Лондон, мать!

Сага о современных женщинах

Дарья Протопопова

Редактор Виктория Лебедева

Корректор Ирина Суздалева

Иллюстратор Елизавета Бенк

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Дарья Протопопова, 2024

© Виктория Лебедева, редактор, 2024

© Елизавета Бенк, иллюстрации, 2024

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0055-8638-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Отзывы о книге

«Лондон, мать!»

Женщина в большом городе. Чего она хочет, чем занята, что ее вдохновляет? Героини саги «Лондон, мать!» по-разному отвечают на эти вопросы. Одна спасает животных, при этом забывая о собственной свободе. Вторая стремится оправдать надежды своих амбициозных родителей. Третья чувствует себя одинокой в чужом городе и пытается найти себя в материнстве. Четвертая решает изменить надоевшему мужу. Пути героинь неожиданным образом пересекаются, и одной из них приходится бежать из дома. Если сериал «Секс в большом городе» вас когда-то развлек, эта книга для вас – сильных и ранимых, деловых и романтичных, осторожных и импульсивных женщин.

«Лондон, мать!» рассказывает о жительницах современного Лондона – иммигрантках первого и второго поколения, приехавших из Италии, России, Китая и Польши. Стать своей и не потерять себя – такую задачу под пристальным авторским взглядом решают героини – сложные, настороженные и интересные обитательницы британской столицы.

Елена Шахновская,

драматург и прозаик (Москва)

Героини этих историй могли бы жить где угодно, но автор мастерски помещает их в реалии Лондона наших дней. Книга «Лондон, мать!» – об одиночестве в большом городе, об отношении к себе, к другим, к миру.

Юлия Коваль-Молодцова,

музыкант, эксперт по международным коммуникациям (Амстердам)

Помимо ярких характеров и сочного языка, книга Дарьи Протопоповой хороша точными деталями Лондона и лондонской жизни. Это такие подробности, которые видны лишь изнутри. Тем, кто уже был в английской столице и хоть немного знает ее, каждый рассказ подарит радость узнавания. А если вы только собираетесь в Лондон или мечтаете о нем, книга усилит предвкушение встречи.

Наталья Склярова, журналист,

преподаватель русского языка (Лондон)

Глава 1

Глава 1

Что видел попугай

Под лапами серели пыль и бугристый асфальт, а в горле окончательно пересохло, потому что водоемов поблизости не было (разве что канал в трехстах метрах, но о нем попугай не догадывался), а лужи от поливальных машин исчезали моментально из-за необычной для Лондона жары. Постепенно рассвело, и попугаю стало понятно: он совсем не знает, что ему делать. Всего несколько часов назад он сидел в своей клетке на квартире у толстого пенсионера-англичанина, рассматривая сквозь прутья старую потертую мебель, стопки журналов и разбросанные по комнате блестящие банки из-под пива. В клетке стояло блюдце с водой, которую англичанин старался менять каждый день, но иногда забывал, чернела шелуха подсолнечника в кормушке и прел огрызок яблока, уже изрядно обклеванный. Пахло сигаретным дымом: хозяин выходил на балкон покурить, но дверь оставлял открытой, и комната наполнялась невидимыми никотиновыми парами, как если бы он курил, не сходя со своего любимого места напротив телевизора.

Англичанин затянулся и медленно выдохнул белесый дымок. Глаза его уперлись в небоскреб, который уже шестой месяц строили напротив его пятиэтажки. Небоскреб был виден из клетки и попугаю. Попугаю он нравился: в его зеркальных стенах отражалось солнце, вверх и вниз по небоскребу ползали какие-то коробки, а вокруг небоскреба толпились похожие на птиц подъемные краны. Небоскреб попугая развлекал. Докурив сигарету, англичанин махнул рукой в сторону стройки, плюнул со своего четвертого этажа на украшенный галькой бордюр и шагнул обратно в квартиру. Попугай заверещал и начал выделывать сальто по клетке: вдруг о нем вспомнят, добавят семян или нальют свежей воды. Трюк удался. Англичанин пробормотал что-то знакомое, но всё равно нечленораздельное, открыл дверцу и отошел на шаг в ожидании. Ага, приглашает полетать. Летать особо не хотелось, но старые коробки в углу выглядели заманчиво. Попугай прыгнул на перекладину напротив дверцы и, оттолкнувшись от нее, выпорхнул наружу. Приземлившись на коробки, он закричал во всё горло, чтобы всем было известно, где он находится. В этот же момент зазвонил телефон. Странный крик, подумал попугай, и странно, что хозяин на него всегда отзывается с невероятной быстротой. Вот и сейчас: выбежал из комнаты – и крик замолк.

Попугай остался один в гостиной и начал всё разглядывать. Мебель и вещи стояли на привычных местах, непривычной была только жара. Это было первое лето в жизни попугая, и от летней погоды на птичьей душе становилось сладко. Дальше его взгляд скользнул по истертому ламинированному полу, и вдруг у закрытой балконной двери попугай заметил арбузное семечко. Предыдущим вечером к англичанину приходили гости, принесли огромный, в двадцать раз больше попугая, арбуз, купленный в арабском магазинчике в конце улицы. Арбузных семечек попугаю не дали (побоялись, что нельзя, идиоты).

Семечко лежало на полу и аппетитно отсвечивало ультрафиолетом. Вообще все краски попугаю виделись в галлюциногенном на человеческий взгляд фильтре, но отблеск от семечка отличался особым теплом. Хозяин всё еще кричал в коридоре. Попугай в последний раз оглянулся на звук и слетел на пол к добыче. Тут где-то в глубине квартиры хлопнуло, воздух колыхнулся, и балконная дверь распахнулась настежь. Попугай испугался, скакнул в сторону и оказался перед балконным порогом. Напрямую, не через стекло, в глаза хлынуло небо, послышался шум шоссе между пятиэтажкой и небоскребом, в мозг ударило: «Лети!» – и попугай вспорхнул на перила. Горячий июньский ветер подул в костяные ноздри, в мозг снова ударило, и попугай неожиданно для себя снова взмахнул крыльями, хотя вообще-то никуда не собирался. Через несколько секунд он очутился на асфальте и по инерции пропрыгал, почти ослепший от пыли и страха, еще несколько метров. Солнце обжигало, и, смутно различив вдалеке тень, попугай ринулся к ней. Так он оказался у безлюдной автобусной остановки Edgware Road. Забившись под боковую стенку остановки, он замер и просидел неподвижно, как ему показалось, целую вечность.

* * *

Попугай очнулся оттого, что огромная поливальная машина проползла мимо, обдавая тротуар свежей водяной струей. Брызги, долетевшие до попугая, быстро смешались с пылью и превратились в кляксы мокрой грязи. Попугай отскочил от остановки и приник к основанию фонарного столба. Когти больно цеплялись за асфальт, страшно хотелось пить, но двигаться в поисках воды было страшно. На автобусной остановке редкие прохожие попугая не замечали, но теперь его темно-зеленые перья и красная голова стали привлекать внимание спешащих на работу людей. Большие незнакомые люди останавливались, протягивали к попугаю руки, сами пугливо их отдергивали, когда он отпрыгивал в сторону, и шли дальше. Протрусили мимо несколько собак на поводках. Попугай замер, но испугался он напрасно: собак больше интересовала смесь запаха лисьей мочи и прятавшихся в кустах крыс.

Из подъехавшего к остановке автобуса вышла кучка людей, и одно человеческое существо напомнило попугаю дочку его англичанина: на ее ногах были такие же кроссовки с блестящими камешками. Попугай прыгнул навстречу кроссовкам. Кроссовки остановились. Нет, не те кроссовки, не те! В порыве самосохранения попугай схватился клювом за шнурок. Незнакомые ноги медленно согнулись, и к попугаю протянулась рука. Рука была тоже незнакомая, но на ней блестели целых три кольца. В любой другой день, в зоне клеточного комфорта, попугай бы эти кольца оценил и взял на клюв, но в тот момент в его помутненном сознании стало ясно лишь одно: рука совершенно чужая и лучше от нее бежать. Он напрягся из последних сил, собираясь отпрыгнуть куда-нибудь в сторону или обратно к столбу, но тут его накрыли широким розовым шарфом, окутали и понесли. Попугай впал в забытье.

* * *

Очнулся он в полумраке. Пахло картоном: этот запах был ему уже знаком, так как он любил выщипывать дырки в старых коробках англичанина. Когти заскользили по картонному дну, в полутьме попугай разглядел, что ему поставили блюдце с водой, а рядом положили кружок сырой моркови. Моркови попугай никогда не пробовал: у англичанина из свежей растительной пищи были только яблоки и – однажды – злополучный арбуз с его проклятыми семечками. Попугай перешагнул через морковный кружок на середину коробки, к свету, проникавшему через зазор в крышке. Щель была прикрыта всё тем же розовым шарфом. Попугай подпрыгнул, схватил шарф клювом и потянул. Шарф провис в коробку. Уцепившись за него лапой, попугай втянул его внутрь еще больше, а потом, бочком карабкаясь по материи, вылез наружу – как оказалось, в багажное отделение внедорожника. В машине было тихо (по сравнению с диким шумом, оглушившим попугая на тротуаре у шоссе), и он осмелел. Вспорхнул на спинку заднего сиденья; уцепившись когтями за боковую дверь, стукнул клювом в стекло; убедившись, что не выбраться, спрыгнул под сиденье. Там его и нашла через несколько часов его спасительница Сильвия, итальянка двадцати девяти лет, спешившая в тот день на работу в магазин одежды, где она числилась продавщицей и дизайнером витрины.

Сильвия не стала сажать попугая обратно в коробку перед тем, как отправляться домой, а решила ехать как есть. Она немного испугалась, когда попугай вспорхнул на спинку заднего сиденья, но он спокойно просидел там до конца поездки. Ей снова пришлось ловить его шарфом, но силы у попугая были уже на исходе, и он почти не сопротивлялся. Замотав шарфом коробку, она быстро донесла ее с парковки до своей подвальной квартиры в Ноттинг-Хилле и, открыв дверь толчком ноги (было не заперто), прокричала:

– Амóре[1], у меня для тебя сюрприз. Ты всегда говорил, что хотел домашнего питомца. Вот, познакомься! – И она подвела мужа к коробке. – Это Полли!

– Дио мио![2] – воскликнул Андреа, муж Сильвии, приподнимая шарф и разглядывая сквозь щелку длинный зеленый хвост попугая. – А почему Полли? Ты уверена, что это девочка?

– В Англии всех попугаев зовут Полли. И это определенно девочка – ей понравились стразы на моих кроссовках, из-за них мы, собственно, и познакомились. Гляди, как она уже берет семена из моих рук.

Попугаю (который, кстати, был самцом) было совершенно всё равно, как его называют, но он уже почувствовал некую связь между зовом «Полли, Полли» и семенами подсолнечника, которые тонкая рука с тремя кольцами, подобравшая его на Edgware Road, просовывала в коробку. На следующий день Сильвия купила в зоомагазине белую клетку, такую большую, что она даже не уместилась в багажнике, ее пришлось везти на заднем сиденье. Клетка попугаю сразу понравилась: в отличие от угловатого параллелепипеда из серых прутьев, где он жил у англичанина, клетка Сильвии была похожа на шатер из ажурного металла, выкрашенного в белый цвет.

В тот вечер Сильвия и Андреа оживленно советовались, какие еще аксессуары приобрести для усыновленного (вернее, удочеренного) питомца. По интернету они заказали веревочную лесенку, гнездышко из искусственного меха и корм для попугаев класса люкс.

* * *

Клетку в итоге поставили в пустовавший угол гостиной. Вернее, пустовал он по мнению Сильвии: на самом деле его занимала бесполезная (считала она втихомолку) стеклянная штуковина, купленная Андреа в Венеции еще до их знакомства. Ваза не ваза – голубая бутыль с витым горлышком. Горлышко постепенно сужалось, пока не переходило в трубочку диаметром не больше горошины. «Шедевр мастера-стеклодува», – любовно указал на вазу Андреа, когда Сильвия впервые пришла к нему в гости. Сильвия тогда только переехала в Лондон из Палермо, где у нее остались отец и две сестры. Ее впечатлила и ваза, и квартира в Ноттинг-Хилле, всего через две улицы от того места, где снимали известный фильм с Хью Грантом и Джулией Робертс. Андреа снисходительно улыбнулся в ответ на ее восторги. «Временное пристанище, – бросил он по поводу своего съемного жилья. – Только англичане могут гордиться тем, что обитают в этом грязном и шумном закутке, ибо он, видите ли, в двух шагах от Кенсингтонского дворца. Я мечтаю о высоких потолках, головокружительных балконах, панораме из окна». Сильвия кивала и улыбалась. Ее не смущало подвальное окно, выходившее на кирпичную лестницу. Если у них с Андреа всё получится, думала она в тот вечер, можно будет сказать, что ее жизнь удалась.

Голубую бутыль Сильвия передвинула в противоположный угол, а на ее место водворила клетку с «Полли». В тот же вечер Андреа, пробормотав что-то про «момент настал», с решительным видом засел за ноутбук и занялся поиском новой квартиры. «Мы и так ждали два года», – сказал он Сильвии, когда та спросила, уверен ли он. «Ничего, – добавил он, увидев ее опечаленное лицо, – может быть, и хорошо, что подождали: недвижимость хоть немного подешевела за это время. Только теперь, – подытожил Андреа, – больше никаких компромиссов! Ищем квартиру не ниже седьмого этажа, и чтобы обязательно много стекла и металла. Переедем поближе к Сити, тебе понравится».

Сильвия не стала спорить: ее отвлек попугай. Высунувшись из мехового гнезда, он смешно моргал сонными глазами.

* * *

Андреа еще до рассвета быстро выпил кофе в полутемной кухне и, бросив то ли сонный, то ли хмурый взгляд на прикрытую покрывалом клетку, помчался на велосипеде на работу – в модную парикмахерскую в районе Челси. Почти все его коллеги-парикмахеры были итальянцы – порой Андреа казалось, что он и не уезжал из родного Неаполя.

Его супруге надо было на работу только к одиннадцати утра, и она проснулась, когда уже полностью рассвело. Первым делом Сильвия, как она делала это каждое утро уже три месяца, напомнила сама себе об их удаче: переехали в уникальный дом, да еще с видом на Темзу! Они с Андреа наконец-то выбрались из подвала в Ноттинг-Хилле и переместились на другой конец Лондона, в район Southwark, в здание, расположенное в нескольких минутах ходьбы от шекспировского театра «Глобус». Новая квартира выходила окнами на музей современного искусства Тейт Мóдерн; сам многоэтажный дом, спроектированный модным архитектором, напоминал цилиндрическую башню (Сильвия любила скругленные углы) с металлическими укреплениями цвета ярко-желтой охры и панорамными окнами. Квартиры в доме были многоуровневые: кровать, на которой лежала, потягиваясь, Сильвия, находилась на так называемых антресолях – дань моде на динамику в пространстве, как объяснил им агент по недвижимости.

Попугаю новая квартира нравилась меньше, чем все предыдущие: в ней было пусто, гулко и неинтересно. Под предлогом переезда в современное жилье Андреа смог, наконец, воплотить мечту о строгом минимализме. В лофт-пространстве не предполагалось разбросанных по столу старых журналов, пылящихся в углу коробок, разнокалиберных сувениров по полкам. Самих полок тоже не было: ни присесть во время облета квартиры, ни осмотреться, ни почесаться клювом о края.

– Полли! Полли! – Ностальгические воспоминания попугая о замусоренной квартире англичанина и о маленьком, но уютном подвальчике в Ноттинг-Хилле прервал ласковый зов Сильвии. Из-под не достававшего до низа клетки покрывала попугай видел, как она сошла по изогнутой белой лестнице в белую гостиную. Впервые за три месяца она не отправилась прямо к окну, чтобы погордиться видом на реку и Тейт Модерн.

– Полли, Полли, мамма мия[3], как ты умудрилась столько намусорить? – запричитала Сильвия, стягивая покрывало и бросая его на диван, хотя обычно она аккуратно складывала его и убирала под журнальный столик, чтобы не расстраивать Андреа.

Попугай, не подозревая о смысле ее слов, как ни в чем не бывало начал утреннюю гимнастику. Она состояла из бешеной скачки по клетке и такого быстрого кружения под куполом, словно это был не попугай, а зеленый пропеллер.

– Смотри, как я умею! – прочирикал попугай Сильвии.

А она, уже привыкшая к выкрутасам «Полли», не обращая на попугая внимания, стояла на коленях со щеткой и совком и собирала разбросанные за ночь семена.

После уборки Сильвии стало легче. В конце концов, это не ребенок, за которым надо ухаживать круглые сутки, и даже не собака, которую надо выгуливать утром и вечером. «Приемлемый объем ухода за вполне очаровательной живностью» – так, кажется, выразился Андреа в день, когда он согласился на попугая. Казалось бы, Полли появилась у них не так давно, но сколько изменилось за эти три месяца. Новый дом, новые знакомые-соседи. Что-то новое, неуловимое, в поведении Андреа. За раздумьями Сильвия не заметила, как остыл ее кофе. Завтракать расхотелось: свой утренний апельсин она разделила с Полли: попугай настолько радовался ароматной дольке, что залез с уже привычной фамильярностью на кисть просунутой в клетку руки и, усевшись поудобнее на запястье, стал выклевывать апельсинные семена.

– Полли! – засмеялась Сильвия. – Какая ты все-таки хорошая птица!

И на волне умиления даже не поморщилась, когда понесла менять загаженную воду из большой стальной поилки.

Прошло еще несколько недель. Попугай всё больше осваивался на новом месте. В окно ему были видны летавшие над Темзой чайки; слышался шум толпившихся у входа в Тейт Модерн любителей современного искусства. Он всё так же принимал ванны в своей поилке, брызгаясь и устраивая лужи вокруг клетки; разбрасывал шелуху, роясь, как курица, лапами в кормушке. Сильвия терпеливо убирала за ним: утром, потому что сама не очень любила беспорядок, и, еще тщательнее, вечером, перед возвращением Андреа с работы. Она даже находила в этой уборке удовлетворение от ухода за кем-то, потому что за Андреа убирать не приходилось. Ей нравилось, что попугай ждал ее дома, когда она возвращалась с работы. Ужинала Сильвия одна перед экраном огромного телевизора. Андреа задерживался в парикмахерской допоздна и приходил домой обычно около девяти вечера. Попугая он почти не видел, и только по выходным начал замечать некий дискомфорт, вкравшийся в его жизнь. Во-первых, пожаловался он Сильвии однажды воскресным утром, от Полли слишком шумно («troppo chiassoso!»): ее постоянное щебетание, это вечное «кики-рики», начало действовать на его истрепанные на работе нервы. Во-вторых («secondo!»), от Полли слишком много мусора. По выходным Сильвия не всегда успевала подмести за попугаем до того, как Андреа входил в гостиную, где стояла клетка, и периодически он приходил в ужас от того, насколько беспорядочно прыгает и клюет «эта птица», разбрасывая корм во все стороны.

– Это невозможно терпеть! – взорвался Андреа прекрасным июльским утром, когда, казалось бы, надлежало лишь радоваться голубому небу и свежему ветерку с Темзы.

Но Андреа было не до погоды. Он стоял спиной к окну и с налившимися кровью глазами кричал в лицо Сильвии. Та застыла от неожиданности, скомкав в руке ворот своего шелкового кимоно.

– Тебе что, не видно, что у нас все жалюзи покрыты пылью?! – брызжа слюной, орал Андреа. – И коробки с DVD еще не разобраны! Мы за собой не успеваем убирать, а с этой птицей наша квартира вообще превратится в помойку! Зачем тогда было переезжать из Ноттинг-Хилла сюда? Сидели бы там, продолжали бы смотреть снизу вверх на ноги прохожих.

– Ты же знаешь, я стараюсь убирать, как могу, – попыталась как можно спокойнее и увереннее возразить Сильвия. – А уборщицу ты сам не хотел нанимать, так как боялся, что она разобьет твои вазы из муранского стекла.

Но Андреа было не успокоить. Он уже несколько месяцев мучился мыслью о том, что его отношения с Сильвией зашли в тупик, что ему давно хочется новых впечатлений с новым человеком и что эта внезапная любовь к «сиротке Полли», как иногда называла попугая Сильвия, подозрительно смахивала на репетицию будущего материнства.

Не помогло и то, что «Полли» в этот момент обрадовался потоку звуков, отскакивавших от стен обыкновенно тихой квартиры, и заверещал так, будто в комнате находился не один, а десяток длиннохвостых попугаев.

Андреа решил бить наотмашь. С отвращением взглянув на «Полли», он процедил:

– Нашла питомца под стать себе! Как он, весь день бегаешь, суетишься, а в результате только шум и грязь. И сплошные убытки.

Арендная плата за модную квартиру уже давно стала камнем преткновения между Сильвией и мужем. Но никогда еще в их разговорах расходы на совместную жилплощадь не попадали в категорию «убытков».

Сильвии вдруг ужасно захотелось дать Андреа пощечину. Но мелькнуло воспоминание, как однажды, когда на прогулке она в шутку толкнула мужа с тротуара, Андреа толкнул ее в ответ так сильно, что она потеряла равновесие и упала.

«Я тоже в шутку», – сказал он тогда, помогая ей встать.

Передумав давать пощечину, Сильвия подбежала к клетке с попугаем, вынула поилку, сняла клетку с подставки и, повесив на плечо сумочку (в крайнем случае, на номер в гостинице на пару дней хватит, пронеслось в голове), выбежала вместе с клеткой из квартиры, не закрыв за собой дверь.

* * *

Попугай судорожно перебирал лапками, пытаясь сохранить равновесие в болтающейся клетке. Мимо мелькали пятна желтого (гравий перед Тейт Модерн), зеленого (листва деревьев), а глаза слепила громада неба. Сильвия понеслась к реке, на мост, с которого во всем великолепии был виден собор Святого Павла. Прохожие с удивлением глазели на нее, всё еще одетую в шелковое кимоно (плевать, может, у меня стиль такой!), на клетку с попугаем, но в Лондоне людей сложно удивить, поэтому через несколько секунд они уже смотрели в другую сторону, на панорамные виды, и забывали о женщине с птицей. Добежав до середины моста, словно до какой-то итоговой точки, Сильвия остановилась перевести дух. Клетку она поставила на решетчатый настил моста, сквозь который просматривалась с высоты тридцати метров мутная вода Темзы. Прямо под ногами, пусть и через решетку, близость смертельной глубины чувствовалась особенно остро. На секунду Сильвии показалось, что мост – это иллюзия, и что если она вдруг перестанет верить в нее, то упадет прямо в городскую клоаку. Ее затошнило, и она села рядом с клеткой, скрестив ноги и стараясь смотреть вдаль, на набережную, на людей, идущих куда-то по твердой земле. Попугай, пришедший немного в себя, отцепился от прутьев, спрыгнул на дно и притих. Сильвия посмотрела на него, и ей вдруг стало жалко и «Полли», и себя, и своей квартиры с видом на Тейт Модерн, которую занесли в «убытки». Окна квартиры она и сейчас могла видеть с моста. Интересно, что делает там Андреа? Он даже не побежал за ней. Может быть, он даже рад, что она ушла, и теперь наслаждается тишиной на их белом диване?

– Полли, Полли, что нам теперь с тобой делать? – прошептала она, и ее шепот утонул в шуме текшей по мосту реки туристов.

Она достала из сумочки телефон. Десять пропущенных звонков от Андреа. И одно сообщение: «Нам надо поговорить».

Стараясь не смотреть на клетку, Сильвия встала, отряхнулась и медленно накинула сумочку на плечо. Стало внезапно холодно то ли от «нам надо поговорить», то ли оттого, что подул ветер и солнце накрыло облаком. Сильвия облокотилась на перила немного в стороне от клетки, словно это был не ее попугай, и вообще она случайно проходила мимо и не имела к этой клетке никакого отношения. Мотнув головой и даже как будто простонав, она сделала несколько шагов обратно к Тейт Модерн; когда стало ясно, что небеса не разверзнутся и ничего, собственно, такого страшного не произойдет, если она оставит клетку на мосту, она подобрала полы кимоно и побежала обратно к башне цвета охры.

Попугай снова остался один. Справа от него высился собор Святого Павла, слева пестрел черно-белыми стенами шекспировский «Глобус» и краснела громада музея с картинами Пикассо и Хокни. Попугай же смотрел на чаек, круживших над причаленным к берегу мусоросборником, озирался на мелькавшие ноги, платья, детские коляски, которые иногда останавливались рядом с клеткой и из них слышались тоненькие голоса и тянулись маленькие ручонки. Детские руки попугая не пугали: он был все-таки больше детской ладони и не сомневался, что сможет, если надо, за себя постоять.

Чайки, одна из которых уже села неподалеку от клетки, волновали попугая гораздо больше. Он хорошо разглядел огромный желтый клюв с красным пятном на конце, словно там застыла капля крови какой-нибудь невинной жертвы. Но вдруг рядом с клеткой притормозили две пары тяжелых черных ботинок. Над ботинками возвышались черные брюки, а над брюками желтели жилеты ярко-лимонного цвета – любимого цвета попугая.

– Что за дела? – сказали первые брюки, поуже. – Кто-то, похоже, оставил клетку с попугаем прямо на мосту.

– Постой, – пробурчали вторые брюки, пошире. – А вдруг это взрывное устройство?

– Какое взрывное устройство? – возразил первый полицейский. – Клетка насквозь просматривается, и дно тонкое, ничего там не спрячешь.

– Ну так давай тогда, рискни. Возьми клетку и отнеси в безопасное место, – полушутя-полусерьезно толкнул напарника в бок второй защитник британского порядка.

Инструкции по обращению с предметами, оставленными без присмотра, подробно описывали, что делать в случае обнаружения бесхозных сумок, коробок, чемоданов, но ничего не говорили о клетках с попугаями.

Вокруг полицейских начала собираться толпа зевак. Попугай с интересом рассматривал всех, особенно полицейских, увешанных рациями, дубинками и наручниками.

Констебль Лулу (с ударением на первом «у» – он был родом из тихоокеанской республики Вануату) вздохнул, шагнул вперед и приподнял клетку:

– У меня такой же попугай когда-то был. Зеленый длиннохвостый, с красной короной на голове. Новозеландский какарик. Потом я переехал в Лондон, и попугая пришлось оставить у родственников в Меланезии.

Попугай и Лулу посмотрели друг другу в глаза.

– Чарли. Его звали Чарли, – добавил Лулу.

– Ну вот и отлично, – обрадовался его напарник, который уже опаздывал на ланч. – Значит, ты знаешь, как с ним обращаться. Пошли отнесем Чарли в отделение.

Так попугай оказался в распоряжении констебля Лулу и поселился в его однокомнатной холостяцкой квартире на станции метро «Слон и Замок». Он прожил там еще пятнадцать лет (Лулу так и не женился), а потом мирно скончался от старости. Умирая, он вспомнил, что однажды видел над своей головой яркое солнце, голубое небо, а вокруг – реку, чаек и толпу улыбающихся людей.

Глава 2

Глава 2

Победительница[4]

Фей Фей (или, как называли ее западные друзья, Афина, что совершенно не шло к ее миловидному восточному лицу) встала непривычно рано. Обычно на работу ей было к двенадцати: она работала кассиром в супермаркете с надеждой на повышение до младшего ассистента менеджера. Глупая была надежда, подумала Фей Фей, проснувшись. Надеются на что-то хорошее, а ассистент менеджера в заунывном «Теско» – благо весьма сомнительное. Когда работаешь кассиром, можно хотя бы иметь гибкий график: она всегда выбирала поздние смены, с полудня до восьми вечера, и наслаждалась ленью по утрам. Зарплаты хватало на одежду из «Примарка», встречи с друзьями в недорогих барах и даже – один раз в год – неделю отдыха на Майорке.

На всю эту роскошь зарплаты кассира не хватило бы, если бы Фей Фей снимала какую-нибудь комнатенку на самой окраине Лондона, деля крышу, кухню и ванную с пятью такими же неприкаянными, но снимать жилплощадь ей не приходилось. После гибели старшего брата в аварии («Не буду об этом вспоминать хотя бы сегодня утром», – подумала Фей Фей) она решила остаться жить с убитыми горем родителями. Дочернее великодушие не замедлило обернуться ей боком. Немного придя в себя после гибели сына (или, возможно, «заморозив» инстинктивно часть своего сознания), родители Фей Фей переложили свои амбиции на уцелевшего ребенка и принялись попрекать ее при каждой встрече на кухне – к ней в спальню они не поднимались – отсутствием честолюбия.

– Мы приехали в эту страну ни с чем, даже языка не знали! – покрикивал отец семейства Куонг Ханг. – Смогли открыть ресторан, работали там с утра и до поздней ночи, чтобы тебя с братом на ноги поставить, у всех наших друзей из Гонконга дети уже врачи, инженеры, на худой конец бухгалтеры. А ты? В память о брате могла бы поднатужиться! Он бы мог стать известным пианистом, выступать сейчас в Королевском Альберт-холле…

На несколько секунд мистер Ханг замолкал, замечтавшись о будущем сына, несостоявшемся, а потому – бесспорно блестящем. Очнувшись, он устало добавлял:

– Хоть на курсы какие-нибудь пошла бы, бухгалтером стала. А то на кассе сидишь, семью позоришь.

Фей Фей поначалу хотелось ответить не менее резко: что родительскую вонючую забегаловку она в кошмарных снах видит, насиделась там у прилавка в детстве, и что врачом-терапевтом в Англии каждый бомж может стать, парацетамол старухам выписывать, а на хирурга готовиться ни у кого из ее друзей не хватило ни денег, ни терпения. Иногда ей хотелось еще прокричать сквозь слезы, прямо в лицо отцу: разве семья опозорилась не тогда, когда братец пьяным за руль сел и угробил себя – так, что тело опознали только после медэкспертизы? Однако в последний момент она вдыхала, выдыхала и уходила к себе. К чему со стариками спорить? А злости на их несправедливые упреки (а может, отчасти справедливые? – грызло у нее в сознании) не накипало достаточно, чтобы вылить ее в словах. «Отсутствие амбиций – неизбежный спутник мягкотелости», – мысленно подытоживала Фей Фей уже у себя в спальне, надевая наушники и погружаясь в музыку азиатских бой-бэндов – единственный источник китайского, который ее не раздражал.

Фей Фей спустилась на нижний этаж, прошла на кухню, насыпала в пиалу овсяных хлопьев, залила молоком и начала неохотно есть. Завтракать рано утром, как и все совы, она не любила, но сделала над собой усилие: неизвестно, сколько продлится это собеседование, может быть, ее вообще попросят остаться на целый день. Невольно вспомнился брат, для не китайцев – Эндрю, для своих – Чун Хоу. Он любил вставать рано, шумно собирался в свой музыкальный колледж, хлопал дверями, отчего у него с Фей Фей происходили постоянные стычки. Однажды уставшая просыпаться ни свет ни заря Фей Фей не вытерпела и подлила в корни дерева бонсай, принадлежавшего Эндрю, перекись водорода. Она рассчитывала, что раствор обожжет корневую систему и карликовое дерево зачахнет, а оно, наоборот, вдруг пустило новые листья после долгого отсутствия каких-либо признаков роста. Эндрю долго ходил радостный, всем рассказывал, как его любят растения, и Фей Фей тогда начала думать, как отомстить ему наверняка. А потом он погиб…

«Блин, я же настроилась не вспоминать о нем сегодня!» Фей Фей тряхнула хвостом длинных черных прямых, как бамбуковые стебли, волос. Но не вспоминать об Эндрю на кухне было невозможно: холодильник пестрел выцветшими фотографиями его и Фей Фей. Несмотря на то, что со времени его гибели прошло два года, убирать их с глаз долой скорбящие родители, конечно же, не собирались. Кстати, его китайским именем, Чун Хоу, Эндрю никто не называл, кроме родственников в Гонконге. Даже родителям он виделся западным мальчиком, эдаким европейским принцем, призванным свыше для выполнения великой таинственной миссии.

Как и его сестра, Эндрю рос тихим кухмистерским ребенком, помогал чистить овощи, лущить креветок, принимать заказы по телефону. Таких, как он и Фей Фей, называли в Великобритании takeaway kids[5]: в восьмидесятые целое поколение детей выросло в ресторанах еды на вынос, открытых иммигрантами из Азии. Поначалу на звонки отвечал мистер Ханг-старший, но англичане не понимали его акцента, и на помощь всё чаще стал приходить Эндрю, в чьей английской речи начинали проскальзывать неожиданные аристократические нотки. Вероятно, сказывалось его пристрастие к экранизациям викторианских романов на Би-би-си. Фей Фей иногда казалось, что он не погиб, а просто родился по ошибке в семье иммигрантов. Потом эту ошибку исправили, и после аварии отправили его по назначению, в эпоху королевы Виктории. Даосизм, реинкарнация – Эндрю бы такое понравилось, подумала Фей Фей, жующая хлопья. Жаль, что учились они оба в английской католической школе.

Мистер Ханг и его супруга отдавали последние деньги на уроки музыки для детей – непременный символ успешной семьи для китайцев-экспатов. Афина терпеть не могла фортепиано: она с трудом запоминала ноты и завидовала Эндрю, который схватывал музыку на лету. Он всё схватывал на лету, даже смерть, подумалось Фей Фей. Может быть, и к лучшему, что такие мысли приходят по утрам. Все эти сказки о том, как родственники погибших стремятся забыть о самом страшном, – это просто чушь. Наоборот, вспомнишь всё самое болезненное с утра – и потом уже можно не бояться, что это всплывет где-нибудь в полдень, подкатит к горлу за обедом или, еще хуже, во время разговора с начальством. Пусть сердце сожмется от боли за завтраком, тогда к вечеру хоть немного отпустит.

Кстати, об обеде. Наверное, лучше захватить с собой какой-нибудь еды, детский сад – это не супермаркет, где кассир может найти себе пропитание, не отходя, так сказать, от станка. Наверняка другие воспитатели носят с собой какие-нибудь дурацкие сэндвичи с сыром и ветчиной. Фей Фей открыла холодильник: он, как всегда, был забит остатками нераспроданной еды. Тосты из креветок с кунжутом, рис, обжаренный с яйцом, холодные свиные ребрышки – вот закуска победителей.

Когда Фей Фей училась в школе, она всегда ела в стороне от остальных детей, на пару с мальчиком-индусом, чьи родители тоже держали небольшой ресторан. Он приносил с собой нераспроданные остатки ароматных карри, лепешки наан, начиненные миндальной крошкой, печеные пирамидки самоса, пахнущие сельдереем. Его и Фей Фей дразнили «вонючками», и хотя на обидчиков можно было пожаловаться и хорошенько протащить их по статье о расизме, Фей Фей даже дома об этих нападках никому не рассказывала, пытаясь быть «выше» них. Потом большинство обидчиков ушли из школы при первой же возможности, сдав экзамены о неполном среднем образовании; Фей Фей и еще кучка ребят остались доучиваться для поступления в университет.

Фей Фей хотела стать учительницей математики, ходила на занятия по детской психологии, игровым технологиям, теории образования. Но после гибели брата учиться расхотелось, и так Фей Фей оказалась на бирже труда. Должность кассира была первой, которую ей предложили. В ее супермаркете все остальные кассиры были, как и следовало ожидать на западной окраине Лондона, индусами, поэтому она продолжала ощущать себя чужой. Но потом привыкла и стала ходить на работу даже с радостью, горделиво кивая, когда какой-нибудь нерасторопный англичанин, пугливо извиняясь, просил ее подождать и отбегал от кассы за забытым хлебом или помидорами. Если бы не родители, она была бы готова проработать кассиром до старости.

За неделю до сегодняшнего дня мистер Ханг положил перед Фей Фей за ее завтраком (по его представлениям – ранним обедом) смятую распечатку страницы из британско-китайской интернет-газеты.

– Вот, посмотри, – сказал он, по-стариковски тыча пальцем в обведенный шариковой ручкой текст, – приглашают на работу воспитателей в детсад. Знание китайского обязательно. Наконец-то эти англичане поняли, что будущее за Азией!

Когда дочь меланхолично продолжила жевать овсяные хлопья, даже не глянув на листок, мистер Ханг добавил:

– После этого списывать всё на расизм у тебя уже не получится. Под лежачий камень вода не течет.

И ушел на ресторанную кухню чинить постоянно ломающуюся фритюрницу.

На самом деле Фей Фей самой хотелось поскорее прочитать объявление, так как она не могла поверить, что вдруг в английском детском саду захотят преподавателей именно со знанием китайского. Но она сдержалась и взяла листок в руки, только когда отец начал греметь инструментами за дверью. Объявление действительно гласило: «Мультилингвальный детский сад „Новый мир“ приглашает воспитателей со знанием мандаринского китайского. Минимальные требования: полное среднее образование, опыт работы с детьми. Успешный кандидат должен будет пройти проверку в Бюро уголовных дел, согласно Закону о работниках, имеющих дело с детьми и уязвимыми группами населения». Опыт работы с детьми и сертификат из БУДа у Фей Фей уже имелись: поскольку она собиралась поступать в педагогический, ей пришлось волонтерить в местной начальной школе, где все волонтеры автоматически проходили проверку на наличие криминального прошлого. Учителя в школе были либо белые британцы, либо британцы афро-карибского происхождения: выходцы из Азии явно не стремились реализовывать свои карьерные амбиции на неблагодарной ниве школьной педагогики. Но Фей Фей не унывала: математика не знает цвета кожи, повторяла она, прочитав книгу Марго Ли Шеттерли о чернокожих женщинах-математиках, работавших в шестидесятых годах в НАСА.

Вдохновленная книгой, она провела беспечные две недели, помогая детям младшего школьного возраста решать задачки и учиться читать по слогам. Однажды в школе проводили утро открытых дверей, и те родители, кому не надо было идти на работу, хлынули в классные комнаты поучиться вместе со своими детьми.

Одна из гостей, белая англичанка, приняла Фей Фей за молодую мать, а когда выяснилось, что к чему, спросила:

– А что, в Гонконге трудно найти работу в школе?

Эндрю тогда еще утешал («Да она, наверное, реально хотела проявить свой богемный интерес к чужой культуре!»), но для Фей Фей тот эпизод стал первой каплей.

Фей Фей утрамбовала половину нераспроданного риса со свининой в пластиковый контейнер и привычно уложила свой обед в маленькую термосумку. Выходить было еще рано, и она снова замерла в задумчивости. Может быть, не надо было принимать бездумно брошенную фразу какой-то мамаши близко к сердцу? Мало ли что люди могут брякнуть, иной раз даже, как заметил Эндрю, из добрых побуждений. Но была и вторая капля. Когда Фей Фей пришла в педагогический на день открытых дверей, молодой человек, стоявший перед ней в очереди за буклетами, обернулся, посмотрел пристально и спросил с типичной для выпускника частной школы идеальной дикцией:

– Погодите минуточку, дайте угадаю… Вы – поступаете на курс учителей математики!

Когда смущенная Фей Фей ничего не ответила, он пригнулся к ее миниатюрной фигуре и притворным полушепотом затараторил дальше:

– Ну и слава Богу, Британии как нации уже не обойтись без помощи Китая, особенно в математике! Сам я в школе, кроме Шекспира и Баха, ничего не мог запомнить. Но нельзя же стране выехать на одной музыке и литературе. Вот спросите меня, сколько будет умножить шесть на семь – ни за что не соображу. Ну, мне пора! Коничива![6]

И он ушел, похлопывая по ляжке буклетами, уверенный в собственной непревзойденности. Впрочем, были в человеческой массе и нормальные люди. Пожалуй, их было даже большинство. Но эффект, производимый отдельно взятыми субъектами, имел обидную силу незаживающего пореза. После второй (оказавшейся последней) капли Фей Фей расхотелось преподавать математику. После смерти Эндрю, к счастью (неужели она в самом деле так подумала?!), можно было уже ничего не объяснять, а просто забрать документы из педагогического.

Пора бежать. Вернее, бежать было необязательно: автобусы в центр Лондона ходили по Uxbridge Road бесперебойно, с интервалом не более пяти минут, и в это раннее время пробки случались редко. Однако, выйдя из дома, Фей Фей уже не могла идти спокойно: ей вдруг вспомнилось, как они с матерью неслись, опаздывая, на уроки музыки и на занятия китайским по субботам. Даже когда Фей Фей уже начала ходить в среднюю школу самостоятельно (правда, чаще всего в сопровождении брата), на внешкольные занятия миссис Ханг отказывалась отпускать ее одну. Она и в «Теско» была бы не прочь ее провожать, но Фей Фей убедила мать, что прямой автобус от дома до места работы является сравнительно безопасным способом передвижения – даже в Лондоне, даже при растущей с каждым годом поножовщине среди бела дня. О вождении машины она, по понятным причинам, не заикалась.

Автобус подъехал сразу: приятное совпадение, которое Фей Фей расценила как добрую примету. Миссис Ханг, кладезь древних восточных суеверий, раздражала дочь постоянными присказками по поводу несчастливой цифры 4 и мандаринов, приносящих богатство; Фей Фей не верила в эти «бредни», но переняла манеру матери видеть в мелочах тайный смысл, особенно когда будущее нервировало своей неизвестностью. Поднявшись в автобусе на второй этаж, она с удовольствием села на свое любимое место – на первый ряд, перед гигантским обзорным окном, как на капитанском мостике. Улица виделась с этой верхотуры потоком тротуаров, витрин и спешащих людей – за всем этим можно было теперь спокойно наблюдать, мерно покачиваясь вместе с автобусом. Часть маршрута до детского сада, где проводилось собеседование, совпадала с дорогой, которую Фей Фей проделывала каждый день на том же автобусе по пути в «Теско». В окнах мелькала привычная смесь польских продуктовых магазинов, халяльных мясных лавок, английских букмекерских, еще закрытых в этот ранний час, аптек с выпирающими над входом зелеными крестами, ломбардов, зарешеченных даже в часы работы, и, конечно, супермаркетов всех размеров и мастей.

Было бы неплохо подняться над всем этим морально и социально, получив работу в сфере образования, думала Фей Фей. Не смогут же они косо на меня посмотреть сейчас, когда сами написали, что им требуется носитель китайского языка. Будет смешно, если на этот раз им не понравится, что я недостаточно хорошо знаю язык моих родителей. Впрочем, кто сможет проверить? Не пригласят же они на собеседование со мной коренного жителя Китая?

Фей Фей заранее просмотрела профили сотрудников на сайте детсада. Про воспитателей там ничего не было написано, а вот про владельцев немного нашлось. Основала детский сад «Новый мир» еще в середине девяностых английская семейная пара, Джун и Ларри Томпсон; в 2012 году они ушли на пенсию, и главным менеджером детсада стала их единственная дочь Тиффани. В том же 2012 году сад перешел на метод Марии Монтессори, названный в честь создательницы известной программы раннего детского развития. Про метод Монтессори Фей Фей узнала на занятиях по психологии. Их преподаватель прозвал его «Учением о застегивании пуговиц». Мария Монтессори, итальянка, скончавшаяся в 1950 году, верила, что главная задача детского сада – обучить ребенка самостоятельности в повседневных вещах, так чтобы ребенок ощутил себя полноценной личностью. Отсюда в методике Монтессори шел акцент не на чтение и счет, а на практические занятия типа мытья настоящей посуды настоящим мылом, забивания гвоздиков, открывания и закрывания баночек и коробочек, игры с заклепками, шнурками, молниями и, конечно же, пуговицами, пришитыми на одежду, растянутую на специальных рамках. Наиболее шокирующим элементом метода Монтессори была для Фей Фей игра с грязью, призванная разнообразить детский сенсорный опыт. Когда пластилин и песок надоел, гласила методика Монтессори, дайте ребенку покопаться в настоящей земле, смешать ее самостоятельно с водой, с тем чтобы малыш понял причинно-следственную связь «сухое + вода = мокрое и липкое». Когда Фей Фей узнала об этой игре, ей сразу представилась реакция ее матери на подобные сенсорные эксперименты – крик, подзатыльник и строгий запрет трогать землю руками.

Автобус миновал «Теско», где еще числилась Фей Фей (она не стала никому говорить на работе, что идет на собеседование, просто взяла отгул), и поехал дальше в сторону центра. Скоро помимо лавчонок и магазинчиков этнических меньшинств (Фей Фей всегда коробила эта формулировка) начали попадаться пабы с традиционными английскими названиями типа «Принцесса Виктория» и «Бегущая лошадь» – знак приближения к черте оседлости английского среднего класса. По обеим сторонам дороги теперь тянулись сплошные т. н. террасные особняки, поделенные на квартирки, ибо даже английский средний класс не всегда мог позволить себе все четыре этажа и подвальный уровень – классическая викторианская планировка. Наконец на табло высветилась нужная остановка – St Luke’s Church, «Церковь Святого Луки».

По телефону Фей Фей сказали, что детсад располагается прямо за церковью, но она не сразу сообразила, что остроугольное сооружение из красного кирпича с огромным металлическим крестом, рассекающим здание по вертикали, могло быть объектом религиозного культа. Однако яркая голубая табличка на стене уверяла, что это здание, больше похожее на крематорий, чем на храм, принадлежит к англиканской епархии Западного Лондона.

Фей Фей обошла церковь вдоль высоких глухих стен (как туда вообще свет попадает?) и сразу поняла, что не ошиблась адресом: из-за решетчатого забора, завешенного для безопасности зеленой маскировочной сеткой, доносились детский гам и громкие (но не злые) окрики воспитателей. Фей Фей немного помедлила – она пришла на полчаса раньше, чем нужно, – но, увидев направленную на нее камеру наблюдения, решила нажать на кнопку звонка.

Милая девушка-воспитатель, выпалив несколько приветственных фраз на английском с сильным испанским акцентом, провела Фей Фей в офис менеджера.

– Подождите, пожалуйста, здесь, мисс Тиффани скоро подойдет, она проводит занятие в старшей группе.

И она оставила Фей Фей в крохотной комнатке, одну стену которой занимал календарь-планировщик на весь год, а другую – детские художества: листы бумаги с пятнами краски, с налепленными на краску помпончиками, конфетти и разной другой развивающей детское воображение мишурой. Сквозь открытое по случаю теплой сентябрьской погоды окно виднелась асимметричная крыша церкви Святого Луки. На столе, три четверти которого занимали компьютер и принтер, стояла коробка, доверху заполненная пальчиковыми игрушками – миниатюрными вязаными лисичками, зайчиками, мышками, фетровыми слонятами и поросятами, героями сказок и просто человечками.

Фей Фей взяла одну игрушку – куколку с желтыми волосами из ниток и глазками-бусинками – и надела на палец. Сразу захотелось этим пальцем подвигать, заставить куклу согнуться, повертеться, поплясать, но в эту минуту вошла другая воспитательница. Фей Фей почему-то испугалась и спрятала куклу в кулаке. Вошедшая девушка ничего не сказала, даже не улыбнулась, а быстро отксерила какую-то картинку и вышла. «Стерва», – подумала Фей Фей, стянула куклу с пальца и положила обратно в коробку. Через несколько минут в офис вошла высокая полноватая блондинка в очках, пиджаке и брюках-стрейч и энергично протянула руку Фей Фей.

– Доброе утро, доброе утро! – защебетала она с несколько приторной интонацией, как это часто делают люди, работающие с детьми и не всегда успевающие переключиться на взрослую манеру разговора. – Вы, должно быть, Фей Фей? Я правильно выговариваю ваше имя? А что оно значит?

«То, как ты его произнесла, означает „бабуин“, но если произнести его нормально, оно означает „прекрасная“», – подумала Фей Фей.

– Оно означает «красивая», – ответила она. И заставила себя посмотреть Тиффани в глаза и улыбнуться.

– Как мило! – продолжала щебетать Тиффани уже немного менее приторно, постепенно возвращаясь к роли офисного работника. – Меня зовут Тиффани, здесь все зовут меня мисс Тиффани, а если вы будете у нас работать, вас будут звать мисс Фей Фей: имена детям все-таки легче выговаривать, чем фамилии. Хотя, конечно, сейчас в Англии у детей бывают такие имена, что даже я не сразу с ними справляюсь. У нас есть мальчик из бенгальской семьи, его зовут Чандрадхара, что по-бенгальски означает «звезда», но мы с его родителями условились, что в школе его будут звать Чарли. Ха-ха!

Дальше последовали неизбежные вопросы из разряда «Расскажите немного о себе» и «Почему, по вашему мнению, из вас получится хороший воспитатель детского сада?» Фей Фей они напоминали колючий репейник, сквозь который приходилось грациозно продираться: не из врожденной способности расхваливать себя, а из боязни проколоться и неловко сдуться, как воздушный шарик. Ей пришлось рассказать о своем волонтерстве в начальной школе, вспомнить пару примеров занятий, которые провела с детьми лично она. В памяти всплыли зáмки из втулок от туалетной бумаги и цветы из одноразовых картонных тарелок. В середину тарелки, выкрашенной в желтый цвет, приклеивалась белая бумажная капсула для капкейков – и получался традиционный вестник английской весны, нарцисс.

– Ой-ой! – Тиффани замахала с притворным ужасом руками. – Можете забыть про эти вечные втулки, аппликации, бесконечную возню в пластилине! Наши дети учатся жить в настоящем, а не придуманном мире. Куда полезнее вместо пластилина мять настоящее тесто, наполняя им настоящие формочки для кексов. Вот и китайский мы решили добавить в нашу программу потому, что в настоящем мире без китайского скоро будет никуда не деться. Это я говорю как комплимент великой и трудолюбивой китайской нации! – поспешила добавить она и улыбнулась, показав оба ряда длинных белых зубов.

Фей Фей заставила себя улыбнуться в ответ (этот корпоративный оскал мне неплохо дается, пронеслось в голове).

Поймав ожидаемую улыбку, Тиффани продолжила:

– Главной причиной, по которой мы хотим ввести китайский для наших малышей, является, конечно, быстрый рост числа носителей китайского языка среди наших клиентов. В основном это успешные китайские бизнесмены, осевшие в Лондоне. Они мечтают, чтобы их дети овладели родным языком родителей.

Фей Фей стало немного страшно. По-китайски она говорила с английским акцентом, читать традиционные иероглифы могла лишь отчасти – разве что похвастаться безупречным знанием китайского меню перед этими успешными бизнесменами?

– Мои родители из Гонконга, – сказала она, притворяясь немного оскорбленной. – В нашей семье мы говорим на путунхуа или, как его принято называть здесь (в стране дремучих колониалистов, добавила она мысленно), мандаринском китайском.

– Вот-вот, как раз то, что нам нужно – мандаринский! – обрадовалась Тиффани, успевшая на секунду округлить глаза при упоминании незнакомого ей путунхуа. – Знаете ли вы детские песни на мандаринском? Типа английской колыбельной про звездочку?

К счастью, именно китайский перевод английской колыбельной про звездочку Фей Фей помнила еще со времен субботней китайской школы, но она не стала сознаваться в скудости своего репертуара и перевела разговор на китайскую каллиграфию. Тиффани была в восторге. В конце недели, не найдя, наверное, большого количества желающих менять подгузники и вытирать сопливые носы с перерывом на китайские песенки, она позвонила Фей Фей и поздравила ее с новой работой.

* * *

Странное, однако, ощущение: всю жизнь стремишься слиться с большинством, пытаешься говорить на нарочито разговорном английском, со сленгом, как заправский житель лондонских трущоб, чтобы потом тебя взяли на работу благодаря принадлежности к этническому меньшинству. Все школьные годы Фей Фей скрытничала о своих родителях, не хотела рассказывать учителям, а тем более одноклассникам, чем они занимаются, терпела шутки о своих обедах из китайского бистро. И тут ее просят рассказывать о предках-иммигрантах потенциальным клиентам детсада: мол, это повышает ее «аутентичность» как китаянки.

Миссис Ханг не могла нарадоваться, когда Фей Фей спросила, нет ли у них дома каких-нибудь традиционных китайских украшений типа красных фонариков с бахромой. На следующий день миссис Ханг вернулась из оптового китайского магазина с целым ворохом: новогодними свитками из красной бумаги чуньлянь, декоративными деньгами гуйцянь, фигурками драконов и тигров, вышитыми подвесками с пожеланиями благополучия. Всё это Фей Фей преподнесла, немного стесняясь, Тиффани: та расхвалила дарительницу на утренней летучке и велела освободить один из детских стеллажей специально для «объектов китайской культуры». С условием, что «детки будут с ними свободно играть, развивая тактильные ощущения».

Фей Фей сначала хотела возразить – бумажные обереги, хрупкие и заряженные взрослой символикой, недолго протянут в шаловливых детских руках, – но потом решила плыть по течению. Так к концу первого месяца на новой работе она заняла в иерархии воспитателей детсада почетное место специалиста по экзотическому и экономически востребованному Китаю.

* * *

Франческу Тиффани сразу невзлюбила. Была ли причиной этому ее худоба, о которой Тиффани мечтала, несмотря на многочисленных (но не очень постоянных) поклонников? Или волосы, удачно окрашенные в модный черно-белый, благодаря чему довольно невзрачная француженка выглядела как известная поп-певица? Или ее хобби, которое та гордо обозначила в резюме: честное слово, кто о таком вообще пишет – танцы с обручами?! Тиффани, прочитав резюме Франчески, забила в поисковую строку непривычное слово «хупинг» – и с удивлением узнала о существовании студий, обучающих взрослых и детей вертеть пластиковые кольца.

Со времен детства Тиффани обручи стали куда более привлекательными: они переливались всеми цветами фольги и неона и даже светились изнутри. Тиффани потянуло записаться на пробный урок, но она представила себя вертящей обруч обтянутыми лайкрой бедрами и передумала. «Пусть француженка покрутит у нас в детсаду на дне спорта – не надо будет приглашать аниматора со стороны», – домовито рассудила она и наняла Франческу вести французский (а заодно, раз в неделю, и спорт) у малышей. Ведь за последние два года вместе с ростом числа обеспеченных семей в Лондоне открылись новые детсады – сплошь сады Монтессори, билингвальные с французским языком, сады-студии, детские досуговые клубы, арт-ясли и тому подобные усовершенствованные инкубаторы. Чтобы выгодно отличаться от конкурентов, уроков китайского с Фей Фей, по мнению Тиффани, стало не хватать. Фотографии «черно-белой» Франчески и счастливых карапузов, увлеченно играющих под ее руководством, могли послужить отличной свежей заставкой на сайте детского сада «Новый мир».

* * *

Наступила осень, вторая с момента поступления Фей Фей на новую работу. Постепенно забылись длинные вечера за кассой: автобус проскакивал мимо «Теско», но Фей Фей даже не вспоминала об унылом супермаркете. Теперь ее голова была занята детьми в саду: их характерами, капризами, предпочтениями в играх и еде, именами их привередливых и дотошных родителей. По дороге на работу, глядя в запотевшее окно автобуса, она уже видела перед собой вместо лавчонок и магазинов знакомые глаза. Вот, например, трехлетний Зейн. Его родители, испанка и турок-мусульманин – очень красивая пара, – решили, что Зейну легко даются языки. В результате они попросили Тиффани добавить в пестрый набор языков, уже и так раздававшихся вокруг их черноглазого мальчика, китайский – на случай, если Зейн захочет развивать бизнес в Китае, когда вырастет. Подобная дальновидность смешила Фей Фей, но Зейн ей нравился: в отличие от других детей, слушавших китайские песенки молча и насуплено, он старательно подпевал и быстро запоминал новые слова. Кто знает, подумала Фей Фей однажды, может, Зейн действительно, пойдя по стопам отца, откроет автомобильный салон где-нибудь в Гонконге и женится на китаянке. И будут у него дети – граждане мира, генетический калейдоскоп. Как и полагается в двадцать первом веке. Замечтавшись, Фей Фей чуть не пропустила свою остановку.

– Доброе утро, – сказала она, входя в классную комнату, неестественно тихую в этот ранний час. Игрушки аккуратно покоились на полках, на полу ничего не валялось. Фей Фей не раз ловила себя на мысли, что сад ей нравился больше всего, когда в нем не было шумной оравы детей.

Франческа сидела, как обычно, на детском стульчике (и как она на нем помещается?) у стола посередине комнаты и что-то внимательно разглядывала на своем планшете. На приветствие Фей Фей она не ответила, но в ее ушах были наушники, и на этот раз Фей Фей обижаться не стала. Хотя вообще-то манера француженки пренебрегать простыми правилами вежливости раздражала.

Китайцы тоже не особо улыбчивый народ, но за годы подражания англичанам Фей Фей уже привыкла говорить всем при встрече неизменное «хау а ю?»[7] и скалить зубы. Особенно широкой улыбкой она приветствовала Тиффани, а узнав, что у Тиффани есть обожаемая собака-ньюфаундленд, Фей Фей стала осведомляться о том, как поживает ее «малютка».

Франческу все эти тонкости этикета и кадровой политики не интересовали. Она никому не улыбалась, в учительской гардеробной, не стесняясь, раздевалась до белья, облачаясь после работы в пестрые лосины и майки, потом убегала, не попрощавшись, на занятия хупингом. Она подружилась с воспитательницами-испанками, потому что в детстве жила в Испании. У Франчески был бойфренд-диджей родом из Нидерландов, и она периодически ездила на его рейвы в разные города Европы. Каким образом эту «обкуренную» француженку занесло в английский детский сад, Фей Фей понять не могла. Но Тиффани неоднократно использовала Франческу и ее номера с обручами в качестве рекламного трюка в дни открытых дверей («Франческа – главный хит „Нового мира!“» – восклицала она), и Фей Фей оставалось только аплодировать вместе со всеми.

В восемь часов утра все собрались на утреннюю летучку. Летучки проходили в комнате для старших детей, перед старым пианино, на котором раз в неделю мать Тиффани, миссис Томпсон, проводила для маленьких подопечных уроки музыки. Фей Фей пыталась на нем играть, но не смогла, к своей огромной досаде: слишком много времени прошло со времени ее занятий фортепиано. Она подумывала возобновить уроки, но пока не решалась, боясь спровоцировать родителей, напомнив об утраченном «виртуозе» Эндрю.

– Всем доброго понедельника! – поприветствовала свою команду из восьми воспитательниц Тиффани.

Девушки расположились кто на чем: большинство на круглом, в виде зелено-голубого земного шара, паласе, Франческа осталась на своем стульчике. Фей Фей решила было постоять, облокотившись на подоконник (места на паласе не хватило), но ей не хотелось смотреть на Тиффани сверху вниз, и в итоге она уселась рядом с остальными на маленькую табуретку в форме грибочка.

Тиффани продолжила летучку обычным объявлением, сколько детей придет сегодня; было несколько заболевших, поэтому одну из воспитательниц старшей группы решили «перекинуть» в младшую, где всегда находилось, с чем помочь: одни подгузники и бесконечные переодевания описавшихся малышей в сухую одежду могли занять целый день.

Фей Фей вела занятия китайским в обеих группах, но была «прикреплена» к младшей. Помимо собственно занятий китайским, она помогала другим воспитательницам, сопровождала индивидуальные игры по методу Монтессори, подавала завтраки и обеды. С Франческой она пересекалась один раз в день, когда та приходила к малышам проводить урок французского после дневного сна.

Дальше всё было как в тумане, похожем на тот, что застилал в то холодное ноябрьское утро лондонские улицы. Фей Фей, как обычно, провела урок в небольшом закутке за стеллажами. Зейн и его друзья послушно подпели китайским песенкам, посчитали на китайском до десяти, поиграли в игрушечную кухню. Фей Фей всегда возмущали разговоры о необходимости обучения детей домашним делам, особенно кухонным: польза от этих занятий, по ее мнению, была сомнительная. Фей Фей считала (но, конечно, не признавалась в этом Тиффани), что домашние дела настигнут человека рано или поздно, так почему же к ним надо привыкать, когда в этом нет жизненной необходимости? Малыши не подозревали о ее фобиях и продолжали увлеченно мешать сухие макароны в миниатюрных кастрюльках и приправлять ракушки, разложенные по тарелкам, пластмассовыми овощами.

После урока Фей Фей отпустила детей в свободное плавание по классной комнате. До второго завтрака оставалось десять минут. Вернулись в комнату с улицы те малыши, чья очередь была играть утром на свежем воздухе. Стало шумно. Воспитательницы, которых, помимо Фей Фей, оставалось в комнате три (англичанка, помощница менеджера, и две испанки), с трудом успевали следить за норовящими ударить, толкнуть, укусить – обычный утренний зоопарк. В комнату вошла Франческа, ведя за руку орущего мальчика из старшей группы. В общем гаме их никто не заметил, кроме Фей Фей, и потом, в их появлении не было ничего особенного: старших детей часто приводили в «младшую» комнату для разговора или просто так, превентивно, чтобы «переключить» их расшалившийся мозг сменой обстановки.

Франческа присела на корточки поговорить с раскрасневшимся мальчиком, который к тому моменту уже почти не стоял на ногах, а, упираясь, висел на ее руке. Александр (не Саша, не Алекс – его родители настаивали на том, чтобы его звали полным именем) был сыном богатого английского бизнесмена и красавицы украинки. Его капризы давно никого не удивляли, да и сам он начал понемногу менять поведение к лучшему, осознав, что в детсаду, в отличие от дома, он далеко не пуп земли.

Но в то утро ситуация немного вышла из-под контроля. Александр отказался снять маску Человека-паука, так полюбившуюся ему за время празднования Хэллоуина. Франческа, на чьем уроке Александр должен был присутствовать после завтрака, взялась отобрать маску у мальчика. «Правила должны быть одинаковыми для всех!» – воскликнула она и повела оторопевшего от слова «нет» Александра в младшую комнату разбираться. Разобраться в общем шуме у нее не получилось, и она вывела Александра в коридор, а оттуда в туалет, отделенный от коридора пластиковой занавеской. Фей Фей в это время проходила мимо на кухню и хорошо слышала, как Франческа урезонивает малыша. Не повышая голоса, француженка рассказывала ему о том, как другие дети обижаются и пугаются, если их друг начинает ходить в маске, да еще такой страшной, с прорезями для глаз и дыркой для рта. «Ведь они не знают, что это Александр, не видят ни его глазок, ни его кудряшек!» – приговаривала Франческа. «Вот коза! – подумала Фей Фей. – А сама потом рассуждает о том, какой этот Александр гадкий, избалованный ребенок». Она вернулась в класс, оставив мальчика наедине с француженкой.

Наедине! Вдруг Фей Фей осенило. Сейчас или никогда! Это был ее единственный шанс снова стать гордостью Тиффани – лицом детсада «Новый мир» и, может быть, даже вторым помощником менеджера! Никаких больше шоу с обручами: только умиротворяющие уроки китайского, наиболее распространенного языка в мире!

Отпросившись в туалет у старшей по комнате, она постучалась в офис Тиффани. Занавеска, скрывавшая туалет, была отдернута: Франчески и Александра уже не было там: мальчик, по-видимому, успел успокоиться и вернуться в класс. Но всё равно, с детьми нельзя оставаться наедине, это правило знает каждый учитель. Войдя в роль обеспокоенной коллеги, Фей Фей шагнула в офис и плотно закрыла за собой дверь.

Разговор с Тиффани не занял и пяти минут. Ей понадобилось лишь произнести слова «Защита прав ребенка» и «Что подумают о нас в УПСО[8]?», как Тиффани побледнела и пошла звать свою помощницу для консилиума. Вдвоем они подробно расспросили Фей Фей о том, что именно она видела; Фей Фей с видимым сожалением рассказала, что Александр упирался, не хотел никуда идти, и что Франческа буквально выволокла его в туалет. Кричала ли она на него? Нет, не кричала. Говорила ли она ему слова, унижающие достоинство ребенка? Нет, не говорила. А где сейчас Александр? Втроем они вышли из офиса и подошли к двери в комнату старших. Через окошки в дверях было видно, как Александр спокойно играет на ковре с другими детьми. Следов стресса на его недавно залитом слезами лице видно не было.

– Но вдруг он расскажет матери о том, как мисс Франческа отвела его в туалет? – заметила Фей Фей.

Тиффани посмотрела на помощницу.

– А что если кто-то из воспитательниц напишет анонимный донос? – спросила та, глядя на Фей Фей в упор.

Фей Фей потупила глаза и прошептала:

– Я даже не знаю, что сказать, я за детсад волнуюсь, а вы…

– Ну ладно, ладно, – поспешила сгладить углы Тиффани. – Здесь, к сожалению, ничего не поделаешь, придется Франческу отстранить от должности незамедлительно, так гласят правила УПСО. Фей Фей, вы можете вернуться в класс. Эмили, попросите Франческу зайти ко мне в офис.

Через десять минут Фей Фей видела, как заплаканная Франческа прошла через младшую комнату в учительскую раздевалку, вышла оттуда в пальто и со своими вещами и, не попрощавшись ни с кем, покинула детсад, как Фей Фей и рассчитывала, навсегда. С правилами обращения с детьми в образовательных учреждениях не шутят.

На следующий день на планерке Тиффани напомнила о важности этих правил, особенно о запрете насильно вести детей за руку куда бы то ни было, если только речь не идет о жизни и смерти, как, например, во время прогулки вдоль проезжей части. Несколько воспитательниц попытались заступиться за Франческу, начали вспоминать, как дети любили ее уроки и как быстро успокаивались после разговора с ней, но Тиффани прервала их на полуслове, строжайше запретив какие-либо увещевательные разговоры с детьми в туалете, даже если разговоры за туалетной занавеской не подходят под категорию «наедине».

Строго говоря, не подходят, но в УПСО не будут разбираться про «строго» и «нестрого»: просто придут с инспекцией, а зачем нам это нужно, рассуждала потом Тиффани в разговоре с матерью. «Ты все правильно сделала, дорогая, – успокаивала ее миссис Томпсон. – От этих французов всего можно ожидать. И потом, я слышала, что в детсадах сейчас растет мода на арабский язык. Попробуй найти кого-нибудь преподавать малышам арабский на несколько часов – от клиентов не будет отбоя».

А Фей Фей в тот вечер гордо рассказывала родителям о том, как ее вот-вот сделают помощницей менеджера, а там и до старшей воспитательницы – рукой подать. В тот же вечер, засыпая, она вдруг вспомнила о брате – в первый раз за день – и ужаснулась, а потом стыдливо обрадовалась: значило ли это, что его призрак отпускал (или покидал?) ее? Она не знала, радоваться ли этой свободе или жалеть о том, что брат начал уходить в прошлое. Радоваться – решила она в итоге: давно пора было перевернуть страницу. Нельзя же всё время жить в чьей-то тени.

В декабре того же года «Новый мир» стал первым детсадом на западе Лондона с уроками на арабском языке. Новая учительница, мисс Амна, родом из Саудовской Аравии, выиграла лондонский конкурс на звание лучшего учителя иностранных языков, и уже в январе ее назначили старшей воспитательницей в комнате для малышей. Фей Фей, не выдержав конкуренции с энергичной арабкой, вернулась работать обратно в «Теско». О Франческе ничего не было известно, но спустя несколько лет Тиффани совершенно случайно увидела ее сидящей с сигаретой в зубах за столиком шумного кафе в центре Амстердама. На Франческе были всё те же пестрые лосины, но на месте бело-черных волос красовались голубые войлочные дреды, усеянные бусинами.

Глава 3

Глава 3

Агнешка

Sheldon Cooper: The ice caps are melting, Leonard.

In the future, swimming isn’t going to be optional.

The Big Bang Theory[9]

Агнешка начала панически бояться конца света.

Сцены всемирного потопа из голливудских фильмов об апокалипсисе, кадры реальных тайфунов и цунами, которыми пестрели новости, снимки дымящих день и ночь заводов и теплостанций – все эти образы, от которых раньше она почему-то могла отмахнуться, теперь толпились у нее в голове (особенно когда пыталась заснуть) и, подбираясь к самому горлу, душили, душили, душили.

От мыслей о постоянно, непрерывно, кубометрами льющемся в атмосферу углекислом газе спирало легкие и начинался приступ паники. Агнешка зажмуривала глаза крепче, сглатывала, переворачивалась на другой бок, пытаясь мысленно сосредоточиться на предметах, ее (она точно это знала!) окружавших. Прикроватная тумбочка, на ней фотография мамы, блокнот и крем для рук, дальше, вдоль окна, плотно задернутые тяжелые шторы. На минуту в голове наступала темнота, можно было вдохнуть, но уже на новом выдохе снова начинало крутиться: блокнот из бумаги – вырубили для него, наверное, где-то в Сибири ель, повалили, а рядом еще и еще, и вот уже уничтожен девственный лес.

За окном (сердце успело екнуть, когда задергивала шторы) гнулись от ветра верхушки деревьев и хлестал дождь – еще один знак, что всё, приехали, господа-людишки, готовьте ковчеги, а дальше по известному сценарию, только на этот раз, скорее всего, никому не спастись на горе Арарат.

«Я схожу с ума», – подумала Агнешка. Жизнь перестала быть беспечной, как раньше. Бывало, мечтаешь об отпуске, одна радость и предвкушение моря и солнца на уме. А теперь? Подумаешь о рейсе «Лондон – Венеция» (под Венецией жила сестра Агнешки, вышедшая замуж за итальянца) – вместо радости от смены обстановки камнем ложится на душу чувство вины за выбросы из самолетных турбин. Вместо оптимизма по поводу того, что в Венеции стало гораздо приятнее после чистки каналов, вспоминаются заголовки о самом сильном в истории города наводнении. А что делать, попыталась успокоить себя Агнешка, в очередной раз ткнув пальцем в телефон и убедившись, что времени для сна остается все меньше, не летать? Вообще не путешествовать? Пересесть с самолетов на автомобиль? Но он тоже сжигает это проклятое топливо. Ну почему я не родилась (Агнешка в очередной раз перевернулась и уткнулась коленками в обтянутый кальсонами зад мужа, разумеется, спавшего как младенец) в девятнадцатом веке? Все спокойно копали уголь, топили, дымили, надеялись когда-нибудь оторваться от земли. Единственной проблемой были нищие сироты… Агнешка мысленно перенеслась в викторианский Лондон (она в детстве перечитала всего Диккенса, какого только смогла найти на польском, и до сих пор любила Лондон за его вымышленных жителей). Но тут ей вспомнились спермацетовые свечи, из-за которых истребляли китов в то время. Видела эти куски пожелтевшего жира, когда гуляла с детьми по музею викторианского быта.

– Ммхх, – простонала Агнешка в подушку.

Она встала с кровати, ощупью прошла к двери и при свете телефона спустилась на первый этаж.

У нее и раньше случались такие приступы. Обычно – когда она очень уставала и мозг начинало заклинивать от потока негативных новостей. Но раньше ей как-то удавалось себя успокоить, перевести мысли на что-то хорошее или, наоборот, страшное и касающееся непосредственно ее, Агнешки. Как-то раз выручила мысль о том, что ей грозит наследственный рак груди, но в тот вечер паника по поводу глобального потепления сменилась такой паникой по поводу онкологии, что от безысходности Агнешка натянула посреди ночи резиновые сапоги на босу ногу и в одной куртке поверх ночнушки отправилась гулять по пустынным улицам. И только когда за обнаженный низ цапнула реальная угроза подхватить цистит, Агнешка вернулась в дом. Муж, разумеется, спал и даже не заметил ее отсутствия.

На этот раз погулять и замерзнуть не получится: ливень еще не стих. Агнешка выпила воды на кухне и вернулась на второй этаж. Даже после часа усердной работы семейный бойлер (Агнешка скрепя сердце пыталась не думать о клубах пара, вылетавшего из ее – личной! – трубы в атмосферу) не прогрел дом как следует, а мысль о подтопке была сейчас равносильна коту вблизи аллергика: стоит только подпустить к себе – и всё, как говорят англичане, арест дыхательных путей.

Агнешка изможденно плюхнулась в эргономичное кресло в крошечном семейном кабинете и зажгла настольную лампу. Мысленно сплюнув, снова встала, спустилась вниз, на этот раз в гостиную, за пледом, вернулась, обмоталась, как рулет с маком, в несколько витков, и снова плюхнулась.

– Будем рассуждать логически, – прошептала она вслух, покусывая край пледа. – Что спровоцировало настолько мощный приступ паники на этот раз?

Для начала последние несколько месяцев психику долбили репортажи о пожарах в Австралии. Агнешка уже начала пролистывать видео с обожженными коалами не глядя: сердце не выдерживало. Далее в National Geographic заявили, что за несколько недель пожары выпустили в атмосферу треть объема CO_2, производимого на Земле за год. «Я обогреватель боюсь лишний раз включить», – подумала Агнешка, прочитав заголовок, и хлоп – сразу треть объема! Потом пошли «ягодки». Снега в Лондоне и так толком не выпадало, пока Агнешка жила здесь (а это почти десять лет), а тут во всей Европе зима оказалась рекордно теплой. Даже варшавские родичи провели Рождество без снега.

А на днях она повела детей в школу рано утром и ахнула: на лондонских улицах февраль, а в лицо дул просто какой-то майский ветерок, пробудивший вдобавок пчел: последние, словно пьяные, с трудом летали промеж раньше срока распустившихся цветков вишни. Некоторые пчелы, проснувшись, замерзали на обманчивом солнце, и одну такую обессилевшую и валявшуюся на тротуаре особь дети упросили Агнешку подобрать и спасти. «Ей надо дать воды с медом!» – повторяли они услышанное когда-то в зоопарке, в павильоне чешуекрылых.

Агнешка сжалилась и отнесла пчелу домой. Пчела подергивала одной лапкой, но не ползала, а валилась на спину, на сложенные крылья. Агнешка тщетно потыкала в нее веточкой вишни, в итоге подвинула пчелу к стенке пластикового контейнера, чтобы не заваливалась, и, проделав в крышке несколько отверстий, поставила бедное насекомое в прохладный коридор. Когда дети вернулись из школы, пчела уже не дергалась, а лежала безжизненно. «Может, она впала в спячку», – попыталась успокоить детей Агнешка, но сил уже не было, и она уговорила их вытряхнуть содержимое коробки под кусты, в прошлогодние листья.

«Это пчела меня добила!» – осенило Агнешку.

«Пчела. А может быть, шмель», – лениво пронеслось в начинавшей, наконец, засыпать голове. Шмель – это тоже пчела, вспомнилось из школьной биологии. Шмель по латыни bombus, запомнила она, потому что в их школе в Варшаве так прозвали коротенького и упитанного учителя биологии. Агнешка уставилась в спящий экран компьютера, черневший перед ней на столе. Через экран можно было дотянуться и до Варшавы, и до всего остального мира. До полей, на которых гибли пчелы от пестицидов. Даже в сонном состоянии Агнешка умудрилась сконцентрироваться на самом удручающем. И мысль снова полетела…

Пчел, конечно, было жалко. Они погибали и от пестицидов, и от перемены климата. Но что же теперь? Не использовать пестициды? Агнешка вспомнила, как несколько лет назад в Польше началась шумиха по поводу постановления Евросоюза о запрете пестицидов-неоникотиноидов. Все испугались, что это отрицательно скажется на сельском хозяйстве. Польша потеряет тысячи рабочих мест! Увеличатся площади полей, а с ними и выбросы парникового газа! Конечно, потом выяснилось, что ученых, кричавших караул, спонсировали производители тех самых пестицидов, но проблема осталась: меньше пестицидов – меньше урожая. Агнешка уже и так поддалась аргументам британской прессы и перестала бояться ГМО (в Польше их запретили в 2015 году). Муж еще шутил: мол, сами ГМО-кукурузу не выращиваем, а как ввозить ее из-за океана и скармливать польским коровам – это пожалуйста. «Марек, перестань! – попросила она тогда. – Я уже не знаю, кому верить и что делать».

Тут у Агнешки зачесался нос: пришлось выпростать руку из-под пледа и почесаться. Мысль тем временем отцепилась от пчел. Холодно, и уже можно ложиться обратно в постель. С такими холодными ногами о глобальном потеплении точно думать не придется. Агнешка просеменила в спальню и, перелезая через мужа (пробираться в темноте к своей стороне кровати было лень), подумала в адрес спящего тела: «Везет же некоторым!» Человеческое тепло, окутавшее ее под одеялом, расслабило, растопило, как масло, – и она наконец заснула.

* * *

Следующие несколько дней мысли о надвигающейся экологической катастрофе Агнешку не истязали: отвлекли проблемы на работе. Она так и сказала мужу, когда Марек, обеспокоенный ее раздражительностью, спросил, в чем дело: «Проблемы на работе».

Как только Агнешка произнесла эти слова, она поняла, что сейчас муж будет смеяться. Ну конечно, какие у нее могут быть проблемы? Пылесос сломался? Или накопилось слишком много пыли под кроватями? И на какой такой «работе»? Работа – это у Марека, он комендант в многоквартирном доме. Хотя его работа состоит в получении посылок, проверке шлагбаумов на парковке и инспекции ковровых покрытий в коридорах, Марек носит костюм и галстук и злоупотребляет машиной Nespresso в комнате коменданта. Он получает зарплату, у него будет пенсия (впрочем, с выходом Великобритании из Евросоюза еще не совсем ясно какая), ему оплачивают отпуск. Агнешка работает уборщицей и получает деньги от клиентов в конверте или просто так, голыми купюрами, новыми, сделанными из полимера. Интересно, они вообще разлагаются? И почему он не смеется?

Агнешка очнулась и сфокусировала взгляд на Мареке, который всё еще стоял перед ней и почему-то не смеялся над ее «работой», как бывало обычно. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут к нему подбежал младший сын с вопросом, и он отвлекся. Агнешка продолжила мыть посуду.

Агнешка окончила педагогический факультет Варшавского университета, но пока искала работу учительницы, познакомилась с Мареком, который как раз собирался на заработки в Англию. «Поедем вместе, будешь работать учительницей в Лондоне, ну или няней на худой конец». Учительницей, понятное дело, устроиться не получилось, с польским-то дипломом преподавательницы английского языка. Няню все хотели с опытом и рекомендациями, сертификатами об окончании курсов первой помощи, да еще и с проживанием чаще всего, поэтому этот вариант тоже отпал. А вот работы уборщицей в богатых домах оказалось навалом.

«Заработки» превратились в ПМЖ и двух детей, уже болтавших по-английски без акцента. Денег хватало: Агнешка брала за услуги пятнадцать, а то и двадцать фунтов в час, и обитатели белых особняков в престижном районе Челси (куда Агнешка добиралась из дома на автобусе, а потом на электричке и метро, но не суть) с радостью платили, лишь бы им не портили антикварную мебель и не чистили гранит на кухне хлоркой для туалета. Агнешку поначалу поразило количество трагических историй, которыми делились с ней сперва в форме предостережения, а потом уже просто в качестве вежливой болтовни скучающие домохозяйки. «Там же написано на бутылке: не применять на пористых поверхностях!» – привилегированные дамы, охая, тыкали пальцами в поврежденные столешницы, и Агнешка закатывала глаза за компанию. «Не волнуйтесь, – успокаивала Агнешка, – всё помою как положено, а шторы ваши надо сдать в химчистку, я знаю хорошее место».

«Вам бы не уборщицей работать, а клининговой фирмой руководить», – говорили ей не раз благодарные фифы. Агнешка презрительно (фифы думали: стеснительно) улыбалась.

Всякое бывало, конечно. Некоторые иной раз жаловались и на ее услуги: мраморные стены, если присмотреться под углом, по-прежнему в разводах, или с каскадных люстр в проеме витых лестниц не стерта полностью пыль. На такие замечания Агнешка не обижалась, а извинялась спокойно и исправляла ситуацию. И тут вдруг скандал из-за такой мелочи! После бессонной ночи, проведенной в переживаниях о пчелах и всемирном потопе, Агнешка шла к дому клиентов, владельцев самой большой каскадной люстры во всем Челси. Клиенты, русские олигархи, были не сахар, но улица их была хороша: в начале ее когда-то жил сам Брэм Стокер, о чем свидетельствовала мемориальная табличка на белой стене, заросшей типичной для Челси темно-фиолетовой глицинией. Проходя мимо «дома Дракулы» (так окрестила его Агнешка), она сделала мысленный реверанс в его сторону и начала вспоминать самые кровавые сцены из современных экранизаций, одновременно воображая себя в платье с кринолином, лежащей с прокушенным горлом на винтовой лестнице.

Она не заметила, как дошла до дома клиентов. Дверь открыла их няня, молодая англичанка. Агнешка, уже переварившая весь юмор ситуации (она, учительница английского, работает уборщицей, в то время как англичанка с дипломом психолога нянчит русских детей), поздоровалась и приступила к своим обязанностям. Убравшись, она вспомнила, что экономка (тоже англичанка, но пожилая) попросила ее проверять запасы скрученных в трубочку махровых полотенец в парадном туалете: они лежали в плетеной корзинке рядом с раковиной. «Корзинка должна оставаться полной», – объяснила экономка и на всякий случай (словно Агнешка не понимала по-английски) покачала ладонью у края корзинки.

– Окей? – спросила она, поднимая большой палец.

– Yes, I understand[10], – ответила Агнешка и мысленно добавила: «Bitch»[11].

У многих ее клиентов были такие корзинки. Вытер один раз руки – и бросил в стирку. О вытирании рук одним и тем же полотенцем не могло быть и речи. Некоторые клиенты пользовались бумажными полотенцами премиум-класса из какой-то там вспененной целлюлозы для имитации эффекта хлопка, но уж лучше обычные, хлопковые, думала Агнешка: хотя бы деревья не надо вырубать.

Но не запускать же стиральную машинку ради пяти махровых квадратиков, валявшихся на дне корзинки для грязных полотенец, под раковиной! И кто вообще покупает оранжевые полотенца? Их же ни с чем другим не постираешь. Агнешка в порыве экономии воды сама как-то выстирала одно-единственное оранжевое полотенце (подарок сестры) с белыми рубашками мужа. Она так и не поняла, что на нее тогда нашло; кажется, подумала что-то про итальянский хлопок, который, по уверениям сестры, не линяет, и еще что-то про волшебные салфетки (тоже, кстати, подарок сестры) для совместной стирки цветной и белой одежды (ага, разбежались). После стирки рубашки оказались удивительно ровного розового цвета. Марек ее тогда чуть не убил. Больше оранжевые вещи, кроме как с чем-то темным, Агнешка стирать не решалась. А темных вещей в доме олигархов, как назло, не водилось, разве только темно-синие полотенца для гостей. Их Агнешка не нашла, заторопилась, решила, что планета важнее полотенец под цвет керамических апельсинов, украшавших парадный туалет, и вообще, сколько раз они успеют руки вымыть за два дня?

Оказалось, дело было в принципе.

– Корзинка должна оставаться полной! – с русским акцентом отчеканила в лицо вернувшейся Агнешке возмущенная хозяйка, женщина лет пятидесяти, почему-то всегда ходившая по дому в китайских ханьфу.

Агнешка уже собиралась извиниться, но запнулась. Исправить ситуацию на этот раз казалось невозможно. Крутить машинку ради половины квадратного метра frotowej tkaniny[12] (она никак не могла запомнить, как по-английски будет «махровый»): нет уж, пусть другие берут грех на душу!

– Жалко запускать пустую машинку, – простонала она. – Может быть, у вас есть что-то еще похожего цвета? – Глаза ее устало ползали по вышитому на ханьфу дракону.

– Воду мы экономим на сафари в Африке, а в Лондоне этого добра хватает. Стирайте как просят! – Хвост дракона на рукаве чуть заметно задрожал.

«Я бы постирала, – подумала Агнешка. – Нажала бы на кнопку машинки, выпустив облако CO_2 в уже и так разгоряченную атмосферу. Одно облако, второе, третье. Две трети энергии тратится впустую».

Она вспомнила плакат, который дети рисовали для урока экологии в школе. Два с половиной килограмма газа вылетает в небо от одной стирки и сушки в автомате. Два с половиной килограмма меня просят потратить ради каких-то оранжевых тряпок.

– Хорошо, – сказала Агнешка.

* * *

Всю оставшуюся неделю перед глазами стояли ряды оранжевых махровых трубочек. Даже приснился сон: они всей семьей отправились отдыхать на море, но вместо моря оказались в волшебной стране, где всё было сделано из махровых полотенец.

Агнешка ничего не рассказала мужу: Марек бы только посмеялся или, еще хуже, завел бы свой любимый разговор о бесполезности экоусилий. Помогая детям с домашним заданием по экологии, он начитался статистики, после чего стал еще более равнодушен к страданиям планеты. «Выбросы от одного круизного лайнера равносильны выбросам от семидесяти тысяч автомобилей» – для Марека почему-то это звучало как призыв успокоиться.

Агнешка держалась, пока снова не начался дождь. От не стихавшего сутками ветра ей опять стало жутко, словно природа злилась лично на нее, Агнешку. В понедельник она позвонила в клининговое агентство, извинилась и сказала, что по семейным обстоятельствам в район Челси больше ездить не сможет. В Челси жила бóльшая часть ее клиентуры.

У себя дома Агнешка всегда забивала стиральную машину под завязку. Марек, любивший хорошую бытовую технику, решил не заморачиваться с патриотизмом и вместо популярной на родине Hansa купил последнюю модель Miele c автоматическим распознаванием загрузки, сотовым барабаном (по-английски это звучало еще слаще – honeycomb) и защитой от протечек. Машина взвешивала грязное белье и шептала Агнешке (ну, не шептала, а показывала на дисплее, но кто там будет проверять): еще, еще, видишь, всего на 75% набралось, а для экорежима надо все сто. Агнешка соглашалась и откладывала стирку до последнего. Потом пару дней семья перебивалась плавками и последней парой трусов, выстиранных вручную.

В конце месяца снова зарядил дождь. Дождь для Лондона – привычное явление, пыталась успокоить себя Агнешка. В Варшаве в марте еще выпадает снег (ну, раньше выпадал), а здесь дождь. Только было что-то отчаянное в том, как вода била наискось по окнам и приминала к земле проснувшиеся раньше времени нарциссы. Дети радовались возможности опробовать новые резиновые сапоги, Агнешке же приснился сон, уже раз виденный после родов второго сына. Затопленный земной шар объят штормовыми волнами, а она отчаянно пытается удержаться на палубе какого-то старинного корабля. Сын туго привязан к ней веревкой и вот-вот задохнется.

Муж по-своему отреагировал на погодные изменения: включил отопление на полную мощность. Агнешка тайком поворачивала колесико термостата обратно на смешную цифру в пятнадцать градусов под предлогом того, что от батарейного жара у нее болит голова. Ей хотелось, чтобы таким колесиком можно было отключить всё движение на Земле: транспорт, электростанции, котельные. Заводы, фабрики, фитнес-центры. Рестораны, прачечные, музеи. Чтобы стоп – и всё перестало громыхать, и в небе кружились одни птицы. А еще – чтобы люди перестали рожать. И тогда человечество покинуло бы этот прекрасный мир естественным образом, и планета зазеленела бы вновь, как начинают зеленеть тропинки в саду, когда умирает его хозяин. Агнешке при этой мысли стало непривычно спокойно – впервые за несколько месяцев. Грудь разжалась, дышалось легко, словно на альпийском лугу. Она внезапно проснулась оттого, что Марек теребил ее за плечо: она заснула за кухонным столом, под ярким кухонным светом.

– Хорошо, что я спустился проверить, работает ли отопление. Я думал, я его включил, но оказывается, нет. Ну, теперь точно не замерзнем, – сказал он, настраивая термостат на двадцать градусов тепла.

Агнешка в ту ночь, сжав кулаки, слушала, как потрескивали трубы, гнавшие по комнатам нагретую ценой жизни белых медведей воду.

* * *

Сначала она стала принимать на ночь валерьянку. Не две таблетки, как написано на упаковке, а четыре. Потом перешла на дифенгидрамин, который отпускали без рецепта. Но всё это оказалось бессильным перед паникой, охватывавшей ее каждую ночь, как только она закрывала глаза и представляла всю Землю целиком – каждую дымящую трубу, каждый текущий кран, каждый несущий смерть китам и коралловым рифам грузовой лайнер. Лесной пожар. Слона с отрезанными бивнями. Кролика, с которого живьем содрали мех. Ей казалось, что она, как Иисус Христос, слышит каждый плач, каждый стон – но только не людской, а животных и растений.

Она пыталась урезонивать себя, повторяя: «Агнешка, ну ты же ешь мясо и рыбу и заказываешь вещи на „Амазоне“, хотя на одни коробки уже целый лес перевели». Но это не помогало.

Днем было легче, всё как-то делалось само собой, потому что иначе пришлось бы менять жизнь кардинально, приковывать себя цепями к каким-нибудь сваям, а решиться на такое геройство Агнешке мешало… она сама не знала что. Пить седативные и ненавидеть себя за трусость было легче. Она попросила подругу привезти ей из Польши настойку с фенобарбиталом. Обычно она принимала ее после того, как приводила детей домой из школы, пока Марека не было дома, чтобы к его приходу с работы, примерно в шесть, уже не спорить с ним по поводу термостата и холода в доме. После принятых на глаз капель чувство вины за тающие льды и горящие леса притуплялось. Наступала некоторая ноншалантность[13], пофигизм, или, как прочла когда-то Агнешка в сборнике цитат великих людей, состояние «апре ну ле делюж»[14] – в буквальном смысле.

* * *

Пусть тает себе. Пусть поднимается. По телу поползла расслабляющая волна психотропного спокойствия. Агнешка принялась энергично мыть посуду, радуясь тому, как напористая струя горячей воды мгновенно смывает мясной жир со сковородки. И не важно, сколько литров уйдет в канализационную трубу, не важно, сколько газа, нагревшего эту воду, улетит в атмосферу. Даже не важно, что это мясной жир. Лицо приятно грел шедший от воды пар.

– Что тает? Что поднимается? – Голос Марека у плеча заставил ее вздрогнуть и уронить намыленную ложку.

От неожиданности, а возможно, потому, что от лекарства она стала увереннее в себе, Агнешка повернулась, посмотрела ему прямо в глаза и ответила голосом избалованного ребенка, у которого испортили любимую игрушку:

– Льды тают. Мировой… – Тут она немного покачнулась, задумалась, стоит ли продолжать, но решилась договорить: – Уровень Мирового океана поднимается.

– Так, секундочку… – Марек, обычно отвечавший на «гринписовские», как он их называл, проповеди Агнешки презрительным смешком и уходом в другую комнату, на этот раз почувствовал, что глаза жены смотрят сквозь него, словно его не видят. Но тут она провела по лицу рукой в желтой резиновой перчатке и моргнула, и это недоброе ощущение исчезло.

Он решил пойти по проторенной дорожке.

– Так, секундочку… – Дорожка (вернее, сценарий разговора) уже была настолько знакома, что о ее поворотах не приходилось и думать. – Ты что, снова насмотрелась американской зеленой пропаганды? Или тебя доконала эта, как ее, Грета Тунберг[15]?

– А ты что, из тех… – Агнешка снова заколебалась, подумав, что Марек, в сущности, ни в чем не виноват, и решила продолжить диалог без ругани, – из тех, кто отрицает глобальное потепление?

– Я ничего не отрицаю, я просто считаю, что оно неизбежно и что глупо мучить себя, создавать себе какие-то неудобства, надеясь, что наша сырая, леденющая спальня кого-то спасет. Люди жгут газ, вырубают деревья, качают нефть – и ты ничего с этим не сделаешь.

– Если все будут так рассуждать, – Агнешка выключила воду, сняла перчатки и, отвернувшись от раковины, приготовилась на этот раз выговориться окончательно, – Земле точно не полегчает и…

– Земле полегчает, если человечество вымрет! – перебил Марек.

Агнешка испуганно дернулась, услышав эхо своих мыслей в словах такого уравновешенного человека, как муж. Значит, она не одна так считает.

– Ты не понимаешь! – продолжал Марек, но она его уже не слышала. – Если так рассуждать, то любой наш шаг уже вредит природе. Дорога, по которой ты едешь, дом, в котором живешь – всё это чужеродно природе. Что же теперь, всем вернуться в каменный век, без машин и дорог, без домов, и жить в пещерах?

Агнешка не слышала вопроса: ее мысль, как ветка, упавшая в быструю реку, уже неслась по течению, и ей не за что было зацепиться. Идея смерти дохнула привычным умиротворяющим дурманом. Земля без людей. Было бы здорово! Было бы так здорово, что она бы, наверное, решилась сама исчезнуть. А как же дети, Марек? Ну и они заодно. Только чтоб не больно, а просто так, взять – и исчезнуть. Неужели она, Агнешка, правда согласилась бы на такое?

Она шагнула к мужу.

Ей представился залитый светом зал, немного похожий на зал суда, но освещенный так ярко, что ни судей, ни аудитории, чье перешептывание доносилось до нее, видно не было. Сама она стояла у стойки с микрофоном, как ответчица, но почему-то в одной ночной рубашке и босиком. Рубашка, впрочем, была теплой, байковой, и доставала до самого пола: в такой рубашке она бегала в детстве по варшавской квартире.

– Согласна ли ты, Агнешка, – раздался голос спереди и сверху (очевидно, заслоненный светом судья сидел под самым потолком), – чтобы человечество, включая тебя и твою семью, твоих детей, пятилетнего Адама и семилетнего Роберта, твоих родителей и твоего мужа, Марека, включая всех-всех до единого, перестало существовать? И чтобы ваш дом, как и вообще всё человеческое на Земле, превратился в прах и пропал без следа? Без. Следа.

Последние слова голос произнес уже не в форме вопроса, а как приговор. Тут свет погас, и перед Агнешкой, словно на экране, появилась сцена из ее детства. На одном из старых варшавских бульваров росла липа. Агнешка обожала это дерево, росшее прямо напротив булочной Kuracyjna, «Лечебная». Странное название для булочной, но она действительно производила лечебный эффект: даже просто проходившие мимо люди, почувствовав аромат выпечки, вспоминали вдруг, что есть в жизни благодать. Булочная, впрочем, была бы гораздо менее очаровательной, если бы ее не защищала от дорожной пыли и яркого солнца огромная липа, в мае одевавшаяся в сочную зеленую листву. Купив в булочной халку – булочку-косичку, шли и садились на скамейку у липы. А потом липу срубили. Агнешка до сих пор помнила, как уже издалека, на подходе к булочной, увидела опустевший угол улицы и голую стену, которая больше не радовала. Ей всю жизнь потом казалось, что липа так и продолжает расти где-то в другом измерении, и что это она, Агнешка, в тот день попала в неправильный, испорченный мир.

– Согласна! – закричала она.

– На что ты согласна? – закричал в ответ Марек и с ужасом увидел, что Агнешка выхватила из раковины невымытый нож. – Стой, ты чего?!

Не зная, чем защититься, он откинул дверцу духовки, и та легла между ним и женой. Агнешка, стиснутая между плитой и раковиной, взглянула на острие ножа, с которого капала пена. «Не могу больше!» – со злобой пронеслось у нее в голове, и она, обхватив рукоятку ножа обеими руками, направила лезвие на себя, в живот.

Нож вошел неглубоко, но боль и рев Марека, бросившегося к ней (он налетел в панике на открытую дверцу духовки, и пока ее захлопывал, Агнешка осела на пол), боль и ее собственный крик, прозвучавший как-то странно, словно вдалеке, заглушили видение Судного дня. Она увидела кровь, бившую из раны, Марека, бегущего к телефону, и вдруг ощутила, что плывет. Вернее, не плывет, а покачивается на поверхности моря.

Море простиралось со всех сторон, вдалеке желтел идиллический пляж – в точности на таком пляже с пальмами Агнешка всегда мечтала отдохнуть. Теплая вода ласкала кожу. Агнешка вынула из воды руку и стала любоваться стекавшими по ней каплями: они причудливо блестели на ласковом солнце.

Как же все-таки хорошо на море, подумалось ей.

Глава 4

Глава 4

Лесные дали

Лондон… Что слышится в этом звуке молодой женщине из Москвы по имени Лариса? Слышится не очень много, особенно когда вокруг шуршит на свежем летнем ветру высокая трава, а растянувшаяся перед глазами любимая Москва-река умоляет окунуться в прохладную воду плеса.

Лариса полулежала на берегу, и ей открывалась дорогая сердцу панорама подмосковных далей с того обзорного места, где река мягко огибает старинное сельцо Иславское.

Добираться пришлось на двух автобусах. Можно было и на такси, но Ларисе захотелось воспроизвести воспоминания детства. А в детстве служебный автобус вез до Горок-10, а дальше шли пешком. Или шли от пансионата вдоль реки. Теперь, на пятом месяце беременности, пешком был не вариант.

Лариса приехала в Москву навестить мать (отец давно умер), перед тем как летать ей будет нельзя. По мнению матери, летать ей уже было нельзя, равно как и выходить из дома в «этом грязном Лондоне». Мать Ларисы жила у Сивцева Вражка – на едва ли не единственном (за исключением, пожалуй, территории московского Кремля) по-больничному чистом пятачке столицы. Ощущение клинической чистоты в воспоминаниях Ларисы усиливала близость правительственной клиники: высокого здания с разностильными мраморными колоннами и куполом, увенчанным башенкой-лантерной. Клиника, где когда-то лечился отец Ларисы, бывший партийный работник, по архитектуре походила на многоярусный свадебный торт. Типичный сталинский ампир, оно вздымалось над окружающими улочками и словно пыжилось перед скромными домами Аксаковых и Герцена.

Разностильная архитектура (если архитектурой можно было назвать бункеры, украшенные двускатными крышами или неожиданным тонированным окном во всю стену) била по глазам и в сельце Иславском. Теперь это было уже не сельцо, а охраняемая территория. СНТ «Садко». Садоводческое некоммерческое товарищество.

Лариса, приподняв солнечные очки, с грустью взглянула в сторону Спасского храма, украшавшего береговой изгиб. Без этого храма Иславское действительно превратилось бы в безликое садоводческое товарищество. А с ним это место еще хранило какой-то возвышенный смысл. «В тени крыл Твоих укрой меня» – Лариса вспомнила дореволюционную открытку Елизаветы Бём с этой надписью на фоне херувима.

Продажей дореволюционных безделушек, а также более серьезных предметов искусства, вывезенных легально и, возможно, нелегально, из России, они с мужем Кириллом занимались уже несколько лет. При вопросе покупателя о «контрабандности» того или иного предмета Лариса невольно вспоминала фразу из «Брата-2» об «эхе войны», после чего ей становилось жутко смешно[16]. Пару раз из-за ее неуместного смеха сделка срывалась, Кирилл сердился, а она втайне даже радовалась: старинная вещь подольше оставалась в их распоряжении, а иной раз возвращалась обратно в Россию.

Лариса лежала на спине, подложив под голову кожаный рюкзачок. Над еще небольшим животом пузырилось платье из голубой тафты. («Под цвет летнего подмосковного неба, как я и надеялась», – подумала Лариса.) В животе было тихо: ребенок кувыркался в нем ночами. Лариса погладила живот и в очередной раз пробежала пальцами по густой траве, щекотавшей локти. Родная травка, родное небо, пусть не очень родные, из-за новостроек, но всё еще красивые речные виды – она соскучилась по ним, живя на съемной квартире в забранном в цемент и металл бизнес-квартале Лондона. Кирилл уже подыскал квартиру в более зеленом, семейном месте, напротив спортивного комплекса с бассейном, но луговой травы там не водилось. Было, впрочем, неподалеку старинное кладбище с замшелыми каменными надгробиями; рассказывая Ларисе о новой квартире, Кирилл пошутил, что будет не против, если его там похоронят. Лариса тогда осознала, насколько не готова умирать за границей, но в тот момент решила в этом не признаваться: иначе последовал бы любимый монолог Кирилла о предназначении русской эмиграции и феномене «второй родины».

Квартира, с таким энтузиазмом выловленная Кириллом из пересыхающей лужицы – лондонского рынка недвижимости конца 2010-х годов, – находилась в здании бывшего Пенсионного министерства Ее Величества. Лариса ездила смотреть ее на втором месяце беременности, но смотреть еще было нечего: квартиру только начинали отделывать. Строительная компания полностью переделала начинку здания, оставив нетронутыми сквозные правительственные коридоры, соединявшие подъезды. Фасад тоже остался прежним: строгие ряды окон на длинной стене, несмотря на приветливость бежевого известняка, напоминали казарму времен европейских империй. Лариса обошла здание по новенькой дорожке из слипшихся камешков. Внутри бывших министерских стен уже устанавливали перегородки кухонь, спален, туалетов и встроенных шкафов. Снаружи, по всему периметру, здание окружала чугунная решетка, увенчанная стилизованными наконечниками копий. «Где-то я уже видела эти наконечники», – подумала Лариса. Она вышла за ограду, на тихую улицу, вдоль которой росли величественные и такие чужие платаны. До боли захотелось увидеть березу или хотя бы ель. И чтобы мох вокруг.

За этим Лариса, собственно, и поехала в Иславское – погулять в прибрежном леске, прижаться щекой к загородной, незапыленной коре, рассказать будущему малышу о собственном детстве. Она медленно встала, пригубила воды из нагревшейся на солнце бутылки и, прищурившись, стала искать глазами тенистое скопление деревьев.

Берез вокруг Иславского, равно как и прославивших этот район сосен, становилось всё меньше. Ей еще помнилось, как они с отцом, отдыхая каждое лето в ведомственном пансионате, ходили гулять в сосновую чащу вблизи того места, где Рублевское шоссе внезапно упиралось в узкоколейку. Отец не любил пансионатских развлечений, перемежавшихся приемами диетических блюд: завтраками с рисовой кашей, обедами с паровыми биточками и киселем на полдник. На пенсии он вставал поздно, легко завтракал, просил забрать его обед из столовой в судке, а сам отправлялся гулять в лес или на реку, к дому Пришвина, или дальше, в сторону Звенигорода, вплоть до Саввино-Сторожевского монастыря. Возвращался ранним вечером, разогревал свой обед в номере, съедал с большим аппетитом и потом выходил посидеть на одной из многочисленных лавочек, пообщаться с «контингентом». «Не любить людей можно, дичиться их нельзя», – приговаривал он, когда Ларисе надоедало его сопровождать и молча улыбаться в ответ на комплименты его престарелых, но еще бодрящихся сослуживцев.

«Странно», – подумала Лариса, пытаясь различить береговую тропу, тянувшуюся от Иславского к тому самому, всплывшему в ее памяти, пансионату… Это место – шоссе, дома отдыха, река – в детстве казались тихой окраиной, а сейчас здесь неуютно. Понятно, что они уже почти не ездили сюда в девяностые, но самое неуютное появилось позже, в нулевых, и воплотилось в трех словах: Барвиха Luxury Village. Лариса вспомнила, как увидела эту придорожную надпись в первый раз. Ей тогда сразу захотелось уехать туда, где village не рифмуют вальяжно с «макияж», – в страну, где это слово означает просто «деревня».

Лариса в плане неологизмов была нетерпимой пуристкой, возможно, под влиянием отца, не знавшего иностранных языков и в конце жизни увлекшегося чтением Тредиаковского, у которого он отыскивал и хвалил потом в разговорах с домашними «наши, старославянские обороты». В поиске чистой, не смешанной с идеологической подоплекой, английской речи Лариса после окончания дипакадемии отказалась от работы по профилю. Распрощавшись с привилегированными друзьями, она уехала в «затхлый» (по выражению тех самых друзей) городишко Уорик в составе учебной группы российских поставщиков автомобилей Land Rover. Ей нравилось, что для жителей Уорика словосочетание Land Rover звучало так же прозаично, как для русского уха звучит «танк» или «трактор».

Вспомнив о своем первом (корпоративном, но всё же) внедорожнике, Лариса почувствовала подкравшуюся как-то незаметно (она всё забывала, что носит дополнительные килограммы) усталость. Стало очевидно, что обратно к маме из сельца Иславского на общественном транспорте она не уедет. Вызвав такси и вдохнув напоследок полной грудью воздуха с реки, она пошла к Спасской церкви, откуда ее должны были забрать на машине повышенной комфортности и доставить в московский дом из дореволюционного кирпича.

Поджидая такси, Лариса поняла, что в Иславское больше не вернется. Детство, как грибной лес на Рублевке, ушло в прошлое. Настало время оторваться от корней, стать космополиткой. Родить гражданина Вселенной, сделать из него второго Илона Маска. Или зачем второго? Пусть будет первый такой, от мамы Ларисы. Но не обремененный, как она, пансионатскими воспоминаниями, сомнениями в собственном менталитете, национальными и прочими комплексами. Человеку без корней легче оторваться от Земли.

* * *

Муж Ларисы проделал необычный карьерный путь. Долгое время он не мог определиться с выбором профессии. Подростком он неплохо играл на фортепиано, мечтал о консерватории, но провалил экзамены. Потом, подружившись с молодым священником – бывшим математиком, уехавшим в деревню под Великим Новгородом восстанавливать разрушенный приход, он чуть не стал монахом. В 1996-м он наконец вернулся к родителям в Москву и попал в первый набор студентов новообразованной кафедры византинистики МГУ. Старше Ларисы на восемь лет (срок, по ее представлениям, не такой уж большой), он по складу ума напоминал ей дряхлого профессора, наверное, потому, что боготворил своих университетских наставников и подражал им во всем, в том числе в манере посматривать на собеседника поверх старомодных очков, сдвинутых на кончик носа. За невинной внешностью книжного червя скрывался уверенный в себе человек с предприимчивой жилкой. Через знакомых византинистов он нашел вакансию учителя греческого и латыни в одной из частных британских школ: местных специалистов по мертвым языкам не хватало, и ему с радостью оформили рабочую визу. В 2006-м он уговорил Ларису остаться жить в Великобритании.

Среди родителей учеников Кириллу встретился владелец крупного лондонского антикварного салона. Сначала советом, потом в качестве компаньона Кирилл помог ему возродить затихшую торговлю византийскими и вообще религиозными артефактами, наладил связи с новыми русскими эмигрантами, часто увлекавшимися коллекционированием, а через пару лет уволился из школы и открыл собственный антикварный бизнес в британской столице. Он начал мечтать о доме в поздневикторианском стиле, где царила бы атмосфера картин Альма-Тадемы; посетив музей Фредерика Лейтона в Кенсингтоне, он уже грезил залой, украшенной ультрамариновой мозаикой с арабской вязью.

Но Лариса запротестовала. Викторианские дома раздражали ее своими каменными портиками с крутыми ступенями, по которым (она уже всё продумала) пришлось бы затаскивать коляску; сплющенные, как лошадиные лица, комнаты; холод, веющий из старых окон, охраняемых государством от замены на стеклопакеты.

«Современная квартира в здании бюрократического вида – то, что нам нужно! – обрадовалась она находке Кирилла, отчаявшегося ее разубедить. – От бывшего Пенсионного министерства веет чем-то родным, – сказала она. – И эти ряды окон, и эта система подъездов, и даже чугунный забор вкруг охраняемой территории…»

Кирилл хотел пошутить про одно здание на Старой площади в Москве, на которое этот пятиэтажный лондонский левиафан походил даже на фотографии, но посмотрел на растущий живот жены – надежду на новую жизнь – и промолчал. «Главное, что тебе нравится, любимая», – сказал он, а про себя подумал: «Вот оно, партийное семя. Как там у Булгакова? Бывших дворян не бывает? Историческая ирония. Борис Семенович Гусь-Ремонтный, бывший Гусь. Теперь, вероятно, орел. Лариса, бывшая гусыня, теперь, вероятно, Ника Самофракийская, или богиня экстаза».

Ему стало неловко оттого, что он нехорошо подумал о беременной жене. Чтобы доказать самому себе, что он просто шутит, он достал старую, студенческих времен, гитару и запел частушку из «Зойкиной квартиры»:

Отчего да почему да по какому случаю

Коммуниста я люблю, а беспартийных мучаю!

Эх, раз, еще раз!..[17]

Лариса с нарочито возмущенным лицом вышла из спальни, где она тщетно пыталась найти хоть что-нибудь из приличной одежды, что могло бы на нее налезть. Разросшийся живот и волосы, собранные в пучок, придавали ей, как показалось Кириллу, особое сходство с обитательницами нэповских коммуналок.

– Дорогой, – протянула она, поправляя халат, – я же тебе говорила, шутка – это когда смешно всем. А мне не смешно. И потом, у тебя у самого родители в партии состояли и партийными привилегиями пользовались.

– Да какими привилегиями?! Им на заводе нельзя было не состоять, – возразил было Кирилл, но решил не портить атмосферу вечера. – И потом, это не я, это Булгаков, у него там и другое есть, вот, послушай. – И он фальшивым басом завыл: – «Не пой, красавица, при мне, ты песен Грузии печальной…»[18]

– Перестань, ребенка напугаешь! – Погладив нежно живот, Лариса величественно отвернулась и ушла обратно в спальню.

Кирилл убрал гитару в футляр и погрузился в чтение брошюр застройщика.

* * *

Переезд состоялся через два месяца после поездки в Иславское, когда Лариса была уже на седьмом месяце. Кирилл волновался, что ей будет тяжело, но грузчики, его личные специалисты по перевозке предметов искусства, бережно усадили ее на диван, придерживавший автоматическую дверь подъезда, и сказали ни о чем не волноваться.

Волноваться ей пришлось только тогда, когда из подъезда потянулась вереница женщин в черных никабах[19] с узнаваемо дорогими сумками и младенцами в солнцезащитных очках. Сквозь щели никабов они косились, как Ларисе показалось, на нее, по случаю жары одетую в шорты для беременных и топорщившуюся на животе футболку.

Еще утром Лариса думала, что оделась весьма привлекательно для переезда, даже интригующе (футболку украшала репродукция средневековой фрески), но ей вдруг стало неловко за свои голые ноги и одновременно обидно от собственного стыда. Она встала и пошла искать Кирилла, руководившего расстановкой мебели.

Просторный подъезд с растеньицем в кадке и бронзовыми дверными ручками напомнил ей вход в бывшую партийную поликлинику. В квартире, несмотря на новую отделку, уже веяло семейным авторитетом. Широкие подоконники, перевезенные из Москвы мамины резные стулья с шелковой обивкой и отцовский письменный стол в кабинете. Из дома не хотелось выходить.

Снаружи кипела обычная лондонская жизнь. На бензоколонке за углом несчастного вида иммигранты неопределенной национальности мыли грязными тряпками машины – наскоро, пока водители платили за бензин. Перед супермаркетом англичанка, изможденная героином, материлась на проходящих мимо и ничего не подающих ей покупателей. Туда-сюда по запруженной велосипедистами проезжей части сновали красные двухэтажные автобусы. Ларисе поначалу они нравились, но после того, как однажды какой-то сумасшедший помочился прямо перед ней в автобусном салоне, она в них разочаровалась. В скверике перед домом цвел шиповник и голуби клевали заплесневевшие корки белого хлеба. Голубями любовались сидевшие рядком на лавочке лондонские алкоголики.

Лариса отошла от окна и начала вынимать из коробок посуду. Перед глазами всплыл тихий Сивцев Вражек. Лариса мотнула головой и прокричала:

– Кирилл, поедем завтра в «Зиму»[20] есть окрошку. А то лето кончается и она скоро исчезнет из меню. А мне вдруг так захотелось!

* * *

Прошло несколько месяцев. Состоялись и роды, и шумный, с шампанским и друзьями Кирилла, переезд из роддома домой. Состоялось первое кормление, которое Лариса представляла себе совершенно по-другому, тихо и умиротворенно, а не как получилось – со слезами и решительным переходом на молочную смесь. Потом дело наладилось, но только с помощью молокоотсоса: Лариса так и не смогла преодолеть чувство неловкости от того, что из ее груди кто-то будет кормиться. Посцеживав пару месяцев, Лариса перевела ребенка на смесь под веселым названием «Корова и ворота»[21]. В остальном она чувствовала себя идеальной матерью и была счастлива. Купила целый набор ползунков с логотипом SpaceX и плюшевую ракету, которой малыш, правда, мало интересовался.

Выходы из дома тоже наладились. Лариса ограничилась вылазками через дорогу в спортзал, где Мишу (назвали в честь ширококрылого архистратига) можно было сдавать в детскую комнату. Лариса любила плавать: рассекая хлорированную голубизну, она забывала, что находится не у себя на родине, и радовалась новообретенному чувству свободы от политических границ. «Вода – она везде вода, главное, уметь плавать», – сформировалось у нее в голове новое правило, похожее на афоризмы покойного отца.

– Мишлен, – шутливо переделывая в очередной раз имя сына, радостно зашептала она в крохотное ухо, – мы еще сделаем из тебя британского космонавта! Тимоти Пик[22] будет смотреть и плакать. На Марс далеко. А вот на Луну и обратно, прибраться, если предыдущие туристы намусорили – это достойно. От лица всего человечества. Уборка космоса – миссия двадцать первого века.

Мишлен расплакался: в детской комнате он успел проголодаться.

* * *

– Here, over here, do you see what’s happening here![23] – размахивая руками, выкрикивала женщина на полметра ниже Ларисы, одетая в яркие, лимонного цвета, лосины и бойцовский бюстгальтер.

Лариса, вернувшаяся из туалета с четырехлетним Микой, озабоченно огляделась, пытаясь понять, что стряслось. Раздевалка на первом этаже спортзала, соединявшая детскую комнату и бассейн, была, казалось бы, в полном порядке. Ничего не было пролито, на полу не валялись, как иной раз, грязные подгузники, пластмассовые пеленальные столики стояли в рядок.

Баба (так Лариса сразу окрестила ее про себя) продолжала причитать:

– I come in here with my baby girl and what do we see? This mess, all over this bench, and my girl has to look at this, at this… – Она замялась, как будто искала слово поприличнее, но не смогла найти и выбрала какое уж подвернулось: – Underwear![24]

Лариса и работница спортзала, вызванная на место происшествия, одновременно глянули на скамейку, на которую указывала трясущейся рукой англичанка.

На скамейке лежали трусы Мики, рюкзак Ларисы и скомканная Ларисина одежда: она не успела убрать ее в шкафчик, метнувшись с будущим космонавтом в туалет.

Первой реакцией Ларисы было обозвать англичанку сукой. Отвыкшее от русской брани сознание (в домашней обстановке они с Кириллом ругались только по-английски) с трудом предлагало синонимы. Где-то на задворках памяти мелькнуло слово «халда», но Лариса уже не была уверена в его значении, и оно исчезло. Тем временем работница спортзала начала робко извиняться: Лариса не совсем поняла, за что и перед кем.

Еще раз взглянув на милые сердцу сыновьи трусы с эмблемой NASA, Лариса поняла, что ей придется сделать над собой усилие и разобраться.

– What seems to be the problem?[25] – не своим голосом поинтересовалась она.

Баба и работница спортзала обернулись.

Прокашлявшись, Лариса добавила, уже потверже:

– Это наши вещи.

И приготовилась к бою.

Ситуацию спасли дети. Дочь бабенки, до этого прятавшаяся за ляжками матери, не утерпела и, выступив вперед, пролепетала, очарованная наготой Мики:

– Mummy, look, a penis![26]

Мика, как его научили поступать при знакомстве, тоже шагнул навстречу и представился:

– My name is Mikhail.[27]

Англичанка не нашла в этой сцене ничего смешного.

– Get your sick child away from my baby![28] – закричала она Ларисе.

Лариса чуть было не кинулась на нее с кулаками, но Мика потянул ее за руку и заныл, что пора в бассейн. А Ларисе вдруг захотелось в пансионат «Лесные дали». Подальше от всех этих, с кем даже непонятно, как ругаться. Захотелось туда, где ковровые дорожки, кисель на полдник и прогулки по территории. Захотелось даже пансионатных процедур типа кварцевания гортани. Захотелось туда, где она сама будет указывать кому-то на забытые детские трусы. Захотелось под заповедные сосны. Там их никто не тронет.

– Пошли, сына! – вдруг вырвалось у нее, когда она, наконец, нашла силы встать с лавочки.

Бабенка с ее дюймовочкой и работница спортзала давно ушли. Лариса испуганно оглянулась, но нет, кроме Мики ее никто не слышал.

– Let’s go, baby,[29] – сама не зная почему, продолжила она по-английски. Целуя сына в пухлую щеку и поправляя на его груди кипарисовый крестик, она шептала: – Let’s tell daddy we want to go home soon. There is this place, it’s called Woodland Vistas. It is really far, far away from here, somewhere where your mummy was born. They won’t hurt us there. Let’s go![30]

Глава 5

Глава 5 Черепашка-ниндзя

Три обворожительные жительницы Лондона сидели в саду и пили шампанское. Сад или, вернее, задний дворик с лужайкой, гамаком и садовой мебелью, принадлежал их общему знакомому – фитнес-тренеру, бывшему офицеру румынского флота мистеру Ч.

У мистера Ч. (в английской орфографии Ch.) было и обычное румынское имя, но даже родственники на людях называли его просто Ч., что роднило его с Че Геварой. В плане внешности с Че Геварой у мистера Ч. не было ничего общего: он брил голову и походкой, лицом и бицепсами напоминал скорее Попая-моряка из известного мультфильма. Однако его энергичность, часто переходящая в лихорадочный максимализм, непримиримость к чужим мнениям и вера в собственное «я» роднила его и с Че, и со всеми остальными буйными революционерами. Слабакам в спортзале не было от него пощады. Они, впрочем, этого и хотели: чтобы кто-то кричал на них, обзывал цыплятами (они бы не обиделись и на котят, но начальство запретило[31]), понукая работать над вялыми телами.

Приседая рядом с их взмокшими шеями, напрягшимися в жиме, мистер Ч., нарочно коверкая грамматику, рявкал: «Two more, push harder, now time to go go go, you sleep later, now you are mean machine!»[32] Слабаки верили и отжимались. Потом они с удивлением узнавали, что дома у мистера Ч. командует милая жена, преподавательница латыни в начальной школе для мальчиков.

Два раза в год клиенты и клиентки мистера Ч. собирались у него на барбекю. По искорке в глазах тренера можно было догадаться (при наличии фантазии), что он не раз представлял некоторых подопечных дам без облегавшей их лайкры. Однако именно эти облюбованные мистером Ч. клиентки не подозревали о его тайном вожделении: так нежно он рассказывал им, пока они разминались перед тренировкой, об успехах своей жены на ниве частного британского образования. «А вот это Лилит (жену звали Лилиана, но мистер Ч. любил игривые прозвища) на приеме у министра образования Великобритании. Она тогда выиграла конкурс на звание „Учитель года“. А это она с учениками в Италии, возила их смотреть какие-то руины. Никто из преподавателей больше не хотел туда ехать, носиться с подростками по жаре, а ей, наоборот, нравится».

Мистер Ч. убирал телефон из-под носа клиентки, поневоле склонявшейся над фотографиями руин, и потом еще несколько секунд мечтательно смотрел вверх, словно под потолком спортзала на фоне вентиляционных труб витала, улыбаясь, его Лилит. «Let’s go!»[33] – Внезапно хлопнув в ладоши, он пугал застывшую в ожидании его команд атлетку и уже не давал ей роздыху до конца тренировки.

Были у мистера Ч. и клиенты-мужчины, но им фотографий Лилит он не показывал.

На своих прославленных барбекю мистер Ч. любил щегольнуть румынским гостеприимством, смешанным с английскими правилами жаркого летнего дня – много мяса и много пива. Из экзотики гостям предлагались шашлык фригэруй, колбаски-мититеи и ракия.

С самого утра мистер Ч. готовил угли и чистил решетку-гриль. Лилит убирала дом и шинковала овощи для ароматного salată de roșii[34]. По уже установившейся традиции, она убирала дом к приходу гостей, готовила салат, накрывала на стол, пекла яблочный пирог на десерт, а потом тихонько уходила из дома к своей лучшей подруге, учительнице французского в той же школе, оставляя барбекю в надежных руках мистера Ч. Гости даже не догадывались об отсутствии хозяйки: хозяин с успехом развлекал всех за двоих. Трепаться с гостями мужа Лилит было неинтересно. А с подругой они шли в кино на какой-нибудь французский фильм с субтитрами, а потом попивали вино и наслаждались запрещенными в доме мистера Ч. сигаретами.

Мистер Ч., как и его клиентура, жил неподалеку от места работы – спортзала, поэтому сборища у него порой напоминали муниципальные собрания: разговоры сводились к сетованиям на местные городские службы (там мусор не уберут, сям дерево срубят).

На этот раз мистер Ч. решил разнообразить темы, пригласив тех, кого, по его расчетам, не интересовали коммунальные дрязги. Первой на пороге у мистера Ч. должна была появиться его новая клиентка Фей Фей: она обещала прийти сразу после смены в «Теско». Фей Фей начала заниматься с мистером Ч., по ее собственному признанию, с целью раскрыть свой физический и моральный потенциал. Совершенно неожиданно (уверяла она) ее из кассира произвели в менеджеры супермаркета – должность, потребовавшая от нее повышенного внутреннего и внешнего тонуса. С первого же занятия Фей Фей настолько впечатлила мистера Ч. своим энтузиазмом, своей готовностью выполнять ненавистные всем планки и отжимы, что он не раздумывая позвал ее на субботний ланч.

Фей Фей доехала до места, где жил мистер Ч., на разбитом одноярусном автобусе. Судя по лицам в салоне, общественным транспортом в этом районе пользовались лишь подслеповатые старики, подростки и многодетные матери. Мистер Ч., как оказалось, проживал в охраняемой муниципалитетом зеленой зоне. Здесь дома в традиционном, псевдотюдоровском стиле, с черно-белым фахверком[35], прятались за вечнозелеными живыми изгородями. Машин и прохожих почти не было: лишь редкие местные жители шли неторопливо куда-то по своим, видимо, не срочным, делам.

До дома мистера Ч. оставалось идти целых пятнадцать минут. Новые ботинки Dr. Martens, купленные по случаю повышения, натирали. Фей Фей присела на полуразвалившуюся скамейку, возле которой разнообразил ландшафт выкинутый кем-то грязный матрас. Под скамейкой обнаружилась пара недокуренных косяков. Фей Фей принюхалась: в воздухе еще витал характерный запах. Значит, и в пряничных домиках водятся нормальные люди, подумала она. Посидим, подождем, может быть, кто-то из них выйдет и поделится.

Пока Фей Фей отдыхала на лавочке вблизи дома мистера Ч., со станции метро, притулившейся на краю охраняемой зеленой зоны, одновременно вышли две женщины. Одновременно остановились в тени под навесом. Одновременно ввели адрес в навигаторы, одновременно покрутили каждая своим телефоном, пытаясь понять, по какому из многочисленных ответвлений улицы идти. Одновременно глянули друг на друга, гадая, не по пути ли им. Оказалось, по пути.

– Сильвия, очень приятно, – представилась первая.

– Лариса, мне тоже очень приятно, я вас видела несколько раз в спортзале.

– А я вас, вы занимаетесь с мистером Ч. прямо перед моей тренировкой! – засмеялась Сильвия. – Он потом долго рассказывает, какая вы замечательная, не такая, как остальные русские девушки.

– А какие они, эти остальные русские девушки? – устало, но с пискливой нотой раздражения спросила Лариса. – Только не говорите мне, что он травил избитые шуточки про gold-diggers[36] и силиконовые губы. Нет, вот от румына я этого не ожидала! Всё же близкая нам по духу нация.

Сильвия, не разбиравшаяся в жителях Восточной Европы, немного растерялась, но почти сразу нашла нужные слова, и раненую гордость Ларисы удалось успокоить. Дамы бодрым шагом направились к дому общего знакомого, восхищаясь черно-белыми фасадами и черепичными крышами. Приблизившись ко всё еще сидевшей на лавочке Фей Фей, они узнали ее по нескольким встречам в спортзале (Фей Фей многим запомнилась в женской раздевалке своей привычкой подолгу натираться маслом при полной, беззастенчивой наготе). Оставшийся отрезок пути шли уже вместе, пытаясь определить, действительно ли среди бела дня в Лондоне может так вонять марихуаной, или им показалось. Их сомнения разрешил сосед мистера Ч., шустро скрывшийся в окне второго этажа с косяком в зубах.

«Интересный райончик», – подумала про себя Лариса и постучала в дверь.

* * *

Спустя несколько минут все три гостьи уже сидели на лавочках из сплавной, обточенной морем древесины, на небольшом патио, перед открытой настежь садовой дверью. От ароматно дымившей жаровни веяло расслабляющим теплом; оно особенно приятно грело спину самой юной из дам, итальянки Сильвии, одетой слишком легко для солнечного, но не знойного августа. Мистер Ч. уже пошел за пледом, который сам и предложил, взглянув на ее обнаженные плечи, на тонкие бретельки летнего платья. Дамы тем временем с радостью согласились на предложение Ларисы откупорить «Моэт», ею же принесенный в специальном охлаждающем термопакете.

– Вы знаете, почему мне нравится это шампанское? – затараторила Лариса, как всегда, нарочито экспансивная с незнакомыми людьми. – В его названии есть русская буква «ё».[37] Когда разбегаются глаза перед винными стеллажами, всегда приятно увидеть слово «Моёт», оно выглядит почти как my[38] по-русски. Увидишь его – и вопрос с покупкой решен, my значит my!

– Я не пью шампанского из патриотизма, только просекко, – пошутила Сильвия. – Вернее, не покупаю. А пью я, в принципе, всё, особенно в хорошей компании. Что? Плед? Да, не откажусь, я, как всегда, оделась слишком оптимистично для Лондона. – И она проводила мистера Ч. притворно-виноватой улыбкой.

Лариса с Сильвией одновременно перевели взгляд на Фей Фей. О чем говорить по душам с сурового вида китаянкой, одетой в джинсы и рубашку-размахайку, они не знали. На языке вертелось классическое «А вы откуда?», но Лариса сама ненавидела этот вопрос, а Сильвию совершенно не интересовало, откуда сидящие напротив нее люди, она в последние месяцы вообще решила никем не интересоваться, не поддерживать болтовню в гостях, а просто наблюдать за всеми (особенно за мужчинами) с загадочной отрешенностью.

– Nice ass![39] – Фей Фей, поняв, что от этих белых овец интересного разговора не дождешься, сама решила, как говорится, «разбить лед» и многозначительно кивнула на дверной проем, в котором скрылся их общий фитнес-инструктор.

Лед не просто разбился, а взорвался гортанным смехом Ларисы и аплодисментами Сильвии.

– Brava, brava! – воскликнула итальянка. – О чем еще говорить на барбекю у мистера Ч., кроме как о бесспорных достоинствах хозяина!

– А вы видели его в плавках? – не ослабляя напора, продолжала Фей Фей. – He is well ripped![40]

Последняя фраза прозвучала как заправская словесная распальцовка. Фей Фей иногда бросало в сленг лондонских трущоб, особенно когда окружающие начинали коситься на нее как на диковинку, словно вчера прилетевшую из зараженного Уханя.

– Я перестала ходить в бассейн после одного неприятного случая в раздевалке, – сказала Лариса, морщась, словно ей на зуб попал заплесневелый орех. Решив про себя, что перед ней сидят такие же маргинальные члены лондонской диаспоры, как она сама, Лариса решила немного «приспустить броню». – В этой стране, – и она глянула в глаза Сильвии и Фей Фей, словно приглашая их в сообщницы, – даже в раздевалке для матери и ребенка нельзя расслабиться. Того гляди налетит какая-нибудь алкоголичка и начнет тебя оскорблять. В России алкоголики по бассейнам не ходят: они купаются исключительно в природных водоемах!

Лариса уже собралась нырнуть в свою новую любимую тему превосходства России над Англией (Кирилл не раз пытался ее предостеречь, но безрезультатно), но тут вернулся мистер Ч. с пледом.

– Простите, что так долго, Лилит понадобилось кое-что со мной обсудить. Ей пришлось срочно уйти к подруге: у той какая-то неописуемая драма. Ее соседка все-таки покончила с собой. Я говорю «все-таки», потому что никто не верил, что она это вообще сделает. Пырнула сама себя ножом, представляете? Но зачем я вам это рассказываю, о таких вещах не говорят. Просто я сам немного в шоке. Мать двоих детей, такая приятная семья из Польши, я сам их видел несколько раз. Бедный муж…

Подав плед Сильвии, он с нахмуренным лицом отошел к жаровне положить на угли решетку с сосисками. Разобравшись с едой, ушел обратно в дом и (гостьям было видно) выпил подряд три рюмки водки. Закрыв графин и утерев рот, постоял немного не шевелясь. Тряхнул головой и широкими шагами вернулся на патио, где резко сел в брезентовое кресло-раскладушку между скамейками. Кресло прогнулось до земли, но мистер Ч. невозмутимо вытянул вперед кряжистые, начинающие седеть ноги, обутые в сабо защитного цвета, и улыбнулся немного хмельной улыбкой. Неприятные новости отодвинулись на задний план, и никто из гостей не счел уместным расспрашивать хозяина о чужой для них трагедии.

– Дамы, – собравшись с мыслями, сказал мистер Ч., – скоро будет сделан первый шаг к райскому наслаждению! Мужская часть сегодняшней компании, к сожалению, задерживается, но, надеюсь, ненадолго. Сильвия, я специально не стал приглашать никого из итальянцев. Я знаю, у тебя на них теперь аллергия.

– В настоящее время у меня аллергия на всех мужчин, независимо от национальности, – ответила Сильвия. – Кроме тех, конечно, кто меня кормит и приносит мне пледы, – поспешила добавить она, но не глядя на мистера Ч., иначе ее слова показались бы откровенным флиртом.

– Мистер Ч. – лучший мужчина в мире! – сказала Фей Фей, разливая по бокалам остатки шампанского и подавая самый полный бокал адресату комплимента. – Он кормит особо проголодавшихся после тренировок посетительниц нашего фитнес-клуба. Всё это, конечно, чистый пиар, совершенно невинный.

– Вот именно, совершенно невинный! – подтвердил мистер Ч. – Кто из нас не шел на сделку с совестью ради успешной карьеры.

– Не мне судить, я работаю менеджером в «Теско», – вдруг обиженно сказала Фей Фей.

Чувствуя повисшую в воздухе неловкость, Лариса подняла бокал.

– За мистера Ч.! И миссис Ч., которая гостеприимно разрешает наполнять ее дом дымом барбекю! – Каким бы симпатичным ни казался ей мистер Ч., чувство женской солидарности заставляло Ларису встать на сторону его жены.

– За Лилит! – сказал мистер Ч. и чокнулся со всеми поочередно.

Последовала минутная тишина, пока все смаковали игристое. Утихшие гостьи различили приглушенную музыку, звучавшую из колонки, подвешенной к единственному деревцу на участке.

– Ах да, – кивнул на колонку мистер Ч., – французский поп восьмидесятых. Лилит нашла французский радио-стрим, я ни слова не понимаю, но настроение улучшает!

– Лилит – это же что-то библейское, – спросила (вернее, авторитетно заявила) Фей Фей.

Сильвия и Лариса снова посмотрели на нее с удивлением.

– Что, азиаты не могут разбираться в христианских суевериях? – парировала Фей Фей, перехватив их взгляд. – Между прочим, я шесть лет проучилась в католической школе. Хотя там о Лилит, конечно, не рассказывали. А жаль, уроки религии прошли бы гораздо интереснее. Нет, о первой жене Адама я узнала от моего покойного брата: он обожал сериал «Настоящая кровь». Лилит – праматерь всех вампиров, ммм.

– Точно! Я нашла ее в интернете, – помахала экраном телефона Сильвия. – Лилит – белая девушка двадцати лет, внешность супермодели, сильная и воздушная. Полная фронтальная нагота. Появляется в пятом сезоне сериала.

– Вот именно, сильная и воздушная, – продолжила вспоминать Фей Фей. – Ее играла Джессика Кларк, плод любви между Индией и Нигерией, поэтому странно, что там написано «белая».

– Я тоже вспомнила Лилит, – подключилась Лариса. – Есть такая картина английского художника Россетти. Леди Лилит, белая девушка, сидит в кресле и расчесывает свои роскошные рыжие волосы. Но кто знает, какого цвета была кожа у настоящей Лилит? Лично я предпочла бы лунный эбен!

– Ну, миссис Ч. мало похожа на обольстительного суккуба, – подытожила Фей Фей.

Мистер Ч. открыл рот, собираясь что-то ей ответить, но тут раздался глухой звонок входной двери, и он отправился за очередной партией гостей.

Дамы на минуту задумались.

Фей Фей и Сильвия решали каждая про себя, оставаться ли им в саду или пойти улыбнуться потенциальным собеседникам. Ларису не отпускала мысль о Лилит. Как это странно: женщина по имени Лилиана, судя по обстановке дома, утонченная и начитанная (над камином висел портрет Шекспира, явно приобретенный хозяйкой), и вдруг – замужем за мистером Ч. Лариса видела Лилит только на фотографиях, где та скорее напоминала взъерошенную Эдит Пиаф, нежели томную праматерь. Впрочем, Пиаф свел с ума волосатый боксер. Как там его звали? Марсель Сердан. Вместо Сердана в памяти всплыло тощее тело Кирилла в обнимку с гитарой. Словно назло Ларисе, последнее время он пел исключительно блатные песни. Допевая куплет про товарища Сталина, он вызывающе подмигивал жене при словах «а я простой советский заключенный». Начались эти шуточки после того, как она заявила, что хочет вернуться в Россию. И с тех пор не прекращались…

Из дома вышли Сильвия и Фей Фей в сопровождении двух мужчин. Заядлая сводница, Лариса сразу подумала, что случайно образовавшиеся пары неплохо смотрятся вместе, и мысленно отдала должное мистеру Ч.: он явно пригласил этих мужчин неслучайно. Первый, следовавший за Сильвией, был высок и широкоплеч, но худ, поэтому напомнил Ларисе мольберт с картиной, завешенной простыней. Возможно, этот образ породила в ее сознании огромная серая рубашка навыпуск, висевшая на его плечах этаким девственным холстом. Прямые русые волосы, падавшие «мольберту» на лоб, дополняли поэтический образ. Мистер Ч., очевидно, решил, что Сильвию утешит тип, прямо противоположный южно-итальянской внешности ее бывшего мужа.

Второй гость, ниже и гораздо плотнее первого, в дорогом спортивном костюме известной марки и с теннисной ракеткой в чехле через плечо, уже держал в одной руке бутылку пива, а в другой телефон, которым размахивал перед лицом Фей Фей. Та увильнула от телефонного экрана и, опустив на глаза темные очки, отошла на край патио, где увлеченно начала наполнять бокал кубиками льда из термоящика. Лариса поднялась навстречу новым лицам: ей тоже вдруг захотелось льда, а еще больше – вина и мужского внимания.

– Что бы вы там ни пытались показать на вашем телефоне, я уверена, это не сможет сравниться с видом ночной Москвы! – сказала она, шагая навстречу спортивному костюму и игриво чокаясь бокалом с его бутылкой. – Меня зовут Лариса, и я, как вы, наверное, уже догадались, не местная.

– Сэм, – откликнулся спортивный костюм. – Я, наоборот, очень местный, родился и вырос в Лондоне. – Тут он употребил выражение «born and bred»[41], от которого Ларису всегда коробило: будто речь шла о разведении скота. – Я, наверное, немного погорячился с моими телефонными откровениями, но мы с Юргисом (он кивнул на холстинную рубашку) шли вместе от метро и обсуждали «Хиндж»[42], и я показал ему свою коллекцию поразительных вещей, встречающихся в женских профилях. Ваша подруга поспорила, что мужчины пишут не лучше, я попытался ей возразить, и она, видимо, обиделась.

– Я не обиделась, – сказала, возвращаясь в компанию с бутылкой розового вина, Фей Фей. – Просто белый англичанин заведомо проиграет игру в «кто кого больше шокирует» девушке с азиатскими корнями.

– На минутку! – перебила ее Лариса, подхватывая у нее бутылку и разливая вино себе и Сильвии. – Объясните мне, о чем разговор и что такое «Хиндж»?

– «Хиндж» – это приложение для знакомств, как «Тиндер», только чуть менее вульгарное, – отозвалась Сильвия. – Юргис поможет нам обрести в нем счастье. Ты же (ее английское you уже приобрело панибратский оттенок) сказал, что работаешь с алгоритмами.

Юргис смущенно улыбнулся и вместо ответа начал закатывать рукава рубашки.

Сэм воспользовался паузой и снова взялся за телефон.

– Я всё же настаиваю, что последний пост в моей коллекции претендует на статус шедевра. Вы только послушайте, что пишут… Где это он у меня… а, вот. «Ты мне понравишься, если ты сумасшедший и нормальный одновременно». Ну, как вам такое? И как мне с такой себя вести? Залезть на барную стойку, а потом спросить как ни в чем не бывало, любит ли она джаз?

– А по-моему, вполне нормальное требование, – сказала Лариса. – Я так часто сама себя ощущаю – нормальной и сумасшедшей одновременно.

– Это называется раздвоение личности. Простительное выходцам из страны, подарившей нам Достоевского, но неуместное на просторах западных dating apps[43], – вдруг выдал Юргис.

– В вашем голосе чувствуется нота неприязни к русским, или мне показалось? – решила снова опустить забрало Лариса.

– Как русскоговорящий литовец («Я так и подумала», – хлопнула мысленно в ладоши Лариса.) я отказываюсь участвовать в провокациях, – сказал с серьезным лицом Юргис. – Вернемся лучше к нашей теме. Русские девушки на «Хиндж» – это что-то особенное…

– Нет, мы вернемся к нашему спору с… (Фей Фей забыла имя спортивного костюма.) К нашему спору о том, кто пишет наиболее шокирующие вещи, мужчины или женщины. Так вот, самые шокирующие вещи пишут белые мужчины за сорок или даже за пятьдесят юным девушкам из Азии. И неважно, что у тебя как место рождения значится Лондон: в их фантазиях ты всё равно остаешься школьницей в белых чулках, покорной служанкой умудренного годами покровителя. Я называю это синдромом Вуди Аллена[44]. Вот, полюбуйтесь! – Открыв фотогалерею на своем телефоне, она протянула его Сэму. – У меня тоже накопилось целое собрание. Можешь зачитать вслух, а потом пусть присутствующие решат, кто победил.

Сэм взял у нее телефон и начал просматривать скриншоты, сначала молча, потом ухмыляясь чему-то, потом наконец остановился и проговорил, задрав брови в искреннем удивлении:

– Yep, the lads are killing it![45]

Его пролетарское «lads» заставило Ларису снова поморщиться.

– Дайте, дайте мне посмотреть! – Сильвия выхватила телефон Фей Фей у него из рук. – Так, что тут у нас? А, ну конечно, мое любимое, список желаемых качеств. «Напиши мне, если с тобой весело, интересно и легко. Ты хотя бы немного занимаешься спортом и позитивно смотришь на вещи. И еще ты не помешана на замужестве и детях». Ты ему написала?

– Написала, – махнула рукой Фей Фей. – Я потом расскажу что. Читай дальше.

Сильвия пролистала еще несколько изображений.

– А, – сказала она с азартом, – вот это что-то новенькое, такого мне не попадалось. – «Ни хао[46], детка! Обожаю твои волосы! И глаза! Сладкая, как панда». «Мой саксонский жезл доставит удовольствие твоей внутренней гейше». Ого, паназиатские обобщения и даже эмоджи бамбука добавил! Герой!

– Ага, там за ним мое любимое, про ковид.

– «Привет, я как ковид: со мной ты будешь валяться в постели и охать». Ну, такие вещи и мне писали, это уже внерасовые шуточки, – покачала головой Сильвия.

– Согласна, – сказала Фей Фей, забирая телефон. Она сделала серьезное лицо и подняла бокал, словно произнося тост. – Только объединив свои усилия, женщины разных национальностей смогут дать достойный отпор бесстыжему мужскому остроумию. Я посовещалась со своими коллегами из «Теско» (а у нас там есть индианки, полячки, пакистанки), и мы придумали безотказный текст на все времена. Но я не буду показывать его присутствующим здесь мужчинам: он может испортить им аппетит. – И она показала экран телефона сначала Сильвии, потом Ларисе, после чего все три забились в истерическом смехе.

– Вот вы смеетесь, – заметил обиженно Юргис, – а мне по-настоящему грустно читать некоторые ответы современных девушек на «Хиндж». Запомнилось мне одно: «У нас получится, если ты стильный, накачан, повидал экзотические страны и вообще разобрался со своим дерьмом (но не офисная акула)». Допустим, можно объективно определить, накачан я или нет, и я даже не возражаю против этой объективации, мне самому нравятся мышцы, но кому судить, разобрался ли я со своим дерьмом? Какой мне использовать для этого критерий?

– Мистер Ч. точно разобрался со своим дерьмом: только полюбуйтесь на его глиняную жаровню! – воскликнул Сэм, вытягивая руку в сторону хозяина. Тот кивнул, выкладывая дымящиеся сосиски на огромное блюдо, украшенное укропом и огурцами. – А, мистер Ч., где ты приобрел такую красоту?

– Эта красота называется чименея, родом из Мексики или Испании, точно не помню. Мы заказали нашу в Мексике. Стоила дорого, но зато посмотрите на этот узор. – И он ткнул щипцами для мяса в глиняную стенку, украшенную ацтекскими зигзагами.

– В России тоже делают красивые печи, – проговорила с ностальгическим вздохом Лариса. – Только, понятное дело, не для готовки под открытым небом, а для того, чтобы было к чему прижаться холодными ночами.

– Холодными ночами можно прижаться ко мне, – подмигнул ей Сэм.

– Она замужем, плейбой, – успокоил его мистер Ч. и, повернувшись к Ларисе, сказал: – Вы, надеюсь, не против, что я раскрыл этот факт вашей биографии? Впрочем, Сэма такие вещи редко останавливали, поэтому при желании его дверь остается открытой.

– Нет, спасибо, – ответила томно Лариса. – Если я и захочу связей на стороне, я попытаюсь завести их подальше от всеслышащих и всевидящих стен родного спортзала!

– Это очень мудрое замечание, – сказала Сильвия. – Лондон всё больше напоминает большую деревню, особенно его центральная часть. Особенно Ноттинг-Хилл. По нему уже невозможно пройти, не столкнувшись с кем-нибудь из знакомых или, в моем случае, с бывшим супругом!

– Сильви, ты мне обещала![47] – перебил ее мистер Ч. – Никаких разговоров о бывших. Давайте все к столу!

И разговор прервался.

Гости переместились внутрь дома, за стол, накрытый миссис Ч. Сильвия с Фей Фей сели рядом и сразу возобновили взаимные жалобы на общение онлайн. У обеих, очевидно, сохранилась целая обойма ярких воспоминаний: из их сблизившихся над телефонным экраном губ до Ларисы долетали обрывки загадочных фраз: «загóстил меня», «я его буду пока орбитить», «он начал играть в пожарный выход, и я его бросила».[48] Ларисе досталось место между мистером Ч., севшим во главе стола, и Юргисом. Сэм сел рядом с Фей Фей и посмотрел на часы.

– Mate[49], – обратился он к хозяину дома, – а когда придут остальные гости?

– Не волнуйся, она, – произнес мистер Ч. с многозначительным ударением, – скоро появится. Лара, твой муж, кстати, тоже должен подойти: он мне только что написал, сказал, что ваш сын по тебе соскучился и требует маму.

– Что значит «подойти»? Что значит «соскучился»? – Лариса от неожиданности поперхнулась сосиской. – А почему он мне не позвонил? И с каких пор ты с ним знаком?

– Да недавно познакомились, разговорились в зоне силовых тренажеров. Он у тебя начинающий качок, могу поздравить! Общительный такой, рассказал мне, где можно купить хорошую антикварную мебель задешево! А у тебя, дорогая моя, телефон отключен. Но только не сердись на него, пожалуйста. Наоборот, хорошо, что он приведет с собой вашего мальчика: моя последняя гостья тоже придет с ребенком, вот они и поиграют вместе. А вот и они!

И он вскочил, опрокинув при этом свой виндзорский стул, на звук дверного колокольчика. Лариса встала и начала поднимать колченогий пример англофильства хозяина, мысленно бормоча нецензурные слова в адрес родительских навыков Кирилла. Из прихожей донесся знакомый голос Мишлена, потом незнакомый женский голос и сразу за ним – дружный мужской смех. Пока Лариса гадала, не над ней ли смеются, в комнату вбежал Мишлен с девочкой, показавшейся Ларисе знакомой. Впрочем, все девочки в костюме Эльзы[50] кажутся на одно лицо. И только англичане могут разрешить детям разгуливать в таком виде по улице: Лариса начала накручивать себя, вконец расстроенная появлением мужа и ребенка.

– Мама, мама! – закричал, подбегая к ней, сын. – Ты можешь нам с Шинейд[51] раскрасить лица? Смотри, какой набор красок для лица ей подарили на день рождения! – И он вручил Ларисе небольшую коробку. С коробки улыбался мальчик, раскрашенный под зебру.

Лариса не сразу нашлась, что ответить, и поэтому оглядела сидевших за столом, словно ища совета. Но остальных гостей ее смущение, как и вообще появление детей в доме, явно не интересовало. Юргис читал что-то в телефоне, Сильвия и Фей Фей даже не отвели глаз друг от друга, а Сэм направился в прихожую встречать свою последнюю надежду на «веселый вечер».

– Шинейд, – проговорила Лариса елейным голосом, – а тебе мама разрешила раскрашивать лицо?

– Да, я хочу бабочку! – сказала пухлощекая Шинейд с уверенностью, свойственной поколению Альфа.

– А я хочу черепашку-ниндзя, – сказал Мишлен.

– А я тогда тоже хочу черепашку! Майкл, мы будем вместе черепашки и будем драться, – обрадовалась Шинейд.

– Майкл, тьфу, Мишуля, can we maybe not do face painting today? Mummy is tired[52], – Лариса перешла на английский, косясь на одетую в блестящую голубую синтетику малолетнюю вертихвостку.

Но Мишлен был непреклонен. Лариса отодвинула несколько блюд на столе и на расчищенном пятачке стала раскладывать краски и кисточки из набора. Одновременно она пыталась сообразить, как именно будет преображать детей в черепах с повязками. Фей Фей с Сильвией продолжали беззаботно болтать, доедая салат, который Лариса так и не успела попробовать.

– Эй, девушки, как вам такой вариант ответа для «Хиндж»: A special talent of mine – turning children into turtles![53] – крикнула она Сильвии и Фей Фей.

Те посмотрели на нее недоуменно, из вежливости улыбнулись и вернулись к своему разговору. Ларисе вдруг захотелось плакать. Или нет, не плакать, а швырнуть коробку с красками в лицо всем молодым и беззаботным, не обремененным остроумными мужьями (где он, кстати? почему так долго торчит в коридоре?), и очутиться на далеком берегу – неважно чего, но главное, чтобы побыть там в одиночестве, молодой и счастливой, еще не разбитой на мелкие кусочки переездами, родами, всеми этими знакомыми из разных стран, кому приходится каждый раз объяснять, откуда она и что «нет, не все русские любят водку».

Мишлен прервал ее нервный срыв:

– Мам, давай Шинейд будет первая? Ты мне всегда говоришь: девочек надо пропускать.

Сначала пусть назовут девочку нормальным именем, а потом мы ее будем пропускать, захотелось съязвить Ларисе, но не позволили невинные детские глаза.

– Давай, Шинейд, усаживайся, будем делать из тебя Микеланджело[54].

– Я не хочу Микеля Анжело, я хочу черепашку-ниндзя!

Эта девочка мне нравится всё меньше и меньше, подумала Лариса, и в тот момент в столовую из прихожей, наконец, вошла мать Шинейд, а за ней довольный Сэм и почему-то не менее довольный (как тюлень после случки, пронеслось в раздраженном мозгу Ларисы) Кирилл. Минуту назад Кирилл удачно (как ему показалось) пошутил, что если бы не коронавирус, то многие люди так и не познали бы радости работы в трениках без трусов, поэтому он действительно был горд собой. Сэм же истекал слюной по новой гостье. Мать Шинейд явилась на каблуках, в платье с пышной юбкой а-ля Мэрилин Монро в фильме «Зуд седьмого года». Даже прическа напоминала немного платиновые кудри кинозвезды. Присмотревшись, Лариса похолодела и опустила уже обмакнутую в зеленую краску кисточку. Перед ней стояла англичанка из бассейна. Преображенная до неузнаваемости, но всё та же змея, отравившая ей в одночасье всю прелесть проживания в просторной лондонской квартире с видом на элитный (по лондонским меркам) фитнес-клуб.

– Шинейд, honey[55], ты уже заставила эту милую леди прервать обед и распаковать краски? Ну что мне делать с этой девочкой? – Англичанка улыбнулась Ларисе и, выставив мизинец, добавила: – She’s got us all wrapped around her little finger and she knows it![56]

«Она меня не узнаёт! – прокричала про себя Лариса. – Неудивительно, я тоже немного принарядилась, по сравнению с полотенцем в раздевалке».

– Да, – ответила она нарочито приветливо. – А мы тут решили превратиться в черепашек-ниндзя, надеюсь, вы не против?

Улыбка исчезла с лица англичанки: то ли она узнала владелицу трусов, разбросанных по лавочкам, то ли черепашки не вписывались в имидж Шинейд. Если второе, подумала Лариса, я с ней готова согласиться: морда черепашки-ниндзя и платье принцессы – неоднозначное сочетание.

Однако английское воспитание взяло свое, и зубы англичанки снова обнажились.

– Ну, раз Шинейд хочет черепашку, пусть будет черепашка. Всё лучше, чем вечные бабочки на щеках. Большое спасибо вам за хлопоты, извините, нас не представили… Меня зовут Антония.

– Лариса, очень приятно. – Вместо рукопожатия Лариса помахала рукой с зажатой в ней кисточкой. – «Боже мой, иди уже жрать, пить пиво и флиртовать с местными неандертальцами», – добавила она про себя, так и не определив, узнала ли ее англичанка. Англичанка с ирландскими корнями, судя по имени дочери. Или просто любительница редких имен. Кто там разберет. Впрочем, нам обеим лучше притвориться, что мы только что познакомились. Не устраивать же потасовку у мистера Ч.

Англичанка, по-видимому, пришла к похожему заключению и вышла на патио. К Ларисе приблизился Кирилл с бутылкой пива.

– Ты не брала трубку, а Мишка совсем без тебя скуксился. Я позвонил мистеру Ч., и он настоял на том, чтобы мы скорее пришли сюда. По-моему, тут собралась замечательная компания! Сэма я уже знаю по спортзалу, и Антония вроде тоже приятная. Мишка моментально подружился с ее принцессой.

– Угу, – промычала Лариса. Она решила, что если расскажет Кириллу о том, что Антония – это и есть то самое чудовище, которое заставило ее возненавидеть всю британскую нацию целиком, она уже не сможет спокойно раскрашивать лицо ее ребенку.

– А у тебя неплохо получается, – сказал Кирилл, разглядывая пухлую детскую щеку, сплошь замазанную зеленым. – Я пойду, пожалуй, поем, у нас дома шаром покати.

И поместив таким образом словесную «вишенку» поверх уже накопившейся в голове Ларисы кучи взаимных претензий, он направился к жаровне.

Лариса приступила к оранжевой полосе поверх миниатюрной и такой доверчивой переносицы. Ребенок ни в чем не виноват, ребенок ни в чем не виноват.

– Шинейд, из тебя получается первоклассная черепашка, – улыбнулась она девочке. – Сейчас еще немножко, и будет готово! – Стараясь не заехать кисточкой в детский глаз, она дорисовала оранжевую повязку. Шинейд, радостно вопя, ускакала в сад.

– Вы знаете, – вдруг сказал по-русски Юргис, всё это время сидевший в кресле немного в стороне от Ларисы, но так тихо, что она даже не догадывалась о его присутствии, – я за вами наблюдал, вы так чудесно обращаетесь с детьми.

Лариса уже было расплылась в смущенной улыбке, но Юргис, оказывается, только начал развивать мысль.

– Вот я, на самом деле, тоже люблю детей и даже был бы не против сидеть с ними дома. Ведь некоторым женщинам нравится делать карьеру. Моя жена пропадала бы целыми днями на любимой работе, а я… а я возился бы с домашними делами, ходил бы с детьми по музеям, мы бы вместе пекли пряничных человечков для мамы. Что скажешь, Миша? – Он потрепал волосы мальчика, терпеливо ждавшего своей очереди на раскраску. – Папа с тобой пек когда-нибудь пряничных человечков?

– Пфф, – фыркнула Лариса. – Ты мне тут гендерные роли не путай! Кирилл замечательный отец. И он уже начал учить Мишу играть на гитаре! – Быстро собрав кисточки и краски, она увела будущего Леонардо в сад.

Юргис остался один. Теперь, когда остальные гости вышли на патио, он снова мог разобрать, о чем продолжали беседовать Сильвия и Фей Фей. Речь шла о каком-то попугае. О том, как его оставили в клетке на мосту. Вернулись к этому чистюле Андреа. Жили с ним еще целый год, а потом поняли, что не могут простить ему случая с птицей, и развелись. Теперь живут неподалеку от мистера Ч., но думают переезжать на новую квартиру, где можно будет наконец завести собаку. Ищут, с кем эту квартиру снимать, потому что денег хватает только на половину этого зарождающегося приюта для бездомных животных. Юргис, которому Сильвия с самого начала понравилась (несмотря на отсутствие у нее карьерных амбиций), открыл было рот предложить Сильвии свою кандидатуру, но Фей Фей его опередила.

– Давай снимать квартиру вместе, заодно я смогу завести попугайчика, мне давно хотелось, а после твоего рассказа захотелось еще больше! – воскликнула она.

– Давай! – радостно согласилась Сильвия. – Только одно условие – никаких попугайчиков. Рана еще слишком свежа, и потом, я на примере Полли поняла, что птицам не место в маленьких клетках!

– Ладно, договорились, – сказала Фей Фей.

И две новоиспеченные подруги впервые за время, проведенное у хлебосольного мистера Ч., замолчали.

– А знаешь… – прервала через пару минут вполне умиротворенную, пронизанную летним теплом и запахом жаровни тишину Сильвия.

– Что? – лениво спросила Фей Фей, крутя между пальцами ножку винного бокала. Она уже совсем разомлела и положила локоть на стол, а голову на локоть.

– Скоро в Лондон после Брекзита[57] хлынут люди из Гонконга. Смотри, я только что в новостях прочитала. «Boris Johnson says three million Hong Kongers can come to the UK».[58] Можно будет плюнуть на «Хиндж» и встречаться с твоими соотечественниками просто так, сталкиваясь с ними в прямом смысле этого слова на улице, в метро, в магазине!

– You are fucking racist, you know that?[59] – отозвалась пьяная Фей Фей, но без злобы в голосе.

– You better get used to that, puta![60] – парировала не менее добродушно Сильвия.

Юргис испугался, что сейчас застанет первую в своей жизни женскую драку, но вместо того, чтобы плеснуть друг другу в лицо вином, девушки чокнулись, рассмеялись, будто им рассказали смешнейший анекдот, и вышли в сад полуобнявшись.

Юргис встал и встретился глазами с загадочно улыбавшимся со стены Шекспиром. Поэт словно одобрительно посмеивался над разыгравшейся перед ним сценой.

– Я точно чего-то не понимаю в этой жизни, – пробормотал Юргис и тихо покинул дом мистера Ч.

Вернее, дом загадочной женщины по имени Лилит.

Глава 6

Глава 6

Калавера[61]

А Лилит тем временем была влюблена. Пока ошеломленный женской перепалкой Юргис покидал ее дом, она стояла на платформе наземной станции метро и виновато наслаждалась вечерним августовским солнцем. Чувство вины, с горечью усмехнулась она про себя, произрастало отнюдь не из мыслей о нарушении брачного обета (воспоминание о далеком – двадцать лет вместе – дне свадьбы рождало теперь одну досаду на напившихся тогда родственников). Нет, чувство вины невольно вызывал образ несчастной суицидницы, маячивший перед глазами. Пока гости наслаждались в доме Лилит салатом и сосисками, она провела четыре часа в компании потрясенной подруги в тщетных попытках убедить ее, что с семьей душевнобольной (в этом Лилит не сомневалась) соседки будет всё нормально.

Если бы не суицидница, у Лилит в планах была пара бокалов вина в компании подруги-учительницы и азартное обсуждение предстоящего свидания с любовником. Любовником он, собственно, еще не стал. Лилиана видела его только на фотографии и как раз собиралась в день барбекю улизнуть на первое свидание. Ничего не зная об этом человеке, она уже успела влюбиться – в саму идею предстоящего знакомства. Суицидница же уродливо вторглась в ее мечты о внезапной перемене жизни к лучшему. Нет, Лилит не была бессердечным чудовищем и в глубине души жалела Агнешку. До какой степени человек должен исстрадаться, чтобы решиться на такое? Но ее, Лилит, жизнь продолжалась, и до конца отпуска оставалось три недели. Заводить любовника надо было сейчас – несмотря ни на какие самоубийства и другие отчаянные поступки окружающих – или никогда. Потом, в сентябре, снова начнутся занятия, проверка домашних заданий, родительские собрания, повышение квалификации. Будет уже не до любви.

И вот Лилит надеялась красиво посидеть у той из своих многочисленных подруг, что не была обременена ни детьми, ни общительным мужем, созывающим половину спортивного зала к себе на барбекю, и обсудить его – еще не испорченный реальностью образ, таинственную фигуру английского мужчины. Национальность была единственным известным Лилит фактом. Да, и еще он был женат, но об этом позже, а лучше вообще никогда. Лилит нашла его на сайте знакомств для людей, состоящих в браке. Нет, не на Ashley Madison, на менее известном. Люди прятались там за стереотипными аватарками. Мужчины – за картинками накачанных торсов или маскулинных солнцезащитных очков в стиле «авиатор». Женщины… Как зарегистрировавшаяся на сайте пользовательница, Лилит не знала, какие аватарки предпочитали представительницы ее пола. Сама она выбрала самую целомудренную из готовых картинок – ярко-красные, покрытые инеем губы, целующие припорошенную тем же инеем клубнику.

Когда переписка с потенциальными партнерами завязалась, один отшитый за грубость остряк в отместку написал Лилит, что на ее губах (этот болван верил, что на аватарке ее собственные губы!) не иней, а обыкновенный сахар, ловко сфотографированный. Надеясь отвлечь подругу этими перипетиями, Лилит отправилась к ней пешком (благо та жила недалеко), но, подходя к ее дому, поняла, что с фривольными анекдотами придется подождать. У подъезда еще стояли машины полиции и скорой помощи, а из дверей («Вовремя я, конечно, подошла», – подумала Лилит) выносили на носилках тело в черном мешке. Она прокралась мимо полицейских и зевак и постучалась в знакомую дверь.

Разговор с подругой не клеился: обеим было не по себе. Лилит, знавшая Агнешку только по обрывочным рассказам, мысленно пожелала усопшей найти покой – и любовь – в лучшем мире. Ну а мы, грешные, еще поваландаемся здесь, на нашей горемычной Земле. Рассудив так, Лилит предложила заглушить мысли о смерти испытанным средством – сотым просмотром сериала «Друзья»[62], после чего, как известно, жить становится если не легче, то чуточку веселее.

Пока подруга нервно потягивала красное под эпизод о свадьбе Росса, Лилит задумалась, стоит ли ей вообще ехать на это свидание, грозившее разрушить скучный, но такой безвинный status quo в ее жизни. Все-таки она уже не девочка, как эти энергично жестикулирующие актеры на экране. У нее c мистером Ч. сын восемнадцати лет, учится, кстати, в Америке, в коммьюнити-колледже[63] на юриста. Грозится бросить и стать кинологом. Та еще головная боль.

Лилит любила собак, но еще больше любила помечтать о карьере сына – о будущем успешного адвоката, и почему-то непременно в Чикаго. Она звонила ему, умоляла не сдаваться. Мистер Ч. вырывал у нее телефон и рычал в трубку: «Бросишь колледж, я тебя собственноручно в клочья изорву, тварь неблагодарная, всю жизнь на твое образование горбатились, ребенка второго решили не заводить, чтобы на элитную школу тебе денег хватило, мать после работы до сих пор частным репетитором подрабатывает, а тебе насрать!»

Иной раз во время этого трансатлантического ора Лилит молилась, чтобы в мозгу у нее что-нибудь лопнуло и она умерла на месте. Совершенно по-детски она представляла себе сценарий «Когда я умру…»: все осознают, как им будет ее не хватать, сын на могиле матери со слезами обещает доучиться, мистер Ч. обнимает его и шепчет: «Сын, ты только живи!» Но всё это были мысли о смерти понарошку, а здесь мать двоих детей умерла по-настоящему, необратимо, и хотя Лилит с ней лично не была знакома, ей захотелось повернуть время вспять, остановить ее, сказать, что выход есть. Что можно запить, уйти в разгул, уехать в глушь, уволиться, улететь к маме – но продолжать жить! Потому что пока живешь, еще есть надежда. На то, что пронесет, уляжется, отпустит. На худой конец, притерпится. Буря сомнений – в себе, в людях, в устройстве этого мира – пройдет, и небо просветлеет. А там, глядишь, снова вылезет, как лондонская улитка после дождя, любовь.

Из окна квартиры Лилит видела, как уехала последняя полицейская машина и любопытные соседи начали расходиться. Ей самой было пора на встречу (в глубине души она сомневалась, что можно назвать свиданием встречу двух прелюбодеев, пусть и решились они на это из-за неоднократно упоминавшегося в переписке чувства недолюбленности и горького одиночества). Надо было краситься, укладывать волосы щипцами, создающими эффект «голливудской волны». Мысль на минуту полетела вслед за машиной скорой помощи. Куда ее увезли? В морг? Устанавливать, правда ли это самоубийство? Судебно-медицинская экспертиза. Будет лежать где-нибудь голая, с биркой на лодыжке. А потом Агнешку, жену, мать, зашьют, загримируют и закопают в землю… По мне, лучше остаться лежать замороженной. Криоконсервация – так, кажется, это называют. Охлаждение до минус 200 градусов, с надеждой на воскрешение в более продвинутом по медицинской части будущем. Если не оживить, то хоть разок взглянуть на человека можно будет. Внукам, правнукам. Но это, наверное, дорого.

– В этом есть что-то вдвойне противоестественное – убить себя во время пандемии, когда все остальные, наоборот, с удвоенной силой цепляются за жизнь, носят маски и моют руки, – сказала Лилит, отходя от окна и оборачиваясь к подруге.

Та сидела, сжавшись под пледом, всё еще в шоке от разыгравшейся в ее доме трагедии. Вместо ответа она покачала головой, выключила телевизор и подлила себе вина. Бутылка красного с веселым названием La Bicicleta[64] предназначалась под сплетни, а оказалась поминальной.

– Я, наверное, никуда не поеду, – добавила Лилит. – Посижу с тобой, вон тебя как пришибло.

Тут подруга встрепенулась и со свойственной ей экспрессией (она была родом из Андорры, и хотя в школе преподавала французский, с друзьями часто переходила на каталонский) затараторила:

– No, no, no, estimat amic[65], ты едешь! Ты сама сказала, сегодня идеальный день. Visca la vida![66] Люди умирают постоянно, а замужние сорокалетние женщины находят, с кем завести достойный – именно достойный, а не идиотский – роман, раз в миллион лет. За меня не беспокойся, я погрущу о несчастной женщине за нас обеих.

Лилит и вправду было жаль отменять с трудом спланированное свидание. Встречаться с кем-то на стороне она пробовала впервые. «Дурной, хоть и оправданный шаг», – корила она себя. Чтобы совесть мучила меньше, она назначила свое первое кландестинное[67] рандеву на тот день, когда мистер Ч. сам должен был кутить с пьяными гостями. Помимо клиентов из спортзала, ближе к вечеру ожидались его товарищи по службе в румынской армии: некоторые из них, вдохновившись примером мистера Ч., осели в Великобритании. Один работал курьером и развозил крупногабаритные посылки на своем фургоне; другой служил личным охранником у арабского миллиардера, поэтому приезжал в Лондон изредка, сопровождая своего босса. Третий друг открыл ресторанчик румынской кухни. Все они были Лилит хорошо знакомы и одинаково неприятны. Особенно когда собирались все вместе и начинали судачить о НАТО, Америке, а теперь еще и о Брекзите. Америке доставалось больше всего.

– Ты сам сына в Америку отправил, – пыталась подчеркнуть нелепость подобных разговоров Лилит.

– Это потому что ты настояла! «Чикаго – лучшее место в мире», «город на воде», «растущий рынок труда»… Насмотрелась сериалов про людей в деловых костюмах. А я, по-хорошему, отправил бы его в румынский флот, это школа на всю жизнь, правильно я говорю? – И он подмигивал бывшим сослуживцам под дружный гул их пьяного одобрения.

«Нет, это невозможно больше выносить!» – подумала Лилит, очнувшись от неприятного, смешанного с запахом пота и перегара воспоминания.

– Ты права, – сказала она подруге, – еду! Дай мне щипцы для волос, я завьюсь и побегу.

И чтобы понадежнее настроиться на романтику, она взяла стоявший у подруги на журнальном столике флакон духов в форме яблока и прыснула перед собой. Непривычный аромат ударил в нос, поманил вперед, навстречу авантюрам.

* * *

Лилит давно перестала наряжаться для мужа: мистер Ч. проводил вечера либо в гамаке в саду, либо на диване, за просмотром им же охаянных американских сериалов. Но тут, уходя от подруги, Лилит взглянула на себя в зеркало и сама удивилась – воспрянувшей красоте и блеску в глазах. Окрыленная собственным отражением, она сбежала по лестнице и, выходя из подъезда, вспомнила о теле в черном мешке. «Бедная, глупая», – снова пронеслось в голове по адресу самоубийцы. Ну, хватит, не будем. Надо быстро подумать о хорошем. Новые босоножки ей очень шли, удачно легла подводка для глаз, и мешков под глазами почти не было заметно. До конца отпуска оставалось целых три недели. В прошлой жизни (до мужа и сына) двух недель ей хватало не только на «познакомиться», а на целый роман: с бурной завязкой, бессонными от страсти ночами, днями, душными от усталости и влечения. Потом становилось ясно, что эта гонка эмоций долго продолжаться не может, и за тоскливым объяснением следовало неизбежное и даже желанное расставание. За несколько недель не успеваешь настолько привязаться к человеку, чтобы потом было невыносимо больно его отпустить. Временный партнер напоминал пробник дорогой косметики: с ним, казалось, приятнее и слаще, но и без него как-то раньше жили и дальше можно прожить. Опустошенный пробник выкидывали в мусорное ведро и поскорее о нем забывали.

Чего хотелось Лилит на этот раз – пробника, отпускного романа? Вечной любви? Снова почувствовать себя привлекательной и желанной, пусть и на одну ночь? Она сама не знала, чего хочет, когда регистрировалась на сайте адюльтерных знакомств. Сайт посоветовала ей одна соседка, разведенная и очень образованная дама, изменявшая мужу долгие годы, почти не скрывая этого, а потом бросившая его, когда тот сам завел любовницу. Дама утешилась покупкой щенка чихуахуа; выгуливая его, она часто останавливалась у палисадника Лилит – пожаловаться на мужчин и дать совет.

Однажды Лилит пошутила, что ее так в жизни не целовали, как дама целует свою дрожащую на руках собачку.

– Дорогая, – ответила дама, сжимая руку Лилит, – еще Камю сказал: «Не быть любимым – это всего лишь неудача, не любить – вот несчастье». Я же вижу, вы чахнете со своим бодибилдером, как жены при дворе Генриха Восьмого. Мы – кузнецы собственного счастья. Как там это на вашей латыни?

– Faber est suae quisque fortunae.

– Вот именно. С римлянами не поспоришь. Сейчас же регистрируйтесь, что вы теряете? В худшем случае просто понаблюдаете за человеческой комедией. Но удача гарантирована, ведь вы присоединитесь к сообществу близких вам по духу людей – разочарованных, можно даже сказать, обожженных безразличием их партнеров. Мужчины на таких сайтах падки на комплименты и забытые в браке ласки. Они уже не помнят, что это такое – нравиться женщине. Их жены заняты собой, детьми, домом, садом, работой или любовниками. Иные, особо энергичные, заняты всем этим вместе. И тут появляетесь вы, с полными обожания глазами или лукавой улыбкой и кокетливым взглядом искоса. Мужчины повержены, ошеломлены, кидают к вашим ногам бриллианты, лишь бы эти глаза оставались в их жизни подольше.

– Подождите, какие бриллианты? – возразила Лилит. – Я сама усталая и разочарованная, я занята работой, у меня сыну восемнадцать, и я не хочу никого обожать. Во всяком случае, до тех пор, пока они не продемонстрируют свою моральную и материальную адекватность. А тут еще разговор идет о женатых мужчинах: они уже и так как минимум возят детей на футбол и ездят с женами за продуктами по воскресеньям. Они разучились ухаживать.

– Попробуй, – настаивала на своем дама. – В крайнем случае просто развлечешься.

Помимо торсов и авиаторских темных очков на сайте пестрели оскаленные морды тигров, силуэты серферов и горнолыжников, а скромные романтики скрывались за бокалом вина на фоне заката. Особенно дерзкие аватарки часто сопровождались примерно таким текстом: «Спортивный, ухоженный весельчак ищет спортивную и ухоженную спутницу, с которой мог бы разделить время от времени романтический вечер или скрыться ото всех (читай: жены) в укромном месте на уикенд». Кто-то искал сабмиссивов[68] (для этого на сайте имелась специальная функция – кинуть в человека наручниками). Кто-то подумывал о разводе и признавался, что просто решил проверить, есть ли еще рыба в море. Кто-то резал правду-матку: «Секретность для меня – главное условие. Я дорожу своей семьей и ни в коем случае не хочу причинить им боль. Если мы в этом схожи и ты, как и я, просто хочешь развлечься, пиши».

Он любит жену и не стесняется в этом признаться. Любит, но ищет любовницу, потому что это – только телесное. А жена – социальное, мать его детей, имя в его завещании. Совместная ипотека, совместный отпуск. А я – я буду его сказкой раз в месяц, с шести до восьми по будням, чтобы он мог потом соврать про ужин с коллегами. Ну нет!

В такие моменты Лилит становилось ясно, что ей хочется не интрижки, а серьезно свести кого-то с ума. Грезилась фантастическая драма с разбитым очагом, бегством и объятиями на берегу Средиземного моря. Может быть, даже общий ребенок с этим новым человеком. На сайт знакомств Лилит почти перестала заходить – все больше мечтала, моя посуду, об этой новой любви, омолаживающей, регенерирующей, свободной. Она сама понимала, что надежд на такой исход у интернет-интрижки ничтожно мало. Всё чаще начали попадаться озабоченные кристианы греи в поисках рабынь: в Лилит кидали наручниками до тех пор, пока она не написала в своем профиле, что бондажа не приемлет и вообще считает БДСМ унижением человеческого достоинства. После этого ей пришла пара сообщений в стиле Fucking feminist[69], но потом всё затихло. Лилит даже думала удалиться с сайта, но тут ей попался на глаза профиль с вызывающе кратким описанием: «Пью Пиммс[70] ежедневно в пять часов. Ты со мной?» И на картинке Белый Кролик из «Алисы в стране чудес».

Отсылка к волшебному кролику в этом мóроке безыдейной похоти смотрелась настолько свежо, что Лилит чуть не захлопала в ладоши и сразу написала: «Я обожаю „Алису в стране чудес“. А вы читали у Кэрролла его математические трактаты? Интересно, как преподаватель математики из Оксфорда обернулся гениальным сказочником? Впрочем, Толкин, профессор англо-саксонского языка и литературы, тоже в итоге написал сказку». Она вычеркнула последние три предложения из страха показаться слишком умной и добавила: «Наверное, Кэрролл тоже любил Пиммс. Выпьем вместе за его здоровье? Твоя клубничка».

И вот «клубничка» стояла на платформе и размышляла, сообщать ли любителю Пиммса свое настоящее имя. Они уже обменялись фотографиями: он стоял на фоне какого-то зеленеющего куста, она сидела в кресле с развернутыми вбок ногами и бокалом шампанского – так старательно усадила и сняла ее уроженка Андорры. Он представился ей как «Бен, женат, сорок лет, без детей»; она продолжала подписываться «клубничкой» и скрывать возраст сына. Амплуа сладкой ягоды помогало Лилит сохранить игривый тон, трудно дававшийся ей после многих лет в роли строгой учительницы.

И ведь кто бы мог подумать тогда, в Бухаресте конца девяностых, что она станет преподавать латынь, а не по своей специализации – английскую филологию. Gaudeamus igitur, iuvenes dum sumus![71] От этих слов студенческого гимна много лет назад хотелось бражничать, сочинять стихи, печатать подпольные листовки, бунтовать. А теперь? Ее мужу под пятьдесят, ее любимое платье старше ее сына-студента, а она, благоухая ароматом сочного яблока, едет знакомиться с каким-то Беном на станцию Бонд-стрит. В молодости у ее соседей в Румынии был пес Бен. Породистый ризеншнауцер, вот и решили назвать звучным иностранным именем. Бен выглядел интеллигентным псом и даже иногда носил курточку из шотландки. Сын тогда только научился ходить, Лилиана гуляла с ним во дворе, и Бен давал себя погладить. Они переехали в Англию, когда сыну исполнилось семь, он успел привязаться к Бену и очень по нему скучал. Его призвание – кинолог, скажет тоже! Нет, пусть учится на юриста, строит карьеру, иначе не стоило из Румынии уезжать…

Подошел поезд, Лилит вдруг с особой четкостью осознала, что в центре Лондона, на шумной улице ее ждет незнакомец, и руки тотчас похолодели от какого-то совершенно нелепого девического волнения. Она вошла в вагон, села на плюшевое сиденье и попыталась вспомнить лицо англичанина, любителя Пиммса и «Алисы в стране чудес». Но вместо человека, известного ей по единственной, немного размытой фотографии, перед глазами маячила запомнившаяся до последней шерстинки морда ризеншнауцера.

* * *

– Как я рада, что ты (Вы?.. К счастью, в английском языке нет этих тонкостей.) не ризеншнауцер! – Лилит решила разрядить шуткой собственную нервозность, а заодно поразить незнакомца оригинальным чувством юмора.

– Why, whatever do you mean?[72] – стойко улыбаясь, поинтересовался ошеломленный англичанин.

В жизни он оказался даже симпатичнее, чем на фотографии. «Единственное, пожалуй, преимущество мужчин перед отфотошопленными женщинами», – подумала Лилит. У Бена оказались светло-голубые глаза, его светлые волосы были короче, чем на фотографии, из расстегнутого ворота накрахмаленной рубашки торчала тонкая, почти юношеская шея. Легкое пальто-тренч из плащовки придавало худому телу некоторую мужественность. Лилит сразу заметила и модные запонки, и элегантные ботинки-броги с характерными дырочками на мысках и вдоль швов. Знакомые Лилит мужчины так не одевались. Вернее, так одевался директор школы, где она работала, но тому было за семьдесят, и его заплывшая жиром фигура отвлекала от запонок и заставляла задуматься о кардиомиопатии.

Бен выглядел здоровым и бодрым, ни дать ни взять свежесорванный огурец. Лилит решила притормозить с юмором и сказать англичанину что-нибудь приятное.

– Бен, мне нравится твое имя. Можно, я буду называть тебя Биг Бен? Бен, Бенджамин.

– Биг Беном называют меня все мои друзья, когда приезжают в Лондон глазеть на достопримечательности, и потом еще заставляют меня фотографироваться вместе с ними на фоне этих проклятых часов. Вообще мое полное имя Бенедикт. Только я редко в этом признаюсь, ибо неизбежное сравнение с Камбербетчем[73] не в моих интересах.

– Cumberbatch is overrated, he is not my type anyway[74], – поспешила ободрить его Лилит и на секунду задумалась, правду ли говорит. Врать она будет, если уж на то пошло, мистеру Ч., а с любовником постарается быть максимально правдивой, даже в мелочах. Постарается? Максимально? Неужели привычка юлить уже вторглась в ее сознание? Либо правда, либо нет, у честности нет максимума и минимума. Н-да, приехали… Морализаторство – вот зачем она пришла на эту встречу! Помучить себя. О чем, собственно, был разговор? Ах, о Камбербетче. Он и вправду ей никогда не нравился, слишком на лошадь похож. А вот светловолосый голубоглазый Бенедикт напомнил ей Джуда Лоу. Такое же смазливое, самовлюбленное лицо, словно у капризного ребенка. Лилит думала, что такие лица встречаются только у актеров и священников. Но нет, вот стоит один перед ней среди бела дня, да еще и слова выговаривает, как старомодный диктор из аудиокурса по английскому, который им крутили на уроках фонетики в университете. «And good day to you, sir!»[75]

Она с любопытством следила за движением губ Бенедикта. Удивительно, вроде бы те же человеческие губы, что и у нее, но формировали они идеальные звуки английской речи. Даже на Би-би-си уже так не говорят. Она попыталась вникнуть в смысл этих звуков. Бенедикт рассказывал о своей любви к французскому вину и всему французскому. Интересно, меня привлекают его английские гласные, а он млеет от французского грассированного «р». Старая как мир истина: нас всегда тянет к чему-то чужому и загадочному.

– Скажи что-нибудь по-румынски, – перебил ее мысли Бенедикт.

Начинается… Лилит мысленно закатила глаза. Она вдруг представила их уже раздетыми в номере гостиницы, на взвихренной постели, он близок к концу и просит ее: «Скажи мне что-нибудь по-румынски, это меня возбуждает». Сценка из средневекового гарема. К счастью, они уже сидели в баре и им принесли напитки. Лилит сделала несколько глотков и огляделась по сторонам. Она не любила говорить на румынском в окружении не понимавших его людей. С момента переезда в Англию родной язык приобрел статус языка домашнего – сугубо личного, семейного. На румынском Лилит говорила с мужем и сыном.

Пригнувшись к Бенедикту поближе, она, словно повторяя фразу из разговорника, произнесла:

– Imi place ciocolata[76].

– Это же совсем как по-итальянски! Я думал, ты мне сейчас скажешь «khorosho» или там «na zdorovje».

– Распространенная ошибка, – флегматично заметила Лилит, откидываясь на спинку барного кресла. – Румынский произошел от вульгарной латыни и только потом набрал славянизмов. К примеру, румыны используют славянскую утвердительную частицу «да». А что, – она игриво выпрямилась, положив ногу на ногу так, что прямо под носом у Бенедикта оказалась ее коленка, – ты мечтал о грудастой девке с русским акцентом? Извини, может быть, я тоже надеялась встретить Джеймса Бонда, а мне попался… – Она замолкла, подыскивая подходящее сравнение. – Дориан Грей – вот кого ты мне напоминаешь!

И входя в роль роковой женщины, не скрывающей своих эмоций, она взяла Бенедикта за подбородок. Обычно за подбородок или за щеку щипали ее саму: в молодости – ушлые парни с юридического факультета, после замужества, игриво, мистер Ч. (хотя последнее время всё реже и лишь во время попоек). Ответно взять кого-то за подбородок Лилит не тянуло: отпугивали могучие шеи и стальные скулы, да и вообще, родные балканские парни ее бы не поняли. А здесь само получилось. Над сизой, проступающей сквозь бледную кожу щетиной она обнаружила в нескольких сантиметрах от себя довольно пухлые губы, стандартный нос, а главное – эти бледно-голубые глаза, смотревшие на нее в упор. Она смешалась на секунду, но подбородка не отпустила, а слегка отвернула его от себя и поцеловала еще такую чужую щеку.

Бенедикт повернул голову, освобождая свое лицо, и, наклонившись поближе, поцеловал ее в губы. По тому, как он это сделал – быстро, не колеблясь и с явным желанием (в девятнадцатом веке его движение описали бы словом «прильнул»), Лилит поняла, что он ее хочет так же сильно, как она его. Мысль о том, что ее, Лилиану, кто-то хочет как женщину, как тело, которое можно раздеть, рассмотреть, покрыть другим телом, одновременно целуя, гладя, погружаясь в омут глубже и глубже – от этой мысли останавливалось дыхание, кружилась голова, лицо расползалось в невольной улыбке. Лилит привыкла видеть себя в двух амплуа: что-то режущей на кухне (перед глазами почему-то возникли помидоры с вытекающей из них семенной слизью), от этой Лилит ждали ужина, чистых простыней, решений о смене штор и покупке нового холодильника. Вторая Лилит – в классной комнате, у доски, объясняет скучающим мальчишкам латинские спряжения.

– Fuck the fridge[77], – сказала она вслух неожиданно для себя и еще более неожиданно для разомлевшего Бенедикта.

Они уже успели отодвинуться друг от друга, откинуться на спинки кресел, каждый по-своему «переваривая» случившийся поцелуй.

– Что ты сказала?

– Я сказала: «Fuck the fridge», – повторила Лилит уже с большей уверенностью. Ее вдруг потянуло в исповедальность. – Надоело говорить с мужем об одной бытовой технике и слышать вечное: «А что у нас на ужин?» Надоело волноваться о том, успеют ли мои ученики подготовиться к экзаменам. Где и кто волнуется обо мне, Лилиане? Где вопросы о том, как чувствую себя я? Чего бы хотелось на ужин мне? Не хочу ли я быть поцелованной в живот, в конце концов?

Заканчивая свой спонтанный монолог, Лилит спохватилась, но слов уже было не остановить. Они вылетели, бешено покружились, как случайно залетевшая в окно дикая птица, и растаяли, заставив Бенедикта только округлить глаза вслед. Лилит вся подобралась и приняла надменную позу. Ее пальцы затеребили цепочку с кулоном.

– Я хочу поцеловать тебя в живот, прямо сейчас, – с ударением на «я» сказал Бенедикт и снова уставился на нее в упор. На лице его покоилась почти детская улыбка.

«Так могут улыбаться только безмятежные богачи, люди, родившиеся в достатке», – подумала Лилит. Улыбался бы он так, если бы ему пришлось в детстве торговать косметикой на бухарестском рынке? Ну вот зачем ты сейчас об этом вспомнила? Современные англичане не любят золушек, в них еще жив классовый менталитет. Сосредоточься, Лилиана, что он сказал? Он поцелует тебя в живот. Прекрасно! Просто замечательно. Лилит почудилось, что ее уже целуют и в живот, и везде, а она тает, как скульптура из воска. Он будет целовать ее в живот, а она намотает на пальцы его светлые кудри. Кудри – какое сентиментальное слово. Она потянет его за волосы, он поднимется повыше, лицом к лицу с ней, а она заключит его в кольцо своих ног. От переполнившего ее счастья Лилит вдруг расплакалась. Она схватила свою сумочку, кофту и выбежала на улицу.

На улице – вернее, улочке, узкой, как коридор, – оказалось еще более людно, чем в баре. Ловя редкий ясный день, лондонцы набились за шаткие барные стойки, под натянутые через улицу гирлянды бумажных помпонов и огоньков. Царила атмосфера сдержанной вакханалии, словно это был не Лондон, а Costa del Sol[78]. Лилит, как часто с ней бывало после минутного помутнения рассудка, стало стыдно. В памяти всплыло: ей восемнадцать, час ночи, она возвращается домой после гулянки с друзьями, на пороге ее встречает разъяренная мать в ночной рубашке. За этим следует скучное, мучительное объяснение в коридоре при свете тусклой лампы – матовое белое стекло на ножке из латуни. Эта лампа ей хорошо запомнилась: шутка ли, причесывалась при ее убогом свете двадцать лет! Она всматривается в фигуру матери, но это уже не ее мать, это ее ждет в коридоре бессонный мистер Ч. «Где ты была?» – «Я гуляла с друзьями, извини, что заставила тебя волноваться». – «Ну, идем, идем спать». Она тихими шажками подходит к семейной кровати. Мистер Ч. не спит в ней уже два года: с тех пор как сын уехал в Америку, он перебрался в его комнату. Лилит, впрочем, почти не заметила разницы, разве что ее больше не будил храп по ночам. Но пижаму свою мистер Ч. продолжал хранить под «своей» подушкой в кровати жены и каждый вечер приходил за ней и желал Лилит спокойной ночи.

– Лилиана, подожди! – Бенедикт, вероятно, задержавшийся, чтобы расплатиться, наконец выбежал за ней. – Я пошутил!

Он хотел еще что-то сказать, но из-за шума и тесноты передумал, взял Лилит за локоть и подтолкнул, кивая в сторону метро. Лилит вздрогнула от его прикосновения, видение мистера Ч. исчезло, и ей снова стало тяжело дышать. Тело налилось свинцом, она не могла пошевелиться. И только когда Бенедикт взял ее сзади за плечи и, как сомнамбулу, повел сквозь толпу, она постепенно очнулась. Они вышли на Oxford Street.

Скоро она зашагала легко, но словно это была не она, а кто-то другой. Она как бы видела себя со стороны: темно-синее платье с юбкой-полусолнцем, ее любимое, босоножки в «римском» стиле, с ремешками на лодыжке, на плечах кофта и руки представителя титульной нации. Черт с ним, с представителем: эта незнакомая ей Лилит сама чертовски хороша. На каблуках выступает свободно. Юбка колышется в такт уверенной походке, прохожие начинают посматривать на нее с восхищением. Тут Лилит сама берет своего спутника под руку. Она выводит его из толпы на тихую параллельную улицу. Попадающиеся здесь туристы уже не смотрят на нее: они либо жуют что-то на ходу, либо изучают фасады, усеянные табличками в память о живших здесь известных людях. Когда-то Лилит сама любила рассматривать эти таблички. Здесь жил Гендель, там пионер авиастроения сэр Фредерик Хэндли Пейдж. Сейчас ей не до них. Настоящее наконец-то стало интереснее прошлого. Надо что-то сказать, не молчать же всю дорогу.

– Прости, что я так неожиданно сбежала. Не знаю, что на меня нашло! – («Вернее, знаю прекрасно, но не признаюсь», – подумала она про себя.) – Иногда я смущаюсь как школьница, – добавила она вкрадчиво, высвободила руку и обернулась лицом к Бенедикту.

– Я не люблю, когда со мной играют в игры, – ответил тот с гордым видом, противоречившим его мирному шагу рука об руку с Лилит. Он, видимо, решил, что повел себя слишком приветливо для первого свидания, и теперь отвоевывал утерянное мужское достоинство.

Лилит по привычке почувствовала себя виноватой, но внезапно налетевший кураж не позволил ей оправдываться. Вместо этого она рассмеялась. Дамы и господа, он не играет в игры! Как нелепо звучали эти слова в устах женатого мужчины, выбравшего на сайте адюльтерных знакомств аватарку с мартовским зайцем[79]. Она уже собиралась съязвить по этому поводу, но передумала: так приятно было прогуливаться под руку с этим пусть ранимым, но элегантным спутником, способным к тому же идеально произносить английские гласные и согласные.

– Какие игры? Всё очень серьезно. – Она в свою очередь сделала строгое лицо и остановилась. – Я сама не люблю, когда со мной играют.

От пошлости этих фраз спасаются только эпатажем.

– Если хочешь знать, – продолжила она, – я бы с удовольствием сейчас встала перед тобой на колени и… – Остальное она, увидев приближающегося прохожего, прошептала Бенедикту на ухо.

Бенедикт отшатнулся, потом снова схватил ее за плечи и воскликнул, пораженный:

– Ты серьезно такая? Потому что если серьезно, это невероятно, это замечательно, я не могу в это поверить! Наконец мне встретилась настоящая женщина, не чопорная, а идущая навстречу своим животным инстинктам! Свободная, раскрепощенная, хочу глотаю, хочу выплевываю. Если бы я знал, я бы номер в гостинице снял на сегодняшний вечер!

Эффект от ее слов оказался сильнее, чем она рассчитывала. Бенедикт, обрызгавший ее слюной от восторга, всё больше напоминал ей ризеншнауцера, унюхавшего течку. Она отвела взгляд от этих загоревшихся глаз, от щек, которые еще недавно хотелось расцеловать, и стала смотреть вдаль, в конец улицы. Там, на фоне заката, чернели деревья Грин-парка.

– Да, я такая, – неубедительно подтвердила она. – Знаешь что, мне, пожалуй, пора. Пойдем к Мраморной арке.

Бенедикт, боясь спугнуть неожиданно привалившее счастье, послушно приобнял ее за талию, и они снова зашагали. Его готовность принять ее шутку за искреннюю жажду ублажать первого встречного оскорбила Лилит. Пусть ей самой грезились самые разные эротические сценарии, в реальности она не собиралась воплощать их вот так сразу, без уговоров. Возмущение переросло в желание продемонстрировать интеллектуальное превосходство.

– Ты знаешь, я тут подумала…

– О чем?

– Какие звуки ты предпочитаешь – билабиальные или лингволабиальные?

Бенедикт, явно не слушавший лекций по фонетике, переспросил:

– Лабиа что?

– Билабиальные. Термин такой для описания звуков речи. Когда язык приближается к мягкому нёбу, а губы принимают округлую форму. Вот так.

Рот Лилит принял форму «о».

– Какая же ты все-таки nerdy[80]. – Бенедикт не только не заметил издевки в свой адрес, но и решил продолжить общение в стиле мачо. – Не знаю насчет звуков, но билабиальных женщин я однозначно приветствую.

Лилит промолчала.

Они остановились у статуи лошадиной головы. Огромная бронзовая морда с гладко срезанной шеей балансировала в воздухе, едва касаясь постамента. Заводь, или Лошадь на водопое. Лилит она никогда не нравилась, казалась безжизненной, мертвой, как отрезанная голова коня в фильме «Крестный отец».

– Теперь моя очередь тебя впечатлить, – прервал молчание Бенедикт. – Я лично знаю автора этой скульптуры и его детей. Встречались на дне рождения одной графини. Скульптора зовут Ник Фиддиан-Грин. Он только лошадиными головами, собственно, и прославился. Его папаша – владелец огромного поместья в Саррей, сколотил капитал на страховом бизнесе. Сам Ник учился в Итоне, где, собственно, учился и я. Только намного позже.

При слове «Итон» Лилит немного ожила. Бенедикт упал в ее глазах во время монолога о женских половых инстинктах, но учеба в старинной школе для мальчиков, выпустившей двадцать одного британского премьер-министра, вызвала невольное уважение. Уважение, смешанное с сочувствием: школа славилась средневековыми порядками, травмировавшими детские души на всю жизнь. Неудивительно, что Белый Кролик оказался доминантом: на нормальные отношения с женщинами тут надеяться не приходилось.

– Итон! Впечатляет! А студенческие годы ты наверняка провел под сенью «грезящих шпилей»[81]?

– А вот и нет! – обрадовавшись возможности развеять стереотипы, возразил Бенедикт. – Я учился в Лондонской школе экономики. После Итона сразу захотелось взять быка за рога, пожить столичной жизнью. Мое детство прошло в глуши, в маленькой деревушке под Лондоном, мои родители с сестрой и ее мужем и сейчас там живут.

– Ага, понятно.

Лилит вспомнила свои каникулы в румынской деревне: крестьянский быт, лошади, телеги, серпы, косы, вода из колодца. Она не стала говорить Бенедикту, что он понятия не имеет о настоящей глуши. Вместо ответа она решила снова сосредоточиться на настоящем и устало оперлась на руку англичанина. Англичанин понял и двинулся в сторону метро. Через несколько минут они оказались у Мраморной арки. И снова воспоминания: несколько лет назад на День святого Валентина мистер Ч. прислал ей фотографию арки с надутым под ней огромным шаром в виде красного сердца. Он сфотографировал эту инсталляцию по пути к частному клиенту. День всех влюбленных они с Лилит уже давно не праздновали, даже не говорили о нем, и фотографию он прислал без какого-либо комментария – просто снимок сердца в проеме известного памятника архитектуры. Она, кажется, ничего ему тогда не ответила, но фотографию сохранила, и теперь каждый год четырнадцатого февраля этот снимок всплывал у нее на экране телефона. Умные технологии, ничего не скажешь.

– Давай расстанемся здесь, – сказала Лилит. – Не люблю неловких прощаний в метро. Шумно и пыльно. А здесь романтика.

Сказала и сразу пожалела. Спохватилась. Пришлось спешным образом ретироваться.

– Или у тебя аллергия на романтику? Тогда спускаемся скорее во чрево Лондона, – добавила она, нервно хихикая.

– Я не против романтики, – улыбаясь, ответил Бенедикт, – но только если мы оба понимаем, что мы просто весело проводим время вместе и не планируем менять ничего в своей личной жизни. Я не хочу причинять боль своей жене, она мне и так многое прощает, например, мои частые отлучки. Кстати, сегодня я предположительно пью виски с коллегой.

– Твой коллега устал и не хочет слушать про всепрощающих жен, – не выдержала Лилит.

– Ты сама заговорила о романтике, я только хотел расставить все точки над «i», чтобы в дальнейшем между нами не возникло недоразумений.

От хладнокровия, с которым Бенедикт произнес эти слова, Лилит захотелось врезать кулаком прямо ему в нос. Или в живот. Или пониже и побольнее. Да, конечно, именно такую романтику она имела в виду. Веселье вдвоем без каких-либо обязательств, и не дай бог они привяжутся друг к другу. Впрочем, на что она могла еще рассчитывать?

– Ну ладно, не будем ссориться на первой же встрече. Я пойду, – сказала она, поцеловала Бенедикта в щеку (не уходить же обиженной) и поехала домой.

По дороге обратно к остывшему семейному очагу (благо по прямой ветке – хватит времени всё спокойно обдумать) Лилит уже не тревожили ни муки совести, ни сомнения. Тело в черном мешке – о нем она даже не вспомнила, словно оно померещилось ей много лет назад. После встречи с Бенедиктом старая, усталая Лилит уступила место новой, с новым взглядом на вещи. Она еще не переспала с англичанином, но – чего уж лукавить – дело к этому шло.

Пять лет назад она пожаловалась другу детства на отсутствие физической и духовной близости между ней и мистером Ч. Друг услышал в ее жалобе призыв к действию: навалился на нее со словами: «Вообще-то ты мне давно нравилась». Лилит возмущенно от него отбилась, измена казалась ей тогда чем-то неприемлемым, страшным, сродни падению в глубокий склизкий колодец. А новая Лилит была словно вообще не замужем.

Чувство нерасторжимости союза с мистером Ч. окончательно перегорело в ее сердце, и на его месте теперь синел шрам, неровный, бугристый, как после ампутации. Подобно человеку, потерявшему ногу или руку, но продолжающему жить, Лилит по-прежнему встречалась с мистером Ч. на кухне, смотрела вместе с ним телевизор, стирала его одежду, убирала за ним и ждала его, чтобы позвонить сыну по скайпу. Но отсутствие близости уже не волновало ее. Нельзя воскресить то, что умерло, во всяком случае, в этом мире: утрату можно только оплакать.

Еще весной она устроила поминки по любви и похоронила свое обручальное кольцо в прикроватной тумбочке, под упаковками презервативов с истекшим сроком годности. Презервативы она решила сохранить – как увядший букет в память о лете. Смех сквозь слезы.

Поезд выехал на поверхность. Телефон звякнул. Только бы не муж, обеспокоенный ее долгим отсутствием! Временами, когда ее не было дома, мистер Ч. вдруг начинал ей названивать, спрашивать, где у них хранится хлеб, слать забавные – по его мнению – фотографии кошек на заборе, то есть проявлять готовность к общению. Эта готовность пропадала, как только она возвращалась к нему под бок. «Мам, с тобой всё в порядке?» Сообщение было от сына. Дальше следовала голосовая запись. Лилит нажала на нее и услышала дорогой и уже такой серьезный, заботливый голос. «Отец сказал, что у тебя подруга покончила с собой. Я ее знал? Ты там это, постарайся не расстраиваться. Ты на всё чувствительно реагируешь, а тут такое. [Пауза.] Если хочешь поговорить, позвони. Я тебя люблю. Больше, чем собак. Ха-ха. Шучу. До скорого». Лилит мысленно прижала сына к себе. Как же я по тебе соскучилась!

Чувство вины. Ну почему оно преследует женщину, когда та всего-навсего хочет большего? Не останавливается на достигнутом. Не удовлетворяется тем, что уже имеет. Меняется. Растет. Обнаруживает новые потребности. Разочаровывается. Ищет новой любви или продолжения старой. А если продолжение невозможно, а целоваться так хочется? Целовать мистера Ч. в губы, даже ходить с ним под руку уже немыслимо. И что теперь? Она неблагодарная самка? Анна Каренина, бросившая безобидного мужа ради животного влечения?

«Не подруга, а соседка подруги, – начала она писать ответ. – Но подруга в шоке, я ездила ее утешать. Сейчас еду домой, за меня не беспокойся. Как учеба? Береги себя. Обнимаю».

Врать сыну было неприятно, и в этом вранье Лилит винила мистера Ч. Это он вынудил ее зарегистрироваться на том проклятом сайте. Это из-за него ее потянуло обниматься с малознакомыми людьми, готовыми бросить ее в любую минуту. Из-за него она теперь соврала не только ему, мистеру Ч., но и сыну, ни в чем не повинному ребенку. Ее мальчик… Хороший, добрый, немного медлительный, не такой живчик, как его отец. И лицом – вылитая Лилит. Сложно ему будет учиться на адвоката, он слишком добрый. Ничего, пусть закаляется. Вырабатывает цинизм и безразличие. С ними в этой жизни легче.

Дома всё было тихо. Мистер Ч. спал на диване в гостиной. Лилит выключила телевизор, заперла дверь в сад, прибрала немного на кухне (заваленный грязной посудой и пустыми бутылками обеденный стол буду разбирать уже завтра) и поднялась к себе в спальню. Разделась, посмотрела на себя в зеркало. Придется делать бразильскую эпиляцию. Он, кстати, так и не написал ей после встречи, но ничего, это он специально выжидает. Не хочет показывать свою заинтересованность. Человек, не любящий играть в игры. Смешно. Лилит повертелась перед зеркалом, потом натянула пижаму и легла. Думая о том, где еще ей придется отшелушить, отбелить, подкрасить и подмазать, она поворочалась и заснула.

Специалистку по эпиляции порекомендовала Лилит очередная подруга – на этот раз своя, румынка. «Девушка замечательная, наша, из Бухареста, делает совсем не больно и у себя на дому, а не как в салоне, второпях и втридорога. Скажи ей, что от меня, – сделает на совесть».

И вот Лилит снова в метро. С Бенедиктом они договорились встретиться через неделю после знакомства: он в итоге написал ей на следующий день, ближе к вечеру, чем вызвал у нее ехидную, но удовлетворенную улыбку. До их свидания оставалось два дня: один на эпиляцию, другой – на то, чтобы оправиться после процедуры. Косметолог жила на далекой окраине Лондона, куда метро не дотягивалось и ходили только электрички. И всё равно ее район – Лилит увидела по навигатору – считался частью столицы, несмотря на мелькавшие за окнами электрички луга, водные резервуары, типовые малоэтажки, горы щебня, склады и, самое унылое, свалки металлолома: ободранные, смятые, уложенные штабелями машины, напоминавшие глазеющим из поезда горожанам о бренности всего сущего.

Куда меня занесло, зачем? Лилит попыталась вспомнить аргументы подруги в пользу подпольного салона красоты. Аргумент первый: чище, чем в английских салонах. Аргумент второй: удаляют волосы не просто так, а от души – din inima. Ну раз от души, то назад дороги нет. И вот Лилит уже сидит в чьем-то будуаре, на обычной двуспальной кровати, застеленной поверх одеяла бумажной простыней, на ней – к счастью – одноразовый бумажный халат. Халат топорщится и просматривается насквозь, но она рада, что он есть: в сочетании с бумажной простыней он придает происходящему вид безопасной медицинской процедуры.

Перед Лилит стоит молодая женщина, ее волосы убраны в пучок, брови тонко выщипаны – явная фанатка своего дела. Веселым дискантом она щебечет:

– Да вы не стесняйтесь, я уже столько всего повидала, меня голыми попами и всем остальным не удивишь. Вы же к гинекологу ходите и не стесняетесь, а меня стесняться тем более не надо, внутрь я к вам не лезу.

Лилит всегда очень стеснялась гинекологов, даже женщин, но в Румынии у нее была знакомая врач, к которой она ходила много лет и уже почти перестала нервничать, раздвигая перед ней ноги. А в Лондоне до родов ее осматривала только медсестра, бравшая у нее мазок на раковые клетки: незабываемые пять минут ковыряния влагалищным расширителем и скобления в самом нутре, после чего хотелось забиться в угол и озираться оттуда озлобленными глазами. Ну, спокойно, спокойно, во время родов гораздо больше натерпелась! Студентов приводили смотреть, как у тебя матка раскрылась. Врач-мужчина роды принимал, ушивал тебе промежность. Впрочем, то была благородная миссия – рождение человека. А сейчас? Какой-то подпольный шугаринг. И ради кого?

Словно услышав ее мысли, косметолог, уже приступившая к процедуре, поинтересовалась, застыв на секунду со шпателем в руке:

– И для кого же мы решились на сей приятный сюрприз? Мужу на юбилей или подарок себе к пляжному сезону?

– Да уж какой пляжный сезон, – ответила Лилит, косясь на клейкую жидкость, грозившую капнуть со шпателя ей на ляжку. – В этом году не получилось. Разве что в саду в гамаке позагорать пару часиков.

На секунду задумавшись, стоит ли посвящать жрицу красоты в свои сокровенные тайны, она добавила:

– Для мужа делаю. Хочу его удивить.

– Вы не обижайтесь, – сказала косметолог, продолжая возить шпателем по интимным местам Лилит, – но мне наша общая знакомая по секрету рассказала, к чему именно вы готовитесь. Вы просто молодец! Жизнь коротка, и красота наша женская недолговечна.

От неожиданности Лилит поджала ноги. Зря она рассказала правду. Похвастаться приспичило! Уроженка Андорры всё еще скорбела по соседке, с болтовней о постельных утехах к ней лезть не хотелось. А здесь подвернулось любопытное ухо, жадное до подробностей. Не утерпела. Теперь это уже не просто невинный шугаринг, а шугаринг вперемешку с осуждающим взглядом косметолога. И неважно, что она назвала меня «молодцом». Никто так не осуждает женщину за измену, как другие женщины, тем более когда ты повернута к ним уязвимым местом. Единственный выход – признаться в своей слабости и несовершенстве.

– Да, ой-ой-ой! – заойкала отчасти от боли, отчасти, чтобы ее пожалели, Лилит. – Да, познакомилась, ой, я тут с одним человеком. Ай!

– Фу-фу-фу! – подула издалека на облысевшее место косметолог. – Чуть-чуть больно, но надо потерпеть. Рассказывайте, а на меня не обращайте внимания. Что за человек? Молодой? Красивый? Только скажите, что очень молодой и очень красивый: для старых и некрасивых на эпиляцию ложиться, мне кажется, совершенно излишне.

Лилит не хотелось рассказывать о Бенедикте, лежа голой, с задранными ногами. Тем более что его образ еще не устоялся в ее голове и тяжело поддавался словам. Она еще не решила для себя, какой он: хороший, плохой, красивый, мерзкий? Это покажет будущее, а пока легче поделиться уже отболевшим.

– С мужем мы давно как чужие, – начала она не раз рассказанную историю, первое время нелегко ей дававшуюся, но к этому моменту уже привычную и даже поднадоевшую ей самой. Пора уже добавить новую главу к этой сказке. Чем я, собственно, и занимаюсь. Сказка о спящей царевне, двадцать лет спустя. Злой колдунье можно было не волноваться: жизнь царевны оказалась отравленной не яблоком, а разочарованием в принце. Ай!

– Я больше не могу! – простонала Лилит сквозь сжатые от боли зубы.

– Фу-фу, – подула снова косметолог и для пущего эффекта помахала рукой над покрасневшим лицом клиентки. – Вы всё можете, вы сильная, вы вон, – она покосилась на растяжки на животе Лилит, – рожали. Сосредоточимся на муже. Он вам чужой, я вас прекрасно понимаю. У меня у самой муж. Продолжайте!

– Да, ну так вот… – Лилит сглотнула и решила вспомнить все прошлые обиды на мистера Ч., они вполне годились на роль горького обезболивающего. – Вы понимаете, такое ощущение, что я живу не со здоровым мужчиной в расцвете сил, а одна, или даже хуже, не одна, а с родителями. Если бы я жила одна, я могла бы делать что хочу, а так я живу как под домашним арестом. Мы едим вместе, смотрим телевизор вместе, чистим зубы вместе, а между тем за последние пять, если не больше, лет он вообще перестал воспринимать меня как женщину. Это, я знаю, прозвучит слишком упрощенно или банально, но по-другому я не могу это описать. Вот вам пример. Как-то раз я решила, что не буду винить во всем его и возьму инициативу в свои руки. Купила эротичные чулки, пеньюар и попросила мужа в этом кружеве меня сфотографировать. Так он знаете что сделал? Снял две фотографии на мой – мой! – телефон, потому что на его телефоне он хранить их якобы не может. Он, видите ли, тренер и на своем телефоне показывает клиентам правильные позы в пилатесе. Сфотографировал, сказал: «Ты мне и в старом белье нравишься» и пошел битву кулинаров на Netflix досматривать. А я как дура сняла белье, натянула опять хлопковые трусы и села думать, что делать с фотографиями в пеньюаре? Не в инстаграм же их вывешивать? Вот, слава богу (Лилит, как человек суеверный, задумалась, не грешно ли поминать господа в этом контексте, но, как обычно, речь опередила сознание), пригодились. Нашлась благодарная аудитория.

– А теперь еще и такая красота к пеньюару прибавится! – подхватила косметолог. Под конец процедуры она натянула медицинскую маску и теперь тяжело дышала над бедрами Лилит, с азартом высматривая уцелевшие волоски. – А насчет мужа всё ясно, надо нового искать. Жизнь коротка…

– Да, да, а мы кузнецы своего счастья, знаю, слышала, но он у меня хозяйственный! После битвы кулинаров в тот вечер, я до сих пор помню, он такую корейку ягненка запек, пальчики оближешь! Недавно новые кастрюли купил, медные, прочел где-то, что тефлоновые опасны для здоровья. И гостиную обставил, стол, обитый железом, в деревенском стиле, на каком-то сайте отыскал. Да что там – садовую мебель из мореной сосны своими руками смастерил! Я ему говорю: ты бы с таким вниманием мои руки рассматривал, как ты эти деревяшки изучаешь! А он мне: я же для тебя стараюсь! А мне не нужна мореная мебель, ай-ай-ай! – Она не вытерпела, села, выпрямив спину, и прикрылась халатом. – Мне нужно, чтобы меня целовали. Везде!

– Ну если везде, то придется еще чуточку потерпеть, голубушка. Поворачивайтесь на бок и примите позу эмбриона.

Лилит настолько устала от боли, напряжения, вспомненных обид и обыкновенного смущения, что без сил свернулась в комочек и уставилась на внушительных размеров лампу, освещавшую прикроватный столик. Красный шелковый абажур и белая фарфоровая ножка в виде полуобнаженной нимфы, заплетающей волосы, – детали интерьера подбирали здесь, видимо, с намеком. Ей вспомнилось, как она попала в салон эпиляции в свой первый приезд в Лондон: искала дом поэта и художника Уильяма Блейка, а обнаружила салон Ministry of Waxing[82]. Рядом с табличкой «Здесь жил Уильям Блейк» висела реклама полного преображения – и лобковой части клиента, и его личности в целом: «From a wild berry to a smooth cherry!»[83] Впрочем, за входом в салон действительно оказалась дверь в музей поэта: комнаты его располагались над салоном, на втором этаже. Блейк, проповедник свободной любви, божественного Эроса, возможно, сам бы одобрил это соседство. «Art thou a flower? art thou a nymph? I see thee now a flower, now a nymph! I dare not pluck thee from thy dewy bed!»[84] Еще одна история про исковерканную женскую жизнь. Утуна, нежная душа, влюбленная в Теотормона. Изнасилованная, брошенная всеми, она готова найти Теотормону новых любовниц, лишь бы он был счастлив.

– Интересная у вас лампа, ой! – Взмах руки косметолога заставил Лилит очнуться от взбудораженных наготой нимфы ассоциаций и вернуться в реальность. – У меня муж тоже любитель эффектных интерьерных решений. С недавних пор он пристрастился к черепам животных. На прошлой неделе купил три черепа – овечий и два с рогами, кажется, козьих – и повесил у нас в гостиной. Овечий покрыт золотой краской, а козьи – белой, зато козьи – с синими рогами. Вы думаете, это нормально? Он вообще со мной не посоветовался!

– Раз с золотыми, должно быть красиво, нет? – вяло отозвалась косметолог.

– Что может быть красивого в черепе? – продолжила Лилит, не обращая внимания на равнодушие собеседницы. Ей стало окончательно жалко себя, а до завершения процедуры оставалось совсем немного времени. Значит, с самооправданием придется поторопиться. Она вдохнула поглубже, готовясь к финальному монологу. – Черепа он повесил, зная, что у меня подруга покончила с собой. Мать двоих детей, представляете! Всего неделю назад были похороны. Я о смерти и так боялась думать, а после этого случая у меня вообще каждую ночь приступы паники. Был человек, и вдруг раз – его нет. Совсем нет. О нем думают близкие, друзья скучают по нему, а где он сам? Ну где? Где эта женщина сейчас, с ее надеждами, заботами, мыслями – о детях, о самой себе, обо всем, что довелось пережить? Ее тело уже гниет, оно мне теперь постоянно мерещится, лысая голова с пустыми глазницами. А мой муж черепа покупает!

По лицу Лилит потекли слезы, косметолог засуетилась с салфетками. Одновременно ей пришлось вытирать с Лилит остатки сахарной пасты.

– Мужчины, они все такие, бессердечные, – приговаривала она, так и не поняв, отчего вдруг расплакалась клиентка. – Ну, милочка, одевайтесь, и надеюсь, ваш новый облик произведет нужный эффект. В следующий раз приходите ко мне на наращивание ресниц. В одном месте убавим – в другом прибавим.

Довольная собственной шуткой, она посмеиваясь вышла из комнаты. Лилит осталась наедине с красной лампой. Она с тоской представила себе обратную дорогу домой, мимо свалок и складов щебня. Зато на следующий день ее ждала совершенно другая обстановка: Бенедикт пообещал ей красивый вечер в самом сердце Лондона, на Russell Square, Рассел-сквер.

На Рассел-сквер, кажется, даже у голубей вид умнее, чем в остальных парках Лондона. Раскинувшаяся в районе Блумсбери, облюбованном английскими интеллектуалами, эта площадь примыкает к зданиям Британского музея и корпусам университета UCL[85], соседствуя, таким образом, с целым научным городком. Площадь появилась в 1804 году, вскоре после того, как в музей попал один из его главных экспонатов, Розеттский камень, позволивший ученым расшифровать египетские иероглифы. На Рассел-сквер приятно посидеть теплым летним вечерком, посмотреть на голубей, туристов, студентов, не уехавших на каникулы, влюбленных или притворяющихся влюбленными лондонцев – всем им невдомек, что Лилит за ними наблюдает и что она счастлива. Лилит сейчас будут целовать, у Лилит кружится голова от мысли о забытых в замужестве объятиях, прикосновениях мужских губ к ее шее, плечам, животу. Бедные голуби – у одного из них искалечена лапка! Как же ей хочется, чтобы все вокруг разделили с ней счастье, чтобы все бродяги на этой площади вдруг обрели дом, а голуби исцелились и наелись досыта.

Еще рано, но она подойдет к станции метро. Станция, названная в честь площади, Russell Square – длинное здание начала прошлого века. Оно обложено плиткой цвета «бычьей крови», над огромными арочными окнами второго этажа нависает рельефный карниз. Под карнизом не поскупившийся на декоративный элемент архитектор добавил круглых окошек, похожих на иллюминаторы. Всё это Лилит успела рассмотреть в предвкушении встречи, поглядывая на станцию с лавочки через дорогу. Зря она так рано приехала, вот и солнце уже начало садиться, а время встречи только подошло. Бенедикт опаздывал. На пять минут. Десять. Одиннадцать… Не выдержав, Лилит написала ему сообщение: «Уже бегу мимо Британского музея, скоро буду». Ей сразу пришел ответ: «Зачем ты бежишь мимо музея? Я жду тебя на Sloane Square».

Лондон, мать вашу! Эти вечные площади с голубями и туристами у любого спутаются в голове! «Ха-ха, ты не поверишь, когда мы с тобой обсуждали, где встретиться, я смотрела передачу про Британский музей, и в голове у меня отложилась Russell Square station[86]! Уже еду на Sloane Square! Подожди меня где-нибудь в баре!»

Проклиная свою рассеянность, досадуя, что теряет драгоценное время, Лилит вместо быстрого метро села в черный кэб и сразу застряла в пробке. Сил менять средство передвижения уже не было: оставалось смотреть в окно. Пробка медленно ползла по самым знаменитым местам: Whitehall[87] с его правительственными зданиями, парламент, Вестминстерское аббатство. Но ей эти достопримечательности были противны: как далеко оставалось ехать от них до ее мечты – глаз, излучающих восхищение ей, Лилит! Да, не каждому суждено провести время в ее обществе, и не каждый способен это общество оценить. Кому-то ее компания вообще приелась и воспринимается как данность. Но это большая ошибка – не ценить тех, кто рядом. Настанет день, и вот так, как Лилит, они найдут себе новое пристанище, новые любящие глаза. Улица Гольбейна. Наконец-то!

– Остановитесь здесь, пожалуйста! – прокричала она водителю, расплатилась, выскочила из такси и побежала к метро.

Вспомнив, что ее там уже не ждут, схватилась за телефон. В этот момент ей пришло сообщение: «Жду тебя в Sloane House» и ссылка на геолокацию. «Слоун Хаус» – она ввела название в поисковик – это же гостиница! Что он о себе возомнил? Пусть еще вчера меня общипывали, как ангорского кролика, пусть я даже морально готова принять статус падшей женщины, но вот так? Как нечто само собой разумеющееся?! Я ему сейчас покажу, что такое оскорбленная женская гордость! Джентльмен несчастный!

Обдумывая, как поступить в сложившейся ситуации (терять лицо не хотелось, но и мучений у косметолога было жалко), Лилит, вспотевшая и в помятом после кэба платье, доплелась до отеля «Слоун Хаус». Кирпичный особняк с портиком и стеклянными дверьми. Двери автоматически распахнулись, и она вошла в мягко освещенный холл с серебряными подсвечниками на мраморных столиках у стен и роскошным букетом свежих лилий на безлюдной стойке администратора. Слева от стойки – вход в комнату отдыха, где на кожаном диване, спиной к двери, сидел Бенедикт.

Люди, когда не подозревают, что их рассматривают, всегда выглядят немного трогательно и беззащитно. Эти аккуратно прижатые к голове ушки, прилизанная с боков стрижка офисного работника. Шея в светлом воротнике, на плечи накинут свитер. Возмущение Лилит немного улеглось. Возможно, в этой гостинице можно просто выпить по коктейлю. Возможно, это место даже уютнее, чем набитый людьми ресторан. Лилит захотелось обвить эту шею руками и поцеловать Бенедикта в висок. Но нельзя, нельзя забывать, что здесь не романтика, а взаимовыгодный обмен. У меня – неизрасходованная нежность и жажда почувствовать себя привлекательной. У тебя – похоть, животный угар. Позы и ласки, непривычные в домашней обстановке, с женой, но такие естественные со мной. Пахнуло лилиями – сладко, чувственно. Она шагнула к дивану, обогнула его и села в кресло рядом с Бенедиктом.

Я уверенная в себе женщина. Одна нога решительно свешивается с другой, рука тянется к волосам, чтобы расправить их по плечам, глаза даже не смотрят на собеседника, они смотрят вперед и вверх, на каминные часы.

– А тут очень красиво! Извини, что заставила тебя ждать: в голове последнее время всё путается, хорошо, что я еще не забыла, как тебя зовут, Биг Бен!

– Ах вот как! – ответил Бенедикт, ничуть не смущаясь от такого вальяжного обращения. За время ожидания Лилит он оказался во власти собственных фантазий. – Сколько у тебя уже было любовников, что ты сбилась со счета? Сколько, скажи? Подожди, вот я налью тебе шампанского (рядом с диваном оказалось серебряное ведерко со льдом и черной запотевшей бутылкой), и ты мне всё подробно расскажешь. Сколько их? Признайся, тебе бы хотелось собрать их всех вместе в одной комнате и обслужить по очереди? Только не отпирайся, я же вижу, как у тебя расширились зрачки от одной мысли о развратнейшей оргии!

Лилит нервно глотнула горькой шипучей жидкости. Наедине, сама с собой, женщина имеет право на дикие фантазии, в том числе – о сонмах мужчин, жаждущих ее плоти. Только она никогда не признáется в этом, а фантазировать за нее – просто вульгарно. Лилит почувствовала себя усталой, словно ее уже измучили на оргиастическом празднестве. «Секс-вечеринки явно для кого-то похрабрее», – пронеслось у нее в голове. В фильмах смотрится эффектно, но на деле непременно оборачивается венерическими заболеваниями. Ну, по крайней мере, синяками и циститом. Неожиданно вспомнилось серьезное лицо румынского врача-гинеколога. Та всегда говорила ей на прощание: «Берегите себя, Лилиана!» Врач оказалась ближе родной матери. Врачу можно было рассказать – и показать – всё. И она не осудит, поможет. От этой мысли Лилит облегченно вздохнула, словно ей пообещали, что всё будет хорошо.

– Ты наверняка уже снял номер, – сказала она. – Ну так пойдем, чего время терять?

Бенедикт удивленно посмотрел на нее, но спорить не стал, только поднял со льда недопитую бутылку шампанского и произнес:

– Follow me[88].

* * *

Номер оказался темноватым, окнами в «колодец». Тяжелые пунцовые шторы с кистями. Потертое кресло. Кровать с декоративным покрывалом под цвет штор. И прислоненное к стене у кровати огромное зеркало в резной белой раме. Словно поставленное так на время, на случай, если передумают и унесут. Или переставят. Оно наверняка крепилось к стене на невидимых спереди крючках, но Лилит показалось, что оно в любой момент может начать скользить и разбиться. Или упасть плашмя. В любом случае, к зеркалу лучше было не приближаться.

– Я в ванную на секунду, – сказала она и заперлась в крохотной ванной комнате. Ополоснула запылившиеся в босоножках ноги. Подправила макияж. Освежилась в нескольких местах духами. Так страшно не было со времен первого секса, даже подумалось, как тогда, в семнадцать лет: «А вдруг будет больно?» Она взялась за ручку двери. В висках застучало, и ручку пришлось отпустить. Ты прям как с парашютом собралась прыгать, усмехнулась она над собой. Глубокий вдох. Еще секунду. Она вдруг со стеснением представила, как Бенедикт будет стаскивать с нее платье и белье, и решила раздеться сама, а в комнату выйти закутанной в полотенце.

В какой-то момент она все-таки оказалась у зеркала. Бенедикт свил целый венок из похвал собачьей позе, «самому естественному положению тел на Земле». «Как это замечательно, как возбуждает!» Она подняла голову посмотреть, действительно ли это зрелище прекрасно, действительно ли они сейчас подобны обнаженным людям на картинах Рубенса.

– Отвернись от зеркала, – сказал Бенедикт, – я не хочу, чтобы на фото было видно твое лицо.

Он снимал с ее телом селфи.

* * *

И всё равно, это был волшебный вечер. Она наконец услышала, какое у нее замечательное тело, какая она гладкая и шелковистая – как персик, и, как персик, ее, оказывается, так и хотелось есть, упиваясь ароматным персиковым соком. После же фотосессии с зеркалом Бенедикт забрался обратно на кровать и откинулся на подушки, с видом игрока, скинувшего после матча футбольные бутсы и расслабляющегося в компании товарищей. Таинственность, мужская сила испарились: перед Лилит лежал хамоватого вида подросток. Для полноты образа не хватало лишь травинки или помятой сигареты в зубах.

А чего она, собственно, ожидала?

– Бенедикт, а ты любишь футбол? – тишина становилась невыносимой, и Лилит сказала первое, что пришло на ум.

– Нет, я в Итоне состоял к крикетной команде, – отозвался Бенедикт, глядя на нее поверх своей жилистой подмышки. – Как мы зажигали на стадионе Lord’s, это надо было видеть!

На это Лилит не нашлась, что ответить. Хотя она могла остаться с Бенедиктом на всю ночь (подруга, всё еще травмированная после гибели соседки, попросила побыть с ней денек-другой, ее мучили кошмары), Лилит приняла душ, оделась и поехала домой.

Ночной Лондон в августе напоминал приморский город. Тепло, влажно, птицы, спутав фонари с солнцем, выводят трели в кронах деревьев. В такую ночь хочется верить, что всё будет хорошо. А почему, собственно, должно случиться что-то плохое? С Бенедиктом они могут уехать куда-нибудь на несколько дней, когда у него будет очередная командировка. Он сам говорил, что его французский банк часто посылает его на семинары, в Мадрид или Женеву. Гостиница на берегу Женевского озера – это вам не средней руки лондонский отель с потертыми креслами и пошлыми зеркалами. Это тишина, покой, постепенное осознание того, что без меня невозможно жить. Как он меня назвал? Персик. Piersic[89]. Это вам не кислое английское яблоко. По персику начинают скучать, его бережно заворачивают в бумагу, приносят домой и съедают, а не пекут с ним пироги с толстой коркой. Персик приносит счастье.

Мистер Ч. уже спал, и в доме было темно. На кухне она нашла тарелку со сливами и записку: «Приходил сосед, принес излишки урожая. Попробуй, сладкие. Надо их есть, пока не начали гнить».

«Гнить они, может, уже давно начали, только этого не видно», – подумала Лилит. Она надеялась получить хотя бы какое-то сообщение от Бенедикта: за любое ласковое слово, дешевый комплимент можно было бы уцепиться, оправдать ими проведенный в гостинице час, доказать себе самой, что вот, дескать, не устояла, беспрестанными сладкими речами завлекли меня, обезоружили, соблазнили. Не я сама позвала, меня позвали.

Но телефон молчал. Мир молчал. Только на верхнем этаже похрапывал мистер Ч. Лилит снова открыла телефон и стала пересматривать последние фотографии, присланные сыном. Чикагские собаки. Он снимал их в парке, готовясь к экзаменам. Возможно, и кинологам в Чикаго неплохо живется. Ладно, пусть разбирается сам, кем он хочет стать.

* * *

– Ты какая-то грустная последнее время, – заметил мистер Ч. через неделю после отлучки Лилит «к подруге». – Расстроилась, что лето кончилось и тебе снова надо возвращаться к твоим оболтусам? Ничего, на следующий год туризм немного придет в норму, рванем с тобой в Италию, на море. У меня клиент из Калабрии, уже который год зовет к себе погостить.

– Слушай, а давай еще один череп купим, – отозвалась Лилит. – Овечий или лошадиный какой-нибудь. Ты же их так любишь. Какой бы ты в спальне повесил? Мне вот этот нравится, позолоченный, с нарисованной хризантемой.

И она протянула ему телефон, чего давно не делала, боясь, как бы он не увидел сообщений от Бенедикта.

О сообщениях впредь можно было не волноваться. Бенедикт не написал ей ни в ту ночь, ни на следующий день. Ни когда-либо после. Не выдержав мучительного ожидания, Лилит ввела в поисковик всё, что знала о любителе Пиммса: его имя (Google сразу предложил ей Камбербетча), школу и институт, где он учился. Этого оказалось достаточно. Знакомое лицо всплыло на LinkedIn[90]. Узнав фамилию Бенедикта, Лилит стала искать его по соцсетям, но, как Белый Кролик, он казался неуловим. Почти: после нескольких попыток она нашла его на профиле некоей Эмили, его однофамилицы. На последней фотографии Эмили, молодая блондинка в кремовом платье и шляпке, держала завернутого в белое младенца, а Бенедикт бережно поправлял ему кружевной чепчик. Подпись под фотографией гласила: «Счастливые родители и спящий малютка: крестины прошли на славу!» Пост был сделан ровно в тот день и час, когда Лилит принимала позу эмбриона у косметолога.

– Я тебе говорил, черепа – это красиво. Я предлагаю в спальню повесить искусственные, из черной пластмассы с подсветкой. Делают такие бараньи черепа, с красивыми витыми рогами. А что это ты меня о спальне вдруг спрашиваешь? Соскучилась по мне, да? И правда, сколько можно спать порознь. Отдохнули и хватит. Или, может, два лошадиных черепа купить? Давай тогда два лошадиных черепа, я уже присмотрел какие. Где мой телефон? Вот, выбирай, как тебе? А вот этот можно в прихожей повесить. Но о нем потом поговорим. А вот эти два, лошадиных, черных, в спальне отлично будут смотреться. Лежим мы с тобой такие в обнимку, и два черепа на нас глядят, как муж и жена и, типа, что с ними стало. А?

Примечания

1

Amore. Любовь моя (итал.).

2

Dio mio. Боже мой! (итал.)

3

Мамочки! (итал.)

4

Эта глава была впервые опубликована отдельным рассказом в журнале «Юность», №7, 2020. (Здесь и далее примеч. автора.)

5

Буквально: дети еды на вынос (англ.).

6

Здравствуйте (япон.).

7

How are you? Буквально: «Как вы поживаете?», «Как дела?» (англ.)

8

Управление по стандартам образования, Ofsted.

9

Цитата из популярного американского сериала «Теория большого взрыва». Один из персонажей, Шелдон Купер, говорит своему другу: «Леонард, ледяные шапки тают. В будущем уже не будет выбора, плавать или не плавать» (англ.).

10

Да, я поняла (англ.).

11

Сука (англ.).

12

Махровая ткань (польск.).

13

Здесь: небрежность, безразличие, от английского nonchalant, в свою очередь заимствованного из французского.

14

Après nous, le deluge – «После нас [хоть] потоп» (франц.), известные слова, приписываемые маркизе де Помпадур.

15

Грета Тунберг (2003 г. р.) – шведская активистка, выступающая за предотвращение экологической катастрофы в связи с глобальным потеплением.

16

В фильме «Брат-2» режиссера Алексея Балабанова (2000) разыгрывается следующий диалог между главным героем Данилой (Сергей Бодров) и скупщиком трофейного оружия по кличке Фашист (Константин Мурзенко): ― Слушай, а откуда всё это? ― Эхо войны.

17

Кирилл вспоминает персонаж и частушку из пьесы Михаила Булгакова «Зойкина квартира». Премьера пьесы состоялась в театре им. Вахтангова 28 октября 1926 года. Действие пьесы относится к временам НЭПа.

18

Песня на стихи А. С. Пушкина, которую поет один из персонажей «Зойкиной квартиры».

19

Никаб – мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз.

20

Русский ресторан в Лондоне.

21

Британская марка сухого молока Cow and Gate.

22

Первый британец, полетевший на МКС и совершивший выход в открытый космос.

23

Вот здесь, здесь, посмотрите, что здесь творится! (англ.)

24

Я сюда прихожу с моей малышкой, и что мы видим? Этот бардак, раскиданный по лавочке, и моя девочка вынуждена смотреть на это… это… белье! (англ.)

25

В чем, собственно, проблема? (англ.)

26

Мама, смотри, пенис! (англ.)

27

Меня зовут Михаил (англ.).

28

Уберите своего больного подальше от моей малышки! (англ.)

29

Пойдем, малыш (англ.).

30

Скажем папе, что мы хотим поскорее поехать домой. Есть такое место, называется «Лесные дали». Оно далеко-далеко отсюда, там, где родилась твоя мама. Там они нас не достанут. Пойдем! (англ.)

31

Слово «киска» (pussy) по-английски, как и по-русски, имеет прямое и непрямое значение; помимо этого, pussy по-английски означает «слабак».

32

Еще два, жми сильней, давай, давай, давай, потом спать будешь, ты сейчас терминатор! (англ. искаж.)

33

Поехали! (англ.)

34

Салат из помидоров (рум.).

35

Декоративные наклонные балки с наружной стороны стен.

36

Буквально – охотницы за золотом (англ.).

37

Лариса имеет в виду марку французского шампанского Moët & Chandon.

38

Мое (англ.).

39

Отличная задница! (англ.)

40

Он реальный качок! (англ.)

41

Буквально «рожден и выращен».

42

Hinge, мобильное приложение для знакомств, созданное Джастином МакЛеодом в 2012 году.

43

Мобильные приложения для знакомств (англ.).

44

Известный кинорежиссер Вуди Аллен женился на Сун-И Превин, приемной дочери своей бывшей партнерши Мии Фэрроу. Превин, родом из Южной Кореи, в момент заключения брака было 27, Аллену 62.

45

Да, жгут парни (англ.).

46

Распространенный на Западе стереотип, что в Китае в качестве приветствия «Как дела?» говорят «Ни хао».

47

Мистер Ч. снова игриво переиначивает имя, на этот раз на южно-итальянский манер, с ударением на последнем слоге: Silvì.

48

Русский дословный перевод фраз из английского сленга, не имеющих устоявшегося аналога в русском языке: играть в «пожарный выход» (firedooring) – строить отношения на условиях, удобных только тебе, и не брать в расчет нужды партнера; «гóстить» (to ghost somebody) – пропасть, перестать отвечать на сообщения и звонки и игнорировать партнера в соцсетях; «орбитить» (to orbit somebody) – примерно то же, что и «гостить», т. е. прекратить живое общение, но продолжать реагировать на партнера в соцсетях.

49

Брат (англ. разг.).

50

Героиня мультфильма Frozen («Холодное сердце»).

51

Sinéad – ирландское женское имя.

52

Может быть, не будем заниматься раскрашиванием лиц сегодня? Мама устала (англ.).

53

Особый талант – превращаю детей в черепах! (англ.)

54

Черепашек-ниндзя из мультсериала звали Леонардо, Рафаэль, Донателло и Микеланджело.

55

Буквально «мед», здесь «сладость» (англ.).

56

Мы все с ней цацкаемся, и она этим пользуется! (англ., идиом.)

57

От англ. Brexit – сокращенное название выхода Великобритании из Европейского союза (2020).

58

Заголовок из британской онлайн-газеты PoliticsHome от 1 июля 2020 года: «Борис Джонсон заявил, что три миллиона жителей Гонконга могут переехать в Великобританию» (англ.).

59

Ты расистка гребаная, знаешь? (англ.)

60

Ты к этому еще привыкнешь, шлюшка! (англ., исп.)

61

От исп. сalavera (букв. «череп») – мексиканский символ Дня мертвых. Калаверами называют искусственные черепа, изготовляемые в честь праздника, а также шутливые стихотворения на тему смерти.

62

Культовый американский сериал Friends (1994—2004). Один из главных героев, палеонтолог Росс Геллер, женится во второй раз, хотя в глубине души любит другую женщину.

63

Коммьюнити-колледжи (общественные колледжи) в США – двухгодичные государственные учреждения. После окончания общественного колледжа большинство выпускников продолжают обучение в университете, чтобы получить степень бакалавра.

64

Велосипед (исп.).

65

Дорогой друг (каталон.).

66

Да здравствует жизнь! (каталон.)

67

Кландестинный – скрытный, тайный (от фр. clandestin).

68

От англ. submissive (букв. «покорный») – подчиненный партнер в БДСМ – психосексуальной субкультуре, включающей в себя ролевые игры в господство и подчинение.

69

Гребаная феминистка (англ.).

70

Pimm’s – традиционный английский крюшон, в основном употребляется в коктейлях с лимонадом.

71

Первая строка международного студенческого гимна на латинском языке: «Итак, будем веселиться, пока мы молоды!» (лат.)

72

Позволь, что ты имеешь в виду? (англ., книжн.)

73

Бенедикт Камбербетч (1976 г. р.) – британский актер. Известность ему принесла роль Шерлока Холмса в сериале «Шерлок» (2010—2017). Номинирован на премию «Оскар» за главную роль в фильме 2014 г. «Игра в имитацию» (англ. The Imitation Game) о криптографе Алане Тьюринге.

74

Камбербетча переоценивают, он вообще не мой тип (англ.).

75

«И вам хорошего дня, сэр!» (англ., книжн.)

76

Я люблю шоколад (рум.).

77

В жопу холодильник (англ.).

78

Солнечный берег – популярный у туристов прибрежный регион на юге Испании.

79

Здесь Лилит путает (нарочно или случайно, со злости) двух персонажей «Алисы в стране чудес»: Белого Кролика и сумасшедшего Мартовского зайца (англ. March Hare), которого Алиса встречает на Безумном Чаепитии.

80

Это английское прилагательное буквально означает «заумная», на русском Лилит прозвали бы «синим чулком».

81

«Грезящие шпили» – ставшее нарицательным метафорическое название Оксфорда, по цитате из стихотворения английского поэта Мэтью Арнолда «Тирсис» (англ. Thyrsis) 1865 г.

82

Букв. «Министерство эпиляции» (англ.).

83

Из дикой ягодки – в гладкую черешенку! (англ.)

84

«Скажи, цветок иль нимфа ты? То вижу я цветок, то нимфу. Разлучу ль тебя с твоим росистым ложем?». Уильям Блейк, «Видения Дочерей Альбиона», перевод А. Я. Сергеева.

85

Полное название – University College London.

86

Станция «Рассел-сквер» (англ.).

87

Улица в центре Лондона, название которой стало нарицательным именем британского правительства.

88

Иди за мной (англ.).

89

Персик (рум.).

90

Социальная сеть для поиска и установления деловых контактов.

Content

Лондон, мать!
Сага о современных женщинах
Дарья Протопопова

Отзывы о книге «Лондон, мать!»

Глава 1

Глава 1 Что видел попугай

Глава 2

Глава 2 Победительница

Глава 3

Глава 3 Агнешка

Глава 4

Глава 4 Лесные дали

Глава 5

Глава 5 Черепашка-ниндзя

Глава 6

Глава 6 Калавера

Примечания