседую.

— О чем?

— О том, что вы помните. О ваших мыслях, чувствах. Каково это — осознавать, что был так близок и…

— Упустил свой шанс? — с вызовом спросил он, выпятив грудь колесом. — Ничего я не упустил. Вообще. Вот он я, перед вами. На здоровье не жалуюсь, да и деньжата на счете в банке есть. Вы уж поверьте — немногие из тех, что начинали тогда, могут этим похвастаться.

— И вы не озлобились? Не держите обиды?

Шофер хохотнул — коротко и невесело.

— Этим деньги не заработаешь.

— Тогда зачем вам понадобилось мне угрожать?

— На то есть причины.

— И какие же?

— С праворульными машинами дело иметь доводилось? — спросил он, решив сменить тему разговора.

— Доводилось.

Мы с Лулу залезли в «мини». Внутри оказалась отделанная ореховым деревом приборная панель, маленький холодильник, навороченная аудиосистема и обитые норкой сиденья. Лулу с огромным удовольствием устроилась на пассажирском кресле.

Я опустил окошко:

— Я бы не назвал это базовой комплектацией.

— С ней поработал один спец в Лондоне, который обычно доводит «роллс-ройсы» для арабских шейхов. Под капотом тоже кое-что доработано. На главной дороге поворачивайте налево. Километров через семь доберетесь до трассы № 23, по ней доедете до города.

— Спасибо, Джеки.

— Прошу вас, сэр, зовите меня Джек.

— Виноват. Так как насчет того, чтобы побеседовать со мной? Я понимаю, вы занятой человек, но я найду удобное время.

Он улыбнулся, наклонился ко мне и поправил мой галстук-бабочку, в чем не было никакой необходимости.

— Приятной поездки, сэр.

«Мини» резко сорвалась с места. Я сбавил скорость и свернул на усыпанную гравием дорожку к воротам. В зеркале заднего вида маячил Джек. Он провожал меня взглядом, уперев руки в бока. Что же он скрывает? В крошечном холодильнике обнаружились бутылочка ледяной «Дом Периньон» и охлажденная оловянная кружка. Я себе налил. Среди кассет ничего современного не нашлось — только «соул» шестидесятых. Прекрасно. Я поставил Арету Франклин[52] и сделал погромче. Охранники открыли ворота, и мы понеслись дальше.

Королева соула заслуживала высших похвал. «Мини» — наивысших. Я добрался до шоссе и в приподнятом настроении помчался в потоке машин, смакуя шампанское. Лулу, лежавшая на сиденье, приняла сидячее положение, чтобы смотреть в окошко на мелькающие за окном пейзажи и время от времени сопеть, когда они особенно приходились ей по сердцу.

Когда мы добрались до Лондона, у нас еще осталось немного времени, чтобы провести кое-какие разведывательные мероприятия — это представлялось крайне важным, принимая во внимание тот факт, с кем я собирался провести сегодняшний вечер. Затем мы отправились в Вест-Энд, где я и оставил машину недалеко от театра. Театр Ее Величества мне был по душе. Во-первых, он был старинным, во-вторых, поддерживался в прекрасном состоянии, в-третьих, в нем присутствовала достаточно камерная атмосфера, ну и в-четвертых, он славился своими традициями. У нас на Бродвее до недавнего времени еще оставалось несколько подобных театров, но пару лет назад их снесли, чтобы построить вместо них огромный гостиничный комплекс, которому самое место где-нибудь у аэропорта. В Атланте.

Мерили забронировала нам два места у прохода. Я посадил Лулу с краю, чтобы ей было лучше видно. Собака тихо заскулила, когда в свете рамп на сцене показалась Мерили. И не одна она. Мерили выглядела сногсшибательно, ее золотистые волосы до пояса и белое платье так и сияли в лучах лампы. При том что мою бывшую жену не назовешь классической красавицей. У нее аристократические, почти мужские нос и подбородок, а лоб может показаться чересчур высоким. Ее телосложение не назовешь хрупким: широкие покатые плечи, мощная спина и крепкие длинные ноги. Только сейчас до меня дошло, что она гораздо выше Энтони Эндрюса. Чтобы не возвышаться над ним, ей пришлось отказаться от туфель на каблуке и слегка ссутулиться.

Играли они зажигательно, с перчинкой, как и предполагает сюжет. Трейси, героиня Мерили, получилась что надо: внешне вроде бы девушка со стальным характером, и в то же время ранимая и измученная душевными терзаниями. Само собой, нельзя было не вспомнить Кэтрин Хепберн[53], ведь пьеса изначально писалась именно под нее. Однако сегодня благодаря стараниям Мерили образ Трейси заиграл новыми красками.

Когда спектакль подошел к концу, мы с Лулу протолкались сквозь толпу зрителей, явившихся на премьеру, и пробрались к Мерили в гримерку, где она хохотала в окружении поклонников и воздыхателей. Я стоял у двери и ждал, когда она меня заметит. Дождался. Улыбка исчезла с ее лица. Зеленые глаза широко распахнулись. Казалось, прошло несколько часов. Я улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. И все люди в гримерке, а вместе с ними и тягостные воспоминания о прошлом мгновенно растаяли.

— Ну, как я тебе? — спросила она, принимая букет роз.

— Не самая худшая из твоих ролей.

— Спасибо, дорогой.

— А еще ты никогда раньше не выглядела столь обворожительно. Думаю, ты это и сама знаешь.

— О подобных вещах девушке лучше всего узнавать из уст своего кавалера.

— Так я твой кавалер?

— Кто знает. Успела забыть, как тебе идет смокинг.

— Смотри, еще вскружишь мне голову. Тебе это раз плюнуть.

Она провела пальчиком по моей верхней губе:

— Ты сбрил усы.

— И как? Мне идет без них?

— Именно так ты и выглядел, когда мы познакомились.

— То есть «да»?

— То есть «да».

Далеко не сразу мы обратили внимание на стоны, доносившиеся откуда-то снизу. Лулу, пригнув уши и виляя хвостом, отчаянно пыталась привлечь к себе внимание бывшей хозяйки.

— Лулу, сладенькая, ты мне платье порвешь!

Мерили нагнулась, выставив ладони, чтобы отстранить собаку. Лулу тут же ткнулась в них носом, облизала, после чего лихорадочно принялась нарезать вокруг Мерили круги.

— Дорогой, ты не мог бы ее вывести? — попросила моя бывшая супруга. — Мне нужно переодеться.

— Не переусердствуй, — предупредил я.

Она рассмеялась. Это была наша старая хохма — еще с тех времен, когда мы безумно влюбились друг в друга и я встречал Мерили в гримерке после каждого спектакля.

Через полчаса она появилась в юбке от Лауры Бьяджотти, кофейном кашемировом свитере, белой шелковой блузке и туфлях от Танино Криши, с переброшенным через руку пальто и в фетровой шляпе. Шляпу когда-то носил я, но Мерили убедила меня, что она мне мала.

Мерили оценила «мини», а Лулу радостно забралась к ней на колени.

Мы отправились в «Голодную лошадь» на Фулхэм-роуд в Южном Кенсингтоне, который лет двадцать назад слыл модным районом. Ныне повсюду торчали закусочные с американскими чизбургерами и американским же футболом по телевизору. «Голодная лошадь» выгодно отличалась от заведений подобного рода.

Там подавали блюда старой доброй английской кухни. Сам ресторанчик располагался в полуподвальном помещении и был крохотным. У столиков стояли маленькие диванчики. Диванчик я уступил Мерили, а сам сел напротив нее, точнее, напротив них. Стоило Мерили сесть, как Лулу тут же снова забралась к ней на колени. С момента встречи с моей бывшей супругой собака совершенно не обращала на меня внимания.

— Я по ней скучала, — призналась Мерили, почесывая Лулу за ухом.

— Похоже, это взаимно, — сухо заметил я.

— Она мне напоминает о нас. Обо всем хорошем.

— Нравится, когда тебе об этом напоминают?

— Эпизодически. — Мерили чуть покраснела и отвела взгляд. — Когда мне начинает казаться, что чего-то не хватает. Когда мне кажется, что я становлюсь как все.

— Ну, это тебе не грозит.

Мы заказали ростбиф, йоркширский пудинг, бутылку медóк и два мартини — сухих-пресухих.

— Что-нибудь из закусок? — спросил официант.

— Просто киньте в мартини еще оливок, — ответил я.

— Сколько именно? — нахмурился он.

— Лучше просто принесите целую банку, — отозвалась Мерили.

Ради Мерили Нэш официант с радостью станцевал бы танго с овцой. Буквально миг спустя он вернулся с нашими сухими-пресухими мартини, коктейльными оливками в украшенной орнаментом мисочке и блокнотом для автографов, который смущенно протянул моей бывшей жене. Она расписалась.

— За успешные гастроли, — поднял я бокал.

— За прошлое, — она чокнулась со мной бокалами. — За все хорошее.

Мы выпили.

— Как родители? — Она обмакнула оливку в мартини и отправила ее в рот.

Я родился и вырос в на редкость необщительной семье. При этом Мерили моя родня обожала.

— Насколько мне известно, все живы. А твои?

Родня Мерили — полная противоположность моей. Но меня они не жаловали.

— У них все хорошо.

Я обмакнул оливку в мартини и уже собрался было отправить в рот, когда заметил, с каким выражением Мерили на нее смотрит. Она всегда считала, что у меня все вкуснее, чем у нее. Я отдал оливку ей и взял себе другую.

— А как Зак?

Она опустила глаза, посмотрев на бокал:

— У Зака серьезные проблемы со второй пьесой.

Прошло несколько лет с тех пор, как Зак устроил фурор на Бродвее. Для следующей пьесы уже все сроки вышли.

— И о чем она?

— Я так понимаю, о нас с ним. Из-за этой пьесы он отдалился от меня. Стал грубым, неприветливым, — она пригубила мартини. — И начал много пить.

— Ну и ну… Что-то мне это напоминает.

— Правда? — Мерили печально улыбнулась.

— Это на тебя не похоже. Ведь ты — само совершенство, за исключением одного маленького изъяна.

— Изъяна? Какого же? — подобралась она.

— Мне, право, неловко об этом говорить, Мерили, но ты патологически неспособна выбирать себе мужчин в мужья.

Она накрыла мою руку ладонью и задумчиво посмотрела мне в глаза:

— Значит, ты заметил?

Принесли заказ, и мы набросились на еду. Мерили за столом ведет себя как голодающая, спасенная с необитаемого острова, но при этом не прибавляет в весе ни грамма, что приводит в бешенство ее друзей. Точнее, не друзей, а подруг.

— Так значит, все кончено? — спросил я. — Ну, между тобой и Заком.

— Все довольно кисло.

— Вот как?

— Лучше расскажи про Ти-Эс, — попросила Мерили, мягко, но настойчиво меняя тему. Я не стал упрямиться.

— Пока не могу его раскусить. Угрюмый, капризный, эгоцентричный. Идет на контакт, но иногда уклоняется от ответов. Одним словом, крепкий орешек — ничего не могу сказать.

Мерили отрезала кусочек от моего ростбифа.

— А как твой роман? О чем он?

Я прочистил горло.

— О последних нескольких годах.

— Ясно.

От Мерили словно холодом повеяло.

— И мне в этом романе, я так понимаю, отводится одна из главных ролей?

— Я пытаюсь разобраться в том, что между нами произошло.

— С твоей точки зрения.

— Ну это же мой роман.

— Ну да, конечно, — в ее голосе появилась резкость. — Что ж, я тоже напишу книгу. Свою. «Как я раз за разом выхожу замуж за мужчин, которые винят в своих бедах меня».

— Мерили, это неправда.

— Это несправедливо! Я делаю все, что в моих силах! Разве я такое заслужила?

— Послушай, я ни в чем тебя не виню. Но мне нужно написать о том, что между нами было. Разложить все по полочкам. Для себя. Мы ведь расстались из-за того, что я не мог писать.

— Да, конечно, все прекрасно, ну а то, что ты меня по ходу дела вываляешь в грязи — это досадные издержки.

— Я не собираюсь вываливать тебя в грязи.

— Значит, разденешь!

— Ну, если ты настаиваешь. Может, завязать официанту глаза?

— Не смешно! — огрызнулась она, полыхнув взглядом.

Лулу беспокойно заерзала на коленях у Мерили, глядя то на нее, то на меня.

— Похоже, разговора по душам не получится. Наверное, было глупо рассчитывать на другое.

— Пожалуй, ты прав. — Она положила на тарелку вилку и нож. — Погоди, Хоги. Давай не будем, а? Стоит ли говорить о прошлом, о будущем? Почему бы просто не насладиться моментом, не получить удовольствие?

На мгновение я утонул в ее зеленых глазищах.

— Попытка не пытка.

— Вот и договорились. Но для начала мне нужно задать тебе очень важный вопрос.

— Какой же, Мерили?

— Что у нас на десерт?

Нам подали бесстыдно огромную порцию пирога со свежими взбитыми сливками, а в завершение трапезы — кофе и портвейн.

Затем мы отправились на прогулку. Мерили шла, взяв меня под руку, широким шагом, как и я. Лулу со счастливым видом трусила в метре впереди нас. Она, видимо, считала, что показывает нам дорогу, и была столь поглощена этим занятием, что не заметила слежку. Меня, конечно, не назовешь спецом в этом деле, я вам не рыцарь плаща и кинжала, но все же готов поклясться — за нами кто-то шел, держась на расстоянии полквартала.

— Хоги, тебе не кажется, что мы одна из тех жутких парочек, что вечно ссорятся, но не могут друг без друга?

Вопрос застал меня врасплох, но порадовал. Я и не подозревал, что мы с Лулу еще хоть что-то значим для Мерили.

— Мы никогда не ссорились в Лондоне, — заметил я.

— Вот именно! — воскликнула Мерили, сжав мне руку. — Давай зайдем куда-нибудь выпить?

— С удовольствием.

Она думала, что мы отправимся в «Энглси» — чудный старый паб на Селвуд-террас с грубыми дощатыми полами. Как же чудесно нам там было во время медового месяца! Однако я провел Мерили мимо, направившись к неброскому пабу, который держала одна семья на Олд-Бромптон-роуд.

Там было многолюдно, накурено и пахло пивом и жареной рыбой. Посетители, в основном простые работяги, проводили нас внимательными взглядами, когда мы направились к барной стойке. На меня пялились из-за смокинга, а на Мерили — просто потому, что она Мерили. Себе и своей спутнице я взял по пинте «Гиннесса», а Лулу — порцию копченой пикши. Мясное меню «Голодной лошади» ее не заинтересовало. Когда перед нами поставили кружки, мы чокнулись и жадно припали к ним. Поставив кружку на барную стойку, Мерили деликатно отерла пену с верхней губы и, как мне показалось, тихонько икнула. Моя бывшая супруга прекрасна решительно во всем. Икает она тоже изящнее всех на свете.

Следующие две кружки пива проставил бармен за счет заведения в обмен на автограф, который Мерили с превеликим удовольствием дала. Протянув ему подписанную салфетку, она указала на табличку, висевшую над баром.

— Скажите, а почему сегодня у вас «Вечер в птичнике»?

Бармен от смущения покраснел:

— Видите ли… это потому…

— Почему же? — Мерили не хотела уступать.

— Каждая цыпочка… получает по петушку…

— Прекрасная традиция, — отметил я. Взяв кружку, я обернулся, чтобы отсалютовать ей собравшимся и заодно посмотреть, нет ли среди них какой-нибудь подозрительной личности с бегающими глазами. Таковой в пабе не оказалось.

Три бледных работяги с пудовыми кулаками в конце барной стойки купили нам третью пару пива. Мы угостили их в ответ. Затем я решил, что пришла пора размять ноги.

— Как насчет… — я показал на крошечную площадку рядом с музыкальным автоматом.

— Я уж думала, дорогуша, что ты меня так и не пригласишь.

Я выбрал песню и заключил Мерили в объятия. По ее телу прошла легкая дрожь, когда в динамиках зазвучал голос Рэя Чарльза, поющего Georgia on My Mind. Это была наша песня. Под нее мы кружились на нашем первом свидании в клубе, принадлежавшем одному поляку, бывшему матросу, на углу Первой авеню и Девятой улицы, кружились, опьянев от перцовки и друг от друга. А после отправились домой и полтора месяца не вылезали из кровати.

Мерили смотрела на меня сверкающими глазами: — Откуда ты знал, что здесь есть эта песня?

— Очень просто. Обошел все пабы с музыкальными автоматами в радиусе десяти кварталов.

— Романтический ты дурачок.

— Отчасти ты права.

— Отчасти? И в чем же именно?

— Тсс…

Мы медленно кружились, щека к щеке. От Мерили исходил аромат мыла с маслом авокадо «Крабтри и Эвелин». Ее запах. И заветная тайна. Она никому не говорила, что пользуется этим мылом, иначе бы модные журналы тут же бы раструбили этот секрет на весь свет, и в результате Мерили стала бы пахнуть как все американки.

Когда Georgia on My Mind подошла к концу, Нэт Коул спел нам Don’t Get Around Much Anymore, Джо Уильямс — In the Evening, а Мел Торме — Blue and Sentimental. He самая обычная подборка для музыкального автомата.

— Мне не хотелось бы показаться вульгарной, дорогой, — промурлыкала Мерили мне на ухо. — Ты возбудился или мне показалось?

— Проверь.

— Уже.

— Давай еще раз.

— А вот теперь я уже не уверена.

— Тогда к чему вообще, гм, поднимать эту тему?

— Девушкам это важно, — в ее зеленых глазах полыхнули искорки.

Мы остановились у ее дома на Кромвель-роуд в начале четвертого утра. Чтобы до него добраться, пришлось свернуть с улицы и проехать под аркой. Перед нами открылись ряды очаровательных кукольных домиков, к которым вели мощенные камнем дорожки. Мерили жила в голубеньком, с цветами в горшочках под окнами. Если в таком домике есть мыши, то они наверняка носят костюмчики и поют хором по утрам.

Филер, следовавший за нами, сунулся было под арку, но увидев, где живет Мерили, сдал обратно на Кромвель-роуд. Теперь он ехал в такси. Снова сел нам на хвост, как только мы вышли из паба.

Некоторое время мы молча сидели в машине. Тихо урчал двигатель. Лулу спала у Мерили на коленях.

— Ну что, пригласишь к себе? — первым нарушил тишину я.

Мерили не торопилась с ответом.

— Нет, не приглашу, — наконец, сказала она.

— Ладно.

— И все? Я-то думала ты станешь со мной спорить. Будешь меня лапать. Обиженно пыхтеть.

— Я уже старенький. Это не для меня.

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула:

— Пойми, мой хороший, все не так просто. Во-первых, у меня есть Зак…

— Я в курсе.

— Во-вторых, у нас один раз с тобой уже ничего не получилось, и у меня нет никаких оснований полагать, что сейчас вдруг будет как-то иначе. Зачем мне снова терпеть эту боль? Я ведь тоже уже старенькая.

— Ко мне гарантия не прилагается, — ответил я. — Я тебе не «Хендай-эксел».

— Ну а я тебе не Донна Рид[54].

— А она — не ты.

— Спокойной ночи, дорогой.

— Сладких снов, Мерили.

Она разбудила Лулу, поцеловала в макушку и вышла. Я провожал Мерили взглядом, пока она не зашла в дом. Лулу тоже смотрела вслед хозяйке, поскуливая и скребясь в окно. Я велел ей заткнуться.

Такси так и стояло на Кромвель-роуд, метрах в тридцати от арки, припаркованное вторым рядом: фары включены, двигатель работает. Внутри сидело двое. Один — водитель. Пассажира на заднем сиденье разглядеть не удалось. Я даже не смог определить, мужчина это или женщина. И что же ему или ей от меня нужно? Впрочем, выяснять это сейчас я не собирался.

Решив избавиться от хвоста, я резко свернул направо, потом налево, потом снова направо, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида, хотя надобности в этом не было. Я оторвался от преследования через два квартала. Соперничать с форсированным двигателем «мини» не каждому под силу. По трассе № 23 я ехал в полном одиночестве. Компанию мне составлял лишь туман.

Наступил одиннадцатый день с момента моего приезда в Англию. Он был столь же хмурый и непогожий, как и предыдущие, но меня это вполне устраивало.

* * *

Меня разбудил щелчок.

Это закрылась дверь моих апартаментов. Изнутри. Из гостиной донесся скрип половиц. Там кто-то крался в темноте. Лежавшая рядом Лулу подняла голову и тихо зарычала. Я зажал ей пасть.

Чиркнула спичка. Ее желтый огонек мерцал в проеме открытой двери спальни. Раздался шелест — кто-то копался в бумагах у меня на столе. Спичка погасла. В темноте снова послышались шаги, уже ближе. Лулу вся подобралась. Снова чиркнула спичка. Теперь незваный гость принялся изучать вещи на туалетном столике — мой бумажник и зажим для банкнот.

Я включил прикроватную лампу:

— Чем могу помочь?

У туалетного столика стояла Вайолет в черной футболке «Чикаго Беарс», обтягивающей голую грудь.

— Спички, — ответила она как ни в чем не бывало и показала зажатую между пальцев незажженную сигарету. В другой руке девушка держала коробок спичек. — Я искала спички. Никак не могла найти. Я вас разбудила? Простите меня, пожалуйста.

— Ничего страшного. Вот только эти спички вы принесли с собой. Я не курю.

— Я их нашла на каминной полке.

— Ага. Но камин в соседней комнате, а вы здесь, — заметил я.

— Я не собиралась ничего красть.

— Я этого и не утверждаю. Может, скажете, зачем копались в моих вещах?

Девушка закурила, подошла к кровати и присела на краешек. Лулу неодобрительно фыркнула, спрыгнула на пол и уковыляла в гостиную.

— Кажется, я ей не нравлюсь, — проводив ее взглядом, промолвила Вайолет.

— Ничего личного. Просто она собственница.

— Понимаете… мне не спалось. А вы… вы меня заинтриговали.

— Бывает, — улыбнулся я.

— Можно что-нибудь выпить?

— Пожалуйста.

— А вы?

— Спасибо, но мне на сегодня уже хватит.

В своем вызывающем наряде она прошествовала в гостиную и вернулась, размешивая в бокале указательном пальцем виски и содовую. Облизав палец, она присела на край кровати и сделала небольшой глоток. Потом еще один. Затем откинулась назад, опершись на локти, скрестила невероятно длинные ноги и с удовольствием посмотрела на свою голую ступню. Ступня была что надо — узкая, с высоким подъемом. Вайолет принялась покачивать ногой: вверх-вниз, вверх…

— Так что же конкретно вы хотите узнать? — спросил я.

— Хочу узнать, нравлюсь вам или нет, — ответила она, глядя мне прямо в глаза.

— Вы будто бы ожившая героиня моей самой влажной мечты.

Вайолет провела кончиком языка по губам, слизывая виски:

— Можно воплотить ее в жизнь.

— Вы всегда такая скромница?

— Если что, Трис возражать не будет. Честно.

— Я женат, — ответил я. — Ну, типа того.

— Вот как? — она пожала плечами. — Ну а если мы просто поспим в одной постели? Приятнее же спать, когда кто-то лежит рядом.

Все так. Она не устраивала сцен и ничего не требовала. Но она не Мерили. Все всегда упиралось в Мерили.

— Спасибо. Но почему бы вам не пойти к Трису? Он, наверное, уже укладывается, скоро рассвет.

— Знаешь, как это называется? — Глаза девушки расширились.

— Растление несовершеннолетних?

— Инцест, дурачок. Вы что, не знали? Он мой папа.

Глава 5

(Запись № 4 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 24 ноября. Он в той же одежде, что и три дня назад. Судя по внешнему виду, с момента последней встречи не мылся, не брился и не спал. В апартаментах гораздо темнее, чем раньше, несколько ламп выключены. На нем темные очки.)

Хог: Я познакомился с вашей дочерью, Вайолет. Очень милая.

Скарр: Ты с ней поаккуратней, корешок.

Хог: Вот как?

Скарр: Она любит прибирать к рукам чужое. Это называется… как его…

Хог: Воровство?

Скарр: Клептомания. Клептоманка она. Не сомневаюсь, что еще и нимфоманка в придачу. Маньячка, одним словом. В точности как и ее прелестная мамаша.

Хог: Которую зовут?..

Скарр: Тьюлип.

Хог: Общий цветочный мотив, следовало догадаться[55].

Скарр: После того как Тью ударилась в религию и связалась с этим святошей, у нее с Вай начались проблемы. Пыталась и ее охмурить. И закатывать скандалы, когда Вай тырила ее вещи. Ну я и разрешил Вай перекантоваться здесь. Жалко, что ли?

Хог: Она выглядит гораздо старше своих лет.

Скарр: Если тебя интересует ее возраст, так и скажи. Ей пятнадцать. Что, уже в трусы ей успел залезть? Если что, мне по барабану. Я и сам в свое время такое творил… Так что глупо читать ей морали. Херня получится. (Пауза.) Так ты уже того?

Хог: Я успел пару раз побеседовать с Джеком. Мне не хотелось бы говорить, что он настроен враждебно, но… Но иначе не скажешь.

Скарр: Да он, блин, просто завидует.

Хог: У меня складывается впечатление, что дело тут не только в зависти. Мне кажется, он пытается что-то от меня утаить.

Скарр: И что же?

Хог: Надеялся у вас узнать.

Скарр: Что-то я не догоняю, Хогарт.

Хог: Джек категорически не хочет общаться со мной.

Скарр: Так оставь его в покое.

Хог: Не могу. Он слишком важный источник информации.

Скарр: Ясно. Ладно, я с ним поговорю.

Хог: Спасибо. Интересно было бы узнать, как выглядел музыкальный мир Англии в шестьдесят втором, когда «Грубияны» начали играть?

Скарр: А, ну да. В Лондоне и окрестностях появился какой-то интерес к ар-н-би. На самом деле, вроде религиозной секты. (Пауза.) Так ты ее трахнул? Если что, корешок, я не в претензии. В натуре.

Хог: Да как-то не встал. Вопрос. Об этом.

Скарр: (Пауза, потом смеется.) Ниче так. Молодец. Смешно.

Хог: Так продолжим?

Скарр:. Ага. Ну, я уже говорил о Лонни Донегане — мастере скиффла, который в пятидесятых играл в джаз-бэнде Криса Барбера. Там же играли Алексис Корнер и Сирил Дейвис. Потом они ушли от Барбера и сколотили «Блюз Инкорпорейтед» — это, наверное, первая британская блюзовая группа. Чарли Уоттс — тот самый, из «Роллингов», сидел у них на ударных. Джек Брюс из «Крим» играл на басе. «Блюз Инкорпорейтед» пыталась выступать по традиционным джазовым клубам Лондона, но этим сраным интеллектуалам — упертым фанатам джаза — их музыка показалась слишком вульгарной. Тогда ребята из «Блюз Инкорпорейтед» открыли собственный клуб — в подвале под кафе в Илинге. Так появился «Илинг-клаб». Там тусили те, кто тащился от ар-н-би, вроде нас. Мы с Рори, Мик Джаггер, Кит, Брайан, Джон Мейолл, Джон Болдри… Тогда еще все были корешами, это потом началась конкуренция, амбиции… Трепались о музыке, о концертах, иногда кто-нибудь забирался на сцену. Однажды я и сам туда вылез, пьяный в сопли, и спел песню Альберта Кинга Ooh-ее Baby вместе с «Блюз Инкорпорейтед». Сирил мне подыгрывал на губной гармошке. Круто у него получалось… Я тут же решил и сам научиться на ней играть. (Зевает.) Так к чему это я? Мы стали смещаться в сторону блюза. Добавили в репертуар Please, Please, Please Джеймса Брауна[56] и Spoonful Хаулина Вулфа — ее еще много лет спустя перепели «Крим». После того как «Блюз Инкорпорейтед» распались, Сирил сколотил новую группу — «Олл старз», и их пригласили сыграть на Ил-Пай-Айленде — острове посреди Темзы в Туикенеме, там старый дансинг, еще двадцатых годов. Сирил замолвил за нас словечко, и мы там тоже сыграли. Тогда уже появилось несколько чисто блюзовых клубов: «Рэйлуэй Хотэл» в Харроу, «Сейнт Мэри Пэриш Холл» в Ричмонде, «Стьюдио Фифти-Уан» в Лондоне. Мы выступали во всех. Играли, заводили знакомства, пытались произвести впечатление. Да, при этом мы выступали и на свадьбах, и на танцах при церквях — это, я считаю, было ошибкой. Так известности не добьешься. Тогда мне казалось, что мы должны сосредоточиться на блюзе. Ну а что — «Битлы» уже вовсю зажигали! А Рори и остальным по-прежнему нравилось играть Blue Suede Shoes. Пока мы собачились, «Декка»[57] предложила «Роллингам» контракт. Ох и разозлился я. (Зевает.) Они тогда играли в «Кродэдди», и он стал знаменитым ар-н-би-клубом. После того контракта с «Деккой» мы их сменили. Так и шли за ними, в «Марки» тоже после них играли. Это теперь поднялась вонь, что мы типа косили под этих сраных «Роллингов». Мы звучали совсем иначе, но люди — те, что принимают решения и контролируют студии звукозаписи… Они мыслят категориями… А Рори срал на категории. Он верил в силу музыки. (Зевает.) Ну а я…

Хог: А вы — нет?

Скарр: Чего «нет»? А-а-а… пардон… Не, я, пожалуй, был реалистом.

Хог: Реалистом?

Скарр: Я считал, что нам не хватает своей фишки. Ну или толкового менеджера. Чтоб на тебя обратили внимание, надо расталкивать других, вовсю работать локтями… Слушай, корешок, давай на сегодня все, а?

Хог: Вид у вас усталый. Да, Тристам, я хочу вам сказать, одну вещь… Прошлым вечером и ночью за мной в Лондоне кто-то следил.

Скарр: Знакомое ощущение. Очень знакомое. Будто за тобой действительно кто-то следит. Это все кислота. Когда закинешься, все кажется таким реальным…

Хог: Но за мной действительно кто-то следил.

Скарр: М-м-м-м-м-м-м…

Хог: Как думаете, кто это мог быть? У вас есть какие-нибудь версии? (Пауза.) Тристам? (Пауза.) Алло?

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Джеком Хорнером. Записано у него в офисе 25 ноября. В офисе — рабочий стол, заваленный вещами и бумагами, портативный обогреватель, календарь с красотками, стойка с оружием. В стойке: двустволка «браунинг» двадцатого калибра, самозарядный «Ремингтон-1100», и спортивная винтовка «Винчестер». За приоткрытой дверью офиса виднеется гостиная. Обстановка спартанская.)

Хорнер: Позвольте попросить прощения, сэр. Не хотел показаться грубым.

Хог: Вы по-прежнему не хотите вспоминать о прошлом?

Хорнер: Не хочу. Но я понимаю — такая уж у вас работа. Мистер Скарр мне все доходчиво объяснил.

Хог: Что вы имели в виду, когда сказали, что я себя веду не очень умно?

Хорнер: Да просто к слову пришлось, сэр.

Хог: Мне показалось, вы намекаете на обстоятельства гибели Паппи.

Хорнер: Гибели Паппи?

Хог: Я так понимаю, Ти-Эс не верит, что это был несчастный случай.

Хорнер: (Пауза.) Когда погиб Паппи, я был у них администратором. Я в курсе всех подробностей.

Хог: Готовы поделиться?

Хорнер: Паппи, при всех его закидонах, свою норму знал. Сам он никогда бы не принял столько спида. Кто-то ему подсунул конскую дозу, а Паппи не заметил. Таблетки подменили. Подложили что-то посильнее. Ну, по крайней мере, я так думаю.

Хог: И кто мог это сделать?

Хорнер: Получается, кто-то из наших.

Хог: Да?

Хорнер: Дело в том, что все это произошло не на выезде. Они записывались, точнее пытались это делать, в загородной усадьбе Рори, в Котсуолдсе. Я отвечал за аппаратуру. Собралась вся группа, Тьюлип, Марко, пара девиц…

Хог: Получается, Паппи Джонсона убил либо участник группы, либо кто-то из ближайшего окружения?

Хорнер: Ну а кто же еще?

Хог: И вы это все тогда рассказали полиции?

Хорнер: Так точно, сэр, рассказал. Провели тщательное расследование — конечно, без лишнего шума, чтобы не пронюхали газетчики. Но колес так и не нашли. Никого не обвинили. В итоге решили все списать на несчастный случай.

Хог: (Пауза.) Со слов Ти-Эс складывается впечатление, что вы очень злитесь из-за того, что вас выгнали из группы. Что вы ненавидели Паппи.

Хорнер: Я уже говорил, что ни на кого зла не держу. И мне не особо нравятся ваши намеки…

Хог: В чем заключались ваши обязанности администратора?

Хорнер: Делал то, что от меня требовалось.

Хог: И дурь для Паппи покупали?

Хорнер: Иногда — в разъездах. Дома они сами доставали. Я же не наркоторговец. Не знаю, откуда взялись те колеса. Правда не знаю. Все произошло внезапно. Они все вместе играли в студии Рори. Вдруг — бац, и Паппи мертв. Больше мне нечего добавить.

Хог: Прошлой ночью мы с Ти-Эс разговаривали о том, как группа играла по клубам — еще до того, как они поднялись.

Хорнер: Да-а-а… ну и времечко было. Прямо как на войне.

Хог: В смысле войны между группами?

Хорнер: В смысле войны между Ти-Эс и Рори. По молодости они только так и общались. Любой разговор превращался в ссору. А какая ссора без драки? Горячие головы… Что один, что другой. Иногда дрались прямо на сцене. Мы с Дереком только переглядывались и пожимали плечами… Помнится, Рори здорово подрался еще и с отцом, из-за того что не хотел работать кровельщиком. Рори и Ти-Эс сняли комнату рядом с гаражом, где мы репетировали. Жуткая конура, доложу я вам. Два голых матраса на полу, между ними чемодан, пол весь в пустых пивных бутылках и окурках. Свет и отопление за отдельную плату. Кинул монетку: тебе и светло и тепло, не кинул — шиш. Само собой, там было вечно холодно и темно. Они вечно болели. Ничего не ели. При мне по крайней мере — ни разу. Всякий раз, когда я к ним приходил, сидели на полу, кутаясь в одеяла, кашляли, а Рори на гитаре своей играл. Даже спал с ней. Зарабатывали тогда сущие гроши, а нас все же было четверо. Иногда приходилось играть всего для пяти-шести человек. Я по-прежнему работал каменщиком. Дерек — продавцом в магазине мужской одежды. А Рори и Ти-Эс жили музыкой круглые сутки. Они хотели стать звездами рок-н-ролла, хоть сдохни. Поймите, мистер Хог, все держалось только на них — на Ти-Эс и Рори. Мы с Дереком были так… за компанию. Ну а потом Дерек остался, а меня… меня попросили на выход.

Хог: Расскажете поподробнее?

Хорнер: (Пауза.) Наверное, все началось с фестиваля негритянского блюза осенью шестьдесят третьего года в «Фэйрфилд-Холл» в Кройдоне. Фестиваль организовал Джорджо Гомельский, менеджер «Кродэдди», он был продюсером у «Роллингов», покуда они не ушли от него к Энрдю Лугу Олдему. Съехались все звезды американского блюза — Мадди Уотерс, Отис Спэнн, а также единственный и неповторимый Джонсон по кличке Бешеный Пес — такой здоровенный и дико жирный старый хрен из Луизианы. Под два метра ростом и весил, наверное, сотни полторы кило. При этом ему уже перевалило за семьдесят. Бешеным Псом его звали не просто так. Во-первых, его губная гармошка звучала точь-в-точь как собачий рык. Ну а во-вторых, долбанутый он был на всю голову. Об этом мы, правда, тогда еще не знали. Знали только, что он крут. Ти-Эс вбил себе в голову, что нужно с ним как-нибудь закорешиться. Рори был не в восторге от этой идеи, но соглашался, что группе нужна раскрутка. Ну, мы и подвалили к Бешеному Псу за кулисами после концерта. Он приехал со своей «племянницей» Мейбл, лет двадцати. Ти-Эс со всем почтением принялся заливать, как мы его уважаем, мол, тоже играем блюз и хотели бы как-нибудь выступить вместе с ним. Тот пробубнил в ответ что-то невнятное, и тут Ти-Эс попытался пожать ему руку. Бешеный Пес как двинул Ти-Эс наотмашь — тот аж к стене отлетел, — и бросился на него с воплями, брызгая слюной. Убил бы, если б мы не оттащили. Выяснилось, что Пес не терпит рукопожатий. А еще бухает круглые сутки напролет, вечно бесится и кидается на людей. И при этом таскает с собой заряженный ствол. Но от Триса так просто не отделаешься. Оклемавшись, он попросил Мейбл, чтобы та на следующий вечер притащила Бешеного Пса в «Кродэдди». Ну, она и притащила. Он вылез с нами на сцену — здоровенный черный старикан, который толком даже не соображал, где он вообще находится. Получилось совершенно отвязно. Пес хлестал виски из горла, орал под музыку какой-то бред, откалывал эти свои штуки с губной гармошкой — он как-то по-хитрому нажимал себе на кадык, когда играл. Зато после этого нас заметили. Думаю, именно этого и добивался Ти-Эс. Откуда ни возьмись, к сцене подошел чувак и заявил, что будет нашим продюсером.

Хог: И это был Марко Бартуччи?

Хорнер: Нет, Марко появился позже. Этого хмыря звали Эли Гашэн, он представился директором кинотеатра и пообещал устроить нам групповое турне — если, конечно, с нами отправится Бешеный Пес. В те времена это было модно. Приглашали разные группы выступать на разогреве перед звездой по кинотеатрам — одни были на подъеме, другие на спаде, а третьи вообще не пойми что. Нам предстояло разогревать публику перед Джерри Ли Льюисом. Турне на две недели, по двадцать фунтов в неделю на всех. Мы поехали. Весь день в автобусе, ночевки в привокзальных гостиницах шахтерских городов, из еды только яйца да жареная картошка, носки стираем в раковине, все ютимся в одном номере, за исключением Пса и Мейбл. «Вот оно, парни, — твердил Ти-Эс. — У нас получилось». Боже, мы ведь по сути дела были вроде клоунов, Джерри Ли даже не считал нужным здороваться с нами, но Ти-Эс… Он пребывал на седьмом небе от счастья. Он преклонялся перед Псом. Постоянно донимал его расспросами о прошлом. Подхватил его словечки: «Господи, помилуй» и «У-у-у. Боже…». И голос, его знаменитый грубый голос — это он пытался подражать голосу Пса. Пес, конечно, не раз дал нам всем прокашляться. Вечно буянил, орал у себя в номере. Один раз высадил окно, и нас всех выставили вон.

Хог: Успешно выступили?

Хорнер: Черта с два. В «Кродэдди» и других лондонских клубах хоть кто-то интересовался блюзом, а на севере, где мы играли, — вообще никто. В субботу вечером там всем хотелось просто нажраться пивом под Rock Around the Clock. Мы играли блюз, и нас освистывали. Ти-Эс с Рори страшно из-за этого переругались. В общем, обосрались мы с этим турне. При этом нас еще и кинули. Дело как было — Эли все тянул с деньгами, уверял, что расплатится в самом конце. Хрен там. Мы не получили ни гроша, он сказал, что все пошло на покрытие наших расходов. Оказалось, что он вроде сутенера-мошенника — заманивает молодые группы играть на разогреве задаром. Но кое-что мы с него стрясли. Мы с Рори зажали его в углу, хорошенько отделали и забрали кошелек. Там оказалось всего семь фунтов, так что мы еще сняли с него пальто и ботинки, а потом продали. Ти-Эс решил, что деньги надо отдать Бешеному Псу. У него истекала рабочая виза, и ему нужно было на что-то возвращаться в Америку. Ну, мы и отдали. У Ти-Эса были и свои причины. Он спал с Мейбл и хотел, чтобы она побыстрей свалила.

Хог: Надоела?

Хорнер: Не совсем, сэр. (Смеется.) Как оказалось, в этой парочке стволы были у обоих.

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Дереком Греггом. Записано 26 ноября в гостиной его особняка в георгианском стиле на площади Бедфорд-сквер. В комнате стоит огромный шкаф вишневого дерева с коллекцией американских мушкетов, сделавшей бы честь любому музею: мушкет образца 1775 года, спрингфилдский мушкет образца 1842 года и крайне редкий образец мушкета 1847 года «Сапперс энд Майнерс», и многое другое. Как ни удивительно, басист группы «Мы» за минувшие двадцать лет почти не изменился. Песочного цвета волосы все так же ниспадают на плечи. Лицо и шея практически без морщин. Под черной шелковой рубашкой — никаких признаков брюшка. Джинсы и ботинки тоже черные. Рядом с Дереком мускулистый загорелый молодой человек, одетый точно так же. Грегг просит оставить нас одних. Молодой человек, помрачнев, выходит.)

Хог: Спасибо, что согласились уделить мне время.

Грегг: Не за что. Для Триса — все, что угодно.

Хог: Занятная у вас коллекция. Мушкеты в рабочем состоянии?

Грегг: Разумеется. Иначе какой смысл их приобретать? Я состою в клубе реконструкторов. Ходим по полям и лугам с мушкетами — в точности как много веков назад. Не представляете, как это здорово.

Хог: Полагаю, непросто доставать пули и порох.

Грегг: Мне делают на заказ.

Хог: Само собой. А современное оружие у вас есть?

Грегг: Нет, дребедень я не коллекционирую. Любите пикировки?

Хог: Не особенно.

Грегг: У вас неплохо получается.

Хог: У всех свои таланты. Я сейчас всех расспрашиваю о том, как вы начинали, ваша группа.

Грегг: Голодные годы. Особенно Рори и Трис были самыми настоящими оборванцами. Оборванцами и отморозками. Как-то раз стибрили из спортивного магазина пару пневматических ружей и отправились на помойку стрелять крыс.

Хог: Попали?

Грегг: Представляете — да! Оба метко стреляли. Потом притащили добычу в школу — похвастаться.

Хог: Какие молодцы. Насколько я понимаю, вы тоже прославились. Я кое-что слышал о беременности одной девушки.

Грегг: Господи, он хочет вставить это в книгу? Ребенка усыновили родители девушки. Пацан до сих пор не знает, что его сестра на самом деле приходится ему матерью. «Пацан». Смех один — ему уже тридцать. Я уже дедушка — представляете? Я им помогаю — регулярно посылаю немного денег. Но по-тихому. И я бы предпочел, чтобы вся эта история осталась тайной — ради них. Ведь это можно понять?

Хог: Понимаю, но не мне решать. Если не хотите, чтобы об этом упоминалось, поговорите с Трисом. Это ведь его книга. И, раз уж о ней зашла речь, у меня к вам есть вопрос довольно деликатного характера, если не возражаете.

Грегг: Нет, нисколько. Вы мне симпатичны. Должно быть, все дело в глазах.

Хог: В глазах?

Грегг: Они печальные. Я не доверяю веселым людям. Они слишком часто лгут.

Хог: В первую очередь самим себе.

Грегг: А вы наблюдательный.

Хог: У меня полно талантов. Трис… Трис сказал, что вы были влюблены в Рори. Это правда?

Грегг: (Пауза.) Члены группы со временем становятся очень близки друг другу. Посторонним этого не понять. Мы едим, спим, моемся и трахаемся на глазах друг у друга. И общаемся на своем языке — языке музыки. Между нами возникает связь. И любовь. Мне не стыдно признаться, что я любил Рори Ло. Не могу сказать, что он отвечал взаимностью, но для меня это ничего не меняло. Когда Трис узнал — устроил мне сцену. Он может быть очень жестоким, знает, как ударить по больному месту.

Хог: У вас когда-нибудь с Рори…

Грегг: Был ли у нас с ним секс? Был. Один раз. Давно, в те безумные времена. Вроде бы в шестьдесят восьмом, в отеле «Шато Мармонт» в Голливуде. После концерта мы, как обычно, обдолбались, устроили оргию… Все мы и восемь или десять фанаток. В самых разных сочетаниях и позах… В те годы сексуальные эксперименты — дело обычное, просто очередное приключение. Ну, в тот вечер… Рори посмотрел на меня, я на него и… Знаете, ему понравилось. Правда. Потом, он стал отказываться от своих слов, что меня, конечно, задело. В книге будет о моей ориентации?

Хог: А как бы вы к этому отнеслись?

Грегг: Очень даже положительно. Ведь будет круто, правда?

Хог: Порвем кое-кому шаблоны. Каково это — быть геем и одновременно секс-символом для миллионов девочек-подростков?

Грегг: Ну, это лишь одна маленькая ложь из многих. Чего только не насочиняла про нас студия звукозаписи. Они нас придумали — совсем как голливудских кинозвезд. Господи, да пока Рок Хадсон[58] не умер от СПИДа, куча народа даже не подозревала, что он гей. Даже свадьбу ему устроили… Само собой, поначалу о сексе и речи быть не могло. Тогда такое в принципе было невозможно, по крайней мере, среди пролетариата. (Смеется.) У меня были девушки, и я с ними изрядно успел покуролесить. Но это не могло длиться вечно. Дело ведь… Дело ведь не только во мне. Понимаете? Чем дальше, тем мне становилось тяжелее. Мы колесили по всему свету с Рори… Мне хотелось, чтоб он был счастлив, и я страдал, видя, как он губит себя наркотой, как растрачивает себя на тупых, жадных баб. Ни одна женщина так и не сделала Рори счастливым. Ни одна из тех, кого он встретил за всю свою жизнь, начиная с того времени, когда мы еще были сопляками, и вплоть до самой его смерти.

Хог: А Трис?

Грегг: Трис вообще женщин за людей не считал. Для него они были просто насадками на член. Отряхнулся и пошел.

Хог: Мне очень хочется его понять, взглянуть на мир его глазами, но пока мне это не удается.

Грегг: Он — человек-тень. Не получится у вас влезть в его шкуру. И никому не получится. Если хотите его понять — ну, насколько это вообще возможно, — запомните одно: он был готов пойти на все что угодно, чтобы стать рок-звездой. А для этого нужно очень-очень много, и далеко не все из этого приятно. Рори от жизни хотел не так уж и много — заниматься музыкой и оттягиваться на тусовках. Ему было плевать на деньги, на бизнес. Само собой, ангелом его тоже назвать нельзя. Он был дерзкий, безответственный, инфантильный. Но при этом весь как на ладони. Иное дело — Трис. Этот скрытный. Все смотрел, наблюдал, прикидывал. Умел расположить к себе нужных людей. Умел себя подать и продать. Рори — нет. А Тристам Скарр — актер и всегда им был. Помню, как он впервые забрался на сцену в «Илинг-клаб»…

Хог: Трис мне об этом рассказывал. Он был пьян.

Грегг: Он был трезв как стеклышко. Но притворился пьяным, чтобы выглядеть таким отвязным парнем, одержимым музыкой. Он себе на уме. По-моему, он всегда чувствовал, как именно в тот или иной момент следует поступить, — и не останавливался ни перед чем. Его никак нельзя назвать порядочным человеком. Ему абсолютно все равно, какими средствами добиваться цели. Главное результат. Когда мы раскрутились, он начал интересоваться финансами. Но он поздно спохватился. На тот момент нас уже по полной отымел Марко, который вкладывал наши доходы в другие свои проекты, а потом в один прекрасный день объявил, что мы разорены. Чтобы разорвать с ним контракт, пришлось отдать ему права на все наши ранние песни. Он нас ограбил. Они все нас грабили… Непростая вам досталась работенка, мистер Хог. Единственного мужчины, который, может быть, хоть как-то понимал Триса, уже нет в живых. Женщины… Не думаю, что женщины вообще его понимали, за исключением разве что Тьюлип, да и то не факт. Помню, как у них все начиналось… Она же была супермоделью — гламурная красавица, со связями в обществе. Раскрой любой журнал — она там. И она задержалась на несколько недель. С Трисом такое случилось впервые. Я его тогда спросил о ней. А он мне: «С утра не возникает желания выгнать ее к чертовой матери…» И это все, что он сказал о женщине, на которой женился. Понимаете, на самом деле Трис за всю свою жизнь любил только одного человека — самого себя. Никогда не забуду, как мы первый раз пели I’m Walkin Фэтс Домино. Дело было в «Кродэдди». Трис начинает кривляться на сцене — как раз в тот вечер он придумал свою знаменитую походку, и девчонки начинают визжать от восторга. Он так от этого возбудился, что у него аж член встал — прямо на сцене. Потом он признался, что едва не кончил прямо себе в штаны… Рори жил сегодняшним днем. Трис — завтрашним. И вот наступило завтра. И вот он живет один-одинешенек в башне своего замка. Во всем белом свете — ни одного друга. Ни единого. Не думайте, что я его ругаю, ведь благодаря ему я могу себе позволить все, что угодно. Кстати, я говорил, что в следующем месяце на Бичамп-плейс у меня открывается галерея концептуального искусства? В частности, там будет представлена работа Джеффри — вы его только что видели. Редкий талант, доложу я вам… Положа руку на сердце, должен признать, что всегда восхищался Трисом. Все считают тебя полным говном, а тебе насрать. Вот это характер! А как он выставил из группы Джеки? Когда Марко предложил взять в группу Паппи, Трис согласился первым. Не задумываясь. Уговаривал Рори он уже потом. И это Трис уговорил Рори всем рассказывать, что мы якобы из Ливерпуля.

Хог: Как вы познакомились с Марко?

Грегг: После того как Бешеный Пес вернулся в Штаты, группа, по сути дела, распалась. Без всякого официоза. Просто перестали играть вместе. Двойное лихо вернулось в свою тошнотворную комнатенку и продолжило ошиваться по клубам. Какое-то время они пытались выступать в «Клаб Фифти-Уан» с Джеффом Беком, но Джефф и Трис не поладили. Потом, в один прекрасный день, Трис заскочил в магазин, где я работал, и попросил вечером прийти в «Кродэдди». Мол, там он меня будет ждать вместе с Рори. И чтоб я ничего не говорил Джеки. Когда я явился в клуб, они, то есть Рори и Трис, меня уже ждали в компании двух мужиков. Одному в районе сорока. Никогда в жизни не видел человека, настолько похожего на заварочный чайник — Марко Бартуччи. Впервые увидел живьем бакенбарды а-ля Франц Иосиф — думаю, он и сейчас так ходит. Еще он жутко потел и постоянно вытирал лицо и шею банданой.

Хог: Откуда он?

Грегг: Он итальянец, но вырос в Глазго. Говорил, что в пятидесятых работал у Ларри Парнса[59]. Парне в свое время раскрутил Томми Стила, Джонни Джентла и Дики Прайда. Думаю, Марко у него был вроде мальчика на побегушках, хотя Марко уверял, что именно он подписал «Битлов» на их первое турне, когда они играли на разогреве у Джонни Джентла — естественно, до того, как стали известными. Потом он занимался поисками талантов в Америке. Иными словами, выжидал подходящего для себя момента.

Хог: А второй?

Грегг: Чернокожий американец — чуть старше двадцати. Он был в темно-зеленом костюме из какого-то блестящего материала, рубашке с рюшами и темных очках — несмотря на то, что давно уже стемнело и мы сидели в клубе. Волосы он намазал бриолином, чтоб они не вились. Помнится, жевал жвачку и постукивал пальцами по столу. Весь такой напряженный. Марко представил его нам как племянника Бешеного Пса, Альберта. Кличка, мол, «Паппи» — «щенок». Играет на барабанах. Я ему: «Рад познакомиться». А он: «Аналогично». Он говорил очень тихо, практически шепотом. Марко привез его из Америки с мечтой сделать из него рок-звезду. Понимаете, в те времена чернокожих рок-звезд в Британии еще не было, и Марко решил воспользоваться возможностью.

Хог: Умно.

Грегг: Никогда не мог упрекнуть Марко в отсутствии сообразительности. Он решил подсадить Паппи в какую-нибудь начинающую британскую группу, играющую ар-н-би, и вспомнил о нас, потому что мы ездили в турне с Бешеным Псом. Я поворачиваюсь к Трису и говорю: «А как же Джеки?» А он мне в ответ: «С Джеки все». (Пауза.) Я и рассказал обо всем Джеки. Он пожелал нам удачи.

Хог: Он расстроился?

Грегг: С какой стати? Он же не знал, что будет дальше. Да и я тоже. Господи, ни за что не забуду, как впервые услышал Паппи. Это… это было что-то запредельное. Боже, что он вытворял на ударных. Благодаря ему они становились чуть ли не ведущими. Никто не мог сравниться с Паппи на барабанах.

Хог: Трис считает, что его убили.

Грегг: (Смеется.) Опять за старое? И не надоело же ему! Он считает, что смерть Паппи была предсказана. Ну и вдобавок ко всему он верит в фей, колдуний, цыганскую порчу и вуду.

Хог: И кто же предсказал гибель Паппи?

Грегг: За день до смерти Паппи одна ненормальная баба, воображающая себя колдуньей, с которой Рори закидывался кислотой, предупредила, что нас, мол, ждет страшная трагедия. Так ей поведали то ли карты Таро, то ли еще какая-то херь. Трис воспринял это всерьез. Стал уточнять, какая именно трагедия: несчастный случай вроде автокатастрофы? Она ответила, что нет. Мол, она чувствует в воздухе ненависть и враждебность. Господи, да это просто была тупая корова, которая красила себе ногти в черный цвет. С ума сойти, Трис до сих пор в это верит.

Хог: А вы, значит, нет?

Грегг: Я уверен, что Паппи никто не убивал. Я же там был. Перепил шампанского, пережрал спида. Вот и все. Ничего больше. Не слушайте Триса.

Хог: Вы знаете, что Джек разделяет мнение Триса?

Грегг: Джек по-собачьи предан Трису. И вдобавок не блещет умом.

Хог: Джек считает, что Паппи убил либо член группы, либо кто-то из ближайшего окружения.

Грегг: Чушь несусветная. Поверьте мне, мистер Хог, смерть Паппи — просто несчастный случай. Никто из нас его не убивал. Нелепо даже предполагать подобное. Паппи был нашим другом. Более того, он был нашим козырем, асом своего дела. Он приносил нам деньги. Зачем, во имя всего святого, кому-то из нас понадобилось его убивать?

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Марко Бартуччи. Записано 26 ноября в его кабинете в клубе «Джамбо-Диско». Одет буднично, явно страдает от комплекса неполноценности. Действительно похож на заварочный чайник с бакенбардами а-ля Франц Иосиф. Выглядит беспокойным, настроен враждебно.)

Бартуччи: Что Ти-Эс от меня надо?

Хог: Информация. Он работает над автобиографией.

Бартуччи: Ясно. То есть теперь он хочет, чтоб я ему еще и книжки помогал продавать. А с какой стати? Мне-то с этого какая выгода? Не думайте, я человек не эгоцентричный, просто хотелось бы это знать.

Хог: Ну, что вы, как я мог такое о вас подумать? Мне кажется, поговорить со мной в ваших же интересах. Это возможность изложить свою версию событий.

Бартуччи: Хотите мою версию? Что ж, извольте. Что бы вам Ти-Эс ни рассказывал о финансовых делах группы — это все ложь. Не верьте ни единому его слову.

Хог: Вам жарко?

Бартуччи: Нет, с чего вы взяли?

Хог: Вы весь взмокли.

Бартуччи: У меня так всегда, не обращайте внимания.

Хог: Насколько мне известно, ваше расставание с группой связано с безобразным скандалом из-за денег.

Бартуччи: Я дал этим мальчишкам все! И чем они мне отплатили? Меня продолжают поливать помоями. И вот вы — живой тому пример. Вот смотрите, джентльмены, мои партнеры, с которыми я открыл этот клуб, — они с Ближнего Востока. Им практически ничего не известно ни о нашем прошлом, ни о беспочвенных обвинениях Скарра. Теперь они прочтут обо мне, и у них возникнут вопросы.

Хог: Не думаю, что вам следует чего-то опасаться. Насколько я могу судить, дела у клуба идут отлично.

Бартуччи: Благодарю вас. Я работаю, не покладая рук.

Хог: Если конечно…

Бартуччи: Если конечно что?

Хог: Если вы не кидаете ваших партнеров на деньги. Как кинули Триса.

Бартуччи: (Пауза.) Боюсь, вы мне не нравитесь, мистер Хог.

Хог: Я многим не нравлюсь. Не вы первый.

Бартуччи: Ти-Эс нисколько не изменился. Он все тот же грубый гадкий мальчишка, который ест как свинья и обкладывает матом всех, кто косо на него посмотрит. Я не могу заткнуть ему рот. Он никогда меня не слушал. Он меня презирал. Все рок-звезды относятся к своим продюсерам подобным образом. С одной стороны, они терпеть не могут ответственных людей, а с другой стороны, хотят, чтобы кто-нибудь за них нес ответственность. А стоит делам пойти немного не так — ударяются в истерику и крик. Между нами произошло недоразумение, вот и все. Я ничего у них не крал, я инвестировал. Да, не стану отрицать, я допустил кое-какие ошибки. Но если бы не я, они бы до сих пор ошивались вокруг «Кродэдди», выступая за выпивку и курево. Это я сделал группу «Мы». Он будет отрицать, но это факт. Когда я их подобрал, это была блюзовая группа без всяких перспектив. Кому они были нужны? Да никому! Их нужно было направить. И я это сделал.

Хог: Вы можете рассказать о Паппи?

Бартуччи: Своего настоящего отца он в глаза не видел — тот отбывал пожизненное в тюрьме. Бешеный Пес то сходился, то расходился с его матерью и помогал его растить. Паппи взял фамилию Бешеного Пса и стал называть его дядей. Мальчишка был рослый, мускулистый. Служил в десанте. Обожал прыгать с парашютом. Помню, как-то в Стокгольме он обдолбался и чисто ради прикола выпрыгнул из окна гостиницы. С третьего этажа. Перелом обеих лодыжек. «Приспичило мне, чувак», — говорит, пока мы ждем скорую. Приспичило. После армии он стал работать по клубам, где выступали черные. Играл на барабанах для Литл Ричарда, Айка Тернера, братьев Айзли. Впервые я его увидел в Гарлеме, в театре «Аполло». Он играл с какими-то бездарными певцами в стиле «соул». Смотрю — на барабанах такой атлет. Причем он еще и устраивал целое шоу. Жонглировал палочками. Мог крутануться на сиденье вокруг своей оси, не сбиваясь с ритма. Показывал девушкам язык. Он меня впечатлил. После концерта я сразу же отправился за кулисы знакомиться. Паппи оказался славным добродушным парнем. Сказал, что его дядя — Бешеный Пес, знаменитый американский мастер блюза, — как раз гастролирует в Британии, и он тоже хочет поехать, посмотреть как и что. Сказано — сделано. Само собой, здесь ему было непривычно. Да, в те времена тут можно было встретить выходцев с Ямайки и Багам, но вот чернокожие американцы, вроде Паппи, считались редкостью. Между прочим Джими Хендрикс перебрался к нам именно благодаря Паппи. Они в молодости вместе выступали в Гарлеме. Именно Паппи проложил Джими дорогу. Да и остальным тоже. Он… он был революционером, хотя и не считал себя таковым. Совершенно не считал.

Хог: И что вы ему сказали, когда он к вам заявился?

Бартуччи: Обещал помочь, чем смогу. Но как я не знал. Пока однажды вечером не столкнулся с Ти-Эс и Рори в «Кродэдди». Мы были знакомы шапочно. Я поздоровался.

Хог: И какими же они были в те времена?

Бартуччи: Талантливыми. Задиристыми. Голодными. Мы разговорились, я сказал, что у меня есть один знакомый, с которым они будут рады пообщаться — ну, раз им довелось работать с Бешеным Псом. Мы договорились о встрече, сели, выпили… Ребята просто рехнулись от восторга — понимаете, Паппи, с одной стороны, был их ровесником, а с другой — ему уже довелось выступать со звездами вроде Литл Ричарда, который был одним из кумиров Ти-Эс. Они слушали Паппи, развесив уши. Им хотелось вызнать у него буквально все. Они расспрашивали о Чикаго, о Мемфисе, о его опыте выступлений. Паппи был польщен. И ошарашен. В те времена в Америке такие исполнители блюза, как Сон Хаус и Ледбелли, были практически неизвестны среди белых. А ребята знали все их песни. Разговор с Паппи длился несколько часов кряду. А потом они услышали, как он играет.

Хог: И это их впечатлило.

Бартуччи: В те времена, мистер Хог, лучшими из молодых барабанщиков Лондона были Джинджер Бейкер и Кит Мун. Паппи был настолько их сильнее, что даже сравнивать как-то неловко. Ти-Эс и Рори, клянусь вам, смотрели, как он играет, натурально, с разинутыми ртами. Они были готовы душу продать, лишь бы заполучить Паппи. Я посоветовал им отказаться от блюза и играть что-нибудь пободрее, посвежее, поэнергичнее. Присмотреться к ребятам из Ливерпуля. Ливерпуль тогда был столицей бита. И они попробовали сыграть вчетвером, вместе с Дереком. И представляете, у них сразу стало получаться. Заводная танцевальная музыка. Естественно, благодаря Паппи. Его-то им и не хватало. Я увидел, что они сыгрались, и повез их в Ливерпуль — уже под новым названием. Мы думали, не представить ли Паппи как племянника Бешеного Пса, но не стали. Ребята уже пытались играть блюз, и у них ничего не получилось, к чему поминать Бешеного Пса? Когда студия «И-эм-ай» подписала с ними контракт, там придумали легенду: мол, Паппи сын американского моряка, осевшего в Ливерпуле после войны. Они же решили, что и остальные ребята должны быть из Ливерпуля и изображать тамошний выговор. Рори настолько это взбесило, что он решил сделаться молчуном.

Хог: А я-то удивлялся, почему говорил всегда один Тристам. Скажите, а что вы думаете о смерти Паппи?

Бартуччи: Что конкретно вас интересует?

Хог: Думаете, его убили?

Бартуччи: (Пауза.) Я никогда не верил в версию о несчастном случае.

Хог: Вот как?

Бартуччи: После того как Паппи арестовали с наркотой, нам запретили гастролировать в Штатах. Без гастролей продажи пластинок серьезно просели. Паппи очень болезненно воспринял это. Предложил уйти из группы, продолжайте, мол, без меня. Ребята, само собой, об этом даже слышать не хотели. Они были невероятно преданы друг другу. Последние несколько недель перед смертью Паппи был очень подавлен. Подобное состояние было ему совершенно несвойственно, он всегда слыл живчиком, лучился оптимизмом, весельем. Тусовки, наркота, девушки — заводилой всегда был он. Именно поэтому к нему прохладно относилась Тьюлип. Она считала, что Паппи дурно влияет на Триса, из которого она пыталась сделать настоящего джентльмена. Паппи ни в чем меры не знал. Такие, как он, веселятся на полную катушку, но уж если впадут в депрессию… Несчастный случай? Нет, конечно. Это было самоубийство. Он покончил с собой. Именно так я всегда считал. Досадно. Ужасно досадно. Такой талант. И так рано ушел.

(конец записи)

Глава 6

После беседы с Марко я отправился на Севил-роу забрать заказанный костюм. Он меня вполне устроил, как и версия самоубийства Паппи.

Самоубийство выглядит гораздо убедительнее, чем подозрения Триса и Джека. Как сказал Дерек: зачем кому-то из них было его убивать? Никаких видимых причин.

Зачем нам в автобиографии призрак Паппи? Отчасти для того, чтобы сам Ти-Эс не выглядел законченной сволочью. Поразмыслив, я решил, что в мемуарах Триса я упомяну о версии с убийством Паппи, но особый акцент на нее делать не стану. В противном случае Трис у меня получится обдолбавшимся параноиком, и его сожрут критики, а книжные магазины откажутся приобретать тираж. Кроме того, неужели на гибели Паппи свет клином сошелся? Есть куча другого занятного материала, на котором можно сосредоточиться. Например, на гомосексуализме Дерека и его любви к Рори. Это уж точно будет бомба. Кроме того, я надеялся, что это еще не все сенсации.

Иллюзия — вот та ширма, за которой скрывались участники группы. В этом и заключалась суть коллектива, историю которого мне предстояло поведать. Ну а рассказы Триса Скарра? Много ли в них было правды? Я по-прежнему затруднялся ответить на этот вопрос. Трис раскрывался мучительно медленно, словно луковица — нужно снимать слой за слоем, чтобы добраться до сердцевины. Кроме того, крепло неприятное ощущение, что он скрывает от меня что-то личное и очень важное. Что именно — я не знал, как и не понимал, откуда у меня взялось это ощущение.

Он и вправду был человеком-тенью. Я практически не видел Триса вне его апартаментов, а в те редкие моменты, когда это все же происходило, он производил тяжкое впечатление. Всякий раз это случалось ночью, когда он бродил по своей усадьбе, словно неупокоенная душа. Однажды, встав среди ночи, я подошел к окну и увидел его на залитом светом прожекторов поле за домом. Трис, в футбольных шортах и бутсах, яростно пинал мяч в невидимого вратаря. В другой раз я увидел, как он рассекает на мотоцикле «Нортон Коммандо» по лабиринту, врезаясь в изгороди. Я слышал как ревел мотор и летел гравий из-под колес. А однажды, когда я засиделся допоздна с книгой у камина, я услышал, как поворачивается дверная ручка. Я вышел в коридор, но там никого не оказалось — лишь запах сигарет «Галуаз».

Он был человеком-тенью. Как он там пел в своей песне? «Не приближайся, не подходи / Тебе не понравится, что у меня внутри». Какие тайны он хранит?

Пора это выяснить. А еще настало время поговорить с Тьюлип. Я ей уже весь телефон оборвал, а она так и не перезвонила.

Мы с Лулу неторопливо шли по Сэвил-роу, щурясь от яркого света. Сегодня выдался первый погожий денек с момента нашего приезда, полностью преобразивший город. Все сияло и сверкало. Воздух радовал свежестью — в нем чувствовалось что-то пикантное. Люди, торопившиеся накупить подарки перед Рождеством, дарили нам улыбки. К такому Лондону я не привык.

На Бонд-стрит я зашел в парикмахерскую «Труфит-энд-Хилл»[60], где меня подстриг высокий парень по имени Кристофер, отдаленно напоминавший индуса. Оттуда мы с Лулу отправились в «Севил-клаб» — элегантное, но знававшее лучшие времена заведение, партнера «Кофе-хаус», где я иногда обедал в Нью-Йорке. Устроившись в баре, я взял себе лагер и бутерброды с ветчиной. Лулу досталась порция копченой селедки. Затем мы пошли обратно к машине. Я по-прежнему, как и весь день до этого, поглядывал, не следит ли кто за мной. Слежки не было. Я мог бы в этом поручиться.

Когда мы проходили мимо стенда газетчика на углу, мне в глаза бросилась фотография Мерили, сделанная во время спектакля, и кричащий заголовок «МЕРИЛИ УХОДИТ В ОТРЫВ!». Купив газету, я тут же углубился в чтение:

Актрисе Мерили Нэш, блистающей на сцене вместе с Энтони Эндрюсом в новом прочтении «Филадельфийской истории», Лондон пришелся явно по вкусу.

Оскароносная американская звезда, упорхнув от своего супруга, драматурга Закари Берда, нашла утешение в обществе одного из знакомых Тристама Скарра. Кто этот загадочный рослый субъект, пока установить не удалось.

Мерили и ее таинственный друг после премьеры спектакля отужинали в «Голодной лошади» на Фулхэм-роуд, после чего обошли окрестные пабы и в завершение вечера надолго уединились в «Остине мини-купер», зарегистрированном на имя рок-звезды.

Нам не удалось дозвониться до Ти-Эс. «Без комментариев», — заявил представитель легендарного рокера, который в данный момент, по слухам, работает над своими воспоминаниями по контракту с американским издательством. Мы пытались связаться и с мистером Бердом в Нью-Йорке, но лауреат Пулитцеровской премии за пьесу «День труда» не ответил на наш звонок.

Ну что ж, теперь понятно, кто за нами следил. Один из неусыпных бойцов британской желтой прессы. Отчасти я почувствовал облегчение. Поначалу мне показалось, что все гораздо хуже, и я оказался вовлечен в какую-то жуткую безобразную историю. Отчасти я был уязвлен. Задели мою гордость! Удивительно, как быстро из знаменитости можно превратиться в «загадочного рослого субъекта». Оказывается, это проще простого. И главное, для этого ничего не надо делать.

Я швырнул газету в урну.

Машину я оставил на углу Клиффорд-стрит и Сэвил-роу. Все произошло внезапно — в тот самый момент, когда я начал отпирать автомобиль. Первого выстрела я не слышал. Просто окно машины вдруг взорвалось и осыпалось мне под ноги. Не скажу, что среагировал быстро. Просто застыл, как идиот, разглядывая разбитое окно и силясь понять, что произошло. Только когда грянул второй выстрел и разлетелось заднее окно возле моего левого локтя, я схватил в охапку Лулу и бросился ничком на мостовую. Третья пуля впилась в колесо — сантиметрах в десяти от моей головы. Я слышал, как из шины с шипением выходит воздух, и чувствовал его дуновение ухом. Кто-то закричал — какая-то женщина на другой стороне улицы. Взвизгнули шины, и неизвестный, покушавшийся на мою жизнь, унесся прочь.

Я медленно поднялся. Бросившись на землю, я порезал руки об осколки стекла, но в остальном мне было не на что жаловаться. В отличие от Лулу.

* * *

Нет зрелища печальнее на свете, чем бассет-хаунд со сломанной передней лапой. Я, по крайней мере, ничего более трагического не видел.

Мерили из ящика и диванных подушек соорудила Лу кроватку, поставив ее перед камином, где жарко полыхал огонь. Лулу лежала со скорбным видом — с перевязанной лапой и обколотая обезболивающими. Выстрел перебил ей лапу. Врач сделал все, что полагается, после чего оставил ее на ночь в ветеринарной клинике под наблюдением. Эту ночь я провел на диванчике в гостиной Мерили. Мне не спалось. Я ворочался. Меня била дрожь. Помимо прочего, я стал невольным свидетелем того, как Мерили в спальне уверяет по телефону Зака, что шумиха в желтой прессе не стоит и выеденного яйца и что я для нее, Мерили, ничего не значу. Как и она для меня. Однако, когда она перевязывала мне руки в своей крошечной ванной, ее зеленые глаза говорили совсем иное.

Мерили в старых джинсах, клетчатой рубахе и теплых носках носилась по кухне, готовя любимое блюдо Лулу — похлебку из тунца. Кухня была самой большой комнатой в этом крошечном домике, светлая и оснащенная по последнему слову техники. В прилегающей к ней гостиной едва умещались диванчик и два кресла в стиле пятидесятых, обитые желтым кожзаменителем. Я тем временем развлекал Фарли Рута — неуклюжего, застенчивого следователя лет тридцати пяти. Инспектор Рут с виноватым выражением лица сидел на диванчике и пил чай, изо всех вид стараясь сохранять невозмутимость, делая вид, что общество прославленной Мерили Нэш, крутившейся рядом на кухне, — для него дело обыденное. Его голову венчала густая копна рыжих нечесаных волос. У него были кривые выступающие зубы и кадык размером с небольшую дыню. Инспектор щеголял в зеленом костюме-тройке из полиэстера, а его шея краснела от жуткого раздражения, словно он брился газонокосилкой. Он изо всех сил старался не чесать шею, но у него не получалось. Как, собственно, и сохранять невозмутимость.

В гостиную зашла Мерили с чайником:

— Еще чая, господин инспектор?

Рут сглотнул:

— Спасибо, мисс. Не откажусь. Вообще-то я не…

— Чем обязан, господин инспектор? — спросил я. — У вас остались какие-то вопросы?

На стандартный их набор я уже ответил констеблю — прямо на месте. Ответы оказались столь же стандартными. Я заявил, что не имею ни малейшего понятия, кто в меня стрелял, после чего мы оба признали, что на улицах стало гораздо опаснее — не то что раньше.

— Так точно, сэр, — ответил Рут, извлекая блокнот. — Простите за беспокойство, мистер Хог. Мне бы хотелось уточнить кое-какие детали. Вообще-то я не…

— Ничего страшного. И зовите меня Хоги.

— Как Кармайкла?

— Как сэндвич.

— Итак, Хоги, — насупил брови инспектор. Он поерзал на диванчике и набрал в грудь побольше воздуха. — После того как вас допросили вчера вечером, мы обратили внимание, что вы… вы и мисс Нэш… Ну, я хочу сказать, то, что у вас с ней… несколько щекотливая…

— Вы имеете в виду нелепые сплетни, которые распространяет бульварная пресса? — поинтересовалась Мерили с кухни.

— Совершенно верно, мисс, — с явным облегчением ответил инспектор. — Не смею лезть в вашу личную жизнь, но поймите меня правильно, покушение произошло после шумихи в прессе. Теоретически можно предположить, что…

— Если вы хотите узнать, где мой муж, то спешу вас успокоить — он в Нью-Йорке, — промолвила Мерили. — Мы с Хоги когда-то состояли в браке, а сейчас мы просто друзья. Больше мне добавить нечего. Сейчас он у меня только из-за того, что приключилось с Лулу.

Лулу, услышав свое имя, попыталась пошевелиться. У нее это почти получилось.

— Это многое объясняет, мисс, — произнес Рут. — Я… я очень ценю вашу откровенность и то, с каким пониманием в данной ситуации вы отнеслись ко мне. Я… позвольте заверить вас, что я никоим образом не намереваюсь беспокоить вас или же вторгаться в ваше…

— Мы все прекрасно понимаем, — успокоил я его.

— Спасибо, Хоги, — кивнул инспектор. — Мне бы хотелось попросить вас уделить мне еще немного времени… Дело во владельце «мини». Вы сказали, что в данный момент вашим работодателем является…

— Тристам Скарр. Я помогаю ему в работе над мемуарами.

— Вы писатель?

— Да, — я тронул себя за ухо.

— Как думаете, тут есть какая-нибудь связь?

— С тем, что я писатель?

Инспектор сглотнул.

— Между покушением на вас и той работой, которую вы делаете для мистера Скарра.

— Даже не знаю, как это может быть связано. Мемуары Скарра не более чем собрание историй и баек, его размышлений о былом. Инспектор, я уже вчера все сказал — понятия не имею, кому в Лондоне могло понадобиться меня убить.

— Я понимаю. И вообще-то я не…

— Если мне что-нибудь придет в голову, я вам непременно позвоню.

— Спасибо, сэр. Благодарю. Я тоже вам позвоню, если что-нибудь выяснится, хотя, не буду врать, особого оптимизма на этот счет я не испытываю.

— Следствие в тупике?

— Ни один из свидетелей не может толком сказать, откуда именно стреляли. Описать стрелка тоже никто не может. Боюсь, на данный момент мы даже не знаем, из чего именно в вас стреляли, — Рут глянул в блокнот. — Вы сказали, что вы не думаете, что это был пистолет или револьвер.

— По звуку скорее ружье. Гулкий такой выстрел.

— Это мог быть и крупнокалиберный револьвер, — заметил Рут.

— Вы правы, — согласился я. — А пули не нашли?

Рут лишь головой покачал:

— Те две, что разбили стекла, прошли навылет. Третья, что перебила лапу вашей собаке, задела переднее колесо и прошла под машиной. Поскольку вы припарковались на перекрестке, все три пули полетели дальше по Сэвил-роу. Ни одна из них не попала в витрину. По всей видимости, ни одна из них также не срикошетила от стен ближайших домов. По крайней мере, следов рикошета мы не обнаружили. Само собой, мы продолжаем поиски, но Сэвил-роу — улица длинная. И если пули попали в кучу мусора или кузов проезжавшего грузовика, тогда… скорее всего, мы их никогда не найдем.

— Гильз тоже нет?

— Нет, сэр. Стрелявший был человеком аккуратным и осторожным. Скорее всего, стрелял из автомобиля и уехал прежде, чем его заметили.

— Вряд ли стреляли картечью, — промолвил я. — Даже с чоком[61] часть дробинок застряла бы в машине.

— Ее сейчас тщательно осматривают, — кивнул Рут. — Пока результатов нет.

— И ни один из свидетелей, естественно, не видел облачка дыма.

— Дыма? Нет. А почему вы о нем заговорили?

— Просто хотел уточнить.

— Ну что ж, прошу извинить за беспокойство, — Рут убрал блокнот в карман пиджака.

— Ну что вы.

С трудом поднявшись на ноги, он, чуть пошатываясь, двинулся с чашкой на кухню.

— Спасибо за чай, мисс Нэш. Такая честь познакомиться с вами. Я давний поклонник вашего таланта.

— Спасибо, инспектор, это так мило, — очаровательно улыбнулась она.

— Вообще-то я не… — Рут прочистил горло.

— Знаете, инспектор, — я подхватил полицейского под руку, подталкивая к входной двери, — хочу поделиться с вами одним секретом, который будет вам очень полезен.

— Сэр?

— Тальк, — я погладил горло. — «Флорис» выпускает отличный тальк, с едва заметным ароматом. Номер восемьдесят девять.

Рут неловко изогнул шею, демонстрируя раздражение.

— Прям страшно смотреть, — посетовал он. — Ничего не помогает. Говорите, номер восемьдесят девять? Надо будет попробовать.

— Вы пользуетесь электрической бритвой?

— Совершенно верно.

— Эти бритвы — сущие орудия пыток.

— Это вы в точку. Что ж, до свидания.

— Всего хорошего, инспектор.

* * *

Я встал на колени у лежанки Лулу и почесал собаку за ухом. Она наградила меня преисполненным муки взглядом. Лулу умела выжимать слезу.

— Если хочешь вызвать во мне чувство вины, можешь уже заканчивать.

В ответ Лулу заскулила — жалобно, едва слышно.

На кухне уже вовсю булькала похлебка. Мерили готовит ее с предварительно обжаренным луком и грибами, добавляя немного хереса и сыра «грюйер». Мерили сняла пробу, нахмурилась и влила еще немного хереса. Я же отхлебнул лафройг[62], за которым специально сходил в магазин. У виски был насыщенный вкус с нотками дыма. Пожалуй, даже слишком сильными. Я сказал Мерили, что когда Лулу поест, заберу ее с собой в Гэдпоул.

— Я ее понесу на руках, — пояснил я. — Поездку на поезде она перенесет без проблем.

Мерили выключила газ под кастрюлькой и сняла крышку. Лулу предпочитала, чтобы похлебку подавали чуть теплой.

— Я считаю, что Лулу лучше остаться у меня. По крайней мере на выходные.

— Зачем?

— Здесь ей хорошо. Ветеринарная клиника под боком. Кроме того, я считаю, что с тобой ей небезопасно.

— Да успокойся ты, Мерили. Ничего с ней не случится.

— А вот это, мистер Хоги, сущий вздор. Тебя чуть не убили. Точнее, вас обоих. Почему ты не рассказал полиции, что на самом деле происходит?

— Потому что и сам не знаю, что происходит. — Я налил себе еще лафройга, а Мерили — немного хереса, который она добавляла в похлебку Лулу. Само собой, Мерили пустила в ход «Тио Пепе». Она никогда не использует для готовки вино, которое не готова употреблять в чистом виде. — Мне явно удалось наткнуться на какую-то тайну. Кто-то очень боится, что ее разгадают. Но что это за тайна? Загадка смерти Паппи? Может — да, а может, это нечто иное. Я не знаю. Надо выяснить.

— А пока ты выясняешь, Лулу грозит опасность.

— Ничего с ней не случится, — повторил я.

Мерили пригубила херес. Судя по виду моей бывшей супруги, я ее не убедил.

— Почему стреляли в тебя, а не в Ти-Эс?

— Думаю, потому что до него не так уж просто добраться — у него отличная охрана. Кроме того, убийство Ти-Эс привлечет излишнее внимание прессы, начнутся пересуды. Покушение на меня вроде тихого деликатного предупреждения. Возможно, таким образом надеются напугать Ти-Эс, чтобы тот отказался от затеи писать мемуары.

— Это сработает?

— Вряд ли. У меня сложилось впечатление, что, пока Ти-Эс уверен в собственной неуязвимости, на него такими фокусами впечатления не произведешь.

Мерили потрогала кастрюльку с похлебкой. Обнаружив, что та уже успела достаточно остыть. Мерили отнесла ее Лулу. Целую кастрюльку. Ну а мне — шиш с маслом.

— Покушай, моя лапонька, — проворковала Мерили, гладя собаку по голове. — Кушай ням-ням-нямочку и снова станешь здововой-прездововой.

Лулу еле-еле протянула здоровую лапу и потрогала похлебку. Затем страдалица, заерзав, придвинулась к кастрюльке и сунула в нее морду. Раздалось чавканье.

— Какая низость, Мерили. Тебя это недостойно.

— Совершенно не понимаю, о чем ты, дорогуша, — нахмурилась она. — Я просто хотела ее немного побаловать.

— Мы договорились, что она останется у меня. Тебе досталась квартира, «ягуар»…

— Не буду с этим спорить. Но она ранена. Во мне пробудился материнский инстинкт, и он взял верх. Ничего не могу с собой поделать.

— Ты пытаешься ее у меня забрать.

— Не выдумывай.

— Это моя собака.

— Наша общая.

— Это моя собака.

У нас из-под ног донесся стон. Лулу прервала трапезу и теперь с искренним беспокойством взирала на нас. Правильно говорят, что при разводе сильнее других страдают малыши.

— Мерили, я не собираюсь вступать в дискуссию о том, у кого останется Лулу.

— Я тоже.

— Хорошо. Тогда вот тебе условие. Если ты решила оставить Лулу у себя, то я тоже остаюсь. Считай, что я с собакой в комплекте. Куда она, туда и я.

Мерили выгнула бровь, совсем как в той мелодраме с Мелом Гибсоном. Единственный фильм с ее участием, провалившийся в прокате.

— И ты еще смеешь упрекать меня в низости?

Я подошел к ней и заключил в объятия. Она не стала отстраняться.

— Из-за того, что я прошлой ночью спал на диванчике, у меня теперь болит шея.

— Что поделать, он коротенький.

— Чего не скажешь о твоей кровати.

— Хоги… — вздохнула она.

— Да, Мерили?

Она отстранилась, подошла к шкафу и вернулась с высокими красными кроссовками и норковой шубой:

— Давай-ка прогуляемся.

Мы отправились в Кенсингтонские сады. Во второй половине дня в субботу в парке было оживленно — пыхтящие трубками собачники, сутулые одиночки, бредущие неведомо куда с руками в карманах, молодые парочки с колясками. Да уж, это вам не Центральный парк в Нью-Йорке. Ни граффити, ни мусора, ни дохлых крыс на дорожках, ни подростков на роликовых коньках с магнитофонами. И ни одного человека с ружьем в руках. В этом я был уверен. Я посматривал по сторонам. Неизбежно начинаешь это делать, после того как тебя едва не пристрелили.

Мы молча шли вдоль берега реки, наслаждаясь тишиной, пока не увидели, как молодой отец учит мальчика кататься на велосипеде. Мальчишка был пухленький, румяный, в твидовой шапке-кепи.

— Ой, милый, — воскликнула Мерили, сжав мне руку. — Я тоже хочу!

— Маленького человечка?

— Да я про шапочку.

— Только побольше размером.

— Конечно. Ты не мог бы…

— Не мог бы я что?

— Ты не мог бы купить такую себе, а потом подарить мне?

Я отвел ее на Джермин-стрит, где располагался «Бейтс» — старинный тесный магазинчик головных уборов. Магазин по-прежнему неусыпно сторожила кошка на витрине. Она служила верой и правдой владельцу магазина еще много лет назад и теперь несла вахту уже в виде чучела. Продавец, похоже, готов был вскоре отправиться вслед за своей киской. Я приобрел твидовую кепи темно-серого оттенка, которая идеально бы подошла к моему новому костюму. Стоило нам выйти на улицу, я протянул ее Мерили. Она тут же ее примерила, всмотрелась в свое отражение в витрине, повернулась одним боком, другим… и вдруг разрыдалась.

Я притянул ее к себе и сжимал в объятиях, пока она не перестала плакать. Когда всхлипы утихли, я протянул ей платок и спросил:

— В чем дело?

— В чем дело? — Она промокнула лицо платком, шмыгая носом. — Дело в том, что я по-прежнему тебя люблю. Я ночью и глаз не сомкнула. Вообще не могла уснуть. Только и думала, как же мне хочется, чтобы ты вернулся.

Этих слов я ждал от Мерили целых три года. И вот сейчас, наконец их услышав, внезапно ощутил смутное сомнение.

— Ясно, — тихо произнес я.

Она молча посмотрела на меня.

— Только не начинай прямо тут прыгать от радости, — сухо промолвила Мерили.

— Не буду.

— Что-то не так? Думаешь, это все из-за Лулу?

— Ты сама сказала, что в тебе пробудился материнский инстинкт.

— Не только.

— Если честно, я думал о Трейси.

— Трейси-то тут при чем?

— Мерили, ты играешь девушку, которая заново влюбляется в своего бывшего мужа.

Мы стояли на Джермин-стрит. Мерили обдумывала мои слова.

— Ну да, — наконец, согласилась она. — Я же актриса, а значит, мне свойственно сумасбродство. Просто все складывается так…

— Так идеально?

— Ага. И это явно тебя беспокоит.

Я пожал плечами.

— Я писатель. У меня тоже есть профессиональные закидоны. Из-за них мы и расстались. Мне кажется вполне нормальным, если из твоего сумасбродства мы снова сойдемся. Лично я не имею ничего против. Но я хочу взять с тебя одно обещание.

— Все что угодно.

— Никогда не играй в «Макбете». Как бы тебя ни просили режиссеры.

— Договорились, — она рассмеялась, словно девочка.

Мы поцеловались. Сперва наш поцелуй был мягким, нежным, даже немножко робким. Впрочем, таким он был недолго.

Она отстранилась, тяжело дыша:

— Дорогой, мы ведем себя неблагоразумно.

— Ну и что? — спросил я, переводя дыхание.

— Это несправедливо по отношению к Заку.

Я вздохнул, огляделся по сторонам. Прохожие и вправду поглядывали на нас.

— Ты совершенно права. Давай отыщем какое-нибудь тихое укромное местечко. Там заодно и сможем раздеться. Со всей осторожностью и благоразумием.

* * *

Весь остаток выходных мы практически не вылезали из постели. Наше воссоединение явно приободрило Лулу. Она даже стала пытаться гулять по дому. Так я узнал, что, оказывается, на свете есть зрелище печальнее, чем бассет-хаунд со сломанной передней лапой, — это бассет-хаунд, силящийся с этой сломанной передней лапой ходить. Нет, Лулу вовсе не такая мужественная. Ей просто хотелось больше внимания, сочувствия и копченого лосося.

Мы с Мерили договорились об одном важном правиле. Мы говорим только о Лондоне. О будущем — ни слова. Но ведь на мечты запрета не было! Именно им я и предавался, обнимая Мерили под пуховым одеялом, после какао и тарелки бутербродов с лососем. Я грезил о том, как Зак отправится вон, а я займу свое законное место в восьмикомнатной квартире в стиле ар-деко с видом на парк. Под гром аплодисментов я вернусь к прежней жизни, блестящим перспективам и безумной любви. Говорят, в одну реку нельзя войти дважды, но попробовать-то можно. Хм… Возможно, у меня есть концовка ко второму роману. Причем счастливая.

Да, я позволил себе мечтать. А почему бы и нет?

В понедельник утром установилась пасмурная промозглая погода. Мерили проводила меня до дверей в моем старом шелковом халате в горошек. Ей он шел гораздо больше, чем мне, особенно когда был надет на голое тело. Я развязал на ней пояс, широко распахнул халат и прошелся пальцами по его содержимому — исключительно из научного любопытства. Мерили прижалась ко мне, обдав жаром своего тела, после чего встала на цыпочки и поднесла губы к моему уху.

— Возвращайся, дорогой, — прошептала она.

— Думаю, на этот счет тебе можно не переживать.

Я почесал Лулу за холкой и велел не перегружать лапу. Спорить Лулу со мной не стала. Мы решили, что некоторое время она поживет с Мерили. Везти собаку в Гэдпоул особого смысла не было. Кроме того, я планировал наведываться в Лондон как можно чаще. Мне нужно привезти Лулу костюмчик для прогулок. А еще свой новый халат в горошек, чтобы мы с Мерили могли разгуливать по крошечному кукольному домику в одинаковых нарядах.

Оказалось, что в понедельник у Джека выходной. За рулем «роллс-ройса» у вокзала меня ждала Памела, одетая в черный мужской костюм, белую рубашку, черный галстук и черное шоферское кепи. Я устроился на сиденье рядом с ней и тут же об этом пожалел — Памела гнала так, словно нас преследовала стая чертей.

— У меня есть для вас приятная новость. — Она свернула за угол столь резко, что завизжали колеса. — Я напечатала расшифровку ваших разговоров с мистером Скарром.

— Превосходно, — помимо других многочисленных талантов, Памела печатала со скоростью сто двадцать слов в минуту, при этом совершенно не делая ошибок. — Памела, давайте, когда я закончу тут работу, вы переедете ко мне в Нью-Йорк. Я сейчас совершенно серьезно.

— Боже, Хоги, — воскликнула она, розовея. — Сколько лет столь юный джентльмен не обращался ко мне с подобным нескромным предложением.

— Ну… не такой уж и юный. Да и предложение мое не назовешь нескромным. Мы с моей бывшей женой… В общем, нам может понадобиться…

— То есть вы действительно снова вместе.

— Ну да. А откуда вы…

— Когда сюда стали названивать эти сплетники-журналисты, с ними пришлось разговаривать именно мне. Они отследили владельца по номеру «мини». Само собой, я им ничего не сказала.

— Весьма благоразумно с вашей стороны. Большое спасибо.

— У меня в делах подобного рода богатый опыт. Пришлось побеседовать и с полицией.

— Мне тоже.

Памела лавировала в потоке машин не хуже заправского нью-йоркского таксиста. На одном из перекрестков водителю грузовика пришлось резко дать по тормозам, чтобы не врезаться в нас. В ярости он погрозил нам кулаком.

Памела лишь фыркнула и кинула на меня взгляд: — Знаете, никогда не была в Нью-Йорке.

— Вы там прекрасно будете себя чувствовать.

— Я так расстроилась, когда узнала о том, что приключилось с Лулу. Ей лучше?

— Она катается как сыр в масле и скоро окончательно избалуется.

— Передавайте ей от меня привет.

Памела домчала меня до усадьбы в два раза быстрее Джека. Когда мы миновали ворота и проезжали мимо горстки домов для прислуги, раздался резкий хлопок пистолетного выстрела. Тишина. Еще один выстрел из пистолета. Я содрогнулся, вспомнив о том, как несколько дней назад стреляли в меня.

— Джек расстреливает провинившихся слуг? — спросил я.

— Нет, думаю, упражняется в меткости.

— Если позволите, я выйду здесь.

— Позволю.

За сараями я обнаружил земляную насыпь метров шести высотой, на которой были закреплены две мишени. Метрах в пятнадцати от насыпи стоял Джек, всаживавший в центр мишеней пули из спортивного пистолета двадцать второго калибра. Тем же занимался и второй стрелок. Он был высоким, стройным, в куртке цвета хаки, штанах со множеством карманов и бейсболке. Только подойдя поближе я понял, что вторым снайпером была не по годам развитая леди Вай.

Парочка меня заметила, только когда прекратила пальбу, чтобы перезарядить пистолеты.

— А вы неплохо стреляете, Вайолет, — промолвил я.

Она хищно оскалилась и прицелилась в меня:

— Пиф-паф!

Джек выхватил пистолет у нее из рук:

— Никогда не наставляй оружие на человека! Сколько тебе раз говорить, Вай!

— Он же незаряженный! — попыталась возразить она.

— Это совершенно неважно, — отрывисто произнес Джек. — В один прекрасный день ты можешь по ошибке взять заряженное оружие. И будешь потом очень жалеть.

Видимо, желая удостовериться, Джек направил незаряженный пистолет на одну из мишеней и нажал спусковой крючок.

Бахнул выстрел.

Джек застыл, глядя на отверстие в мишени, проделанное пулей. Затем он перевел взгляд на пистолет в руке и медленно поднял полные ужаса глаза на меня.

— И снова в яблочко, — я с храбрым видом улыбнулся, чувствуя, что у меня дрожат колени. По всей видимости, мне в ближайшее время надо держаться подальше от оружия. А заодно от рытвин на дорогах, черных кошек и не по годам развитых длинноногих девушек-подростков.

Случившееся явно очень позабавило Вайолет.

— Да я просто решила немного поприкалываться! — с веселым смехом воскликнула она, выхватив разряженный пистолет из рук все еще ошарашенного Джека. — Что, уже и поприкалываться нельзя?

— Можно, почему же нет, — любезно разрешил я. Мы с Джеком смотрели, как девушка перезаряжает пистолет. — А со спортивной винтовкой она как? — осведомился я у шофера.

— Даже лучше, чем с пистолетом, — тихо ответил он.

— Но с Джеки мне все равно не сравниться, — заметила Вайолет. — Это вообще никому не под силу.

— Я ее сам всему научил, — промолвил Джек. — Еще когда она была маленькой. — Он протянул мне ладонь. — С возвращением, сэр. Рад видеть вас целым и невредимым. Как ваша собака?

— Так себе, — ответил я, пожимая руку.

— Бедняжка, — покачал он головой.

— Жаль, что так получилось с «мини». Классная машина.

— Это точно, сэр. Как только полиция с ней закончит, я тут же распоряжусь, чтобы ее доставили сюда. Я о ней позабочусь — будет лучше прежнего. Ну а пока можете пользоваться «пежо». — Джек вытер нос тыльной стороной руки. — Ужас, просто ужас. Мистер Скарр крайне встревожен.

— Ну да, я уж думаю, — тихо ответил я.

Джек сощурился. Мы стояли и глядели друг на друга.

Безмолвную дуэль взглядов прервала Вайолет, протянув мне ружье стволом вниз.

— Хотите пострелять?

— Спасибо, но воздержусь. Предпочитаю копье.

— Копье? — она недоуменно нахмурилась.

— Длинная палка с острым наконечником.

— Ух ты, наверное, круто.

— Я почему-то думал, что вы это скажете.

* * *

Ну что ж, настало время достать унты. Я всегда надеваю их, прежде чем сесть за пишущую машинку. Именно в них я писал роман, так что не буду изменять привычке. Никто не знает, что является источником вдохновения. Может быть, обувь?

Чтобы настроиться на нужный лад, я поставил «Это снова „Мы“». Альбом вышел после первого турне по Америке. Песня «Я хочу больше» из этого альбома стала хитом. Я приготовил распечатки бесед, свои заметки и заправил в машинку чистый лист. Практически тут же я понял, чего мне не хватает. Обычно, когда я работал, Лулу спала под столом, положив голову мне на ноги. Я встал, достал с книжной полке увесистую книгу и водрузил ее себе на ноги. От нее не исходило тепло, она не сглатывала, но ощущение тяжести удалось воспроизвести точно. Уже лучше. Главное, чтобы Лулу никогда не узнала, что ее заменил Энтони Троллоп[63].

Мне нравится начинать мемуары с вводной главы, где действие происходит в настоящем времени. Благодаря этому читатель сразу знакомится с отношением звезды к прожитой жизни и карьере. Для читателя эта вводная глава вроде двери, ведущей в дом. Да и для меня тоже. Увы, в случае с Ти-Эс этой двери у меня пока не было. В идеале, следовало бы подождать, когда она появится, но мир несовершенен. У издательства есть сроки.

Пришлось начать с рассказа о прошлом Триса, о его родителях, о Рори, о том, как он увлекался Брандо, Элвисом и музыкой. Затем я перешел к появлению на свет «Грубиянов» и ночным бдениям в гараже. Тон повествования я выбрал грубоватый, язвительный, приправленный вульгаризмами. Именно этот голос и звучал на записях. Его голос.

До чего же интересно узнать, что скрывает Трис. Меня это уже начинало задевать.

На ужин подали жареную курицу. Ел я на кухне, в обществе Памелы. Я спросил, сколько человек-невидимок работают в поместье, чтобы содержать его в должном виде (оказалось — тридцать три), и что именно входит в круг их обязанностей. Потом я ловко перевел разговор на Джека.

Оказалось, что в пятницу днем, когда кто-то решил попрактиковаться в стрельбе, избрав в качестве мишени меня, Лулу и «мини», Джека Хорнера в поместье не было — он уехал по делам в Гилфорд.

А как же мисс Вайолет? Безответственная леди Вай весь день провела в Лондоне. Позировала на съемках для британского издания журнала «Вог».

Работать я закончил относительно рано, но ложиться не спешил. Во-первых, надо было многое обдумать. Кто в меня стрелял? Джек? Ведь он действительно решительно возражал против того, чтобы я копался в прошлом. Вайолет? Она явно, мягко говоря, психически неуравновешенна. Я ведь ее отверг. Что, если это задело ее за живое? Да, я слышал, как с места преступления сорвалась на дикой скорости машина, а Вайолет еще слишком юна, чтобы садиться за руль. Однако ее юный возраст ничуть не мешал ей делать многое другое. Вождение без прав, возможно, наименьший из ее грехов. Кто еще мог стрелять? Дерек. Марко. Да даже сам Ти-Эс, несмотря на то что он почти не выходит из своего логова. Кто же это был? Во что я ввязался? Как мне это выяснить?

А еще я не мог уснуть из-за Лулу. Я привык, что она спит у меня на голове. Я пытался положить на голову подушку — нет, не то. От подушки не пахло скумбрией.

Тогда я сел смотреть фильм «Начало конца» — видеокассету я позаимствовал у Ти-Эс. Это была печально известная черно-белая документалка Стенли Кубрика — хроника турне по Штатам в семьдесят шестом году. Последние гастроли. Двойное лихо повзрослело. Были и ссоры, и конфликты, и расставания. Все это не могло не сказаться. Ти-Эс и Рори больше не напоминали двоих взбесившихся юнцов. Теперь они зарабатывали деньги. Они стали шоуменами, профессионалами своего дела, дающими публике то, чего она хочет. Кубрику удалось очень ловко это схватить и показать: сколько подготовительной закулисной работы, притворства и обмана требуется для создания иллюзии спонтанного веселья на сцене. Но дело этим не ограничилось. Кубрик запечатлел то, о чем никто и помыслить не мог. В тот жаркий душный вечер в Атланте его камеры стояли у сцены, где выступали Ти-Эс и Рори: драные футболки без рукавов, черные лосины из спандекса, блестящие от пота лица. Ти-Эс, стиснув в руках микрофон, своей фирменной походкой вышагивает по сцене, дразнит беснующуюся толпу, скандирующую: «Мы — двойное лихо». Рори скалится, демонстрируя кривые зубы, лицо искажается, и он вытягивает из гитары надрывный стон. Он подпрыгивает, и толпа вскакивает на ноги, рвется к сцене. Вдруг вспышка, лицо Рори искажается еще больше… Так и задумано? Это ведь шоу? Это ведь не по-настоящему?

Нет, еще как по-настоящему. Изо рта и носа Рори идет кровь. Внезапно обмякшее тело валится на сцену. Камера дергается, и перед зрителем на секунду возникают чьи-то ноги. Слышны крики. Но уже не восторга, а ужаса. Дерек проталкивается вперед, тычет пальцем в толпу и что-то орет. Его не слышно из-за воплей и визга.

Камера выхватывает убийцу в третьем ряду. Мужчина размахивает пистолетом, его взгляд безумен, на губах пузырится пена. Это Ларри Ллойд Литтл, свидетель обвинения на суде над Мэнсоном. Член его секты. Сутенер. Отсидел три года и вышел. Сверкают вспышки фотоаппаратов. Убийца несет что-то невразумительное, какую-то чушь о первородном грехе. Так, по крайней мере, потом писали в газетах. Он даже и не думает опускать пистолет. Полиция открывает по нему огонь. Убийца оседает, фанаты в ужасе кидаются от него врассыпную, подальше от места, куда он упал. На фоне адского гомона слышится голос, рыдающий голос со сцены: «Помогите ему! Умоляю! Кто-нибудь! Помогите!» Этого голоса, настоящего голоса Ти-Эс, никто прежде не слышал. Забыв о напускном ливерпульском выговоре, Ти-Эс опускается на колени перед умирающим другом. Рори лежит навзничь, глаза открыты. Рядом Дерек, Джек и Корки Кэрролл — приглашенный барабанщик, сопровождавший группу в ходе турне. Потом подбегают санитары, кладут Рори на носилки и уносят. Ти-Эс остается на сцене один. Руки перемазаны кровью Рори. Он ошарашенно смотрит по сторонам. К нему подходит Дерек, пытается утешить. «За что? — твердит Ти-Эс. — За что?»

Я давно не пересматривал этот фильм. Сейчас он по целому ряду причин кажется еще сильнее, чем раньше.

К трем часам ночи уснуть так и не удалось. Из коридора послышался звук открывшейся и снова закрывшейся двери. Двери Вайолет. Я накинул на пижаму пальто, тихо приоткрыл дверь и высунул голову в тускло освещенный коридор. Никого. Лишь звук шагов вниз по лестнице. Я на цыпочках пошел следом. В особняке стояла такая тишина, что я слышал, как за стенами скребутся мыши. Когда я добрался до лестницы, Вайолет уже ступала по мраморному полу, направляясь на кухню. Внезапный приступ голода?

Тишину на кухне нарушал лишь гул холодильников. Я заметил, что дверь кладовой немного приоткрыта. Памела всегда ее затворяла. В кладовой никого не обнаружилось, но задвижка двери в сад оказалась отперта. Я вышел на холод. Дворцовая стража эту дверь не охраняла, к тому же сюда не проникал свет прожекторов. Послышался скрип калитки у огорода и хруст гравия под ногами. Я шел следом, покуда не уперся в каменную стену чуть более метра высотой. Через нее мне пришлось перелезть.

Я оказался на маленьком лугу за гаражами, к которым быстрым шагом направлялась Вайолет — ее силуэт маячил в темноте впереди. Она проскользнула в дверь подсобки, примыкавшей к дому Джека.

В доме горел свет. Я отыскал окошко, сквозь которое мог прекрасно рассмотреть гостиную. Джек сидел в кресле возле камина, в котором стоял электронагреватель. Вайолет стояла перед мужчиной, низко опустив голову, словно провинившаяся девочка. Судя по жестам, Джек ее отчитывал, а она оправдывалась. Слов было не разобрать, но тут он повысил голос:

— Ты знаешь, как поступают с плохими девочками?

— Я ведь уже попросила прощения, Джеки!

Он грубо схватил ее за руки, рывком опрокинул себе на колени лицом вниз, резко приспустил ее спортивные штаны, обнажив упругую юную попку идеальной формы. И сильно шлепнул. Девушка издала короткий вопль. Она вскрикивала с каждым шлепком — их было шесть или семь. Наконец Вайолет начала всхлипывать. Потом Джек что-то сказал. Что именно, я не разобрал, но Вай хихикнула. Затем она села, оплела его шею руками и поцеловала, а он подхватил ее и понес в спальню.

Глава 7

(Запись № 5 беседы с Тристамом Скарром. Записано 29 ноября в его апартаментах. Одет в банный халат, на ногах — тапки. Выглядит очень взволнованным.)

Скарр: Они что, до сих пор понятия не имеют, кто в тебя стрелял?

Хог: Нет, а вы?

Скарр: Я? Мне-то откуда знать?

Хог: Ну, например, можно вспомнить вашу теорию о смерти Паппи.

Скарр: (Пауза.) Значит, его действительно убили. Я был прав. Все это время я был прав. И тот, кто стоит за его убийством, опасается, что я ляпну что-нибудь не то?

Хог: Скажу вам как на духу, Тристам. Меня запугать не просто легко, а очень легко.

Скарр: То есть ты выходишь из игры.

Хог: Решать вам.

Скарр: Мне?

Хог: Господи, давайте, в конце концов, перестанем ходить вокруг да около!

Скарр: Вот как ты заговорил, корешок.

Хог: А чего вы ожидали? Меня пытались убить. Меня, а не вас. Я имею право знать почему, а вы ничего не говорите.

Скарр: Я тебе уже все рассказал, я…

Хог: Кто убил Паппи?

Скарр: Я же тебе человеческим языком объяснил — не знаю!

Хог: Херня!

Скарр: Не дави на меня, корешок. Если я сказал, что не знаю, значит, так оно и есть.

Хог: Снова херня.

Скарр: Че тебе надо, а? В рыло хочешь схлопотать?

Хог: Мне нужна правда.

Скарр: Еще раз повторяю: я не знаю, кто убил Паппи.

Хог: Ладно. Приму к сведению. Не знаю, верить вам или нет, но это уже моя проблема.

Скарр: Почему ты мне не веришь?

Хог: С удовольствием объясню: я вас не знаю. Да, мы уже некоторое время общаемся друг с другом, но это ничего не меняет. Вы для меня по-прежнему загадка. А значит, я не могу вам доверять.

Скарр: (Пауза.) Хочешь подогнать меня под свои правила? Они со мной не работают. Я не такой. Я Ти-Эс.

Хог: И кто такой Ти-Эс?

Скарр: Он… я… в полной жопе. В дерьмище по самые уши. И так было всегда. Доволен?

Хог: Почему?

Скарр: Господи! (Долгое молчание, прерываемое тяжелым дыханием.) Еще с детства, когда я был сопливым пацаном и сидел один в комнате, я… (Тяжело дышит, шмыгает носом.)…я чувствовал себя… ну… особняком. Изолированным, что ли… Я… я ведь часто болел. Помнишь, я тебе рассказывал? Но… Но…

Хог: Да-да, говорите!

Скарр: Об одном я утаил. В глубине души у меня сидело чувство ужаса. Оно изводило меня днями, даже неделями. Какое-то безумие. Ни жрать не мог, ни спать. Меня мучили головные боли. Такие сильные, что даже глаза не открыть. Я был один, совсем один в кромешном мраке. Эти мигрени случаются у меня и сейчас. На прошлой неделе как раз был приступ. Сильный.

Хог: Я заметил, что вы были несколько не в себе.

Скарр: Я думал, деньги и слава все исправят. Именно поэтому я их с таким упорством добивался. Оказалось, что я ошибался. Ничего они не исправили. И это стало одним из самых сильных разочарований в моей жизни. А из-за наркоты все стало еще хуже. От кислоты я едва умом не тронулся. Превратился в какого-то сраного параноика, вообще верить людям перестал. Особенно когда им было что-то от меня нужно… А ведь всегда всем что-то было от меня надо… Я никогда не умел видеть во всем хорошее. Я всегда сосредоточен на плохом. Хочешь правды? Успех не принес мне радости. Я вообще не способен радоваться. И потому я кидался на людей, губил и разрушал то, что сам созидал.

Хог: Вы когда-нибудь обращались за профессиональной помощью?

Скарр: Ядро моего таланта — мое бессознательное. Я никогда никому не позволю в нем ковыряться. Ответы я всегда искал сам. И понадобилось до хера времени, чтобы осознать, что ответов нет.

Хог: Рори знал о том, что вы мне сейчас рассказываете?

Скарр: Знал, еще с детских лет, знал, но не понимал меня. Зато он был единственным, кто мог — пусть и не всегда — вытащить меня из приступа. Он был моим корешем. Единственным настоящим другом. Когда его не стало, я рехнулся. Куча народу считает, что я отошел от дел потому, что зассал — испугался, что меня тоже убьют. Это… правда, но лишь отчасти. Я ушел со сцены, потому что потерял Рори. Я… Мне до сих пор… (Слышны всхлипывания, потом наступает тишина.) Уже и не помню, когда я в последний раз ревел… Ты, Хогарт, извини, если что.

Хог: Поздравляю, Тристам.

Скарр: С чем это?

Хог: Вам в первый раз удалось раскрыться, снять маску, показать свое подлинное лицо. Это и есть самый главный результат наших ночных бдений. Я бы сказал, что это надо отметить.

Скарр: Это попадет в книгу?

Хог: Конечно.

Скарр: Не уверен, что я…

Хог: Доверьтесь мне.

Скарр: (Пауза.) Белое «Сансер» тебя устроит?

Хог: Никогда не имел ничего против белого.

Скарр: Погоди, Хогарт, у тебя же нет бокала.

Хог: Наконец-то вы заметили. Еще один повод, чтобы выпить.

(конец записи)

(Запись № 6 беседы с Тристамом Скарром. Записано 30 ноября в его апартаментах. Одет в тот же банный халат и тапки.)

Скарр: Мне принесли то, что ты написал. Я ознакомился. Пока мне все нравится. Даже очень.

Хог: Что ж, я рад.

Скарр: Не слишком ли много о моей юности, поисках себя?

Хог: Ну что вы, это настоящая бомба.

Скарр: Ладно, как скажешь.

Хог: Вот и славно. Расскажите про Ливерпуль.

Скарр: Серый, унылый город. Совершенно нечего там делать, если ты, конечно, не рокер. В чартах тогда был сплошной бит. Между прочим, заслуга Брайана Эпстайна. Помимо «Битлов» он привел к славе «Джерри энд зе Пейсмэйкерс», у которых было два бесспорных хита: How Do You Do It? и I Like It. Потом Билли Крамер спел Do You Want to Know a Secret? Леннона и Маккартни, и она тоже взлетела в топ. А еще были «Сечерс»… Можно еще вспомнить Силлу Блэк… Все это происходило в Ливерпуле. А в Лондоне для нас не было ничего интересного.

Хог: И сколько вы прожили в Ливерпуле?

Скарр: Неделю.

Хог: Погодите, я думал…

Скарр: Что мы туда переехали? Да нет, мы и дома чувствовали себя неплохо. Придумали себе новое название. «Мы». Люди из-за Паппи думали, что оно как-то связано с расовой гармонией. На самом деле мы просто сели вечерком, составили список из двадцати пяти названий и выбрали то, что пришлось нам больше по душе. Марко обеспечил нас инструментами поприличней. Рори досталась «Фендер Стратокастер», Дереку — «Фендер Пресижн Бейс». Усилители «Вокс Эй-Си-30». Мы начали играть все те же песни, что и раньше, но в более быстром темпе. Это все влияние Паппи. Он… он был настоящим сгустком энергии. Он так обалденно играл, что мы решили дать ему сделать пару сольников на барабанах. До нас этого никто не делал. Одним словом, когда все было готово, мы собрались, сели на поезд, приехали, заселились в дешевый отель. Марко водил знакомство с Рэем Макфолом, которому принадлежал «Каверн-Клаб», — именно оттуда «Битлы» и начали свой путь наверх. Марко договорился, чтобы мы там выступили. Стильный джазовый клуб в подвальчике, в самом центре города… Очень популярное место. Топ-менеджеры звукозаписывающих компаний в деловых костюмах аж в очередь выстраивались, чтобы попасть в этот клуб, надеясь, что снова произойдет чудо. Что они понимали в музыке? Да ни хера! Мы ведь играли уже не первый год… И вдруг бабах! Наконец-то и на нашей улице случился праздник. «И-эм-ай» внезапно предложила нам контракт. Те же самые ребята, что взяли в оборот «Битлов». «Битлы» в тот момент уже порядочно раскрутились, вот за нас и взялись. Ребята из «И-эм-ай», как и Марко, сказали, что нам надо придумать легенду, мол, мы тоже из Ливерпуля. Контрактами занимался Марко. Каждому из нас полагалась определенная сумма. В те времена мы были полными лохами. Подписали все бумаги, что притащил нам этот жирный козел. Кинул он нас, конечно, знатно. Первый сингл мы записали в студии «И-эм-ай» в Лондоне. С нами сотрудничал Джордж Мартин, который до этого работал с «Битлами». Очень вежливый. И очень авторитетный чувак. Заявил, что на одной стороне пластинки будет наша песня «Ух ты, Боже, ну и ну!», а на другой — «Греми, рок-н-ролл!». Сказал, что барабанные сольники Паппи сюда вообще не вписываются. Мне сказал засунуть губную гармошку в карман. Записались за четыре часа. А потом поднялась шумиха. Марко велел нам подстричься под «Битлов», заказал нам золотистые пиджаки, расписал для нас новые роли. Дерек — смазливое личико, Рори — серьезный музыкант, Паппи — балагур, ну а я… Я стал говоруном. Ливерпульский выговор получался у меня лучше, чем у других. Через некоторое время я к нему настолько привык, словно с детства только так и разговаривал. Про нас стали писать в подростковых журналах. Про то, что мы едим на завтрак, про наших любимых кинозвезд… Нас никто и не спрашивал, чего мы там на самом деле едим и какие актеры нам нравятся. А потом нам организовали турне. Мы играли на разогреве у братьев Эверли. Побывали в Нортгемптоне, Лестере, Ноттингеме… Постепенно к нам стала приходить слава. В основном благодаря девчонкам — их реакции на Паппи.

Хог: И как же они реагировали?

Скарр: Орали как резаные. Пытались взобраться на сцену. Штурмовали гримерку после концертов, чтобы познакомиться с ним… Да что там познакомиться просто дотронуться. Оно и понятно, чувак творил на сцене нечто немыслимое. Дико заводил телочек. Корешок, нс забывай. Паппи был черным. Парни просто с ума сходили от ярости. Когда мы уезжали. кидались в наш автобус бутылками и камнями. Дело едва не доходило до погромов. Марко на этом сыграл: перед нашим приездом оповещал журналистов и полицию. В газетах замелькали статьи: «Приезд юноши из джунглей грозит беспорядками». Мы стали настоящей сенсацией. Всякий раз полицейским приходилось ставить оцепление перед сценой. А тем временем наша песня «Ух ты, Боже, ну и ну!» заняла третью позицию в чартах.

Хог: И как Паппи на это реагировал?

Скарр: Паппи был шоумен. Ему нравилось внимание, особенно со стороны белых девушек.

Хог: А как к этому относились вы с Рори — к той цене, что пришлось заплатить, чтобы оказаться на самом верху?

Скарр: Главное, мы добились своего, корешок, а уж как именно — дело десятое. Куда важней другое — удержаться на гребне волны. Что, мало было групп, у которых выстрелил один-единственный хит? Чтобы сохранить популярность, нужно выдавать хиты один за другим. Мало кому это удалось. «Биглам», «Роллингам», «Ху», ну и… нам.

Хог: И как вы этого добились?

Скарр: Никакой особой тайны тут нет. Чтобы оставаться в топе, группа должна расти в музыкальном смысле. Реально думать о музыке, а не о каких-то внешних атрибутах. За музыку надо бороться. А это что значит? Это когда ты говоришь звукозаписывающей компании что делать, а не наоборот. Мы с Рори написали свою первую песню прямо в автобусе, по дороге из Шеффилда в Лидс. Я набросал стихи, он подобрал аккорды. Придумали мелодию. Так у нас родилась песня «Иди ко мне, малышка». Мы ее записали сразу же после окончания турне. Теперь, раз Паппи стал звездой, Джордж Мартин разрешил нам включить соло на барабанах. Я играл на губной гармошке. «Иди ко мне, малышка» заняла первое место в чартах. Нас пригласили на телевидение, в топовую программу «На старт, внимание, марш!»[64]. Благодаря этому нас стали слушать и в Штатах.

Хог: Вы упомянули «Биглов», «Роллингов», «Ху»… На протяжении многих лет вы достаточно плотно со всеми ними общались. Что вы о них думаете? Читателям это будет интересно.

Скарр: Мнение об их творчестве?

Хог: Нет, я говорю о людях.

Скарр: Ну-у-у… Хогарт, я даже не знаю…

Хог: Давайте поиграем в ассоциации. Я называю вам фамилию, а вы произносите первое слово, что вам придет в голову. (Пауза.) Леннон… (Пауза.) Джаггер… (Пауза.)

Скарр: Слушай, давай не будем, а? Не хочу писать в этой книге о своих друзьях. Вот честно, не хочу, и все.

Хог: Дерек сказал, что у вас нет друзей.

Скарр: Да ну? Да если я захочу, через полчаса их тут будет сотня. Достаточно снять трубку и позвонить.

Хог: И что же вам мешает это сделать?

Скарр: (Пауза.) Скоро, может, я так и сделаю. Может быть.

Хог: С нетерпением буду ждать этого дня.

(конец записи)

(Запись № 2 беседы с Дереком Греггом. Записано 30 ноября в его новой художественной галерее «Теория Большого взрыва». Помещение еще не готово: рабочие удаляют всю отделку, оставляя лишь голые кирпичные стены и трубы.)

Хог: Занятное дизайнерское решение.

Грегг: Совершеннейший ужас, согласитесь? Главное — то, чем мы эту галерею наполним, то, что тут будет происходить.

Хог: Мне бы хотелось побеседовать о том, что происходило в шестьдесят четвертом, когда к вам только пришла слава.

Грегг: Тогда в ходу было выражение: «Лондон сходит с ума». И мы были частью этого безумия. Дело не ограничивалось только музыкой. Появилась целая плеяда новых дарований, потрясавшая основы основ. Актеры вроде Майкла Кейна и Теренса Стэмпа. Модельеры вроде Мэри Куант, с придуманной ею мини-юбкой. Фотограф Дэвид Бейли изменил саму концепцию гламура. А модели вроде Тьюлип изменили концепцию красоты. Кстати, она о вас спрашивала. Я сказал, что с вами все в порядке. Она согласилась вас принять.

Хог: Это замечательно. Я вам очень признателен. У вас с ней близкие отношения?

Грегг: У нас у всех друг с другом близкие отношения, мы ведь как-никак пережили вместе революцию. Неожиданно оказалось, что это круто быть простым, неотесанным, наивным — таким, какой ты есть на самом деле. Внезапно мы стали знаменитостями. Фотографы преследовали нас день и ночь. Чем больше нас презирало старшее поколение, чем больше оно неодобрительно качало головами и кривило губы, тем больше молодые хотели нам подражать. Само собой, мы кайфовали. Черт, нам тогда было двадцать два года. Мы одевались вызывающе, вели себя вызывающе. Бухали и тусили ночи напролет в «Эд-Либ Клаб» и «Бэг-о-Нэйлз». Каждый снял три-четыре квартиры, чтобы оттягиваться с тремя-четырьмя разными девчонками. Даже я. Относились мы к ним одинаково. «Ну все, пока, может, как-нибудь встретимся». Когда брали интервью, Трис всегда отдувался за всех. Был вроде нашего пресс-секретаря. «За кого вы собираетесь голосовать на предстоящих выборах?» — «За Дональда Дака», — отвечал он, и его слова на следующий день появлялись на первых полосах газет. Помнится, как-то Трис сказал мне, что если вставит себе в ноздрю по зажженной сигарете, то все подростки Великобритании — все до единого — начнут курить сигареты исключительно так… У нас в руках была власть… Это… это словно приход. Как я по всему этому скучаю…

Хог: После того как песня «Иди ко мне, малышка» попала в Штаты, вы…

Грегг: Мы туда поехали, и нас ждало ужасное разочарование. Здесь, дома, мы были авторами хита, занимавшего первые места в чартах. Там — просто очередной английской группой. Когда наш самолет приземлился, нас не встречали толпы вопящих девушек. Никто не спешил устраивать пресс-конференцию. Ничего. Трис так рассвирепел, что хотел уволить Марко на месте. Мы остановились в «Нью-Йоркере» — душном отеле для коммивояжеров на Тридцать четвертой улице. Нас никто не звал выступить в ток-шоу на телевидении, мы не выступали в Карнеги-холле. Нас пригласили на радио, где мы потолковали в прямом эфире с одним парнем по имени Мюррей Кей[65], а концерт нам организовали в клубе на Таймс-сквер под названием «Леопард». При этом мы все равно скатались не зря. Встретились с важными людьми из студий звукозаписи. Побывали на тусовке у Энди Уорхола у него в студии. Странное, доложу вам, место, никогда в таком прежде не бывал. Там мы впервые попробовали марихуану. У Триса там вспыхнул роман с Эди Седжвик[66], я впервые переспал с мужчиной. Паппи нас свел с Джими Хендриксом, который играл в подвальчике в Гринвич-Виллидж. У нас просто крышу снесло от его музыки. Они с Рори просто с ума сходили по гитарам — часами шлялись по магазинам музыкальных инструментов на Сорок восьмой улице. В Нью-Йорке было круто. Но стоило нам оттуда уехать… Господи, как же это напоминало наше первое турне по северной части Британии. В Филадельфии мы спели под фанеру «Иди ко мне, малышка» в музыкальной передаче «Американ Бэндстенд» и побывали на шоу у Майка Дугласа. Чувак сам когда-то пел в джазовом ансамбле и решил выступить с нами. Ему взбрело в голову, что будет круто, если он наденет на себя парик под «Битлов» и сыграет с нами. Рори просто отдал ему свою гитару и вышел. Господи, как же он ненавидел такую вот херню… Оттуда мы отправились дальше. Взяли напрокат автобус, посадили Джека за руль… Марко организовал нам турне по южным штатам, играть в концертных залах и на ярмарках в Бирмингеме, Джексоне… Ну, в подобного рода городах… Одним словом, в тех краях, где чернокожих еще порядком зажимали. У Марко ведь какая была задумка? У нас был Паппи, вот он и решил, что поднимется шум — совсем как у нас дома.

Хог: И это сработало?

Грегг: Не то слово. После того как мы несколько раз выступили, кучу концертов просто отменили. Мол, слишком опасно. Поднялась шумиха по всей стране, из Паппи сделали героя борьбы за права черных. Когда мы приехали в Лос-Анджелес, нас даже пригласили, вы только подумайте, поужинать дома у Сэмми Дэвиса[67]. Так либеральное крыло шоу-бизнеса хотело выразить свою поддержку Паппи. Трис был вне себя от восторга — он ведь познакомился с Натали Вуд, которая сыграла в «Бунтаре без причины». Все расспрашивал ее о Джеймсе Дине. Потом он проводил ее до дома и трахнул. А затем всем об этом рассказал. Америка пленила Триса. В особенности гламур и безвкусие Лос-Анджелеса — Китайский театр Граумана[68], Диснейленд, могила Мэрилин Монро… Когда у нас начались проблемы с налогами, он на несколько лет переехал в Малибу. Лично я предпочел итальянскую Ривьеру. Каждому свое… Уже выяснили, кто в вас стрелял?

Хог: Что, хотите сознаться?

Грегг: (Смеется.) У вас изумительное чувство юмора. Знаете, что меня больше всего беспокоит в Джеффри? Его серьезность. Он непроходимо туп.

Хог: На первый взгляд не похоже, что стреляли вы. Вы же предпочитаете старинное оружие.

Грегг: Предпочитаю, и что с того?

Хог: В меня выстрелили три раза в течение десяти секунд. С мушкетом такой номер не пройдет, слишком долго перезаряжать. Порох, пыж и пуля. Все это надо затолкать в ствол шомполом. Нет, в меня стреляли не из мушкета. Ну, по крайней мере, не из обычного мушкета.

Грегг: К чему вы клоните?

Хог: Если мне не изменяет память, существуют многозарядные мушкеты с рычажной перезарядкой. В основном экспериментальные образцы, которых сейчас почти не сыскать. Разве что только в музеях и у богатых коллекционеров. У вас такой есть?

Грегг: (Пауза.) Не один, а целых два. Четырехзарядный мушкет Эллиса-Дженнинга 1828 года и капсюльная винтовка Линдсея 1863 года.

Хог: Если я не ошибаюсь, при выстреле от них ужасно много дыма.

Грегг: Не ошибаетесь. И что с того?

Хог: Опять же, вы могли обойтись и обычными мушкетами. Просто взяли с собой три разных штуки. Зарядили их заранее, держали наготове. Могло ведь быть и так, верно?

Грегг: Неужели вы и вправду допускаете мысль, что в вас стрелял я?

Хог: Мне показалось, вы были крайне раздосадованы тем, что Трис решил упомянуть в своих мемуарах о вашем ребенке.

Грегг: Ах вот в чем дело. Знаете, мы с ним поговорили по телефону. Он заверил меня, что с вашей стороны проблем не возникнет — вы не станете упоминать никаких имен. Мне этого вполне достаточно. Ни о какой досаде или раздражении не может идти речи. Кроме того, палить из мушкетов на улице — не в моем стиле. Я предпочитаю действовать куда более тихими, цивилизованными методами.

Хог: Пускаете в дело яд?

Грегг: (Смеется.) Нет. В глубине души, мистер Хог, я на редкость старомоден. Я прибегаю к услугам адвокатов. Очень дорогих.

(конец записи)

(Запись № 2 беседы с Марко Бартуччи. Записано 30 ноября в его офисе клуба «Джамбо-Диско». По-прежнему обильно потеет.)

Бартуччи: Второе турне по Америке разительно отличалось от предыдущего. Просто небо и земля. «Я хочу больше» был самым продаваемым альбомом в Штатах. В то же время самой популярной кинолентой летнего сезона оказался их фильм «Грубияны», и саундтрек к нему тоже стал хитом. Смотрели его, мистер Хог?

Хог: Однажды на выходных целых восемь раз подряд.

Бартуччи: Теперь подростки орали от них так же, как когда-то от «Битлов». Решили выступить на стадионе в Квинсе — сорок пять тысяч мест, — билеты проданы все до единого. Сыграли на шоу Эда Салливана. Выступили три раза в Голливуд-боул[69] — и снова билеты распроданы в ноль. Думаете, все это было так просто организовать? А это провернул я. Только не думайте, что я хвастаюсь.

Хог: Разумеется, ну что вы.

Бартуччи: В Чикаго я отвез их на студию «Чесc-рекордс», где они записали целый альбом своих любимых композиций в стиле ар-н-би. При участии выдающихся блюзменов — можно сказать, старой гвардии.

Хог: Как получилось, что этот альбом так и не вышел в США?

Бартуччи: Звукозаписывающая компания решила, что он составит конкуренцию альбому «Я хочу больше», записанному вживую во время турне. Ребятам понравилось работать в студии с блюзменами, да и турне в целом пришлось им по душе. Я с них пылинки сдувал. После выступлений Джек забивал их номера бухлом, анашой, приводил им по пятнадцать разных девушек… Совершенно невинные развлечения, по сравнению с тем, что началось потом — героин, сексуальные извращения, шабаши и погромы в гостиницах. Ну а тогда они были совершенно обычными парнями, которые хотят повеселиться и развлечься с девушками. Во время турне они, наконец, смогли выплеснуть энергию. Здесь, дома, на них постоянно давили — надо ехать на студию, нужны новые хиты. Ну и дела семейные — как о них забыть. Ти-Эс женился на Тьюлип. Тайно. Мы с «И-эм-ай» решили, что так будет лучше. У него ведь уже был образ бесстыжего развратника, эдакого плохого парня, кумира миллионов. Такие не женятся на дочерях известных адвокатов, особенно тех, что таскают тебя на балет и учат есть с помощью вилки и ножа. Не его имидж. Настоящий Ти-Эс так бы не поступил. Как только Трис отправился в турне, оставив дома Тьюлип, он взбунтовался. А Рори был только рад. Ему нравился прежний Ти-Эс. И выступления по клубам. Рори говорил, что в огромных стадионах и концертных залах с орущими подростками чувствует себя дрессированной обезьяной. Однажды во время выступления, чтобы доказать свою правоту, он просто перестал играть — только делал вид, не касаясь при этом струн. Там стоял такой гам, что никто ничего и не заметил. (Смеется.) Гастроли проходили прекрасно. Пока бедному Паппи не закрыли въезд.

Хог: А что, собственно, произошло?

Бартуччи: Не надо нам было соваться на юг. Но раньше пресса южных штатов всегда поднимала такую шумиху в связи с нашим приездом… Когда мы приезжали в город, я предупреждал администрацию гостиницы и местную полицию о том, что ребята могут устроить, чтобы на их гулянки закрыли глаза и отнеслись с пониманием. Нам всегда шли навстречу. Как-никак ребята приносили местному бизнесу огромный доход. Я всегда возил с собой чемодан, набитый налом. У нас никогда не возникало никаких проблем. Но в один прекрасный день нашла коса на камень. Это случилось в Арканзасе, в городе Литл-Рок. Один особо упертый чин в полицейском управлении никак не мог смириться с тем, что чернокожий музыкант сперва обдалбывается вместе с белыми девушками, а потом их еще и трахает. Он наотрез отказался закрыть на это глаза — сколько бы денег я ему ни предлагал. Мало того, он решил показать, кто тут хозяин. Его ребята вышибли дверь в номере Паппи в два часа ночи. Обнаружили его в постели с голой пятнадцатилетней белой девушкой. Нашли гашиш и амфетамин. Бедолага влип по полной. Оказался по уши в дерьме. Растление малолетних — это вам не шутки. Плюс обвинение в хранении наркотиков — тоже не подарок. Студия тут же прислала из Нью-Йорка известного адвоката. Я остальным ребятам сказал: валите из города, да поживее, но они отказались. Один за всех, и все за одного. Адвокат торговался, крутился ужом, и каким-то чудом Паппи удалось спасти от тюрьмы. Его признали виновным в незаконном хранении наркотиков и… не помню формулировки… неправомерных действиях в отношении несовершеннолетней… нечто в этом роде. Три года условно и десять тысяч долларов штрафа. Мы были в восторге, но тут решили вмешаться власти в Вашингтоне. Они были очень недовольны, узнав, что, оказывается, Паппи — гражданин США. Это означало, что его нельзя показательно депортировать. И тогда они вышвырнули из страны остальных ребят. Аннулировали рабочие визы и дали ясно понять, что группе в Америке больше не рады. Ну, по крайней мере, пока в ней играет Паппи Джонсон. Мы вернулись домой. Поехали с гастролями по Европе. Блюзовый альбом, записанный в Чикаго, очень неплохо продавался. А потом… чертовы психоделики…

Хог: Они стали жрать кислоту.

Бартуччи: ЛСД пошел на пользу лишь «Бит-лам» — они подарили миру Sergeant Pepper[70]. У всех остальных на выходе получалось невообразимое дерьмо. «Роллинги» под кислотой записали Their Satanic Majesties Request — бесспорно, их худший альбом. Что же до группы «Мы»… Ребята повели себя очень странно. Перебрались в свои загородные поместья. Каждый укрылся в своем мирке. Ти-Эс решил стать вторым Элиотом[71] — благо инициалы совпадали. Занялся творчеством — он это называл поэзией. Стал писать стишки — ужасные, жалкие. Сплошной поток сознания. Рори увлекся ирландским фольклором и старинными балладами. Дерек начал коллекционировать порнографию Викторианской эпохи, при этом то и дело меняя любовников — он предпочитал худеньких блондинчиков. Паппи просто пил и принимал наркотики. Настроение у него, естественно, было ниже плинтуса. И что в результате? Они снова собрались в студии и записали «Рок всех времен». Музыкальная попытка осознать свое нынешнее и будущее естество — так они это назвали.

Хог: «Мистические гады, на окнах спят ограды / лиловых коридоров безумия души».

Бартуччи: Я сразу сказал, что альбом — полное говно. Господи, они вообразили себя друидами, песни превратились в какой-то молебен. А то, что они изволили называть «музыкой будущего»? Это был просто шум, не лучше обычных радиопомех. Вышла пластинка, и на обеих сторонах вместо музыки какофония. Ни одного приличного сингла на весь альбом. Ну и вдобавок ко всему они прошлись по королевской семье. В «И-эм-ай», само собой, сопротивлялись как могли, буквально не давали им продохнуть. «Рок всех времен» полностью провалился — и у нас, и за рубежом. Это было первой серьезной неудачей ребят. Думаете, она заставила их задуматься? Как бы не так! Они по-прежнему ходили задрав носы. Они даже у имели наглость возложить ответственность за провал на «И-эм-ай» — мол, представители компании вмешивались в творческий процесс. Потом Ти-Эс обратился к отцу Тьюлип, чтобы тот проанализировал их контракты и финансовые дела. А тот сказал им, что они могут открыть собственную звукозаписывающую компанию, что естественно, очень польстило ребятам и вскружило головы еще больше. А еще он заявил им, что я, мол, их обкрадываю. Разумеется, как я вам уже объяснил, это было неправдой, но чем больше они принимали наркотиков, тем правдоподобнее им казалось то, что он им говорил. Как они меня поносили! Как только не обзывали! И это после всего того, что я для них сделал! Пришлось нанять адвоката — мне просто не оставили выбора. Мы договорились без суда и разошлись. Они продолжили творить. Впереди их ждал ослепительный успех. Зенит их славы. Но… хотите начистоту? Счастье-то от них ушло. Посмотрите, что с ними стало? Смерть, наркотики, развод… Хорошие времена остались в прошлом, мистер Хог. Я это говорю вам без всякого злорадства. Я на них не держу зла. Да, они дурно со мной обошлись, и я был на них страшно обижен, но все это в прошлом. Отболело — причем давно. У вас ко мне есть еще какие-нибудь вопросы? Видите ли, я очень занят…

Хог: Только один. Что вы делали в пятницу после того, как мы с вами расстались?

Бартуччи: Почему вас это интересует?

Хог: Ну, вдруг вы были неподалеку от Сэвил-роу.

Бартуччи: Я сидел здесь. Работал.

Хог: Это кто-нибудь может подтвердить?

Бартуччи: Подтвердить?

Хог: Если не возражаете, я бы хотел поговорить с кем-нибудь, кто может подтвердить правдивость ваших слов.

Бартуччи: Возражаю. Никого не касается, что я делаю и куда хожу. Ни вас, ни Тристама Скарра. Так и передайте этому ублюдку! Этой жалкой дешевке!

Хог: То есть зла вы на него не держите? Нисколечко?

Бартуччи: Полагаю, мистер Хог, вам лучше уйти.

Хог: Хорошо. Мне бы еще раз хотелось поблагодарить вас за то, что уделили мне…

Бартуччи: Идите на хер!

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Тьюлип. Записано 1 декабря у нее в квартире на улице Кингс-роуд в Челси. Квартира располагается над магазинчиком, продающим наручники и ошейники с шипами. Со времен былой славы Тьюлип поправилась больше чем на двадцать килограммов. Лицо одутловатое, в красных пятнах. Волосы грязные и нечесаные. На шее большой серебряный крест. На коленях Библия.)

Хог: Я познакомился с вашей дочерью. Милая девушка.

Тьюлип: Она больше не моя. Я ее потеряла. Он победил.

Хог: Вы говорите о Трисе? (Пауза.) Хорошо, расскажите чем вы сейчас занимаетесь.

Тьюлип: Сейчас, после того как разжирела? Вы это имеете в виду?

Хог: Я имею в виду, что вам уже не девятнадцать, да и Лондон уже не тот, что прежде.

Тьюлип: У меня небольшой семейный доход. И еще у меня очень много дел в церкви.

Хог: По словам Триса, эта церковь не относится ни к одной из известных конфессий.

Тьюлип: Он всегда осуждает то, чего не в силах понять.

Хог: Вы можете рассказать о том, как познакомились с ним?

Тьюлип: Я была стройной, богатой и красивой. И при этом избалованной сучкой. Всегда получала то, что хотела. «Мы» были очень популярной группой, при этом новой. Как-то вечером я отправилась в клуб «Эд-Либ» с Дэвидом Бейли и еще парой человек. И там я увидела эту парочку — ну, Рори и Триса. Я слышала, что о них говорят, мол, от них надо держаться подальше, мол, красивые девушки для них так — пожевать да выплюнуть. Возможно, именно это меня и привлекло. Не знаю. Скажу одно — я была уверена, что такого со мной уж точно никогда не произойдет. С кем угодно, но только не с Тьюлип. Поначалу у нас закрутился роман с Рори. Он был очаровательным гадким мальчишкой. Знаете, когда он говорил со мной, у него была манера склонять голову набок… Он словно всем своим видом показывал: да, я гадкий, но я ничего не могу с этим поделать. И это действительно было так. Рори был первым, в кого я по-настоящему влюбилась. По уши. Все, что рассказывали, оказалось правдой. Он был мерзавцем. Он мне лгал, изменял… И тогда… тогда я стала спать с Трисом — ну, чтобы отомстить Рори. И влюбилась в Триса. Даже сильнее, чем в Рори. Ужас, правда? Я была обдолбанной сукой. Шлюхой.

Хог: Вы были его женой.

Тьюлип: Да. Была. Но к тому моменту, когда наш брак стал достоянием общественности, я уже снова спала с Рори, прости Господи, а Дерек хотел быть на моем месте. Сплошное безумие. Я полностью утратила контроль. А все потому, что отступила от Господа. Забыла о том, чему Он нас учит.

Хог: И как это было — состоять в тайном браке?

Тьюлип: Я себя презирала. Да, мы были мужем и женой, все честь по чести — ну, по крайней мере, некоторое время, но газетчики из меня сделали какую-то подстилку. И мне пришлось это проглотить. Трису ведь надо было поддерживать свой имидж.

Хог: Дерек считает, что вы — единственный на свете человек, который понимал Триса.

Тьюлип: (Пауза.) Трис… Он… он очень ранимый. Я бы даже сказала, застенчивый. Все, что от него исходит — и подлости, и шедевры, — все это рождается из неуверенности в себе. Именно поэтому я так и не смогла его возненавидеть, хотя временами очень даже хотела. В обществе других людей ему неуютно, и он так ничего и не смог с этим поделать. Ну а они в свою очередь… Никто из его знакомых и близких никогда не пытался по-настоящему его понять. Когда я с ним познакомилась, ему шел двадцать третий год. Музыка, которую он играл, его образ жизни… это все было совершенно новым. Знаете, что его, на мой взгляд, бесило? То, что все хотели, чтобы он на веки вечные остался этим агрессивным юнцом, играющим всю ту же агрессивную музыку. Ему не давали расти и развиваться — и творчески, и как личность. Например, он был очень доволен «Роком всех времен». Но этот альбом все отвергли. Наша совместная жизнь напоминала сказку. Мы были очаровательными избалованными детишками, которые могут заполучить любую игрушку, любое лакомство, не опасаясь, что кто-нибудь из взрослых вдруг возьмет и даст нам по рукам. Потом ребята купили эти очаровательные домики в Котсуолдс — сказочные, словно из «Алисы в Стране чудес». Сколько там было игрушек! Сколько зверей! Трис завел себе слона, жирафа… да у него там был целый зоопарк, совсем как у доктора Дулиттла. А потом в один прекрасный день Ти-Эс решил, что держать животных взаперти жестоко, и выпустил их на свободу. Местных жителей это, мягко говоря, не обрадовало… В Лондоне стало невыносимо. Нас преследовали фанаты. Иногда Джек возил нас в столицу, чтобы мы могли провести там вечер, но в основном мы жили за городом. У всех были свои повара. Нас окружали замечательные люди. Джордж и Патти Харрисон, Эрик, Кейт, Брайан, Вуди. Все наши друзья. Много девушек. Много кокаина, грибочков, мескалина, анаши…

Хог: А как у вас складывались отношения с Паппи?

Тьюлип: Паппи считал меня злой колдуньей, вскружившей головы Трису и Рори. Мол, ничего хорошего от меня для группы не жди. Со мной он вел себя паскудно. А потом уже не только со мной, а вообще со всеми — когда группе запретили выступать в США. Сельская жизнь его не привлекала. Он показывался, только когда группа собиралась, чтоб помузицировать. Все оборудование хранилось у Рори, так что, как правило, Паппи зависал именно у него.

Хог: Те выходные, когда он погиб, не стали исключением?

Тьюлип: Верно. Не стали.

Хог: Вы можете рассказать подробнее?

Тьюлип: Это произошло после того, как провалился альбом «Рок всех времен». Трис и Рори восприняли случившееся очень близко к сердцу. Им казалось, что их предали — и фанаты, и критики. Паппи винил себя за то, что группа не может отправиться в турне по Америке — это бы помогло раскрутить альбом. На тех выходных, когда все случилось, ребята собрались вместе, чтобы обсудить следующий альбом. Дело шло со скрипом. Думаю, они начали сомневаться друг в друге. Вы просто не представляете, как на них давили и Марко, и «И-эм-ай», а тут еще появилось столько классных новых групп. «Крим», «Траффик», «Прокл Харум». В те выходные в доме Рори не слышалось смеха. Там царила безрадостная атмосфера. А тут еще эта девица, с которой он тогда встречался.

Хог: Которая гадала на картах Таро?

Тьюлип: Да, она самая.

Хог: Вы помните, как ее звали?

Тьюлип: (Пауза.) Нет. Просто какая-то девушка — и все. Она у Рори не задержалась. Он вообще ни с кем подолгу не встречался. Так вот, они сидели в музыкальной комнате, поигрывали, разговаривали, пили шампанское. Марко как раз только что уехал в Лондон.

Хог: А он что делал в Котсуолдс?

Тьюлип: В основном доводил ребят до белого каления. Мы с Джеком и еще парой друзей и их девушек были на кухне. На начальных этапах работы ребята предпочитали оставаться друг с другом наедине, зрители их нервировали. Помню, они спорили. Вдруг раздался жуткий грохот. Вбежал Дерек, бледный как полотно, и выпалил: «Джеки, Паппи потерял сознание, и мы не можем его откачать». Мы кинулись в комнату и увидели его на полу возле барабанной установки. Джек принялся делать искусственное дыхание, ну а мы… все остальные начали искать, что за дрянь принял Паппи.

Хог: И ничего не нашли.

Тьюлип: Ничего. Таблеток нигде не было. К тому моменту, как приехала скорая, он уже умер. Господь забрал его у нас.

Хог: Полагаете, Господь действовал сам, без посредников?

Тьюлип: О чем вы?

Хог: Трис считает, что Паппи отравили. Причем кто-то из ближайшего круга знакомых.

Тьюлип: Вина лежит на нас всех.

Хог: На всех?

Тьюлип: Он умер из-за наших грехов. Именно из-за них Господь забрал его к себе. Это была Божья кара. Всевышний хотел указать нам на то, что мы живем во грехе. Но мы оказались слепы. Мы не поняли, что Он хотел нам сказать. И дальше стало еще хуже. Больше наркоты, больше страданий, больше смертей. После смерти Паппи «Мы» уже были не те. Ребята работали с барабанщиками со студии, но ни один из них Паппи даже в подметки не годился. Теперь все внимание было на Рори с Трисом. «Мы — двойное лихо» — альбом, который вышел после смерти Паппи. Настоящий бесшабашный рок. Ребята окончательно отказались от блюза. И от кислоты тоже. Начиная с этого момента, они отдавали предпочтение коксу, героину и спиду. Мы крепко подсели на героин — все втроем. Господи, прости, тогда я спала уже с ними обоими.

Хог: И как они к этому относились? Они дрались из-за вас?

Тьюлип: Никогда. Отношения друг с другом были для них куда важнее — пусть они это никогда и не признавали. Никакая женщина не смогла бы тут ничего изменить.

Хог: Даже вы?

Тьюлип: А уж я тем более. Новый альбом выстрелил. Ребята стали популярней прежнего и начали вести себя как настоящие паскудничающие звезды. Выводить людей из себя. Обдалбывались и дебоширили. Словно испорченные в край мальчишки, прощупывали границы дозволенного. А потом отправились в турне. Как бы мне хотелось все это забыть. Когда им разрешили вернуться в Америку и они поехали туда на гастроли в шестьдесят восьмом, я решила составить им компанию. Ну, по крайней мере, попыталась. В них проснулся мачизм. Заливали гостиничные номера водой из пожарных шлангов. Выбрасывали мебель из окон на улицу. Однажды в Детройте Рори устроил в гостинице безобразный скандал из-за того, что ему хотели дать номер на втором этаже. Когда я спросила, а что в этом такого, он ответил, что «ни хера не прикольно базарить с фанатками из окна второго этажа». В Канзас-Сити я зашла утром в номер и увидела Триса в нашей постели с двумя девицами и чей-то ручной обезьянкой. Я уехала. Я просто больше не могла это выдержать. На следующий год, когда они выпустили альбом «Мозгоклюйство» и собирались в рекламное турне, Рори предложил мне поехать с ними. Я не хотела, но он буквально умолял меня. Я поехала. Для всех я была супругой Триса, но при этом жила с Рори. Безумие… Меня подруги вечно спрашивали, кто лучше в постели — Рори или Трис? А я отвечала, мол, это все равно что сравнивать кокс и герыч, от обоих дикий кайф, только не понять, от чего в итоге сдохнешь. По крайней мере, Рори меня не бил.

Хог: А Трис, значит, бил?

Тьюлип: Трис под героином часто становился агрессивен. Однажды мне нос сломал. Альбом «Мозгоклюйство» месяцев пять был лидером продаж. Потом вышел еще один: «Мерзость, мерзость», почти такой же успешный. Именно тогда ребятам пришлось выбрать место, чтобы залечь на дно — ими заинтересовалась налоговая.

Хог: Трис перебрался в Лос-Анджелес.

Тьюлип: А Рори и Дерек — в Италию. Я осталась дома и попыталась разобраться с собой. Слезла с наркотиков. Потом отправилась в Италию и порвала с Рори. Затем полетела в Штаты, чтобы повидаться с Трисом. Он жил в Малибу — снял там особняк. Трис был уже на грани. Кололся. Пил. Сильно пил. Тусовался с тем, кто разделял подобные интересы, вроде Муна или Денниса Уилсона из «Бич бойз». С Деннисом они подружились после турне шестьдесят восьмого года, когда тот жил на бульваре Сансет. Денниса уже нет в живых. Накануне моего приезда полиция задержала Триса за то, что он на своем «порше» гнал по автомагистрали со скоростью двести сорок километров в час. И это при том, что его к тому моменту уже лишили прав. Мне пришлось внести за него залог, иначе его бы просто не выпустили. Я увидела, что он изменился. К худшему. Он был преисполнен злобы на весь белый свет. Злобы и ненависти.

Хог: И в чем же была причина?

Тьюлип: Об этом лучше спросить его самого. Он не желал мне открываться. Именно поэтому я от него ушла. Ну и из-за героина. Снова мы сошлись только после того, как к нему приехали Джек с Дереком и, по сути дела, оттащили от края пропасти. Только когда он взялся за ум, я снова его приняла. У нас родилась Вайолет. А потом мы снова расстались — уже навсегда. Сейчас все события тех лет будто в тумане. Я даже не могу припомнить, как выглядело большинство наших знакомых. У меня сохранился фотоальбом, но вот уже много лет я не могу себя заставить заглянуть в него. Это выше моих сил. Между прочим, я очень много фотографировала сама.

Хог: Я бы с большим удовольствием посмотрел.

Тьюлип: Если честно, я мечтала когда-нибудь стать фотографом. Дэвид Бейли говорил, что у меня неплохо получается. Но я так и не довела дело до конца. Как всегда. Единственное, что у меня получилось, так это сломать себе жизнь. Если бы я не уверовала, меня бы сейчас уже не было в живых. Я была бы мертва, как Рори. Бедный, несчастный Рори.

Хог: Буду крайне признателен, если вы покажете мне альбом.

Тьюлип: М-м-м? А-а-а… он где-то тут. Мне пришлось его спрятать, когда я увидела, что в нем копается Вайолет. Копается в моем прошлом. Я его поищу. Заходите завтра.

Хог: Спасибо, непременно зайду.

Тьюлип: Всю свою жизнь я была моделью. Ничем другим не занималась. А какая же это работа? Ты просто кусок мяса — только и всего.

Хог: Как вы относитесь к тому, что Вайолет пошла по вашим стопам?

Тьюлип: Это ее жизнь.

Хог: А к Ти-Эс?

Тьюлип: Что к Ти-Эс?

Хог: Какие чувства вы сейчас к нему испытываете?

Тьюлип: Уже никаких.

(конец записи)

Глава 8

Лулу избаловалась.

Лакомства, которые ей готовила Мерили, в сочетании с отсутствием физической активности притупили ее охотничьи инстинкты. Когда я вошел в домик Мерили, Лулу не выразила особого восторга. Честно говоря, она вообще не отреагировала на мое появление.

Я наклонился и почесал ее за ухом. Лулу обнюхала мне пальцы. Вела она себя сдержанно, словно перед ней почтальон или сантехник. Я не виделся с раненой страдалицей целых два дня. И вот она — расплата за мою черствость.

— Это переходит все границы, — твердо произнес я. — Я уже устал извиняться перед тобой. И ты прекрасно знаешь, что я не могу сидеть с тобой круглые сутки.

Я протянул руки, чтобы вынуть ее из кроватки. Лулу, недовольно заворчав, попыталась вывернуться. Но я-то больше и сильнее. Я поднял ее и поднес к груди. Обычно в таких случаях она прижимается ко мне, кладя голову на плечо, будто мы с ней танцуем медленный танец. Сейчас же она задергалась у меня в руках, требуя, чтобы я опустил ее на пол. Ладно, будь по-твоему.

— Ладно, мученица, — сказал я, направляясь к телефону. — Сама увидишь, чем обернется для тебя такое поведение.

Трис все еще спал и не мог подойти к телефону. Я попросил Памелу передать, что следующим вечером припозднюсь, потому что хочу взглянуть на фотоальбом Тьюлип. Памела заверила меня, что все в точности передаст мистеру Скарру. И добавила, что ей очень понравилось переносить на бумагу записи наших последних нескольких бесед.

— Мне кажется, я начинаю его понимать, Хоги.

— Рад за вас. — Мне и вправду было приятно, что Памела заметила разницу. Он действительно начал раскрываться передо мной. Вот бы еще узнать, кто в меня стрелял. Вот тогда можно было бы сказать, что наблюдается определенный прогресс.

У меня как раз оставалось время, чтобы понежиться в ванне с бокалом лафройга — дымные нотки уже не вызывали у меня отторжения. Закончив омовение, я как раз успел к очередному выпуску «Гигантских морских червей». Сам не знаю почему, но я подсел на этот документальный сериал. То ли привык, то ли просто засиделся в Англии.

Когда серия подошла к концу, я надел новый пиджак на черную водолазку и выудил банку скумбрии для Лулу. Она уставилась на нее с таким восторгом, словно я держал в руках элитный корм для собак. Я ласково попрощался с Лулу, втайне надеясь, что ей станет стыдно за холодный прием. Впрочем, я понимал, что мои надежды напрасны.

Поскольку «мини» все еще была в ремонте, я ездил на дизельном «пежо». Он разгонялся до сотни за сутки, холодильника не было, но в нем меня охватывало чувство ностальгии. Точно такой же дизельный «пежо» был у меня в Периге, где я питался паштетом из гусиной печенки, запивая его ледяным «мон-базияком», и работал над самой первой, черновой версией своего романа «Наше семейное дело». Эх, молодость, молодость.

Я припарковал автомобиль у служебного входа в театр, взял букет и встал у дверей, словно швейцар, — дожидаться Мерили. Опрятно одетый джентльмен, постарше меня, также дежурил у дверей, карауля кого-то из труппы. Подозреваю, объектом его воздыханий был чувственный блондинчик по имени Стив.

Мерили вышла, одетая в свой любимый твидовый костюм от Пэрри Эллиса — Мерили очень плакала, когда узнала о смерти прославленного модельера. К этому костюму на этот раз Мерили подобрала шелковую блузку с высоким воротом, а также туфельки и пояс из кожи аллигатора. Мой букет ее умилил. К ней тут же устремились поклонники, выпрашивая автограф. Я прищурился от вспышек фотокамер. Нас застали вдвоем? Да, подобное поведение с нашей стороны могло показаться неосмотрительным, но мы с Мерили решили, что если будем вести себя так, словно нам есть что скрывать, то это будет пошло и безвкусно. В пошлости нас никто никогда не мог обвинить. Не собирались мы давать повода и сейчас.

— Как поживает Ти-Эс? — спросила Мерили, когда я под руку повел ее к машине.

— У меня начинает просыпаться к нему нечто похожее на уважение, — ответил я. — Нет, его никак нельзя назвать приятным человеком, но он и не старается быть таковым. Он понимает, что делает людям больно. Но при этом готов за это расплачиваться. Сейчас осталось не так уж много людей, которые так отдают себя творчеству. И при этом талантливы.

— Ты когда-нибудь мог представить, что станешь отождествлять себя с рок-звездой? — Мерили сжала мне руку.

— Это кто отождествляет себя с рок-звездой?

— Прости, милый, я, видимо, неправильно тебя поняла.

Мерили явно о чем-то размышляла. Пока мы ехали в ресторан, она сидела выпрямив спину и нервно сжимала пальцы. Я болтал о всяких пустяках, дожидаясь, когда она сама скажет, в чем дело. Мне пришлось набраться терпения — она молчала всю дорогу до очаровательного ресторанчика «Грейндж» на Кинг-стрит в Ковент-Гарден. Мерили продолжала упорствовать, пока мы пили мартини с двойными оливками. И пока мы расправлялись с биф-веллингтон[72] и двумя потрясающими бутылками «о-медóк». Только когда со стола унесли тарелки и подали кофе, Мерили выпалила:

— Зак хочет приехать.

— Надолго? — Я почесал за ухом.

— На… на пару дней. Ему кажется, что мы отдаляемся друг от друга. Ну, он так сказал. Он хочет…

— Выяснить отношения?

— Нет, мне так не показалось.

— И когда же он прилетает? Хотя бы примерно.

Мерили сглотнула и посмотрела на свою чашку с кофе:

— Завтра днем.

Я отодвинул кофе и заказал кальвадос. Затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Порой все происходит не так гладко, как хотелось бы, — попыталась утешить меня Мерили.

— И тем не менее все шло просто замечательно.

— Милый, Зак, как-никак, мой законный супруг. И он рассчитывает, что пока он в Лондоне, я буду себя вести как его жена.

— А на что рассчитываешь ты?

— Я давно уже ни на что не рассчитываю, — с горечью в голосе ответила она. — Чувствую себя выкуренной сигаретой.

— Ты не куришь. И не курила никогда.

— Твоя правда. Я просто кривляюсь. Все моя страсть к театральности. Извини, — она откинула волосы назад. — Пока Зак здесь, я буду ему верной женой. Буду стараться изо всех сил быть ему лучшей женой в мире, пусть даже сердце рвется на части. И мне очень-очень жаль. И тебя, и себя. Ведь я была так счастлива последние несколько…

— Перестань. Не надо. Я все понял. Вещи я заберу утром. Позвони, когда у тебя будет свободная минутка, договорились?

— Не ожидала, что ты окажешься таким покладистым, — Мерили озадаченно посмотрела на меня.

— Когда-то покладистость проявила ты. Я плачу тебе тем же.

— Ну, я старалась, — ее взгляд потеплел.

Я опорожнил бокал с кальвадосом.

— Хорошо, что у меня универсал. Можно устроить Лулу сзади вместе с постелью.

Мерили смущенно закашлялась.

— Я думаю, что ей пока лучше пожить у меня.

— Мерили, это моя собака, несмотря на то что она сейчас ведет себя так, словно объявила мне бойкот.

— Это наша собака.

— Это моя собака. Я тебе уже говорил, мы с ней в комплекте: куда она, туда и я. Если она останется, то и я тоже.

— Да, я помню. Но пойми, со мной ей будет безопаснее.

— Она поедет со мной, и точка.

— Тебе все еще может грозить опасность.

— Я сказал — нет.

— Ты сможешь навещать ее, когда тебе вздумается. Оставь себе ключи.

— Мерили, ты понимаешь, что просишь отдать Лулу тебе?

— На время, — она накрыла мою ладонь своей. — Миленький, неужели ты не видишь, что без нее мне сейчас никак? Если она рядом, то словно рядом и ты. Если ты ее заберешь, я просто не переживу приезд Зака. Ну пожалуйста, мой хороший, очень тебя прошу.

Хорошо, что Мерили Нэш не служит силам зла. Если б она попросила, я без всяких колебаний застрелил бы хоть самого президента.

— А что будет потом? — спросил я.

— Мы же договорились не обсуждать эту тему.

— Плевать, Мерили.

— Ладно. Я готова выслушать твою версию.

— Мне кажется, все вполне очевидно.

— А вот мне — нет. Расскажи, если тебя не затруднит.

— С удовольствием. Что происходит в конце «Филадельфийской истории»?

— Опускается занавес.

— До этого.

— Я… я снова выхожу замуж за своего первого мужа, — покраснела Мерили.

— Ну? Эта концовка наводит тебя на какие-нибудь мысли?

— Счастливые концовки бывают только в пьесах, мой хороший, — вздохнула Мерили. — Причем в очень-очень старых пьесах.

— Лично мне счастливые концовки очень даже по душе.

— А мне всегда казалось, что ты в глубине души предпочитаешь трагические.

— За исключением спектаклей, где мне отводится одна из главных ролей.

На лбу Мерили проступили морщинки. Так происходило, когда она из последних сил сдерживала слезы.

— Боже… мистер Хоги, вам так идет черный цвет…

— А тебе идет все что угодно, впрочем, полагаю, ты это и сама знаешь.

— Девушке важно слышать подобное от своего мужчины.

— А я твой мужчина?

— Даже не знаю, мой хороший, — тихо ответила она. — Прости меня.

— Тебе не за что извиняться, — я взял ее за подбородок, поднял голову и на секунду утонул в ее зеленых глазах. — Пока ты моя, несмотря на то что у нас в запасе всего лишь один-единственный вечер.

* * *

Теряюсь в догадках, что нужно учудить, чтобы привлечь к себе внимание прохожих на улице Кинге-Роуд в Челси. Шаркая ногами, по тротуару брели обдолбанные панки в черных кожаных костюмах, щеголяя самыми разными, но при этом в равной степени омерзительными расцветками волос. По страдальческому виду панков создавалось впечатление, что спят они на гвоздях, а над их постелями развешаны портреты Сида Вишеса.

Я до сих пор не понял, что такое панк-движение. Вызов миру? Попытка самовыражения? Впрочем, наплевать. У меня своих проблем полон рот. Я только что распрощался с Лулу и Мерили, при этом не зная, увижу ли я их когда-нибудь снова. Прежде чем мы расстались, Мерили накормила меня овсяной кашей, и теперь мне казалось, что я наелся герметика. Меня мучила головная боль.

Я припарковал «пежо» у тротуара напротив дома Тьюлип. Когда я подошел к двери подъезда, то заметил, что она взломана фомкой. В месте взлома из дверной рамы во все стороны торчала щепа. Я огляделся по сторонам. Прохожие не обращали внимания ни на взломанную дверь, ни на меня. Казалось, их вообще ничего не интересовало. Я вошел в подъезд.

Тьюлип жила на втором этаже. Дверь в ее квартиру тоже оказалась взломана — точно так же, как и дверь в подъезд. Я переступил с ноги на ногу. Что мне делать? Зайти? Для этого нужен человек совсем иного склада. Мужественный, хладнокровный. И желательно в сопровождении питбуля.

Почувствовав, как у меня пересохло во рту, я прислушался — не доносится ли из квартиры каких-нибудь звуков. Тишина. Я постучался и позвал Тьюлип по имени. Тишина. Я вобрал в грудь побольше воздуха. Затем толкнул дверь и вошел в квартиру.

Стенной шкаф в прихожей оказался выпотрошен. Его содержимое: шарфы, сумки, старая куртка из оленьей кожи, отделанная бахромой, и дождевик, украшенный цветочками психоделической расцветки, который был даже старше куртки, вместе с остальными вещами были раскиданы по полу.

Я снова позвал хозяйку по имени.

В обшарпанной гостиной во время своего первого визита я приметил телевизор и дешевый стереомагнитофон. И то, и другое пропало. Полки, где они стояли, теперь пустовали. Остались только пыльные контуры. Очень толстые. Мне было даже страшно представить, что у Тьюлип творится под кроватью. Оставалось надеяться, что мне не придется туда заглядывать.

Я позвал Тьюлип по имени.

Ящики комода в спальне были выдвинуты. Повсюду виднелись раскиданные носки, футболки и нижнее белье. Опустошенная шкатулка из-под драгоценностей лежала на боку на туалетном столике. Налетчик не обошел своим вниманием и стоявший в спальне шкаф. На полу валялись сваленные в кучу платья, а на ней — раскрытые коробки из-под обуви.

Шкафчик с лекарствами над раковиной в ванной был настежь распахнут. В раковине валялись открытые баночки. Разноцветные таблетки медленно таяли под капающей из крана водой.

Я снова позвал Тьюлип по имени.

Затем я повернулся и едва не налетел на нее.

Тьюлип стояла прямо за моей спиной на пороге кухни, выпучив по-прежнему красивые глаза, бледная как смерть. Она показывала куда-то в сторону гостиной, силясь мне что-то сказать, но, к сожалению, ей мешал большой кухонный нож, который кто-то всадил ей в живот. Она смогла выдавить из себя лишь какой-то булькающий звук и начала заваливаться прямо на меня. Я выставил руки. Хозяйку квартиры никак нельзя было назвать пушинкой. Мы оба повалились на пол, причем Тьюлип оказалась сверху. Думаете, потом мне это не снилось в кошмарах? Как бы не так! Я как можно аккуратнее спихнул ее с себя и перевернул на спину. Впрочем, церемонился я напрасно. Тьюлип уже была мертва.

Не знаю, кто был налетчик, но он не побрезговал и серебряным крестиком, который Тьюлип носила на шее.

* * *

Британская пресса подала убийство некогда известнейшей красавицы-модели Тьюлип как печальный финал-постскриптум эпохи шестидесятых. Первые полосы пестрели старыми гламурными фотографиями погибшей и воспоминаниями тех, кто ее знал. Ну или утверждал, что знал. Газеты пореспектабельней принялись вспоминать других звезд шестидесятых, уже отошедших в мир иной — Брайана, Хендрикса, Паппи, Муна. Бесстыжая желтая пресса со смаком обсуждала лишний вес Тьюлип, рассказывая о том, сколько времени она отдавала секте, именуемой «Церковь Жизни», в какой жалкой конуре прожила последние годы и умерла.

А я ведь был в той квартире. Да, не дворец, но конурой это я бы тоже не назвал.

Джей Вайнтроб от имени Тристама Скарра опубликовал краткое заявление для прессы: «Тьюлип была единственной женщиной, которую я когда-либо любил. Она подарила мне дочь — моего единственного ребенка. Несмотря на то что в последние годы мы жили раздельно, наши чувства оставались прежни-ми. Я всегда буду ее любить, и мне будет очень ее не хватать».

Этим единственным комментарием по поводу убийства Ти-Эс и ограничился, да и тот был не его. Он просто не смог бы его написать. Гибель Тьюлип столь сильно его потрясла, что врач посадил его на успокоительные.

Заявление для прессы сочинил я — почему бы и нет, раз Трис все равно пользуется моими услугами. Главное, не просите меня придумывать текст благодарственных записок — от этого я делаюсь раздражительным.

Наш редактор специально позвонил из Нью-Йорка, желая убедиться, что я держу руку на пульсе. Я заверил, что ему не о чем беспокоиться — я в самой гуще событий, вплоть до пятен крови на плаще. Редактор сообщил, что журнал «Роллинг стоун» щедро заплатит, если я напишу о случившемся статью, которая, с его точки зрения, «офигенно поможет раскрутить» автобиографию Триса. В ответ я сказал, что это блестящая мысль, и солгал. Я совершенно не собирался писать о гибели Тьюлип. Просто редакторы любят, когда с ними соглашаются — им от этого становится веселей на душе. Такие уж они люди. В особенности это касается редакторов, использующих словечки вроде «раскрутить».

Журналисты в один голос утверждали, что Тьюлип, вернувшись домой, обнаружила там грабителя, от рук которого и погибла. Пропали все мало-мальски ценные вещи, в том числе и часть лекарств. Это наводило на мысль о том, что убийца был наркоманом.

Впрочем, у полиции эта версия вызывала определенные сомнения. Об этом я узнал от Фарли Рута, того самого стеснительного рыжеволосого следователя с кривыми зубами, одетого во все тот же зеленый костюм. Утром, через два дня после случившегося, он приехал в Гэдпоул в сопровождении неразговорчивого полицейского в форме. Мы втроем присели за кухонный стол. Памела поставила греться чайник.

— Рад вас снова увидеть, господин инспектор, — сказал я.

— Вы очень любезны, мистер Хог.

— Хоги, — поправил я.

— Ну да. Хоги. Ну и пока суть да дело, мне хотелось бы сказать, что я не…

— Ваша шея выглядит гораздо лучше. Попробовали тальк?

Рут покраснел, невольно кинув взгляд на полицейского в форме, который изо всех сил старался сдержать улыбку.

— Да. «Флорис». Номер восемьдесят девять. Мне сразу полегчало, как вы и говорили. Спасибо.

Памела подала нам чай и булочки, после чего удалилась в прачечную, где пыталась вывести пятна крови с моего плаща. Не знаю как. Я никогда не выведываю у мастеров секреты их ремесла.

— Как обстоят дела с пулями? Хоть одну удалось найти? — спросил я Рута.

Он взял булочку и впился в нее зубами, отчего стал похож на суслика.

— Пока нет, сэр, — ответил Рут, жуя. — Но мне хотелось бы поговорить с вами о другом деле — убийстве мисс Тьюлип. На первый взгляд, все вроде бы ясно. Она возвращается домой, застигает грабителя на месте преступления, грабитель ее убивает. Иными словами, мисс Тьюлип просто не повезло. В этом районе квартиры обносят достаточно часто. За последние недели было несколько случаев, хотя, правда, пока обходилось без убийств.

Я сделал глоток чая, дожидаясь продолжения.

— Все вроде бы ясно, но мне не нравится одна деталь, — промолвил Рут.

— И это…

— Вы, сэр.

— Я?

— Так точно, сэр. Мне не хочется торопиться с выводами, но за последние несколько дней вы уже второй раз становитесь участником крайне неприятного происшествия. Первое из них я готов счесть банальной случайностью, неблагоприятным стечением обстоятельств — уличная перестрелка, вы случайная жертва… Но потом вы оказываетесь на месте преступления… Вы понимаете, к чему я клоню?

— Пожалуй, что да. — Я подергал себя за ухо.

— Рад это слышать, — с довольным видом кивнул Рут. — Итак, Хоги, вы можете объяснить, как так получилось, что вы за крайне непродолжительный промежуток времени угодили в две переделки?

— Не могу.

Рут пристально смотрел на меня. Мой ответ его явно разочаровал.

— Ясно, — после продолжительного молчания произнес он. — Вы сказали следственной бригаде, приехавшей на вызов, что мисс Тьюлип назначила вам встречу. Позвольте уточнить, зачем вам понадобилось с ней встречаться?

— Я вам уже говорил: я помогаю Трису Скарру писать мемуары.

Рут попросил меня назвать фамилию главного редактора. Я назвал ему любителя раскручивать книги. Рут кивнул и попросил меня рассказывать дальше.

— Тьюлип сыграла в жизни Триса важную роль, — продолжил я. — Именно поэтому я встретился и пообщался с ней. А потом мы договорились еще об одной встрече.

— И как она вам показалась?

— В каком смысле?

— Я о ее душевном состоянии.

— Немного с тараканами в голове, как и все мы. Может, у нее их чуть больше.

Рут кивнул:

— Она не говорила, с кем поддерживает отношения?

— Нет. Но она упомянула, что много времени посвящает работе в церкви.

Рут полистал блокнот:

— Ага. Ну да. Основателя зовут отцом Бобом. Когда-то он торговал наркотиками. Даже посидеть за это успел. Кроме того, есть вопросы насчет действительности его богословского образования.

— Полагаете, он имеет какое-то отношение к убийству?

— Нет, я полагаю, что отношение имеете вы, Хоги, — спокойно произнес Рут.

Он сидел напротив меня, ожидая моей реакции, — худой, руки покрыты веснушками, взгляд — бесстрастный. Вся его застенчивость куда-то подевалась.

— Спасибо за прямоту, инспектор, — промолвил я, откашлявшись.

— Я, знаете ли, очень люблю прямоту. И я, на самом деле, вовсе не…

— Прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете. Я и сам был бы рад, если мог бы объяснить случившееся со мной. Точнее, вокруг меня. Но не могу. Вы уж извините. Мне очень жаль.

— А уж мне-то как…

— Но при этом я готов предложить вам сделку.

Рут кинул взгляд на своего коллегу' в форме и снова уставился на меня.

— Сделку?

— Да. Если вдруг что-нибудь узнаю, я вам об этом непременно сообщу. При одном условии. Если вы прямо сейчас поделитесь кое-какой информацией.

— Я не заключаю подобных сделок, сэр, — твердо сказал Рут.

— Печально.

— Что вы хотите узнать? — Рут сглотнул и наклонил голову.

— Вы составили опись найденного в квартире Тьюлип?

Рут повернулся к коллеге, который кивнул в ответ.

— Вы можете добыть для меня копию этой описи? — спросил я.

— Зачем она вам? — нахмурился Рут.

— Скажем так, она мне нужна.

Рут задумался.

— Ладно, вы ее получите, — сказал он и допил чай.

Памела, словно по мановению волшебной палочки, тут же появилась из прачечной:

— Еще чашечку, господин инспектор?

— Спасибо, мадам. Вынужден отказаться, — ответил он. — И я вовсе не…

— Может, тогда еще булочку? — предложила экономка.

— Спасибо, нет. Но я был бы рад пообщаться с мистером Скарром. Если это, конечно, возможно.

— Боюсь, что никак не получится, — покачала головой Памела. — Мистер Скарр и без того не отличался крепким здоровьем, а гибель Тьюлип окончательно его подкосила. Доктор категорически запретил его беспокоить.

— Да-да, конечно. Мне очень жаль. Простите за бестактность. — Рут встал. — В таком случае мы, пожалуй, пойдем.

Я проводил полицейских. Мы миновали охрану у парадного входа, камеры наблюдения и прожекторы.

— Серьезно же он относится к безопасности, — покачал головой Рут, садясь в неброский «Остин-метро».

— Ему нравится чувство защищенности, — ответил я. — Не смею его за это упрекать.

Рут опустил стекло и высунул голову:

— У меня к вам, Хоги, еще один вопрос.

— Я вас слушаю.

— Что это за сэндвич такой?

— О-о-о… это настоящее лакомство для героя. Нарезанный стейк, жареный лук, грибы, и все это залито расплавленным сыром.

— Ух ты! С удовольствием такой бы съел.

— Хотите хоти, сделанный по всем правилам, поезжайте в Филадельфию. Ну, туда, где Колокол Свободы[73]. Не самое плохое место на этом свете.

— Вряд ли я туда соберусь в ближайшее время.

— Как и Уильям Филдс[74].

* * *

Мне показалось, что Трис изменился. Отчасти дело было в волосах, которые подровняла Памела, эта всесторонне одаренная женщина. А потом до меня внезапно дошло — я впервые увидел Триса при свете дня. Сейчас он выглядел еще более жутко, чем в тускло освещенных покоях своего особняка, и еще сильнее напоминал восставшего из могилы мертвеца. Сходство с трупом усиливалось из-за невероятной бледности.

Мы отправились на похороны Тьюлип вместе, устроившись на заднем сиденье «роллс-ройса». Прощание организовали в церкви, которой покойница последние годы жизни отдавала столько своего времени. Трис надел темно-синий костюм в белую полоску, белую рубашку, черный галстук и высокие ботинки. Выражением лица он походил на растерянного потерявшегося мальчугана. Джек и Вайолет сидели впереди. Джек с мрачным видом вел автомобиль. Вайолет, в черном платье и с собранными на затылке роскошными черными волосами, то и дело шмыгала носом. Впервые с момента нашего с ней знакомства она выглядела на свой возраст.

Впереди нас ехал автомобиль с четырьмя телохранителями.

— Я все собирался поблагодарить тебя, Хогарт, — тихо промолвил Трис.

— За что?

— Я про заявление для прессы, что ты написал. Хорошо получилось. С душой. Лучше бы и я не смог сказать.

— Да ладно вам, не смогли бы. Вам просто нужно время, чтоб прийти в себя.

Он затянулся до самых печенок сигаретой, выпустил дым из своих знаменитых раздувающихся ноздрей.

— Спасибо. Я в самом деле очень признателен.

— Да ладно вам. Раз мы с вами оба умеем шевелить ушами, значит, нам надо держаться вместе.

— Это точно. — Трис посмотрел в окно. — Это правда, Хогарт.

— Вы о чем?

— Да про то, что сказал Дерек — мол, у меня друзей нет. И в самом деле — нет. Ну, настоящих. Больше уже нет. Я… я не так просто их завожу, но уж если подружился с кем-то, то уж навсегда. И потому нельзя сказать, что ее больше нет. Ну, или больше нет Рори. Они тут. — Он постучал пальцем себе по голове. — Они все еще тут.

— Понимаю.

— Что, правда понимаешь, корешок?

— Конечно. Я ведь и сам такой.

Он мне улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Вздохнул — про себя. Ну, наконец-то. Между нами постепенно устанавливаются доверительные отношения. Это вполне нормальный, я бы даже сказал, естественный процесс. Я добился, чтобы он открылся мне, поделился своими тайнами, секретами, мечтами, тревогами. А это никогда не произойдет если между нами не будет эмоциональной связи, причем работающей в обе стороны. Других вариантов нет. Ну, я, по крайней мере, о них не знаю.

Трис со всей силы ударил кулаком по обитому кожей сиденью.

— Черт бы ее подрал!

— Кого?

— Судьбу. Ну почему Тьюлип? Почему убили именно ее?!

Я взглянул на него и тихо произнес:

— Знаете что, Тристам? Судьба тут ни при чем.

Он сощурил набрякшие глаза и посмотрел на меня. Затем потянулся к кнопке на дверной панели.

— Прошу меня извинить, ребята, но нам надо потолковать с глазу на глаз.

Поднялось стекло, отделившее переднее сиденье от заднего. Теперь Джек и Вайолет нас не слышали.

— Ты что такое говоришь, Хогарт? А ну-ка, поясни.

— Это было не просто ограбление.

— В каком смысле?

— Взлом, кража ценностей, бардак в лекарствах — все это на самом деле для отвода глаз, чтобы скрыть истинную цель.

— Ив чем же она заключается?

— К Тьюлип кто-то наведался в гости — кто-то, кого она знала. Этот кто-то убил ее и кое-что забрал. Кое-что важное для них с Тьюлип, и больше ни для кого.

— О чем речь?

— О ее фотоальбоме. Сегодня утром я видел опись вещей, составленную полицией в ее квартире. Альбом там не значится. Он пропал.

Трис затушил окурок и прикурил новую сигарету.

— Ну да, точно… Памми говорила, что ты позвонил и сказал, что собираешься к Тью, посмотреть альбом. — Он почесал голову. — Вот только я не помню никакого альбома.

— Тьюлип сказала, что любила фотографировать.

— Это как раз я помню, — хохотнул он. — Вечно лезла мне в рожу со своим сраным «Никоном».

— Она сохранила фотографии. Те, что делала во время ваших турне, концертов, в домашней обстановке. Фото из Лондона, Парижа, Нью-Йорка — со всего света.

На лице Триса промелькнуло странное выражение — словно на него вылили ушат ледяной воды. Краткий миг — и он снова стал самим собой.

— Видимо, в альбоме имелось некое фото, которое я ни в коем случае не должен был увидеть, — продолжал я, — фото, которое могло подсказать, кто убил Паппи и кто стрелял в меня. Увы, теперь нет ни фото, ни Тьюлип. А ведь Тьюлип могла связать все воедино. Именно поэтому ее и убили. Теперь мы никогда не узнаем… Разве что…

— Что, Хогарт?

— Ничего. Так, мысль промелькнула.

— Ты полиции что-нибудь рассказывал?

— Нет. Пока нет.

— А почему? Мне показалось, что они…

— Это часть прошлого. Вашего прошлого. Это моя зона ответственности. Моя, а не их.

На лице Триса появилась кривая ухмылка.

— А еще ты все так же бесишься из-за того, что ранили твою собаку.

— А еще я все так же бешусь из-за того, что ранили мою собаку.

По крайней мере когда-то она была моей. Останется ли она со мной? Пока я в этом не был уверен. Я все еще ждал звонка Мерили. И пытался не думать о ней с Заком. Трис положил ладонь мне на руку.

— Кто это, Хогарт? Кто это все сотворил?

— Пока не знаю.

Но кое-какие мыслишки у меня в голове крутились, и довольно много. Я спросил Памелу, кому, кроме Триса, она рассказала о том, что я собираюсь посмотреть альбом Тьюлип. Оказалось, она сказала об этом Джеку, тому самому Джеку, который отлучался из поместья по делам в тот самый день, когда в меня стреляли. Мог ли на меня покушаться Джек? Конечно же, да. Кроме того, именно у Джека имелись к Паппи очень серьезные претензии. И именно Джек, в отличие от всех остальных, ни в какую не хотел говорить о прошлом. Джек отлично владеет оружием. Ну и не будем забывать о его связи с Вайолет. Может, и она замешана. Ей стрелять нравится? Нравится. А еще ей нравится воровать. Да, Джек отличный кандидат на роль подозреваемого. Впрочем, он не один. Ведь о моем намерении заглянуть в альбом могли узнать и другие. Тьюлип могла сама об этом рассказать. Кому угодно. Хоть Дереку. Хоть Марко. Убийцей мог оказаться любой.

Да, мыслишки у меня имелись. Слишком много.

Церковь Жизни располагалась на первом этаже потрепанного здания, находившегося на той же улице, где жила Тьюлип. У входа в церковь на тротуаре толпились бойкие репортеры, фотографы и телевизионщики с камерами, с нетерпением дожидаясь столь редкой возможности хоть одним глазком взглянуть на прославленного Ти-Эс. Когда мы подъехали, Трис весь напрягся и глубоко вздохнул. Джек выпрыгнул из машины первым и открыл ему дверцу.

Стоило Трису выйти наружу, как на него тотчас же обрушился целый шквал вопросов. Ти-Эс не ответил ни на один. Он ведь уже сделал заявление. Фаланге его телохранителей удалось каким-то чудом расчистить дорогу, и мы устремились внутрь здания. Трис покровительственно приобнял Вайолет, которая в туфлях на шпильках была выше отца сантиметров на пятнадцать.

Внутри Церковь Жизни напоминала столовую для бездомных. Обшарпанные столы со скамейками вдоль стен, бак с кофе, доска с объявлениями и резкий запах дезинфицирующего средства. За одним из столов напротив друг друга сидели Дерек Грегг и человек-чайник Марко Бартуччи. Больше никто не пришел проститься с бывшей законодательницей моды. Ее родителей уже не было в живых, а прессу не пустили.

В дальнем конце зала за кафедрой стоял отец Боб.

Сегодняшним утром отец Боб позавтракал яичницей, остатки которой виднелись в его черной кустистой бороде. На носу поблескивали очки в металлической оправе. Одет он был в мятые черные вельветовые брюки и заляпанную краской серую хлопчатобумажную фуфайку с грубо обрезанными у локтей рукавами. Предплечья покрывала густая поросль черных волос, которые выбивались и из-под верха фуфайки, сливаясь с бородой.

Перед ним на столе стояла урна с прахом Тьюлип.

Служба была краткой и совершенно обычной. Отец Боб произнес несколько слов о том, как мы все важны друг другу в жизни и смерти, после чего вручил урну Вайолет, поцеловав девушку в лоб.

Ти-Эс обнялся с Дереком и перекинулся с ним парой фраз. Чуть поколебавшись, обнял он и Марко, который плакал, не скрывая слез. Затем Трис направился обратно в машину. Джек тоже обнял Дерека, при этом аккуратно обогнув Марко. Марко это заметил. Я тоже. И это не ускользнуло от внимания Марко.

— Ужасная трагедия, мистер Хог, — промолвил Бартуччи, подойдя ко мне. — Просто ужасная.

— Вы совершенно правы, — кивнул я. — Кстати, когда вы с ней в последний раз виделись? Или разговаривали с ней?

— Давно. Я уж и не помню, — Марко нахмурился. — А к чему эти вопросы?

— Просто хотелось узнать, насколько вы были близки.

— Даже если человек тебе близок, с ним вовсе не обязательно регулярно поддерживать связь. Она была милее их всех, мистер Хог. Она… она могла запросто, не прикладывая для этого ни малейших усилий, разбить сердце. — Марко понурил голову, шмыгнул носом и, тяжело ступая, пошел прочь.

Я проводил его взглядом, гадая, есть ли в словах этого несчастного, грязного мелкого мошенника хотя бы капля правды.

Трис сидел ссутулившись на заднем сиденье «роллс-ройса» и смотрел в окно. Пока мы ехали по Лондону, он так и не сменил позы. Затем он резко выпрямил спину, открыл мини-бар и попытался налить себе бренди. Руки его так сильно тряслись, что все лилось на коврик. Я отобрал у него графинчик и наполнил бокал. Осушив его залпом, Ти-Эс откинулся на спину сиденья. Щеки его чуть порозовели.

— Все на том свете, — хрипло сказал он. — Все.

Я молча налил себе бренди.

— Остался один я. Понимаешь, Хогарт? Я следующий.

— Все верно. Вы следующий.

Он полыхнул взглядом.

— А ты умеешь ободрить, корешок, — прорычал он.

— Мы все следующие, Тристам. В конечном итоге всех ждет один и тот же финал. Тут уж ничего не поделаешь. Но мне хотелось бы попросить вас об одной услуге.

— Какой, Хогарт?

— Продержитесь еще чуть-чуть — я с вами еще не закончил.

Он коротко хохотнул и протянул мне пустой бокал.

Я его наполнил. Бренди мы допили вместе. К тому моменту, когда «роллс-ройс» въехал в ворота поместья, мы горланили припев песни: «Я хочу больше». На студийной записи голос Триса звучал гораздо лучше. Ну а мой голос был выше всяких похвал.

Глава 9

(Запись № 7 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 7 декабря.)

Хог: Тьюлип упомянула, что, когда вы жили в Лос-Анджелесе, вас что-то тревожило.

Скарр: Что именно она сказала?

Хог: Что вы не могли найти себе места, постоянно были на взводе, вели себя агрессивно, пили, принимали наркотики. А потом, когда она попыталась добиться от вас ответа, в чем причина вашего поведения…

Скарр: Я ее отхерачил по полной программе. Сломал ей нос, выбил пару передних зубов. Это было поздним вечером, а наутро я вообще ничего не помнил. Прикинь, Хогарт, каким я был обдолбанным. Она меня конкретно достала. Все нудила и нудила. Про герыч, про то, что я себя гублю. Само собой, все ради моего же блага, но я же никого тогда слушать не хотел. После того как я ее избил, она от меня ушла. Вернулась в Лондон. Когда я завязал, мы снова сошлись. К тому моменту она уже была на восьмом месяце. Ни слова мне об этом не сказала. Я от этого подохренел, конечно. Потом мы еще где-то с год прожили вместе и снова разбежались — уже навсегда. Так, теперь по поводу твоего вопроса. Меня в Лос-Анджелесе много чего тревожило. Мне уже стукнул тридцатник, а вел я себя по-прежнему как шестнадцатилетний пацан. Я будто бы протух, понимаешь? Меня все задрало — и музыка, и мой имидж, и концерты с турне, и Рори… Я хотел, наконец, повзрослеть. Но не знал как.

Хог: Да кто ж это знает. Мы не взрослеем, а только притворяемся.

Скарр: Сейчас-то я это понимаю, а тогда нет. Я просто знал, что прежним Ти-Эс быть уже не желаю, но не мог понять, кем хочу стать. Поэтому я и бесился. Пил. Чуть не сторчался. Винил во всем фанатов — мол, это из-за них я не могу выйти за рамки имиджа. Виноваты были все — и Рори, и звукозаписывающая компания. Все — кроме меня самого.

Хог: Вы по-прежнему оставались в топах?

Скарр: Да, но наше время уходило. Шестидесятые кончились. Появлялись новые музыканты, новые коллективы с новым звучанием. «Электрик Лайт Окестра», «Генезис», «Иес», Боуи, «Рокси Мьюзик». Нас начали оттирать. Всех нас. Господи, Маккартни писал музыку для сраного «Джеймса Бонда»[75]. Я считал, что Рори не дает мне расти. Рори считал, что я ему не даю расти. Мы перестали общаться. Со зла начали поливать друг друга грязью в прессе. Он обозвал меня свиньей и манипулятором. Я его — быдлом и хамом. В глубине души нам обоим было очень больно. Но мы не знали, что делать с этой болью, как себя вести правильно, по-взрослому, как полагается братьям. Вот мы и расстались. Он отправился в Италию. Записал свой сольник «Плохиш».

Хог: И как вы отнеслись к тому, что этот сольник стал хитом?

Скарр: Я был только рад за Рори. Ты что, Хогарт, не догоняешь? Никакого соперничества между нами не было. Это все придумали журналюги, чтобы продать побольше своих газетенок. Мы не враждовали. Нам просто было нужно чуть-чуть подрасти. А для этого следовало разойтись. Мне хотелось быть собой. Но как найти этого себя? Я был тогда словно груда битого стекла.

Хог: Это из-за наркотиков?

Скарр: (Пауза.) Я тогда их много принимал и ловил от этого кайф. Кислота расширила горизонты моего сознания. Нет, я не жалею, что ее принимал, и что курил то, что курил. А вот кокс с герычем — дело иное. Они могут захватить над тобой власть, особенно если в данный момент времени у тебя в жизни полный капец. В Лос-Анджелесе я очень крепко подсел на герыч. Впоследствии это стало серьезной проблемой.

Хог: Тьюлип рассказывала, что и приятели у вас были тогда под стать — Кит Мун, Дэннис Уилсон…

Скарр: Какой еще Дэннис?

Хог: Деннис Уилсон из «Бич Бойз».

Скарр: (Пауза.) А, этот… Да, точно, припоминаю… Но мы с ним никогда особо не дружили. Она… в общем, Тьюлип напутала. Уилсон просто чувак, с которым мы пару раз долбились вместе. Пойми, я же почти все время был либо обдолбанным, либо пьяным. Мне не хотелось трезветь, приходить в себя. Уж слишком херово все тогда было в жизни. Вот я и пытался забыться с помощью герыча и женщин, позволявших мне творить с ними всякую дичь… жуткие вещи. После того как от меня ушла Тьюлип, у меня их было много. По большей части они были из мечтательниц, грезящих о карьере актрисы. Они роскошно выглядели в бикини, а голыми — еще лучше. Я пользовался этими девками, девки пользовались мной. Получали свои пять минут славы — их фотографии появлялись в прессе, когда меня в очередной раз вышвыривали из мажорного ночного клуба за мое очаровательное поведение. Мун жил в особняке неподалеку, тоже рядом с пляжем. Некоторое время по соседству с нами жил Леннон. Я так понимаю, после того, как Иоко выставила его вон. Порой мы втроем тусили вместе, закидывались наркотиками и отжигали.

Хог: А музыкой вы в это время занимались? Вы ведь хотели расти и развиваться.

Скарр: Мы с Филом Спектором записали в студии пару блюзовых композиций. Работой я остался доволен. Рай Кудер играл на гитаре. Я — на губной гармошке. Кто тогда был в Лос-Анджелесе, тот и пришел нас в студию послушать: Бонни Рэйт, Стиви Стиллз, Леннон, Мун… Получилось вроде вечеринки. Я работал над альбомом, но загремел в больницу. Чертовски досадно. В итоге из всего альбома в свет вышел лишь один-единственный сингл: «Неумеха».

Хог: Что стало причиной госпитализации?

Скарр: Язва желудка, с кровотечением. Организм подобным образом намекал, что пора тормознуться, иначе хана. Приехали Дерек с Джеком, взяли меня под свое крыло. Увезли куда-то в пустыню, сняли мне дом с бассейном, наняли доктора, который наблюдал за мной круглые сутки. Короче, спасли мне жизнь.

Хог: И вы завязали?

Скарр: Завязал. Начал нормально питаться. Плавал два раза в день. Из выпивки — максимум бокал вина. А потом Дерек с Джеком уговорили меня поговорить по телефону с Рори. Он к тому времени стал типа богемой. Разъезжал по модным курортам. Летом — Ривьера, зимой лыжи в Гштаде. У него даже появилась постоянная любовница — молоденькая итальянская актриса по имени Моника, ей и двадцати лет еще не было. Она не брила подмышки. Господи, как же это было круто — снова пообщаться с Рори. Понимаешь, он же был мне братом. Думаю, во многом именно разлука с ним и снедала меня в Лос-Анджелесе. Мы стали созваниваться каждый вечер. Все говорили и говорили о том, что между нами произошло. А когда я достаточно окреп, поехал к нему в гости — в Ривьеру. Знаешь, когда я вышел из такси, у нас обоих сдали нервы, и мы разревелись, словно два сопляка. Мы хотели снова выступать вместе. Мы были к этому готовы. Но с одним условием: чтоб все было как в самом начале, до того, как мы стали звездами и началась вся эта херня.

Хог: И так появился «Джонни Гром».

Скарр: Ну да. Поначалу это было вроде такого прикола. А вот давайте представим, что нам всем снова по шестнадцать лет и мы играем рокабилли, короче типа Элвиса и Бадди Холли. Причем играем на инструментах того времени. Настоящий контрабас, из гитар — полые «рикенбакеры»… По сути дела, мы возвращались к своим основам. И чем больше мы это обсуждали, тем чаще задавались вопросом — а почему бы и в самом деле не попробовать? Мы все собрались, позвали Дерека, барабанщика, который тогда работал с нами, — Корки Кэрролла, отыскали потрясного саксофониста Джонни Алмонда. И впятером создали коллектив «Джонни Гром и молнии». Мы все делали так, словно на дворе пятьдесят седьмой год. Одевались в клетчатые пиджаки, галстуки, узкие брюки. Зачесывали назад волосы. Джек отыскал нам автобус пятидесятых годов, и в нем мы отправились в тур. Выступали только в небольших клубах, пили скотч с колой, курили любимые сигареты. Никакой наркоты. Никаких «наших» песен. Мы вообще вели себя так, словно группы «Мы» никогда не существовало. Кто-то думал, что мы это делаем с какими-то далеко идущими целями, но на самом деле мы просто ловили кайф. Мы даже записали альбом в студии, вживую. (Смеется.) Мы и думать не могли, что он станет настолько популярным.

Хог: Его успех дал старт ностальгии по пятидесятым. Кроме того, именно с тех времен вам стали приписывать фразу о том, что рок-музыка — это театр.

Скарр: В первую очередь то, что мы сделали, помогло нам разобраться с безумием последних нескольких лет. Мы с Рори выплеснули наши чувства в песнях, которые сочиняли в дороге, прямо в автобусе, совсем как в старые добрые времена. Так родился альбом «Новая эпоха».

Хог: «Настала новая эпоха, / ты больше не смотри назад, / забудем прошлые обиды, / мне очень дорог твой взгляд. / Мы будем жить теперь по-новому…» Вы и вправду зажили по-новому?

Скарр: В каком-то смысле — да. Мы снова сошлись с Тьюлип и были счастливы. Если взять музыку, то мы с Рори снова были на гребне волны. Наше воображение будоражили новые стили: регги, диско. А новые технологии звукозаписи! Нам не терпелось поскорей воплотить свои задумки в жизнь. Во многом «Новая эпоха» стала нашим лучшим альбомом. Это был шаг вперед. Для всех нас. Увы, надолго нас не хватило.

Хог: Что случилось с Тьюлип?

Скарр: Она родила Вайолет. И резко изменилась. Хотела, чтобы все поменялось: довольно, мол, этой жизни. Хватит этой грязи, этих бесконечных музыкантов. Все это она вывалила мне аккурат накануне нашего тура по Штатам для раскрутки «Новой эпохи». Отказывайся, мол, оставайся, или ты нас потеряешь. Паскудный выбор, согласись, но альтернативы у меня не было. Тью уперлась и не желала уступать. Я… я просто не мог отказаться от музыки. В ней вся моя жизнь. Так я потерял Тью. Вместе с дочерью. Самая большая жертва в жизни, на которую я решился ради музыки. И все же я на нее пошел. Больше у меня не было серьезных отношений ни с одной женщиной. Просто не мог, и все тут. Тью, после того как мы расстались, все сильнее отдалялась от меня. Обрела Бога. Связалась с этим преподобным Бобом и его жалкой крошечной сектой.

Хог: От полицейских я узнал, что он когда-то торговал наркотиками.

Скарр: Не удивлен. Следствие считает, что это он ее убил?

Хог: Думаю — нет.

Скарр: Тебе Рут еще что-нибудь говорил?

Хог: Нет. Полагаю, что сейчас ход за мной.

Скарр: Ты уже решил, что будешь делать?

Хог: Пожалуй, да.

Скарр: (Пауза.) Я вот все думаю — она сильно мучилась?

Хог: Не самая приятная смерть. Впрочем, не думаю, что смерть вообще бывает приятной. Я так понимаю, Джек похоронил урну с прахом в центре лабиринта?

Скарр: Да. А Вайолет посадила сверху тюльпаны.

Хог: Очень трогательно… Давайте поговорим об этих ваших последних гастролях. Я недавно пересматривал документальный фильм Кубрика…

Скарр: Я его так и не посмотрел. По понятным причинам.

Хог: Как вообще возникла идея снять документальный фильм о гастролях?

Скарр: Кубрик просто вышел на нас с этим предложением. Ну а мы такие — а почему бы и нет, вместе веселее. Господи, да с нами и так к тому моменту уже ехала целая толпа. У нас был свой самолет. Куча грузовиков со звуковым и осветительным оборудованием. Очень скоро мы уже затосковали по маленьким клубам и «Джонни Грому». Особенно после того, как Рори сорвался.

Хог: Сорвался?

Скарр: Он попросил эту итальянскую актрису, Монику, поехать с ним в турне по Америке. Вместо этого она ушла от него к Роману Полански, а он тотчас же запихнул ее в фильм, который в тот момент снимал. Рори никак не мог понять, что люди просто используют друг друга и на этом в большинстве случаев и строятся человеческие отношения.

Хог: В том числе и ваши отношения с Тьюлип?

Скарр: Я сказал, в большинстве случаев, корешок. Для Рори разрыв с Моникой стал серьезным ударом. Он снова взялся за старое и пустился во все тяжкие. Тоннами нюхал кокс и трахал малолеток. Нюхал и выступал, нюхал и трахался. Нюхал и творил дичь. Нюхал и начинал все сначала. Он вообще не ел. Сам не понимаю, как он при этом мог оставаться на ногах. Я бы не выдержал. Впрочем, в итоге не выдержал и он. После концерта в Денвере он вырубился за кулисами. Его пришлось отправить в больницу. В официальном заявлении мы наврали, что все дело в разреженном воздухе.

Хог: А чем занимались вы, когда Рори пустился во все тяжкие?

Скарр: (Смеется.) Честно? Молодость осталась в прошлом. Если бы я забил на строгий режим, то не смог бы скакать по сцене во время концертов на всех этих стадионах. Каждое утро я пробегал по три с половиной километра. Я был обязан давать себе полноценный отдых. Ну а бабы… Они меня привлекали уже куда меньше, чем прежде. Вдруг мне стало с ними скучно. Своих мозгов нет. Вкуса нет. Просто фигуристые куски мяса с набором дырок. Оказалось, что я слишком избалован Тьюлип. Она знала, чего хотела. У нее был вкус. Собственные мысли. Я так и не встретил никого, кто мог бы сравниться с ней.

Хог: Поговорим о гибели Рори?

Скарр: (Пауза.) Мы как раз допевали «Мы — двойное лихо» — это была наша песня на бис, именно ею мы заканчивали на тех гастролях каждый концерт. Я увидел, как впереди что-то полыхнуло, а потом Рори упал — у него из носа шла кровь. Я, честно говоря, подумал, что это из-за кокса, ну, из-за того, что он без конца его нюхал. Опять вырубился — совсем как в Денвере. До меня дошло в самую последнюю очередь, что на самом деле произошло, — только когда я увидел этого пидора, размахивающего пистолетом, и услышал, как кричит Дерек. А потом одна мысль только в голове и билась. Ну вот, опять — совсем как с Паппи. Опять. Опять. Опять. Но этого не должно повториться. Мы не можем потерять Рори. Почему никто не может ему помочь? Неужели это никому не под силу? — я просто не мог этого понять.

Хог: Вы даже забыли о ливерпульском выговоре.

Скарр: Да, мне говорили. Лично я этого не помню. Наверное, все дело в шоке. Когда я понял, что Рори больше нет, когда до меня это, наконец, доперло, знаешь, что я подумал? Жуткая мысль, доложу я тебе. Я подумал, что Рори сказочно повезло уйти вот так. С гитарой в руках на сцене. Он именно так и должен был умереть. Постареть? Превратиться в развалину вроде меня? Нет, это не для него. Так лучше… по многим причинам…

Хог: Есть определенная категория людей, вроде Джима Моррисона, которых просто невозможно представить в старости. К ней, несомненно, относится и Рори.

Скарр: Это точно. Он был воплощением рок-н-рол-ла. Вечно молодой. Тебе еще плеснуть вина, а, Хогарт?

Хог: Нет, спасибо. Мне вечером за руль, еду в город.

Скарр: По делу или развлекаться?

Хог: Ни то, ни другое.

Скарр: Ага. Значит, тебе звонила Мерили?

Хог: Не совсем.

Скарр: Не совершай того, о чем тебе потом придется сожалеть, корешок.

Хог: Хороший совет. Надеюсь вы не обидитесь, если я им не воспользуюсь.

Скарр: Кореша они на то и есть, чтобы не обижаться зазря. Если у вас с Мерили все срастется, буду рад с ней познакомиться. Слушай, может, привезешь ее ко мне на вечеринку?

Хог: Вечеринку?

Скарр: Ну да, решил в следующее воскресенье устроить здесь тусовку.

Хог: Ну и ну. И какой же повод? Рождество?

Скарр: А на хрена нужен повод, если хочешь повидаться с сотней старых друзей?

(конец записи)

Глава 10

Джек сидел у себя в офисе и чистил браунинг. Его мясистые, широкие, как у каменщика руки с любовью поглаживали ствол ружья. Рядом с ним на столе стояла наполовину пустая кружка портера. Некоторое время я наблюдал за ним сквозь приоткрытую дверь гаража, куда зашел за «пежо». Наконец, он заметил меня и кивнул. Я кивнул ему в ответ и решил, что сейчас самое время закинуть удочку.

— Что, у Вай сегодня на вечер другие планы? — будто бы между делом спросил я стоя на пороге.

Джеку явно понадобилось приложить максимум усилий, чтобы себя не выдать. Ему это почти удалось.

— Вы о мисс Вайолет? — уточнил он, продолжая натирать ружье. — Даже не знаю о чем вы, сэр.

— Да неужели?

— На что вы намекаете?

— Вы ведь близки? — Я показал на свой пах. — Очень близки…

Я хотел от Джека хоть какой-то реакции. Я ее получил. Сперва Джек отложил в сторону ружье, что было очень мило с его стороны. Затем он встал, подошел ко мне и закатил мне затрещину тыльной стороной ладони. Моя щека тут же онемела. Другой рукой он схватил меня за горло и рывком прижал к стене, приблизив свое побагровевшее лицо к моему. Изо рта у него пахло столь же неприятно, как и раньше.

— Не суй свой нос не в свое дело.

— Это моя работа — совать свой нос не в свое дело, — просипел я.

— В таком случае тебе ее лучше сменить.

— Не могу. Поздно. Я слишком старый.

— Не сбавишь обороты, долго не протянешь, ясно?

— Пожалуй, что да. Да.

Он меня отпустил. Только почувствовав толчок, я понял, что Джек держал меня на весу в нескольких сантиметрах от земли. Он сел и залпом допил пиво. Я молча стоял, растирая шею. Ощущения были такие, словно она только что побывала в тисках. Щека горела от удара.

— Какие мы нервные, а, Джек? — мягко произнес я.

Он уставился на меня, сощурился и заморгал, словно ему мыло в глаза попало. Затем он прикрыл лицо своими ладонями-лопатами и разрыдался.

— Она… она сводит… сводит меня с ума, мистер Хог, — разобрал я сквозь всхлипы. — У меня… никогда… никогда такого не было за всю жизнь… ни с одной женщиной… Не могу ни спать… ни есть… Мне… мне никак ее не выкинуть из головы. У меня… мне кажется, что я постоянно чувствую ее запах… Она такая живая… такая юная… Господи… я… я… вот-вот взорвусь!

Я сел и принялся ждать, когда он успокоится. Перестав плакать, Джек вытер рукой глаза и высморкался в ветошь, которой чистил ружье. Тряпка оставила на его щеке темное масляное пятно. Затем он протянул мне руку. Врать не буду — от этого я нервно дернулся.

— Хочу извиниться за то, что накинулся на вас, мистер Хог. На секунду потерял голову. Простите меня.

— Так в чем проблема? Она же спит с вами, так?

— Она играет со мной. Не хочет воспринимать наши отношения всерьез. Я постоянно прошу ее…

— Джек, поймите, она еще очень молода.

— Вас это смущает? — в его голосе снова послышались резкие нотки.

— Нисколько. Я и не думаю вас осуждать. Я просто хочу сказать, что она может быть не готова к серьезным отношениям.

— Ясно, — Джек кивнул. — И что мне делать?

— Я вам что, доктор Рут?[76]

— Кто такой доктор Рут?

— Кто такая, — поправил я. — Дайте Вайолет время.

— Не могу. Это все, мистер Хог. Она для меня та, единственная, — мне больше никого не надо. Мы могли бы тут жить вместе. Жить и быть счастливы.

— Дайте ей время, — повторил я.

— Она… — Джек опустил взгляд, — она заигрывала с вами?

— Заигрывала? Со мной? — я прокашлялся.

— Она сказала, что как-то ночью пробралась в вашу комнату.

— А, вы об этом. Думаю, она просто валяла дурака. Кроме того, я и так уже состою в отношениях. Ну, вроде того. Одним словом, Джек, вам не о чем беспокоиться на мой счет.

— Господи благослови вас, мистер Хог.

— Господь тут совершенно ни при чем.

Я потрепал его по плечу и вышел, оставив один на один с ружьем и душевными терзаниями. Джек мечтает жениться на леди Вай? Да я скорее стану председателем Федеральной резервной системы[77]. Думаю, Джек и сам это прекрасно понимает. Но это никак не влияло на его чувства к Вайолет. Она была любовью всей его жизни. И ни о чем другом он и думать не мог.

Пожалуй, я и сам, хотя бы отчасти, знал — каково ему.

* * *

В окнах домика Мерили горел свет. За занавесками кто-то ходил. Зак, наверное. Больше некому. Сама Мерили сейчас в театре, у нее спектакль.

Я сидел в «пежо», наблюдал за тенью за занавесками и размышлял о Джеке Хорнере. Думал о том, каково ему. Каково мне сейчас. Чувства — это паршивая штука. Лучше вообще ничего не ощущать.

Зак вышел из дома, когда часы показывали почти одиннадцать. Он худой и долговязый — совсем как я, вот только осанка у него такая, словно кто-то ему сунул под пальто вешалку. Пальто, кстати, у Зака было зеленое, из грубой шерсти, а на голове твидовая шляпа. Прежде чем удалиться, сунув руки в карманы, он убедился, что запер дверь. Походкой Зак шел нетвердой, судя по всему, он хорошенько заложил за воротник.

Если подумать, то все проще пареной репы. Завести «пежо». Переключить передачу. Набрать скорость. Переехать заносчивого мудака. Никто никогда ни о чем не узнает. Чего тут сложного.

Нет. Я сюда явился, чтобы совершить преступление иного рода.

Дождавшись, когда Зак свернет за угол, я направился к двери домика Мерили, на ходу нащупывая в кармане ключ. Когда я вставил его в замок, изнутри донеслось тихое подвывание. Стоило мне открыть дверь и затворить ее за собой, подвывание сделалось громче. Тряся ушами и виляя хвостом, навстречу мне через гостиную ковыляла Лулу.

— Ясненько, — холодно произнес я. — Теперь, значит, ты рада меня видеть.

Впрочем ее радость не шла ни в какое сравнение с моей. Я подхватил Лулу на руки и прижал к себе. Она облизала мой нос и попыталась забраться под пальто. Я принялся ее гладить и осыпать ласковыми прозвищами, которые не собираюсь сейчас повторять. Затем я попытался поставить ее на пол, но Лулу воспротивилась. Пришлось провести осмотр дома вместе.

Приятного в этом было мало. В спальне лежала его одежда. В ванной — его зубная щетка, парфюм и прочие туалетные принадлежности. Одеколон «Айс Блю Аква Велва»… Фу! Не удивительно, что Лулу так рада меня видеть. На кухне в раковине лежали тарелки, из которых они ели, бокалы, из которых пили. Я очень надеялся, что наткнусь на нечто, что поможет понять, как прошла их встреча и на что мне рассчитывать. Будь на моем месте настоящий детектив, возможно, он прочел бы эти улики, как открытую книгу. Ну а мне эта задача была явно не по силам. Я опустил Лулу на лежанку. Она стала протестовать и замолчала, только когда я поднял ее вместе с лежанкой и направился к двери. Открыв ее, я обнаружил перед собой настоящего детектива.

— Добрый вечер, Хоги, — поздоровался Фарли Рут. На нем были черный нейлоновый плащ и потертая кожаная шляпа. Детектив нервно крутил на пальце ключ.

— Добрый вечер, инспектор, — поприветствовал его я. — Мерили нет дома. У нее спектакль.

— Вообще-то, если позволите, мне бы хотелось поговорить с вами. И на самом деле я вовсе не…

— Разумеется, — кивнул я, приглашая его в дом. — Я вот собаку решил похитить, а тут вы… Кстати, как вы узнали, что я…

— Я за вами следил.

— Что, от самого поместья?

— Нет, мы работали в команде, слежку передавали по цепочке. Я перехватил вас недалеко отсюда.

Я даже не заметил хвоста. Журналист из бульварной газетенки был явным дилетантом. Чего нельзя сказать о Руте и его коллегах.

Я поставил лежанку с Лулу возле камина. Страдалица в смятении фыркнула, не понимая, что происходит. Мы же вроде собирались уходить?

— И зачем вы за мной следили? — поинтересовался я у Рута.

— Мне нравится знать, где кто находится. Считайте это моим фетишем. Надеюсь, вы не возражаете?

— Учитывая, какие на свете бывают фетиши, ваш достаточно безобиден, — заверил я полицейского. — Прошу вас, присаживайтесь.

Сняв шляпу и плащ, Рут опустился в кресло. Под плащом обнаружились клетчатые брюки и пиджак такой же расцветки. Смотрелся этот наряд не менее ужасно, чем зеленый костюм.

— Что у вас со щекой? — спросил Рут.

— Со щекой? Это у меня еще с детства. — Я аккуратно дотронулся до покрасневшего лица. — Ничего страшного, попал под горячую руку. Виски?

— С удовольствием. Я немного продрог.

Я налил два бокала лафройга и протянул один из них полицейскому. Рут с такой силой вцепился в бокал, что я испугался, что он его раздавит. Вздохнув, я опустился на стул напротив детектива.

— Хотелось бы знать — вы получили опись вещей? — спросил он и хлебнул виски, дернув огромным кадыком.

— Получил.

— И?

— Большое вам спасибо.

Я глотнул лафройга. Нет, все же с дымными нотками явный перебор.

Рут нахмурился и прикусил нижнюю губу выступающими передними зубами, в очередной раз напомнив озадаченного суслика.

— Вы же обещали делиться информацией.

— Обещал.

Рут терпеливо принялся ждать. Когда молчание затянулось, он прищурился и холодно посмотрел на меня.

— К вашему сведению, в деле о стрельбе на Сэвил-роу есть кое-какие подвижки. Пуля-жакан. Двадцатого калибра. Автобус проходил техосмотр, и механик обратил внимание на то, что в топливном фильтре что-то гремит. В автобусе обнаружилось пулевое отверстие. Мы проверили маршрут. В тот момент, когда в вас стреляли, он вполне мог находиться в непосредственной близости от Сэвил-роу. Естественно, у нас нет абсолютной уверенности в том, что это именно одна из тех пуль, которые выпустили в вас, но…

— Мы можем предположить, что так оно и есть.

— Да.

Я почесал ухо:

— Если мне не изменяет память, пули-жаканы используются главным образом для охоты на крупную дичь.

— Совершенно верно. Их применяют во избежание несчастных случаев. Обычная ружейная пуля, выпущенная на открытой местности, может пролететь километра полтора, представляя собой опасность для других охотников. А при стрельбе жаканом дальность куда меньше: метров двести — двести пятьдесят.

— Получилось установить, из какого именно ружья стреляли?

— Это невозможно. Пуля расплющилась.

— Плохо.

Ну что ж, даже несмотря на скудность полученных сведений, теперь у меня имелась пища для размышлений. Из подозреваемых можно было вычеркнуть Дерека — любителя старинных мушкетов. Впрочем, это не означало, что он не мог убить Паппи или Тьюлип. Но на Сэвил-роу в меня стрелял явно не он.

Рут отхлебнул скотч:

— Боже, какой изумительный виски.

— Вам не кажется, что в нем слишком сильно чувствуется дымный привкус?

— Отнюдь.

— Хотите еще?

— Хочу, но лучше воздержусь. Мне еще работать.

По сути дела, после этой реплики ему оставалось встать и уйти, но полицейский никуда не торопился. Уютно устроившись в кресле, он принялся меня разглядывать, цыкая передними зубами. Не самый приятный звук, доложу я вам.

— Ладно, — наконец, сказал я. — У меня действительно для вас кое-что есть.

— Превосходно. — Рут с довольным видом достал блокнот и ручку.

Снова вздохнув, я дал ему совет. Я попросил его кое-что выяснить. Нечто такое, что мог узнать только Рут — поскольку он, в отличие от меня, был полицейским и имел соответствующие полномочия. Я посоветовал побольше разузнать о Церкви Жизни.

— И что же именно мне нужно узнать? — поинтересовался Рут, делая пометку в блокноте.

— Кто ее финансирует. Кто платит за аренду помещения, содержит отца Боба…

— И что нам это даст?

— Может, и ничего, — пожал плечами я. — А может — очень даже многое.

Очень-очень многое, если мои подозрения оправдаются.

— Превосходно, — кивнул Рут. — Буду держать вас в курсе. — Он убрал ручку с блокнотом, встал, надел плащ, кинул взгляд на Лулу, молча наблюдавшую за ним со своей лежанки. — Скажите, Хоги, вы ведь шутили насчет похищения собаки?

— Нет, инспектор, я был совершенно серьезен.

Рут открыл рот, собираясь что-то сказать. Закрыл. Снова открыл и опять закрыл. Затем развернулся и шагнул в промозглый вечерний сумрак.

* * *

Да, состязаться с бывшей женой, которая во всем является идеальной, — дело непростое, но я сделал все, что мог. Как только мы вернулись в поместье, я тут же отнес Лулу на кухню, где Памела обласкала страдалицу и приготовила ей огромную порцию лосося с омлетом. После того как Лулу все это съела, я отнес ее к себе и положил на кожаное кресло у камина. Где-то с полминуты она сонно разглядывала пляшущее пламя, после чего смежила веки, вильнула разок хвостом и отправилась в царство Морфея.

Я же приготовил себе ванну с пеной. В оконные стекла постукивал дождь. Выбравшись из ванны и завернувшись в полотенце, я перенес Лулу к себе в кровать и улегся сам, взяв томик Ирвина Шоу. Лулу с довольным видом заворчала и заерзала, устраиваясь поудобнее на своем любимом месте.

Стоило мне открыть книгу, как на прикроватном столике затрезвонил телефон.

Мерили даже не сочла нужным поздороваться.

— Я так понимаю, она у тебя, — начала моя бывшая супруга голосом холоднее льда.

— У меня. И с ней все в порядке.

— Как тебе не стыдно, Хоги! Позорище! Как ты мог так поступить?

— Ты пойми, Мерили, она мне очень нужна.

— Ты мог бы позвонить. Мы бы могли что-нибудь придумать. Зачем было забираться ко мне в дом, словно вороватому кухаркиному сыну!

— Как же мне не хватает твоих образных выражений.

— Изволь объясниться.

— Мне не хотелось тебя понапрасну тревожить.

— Даю тебе еще одну попытку. Строить из себя мученика не в твоем стиле.

— Твоя правда. Ладно. Я не стал тебе звонить, потому что знал, что ты откажешь, а я не стану настаивать, потому что я тебя люблю. Такое объяснение тебя устраивает?

Некоторое время Мерили молча размышляла.

— Ну… ладно… полагаю, в этом есть крупица правды. Другие мне отказывают даже в этом. Впрочем, с этим уже покончено.

— Можно поподробней?

— Мы разводимся, наши отношения не воскресить. Мы все обсудили за ужином. Подвели печальные итоги.

Мое сердце радостно забилось:

— Можешь объяснить, что случилось?

— Да ничего особенного, — вздохнула Мерили. — Мне просто окончательно осточертело, что он винит во всех своих бедах только меня. И я тоже во всем виню себя. Нет, я не хочу сказать, что я вся такая белая и пушистая, но я хотя бы работаю над собой. А он ничего делать не хочет. Ему гораздо приятнее искать себе оправдания и виноватых в собственных неудачах. Пусть ищет дальше — без меня. Завтра у него самолет обратно в Нью-Йорк. Он согласился сразу же съехать от меня.

— И где же он сейчас?

— Переночует в отеле.

— Надеюсь, не в «Блейксе».

— Мне очень больно, мой хороший. Мне ужасно плохо.

— Не буду врать, что опечален тем, что вы расстались. Но я очень сочувствую твоим страданиям.

— Я вернулась домой в слезах. Мне хотелось лишь одного — прижать к себе мою бедную, сладкую, раненую лапулечку.

— Мне она тоже нужна. Так что пардон. Жаль, что все так совпало.

— Когда ты мне ее вернешь?

— Зависит от условий.

На несколько секунд повисло молчание.

— Я все помню. В комплекте. Куда она, туда и ты. Я пока думаю, — наконец, сказала Мерили.

— Так-так-так. Похоже, все идет к тому, что придется покупать тебе подарок на Рождество.

— Именно к этому все и идет. Хоги, милый…

— Да, Мерили?

— Мы можем постараться… и… ну, чтобы в этот раз у нас все получилось?

— Ну, конечно же, можем. Мы ведь оба безумно талантливы. Нам все под силу.

Я повесил трубку и с удовлетворенным вздохом откинулся на подушки. Затем потрепал Лулу по голове и потянулся за книгой. Но не успел ее открыть, как из коридора послышался шорох.

Леди Вай сегодня что-то больно рано отправилась на порку.

Услышав, что дверь затворилась, я выскользнул в коридор и проследовал за девушкой до лестницы. Некоторое время я просто стоял и вслушивался — вдруг Вайолет просто пошла на кухню за стаканом молока и вот-вот вернется. Тишина. Значит, она все же отправилась проведать Джека. Превосходно. Такой шанс упускать нельзя.

Я уже выяснил, что Вайолет, выходя, всегда запирает за собой дверь. А еще я узнал, что Памела держит дубликаты ключей от всех комнат на кухне — в ящике комода. Ключ от апартаментов Вайолет я спер, пока Памела возилась с ужином для Лулу. Ключ оказался большим, старинным, похожим на отмычку. Замочная скважина была ему под стать, в такую можно подглядывать. Я вошел.

«Синюю комнату» никак нельзя было назвать обычной. Начать следовало с того, что она была не синей — Вайолет залепила стены и потолок фольгой. Отличный декор для человека, желающего почувствовать себя индейкой в духовке. К тому же тут почти не было мебели. Прямо на полу лежал матрас. К одной из стен был прикручен пилон для танцев. Рядом — туалетный столик с трехстворчатым зеркалом. И больше ничего. Я направился к столику.

Добычу Вайолет хранила в нижнем ящике. Там я обнаружил целый набор разномастных краденых кошельков. Один из них принадлежал какому-то лорду, владельцу звукозаписывающей компании, другой, набитый кредитными карточками, а также фотографиями скаковых лошадей и двух уродливых детишек, — юристу Джею Вайнтробу. Обнаружилась в ящике и очаровательная золотая перьевая ручка, которую я даже захотел прибрать к рукам, чтобы вернуть законному владельцу — себе. Однако я передумал. Мне не хотелось, чтобы Вайолет догадалась о моем визите.

Под всем этим барахлом я отыскал то, что хотел, — фото. Сделанные Тьюлип. Те самые, которые прикарманила Вайолет, когда Тьюлип заметила альбом в руках дочери.

Вероятность того, что среди них окажется фото, которое искал убийца Тьюлип, была невелика. Однако игра стоила свеч. Взглянув на фото, которые держал в руках, я понял, что не зря наведался к Вайолет.

Вот Трис и Рой сидят за столиком в ночном клубе с Брайаном Джонсом и Китом Ричардсом — курят, пьют, все такие молоденькие-молоденькие и ужасно надменные. На обратной стороне рукой Тьюлип подписано: «клуб „Эд-Либ“, окт. 1965 г.». А вот еще одна, с надписью «Борнмут, авг. 1966 г.». Трис и Рори стоят на пляже голые по пояс и, дурачась, демонстрируют бицепсы. Еще одна карточка, датированная июлем 1966 года, — Трис, Рори и Дерек кормят медведей в копенгагенском парке Тиволи. А вот еще одна, и на ней… Вот! Именно это фото я и искал! Пазл сложился. Все сходится. Боже мой, какой ужас! Я никак не мог поверить в реальность происходящего. Но фотография — вот она, у меня в руках. Ключик к правде. Кошмарной правде.

Теперь остается только доказать это.

Глава 11

Вынужден отдать должное Ти-Эс: на мероприятие он не поскупился.

Несколько дней до намеченной вечеринки к особняку то и дело подъезжали машины из службы доставки. Чего там только не было. И мясо, и выпивка, и сыры, и прочей снеди без счета — навезли столько, что хватило бы забить подвалы королевского дворца. Руководила процессом Памела — регулировала движение, подписывала накладные, рявкающим тоном отдавала приказы, торговалась. В самую последнюю очередь в особняк доставили пышную елку в два этажа высотой. Чтобы затащить эту великаншу внутрь и установить в просторном бальном зале, потребовались усилия семерых грузчиков. Украшали ее телохранители Триса, изгибаясь на стремянках, насколько им позволяли плечевые кобуры.

Приехали все. Ринго прибыл со своей супругой Барбарой Бах. Пол Маккартни с Линдой. Пол отрастил такие пухлые розовые щеки, что запросто сыграл бы Санта-Клауса. А вот Джордж Харрисон теперь напоминал звезду британских фильмов ужасов Кристофера Ли — бледного, тощего и страшного как мертвец. Кстати, коли зашла речь о фильмах ужасов, должен сказать, что Кит Ричардс прибыл в обществе Патти Хансен. Роджер Долтри приехал с короткой стрижкой. Вечеринку почтили своим присутствием Род Стьюарт и Келли Эмберг, равно как и супруги Стив и Евгения Уинвуд, Джон Макинрой с Татум О’Нил, Эрик Клэптон, Джимми Пейдж, Рон Вуд, Стиви Никс, Дэвид Боуи, Майкл Кейн, Джоан Коллинз, Пеле. Мик Джагер и Джерри Холл не приехали, в отличие от Энди и Ферджи. Прессу в поместье не пустили.

Все было очень прилично. Женщины красовались в вечерних платьях, мужчины — в изысканных костюмах для званых обедов. Девушки-оторвы и юноши-хулиганы стали взрослыми. По крайней мере, внешне. В дверях гостей встречали хозяин с хозяйкой — Ти-Эс и Вайолет. Трис был само обаяние и бодрость. Таким я его видел впервые — скорее всего, не обошлось без химии. Вайолет пребывала в игривом настроении и напропалую флиртовала с мужчинами, что не сулило Джеку ничего хорошего. Нарядилась она вызывающе — в черную кожаную мини-юбку, кожаную жилетку такого же цвета и черные сапожки. Жилетка была расстегнута, а под ней — ничего, если не считать переводной татуировки змеи на животе. Ти-Эс, наоборот, оделся во все белое: белый костюм, белая рубака, белый галстук и белые туфли.

Я предпочел нарядиться в свой обычный смокинг, решив, что от добра добра не ищут.

— А вы меня впечатлили, — сказал я Ти-Эс, улучив свободную минутку.

— Спасибо, Хогарт, — ответил он весело. — Эх, как же здорово снова потусить. Я ведь рокер, не могу подолгу жить в тишине.

— Вы были правы. Вам стоило снять трубку, сделать пару звонков, и сразу столько людей…

Трис растянул губы в улыбке. Зрачки его были не больше булавочной головки. Спид? Очень похоже.

— Ну да, — покивал он. — Ну да.

В бальной зале колоссальных размеров рядом с елкой установили сцену, на которой исполнителей ждали гитары, барабаны, фортепиано и небольшой орган. На длинных столах громоздились блюда с холодными мясными закусками, индейками, жареным мясом, салатами и пудингами. Под одним из столов, на котором стояло блюдо с гигантскими креветками, я заметил знакомый силуэт. Лулу охраняла лакомство и тихо рычала на каждого, кто осмеливался к нему приблизиться. Очередной гость хмурился, настороженно оглядывался по сторонам и спешил прочь. Пока не нашлось ни одного смельчака, рискнувшего прикоснуться к креветкам. Джек в красной жилетке и красно-зеленом галстуке-бабочке дежурил за барной стойкой. Он разливал шампанское и пунш, приглядывая одним глазком за своей своенравной возлюбленной.

Дерек Грегг и его спутник Джеффри прибыли в темно-бардовых бархатных смокингах. Джеффри отправился за пуншем, оставив бывшего басиста группы «Мы» со мной наедине.

— Очаровательный способ прервать затворничество, — сухо заметил Дерек. — Здесь очень уютно.

— У меня сложилось впечатление, что подобное ему несвойственно.

— Это все благодаря вам, — отозвался Дерек.

— Мне?

— Именно. Это все ваше влияние. Трис больше не боится появляться на людях. Вам следует подумать о карьере психиатра, мистер Хог. У вас несомненные задатки. Лично я просто потрясен. — Дерек кинул взгляд на другой конец залы. — Боже, мой Джеффри начинает ревновать. Прошу меня извинить.

Человек-чайник Марко Бартуччи явился в компании двух джентльменов ближневосточной наружности, ни один из которых не соизволил представиться.

— Что, мистер Хог, удивлены, что я здесь? — спросил он, пожимая мне руку влажной от пота лапой.

— Немного.

— Я же вам говорил — мы теперь все друзья. Жизнь продолжается.

— Но не у всех.

— Вы правы. У везунчиков. — Марко отер лоб платком.

— Вы о тех, кого не поймали с поличным?

— Вынужден вам сказать, что вы, мистер Хог, мне не нравитесь.

— Не торопитесь. Время покажет. Устрицы, к примеру, поначалу тоже многим не по вкусу.

— От устриц мне дурно. Они скользкие.

— Занятно, мне показалось, это свойство вас с ними роднит.

Рассвирепев, Марко развернулся и поспешил прочь. Я проводил его взглядом, подумав, что следует еще поработать над мастерством ведения светской беседы.

Развлекательную часть вечера гости сами взяли на себя. Ничего заранее никто не готовил, и я стал свидетелем череды импровизаций. Друзья играли для друзей. Сперва на сцену забрались Уинвуд, Клэптон, Дерек Грегг и Ринго, исполнившие Louie, Louie, а затем занятную версию старого хита Уинвуда из тех времен, когда он играл у Спенсера Дэвиса — Gimme Some Lovin’. Затем на сцену забрался Маккартни, которому Дерек уступил место за контрабасом. Потом за гитару взялся Джордж Харрисон. Я уставился на сцену и дважды пересчитал исполнителей по головам. Нет, я не ошибся — все трое из ныне живущих «Битлов» исполняли в особняке у Тристама Скарра Twist and Shout.

Мерили приехала на машине с подругой. Они прибыли поздно, поскольку обе в тот вечер участвовали в спектакле. Мерили нарядилась в черное платье и надела жемчуга. Волосы она собрала в узел на голове в викторианском стиле. Подобная прическа особенно сильно подчеркивала красоту ее шеи и обнаженных плеч. Подруга предпочла стиль феминисток двадцатых и смотрелась в этом наряде очень естественно.

— Хоги, милый, познакомься. Это Дайана, — представила мне Мерили подругу. — Она играет в мюзикле Сондхайма, и так получилось, что мы пользуемся одним и тем же кремом для ног и ненавидим одних и тех же людей.

Я пожал Дайане руку. Ее ладонь была холодной, рукопожатие крепким, а улыбка — лучезарной. Я улыбнулся в ответ и промолчал. Я давно уже усвоил простое правило: когда Мерили представляет меня очередной актрисе, в которую я был влюблен подростком, лучше держать рот на замке — иначе я выставлю себя законченным дураком. Сейчас я никак не мог поверить, что прошло уже двадцать лет с тех пор, как Дайана Ригг сыграла Эмму Пил в сериале «Мстители». Она ничуть не изменилась. Вру. Сейчас она выглядела даже лучше.

Я отправился к Джеку за шампанским себе и дамам. Джек едва обратил на меня внимание — он пристально следил за Вайолет, которая заигрывала на танцполе со Стиви Стивенсом, гитаристом из группы Билли Айдола. Бедный Джек. Я повернулся и столкнулся нос к носу с Крисом Ривом. О горе мне. Пришлось выслушивать, как он долго ломал голову над мотивами, руководившими поступками Супермена в сегодняшней сцене.

— У Супермена вообще нет никаких мотивов, — наконец, перебил его я. — Это же просто персонаж комиксов.

Рив секунду раздумывал над моими словами, после чего рассыпался передо мной в благодарностях и поспешил прочь, возбужденно кивая головой.

Что ж, похоже, в навыке вести светские беседы у меня наметился определенный прогресс.

— Милый, покажи мне, пожалуйста, лабиринт, — взмолилась Мерили, когда я вернулся. Дайана уже куда-то пропала. Я нашел ее бокалу шампанского достойное применение.

— Может, я тебя сперва познакомлю с Трисом?

— Потом.

— Мы можем заблудиться.

— Возьмем с собой Лулу. Ветеринар сказал, что ей нужна физическая нагрузка.

— И как можно быть такой жестокой?

— Кто бы говорил.

Я отыскал норковую шубку Мерили и свое пальто, после чего с трудом оттащил Лулу от блюда с кре-ветками. Хромая бедняжка протестовала как могла. На улице было холодно, даже морозно. Лулу еле-еле плелась далеко позади нас. Мы медленно пересекли газон под аккомпанемент моих обещаний креветок, крабового мяса и лобстеров, которые Лулу получит в неограниченном количестве после нашего возвращения. Вход в лабиринт был залит ярким светом прожекторов.

— Ты не передумала? — обратился я к Мерили.

— Вот еще, — мотнула головой она.

Мы двинулись вперед. Мерили держала меня под руку, Лулу хромала позади. Поворот, еще один, и вот вокруг нас одни лишь стены живой изгороди.

— Ты уже купил мне подарок, родной мой?

— Купил.

— Превосходно. И я сегодня его получу?

— Вообще-то еще не Рождество.

Мне показалось, что откуда-то сбоку из-за изгороди донесся шорох.

— Но ведь вечеринка-то рождественская, — возразила Мерили. — Ну, вроде того.

Нет, мне не показалось. Мы были не одни. Кто-то решил составить нам компанию в лабиринте. Шорох услышала и Лулу. Она тихо зарычала и принялась перебирать лапами быстрее, догоняя нас. Мерили вела себя так, словно ничего не заметила. Я взял ее за руку, на тот случай если нам придется перейти на бег.

— Тогда скажи, что ты мне купил, — не отступала Мерили.

— Нет.

— Ну пожалуйста.

— Мерили, это удивительно, но ты клянчишь, как маленькая девочка. Никогда таких, как ты, не встречал, — я посмотрел на нее. — А ты мне что-нибудь уже приготовила?

— А вот и не скажу, раз ты у нас такой взрослый, — ответила она и показала мне язык.

Я снова услышал шорох. Теперь уже громче. Совсем рядом с нами. На этот раз Лулу, грозно рыча и оскалив зубы, бросилась в атаку. Нашим спутником оказался кролик. Хромота Лулу внезапно прошла. Она гнала кролика по дорожке, пока он не юркнул в гущу ветвей. Несколько раз Лулу гавкнула для порядка, а потом затрусила обратно к нам, безмерно довольная собой. Когда нас разделяло метра три, она вновь стала хромать.

— Ах ты маленькая притворщица, — умилилась Мерили.

— Мне кажется, она слишком часто бывает в театре и многого там нахваталась, — заметил я.

— А тут очень мило. Давай, когда вернемся в Америку, купим за городом дом и посадим такой же лабиринт.

— Считай, что уже сделано.

Мы двинулись дальше. Я уже давно запутался в поворотах. Мы безнадежно заплутали.

Ты ведь несерьезно, милый? Ну, я о нашем воссоединении.

— Еще как серьезно, Мерили.

Она посмотрела на меня и вздохнула:

— Тебе придется постоянно носить черное.

— Я даже готов на черную пижаму.

— Нет-нет, чур никаких пижам.

Она остановилась и приникла ко мне. Я припал к ее губам.

— Ты когда-нибудь целовался в лабиринте? — спросила Мерили отстраняясь от меня.

— Ни разу.

— То есть сегодня это случилось в первый раз?

— И во второй, — я поцеловал ее снова.

После того как я выстрелил из ракетницы, нам пришлось еще некоторое время ждать охранника. Да, мы немного продрогли, но скучать нам не пришлось. Нам было чем заняться.

Обратно в особняк мы прошли через кухню. Мне очень хотелось познакомить Мерили с Памелой. Как ни странно, Памеле удавалось сохранять олимпийское спокойствие посреди мечущейся армии поваров и посудомоек. Телефонный звонок, которого я так ждал, раздался в тот самый момент, когда мы втроем мило беседовали. Памела и Мерили продолжили щебетать, а я взял телефон и, придерживая провод, удалился в кладовую, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Добрый вечер, Хоги, — промолвил Рут. — Вы уж извините, что отвлекаю вас от веселья.

Голос полицейского чуть дрожал от волнения.

— Ничего страшного, инспектор, — успокоил я его.

— Вообще-то я не…

— Так что там у вас?

— Я последовал вашему совету. Мне удалось установить, кто финансирует Церковь Жизни. Отследил по переводам на депозитные счета. Снимаю шляпу, сэр, перед вашим чутьем.

— Ну так кто же этот человек?

— Я лично отправился в церковь побеседовать на эту тему с преподобным Бобом. Я сейчас как раз звоню вам оттуда. Он мертв. Убит ударом ножа, так же как Тьюлип. Судя по всему, это случилось сегодня утром. Ценных вещей тут было мало, но то, что имелось, пропало. Одним словом, все как с Тьюлип. Убийца тщательно все…

— Да кто же это, черт подери? — не выдержал я. — Кто давал Бобу деньги?

Рут ответил.

Прежде чем он успел спросить, какой толк мне от этих сведений, я быстро поблагодарил его и повесил трубку. Затем вернулся в бальную залу.

Вайолет крутилась на танцполе уже вокруг Джимми Пейджа, что не оставалось незамеченным Джеком, разливавшим напитки. Я поспешил к девушке. Она оплела мою шею руками, и мы закружились в танце. Вайолет при этом с довольным видом без всякого стеснения ко мне прижималась.

— Бли-и-и-ин, с тобой так классно танцевать, — протянула она. — Мы просто идеально подходим друг другу — словно ключик к замочной скважинке.

— Да, и ты тоже очень даже ничего.

За этот комплимент она лизнула проворным язычком мое ухо, после чего жарко зашептала, рассказывая, что бы хотела со мной сделать.

Я чувствовал на себе сверлящий взгляд Джека.

— У меня возникает впечатление, что ты специально провоцируешь Джека, — заметил я.

Вайолет кинула взгляд в сторону своего любовника и опять прошлась языком мне по уху, на этот раз по другому.

— Только и всего?

— А ты так просто не сдаешься. Мне это нравится в женщинах.

— Твоя? — спросила Вайолет, кивнув на Мерили, которая была поглощена разговором с Майклом и Шакирой Кейн и потому, к счастью, не обращала на нас внимания.

— Моя.

— Красивая. Даже очень.

— Ты тоже.

— Ты серьезно? — Вайолет была явно польщена.

— А еще ты негодяйка. Зачем ты сказала Джеку, что переспала со мной в ту ночь, когда наведывалась ко мне в гости?

— Ничего я ему не говорила.

— Да ладно?

— Он просто поспешил с выводами, — она надула губки.

— Ну а ты не торопишься развеять его подозрения.

— А зачем? Это ведь он решил, что я его собственность. Совсем уже рехнулся, — она раздраженно качнула головой. — И что теперь, я не имею права его немного проучить? Это ведь для его же пользы. Должен же он, наконец, понять, что девушке надо давать хоть чуть-чуть свободы. Понимаешь?

— Можно я тебе дам маленький совет? Он тебе не повредит.

— Дай, конечно, — пожала она плечами.

— Лучше тебе его бросить. Найди себе другую игрушку.

— С чего бы это?

— Джек, как я недавно выяснил, многое принимает слишком близко к сердцу.

Оставив ее на танцполе растерянной и обиженной, я отправился за пуншем. Джек налил мне его, избегая смотреть в глаза. Его руки чуть подрагивали от ревнивой ярости. Взяв бокал, я встал рядом и сделал глоток.

— Это ведь ты стрелял в меня, Джек?

Он ничего не ответил. Даже не взглянул на меня, продолжая смотреть на гостей.

— Даже не пытайся отрицать, — продолжил я. — Я знаю, что это твоя работа.

— Как вы узнали?

— Видишь ли, до меня окончательно дошло, что же на самом деле произошло. Я знаю, кто совершил все эти убийства и почему. А еще я знаю, что это — не ты.

— Как… как в-вы узнали?

— Можешь оказать мне одну услугу, Джек?

— Какую, сэр?

— Сейчас я поднимусь наверх. А потом отправлюсь в гараж.

— Гараж?

— Именно.

— Я хочу, чтобы ты кое-кому об этом сказал. Передай, что я прямо сейчас отправляюсь в Лондон, к инспектору Руту, мол, собираюсь отвезти ему все материалы, все аудиозаписи, которые сделал в ходе работы над мемуарами мистера Скарра. Передай, что я наткнулся на нечто очень важное, проливающее свет на то, кто именно стоит за всеми убийствами. Кстати, я еду на «пежо».

— Но зачем вы все это…

— А потом позвони в Церковь Жизни, попроси к телефону Рута и скажи ему что есть духу мчаться сюда. Я буду в гараже. Ясно? Обязательно это ему скажи. Сделаешь?

— Так точно, сэр. Конечно, — Джек сглотнул. — Я… я от всей души хочу попросить у вас прощения. Я… честное слово, я в вас не целился.

— Знаю. Если бы целился, я бы с тобой сейчас не разговаривал.

— Она мне сказала, что вы… она с вами… в общем, я просто хотел вас припугнуть. Чтоб вы уехали отсюда. Только и всего. Клянусь. В тот день я поехал вслед за вами в Лондон. Припарковал машину в квартале от вашей. А потом дождался, когда вы вернетесь. Я… я совсем голову потерял. Просто крышу сорвало — и все. Простите меня, прошу вас…

Я ободряюще потрепал его по плечу:

— В случившемся ты виноват лишь отчасти. Это она тебя до такого довела. Я на тебя зла не держу. А вот Лулу, должен предупредить, злопамятна. Она обиды годами помнит.

Я допил пунш, излишне сладкий на мой вкус, и протянул Джеку пустой бокал. И сказал ему, кому именно он должен передать мои слова.

Глава 12

(Запись № 8 беседы с Тристамом Скарром. Записано в автомобиле марки «пежо» в гараже поместья Гэдпоул 16 декабря.)

Скарр: (Неразборчиво.) Ты куда собрался, Хогарт? Веселье только начинается. Пейдж стащил с Вай жилетку. Оказалось, что у нее просто роскошные…

Хог: У меня кое-какие дела в городе.

Скарр: (Неразборчиво.) …прям так срочно?

Хог: У нас, у писателей рабочий день ненормированный — вкалываем двадцать четыре часа в сутки. Трудимся даже во сне — самые жуткие из кошмаров дают нам сюжеты для будущих книг.

Скарр: (Неразборчиво.)…а я тут как раз бутылку шампанского открыл. Что ж ей теперь, зря пропадать?

Хог: Неужели «Дом Периньон»?

Скарр: Оно самое.

Хог: Что ж… может, тогда сядете в машину? Снаружи чертовски холодно.

Скарр: (Смеется.) Это ты в точку. (Хлопает дверь автомобиля, голос становится четче.) Нет ничего круче шампанского, верно я говорю?

Хог: Верно. (Пауза.) У-у-у-ух… Оно особенно хорошо идет после пунша. Прекрасно убирает послевкусие. Дайте-ка я вам плесну…

Скарр: Не, погодь, мне надо тормознуться. А то еще вырублюсь — перед гостями будет неудобно. А ты пей, не стесняйся.

Хог: Да меня особо уговаривать и не надо.

Скарр: Занятно. Поверить не могу, что сам когда-то водил эту машину.

Хог: Она не ахти какая быстрая, но ведь едет — и это главное.

Скарр: И куда же она едет?

Хог: Вы, мой друг, прекрасно замели следы.

Скарр: Замел следы?

Хог: Ну, конечно же, покушение несколько сбило меня с толку. Я ошибся, решив, что оно имеет отношение ко всему остальному. Но на самом деле это было не так. Просто Вайолет вскружила Джеку голову до такой степени, что он лишился рассудка от ревности. Вам может показаться забавным, но всю правду я узнал благодаря Вайолет. Ваша дочурка, Тристам, сама того не ведая, оказала вам медвежью услугу. Это она украла улику, с помощью которой вас можно было вывести на чистую воду. Я имею в виду фотографию. Она была не у Тьюлип. В альбоме ее нет. Она теперь у меня. Как только я доберусь до Лондона, фото окажется в руках полиции. Да и не только фото. Знаете, кто вас раскусил? Дерек. Именно он сказал мне, что вы в глубине души — актер. Я просто недооценивал ваш актерский талант. Вы невероятно убедительны. Все наши встречи, все наши беседы были спектаклем. Все это время вы кормили меня тем, что мне, как вам казалось, было нужно. Нужна сенсация — пожалуйста, вы сообщаете, что кто-то, по вашему мнению, убил Паппи. Потом я обсуждаю версию убийства с вашими знакомыми и отметаю ее, сочтя бредом параноика. Но ведь все далеко не так просто. Рассказ об убийстве Паппи был частью хитрого плана отвести подозрение от себя. Кто бы мог подумать, что Паппи убили вы, особенно после того, как именно вы сами, первый, заговорили об убийстве? Нужны откровения, нечто глубоко личное? Их я тоже получил. То, что я счел прорывом, ваш рассказ о тяжелом детстве… Очередное представление. (Пауза.)

Скарр: Если бы ты в тот день не получил чего хотел, то просто бы уехал. В тебя ведь стреляли.

Хог: Так почему вы не дали мне уехать? Вам следовало поступить именно так.

Скарр: Мне нужна автобиография. Причем классная. И ты именно тот человек, который может ее за меня написать.

Хог: К тому же за столько лет вас никто не раскусил, и вы решили, что до этого никогда не дойдет. Так? «Рок всех времен» имел для вас огромное значение. Так вы не выкладывались ни в одном из альбомов. И он оказался вашей первой неудачей. Вы не могли с этим смириться. Не могли смириться с тем, что выстраданное вами детище поносят критики и фанаты. Ваше раздутое, напичканное наркотой эго просто не могло принять случившееся как данность. И вы обвинили во всем Паппи. Это он нес ответственность за провал. Это из-за него вы не могли поехать в турне по Америке, чтобы раскрутить альбом. Это вас достало. Точнее, Паппи достал. Все внимание — ему! Слава — ему! Восхищаются — им! Им, а не вами! А кто он, черт подери, такой? Просто черномазый барабанщик. Эти мысли сводили вас с ума. «Я хочу больше!» Это же ваш гимн. Я хочу больше! Я! Я! Я! Все мне, все мне одному! И так было всегда. Что, скажете, я не прав?

Скарр: Давай, говори дальше.

Хог: Это вы в тот день у Рори подкинули Паппи сильнодействующие. Вы не могли пойти на риск и попросить Джека купить их и потому обратились к знакомому лондонскому барыге, Бобу, впоследствии известному как отец Боб. Понятное дело, что колес так и не нашли — вы их припрятали. А что подумал Паппи? Что вы тоже закинулись?

Скарр: Да ему вообще было плевать. Он был готов хоть антифриз хлестать, лишь бы обдолбаться.

Хог: После его смерти дела пошли в гору. Вы с Рори становились все популярнее и популярнее. Суперзвезды! Миллионеры! Кумиры! Вроде бы чего еще желать? Да вот беда — появился новый камень преткновения. Тьюлип. Она жила то с вами, то с Рори. Ваш старый друг, ваш лучший друг отбивал у вас женщину! Тьюлип мне сказала, что ни одна из женщин не могла повлиять на ваше с Рори отношение друг к другу. Она ошибалась. Вам приходилось делить Тьюлип с Рори, и это сводило вас с ума. Вот что терзало вас, когда вы жили в Лос-Анджелесе. Вот почему вы кололись и пили как не в себя. Вы любили ее. Она была единственной женщиной, пробудившей в вас чувства. То, что вам приходилось делиться ею с Рори, было для вас невыносимо. Да и вообще вам приходилось делиться с ним всем. Сценой. Светом юпитеров. Деньгами. Вас всегда было двое. Рори и Ти-Эс. Двойное лихо. Мы, а не я. Но его вы убить не могли. Это не Паппи. Потому вы расстались. Но только вот одному вам пришлось туго. Сольный альбом Рори выстрелил. А вы свой даже закончить не смогли. Оказалось, что Рори вам нужен. Смириться с этим неприятным открытием оказалось непросто. Это вас так потрясло, что вы загремели в больницу. Ну да ничего, попереживали и проглотили. Вы воссоединились. Объятья, поцелуи. Придумали «Джонни Грома», поехали в тур — друзья не разлей вода, совсем как в добрые старые времена. Никаких скандалов, никакой наркоты. Вы держали себя в руках. Не давали волю чувствам. Кроме того, вы с Тьюлип снова были вместе. Отношения у вас с ней наладились, и все шло прекрасно, пока она не родила, после чего заставила выбирать между нею и карьерой. Бедняжка Тьюлип. Она никак не могла понять, что для вас выбор очевиден. А потом в семьдесят шестом вы с Рори отправились в гастрольный тур, и в вас проснулись старые чувства. Так? Ненависть. Возмущение его поведением. Вы вышли из себя. Позвонили знакомому, с которым вас свела судьба в Лос-Анджелесе в шестьдесят восьмом, когда вы тусовались с Деннисом Уилсоном. Я обратил внимание на то, что вы несколько странно отреагировали, когда в одной из бесед я упомянул о Дэннисе. Меня удивило то, как вы принялись меня уверять, что никогда не были с ним дружны. Впрочем, ваше поведение вполне объяснимо. Дело в том, что в те времена к Дэннису Уилсону из «Бич Бойз» нередко заглядывал начинающий музыкант Чарльз Мэнсон, более известный как основатель и руководитель секты «Семья». Более того, Чарльз с некоторыми членами своей секты часто оставались у Дэнниса ночевать. Одним из сектантов был Ларри Ллойд Литтл. Вы познакомились с ним у Уилсона в октябре шестьдесят восьмого. Именно эта дата стоит на обороте фотографии, сделанной Тьюлип. На ней вы очень мило общаетесь с Ларри. Именно эту фотографию вы и искали.

Скарр: Я так понимаю, эта фотка сейчас у тебя со всеми остальными материалами?

Хог: Само собой.

Скарр: Можно взглянуть? (Шуршание.) Ага. Ну да, точно. Она самая. Ты, часом, не снял с нее копию?

Хог: Нет.

Скарр: Не врешь?

Хог: Вы плохо соображаете, Тристам. Если б я хотел вам соврать, то сказал бы, что сделал копию, чтобы вы меня не убивали — ведь вам бы тогда пришлось выяснить, куда я эту копию спрятал. (Пауза.) Вы же собираетесь меня убить?

Скарр: Собираюсь. Кстати, с фоткой ты все логично объяснил, не придраться. Давай, рассказывай дальше. Мне страсть как интересно.

Хог: Когда Мэнсон со всей своей сектой оказался на скамье подсудимых, Ларри Ллойд Литтл согласился выступить на процессе свидетелем обвинения. За это ему скостили срок, дали всего пару лет. Он вышел в семьдесят шестом, как раз когда вы приняли решение покончить с Рори. Вы уломали Ларри сделать за вас грязную работу. Но только как? Придумали что-то драматическое? Сказали, что Рори воплощает собой силы зла? Что он порождение ада?

Скарр: (Смеется.) Все гораздо проще, Хогарт. Ларри просто согласился пошестерить на меня за пять штук баксов.

Хог: При этом вы полагали, что полиция застрелит его прямо на месте преступления.

Скарр: Если бы полиция облажалась, это был готов сделать и я. В тот день на концерт я взял с собой ствол.

Хог: Вы превратили Рори в великомученика. Святую икону рок-н-ролла. Благодаря вам он навсегда остался молодым. Вы ведь именно так оправдываете свои действия? Лжете себе, чтобы скрыть неприглядную правду. А она ведь простая — вы организовали убийство своего лучшего друга. Но вы все вывернули наизнанку, поставили с ног на голову — все ради себя любимого. Вы так поступали всегда. Именно поэтому вы и решили опубликовать свою автобиографию — пусть выйдет книжка с враками, так они станут правдой… Рори не стало — все внимание было на вас. Почему же вы сдали назад? Зачем затворились в этом поместье? И почему вдруг решили вернуться в мир шоу-бизнеса?

Скарр: Я не лгал тебе, рассказывая о себе, о том, что хотел расти и развиваться. Пока Рори находился рядом, мне это было не под силу, он тянул меня назад.

Хог: Когда вы ставите точку в отношениях с другом, он непременно должен умереть?

Скарр: Смерть Рори была вынужденной необходимостью. Как и те несколько лет, что я провел в этом поместье. Я не сидел сложа руки. Я работал, учился играть на новых инструментах, экспериментировал со звуком…

Хог: И все было прекрасно, пока однажды Памела по моей просьбе не передала вам, что я собираюсь взглянуть на альбом Тьюлип. И тут у вас словно что-то щелкнуло в голове. Вы забыли об одной вещице, которая могла уличить вас в том, что вы замешаны в убийстве Рори. Вы забыли о фотографии. Как и ваша бывшая жена. Она уже много лет не заглядывала в альбом. Сказала, что это выше ее сил. И явно забыла, что вы были знакомы с Ларри.

Скарр: Да у нее вообще в последнее время в голове была какая-то каша.

Хог: Именно. Она сказала, что мало что помнит, для нее все как в тумане. Впрочем, нельзя было исключать вероятность того, что когда-нибудь Тьюлип припомнит о вашем знакомстве с Ларри. А тут еще и ваш приятель Боб. Чтобы он держал рот на замке, вы ему щедро платили — с тех самых времен, когда он продал вам колеса для Паппи. Вы даже согласились воплотить в жизнь его мечту. Помогли ему стать гуру районного масштаба. Вы покрывали расходы его секты, содержали его самого — в тот момент вам казалось, что это предпочтительней убийства. Боб и впрямь оказался вам полезен, когда Тьюлип ударилась в религию. Вы спровадили ее прямо Бобу под крылышко — специально на тот случай, если она вдруг вспомнит о Ларри и решит открыться лицу духовного звания. Вам не составляло труда манипулировать ею. Боб присматривал за Тьюлип. Оказалось, все ваши опасения напрасны. Она и не вспоминала о Ларри — пока вы не заявились к ней и не потребовали отдать фотографию. Вот тут Тьюлип все поняла. И вам пришлось ее убить. Чтобы сбить полицию со следа, вы обставили все как ограбление.

Скарр: (Пауза.) Я не хотел ее убивать. Но пришлось — она стала угрожать, что все расскажет полиции. Пойми, она меня ненавидела, потому что Вайолет ушла от нее ко мне. Она винила меня в том, что я испортил нашу дочь. (Пауза.) Мне пришлось ее убить.

Хог: Когда я упомянул на похоронах про альбом, вы изобразили недоумение, сказав, что ничего о нем не помните — прекрасный образчик актерского мастерства. Но вы допустили одну промашку. Когда я сказал, что в альбоме фотографии со всего света и в том числе из Лос-Анджелеса, вы на краткий миг изменились в лице. Вам ужасно захотелось выяснить, известно ли мне о вашей причастности к убийству. Я еще ничего не подозревал, но заметил вашу реакцию.

Скарр: Я ослабил бдительность. Я ведь как-никак был на похоронах жены, матери моего ребенка.

Хог: Которую вы убили. И на этом вы не остановились. Теперь над вами нависла опасность разоблачения. Полиция знала, что отец Боб когда-то торговал наркотиками. Он мог разговориться. После убийства Тьюлип Боб стал не нужен. Поэтому вы убили и его, снова все обставив как ограбление. Комар носа не подточит. (Пауза.) Я вот все думаю о других. О Дереке, Марко, Джеке… Они хоть что-нибудь знают?

Скарр: Нет. Они никогда ни о чем не подозревали.

Хог: Они не знали о вашем знакомстве с Ларри Ллойд Литтлом?

Скарр: Когда я тусил с Дэннисом, их в Штатах не было. Я приехал туда после нашего турне. Я, Тьюлип, а больше никого.

Хог: А почему Джек так упорно не хотел говорить о прошлом?

Скарр: Ему тут у меня очень даже неплохо. Он опасался, что из-за тебя привычный порядок жизни полетит в тартарары.

Хог: И оказался прав.

Скарр: Ага.

Хог: А я-то думал, Тристам, что начал вас понимать. А вот сейчас до меня дошло, что я заблуждался. Помогите мне. Что руководило вами?

Скарр: Зачем тебе это? Книгу-то все равно уже не закончишь.

Хог: Сделайте мне приятное — ради нашей дружбы.

Скарр: Не думаю, что тебе под силу меня понять. С твоими представлениями о нравственности.

Хог: У вас они явно другие.

Скарр: Я Ти-Эс. Есть я, и есть все остальные.

Хог: И вы вправду считаете, что можете встать над законами и нормами, которым следуем мы, глупые, презренные людишки?

Скарр: Все, кто добился такого успеха, как я, плевали на эти законы — лгали, обманывали, крали…

Хог: Тристам, вы убили четырех человек. И сейчас собираетесь совершить пятое убийство. Никто не вправе распоряжаться жизнью другого человека.

Скарр: Ты разочаровываешь меня, Хогарт. Ты ведь ценишь масштабы. Я полагал, тебя впечатлит то, чего я добился. Думал, ты хоть что-то поймешь.

Хог: Дерек сказал, что вы привыкли добиваться своего во что бы то ни стало. Вы зашли…

Скарр: Гораздо дальше, чем остальные. Именно так. Другим не хватало храбрости — кишка тонка. Людишки в массе своей трусливы. Будь у них смелости побольше, они бы вели себя точно так же, как я. Да только куда им! Все боятся, что их поймают с поличным. Слабаки. А я сильный. У меня хватает воли взять то, чего я хочу. (Пауза.) Я долго ждал, и вот теперь, наконец, настал мой час. У меня будет новый имидж благодаря той работе, что мы с тобой проделали вместе. Я восстану из небытия. Подарю людям новую музыку. Мою. Думаю, я сразу выпущу двойной альбом. Наснимаю клипов. Поеду в мировое турне. Возвращение звезды. Здоровье у меня, конечно, не то, что прежде, но во всем остальном я гораздо круче, чем когда-либо был. У меня куча потрясных идей.

Хог: Совесть мучить не будет?

Скарр: Все сделанное мной было вынужденными мерами. Я бы не стал делать ничего из того, что совершил, будь у меня другие варианты.

Хог: Как мило. Как здорово…

Скарр: (Пауза.) Как здорово что?

Хог: Мне вот тут подумалось, как здорово быть психопатом. Что бы ни сотворил, всегда можно найти себе оправдание. Вы согласны?

Скарр: Мне нравилось с тобой болтать. Тебя будет не хватать.

Хог: (Пауза.) Ага, я… На шампанское не претендуете?

Скарр: Да нет, допивай.

Хог: Должно быть, я хватил лишнего… Чувствую себя…

Скарр: Как?

Хог: А вы мне, Тристам, даже начали нравиться.

Скарр: Да и ты мне тоже.

Хог: Вы были одним из моих кумиров. А их у меня немного осталось. Если подумать, так вообще ни одного…

Скарр: Извини, если разочаровал.

Хог: Как… как вы собираетесь от меня избавиться?

Скарр: Все будет выглядеть как самоубийство.

Хог: И почему я…

Скарр: Писатель-неудачник накладывает на себя руки… Выглядит весьма правдоподобно.

Хог: А, ну да. Я бы поверил.

Скарр: Вот и полиция поверит.

Хог: Знаешь, что я подумал. Тристам? Если бы все люди были… были такими, как ты… мир бы превратился в ад.

Скарр: Что ж, в таком случае милости туда просим. Этот ад носит мое имя. Ты не возражаешь, если я бутылочку с собой заберу, а, Хогарт? Хогарт?

(Молчание, слышно, как запускается двигатель. Шелестят бумаги. Хлопает дверца машины. Издалека доносится скрип задвигающейся двери гаража. После этого слышится лишь урчание двигателя, работающего на холостых оборотах.)

(конец записи)

Глава 13

— Ты же мог погибнуть! — вскричала Мерили, опускаясь рядом со мной на колени. От волнения она свела брови, а в огромных глазах стояли слезы.

— Но не погиб же, — не слишком уверенно попытался успокоить ее я.

Я сидел на усыпанной гравием дорожке, рядом с гаражом. Голова пульсировала от боли. К горлу подкатывала дурнота, перед глазами все плыло. Памела все норовила сунуть мне под нос баночку с нашатырным спиртом, я вяло отмахивался. Лулу застыла у ног Мерили и тихо поскуливала. Из особняка доносились музыка, голоса и смех. Веселье продолжалось.

— Давайте-ка, Хоги, вставайте, — приказала Памела, подхватила меня под мышки и достаточно бесцеремонно вздернула на ноги. — Надо привести вас в чувство, а то какой от вас прок.

Она взяла меня под одну руку, Мерили — под другую. Мы двинулись по дорожке. Я с трудом переставлял ватные ноги.

— А что, если бы у него был пистолет? — Мерили вперила в меня взгляд. — Что, если б он тебя просто пристрелил, вместо того чтобы…

— Тогда я был бы мертв, — ответил я. — Но ведь я жив, и это главное. Я заставил его раскрыть все карты. Все на записи.

Из гаража, покачивая головой, вышел Рут. Именно он обнаружил меня на переднем сиденье «пежо» примерно через полчаса после того, как Ти-Эс напоил меня шампанским со снотворным и запер в гараже в машине с работающим двигателем. Именно Рут вытащил меня на свежий воздух. Именно он, когда я пришел в чувство, по моей просьбе позвал Мерили и Памелу.

— Простите, Хоги, но я не нашел диктофон, — промолвил Рут.

— Он под водительским сиденьем, — пояснил я.

Полицейский кивнул и скрылся из виду.

— Нашел! — крикнул он, выходя из гаража. — Больше в машине ничего нет. Он забрал и бумаги, и кассеты — все.

Ну что ж, ничего страшного. Я снял копии, в том числе и с фотографии. Ти-Эс поверил мне, когда я сказал, что все улики против него существуют в единственном экземпляре. До него не дошло, что я хотел спровоцировать его на совершение еще одного преступления — давай, убей меня, и концы в воду.

— Хоги, родной мой?

— Да, Мерили?

— Как тебе удалось остаться в живых?

— Хороший вопрос, — согласилась Памела. — Окись углерода должна была вас убить.

— Должна была, — не стал спорить я. — Вот только у этой модели «пежо» дизельный двигатель. Вот почему мне не грозила смерть от отравления окисью углерода.

— Не понял, — нахмурился Рут.

— Дизельные двигатели, в отличие от бензиновых, не вырабатывают окись углерода, — ответил я, — ну, почти не вырабатывают. Система сгорания принципиально иная. Дым из выхлопной трубы черный, вонючий, но далеко не такой токсичный, как у бензинового двигателя. Об этом знает не так много народа. Вот Трис, к примеру, не знал.

— А ты-то откуда это знаешь? — спросила Мерили.

— Один французский механик рассказал.

— А если б ты его неправильно понял?

— Я идеально владею французским.

— Я знаю, но…

— То есть вы устроили ловлю на живца? — спросил Рут, посасывая выступающие вперед зубы.

Я кивнул, о чем немедленно пожалел, поскольку у меня тут же зашумело в голове.

— С одной стороны, Трису позарез было нужно избавиться от меня, а с другой стороны, он не мог позволить себе еще одного убийства — особенно у себя в поместье. Уж слишком высок в этом случае риск разоблачения. Вот поэтому я и предоставил ему отличную возможность инсценировать мое самоубийство. Он подмешал мне что-то в шампанское, и я вырубился. Сам он к нему, естественно, не притронулся.

— Но ведь при вскрытии патологоанатомы непременно бы нашли у тебя в крови следы снотворного. Неужели он этого не учел? — спросила Мерили.

— Вы удивитесь, мисс Нэш, если узнаете, сколько сейчас веществ, которые распадаются столь быстро, что от них не остается никакого следа, — подал голос Рут. — Бутылку он, конечно, забрал. — Полицейский повернулся ко мне. — Он считает, что вас нет в живых.

— Именно так.

— Какой же ты глупенький дурачок, — покачала головой моя бывшая супруга.

Я взял Мерили за руку и чуть сжал ей ладонь.

— Ну и ну, — промолвил я. — Ничего милее я никогда… никогда от тебя не слышал, — я почувствовал, как у меня дрожат колени.

— Думаю, — Памела подхватила меня с новой силой, — сейчас самое время влить в вас большую кружку кофе.

Меня отвели в домик к Джеку. Я мешком повалился в его кресло в гостиной. Лулу, которой, видимо, надоело изображать хромоту, тут же запрыгнула мне на колени и лизнула меня в нос. Залах из ее пасти шел такой, что я твердо решил — пора ее потихоньку отучать от рыбы. Рут юркнул в спальню и прикрыл за собой дверь. По неведомым для меня причинам он хотел послушать запись в одиночестве. Мерили, заламывая руки, села напротив меня. Из кухни показалась Памела, которая протянула мне дышащую паром кружку растворимого кофе. Я сделал большой глоток. В голове яснее не стало, зато я обжег себе язык.

— Как вы себя чувствуете, Хоги? — строго спросила Памела.

— Бывало и хуже, но вот когда, даже не могу припомнить. А вы как?

— Я? — удивилась Памела.

— Вас не тревожит, что вы работали экономкой у убийцы?

— Мне не впервой, вы уж поверьте.

Некоторое время я внимательно смотрел на нее.

— Знаете что, Памела? Пожалуй, в следующий раз я займусь уже вашей автобиографией.

— Боюсь, она получится слишком пресной.

— А мы что-нибудь придумаем. Добавим перчинки. Это, между прочим, и есть самая занимательная часть работы, — забывшись, я сделал еще один глоток кофе. — Впрочем, переделка, в которую я угодил, тоже достаточно забавна.

Дверь в спальню открылась. На пороге стоял бледный, как смерть, Рут.

— Дослушали до конца? — спросил я.

— Ужас какой, — тихо ответил он.

— Да, хорошего мало, — согласился я.

— Какой кошмар… Все эти годы… Все эти убийства…

— Что вы собираетесь делать, инспектор? — перебила его Мерили.

— Что собираюсь делать? — сглотнув, переспросил Рут. — Я… пойду и арестую Тристама Скарра за убийство четырех человек.

— И не забывайте о покушении на убийство еще одного — пятого, — напомнил я. — Готов дать показания в любой момент. Мне это доставит сказочное удовольствие.

Рут завязал пояс на плаще, расправил плечи и двинулся к двери. Вдруг он застыл на месте.

— Что я делаю? Это ж не какая-то шелупонь. Это же сам Ти-Эс.

— И он оказался шелупонью, — возразил я.

Рут провел обеими пятернями по своей взлохмаченной шевелюре цвета спелой морковки:

— Но ведь там… там присутствуют члены королевской семьи.

— Они уже уехали, — отозвалась Памела. — У них на сегодня были запланированы еще другие дела.

Рут поджал губы и бросил взгляд на телефон:

— Нет, все-таки лучше сперва позвонить начальству.

— Зачем, инспектор?

— В этом-то все и дело. Понимаете, я вовсе не…

— Вы что, боитесь? Потому что Трис такой известный?

— Не боюсь я вовсе, — возмутился Рут и покраснел.

— Да поглядите, к примеру, на Мерили, — продолжил наседать я. — Мало кто может соперничать ей в известности, а на самом деле она самый простой человек.

— Самый простой человек? — Мерили вся подобралась.

Рут заколебался.

— Пожалуй, в этом что-то есть… — Он снова взглянул на телефон и сделал глубокий вдох. — Ну что ж, — решительно промолвил он. — Я пошел.

Полицейский снова направился к двери и на этот раз дошел до нее и даже открыл.

— Вы не возражаете, если я составлю вам компанию? — спросил я.

Рут прикусил нижнюю губу, опять став похож на суслика.

— Хотите присутствовать на задержании?

— В первую очередь мне бы хотелось увидеть выражение его лица.

С Рутом отправились мы все.

В бальной зале играла музыка, а присутствующие наблюдали удивительное по нынешним временам зрелище. На сцене пел Ти-Эс. Это было его первое выступление за десять лет, и выкладывался он на полную катушку: выл, визжал, хрипел и обильно потел. Затворничество подошло к концу. Новое начало. Исполнял самый первый хит группы «Мы» — «Ух ты, Боже, ну и ну!», который идеально подходил к тому, что вот-вот должно было произойти. Аккомпанировал ему звездный состав: Джимми Пейдж — с гитарой, Маккартни — с контрабасом и Чарли Уоттс — на ударных. Несмотря на это, все внимание было приковано к Трису. Танцы прекратились. Разговоры смолкли. Гости позабыли о еде и выпивке. Буквально все присутствующие хлопали в такт, пока Скарр не допел до конца и не замер, воздев микрофон в руке — триумфатор, салютующий собравшимся.

Как же кричала публика! Сколько любви, сколько восхищения было в этих воплях. Для Триса они звучали словно райская музыка. Он застыл и, сверкая глазами, словно губка, впитывал восторг гостей. Они аплодировали ему. Только ему и больше никому. Ему.

Ну, наконец-то!

Он был столь сильно поглощен происходящим, что далеко не сразу заметил меня, стоящего прямо у сцены в компании Рута. Заметив нас, Трис выпучил глаза. Лицо покрыла мертвенная бледность. И тут организм Тристама Скарра подвел его.

Трис повалился как подкошенный.

Когда он упал ничком, первым к звезде подскочил Джек, за ним Рут. Кто-то закричал. Триса никак не могли привести в чувство. Рут пытался делать искусственное дыхание. Памела вызывала скорую помощь. Все эти усилия оказались напрасны. Когда приехала скорая, Триса уже не было в живых.

Глава 14

Пресса выдавала общественности информацию о случившемся дозированно.

Сперва газетчики сообщили, что один из самых прославленных английских рок-музыкантов, хулиган и повеса Тристам Старр упал замертво прямо на глазах пары сотен мировых знаменитостей шоу-бизнеса. Потом написали, что в тот самый момент, когда случилось несчастье, в поместье Старра находился следователь, некий Фарли Рут. И только после этого газетчики поведали все остальное. О том, почему Рут находился в поместье. О кассете с исповедью Старра. О том, что на самом деле произошло с Паппи Джонсом, Рори Ло, Тьюлип, отцом Бобом и чуть не произошло со мной. Через несколько дней подоспели и результаты вскрытия. Тристам Скарр скончался в результате инфаркта, отчасти спровоцированного внушительной дозой спида, принятой незадолго до смерти — вне всякого сомнения, для того, чтобы хорошо выступить перед гостями. Также вскрытие показало, что вся сердечно-сосудистая система Скарра в принципе дышала на ладан. Спид в сочетании с адреналином, выброшенным в кровь в ходе выступления, добил ее окончательно.

И один крайне неприятный сюрприз.

Я решил задержаться в поместье до похорон. Большую часть времени я проводил у себя, стараясь закончить работу, ради которой сюда приехал. У меня никак не получалось на ней сосредоточиться. В основном я лежал на кожаном диване с бокалом односолодового виски в руке и мрачно смотрел на пламя, плясавшее в камине. Лулу дремала рядом со мной в кресле. В поместье стояла тишина, что вполне меня устраивало. Я был не в настроении разговаривать.

Мне звонил редактор из Нью-Йорка — узнать, как движется дело, и выяснить, когда я закончу. Понятное дело — чем раньше, тем лучше, так издательство заработает больше денег.

— Я хочу скорей получить эту исповедь, — сказал мне он.

— Получишь, — пообещал я. — Это будет… как ты это называешь? Бомба?

— Это будет напалм, — ответил редактор дрожащим от возбуждения голосом.

— Напалм круче бомбы?

— Слушай, Хог, — редактор пропустил мой вопрос мимо ушей, — он и вправду… натворил всю эту херню?

— Ну да.

— Что-то я не врубаюсь. У него ведь были деньги, слава — одним словом, все!

— Не совсем. Ему всем этим приходилось делиться.

— Давай, Хоги, выручай нас. Потолкуй с его адвокатом, Вайнтробом. Он ведь, если захочет, может оттянуть дату публикации на несколько месяцев. Это ж все-таки мемуары, и нельзя забывать о юридической стороне вопроса.

— Я не собираюсь обелять Триса и оправдывать его преступления.

— Такое я бы и не стал издавать, — заверил меня редактор. — Слушай, меня тут все спрашивают… Ты ведь столько времени с ним провел. Каким он был?

Я долго думал над ответом:

— Очень умным. Очень талантливым. Глубоко несчастным. Это был человек-тень. Его временем была ночь. Он мне даже начал нравиться.

— А какие чувства ты испытываешь по отношению к нему сейчас — зная о том, что он совершил?

— Уже никаких.

Я повесил трубку и снова растянулся на диване, размышляя о том, что где-то уже слышал подобный ответ. Спустя некоторое время до меня дошло, что это были последние слова, которые произнесла во время нашей встречи Тьюлип. Видимо, Ти-Эс вызывал у людей, знавших его более-менее близко, схожие эмоции. Можно приписать это инстинкту самосохранения.

Скромное прощание прошло в маленькой часовне в поместье. На похороны из Лондона приехали Марко и Дерек. Из Нью-Йорка прилетел Джей Вайнтроб. У часовни дежурил лимузин, чтобы сразу по окончании похорон отвезти Джея обратно в аэропорт. Еще присутствовали Вайолет с Джеком и Памелой. И я. Охранники и полицейские оцепили поместье по периметру — стенам, через которые пытались перелезть журналисты и фанаты Триса.

Тристама похоронили рядом с Тьюлип в центре лабиринта. На этом настояла Вайолет. Когда гроб опускали в могилу, она стояла у самого ее края с непроницаемым лицом. Об отце, убившем ее мать, она не плакала.

На следующий день я уехал, заранее сложив одежду, бумаги и подарок Мерили на Рождество. Прежде чем я откланялся, Памела рассказала, что Вайолет унаследовала все имущество своего отца, став, таким образом, одной из самых богатых девушек-подростков Великобритании. Опекуном по завещанию назначили Памелу, и потому экономке еще некоторое время предстояло пожить в поместье.

— Что ж, это очень досадно, — вздохнул я. Мы стояли на кухне, куда я пришел попрощаться. Я не про то, что вас назначили опекуном. Печально, что вы не можете полететь с нами в Штаты.

Она улыбнулась, присела на корточки и, ласково улыбнувшись, погладила Лулу.

— Ну, кто знает, что нас ждет в будущем. Может быть, в один прекрасный день вы откроете дверь на стук и увидите на пороге меня.

— Мы вас тут же пригласим зайти.

В этот момент на кухню зашла Вайолет в балетках. Она жевала яблоко и, судя по ее виду, умирала со скуки.

— Пока, Вай.

Она молча кивнула мне, даже не остановившись.

— Вайолет, Хоги уезжает, — с настойчивостью в голосе произнесла Памела.

Девушка снова кивнула и направилась к двери. Мы проводили ее взглядами.

Памела покачала головой и повернулась ко мне:

— Знаете, она не такая уж плохая. Бедняжке просто нужны внимание и забота.

Интуиция подсказала мне, что уж этого Вайолет получит от Памелы в избытке.

Я отправился на поиски Джека. Отыскал я его в гараже — Джек собирал вещи.

— Памела просила меня остаться и помочь ей по хозяйству, — пояснил он. — Но я решил, что мне лучше съехать.

— А как же Вайолет?

Джек заиграл желваками.

— Мистер Хог, теперь она тут хозяйка. Со временем она станет настоящей леди. Ей ни к чему такие, как я.

— И куда же ты собираешься отправиться?

— Сам пока не знаю, сэр.

Я протянул ему руку:

— Будешь в Нью-Йорке, звони. Я тебя напою. Угощаю.

— Это очень мило с вашей стороны, — Джек пожал мне руку. — Особенно учитывая то, что я натворил.

— Скажем так, я прекрасно понимаю твои чувства.

— Мистер Хог?

— Да, Джек.

Он вперил взгляд в пол:

— У меня получится ее забыть?

Мне удалось выдавить из себя ободряющую улыбку:

— Ты даже удивишься, насколько быстро это произойдет.

— Да, — кивнул он с мрачным видом. — Наверное.

Мне повезло — в поместье приехал Рут, чтобы уточнить кое-какие детали дела. Полицейский согласился подкинуть меня до Лондона.

— Вы уж извините, Хоги, что газеты все представили в таком свете, — с виноватым видом промолвил Рут, выруливая на дорогу к воротам. Мои вещи лежали аккуратно сложенными в багажнике машины.

— И в каком же свете они все представили? — спросил я.

Лулу сидела у меня на коленях и смотрела в окно, провожая печальным взглядом удаляющийся Гэд-поул. Жизнь в поместье явно пришлась ей по вкусу.

— Ну, так, словно… Ну… мы же с вами оба прекрасно знаем, что дело, по сути, раскрыли вы.

— Я бы так не сказал, инспектор.

— Вообще-то я не… — Рут оборвал сам себя и расплывшись в улыбке с довольным видом на меня посмотрел. Затем он, все так же улыбаясь, сосредоточился на дороге.

— Неужели? — покачал головой я. — Вас повысили?

— Ага.

— Ну что ж, в таком случае поздравляю, инспектор. Я знал, что это звание — лишь вопрос времени.

— Спасибо, сэр. За все спасибо.

Охранники открыли нам ворота. Я помахал им на прощание. А они мне в ответ — нет. Когда мы вырулили на шоссе, я решил, что пришла пора дать Руту телефон моего портного.

* * *

Вот я и покончил с первой, вводной главой, задающей тон всей автобиографии. Само собой, она получилась несколько иной, чем я изначально планировал, но в нашем деле такое случается достаточно часто.

Я написал ее за несколько дней, работая по утрам, пока Мерили еще спала. Трудился за обеденным столом, под потрескивание дров в камине. Лулу спала под стулом, положив голову на мои ноги в унтах. Первую главу я написал от своего лица. А как иначе-то? Читатель должен был узнать о том, что случилось после того, как я начал работать над мемуарами Тристама Скарра. Пусть помнит, что в книге перед ним содержится версия, изложенная самим Тристамом, но что есть и иная версия. Эту вторую версию я изложил в заключительной главе, которую тоже написал от своего лица. В ней я подробно рассказал об убийствах, совершенных Тристамом в прошлом и настоящем, о его попытке отправить меня на тот свет, о его исповеди и о его собственной смерти на сцене.

Чтиво получилось очень даже занимательным, но это мое личное мнение. Хотите составить свое собственное — купите книгу и прочтите сами.

Так совпало, что в тот самый день, когда я отправил рукопись в Нью-Йорк, Мерили отыграла свой последний спектакль. На дворе стоял сочельник. Чтобы все это отпраздновать, мы отправились с Лулу в «Голодную лошадь». Официант нас помнил, и нам не пришлось просить его подать к мартини мисочку оливок.

Мерили показалась мне усталой и чуть печальной. Такое настроение находит на нее всегда, когда она отыгрывает роль в последний раз. Я ее понимал — в тот вечер я испытывал схожие чувства.

— Рад, что закончил, мой хороший? — Мерили выдавила из себя вымученную улыбку, когда мы чокнулись бокалами.

— Эта книга далась мне нелегко. Мне кажется, я лишился частички своей души. Наверное, это неизбежно, когда разочаровываешься в кумире. От этого можно озлобиться, но я не хочу. Я не хочу сидеть и ждать, когда в других проявится дурное. Причем не только в других, но и в самом себе, — я осушил бокал. — Я все думаю о том, что мне больше не нравится такая работа.

— Тебе нужно вернуться к своему роману.

— Именно это я и собираюсь сделать, — я встретился взглядом с официантом и знаком показал подать нам еще мартини. — Я уже соскучился по Нью-Йорку. Не возражаешь, если мы полетим завтра, или хочешь задержаться в Лондоне?

Мерили кашлянула и в смущении отвела взгляд:

— Тут неожиданно нарисовалась работа… Мне звонил мой агент… Для меня есть роль в одном фильме… В общем, я согласилась.

— Роль в фильме? — я почесал ухо.

— Съемки уже начались. В Тунисе, — затараторила Мерили. — Понимаешь, они хотели взять на роль Мерил, и у них все уже было на мази, но в последнюю секунду все сорвалось и… Это дикая удача, тем более что они изначально не рассматривали всерьез мою кандидатуру… Это по роману Грэма Грина, сценарий писал Гарольд Пинтер. На главную мужскую роль взяли Джимми Вудса, а режиссер…

— Хочешь, составлю тебе компанию?

Мерили, поджав губы, целую минуту разглядывала скатерть. Наконец, она молча помотала головой.

Подошел официант с мартини и спросил, готовы ли мы сделать заказ. Желание полакомиться мясом, обуревавшее нас всего пять минут назад, куда-то пропало. Я махнул рукой в знак того, чтобы официант ушел.

— Пойми, мой хороший… мне… мне некоторое время надо побыть одной, — начала Мерили. — Последние несколько недель были просто чудесными. Особенными. Но… со мной что-то не так. От тебя я ушла к Заку, от Зака — снова к тебе. Мне надо разобраться в себе. А для этого надо побыть одной. А через несколько месяцев я вернусь. Договорились?

— Договорились, — отозвался я, прекрасно понимая, что она не вернется — ну, по крайней мере ко мне. То, что происходило между нами на протяжении последних нескольких недель, подошло к концу. Может, мы поддались влиянию Лондона? Или спектакля, в котором она играла? Так или иначе, все было кончено. На данный момент.

— Прости меня, мой хороший. Мне… мне так жаль…

Я утонул в сиянии ее изумрудных глаз.

— Тебе не за что просить прощения, — отозвался я. — Нам было здорово вместе. А сколько еще прекрасного впереди! Ты моя. И всегда будешь моей. На этот счет у меня нет никаких сомнений, — я осушил бокал и взглянул на Лулу, сидевшую на коленях у Мерили. — Боюсь, кое-кому придется трудно.

— Мне тоже, — ответила Мерили, поглаживая кое-кому уши. — Ты ведь не обязан меня ждать.

— Знаю. Но все равно буду.

— Какой же ты у меня понимающий, — Мерили накрыла мою руку своей.

— Да, я такой. В свете того, что я услышал, пока ты от меня подарок на Рождество не получишь.

— Что?

* * *

На Рождество я купил Мерили серый кашемировый свитер. Сорок второй размер — это если мерить на мужчину. Мой размер. Увидел его в торговом центре «Берлингтон Аркэйд» и сразу понял, что Мерили будет просто потрясающе в нем смотреться.

Я надел свитер в самолет, решив, что лучше сразу начать его разнашивать, чтобы, когда снова придет наше с Мерили время, свитер пришелся бы ей как раз в пору.

Самолет летел почти пустой — мало кто любит путешествовать в Рождество. Лулу скулила весь полет, несмотря на то что я отдал ей свой салат из морепродуктов.

Примечания

1

Кенсингтон — район, занимающий западную часть центрального Лондона.

2

«Гленморанджи» — односолодовый виски из одноименной винокурни Шотландии, известной тем, что на ней установлены самые высокие в регионе перегонные аппараты.

3

«Филадельфийская история» — американская романтическая комедия, снятая в 1940 году.

4

Хеймаркет является частью Вест-Энда, который считается театральным районом Лондона.

5

«Возвращение в Брайдсхед» — роман английского писателя Ивлина Во, написанный в 1944 году. Входит в сотню лучших англоязычных романов XX века.

6

Мэри Элизабет Смит (1923–2017) — американская журналистка, специализировавшаяся на светской хронике и писавшая колонки для «Космополитен», «Вашингтон пост» и т. д.

7

Джозеф Папп (1921–1991) — американский театральный продюсер и режиссер.

8

«Тони» — популярное название премии, ежегодно присуждаемой за достижения в области американского театра.

9

Дэвид Алан Мэмет (род. в 1947 г.) — американский киноактёр, кинорежиссёр, киносценарист, кинопродюсер, драматург и эссеист. Лауреат Пулитцеровской премии 1984 года.

10

Кристофер Д’Олье Рив (1952–2004) — американский актёр театра, кино и телевидения, режиссёр, сценарист, общественный деятель.

11

Джермин-стрит — улица в Лондоне, известная своими магазинами товаров для мужчин, в частности одежды.

12

«Флорис» — самый старый из ныне существующих английских парфюмерных магазинов. Открыт в 1730 году.

13

Сэвил-роу — улица в Лондоне, известная портняжными мастерскими, в которых шьют одежду на заказ

14

Алан Эйкборн (род. в 1939 г.) — популярный английский драматург, многократный лауреат различных наград и премий, автор 72 пьес и более 20 книг для детей.

15

Кен Рассел (1927–2011) — британский кинорежиссёр, актёр, сценарист, которого называют «патриархом британского кино» и одним из ведущих режиссёров Великобритании.

16

Роллс-ройс «Силвер-клауд» — основная модель автомобиля компании Rolls-Royce Limited с апреля 1955 года по март 1966 года. Всего было произведено 7372 автомобиля.

17

Марвин Митчельсон (1928–2004) — известный американский адвокат, услугами которого в основном пользовались звезды.

18

«Шоу Эда Салливана» — американское телешоу, которое транслировалось в Нью-Йорке с 20 июня 1948 года по 6 июня 1971 года.

19

Литл Ричард (1932–2020) — американский певец, пианист и композитор, который стоял у истоков рок-н-ролла и фанка.

20

Чарльз Мэнсон (1934–2017) — создатель и руководитель деструктивной секты «Семья», члены которой, подчиняясь его приказам, совершили ряд жестоких убийств.

21

Хоги Кармайкл (1899–1981) — американский композитор-песенник, дирижер и киноактер.

22

Сэндвич в длинной булочке, который чаще всего называют «субмарина» или «саб», в Филадельфии известен как «хоги».

23

Имеется в виду DeLorean DMC-12 — спортивный автомобиль. который выпускался в Северной Ирландии для американской автомобильной компании DeLorean Motor Company с 1981 по 1983 год.

24

Уильям Хогарт (1697–1764) — английский художник, автор сатирических гравюр, открыватель новых жанров в живописи и графике.

25

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, которого называли «королем вестерна».

26

Питер Таунсенд (род. в 1945 г.) — британский рок-гитарист, певец, автор песен. Известен как основатель, лидер и автор почти всех песен группы The Who.

27

Мерсибит — жанр рок-музыки, зародившийся в Великобритании в начале 1960-х. Фактически является предвестником рока.

28

Грейсленд — выстроенное в 1939 году в колониальном стиле поместье в Мемфисе, США. Известно главным образом как дом Элвиса Пресли.

29

Нора Эфрон (1941–2012) — американский кинорежиссёр, сценарист, кинопродюсер, новеллист, журналистка, писательница и блогер. Она более всего известна своими романтическими комедиями и является трёхкратным номинантом на премию «Оскар» за лучший оригинальный сценарий: за «Силквуд», «Когда Гарри встретил Салли» и «Неспящие в Сиэтле».

30

«Радио Люксембург» — англоязычная коммерческая радиостанция, которая вещала из Люксембурга на Британские острова (Великобританию и Ирландию) с 1933 по 1992 год. В 1950–1970 годы благодаря своим музыкальным программам была очень популярна, сыграв большую роль в популяризации рок-н-ролла.

31

«Мэд» — американский сатирический журнал, основанный в 1952 году.

32

Телесные наказания в государственных школах Великобритании были отменены только в 1986 г. В некоторых частных школах они просуществовали дольше и были окончательно запрещены в 1998 г. — в Англии и Уэльсе, в 2000 г. — в Шотландии и в 2003 г. — в Северной Ирландии.

33

Томми Стил (род в 1936 г.) — британский певец и музыкант. Считается первой в истории британской звездой рок-н-ролла.

34

Джонни Джентл (род. в 1936 г.) британский певец, выступавший в жанре поп-музыки.

35

Билл Хейли (1925–1981) — американский музыкант, певец и автор песен, один из первых исполнителей рок-н-ролла.

36

Мэй Уитти (1865–1948) — прозвище британской актрисы театра и кино Мэри Луизы Уэбстер.

37

Скиффл — тип фолк-музыки: пение с аккомпанементом, сочетающее элементы английских фолк-куплетов и американскою диксиленда. Инструментарий непременно включал гитару, гармонику и стиральную доску в качестве ритм-инструмента.

38

Лонни Донеган (1931–2002) — британский музыкант, один из популярнейших исполнителей 50-х — начала 60-х годов, известный как «Король скиффла», жанра, который он развил и популяризировал.

39

Эриж Патрик Клэптон (род. в 1945 г.) — британский рок-музыкант, композитор, гитарист, вокалист.

40

Джимми Пейдж (род. в 1944 г.) — британский рок-музыкант, аранжировщик, композитор, музыкальный продюсер и гитарист-виртуоз, стоявший у истоков Led Zeppelin и до самого конца остававшийся музыкальным «мозгом» группы.

41

Джеймс Бёртон (род. в 1939 г.) — американский гитарист, работающий преимущественно в жанрах рок-н-ролл и кантри. Наиболее известен как лидер аккомпанирующей группы TCB Band, игравшей с Элвисом Пресли в период с 1969 по 1977 год.

42

Клифф Ричард (род. в 1940 г.) — британский исполнитель популярной музыки, который одним из первых среди англичан начал исполнять рок-н-ролл.

43

Хэнк Брайан Марвин (род. в 1941 г.) — английский музыкант, вокалист и композитор. Наиболее известен как ведущий гитарист The Shadows.

44

The Yardbirds (с англ. «Птенцы») британская рок-группа, создавшая ряд хитов в середине 1960-х, в том числе «For Your Love», «Over Under Sideways Down» и «Heart Full of Soul». Группа известна тем, что в ней началась карьера троих из самых известных рок-гитаристов: Эрика Клэптона, Джеффа Бека и Джимми Пейджа, которые входят в список ста величайших гитаристов всех времён по версии журнала Rolling Stone. Группа распалась в 1968 году.

45

Вудсток — один из знаменитейших рок-фестивалей, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США.

46

Рэндольф Питер (Пит) Бест (род. в 1941 г.) — британский музыкант и автор песен. Известен как барабанщик «Битлз» с 1960 по 1962 г. Играл в группе до первой записи «Битлз» для EMI в 1962 году и 16 августа был заменён на Ринго Старра.

47

Фред Астер (1899–1987) — американский актёр, танцор, хореограф и певец, звезда Голливуда, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

48

Кэри Грант (1904–1986) — англо-американский актёр и артист водевилей. Икона популярной культуры, кинозвезда.

49

Томас Пинчон (род. в 1937 г.) — американский писатель, ведущий представитель постмодернистской литературы второй половины XX века.

50

Роберт Лоуэлл Кувер (род. в 1932 г.) — американский писатель, автор романов и рассказов. Работает в жанре метапрозы.

51

Джойс Кэрол Оутс — американская писательница, прозаик, поэтесса, драматург, критик.

52

Арета Луиза Франклин (1942–2018) — американская певица в стилях ритм-энд-блюз, соул и госпел. Наибольшего успеха достигла во шорой половине 1960-х и начале 1970-х годов. Благодаря исключительно гибкому и сильному вокалу её часто называют королевой соула.

53

Кэтрин Хотон Хепберн (1907–2003) — американская актриса. Кэтрин Хепберн была ведущей актрисой в Голливуде на протяжении 60 лет. В фильме «Филадельфийская история» сыграла роль Трейси.

54

Донна Рид (1921–1986) — американская актриса, обладательница премий «Оскар» и «Золотой глобус».

55

Тьюлип — тюльпан, Вайолет — фиалка.

56

Джеймс Джозеф Браун (1933–2006) — американский певец, признанный одной из самых влиятельных фигур в поп-музыке XX века, называвший себя «крестным отцом соула». Работал в таких жанрах, как госпел, ритм-энд-блюз, фанк.

57

«Декка» (англ. Decca Records) — британский лейбл звукозаписи, основанный в 1929 году Эдвардом Льюисом.

58

Рок Хадсон (1925–1985) — американский актёр кино и телевидения.

59

Ларри Парнс (1929–1989) — английский импресарио и продюсер, активно сотрудничавший с рок-звёздами.

60

«Труфит-энд-Хилл» — старейшая из ныне существующих парикмахерская в мире, что подтверждено Книгой рекордов Гиннесса. Основана в 1805 году.

61

Чок — в огнестрельном гладкоствольном оружии дульное сужение, необходимое для уменьшения рассеивания дроби при выстреле.

62

Лафройг — марка одного из известных шотландских односолодовых виски.

63

Энтони Троллоп (1815–1882) — английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи.

64

«На старт, внимание, марш!» — программа, посвященная рок- и поп-музыке, транслировавшаяся на британском телевидении с 1963 по 1966 год.

65

Мюррей Кауфман (1922–1982, кличка Мюррей Кей) — известный американский импресарио и ди-джей, работавший в 1950 1970-х годах.

66

Эдит Минтерн «Эди» Седжвик (1943–1971) — американская актриса и светская львица, принявшая участие в нескольких фильмах Энди Уорхола в 1960-х, будучи его музой.

67

Сэмюел Джордж «Сэмми» Дэвис-младший (1925–1990) — чернокожий американский эстрадный артист, киноактёр и певец.

68

Китайский театр Граумана (совр. название — Китайский театр TCL) — кинотеатр на 1162 места, расположенный на бульваре Голливуд в Лос-Анджелесе. Здание в псевдокитайском стиле построено в 1927 году импресарио Сидом Грауманом.

69

Голливуд-боул — концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом в районе Голливуд в Лос-Анджелесе, вместимостью в семнадцать тысяч зрителей.

70

Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band («Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера») — восьмой студийный альбом британской рок-группы The Beatles.

71

Томас Стернз Элиот, более известный под сокращённым именем Т. С. Элиот (1888–1965) — американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.

72

Биф-веллингтон, или говядина веллингтон — блюдо из говяжьей вырезки, запекающейся куском в слоёном тесте.

73

Колокол Свободы — один из главных символов американской борьбы за независимость от Великобритании, его звон созвал жителей города на оглашение Декларации независимости.

74

Хоги имеет в виду американского комика Уильяма Клода Филдса (1880–1946), который однажды выразил желание, чтобы на его могиле написали: «Я бы предпочел жить в Филадельфии».

75

Имеется в виду песня Live and Let Die для одноименного фильма о Джеймсе Бонде «Живи и дай умереть».

76

Рут Вестхаймер (род. в 1928 г.) — более известная под псевдонимом «доктор Рут», американский сексопатолог, специалист по половому воспитанию, ведущая теле- и радиопередач, автор множества книг.

77

Федеральная резервная система — независимое федеральное агентство для выполнения функций центрального банка и осуществления централизованного контроля над коммерческой банковской системой США.

Content

Дэвид Хэндлер
Человек, который не спал по ночам

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания