Эбигейл Оуэн

Игры, в которые играют боги

Original title:

THE GAMES GODS PLAY

Abigail Owen

На русском языке публикуется впервые

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2024 by Abigail Owen

All rights reserved.

Translation copyright © 2025

This edition is published by arrangement with Alliance Rights Agency c/o Entangled Publishing, LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Посвящается Робби – моему мужу, моей опоре, моему напарнику в «Своей игре», моему сногсшибательному герою, моей звезде.

Всего одной жизни с тобой мне мало

Пролог

На хрен богов.

Я была так близка. Так близка, будь оно все проклято, к тому, чтобы наконец добиться своей цели, наконец снять проклятье и, может быть, – лишь может быть – наконец ощутить любовь того единственного, по кому я так тоскую.

Когда я оседаю на пропитанную кровью землю, я могу думать лишь одно: «Что, если?»

Что, если бы я не попыталась разнести храм Зевса?

Что, если бы я не встретила Аида?

Что, если бы я не пыталась получить больше, чем этот мир был готов мне предложить?..

Из уголка моего глаза просачивается слеза. А потом прямо передо мной появляются ноги Зевса. Скорее всего, он собирается закончить работу.

Честно говоря, я все равно предпочту уйти быстро, а не сидеть здесь и истекать кровью.

– Ну давай, ублюдок.

Часть 1. Тигель

Боги любят поиграть с нами, простыми смертными.

И каждые сто лет… мы им это позволяем.

1

Очень плохая идея

Шипящий разряд электричества вспыхивает прямо над храмом Зевса, и я вздрагиваю, а толпа охает и ахает. В Сан-Франциско живут люди из всех слоев общества, культур и пантеонов, но никто не отрицает, что этот город находится под покровительством Зевса.

Мне не нужно лишний раз смотреть на святилище, чтобы знать, как оно выглядит: чистейший белый камень с классическими каннелированными колоннами, озаренный фиолетово-белыми вспышками и искрами, что испускают нескончаемые дуги молний, собранные над крышей.

Я качаю головой. Он очень гордится своими молниями: это единственный город в мире, который снабжает энергией бог. Хотя если Зевс в дерьмовом настроении… Что ж, это обычно отражается на освещении. Могу только представить, сколько времени те, кто наслаждается бесперебойным электричеством, должны проводить на коленях в этом храме.

Я лучше буду жить в темноте.

– Зря мы сюда пришли, – бормочу я себе под нос, проставляя галочку на планшете, а потом оглядываю многолюдную толпу, пытаясь заметить одного из карманников, ныряющего в ничего не подозревающие массы народа и выныривающего обратно.

Моя единственная работа на сегодня – наблюдать, и обычно меня просят только об этом. Наблюдать и записывать. Но из всех хреновых планов, которые мой босс Феликс придумывал за годы, этот стоит вровень с попыткой поймать пегаса, чтобы продать на черном рынке. После этого наше логово на много лет попало в черный список Посейдона. Да, логово. Не слишком творческое название, но мы воры, а не поэты.

Я мысленно пожимаю плечами. Феликс хотя бы больше не пытается украсть зерна граната у Аида. Ходят слухи, что Аид еще злопамятнее Посейдона.

И потом, не то чтобы заложники могли выбирать, за какую работу браться.

Нас предложили как залог, чтобы отработать своего рода долг наших родителей, и большинство воров с радостью берут какую угодно работу. Любая работа делает тебя на шаг ближе к тому, чтобы списать долг. Но не мой. У меня долга больше нет. Я была так мала, когда семья сдала меня Ордену, что не помню своего родного имени. Но сейчас мне двадцать три, так что это было довольно давно, и я не люблю об этом размышлять.

Короткая вспышка на секунду освещает висящие над головой облака, а потом рокот грома заставляет детей и сигнализации машин заорать.

В этот раз я и правда подпрыгиваю, но умудряюсь и дальше смотреть вперед.

– Молнии испугалась, Лайра? – ворчит слева от меня Шанс, мастер-вор. Он сегодня выступает в роли приемщика всего подрезанного, но отвлекается от работы, чтобы одарить меня снисходительной улыбкой. Мудак.

Один из старейших воров в нашем логове, он уже должен был расплатиться с долгом, но не сделал этого, и тот факт, что я секретарь нашего логова и точно знаю, сколько ему осталось выплатить, его злит. А еще делает меня его любимой целью.

Но самый простой способ справляться с его тупорылостью – игнорировать.

Так что я сосредоточиваюсь на ничего не подозревающей толпе подхалимов, волны которых все прибывают и прибывают к подножию храма, заполняя извилистую улицу, опоясывающую гору под ним. Они все пришли занять лучшие места, чтобы полюбоваться на церемонию открытия Тигля сегодня в полночь. Возможность была слишком хороша, чтобы Феликс упустил ее: идеальный случай как следует полазать по карманам. Кражи так близко от священного здания – большой риск, но босс убедил нас рискнуть попасть под гнев богов, сказав, что это и испытание для новой кучки заложников, и шанс урвать последний куш перед началом церемоний.

Из-за него кого-нибудь убьют. Или хуже…

Видимо, поэтому Феликсу нужен скромный секретарь, а точнее – я, которая работает сегодня нянькой при всем этом безобразии. Учитывая повышенную опасность, ему был нужен тот, кто присмотрит за делом и сможет – дословно – «любой ценой не дать никому вызвать гнев богов», конец цитаты.

И он прав. Я бы не пожелала ярости богов даже худшему врагу. Даже Шансу.

Как мой старый наставник, Феликс это знает. По сути, он единственный, кто точно знает, почему так.

Небольшая группа гуляк в толстовках с символикой Зевса проталкивается мимо меня, чтобы забраться повыше на холм, и несколько тычков плечами сдвигают меня левее, а потом правее, пока они пробиваются сквозь толпу. Я непринужденно использую эту возможность, чтобы оказаться на пару метров дальше от Шанса. Он и правда неприятнее всех для меня. Я все равно присматриваю за ним на случай, если он начнет расстраивать бога, но я могу с легкостью заниматься этим и на расстоянии.

Я бросаю на него взгляд и с облегчением вздыхаю. Он больше не ухмыляется мне и снова занялся работой.

Юная заложница с мягкими каштановыми кудрями проскальзывает к Шансу и касается рукава его пальто, роняя негромкое «простите», прежде чем двинуться дальше. Несмотря на лето, сейчас достаточно прохладно, чтобы никто не обратил внимания на выбор одежды мастера-вора, и это хорошо. Ему нужно много карманов.

Я даже не заметила заброс, а ведь смотрела внимательно. Раньше я надеялась, что когда-то и сама стану вором, но, к сожалению, мне не хватает одного важного навыка – тонкости.

Не оглядываясь, заложница растворяется в толпе; на нее никто не обращает внимания. Шанс сует руку в карман, потом хмурится. Ему приходится обыскать еще два кармана, прежде чем он обнаруживает добычу. А значит, даже он сам не заметил передачу.

Новая заложница хороша. Но опять же, ее наставник – лучший из нас.

На секунду я предаюсь мечтаниям, каково было бы работать рядом с ней как одной из воров, а не наблюдать за тем, как это происходит, со стороны. Но это не мой удел. Я с этим смирилась. Я хотя бы дожила до своих лет, не голодая, не оказалась в канаве, меня не убили… или чего похуже.

У меня все путем.

И даже припрятана небольшая заначка там, где ее никто не найдет. Наличка, а не какие-то цифры на экране. Однажды я могу отказаться от этой жизни, и у меня будут на это средства.

«Но тогда ты будешь совсем одна», – шепчет голосок сомнения.

Я переступаю с ноги на ногу. «Да. Ну… Может, я заведу кошку. Или нет. Собаку».

Нельзя ведь быть одиноким с собакой, правда?

Я бросаю взгляд на легендарный мост Золотые Ворота с его блистающе-белыми коринфскими колоннами под стиль храма, висящий на массивных стропах. В полночь мост перекроют для машин и позволят людям заполнить его. Мост тянется от мыса Миноса, где в устье залива стоит храм, до сверкающего города с другой стороны. Там мерцают огни, а сам залив черен, как ночь, и тьму разрезает свет прожекторов проходящих кораблей.

Краем глаза я замечаю, как одна из молодых заложниц нацеливается на пожилую пару. Они идут рука об руку, явно влюбленные, и я не могу ничего поделать с давящим чувством в груди. Женщина с тростью старается не отставать, а джентльмен рядом шаркает ногами, делая каждый шаг вдвое медленнее, чтобы подстроиться под нее. Она поднимает взгляд и привычно улыбается ему, и я знаю: последнее, что им нужно, чтобы испортить вечер, – это понять: чьи-то ловкие пальцы стащили у них бумажник или часы.

Прежде чем молодая воровка подбирается слишком близко, я высвистываю сигнал, значение которого знают все заложники: «Стой».

Вот тебе и пришла только наблюдать и записывать. Надеюсь, Феликс не узнает и не накажет меня за то, что я вмешалась.

Воровка останавливается, оглядывается, а потом ее лицо проясняется, и она с готовностью машет рукой. Не мне. Кому-то за моей спиной.

– Привет, Бун! – окликает заложница. Видимо, она подумала, что это он свистел.

Я заставляю себя не оглядываться.

Бун – одно из лиц, которое я ищу каждый день, но это мое дело. Сделав пометку в планшете поговорить потом с девочкой о том, что на работе не стоит привлекать к себе внимание, я позволяю себе оглянуться и вижу его слева от себя.

Бун Рунар.

Мастер-вор. Фантазия всех и каждого и кошмар любого родителя.

И я ничего не могу поделать со своим сердцем, которое неуклюже сбивается с ритма при виде Буна. Особенно когда он ухмыляется ученице, припадает на колено, чтобы быть с ней наравне, и говорит что-то, отчего она смеется, а потом они оба вновь становятся серьезными. Вероятно, он сам напомнил ей о привлечении внимания.

Я опускаю планшет и пользуюсь возможностью насладиться видом.

Почти два метра мышц, грубой силы и ощущения «только попробуй ко мне полезть – и увидишь, что будет» благодаря тем же мышцам и недавнему приобретению в виде неряшливой каштановой бороды на тон темнее волос. А еще он одевается как байкер. Много джинсы и кожи. И аура, которая его окружает, вовсе не ложна. Он может за себя постоять.

Когда смотришь на него, можно подумать, что он круглые сутки ведет себя как та еще сволочь. Большинство мастеров-воров вроде Шанса именно такие. Это защитный механизм. Тактика выживания. Но не в случае Буна. Больше всего мне нравится, как он ведет себя с учениками: как терпеливый советчик.

Спустя секунду он отправляет ученицу дальше. А когда поднимается во весь рост, то осматривает все вокруг, и мой желудок сжимается в предчувствии. Нет, конечно, он не ищет меня. Без сомнений, он пытается найти либо свою ученицу – первую девушку, которая уже сбросила улов, – либо одного из других мастеров-воров.

Несмотря на то что взгляд Буна направлен прямо в мою сторону, он проскальзывает то место, где я стою. Дважды.

Потом Бун уходит.

Я делаю долгий глубокий выдох, смотрю, как он прокладывает путь обратно через толпу, пока не перестаю его видеть, и в миллиардный раз жалею, что воды моей матери отошли в храме Зевса в день, когда я была рождена.

В день, когда я была проклята.

2

А дальше только хуже

– Охренеть… – Шанс издает кашляющий смешок прямо у меня над ухом.

Я подпрыгиваю: понятия не имела, что он снова подойдет ближе, тем более – Аид его забери – встанет рядом.

– Теперь понятно, – хитро говорит он как будто в сторону. – Лайра Керес, ты влюблена в Буна?

Его слова падают между мной и остальными заложниками, как бомбочки.

Каждая взрывается у меня в груди. Прямые попадания.

Можно подумать, что сейчас у меня уже должен быть иммунитет. Но разве можно забить на желание быть любимой – и проклятье, которое не позволяет любить тебя в ответ? Если боль, отдающаяся рикошетом в моей груди, хоть что-то значит, то ответ на этот вопрос – громовое «нет».

Волны придушенных ахов и бормотаний расходятся среди заложников настолько громко, что их слышно за постоянным шумом людского моря, и минимум двое бросают в нашу сторону любопытные взгляды.

«Не давай ему насладиться твоей реакцией».

Мучительно осознавая, что на нас смотрят, я пялюсь на планшет в своих руках, и унижение ползет по мне, как толпы муравьев.

Да будь он проклят.

Было бы неплохо сейчас сбежать, но я не могу. Слабостью всегда пользуются.

Я запахиваюсь в гордость, как в знакомый и уже потрепанный плащ, подбочениваюсь и улыбаюсь самой сладкой улыбкой:

– У тебя есть вся жизнь на то, чтобы быть ублюдком, Шанс. Не хочешь взять выходной?

Пара смешков звучит со стороны заложников, а то и незнакомцев, окружающих нас, и на его шее начинает пульсировать вена. Шанс весь состоит из острых углов – от носа до излома бровей, от скул до колен и локтей. Обычно его голос под стать телу. Даже если он в хорошем настроении, его речь резка и отрывиста.

Но вот когда он становится плавным и милым, а зрачки поглощают бледно-голубую радужку глаз на еще более бледном лице, вот тогда стоит поостеречься. Как сейчас.

– Думаешь, он заметил? – Его слова звучат так, что у меня волосы встают дыбом. – Неудивительно, что ты всегда умудряешься давать ему лучшие задания.

– Ты должен быть подальше в толпе, – говорю я сквозь зубы. Отступаю в сторону, чуть повыше по склону горы, и отставляю ногу влево, будто пытаясь получше разглядеть виды.

Разумеется, Шанс не обращает внимания на мою попытку увеличить дистанцию между нами и снова подходит ближе.

– Не волнуйся, – говорит он. – Встречу его снова – обязательно все расскажу. Кто знает? Может, он трахнет тебя из жалости.

Мне приходится постараться, чтобы не скорчиться от этого удара.

О боги. Я начинаю дрожать. Да ну, на хрен. Ради этого я тут торчать не собираюсь.

– Ты козел, Шанс, – бормочу я.

И, прижимая планшет к груди, будто броню, я ухожу, зная, что он не сможет последовать за мной: ведь ему сдают добычу.

– Не, вряд ли тебя хоть кто-то трахнет из жалости, – выдает он мне вслед. – Ведь для этого ты должна быть хоть кому-то небезразлична.

Все мое тело охватывает леденящий холод, а потом меня бросает в жар. Шанс с тем же успехом мог бы достать лук, которым так умело владеет, и пустить стрелу мне прямо в сердце. Чистое убийство одним ударом.

И он сказал это так громко. Нельзя не услышать даже на довольно большом расстоянии.

Я дышу через нос и поднимаю подбородок с фальшивой уверенностью. Не оборачиваясь, показываю Шансу через плечо средний палец и заставляю ноги работать и нести меня прочь.

Потом за эту перепалку накажут не только его. Я только что нарушила одно из главных правил Ордена: никогда не уходи с работы, пока хоть кто-то из воров еще в игре. Феликс будет взбешен.

Но мне плевать.

Опустив голову, я иду дальше, прочь от них, прочь от толпы, вверх по склону горы в рощицу декоративных деревьев, окружающих храм, где царит благословенная пустота и тишина. И как только я понимаю, что меня не видно, вся та натянутая гордость, что привела меня сюда, испаряется, и я мешком сползаю по стволу дерева, не обращая внимания на сучок, впившийся мне в спину.

Никто не приходит меня проведать.

Потому что Шанс был прав в одном. У меня нет друзей. По крайней мере, тех, кому действительно не плевать на то, что я могу сегодня не вернуться.

И что плохо, Бун об этом услышит. А это значит, мне придется видеться с ним каждый день, зная, что он знает. И еще хуже: зная, что в нем никогда не смогут пробудиться ответные чувства.

Забери меня прямо сейчас, Нижний мир. Я даже не против уголка Тартара.

Я смахиваю влагу, которой плевать на мои усилия, и злобно смотрю на слезы на руке, скатывающиеся вдоль широкого шрама на моем запястье. Давным-давно, когда я чуть не погибла из-за сорванного уличного мошенничества, когда в итоге мне располосовали руку и ни один человек не пришел ко мне в больницу, я поклялась, что моя проблема ни в коем случае не стоит моих слез. Но вот, пожалуйста…

– Ну все, – бормочу я.

Надо что-то менять.

Резко повернув голову, я со злостью смотрю на храм, сверкающий над ветвями. На хрен Шанса. На хрен это проклятье. И определенно на хрен Зевса.

Я сую планшет в карман куртки и отталкиваюсь от дерева. Жар моего гнева подбрасывает дрова в костер боли и унижения, но также наполняет меня стремлением к новой цели.

Так или иначе, я покончу с этим сволочным проклятьем… и уже нахожусь в идеальном месте для этого.

Пора выяснить отношения с богом.

3

Последняя ошибка в моей жизни

Неприкрытые эмоции бурлят во мне, как ядовитое зелье в котле ведьмы.

Я еще не до конца решила, что буду делать, когда войду в храм. Либо буду умолять этого эгоистичного сучьего бога Зевса отменить свое наказание, либо сделаю что-нибудь похуже.

Так или иначе, моя проблема будет решена.

И, в отличие от того, что было раньше, мне будет плевать, что в полночь начнется Тигель, и плевать на все «правила», которые прилагаются к этому таинственному празднику.

Мы, смертные, знаем только, как начинается праздник, как он заканчивается и как отмечают в промежутке. Все начинается с того, что все крупные боги и богини Олимпа выбирают смертного поборника во время ритуала в самом начале. Торжества заканчиваются, когда кто-то из избранных смертных возвращается. А кто-то нет. Те, кто умудряется вернуться, ничего не помнят, а может быть, слишком напуганы, чтобы говорить об этом. А те, кто нет, – что ж, их семьи осыпают благословениями, так что быть избранным вроде как честь в любом случае.

В общем, смертные устраивают этот праздник каждые сто лет, кажется, с самого начала времен и все надеются, что будут избраны своим любимым богом. Что я могу сказать? Люди – дураки.

Зевс, скорее всего, сидит в своем небесном городе на Олимпе и занят подготовкой к началу Церемонии избрания, но я разберусь с ним прямо сейчас.

Это не может ждать. Мне просто нужно привлечь его внимание, вот и все. К счастью, все знают, что единственная вещь, к которой Зевс привязан больше всего в нашем мире, – его гребаный храм.

Пока я бегу среди деревьев, в моих жилах пульсирует адреналин. Храм уже окружен охраной, но я достаточно долго училась на вора, чтобы пройти кордоны никем не замеченной.

Я огибаю ряд идеально подстриженных кустов и подхожу к храму с задней стороны, где у меня меньше шансов быть увиденной. Дуги молний над головой наполняют воздух рядом с храмом зарядами электричества, скрывая звуки моих шагов, а волоски у меня на руках встают по стойке смирно, как солдатики.

Надо бы счесть это предупреждением.

Я не делаю этого.

Я иду дальше.

Только рядом с древними колоннами, окружающими отгороженные помещения внутреннего храма в центре, я пытаюсь сформулировать план. Просьбы и мольбы для начала были бы хорошим ходом. Но теперь, когда я стою здесь одна в темноте, сжимая и разжимая кулаки, каждая невыносимая, мучительная миллисекунда страданий, вызванных проклятьем Зевса, проносится в моей голове.

Меня так сильно трясет от жуткой смеси злости, боли и унижения, что у меня подкашиваются ноги. Но хуже всего то, что – кажется, впервые в жизни – я сама признаю, насколько мне охренительно одиноко.

Я никогда не знала, что значит доверять другу секреты, или держать кого-то за руку, или чтобы со мной просто кто-нибудь сидел, когда мне плохо. Не обязательно даже было бы разговаривать.

А я просто…

Как в тумане, как будто наблюдая за собой со стороны, я обыскиваю землю вокруг и подбираю камень. Замахиваюсь и собираюсь швырнуть его в ближайшую колонну.

Вот только на середине движения мое запястье перехватывает чья-то ладонь, и меня рывком прижимают спиной к широкой груди. Вокруг меня смыкаются сильные руки.

– Я так не думаю, – говорит мне на ухо глубокий голос.

Я забываю все приемы самообороны, которые в меня вбивали, и вместо этого трепыхаюсь в руках пленителя.

– Отпусти!

– Я не собираюсь тебе вредить, – говорит он, и по какой-то причине я ему верю. Но это не значит, что я не хочу освободиться. Мне надо разобраться с этой хренью.

– Я сказала… – я выделяю каждый слог, – от-пус-ти.

Его хватка становится крепче.

– Нет, если ты собираешься швырять камни в храм. У меня нет желания связываться с Зевсом сегодня.

– А у меня есть! – Я пинаюсь, пытаясь выкрутиться.

– Он тварь, я в курсе. Поверь мне, – бормочет мой похититель своим низким голосом. – Но если бы я считал, что истерика может это изменить, – снес бы этот храм голыми руками много лет назад.

Не только слова – нечто в его тоне заставляет меня застыть в его хватке, как будто мы оба разделили одну эмоцию. Одну и ту же злость. Это чувство лишает меня дыхания, и я понимаю, что откидываюсь назад, наслаждаясь моментом. Как будто впервые в моей жизни я не совсем одна.

Так вот, значит, что такое внутренняя связь с кем-то?

Вдалеке стрекочут сверчки, ритм их неторопливой песни вторит его спокойному дыханию. И я понимаю, что и моему тоже.

– Если я отпущу тебя, ты обещаешь больше не нападать на беззащитное здание? – мягко спрашивает он.

– Нет, – признаю я и чувствую перекат вздоха в его груди. Так что добавляю: – Этот ушлепок не заслуживает никаких молитв.

– Осторожнее. – Его голос подрагивает. Он что, смеется?

– Почему? – спрашиваю я, и удивленная усмешка пробегает по моим губам, хотя несколько секунд назад я была готова схватиться с богом. – Боишься, что кто-нибудь может ударить меня молнией, пока я в твоих объятьях?

– Такие речи могут завоевать некоторые сердца. – Его голос тих и мягок, и дыхание шевелит волосы у моего уха.

Я цепенею в его руках, подбородок падает на грудь.

– Крайне маловероятно, – бормочу я земле под ногами. – Зевс постарался, чтобы никто никогда не полюбил меня.

Мою горечь встречает зияющая дыра молчания. Мой непрошеный благодетель отпускает меня и делает шаг назад, скорее всего в страхе, потому что проклятья заразны. Мне немедленно начинает не хватать его тепла, и я сую руки в карманы.

– Я… – Он смолкает, как будто обдумывая свои слова. – Я нахожу это маловероятным.

Я так отчаянно хочу избежать этой сцены, что перемена в тоне не совсем доходит до меня, когда я разворачиваюсь к нему:

– Слушай, я уже в норме. Можешь идти по своим…

Остаток фразы увядает на моих губах.

Если раньше я замерла, то сейчас я как будто заглянула в глаза Медузы. Единственное, что двигается во мне, – это кровь, зато так быстро и мощно, что у меня гудит в ушах. Мой разум отчаянно пытается осознать то, что видят глаза.

«О нет. Этого не может быть».

Внезапно все эмоции, которые привели меня сюда, словно злобную банши, как будто улетучились, оставив во мне пустоту.

Я наконец ощутила хоть какую-то связь хоть с кем-то, и это… то есть… Да, я пришла сюда, чтобы разобраться с богом. Только не с этим.

Даже в темноте, нарушаемой лишь постоянными вспышками молний, я вижу совершенство его скульптурного лица: твердую челюсть, высокий лоб, темные глаза и губы, почти слишком красивые для всех остальных строгих черт, – как намек на то, что он такое. Только боги и богини могут похвастаться такой красотой. Но выдает его бледная прядь, завивающаяся надо лбом на фоне черноты остальных волос.

Каждый смертный знает историю, как некогда его пытался убить брат, обрушив ему на голову топор, пока он спал, но смог лишь оставить шрам, который изменил цвет его волос в одном месте. Недвусмысленно. Не говоря о том, что незабываемо – и невероятно неудачно для меня.

Столкнуться с этим богом – гораздо хуже, чем воплотить мой изначальный план.

«Беги». Этот рефлекс наконец доходит до меня пинком, призывая заставить ноги двигаться. Но смысла нет. И потом, инстинктивное желание застыть на месте много сильнее.

– Боюсь, одному из нас здесь не место, – острю я. Мой язык всегда опережает мысли, когда я нервничаю.

«Не помогаешь, Лайра».

Но я не так уж и неправа. Что он делает возле этого храма?

Он ничего не говорит, стоит со скрещенными на груди руками, осматривая меня так же, как я его, только с напряжением, от которого в воздухе больше электричества, чем от молний Зевса.

Я знаю, что он видит: сомнительную девицу с короткими волосами цвета воронова крыла, узковатым лицом, острым подбородком и кошачьими глазами. Единственная моя гордость. Глубокого зеленого цвета, с темным внешним ободком и золотом в центре, обрамленные длинными черными ресницами. Может, ему ими похлопать? Вот только флирт не входит в число моих навыков, так что я отбрасываю эту мысль.

Он все еще пялится.

В нем есть некая энергия, которая с каждой секундой все больше натягивает мои нервы. Я чувствую покалывание по всему телу.

Молчание заполняет расстояние между нами так долго, что я повторно обдумываю вариант с побегом.

– Ты знаешь, кто я такой? – спрашивает он наконец. Его глубокий голос был бы ровным, если бы не резкий рык в самой глубине. Как спокойное шелковистое озеро, гладь которого омрачает бурление на дне.

Он вообще всерьез задает этот вопрос? Все знают, кто он такой.

– А должна?

«Великие преисподние, хватит нести дичь, Лайра».

Глаза бога чуть сужаются в ответ на мое легкомыслие. С лицом, будто отлитым из твердой стали, он делает два медленных длинных шага, вторгаясь в мое пространство.

– Ты знаешь, кто я такой?

Все внутри меня съеживается, как будто мое тело уже поняло, что я все равно мертва, и действует с опережением. У страха более чем знакомый вкус: металлический, как вкус крови. Или я просто язык прикусила.

Боги наказывали смертных за куда меньшее, чем я успела сделать и наговорить за сегодняшний вечер.

Все мое тело сотрясает дрожь. Милосердные боги.

– Аид. – Я сглатываю. – Ты – Аид.

Бог смерти и сам царь Нижнего мира.

И он не выглядит довольным.

4

Прекрасная, дразнящая Смерть

Еле заметная улыбка Аида становится снисходительной:

– Это было так сложно?

Это слишком… нарочито. Как будто он должен вести себя по-другому. Только это бессмыслица какая-то.

Но, видимо, богам здравый смысл иметь не обязательно.

Привлекать внимание любого из них – плохая идея. Эти капризные создания могут проклясть, а могут благословить в зависимости от настроения и того, куда дует ветер. Особенно этот бог.

– А теперь давай поговорим о том, что ты тут затеяла, – говорит Аид.

Я хмурюсь в замешательстве:

– Я думала, ты уже…

– Еще и учитывая, что сегодня начинается Тигель, – продолжает он разочарованно, как будто я и не заговорила.

Я вздыхаю:

– Ты ждешь извинений перед тем, как меня покарать, или что?

– Почти все упали бы передо мной на колени. Молили бы о милосердии.

Сейчас он играет со мной. Я – мышь. Он – кот. И я его ужин.

Я сглатываю твердый комок, пытаясь заставить сердце вернуться в глотку и дальше.

– Я наверняка и так и этак покойница. – Ну разумеется. Не будем еще больше унижаться в процессе моей безвременной кончины. – А падание на колени поможет?

Его серебристые глаза – не темные, как я сперва подумала, а будто ртутные – искрятся холодным весельем. Я сказала что-то смешное?

– Ты поэтому здесь? – спрашиваю я. – Из-за Тигля?

Аид никогда не участвует, и Зевс – вряд ли его любимый брат, так почему он в принципе сейчас у храма?

– У меня свои причины оказаться здесь сегодня.

Иными словами: «Не задавай богам вопросов, безрассудная смертная».

– Почему ты остановил меня? – Я бросаю взгляд на храм, совершенно забивая на тон Аида.

Вместо ответа тот постукивает большим пальцем по подбородку:

– Вопрос в том, что мне теперь с тобой делать?

Он что, наслаждается моим затруднением? Я никогда особо не думала о боге смерти – мне бы сперва смертность пережить, – но он начинает мне серьезно не нравиться. Если бы Бун вел себя примерно так же, я бы сто лет как его разлюбила.

– Я так понимаю, ты сейчас пошлешь меня в Нижний мир.

«Серьезно, Лайра, хватит болтать».

Аид протяжно хмыкает:

– Я могу поступить и хуже.

Как и в случае с Шансом, отступить – не вариант.

– О? – Я наклоняю голову, как будто впервые об этом слышу. – А говорят, ты творчески относишься к наказаниям.

– Я польщен. – Он отвешивает легкий издевательский поклон. – Я бы мог заставить тебя остаток вечности катить камень на гору, и никогда не добираться до вершины, и повторять это каждый день.

Это уже было с Сизифом сотни лет назад.

– Я уверена, что это придумал Зевс.

Губы Аида сжимаются в линию:

– Ты была там?

Я пожимаю плечами:

– В любом случае это похоже на отпуск. Мирный, безмятежный труд. Когда начинать?

Рано или поздно мой язык доведет меня до смерти – без шанса на перерождение.

Я жду, что окажусь в Нижнем мире в любую секунду или, быть может, у Аида в руке появится его знаменитый двузубец, которым он меня проткнет.

Но вместо этого бог качает головой:

– Я не буду тебя убивать. Пока.

Серьезно? А я ему верю?

Видимо, он замечает опаску в моих глазах, поскольку его челюсть каменеет, как будто он раздражается из-за того, что я сомневаюсь в его словах:

– Расслабься, звезда моя.

Я колеблюсь, услышав ласковое обращение. Оно явно ничего для него не значит. Аид не продолжает разговор немедленно, и я как-то тоже умудряюсь промолчать, внимательнее разглядывая бога, стоящего передо мной.

Он не совсем такой, как я ожидала. Ну, помимо очевидного мрачно-задумчивого типажа.

Дело в его одежде. На нем поношенные ботинки и джинсы, Элизия ради! Джинсы низко сидят на узких бедрах, к ним в пару небесно-голубая рубашка с закатанными рукавами, и загар на его предплечьях темнее, чем я ожидала от жителя Нижнего мира. Кто бы знал, что предплечья могут быть сексуальными?

Поверх рубашки Аид носит винтажные кожаные подтяжки, которые, наверное, пересекаются над лопатками, типа как ремни кобуры. Металлические кольца на подтяжках явно предназначены для чего-то, для чего он сейчас их просто не использует. Они для оружия? Или у него спина болит?

– Я прошел проверку? – лениво спрашивает Аид.

Я резко перевожу взгляд на его лицо:

– Ты выглядишь иначе, чем я думала.

Обе брови вздергиваются.

– А что ты ожидала? Сплошь черную одежду? Возможно, кожаный прикид?

Жар проносится вверх по моей шее. Вообще-то что-то вроде того.

– Не забудь про рога. И, возможно, хвост.

– Это другой бог смерти. – Он раздраженно фыркает, а потом бормочет что-то про отвратительные ожидания.

Видимо, имеется в виду соответствие этим ожиданиям. Странно, что у меня есть нечто общее с богом. Пусть я проклята, но хрена с два я позволю проклятью диктовать, кем мне надо быть.

– Твой дом в Нижнем мире – Эреб, – подчеркиваю я.

– И?

– Он называется… Погоди. – Я поднимаю руку. – Земля теней.

Кто-нибудь, заклейте мне рот скотчем.

Аид сует руки в карманы, небрежно расслабляясь, как будто хищник на поводке:

– Я всегда считал это название неоригинальным. Это же Нижний мир. Разумеется, там есть тени.

Похоже, этот разговор немножечко сходит с рельс.

– Наверное. – А потом я действительно обдумываю его слова, потому что мой мозг не может иначе. – Ну, фактически ты не бог теней и даже не богиня ночи. – Вот теперь меня понесло. – А если фигня про огонь и серу – правда, то, похоже, там должно быть неплохое освещение.

Его глаза вспыхивают, словно блики на отточенном лезвии.

Не могу понять, оскорбляет или удивляет его мое наблюдение.

К несчастью для нас обоих, у меня хорошее воображение – и куча бесценных комментариев:

– Если так подумать, у тебя проблема с восприятием.

– У меня проблема с восприятием, – повторяет Аид.

– Да, естественно. Смертные поверят тому, что им говорят, если не увидят это собственными глазами. Мне всегда говорили, что Аид окутан тьмой, пахнет огнем и покрыт татуировками, которые оживают по его воле.

Его взгляд скользит вниз по моему телу с такой взвешенной медлительностью, что давешний жар ползет выше по моей шее и переходит на щеки.

– Но все же это ты одета во все черное и носишь татуировки, звезда моя, – указывает Аид.

Я следую за его взглядом на мою облегающую черную водолазку и джинсы: я не во всем черном. Один рукав слегка задрался и обнажает бледную кожу запястья, откуда выглядывает чернильная татуировка. Две звезды. Третья звезда на втором запястье, а когда я свожу руки вместе, получается Пояс Ориона.

Одно из немногих моих воспоминаний до того, как меня забрали в Орден: я смотрела из окна спальни на то, как по небу движется Орион. Это созвездие – неизменная, закрепленная навеки отметина в ночи.

Так вот почему он уже дважды назвал меня звездой? Я натягиваю рукав пониже.

– Что ж…

Аид подходит ближе, оставив небрежность позы. Настолько близко, что я чувствую его запах – и именно тогда понимаю, что бог смерти пахнет самым темным, грешным и горьким шоколадом.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Я определенно не хочу, чтобы бог знал мое имя.

– Феликс Аргос.

Аид не ловит меня на лжи. Просто смотрит оценивающим взглядом, как будто что-то обдумывает. Возможно – новое креативное наказание для меня.

– Что ж… – Я попугайничаю, повторяя его фразу, и бросаю взгляд на стену храма и спуск с горы. Выход так близко. Только до него не дотянуться: это как открытая дверца в птичьей клетке, снаружи которой сидит кошка. – Что теперь будет?

– Что ты имела в виду, говоря, что ты проклята?

Ох. Я не хочу говорить об этом. И пытаюсь юлить:

– А ты не знаешь?

– Расскажи, как будто не знаю.

– А если я не хочу?

Аид поднимает бровь, и я улавливаю смысл послания. Пытаясь не стискивать зубы, я отказываюсь думать о том, что Аид – второе существо, с которым я когда-либо делилась этой историей.

Сделав глубокий вдох, я торопливо говорю:

– Двадцать три года назад, когда я была у матери в утробе, они с моим отцом пришли сюда принести жертву и помолиться о благословении для родов. У нее отошли воды, а твой брат, похоже, оскорбился, ведь она осквернила его святилище. В качестве наказания он проклял ее ребенка – получается, меня, – чтобы никто никогда его не полюбил. Всё. Вот и сказке конец.

Взгляд Аида холодеет и становится таким расчетливым, что я делаю шаг назад.

– Он сделал тебя недостойной любви? – спрашивает бог, как будто не до конца верит мне.

Я резко киваю.

Это из-за проклятья родители отказались от меня. Они говорили, что из-за долга, но я-то знаю. Из-за него я оказалась в Ордене воров в три годика. Из-за него у меня нет преданных друзей. Из-за него Бун…

До сегодняшнего вечера я пыталась убедить себя в том, что могло быть и хуже. Я ведь могла пойти на корм кракену или получить змей вместо волос и каменные статуи в качестве друзей.

Но проклятье привело меня к этому моменту. К другому богу. А он еще хуже.

Этот бог явно считает мое проклятье интересным. Почему? Потому что меня проклял Зевс? Нынешний царь богов – козел. В этом мы с Аидом тоже согласны. Вопрос в другом: что он теперь будет со мной делать?

Аид машет мне рукой почти апатично:

– Можешь идти.

Могу…

Стоп… Что?!

5

Не спрашивай бога о причине

– Я могу… идти? Серьезно…

Аид медленно поднимает брови:

– Желаешь поспорить?

– Нет. – Никогда не смотри в зубы дареному коню… или дареной лазейке.

– Сюда, – говорит бог.

Он поворачивается к тропинке, которая ведет нас к другому спуску с горы. Видимо, мне стоит следовать за ним? Аид идет легким стелющимся шагом. Я сосредоточиваюсь на его ботинках, потому что таращиться на его спину – те кожаные полоски встречаются у него между лопаток – или на его идеальную задницу, если уж на то пошло, просто не вариант.

Я задерживаю дыхание; каждый сантиметр моей кожи пощипывает от неуютного ощущения, которое лишь растет, пока я тороплюсь за Аидом. Это вся эта тема с «сырой силой богов». Я говорю себе, что пощипывание только из-за этого.

Я не уверена, что верю самой себе.

Мы молчим, пока не показывается тротуар, идущий параллельно центральной улице. Вместе с толпами. Я останавливаюсь. Аид тоже – и оборачивается.

– Проблемы?

– Э-э… – Я таращусь за его спину, и он прослеживает мой взгляд. Еще метр – и все смогут увидеть нас вместе. Увидят меня… с богом гребаной смерти.

– Не волнуйся из-за них, – говорит Аид, как будто прочитав мои мысли. – Только ты видишь, кто я на самом деле такой. Все остальные видят обычного смертного мужчину.

Ясно. Шикарно. Разве что заложники, которые еще крутятся рядом, могут заметить меня со странным мужиком и начать задавать вопросы. Я смогу выкрутиться?

– Идем.

Кажется, не смогу.

Мы выходим на многолюдный тротуар, и я приостанавливаюсь. Мне попрощаться, прежде чем мы разойдемся… или еще что?

Я коротко салютую:

– Спасибо, что не покарал меня.

Я думаю, что все проблемы позади, когда поворачиваюсь, чтобы уйти, но Аид разворачивает меня к себе, крепко схватив за плечи. Внезапно я смотрю в глаза цвета расплавленного металла. Они мерцают, словно горящий уголь.

– Будь осторожнее со словами, звезда моя, – говорит он уже не таким ровным голосом, как раньше: сейчас это уже шелк-сырец. – Тебе не угадать, когда боги могут поднять брошенную тобой перчатку… В любой другой день я мог бы сделать это.

Струны нервов натягиваются так туго, что я могу лопнуть в любую секунду; адреналин в жилах такой горячий, что сжимается кожа. Но проблема не в этом. В этот момент я чувствую себя более… живой. Как будто каждая оставшаяся мне секунда бесценна, потому что секунды эти сочтены.

– Кара – это быстрая смерть, – шепчу я. – Есть вещи и похуже.

Глаза Аида вспыхивают, когда он исследует выражение моего лица, и я задерживаю дыхание в ожидании вспышки боли перед пустотой смерти. Так я себе это представляю.

Она не приходит.

Вместо этого его лицо меняется. Эта перемена настолько тонкая, настолько медленная, что сперва я даже не уверена, что вижу ее, но предупреждающее пламя становится… мягче. Совсем другим видом жара.

Аид поднимает руку, чтобы провести кончиком пальца от моего виска к челюсти; прикосновение к коже совсем легкое, опьяняющее меня. Бог смотрит на меня, а я таращусь на него и знаю, что должна отвести взгляд. Из нас двоих смертная я, так что это я должна ломаться, сдаваться, признавать поражение.

Не могу. Не буду.

– Ты права, звезда моя, – тихо рокочет он. Его взгляд спускается ниже и задерживается на моих губах. – Есть вещи и похуже.

Потом его взгляд в мгновение ока становится из пламенного ледяным. Аид внезапно выпрямляется, разворачивает меня и слегка подталкивает в толпу, как будто выпуская слишком мелкую рыбешку обратно в океан.

Каким-то образом, хотя все остальное во мне полностью отключилось, ноги умудряются унести меня прочь. Я отхожу на десяток метров, прежде чем он окликает меня:

– Не нарывайся на неприятности, Лайра Керес.

Я столбенею, но не оборачиваюсь. Это не то имя, которое я ему назвала.

Я бы с удовольствием поинтересовалась, откуда он его знает или зачем спрашивал, поскольку очевидно, что знал его заранее, но наконец во мне включается инстинкт самосохранения – хоть и поздновато, – а я уже почти ушла.

Так что я поднимаю руку в знак того, что слышала… и иду дальше, считая шаги так, будто они могут быть последними.

6

Горстка избранных

Присутствовать на ритуале открытия Тигля – хуже, чем скататься на прогулку по реке Стикс.

У Феликса срывает крышу. Я это знаю, потому что каждый раз, когда замечаю его в толпе, он скрежещет зубами и дико оглядывается. Как мило, что он появился наконец-то. У меня хотя бы получилось воссоединиться с остальными на городском конце моста, не попавшись ему на глаза.

Это простое крохотное чудо.

Бун и Шанс меня тоже не заметили. Я планирую продолжать в том же духе. Как только тут все начнется, я тихой сапой вернусь в логово. Не только затем, чтобы избежать различных столкновений, но и чтобы переварить все, что я пережила сегодня. Особенно встречу с конкретным богом.

Феликс кидает взгляд в моем направлении, и я пригибаюсь, пытаясь стать как можно меньше. Может, он и не знает, что я бросила свои обязанности, но сейчас не время выяснять. Когда он отворачивается, не заметив меня, я испускаю тихий вздох облегчения – и не могу слегка не улыбнуться про себя. Раздражение не очень-то идет неровным чертам лица Феликса.

Не то чтобы я могла его винить. Это рай для воров. Карманы так и просятся быть обчищенными, а у всех его заложников связаны руки, поскольку полночь уже миновала и празднество официально началось. Собравшиеся люди сбились в плотную толпу.

Такое ощущение, что сюда пришли все до одной живые души в радиусе полутора тысяч километров от Сан-Франциско – даже те, кто не поклоняется этому пантеону богов.

Если подумать, все логично.

Большинство смертных лично заинтересованы в назначении следующего царственного правителя олимпийских богов по нескольким причинам: это может быть бог или богиня, которых больше всех любят, ненавидят или боятся, – или определенный бог-покровитель (это мой случай). На других же избрание одного из богов оказывает более сильное влияние. Я так понимаю, многие фермеры хотят, чтобы победила Деметра, благословила их посевы и урожай. Солдаты предпочитают Ареса. Ученым и учителям нужна Афина. И так далее.

Любопытно даже смертным, которые поклоняются другим богам, ведь зрелище красочное. Или, возможно, им не нравится собственный бог с похожими или противоборствующими силами. Или, что куда проще, они элементарно не хотят оскорбить упомянутых богов.

Но как ни посмотри, а мир наблюдает с интересом.

И несмотря на это, все до единой ценности в безопасности.

Неудивительно, что мой старый наставник так издерган. Ни единого свиста. По крайней мере, из тех, какими общаются наши заложники, обсуждая потенциальную цель.

И так будет целый месяц.

Я покачиваюсь на носочках, разглядывая храм Зевса, а там не видно ничего, кроме обычных молний.

В этом храме смертные служители богов сжигают приношения, шепчут молитвы и проводят ритуалы, которые считают необходимыми. Поскольку это случается всего лишь раз в сотню лет, держу пари, что их выдумывают на ходу.

Не то чтобы отсюда я могла хоть что-нибудь разглядеть. В храмах запрещены записывающие устройства (еще один эдикт богов). Но это значит, что я застряла вместе с миллионами людей, пялящихся на здание с белыми колоннами на вершине горы на той стороне моста так, как будто оно может внезапно превратиться в дракона и извергнуть пламя.

Пока все, что было, – это одинокое облако белого дыма, вознесшегося к небу, возможно, от жертвоприношения.

Люди заполонили улицу вдоль залива до границ самого города, задним рядам приходится втискиваться между домами. Там стою и я.

Остальные заложники разбились по группкам, обсуждая, выберет ли Гермес вора. Такое случалось и раньше. После первого круга усмешек и взглядов в мою сторону меня снова игнорируют, и это хорошо для моего плана побега.

Несколько человек вокруг пялятся в телефоны, смотря разные варианты «прямых трансляций», где еще больше людей по всему земному шару стоят на улицах в других городах, глядя на различные храмы этих богов. Там и сям я ловлю пару комментариев, но пока никто не сообщает ничего нового.

– Легенды гласят, что боги и богини так устали от Зевса в качестве царя, что стали сражаться меж собой за право его свергнуть, что привело к Анаксианским войнам, – говорит ведущий новостей из девайса рядом со мной. – Все стало настолько скверно, что они изуродовали чудеса, сбив с ног Колосса Родосского и превратив сотни воинов в терракоту.

Я фыркаю от смеха. Очевидно, это разозлило совершенно другой пантеон богов.

Ведущий продолжает:

– Они уничтожали города вроде Атлантиды и Помпей, а в итоге обрушили собственный дом, Олимп, который позже восстановили.

Все знают эту историю. После этого боги заключили пакт о том, что больше никогда не будут сражаться друг с другом, и тогда создан был Тигель – состязание, в котором они позволяли нам, смертным, выяснять отношения от их имени.

По толпе вокруг меня проносится аханье.

– Зевс! – кричит кто-то. – Зевс выбирает!

– Где? – громко спрашивает еще пара человек.

После этого голоса поднимаются пестрой звуковой волной. Я подбираюсь ближе к мужчине слева от меня, который с жадным интересом смотрит в свой телефон.

И мне видно, как у простого храма, который я не опознаю, расположенного непонятно где, с ясного синего неба срывается огромная молния и поражает его с таким грохотом, что кажется, будто содрогается сама земля. И раздается оглушительный глубокий голос – возможно, из самого строения, потому что я нигде не вижу бога:

– Я Зевс, первый царь богов, бог небес, грома и молнии, бог погоды, закона и порядка, правления, судьбы и предназначения.

Я закатываю глаза. Судьба и предназначение – это одно и то же. Разве нет? Напыщенный болван.

И кстати, надо говорить «царь олимпийских богов». Но все боги в моем пантеоне настолько эгоистичны, что претендуют на все целиком. Ну что же, пусть будет царь богов.

– И ныне, в первый день Тигля, я буду выбирать первым.

Бог делает паузу, как будто ждет аплодисментов. Учитывая, что мы все толком не знаем, как это работает и что означает, и, я так понимаю, толпам, собравшимся вокруг того храма, сейчас плохо слышно из-за звона в ушах после грома, все они хранят молчание и внимают.

– Я выбираю…

7

Прочь с дороги

Тишина как будто выползает из видео и повисает над нами, пока мы вместе стоим и смотрим, затаив дыхание от любопытства, и никто не смеет даже кашлянуть. Кого он выберет?

Бьет еще один разряд молнии, на этот раз возле храма, на самом верху лестницы, между двумя колоннами главного входа. Несколько человек вскрикивает от грохота. И там, где ударила молния, из ниоткуда появляется явно ничего не понимающий человек.

Голос Зевса гремит вновь:

– Сэмюэл Себина.

Я таращусь в телефон. Избранный Зевсом смертный оказался еще выше и мускулистее Буна, с черной как смоль кожей и короткими черными волосами. Он явно оглушен и может только озираться вокруг. И пропадает так же быстро, как появился. Кто знает куда?

Снова поднимается крик.

– Гера! – орет кто-то. – Гера выбирает!

Люди смотрят, не поднимая головы от телефонов.

– Я Гера, богиня брака, женщин и звезд на небесах. – Из ближайшего телефона я слышу сладострастный женский голос, скорее подходящий Афродите: он раздается из одного из храмов Геры, тоже находящегося непонятно где. – Я выбираю…

Остального я не слышу, потому что справа ко мне проталкивается Шанс. Внутри зудящей волной поднимается тревога. Опять позорище, наказание или привлечение внимания Феликса к тому, что я оставила свой пост, – все это вполне может случиться, если он меня найдет. Пора убираться отсюда.

Я ныряю вбок, в узкий переулок между зданиями. Когда я оглядываюсь, Шанс тянет шею. Да. Он определенно ищет меня. Я провожу пару маневров уклонения, но наконец сворачиваю за угол и почти врезаюсь в широкую мужскую грудь.

– Эй, эй, эй! – восклицает Бун преувеличенно веселым голосом. – Помедленнее, Лайра-Лу… – Он так внезапно обрывает прозвище, которое сам дал мне в детстве, что оно режет уши.

«О боги. Он знает. Про Шанса. Про мою влюбленность. Про все».

Не то чтобы я удивлена.

– Ты снова напевала, – замечает он с ухмылкой. – Я думал, Феликс вытравил это из тебя.

Я прижимаю руку к губам, как будто могу загнать звуки обратно. Эта привычка появилась у меня, когда я была еще маленькой заложницей. Я даже не заметила, как снова начала мычать что-то. Но дни моего обучения давно закончились, так что, видимо, привычка вернулась.

– Прости, – бормочу я и протискиваюсь мимо него.

Бун сдвигается, перекрывая мне путь:

– Куда это ты так торопишься?

Я абсолютно уверена, что за всю историю нашего знакомства он никогда не удосуживался спрашивать меня о подобном. Я сдаю назад и заставляю себя посмотреть ему в глаза. Темно-карие глаза. Мне они всегда нравились.

Тут остается только истерически хихикать. Столько лет ожидания, что он обратит на меня внимание, – и он выбрал сегодняшний вечер. Единственный раз, когда я этого не хочу. Я бросаю взгляд назад, но не вижу Шанса. Пока.

– Никуда, – говорю я.

Я делаю шаг. Бун тоже, снова преграждая мне путь.

– Извини. – Я снова делаю шаг.

Он снова мешает мне пройти.

– Что? – огрызаюсь я.

Он удивленно моргает – скорее всего, потому, что я никогда на него не огрызалась. Затем его лицо пятнами заливает краска, и Бун неловко потирает заднюю сторону шеи.

О… нет. Он ведь не хочет говорить об этом, верно? Я бы очень, очень, очень не хотела. Особенно здесь и сейчас.

У Буна в глазах вспыхивает странный огонек, и он открывает рот, только чтобы снова его закрыть. Ну конечно.

– Лайра…

В толпах на улицах по обеим сторонам переулка поднимается громкий гул.

– Я не хочу пропустить. – Я умудряюсь обогнуть его, в кои-то веки застав врасплох.

– Стой.

Он перехватывает меня за руку и разворачивает обратно, напоминая другого мужчину, который поступил так со мной сегодня. Я начинаю чувствовать себя тряпичной куклой и собираюсь сказать об этом, но Бун настолько близко, что я ощущаю характерный аромат мыла, которое в логове лежит в умывальных. На секунду я застываю, потом встряхиваю головой. Я должна выбраться отсюда, пока меня не догнал Шанс и не стало еще хуже. Я пристально смотрю на руку Буна.

Он следит за моим взглядом, потом торопливо отпускает меня.

– Послушай. Я… Сука… Прости. Шанс – ублюдок. И, будь я рядом, я бы что-нибудь с этим сделал.

Все становится хуже с каждой секундой. Я не хочу, чтобы он жалел меня. А дело именно в этом.

– Ничего страшного, Бун, – говорю я. – Я справилась.

– Я слышал. – Он снова корчит гримасу. – Ты уверена…

– Да. Это все мелочи. И по-любому не твоя проблема. – В этот раз, когда я огибаю его, он меня не останавливает.

Я отхожу достаточно далеко и уже думаю, что Бун оставил меня в покое, но он неожиданно возникает рядом, не пытаясь меня остановить, но сопровождая.

– Ты не пытаешься смотреть. – Утверждение, не вопрос. Теперь в его голосе сквозит любопытство. – Так куда ты идешь?

Я искоса бросаю на него взгляд:

– Мне не нужна твоя дружба из жалости, Бун. Все в порядке. Серьезно.

– Это не жалость. – Он выдавливает кривую, полную раскаяния улыбку.

Я хотела бы не понимать. Но он не виноват.

– Я думал, у нас все путем, – говорит он.

Ясно. Раньше я бы бросила ему жизнерадостное саркастическое замечание. Просто сейчас меня на это не хватает. Так что я пробую другой подход и говорю ему правду:

– Я собираюсь вернуться в логово.

– Ты возвращаешься сейчас? – В его голосе появляется сомнение, и он оглядывается на толпу, которую мы оставили позади. – А как же праздник? Боги выбирают.

– Потом посмотрю нарезку с лучшими моментами. – Если Зевс снова не станет царем, мне откровенно наплевать на результаты. Но если победит Гермес, это будет полезно для Ордена.

Я указываю на храм:

– Феликсу не понравится, что мы оба это пропускаем. Высшее начальство сказало, что мы все должны почтить Гермеса.

Бун становится серьезным:

– От Шанса непросто прятаться так долго. Давай я тебя провожу.

Стоило догадаться, что он сообразит.

– А ты не хочешь посмотреть?

От этой нахальной ухмылки меня каждый раз пробирает. Бун достает смартфон.

– Все схвачено. И все равно вид с того места, где мы стояли, был отстойный.

Прицепившись ко мне, как репей, Бун одним глазом смотрит на меня, а другим на трансляцию выбора богов, пока мы идем по почти пустым городским улицам. Наш путь – самый короткий – ведет нас мимо башни Атланта.

Стиль жизни сверхбогатых и сомнительно могущественных. Несмотря на все богатства, которые скрывают квартиры в этом небоскребе, он неприкосновенен для всех заложников. У его обитателей достаточно времени, денег и злобы, чтобы обеспечить ужасающий финал любому нарушителю, если он будет пойман. А еще все знают, что пентхаусом владеет Аид.

Когда я задумываюсь, там ли он, волосы на загривке встают дыбом.

Почему я думаю о нем сейчас? Вот о ком волноваться надо в последнюю очередь. Я живу с ублюдком по имени Шанс, и, сколько бы я ни пряталась от него сегодня, я точно знаю: когда он снесет мою жизнь, словно старый дом, – это вопрос времени.

Я бросаю еще один быстрый взгляд на Буна и испускаю долгий вздох. Как бы ни было ужасно раньше, я уверена, что тайная влюбленность в парня будет бесконечно менее болезненной, чем та, над которой сможет издеваться заклятый враг.

Когда мы добираемся до забора из проволочной сетки, который перекрывает вход в тоннели, ведущие под городские улицы, Бун отпирает ворота и снова запирает их за нашими спинами. Сразу за входом в тоннель мы вытаскиваем резиновые сапоги из тайника за кучами мусора. Работа заложников – следить, чтобы на разных точках входа в наше подземное логово были такие сапоги и фонарики.

Я натягиваю их и выпрямляюсь, и тут Бун говорит:

– Судя по всему, готов еще один. Кажется, Артемида.

Я морщу нос. Если они придерживаются иерархии, то первые десять смертных уже выбраны. Это было быстро. После Артемиды останется выбрать только одному богу. Я снова вздыхаю. Я думала, у меня будет больше времени до того, как все вернутся.

Я беру фонарик и прохожу в цементные, раскрашенные граффити катакомбы.

Бун держит телефон перед нами, чтобы обоим было хорошо видно.

Без лишней помпы и фанфар из ниоткуда прилетает одна из знаменитых золотых стрел Артемиды и втыкается в землю, а затем на экране в клубах дыма появляется смертный.

В толпе поднимается гвалт, а Бун бормочет:

– Ну ты посмотри-ка. Артемида выбрала мужчину.

– Ха, – говорю я и продолжаю хлюпать по воде глубиной до щиколоток, лишь бросив быстрый взгляд на экран, чтобы посмотреть, как не очень спортивный парень со светлой кожей и темными волосами хлопает глазами перед камерой.

Исторически богиня отдает предпочтение женщинам.

Бун, не сбиваясь с шага, только пожимает плечами.

С легкостью, достигнутой долгой практикой, мы добираемся до места нашего назначения – кажущейся незыблемой стены с героическим изображением Гермеса со шлемом, зажатым под одной рукой, и в талариях – крылатых сандалиях. Конечно, в стиле граффити, чтобы не отличаться от других местных художеств.

Я делаю паузу, чтобы повести фонариком из стороны в сторону, проверяя, не следили ли за нами, но вижу только свечение крысиных глаз, после чего выключаю свет. Бун тоже выключает телефон. В кромешной темноте я прижимаю ладонь к цементной стене, ощупывая знакомую тайнопись; это маленькие скрытые неровности, система букв, незаметная для смертного взгляда, но мы, воры, знаем, как находить их и читать прикосновением. Способ оставлять подсказки друг другу: каких зданий избегать, где есть дыры в системе видеонаблюдения и так далее.

Эту надпись я даже не тружусь прочесть, поскольку и так знаю, что там написано. Но после букв есть кнопка, также скрытая от глаз, которую я нажимаю, заставляя толстую цементную дверь распахнуться с легким порывом ветра. Мы поспешно заходим внутрь, прежде чем дверь так же быстро захлопывается за нами. Каждые год-два новичок-заложник не успевает сделать это достаточно быстро, и получается кровавое месиво, которое мне приходится убирать, – и каждый раз очень жалко очередного бедолагу.

Как только мы оказываемся внутри, созданные богом тайные комнаты, из которых состоит наше логово, немедленно освещаются светом синего неугасающего огня. Говорят, сам Гермес даровал Ордену этот огонь, чтобы тот освещал логова по всему миру.

Бун снова включает телефон.

– У тебя есть здесь сигнал? – спрашиваю я.

– Я спер у Феликса пароль от вайфая. – Он кладет телефон на пол, и мы оба останавливаемся, чтобы снять сапоги.

Закончив, я убираю свои сапоги и фонарик на полку, открытую для всех заложников на входе и выходе. Бун все еще ковыряется, а я разглядываю его склоненную голову. Он не был обязан помогать мне прятаться от Шанса.

Бун смотрит в телефон:

– Похоже, Гермес сделал выбор.

Я сглатываю и спрашиваю:

– Вор?

Бун щурится на экран и качает головой.

– Зэй Аридам?

Я делаю паузу.

– Где я раньше слышала это имя?

Бун переворачивает телефон, чтобы показать мне, и, естественно, имя проезжает на фоне картинки, а я наконец соображаю, почему оно мне знакомо. На прошлом Тигле, сто лет назад, человек по имени Матиас Аридам был выбором Зевса. Он так и не вернулся. Вообще, тогда не вернулся ни один смертный. Но и семьи получили благословения сверх меры.

Аридам. Та семья получила благословение и переехала подальше от всех, кто был с ними знаком. Совпадение? Не думаю.

– Вот все и выбрали, – говорит Бун. – Надеюсь, в итоге все смертные вернутся домой.

Он сейчас явно в меньшинстве, поскольку мы все еще наслаждаемся результатами кучи благословений, потому что из последнего Тигля никто не вернулся. Я не говорю этого вслух.

– Готова? – Бун поднимается на ноги.

Я глубоко вздыхаю:

– Конечно. Почему нет?

Мой желудок падает в яму, когда я вижу, что Бун собирается ответить на мой совершенно риторический вопрос, но из динамиков телефона раздаются шокированные вопли, и мы оба переводим взгляд вниз.

– Какого…

Мы таращимся на экран.

– Милосердные преисподние, – бормочу я.

Перед входом в храм Зевса воздвиглась огромная клубящаяся колонна красного пламени, выбрасывающая в небеса столб черного дыма. Только один бог оформляет свой выход именно так.

Аид.

Держу пари, он и правда осматривал храм тогда именно для этого. Ну конечно, мне так повезло. В тот единственный раз в моей жизни, когда я решила подойти к этому месту, я наткнулась на него.

– Что он-то задумал? – бормочу я, игнорируя брошенный на меня вопросительный взгляд Буна.

– Приветствую, живущие смертные. – Голос Аида не гремит. Он течет. Желудок сводит от острого узнавания этого характерного, непостижимо текучего голоса.

– Как вы все знаете, недавно я потерял любимую – мою милую Персефону.

Я плотно зажмуриваюсь.

Персефона. Его мрачно и страстно любимая царица – Персефона.

Его мертвая царица.

Я вздрагиваю.

– В ее честь… я тоже выберу себе поборника, – объявляет он.

Твою мать. Аид не участвует в Тигле. Фактически он даже не входит в число главных олимпийцев. Здесь, в Верхнем мире, бродят слухи, что это потому, что он и так царь мира Нижнего и остальные в пантеоне не хотят давать ему еще больше власти, так что ему не позволено становиться еще и царем богов Олимпа.

Волна ропота от толпы вокруг храма становится достаточно громкой, чтобы ее было слышно в прямом эфире.

И смертный, которого он выберет. Быть избранным богом смерти… фу. Мне в целом плевать, чем боги заставляют заниматься тех, кого выбрали в поборники, – но этому конкретному смертному будет просто полный атас.

Аид дарит толпе ленивую улыбку:

– И мой выбор…

Внезапно густой черный дым закручивается у моих ног, наполняет помещение, и мгновенное ужасное понимание начинает прогрызать дыру у меня в животе. Я вскидываю голову, чтобы уставиться на Буна, который пялится на меня в ответ, и глаза его расширяются от ужаса.

– Лайра?

О боги.

– Да вы издеваетесь, чтоб…

Дым полностью скрывает меня, и перед глазами чернеет. Всего на секунду. Как будто я медленно моргнула, а когда зрение возвращается, то я уже не в логове и не смотрю на все это на крошечном экране.

Вместо этого я стою у входа в храм Зевса в рассеивающемся облаке черного дыма, пахнущего пламенем и серой, а рядом со мной стоит Аид.

Этот ублюдок вытащил меня сюда в самый неподходящий момент, посреди фразы, и мои губы завершают то, что я уже начала говорить:

– …меня.

Эти два слова падают в шокированную тишину, которая царит над храмом и всем Сан-Франциско. Возможно, над всем миром, мать его.

Аид улыбается мне хитро и крайне довольно, как будто я ничем не могла порадовать его больше, чем этими идиотски непристойными словами. Потом он берет меня за руку, поднимает ее и поворачивается к толпе.

– Лайра Керес!

Часть 2. Добродетель Смерти

Эта преступная душа хотела бы поблагодарить Смерть за оказанную честь… но отказаться.

8

Шуты судьбы

«Мне конец. Конец. Конец по полной программе».

– Не делай этого, – шепчу я, втягивая голову в плечи и надеясь, что никто не прочтет по губам и не услышит, как я фактически умоляю Аида меня отпустить. Мы все еще стоим перед толпой, ожидая незнамо чего.

– Уже все сделано. – Ни уступчивости. Ни жалости.

Он наконец-то сообразил, как меня наказать. Наверняка дело в этом. Как же мне не везет с мелочными богами и этим клятым храмом.

– Улыбнись, звезда моя, – приказывает Аид мягко, но настойчиво. – Весь мир рассматривает тебя перед тем, как я тебя заберу.

И тут вдруг вспышка, путающая восприятие, а вслед за ней немедленный удар грома, от которого у меня звенит в ушах… и рядом с нами встает кто-то еще.

Зевс.

Нынешний царь богов, жадный до власти. Мне нравится считать его нарциссичным карапузом.

Как и в случае с Аидом, с этим богом невозможно ошибиться: бледные кудри, как будто вставшие дыбом, формируя ореол надо лбом, странным образом не заставляют его светлую кожу казаться выцветшей. На вид ему нет и тридцати… А Аид выглядит еще младше, несмотря на то что старший из них. Видимо, не врет народ про хорошие гены и физкультуру. Но Зевс слишком миловидный, на мой вкус, хоть и говорят, что на его коже остались шрамы от Анаксианских войн. Что-то насчет Гефеста и вулкана.

Он одет в безупречный костюм-тройку, сплошь белый, только галстук зеленый – и кажется, что у него с шеи свисает водоросль.

Надменным взглядом – глаза настолько голубые, что в них почти больно смотреть, – он окидывает Аида с головы до ног.

Если бы я не так старалась не обделаться от ужаса из-за собственного положения, меня бы позабавила комическая смесь раздражения и ярости, искажающая ангельские черты Зевса. Выходит, красота, даже богоподобная, оборачивается уродством из-за гадких мыслей.

Толпы, усеявшие склон горы, мост и предместья города, взрываются воплями при его появлении.

– Тигель тебе не интересен, брат, – говорит Зевс с улыбкой, и голос его грохотом отдается по всему мысу, когда он начинает заигрывать со своей аудиторией.

– И все же мы оба знаем, что тебе меня не остановить, – с какой-то рассеянной задумчивостью отвечает Аид, и его слышим только мы. А потом произносит голосом, что тоже скатывается со склона холма: – Мой брат не станет бояться толики конкуренции, ведь верно?

Ответное ликование заставляет ангельское лицо Зевса хмуриться, и электричество искрит над его головой крохотными вспышками света.

Я наклоняюсь в сторону Аида:

– Ты активно пытаешься сделать так, чтобы тебя поджарили?

Он смотрит на Зевса, и я не могу сказать точно, кому предназначена презрительная усмешка на его губах: его брату или мне.

– Не знал, что тебе есть до этого дело.

Видимо, мне. Я фыркаю совершенно не утонченно.

– Мне – нет. Но рядом с тобой я нахожусь в зоне поражения и, в отличие от тебя, являюсь смертной.

Аид до сих пор не смотрит на меня.

– Инстинкт в первую очередь спасаться самой хорошо тебе послужит.

Во имя Нижнего мира, а это что еще значит? Пусть я проклята и меня никогда не полюбят, но мне не плевать на других. На самом деле во многом я даже слишком запариваюсь, ставя счастье всех прочих выше моего собственного. Но сейчас это не самая моя большая проблема…

Я открываю рот, чтобы сказать Аиду, что если он считает, будто я собираюсь принимать участие в этом фарсе, он же соперничество богов, или что тут происходит, то он ошибается.

Но прежде чем успеваю ответить я и даже Зевс, голос Аида перекрывает рев толпы:

– Да начнутся игры!

И новая молния вспыхивает в тот самый момент, когда я опять начинаю мерцать и исчезать, на сей раз без дымовых эффектов. Это мерцание длится чуть дольше, и, честное слово, я ощущаю на пояснице касание, как будто меня придерживают.

Когда я промаргиваюсь, мы с Аидом больше не стоим перед храмом в ночном Сан-Франциско. Мы находимся на широкой полукруглой платформе, выдающейся из горного склона и как будто парящей над крутым обрывом, ведущим в облака, а над ней сияет солнце.

Мы одни, но это явно ненадолго.

Мне нужно выкрутиться. Быстро. Я оглядываюсь в поисках идей и застываю. Все мысли о побеге уходят на задний план, а я пялюсь на пейзаж, который простые смертные лишь мечтали лицезреть.

Олимп – дом богов.

Построенные на вершине и вдоль вздымающихся горных вершин девственно белые здания кажутся частью самих скал. Явственно древнегреческого происхождения, они демонстрируют идеальную симметрию и, разумеется, отчетливо видимые высокие колонны из различных эпох.

Я не замечаю следов или застарелых шрамов от Анаксианских войн.

– Хватит глазеть, – говорит Аид.

– Я никогда ничего подобного не видела, – выдыхаю я, на микросекунду забыв, с кем рядом я нахожусь.

– Это не настолько впечатляет.

Я бросаю на него косой взгляд. Он – единственный бог, кто не строил себе тут дом. Никогда.

– У тебя обиженный голос. Зелен виноград?

Возможно ли, чтобы в серебристых глазах полыхнула кромешная тьма? Аид улыбается, скалясь, как акула, которая вот-вот тебя сожрет.

– Вовсе нет. – Он отворачивается, и взгляд его скользит по пейзажу перед нами. – Я видел и лучше. Поверь мне.

Лучше, чем это? Не уверена, что это возможно.

– Поверю, когда увижу.

– Я могу это устроить.

Это была угроза?

Я притворяюсь, что не слышала, поднимая взгляд все выше и выше, до одного огромного храма на вершине высочайшего пика. Прямо под ним в гору врезаны друг рядом с другом три лица. Зевс, Посейдон и Аид – три брата, победившие и заточившие титанов, что правили миром до них. Из открытого рта каждого льется водопад.

Вода, текущая изо рта Зевса, почти радужно белая и превращается в туманные облака, что, кружась, спускаются к горе, укрывая Олимп от глаз обитателей Верхнего мира. Воды Посейдона бирюзовые, как Карибское море на фотках, такие чистые, что даже отсюда я могу детально рассмотреть склон под ними.

А вода изо рта Аида…

Я наклоняюсь над обрывом.

– Твой водопад питает реку Стикс?

– Да.

– Вода черная.

Судя по тому, как изгибаются его губы, мне можно не уточнять, к чему я веду.

– В Нижнем мире она не черная.

– Правда? А какого цвета? Пожалуйста, скажи, что розовая.

Аид склоняется ближе, пристально глядя на меня:

– Скоро узнаешь, если не будешь осторожна.

Я скрываю дрожь, отворачиваясь и глядя вдаль.

Водопад Аида невысок, он превращается в реку, которая вроде как исчезает в недрах горы, но река Посейдона вьется по поверхности, разделяясь, чтобы течь вдоль каждого пика. Она проходит под прекрасными изогнутыми мостами, питая роскошную зелень, покрывающую горы, и исчезает, чтобы потом низринуться из резных статуй, стоящих ниже.

И все здесь вроде как… светится. Странно, что не слышно небесного хора. Олимп ошеломляюще идеален. Я внезапно чувствую себя маленькой. Незначительной.

«Я не должна быть здесь.

Я – последняя, кто должен быть здесь. Наверняка можно как-то выкрутиться».

– Я… – Я что? Сожалею? В ужасе? Страдаю от синдрома «не то место, не то время»?

Но я не успеваю подобрать правильные слова. Аид загораживает мне вид и говорит:

– У нас мало времени. Ты должна меня выслушать.

9

Дразнить богов

Я проглатываю то, что собиралась сказать дальше, и вверх по моему позвоночнику взбирается страх.

– Ла-адно, – выдавливаю я, пока мой взгляд мечется вокруг в поисках тех, кто, судя по всему, идет за нами.

Аид поднимает бровь, скорее всего, в ответ на мое немедленное согласие, но никак не комментирует.

– То, во что я нас втравил… важно.

Выборы нового правителя богов? Да, можно и так сказать, но у меня такое впечатление, что он не об этом.

– В смысле «важно»?

Он качает головой:

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Единственное, что тебе надо знать прямо сейчас: до конца Тигля…

Я, моргая, смотрю на него:

– До конца… Что?

Он на секунду ловит мой взгляд:

– Ты моя.

Мое горло немедленно сжимается, хотя глупое нутро решает встрепенуться. Я никогда не была чьей-то. И, несмотря на недавние события, у меня есть чувства к Буну. Нечего тут трепыхаться.

– Мы должны выступить единым фронтом, если ты хочешь победить. Поняла?

Я трясу головой.

– Я ничего не понимаю. Почему единым фронтом?

– Совсем скоро узнаешь. Но прежде чем сюда прибудут другие, я заключу с тобой сделку… Победи – и я сниму твое проклятие.

С тем же успехом он мог дать мне пощечину. Я отшатываюсь так быстро, что спотыкаюсь, и он хватает меня за руку, чтобы удержать в вертикальном положении. Он может это сделать? Я могу избавиться от проклятья?

Я все еще перевариваю это открытие, когда без единого звука прибывают остальные божества и их избранные поборники. Вот только что мы были одни. И через секунду – уже нет.

И они все таращатся на наши руки.

Вместо того чтобы отпустить меня, Аид делает шаг ближе и поворачивается так, что мы оба оказываемся лицом к лицу с новоприбывшими. У меня создается впечатление, что он смотрит всем остальным богам и богиням прямо в глаза, тогда как его собственные напоминают два кусочка льда.

Он бросает им вызов, чтобы они остановили его? Протестовали? Высказались?

Они ничего не делают.

Даже Зевс, несмотря на весь яростный блеск и треск. Впрочем, Аид бросил перчатку своему брату перед всем миром.

Гера стоит ближе всех к нам. Элегантно-величественная, многострадальная супруга Зевса одета в замысловато украшенную многослойную золотую броню поверх лавандового нижнего платья. Короткий взгляд по сторонам говорит мне, что все боги и богини теперь в доспехах, включая Зевса.

Смертный, стоящий возле Геры, выглядит самым молодым здесь. С угловатым подбородком, выставленным с показным высокомерием, которое, как мне кажется, скрывает страх. Он одет в пурпурный костюм и впечатляющее пальто, полы которого подметают землю. Золотые лавровые листья примостились в его шелковистых темных волосах.

Я оглядываюсь: разумеется, все смертные наряжены в шикарные одежды в цветах своих богов: зеленый, пурпур, бирюзовый и бордовый.

Какой цвет получила я?

Я опускаю взгляд, и во мне вспыхивает, а потом привычно гаснет раздражение. В то время как все остальные одеты с блеском, я все еще в джинсах и футболке. В очередной раз отличаюсь от остальных.

– Эй. – Я показываю жестом на себя и на других.

Аид смотрит на меня пустым, безразличным взглядом:

– Тебе и так нормально.

Кто-то поблизости щелкает пальцами, и вот я уже одета в черное, усыпанное блестками подобие платья из невесомой газовой ткани, оставляющее очень мало простора для воображения.

– Серьезно? – бурчу я себе под нос. – Ну ладно, как скажете.

Аид резко хмурит брови:

– Афродита. – Ее имя из его уст звучит как ругательство.

Богиня любви и красоты отвечает невозмутимой улыбкой, явно не обращая внимания на оттенок гнева в голосе Аида. Ее броня не украшена миленькими сердечками, как я отчасти ожидала: она выполнена из розового золота, и узоры на ней изображают людей, занимающихся… всяким.

Рядом с ней стоит очень высокая светловолосая смертная в атласном наряде винного цвета, с разрезом до бедра, демонстрирующим самые красивые ноги, какие я когда-либо видела, и даже она не настолько… обнажена.

Аид указывает обвиняющим перстом в мою сторону.

– Что? – Афродита невинно хлопает длинными ресницами. – Ты не слушал, я подумала помочь. Так намного лучше, ты так не считаешь? – Потом она склоняет голову набок. – А где твоя броня?

Аид засовывает руки в карманы – кажущийся обыденным жест, но вблизи это выглядит, как будто тигра взяли на поводок.

– Я надеваю броню, только когда собираюсь сражаться.

За спиной Афродиты кто-то вздрагивает – кажется, Дионис, – но богиня лишь выгибает брови дугой:

– Как скучно.

И вот тут до меня наконец доходит, во что одет Аид. Никаких больше джинсов и тяжелых ботинок. Я пробегаю взглядом сверху – от его сияющих черных волос с единственным белоснежным локоном, ниже – по строгому черному бархатному пиджаку с воротником-стойкой, с едва заметной вышивкой черной же нитью: одинокая бабочка на вороте и звезды по обшлагам и нижней кайме – и наконец до самого низа (я чуть не смеюсь) – до полированных черных туфель.

– Вот это я себе представляла. Ну, только хвоста не хватает.

Аид безразлично пожимает плечами:

– Иногда надо поиграть на публику. Верхним миром правит стадное чувство, разве не так?

Он не так уж ошибается.

– И миром бессмертных тоже?

– Определенно.

– Помнишь, что я говорила о твоей проблеме с восприятием? – Я оглядываюсь вокруг. – Возможно, здесь она у тебя тоже есть.

Губы Аида продолжают улыбаться, но смотрит он на меня сузившимися глазами. Легкий взмах рукой – и шум водопадов, как и все прочие звуки, кроме его голоса, исчезают.

– Ты пытаешься мной управлять?

У меня ребра сжимаются вокруг легких.

– А ты управляем?

– Нет.

Он щелкает пальцами.

Единственное, что отмечает изменения, – это шелест ткани. Я бросаю взгляд вниз и обнаруживаю, что одета в строгий брючный костюм с коротким пиджаком, а на ногах – серебряные туфли на шпильке. Ткань костюма мягкая и шелковистая на ощупь и выглядит настолько роскошно, что мне хочется провести по ней руками. Длинные рукава и воротник-стойка придают наряду почти невинный вид. На лацканах серебром вышиты звезды: две на одной стороне, одна на другой, напоминая о моих татуировках.

Просто и совсем не так шикарно, как у остальных.

Маленькая девочка во мне, привыкшая восхищаться красивыми нарядами, которые заложники таскали у богатых целей, хочет посмотреться в зеркало и оценить полный эффект. Хоть раз забавы ради почувствовать себя симпатичной.

Аид замер настолько, что я не уверена, что он дышит. Я поднимаю голову и обнаруживаю, что он смотрит на меня. На меня. Как будто пытается разглядеть каждый сантиметр.

Я тихонько выдыхаю и говорю первую отвлекающую фразу, которая приходит мне в голову:

– Может, в следующий раз, когда щелкнешь пальцами, отправишь меня домой?

– Этого не случится.

Я не сдаюсь:

– Еще не поздно отказаться от всего этого.

– Нет, Лайра.

Я вздергиваю подбородок:

– Тогда не жди, что я пойду тебе навстречу.

Он замирает совсем иначе, парализуя меня взглядом.

– Ты будешь повиноваться мне во всем, Лайра Керес.

Не вопрос – приказ, и с полной уверенностью в том, что я подчинюсь.

Во мне расцветает маленький цветочек любопытства. А каково было бы просто… повиноваться ему?

«Небеса, помогите мне».

Прятать реакцию под маской безразличия – все равно что уговаривать сердце не биться.

После стольких лет в Ордене я знаю, как действовать у кого-то под башмаком. Но это по-другому. Я, и только я сама, берегла себя и принимала решения за себя, несмотря на вмешательство Ордена, с трех лет. Кто бы знал, что простая мысль о подчинении такому могущественному существу, как Аид, будет настолько… манящей?

А не должна бы.

Может, я сломалась.

– Из меня лучше партнер, чем марионетка, – настаиваю я.

Совершенно неуловимым движением Аид оказывается возле меня, его плечи закрывают от меня всех остальных. Он не говорит ни слова, изучая меня серебряными глазами, взгляд которых сделался острым и твердым, как алмаз, как будто пытаясь понять, где находятся мои самые мягкие, ранимые, уязвимые места. Потом Аид плавно наклоняется вперед, и я понимаю, что следующие слова предназначены мне одной.

– У меня не бывает партнеров.

Я еще не растеклась лужицей по полу? Я откашливаюсь:

– Это звучит… нерационально.

Я собиралась сказать «одиноко», но у меня есть ощущение, что он поймет: я говорю и о себе тоже.

Его губы едва заметно изгибаются в улыбке, но он тут же становится серьезным.

– Для тебя же будет лучше… если ты будешь меня слушаться.

Почему у меня такое чувство, что в его словах есть смысл глубже? Предупреждение, но несущее в себе помощь мне. Что-то Аид не кажется мне способным на помощь. Это опять что-то насчет игр и победы?

Шум водопадов возвращается с резким «вжухом».

– Что ты делаешь, брат? – окликает Посейдон через всю платформу. – Твоя смертная выглядит испуганной до полусмерти.

Аид не двигается, даже не смотрит на своего брата. Вместо этого он поднимает одну бровь, глядя на меня.

– Вот как, звезда моя? Ты напугана?

10

Скала. Жесткач. И я

Что-то за секунду изменилось в лице и голосе Аида. Или, может, я неверно его читаю. Сложно сказать, но я уверена, что он надевает маску для других. Играет для них роль. Мне это не нравится.

Тем временем они с Посейдоном все еще ждут моей реакции.

Какой ответ будет самым безопасным? Аид только намекал мне на то, что происходит, но чутье подсказывает: если остальные божества увидят слабость во мне или раскол между нами, то набросятся. Я росла одиночкой в Ордене и усвоила этот урок на своей шкуре.

Я прочищаю горло и повышаю голос:

– Он просто… излагал мне основные правила.

Медленная и довольная улыбка Аида пробуждает во мне такие чувства, о существовании которых я не подозревала. Он наклоняется, мазнув губами по моему уху, и от его дыхания по мне бегут табуны мурашек.

– Умница, девочка моя.

Ненавижу, когда из меня делают несмышленыша… но все же до моего тела послание не дошло. Я притворюсь, что Аид не подергал за кучу ниточек, которых я в себе не осознавала до этой секунды.

– Я не твоя кто-то там, – шепчу я в ответ.

Он наконец-то отстраняется, но явно ничего не замечает, лишь улыбка сходит с его лица, когда он поворачивается к Посейдону, который смотрит на нас с острым любопытством.

– Ты выбрал интересную поборницу, брат. – Бог океанов оглядывает меня с ног до головы. – Еще и воровку, судя по виду.

Козлина. Мои глаза сужаются, и я просто не могу остановиться.

– А ты часто пользуешься услугами воров? – спрашиваю я.

Глаза Посейдона темнеют за полсекунды до того, как он поднимает руку, чтобы ударить меня наотмашь. Аид вклинивается между нами с такой скоростью, что едва не становится невидимым. Он ничего не говорит, никого не трогает, но его брат бледнеет до цвета пепла. Через секунду Посейдон сердито щерится и отходит.

Я только стою и моргаю. Аид защитил меня.

Меня.

Логика подсказывает: все потому, что я должна выиграть тупое состязание, – но я не могу не чувствовать, как мне становится чуточку легче дышать.

Лишь на мгновенье.

Все, кто стоит рядом, тоже отодвигаются подальше; возможно, потому, что напряжение исходит от Аида, как пар из гейзера.

Нервным, опасливым движением я поднимаю руку к волосам, до сих пор коротким, но закудрявившимся сверху и вроде как уложенным с эффектом закручивания… И делаю паузу. А потом резко роняю руку.

– Это тиара?

Я смотрю на других смертных. Все до единого носят головной убор под стать одеянию, но все они выполнены в стиле древнегреческих лавровых венков. То, что ношу я, явно не ощущается как листья.

Моя нервозность как будто успокаивает Аида, его напряженность спадает. Перемена еле заметна, но не вблизи.

– Я думал, женщины любят тиары. – Голос его теперь скучнее некуда.

– Смысл в том, чтобы не выделяться.

– Почему?

Не может же он настолько ничего не знать.

– А что, историки правы и ты никогда не выбирал поборника во время Тигля?

– Да.

– Значит, это уже делает меня иной. – «И не в хорошем смысле». Но я так не говорю. Мне жить не надоело.

Эта логика не оставляет в его броне даже малейшей трещинки.

– Значит, нет резона сливаться с толпой. Верно?

Я скрежещу зубами, издавая тихое раздраженное рычание.

Аид говорит тише, и голос меняется, становится искреннее:

– Ты бы выделялась, даже если бы я одел тебя в тряпки и измазал в грязи.

Только потому, что я его избранная смертная, вот он о чем. Не нужно никакого трепетанья в животе.

– По крайней мере, постарайся не сделать хуже, – бормочу я в ответ, проводя ладонями по штанам.

Аид усмехается. Не злобно, не расчетливо – он искренне забавляется. Внезапная волна ужаса охватывает меня, ведь смешок громкий, другие его слышат, и я чувствую, как все взгляды, что еще не были направлены на нас, устремляются сюда.

Ненавижу это ощущение.

– Звезды – мой символ, – говорит Гера Аиду голосом, похожим на сладчайший крем, ровным и милым.

Я присматриваюсь к ее лицу. Что-то в ее интонациях… Интересно, а то, что она царица Зевса, не заставляет ее чувствовать, будто в этом мире мало что ей принадлежит? Я знаю, каково это.

– И? – Даже я вздрагиваю от тона Аида. Он опускает руку в карман, и Гера с опаской за этим наблюдает. – Пусть ты и богиня звезд, – говорит он, – но все знают, кто управляет тьмой.

Вот те на. Ему обязательно делать врагами каждого бога и богиню прямо с самого начала?

Если я вернусь домой, когда все закончится, точно переключусь на другой пантеон.

Я вздыхаю:

– Не обязательно провоцировать их намеренно.

Аид не отвечает.

Дело в том… что кое-чему в его отношении я завидую. Ему все равно. Ему просто плевать на то, рады ли ему здесь, не говоря о том, принимают ли его или любят.

А Зевс как будто терпеть не может быть не в центре внимания, и ему нужно снова направить его на себя. Он хлопает в ладони, и на одной стороне платформы появляются два ряда золотых кресел.

– Занимайте свои места, – говорит нынешний царь богов.

Аид немедленно подхватывает меня под руку – ощущение его теплой шероховатой кожи даже как-то успокаивает, несмотря на твердую хватку, – и сопровождает к креслу, как будто я королевских кровей. Он не выбирает места в заднем ряду или сбоку. Не-а. Аид размещает нас впереди и в центре.

Зевс, не успевший туда со своим смертным, снова яростно глядит на нас и садится слева от меня, пусть даже Сэмюэл – так его зовут, верно? – кивает мне. Потрясающе. Я сижу прямо между двумя богами, которые, похоже, устроили какой-то немой поединок воли. Явно лучшее место из всех. Ну, чтобы убиться, прежде чем вообще понять, что происходит.

– В какой же я заднице, чтоб меня, – бормочу я, а потом пришпиливаю к губам улыбку, да так, что лицо вот-вот треснет.

Аид нагибается ко мне, но говорит так, чтобы услышал Зевс:

– Только если ты изъявишь желание.

«О. Мои. Боги».

Позвоночник вытягивается в струнку, как будто Зевс ткнул в него громоотводом, и я отказываюсь смотреть на Аида. Или отвечать ему, если на то пошло. Он не всерьез. Я это знаю. А еще он не знает, какие жалкие реакции вызывает у меня. Это просто чушь, чтобы позлить Зевса, и она не заслуживает внимания.

Я чувствую, как Аид наблюдает за мной, возможно, с тем самым ехидным выражением лица, которое начинает меня возмущать.

– Нет? – уточняет он. – Какая жалость.

А потом он откидывается на спинку кресла, явно готовый наслаждаться очередной новенькой пыткой.

– Зелес, – приказывает Зевс, – объяви нам правила Тигля.

11

Всегда есть подвох

Тигель.

Вот теперь до меня доходит по-настоящему. Меня избрали участвовать в состязании, с которого возвращаются не все, – и у меня не осталось никого, чтобы их можно было осыпать благословениями, если я не вернусь. Сердце начинает стучать как бешеное, но я стараюсь успокоить его, воображая, что соревнования будут играми, вроде шахмат или «Твистера». В шахматы я играть умею. Может, спортивная ходьба?

Я наклоняюсь к Аиду и шепчу:

– Это как Олимпийские игры?

Между бегом с препятствиями и прыжками с шестом, а тем более смешанными единоборствами, лежит целая пропасть. Я стараюсь даже не думать о чем-то, связанном с чудовищами.

Аид указывает на даймонов, кружащих над нами.

Зелес широко расправляет черные крылья и в мгновение ока разрезает воздух, чтобы приземлиться прямо напротив нас. Он определенно не из тех, кто любит улыбаться. Его коричневую кожу теплого оттенка можно рассмотреть во всей красе, поскольку на нем нет рубашки и впечатляющий рельефный торс выставлен на всеобщее обозрение. Может, просто с крыльями неудобно носить рубашки?

Отчетливо осознавая, что рядом со мной сидит Аид, а вокруг – все остальные, я заставляю себя сосредоточиться, пока за спиной Зелеса выстраиваются еще три даймона.

– Добро пожаловать, поборники, – говорит Зелес. Все еще никакой улыбки. – Поздравляю. Вы удостоились чести быть избранными для Тигля и представлять тех бога или богиню, которые выделили вас.

Состязание, с которого возвращаются не все смертные, не упоминается, как будто этот факт для богов не имеет значения. Это будет куда хуже, чем я думала.

– Вы не только представляете вашего покровителя или покровительницу – вы также соревнуетесь вместо них. Так мы выбираем нашего следующего правителя. Так мы можем быть уверены, что Анаксианские войны больше никогда не повторятся.

Используя смертных как шахматные фигурки, которые боги двигают по лишь одним им видимой доске. Чем это меня делает?

Пешкой.

Я закрываю глаза. Именно это я и есть. Пешка в мелочных играх богов, на кону которых – трон.

Зелес поднимает руки, как будто благословляя нас:

– Пусть время, проведенное в блеске Олимпа, вдохновит вас как можно лучше играть за ваших богов и богинь, а в итоге оставит вам нечто прекрасное, что вы заберете с собой в Верхний мир или в мир Нижний, если вы падете.

Э-э-э… Это должно было быть вдохновляющей и жизнеутверждающей речью? Я оглядываю тех поборников, которых могу увидеть: они все таращатся на Зелеса с пустыми лицами. Или они настолько выбиты из колеи, что в шоке? Он только что подтвердил, что наша смерть более чем возможна. Верно?

– Прежде чем мы установим Подвиги и правила, – продолжает даймон, – давайте представим всех, раз мы собрались вместе.

Он сказал «Подвиги».

Как у Геракла? Скверно.

Я бы лучше побольше послушала про правила и игры, но теперь хотя бы я буду знать имена и пойму, кто относится к какому богу или богине. Полезной информации много не бывает.

Одно за другим тринадцать божеств представляют своих поборников по именам и странам и рассказывают их краткую биографию. Я запоминаю про каждого все, что могу. Мы и правда группа людей, собранных по всему миру, разных полов, возрастов, статусов, навыков и жизненных укладов. И похоже, что в нас нет ни единой общей черты. По крайней мере, очевидной, которую я могла бы заметить.

Зелес подходит ближе к нам, его великолепные крылья с шелестом подметают пол.

– Смертный, который поможет своему покровителю получить корону, удостоится награды, – объявляет он.

Один из поборников, сидящий за моей спиной, что-то заинтересованно бормочет. Остальные ерзают в креслах. Даймон поводит рукой, и группа людей спускается по лестнице, огибающей гору. Они собираются в самом низу между витых перил.

– Позвольте представить вам Матиаса Аридама и его семью.

– Твою мать, – шокированно бормочу я.

Мужчина выглядит таким же молодым, как и – я полагаю – в день победы: не старше лет сорока с лишним. Видимо, благодаря провидению богов. Остальная его семья, похоже, тоже не состарилась. Не то чтобы я знала их раньше, но были же фото. Ходили слухи, что все его семейство так расстроила его смерть, что они переехали куда подальше, и, судя по всему, слухи оказались правдивы. Упустили только, что семейство перебралось на Олимп.

Зелес продолжает:

– Как победитель предыдущего Тигля, Матиас мог попросить любой награды у богов. По его просьбе он жил на Олимпе последние сто лет вместе со своей семьей. В это время его родина в Верхнем мире полнилась изобилием и миром по благословению богов. Зэй, его сын, теперь получил шанс продолжить дело отца.

Я не единственная, кто поворачивается к Зэю, сидящему во втором ряду рядом с Гермесом. Его светло-коричневая кожа стала землистого оттенка, темные глаза запали, как если бы он не высыпался ни разу в жизни, и он выглядит слишком тощим для своей комплекции. Кажется, он хочет исчезнуть из кресла.

Тем временем семья Зэя предпочитает не смотреть на него, но каждый бросает хотя бы по взгляду. Если я правильно понимаю, они поражены.

– Еще никогда не был избран ребенок предыдущего победителя.

Зелес жестом отсылает Аридамов прочь, и после того, как Матиас кидает на своего сына до странности острый взгляд, они уходят вверх по лестнице.

– Вот что вы можете выиграть здесь, – говорит Зелес. – Трон для вашего покровителя, сто лет бессмертия для вас и вашей семьи на Олимпе, где будет все, что вам понадобится или захочется, и благословение благословений для земель и народа вашей родины.

А что же проигравшие? Я знаю, что предыдущие чемпионы возвращались домой, но не все. Их наказали? Боги не то чтобы известны всепрощением.

– Теперь перейдем к правилам Подвигов…

Зелес возвращается к своим сородичам. Все четверо даймонов замирают, впадая в какое-то подобие транса. Они говорят в жуткий унисон, как будто читая с листа:

– Боги и богини Олимпа будут разделены на четыре группы по добродетелям: Сила, Отвага, Разум и Сердце, – по добродетелям, которые ценятся ими превыше всего.

Значит… если мой покровитель – Аид, то какая добродетель у меня?

– Каждый бог и богиня уже задумали состязание, в котором будут участвовать поборники. Поборник, который победит в большинстве из двенадцати Подвигов, победит в Тигле.

Ну, хоть не бой насмерть. Победить или нет. Это я могу. Я уже начинаю прикидывать союзников. Не для того, чтобы выиграть, – просто чтобы выжить.

Сэмюэл находится в первых строчках моего списка, учитывая его размеры и силу, вместе с Римой Патель, избранной Аполлоном. Ее темно-синее платье в пол подчеркивает стройное телосложение и выгодно оттеняет большие карие глаза. Она нейрохирург, что может быть полезно, если не все Подвиги связаны с физической силой. Джеки Мёрфи, поборница Афродиты, – еще один вариант. По меньшей мере метр восемьдесят роста и, я бы сказала, около тридцати лет; она выросла в сельской местности в Австралии, о чем говорят завидные мышцы и очень загорелая кожа, – очевидно, Джеки каждый день бывает на солнце.

Не то чтобы есть шансы работать с кем-то в команде. Не для меня, по крайней мере. Теперь я несу двойной груз: и своего проклятия, и того, что я поборница Аида.

Уверена, все они постараются держаться от меня подальше. Или будут на меня охотиться. Я практически чувствую перекрестье прицела у себя на спине.

И все же стоит попробовать.

– Или… – Даймоны прерывают мои мысли своим монотонным стереозвучанием. – Если поборники погибают в процессе Тигля и в конце в живых остается только один, этот поборник побеждает по умолчанию.

Тяжелый камень ужаса падает в желудок, на кучу таких же, уже лежащих там. Они фактически сказали, что мы можем убивать друг друга, чтобы победить.

Слова «союзники» и «соперники» только что приобрели совсем новое значение.

– Во что ты меня втравил, во имя бездн Тартара? – с шипением шепчу я Аиду.

Он не отвечает.

«Покарай меня сейчас», – хочу сказать я. Это было бы быстрее и наверняка менее болезненно.

– Поборники могут взять с собой на испытание любые инструменты смертных, исключая современное оружие. Все, что они смогут нести с собой, включая награды, которые смогут завоевать в процессе прохождения Тигля. С этого момента покровители могут наставлять своих поборников и вдохновлять их, но не смеют как-то иначе помогать или мешать любому поборнику, своему или чужому.

Что-то мне подсказывает, что им пришлось вписать это в правила.

– А мы, даймоны, будем судьями и хранителями правил Подвигов, с правом окончательного оглашения победителя.

Внезапно все даймоны разом выпадают из своего транса, или что это было, и Зелес говорит:

– В этом веке в правилах есть одно изменение, поскольку Аид присоединился к Тиглю. Если бог смерти будет коронован, это повлияет на человечество, поэтому мы решили сообщать о победителе в каждом Подвиге и позволить близким получать тела погибших.

Вокруг меня ахают и люди, и боги. Я вскользь думаю о том, будет ли кому какая разница, если мое тело вернут Ордену.

– Итак, поборники, – продолжает Зелес, – вы можете отказаться участвовать в играх, и ваш покровитель или покровительница выберет другого на ваше место.

Я резко поворачиваюсь к Аиду с открытым ртом, готовая озвучить свое решение:

– Я…

Он качает головой, потом тихо говорит мне:

– Последний человек, который попытался уклониться от игр в Тигле… Арес избрал вместо него его дочь.

У меня нет никого настолько близкого, чтобы его могли избрать, но я все равно закрываю рот и долго молча вздыхаю. Все знают, что отказы богам никогда не заканчиваются для смертных ничем хорошим.

Больше никто не отказывается от этой «чести».

– Превосходно, – говорит Зелес. – Какие-нибудь вопросы?

С чего бы мне начать?

Но остальные поборники качают головами, так что я не высказываюсь. Скорее всего, будет умнее подождать и спросить Аида, когда мы останемся наедине.

– И без дальнейших церемоний я открываю Тигель этого века, – провозглашает Зелес. – Поборники, приготовьтесь к вашему первому Подвигу. Он начинается сейчас.

12

Всегда проваливала испытания

Я сижу в кресле выпрямившись, как будто палку проглотила. Сейчас? И не дадут время на переварить? Или подготовиться? Хотя бы морально? Просто… идите играйте и надейтесь не подохнуть.

Они тут явно не шутят.

Зелес запахивает крылья поплотнее.

– Первый Подвиг – больше испытание для разминки. А не те двенадцать, в которых вам придется состязаться друг с другом… И это единственный Подвиг Тигля, в котором у каждого из вас есть шанс победить.

Он делает паузу, давая словам улечься.

Меня все еще заботит то, что мы начинаем немедленно.

– И вам захочется победить, – говорит даймон. – Те, кто хорошо себя проявит, получат два дара от ваших покровителей: одну реликвию и один навык или атрибут, благодаря которым вы можете пройти Тигель до конца.

Зелес хлопает в ладоши, и пространство вокруг столов с неприлично роскошной едой мгновенно заполняется тысячей блестящих артефактов всех форм, размеров и видов, размещенных отдельно и грудами по всей платформе, даже на широких перилах. Битком забито, словно антикварная лавка сблеванула.

– Поборники… где-то здесь, на этой платформе, спрятан знак – предмет, который должны найти вы, и только вы. У каждого он свой. – Зелес оглядывает нас. – Когда вы его найдете, вас заберут дальше на Олимп… – Он машет рукой на крутую, уходящую вверх лестницу. – Вместе с вашим покровителем. Добравшись до своего бога или богини, вы пройдете испытание, и они наградят вас двумя дарами.

Не может все быть так просто. Верно?

– Если вы не доберетесь до своего покровителя на Олимпе в течение часа… – Даймон указывает на солнечные часы на полу у наших ног, – вы лишитесь своих даров.

А. Вот в чем подвох. Не получить волшебные дары наравне с другими – это серьезная помеха для начала. Эта мысль укладывается в моем мозгу так же уютно, как я сама сижу меж двух богов.

Я гляжу на Аида и вижу, что он наблюдает за мной – или скорее изучает меня. Пытается понять, хватит ли мне ума для этой проверочки? Только ему сейчас запрещено мне помогать, верно? И – с пометкой «Молния!» – меня годами не учили и не испытывали в Ордене, а когда испытывали, я не очень хорошо справлялась. И уж точно я не знаю, насколько мне помогут навыки офисного клерка.

Мои плечи опускаются. Он выбрал неправильную поборницу.

Рука Аида тянется к моей, поднимает ее и кладет на подлокотник его кресла, переплетая наши пальцы у всех на виду. Очередная показуха для остальных.

И она работает. У потрясенного Диониса справа от меня отвисает челюсть.

Шелковый голос Аида вьется вокруг меня, просачиваясь в мышцы и закручивая их, как гайку, каждым словом:

– Не волнуйся, звезда моя. Я сберегу тебя, и испытание сие таинственно, но на пути будут знаки, что помогут тебе.

– Довольно! – огрызается Зевс на Аида.

Даже Зелес выглядит слегка ошарашенным, его крылья подергиваются. Учитывая, где примостилась моя рука, я его не виню. Никто из других богов или богинь так не валяет дурака со своими поборниками. Но опять-таки, я думаю, в этом и смысл.

Аид издает мрачный смешок, но поднимает другую руку, якобы объявляя о капитуляции:

– Я не скажу более.

Губы Зелеса сжаты в нитку, но он продолжает:

– Поборники, время пойдет… сейчас.

Остальные участники спрыгивают с кресел, несколько человек бегут к богатствам, беспорядочно наваленным перед нами.

Выдернув руку, я вскакиваю больше с поспешностью, нежели с грацией, и слегка оступаюсь – достаточно, чтобы Артемида, севшая рядом с нами, презрительно усмехнулась. Ее умные ореховые глаза напоминают мне о ястребе, с которым она охотится. Она и сложена как охотница: худощавая, сильная, но легкая, и то, как она двигает головой, обозревая все, лишь усугубляет впечатление. Ее броня такая, как я и ожидала: сплошь луны, луки и стрелы поверх зеленого наряда, оттеняющего ее кожу цвета красного дерева.

Зеленый – это добродетель… возможно, Силы? Или Сердца? Не помню, и мне думается, что Артемида может ценить и то и то.

Я специально нелепо ухмыляюсь в ее сторону и пожимаю плечами, а она отворачивается, явно считая меня неуклюжей и наивной. Неплохо. Учитывая, где и как я выросла, я рано научилась тому, что немного дезинформации пойдет мне только на пользу. Бун до сих пор думает, что я боюсь темноты.

Кстати говоря, о чем он думает прямо сейчас? Наверняка он охренел, увидев, как я исчезаю из логова, только чтобы оказаться у храма рядом с Аидом.

Сам Аид, до сих пор расслабленно сидящий в кресле, машет рукой в сторону столов и груд артефактов.

– Беги, играй, звезда моя.

Он правда думает, что мне смешно?

Я прикусываю язык, чтобы не задать этот вопрос вслух.

– Какой сердитый взгляд, – прицокивает Афродита. – Берегись, Аид. Я могу украсть ее у тебя. Меня забавляет подобная… дерзость. – Последнее слово она произносит с придыханием.

Вверх по моей шее прокатывается волна мурашек.

Длинные черные волосы, кудрями спадающие ей на спину, покачиваются с каждым движением, пока она подходит ближе; светло-карие глаза смотрят на меня в упор. Афродита кажется моей ровесницей, может, на год старше – но глаза ее рассказывают иную историю.

– Я бы могла найти этой дерзости куда лучшее применение, – произносит она, и ее голос напоминает мурлыканье. – Не желаешь ли.

– Адди! – отрывисто бросает Аид из кресла. Адди?

И поведение Афродиты немедленно меняется, черты ее лица заостряются. О преисподние, вся она меняется, пока место богини не занимает воительница, уничтожающая Аида взглядом.

– Какой же ты бука. С тобой совсем не весело.

Потом она подмигивает мне и уходит. Аид качает головой:

– Берегись ее. Если она скажет: «Не желаешь ли?..» – закрой уши руками, ведь, если договорит, ты будешь вынуждена сотворить все, что она пожелает, прямо на месте. – Его взгляд метнулся от нее ко мне. – И не важно, хочешь ли ты это делать или нет. Трахнуть врага. Предать друга. Она даже может заставить твое тело повиноваться ей против твоей воли. Твои реакции, движения… чувства.

Последнее, о чем я хочу говорить с Аидом, – это чувства.

– Я не буду слушать, когда она скажет эти слова. Поняла.

Единственная его реакция – легкое подергивание уголка рта.

– Я думала, вы все исчезнете, пока мы не найдем вас с артефактами, – уточняю я, бросая взгляд на Зевса, который злобно пялится на Аида с тех пор, как тот взял меня за руку.

Зелес отвечает:

– Они исчезнут, когда предмет будет найден, или им будет сказано уйти в последние пять минут.

Другими словами, они хотят смотреть, как мы корчимся.

– Значит, найди его побыстрее. – Аид отходит к подножию лестницы, как можно дальше от остальных богов и богинь, которые подошли к столам с едой и напитками.

Я присоединяюсь к поборникам в центре платформы, обсуждающим план действий.

Звучит гонг, и поборница Диониса ахает. Ее темно-каштановые волосы собраны в затейливую косу, а на ней самой брючный костюм из велюра винного цвета с вышитыми виноградными лозами, под стать броне покровителя. Майке Бессер – так ее зовут, кажется. У нее крупный ястребиный нос и умные карие глаза под густой каштановой челкой. Она бросает в мою сторону розовощекую улыбку, а потом, не обращая внимания на горы древностей, подходит к столам с едой.

– Осталось пятьдесят пять минут, – объявляет Зелес.

Он что, каждые пять минут будет отсчитывать? Ну совсем на нервы не действует, ага.

Тем временем Майке берет небольшое лакомство со стола с роскошными яствами, изучает его, а потом осторожно откусывает. И немедленно давится, испуская резкий свистящий выдох, и пыль летит с ее языка. Она хватает чашу и пьет, но лишь захлебывается и выплевывает питье, и красное пятно на белом мраморе – это не вино… а кровь.

Похоже, среди еды нам знаки не найти. И она еще и не для смертных.

Когда Майке выпрямляется, я замечаю, что некоторые пряди ее длинной темной челки запятнаны красным. Вот серьезно, боги – ублюдки.

«Сосредоточься, Лайра».

Благодаря любопытным сведениям от Майке план начинает формироваться. Я выжидаю, прогуливаясь и осматриваясь, но пока ничего не трогаю, следя за другими поборниками и выискивая что-то общее в предметах. Не то чтобы я это что-то видела.

И снова гонг.

– Пятьдесят минут.

– Мне любопытно… – Голос Аида раздается прямо рядом со мной, и я подпрыгиваю. Не привыкла, чтобы ко мне подходили близко. А к его привычке возникать там, где ему хочется, даже если он только что стоял на другом конце платформы, нужно еще приспособиться.

– У меня нет времени на разговоры, – отвечаю я.

– Я знаю, но ты что-то не стараешься. Остальные хотя бы что-то подобрали. Ты разве не хочешь заработать дары?

– Я начинаю медленно.

– Это я вижу. Почему?

Я пожимаю плечами:

– Сперва узнаю, что не надо делать. Это предусмотрительно – когда участвуешь в игре, устроенной кучкой заскучавших богов.

– Интересно. И ты что-нибудь уже узнала?

– Да. Не ешь еду.

13

За подсказками

Мое внимание привлекает вопль справа – как раз вовремя, чтобы увидеть, как каменная статуя херувима превращается в гаргулью и огрызается на Исабель Рохас Эрнайс, поборницу Посейдона, в шикарном серо-лиловом платье. Она отталкивает одного из поборников, а потом немедленно орет на гаргулью яростной тирадой на испанском.

Я указываю подбородком в сторону Исабель и добавляю:

– И не трогать статуи.

Она даже швыряет в тварь золотой кубок, который со звоном отлетает от каменного лба. Рыча, гаргулья расправляет крылья и с каменным скрежетом улетает прочь. Я улыбаюсь потоку богохульств, который все еще издает Исабель. Посейдон же говорил, что до того, как стать айтишницей, она была королевой красоты?

– Вот так, – выдает Исабель вслед, забирая то, что было ей нужно и лежало возле гаргульи.

Я мысленно добавляю ее к списку возможных членов команды.

– Мне надо искать знак, – говорю я Аиду. – Не лезь в неприятности.

Его низкий смешок следует за мной и проникает под кожу, как невидимая заноза.

И вскоре после него звучит еще один гонг и оставшееся время.

Это всерьез действует мне на нервы.

Время течет, а я продолжаю исследовать сокровища, исподтишка наблюдая за другими поборниками. Но к тому моменту, когда звучат еще два гонга и Зелес провозглашает: «Тридцать пять минут», я начинаю заново обдумывать свой план. Этот никуда меня не приведет. Должно быть, остальные борются с теми же сомнениями, потому что их движения становятся все более торопливыми, а лица – напряженными.

Я останавливаю свой выбор на Зэе, присматриваясь к нему.

Он подобрал изящную стеклянную безделушку, точно не могу разобрать какую, и пытается тайком изучить обратную ее сторону. Достаточно долго, чтобы мне стало любопытно, что он там видит. Он кашляет, опуская ее обратно. Потом переходит к следующему предмету и делает то же самое: смотрит на дно, потом еще быстрее ставит на место.

Мое сердце начинает биться чаще. Кажется, терпение начинает оправдываться. Он напал на след?

Начиная подальше от Зэя, чтобы не привлечь его внимание, я по одному поднимаю разные предметы: скипетр, чашу, шар. Все бесценное. Феликс рухнул бы в обморок от таких сокровищ.

Я чередую взгляды на дно с другими действиями, постепенно прокладывая путь к безделушке, с которой он начал.

Я кладу шар на место и вздыхаю, оглядываясь вокруг, когда мне на глаза попадается Гермес; его крылатые сандалии и знаменитый шлем – самая заметная часть его одеяний. Помимо золотого плаща, развевающегося при ходьбе, его броня больше ничем не украшена: никакой символики. Мне всегда нравился наш бог-покровитель.

Но у меня складывается впечатление, что я не нравлюсь ему. Взгляд сощуренных глаз на его узком красивом лице направлен на меня, когда бог скользит между артефактами и останавливается только рядом со мной так, чтобы я могла слышать его тихий голос:

– Я знаю, кто ты, – одна из заложниц моего Ордена.

«Не сейчас, – думаю я. – Поговори со мной потом, когда я не буду под прицелом».

Я склоняюсь перед ним, как никогда не склонялась перед Аидом – или, если уж на то пошло, ни перед кем.

– Я всегда почитала тебя как своего бога-покровителя, Гермес. Надеюсь…

Он вскидывает руку, и я замолкаю с открытым ртом, пока не догадываюсь его захлопнуть.

– Я не твой покровитель во время Тигля.

Я неуверенно выпрямляюсь:

– Конечно…

– Хватит болтать, – тихо рычит он.

Я стискиваю зубы так сильно, что прикусываю щеку, но даже не вздрагиваю.

Он смотрит на меня так пристально, как будто я храню все секреты мира.

– Почему ты? – бормочет он себе под нос. – Ты ведь ничто.

Ой. Но, видимо, этим вопросом задаюсь не только я.

А между тем время идет, и он отнимает у меня слишком много минут.

– Предупреждаю, – говорит он. – Берегись.

– Ты угрожаешь мне? – спрашиваю я, бросая взгляд в сторону четверых даймонов, пристально наблюдающих за каждой живой душой на этой платформе.

– Это было бы против правил. – Когда он говорит мне это, что-то в его внешности – во всем: в его глазах, челюсти, напряженных плечах – мешает мне расслабиться. – Впрочем, – задумчиво произносит он, – правила не будут действовать, когда Тигель окончится.

Значит, это и правда угроза.

Я не настолько безрассудно храбра, чтобы ловить его на слове, так что вместо этого слегка наклоняюсь влево, чтобы посмотреть ему за плечо, прямо на Аида. Я не говорю ни слова, но, кажется, Гермес понимает намек, когда поворачивает голову, чтобы проследить направление моего взгляда.

Он правда хочет ссориться именно с этим богом? Даже после Тигля? Не то чтобы Аид будет думать обо мне хоть секунду, когда все это закончится, но Гермес не может быть в этом уверен.

– У меня сложилось впечатление, что Аид очень ревнив к тому, что считает своим, и, кажется, очень злопамятен. – Я смотрю на Гермеса. – Я не права?

Гермес отходит, не говоря ни слова.

Фантастика. Тигель едва начался, а я уже враг народа номер один.

Снова звучит гонг, натягивая мои нервы еще туже.

– Тридцать минут, – провозглашает Зелес.

Я осматриваюсь, пытаясь понять, сколько здесь предметов. Тридцати минут не хватит, чтобы осмотреть их все, а я еще не добралась до той штуки, которую увидел Зэй, чтобы хотя бы понять, что я ищу. Теперь я двигаюсь быстрее, пересекая платформу до места, где он стоял, все еще стараясь скрывать то, что я делаю. Я практически слышу, как солнечные часы отсчитывают секунды, подобно механическим. Только когда один из поборников искоса бросает на меня взгляд, я понимаю, что напеваю. Опять.

Я откашливаюсь и поднимаю тонкий жезл, только чтобы отпрыгнуть, когда он превращается в шипящую змею. Она обвивается вокруг моей руки. Еще одна шутка богов, ясно. Я должна закричать? Свалить в кусты? По сравнению с издевательствами заложников их розыгрыши – дешевка.

– Не так быстро, дружок. – Я дотягиваюсь, осторожно беру змею за голову и снимаю, прежде чем она успевает обвиться вокруг моей шеи. Я смотрю на нее. – У меня сейчас нет времени отвлекаться.

– О, дай его сюда, – говорит нетерпеливый женский голос. Золотая броня Деметры оттеняет светлую кожу и волосы пшеничного цвета. Кажется, даже ее глаза сверкают золотом. Я отдаю ей змею, которая обвивается вокруг ее запястья и прижимается к ней, как любимый питомец.

Но богиня смотрит только на меня.

– Почему Аид выбрал тебя?

Судя по всему, вопрос номер один для всех.

– Вам стоит спросить у него.

Я отворачиваюсь, но замираю, когда она говорит:

– Вероятно, он просто хочет тебя трахнуть.

Ого. Я открываю рот, но вовремя останавливаюсь. Что, если она не просто ведет себя как сука? Что, если это ревность матери из-за дочери? Смерть Персефоны должна все еще причинять ей ужасную боль.

– Я соболезную, – говорю я, – потере вашей…

Выражение лица Деметры становится ядовитым, и этот яд проливается в ее голосе:

– Не смей говорить о ней, смертная.

Прекрасные гортензии лавандового цвета в ближайшей вазе вянут, чернея по краям лепестков.

Я бросаю взгляд в сторону Аида. Его лицо каменно-спокойно. С той стороны не будет никакой помощи. Я молчу, и Деметра, раздираемая эмоциями, которые она не способна контролировать, – явно мать с разбитым сердцем, – уходит прочь.

Отлично. Здесь я буду еще популярнее, чем в логове. Уже не сомневаюсь. Там меня хотя бы большей частью игнорировали. Такими темпами я буду соревноваться безо всяких даров, и двенадцать богов – и их поборники – будут топить за мою гибель.

Я заставляю себя вернуться к игре и наконец добираюсь до стеклянного цветочка, похожего на розу, на который раньше таращился Зэй, и стараюсь контролировать выражение лица, когда мою грудь наполняет ликование. Снизу на стекле выгравирован символ. Лук и стрела. Это знак, предназначенный поборнику Артемиды.

Я тихо опускаю его и иду дальше как ни в чем не бывало.

Хотя бы теперь я знаю, что я ищу: вещь с символом Аида.

Гонг.

– Двадцать пять минут, – возвещает Зелес.

Можно уже не скрывать, что я делаю. Теперь я тороплюсь.

Внезапно Гермес исчезает. То есть хлоп – и нет его. Через секунду исчезает и Зэй, и звенит маленький колокольчик.

– Кажется, он нашел свой знак, – комментирует поборница Ареса с явным канадским акцентом. Учитывая кудряшки Ширли Темпл у нее на голове и – я прищуриваюсь, чтобы разобрать, – бусы с надписью «детка» на шее, Нив Бушар совершенно не похожа на ту, кого я бы ожидала от ее бога-покровителя. Я отлично понимаю, что с ней надо держать ухо востро.

Остальные поборники начинают действовать еще лихорадочнее, получив доказательство, что предметы можно найти. Я приостанавливаюсь и замечаю их напряженные лица, дрожащие пальцы, волнение, сквозящее в глазах.

Мы – все мы – просто пытаемся выжить.

И будь я проклята, если я терпеть не могу что-то больше, чем неравную игру. Я жила в этом всю жизнь благодаря Зевсу.

Я бросаю взгляд на Аида, который сейчас подпирает каменную стену в стороне от всех нас и наблюдает за мной. Когда я ловлю его взгляд, он хмурится.

То, что я собираюсь сделать, всерьез его разозлит.

Гонг.

– Двадцать минут.

Чтоб тебя.

Я все равно это сделаю.

14

Ни одно доброе дело…

Безо всяких колебаний я иду к стеклянной розе и поднимаю ее, помахивая в воздухе.

– Который из вас тут поборник Артемиды?

Парень примерно моего возраста поднимает глаза от груды сокровищ через всю платформу. Он был на экране телефона Буна, только теперь он куда более собран. У него классическая привлекательная внешность, которую я видела только в сериалах и фильмах, а одет он в темно-зеленый костюм с вышивкой в виде лун и стрел, украшающих доспехи его покровительницы. Когда наши взгляды встречаются, парень делает шаг ко мне с фразой:

– Это я. А что?

Только его губы и звук не вполне совпадают.

И тогда меня осеняет, что Гермес, помимо всего прочего являющийся богом языков, явно переводит, чтобы мы понимали друг друга. Но для испанского он этого не делал. Вот только я говорю по-испански. Языки – одна из тех штук, которым воров учат с самого начала, и одна из областей, где я мастер. И все же такой перевод – полезный фокус.

Я поднимаю розу, чтобы он увидел символ богини, вырезанный внизу, и у парня падает челюсть.

– Зачем тебе помогать мне?..

– Просто бери.

Как только я сую розу ему в руку, Артемида исчезает, и ее поборник вслед за ней.

– Эй! – Пухлощекое лицо Диониса багровеет, локон золотых волос падает на лоб. Он машет даймонам, как будто они должны вмешаться. – Ей нельзя так делать.

Зелес бросает на меня взгляд и пожимает плечами:

– В правилах нет запрета поборникам помогать друг другу.

Великолепно. Я делаю глубокий вдох и повышаю голос:

– Ищите символ вашего бога или богини на дне предмета.

Все суматошно бросаются проверять предметы вокруг нас. Надо было подождать, пока я не найду свой. Я поворачиваюсь, чтобы последовать их примеру, и вижу разгневанного Аида. Он испепеляет меня взглядом, фактически почти в прямом смысле слова. Странно, что от его головы не поднимается пламя. Я пожимаю плечами, и он возводит глаза к небу, как будто у других богов есть идеи на тему, как со мной справляться.

Еще один поборник исчезает со своим покровителем. Потом еще один. И звучит еще один гонг.

– Где же он? – шепчу я под нос, поднимая и кладя предмет за предметом, предмет…

– Лайра Керес.

Я поднимаю глаза и сталкиваюсь лицом к лицу с Аресом, чувствуя, как кровь отливает от щек. Бог войны, с золотисто-каштановыми волосами, мертвенно-бледной кожей и поразительно темным глазом, выглядит готовым к бою в своей внушающей страх броне из черного золота. На нагруднике изображен распахнувший крылья стервятник, копирующий черные металлические крылья, что раскинулись за спиной бога. Шлем Ареса тоже крылатый и закрывает пол-лица, включая глаз, потерянный в Анаксианских войнах. Эту рану ему оставила Афина – так гласят легенды.

В руке он держит крохотную чашу из обсидианового стекла. Наклоняет так, чтобы я видела двузубец и скипетр, вытравленные на донышке. Я протягиваю к ней трясущуюся руку.

– На случай, если тебе захочется снова всем помогать, – говорит Арес таким голосом, что может заставить задрожать гору, – запомни это.

И швыряет чашу на землю.

– Нет! – кричу я и бросаюсь за ней.

Но промахиваюсь, распластавшись на мраморном полу и ударившись так, что вышибает дух, пока мой знак разлетается на тысячу осколков.

– Нет, нет, нет, нет…

Я в отчаянии тянусь к одному из осколков в надежде, что этого хватит, но я не исчезаю. Я все еще валяюсь у ног Ареса, и осознание, что я только что с собой сделала, ранит так, как будто он взял копье, привязанное к спине, и пронзил меня им.

Но никто не успевает пошевелиться, как ужасный звук, какой может издать ворчливый дракон, которого пробудили ото сна, – нет, четыре дракона, – заставляет меня зажать уши руками. И не только меня одну. Оставшиеся поборники делают то же самое.

Даймоны в вихре перьев и ярости хватают Ареса за руки и летят с ним прочь.

– Нет! – кричит Нив.

Ее золотисто-рыжие волосы собраны в кудрявые хвостики. Зеленое платье с короткой юбкой в складку, колыхающейся на каждом шагу, напоминает мне одежку куклы-пупса. Нив устремляется ко мне:

– Тупая сука!

Я резко отползаю. Но что-то позади меня заставляет ее вдруг остановиться. Краска спадает с ее лица так быстро, будто ее высасывает вампир, а голубые глаза и веснушки начинают резко выделяться.

– Арес вмешался, а это и впрямь против правил, – говорит Аид со своего места на том конце платформы.

Он отталкивается от стены и идет к нам. И тогда я вижу. То, как поборники торопливо рассыпаются в стороны, пока он идет среди них… равно как боги и богини, хоть и не так явно. Как будто он сеет смерть на своем пути и к нему нельзя приближаться.

Так всегда бывает, куда бы он ни пошел?

Я, пошатываясь, встаю на ноги, как раз когда он доходит до меня.

Аид все так же меряет Нив взглядом. Он доходит до нас и сообщает ей:

– Это было мелкое нарушение, и он получит соответствующее наказание. На тебя это не повлияет. Продолжай искать свой знак.

Если бы злобные взгляды были кинжалами, то тот, что поборница Ареса метнула в меня, пробил бы мне сердце. Я вычеркиваю ее из списка потенциальных союзников.

Прежде чем Аид успевает накинуться на меня, я хватаю его под руку. Не знаю почему. Может, чтобы уцепиться за что-то крепкое. Его мышцы напрягаются под моим касанием, но это едва ли перебивает мою начинающуюся панику, когда я осознаю последствия.

– Я… я не смогу… – Теперь я не получу дары. Я буду единственной поборницей, начавшей Тигель без магической поддержки.

Если мне раньше казалось, что у меня неприятности…

Аид скидывает мою руку, и у меня падает сердце. Он уже со мной покончил, готов меня бросить, и меня сгибает пополам. Но Аид берет меня за плечи, приближая свое лицо к моему, и глядит прямо в глаза.

– Любой Подвиг, что входит в Тигель, никогда нельзя совершить лишь одним способом.

Мой разум не поспевает за его словами, и я хмурюсь:

– Что?

Аид слегка сжимает мои плечи:

– Способ не один. Найди его.

Я даже первый-то не нашла. Это был Зэй. Я всего лишь была внимательна.

Я оглядываюсь на поборников, ведущих бурные поиски. С чего мне вообще начать?

Аид вздыхает:

– Попробуй вспомнить, что я сказал тебе об этой игре в самом начале.

– Довольно. – Эти слова прорычал Зевс. – Ты сам ужасно близок к тому, чтобы вмешаться, брат.

Уголок губ Аида дергается, но он отпускает меня и внезапно настолько очаровательно улыбается, что на секунду меня слепит и я не могу перевести дух. Оказывается, у бога смерти на щеках ямочки.

– Разумеется, – говорит он.

Аид уходит, оставляя меня в попытках вспомнить, какого Тартара он говорил.

Что-то о… О небеса, о чем это было?

«Лайра, а ну соберись, тряпка».

Обычно голос в голове принадлежит мне. Но порой там возникает Феликс или воспоминания о том, как он меня наставлял.

Я быстро подбираю и отбрасываю еще с десяток предметов, и, когда ни один из них меня никуда не переносит, у меня опускаются плечи. Я прижимаю к груди ярко-зеленую чашу, а взгляд мой мечется от предмета к предмету. Мне нужен план. Мне не хватит времени перебрать все – да и вряд ли тут остался какой-то предмет, что перенесет меня к финалу испытания.

Я делаю глубокий вдох. Паника никуда меня не приведет. Мне нужно думать. О чем именно говорил Аид, чтоб его? «Испытание сие таинственно, но будут знаки».

Он что-то имел в виду? А не просто отказывался мне помочь, козлина такая?

«Думай, Лайра. О чем он мог говорить?»

Я выделяю важные слова. Испытание. Таинственный. Знаки.

Мои пальцы так крепко сжимают чашу, что грубый краешек впивается мне в ладонь. Я уже хочу ее отставить, когда меня что-то как будто колет. Да что за бог в принципе позволит какому-то дефекту оказаться на своем артефакте?

Я вновь пробегаю пальцами по грубому краю и осознаю, что это не ошибка… Вдоль края идут крохотные пупырышки. Тайнопись!

Я не смею взглянуть в направлении Аида, пробегая пальцами по краю гладкой мраморной чаши.

«Пожалуйста, пусть я буду права».

– Что она делает, во имя Олимпа? – Кажется, это голос Афины. Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть.

Закрыв глаза, я следую пальцами вдоль неровностей в виде точек и тире, вроде азбуки Морзе. Колокольчик продолжает звенеть: поборники находят свои знаки.

Но я не теряю концентрации, читая код на чаше. Указания.

В правилах сказано: если ты доберешься до своего бога и богини, то получишь дары. И вроде бы как знак был единственным способом добраться до них, так сказать, у финишной черты. Но в правилах не сказано, что нельзя найти путь к своему покровителю самому.

Я быстро ставлю чашу и подбираю новую вещь, ощупывая и находя тот же узор из неровностей. Должно быть, здесь на каждом предмете те же указания, от которых надежда в моей груди вянет, как гортензии вблизи расстроенной Деметры.

Я поднимаю глаза на тропу, которая почти полностью состоит из ступеней, вьющихся вокруг горного склона и уводящих в центр Олимпа, и мое полное надежды сердце снова уходит в пятки, где его можно растоптать.

«Чтоб меня».

Звучит гонг.

– Пять минут. Боги и богини, идите и ждите своих поборников в назначенном месте.

Я никогда не успею вовремя.

Из ниоткуда рядом со мной появляется Аид:

– Иди.

Я вскидываю подбородок и делаю глубокий вдох. Я ведь не зря всю жизнь расхаживала по крутым холмам Сан-Франциско.

Я хватаюсь за руку Аида, чтобы удержать равновесие, пока скидываю с ног модные туфли на шпильках.

А потом бросаю их на землю и бегу вверх по лестнице.

15

Работай, сука такая!

Лестница крутая, винтовая… и мраморная. Мрамор скользкий. Очень скоро мои ноги и легкие начинают гореть, а дыхание становится таким громким, что я пыхчу, как маленький паровозик, который не смог, а еще я поскальзываюсь, что замедляет меня только сильнее.

Краем глаза я замечаю какое-то движение наверху, но я слишком сосредоточена, не давая ступенькам размываться, так что не вижу, какое именно. Я заворачиваю за поворот – и отпрыгиваю назад: на меня вылетает огромная голова с распахнутой пастью, полной острейших зубов. Трубный рык отражается от гор вокруг, когда гидра выпрямляется, блокируя лестницу и бросая мне вызов. Семь ее голов мечутся и огрызаются друг на друга, три из них сосредоточены на мне.

Я практически чувствую, как колесница Аполлона движет солнце по небу. Оставшееся мне время, чтобы добраться до вершины, тает. Я не смогла бы сражаться с чудовищем, даже будь у меня оружие, а его нет.

Гидра таращится на меня, я – на нее.

Серебряная бабочка пролетает за одной из голов, и я задыхаюсь на миг. Чудовище раскачивается и щелкает челюстями, перекрывая мне путь, но не нападает. Я смотрю, как бабочка порхает кругами за спиной гигантской твари. Стоп. Нет. Я смотрю на бабочку… сквозь тварь.

Это что, иллюзия? Как еда или гаргулья?

И что мне делать? У меня кончается время.

Сердце колотится, я делаю глубокий вдох, опускаю взгляд вниз и иду. Я пру прямо на гидру и поскуливаю, когда желтоватые зазубренные зубы смыкаются вокруг меня, а я попадаю в разверстую пасть. Но как только я прикасаюсь к ней, все исчезает струйкой дыма, и на лестнице уже ничего нет.

Я пошатываюсь и перевожу дыхание. У меня нет сомнений, что бабочку послал мне Аид. Я расцелую этого проклятого бога смерти, когда доберусь до него.

На этой мысли я оступаюсь и чуть не падаю, но умудряюсь удержаться на ногах. По пути наверх мне приходится пройти еще две иллюзии: циклопа и грифона, но теперь я знаю, что надо просто ломиться сквозь них. Они не задерживают меня ни на секунду.

Сейчас я уже выдыхаюсь. Не могу достаточно быстро проталкивать кислород в легкие. Такое чувство, что у меня на ногах тысячи грузил, и я топаю по лестнице, не чувствуя стоп.

Я замедляюсь.

И замедляюсь.

И замедляюсь.

Пока не начинаю втягивать себя наверх по перилам. Бун справился бы лучше. Преисподние, да любой заложник, кроме меня.

«Я должна быть уже близко, да?»

Я морщусь. По крайней мере, уже видна вершина, но мое тело не донесет меня туда. Вовремя – не донесет.

– И ты называешь это попытками?

На секунду мне кажется, что у меня галлюцинации и передо мной Феликс, пока я не заставляю себя собраться и понять, что это Аид стоит на верхней ступеньке. Интересно, так высоко на Олимп – считается? Если я доберусь до него, то я победила?

– Я знаю, что ты можешь лучше, Лайра.

Мудила. Этот бог засунул меня сюда, еще и стебаться будет? Горячая злость вспенивается у меня в груди и прожигает все до кончиков пальцев ног, давая такой нужный заряд адреналина, который со свистом проносится по мышцам и на миг очищает разум.

Я заставляю себя двигаться. Двигаться быстрее, чем того хочет мое тело. Двигаться быстрее, чем следовало бы. И я расплачиваюсь за это. Каждый нерв корчится от боли, как в пламени. Зрение начинает отказывать, тьма сгущается по краям, делая его туннельным. Но я цепляюсь за оставшийся ориентир в виде Аида и не останавливаюсь.

Я даже не останавливаюсь, когда звучит гонг и у меня замирает сердце. Но не то чтобы сердце могло доволочь меня до верха лестницы. Во мне не осталось ничего, кроме абсолютной воли.

– Шевелись! – орет Аид. Как будто ему есть разница, успею ли я.

И тут гонг звучит снова. Наверное, теперь он отсчитывает секунды, отмечая заканчивающееся время. Перепрыгивая через ступеньку, я несусь в ритме набата.

– Пять! – кричит Аид.

Он еще и отсчитывает.

«Дерьмо».

– Четыре!

«Продолжай». Я ускоряюсь, хотя ноги сейчас похожи на мешки с песком, и молюсь, чтобы не пропустить ступеньку. Если я сейчас споткнусь – все кончено.

– Три!

«Уже почти».

– Две!

«Мы почти успеваем».

Мне не хватает до него еще метра полтора-два. У меня нет выбора… Я прыгаю и лечу в воздухе, и на краткий миг мне кажется, что я могу добраться до верха целой, пока гравитация не дергает меня вниз, и я плюхаюсь ничком на ступени, и шоковый удар боли взрывается в слишком многих частях меня – всех тех частях, что встретились с острыми углами.

И с последним ударом гонга моя ладонь приземляется на полированную черную кожу на кончике туфли Аида.

Я справилась? Звон все еще тает в воздухе, а я еще на ступенях. Я спра…

Сосущее чувство, как в тот раз, когда я попала в отлив на океане и он утягивал меня. И вдруг я оказываюсь не на ступенях, а на ровном, гладком, благословенно холодном полу. Я умудряюсь с трудом подняться на четвереньки, но я слишком вымотана, чтобы поднять голову, и в глазах все еще муть. Дыхание резкое и с хрипами: вдох-выдох, вдох-выдох, как будто я все еще бегу.

Огненно-пламенный раскат голоса достигает меня откуда-то издалека:

– Я знал, что тебя хватит на это.

Я поднимаю голову, улыбаюсь Аиду… а потом блюю на его модные туфли.

16

Почему со мной так всегда?

Если что и должно принести мне наказание от бога, так это вываливание остатков своего скудного ужина прямо на его обувь. Поэтому я вздрагиваю, когда Аид наклоняется. Вот только он отводит мне волосы от лица и держит, пока я перевожу дыхание.

– Тебе все равно не нравились эти боты, – бормочу я, хватая ртом воздух, а потом отползаю от его странным образом утешающего прикосновения, а еще и от лужи, потому что гадость.

– Отдаю тебе должное, Лайра Керес. Ты непредсказуема.

Было бы неплохо улучить момент и развить тему, но тошнота снова подкатывает к горлу. На сей раз я сдерживаюсь. К сожалению, для меня рвота – это заразительно. Если я ее вижу, слышу или чую, то добавляю еще.

– Сейчас.

Над моей головой раздается щелчок пальцами, и рвота исчезает. И не только: передо мной появляется рука Аида с чашкой ледяной воды, такой холодной, что стекло уже запотело.

Если кто и ведет себя непредсказуемо, так это он.

Я беру чашку и с благодарностью выхлебываю холодную жидкость вперемешку с быстрыми вдохами, втягивая воздух в изголодавшиеся по нему легкие. Я сосредоточиваюсь на этом, на возвращении телу работоспособности, пока не умудряюсь продышаться настолько, чтобы заговорить.

И только тогда наконец-то смотрю на Аида.

– Спасибо.

Надеюсь, он знает, что я благодарю его не только за то, что он достойно повел себя сейчас, но и за бабочку, и за тайнопись, и за то, что он разозлил меня настолько, что я втопила, а ведь он наверняка таким образом нарушил правила о невмешательстве, и его просто не поймали, в отличие от Ареса. Так что я ничего такого не буду говорить вслух.

Аид садится передо мной на корточки, опустив руки, испытующе глядя на меня.

– Я не тот, кого благодарят, Лайра. Я тот, кого боятся.

Типа как все рассыпаются прочь от него каждый раз, как он подходит ближе? Или он подыгрывает своей репутации, в чем я уже начинаю сомневаться? Будь он правда злым или бесчувственным, он бы не дал мне воды.

– Считай, что я дрожу от страха, аж тапки сваливаются.

Его губы дергаются:

– На тебе нет тапок. И вообще никакой обуви.

– Я бы никогда не добралась сюда на каблуках.

Образы сломанных лодыжек и сотрясений проносятся у меня в голове, и я слегка содрогаюсь.

– А остальной твой костюм? – спрашивает Аид.

Я перевожу взгляд вниз. Сейчас я только в брюках и блузке: прекрасный пиджак я содрала с себя где-то по пути наверх.

– Он мешался.

– Понятно…

Я снова отхлебываю воды.

– Итак… ты желаешь получить свои дары или нет? Ты точно их заслужила.

О боги. Причина, по которой я изначально чуть не убилась, поднимаясь сюда. Аид протягивает руку, и после краткого колебания я принимаю ее и позволяю поднять себя на ноги. И вот только тогда удосуживаюсь оглядеться.

Комната совсем не такая, какую я ожидала увидеть. Не греческий стиль – возможно, викторианский? Стены обиты красной шелковистой парчой с изысканными черными панелями в основании. Красные бархатные шторы занавешивают дверь и окна. Вся мебель – стол, стулья и кушетка – сделана из черного дерева и красного бархата. А потолок… У основания люстры свернулся дракон, вырезанный из черного дерева.

– И где именно мы находимся?

– Все еще на Олимпе. – Голос его стал сухим, как пыль во время засухи. – Это комната в моем доме.

Серьезно?

– Я думала, ты никогда не остаешься на Олимпе.

– Не остаюсь.

Я поднимаю брови, осматриваясь вокруг:

– Понятно. Так они что, просто… придерживают для тебя местечко?

– Что-то вроде того.

– Декор выбирал не ты. – Это не вопрос.

Его глаза легонько щурятся.

– Это все Адди устроила. Ее вкусы часто бывают несколько чересчур.

Только сейчас в его голосе есть легкий оттенок, который почти похож на приязнь. К Афродите? К богине, о которой он меня предупреждал?

Я морщу нос:

– Видимо, она не получала извещение о том, что ты питаешь отвращение к ожиданиям.

Аид давится звуком, похожим на смешок.

– Вряд ли я ей когда-то об этом говорил. – Он отводит взгляд. – И потом, я здесь не обитаю, а она была рада этим заняться.

У меня теплеет в груди, и я немедленно давлю все сантименты. Вот что мне точно не нужно, так это считать Аида чем-то большим, чем он есть – богом смерти, который бессердечно затащил меня в этот бардак.

Я не должна думать, что он может быть милым.

– Итак. – Аид распрямляет плечи. – Лайра Керес, я присуждаю тебе два дара для вспоможения во время Тигля.

– Как формально. А нельзя быстренько со всем этим закончить?

Он задумчиво смотрит на меня:

– Я бы мог не давать тебе никаких даров.

Я равнодушно смотрю на него:

– Знаешь, если дар приходится зарабатывать, то это уже не дар. Надо бы называть их призами.

Аид вздыхает, лицо его приобретает скучающее выражение.

– Так ты хочешь получить дары или нет?

17

За сомнительного победителя…

Если я не буду осторожна, выйдет так, что я бежала по этой лестнице и блевала ему на обувь впустую. Так что я натягиваю на губы сладкую улыбочку:

– Разумеется, я хочу получить свои призы.

– Я так и думал. – А вот он и снова стал сволочью. – Первый дар выбирает тебя.

– А остальные занимаются этим в своих личных домах?

Раздражение оттого, что я его перебила, искажает его черты, потом исчезает.

– Да. Если мы не будем знать, какие дары получили другие, будет гораздо…

– Сложнее, но интереснее. Я поняла. – Я закатываю глаза. – Вы, боги, любите поразвлечься.

Его взгляд становится насмешливым, а идеальные губы кривятся.

– Не включай меня в их ряды. Я не имею отношения к Анаксианским войнам, равно как и к их Тиглю.

Значит, в этот раз он вмешался по доброй воле, и не только для того, чтобы наказать меня. Любопытство вспыхивает с такой силой, что комната уходит на задний план: мое внимание сосредоточено на нем, и только на нем.

– Тогда почему сейчас?

Лицо Аида напрягается всего на мгновение, прежде чем он снова расслабляется. Но я замечаю. Он допустил ошибку, сказав мне это.

– Скажем так, мне надо выиграть другую игру.

Я моргаю, глядя на него:

– А я твоя пешка?

Спустя секунду он пожимает плечами – такой беззаботный, такой бессердечно-обыденный жест.

Я медленно и глубоко выдыхаю, очень стараясь не потерять спокойствие и не дать богу смерти коленом по яйцам. Чем дольше я рядом с ним, тем больше я забываю, кто и что он такое. А об этом очень опасно забывать.

– Как насчет того, чтобы перейти к призам?

– Осторожнее, – предупреждает он, и мне кажется, что огонь в жаровнях по углам слегка клонится в мою сторону. – Ты забавляешь меня… пока что.

Другими словами, я не столкнусь с последствиями, пока продолжаю забавлять его.

Я слишком устала, чтобы с этим разбираться, так что поступаю так же, как поступала с Феликсом, когда он гнул пальцы. Скромно опускаю взгляд, как послушная маленькая смертная, складываю перед собой ручки и жду.

До меня долетает тяжкий вздох.

– Ты просто наказание, – бормочет Аид, затем стаскивает пиджак. Потом закатывает рукава, как будто больше не может позволить этой одежде сдерживать себя.

Я отвожу взгляд.

«Предплечья не сексуальные. Это просто части тела».

– Вот. – Он берет мою правую руку в свою, притискивает ладонь к ладони, потом закрывает глаза и шепчет несколько слов, которые я не разбираю. Почти сразу же он бросает взгляд на наши руки.

Нет, не на наши руки. На свое предплечье.

Как будто он разбудил спящих духов, от его касания проявляются линии, и я таращусь на то, как на его коже материализуются татуировки, которых не было секунду назад. Не татуировки, точнее, не черные линии пигмента. Эти – цветные и блестящие, и каждый набор простых линий складывается в животное: синяя сова, зеленая пантера, пурпурная лиса, красный тарантул и… крохотная и очаровательная серебряная бабочка.

Они двигаются по его коже, как живые: тарантул приветствует бабочку чем-то вроде взмаха одной из лапок, сова хлопает крыльями на ощерившуюся пантеру. Я не могу отвести взгляд, эти чары пленяют меня.

Сова отдельно вопросительно смотрит на Аида. Спрашивает разрешения, наверное?

– Все в порядке. Идите к своей новой хозяйке и помогайте ей, – приказывает Аид.

Тарантул ближе всех к нашим сомкнутым ладоням, он начинает двигаться первым, сбегая с кожи бога на мою, и я ахаю от ощущения крохотных пузырьков, когда он находит новый дом на моем запястье. Затем вперед крадется лиса, ее хвост последним исчезает с ладони Аида, прежде чем она устраивается на моей руке, обвивает хвостом лапы и с любопытством склоняет голову набок. Другие звери следуют за ними, выбирая место на моей коже и моргая на меня.

Все, кроме бабочки.

– Ты тоже, – говорит Аид. Но она остается на месте, медленно взмахивая крыльями.

– Кажется, не только я тебя не слушаюсь, – шепчу я.

Его взгляд взлетает к моему лицу, но я не ловлю его.

– Все хорошо, – говорю я верному маленькому существу. – Ты можешь остаться с ним.

– Ты обещала подчиняться мне, Лайра.

Я поднимаю брови, потом выдаю свою самую милую улыбку:

– Правда?

Я ни разу не соглашалась на это.

Аид отпускает мою руку, тепло от его жесткой ладони на моей исчезает… и его отсутствие ощущается как потеря.

«Приди в себя».

– Тебе повезло, – говорит он наконец. – Они не покидали моей руки ради кого-то другого с тех пор, как мать дала их мне.

Его мать? Титанида Рея? Сущность, с которой он и его братья сражались и которую заперли в Тартаре вместе с остальными титанами. Это от нее? Я таращусь на татуировки.

– Проведи пальцем от локтя до запястья, – говорит мне Аид.

Когда я так делаю, звери исчезают, закрывая глаза и ложась, впитываясь в мою кожу и истаивая на ней.

– Ого, – шепчу я.

– Теперь, когда ты их разбудишь, они будут тебя слушаться.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

– И что они будут делать?

– Все, что тебе нужно. Могут приносить тебе предметы. Или можешь отправить их собирать информацию: разведать лучший маршрут, подслушать разговоры, шпионить за другими поборниками. – Он поджимает губы. – Может, и за богами, если осторожно.

Звучит как хороший способ заработать себе еще одно проклятье.

– Тебе не обязательно отправлять их всех разом, – говорит Аид. – Как и у зверей, которых они изображают, у каждого есть разные полезные таланты.

Я снова смотрю на свою кожу, которая сейчас чистая, как будто там никого и не было никогда. Как будто они не спят под ее поверхностью.

Аид откашливается:

– Еще тебе разрешен дар от меня лично…

Он делает паузу.

Достаточно долгую, чтобы до меня дошло. Бог смерти… колеблется.

Он опускает взгляд.

– Я предлагаю тебе поцелуй.

К этому моменту мне стоило бы переставать впадать в шок, особенно от Аида, но эффект от этих слов отдается, как камертон от удара о металл. Меня пробирает до самого нутра, где разгорается новое чувство. Непростое чувство.

Преследующее чувство.

Меня никогда не целовали. Я не должна этого хотеть. Или должна? Или это просто любопытство?

Аид подходит ко мне, заставляя меня задрать голову.

– Этот поцелуй оставит на тебе метку, что ты моя.

За менее чем двадцать четыре часа с нашего знакомства я испытала тысячу различных чувств к этому богу: страх, ненависть, раздражение, зависть, досаду, злобную признательность. Большая часть этих эмоций шла параллельно с яростью, вспыхивавшей и затухавшей при каждом событии.

Я не заслужила этого. Ничего из этого.

Так что никто не удивлен больше меня, когда слово «моя», произнесенное этим шелковым голосом, с этим ртутным взглядом, прикованным к моему лицу, вызывает дрожь в животе, как будто все его драгоценные бабочки заперты внутри меня.

Нет. Определенно нет. До ужаса нет. Очень твердое «нет». Я и так не собираюсь крутить роман ни с одним из бессмертных, но с этим – особенно.

Я делаю маленький шажок назад и хмурюсь.

– Что это еще за дар?

Он смотрит на меня в упор:

– Эта метка даст тебе безопасный проход через Нижний мир, чтобы ты смогла вернуться в Верхний мир и не застрять там, внизу.

– О.

Я не отодвигаюсь, когда он приближается еще на шаг. Это дар, который стоит получить, даже если он включает в себя поцелуй.

Аид делает еще шаг, и его запоминающийся запах горького шоколада окружает меня. Он нежно цепляет меня за подбородок пальцами, затем медленно наклоняется. Вот только о нейтральном братском поцелуе он явно не думает: его губы оказываются над моими, почти соприкасаясь.

Его дыхание теплом парит над моей кожей, прежде чем я понимаю, что он делает, и прерывисто выдыхаю.

Аид немедленно замирает, поднимает взгляд, встречаясь с моим, но не отодвигается.

– Проблемы?

– Ты не можешь поцеловать меня просто в щеку или в лоб? – Боги, я говорю как закоренелая девственница. Я она и есть, но не обязательно так говорить.

Спустя секунду он медленно качает головой:

– Это так не работает. Ты хочешь другой дар?

Нет. От такого дара не отказываются. Хуже, я не должна хотеть поцеловать его, но любопытство крепко поймало меня в когти. Не то чтобы я рисковала своим сердцем.

«Это просто поцелуй, Лайра».

Решение принято, я закрываю глаза и поднимаю лицо к его лицу, как подсолнух следует за Аполлоном.

– Давай.

Он не двигается так долго, что я снова едва не открываю глаза, но в этот момент его губы касаются моих.

Сперва мягко, но самое удивительное не в этом. А в том, что он не просто чмокает меня, и на этом все. Вместо этого он легко трогает меня снова и снова, прежде чем прижаться своими губами к моим еще плотнее. Он лишь слегка прикасается пальцами к моему подбородку и губами к моим губам, но его тепло достигает меня… везде.

Его губы мягко раздвигают мои, сминают их, дразнят, становятся все более требовательными, и я не отстраняюсь. Я слишком увлечена всем в этом процессе. У меня кружится голова, и я теряю себя в пространстве. Я раскрываюсь под его прикосновениями и подаюсь к нему, и он не колеблется, и поцелуй обретает жар и собственную жизнь, он грабит, и присваивает, и берет, хотя и дает тоже.

И я не хочу останавливаться.

Потому что поцелуи бога смерти… вкусны.

Жажда требует большего, а его шоколадный запах окутывает меня, смешиваясь с его вкусом.

Аид издает глубокий гортанный звук, затем его поцелуй снова меняется, становясь жадным, горячим и грозным, как хищник, которым он и является, – я знаю, – но для меня слишком поздно. Слишком поздно по очень многим причинам. Я растворилась в своем отклике. Отвечаю ему поцелуем на поцелуй с жаром и безрассудным, опьяняющим риском. Беззащитно, и, несомненно, уязвимо, и все же по-своему сильно, потому что он стонет.

Аид стонет.

И без каких-либо предупреждений в этом касании проявляется его сила. Она проносится сквозь меня диким пожаром ощущений, обжигая все нервы до самого маленького, каждый сантиметр тела, распространяясь от моих губ. Его магия вспыхивает и впитывается в мою кожу и проникает под нее, чтобы улечься там в ожидании, как его татуировки.

И я становлюсь его.

Меня охватывает невольная дрожь. Вслед за ней – когда жар стихает и магия успокаивается – приходит отрезвление: понимание того, где мы, и единственной причины, по которой он меня целует. И я становлюсь неподвижной, как труп, под его касанием. Аид, должно быть, замечает перемену во мне, потому что – пусть он все еще мягко сжимает мой подбородок – я чувствую, как он слегка отстраняется.

Я открываю глаза и без слов таращусь на бога, задержав дыхание, – ведь что я вообще могу сейчас сказать?

– Мне было любопытно… – шепчет он скорее себе, чем мне. Его серебряные глаза сверкают так, будто их коснулся звездный свет, и на одну дичайшую секунду мне кажется, что его трясет, как и меня.

Но потом он выдает понимающую усмешку.

Будь я проклята, если буду стоять тут и смущенно прятать взгляд, как девочка, только что получившая свой первый поцелуй. Вместо этого я хмурюсь и говорю первое, что приходит на ум:

– Ну конечно, бог смерти целуется как демон.

18

И снова к началу

Новый удар колокола заставляет меня отвернуться, отрывая взгляд от глаз Аида и высвобождая подбородок.

Он говорит только одно:

– Этот колокол – сигнал воссоединиться с остальными.

Раскатав рукава рубашки и снова надев пиджак, Аид поворачивается и формальным жестом, который я видела только в кино про ушедшие эпохи, предлагает мне локоть.

И все? Сперва целовать меня до жаркой дымки перед глазами, а потом вернуться к делу?

Я хмурюсь, и он кивает на выставленный локоть. Как только я кладу ладонь ему на рукав, мы исчезаем и снова появляемся на платформе, на которой теперь нет ни еды, ни вещей.

Остальные боги ждут. И снова злобно пырятся.

Зевс фыркает:

– Впервые за два тысячелетия Тигля все поборники получили свои дары.

Он бросает на меня взгляд. Мне кажется или в его глазах просверкнула молния?

Я не понимаю, что впиваюсь пальцами в руку Аида, пока он не накрывает мою ладонь своей. И я заставляю мышцы расслабиться.

– Что с ее туфлями? – спрашивает Гера, оглядывая меня с головы до ног.

– С туфлями? – Один только смешок Афродиты звучит как акустический грех. – Что стало с ее блузкой? – Потом она цокает языком. – Спать с поборниками не запрещено, разумеется, но, Аид, уже? Быстро ты.

Ее поддразнивания напоминают мне о Буне. Опыт подсказывает, что вместо того, чтобы плеваться, краснеть и отрицать, лучше ничего не говорить и принять скучающий вид. Что я и делаю.

Аид легким соблазнительным касанием проводит пальцем по моим костяшкам.

– Это будет не здесь, и это будет не наспех. – Он смотрит на обоих своих братьев. – И мне не придется превращаться в животное, чтобы ее убедить.

О. Мои. Боги.

Вверх по моей шее ползет жар. Вот не мог он тоже просто ничего не сказать? Разве это так сложно?

Воздух трещит от разрядов электричества, легких, но явственных, и мне кажется, Зевс сейчас сорвется. Пока Гера не вкладывает свои пальцы в его.

– Давай не будем, – мягко успокаивает она. – Ты знаешь, он живет ради того, чтобы тебя дразнить.

Через секунду плечи Зевса расслабляются. А потом он делает шаг вперед, чтобы все взгляды сошлись на нем. Он снова главный.

– Вы будете жить здесь, на Олимпе, со своими покровителями, когда не будете участвовать в одном из Подвигов.

Не один и не два поборника морщатся, бледнеют или сглатывают. А вот мое состояние приближается к полноценной панике. Жить… с Аидом. С Аидом.

Зевс не обращает внимания на наши реакции.

– Мы надеемся, что вам понравится на Олимпе. Ваш первый официальный Подвиг начнется завтра.

Жду не дождусь.

Прежде чем я случайно сбалтываю это вслух, перед глазами все снова мигает. Как и в тот раз, когда мы перемещались на Олимп, переход завершается во тьме без звуков и ощущений, кроме предплечья под моей ладонью, – ни давления, ни движения, ничего.

Когда зрение возвращается с резким «вжух», я обнаруживаю себя… Стоп. Где это я? Я обозреваю «утопленную» гостиную огромной квартиры. Это… там, где я думаю? Виды из окон от пола до потолка это подтверждают: я где-то в Сан-Франциско.

– Это твой пентхаус?

– Да. – Его дыхание задевает мои волосы.

– Я думала, поборники должны жить на Олимпе, пока Тигель не закончится.

– И ты живешь. Мы лишь пришли в гости, и это все еще моя территория. Есть разница.

Я начинаю чувствовать, что Аиду нравится наблюдать, насколько правила могут прогнуться под него.

Я отступаю назад, сосредоточивая внимание не на нем, а на комнате.

Никакого греческого декора, ни намека на него. Думаю, от Аида этого следовало ожидать. Богачей в этом городе обычно благословляет Зевс, ведь они тешат его колоссальное эго, в том числе окружая себя всем, что относится к Древней Греции. А эта комната может похвастаться смесью предметов различных культур и эпох, разбросанных среди современной мебели из хрома и черной кожи.

И ни одной фотографии или личной вещи. Я знаю, фотоаппараты – достаточно недавнее изобретение, а этот парень стар, но все-таки: никаких рисованных семейных портретов или памятных вещиц любого вида.

– Расскажи мне больше о своем проклятье, – говорит Аид.

Я слегка отступаю назад.

– Я думала, ты знаешь или увидел… не знаю… какую-то метку.

– Нет.

– Зевс тебе не сказал?

– У богов нет чата, где мы делимся своими ежедневными проклятьями.

Я хмурюсь:

– Вы проклинаете смертных ежедневно?

– Нет. А раз он ничего сегодня не сказал… – Аид скрещивает руки на груди. – Я полагаю, он забыл.

Как же для них просто испортить кому-то жизнь и даже не удосужиться это запомнить.

– Я уже догадалась.

В его поведении ничего не меняется, но у меня складывается впечатление, что Аид… доволен? Или самодоволен? В причине я не уверена.

– Значит, проклятье состоит в том, что тебя нельзя любить?

Я киваю:

– Это значит, что никто не захочет работать со мной, чтобы пройти Подвиги. Не в плохом смысле. А в смутном: «Лучше держаться от нее подальше». Никто никак ко мне не привязывается, всем плевать, выживу я или умру. А в плане конкретных Подвигов – тут добавляется стимул в твоем лице.

Он равнодушно смотрит на меня.

– Ты бы мог отослать меня назад…

– Уже поздно. Когда даймоны спросили, хочет ли кто-то отказаться, это был твой последний шанс. Тигель заключает магический контракт между участвующими богами, подтверждая, что они закончат испытание. А когда поборники соглашаются участвовать, их включают в этот контракт.

– Это что, божественный вариант фразы «Читай гребаный мелкий шрифт»? – Мой голос срывается до писка, и я прочищаю горло. – Это реально надо было объяснить получше.

– Разницы бы не было никакой. Ты была моим единственным выбором.

Аид оставляет меня стоять посреди гостиной и выходит в фойе. А потом указывает на коридор:

– Твоя комната там. Третья дверь направо. Там встроенная ванная.

И он уходит, закрывая за собой дверь в конце коридора.

Я пялюсь ему вслед, более чем пораженная. А потом запрокидываю голову и, моргая, таращусь в потолок, который мог расписывать сам Микеланджело, – фреска изображает Нижний мир и все его уровни.

Где я рано или поздно окажусь, если не буду осторожна.

– Не нужно мне напоминать, – бормочу я в адрес Вселенной в целом. – Я уже поняла, что я в заднице.

19

Лазейки

Уж не знаю, чего я ожидала, но комната, на которую указал мне Аид, подчеркнуто женская, преимущественно в кремовых тонах, заставленная антикварной деревянной мебелью с лавандовыми акцентами в виде элементов декора и предметов искусства. Заглянув в распахнутую дверь в одной из стен, я замечаю огромную ванну на когтистых лапах и испускаю громкий вздох.

В логове Ордена было всего несколько общих ванных комнат, которыми пользовались мы все, таких узких, что я колотилась локтями о стены каждый раз, когда мыла голову или брила ноги, и там регулярно не было горячей воды.

Вот это – роскошь. Моя награда за пережитый дерьмовый день.

Я швыряю тиару на кровать, стаскиваю одежду, которая с самого начала не была моей, и через несколько минут погружаюсь в настоящее блаженство. Я на небесах.

Мои мышцы, уже начинающие каменеть после спринта по ступеням Олимпа, расслабляются в горячей воде, как будто тоже вздыхают. Сквозь пузырьки с запахом жасмина и ванили я наблюдаю, какими интересными фиолетовыми полосами наливаются синяки от моего падения плашмя на те самые ступени.

– Повезло, что я ничего не сломала. – Я откидываю голову на бортик ванной.

Но быть избитой в целом ненамного лучше. Первый официальный Подвиг завтра, а я буду с травмами, в то время как другие поборники идеально здоровые. Просто улет.

Что я такого сделала богиням Судьбы?

В конце концов вода остывает, и я заставляю себя выбраться из ванны. Я застываю в дверях при виде лавандовой пижамы – скромной, с длинными штанами и футболкой с короткими рукавами, и тут есть даже бюстгальтер без косточек и трусы, все свернуто и благопристойно ждет на кровати. Остальная одежда исчезла, но тиара все еще здесь.

Я качаю головой:

– Аид – хороший хозяин. Кто бы знал?

И только когда одеваюсь и откидываю покрывало, я наконец рассматриваю тиару: мне приходится взять ее в руки, чтобы убрать с кровати. И тут я застываю, как мраморная статуя, глядя на эту вещь.

– Не может быть…

Черного золота, крылья бабочки расходятся из центра, отделанного черными же драгоценными камнями. Сами крылья покрыты черными алмазами и жемчужинами. И вот на них я и смотрю не отрываясь.

Потому что черные жемчужины с розовым отливом мне знакомы. Слишком знакомы.

Я считаю их, потом пересчитываю.

Именно этого я и боялась. Их ровно шесть.

Я выполняю команду «Кругом!» с четкостью, которой позавидовал бы солдат, резким шагом выхожу из спальни и прохожу по всему пентхаусу. Останавливаюсь в центре гостиной, не очень уверенная, куда идти дальше. Звук блендера – подумать только! – раздается откуда-то слева, и я направляюсь к нему, чтобы обнаружить Аида на кухне. Волосы его влажные после душа, бледный локон спадает на лоб, а не зачесан назад. Бог переоделся в джинсы и бледно-голубую, видавшую виды футболку с надписью: «Конечно, мою собаку можно погладить».

Не будь я все еще так изумлена из-за тиары, я бы посмеялась, потому что его собака – Цербер, трехголовый адский пес, и всем известно, что он никого не жалует.

А еще Аид босиком.

Ну, я тоже, но он же бог. Я никогда за всю свою жизнь не представляла богов или богинь босиком. Тем более на кухне.

Он поднимает взгляд:

– Смузи?

В какое параллельное измерение я попала? Я качаю головой.

– Тогда сама возьми в холодильнике что захочешь.

Он машет рукой.

Как будто мы обычные люди. Делим квартиру, как будто все это не всерьез. Но это серьезно. Для меня это очень серьезно. Я не очень понимаю, как воспринимать этого Аида, который внезапно заботлив и вежлив, что кажется чем-то неправильным, вроде одежды на размер меньше.

– Не надо так.

Он хмурится:

– Не надо как?

– Вот этой всей вежливо-обаятельной темы.

– Так я успокаиваю людей, – говорит он.

Бог смерти пытается кого-то успокаивать? Какая тревожная мысль.

– Ты уверен, что это правда работает?

– До сих пор работало, – бормочет он.

Мы сбились с темы. Я рывком поднимаю руку, чтобы показать ему тиару.

– Скажи мне, что эти жемчужины не то, что я подумала.

Он бросает взгляд на тиару, потом возвращается к приготовлению смузи.

– Это они.

– Но почему ты… – Я останавливаюсь, затем начинаю заново: – По какой вообще причине ты…

– Они могут помочь тебе. – Он говорит это так обыденно, как будто перечисляет еду в холодильнике.

Я опускаю тиару.

– Ты уже выдал мне два дара. Тебе нельзя давать больше.

– Я дал тебе тиару до того, как даймоны сказали, что я больше не могу тебе помогать, и это не дар. Это деталь одежды.

Неубедительная лазейка по сравнению с теми, что я видела раньше, а воры хорошо ищут лазейки.

Я хмурюсь:

– Значит, жемчужины способны мне помочь?

– Да.

– Как?

– Если я тебе не скажу, то это точно будет не дар. Просто загадка, которую ты будешь разгадывать сама.

Я таращусь на него, и до меня наконец доходит то, что должно было дойти куда раньше:

– Ты знаешь все лазейки. Не так ли?

Его глаза чуть щурятся в улыбке, хотя губы не двигаются.

– Я отказываюсь отвечать, поскольку мои слова могут быть обращены против меня.

Потом он включает блендер, наполняя кухню шумом.

Другими словами, он знает.

Я плюхаюсь на стул возле здоровенного кухонного островка, напротив того места, где он стоит.

– Но… они же Персефоны, – говорю я, как только блендер останавливается.

Аид не реагирует на ее имя так, как я отчасти ожидала, – угрюмо и подавленно: «Не произноси ее имя, а не то…» – и так далее. Вместо этого он пожимает плечами:

– Сейчас они ей не помогут.

Помогут ей? Легенда гласит, что с их помощью он запер ее в Нижнем мире вместе с собой, а не помогал ей. Верно? Тысяча вопросов крутится в моей голове, как собаки за своими хвостами. Но я не произношу ни одного из них. В кои-то веки. Это не мое дело.

– Теперь они твои, – говорит Аид.

Мои. Мои жемчужины, которые делают нечто, что раньше помогало Персефоне. Что там про нее рассказывают? Ну, начать с того, что они были гранатовыми зернами.

– Мне их есть?

Его брови медленно поднимаются с… Это что же, выражение «нехотя впечатлен» от бога смерти?

– Я не могу тебе сказать, – отвечает он.

Значит, да, мне их есть.

– Я думала, осталось только четыре.

Он качает головой:

– Смертные всегда неверно понимают детали.

Ну, неудивительно.

Я пытаюсь размышлять:

– Гранатовые зерна Персефоны держали ее в Нижнем мире. – Я сейчас говорю с собой, вертя тиару так и сяк. – Или… может быть, доставляли ее туда? А я под защитой в Нижнем мире.

Это же оно, да?

Я смотрю прямо в светло-серебряные глаза, изучающие меня так, что мне хочется отвернуться. Он слишком пронзительный. Слишком… он.

– Я близка? – спрашиваю я.

– Ты определенно быстра, но придется подождать и выяснить.

Я загоняю назад жар румянца.

– Зачем мне нужна защита?

Он пожимает плечами:

– Похоже, ты притягиваешь опасность.

Его пауза повисает в воздухе.

Козел.

Но хотя бы я знаю, что близка. Способ сбежать с Подвига? Или защититься, когда мы на Олимпе. А это важно? Все равно двенадцать Подвигов и всего шесть зерен. Лучше приберегу этих красоток для клинической смерти.

Аид заканчивает делать смузи и несет его в гостиную, где включает телевизор.

– Сюда, – зовет он. – Тебе стоит изучить своих соперников.

Я следую за ним и понимаю, что он включил канал с новостями и трансляцией с открывающих церемоний. Смертные новостники уже показывают клипы с праздников по всему миру, обсуждают богов и, разумеется, их поборников, параметры которых перечисляют в процессе выяснения того, кто мы и почему были избраны.

На экране мелькает мое лицо – картинка, когда я, упрямо нахмурившись, стою в храме рядом с Аидом.

– Они пока не нашли на тебя ничего, кроме твоего имени заложницы, – довольно говорит он.

И не найдут. Мое существование было стерто, когда Орден принял меня, а там очень хороши в своем деле.

– Лайра Керес – загадка, – говорит комментатор, – но, думаю, загадка еще большая – почему Аид присоединился к Тиглю.

Я таращусь в экран, и слова вырываются сами собой:

– Почему я?

Аид выключает звук.

– Я выбрал тебя, потому что, когда мы познакомились, ты не отступила и не затрепетала, даже перед богом. – Он откидывает голову на диванную подушку, как будто внезапно устал. – Особенно перед богом смерти.

Я видела, как другие трепещут перед ним и избегают его. Даже боги, чьи взгляды наполнены страхом и каким-то любопытным желанием. Меня никогда не боялись, но я знаю, что такое одиночество в толпе.

И все же: он серьезно выбрал меня, потому что решил, что у меня может быть какой-то шанс? Не чтобы наказать меня, но потому, что ему понравилась моя… что? Наглость?

Я издаю едкий смешок. Я уже на грани истерики, но мне как-то плевать.

– Феликс всегда говорил, что длинный язык доведет меня до беды.

– Феликс? – спрашивает Аид.

– Мой босс в Ордене.

– Ясно.

От его взгляда хочется переминаться с ноги на ногу.

Я не совсем уверена, что верю в причину, по которой он выбрал меня своей поборницей, но, наверное, это хоть что-то. А вот тот факт, что ему был нужен тот, кто не отступит перед богами, внушает опасения.

– Ты уверен, что сможешь снять мое проклятье, если я одержу победу? – спрашиваю я.

Он кивает.

Я думаю об этом. Я никогда не представляла себе будущего без проклятья. Если честно, я никогда не позволяла себе представлять будущее дальше следующего приема пищи. Не потому, что опасалась, что могу умереть в любой момент: наши жизни в Ордене были не настолько опасными. Просто не было причины размышлять о том, что может и не случиться.

Я устраиваюсь на другом конце дивана и подбираю под себя ноги.

– Что за игры?

– Что?

– Игры, в которые я «о, так горда» играть от твоего имени. О чем вообще идет речь? Я так понимаю, веселой партии в блошки вряд ли стоит ожидать.

– Каждое состязание спланировано заранее, утверждено у даймонов и не может быть изменено после того, как начались Подвиги. И природа каждого не раскрывается, пока не наступает очередь соответствующего бога или богини.

Почему у меня ощущение, что это крайне уклончивый ответ?

– А в прошлом? Какими были те Подвиги?

Он отвечает не сразу, как будто раздумывает, сколько можно мне рассказать.

– Очень разными.

Туманно.

– Ну хоть широкими мазками опиши.

– Признаю, в прошлом я уделял этому недостаточно внимания.

Что?

– Тогда почему… – Забыли. На это он уже отвечал так же туманно. – Я планировщица. Я справлюсь лучше, если буду знать, чего ожидать.

– Скорее всего, Подвиг будет строиться вокруг добродетели того или иного бога или богини и их личных сил.

И тут я вспоминаю…

– С какой добродетелью буду ассоциироваться я?

Аид выгибает одну бровь:

– Так ты находишь меня добродетельным?

Ладно, полагаю, это отвечает на вопрос.

– Что еще? – спрашиваю я.

Он думает с минуту.

– В некоторых будет нечто вроде решения головоломок.

Хм-м-м… Головоломки… Смотря какие, но ладно.

– Я видел некоторые: как решение загадки или спасение невинного из беды.

Круто. Круто. Круто. Пока что неплохо.

– Несколько полос препятствий.

На тренировках я была не лучшей, но и не худшей.

– А некоторые будут как настоящие подвиги, – добавляет он.

Так я была права насчет этого?

– Типа сражения с гидрами и выдерживания тяжести мира за Атланта. Ловли гигантского кабана. Такие подвиги? – Мой голос становится громче с каждым словом. Я сегодня часто так делаю.

Аид пожимает плечами.

– Боги не умирают, – указываю я, в моем голосе добавляется злости, – а полубогов сложно убить.

– К чему это ты?

Злость кипит жарче, раскаляя мою кровь.

– Смертные не могут переродиться или использовать еще одну жизнь, чтобы перезапустить проклятую игру. – Я хватаю подушку с дивана и швыряю ее в Аида.

Она бьет его прямо по лицу, а потом падает на пол. Аид пялится на нее так, как будто никогда раньше не видел подушек, потом медленно поднимает взгляд на меня. Я ожидаю пылающей ярости, но он просто кажется потрясенным.

Наверное, никто никогда не кидал в Аида подушками.

– Ты ублюдок. Такой же, как и они.

Он поднимает брови, а затем выражение его лица и голос совсем немного смягчаются:

– Все будет хорошо, Лайра. Я буду рядом с тобой до самого конца.

Вмешиваться ему нельзя, значит, мне гарантирована аудиенция после смерти. Блестяще.

– Ты невероятен, – злобно рычу я.

Его улыбка становится дразнящей:

– Ты наконец заметила?

О. Мои. Боги. Я убью его, если сейчас не уйду.

Забрав тиару, я иду через гостиную в спальню, бормоча под нос все цветистые выражения, которые успела выучить в Ордене.

Я уже на полпути, когда слышу греховно веселый смешок. Ну конечно, Аид может смеяться в лицо неминуемой смерти. Очень жаль, что это мою маячащую впереди кончину он находит настолько забавной.

20

Что ты здесь делаешь?

Заложников учат спать вполглаза.

Не в буквальном смысле. Но мы спим чутко – и это один из самых первых и долгих уроков, когда тебе годами мешают и устраивают сюрпризы круглосуточно, пока ты не развиваешь рефлексы, которые предупреждают тебя о любой возможной угрозе. Что до меня, то я еще и слежу за всей поступающей добычей, поскольку у меня нет соседа и есть лишнее место, так что у меня не было выбора, кроме как сохранять эту привычку.

Не то чтобы я могу по-настоящему отдохнуть, учитывая, что будет завтра, но, когда я внезапно просыпаюсь среди ночи, сомнений у меня нет.

Что-то не так.

Я не открываю глаза. Не хочу, чтобы тот, кто находится в комнате, знал, что я все поняла. Притворившись, что переворачиваюсь во сне спиной к двери, я жду, и все мои чувства улавливают малейшие изменения.

Как же жаль, что при мне нет оружия.

Напряжение доходит до самого пика, и тогда мой рот зажимает чья-то ладонь. Я тут же начинаю брыкаться, но меня обхватывают рукой и разворачивают к себе лицом.

Вот тогда я и узнаю тонкий белый шрам в уголке рта. Я рывком поднимаю взгляд и вижу, как Бун Рунар смотрит на меня темными глазами.

– Чтоб тебя, Лайра, – шепчет он. – Успокойся, а то разбудишь его.

– Это тебя «чтоб», Бун, – шепчу я в ответ и рывком сажусь. – Ты меня напугал. Что ты тут делаешь?

Он смотрит на меня, сидя на корточках у моей кровати.

– Я? – Он качает головой. – А ты сама-то? Аид, Лайра? Серьезно? У этого бога трехголовый демонический пес в качестве питомца.

– Серьезно? А я-то думала, это бог милоты и света, – ворчу я.

Бун сердито смотрит на меня:

– Во что именно ты ввязалась?

– В туеву хучу неприятностей. Как ты узнал, что я здесь?

– В единственном доме Аида, который находится в Верхнем мире, горит свет, – сухо говорит Бун. – Весь мир знает.

А Бун не зря у нас мастер-вор: пробрался даже в то здание, куда закрыт вход. Как оказалось, очень не зря.

– Ладно. – Спорить с ним, пока я сижу на кровати в шелковой пижамке, просто нелепо. – Не важно. Тебя тут быть не должно. Почему ты вообще здесь?

На этом вопросе он серьезнеет.

– Чтобы помочь, если смогу.

Я подаюсь назад; меня рикошетом прошивает недоверие. Двенадцать лет мы знаем друг друга – с тех пор, как он пришел в наше логово, когда мне было одиннадцать. И, учитывая сегодняшний вечер, это второй раз, как он хочет мне помочь. В жизни.

Он понятия не имеет, что я буду делать. Как он мне поможет?

Бун плюхается на другой край кровати и шепотом стонет:

– Ух ты! Просто потрясно.

Матрасы в логове не слишком удобные. «Функциональные» – это еще по-доброму сказано.

Бун со стуком бросает на кровать спортивную сумку – не между нами, но перед собой. Потом открывает и начинает доставать разные вещи. И первые несколько – это одежда.

– Ты трогал мои шмотки? – У меня покалывает волоски на загривке. – Как ты попал в мою комнату?

– Феликс, – отвечает Бун.

Проглотив все вопросы, я смотрю, как он вытаскивает мои вещи из сумки. Наверное, вытряхнул все мои ящики. Не могу решить: то ли я смущаюсь, что он копался в моих шмотках, то ли сейчас уплыву на облачке счастья. Потому что он здесь. Ради меня.

Мой разум берет верх над чувствами, утихомиривая легкомыслие. По крайней мере, мне не придется полагаться на сомнительное чувство подобающего стиля у богов.

А дальше Бун достает…

– Разгрузка?

– Я не знал, что тебе придется делать. И принес все, что смог придумать. – Он пожимает плечами. – Я так подумал, что, если понадобится, ты хотя бы сможешь надеть это под одежду и припрятать кое-что из оружия ради самообороны.

Мне жжет глаза, и я быстро моргаю, аккуратно забирая жилет из его рук.

– Ну… ладно.

– Я уже туда упихал кое-чего.

Я поднимаю брови и начинаю рыться в карманах на молнии и сумочках, где обнаруживаю тщательно упакованные инструменты нашего ремесла: моток проволоки, кусачки, болторез, маленькую отвертку с несколькими сменными битами и даже маленький газовый резак.

Дело в том, что я тоже не знаю, что мне предстоит, но, учитывая то немногое, что описал Аид, воровские инструменты могут пригодиться. Уж точно не повредят.

Я дохожу до последнего кармана на спине, глубокого, с подкладкой из искусственной кожи, но в этот раз роняю то, что вынула, на постель и ахаю. Уставившись на блестящее серебристо-золотое оружие, лежащее там.

Моя реликвия.

21

Это реальность

Каждый заложник, сдавший экзамены на мастера-вора, магическим образом получает реликвию. Мы верим, что это дары от Гермеса для использования в нашем ремесле. Это единственная ценная вещь, которую нам не приходится красть или сдавать, чтобы наполнить казну Ордена.

Однако, будучи клерком, фактически я не сдавала экзамены. Не было церемонии. Ко мне не должно было попасть ни одной реликвии.

Но однажды на моей кровати появился этот топор.

Серебряный, с золотыми знаками, золотой же ручкой, конец которой обмотан бирюзовой кожей. Круглая печать с головой Зевса отделяет большое лезвие от малого, расположенного с тыльной стороны, больше похожего на наконечник копья.

Я предположила, что один из заложников сыграл злую шутку, чтобы меня застукали с чужой реликвией, но каждый раз, когда я сдавала его в казну, он волшебным образом возвращался ко мне. Никто – то есть абсолютно никто – не знает, что он у меня есть.

– Что это? – Я пытаюсь играть в наивность. Реликвия выглядит как обычная рукоять от оружия или инструмента, как если бы исчезло лезвие, и я вращаю ее так и сяк, как бы пытаясь понять, что это такое.

Бун закатывает глаза.

– Я знаю об этом последнюю пару лет, – говорит он.

И так и не сдал меня Феликсу? Я искоса смотрю на него:

– Откуда?

– Увидел, как ты тренировалась на полигоне как-то ночью, когда я поздно возвращался с неудачного дела, – отвечает он.

«О.

Что ж…

Взрывы и сера».

Я сглатываю.

Но Бун не закончил.

Следующим он вытаскивает набор отмычек. Но не эту дешевую здоровенную дуру, которую предоставляет нам Орден. Это личный набор Буна, за который он заплатил сам, и ради этой покупки ему пришлось дольше отрабатывать долг своей семьи. Набор маленький. Я смогу засунуть его в самый большой карман на спине жилета-разгрузки.

Но… я качаю головой. Он дорого ему стоил.

– Я не могу.

– Можешь, – настаивает Бун. – Я попользуюсь орденским, пока ты не вернешься.

Я смотрю на него в упор:

– Я могу не вернуться.

Он кривит губы, но ничего не говорит, пока не залезает обратно в спортивную сумку.

– И вот еще.

Он вынимает кожаный кисет на завязках: он слегка шуршит, а внутри что-то пощелкивает. Любопытство всегда меня подводило. Когда я немедленно не тянусь за кисетом, Бун подбрасывает его на ладони.

– Давай, Лайра-Лу-Ху. Ты же знаешь, что хочешь посмотреть.

Я вытаскиваю кисет у него из горсти, затем высыпаю содержимое на ладонь, и мои глаза округляются.

Зубы?

– Э-э… – Я смотрю на Буна. – Гадость?

– Моя реликвия, – говорит он так, будто это какая-то мелочь.

Я чуть не роняю их, и они постукивают у меня в ладони.

– Преисподние, Бун. Ты не можешь отдать их мне.

– Это моя реликвия. Я могу делать с ними что захочу. – Он пожимает плечами. – Они все равно не были полезны мне как вору, так что…

Я все еще не хочу их брать.

– Что это такое?

– Зубы дракона.

Зубы чисто-белые, коричневые у корней, и они все разной формы, но все напоминают мне древнее оружие. Одноручные длинные изогнутые мечи. Маленькие прямые кинжалы. Кальтропы с тремя шипами. И молотоподобные моляры, созданные крушить, а не рвать.

– Они такие…

– Впечатляющие?

– Маленькие.

Я поднимаю взгляд и вижу, как плечи Буна тихо трясутся.

– Их зачаровали, чтобы было проще носить, но работают они как надо. Ты сажаешь их в землю – любую землю, – и спустя пару минут из них вырастают костяные солдаты, которых не убить и которые подчиняются твоим приказам. Используй их с умом.

– Чем именно, по-твоему, я буду заниматься? – настороженно спрашиваю я. Он как будто представляет испытания, но я уверена, что это невозможно.

– Кто знает? – отвечает он. – Если используешь их – отлично. Если нет – заберу, когда вернешься.

Он понятия не имеет, что, если я выйду против чудовищ в какой-то момент, из всего, что он принес сегодня ночью, эти зубы могут оказаться самыми полезными. И даже так я не могу взять его реликвию.

– Они… должны стоить небольшое состояние. Даже если ты их не используешь, ты можешь продать их и выплатить свой долг десятикратно, не меньше.

Бун пожимает плечами:

– Я получил свой Договор об исполнении два года назад.

Я застываю, глядя на него круглыми глазами. Два года?

– Так ты хочешь остаться в Ордене? – медленно спрашиваю я. – Стать боссом?

– У меня есть причины оставаться там.

Я не спрашиваю. Он не говорит.

– И все же… Они могли бы помочь тебе, когда ты начнешь жить по закону. – Я протягиваю зубы ему. – Не стоит отдавать их мне. Всего остального более чем достаточно.

Он позволяет мне высыпать их ему в ладонь, затем берет кожаный кисет и бросает их туда с легкими щелчками кости о кость… а потом передает кисет мне.

Я понятия не имею, что делать с таким Буном. Да, он всегда был мил со мной, но в необязательном стиле «мы работаем вместе» с налетом флирта, как он общался со всеми. Может, даже в более жалостливом смысле. Но самоотверженная дружба? Нет.

Во второй раз за две ночи на глаза наворачиваются слезы, и я смаргиваю их, чувствуя их как жжение.

– Если не возьмешь их, я их просто выкину, – говорит Бун.

Зная его, уверена: он серьезен. Я фыркаю:

– Упрямый до победного конца.

Бун подмигивает:

– Чья бы корова мычала.

Я еще немного ворчу, но потом забираю мешочек из его ладони.

– Сколько они действуют?

– Пока не закончится то, зачем они тебе нужны. Одноразовые.

– Поняла. – Я кладу кисет на столик у кровати и выжидающе смотрю на Буна.

Только вместо того, чтобы уйти (или что он там собирался делать), он не двигается, и комнату заполняет неловкое молчание.

– Ты всегда восхищался драконами, – говорю я, чтобы нарушить тишину. – Вечно читал про них. Кажется, теперь я понимаю почему.

Он отводит взгляд, и я понимаю, что мы недостаточно близки, чтобы я знала о таком. Я слегка выдаю себя, вот только он наверняка уже знает о моих чувствах от Шанса.

Бун встает с кровати, и я точно не знаю почему, но я тоже встаю и провожаю его до двери спальни.

– Я проверю, все ли чисто, – говорю я ему.

Такое чувство, будто мир перевернулся вверх ногами и начал вращаться в обратную сторону: Бун в моей комнате, тот риск, на который он пошел, чтобы помочь мне сегодня…

Я тянусь к дверной ручке, но он успевает первым, останавливая меня.

– Что-то еще? – спрашиваю я.

Он ищет мой взгляд, но теперь иначе, как будто пытается найти тайну в моих глазах. У него чуть дрожит подбородок, как будто он тихо смеется про себя. А может, над собой, потому что выражение лица у него мрачно-торжественное.

– Ты всегда думала, что я ненавижу тебя. Что мы все ненавидим, – говорит Бун.

– Я… – Кто-нибудь, избавьте меня от мучений. – Не то чтобы… ненавидите.

– Я знаю, что прав. Не пытайся это отрицать.

Я медленно закрываю рот, и Бун кивает – снова самому себе. Он поворачивает ручку, высовывается в коридор, хорошенько осматривается, потом возвращается.

– Так вот, чтобы ты знала: никакой ненависти не было.

Я кривлю губы, сдерживая забивающие глотку слезы и слова, которые сказали бы ему, что я уже знаю об этом. Штука, которую я выяснила давным-давно о своем проклятье: оно не заставляет людей ненавидеть меня, просто заставляет их… не выбирать меня.

Но только не после Тигля. Если я выиграю.

И в первый раз я осознаю, что, может быть, со снятым проклятьем у меня есть шанс с Буном. Странно, что я не думала об этом раньше. Но опять же, мне было с каким дерьмом разбираться.

– Увидимся через месяц, – говорит он и сверкает своей фирменной пиратской усмешкой, прежде чем выскользнуть из комнаты.

Я закрываю за ним дверь, прислоняюсь к ней спиной и мягко бьюсь затылком, откидывая голову.

– Сука, – бормочу я.

Пришедший сюда Бун развеял туман отрицания, в котором я жила с момента, когда Аид назвал мое имя. А может, мои мысли прояснил тот факт, что он потрудился приволочь мне все эти вещи.

В любом случае правда, которой я избегала до этой самой секунды, становится кристально ясной, светящей неоновыми огнями прямо мне в физиономию. Неотвратимой.

Мне ни за что не уйти от участия в Тигле.

Мне всерьез придется это делать.

И теперь в моей игре есть ставка.

22

В этом нет ничего нормального

Я скорее чувствую, чем вижу, как наутро Аид заходит на кухню: судя по тому, как мне закололо тыльную сторону шеи, он на меня смотрит. Долго и мучительно изучает. И когда у меня начинает сводить желудок, он говорит:

– Что именно на тебе надето?

Оказывается, по утрам голос Аида рокочущий и немного ворчливый. И то, что внушающий ужас бог не из жаворонков… это даже мило. Шепоток дрожи никак не может угомониться на моей коже. Я списываю это на то, что почти не спала прошлой ночью и теперь утомление воздействует на меня, как дополнительная гравитация.

Я перевожу взгляд на себя, а потом на яйца, которые я взбиваю.

– Форма, которой меня снабдили.

Спортивный костюм-двойка из тянущегося, дышащего материала появился в моей комнате с первым лучом зари. Простые штаны и водолазка с длинными рукавами и низким воротом – спортивная одежда. Я очень, очень сильно пытаюсь притвориться, что это все ради удобства, а не для того, чтобы бежать, спасая себе жизнь.

Спереди желтыми буквами проштамповано имя Аида; выглядит это дешево и похоже на тюремную робу. В остальном костюм серый, того уродского оттенка, который делает мою кожу землистой. Серый не относится ни к одному из четырех цветов добродетелей, на которые нас, по идее, должны делить.

– Это мой цвет, поскольку у тебя нет добродетели? – Вопрос соскакивает с языка прежде, чем я успеваю его отфильтровать. Вчера ночью я поняла, что Аид так и не ответил на мой вопрос ранее.

– Это должно быть смешно?

Немного. Я пожимаю плечами.

Я слышу его уверенные шаги, а потом Аид появляется в моем поле зрения, становится рядом со мной у кухонной стойки. На нем джинсы с низкой посадкой и голубая футболка.

– Я ценю нечто иное, нежели остальные.

Иногда любопытная натура – это серьезный отстой.

– Что?

– Выживание.

О.

Вот еще одна наша общая черта, только мои брови изгибаются от удивления по другому поводу.

– Ты же бог. Бессмертный. Выживание в тебя встроено.

– Выжить не означает просто не умереть. – Его голос грубеет.

Если кто и в состоянии это понять, так это я.

– Ты прав. Не означает.

– В любом случае… – продолжает он и машет на мою одежду. – Только не это. – В его голосе слышны более плавные нотки, в которых я начинаю распознавать раздражение.

Не уверена, почему его бесит то, что я ношу. Это ведь я ношу. Да, это не писк спортивной моды, ну и что?

– Мне нужно хорошо выглядеть или постараться не умереть?

– Вчера ты только и твердила о том, чтобы вписаться. Обещаю, это тебя никуда не впишет. – Он скрещивает руки на груди. – А еще это намеренное оскорбление моего достоинства. Чтобы моя поборница выглядела не особо, в отличие от.

– «Не особо»? – фыркаю я. – Вот опять… Меня ждет состязание, где придется бегать и, надеюсь, не кричать. – Серьезно, кому не плевать? – Это сойдет. И вообще, хорошо, что стиль не в рамках оскорбительного, абсурдного образа, который нравится воображать почти всем, когда речь идет о спортсменках или воительницах.

– Я пожалею о том, что спросил. – Аид умащивает бедро на кухонной стойке. – Что за оскорбительный и абсурдный образ?

О. Я насмешливо хмыкаю:

– Не знаю, смотрят ли боги кино… Но у тебя есть телик, и ты смотришь новости, так что логично…

– А суть?

– Ну да. Короче, любой топик, представляющий собой просто хлипкий лифчик, из которого легко вывалить все, – за гранью непрактичности, если только не сверкать грудью, отвлекая кого-то. – Рядом со мной раздается звук, как будто кто-то подавился, пока я опытной рукой переворачиваю яичницу. – И, боги милостивые, корсеты – это прекрасно для фигуры и осанки, но бегать в этом – дерьмовая идея, не говоря о сражениях. Стесняет движения. – Я закатываю глаза и выключаю горелку щелчком пальцев. По-моему, большинство фантазий о женщинах охренительно тупые. – Забудь о коже: она удерживает весь пот. А сапоги до колен – секси и все такое, но попробуй спрыгнуть с крыши на восьмисантиметровых каблуках и посмотри, что будет.

– Думаю, я обойдусь, – говорит Аид. И добавляет после долгой паузы: – Но я был бы не против посмотреть на тебя в сапогах.

Я вздыхаю. Как же разочаровывает то, что он такой же, как все.

– Даже не смей.

– Я обязательно учту твои требования. – Он щелкает пальцами, и, как и вчера, я моментально оказываюсь в новой одежде.

Я смотрю вниз, а потом снимаю сковороду с горелки, чтобы приглядеться.

Костюм по-прежнему спортивный, только самого высокого качества. Теперь черный – видимо, это публичный цвет бога смерти, – а на материале виднеется узор черным по черному, похожий на… пламя, что ли? Узор покрывает всю водолазку под разгрузкой, а на штанах есть только простая полоска спереди.

– Теперь моя одежда более модная, чем у остальных поборников?

– Надеюсь.

Я чуть не улыбаюсь. Ему явно нравится тыкать палочкой в других богов, и, несмотря на то что этим я явно заработаю больше черных меток рядом с моим именем, я его полностью поддерживаю.

– Опять играть на публику?

– Именно.

Я делаю паузу, выворачивая шею, чтобы присмотреться к жилету. Это та самая разгрузка, которую Бун принес мне ночью. Аид оставил ее в качестве детали костюма, я в этом уверена, и теперь на груди розово-золотой нитью вышита бабочка.

Но не только.

Мои руки облегают перчатки без пальцев с розово-золотыми бабочками поменьше на тыльной стороне. Перчатки заткнуты за наручи, укрывающие предплечья, из гибкой, упругой кожи, но все же это защита. На ногах сапоги, защищающие голени, но я понимаю, что легко смогу в них бегать и даже лазать.

Ух ты. Он и правда слушал.

– Почему бабочки?

Я не смотрю прямо на Аида, но все равно замечаю, как он пожимает плечами.

– Они мне нравятся.

Мне тоже. Но вслух я этого не говорю. Не нужно объединяться на почве насекомых.

Я демонстративно выпрямляю спину. Не собираюсь его благодарить. Я ношу все это, потому что я – его поборница. Не буду благодарить его ни за что.

Я соскребаю половину яичницы на тарелку и отношу ее и чашку чая на кухонный островок, чтобы сесть там на табурет.

– Я тебе оставила, – сообщаю я Аиду, а потом хмурюсь. – А бессмертным вообще нужно есть?

– Да, но только для…

Он делает достаточно долгую паузу, чтобы я подняла глаза и впервые за все утро напрямую встретила его мерцающий взгляд. До сей поры я этого избегала.

– Для?..

– …удовольствия.

Божечки, как это слово скатилось у него с языка. Коварный, дразнящий свет в его глазах – это слишком для меня в такую рань. Не говоря о том, чтобы я делала все, чтобы не думать о его даре сразу после вручения.

Но сейчас я могу думать только об этом поцелуе. О том, как его язык скользил по моему. И если вихрь в глазах Аида хоть что-то значит, то он думает ровно о том же.

23

Завтрак чемпионов

– Классно, наверное, – говорю я, снова опускаю голову и продолжаю завтракать.

Через минуту Аид садится рядом со мной у островка с горой еды на тарелке.

– Как ты научилась готовить? – спрашивает он.

– В логове мы по очереди занимали кухню и готовили что-то типа шведского стола. Первый пришел – первый поел. – Только в конкретные часы, а потом всю еду запирали. Проспал – голодай.

– Даже начальство готовит?

– Что-то ты болтлив с утра, – ворчу я.

– Мне стоит узнать навыки, сильные и слабые стороны моей поборницы, ты так не считаешь?

Вот честно, мне бы хотелось, чтобы он не узнавал.

– Начальство – это заложники, которые выплатили долг и заслужили право не делать ничего, что им не хочется.

– Понятно. И ты планируешь заработать эту привилегию?

У меня крутит живот, а ладони мгновенно потеют. Я очень не хочу объяснять, что выплатила свой долг: мне просто больше некуда идти. Я сижу, уставившись на кусок яичницы на вилке, и надеюсь, что Аид не заметит легкую дрожь в моем голосе.

– Я люблю готовить.

Между нами опускается неловкая тишина, пока я изо всех сил пытаюсь не обращать на Аида внимания. Пока он не подцепляет ножку моего табурета и не разворачивает меня к себе лицом, и его ноги прихватывают мои колени с боков, и он так близко, что вместо завтрака я чую… его. Горький темный шоколад.

Всегда была без ума от шоколада.

Аид молчит, просто смотрит.

Я смотрю в ответ, и моя вилка, с которой чудом не свалился кусок яичницы, застывает в воздухе. Я сердито запихиваю кусок в рот и по-бунтарски жую, потом глотаю.

– Есть какая-то причина тому, что ты заставляешь меня с обожанием взирать на твое великолепие, пока я ем?

Ужасный подбор слов. Я жду какого-то комментария, типа обожать его мне придется рано или поздно или как же славно, что я наконец-то признала его величие.

Но хорошо, что я уже все прожевала, иначе бы точно подавилась при его словах:

– Я могу поймать тебя на завуалированном слове и заставить сделать именно это.

А он может? В смысле, своими силами, а не этим диким магнетизмом?

– Ты меня не обманешь, – храбрюсь я. – Ты не Афродита.

Еще одна пульсирующая напряжением пауза, и его губы кривятся:

– Хвала титанам хотя бы за это.

Я тихо выдыхаю и немедленно снова втягиваю воздух в легкие, ведь Аид продолжает удерживать меня, только его взгляд меняется, становится более глубоким, и глаза сияют чистым серебром в солнечном свете.

– А что до твоего первого вопроса… может, мне нравится смотреть на тебя, звезда моя.

Святые адские гончие. Это больше, чем должно выпадать на долю бедной смертной. Я постоянно забываю, кто и что он такое, – а рядом с этим богом надо бы просто держать рот на замке и не поднимать голову.

Но если я сейчас опущу взгляд, он победит. Так что вместо этого я изгибаю бровь.

– Ну, я, конечно, знаю, что я миленькая, но западать на меня – наверное, плохая идея.

Не то чтобы он мог. Кажется, я впервые об этом забываю. Хотя бы на секунду.

– Нам не нужны неловкости, – беззаботным тоном добавляю я.

Аид улыбается – по-настоящему, – и это похоже на удар в грудь. На его щеках появляются скрытые доселе ямочки, а наружу вырывается смешок.

Я сглатываю – на сей раз по другой причине.

Покачав головой, он поворачивает меня к островку.

– Ну, сейчас ты хотя бы смотришь на меня, а не избегаешь зрительного контакта.

«Забей. Пусть последнее слово останется за ним».

– Кстати, ты ужасно выглядишь, – замечает он.

Вот вам и взгляды на меня забавы ради.

– Знаю. Я плохо спала. – Учитывая Буна, Аида и первый Подвиг, зависший над моей головой, как лезвие гильотины, спать можно было и не пытаться. Я устало провожу ладонью по лицу. – Ты бы видел синяки у меня под одеждой.

То, как Аид немедленно хмурится, напоминает мне грозовые тучи Зевса.

– Покажи. – Это приказ.

Может, если он увидит, ему будет стыдно, и он пожалеет меня. Я отклоняюсь назад, расстегиваю разгрузку и задираю обтягивающую водолазку. Даже я морщусь при виде черно-синей полосы по низу моих ребер.

– С-сука, – рычит Аид, и я моргаю.

Потом он достает мобильник из кармана джинсов – у богов есть мобильники? – и быстро что-то набирает. Почти сразу же, как только он откладывает телефон, на кухне рядом с нами появляется мужчина.

Это пожилой господин с морщинками вокруг карих глаз и седыми волосками на висках и в бороде.

Аид переходит в режим тирана и разбрасывается приказами:

– Асклепий, ее нужно починить.

Как будто я сломанный компьютер какой-то. Но я хотя бы теперь знаю, кто это.

Асклепий. Тогда понятно, почему он старый. Боги не стареют, но, согласно некоторым версиям, Асклепий начинал как смертный, наказанный Зевсом за преступление – оживление мертвых. После этого его приняли на Олимп как бога исцеления.

Асклепий бросает один взгляд на мои синяки и простирает надо мной руку. Его бежевая кожа светится черновато-синим, под цвет моих синяков, и в моей груди разливается приятное тепло. Я ахаю, когда ноющая боль от каждого ушиба исчезает и на моих глазах пропадает фиолетовое пятно на животе. Свечение от руки Асклепия меняет цвет в тон, пока не остается только здоровая ткань. Я тыкаю в это место пальцем и улыбаюсь. Ни одного укола боли.

– Классный фокус. – Я поднимаю взгляд на Асклепия. – Спасибо.

От его глаз разбегаются морщинки ответной улыбки:

– Не надо больше падать животом на лестницы, юная леди.

– Ты об этом знал?

И сверкают в улыбке кривоватые зубы:

– Все боги, полубоги и прочие бессмертные создания следят за Тиглем. Победитель имеет обыкновение влиять на нас.

Надо было догадаться.

– Мы весь вечер наблюдали с интересом. – Асклепий переводит взгляд с Аида на меня.

Потрясающе. Я теперь звезда реалити-шоу для бессмертного мира. Вот прямо всегда этого хотела.

Асклепий смотрит на Аида строго, будто дедушка:

– Надо было позвать меня раньше.

Я выпрямляюсь. Кто-то смеет возражать Аиду? И не только… Он его отчитывает.

– О, ты мне нравишься.

Аид сжимает губы.

– Она мне не сказала.

Асклепий фыркает:

– Ты должен был понять. Ты же был там, когда она упала на ступени.

Не успевает Аид ответить, как Асклепий похлопывает меня по плечу:

– Я не смогу так делать, когда начнется первый Подвиг, дорогая. Любое магическое исцеление ждет только победителя каждого Подвига и тех поборников, что разделяют его добродетель.

Отлично. После Подвигов может быть нужно исцеление. А я – единственная из добродетели Выживания, так что, если я не выигрываю, меня не вылечат. Еще одна галочка в колонке «против Лайры».

Хватит уже вести этот список. Он угнетает.

– Удачи тебе. Хорошей игры. – И Асклепий пропадает так же быстро, как появился.

Аид все еще в режиме «грозовая туча», так что я поправляю водолазку, застегиваю разгрузку – теперь это гораздо удобнее – и разворачиваю табурет к островку, чтобы наконец-то доесть уже наверняка остывшую еду.

– В следующий раз говори, – произносит Аид.

– Ладно.

Мы оба замолкаем, но от него исходит слишком мрачная задумчивость, и от этого у меня сводит мышцы плеч.

– Ты знаешь, какое сегодня будет испытание? – спрашиваю я.

Аид качает головой:

– Знает только тот бог или богиня, кто его придумывает. Они не должны говорить об этом даже своим поборникам, хотя, я так понимаю, большинство из них обойдут этот запрет.

Мои челюсти замирают, но потом я доедаю кусок. Такими темпами я никогда не впихну в себя эту яичницу.

– А ты будешь придумывать Подвиг?

– Нет. Мне сообщили, что уже поздно. Надо было решить этот вопрос с даймонами год назад.

Потрясающе. Я буду не готова ко всем Подвигам до единого, и хотя бы один поборник будет иметь преимущество в каждом. Я прожевываю эту мысль с остатками завтрака.

Видимо, я слегка потерялась в своей голове, потому что вопрос Аида звучит как гром среди ясного неба:

– Что за человек был у тебя в комнате вчера ночью?

24

Поймана с поличным

Я не могу не поперхнуться и давлюсь яичницей, пытаясь как-то запить ее чаем. Когда наконец у меня получается нормально вдохнуть, я осторожно откладываю вилку.

– Ты ведь не обидел Буна?

– Нет. Он ушел невредимым и не зная о том, что я его заметил.

Ну, хвала богам за это. Но я не могу сейчас понять Аида, ведь у него самое нейтральное выражение лица.

– Он твой любовник? – спрашивает он скучающим голосом.

Я бы рассмеялась, если бы он не тыкал в больное место, которое, наверное, никогда не залечится.

– Разумеется, нет, – беспечно говорю я вместо этого.

Оказывается, боги могут чувствовать вину. Лишь на йоту, и это выражение пропадает с его лица так же быстро, как и появилось, но я замечаю.

– Это один из мастеров-воров в моем логове. Даже не друг. – Я умолкаю, потому что после вчерашней ночи я уже не уверена, что это так.

– Тогда зачем он был здесь?

Очень хороший вопрос. Если бы я знала.

– Принес мои вещи. Он помогал мне избегать кое-кого, когда ты выбрал меня, и видел, как я исчезла.

– Твой не-друг помогал тебе избегать – кого?

– Это долгая история.

– И ты не хочешь мне рассказывать.

Что творится с его голосом? Я думала, что начинаю понимать варианты его интонаций и их смысл. Один взгляд показывает, что его лицо по-прежнему нейтрально. Но все равно голос звучит как-то не так.

– Не особо. Нет.

Я встаю и иду к раковине мыть тарелку и сковородку.

– Ты в него влюблена?

Я ставлю сковородку в раковину с негромким лязгом и поворачиваюсь к Аиду:

– Ты действительно бьешь в самую суть, так ведь?

Аид с легким интересом наклоняет голову:

– Так что же?

О преисподние, я правда не хочу об этом говорить.

– Это не важно. – Я поворачиваюсь к раковине.

За моей спиной повисает показательная пауза.

– Хорошо, если нет. Чем меньше волнений у тебя за спиной, тем лучше ты справишься в Тигле.

И это с хлопком возвращает меня к реальности, а я и не понимала, что упорхнула куда-то. Его голос звучал напряженно не потому, что ему было не все равно, что со мной происходит и как и что влияет на мою жизнь. Аиду важна только конечная цель, какой бы она ни была, а я – просто средство для ее достижения.

И будет умно об этом помнить.

За моей спиной раздается тихое диньканье.

– Твою мать, – тихо бормочет Аид.

Через секунду он тянет руку мимо меня и выключает воду, а потом разворачивает меня лицом к себе, и его серебристые глаза сдержанны и серьезны.

– Я думал, что у меня будет больше времени на твою подготовку. Сейчас начнется первый Подвиг.

Сердце пытается выскочить у меня из горла, явно готовое бросить все остальное мое тело, пораженное проклятьем. Я его сглатываю.

– Откуда ты знаешь?

Аид поднимает телефон с групповым чатом. У богов есть групповой чат. Серьезно?

– Мне только что сказал брат, – говорит он.

На экране секунду плавает имя Посейдона. У меня тут же включается мозг.

– Посейдон. Значит… вода? Океан?

Аид кивает.

Может, надо было надеть что-то водонепроницаемое.

– Какая у него там добродетель?

– Отвага.

Отвага?

– Значит, наверное, не шашки, – бормочу я себе под нос. А потом громче: – Чудовища?

– Не знаю. Во время последнего Тигля он заставил поборников встретиться со всеми их величайшими страхами одновременно. – Он сейчас не шутит и не дразнится, и это меня еще более нервирует.

Видимо, Аид это понимает, поскольку дарит мне ободряющую улыбку – чего наверняка не делал уже тысячу лет, настолько она деревянная, и ямочек не видно, и это нервирует меня еще сильнее. Аид пытается меня ободрить. Это плохо.

– У тебя есть все, что нужно? – спрашивает он.

Жемчужины. Зубы дракона. Набор отмычек Буна. Моя реликвия. Еще парочка инструментов. Все рассовано по карманам разгрузки. На мне два дара Аида – татуировки и поцелуй – как часть меня, внутри меня.

Я киваю.

– Хорошо. Не рискуй без нужды. Пусть этим занимаются другие поборники.

Вот сейчас? Сейчас он решает дать мне совет?!

– Береги тыл. Инстинкт выживания внедрен во всех нас, но особенно в смертных, ведь, как ты сама сказала, вы не перезагружаетесь. Это делает всех живых существ безжалостными, вне зависимости от их личности и поведения в иных условиях.

– Это я уже поняла, – бормочу я.

Его пальцы впиваются мне в руку.

– Используй дары, но только если должна. Лучше дать это сделать другим поборникам, а свои приберечь.

Я снова киваю. Почему-то инструкции, которыми он меня бомбардирует, меня успокаивают. Может, потому, что напоминают мне о годах обучения, когда Феликс забрасывал меня указаниями так быстро, что я едва поспевала. Это кажется… знакомым.

Я сосредоточиваюсь на словах Аида, на его голосе.

– Ничто и никогда не бывает таким, как кажется, при участии богов, – говорит он. – Сомневайся во всем.

– Ну, охренеть теперь.

Его губы изгибаются, хотя глаза остаются серьезными.

– А если я буду нужен, тебе нужно лишь добраться до меня.

Я хмурюсь:

– Ты там будешь? Тебе же нельзя вмешиваться. Правила.

На его лицо ложится тень надменности.

– Я – бог смерти, а смерть не знает правил.

Я издаю неуверенный смешок.

– Наконец-то что-то позитивное в том, что ты – мой покровитель.

Спаси меня Олимп. Поверить не могу, что я это сказала. У меня расширяются глаза, но, наверное, Аид читает мои мысли, потому что накрывает мой загривок ладонью, притягивая к себе, и наши лица теперь совсем близко.

– Сосредоточься, Лайра, – говорит он.

Ну да. Сосредоточиться. Я киваю. Потом снова киваю:

– Ладно.

– Я не сказал «позови меня». Я сказал «доберись до меня». Есть разница. Ты поняла?

Еще одна загадочка. Класс.

Его черты искажает раздражение:

– Я не могу сказать больше.

– Я соображу. – Когда-нибудь. Может быть.

В моем теле зарождается забавное ощущение, как будто оно стало легче и с пузырьками, особенно ступни. Я опускаю взгляд и вижу, как они постепенно пропадают вместе с кожаными сапогами, и это ощущение ползет выше по ногам.

– Надеюсь, вода там хотя бы теплая, – бормочу я. Не знаю почему.

– Посмотри на меня, – приказывает Аид.

И я смотрю. Смотрю прямо в плавящиеся серые глаза, где клубятся эмоции, которые я сейчас не могу расшифровать.

Аид сжимает мне плечо:

– Что бы ни случилось, Лайра, запомни одну вещь.

Одну вещь? Он мне уже с десяток сказал.

– Какую?

– Я выбрал тебя не просто так. Ты сможешь.

Бог смерти выбрал меня. Избрал меня. Верит в меня. Несмотря на мое проклятье.

Ощущение добирается до подбородка, и образ Аида начинает меркнуть, пока я пропадаю. Его голос летит за мной в ничто:

– Ты сможешь, Лайра… потому что ты моя.

Часть 3. Да начнутся игры

Слабаки не побеждают, победители не сдаются.

Но те, кто умеет выживать, меняют ход игры.

25

Подвиг Посейдона

«Моя».

Последнее слово Аида преследует меня в пути через весь мир, который снова становится четким так же, как размывался, с ощущением пузырьков под кожей, но только сейчас мое тело тяжелеет.

И по нервам бьет холод, когда волна захлестывает меня с головой.

Она отходит, и я отплевываюсь, захлебнувшись; естественно, вода пипец ледяная.

Я пытаюсь стереть соленую воду с глаз, охваченных жжением, но руки рывком что-то останавливает. Затуманившимся взглядом я вижу, что мои запястья связаны и заведены наверх. Веревка прикреплена к верхушке толстого деревянного столба. Я вытираю воду с лица плечом, а потом промаргиваюсь, пока зрение не восстанавливается.

Вода и камни.

Пещера?

Я нахожусь в середине большой каверны, раскрытой в сторону океана с одной стороны, так что внутрь проникает солнечный свет. И составляют ее самые странные образования, какие я только видела. Передо мной коричневый камень в виде прямоугольных колонн – ряды идеальных вертикальных линий вплоть до изогнутого каменного потолка над головой. Там торчит что-то вроде перевернутых оснований этих колонн, и их как будто окунули в золотую краску, судя по блеску. Красивая зеленоватая вода накатывает и отходит, заставляя меня поднимать голову, чтобы не получить волной в лицо.

Меня бьет дрожь: тело пытается генерировать тепло. Сейчас август, так что теплее тут явно не бывает, а жизнь на берегу Тихого океана уже приучила меня к ледяной воде. Но нормальные люди в такую холодрыгу надевают гидрокостюмы. А я до сих пор в одежде поборницы, которая липнет к коже, но не дает тепла.

– Эй! – раздается мужской голос. – Где мы, во имя Верхнего мира?

– В пещере в океане, дурень, – отвечает на испанском отрывистый женский голос. – Тебе правда надо знать больше?

– И что это должен быть за долбаный Подвиг? – вопит кто-то еще.

А чего они вообще ожидали от богов? Шарад?

Черные крылья, мелькнувшие на маленьком клочке видимого мною неба, подсказывают, что даймоны рядом. А где же Посейдон? Или нам надо начинать самим и соображать по ходу?

Я подтягиваюсь на веревках, чтобы высунуться и посмотреть направо-налево.

Остальные поборники тоже здесь: свисают со своих столбов, выстроенных прямой линией на расстоянии трех-четырех метров друг от друга. Кто-то только просыпается. Несколько человек бьются, начиная паниковать. Справа от меня, легко опознаваемая по рыжим волосам и зеленому костюму, висит Нив, которая не паникует, но оглядывается, как и я. Она ловит мой взгляд и отправляет ответный, злобный. Естественно, меня привязали рядом с той поборницей, которую я уже разозлила.

Слева от меня, в направлении ко входу в пещеру, я узнаю единственную бритую голову в нашей группе – возможно, самую сексуальную бритую голову, что я видела в жизни. Это Декс Сото, чемпион Афины, одетый в бирюзовое, как и остальные представители добродетели Разума. Если память мне не изменяет, он с какого-то острова в Карибском бассейне.

Из шеренги за Дексом раздается крик, и я высовываюсь как можно дальше, да так, что плечи протестуют от вытягивания под таким углом.

Сердце запинается при виде того, как океан за границей пещеры начинает бурлить, как гейзер, извергая на поверхность пузыри и пену, пока в фонтане брызг не появляется Посейдон, вздымая трезубец к небу. За его спиной в воздух прыгают два дельфина, делают кульбит и снова ныряют в воду.

Он что, издевается? Правда думает, что нам не наплевать на грандиозный выход, нам, привязанным к столбам в ледяной воде?

Но, разумеется, эта показуха не для нас. А для бессмертных, которые так живо наблюдают за происходящим. Похоже, Посейдон – такой же шоумен, как и Зевс.

Вокруг бога вспухает волна, и он скользит на ней в пещеру, подплывая прямо ко мне, и вихрящаяся водяная колонна поднимает его выше. Видимо, я привязана по центру группы.

Посейдон явно в своей стихии: без брони, без рубашки, демонстрирующий соболино-черную кожу и впечатляющие мышцы… а его обтягивающие штаны, похожие на металлическую синюю рыбью чешую, мерцающую в воде, ничего не скрывают. На груди и руках у него татуировки, и я точно вижу жабры по бокам ребер. А темно-синие волосы, намокнув, чернеют в тон подстриженной бороде.

– Добро пожаловать в Фингалову пещеру!

Он говорит так, как будто мы в отпуске.

– Мы в Шотландии?

Вопрос Нив заставляет бога улыбнуться:

– Да, юная смертная. Остров Стаффа – одно из двух волшебных мест, находящихся напрямую через море друг от друга. Это разные концы моста, построенного ирландским великаном Финном Мак Кумалом, чтобы пройти в Шотландию и сразиться со своим тамошним соперником, Фингалом. Кельтские боги были настолько добры, что одолжили мне пещеру для этого Подвига.

Нив больше ничего не говорит, а вот я начинаю гадать. Этот пантеон я знаю не так хорошо, как свой. Фингалова пещера – это хорошо или плохо?

– Что касается первого Подвига, ваши путы… – Посейдон машет в нашу сторону, – не единственная ваша проблема. Испытание будет куда серьезней.

Его улыбка становится загадочно-самодовольной.

– Лимита времени нет. Победителем станет тот, кто первым найдет решение для главного испытания.

Он смотрит сверху вниз на нашу шеренгу, пока нас мотает туда-сюда на столбах волнами, а мы висим на веревках, как приманка.

Вода полупрозрачная, но дна не видно. Что там? Я пробегаюсь по списку всех морских созданий, которых любят вызывать греческие боги. Шелки? Сирены? Гидра – это уже чересчур, она слишком большая для этой пещеры.

По крайней мере, моя дрожь утихает: я привыкаю к воде.

Посейдон продолжает:

– Этот Подвиг испытает не только вашу отвагу, но и находчивость – и даже способность работать с теми, кто желает вам провала. Все те навыки, что понадобятся лидеру.

Почему во время Тигля надо доказывать именно лидерство? Смертный победитель никого не будет вести за собой. Этим займется его бог или богиня.

Улыбка Посейдона почти веселая, хотя я и не могу сказать, то ли он кровожаден, то ли просто невероятно горд тем, что заготовил для нас сегодня. Это первый Подвиг – так что же, он самый трудный? Или они будут становиться труднее с каждым разом?

– О… – Посейдон издает смешок. Эта козлина реально ржет. – Вы, наверное, уже заметили температуру воды. Сейчас лето, так что она не убьет вас сразу же, но чем дольше вы будете в ней находиться, тем больше будет влияние на вас. Предлагаю поспешить.

Чтоб меня.

Тигель – и впрямь только игра для богов. Мы для них не настоящие, о нас не стоит волноваться. Для них это не жизнь и смерть, а просто забава.

Будь я проклята, если позволю им убить меня забавы ради. И других поборников тоже, если получится, даже тех, кто уже меня ненавидит. Никто из нас об этом не просил.

– Удачи всем вам. – Посейдон поворачивает голову и смотрит на свою поборницу, привязанную дальше в пещере. – Но особенно тебе, Исабель.

А потом бог снова ныряет в воду, и волна от его нырка накрывает меня с головой. Сейчас, по крайней мере, я это предвидела и смогла собраться. Когда я снова вытираю о плечи соленое лицо, Посейдона уже нет.

Наступает тишина: мы все перевариваем то, что он просто бросит нас тут, чтобы мы разбирались сами.

– Мы утонем, – кричит один из мужчин, которого я не вижу. – Вода поднимается.

Это триггерит еще пару человек, и эхо их сбивчивых высоких голосов отскакивает от стен пещеры.

Сердце танцует чечетку на моих ребрах, но даже заложник, оказавшийся никчемным клерком, кое-что впитывает во время обучения. Например, как справляться со страхом. Так что я закрываю глаза и думаю.

Одно понятно наверняка… К нам грядет что-то похуже, а если мы будем привязаны к столбам, нам не удастся встретить это «что-то» как надо.

26

Соображай

– Это не прилив. – Нив говорит это себе под нос, но я умудряюсь разобрать слова. Ее канадский акцент проявляется сильнее – возможно, из-за опасности. – Это отлив.

Я открываю глаза и обращаю внимание на воду. Она права. Уровень воды стал ниже, чем в момент нашего появления. А это значит, надо освобождаться быстрее. Сейчас вода держит часть моего веса.

Привязанная, я не могу дотянуться до разгрузки, так что перерезать веревку инструментами не представляется возможным.

Я ловлю боковым зрением движение слева: Декс умудрился перевернуться и карабкается на свой столб.

Зараза, а он быстро сообразил. Но надо бы последовать его примеру. У меня связаны запястья, но не ноги. Я качаюсь из стороны в сторону, подстраиваясь под набегающие волны, и явно со стороны похожа на то, чем и являюсь, – на извивающегося червяка на крючке, пытающегося с него слезть.

У меня уходит несколько попыток, но в итоге я зацепляю одну ногу вокруг столба, и веревка перекручивается. Подождав, пока вода отойдет, я закидываю и вторую ногу. Столбы, покрытые грубой корой, явно пробыли в воде не слишком долго: не скользко.

Отклонившись назад, я обхватываю ладонями веревку; она тонкая, но перчатки позволяют цепляться. Сжимая бедрами столб и перебирая руками, я начинаю ползти. Первые несколько рывков я пользуюсь инерцией накатывающих волн, которые меня подталкивают, но скоро поднимаюсь над линией прибоя, мокрая и тяжелая, таща раскисшее от воды тело по столбу наперекор кричащим мышцам.

Твою мать. В голове это было проще.

– Посмотрите на них! – орет кто-то неподалеку.

«На них»? Уголком глаза я вижу Нив, взбирающуюся по столбу, только куда круче, чем я: она подбирается к вершине. С другой стороны от меня Декс уже почти залез. Нив меня не удивила, она производит впечатление независимой женщины, пославшей на хрен весь мир. На самом деле Декс тоже: он высокий и худощавый, как волки зимой, когда они становятся злее.

– Как вы это сделали? – кричит кто-то другой.

– Повернись, работай ногами и цепляйся за веревку, – кричу я в ответ и слегка сползаю от этих усилий.

Потом ползу дальше, сосредоточившись только на том, что делаю. Руку над рукой, подтаскивать ноги, не соскальзывать…

– О боги, – рычит Нив слева от меня. – Хватит мычать, чтоб тебя.

Я резко обрываю горловой звук. Серьезно, мне нужно снова контролировать эту привычку. Наконец-то добравшись до цели, я не могу понять, как умоститься, чтобы сесть на плоской верхушке. А силы заканчиваются быстро.

Я заставляю себя сосредоточиться. Запястья до сих пор связаны. Теперь я могу посмотреть на узлы и вижу, что зубами их не развязать. Мне нужна моя реликвия, чтобы освободиться, но она в кармане, а карман на молнии.

Я не смогу ее достать.

Я теряю хватку и соскальзываю по столбу где-то на метр, но умудряюсь удержаться.

«Думай, чтоб тебя».

По обе стороны от меня Нив и Декс, у которых вряд ли есть ножи, стараются удержаться на вершине своих столбов. Декс подтянулся настолько, чтобы лечь на живот. Нив тяжело дышит, брови сведены, вид угрюмый и ожесточенный. Еще несколько человек тоже лезут наверх.

Моя реликвия – ответ. Я это знаю. Но как мне…

Я хрюкаю, когда идея бьет меня прямо между глаз. Это охренеть как рискованно, и, если повезет, у меня будет только один шанс, но я вижу только этот – единственный – вариант.

Вцепившись в столб трясущимися бедрами, я поднимаю связанные руки над головой и начинаю тянуть разгрузку наверх. С ней задирается водолазка. Не раз и не два мои ноги скользят, мне приходится делать перерыв и цепляться. Наконец у меня получается снять разгрузку рывком.

Мне бы, конечно, передохнуть, но мои ноги превратились в желе, и я скольжу еще больше. Работая как можно быстрее, я умудряюсь расстегнуть задний карман и вытащить реликвию. Сперва режу веревку, которая соединяет мои запястья со столбом. Ноги не выдерживают, и я плюхаюсь в воду, роняя разгрузку. Все еще сжимая в руках оружие, я беспомощно смотрю, как жилет тонет, пока не зацепляется за скопление небольших камней где-то на глубине пары метров.

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо».

Глотнув воздуха, я ложусь на воду всем своим дрожащим телом и неловко срубаю веревки с запястий как можно быстрее, только чтобы не порезаться. Веревка нетолстая, так что освобождаюсь я быстро. Тело дрожит от холода. Мне нужно выбраться из воды, пока я еще могу, – как и нам всем. Я снова ныряю и плыву к разгрузке, затем рывками надеваю ее, пока судорожно устремляюсь к поверхности.

– Не лезьте дальше! – кричу я остальным. – Я подплыву и освобожу вас.

– Не верьте ей, – рычит Нив. – Она выпотрошит нас этим топором.

– Она уже однажды помогла нам, – кричит Майке в ответ; брызги морской воды прилепили ей челку к лицу. – Мы все получили свои дары благодаря ей.

Что-то падает в воду со столба, который находится ближе ко входу в пещеру. Я успеваю услышать, как Ким Дэ-хён – первый поборник-мужчина Артемиды за… наверное, всю ее жизнь – ругается на набитый рюкзак, уходящий под воду.

Отстой. Надеюсь, он до него доберется.

Брыкаясь, чтобы остаться на плаву при очередной волне, я кричу Дексу:

– Решать тебе. Спускайся к воде, если нужна моя помощь.

Декс спускается. Это займет какое-то время, так что я плыву мимо столба Нив к Тринике Кейн, поборнице Гефеста… одной из представительниц добродетели Отваги. Она единственная, кроме меня, поборница из США, кажется, откуда-то с юга.

Темные волнистые волосы занавешивают ей лицо, но между прядей на меня смотрят ее проницательные глаза.

– Ты меня выпотрошишь, как она сказала?

Триника мне уже нравится. Никакой ерунды, сплошная практичность.

– Нет. Но мне нужно влезть на твой столб и добраться до рук, так что мы друг до друга дотронемся. Не кусай меня, ладно?

Она кивает.

Я стараюсь не дергать и не опираться на нее, иначе это больше повредит ее ладоням и запястьям. И умудряюсь забраться по столбу, чтобы ее срезать. Триника с плеском падает и выныривает с кашлем и дикими глазами.

– Мне нужны руки!

Я падаю в воду и освобождаю ее запястья как можно скорее, а она хватается за столб.

– Давай к стене, – указываю я.

Триника кивает, и я двигаюсь от столба к столбу, пропустив поборницу Аполлона Риму Патель – нейрохирурга мирового класса, ставшего приманкой для рыб, – которая уже освободилась. Дальше я добираюсь до Зэя, который хотя бы уселся на верху столба, хотя, судя по дрожащему виду, это отняло у него все физические силы. Он отмахивается от меня:

– Пока я в безопасности. Помоги остальным.

Когда я добираюсь до Исабель, мне становится сложнее, ведь вода все еще уходит. Слишком быстро. Это не обычный отлив.

Исабель бормочет литанию испанских проклятий сквозь клацающие зубы – про холодную воду, богов-садистов и какого хрена она тут вообще забыла. Нам точно нужно стать подругами. Освободившись, она отбрасывает с лица длинные светлые волосы и завязывает их в узел на макушке, барахтаясь в воде.

– У тебя есть еще что-нибудь режущее?

Какой-то миг я колеблюсь, и она это видит. Поэтому поясняет:

– Вдвоем получится быстрее.

Она права.

– У меня есть это. – Я достаю кусачки из другого кармана и протягиваю ей.

Мы обе плывем как можно быстрее к другим поборникам мимо того места, где была привязана я. Я уже вижу, что Сэмюэл Себина, поборник Зевса, сам порвал веревку – похоже, своими силами. Он помогает Майке по другую сторону от Декса. А сам Декс спустился вниз, но уровень воды так понизился, что его руки и запястья сейчас явно болят.

– Скорее, – стонет он.

– Держись.

Я слышу его кряхтение.

– Как будто у меня есть выбор.

Веревка натянута под его весом, поэтому лопается от первого удара. Я плюхаюсь за Дексом в воду и разрезаю веревку на запястьях. А он размытым движением выхватывает у меня топор.

27

Упреждающие камни

Я не успеваю отреагировать. Декс пытается меня рубануть, но его относит волной, и лезвие до меня не дотягивается.

Я отплываю назад с колотящимся сердцем, разрывая дистанцию еще больше.

– Мудацкий ход.

– Прости, но я намерен победить.

Ставлю мысленную заметку держаться от Декса подальше.

– А я намерена не умереть, – говорю я ему. – Забирай свою победу.

– Ну конечно. – Он помахивает в воздухе моей реликвией. – Но за это спасибо.

Он мощными гребками уплывает от меня ко входу в пещеру. Что? Он собирается доплыть до берега отсюда?

Его похороны…

Жемчужины. Я сунула в карман разгрузки все шесть. И могу смыться отсюда, если захочу. Аид придет за мной в Нижний мир, если я окажусь там.

«Нет. Только на крайний случай».

– Там слова! – Триника показывает вперед, взобравшись на карниз.

И верно, опускающаяся вода обнажила слова на английском, глубоко врезанные в стены пещеры. Сперва их едва видно над уровнем воды, но она уходит достаточно быстро, чтобы вскоре их можно было разобрать целиком. И когда я их читаю, мои внутренности скручиваются от ужаса.

ЕСЛИ УВИДИШЬ ЭТИ СЛОВА, ПЛАЧЬ.

Это плохо. Это очень плохо.

Быстрый взгляд подсказывает, что почти все уже освободились. Исабель помогает поборнице Афродиты спуститься со столба, но Зэй еще сидит наверху. А я не могу разрезать его путы.

– Исабель! – кричу я. – Декс забрал мой топор. Помоги Зэю, когда закончишь.

Она поднимает голову, отвлекаясь от своего занятия, и машет в знак подтверждения, так что я начинаю плыть коротким путем прочь от вырезанного на камнях предупреждения к Тринике и нескольким остальным поборникам, забравшимся на карниз.

Я уже почти у стены, когда у Нив, смотрящей на надпись поверх моей головы, расширяются глаза. Похоже, Триника видит то же самое, поскольку, судя по губам, говорит: «Вот хрень» – а потом машет и кричит всем нам:

– Прочь из воды! Прочь из воды!

Если я чему-то и научилась в этой жизни, так это не колебаться, когда кто-то криком приказывает тебе бежать. И я плыву изо всех сил, а сердце колотится так, будто хочет проломить ребра, пока я разрезаю телом воду, но понимаю, что недостаточно быстра, ведь мышцы сводит от холода. Я жду, что в любую секунду кто-нибудь схватит меня за ноги и утянет под воду.

Каждый раз, поднимая голову для вдоха и проверки, плыву ли я самым коротким путем к карнизу, где ждут поборники, я вижу, как их лица становятся все бледнее и искажаются от ужаса и шока. Я бьюсь о камни и пытаюсь вскарабкаться наверх, но, в отличие от деревянных столбов, они скользкие.

– Давай. Давай. Давай, – бормочу я себе, шаря руками в попытке найти место, любое место, чтобы подтянуться, когда внезапно передо мной появляется большая ладонь. Мозг случайным образом выхватывает подробности – длинные, сужающиеся к кончикам пальцы, – а потом меня хватают за запястье.

Я смотрю прямо в полночного цвета глаза, сощуренные в улыбке.

– Я тебя держу, – глубоким голосом говорит Сэмюэл (по-английски, но с акцентом, и мне не разобрать с каким), а потом вытаскивает меня из воды одной рукой, как очень мокрое перышко.

Я с облегчением поздравляю себя, когда ноги касаются земли, но потом Сэмюэл кричит:

– Берегись!

И валит меня наземь, обхватывая сильными руками и принимая на себя удар от падения на камни.

Это не помогает одолеть ужас, который охватывает меня при виде твари, соскальзывающей обратно в воду в нескольких сантиметрах от места, где мы только что стояли.

28

Боги любят чудовищ

Я отдергиваю ноги от края.

– Откуда взялась эта тварь, во имя Аида?!

– Похоже, под словами на камнях лежат яйца. – Сэмюэл отпускает меня, и мы оба встаем на ноги.

Ну конечно. Я перевожу взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть черно-красный стручок размером с мой кулак, наполовину погруженный в воду и прилипший к стене пещеры, как ракушка, под вырезанными буквами. Вода набегает, потом отходит, и из яйца вылупляется чудовище. Мелкое. Куда меньше, чем то, которое на нас напало.

Рядом взрослая версия кошмарной твари вырывается на поверхность, а потом снова ныряет, так что я могу рассмотреть ее получше. Тварь черная с красным по краям, формой напоминает морского конька, только размером с маленького пони, и все колыхающиеся части ее тела – это отростки, похожие на листья, как ярко окрашенные водоросли. А вместо милой лошадиной мордочки у нее длинная и узкая пасть с зазубренными зубами, которые явно предназначены для того, чтобы отдирать плоть от кости. Морской дракон-крокодил?

Рябь на воде подсказывает, что тварь плывет прямо к Исабель, которая все еще пытается взобраться на столб к Зэю.

Я открываю рот, чтобы ее предупредить, но Сэмюэл меня опережает.

– Исабель, сзади! – грохочет он.

Она поворачивается как раз вовремя: чудовище встает на дыбы и бросается на нее, щелкая зубами. Исабель отмахивается кусачками, которые я ей дала, и тварь скулит и падает в воду. Но не сваливает. Она плывет вокруг столба, пока Исабель лихорадочно лезет наверх. Загнанная на дерево добыча.

Раздается тошнотворный хлопок, и очередное мелкое морское чудовище вырывается из яйца и падает в воду. Теперь их три. Что еще хуже, уровень воды снижается. Я вижу под ней очертания еще минимум девяти яиц.

Что… по одному на каждого из нас? Что заставляет их вылупляться?

Помимо рева морской воды и криков и воплей поборников я улавливаю рядом странный чавкающий звук. За нашими спинами капает вода. Но не с потолка: капли материализуются в воздухе, в паре метров над каменным полом.

У меня по коже ползут мурашки. Откуда берутся капли?

Сэмюэл выбрасывает вперед руку, как будто решает побить воздух, но через один удар сердца перед нами из ниоткуда появляется Декс, а рядом с ним на землю с лязгом падает металлический шлем. Сэмюэл хватает Декса за запястье и выдергивает из его руки мой топор. Не глядя отдает мне реликвию, а сам отталкивает Декса на полметра.

– Значит, не смог отсюда выплыть?

– Там невидимая стена, – говорит Декс. – Она нас не выпустит.

Ухмылка на лице Сэмюэла говорит обо всем. Он считает Декса немножко трусом. Я – нет. Он просто пытается выжить, как и остальные.

– Будь у меня шанс сбежать, я бы тоже сбежала, – говорю я.

От обоих мужчин мне достаются выразительные взгляды: один – презрительный, второй – пытливый.

Ну, теперь мы хотя бы знаем один из даров Декса – Шлем тьмы, который может делать его невидимым. Вопрос в другом: а Сэмюэл тоже использовал дар, чтобы суметь его увидеть?

– Кто-нибудь, сделайте что-нибудь! – орет Исабель.

Морское чудовище прыгает, хлестнув длинным хвостом, чтобы запустить себя повыше, и щелкает зубами у ее ног, пока они с Зэем сидят, скорчившись, на верхушке его столба.

Оружие у меня, так что она явно мне.

– Попробую до них добраться, – говорю я тем, кто рядом, хотя и не уверена, что кому-то есть до этого дело. Остальные поборники рассыпались по карнизу, опоясывающему пещеру. – Кто-нибудь, сообразите, что происходит с яйцами и как это остановить.

Я несусь по неровным камням, пересекая пещеру, и волны хлещут по моим бедрам и отталкивают меня назад каждые пару метров, пока я подбираюсь к Исабель и Зэю. Я ни за что не обгоню этих чудищ в воде. Но они хотя бы не могут взобраться на карниз…

– Назад! – вопит кто-то.

Самое крупное чудовище почти выпрыгивает из воды на камни, чуть не задев Джеки и Амира, поборников Афродиты и Геры соответственно. Тварь с шипением снова соскальзывает в воду. Зараза. Еще одна здоровая тварь нарезает круги вокруг Исабель и Зэя, а это значит, что чудовища вылупляются и растут быстро. И как только подрастают – могут достать нас и здесь. Очень скоро мы будем в опасности.

Надо найти способ их убить. Мой топор вообще сработает? Как мне подобраться ближе, куда бить такое чудовище, чтобы его остановить?

– Чтоб меня, – бормочу я. Потому что у меня есть идея, и это такой отстой – прибегать к ней так скоро.

Сэмюэл пробирается к тому месту, где я стою, и это хорошо. Он мне понадобится, если план сработает.

– Готовься быстро меня вытаскивать, – говорю я ему. Он уже один раз меня спас, так что я решаю ему довериться. Я подхожу к самому краю камней и сажусь на корточки, прижимая колени к груди.

– Что ты делаешь? – орет Исабель.

Если получится, я соскользну в воду так, чтобы эти твари не заметили.

– У меня есть дар, который может нам помочь, но мне нужна земля!

– Земля?! – взвизгивает она.

Дальше по карнизу Триника размахивает руками, чтобы привлечь мое внимание.

– Я вижу их отсюда, – кричит она. – Давай по моему сигналу.

И вместо того чтобы смотреть вниз, я смотрю на Тринику, которая с напряженным лицом разглядывает воду. По возрасту она годится мне в матери, да еще и сохраняет хладнокровие под давлением. Она поднимает руку, крутя головой, отслеживая трех тварей.

– Давай!

Я соскальзываю как можно более мягко и бесшумно, без всплеска, потом ныряю и быстро плыву ко дну. Я цепляюсь за каменную стену, давление воды больно отдается в ушах, но я плыву, пока – хвала богам – не натыкаюсь на клочок песка. Расстегнув нужный карман, я достаю несколько зубов дракона от Буна.

Кажется, я слышу крик Аида в своей голове: «Быстрее, Лайра!»

Я пихаю в песок три зуба и закапываю их, а потом плыву наверх и выныриваю, хватая ртом воздух. Нет времени соображать, галлюцинации это или нет. С этим позже.

– Когда увидите кости, прыгайте в воду и плывите к Сэмюэлу, он вас вытащит, – кричу я Зэю и Исабель.

– Кости? С ней что-то не так, – говорит Зэй Исабель.

– Скажешь ей, когда мы выберемся отсюда живыми, – огрызается та. А потом кричит мне: – Давай назад на камни!

Я плыву, держа голову над водой, чтобы слышать предостерегающие крики. Мои костяные солдаты прорастут в любую секунду. В любую секунду.

Я тянусь к руке Сэмюэла, когда Майке кричит:

– Сзади!

Не знаю, мне она кричит или остальным, но, чтобы это понять, хватает взгляда через плечо. Черно-красный гребень с водорослями-отростками, торчащий из воды и извивающийся, как змея, плывет прямо ко мне.

Круто развернувшись и кинувшись прочь от Сэмюэла, я ныряю и забиваю на жжение в глазах, оглядываясь с оружием наготове. Меня сегодня не сожрут, будь все проклято. Не во время моего первого Подвига.

Чудовище приближается, невероятно быстро разрезая воду. Я отчаянно ищу слабое место, где бы рубануть это стройное тело с лиственными отростками. Если попасть куда не надо, я его только разозлю.

А с моей удачей…

Когда тварь кидается вперед, распахнув челюсти, я бросаюсь в сторону и вижу другой выход. Резко приняв решение, я не рублю чудовище, а обхватываю руками его стройное, изящное тело, седлая его, как необъезженного жеребца.

Тварь звереет в моих руках, брыкаясь и вырываясь. Она пытается выпрыгнуть из воды, и мне достается глоток воздуха, когда мы пробиваем водную поверхность. А когда мы с чудовищем снова рушимся вниз, оно больше не пытается освободиться от моей хватки, а нападает на меня, только не кусает, а обвивает своим похожим на водоросли телом, как удав, и так быстро, что едва не прижимает мне руки к бокам, но я умудряюсь высвободить одну.

Тварь сдавливает меня в кольцах и утаскивает глубже под воду, делая хватку все туже, туже и туже. Если она меня не утопит, то просто сотрет в порошок. Я наношу удары по ее телу, но ничего не получается. Мне не остановить тварь, не ударив по чему-нибудь жизненно важному.

И вдруг откуда ни возьмись воду прорезает белый клинок, вонзаясь прямо в макушку чудовища. И оно немедленно обмякает.

29

Зубы дракона

Я пялюсь на солдата-скелета, со щитом, мечом и всем прочим, и все сделано из выбеленных костей, но вместо ног у него хвост, как у русалки. Приспособился к среде, в которой родился? Хороший бонус.

К тому времени, когда я умудряюсь выпутаться из «объятий» морского чудовища, что особенно трудно из-за лиственных отростков, мои легкие уже готовы лопнуть. Я отталкиваюсь от камней, чтобы как можно быстрее вынырнуть. Мое тело кричит, отчаянно желая дышать, но я еще не добралась до поверхности. Я не могу. Я глотаю соленую воду как раз в тот момент, когда Сэмюэл хватает меня за руку и вытаскивает.

Я приземляюсь на живот, кашляя и отплевываясь. Слишком много времени уходит, чтобы избавить легкие от остатков воды. Каждый вдох настолько мучительный, что я уже жду, когда начну кашлять кровью.

– Что это? – кричит кто-то с другой стороны. Я точно знаю, на что они смотрят. Их трое. Столько зубов дракона я использовала.

– Убейте морских чудовищ! – приказываю я костяным солдатам.

И вода кипит от начавшейся битвы тварей против тварей, а мы все смотрим на нее с ужасом.

– Исабель, Зэй, плывите! – вопит Сэмюэл.

Оба спрыгивают со столба и добираются до нас, а Сэмюэл вытаскивает их по одному. Исабель плюхается на камни рядом со мной.

– У тебя кровь. – Я сажусь, чтобы поближе взглянуть на ее ногу. Два ряда рваных ран сочатся кровью на ее лодыжке. Видимо, морское чудовище укусило ее еще на столбе.

Исабель стягивает толстовку через голову, оставшись в спортивном лифчике, и оборачивает ее вокруг раны.

– Зэй думает, ты слишком рискуешь, – говорит она мне, – и я склоняюсь к тому, чтобы с ним согласиться. – А потом поднимает взгляд и усмехается: – Но я люблю рисковых.

Я хочу усмехнуться в ответ, но слишком занята, переживая важный момент.

– Мы справились!

Один из поборников стоит на камнях над вырезанными словами предупреждения вместе с Римой и Амиром. Кажется, его зовут Диего. Он постарше, где-то за сорок, не низкий и не высокий, гибкий и крепкий, как проволока, с распущенными седеющими волосами и искренней улыбкой, которая озаряет его лицо, словно маяк. Это поборник Деметры, и его костюм бордового цвета, а значит, его добродетель – Сердце, а не Разум. Интересно.

Понять, что из себя представляет Рима, я не могу, но надменность Амира как рукой сняло: он усмехается почти с мальчишеской гордостью, когда поборник Сердца хлопает его по плечу. Оба сняли промокшие толстовки и штаны и накинули их на оставшиеся невылупившиеся яйца, полностью их накрыв. Нижнее белье Амира прилипло к тощему, все еще растущему телу, и поборник Геры кажется слишком маленьким для этого боя. По тому, как Диего встал между пареньком и когда-то смертельными водами, я понимаю, что он это тоже видит. Такое отцовское отношение! Я не в первый раз думаю о семьях, которые мои сотоварищи оставили дома.

– Видимо, они вылупляются, когда попадают на воздух, – произносит Зэй рядом со мной. Бесстрастно. Как будто только что открыл интересный научный факт.

Примерно в это время вода внезапно затихает. Только естественный рокот океана тревожит поверхность, пока мы пялимся в глубины.

– Они мертвы? – спрашивает Майке.

– О боги, надеюсь, – бормочет Джеки.

Раздается лязг и всплеск, и один из моих скелетов выныривает из воды, поддерживая себя костяным хвостом. Он салютует мне и немедленно рассыпается, кости раскатываются и уходят на дно пещеры, явно как и у двух других скелетов.

– Они все мертвы. – Я плюхаюсь на камни и откидываюсь на спину, уставившись на геометрические узоры над моей головой. И усмехаюсь в порыве чистейшего облегчения. – Один Подвиг выполнен.

Из моей груди вырывается смешок. Я слышу, как кто-то издает похожие звуки; я знаю это состояние – нечто среднее между облегчением, шоком и не проходящим ужасом: до нас доходит реальность.

Мы справились с одним. И никто не погиб.

Внезапно рядом раздается крик Исабель – душераздирающий вопль, исполненный такой муки, что странно, что на нас не обрушилась пещера. Я резко сажусь и вижу, как она лихорадочно разматывает окровавленную толстовку на ноге.

Только вместо ран, где вонзились зубы, там… дыры. Дыры в ноге, почерневшие, как пепел, и они становятся глубже и шире, как будто жрут ее живьем, под нашими взглядами, полными омерзения.

– Помогите ей! – кричит кто-то.

Исабель извивается и вопит, держась за бедро, как будто так может заставить все прекратиться, но следы от укуса поглощают ее плоть так быстро, что уже подползают к колену. Я рывком вытаскиваю смотанную тонкую веревку из кармана разгрузки и затягиваю на ее бедре, как жгут, чтобы не дать горению, или что это там такое, подняться выше, но обугленная плоть проходит обвязку, как будто ее там нет.

Исабель дугой изгибается на камнях, ее ужасные вопли эхом разлетаются по всей пещере, и мне кажется, что внутри я кровоточу вместе с ней, как будто каждый крик рвет меня когтями. Никогда не слышала такого ужасного звука. Я подползаю ближе и беру девушку за руку. Это все, что я могу.

Она смотрит на меня, и в ее глазах не только мучение и страх… но и знание. Она знает, что умрет и что никто ей никак не поможет.

– Я здесь. – Что еще я могу сказать?

Потом Исабель испускает долгий вздох, смесь крика со стоном, а потом у нее закатываются глаза, и она теряет сознание – явно от боли. Но ее тело все еще мучается, и грудь быстро вздымается и опадает, а конечности дергаются, как будто она пытается бороться. Сейчас она обуглена уже до талии. Мы можем только смотреть, беспомощные и парализованные, а ее плоть разъедает все дальше, пока, издав предсмертный хрип обугленными губами, Исабель не застывает, больше не дыша.

Больше ей не больно.

Она похожа на тела, которые в кино вытаскивают из пожаров, – труп, сожженный до неузнавания. Вот только кино не может передать эту тлетворную вонь. Я понимаю, что до сих пор держу ее за руку, и мягко отпускаю, а потом вытираю ладонь об одежду.

Сэмюэл снимает толстовку и накрывает ею тело, насколько ее хватает, а потом кладет руку мне на плечо, и я дергаюсь от прикосновения.

– Ее больше нет.

Это кажется невозможным. Она только что была здесь. Она только что…

– Поздравляю! – гремит с неба голос Зевса.

Зевса, не Посейдона. Бог океанов явно злится на себя за то, что придумал испытание, лишившее его собственной поборницы, а следовательно, выбыл из Тигля. Надеюсь, он подавится этим провалом.

– Вы завершили первый Подвиг, поборники. – Слова бога эхом разносятся вокруг. – Молодцы.

«Не все из нас, ублюдок». Я не могу заставить себя отвернуться от того, что осталось от Исабель.

– И победитель сегодняшнего состязания… поборник Деметры, Диего Перес, что определил причину, почему яйца вылупляются, и остановил процесс.

Бог делает паузу, наверное давая нам шанс поаплодировать или что там еще. Меня тошнит.

– Диего, за сегодняшнюю победу ты заработал награду. Кольцо Гига.

Я смутно осознаю, что в пещере вспыхивает свет, но не поворачиваюсь посмотреть, как Диего получает свой кровавый приз.

Голос Зевса благостен:

– Этот волшебный артефакт дарует своему носителю возможность становиться невидимым по желанию.

А Дексу эта невидимость очень помогла, ага.

– Давай же, поборник, – говорит Зевс.

Я наконец-то поднимаю взгляд и вижу Диего, стоящего над упредительными словами, врезанными в камни. В воздухе перед ним парит золотое кольцо толщиной в мой большой палец. Он не шевелится, только смотрит туда, где рядом со мной лежит Исабель, частично накрытая толстовкой.

– Возьми его, – подбадривает его Зевс. – Оно твое.

30

Когда Аид злится

Ощущение пузырьков, наплывающее с каждым исчезновением и проявлением в новом месте, забирает меня из пещеры, где я сижу рядом с телом Исабель, на черный мраморный пол, мокрую и несчастную. В поле моего зрения появляются две ноги в ботинках. Если ноги могут злиться, эти точно это делают.

– О чем ты думала, Лайра? – рычит на меня Аид. Нет, не рычит… взрывается, как петарды на новогодних улицах.

Последнее, что мне нужно после того, что я только что пережила, – это чтобы на меня кричали. А чего он вообще злится? Я не победила, но ведь и не сдохла, чтоб его.

– Зубы дракона?! – гремит он следом.

О.

Фраза о зубах дракона напоминает о том, как я слышала его голос в своей голове.

Но я не спрашиваю.

Я ничего не говорю.

– Где ты взяла… – Аид резко замолкает. А потом его голос, наоборот, становится тише: – Вор, который принес тебе твои вещи. Он дал их тебе.

Я не буду навлекать на Буна беду за помощь мне.

– Он тебе и топор дал?

Тут я резко поднимаю взгляд:

– Я…

Аид достает из ниоткуда другой топор, который выглядит точно так же, как мой.

– Они парные, – говорит он. – Один подарил их старшему сыну Кроноса после того, как мы заперли титанов в Тартаре.

Так вот что это за символ на рукояти! Я думала, это Зевс, а это Один. Наверняка Зевс тащился оттого, что подарок получил Аид, учитывая, что тогда царем богов был как раз сам Громовержец.

– Я думал, что потерял один около десяти смертных лет назад. – Аид пристально смотрит на топор, который я до сих пор сжимаю в руке. – Видимо, нет.

Мои глаза расширяются так сильно, что это почти больно.

– Он просто появился и не позволял мне от себя избавиться, – говорю я.

Аид вешает свой топор в одно из колец на кожаной перевязи, которую он снова надел.

– Мне не важно, откуда он у тебя. Ты воспользовалась им на глазах у богов.

– Они подумают, что это просто выкидной нож.

– Уверяю тебя, они прекрасно знают, что это, – огрызается Аид. – И это уже две реликвии, и ни одна не получена от меня. Проклятье, Лайра. Мы уже испытываем судьбу с жемчужинами.

Вот об этом я тогда заботилась в последнюю очередь.

– Нет правил, запрещающих проносить на Тигель свои реликвии, – тихо говорю я. – Скажи даймонам, откуда они у меня.

Неправильная фраза, судя по тому, как его молчание обжигает меня.

– По-твоему, это смешно? – наконец бормочет Аид.

Вот уж нет.

– Я не улыбнулась, – указываю я.

– Только два других поборника сегодня использовали свои дары. Один – чтобы выжить, второй – чтобы победить в Подвиге.

Я хмурюсь:

– Диего использовал дар, чтобы победить?

– Да ты издеваешься, – на выдохе скалится Аид. – Как ты думаешь, что это было за свечение?

Свечение? Какое свечение?

– Я это пропустила. Была слишком занята, пытаясь не сдохнуть.

– Его дар – Ореол героизма. Он дает ему усиление всех четырех добродетелей: Разума, Сердца, Отваги и Силы. Он появился у него над головой, пока поборник решал проблему.

Ну… вот хрень.

– Этот дар сделает его непобедимым.

– А должна ты спрашивать, – и он снова вернулся к громовым раскатам, – почему более ни один поборник не прибегнул к своим дарам, хотя они могли.

Он прав. Он прав, но я не могу с этим сейчас разбираться.

Я ложусь спиной на прохладный пол и закрываю глаза предплечьем. Приходит смутная мысль, что мы снова в доме Аида на Олимпе. У меня сейчас просто нет сил на это реагировать.

– Ты вздремнуть решила, чтоб тебя? – Я чувствую, как он нависает надо мной.

Я не открываю глаза.

– Ты не можешь… дать мне минуту?

Зловещая тишина, установившаяся в комнате, отращивает клыки и когти тем острее, чем больше я тут лежу. И наконец она пробивает измотанность, шок и скорбь, поддерживающие меня в состоянии онемения.

Я слабо выдыхаю:

– Как давно кто-нибудь заставлял тебя ждать?

– Я. Не. Жду. – Каждое слово обрывается на конце так, словно Аид откусывает звуки.

И я не знаю, что такого в том, что сейчас он ведет себя как тварь, – возможно, надменный эгоизм, типа «я всемогущий бог», – но из меня вырывается смех. Резкий лающий звук, который удивляет меня примерно так же, как и Аида, и который проглатывает тишина его усиливающегося гнева.

Но теперь я сломала печать и не могу остановиться. Смех льется из меня, яростный и напряженный. Я умудряюсь сесть, но, серьезно, я не могу остановиться.

Я смеюсь так долго, что Аид, хмурясь, опускается передо мной на колени.

– Лайра?

Слезы текут по моим щекам, я качаю головой, лицо и живот начинают болеть от болезненного веселья, цепко держащего меня в своей хватке.

Раздражение проносится по чертам лица Аида, сжимая идеальные губы в тонкую линию.

– Лайра, прекрати.

Потом Аид хватает меня за плечи. И как только он касается меня, смех прекращается, внезапно обрываясь, и я пялюсь на него.

И на меня наваливается все.

Я обещала себе не плакать. Не плакать, проклятье. У меня уходят все силы на то, чтобы сдержать эмоции. Мне как будто приходится заставить себя онеметь, чтобы их не чувствовать. Я знаю, что пялюсь на Аида, но на деле его не вижу: я устремилась в себя. Если бы я сделала что-то подобное на глазах у Феликса, он бы велел мне подобрать сопли, а может, даже привел меня в чувство пощечиной.

Мне надо подняться на ноги. Пойти переодеться и прикинуть следующие шаги. Не выказывать такую слабость. Никому.

Особенно Аиду.

И когда он молча садится на пол рядом со мной, ногами в другую сторону, прямо напротив меня, настолько близко, что я чувствую его тепло сквозь мокрую одежду, я не знаю, как с этим справляться. Не с плечом, на котором можно поплакать, а с молчаливой поддержкой.

Я бы стерпела, если бы он наорал на меня, ушел, начал обвинять, даже швыряться чем-нибудь.

Но такое чувство, как будто самая кроха гребаного понимания, самая мелкая песчинка пробивает дыру в эмоциональной крепости, которую я выстроила вокруг себя за годы, и оттуда бегут слезы. Я сильно закусываю губу, пытаясь их остановить.

А Аид делает самое ужасное, что можно сделать, – смягчается.

Он накрывает мою щеку ладонью, большим пальцем нежно касается губы там, где я ее прокусила. Его глаза меняют цвет от острой стали до вихря ртути, и я вижу в них… понимание.

– Не надо так.

Я не могу говорить, потому что в горле застрял комок, так что просто качаю головой.

– С тобой все будет хорошо. Обещаю.

Не припомню, когда в последний раз кто-то говорил мне хоть что-то отдаленно похожее, и это бьет по моим чувствам. Но я качаю головой: ведь дело не в этом. Дело не во мне. Вовсе нет. Так не должно было случиться. Исабель не заслужила.

– Я… – Мне приходится тяжело сглотнуть. – Я держала ее за руку, пока… – Я едва ее знала, но, кажется, я не могу просто так это отпустить. – Ей было так больно.

Так больно.

– Я знаю, – бормочет Аид и стирает слезы, сбежавшие из-под подушечки его большого пальца. – Я знаю.

Я не могу выкинуть из головы выражение лица Исабель: панику, навязчивое знание, что она сейчас умрет, в полных ужаса глазах, пока она кричала и кричала.

– Я не отпускала. Даже… когда…

Я не могу сказать. Не вслух. Тогда это станет реальнее, хуже, зацементируется в моем мозгу.

– Я видел, – говорит Аид. Его низкий рокочущий голос окружает меня, и нечто утешительное в этом звуке наконец-то проникает в меня, и в моей груди что-то потихоньку разжимается.

Я обхватываю его запястье ладонью и сдаюсь, подаюсь навстречу его касанию, закрывая глаза, слушая его ровное дыхание, пытаясь подстроить свое под этот звук, под него. Это помогает.

Быть… с ним.

Его утешение. Его непоколебимость. Его касание.

Касание бога смерти.

«О чем я думаю, во имя Верхнего мира?»

Мои глаза мгновенно распахиваются, и я вижу, как Аид наблюдает за мной.

Он поддевает мой подбородок пальцем, заставляя посмотреть на него.

– Если я пообещаю позаботиться о ней в Нижнем мире – выделить ей милое местечко в Элизии, – это поможет?

31

Знать врага своего

Я таращусь в серо-стальные водовороты глаз, пока вслед за пониманием, где именно мы сидим и как именно касаемся друг друга, мной по капле не овладевает неловкость. От нее медленно коченеют все части моего тела, начиная от центра, пока я не становлюсь гиперчувствительной во всех местах, которыми мы касаемся друг друга. Меня кроет от того, как я хочу подвинуться еще ближе, прижаться к нему.

Мне двадцать три года, и мне как никогда очевидно, что еще ни разу мужские руки не обнимали меня так. Никогда. Надо выпутываться из этой ситуации, пока я не наделала глупостей. Например, не оседлала его колени, не положила голову на плечо и не попросила просто меня обнимать.

– Лайра? – Ему нужен ответ на его вопрос.

Мысль останавливается. Проводку у меня в мозгах замкнуло, и что странно, единственная тема, в сторону которой я могу думать, – это…

– А мое проклятье на тебя действует?

Он колеблется. А я получаю свой ответ. Он не может испытывать ко мне ничего настоящего или долговечного. Никто не может.

– Ты нужна мне, – наконец говорит он.

Я моргаю, пытаясь не дать себе ничего почувствовать, и сосредоточиваюсь на правде.

– Ясно. Тебе надо, чтобы я выиграла, а для этого я нужна тебе работоспособной.

Я как-то нашла мелкого пса возле входа в туннели логова. Заложникам нельзя заводить питомцев, так что я отнесла его в ближайший приют для животных. Взгляд, которым он провожал меня, когда я оставила его там… На секунду Аид напоминает мне его. Отчасти потерянный, как будто обиженный.

И все это исчезает под маской скуки через мгновение – так быстро, что я начинаю сомневаться в увиденном, когда он отнимает руку от моего лица.

– Если от веры в это тебе будет легче – вперед, – говорит он. – Так ты хочешь, чтобы я так сделал, или нет?

Помог Исабель.

О боги. А я думаю о том, чтобы залезть ему на колени, хотя должна думать только о том, что произошло. Со мной все очень сильно не в порядке. Пошла вразнос.

– Да. – Следующие слова вырываются хриплым, обличающим шепотом: – Никто не заслуживает такой смерти.

Он ловит мой взгляд.

– Нет.

– Эти Подвиги – полная лажа.

– Знаю.

– Мы не расходный материал, – говорю я ему, и злость сжигает остатки моего отчаяния. – Смертные. Вы, боги, играете с нами, как будто считаете нас ничем.

Аид испускает вздох, тяжелый, как мои чувства.

– Другие поступают так, потому что для них смертные приходят и уходят. Вмиг. Если ты подумаешь о сроке жизни бабочки с точки зрения смертного, он так же короток по сравнению с вашим… – Он пожимает плечами. – Вы считаете их красивыми, но обреченными созданиями, которые живут рядом с вами, но умирают слишком быстро, чтобы к ним привязываться.

– Но мы не наслаждаемся, давя эти красивые создания каблуком.

Аид не защищает себя или собратьев-богов, и я поднимаю взгляд, чтобы изучить его лицо и то, что кроется за его взглядом.

– Ты сказал, что другие поступают так, – медленно говорю я.

Он поднимает брови:

– Ну и?

– Ты не думаешь так о смертных?

– Нет.

– Почему нет?

К нему возвращается потерянное выражение лица.

– Потому что все они в итоге попадают ко мне. – В этих девяти словах столько тяжести, что я не понимаю, как они не ломают его на моих глазах.

До меня впервые доходит, что царь Нижнего мира именно таков. Он царь. Правитель для всех душ, верующих в греческих богов и попавших в его царство после смерти. Правитель, который должен карать и награждать за жизни, которые эти души прожили. Правитель, который должен понимать душевную боль тех, кто остается в мире смертных, когда уходят их близкие, потому что в конечном счете он встретит и эти души тоже.

– Мы для тебя не бабочки, – шепчу я. – Мы – вечность.

Его глаза коротко вспыхивают каким-то диким светом, но он ничего не говорит.

Я хмурю брови, обдумывая все это, потом качаю головой:

– Но ты засунул меня в Тигель, как будто тебе было наср…

– Я верил, что тебе хватит сил выжить в Тигле. Есть и другие причины, но я правда так подумал. – Он морщится. Аид и правда морщится. – Но я не подозревал, что под этой твердой броней у тебя такое мягкое сердце. Прости.

Я обалдело смотрю на него.

– Что? – спрашивает он.

– Ты извинился. – По мне прокатывается волна изумления. – Я и не знала, что боги так умеют.

Он ухмыляется одним уголком губ, и с той стороны появляется намек на ямочку.

– Не бери в голову, звезда моя.

– Ясно.

Милое прозвище заставляет малую часть меня думать, что, может быть, ему не все равно, хоть бы и из смутного чувства вины.

Я точно не знаю, что думать по этому поводу. Проще считать его грубым, эгоистичным, даже злобным божеством, которое всего лишь играет в свои игры любой ценой. В частности – моей.

– Ты и правда злился на меня, – шепчу я. Из каких глубин Нижнего мира это взялось?

Аид качает головой.

– Я был… – он отводит взгляд, – раздражен. Когда я правда разозлюсь, ты поймешь.

Лучше не надо.

– Ты правда можешь сделать посмертие Исабель… приятным?

– Да.

Мой подбородок начинает дрожать, и это бесит.

– Спасибо тебе за это.

Недолго поколебавшись, он коротко кивает мне. Затем встает сам и поднимает меня на ноги, немного отодвигая от себя. До меня наконец доходит, как мне неудобно в вымокшей одежде, и я ежусь, дергая себя за водолазку.

Аид смотрит на меня сверху вниз, и я пытаюсь не чувствовать мурашки, которые следуют за его взглядом. Он не знает о моей внутренней борьбе и просто щелкает пальцами. И мы тут же оказываемся в сухой одежде, а я все равно что сходила в душ – настолько чистая, хотя мои короткие волосы совсем сухие. Я в джинсах, как и Аид, и на мне моя разгрузка поверх строгой белой блузки на пуговицах, с закатанными рукавами. Представьте, сколько времени экономил бы этот фокус каждый день.

– А я-то так хотела еще раз отмокнуть в ванне, – бормочу я скорее себе, чем ему.

Аид пожимает плечами, как будто не подумал об этом:

– Ты бы там только страдала и плакала.

– Нет. Это совсем не мой стиль. – Хотя то же самое можно сказать обо всех моих реакциях с тех пор, как я оказалась здесь. От смущения у меня горят щеки.

Стараясь смотреть куда угодно, только не на Аида, я оглядываю комнату. Ту самую комнату, где только вчера он поцеловал меня, и внезапно это все, что я могу представить. Все, что могу почувствовать. Его губы на моих.

«Хватит думать о поцелуе бога смерти, Лайра».

– Эй. – Его голос снова мягок, притягателен и в то же время суров. – Не надо так. Не говори себе, что не можешь плакать.

Я едва не смеюсь. Если бы он только знал, что я говорила себе на самом деле. Хвала богам, он не знает.

– Меня сделали такой. – Я снова смотрю в сторону, проводя рукой по волосам. – Ну… что дальше?

– Сперва тебе надо устроиться здесь как дома.

Я не могу удержаться. И, подбоченившись, говорю:

– Наверное, тогда мне стоит выкинуть тебя отсюда. Ненавижу гостей.

Даже смешка не издает.

– Ты закончила?

Я склоняю голову набок:

– Ты сказал, я могу быть собой.

Не обращая на это внимания, он жестом приглашает меня следовать за ним, и я слушаюсь.

Открыв дверь, мы оказываемся в его доме на Олимпе, где все черно-красное и там и сям в декоре вспыхивает золото. Я замечаю, что здесь тоже нет фото, как и в пентхаусе. Опять же, у меня их тоже нет. Заложникам нельзя хранить фото или видео с самими собой. Никаких доказательств, что мы существуем, если нас поймают.

Аид выводит меня во дворик в центре дома, заполненный цветущими растениями в горшках, фонтанами, дымкой и вечерним розовым светом. Он не останавливается, проходя через ворота, ведущие к булыжной мостовой с видом на великолепие Олимпа.

Во второй раз это ошеломляет так же, как в первый. Может, и больше, потому что небеса окрашиваются в темно-лавандовый, который смешивается с ярко-оранжевым там, где садится солнце, и эти цвета отражаются на белоснежных зданиях, освещенных изнутри.

Я хмурюсь:

– Только же было утро.

Состязание Посейдона началось совсем рано.

– Мы далеко оттуда, звезда моя.

Точно. Наш мир большой, и иногда мне стоит вспоминать об этом.

– Мне надо уйти. – Аид указывает через ворота на улицу. – Не выходи туда, когда меня нет. Поняла?

– Э-э… – Я внимательно осматриваю его. – Что? Куда ты собрался?

Он наблюдает за мной из-под ресниц.

– Я серьезно, Лайра. Следующий Подвиг завтра.

Завтра? Да твою же мать. И он думает просто бросить меня здесь сегодня?

– Если он завтра, то мне не стоит сидеть дома на заднице ровно. Мне нужны союзники…

– Ты их не найдешь.

Его слова бьют мне прямо в грудь.

И хотя я стараюсь скрыть свою реакцию, он все равно ее видит, и его челюсть каменеет. Но он не отказывается от своих слов.

– Здесь тебе небезопасно ходить одной.

Он что, решил, что я тут расслабленно прогуляться собралась?

– Боги не могут меня тронуть.

Он угрожающе шагает ко мне:

– Думаешь, они не выйдут за рамки этого правила? А как насчет поборников? У них нет таких ограничений.

Вот почему он должен делать это вместе со мной, чтоб его.

– Я должна.

– Нет.

Я всерьез подумываю о том, чтобы швырнуть топор ему в лицо.

– Я не могу просто забиться сюда и надеяться, что переживу следующий Подвиг и меня не сожрут заживо.

Аид рубит ладонью воздух:

– Не упрямься сейчас, Лайра.

Упрямиться? Вот чем он это считает?

Меня закинули в Орден в таком возрасте и с таким проклятьем, что мне пришлось взрослеть с богопротивной скоростью. Я забочусь о себе и всегда заботилась, потому что больше никто не собирался этим заниматься. Даже у попытки бросить камень в храм Зевса была своя цель.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на Аида волком. Вместо топора я швыряюсь словами:

– После того, что я испытала сегодня, я наверняка знаю, что мне не пережить все Подвиги без хотя бы одного союзника. У меня нет времени сидеть здесь и ждать, пока ты вернешься… А куда ты идешь? Ты так и не ответил.

Теперь у него на скулах ходят желваки.

– Мне надо управлять Нижним миром.

– Делегируй, – огрызаюсь я. – Это важно.

– А души вроде Исабель – нет?

Я делаю шаг назад; боль обрушивается в мою злость, превращая все это в ядовитую смесь.

– Ты знаешь, что я не это имела в виду.

Аид резко выдыхает и проводит рукой по волосам, растрепывая их максимально сексуальным образом, и я охренеть как возмущена самим фактом того, что я это заметила.

– Ты можешь это отложить? – спрашиваю я.

– Не могу.

Вот тебе и вечность бытия богом. Я просто еще одна бабочка. Разве он не видит, что прохождение нового Подвига без союзника – это билет в один конец в Нижний мир? Или он такой самодостаточный, что для него это не очевидно?

– Я тоже не могу.

Его взгляд становится острым.

– Ты этого так не оставишь, верно?

– А ты бы оставил?

– Сука, – бормочет он. – Ладно. – Он шагает вплотную ко мне, и глаза его блестят, как два остро отточенных ножа. – Держи этот клятый топор и одну из жемчужин в руках все время. Я постараюсь поторопиться.

Мы настолько близко, что я вижу светлое серебро вокруг его радужек.

– Ладно, – копирую я его напряженный тон.

Аид медлит, его взгляд падает на мои губы. Он проверяет, на месте ли его метка, которая защитит меня, если придется использовать одну из жемчужин? Жар, разгорающийся во мне, мгновенно превращается в лед, когда Аид внезапно отступает.

…А потом исчезает.

Я таращусь на пустое место там, где он только что стоял, и до конца не верю собственным глазам.

Он это сделал. Он и правда меня бросил.

А мне пока что надо попытаться выполнить невыполнимое, учитывая мой недостаток харизмы, проклятье и связь с богом смерти, которого никто не хочет видеть царем богов. Никогда.

И почему у меня такая жизнь?

Но я знаю, что я права, что шанс найти союзников до завтра слишком важен, чтобы его упустить, – и заставляю себя выйти через ворота на улицу.

Кожа покрывается мурашками на холодном ветру. Скверными. Как будто чьи-то глаза следят за каждым моим шагом.

32

Величайшая сила

Надо было спросить Аида, где начать поиски, пока он не ушел.

Я смотрю на горы и долины, связанные текущими реками, с чистейше-белыми зданиями, разбросанными среди пышной зелени, и пытаюсь не задумываться о том, что завтра могу не оказаться здесь и не любоваться видами.

Я вздыхаю, достаю жемчужину и катаю в кончиках пальцев, начиная свой бесцельный путь.

В итоге я дохожу до перекрестка и решаю повернуть направо. Сразу становится очевидно, что дом Аида – один в ряду из четырнадцати, выстроенных вдоль улицы с шикарными видами и спереди, и сзади. Угадайте с десяти раз, кто живет в других домах.

Каждый дом – вернее, по-хорошему, мегаособняк – отражает, какое божество в нем живет, равно как и их броня, до такой степени, что это почти одномерно. У Посейдона – водные мотивы, у Зевса – молнии, у Деметры – урожай и так далее. Они что, так фокусируются на том, чему именно покровительствуют, что даже не думают быть чем-то другим?

Я бы не хотела сталкиваться с главными бессмертными одна, какие бы там ни были правила, так что я спешу прочь от этих домов и обхожу озерцо, образовавшееся между двумя горами, которое питают сверкающие синие воды Посейдона. Выше и впереди располагаются строения; мне на ум приходит горный городок. Туда-то я и иду.

Но на полпути через поле побольше я замечаю вдали пегаса.

И не одного, а целое стадо, самых разных цветов; они мирно пасутся на лугу с высокой травой, усыпанной яркими цветами.

Я останавливаюсь, только перейдя ближайший мост через бурлящий поток. И опираюсь о перила, разглядывая пегаса розового цвета. Несмотря на тянущую боль из-за смерти Исабель, мое сердце успокаивается, когда кобыла поднимает голову и смотрит в ответ, как будто заглядывает мне в самую душу. Она стоит рядом с дорогой, и я слышу, как шелестят ее перья, когда она топорщит крылья и пасется.

Единственным предупреждением о том, что я тут не одна, оказывается отчетливый топот бегущих ног. И еще пегас снова поднимает голову.

Я круто разворачиваюсь – как раз вовремя, чтобы увидеть Декса; намерение убить читается в каждой черте лица, карие глаза сужены до щелок, когда он бросается ко мне.

– Из-за тебя я выглядел трусом! – орет он.

Я быстро вынимаю реликвию со спины разгрузки, перехватываю двумя руками и заношу над головой для броска.

«Не заставляй меня это делать».

– Уже? – При звуке женского голоса, полного веселого изумления, мы оба застываем.

Я опускаю оружие, когда к нам подходит Афродита. Она смотрит на Декса, и ее улыбке при этом позавидовали бы сирены.

– Не желаешь ли.

Я роняю топор, и он со звяком падает на землю, когда я зажимаю ладонями уши, так что понятия не имею, что богиня говорит Дексу, но он вдруг расслабляется, роняет руки по бокам, а потом поворачивается и уходит, не взглянув на меня.

Я медленно опускаю руки, уставившись на Афродиту.

А та улыбается, блестя глазами.

– Видимо, Аид тебя предупредил?

– Да.

Ее, похоже, это не тревожит. Она смотрит на уходящего Декса.

– Не люблю хулиганов.

– Я тоже, – слабо говорю я, когда она сокращает расстояние между нами. – Что ты заставила его сделать?

Ее улыбка становится таинственной:

– Ничего слишком неприличного.

Это Афродита, какой ее явно видят очень немногие. Она сейчас моего возраста, одета в штаны для йоги и толстовку, а ее шикарные темные волосы собраны в неряшливый узел на макушке. Ни косметики, ни украшений, просто естественная красота богини – та красота, что вдохновляет поэтов и войны.

Афродита наклоняется, подбирает мою реликвию и долго на нее смотрит.

– Аид дал тебе один из своих драгоценных топоров?

– Нет, – осторожно говорю я.

Богиня вопросительно изгибает бровь, отдавая его мне. Видимо, по выражению лица она понимает, что я не собираюсь говорить больше, и задает другой вопрос:

– Ты бы правда могла ударить им Декса?

Я беру топор, переворачиваю его лезвием вниз и засовываю в потайной карман на разгрузке, ощущая вес металла, удобно устроившегося на пояснице.

– Да.

– И ударила бы? – спрашивает она.

Если честно, я не знаю. Но быть честной с богиней, которая не является моей покровительницей, кажется очень плохой идеей.

– Конечно.

Афродита опирается о перила, глядя на розовую кобылу-пегаса, которая все еще смотрит на меня, жуя траву.

– Ты сегодня хорошо справилась.

Я опускаю взгляд на свои ноги. Не этот комплимент мне хотелось услышать, учитывая произошедшее.

– Скажи это Аиду.

– Мой брат на тебя набросился? Он только лает, но… – Афродита корчит рожицу. Если бы я скорчила такую, я была бы похожа на троллиху, но она… мамочки. – Ну, кусать он тоже может больно, но обычно только тогда, когда приходится. – Она окидывает меня взглядом. – Примерно как ты и твой топор.

Я тоже начинаю это понимать.

– Все с ним было… нормально.

Ее взгляд делается задумчивым:

– Это была неприятная смерть.

– Да.

– Я могла бы поднять тебе настроение. – Она подступает ближе и касается моей руки. По телу разливается тепло, и я чувствую, как скованные напряжением мышцы расслабляются. – Не желаешь ли.

Я отдергиваю руку и зажимаю уши.

– Спасибо, но лучше я проработаю все сама.

Наверное, сейчас я говорю слишком громко.

Афродита дуется, а потом я читаю по ее губам:

– Ладно.

Когда я опускаю руки, она говорит:

– Аид испортил мне веселье, когда тебе все рассказал. Я всего лишь хотела забрать у тебя печаль. Хотя бы ненадолго.

Если тепло, которое я почувствовала, хоть на что-то указывает, то я прекрасно понимаю, что она имеет в виду.

– Э-э… очень милое предложение.

По-своему, по крайней мере. Она хотя бы не пытается мне навредить. Я оглядываюсь, понимая, что мы тут одни.

– Но Аид велел ничего мне не позволять, – угадывает Афродита.

Я не могу не усмехнуться:

– И это тоже, но в целом… Я заслужила печаль. И хочу ее чувствовать.

Это заставляет богиню рассматривать меня, наклонив голову, и я пытаюсь не ерзать под ее откровенным, испытующим взглядом.

– Молодец, маленькая смертная. Большинство из твоего рода воспользовались бы передышкой и не оглядывались назад.

Наверное, да. И, может, я дура, что отказываюсь.

Афродита машет рукой на тропинку:

– Если пойдешь туда, через квартал развлечений на той стороне, то найдешь храмы, куда мы ходим слушать молитвы. Может, тебе захочется почтить там твою павшую соперницу.

«Мою павшую соперницу». Как будто эта богиня тут ни при чем. Но, как и говорил Аид, мы для них бабочки, а Афродита сейчас проявляет доброту. Видимо, божества сложны, как и смертные.

– Но будь осторожна. – Она бросает взгляд на мои руки. – Надеюсь, ты действительно умеешь пользоваться своим оружием.

Другими словами, следить за тылами. Понятно.

– А ты и правда славная. – Слова выскакивают сами собой, и я мямлю: – Прости.

Афродита смеется:

– Не говори остальным. – Она закатывает глаза. – И так сложно добиться, чтобы тебя воспринимали всерьез, когда любовь противостоит силам вроде бурь, войн, знания и смерти.

– А мне кажется, что любовь может успокаивать бурю, заканчивать войны, делать глупцов из умных людей и наводить мосты между жизнью и смертью. Разве это не делает ее самой могущественной?

Афродита смотрит на меня с чем-то вроде… признательности. И излучает тепло так, что мне хочется подвинуться поближе, чтобы еще немного понежиться в этом сиянии.

– За это, Лайра Керес, я поделюсь с тобой секретом.

Я только моргаю.

– На самом деле двумя, потому что я поняла, что ты мне нравишься. – Она улыбается – не так, чтобы дух захватило, но самокритично, как будто не может поверить, что это признала. – Первый: мой Подвиг будет посвящен тому, кого ты любишь больше всех на свете.

О. Мои плечи резко опускаются, а разум наводняет страх, которого я в себе даже не осознавала. Я не люблю никого. Конечно, есть Бун, но я не уверена, что влюбленность – или восхищение, если уж на то пошло, – считается за любовь. А больше никого нет. Не особо. Это ни Феликс, ни мои родители. Я давно поняла, что будет глупо вообще впускать кого-нибудь в сердце. Билет в один несчастливый конец, учитывая мое проклятье.

Я отметаю воспоминание об объятьях Аида. Это тоже не любовь.

А что, если у меня никого нет? Ох, боги благие. Я приду на Подвиг Афродиты, и весь бессмертный мир будет смотреть. Аид будет смотреть. Если у меня никого нет, слова «унижение» будет для этого мало.

Афродита умудряется улыбаться утешительно и довольно одновременно при взгляде на ужас, который явно сейчас отражается у меня на лице. Богиня неловко похлопывает меня по плечу, потом откашливается и продолжает:

– Второй секрет – скорее… предупреждение.

Я жду.

– Аид – один из моих любимчиков, – признается Афродита. Легкий ветерок подымает пряди, выбившиеся из узла, художественно развевая их вокруг лица. – Но в этом Тигле у него есть тайная заинтересованность. Я ее еще не разгадала, но я его знаю. Он ничего не делает без конкретной причины.

«Я верил, что тебе хватит сил выжить в Тигле. Есть и другие причины, но я правда так подумал», – слова Аида гремят у меня в голове.

Другие причины.

– Ты предупреждаешь меня ему не доверять? – спрашиваю я.

– Я предупреждаю, что с моим братом все не то, чем кажется. – Афродита пожимает плечами, как будто это пустяк, но ее взгляд не отрывается от моего. – И когда он чего-то хочет, он может быть самым беспощадным из всех нас.

33

Враги и союзники

Бушующий торнадо моих мыслей затягивает предупреждение Афродиты, и меня не отпускает. Я снова и снова повторяю про себя каждое слово, направляясь дальше по тропинке.

Я не особо обращаю внимание на окружение, пока не осознаю, что я снова оказалась посреди зданий, выстроившихся вдоль булыжной мостовой, которая выглядит как древнегреческая версия идиллической Мэйн-стрит в США или европейской городской площади.

И я здесь далеко не одинока. Улица полна богов, полубогов, нимф, сатиров и кентавров; все в современной одежде – по крайней мере, те, кто носит одежду. Большинство не обращает на меня внимания, хотя пару взглядов я на себе ловлю. И все же здесь, кажется, достаточно безопасно, пусть даже сумерки омрачили небо.

Должно быть, это и есть квартал развлечений, о котором говорила Афродита. Никогда не думала, что богам и богиням могут быть нужны развлечения. Я всегда полагала, что мы, смертные, восполняем для них эту нужду. Но, крутя головой в попытке все рассмотреть, я вижу несколько ресторанов, галерею искусств, библиотеку, СПА и даже клуб, из открытых дверей которого доносятся мощные басы.

Кажется, боги тоже хотят просто повеселиться.

Я ловлю на себе взгляды, но до меня никто не докапывается. Несмотря на это, я стараюсь не ослаблять бдительность. Взрыв смеха выплескивается на улицу впереди, и я следую за этим звуком к зданию на углу и читаю вывеску над входом: «Заведение Бахуса».

Дионис здесь использует римское имя?

«Хватит фокусироваться на мелочах, Лайра».

Гораздо интереснее тот факт, что бог вина и пиров, похоже, владеет баром на Олимпе.

– Логично, – бормочу я себе под нос. Но не только из-за того, кто он. Существует достаточно историй про пьяных богов и младенцев, получающихся в результате, чтобы я осмелилась предположить: Дионис до хренища зарабатывает на этом своем заведении.

«Может, тут и кто-то из поборников будет?»

Это место не хуже любого другого, так что я захожу внутрь.

А внутри заведение… не оправдывает ожиданий.

Похоже на все виденные мной пабы смертных. Я ожидала чего-то такого же эффектного, как и снаружи, но не свезло. Вдоль одной из стен тянется барная стойка – да, из белого мрамора, но все же, – вокруг стоят деревянные столики разных размеров, а окна выходят на улицу. Над стойкой висит несколько телевизоров с трансляциями спорта и новостей смертных и корейскими сериалами. Это кажется удивительнее всего. Я не представляла себе богов и богинь, собирающихся с пивом посмотреть ящик.

Бар заполнен. Я не узнаю все лица (слишком много богов надо вспоминать, и я не уверена, что все они здесь греческие), но, кажется, опознаю Эйрену – богиню мира, Гибрис – богиню дерзости и Трасоса – бога отваги. Про это дело должен быть анекдот. Заходит поборник в бар…

– Лайра?

Я останавливаюсь. Барменша смотрит прямо на меня.

– Э-э… – Я оглядываюсь, но позади никого нет. – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Она одета в готическом стиле, с темно-красными прядями в черных как смоль волосах и с черным макияжем вокруг глаз, а на губах играет жалостливая улыбочка в стиле «о, глупая смертная».

– После сегодняшнего дня мы все тебя знаем, милая.

Ясно. Поборница Аида в Тигле. Все боги смотрят.

Она добавляет:

– Отлично справилась с первым Подвигом.

Кажется, мне пора привыкать к поздравлениям с выживанием там, где прямо на моих глазах погиб другой человек. Не желая никого обижать, я киваю.

– Я Лета, – представляется она. – Богиня забвения и беспамятства. Кажется, тебе бы такое пригодилось.

Во мне вспыхивает раздражение: как же легко меня прочесть.

– Все в порядке. Я ищу своих коллег-поборников. Ты их тут не видела?

– Аид придет? – Лета косится мне за плечо.

Мне признать, что я одна?

Я не отвечаю слишком долго, и она проницательно щурится:

– В таком случае тебе, скорее всего, не стоит быть здесь.

– Выключи это дерьмо! – слегка невнятно орет голос из дальнего угла.

Знакомый голос, который я слышала буквально сегодня утром.

Я опасливо оглядываюсь и наклоняюсь, чтобы заглянуть за колонну. Ну конечно, за столом сидит Посейдон, все еще в своих чешуйчатых штанах, синие волосы собраны в небрежный пучок. Бог откровенно пьян, как пресловутый сапожник, и щеголяет здоровенным фингалом под глазом.

Срань. Лета права. Мне правда не стоит здесь быть.

Я хмуро прослеживаю его взгляд к одному из телевизоров, и у меня внутри все сжимается. Я не слышу репортаж, но мне и не нужно. Буквы на экране прямо говорят мне, кто эта женщина. Она вещает с трибуны, полной микрофонов, окруженная, судя по всему, семьей, и у меня падает сердце.

Надпись внизу экрана гласит: «Тело королевы красоты Исабель Рохас Эрнайс было возвращено богами. Эстефания Россио, с которой они дружили десять лет, высказывается против Тигля и греческого пантеона».

Скорбь, искажающая лицо подруги Исабель с покрасневшими и опухшими от рыданий глазами, настолько откровенна, настолько нечеловечески глубока, что я едва могу на нее смотреть.

Лета наливает напиток кому-то из гостей, но бросает взгляд в дальний угол.

– Посейдон не в настроении. Я бы держалась подальше на твоем месте.

– Что у него с лицом?

– Артемида.

Барменша говорит так, будто это все объясняет.

По залу разносится грохот, и я едва не выпрыгиваю из собственной шкуры. Резкий шум сменяется внезапной тишиной, прерываемой только шипением искр. Трезубец Посейдона торчит из экрана, который показывал семью Исабель.

– Эй! – окликает Лета, переходя за стойкой так, чтобы лучше видеть бога. – Ты возместишь?

– Что, эта мелкая смертная правда считает, будто я хотел убить собственную поборницу? – орет Посейдон в разбитый экран.

Нимфа, сидящая рядом, пытается его успокоить:

– Конечно, она бы так не подумала. Смертные не знают, что произошло. Даймоны только вернули тело и объявили победителя Подвига. Они не объяснили, как она умерла – или почему. – Когда это явно не действует, она добавляет: – Наверняка они все равно винят Аида.

Все вокруг начинают согласно кивать, а я сглатываю желчь, подступающую к горлу. Посейдон откидывается на сиденье и с хмыканьем скрещивает руки на груди.

Лета корчит гримасу, затем переводит взгляд на меня:

– Ты бы лучше шла отсюда, пока он тебя не заметил.

Я уже полностью с ней солидарна, мой взгляд мечется между Посейдоном и входной дверью. Но тут у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что внимание разъяренного бога обращается на меня.

34

Зэй Аридам

Я тут же выскальзываю за дверь, на улицу. И не выдыхаю нормально, пока не оставляю квартал развлечений за спиной, направляясь на запад, к храмам.

Поскольку Афродита сделала оригинальное предложение, я решаю помолиться за Исабель в ее храме, так что иду к тому, который просто кричит о богине любви благодаря розовому свечению, исходящему изнутри. Похоже, не только Аид на людях ведет себя сообразно их представлениям, а на самом деле совсем другой.

Но когда я прохожу мимо храма, посвященного Гермесу, движение внутри привлекает мое внимание, и я останавливаюсь. Костлявые плечи Зэя Аридама сложно с чем-то спутать. Он стоит спиной ко мне, и я вижу, как его темные волосы слегка кудрявятся у основания шеи.

Внутренние колебания не дают мне идти дальше. Парень явно молится и, может быть, как и я, пытается справиться со случившимся сегодня. В таком случае я должна оставить его одного. Но…

Мне нужны союзники. Именно из-за этого я рискую головой, находясь тут.

Это делает меня оппортунистской сукой? Возможно. Но я все равно захожу внутрь.

Освещенный масляными лампами, размещенными вдоль стен и между колонн, храм представляет собой простой прямоугольный зал. Место поклонения располагается напротив входа – прекрасно вырезанное, почти живое изображение Гермеса в полете, в крылатом шлеме и крылатых сандалиях. В одной руке он держит свой жезл, словно оружие, а от его ног спиралью расходятся облака. Змеи и крылья украшают купол, а по обе стороны от алтаря раскинулись пальмы в горшках.

Зэй стоит прямо перед статуей, склонив голову. Горят недавно зажженные благовония, от которых поднимается волнистый дымок, наполняя зал ароматами гвоздики и корицы, смешанными с запахами лаванды, лимоны и сафлора, – такими знакомыми, что я как будто попала домой. В конце концов, до сих пор я молилась этому богу больше остальных.

– Ты пришла помолиться богу воров? – Вопрос Зэя раздается внезапно, ведь он даже не поднял голову. Я и не думала, что он знает о моем присутствии.

– Нет. Я собиралась… – Я колеблюсь, оглядываясь. Говорить о молитве одному божеству, находясь в храме другого, может быть скверной идеей. – Я увидела тебя.

Зэй поднимает голову и медленно поворачивается, глядя на меня.

– Понятно. – Кажется, он изучает мое лицо. Точно не знаю, что он думает там найти. – Значит, ты пришла убить меня?

Мне не удержаться от рефлекторной реакции: я выставляю руку вперед.

– Нет!

В глазах цвета коры дуба мелькает замешательство:

– Нет?

Я качаю головой:

– Нет.

– Разве ты не винишь меня? В смерти Исабель. – Он стоит совершенно неподвижно. – Или, может, ты считаешь ее смерть удачей? Одним конкурентом меньше.

Я расправляю плечи:

– Если ты так считаешь, то нам не о чем говорить.

Я резко разворачиваюсь и уже почти дохожу до выхода, когда меня останавливает его голос:

– Я так не считаю.

Повернувшись, я вижу, что он как-то весь обмяк, сгорбился и прикрыл глаза, как будто эта вспышка поглотила все силы, что в нем остались, и теперь ему сложно удержаться на ногах. Не в первый раз я задумываюсь: что-то не так с его здоровьем. Он что, болен? Последнюю сотню лет он жил на Олимпе… Их еда не питает смертных?

Может, уйти и оставить его отдыхать?

– О чем ты хотела поговорить? – спрашивает Зэй, открывая глаза.

Я делаю шаг вперед:

– Мне кажется, мы с тобой могли бы…

– Зэй! – раздается крик откуда-то снаружи. – Зэй!

Глаза Зэя распахиваются от страха.

– Прячься, – шипит он мне.

– Что? Я…

– Это мой отец. Если он увидит тебя здесь, со мной… – Он трясет головой, и я легко понимаю намек об ужасных последствиях для меня.

Тут особо негде исчезнуть, но я втискиваюсь между колонной и стеной и молюсь, чтобы Матиас Аридам не подошел к этой стороне храма. Надеюсь, трепетание света от ламп не выдаст меня тенью на стене.

Я прячусь, как раз когда Матиас вваливается в зал.

– Вот ты где, мальчишка. Все тратишь драгоценные силы на вину за эту женщину.

– У нее было имя, отец, – говорит Зэй. – Исабель.

Я хмурюсь: голос Зэя совсем другой, нежели секунду назад, – он стал плоским, безэмоциональным.

– Имя, которое не стоит и узнавать. Она уже мертва.

Ух ты. А у него золотое сердце.

Зэй ничего не говорит.

– Сегодня ты выглядел там дураком. – Матиас плюется словами, как кобра ядом. – Никогда не пойму, почему Гермес не выбрал одного из твоих братьев. Любой из них победил бы в том Подвиге, а не был бы похож на тонущую крысу, которую нужно спасать. Ты бросаешь тень на меня.

Я вспоминаю двух юношей, бывших с Матиасом, когда боги представляли нас предыдущему победителю и его семье. Высокие, рослые ребята. Он не так уж неправ.

От Зэя по-прежнему ни слова.

– Аллергия, – фыркает Матиас. – Какая жалкая отговорка для слабости.

Так вот с чем имеет дело Зэй? Скверная болячка, раз он настолько изнурен.

– Все винят тебя. – Матиас даже не дает Зэю ответить. – Они все говорят, что та женщина умерла из-за тебя. Чем ты вообще думал?!

Феликс мог быть сомнительной отцовской фигурой и начальником, но – даже учитывая мое проклятье – он бы никогда не сказал мне такие мерзкие слова.

Матиас Аридам просто мерзавец.

– Ты велел мне никому не доверять, – говорит Зэй. Голос по-прежнему ровный, как будто он цитирует факты из школьного учебника. – И я не позволил Лайре меня освободить.

– И она заставила тебя выглядеть еще слабее, чем ты есть, показав таким.

Мудила.

Зэй не подтверждает слова отца:

– Ты велел мне не использовать дары Гермеса без абсолютной необходимости. Я и не использовал… даже когда мог спасти Исабель.

Я зажимаю рот рукой, сердце мучительно колотится. Зэй мог спасти ее сегодня? А ведь сидел там рядом, как и я, после того как она пострадала, помогая ему, и смотрел, как она умирает. Неудивительно, что он пришел помолиться.

– Не смей возлагать это на меня…

– Ты сказал мне: пусть остальные поборники убьются, разбираясь с Подвигами, где нужна сила мышц. Я слушал. – Небольшая пауза. – Пока мне кажется, что проблема именно в том, что я слушал тебя.

В зале раздается хлопок. Я знаю этот звук. Удар плоти о плоть.

– Ты всегда был неблагодарным щенком, но не смей проявлять ко мне неуважение, мальчишка. Я – победитель Тигля и твой отец.

Голос Зэя по-прежнему ровный и холодный, как пласт льда:

– Отец, которому грозит возвращение в Верхний мир, будто ненужной больше реликвии. Тебе нужно, чтобы я победил, чтобы остаться здесь и жить так, как ты привык.

Еще одна пощечина, быстрая и жестокая, а дальше – удаляющийся топот ног, который говорит о том, что Матиас покинул храм.

До меня доносится тихий вздох.

– Можешь выходить.

Я выбираюсь из-за колонны и вижу Зэя в центре зала. На левой щеке пятном выделяется ярко-красный отпечаток ладони. Несмотря на это, парень сцепил руки за спиной, держит плечи прямо, голову выше и четко смотрит мне в глаза.

– Ты хотела попросить меня о союзе с тобой. – Это не вопрос: он уверен в том, что знает. А еще он не возражает, не указывает на опасность, которой его подвергает жуткая аллергия, не прикрывается отговорками и ничего не просит.

– У тебя аллергия? Ну, Зевс давно проклял меня быть нелюбимой. Лучше учти это заранее.

Он даже не мнется, когда кивает.

Долгую минуту я рассматриваю Зэя.

– Ты явно умен, а разборка с отцом подсказывает, что и хребет у тебя на месте.

Зэй ничего не говорит, слушает и смотрит, не двигаясь.

Проблема в том, что я практически слышу стон Аида, когда буду рассказывать ему про Зэя.

– Если я помогу тебе с Подвигами, где требуются мышцы, ты поможешь мне с умными задачками?

– Лайра Керес! – орет чей-то голос. Пьяный, смазанный голос.

Я вздрагиваю. Видимо, Посейдон все-таки пошел за мной. Или кто-то сказал ему, что я пошла сюда. Стукачи.

– Лайра Керес! – ревет он. – Я иду за тобой!

35

Поцелуй меня на прощание

Мне не приходится велеть Зэю сваливать отсюда. В конце концов, вполне вероятно, что бог океанов может винить и его. Но Зэй прижимает палец к губам и указывает за алтарь.

Выход?

Точно. Он же здесь вырос. Наверняка знает весь Олимп.

Мы на цыпочках выбираемся в ночь через маленькую дверцу в задней стене храма. Вот только, я так понимаю, стресс вызывает аллергическую астму, потому что Зэй немедленно начинает хрипеть и кашлять. Четкими, быстрыми и очень привычными движениями он достает из кармана ингалятор, встряхивает и вдыхает. Дважды.

Я оба раза вздрагиваю от шума. Понятия не имею, насколько хороший слух у богов.

Зэй показывает в одном направлении и потом на меня, прежде чем убежать в другую сторону – вверх по склону горы, в рощу вечнозеленых деревьев, где каждый шаг звучит очень громко. Значит, мне никаких деревьев. Я разворачиваюсь и добираюсь до угла здания, осторожно озираясь.

– Лайра Керес! – ревет Посейдон.

Его голос звучит издалека, так что я пробегаю между храмами Гермеса и Афины к дороге, потом останавливаюсь, прячась в тенях. Я не слышу, чтобы Посейдон тут же побежал в мою сторону, так что добираюсь до дальнего угла храма Афины и осторожно высовываю голову. Солнце наконец село, и я чуть успокаиваю дыхание. Возможно, я смогу добраться огородами до дома Аида по темноте без лишних происшествий.

Неуловимо быстрое движение рук и теней – и я уже схвачена сзади и прижата к высокой широкогрудой фигуре: одна рука обхватывает меня за талию, а вторая прижимает к моему горлу нож. Он еще не порезал меня, но прижат так, что я резко вдыхаю, а сердцебиение и разум становятся неверными от страха. Обе мои руки притиснуты к телу. Я ничего не могу сделать ни с топором, ни с жемчужиной.

– Ты, – говорит Посейдон. – Это ты виновата, что моя поборница мертва.

О преисподние.

Я стою смирно и ничего не говорю. Разум мечется в поисках какого-то выхода. Что угодно сказать или сделать.

«Думай, Лайра».

Должен быть способ как-то его остановить.

– Думаешь, ты сможешь победить? – спрашивает он, жарко дыша мне на половину лица и воняя пивом. – Не сможешь. Думаешь, хоть кто-то будет тебе истинным союзником?

О боги. Он подслушивал?

Посейдон резко усмехается:

– Даже этот жалкий щенок Аридама предаст тебя. Остальные поборники уже планируют использовать тебя, чтобы пройти следующий Подвиг, а потом уничтожить. Он тебя просто заманивает.

Вихрь моих мыслей спотыкается об эти слова.

Посейдон говорит правду? Мной просто играют? Прошлый опыт и проклятье поднимают свои уродливые головы.

«Соберись. Выберись отсюда живой. Потом будешь волноваться насчет Зэя».

Если я только смогу добраться до жемчужины…

– Почему, во имя Тартара, мой брат выбрал тебя? – Его голос становится злее. – Наверное, ему очень не хватало потрахушек со времен смерти Персефоны.

Я ахаю:

– Дело не…

– Надеюсь, тебе с ним понравилось, маленькая смертная. Потому что я сделаю тот раз твоим последним. – Хватка Посейдона становится крепче, нож врезается в кожу глубже. Вспышки боли хватает, чтобы я заскулила. – Даймоны считают, что могут что-то со мной сделать, ну и хрен с ними, – рычит он. – Если я не смогу победить, то Аид, сука, не сможет по-любому.

Мое стремительно стучащее сердце проваливается куда-то к желудку.

Низким прерывистым голосом я уточняю:

– Ты всерьез угрожаешь поборнице бога смерти?

Лезвие совсем чуть-чуть отходит от моей шеи. Вопросы заставляют людей делать так неосознанно, пока они размышляют. Судя по всему, богов тоже.

В этот момент я бью головой назад и встречаюсь затылком с острыми гранями носа и подбородка Посейдона. В ухе раздается его стон, от шока он опускает руки, и я бью его локтем в живот. Он падает – вероятно, потому, что пьян.

– Я насажу тебя на трезубец, – кричит он.

Я бросаюсь влево, поднося ко рту жемчужину.

Вот только когда я поворачиваюсь, оказывается, что я несусь прямо в крепкие объятья Аида. Черты его лица ночью выглядят грубее, но в темноте они кажутся гораздо более привычными. Может, потому, что так мы познакомились.

Я недолго его знаю, но еще никогда не видела настолько разгневанным. Даже когда он орал на меня.

Та злость была большой, громкой и полной досады. Сейчас он такой холодный и закрытый, что меня пробивает дрожь.

– Он тебя не тронул? – Голос его мрачный, как сажа.

Потом его руки проходят по всему моему телу. Без сексуального подтекста, просто осматривает меня, проверяет, все ли в порядке. И все равно в местах касаний расплывается тепло.

Потом Аид обнимает ладонями мое лицо:

– Ты не ранена, Лайра?

Тепло собирается в теле, которое с каждой секундой начинает размякать все больше. Мне нельзя так слабеть рядом с богом смерти, и плевать, насколько кажется, что ему не все равно. Это ужасная идея.

– Я цела.

Аид слегка расслабляется. Всего на секунду его распаленный взгляд встречается с моим, и… вот оно. Снова это чувство. Он стоит передо мной, всего лишь касается моего лица, но его губы все равно что уже на моих и пробуют их на вкус.

Пока его взгляд не падает на мою шею, и это ощущение мгновенно пропадает, когда Аид застывает. Я понимаю, что он видит порез, оставленный ножом Посейдона. Его глаза сужаются, и эта ледяная, сдерживаемая ярость снижает температуру еще на десяток градусов, так что у моих мурашек бегут мурашки.

«О боги. Так вот как выглядит настоящая злость».

– У нее кровь, – говорит он отрывисто.

Он говорит не со мной. Он говорит с Посейдоном, который все еще сидит на земле и немного покачивается. Бог океанов сереет от ужаса.

Аид отходит от меня и присаживается на корточки перед вторым богом.

Он вынимает рукоять ножа из ослабевшей ладони Посейдона и поднимает клинок. Острое лезвие ловит и отражает свет луны, когда Аид указывает им на меня, не разрывая зрительного контакта со своим братом:

– Она моя. А я защищаю то, что мое.

Он ловко переворачивает нож – теперь лезвие смотрит на бедро Посейдона – и замахивается.

– Не надо! – Мой голос тих, но Аид немедленно останавливается, его взгляд резко бросается ко мне. – Не ради меня, – добавляю я.

Бог смерти прищуривается с таким выражением, что потеющий Посейдон отшатывается, хотя Аид и смотрит на меня.

– Не ради тебя? – вкрадчиво спрашивает он, и его голос сейчас звучит особенно опасно. – Ладно. Тогда ради меня. Потому что ты моя, а он посмел угрожать тебе, не говоря о том, что пустил тебе кровь.

Опять это слово.

Это властное, мать его, слово. Я должна протестовать. Я должна сопротивляться и возмущаться. Потому что я никому не принадлежу. Даже Ордену. Вот чего я не должна, так это чувствовать темное возбуждение, прокатывающееся по всему моему телу, приносящее мне восхитительное, захватывающее дух, стягивающее весь мой жар воедино безумие. И мне уж точно не должно это нравиться.

Но это так. Мне нравится. Очень.

«Нет. Ни за что. Будешь хотеть Аида – и это кончится очень печально».

– Именно, – говорю я. – Я твоя. Ты выбрал меня, а я собиралась разобраться своим способом, чтоб его. – Из какой преисподней взялись эти слова? Последнее, что я должна делать, так это признавать, что я – его.

В глазах Аида вспыхивает нечто. Нечто опасное. Нечто настолько соблазнительно победоносное, что мое тело инстинктивно вздрагивает.

Я понятия не имею, какой реакции я ожидала. Определенно не того, что он всадит нож в землю возле ноги Посейдона, заставив бога вскрикнуть.

– Иди проспись, брат, – говори он голосом, полным серы и пламени, и кожа натягивается на его скулах. – Ты проиграл. Смирись с этим.

Аид исчезает. Только чтобы появиться прямо передо мной, обвить меня руками и исчезнуть уже вместе со мною.

Я понимаю, что мы вернулись в олимпийский дом Аида, потому что меня окружает красное и черное, но не успеваю понять, в какой мы комнате, поскольку Аид немедленно прижимает меня к стене, а его губы накрывают мои.

И… о боги. У меня проблемы. Потому что я целую его в ответ.

И не так, как было в тот раз.

Тот поцелуй начался без плотского желания и превратился в нечто иное. Этот? Этот уже нечто иное.

Он берет жар и дрожь, которые и так свирепствуют во мне, и превращает их в тысячу ощущений, от которых разум заполняет туман, а тело вспыхивает. Я никогда не целовалась до него, но мечтала об этом. Хотя никогда не представляла ничего подобного. Как будто Аид хочет поглотить меня. Как будто я хочу, чтобы он это сделал.

Его бритвенно-острый контроль над всем крошится по краям.

Из-за меня.

Я не знала, что могу чувствовать себя так.

Все во мне собирается плотнее и плотнее, конденсируется, как чувство без выхода, и с моих губ срывается стон, когда я целую его в ответ.

Но от одного этого тихого звука Аид внезапно застывает, потом отстраняется и прижимается своим лбом к моему.

– Твою мать, – бормочет он.

И я понимаю, что ошиблась. Он утрачивает контроль не из-за меня, а из-за своей поборницы. Я напугала его сегодня, потому что он мог потерять свое место в Тигле. Если он так боится проиграть, значит, причина должна быть невероятно важна.

Я глубоко вдыхаю, чтобы сказать что-нибудь. Что угодно.

Но Аид уже исчез, оставив лишь клуб дыма на том месте, где он стоял, прижимаясь ко мне, и запах горящей серы остро бьет в ноздри. Я ежусь, когда жар от его прикосновений спадает, оставляя только холод.

И сожаление.

36

Подвиг Гермеса

Я не знаю, как вообще смогла уснуть после всего, но все же уснула. Да так крепко, что, несмотря на все обучение, понятия не имела, что в моей комнате кто-то есть, пока Аид не разбудил меня, тряся за плечо.

– Второй Подвиг сейчас начнется, Лайра.

Я смаргиваю сон из глаз, чтобы хоть как-то сосредоточиться на его лице, зависшем над моим, и на его губах. Что он сделает, если я его поцелую?

Глаза Аида сужаются:

– Лайра?

– Что? – Я вдавливаю голову в подушку.

При появлении бога в моей комнате мне явно следует встрепенуться, но я какая-то медленная и квелая. И это все Аид виноват. Я ворочалась всю ночь, представляя, как его рука ползет по моему…

– Следующий Подвиг, Лайра. – Он вытаскивает подушку у меня из-под головы. – Это Гермес. Одевайся, быстро…

Он срывает с меня одеяло – и матерится.

Его слова оглушают меня, словно колокол, к которому я слишком близко подошла, или, может, это все из-за ощущения пузырьков внутри, когда взгляд Аида оказывается прикован к полоске моего обнаженного живота. В любом случае мозг запускается пинком адреналина слишком поздно, потому что я уже пропадаю.

Без разгрузки.

– Сука, – снова ругается Аид.

Я не отворачиваюсь, сосредоточиваясь на вихре в серых глазах.

И могу думать только о том, что я в пижаме, без одежды и инструментов… или хотя бы обуви. А еще – без жемчужин и оставшихся зубов дракона, а особенно без моей реликвии.

Все это мелькает у меня в голове вместе с мыслью о том, что в глазах Аида есть пятнышки золота в серебре… почти как у меня.

– Ты сможешь, звезда моя. – Его голос следует за мной в пустоту. – Скоро увидимся.

Не самые утешительные слова из уст царя Нижнего мира.

Когда я снова проявляюсь, то тут же с воплем наклоняюсь вперед, чтобы удержать равновесие… над пустотой. Мои руки вращаются, как крылья мельницы, пока я топчусь на крохотном прямоугольном карнизе, но я вздыхаю с облегчением, когда натыкаюсь задницей на стену сзади.

Я рывком выпрямляюсь как можно сильнее, и мои пальцы отчаянно ищут, за что ухватиться на отвесном склоне за моей спиной.

Я стою так добрую минуту, ловя равновесие и ожидая, пока желудок перестанет крутить, а сердце – колотиться в груди. И медленно выдыхаю. Чуть не сверзилась. Прямо передо мной вершины гор – и облака.

Гермес. Надо было догадаться, что будет верхотура. Этот бог любит летать.

В моем нутре зарождается искра гнева, не сжигая страх, но давая мне толчок: мне нужно сделать больше, чем просто стоять тут и пытаться не упасть. Посмотрев вниз, я вижу, что крохотный карниз, на котором я топчусь, не является частью скальной стены за моей спиной. Я умостилась на каком-то цементном блоке около тридцати сантиметров длиной во всех направлениях, который выдается из склона горы. Только ноги поставить.

Растопырив руки, чтобы держаться за гору, я поднимаю взгляд – и вижу звезды и верх какого-то стеклянного цилиндра, окружающего меня. Я как будто жук в банке без крышки.

– Да вы издеваетесь. – Мой голос отскакивает от стеклянных стен с трех сторон: они примерно в полуметре от меня и не касаются платформы, на которой я стою.

Мои слова немедленно уносит свистящий порыв ветра, что вьется у моих ног в пустоте по краям платформы и играет каймой шелковых пижамных штанов цвета лаванды у меня на лодыжках. Я покрываюсь гусиной кожей: ледяной ветер вдобавок к холоду от цементного блока, просачивающегося под кожу моих босых ног… Мне становится только хуже при мысли, что один шаг вперед – и я полечу в ничто между стеклянной стеной и краем платформы.

Отвесное падение (если эхо моего голоса было каким-то показателем), а внизу – терпеливо ждущая смерть.

Я бросаю взгляды влево и вправо и осознаю, что в пижаме я тут не одна. Стеклянные стенки отделяют меня от других поборников, опасно балансирующих на своих цементных блоках метрах в трех друг от друга. Это объясняет, почему я не слышу ничего, помимо приглушенных звуков. Зэй слева от меня, и, когда наши глаза встречаются, я не могу не вспомнить насмешку Посейдона.

Я робко улыбаюсь, а потом смотрю вправо и сглатываю.

– Да катись все в Тартар.

Гермес явно решил меня затравить.

Справа от меня Декс, и его бритая голова красуется ко мне затылком, будто он пытается привлечь чье-то еще внимание. Почему он уже одет в свою форму? Он в ней спал? Его мощное тело загораживает другое, поменьше, но на миг я вижу лицо Римы: карие глаза округлились, а полные губы от страха сомкнуты в ниточку.

За этими двумя высовывается поборник Артемиды, Ким Дэ-хён, и я могу разглядеть его лицо. Он не одет в зеленый цвет Силы, потому что в пижаме, как мы с Зэем. Ясно: значит, не только нас застали врасплох. Но почему Дэ-хён спокоен, а все прочие явно боятся?

За ним я улавливаю вспышку рыжих волос Нив, а за ней – макушку Джеки, единственной блондинки и самой высокой женщины в наших рядах. Ей явно нелегко из-за широких плеч, ведь Джеки слишком много двигается. Я хочу крикнуть, чтобы она стояла спокойно, но она не услышит. Дальше мне не видно из-за изгиба горы, но я уверена, что остальные там.

«Пожалуйста, только бы никто уже не упал».

Облака за нашей стеклянной баррикадой приходят в движение, и Гермес вместе с четырьмя даймонами – по двое с каждой стороны – грациозно взмывает в ночное небо и зависает перед нами. Крылышки на его сандалиях трепещут размыто, как крылья колибри. Он стройнее, чем большинство других богов-мужчин, а в черных, почти кошачьих глазах под черной же челкой светится острый ум. Его бледная кожа сияет, как будто луна – его личный софит.

– Добро пожаловать, поборники, на ваш второй Подвиг Тигля!

Понеслась.

– Сегодняшний подвиг посвящен сообразительности и стратегии, – объявляет Гермес. – Вам нужно будет обдумать ход своей игры.

Он улыбается, как злодей в плохом кино.

– Ваше испытание – разгадать загадку.

У меня в желудке завязывается гордиев узел. Я ужасно разгадываю загадки. В школе я нормально справлялась, – да, воры ходят в школу, – но загадки? Просто нет.

– Эту головоломку я представлю вам через минуту, – говорит Гермес. – Но сперва – правила.

Ну конечно, еще и правила.

Гермес раскатывает перед собой не что иное, как свиток.

– У меня тут целый список. Я буду читать лишь раз, так что будьте внимательны. Каждому из вас будет дозволено только три вопроса, чтобы разгадать загадку правильно.

Я быстро смотрю на Зэя, чей прищуренный взгляд прикован к Гермесу.

– Возможно, вы заметили, что все стоите на доске в тридцать сантиметров длиной? – Гермес смотрит на нас снизу вверх. – Тридцать сантиметров – это двенадцать дюймов. За каждый вопрос любого поборника все остальные будут терять один дюйм от доски.

Я тяжело сглатываю, вытирая о пижаму внезапно вспотевшие руки. На скольких дюймах я удержусь, если придется? Самым высоким чемпионам с самыми большими ногами – Сэмюэлу, Дексу, Джеки – придется хуже всего, но тридцать сантиметров – это не то чтобы много места для любого из нас.

– Когда вы зададите один из трех вопросов, – говорит Гермес, – к вашей доске прибавится шесть дюймов.

Ясно, понятно. Доска укорачивается, когда другие задают вопросы, но можно задавать свои, и это отыграет дюймы. Баланс, мать его. Но раз мы все начинаем с двенадцати дюймов, у всех все должно быть в порядке. Надеюсь.

– После того как вы зададите третий вопрос, у вас будет пять минут, чтобы дать ответ на загадку. Если не успеете, ваша доска исчезнет. Если ответите вовремя, но неправильно, вы потеряете все дюймы, с которыми начинали. Вам повезет, если остальные так и не зададут все свои вопросы.

Вечно долбаный подвох.

– Если вы первым ответите верно, вы получите мои таларии на все время Тигля и слетите с этой горы.

Крылатые сандалии, способные унести обладателя из каждого Подвига, стоят на вес золота. Я уже чувствую, как некоторые чемпионы решают получить их во что бы то ни стало.

– Когда победитель будет определен, оставшимся выжившим поборникам придется спуститься вниз.

В пижамах и без обуви?

Видимо, Гермес может быть жесток так же, как и другие боги.

– Спуск коварный, и возможно, что доберутся не все.

Почему у меня внезапное чувство, что настоящий Подвиг – не загадка, а задача пережить спуск с горы? Босоногая, в пижаме – если я не выиграю это испытание… я точно не вернусь живой.

37

Прогулка по доске

Гермес делает жест рукой, и перед нами появляются три женщины. Они сидят, скрестив ноги, на пушистых облачках, и сразу становится очевидно, кто это, поскольку они и здесь не прерывают своего занятия. Каждая усердно работает со своим инструментом: нитью, линейкой или ножницами, и ни одна не поднимает головы, чтобы посмотреть на нас.

– Богини судьбы, – шепчу я, совсем чуть-чуть отвлекаясь на вспышку восхищения.

Гермес зависает за их спинами.

– Эти милые дамы известны вам как мойры.

Он поворачивается к одной из женщин, сгорбившейся над веретеном. Ее коричневое морщинистое лицо окружает облачко седых волос.

– Клото прядет нить жизни.

Он указывает на следующую: ее серебряные волосы заплетены в косу и уложены на макушке. В ее руке зажато нечто вроде линейки, а сама рука еще более темно-коричневая, чем у ее сестры.

– Ее сестра Лахезис своим мерилом отмеряет нить жизни, отпущенной каждому смертному.

С последним поворотом он указывает на оставшуюся женщину, которая, прикусив губу, тщательно изучает длину нити черными глазами, и ее седые волосы коротко острижены.

– И их сестра Атропос обрезает нить и тем самым избирает способ кончины каждого человека.

Именно в этот момент Атропос использует большие ножницы – самые настоящие, из сияющего серебристого металла, – чтобы обрезать нить.

У меня по позвоночнику пробегают мурашки. Вот и все. Кто-то только что умер. Аид знает, что под его рукой появилась новая душа? Я ничего не могу поделать и гадаю, почувствовал ли это бог смерти.

– Но сейчас, – продолжает Гермес, – они исполнят новые роли и ответят на ваши вопросы.

Должна сказать, что, хотя от Подвига Гермеса и захватывает дух, в умении подавать материал он уступает Зевсу или Посейдону. Нет никаких фанфар, труб, не вылетают птицы и не взрываются фейерверки – ничего такого. Он просто хочет перейти прямо к нашим страданиям. Надо подумать, останется ли он моим любимым богом.

– Теперь что касается загадки…

Ветер начинает дуть немного сильнее, сотрясая стеклянные стены и обдувая меня снизу, и в этот раз я уверена, что услышала несколько стонов от других поборников. Пусть уже Гермес заканчивает, чтобы мы слезли с этого ледяного камня.

Бог пережидает ветер с тонкой загадочной улыбкой, которая заставляет меня задуматься: не Нот ли это, бог южного ветра, что несет летние грозы? Один из четырех анемоев, невидимых, – вполне возможно, он здесь, чтобы сделать задачу еще сложнее.

– Из трех богинь судьбы, – говорит Гермес, возвращая мое внимание к нему и к загадке, – одна – Правда и будет говорить лишь правду. Одна судьба – Ложь и будет говорить лишь ложь. И одна из богинь – Случайность и может ответить и так, и так. Они не изменят себе в этих ответах. Используйте свои три вопроса – только те, на которые можно ответить «да» или «нет», – чтобы понять, кто что представляет.

Он слегка приподнимается и оседает в том месте, где парит. Это ветер сейчас играет с ним?

– Ваше время пошло… сейчас.

Гермес исчезает, оставляя перед нами мойр, прядущих, отмеряющих и режущих в ожидании наших вопросов.

И тут же из-за изгиба горы в ночи возникает сияние. Это наверняка Диего, его Ореол героизма проявляется, чтобы помочь ему со стихией Разума в этом Подвиге. Может, и Отваги тоже. Вот дрянь.

Декс смотрит направо, что-то показывая жестами Риме. Нет, не только Риме. Он, Нив и Дэ-хён, похоже, спорят с Римой. Добродетели Силы и Разума в союзе? Прекрасно. Зэй – Разум. Он с ними?

Я ловлю слова Декса с пятого на десятое. Рискнуть ли сесть на корточки, ближе к дну стакана, чтобы услышать лучше?

– …надо сбросить… с их… потом… ждать…

О боги. Мой пульс пробивает потолок.

Кажется, они обсуждают вариант всем задать вопросы разом. Может, несколько. Это вполне может сбросить с горы всех, кто не задал вопрос, – навстречу смерти. Они правда готовы убить восемь человек одним махом? Это оставит им достаточно вопросов, чтобы понять ответ? И в итоге только один из них может догадаться.

Я ничего не вижу за Джеки, но пока что моя собственная доска не двигалась, так что я понимаю, что никто не задавал вопроса.

Кажется, это все из-за Римы. Я не могу сказать, то ли она не согласна с убийством, то ли хочет попытаться разгадать загадку и ей надо сохранить свои вопросы. В любом случае я не уверена, что у прочих из нас осталось много времени.

Я осторожно поворачиваюсь к Зэю, который держит в руках большую книгу в кожаном переплете, с толстыми, как будто пергаментными, листами. Где он ее взял? Должно быть, это один из его даров от Гермеса. Зэй перелистывает страницы и что-то бормочет себе под нос.

Пытается найти ответ. Мне тоже стоило бы.

«Думай, Лайра».

Моя доска внезапно плавно движется и беззвучно укорачивается на дюйм, заставляя меня сдвинуться вместе с ней. Я не единственная, кто пошатывается, цепляясь за гору изо всех сил.

Потом моя доска двигается снова, и сердце в груди начинает колотиться чаще.

Я бросаю взгляд вправо и вижу, как Декс, Нив и Дэ-хён перелезают со своих досок, чтобы с риском для себя зацепиться за гору. Я не знаю точно, планируют ли они сейчас сбросить нас всех или просто убирают себя из уравнения для Римы.

Воров учат взбираться на верхотуры; я никогда не была в этом хороша, но на долю секунды задумываюсь. Вот только, возможно, им придется висеть там остаток часа, а времени прошло пока немного. К моменту, когда придется спускаться, их мышцы превратятся в желе.

Но я могу подготовиться получше. Если стоять спиной к горе, то с исчезновением доски я качнусь вперед, и мне не за что будет схватиться – разве что распластаться на стеклянной преграде. Но, стоя лицом к горе, я могу попробовать зацепиться. Я поднимаюсь на цыпочки и, осторожно переставляя ноги по кругу, медленно поворачиваюсь на своей доске.

– Не упади. Не упади. Не…

Моя доска движется, когда я оказываюсь лицом к горе, и я пошатываюсь, а желудок подпрыгивает к горлу.

Схватившись одной рукой за скалу, а второй балансируя для равновесия, я выпрямляюсь.

Взрывы и сера, это могло кончиться плохо.

Я трачу секунду на то, чтобы прижаться лбом к камню и закрыть глаза, испуская вздох облегчения.

– Олимп, если это твоя гора… – шепчу я одной из Урей. У разных гор собственные боги, но я думаю, что мы еще на Олимпе, так что все логично. – Молю тебя дать нам убежище от… – Я чуть не говорю «смерти», но крошечная часть меня знает, что Аиду будет неприятна молитва о защите от него. Не знаю, что именно – верность ему или нечто другое – меняет слова у меня на языке. – От погибели.

Я прижимаю локти к телу и кладу ладони на уровне плеч в поисках удобных зацепов поблизости. Я нахожу, где схватиться правой, но левой еще приходится поискать.

И в этот момент моя доска снова движется. Теперь мои пятки на самом краю. Кому-то с размером ноги побольше уже пришлось бы встать на цыпочки. Остальные все сделали правильно. Просто слезли с проклятой доски. Я поворачиваю голову, прижимая ее к камню, и ахаю. Что-то вокруг шеи Дэ-хёна светится голубым. Может, кулон. И его доска гораздо дальше. Он задал один из своих вопросов.

Я поворачиваю голову и вижу, что Зэй тоже стоит на доске длиннее моей, и, значит, он тоже задал вопрос. Если кто угодно задаст еще один, у меня будут проблемы.

Мне нужно больше места. Быстро. Мой разум цепляется за первое, что я могу придумать.

– Клото? – спрашиваю я, хоть и не вижу ее. – Меня зовут Лайра Керес?

– Да. – Ее голос вплывает в мою стеклянную клетку.

Моя доска сразу же выдвигается обратно, и я выравниваюсь. Как только я встаю твердо, мой вздох облегчения увядает, потому что я живо осознаю свою ошибку.

Да, вопрос дал мне шесть дюймов и дополнительное время. Где-то здесь должна быть грязная шутка. Но ответ Клото ничего мне не дал. Или дал?

Ответ Правды – «да». И Случайность может ответить «да», тут пятьдесят на пятьдесят. Но Ложь ответила бы «нет», так? А значит, Клото либо Правда, либо Случайность. У меня в груди зарождается легкий трепет. Я хоть что-то выяснила, наконец-то. Может, эта загадка не так сложна, как мне казалось.

И тут же моя доска снова съеживается, и я впадаю в панику. Я понятия не имею, что спрашивать дальше. И на размышления нет времени. Сука.

Я закрываю глаза и держусь, стараясь выбросить из головы все остальное. Что может сузить круг? Будь я в своем крошечном кабинете в логове, работай я над таблицей, пытаясь выяснить, какой вор принес предмет, – какие вопросы я бы задала?

Прежде чем я успеваю продумать план, моя доска внезапно снова сокращается, и слева от меня воздух разрывает криком. Я резко поворачиваю голову, и мне приходится снова ловить равновесие, а снизу до меня доносится ужасный звук тела, съезжающего по скале. Кажется, что падение длится вечно, а потом раздается ужасный «бух».

И… тишина.

38

Отгадай загадку

После долгой пульсирующей тишины моя доска внезапно снова начинает двигаться. Быстро.

Пока я не встаю на цыпочки.

И поскольку я смотрю в его сторону, я знаю, что Зэй тоже задавал вопрос, потому что ему удобнее стоять. Нахмуренный лоб и то, как он листает страницы в своей странной книге, подсказывают мне, что он еще не до конца все понял.

Можно ли мне доверять Зэю? Слова Посейдона звенят у меня в голове. Но я уверена, что одной мне не справиться. Если бы мы работали вместе, как остальные… Но как?

– Зэй! – кричу я.

Мне не хватает места вдарить по стеклу. Вот зараза. Как мне с ним общаться?

Память о голосе Аида шепчет в моем сознании.

Татуировки.

Он говорил, что с их помощью можно узнавать сведения. Они умеют… говорить?

Я смотрю на предплечье, и идея облекается в форму. Аид велел мне не использовать его дары без абсолютной необходимости, но балансирование над обрывом – это из разряда ситуаций «делай или умри».

Мне нужно рискнуть и попробовать поработать с Зэем.

Приходится покрутить руками над головой, чтобы прочертить линию по внутренней стороне от запястья до локтя.

Как и у Аида, вслед за моим прикосновением на коже проступают мерцающие линии. Мои филин, пантера, лис и тарантул моргают на меня, двигаясь так, будто пробуждаются к жизни. Аид велел думать об их навыках и использовать их мудро, но тут все кажется очевидным. Что ж, предположим, что я права и эти животные способны общаться с людьми.

– Эй, приятель. – Я слегка щекочу филина, тот хлопает крыльями. Ощущение такое, будто под кожей что-то шелестит. – Мне нужно, чтобы ты стал посланником для Зэя.

Филин склоняет голову, не сводя круглых глаз с моего лица.

– Передай Зэю, если он пообещает спустить меня вниз в случае победы, я скажу ему вопрос, который уже задала, и ответ на него. – Потом я описываю, что узнала. – И скажи ему, что у меня осталось еще два вопроса, если надо.

Мой друг-филин расправляет крылья и соскакивает с моей руки, становясь настоящим и нормальных размеров, как только отрывается от меня. Легкое дерганое движение привлекает мой взгляд, и я поднимаю голову, а потом вжимаюсь животом в горный склон, ощущая, как внутри все крутит. Одна из даймонов зависла за стеклом моей клетки, пристально глядя на меня… и на мою руку.

Но она меня не останавливает, не убивает и не забирает никуда с воплями… так что… видимо, все в порядке?

А филин, не обращая никакого внимания на даймона, подныривает под стекло, а потом влетает в стеклянную клетку Зэя и садится на книгу в его руках.

Я резко втягиваю в себя воздух, когда Зэй вздрагивает и покачивается, но он не падает.

Тем временем даймон отлетает, но недалеко. Шикарно.

Я не слышу обмена репликами, но филин, видимо, передал сообщение, поскольку Зэй смотрит на меня горящими темными глазами, потом моргает самому себе с хмурым видом, а потом отклоняется чуть назад и заглядывает за мой купол. Рима явно пытается решить загадку, а остальные трое кричат друг другу и жестикулируют. Он волнуется из-за явного союза? Или участвует в нем?

Потом Зэй кивает мне, что-то говорит филину и слушает.

И тогда я вижу: блеск в его глазах под стать кривой улыбке.

Он сообразил?

Зэй говорит филину что-то еще. Когда птица улетает ко мне, Зэй закрывает книгу с хлопком, который я почти слышу, и проводит над ней рукой, чтобы та исчезла.

Филин подныривает под купол и садится мне на плечо. Он не открывает клюв. Но я слышу голос в голове – не вполне смертный, этакую ухающую руладу, но словами.

– Задай этот вопрос… – И филин, ухая, сообщает мне на ухо вопрос от Зэя.

Я, прищурясь, смотрю на парня.

Он закатывает глаза и делает жест, который я понимаю. «Просто спроси».

Я цепляюсь за гору.

– Лахезис. Париж – столица Франции, если и только если ты правдива, да или нет?

– Да, – без колебаний отвечает богиня.

Моя доска выдвигается на пятнадцать сантиметров. Кто-то слева вскрикивает, и я надеюсь, во имя Аида, что этот слабый звук не означает, что я стала убийцей. Я не слышу скольжения по камню или звука упавшего тела.

– Да, – кричу я и дополнительно киваю головой.

Зэй тоже кивает, затем поворачивается к мойрам. Внезапно наши доски снова начинают вдвигаться в гору. Не на пятнадцать сантиметров, не на тридцать, а больше. У меня нет выбора.

Я повисаю на обеих руках и одной ноге, ища второй опору, и молюсь, чтобы Зэй не упал. Мне не повернуть голову и не посмотреть.

– Поздравляю! – гремит с неба голос Гермеса. – Победитель – мой поборник, Зэй Аридам!

Бог так счастлив, что мог бы взлететь, но я надеюсь, что он сейчас не летает, ведь Зэю нужны эти крылатые сандалии.

Я шепчу себе под нос:

– Давай, Зэй. Пожалуйста, быстрее. Сдержи обещание и не бросай меня здесь…

– Я за твоей спиной.

Его голос раздается так близко и неожиданно, что я вскрикиваю и чуть не разжимаю пальцы. Феликс бы качал головой с отвращением, если бы видел меня сейчас.

Две ладони ложатся на мою талию, и я чувствую, как Зэй слегка подпрыгивает в воздухе благодаря крыльям на ногах.

– А сандалии выдержат нас обоих? – спрашиваю я.

– Конечно. – Звучит смешок. Приятный звук, на удивление низкий и теплый.

Не буду смеяться, пока не спущусь с этой горы невредимой.

– А теперь, – говорит Зэй, – отпусти правую руку и попробуй обхватить меня за шею. – У меня получается, и он крепче обхватывает меня левой рукой. – Когда я скажу, прыгай и закидывай ноги мне на правую руку. Поняла?

– Поняла.

– На счет «три»… Раз. Два. Три…

Зэй сипит мне в ухо от усилий, пока меня поднимает, но я умудряюсь обхватить его руками, как детеныш ленивца – маму. Когда я прижимаюсь к нему так, хрупкость его тела становится еще более очевидной.

Я в безопасности.

Хвала не богам, но Зэю Аридаму.

Облегчение, которое проносится по моим венам, могло бы быть приливной волной, и я дрожу от адреналина.

– Зэй, ты победил во втором Подвиге, – говорит Гермес. – А что до остальных…

Остальные.

– О боги. Кто упал?

– Амир. Но он шевелится.

Значит, не умер? Пока. Пацан наверняка себе что-то повредил. Я толкаю Зэя в плечо:

– Оставь меня и возьми его.

– Я вернусь за ним.

– Но…

– Я быстро.

Он настроен решительно. Я хмурюсь:

– Остальные…

– Все удержались, – спешит уверить меня Зэй.

Я вздыхаю от очередной волны облегчения.

– Пока.

Гермес прокашливается, как будто мы его перебили:

– Оставшиеся поборники могут начинать спускаться, и удачи вам всем.

Парящий Зэй спускает нас вниз, как только стекло моей клетки исчезает. Я поднимаю взгляд на резкий птичий крик и вижу, как мой филин удерживается в воздухе, хлопая крыльями. Вцепившись в Зэя покрепче, я вытягиваю левую руку, и прекрасное создание с коричневыми перьями и «рожками» летит прямо ко мне. Он не садится, но прыгает прямо в мою кожу, уменьшаясь и превращаясь в мерцающие синие линии. Тарантул машет ему передними лапами, а лис трется об него, как будто друг приветствует друга.

– Полезный дар, – говорит Зэй.

В очень неожиданном плане.

– Да.

– Кажется, даймоны не слишком довольны.

Я бросаю взгляд через плечо Зэя, где выстроились в линию все четверо, удерживая себя в воздухе взмахами крыльев. Они смотрят на меня так пронзительно, что у меня сводит желудок. Дважды. Видимо, это Аид научил их так злобно смотреть.

– Я заметила.

– Будь осторожней, – говорит Зэй.

Я киваю и меняю тему, чтобы отвлечься от ужаса, вяжущего узлы у меня в животе, ведь я заработала себе еще одного врага – даймонов. Вместо этого я спрашиваю:

– А как ты понял ответ? Из книги?

– Не совсем. Книга – это не интернет. Она не дает прямые ответы, но поясняет, как ты можешь найти знание сам. Твои ответы помогли сузить круг поиска.

Он пускается в описание вопросов «если и только если», и от этого пухнет мозг, но, кажется, я улавливаю суть. И очень рада это слушать всю дорогу до земли, пытаясь поспевать за мыслью, чтобы не начать переживать из-за новой проблемы – еще одной встречи с Аидом.

С новым союзником. Наверное.

После двух проигранных Подвигов.

После того поцелуя.

39

Можно ли этому верить?

Зэй мягко опускает нас на землю, как будто сходя со ступеньки: он словно всю жизнь летал на сандалиях Гермеса. Но, несмотря на начавшиеся хрипы, он не отпускает меня сразу.

– Спасибо, – говорю я еще раз. – Надеюсь, я смогу побольше вложиться на следующем Подвиге.

Темные глаза Зэя – вблизи они светлее, с золотисто-коричневыми полосками, идущими от зрачков, – остаются серьезными.

– Ты отлично справилась. Я поборник Разума, а ты…

Кажется, он осознает, кому это говорит, потому что его шея слегка розовеет.

– Именно, – говорю я сухо. – Ничто. Я ничто.

Он качает головой:

– Аид – царь, помимо того что бог, и, в отличие от Зевса, никто не пытается отнять у него этот титул. Он не ничто, а значит, и ты тоже.

Зэй пытается быть вежливым, так что я не отрываю ему голову за обоснование моей ценности тем, что я не могу контролировать.

– Кажется, мы оба заполняем пробелы, – говорю я вместо этого.

– Именно.

Он ставит меня на ноги, хотя я и чувствую, что это движение неохотное. Как будто он не совсем готов меня отпустить. Потом его взгляд опускается ниже, брови сходятся на переносице.

– Посейдон нашел тебя вчера ночью?

Гребаные преисподние. Порез на моей шее. Я пожимаю плечами:

– Да, но я разобралась.

– Как? – спрашивает он и проводит мягкой подушечкой большого пальца по точке чуть ниже пореза на шее. Я сглатываю, внезапно сообразив, что стою вплотную к симпатичному парню и мы оба в пижамах.

– Наверное, нам стоит одеться, – говорю я, оглядываясь через плечо на дом Аида. Странно, что его еще нет здесь, расстроенного, что я проиграла еще одно испытание.

Когда я поворачиваюсь обратно, Зэй снова немного краснеет.

– Э-э… мы можем встретиться сегодня попозже? – Он кашляет, потирая грудь. – Нам стоит обсудить стратегию и других возможных союзников.

Я с энтузиазмом киваю. Декс со своим нечестивым союзом чуть нас обоих не прикончил.

– Конечно.

– Мы можем встретиться в доме Гермеса или, может быть… здесь.

Его тревожный взгляд скользит мимо меня.

Выбор между тем, Гермес или Аид будет дышать нам в ухо? Нет, спасибо.

– Как насчет бара в городе? Или слишком людно?

Зак обдумывает это, потом кивает:

– Там наверху есть отдельные кабинеты.

– Пойдет. Я подожду тебя у ворот Гермеса, оттуда пойдем вместе. Около полудня? Заодно и пообедаем.

Его взгляд неожиданно становится острым от интереса, и на худом лице расплывается широкая улыбка:

– Конечно. Тогда до встречи.

Без предупреждения он подается вперед и обнимает меня, и это… правда славно. Я напрягаюсь, но потом расслабляюсь, немного прикрывая глаза и стараясь впитать это чувство, потому что до следующих объятий могут пройти годы. Зэй хорошо умеет обниматься: мило, достаточно крепко и не затягивая.

Когда он отстраняется, от его глаз расходятся веселые морщинки:

– Не привыкла обниматься?

Я смеюсь:

– Когда растешь в Ордене воров, такое не принято. – Я склоняю голову набок. – Но я удивлена, что ты привык.

– Мама.

А.

– Она уже мне нравится.

– Мне тоже.

Потом он слегка салютует мне, что я принимаю как намек уходить первой.

– Ты лучше лети за Амиром.

Глаза Зэя расширяются, как будто он об этом забыл, и он оглядывается на гору.

– Давай иди, – говорит он.

Зэй стоит и смотрит, как я прохожу через ворота и двор за ними. Я вхожу в дом и все еще гадаю, здесь ли Аид. Хмурюсь, когда понимаю, что на входных дверях нет замков. Учитывая, что боги и их поборники мной недовольны, это кажется… неразумным.

– Ау? – зову я. Мой голос отражается эхом. Вот блин, это место просто мавзолей.

Никто не отвечает.

Я прохожу на второй этаж, иду в свою спальню, но, поднимаясь по лестнице наверх, замечаю Аида.

Он стоит у огромного окна, выходящего во двор, из которого прекрасно видно дорогу, где я стояла с Зэем. Просто невероятно несправедливо, что его задница так хорошо выглядит в джинсах, в то время как он стоит в скованной позе, руки в карманах, и неприкрыто злится.

Опять.

Если он думает, что я тут стою, чтобы на меня орали после того, как я пережила очередной Подвиг, то может смело идти на хрен.

Я разворачиваюсь на пятках в сторону своей спальни.

– Зэй. Богами проклятый. Аридам? – Аид отчетливо произносит каждый слог, слова острые, как ножи, а тон как у палача, зачитывающего смертный приговор.

40

Последствия

Если я сейчас уйду, Аид разозлится еще больше, так что я поворачиваюсь лицом к нему, скрестив руки на груди, но с нарочито милой улыбкой:

– Ты что, только что ругнулся собой?

– Что? – Он все еще злобно пялится в окно, стоя спиной ко мне.

– «Богами проклятый». Ты ведь собой ругаешься.

Аид медленно поворачивается и пришпиливает меня взглядом, который мог бы пронзить дикого быка.

– Ты выбрала последыша в союзники. Даже не обсудив сперва со мной. У тебя – неожиданно и крайне неудобно – оказалось мягкое сердце. Да я сам проклят.

– Не называй его так. – Я взираю на него с нарочитым терпением. – И, судя по этой логике, ты выбрал меня, так что ты сам себя проклял.

Взгляд Аида становится кинжально острым:

– Так и есть.

– Рада, что мы в чем-то согласны. Я приму душ и вздремну…

Внезапно поведение Аида меняется. Совсем чуть-чуть, трудно даже заметить. Он все еще злится, но теперь мягче. Словно несущийся на тебя медведеь превратился в свернувшуюся кольцами змею.

– Значит, начинаем собирать коллекцию?

Я вздыхаю, как будто разбираюсь с бесячей кровососущей мошкой:

– Ну и что ты теперь имеешь в виду?

Глаза Аида сужаются, но я округляю свои и таращусь на него самым простодушным образом. Если он пытается настоять на своем, я не собираюсь ему помогать.

– Сперва твой вор-не-друг, – говорит он. – Теперь один из поборников. Падает к твоим ногам.

Падает к моим ногам? Мой смех окрашен горечью. Аид знает о моем проклятье.

– Ты специально ведешь себя жестоко, раз я не посоветовалась с тобой насчет Зэя?

Если бы взгляды могли пронзать, я бы истекала кровью.

– Возможно, проклятье не такое, каким ты его считаешь. Похоже, ты им вполне нравишься.

– Это не так.

– Если ты этого не видишь, ты умышленно наивна.

– А если ты видишь, то у тебя галлюцинации. Один только союзник. Второй в лицо сказал мне, что мы просто друзья. Никто не падает к моим ногам. Это невозможно, и ты это знаешь.

Вообще-то, ближе всех к тому, чтобы доказать ложность моего проклятья, сам Аид. Учитывая вчерашний поцелуй. Хотя похоть и любовь – две очень разные вещи, доказательства этому я слишком часто видела дома. Я не совсем понимаю интерес остальных в одном без другого, но я смотрю на полную нижнюю губу Аида и начинаю соображать. По-хорошему, я до сих пор западаю на Буна, но из-за него я никогда не теряла контроль так, как из-за Аида. Это как разница между уютным огнем в пузатой печи и пожаром, что сжигает весь дом.

– Давай вернемся к твоему союзнику, – говорит Аид, к счастью не знающий о моих мыслях.

Жесткий взгляд, которым он меряет меня, заставил бы трепетать почти всех. Я только морщу нос:

– А что с Зэем? У нас соглашение.

Это казалось невозможным, но взгляд Аида становится еще жестче, глаза похожи на кремень.

– И ты ему поверила?

Теперь он называет меня простодушной и беспечной. Я поднимаю подбородок:

– Теперь – да.

В основном.

Аид говорит еще тише:

– Ему нельзя доверять. – Но его самоконтроль нарушают три отрывистых слова: – Чтоб тебя, Лайра.

Я не против, когда на меня вопят, но чтобы ругались? Нет. Я поднимаю бровь и скрещиваю руки:

– Не хочешь сменить тон?

Аид широкими шагами сокращает пространство между нами, и, я клянусь, от него черными щупальцами поднимается дымок.

– Нет, я не хочу менять свой гребаный тон.

Он не останавливается, но, несмотря на клубок нервов в животе, подсказывающий, что я зашла слишком далеко, я отказываюсь трусливо пятиться. Вот только приходится специально врастать ногами в пол, чтобы не убежать.

Аид резко тормозит в жалком шаге от меня, излучая тысячу оттенков раздражения.

– Ты станешь моей смертью, Лайра Керес.

– Почему? – спрашиваю я. У него сжимаются губы, и я поднимаю руки: – Это честный вопрос. Союз с Зэем сегодня сработал. Сработал.

– Тебе повезло.

Я фыркаю:

– Я выбрала верного союзника, Аид. А учитывая, как я росла, я знаю, что искать. Воры по природе и обучению недоверчивы, склонны к ударам в спину и вероломны. И одно то, что я не сверила это решение с твоим комитетом диктаторства, не значит, что я не поступила умно.

Аид пристально смотрит на меня, двигая челюстью, как будто пытается сообразить, что со мной делать. Я полагаю, такое с ним нечасто случается. Когда он наконец открывает рот, то говорит мягче:

– Лайра, клянусь, если ты не примешь все это всерьез…

– Если бы Зэй не отгадал ответ вовремя, мне бы пришлось карабкаться вниз. – Надеюсь, без накладок. Да, кстати. – Остальные…

– Все успешно преодолели самую скверную часть горы. Они до сих пор идут сюда. А упавший поборник выжил.

Я вздыхаю с облегчением:

– Амир.

– Его нельзя исцелить, поскольку его добродетель не Разум, но за ним присматривают.

Я киваю:

– Это хорошо…

Аид фыркает:

– Твое упрямое стремление спасти всех вокруг…

– Может, кроме Декса, – бормочу я.

– Что?

Что значит «что»? Или он не обращал внимания?

– Декс Сото. Поборник Афины. Замахнулся на меня моей же реликвией. Вчера пытался убить меня на дороге в город…

– Что он сделал? – Его голос нисходит до пламенных глубин.

Я не обращаю внимания.

– Он в моем списке «Спасать в последнюю очередь».

Аид пялится на меня с тем же неверием, какое мне обычно достается от Феликса и иногда от других заложников. Только в их случае это… унижает. А в случае Аида кажется, будто я выиграла какую-то мелочь.

– Теперь ты еще и списки составляешь? – медленно спрашивает он.

– Я всегда составляю списки.

– Например, кого спасать в последнюю очередь? А не кого не спасать совсем?

Я пожимаю плечами.

– Учти, что благословение Афины дало Дексу Сото предвидение, – говорит Аид. – Я начал подозревать это на прошлом испытании, когда он так быстро принялся карабкаться, но на сей раз он был одет и готов.

– Как и Рима.

Он пожимает плечами:

– Поверь мне. Декс получает информацию о Подвигах заранее. Но я не уверен, насколько заранее.

– У Ким Дэ-хёна был кулон, который светился, когда он задал мойрам вопрос, – добавляю я, раз уж мы составляем каталог угроз.

Аид кивает и говорит:

– Это не единственная твоя проблема. Думаю, тебе нужно добавить еще имена в твой список.

Мое сердце слегка запинается.

– Почему?

– Ты не видела лица поборников, когда Зэй уносил тебя по воздуху. Сегодня ты заработала больше врагов, чем у тебя уже было.

Что ж… О преисподние. Значит, именно сейчас мое проклятье начинает действовать по полной.

– А что мне было делать? Выплывать в одиночку в каждом Подвиге?

– У тебя есть я…

Дымный вихрь, похожий на торнадо, внезапно заполняет комнату за спиной Аида, а когда он рассеивается, то вместо него там стоит огромный черный пес с тремя головами. С тремя головами, полными гигантских бритвенно-острых зубов.

41

Питомец Аида

Я сглатываю крик, когда пес не нападает сразу же.

И хорошо, что здесь высокие потолки, потому что тварь высотой метра четыре с половиной в холке. Шкура гладкая и блестящая и подчеркивает каждый изгиб мускулистого тела. Черная шипастая броня, застегнутая под грудью, укрывает его шею и плечи, а также морды и головы. Все его уши стоят торчком, длинные, острые и настороженные.

– О боги, – шепчу я, переминаясь с ноги на ногу так, чтобы встать ближе к Аиду. – Это же…

– Цербер. – Голос Аида не звучит так уж довольно. – Что ты здесь делаешь, псина?

Я тыкаю Аида локтем:

– Не называй его псиной.

Он бросает на меня взгляд из разряда «а ну-ка, попробуй так еще раз».

– Он мой пес. Называю его как хочу.

Цербер рычит.

Я замираю.

– Он меня съест?

– Он рычит не на тебя, – цедит Аид сквозь зубы.

Я медленно моргаю, глядя на него.

– Он рычит на тебя? – Я не могу сдержать ухмылки. – Можно его погладить? Он потрясающий.

– Нет.

– Да, хорошенькая смертная. Тебе можно. – Голос мудрого старца звучит у меня в голове, как будто я стою в соборе, – ровный, как река, и такой глубокий, что дна никогда не найти.

Со мной говорит Цербер. В моей голове. Серьезно, день – лучше не бывает.

– Мы любим, когда нас гладят красивые дамы. – Похожий, но слегка другой голос – немножко выше и более нетерпеливый – раздается следующим. Я немедленно присваиваю этот голос голове слева, гигантский язык которой свешен на сторону, как у собак, высовывающихся из окна автомобиля.

– Разрешение получено, – говорит третий голос, более хриплый и грубый, и третья морда поднимается.

Я смотрю на пса. Три голоса. У каждой головы своя личность. Наверное, с моей стороны должны последовать сомнения и колебания, но здесь же Аид, так что серьезно, что может пойти не так? Я делаю шаг к Церберу, который наклоняет ко мне все три головы.

– Лайра. – Аид хватает меня за локоть. – Я же сказал…

– Он сказал: мне можно.

– Он сказал… – Аид переводит взгляд на Цербера. – Предатель.

– Почему предатель? – Я поднимаю брови.

– Он говорит только со мной. – Аид покачивается с пятки на носок. – И с Хароном.

Паромщиком, что перевозит души мертвых через реку Стикс за монеты. Этот маленький факт возвращает меня в реальность. Пока мы спорили, я на секунду забыла, кто такой Аид на самом деле. Царь Нижнего мира с чудовищем в качестве домашней зверушки и мрачный жнец у дверей.

– Цербер, скорее всего, чует меня на тебе, – говорит Аид.

Я хмурюсь:

– Чует тебя?

– Мой дар. – Его взгляд падает на мои губы, и бог с тем же успехом мог провести по ним подушечкой большого пальца.

О. Точно. Это. Я чуть не поднимаю руку и не касаюсь пощипывающих губ, но умудряюсь остановиться. Аид смотрит.

– Я говорю с ней потому, что я ей нравлюсь, – кажется, говорит правая голова, потому что она наклоняется вперед.

– Она назвала меня потрясающим. Я никому никогда не нравлюсь, кроме тебя, – это башка с высунутым языком.

Ворчливая голова ничего не говорит – видимо, она самая молчаливая из троицы.

– Ну да, с ее инстинктом самосохранения явно что-то сильно не так, – говорит Аид. – Ее тянет к опасности.

– Прекрати. – Я притворно прихорашиваюсь. – Я из-за тебя покраснею.

Я подхожу к Церберу, который шлепается на брюхо.

Я мысленно даю имена его головам. Цер – та, которая главная, будет как будто «сэр», Бер – ворчливая, похожая на Борея и такая же суровая, и Рус – для дурашливой: ей просто пойдет. Церберус – так его называют на латыни.

Я тянусь и чешу его за ухом той головы, которую считаю дурашливой, – слева.

– О боги, ты такой мягкий!

– А чего ты ожидала? Кожаной чешуи? – Язык Руса вываливается из пасти в собачьей ухмылке, а его дыхание пахнет серой.

Я бросаю взгляд на Аида, который наблюдает за нами с отрешенным раздражением, и не могу сдержать смех.

– О боги.

– Что еще? – Тон у него сухой, как трут.

– Сходство просто необыкновенное. – Я перевожу взгляд между ними, поглаживая подбородок и притворяясь, что изучаю их, как произведения искусства. – С такой хмурой физиономией ты мог бы сойти за одну из голов Цербера. Вы практически четверняшки.

– Очень смешно, – цедит Аид.

Цер кладет морду на лапы.

– Забудь. Я гораздо симпатичнее.

Выражение на лице Аида становится еще более кислым, и я снова смеюсь:

– Точно.

Бог смерти взирает на своего адского пса.

– Посмотрим, кто получит лишнюю корову перед сном.

Я корчу рожу.

– Ты ешь коров перед сном? – спрашиваю я Цербера.

– А ты нет? – все три разом.

– А они мертвы, когда ты…

– А разве это было бы весело? – фыркает Бер.

Я поднимаю руку:

– Не хочу знать.

– Не волнуйся, – говорит Цер. – Это хищные коровы, они могут сопротивляться.

Я даже не знаю, что сказать на это.

– Наверное, у всех свои привычки.

Еще один лающий смешок окатывает меня серным дыханием.

– Можно мы ее оставим? – спрашивает Рус у Аида.

В груди у меня вспыхивает маленький огонек. Это ощущение, когда тебя принимают?

– Совершенно точно нет. Я не буду знать ни дня покоя, – отвечает Аид. – У тебя была причина явиться сюда, псина?

Цербер выдыхает всеми тремя головами, потом изящно поднимается на лапы, возвышаясь надо мной. Я едва достаю ему до плеча.

– В тебе нуждаются, – говорят все три головы со стереоэффектом.

Я перевожу взгляд с одной на другую. «Нуждаются»?

Аид поджимает губы. Это не раздражение, как секунду назад, и даже не гнев, как было, когда я вошла в дом. Это…

Что это?

Это не может быть вина. Я уверена, что боги не испытывают вины. Особенно этот.

Аид бросает на меня взгляд, который я не могу истолковать.

– Я скоро вернусь, – говорит он.

Цербер кивает, Рус еще раз обнюхивает меня, а потом адский пес исчезает так же, как и появился, – в облаке дыма.

Я не должна спрашивать. Это не мое дело.

Я спрашиваю:

– Не Исабель?

– Нет.

– Тогда кто…

– Тебе стоит одеться.

Очевидно, что он не хочет говорить мне, но это только распаляет мой интерес.

– Но это важно?

– Да, – коротко и холодно.

– Хорошо… – Я медленно разворачиваюсь на пятках.

– Меня не будет здесь, когда ты пойдешь наружу.

Я колеблюсь, прежде чем бросить взгляд назад.

– Я догадалась.

Ноль реакции.

– Нам надо поговорить, когда я вернусь, разработать стратегию, как лучше действовать дальше.

– Не волнуйся, – говорю я ему. – Мы с Зэем встречаемся за обедом и обсудим стратегию. Я со всем разберусь.

– Хрена с два.

Я не дожидаюсь его следующих слов и захлопываю дверь моей спальни прямо перед носом бога смерти.

Часть 4. Держи врагов ближе

Я столько раз терпела неудачу, что не преуспеть сейчас статистически невозможно.

42

Я уже потеряла союзника?

Приняв ванну и одевшись, я беру разгрузку и накидываю на плечи, а потом выхожу из спальни. Видимо, Аид ушел, пока я мылась. Я пытаюсь не замечать, как стало тихо и одиноко в доме без его колоссального присутствия.

По дороге к лестнице я замечаю открытую дверь, которая всегда была закрыта, и мой шаг замедляется.

Я тихо вхожу в узкую комнату – почти гардеробную. Комната полностью выкрашена в красный, и там есть только одна вещь. Ну… много маленьких вещиц, но все они складываются в единый ансамбль.

Алтарь.

Мягкий солнечный свет льется из окна над головой, заполняя пространство и выделяя сам алтарь. Мое сердце мало-помалу сжимается, превращаясь в тупую боль за ребрами, пока я рассматриваю детали. Естественно, я уже видела алтари для ушедших близких, вот только не такие.

Он цветистый. Букетами поверх букетов громоздятся нарциссы: в основном бодрые желтые и яркие белые, но также с вкраплением фиолетовых, оранжевых и красных. Они окружают факел, вздымающийся из центра стола из черного обсидиана. В основании факела – блестящий череп, а от пламени глубокого красного оттенка летят искры.

Два гранатовых дерева по сторонам изгибаются, чтобы коснуться друг друга над алтарем, будто возлюбленные, которые сплелись в объятьях. Ветви усеяны темно-зелеными листьями и большими красными и спелыми плодами с характерной звездочкой снизу.

Персефона.

Этот алтарь для нее.

Она умерла уже довольно давно. Сто лет назад минимум. Хотя, я так полагаю, для Аида это не так много. Но чтобы такой алтарь стоял здесь, учитывая его редкие визиты… Видимо, он до сих пор глубоко скорбит.

Внезапно мне кажется, что я вторгаюсь в нечто настолько личное, настолько священное, что мне вообще не стоило останавливать на этом взгляд.

Я кланяюсь алтарю, молча извиняясь перед почившей богиней весны и царицей Нижнего мира, а потом пячусь и тихо закрываю за собой дверь.

Но образ этого алтаря и знание о его существовании кажутся гирями, которые я повесила себе на сердце. Они тянут меня к земле всю дорогу до ворот дома Гермеса, где я должна встретиться с Зэем.

Но его тут нет, так что я жду, поглядывая на часы. Я пришла вовремя. А он не похож на типов, которые привыкли опаздывать. Может, мне зайти внутрь? Вот только если я столкнусь с Гермесом, то сделаю хуже Зэю.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь привести в порядок мысли. И даже подумываю послать за ним одну из моих татуировок. А потом ворота открываются, но выходит не Зэй. Сатир с мятно-зеленым мехом на козлиных ногах и пурпурными копытами и рогами выдает мне записку и без единого слова возвращается внутрь.

Записка от Зэя. Простая фраза.

«Встречаемся за храмом Гермеса. ~ З.»

Опасения Аида начинают казаться правдивыми. Если Зэю нужно скрываться и посылать записки, это плохой знак. Он ведь должен быть в безопасности в доме Гермеса, верно?

Я торопливо иду по дороге, часто оглядываясь через плечо, как сбежавшая заключенная. Особенно осторожно я пробираюсь по главной улице и расслабляюсь, только добравшись до храма.

Но Зэя там тоже нет.

Я издаю свист, служащий сигналом «выходи», а потом вспоминаю, что он не из моих коллег-заложников и его не опознает. Но справа от меня раздается шуршание, и появляется голова.

– О боги, Зэй! – Я умудряюсь не повысить голос, но он все равно машет мне, призывая к тишине, а потом заглядывает мне за спину, за дерево.

– За тобой кто-нибудь шел? – шепчет он.

– Вроде бы нет, но разве ты…

– Ты уверена?

Я вздергиваю бровь:

– Насколько могу. Что происходит?

Он снова оглядывается, и его темные глаза полны опаски; а потом выходит из-за кустов, где прятался. Парень выглядит просто ужасно.

– Что с тобой случилось, во имя Нижнего мира? – тихо вопрошаю я.

Он корчит рожу, которая должна, наверное, отображать отвращение к себе, но за отеками это сложно понять.

– У меня жуткая аллергия на… ну… фактически, можно сказать, на землю.

– И ты решил в ней спрятаться?

– Я скажу, когда мы доберемся туда, где я могу не умереть.

Кошмар. Справедливо.

– Так что будешь делать?

– Забирайся ко мне на спину. У меня идея.

Я кривлю губы, оглядывая Зэя с ног до головы. Забраться к нему на спину? А он меня удержит – в таком-то состоянии?

– Все будет нормально, – говорит он слегка отрывисто. – Залезай.

Я пожимаю плечами. Он знает свои пределы.

Зэй крякает, когда я запрыгиваю к нему на спину, и слегка спотыкается, ощущая весь мой вес, но не падает. А потом мы взмываем в воздух: не просто парим над землей, а набираем высоту. Зэй огибает горы, оставаясь над вершинами вздымающихся сосен и держась ближе к скалам – наверное, чтобы нас не увидели. Ветер со свистом проносится мимо, путая мне волосы: мы летим быстрее прежнего. Зэй еще лучше стал обращаться с сандалиями.

Я не знаю, куда мы летим, пока не соображаю, что мы поднялись на самый верх, почти к вершине одной из гор. Именно тогда Зэй закладывает вираж, и перед нами возникает огромный и впечатляющий главный храм Олимпа, устремившийся в небеса в своей сияющей беломраморной славе.

С такого расстояния головы Зевса, Посейдона и Аида с их разноцветными водопадами кажутся еще больше, чем я думала. Они вырезаны так искусно, что я все равно что смотрю на хмурого Аида, когда он привычно заполняет собой все мое пространство.

Мы летим сюда? В храм?

И верно, Зэй опускает нас на тропу, ведущую к нему.

– На землях этого храма не действуют никакие силы, даже у богов и богинь, – объясняет он. Сандалии Гермеса исчезают. Он просто этого пожелал, что ли? – Это единственное место на Олимпе, где запрещено насилие. Даже если Декс и остальные найдут нас здесь, они не смогут нам навредить.

Не уверена насчет «не смогут», но на подъем сюда у них уйдет какое-то время. Так что я пользуюсь возможностью и смотрю вверх. И вверх. И вверх.

Сам по себе храм… Серьезно, у меня слов нет.

Храм Зевса в Сан-Франциско, довольно впечатляющий, похож на крохотное пламя свечи по сравнению с лесным пожаром этого храма. Крышу поддерживает минимум сотня высоких каннелированных коринфских колонн, два ряда их заполняют все пространство. На вершине треугольной крыши встает на дыбы распростерший крылья пегас. Водосточные желоба в виде львиных голов охраняют четыре угла, и статуи даймонов маячат по обе стороны прохода во внутреннее святилище.

Все вместе дополняет ошеломляющее ощущение, насколько я мала в великом замысле мироздания.

– Мы идем внутрь? – спрашиваю я.

– Там нельзя говорить, – говорит Зэй. – Боги услышат.

А мы обсуждаем стратегию, так что я понимаю. Но не могу ничего поделать: мои плечи слегка опускаются.

Зэй направляется к ступеням, врезанным в склон горы, и к тому, что похоже на смотровую площадку прямо над тремя водопадами. Поднимающийся туман покрывает нас прохладным сиянием, а рядом приглушенно ревет вода.

– Тут нас никому не подслушать. – Зэй повышает голос до крика, а потом начинает кашлять.

Он ведет меня к скамье, стоящей спинкой к краю водопада.

– Что случилось? – спрашиваю я, садясь. – Почему ты не подошел ко мне?

Зэй корчит гримасу:

– Декс.

У меня округляются глаза:

– Он тебя обидел?

Зэй качает головой, но выдерживает мой взгляд.

– Нет. Сделал кое-что похуже.

43

Союзы

Я лихорадочно осматриваю Зэя на предмет повреждений, но, помимо жестокой аллергии, он кажется невредимым.

– Что может быть хуже смерти? – спрашиваю я, а потом мне становится неловко от такого вопроса – нападки на Аида.

Зэй пожимает плечами, смотрит себе под ноги и пинает камушек.

– Декс упал, пока слезал с горы, и сильно поцарапался. Но поскольку я выиграл, всем поборникам Разума даровали исцеление, так что сперва он пошел к Асклепию. Рима тащила его обратно к дому. – Он вздыхает. – Она предупредила меня, что Декс ужасно злится, что я не только решил не объединяться с другими поборниками Разума, но и вступил в союз именно с тобой.

– Ты боишься, что Декс может навредить и тебе. – Я произношу это не как вопрос.

– О нет, – говорит Зэй. – Декс всегда был сам за себя. Но теперь он уговорил Риму выгнать меня из нашего общего дома.

Я хмурюсь:

– У вас общий дом?

Он смущенно смотрит на меня:

– Конечно. Для каждой группы поборников по добродетели есть дом.

А. Но не для меня, потому что Аид.

Охренительно хорошо, что я привыкла быть отщепенкой, а то бы у меня уже комплекс развился.

– Я полагала, ты живешь у Гермеса. – Твою мать. Он живет с Дексом? – Надо было раньше сказать.

И теперь я понимаю. Он потерял потенциальную новую семью, когда Декс его выгнал. Я сглатываю комок, появившийся у меня в горле. Я ведь всегда хотела только найти свое место, свою семью, так что в полной мере понимаю, почему для Зэя это может быть хуже смерти.

Я опускаю взгляд на колени, сплетая пальцы.

– Прости, Зэй. – И поднимаю взгляд на него: – Если ты не хочешь быть моим союзником…

– Прекрати, – мягко говорит он. – Союз с тобой принес мне пару модных ботинок. – Он толкает меня в плечо своим. – И потом, я учитывал эту вероятность, когда делал свой выбор.

Я с усилием улыбаюсь:

– Ну конечно.

– Я найду другое жилье. Может, Гермес поможет. – Он ерзает на месте. – Хотя он тоже не в восторге.

Учитывая возможную реакцию Аида, если бы меня вышибли из команды, – могу представить.

– Можешь пожить у меня.

Зэй выпрямляется так быстро, что я удивлена, как у него не хрустнул позвоночник.

– У Аида? Не думаю.

– Он тебя не тронет.

Понятия не имею, с чего я так в этом уверена.

А вот Зэй явно уверен не настолько:

– Он бог смерти, Лайра.

– Но меня все еще не покарали, – отмечаю я.

– Это верно. – Я его явно не убедила. – Но живой ему нужна ты, а не я.

Резонно.

– А если он пообещает тебе защиту, пока ты в его доме? Как тебе такое?

Я стараюсь не вздрогнуть от собственных слов. Сплошное нарушение эдикта Аида «не соглашайся ни на что, не поговорив со мной».

– Может быть, – говорит Зэй, все еще в сомнениях.

Я киваю, не желая давить. Одна проблема решена. Типа. Аид будет счастлив услышать об этом, когда вернется домой.

– Ты спрашивал Риму, почему она в союзе с Дексом? Я понимаю, он тоже из Разума, как и вы двое, но все-таки…

Я осекаюсь от гримасы Зэя.

– Она не в союзе с ним, – медленно говорит он. – Она против тебя.

44

Когда скверные воры забывают о своей клятой работе

Рима против меня.

Я твердо намерена не позволить этому на меня влиять. У меня было много практики, чтобы не париться, когда я не нравлюсь другим, когда меня считают странной, активно пытаются избегать или просто забывают о моем существовании. Не могу сказать, что вся эта практика сильно помогает.

До сих пор больно.

– Меня? – спрашиваю я. – А Риме-то я что сделала?

Притворяться, что я не проклята и не знаю в точности, что происходит, – вот как я всегда имела дело с заложниками. Зэй другой. Союзник. Возможно, мне стоит ему рассказать. В конце концов, если это значит, что он теряет союзников, – он имеет право знать.

Зэй качает головой:

– Она скорее против твоего бога-покровителя.

Я так привыкла быть нелюбимой – спасибо, Зевс! – что не сразу догоняю, что в этот раз проблема не во мне.

– Она не хочет, чтобы Аид стал царем богов. – Зэй на секунду умолкает, как будто не уверен, стоит ли рассказывать дальше. – Кажется, она… в ужасе от этой мысли. Побледнела, затряслась, все бормотала, что ты собираешься выиграть и что это будет конец для всех нас.

Я фыркаю:

– И какие этому доказательства? В прошлый раз победил ты.

– Благодаря тебе, – настаивает Зэй с упрямым лицом, накрывая мою руку, лежащую на скамье, своей.

В моей голове шепотком проносятся насмешки Аида над тем, как Зэй упал к моим ногам. Притворяясь, будто просто меняю позу, я поворачиваюсь вбок, чтобы взглянуть ему в лицо, и разрываю прикосновение.

– Ладно. Давай поговорим о стратегии. Я подумала: раз мы уже ломаем ряды добродетелей, может, нам будет полезно заиметь хотя бы по одному поборнику из оставшихся трех.

Зэй кивает и суживает глаза, явно подключая к работе свой большой мозг.

– Нив и Дэ – оба из Силы и, похоже, сегодня работали с Дексом. Насчет Сэмюэла не знаю, а остальных я не видел, так что не в курсе, есть у них крепкие союзы по добродетелям или нет.

– Я тоже.

– Но у поборников Отваги минус один. Может, начнем с одного из них?

– С которого? – спрашиваю я.

– Ну… Амир явно силен и отважен, но слишком юн и незрел. А еще бывает высокомерен.

Видимо, не только я была очень внимательна.

– И мы до сих пор не знаем, насколько он пострадал от сегодняшнего падения, – добавляет Зэй.

Не хочу, чтобы это было фактором при выборе союзников… но это так.

– Триника кажется умной, умелой и спокойной в разгар кризиса. Но она чуть постарше и, возможно, не так сильна, как остальные, – говорит Зэй. – Она директриса школы, ты знала? Для подростков.

Я поднимаю брови:

– Похоже, она со многим может справиться. Может, подойдем к обоим вместе? Так им не придется выбирать: мы или они.

– Может сработать, – медленно произносит Зэй.

– Не хочешь?..

– Смотрите-ка, что мы нашли, – раздается насмешливый голос слева от нас.

Мы с Зэем синхронно поворачиваем головы и спрыгиваем со скамейки; наши взгляды сталкиваются со свирепым взглядом Декса, и он не один. Римы с ним нет, зато есть Нив. Как и Дэ-хён и… Сэмюэл. Вот и ответ. Сила и Разум работают в команде.

После того как Сэмюэл помог мне во время первого Подвига и мы отлично работали вместе, это бьет по сердцу больнее, чем я бы хотела признать, и мне приходится отвернуться.

И тогда ошибка, которую мы с Зэем совершили, становится вызывающе очевидной.

Никаких. Сраных. Сил. Включая сандалии, которые могли бы унести нас отсюда.

Феликса бы хватил апоплексический удар, если бы он увидел, как хреново я просчитала несколько путей отхода.

– Почему ты такой ублюдок, Декс? – насмешливо говорю я в ответ, пытаясь не показать, как сильно я сейчас трясусь.

– Ничего личного, Лайра, – говорит Сэмюэл, но старается не встречаться со мной взглядом. – Аид будет худшим царем богов в истории историй. У всех нас дома семьи, которые мы должны защищать, и мы не можем позволить тебе играть, а уж тем более победить.

Они все еще стоят на ступеньках. Мы сумеем свалить, прежде чем нас догонят?

Я хватаю Зэя за руку и тяну его к перилам на краю площадки. И говорю так, чтобы за ревом воды услышал только он:

– Придется прыгать.

– Прыгать? – У него расширяются глаза. – Мы не можем. Сандалий нет. – Он трясет головой. – И потом, здесь нам все равно не смогут навредить.

– Мы в меньшинстве и по численности, и по оружию. Дексу и Сэмюэлу даже помощь не понадобится. Они стащат нас с храмовых земель и убьют.

– Это насилие.

– Ты правда хочешь проверять эту гипотезу? – Я заглядываю за край. – Если держаться друг за друга, твои сандалии должны довольно скоро сработать, так?

– Наверное…

– Другие идеи есть?

– Ты хочешь жить, Аридам? Меняй сторону, – говорит Декс, шагая вперед.

– Видишь? – Они почти дошли до нас. У нас в лучшем случае несколько секунд. – Зэй, давай!

Его лицо твердеет.

– Прыгаем.

Мы оба забираемся на перила и балансируем там.

– Что сегодня за день падений с гор? – бормочу я себе под нос.

Зэй крепко держит меня за руку.

– Давай!

В этот прыжок вложены надежда и целая уйма доверия. Мне даже кажется, что мы на секунду зависаем в воздухе, прежде чем рухнуть, и мой желудок подпрыгивает к горлу.

– Чтоб меня, они прыгнули! – восклицает Декс, пока мы падаем.

И очень быстро становится ясно, что я неверно рассчитала два момента, когда выдумывала этот гениальный план побега. Первый – это сила рук Зэя. Надо было забираться ему на спину, ведь, как только на нем появляются сандалии, останавливая его падение, меня выдирает из его хватки с такой силой, что я чуть не кричу от боли в вывернутом плече. Я тщетно тянусь, но хватаю только воздух, а по лицу Зэя разливается ужас, пока я продолжаю падать.

Он ныряет за мной.

И тогда свою уродливую голову поднимает просчет номер два.

Потому что водопад Аида не настолько далеко, как я думала, и намного ближе, чем я понимала.

Я ударяюсь о поверхность, и меня моментально утаскивает вниз силой бурных черных вод.

45

В самое нутро

Река несет меня к зияющей пещере, и меня жестоко швыряет в стороны настолько бурными течениями, что я могу только удерживаться над водой, чтобы меня не накрыло волной и не размазало по валунам вдоль берегов.

Дважды я замечаю Зэя где-то надо мной, рассекающего воздух, отчаянно кричащего, с пятнами на лице. Не то чтобы я могла что-то услышать. Я ухожу под воду, и меня крутит, пока я не перестаю понимать, где верх. Вода такая черная, что свет не проходит.

Вынырнуть не получается. Мои легкие горят, становится уже совсем невмочь, но именно в этот момент меня выбрасывает обратно на поверхность, где я хватаю ртом воздух, задыхаюсь и бью руками по воде. И каким-то образом, несмотря на прилипшие волосы и воду в глазах, я замечаю, что Зэй летит прямо ко мне.

Одним отчаянным рывком я бью ногами и швыряю себя в его сторону, вытянув руку. Он так тянется ко мне, что мне кажется, может быть…

Но потом вода утягивает меня обратно, и его лицо исчезает.

В следующий раз, когда я выныриваю, отплевываясь, вокруг черным-черно, и становится понятно, где я, – в тоннеле, который ведет в Нижний мир, в тоннеле, ведущем к реке Стикс.

Прошу, боги, пусть река пробила путь так, что меня не убьет. Я представляю себе подземные пещеры, которые вода заполняет доверху, не оставляя воздуха. Я представляю себе белые пороги, которые распылят меня по зазубренным валунам. Я представляю себе тоннель такой узкий, что мне не протиснуться.

И когда эти образы возникают, я лечу с отвесного обрыва, издав вопль, который может разбудить и мертвого. Я падаю в воду, избитая и обескураженная, не понимая, когда мне надо группироваться, и надо ли, и обо что еще я ударюсь по дороге. Кажется, что течение затягивает меня еще глубже, крутя и переворачивая. Когда меня еще раз выталкивает на поверхность, я полной грудью вдыхаю воздух – как раз вовремя, ведь меня снова переворачивает.

Не знаю, сколько это продлится, насколько глубоко уходит река. Я просто стараюсь держаться. Должно же течение где-то замедлиться, верно? И я уж точно не даю себе думать о том, что река Стикс должна быть смертельна для смертных.

В какой-то момент течение становится не таким бурным, и я стягиваю с себя тяжелые, пропитанные водой джинсы, которые тянут меня ко дну сильнее, чем моя реликвия. Меня прикладывало о стены – или, может быть, большие камни, кто знает, – столько раз, что я наверняка разбила голову до крови.

Но хуже всего то, что у меня нет сил.

Я не знаю, что опаснее – бурные воды или мои отказывающие мышцы. К этому моменту я уже не сопротивляюсь, а просто делаю минимум, чтобы держать голову над водой, позволяя швырять мое тело как промокшую насквозь, порванную тряпичную куклу.

Я уже почти сломалась. Никогда еще я не была настолько готова сдаться и позволить богам забрать меня.

Было бы так просто закрыть глаза и умереть. Но я не могу. Не буду. Я продолжаю плыть и вдыхать как можно больше воздуха, когда всплываю на поверхность.

Я чуть не теряю сознание от шока, когда меня вносит в новую пещеру, где вода быстро успокаивается, и я могу наконец плыть, и меня не швыряет и не топит.

Я перевожу дыхание в полной темноте, ожидая следующее ужасное событие, когда до меня доходит, что у меня есть способ добыть свет. Я веду пальцем по руке, и мои животные возвращаются к своей сверкающей жизни.

– Не оставляйте меня, – говорю я им. – Просто помогите увидеть, куда плыть.

Я поднимаю руку, освещая их радужным сиянием спокойную воду, чтобы разобраться, куда меня занесло. Судя по всему, это огромное подводное озеро. Берег так далеко, что я не уверена, что смогу добраться, но я не останавливаюсь, переворачиваясь на спину, когда мне кажется, что больше не сделать ни одного гребка.

Когда мои руки наконец касаются твердой земли под водой, я чуть не плачу от облегчения, которое прокатывается по телу такими волнами, что меня трясет. Я медленно и неуверенно ползу на карачках, выжимая из конечностей все, что могу, и наконец умудряюсь выбраться из воды и рухнуть на берегу. Камни размером с гигантских жуков впиваются в мой живот, но мне глубоко плевать.

Я не умерла.

Все, что я слышу, – это мое тяжелое булькающее дыхание: я наглоталась воды, но это проблема на потом. Не знаю, сколько времени проходит, как долго я лежу здесь, прежде чем мое тело успокаивается, добрав воздуха, которого мне не хватало, кажется, несколько веков.

– Надо было внести это в Тигель, мать его, – бормочу я самой себе.

Потом смеюсь. Скорее всего, несколько истерично.

Я горжусь собой за то, что не поддаюсь отчаянию. Никогда. Это будет значить, что Зевс выиграл, со своими проклятьями и капризами, а я отказываюсь позволять этому ублюдку победить меня. Но в данный момент, пока никто не смотрит, так заманчиво отдаться текущим через меня ощущениям. Эмоции словно были заблокированы, пока я сражалась с водой, и сейчас догоняют меня, накрывая снова и снова.

Я не смогла бы сказать, что сейчас чувствую, даже если бы попыталась. Наверное, в основном скорбь. По тому, какой могла бы быть моя жизнь.

Я переворачиваюсь на спину и заставляю себя открыть глаза, потому что, если позволить себе поддаться небытию усталости, кто знает, что со мной случится. Я все еще застряла где-то в Нижнем мире, и мне надо найти отсюда выход.

Что, если я заперта здесь, внизу?

Я закрываю глаза ладонями и нажимаю на них, сдерживая слезы. Я не буду плакать. Не из-за этого. Не когда я выжила. Не когда поцелуй Аида защищает меня здесь, внизу. Проклятье, слезы нужны только для грустных моментов. И даже тогда – лучше не надо.

– Что ты делаешь, крохотная смертная? – звучит у меня в голове шелковый, серьезный голос.

Я взвизгиваю, отдергивая руки от лица, чтобы уставиться прямо на три огромные, ужасные, драгоценные, прекрасные морды Цербера.

46

Безопасный проход

– Не умираю, – со стоном говорю я чудовищному трехголовому псу Аида. – Вот что я тут делаю.

Хвала мойрам за то, что они обеспечили мою первую встречу с Цербером до того, как я очутилась здесь, а не после, что бы Аид ни говорил о метке на моих губах.

– Тогда ты хорошо справляешься, – говорит Цер.

Бер поднимает голову и оглядывается вокруг:

– Как ты тут оказалась?

У меня слишком устали руки, чтобы даже поднять одну и показать.

– Я упала в водопад Аида на Олимпе.

Огонь и сера. Это даже для моих ушей звучит бредово, а я это пережила.

– Ты упала… – Все три головы издают резкий лай, который, вероятно, означает смех. – Да ты нам головы морочишь. – Рус снова лающе смеется.

Я издаю стон:

– Боюсь, что нет.

Цер деликатно меня обнюхивает.

– Ты говоришь правду.

– Да.

Бер коротко и недоверчиво рычит:

– Никто бы не пережил такое, кроме полубога.

– Считай, что я удачливая. – Выкуси, Зевс. Чтобы пережить такое, не нужна любовь.

– Не совсем понял, о чем ты, – говорит Цер, – но полагаю, это сарказм. Аиду тоже нравится сарказм.

Я выдыхаю смешок. Ведь так и есть.

– Но у меня получается лучше, чем у него. – Я сглатываю, и мое горло как будто кто-то царапает лезвиями бритвы изнутри. – Ты можешь помочь мне вернуться на Олимп?

Ну, ведь… Цербер возник в доме Аида и унесся оттуда в клубах дыма, так что почему нет?

– Не из этой части Нижнего мира.

– Отлично, – бормочу я и забрасываю руку, лежащую мертвым грузом, поверх саднящих глаз. Потом включается малая часть моего мозга, я опускаю руку и бросаю взгляд на пса. – Погоди. Как ты узнал, что я здесь?

– Метка Аида. – Рус растягивает губы в пугающей ухмылке. – Она говорит со мной каждый раз, как ты входишь в Нижний мир.

– Я всегда смогу найти тебя, крохотная смертная, – говорит Бер. И мне кажется, что он так меня предупреждает, но это звучит как обещание. Защиты.

Помимо Аида, меня никто никогда не защищал. Даже в Ордене, несмотря на то что для них я была вложением. А для Аида я – средство, ведущее к цели.

– Можешь звать меня Лайра.

Цер и Рус кивают, но Бер наклоняет голову, как будто не уверен. Они говорят в унисон:

– Я не могу доставить тебя на Олимп, но в местечко получше, чем это, – вполне.

Потом он кладет лапу мне на грудь. Лапу размером с маленький столик, с ониксовыми когтями, – порождение кошмаров, – и ведет он себя не очень деликатно, так что я кряхчу. Но этот звук теряется в тишине перехода. Понятия не имею, через что мы переходим: пространство, время или что-то еще, – и мне плевать.

Боги, чудовища и магия.

Мы снова появляемся через мгновение, и вокруг нас быстро рассеивается дым, но я лежу на земле, поэтому он заполняет мои ноздри, и от этого мне сводит уже измученные дыхательные пути. Я не могу прекратить кашлять целую минуту.

Я все еще под землей, глубоко под землей, но потолок надо мной усеивают огоньки – ярко-синие и люминесцентные. Я не знаю, что их испускает. Может, светлячки? Не важно. На фоне черного каменного потолка пещеры они похожи на звезды в бархатном ночном небе.

– Спасибо, – говорю я своим татуировкам и отправляю их спать.

Какой-то плеск, ритмичный и негромкий, заставляет мое избитое, обмякшее тело приподняться на локтях и обнаружить, что я лежу на причале на берегу широкой реки, светящейся тем же синим оттенком, что и мерцающие точки на потолке.

Я перегибаюсь через край причала и присматриваюсь. Это не вода светится. Такое ощущение, что глубокие течения пробуждают к жизни блестящие пятнышки света, которые кружатся и танцуют, создавая узор за узором, как в калейдоскопе.

Я шепчу слова Аида:

– В Нижнем мире она не черная.

Завораживающее зрелище.

– Стикс? – спрашиваю я Цербера.

– Да, – отвечает Цер. – Не трогай: она может тебя убить.

Я хмурюсь:

– Я думала, эту реку питают воды, которые принесли меня сюда.

– Да.

– Тогда почему они не убили меня раньше?

Цербер всеми тремя глотками издает звук, настолько похожий на собачью версию «ой-ой», что я едва не смеюсь.

Ну что ж. Добавляем еще один пункт к богам и магии. Этот список удлиняется быстро.

Над водой разносится звук, похожий на нечто среднее между плачем по покойнику и туманной сиреной, знакомой мне, ведь я жила в Сан-Франциско.

– А вот и он! – Рус ерзает в радостном предвкушении.

– Кто? Аид?

Пес качает всеми тремя головами:

– Харон.

Харон.

На то, чтобы до меня дошло, уходит несколько долгих секунд. Дольше, чем надо бы, но меня все еще снедает тупящая усталость.

– Перевозчик мертвых?

Три кивка.

Цербер доставил меня к Харону? В желудке все переворачивается. Я слышала столько описаний: кто-то говорит, что это скелет без плоти, другие – что его глаза будут преследовать тебя, если смотреть на него напрямую, а некоторые даже упоминают рога, хвост и кроваво-красную кожу. Но все описания этого бога роднит одно… Он страшный.

– А ты не можешь просто сбегать за Аидом? – спрашиваю я.

Цербер качает головами:

– Мне сказали не оставлять тебя одну каждый раз, как ты здесь очутишься. Я – твой безопасный проход.

О.

– И Харон хочет с тобой познакомиться.

Харон хочет…

«Спаси меня, Элизий».

47

Паромщик

Прежде чем я успеваю задать еще один вопрос, в конце причала из ниоткуда появляется лодка: то есть вот ее не было – и вот она есть. Никакой фигни с медленным пересечением реки. И никакой лодочки с местами на десяток людей или меньше. Эта штука большая, как пиратский корабль, и украшена точно так же.

Сходни бьются о причал – я ощущаю удар отсюда, – и с них начинают спускаться люди. Люди с ошеломленными лицами, которые… Я присматриваюсь повнимательнее, когда они подходят ближе к тому месту, где я лежу. Да. Они полупрозрачные.

Души мертвых. Я смотрю на души мертвых, чтоб его.

Цербер сходит с пристани на берег, давая им пройти, и некоторые из них опасливо смотрят на него распахнутыми глазами и огибают нас по широкой дуге. А он просто стоит, и Рус тяжело дышит. Души совсем не смотрят на меня, как будто меня не существует.

Они выходят на берег и поднимаются к ступеням, которые, похоже, уходят прямо в стену пещеры. Первый дошедший до ступеней останавливается, пока все не выстраиваются за ним, и я не могу сдержать смех:

– Похоже, даже после смерти приходится стоять в очередях.

Потом первая душа доходит до вершины лестницы, и, как только она касается стены пещеры, трещина в ней (хотя она казалась мне сплошной) раздвигается со скрежетом камня о камень, открывая врата прохода с традиционными греческими колоннами с каннелюрами по сторонам и резьбой завитушками по верху. А за ними…

У меня невольно вырывается аханье.

Кажется, я в последнее время много ахаю, но что поделать, я простая смертная.

И потом, вид стоит этого аханья.

Потому что за вратами даже с того места, где я сижу, мне видно начало Нижнего мира, и он совершенно не такой, каким я его представляла. Лестницы – множество и множество лестниц – ведут со склона горы в мир, отнюдь не полный огня и серы. По крайней мере, не здесь. Здесь он… обворожительный.

Под тем, что выглядит как ночное небо, но по сути скальный потолок на высоте в много тысяч метров, все сияет – так же, как река и потолок рядом со мной, но более ярко. Там все голубое, и пурпурное, и зеленое, и белое, и розовое. Там цветы, деревья, и виноградные лозы, и тропы, ведущие к горам в тысячу раз величественнее Олимпа.

Я вижу совсем чуть-чуть со своего места, но и этого хватает, чтобы понять, почему Аид не живет с другими богами. Почему он предпочитает оставаться здесь.

– Это так… – Я не могу подобрать правильного слова. – Почему Персефоне здесь так не нравилось?

– Нравилось.

Я резко оборачиваюсь и обнаруживаю стоящего вплотную ко мне человека, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы осмотреть его целиком.

Это же не может быть Харон. Правда?

Он… такой красавчик.

То есть не как Аид. Но это создание везде описывали исключительно ужасным, а он совершенно не такой. Высокий и поджарый, у него песочно-каштановые волосы, которые выглядят почти светлыми на фоне пергаментной кожи, и смеющиеся сине-зеленые глаза. В нем нет мрачной красоты, которую следовало бы ожидать, учитывая титул паромщик для мертвых и все прочее. Вместо этого он кажется… приветливым… с добрыми глазами и тем самым открытым лицом, с каким обычно приглашают взять пива и поболтать.

Он склоняет голову набок с теплой улыбкой, и я невольно улыбаюсь в ответ.

– Ты была мне любопытна, Лайра Керес.

– Э-э… Взаимно. – Я пожимаю протянутую руку, но не могу заставить себя подняться на ноги. Я все еще слишком выжата после своего бодисерфинга.

Видимо, Харон это понимает, поскольку присаживается рядом, уложив руки на колени. И только тогда я замечаю, что он в джинсах, как и Аид. В джинсах и светло-зеленой рубашке на пуговицах, в целом довольно простой.

– У меня есть ощущение, что Аид скоро придет сюда за тобой, – говорит он.

– Сомневаюсь. Для начала, он понятия не имеет, что я упала в тот треклятый водопад.

Губы Харона растягиваются в широкую усмешку:

– Цербер мне рассказал.

– Он… – Я поворачиваюсь к псу. – Когда?

– Только что.

Я разворачиваюсь к паромщику, изучающему меня с неподдельным интересом.

– Я понимаю, что он в тебе находит.

– Прости?

– Аид. Ты бесстрашна настолько, что он может этим… восхищаться.

Я слегка откидываюсь назад.

– Это не бесстрашие. Это неспособность здраво рассуждать и ужасающее отсутствие фильтров речи. – И целая жизнь, когда я справлялась со всем этим делом в одиночку. – А судя по тому, как он орет на меня именно за эти черты, вряд ли ты знаешь Аида так хорошо, как тебе кажется.

Харон смеется:

– Я его знаю. Раз уж у меня мало времени, надо быстренько тебе кое-что сказать. Ладно?

Серьезно?

– Как может человек с хотя бы минимальным любопытством отказаться от такого предложения?

Я ставлю локти на колени.

Его глаза мерцают.

– Сперва вопрос. Почему ты не воспользовалась одной из жемчужин, когда была в реке?

Мне требуется усилие, чтобы сохранить нейтральное выражение лица.

– Я не понимаю, о чем ты…

– Гранатовые зерна Персефоны. – Он перебивает меня, как будто у него нет времени играть в угадайку-признавашку. – Аид не может рассказать тебе про них, потому что это вмешательство, но у меня нет таких ограничений, я же не олимпийский бог.

Я прекращаю притворяться, будто не знаю, о чем он говорит:

– Они у меня в жилете, а я была занята: тонула.

У него на лице появляется выражение разочарованного школьного учителя.

– Больше не повторяй такой ошибки. Они отнесут тебя туда, куда ты хочешь попасть.

Я моргаю.

– Я думала, они могут перенести меня только сюда.

Харон качает головой:

– Ясно представь себе пункт назначения – место или личность, пойдет и то и другое, – потом проглоти одну жемчужину.

Я могу воспользоваться ими, чтобы вернуться в Верхний мир? Не то чтобы мне было где спрятаться.

– Используй их, только если нет других вариантов, – предупреждает Харон, как будто прочитав мои мысли. – У тебя и так уже проблемы с реликвиями.

Об этом я прекрасно осведомлена.

Харон наклоняется ближе:

– Тебя накажут, если даймоны даже просто узнают, что они у тебя есть. Я серьезно. Только если не будет другого выбора.

Об этой мелочи Аид не упомянул.

– Хорошо.

Он смотрит на меня, нахмурившись. Я таращусь в ответ.

– Что еще ты хотел сказать? – спрашиваю я, чтобы снять неловкость.

Харон наклоняет голову, изучая мое выражение лица, как будто пытаясь понять, стоит мне говорить или нет.

– Аид превыше всего ценит верность.

– Верность. – Я отвожу взгляд, разглядываю флюоресцирующие воды и потолок. Верность – это похоже на Аида.

– Он не так просто начинает доверять, – это сказано предупреждающим тоном. – За всю жизнь у него было всего два друга, и один из них – я.

– Три, – в унисон поправляют Харона все головы Цербера.

Харон бросает на пса веселый взгляд.

– Три. – Он похлопывает Цербера по лапе, и адский пес фыркает, выпуская маленький язычок пламени из ноздрей Бера, но расслабляется.

За всем этим я замечаю, что Харон не назвал еще одного друга. Полагаю, это Персефона.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что Аид настоящий ублюдок…

Мой позвоночник с хрустом распрямляется, когда я исподлобья смотрю на Харона.

– Да, ублюдок, но от его якобы друга я ожидала больше…

– Верности? – Харон перебивает меня вопросом с довольной улыбкой.

Он что, проверял меня?

Во мне все еще гудит противоречащая здравому смыслу вспышка ярости, накрывшая меня только что. Мне ведь должно быть глубоко пофиг то, что Харон говорит про Аида?

– Не люблю проверки.

Харон пожимает плечами:

– Я действовал бы тоньше, будь у меня больше времени. И я говорю тебе это потому, что подозреваю: Аид может… начать считать другом и тебя.

С тем же успехом он мог бы дать мне пощечину. Эффект был бы тем же самым.

Потом он смотрит поверх моего плеча и улыбается:

– Разве не так?

– Мне не нужна твоя помощь в поиске друзей. – Отчетливый рык Аида прокатывается через темноту и по моей коже прекрасной дрожью, скользящей, ласкающей и пробуждающей все на своем пути.

Он становится передо мной на колени, проводя руками по моему телу, как делал после Подвига Посейдона. В этот раз в его действиях и выражении лица сквозит тревога.

– Ты не пострадала?

– Это возможно.

– Я не в настроении, Лайра. Ответь на вопрос.

– Я серьезно. Кажется, я в шоке. Но вроде бы ничего критического.

Он стискивает зубы, но кивает, продолжая осматривать меня. Он прощупывает мои руки снизу вверх, потом отводит мои мокрые волосы назад и шипит сквозь зубы. И вот тогда я вижу это. Участие. Настоящее участие. Я знаю о нем, потому что я всю жизнь мечтала, чтобы кто-нибудь – мои родители, Бун, даже Феликс – смотрел на меня так. Его глаза темнеют так, что мое сердце сбивается с ритма.

Аид проводит кончиком пальца по точке на моем виске, и я морщусь от боли, которая пронзает мою голову от этого касания.

– Прости, – бормочет он.

Но не останавливается, прочесывая пальцами мои волосы, проверяя остальные места, которыми я ударилась о камни. И мне требуется весь мой хилый самоконтроль до последнего, чтобы не дать обоим мужчинам понять, что я только что осознала.

Аид может занимать собой всю комнату, он высокомерный и властный, не говоря уже о скрытности и отстраненности. А еще у него скверный характер. И он затянул меня в Тигель. Но… он мне нравится.

Мне нравится, какой он.

Мне нравится ругаться с ним, потому что я знаю, что он не навредит мне и ругается только потому, что его заботит то, на что он злится. Мне нравится его чувство юмора. Нравится, как он смеется, скрывая это. Нравится, как он выступает один против всего мира и всех остальных богов. Нравится, как он нарушает правила, чтобы помочь мне. Мне определенно нравится, как он целуется.

И мне бы правда понравилось стать его другом.

Эта идея просто блистает во всей истории ужасных идей.

– У тебя, наверное, сотрясение. – Аид наконец встречается со мной взглядом.

– Да, – шепчу я.

Не знаю, что он видит в моих глазах, но это заставляет его моргнуть, а потом он медленно отодвигается. Его пальцы выпутываются из моих волос, когда он отклоняется назад, и любые намеки на беспокойство исчезают за маской безразличия, которую он так хорошо умеет демонстрировать.

– Тебе нужен друг, звезда моя? – Голос Аида все еще шелково-протяжен, но теперь подкрашен смехом, и мне кажется, я слышу в нем высшую степень удовлетворения.

Беру свои слова назад. Харон был прав. Аид – ублюдок.

Единственная реакция, которую я могу придумать, – это нападение, так что я вздыхаю:

– Ты подкрадываешься, как треклятый хищник.

И конечно, тут проявляется его гонор.

– Меня сравнивали с пантерой…

– Нет, не то. – Я прижимаю палец к губам, притворяясь, что изучаю его, потом прищелкиваю пальцами. – Осьминог. Вот на кого ты похож.

Судя по всему, раздавшееся фырканье – это смех одной из голов Цербера.

Аид смотрит на меня:

– Осьминог?

– Ага. Просто вылитый. – Я дарю ему солнечный, невинный взгляд. – Дым – это типа щупальца, и еще ты просачиваешься в комнату, невидимый и неслышимый. Определенно осьминог.

Харон давится смехом:

– О боги, Фи, она права.

Фи?

Я не успеваю спросить, потому что Харон все еще смеется:

– Я раньше никогда не замечал, но…

Он осекается, когда Аид бросает взгляд в его сторону.

– Что? – спрашиваю я. Раз уж начала раздражать – иди до конца. – Осьминоги очень умны и хитры. Считай, я тебе польстила.

Аид крякает, глядя себе под ноги, как будто он может найти покой где-то там. После того как я видела и Олимп, и Нижний мир, я понимаю, почему он смотрит вниз, а не в небеса.

– Твой союзник, Зэй, прибежал прямо ко мне и рассказал о твоем путешествии по реке, – говорит он. – Тебе повезло, что я уже вернулся на Олимп.

– Союзник? – Теперь он перестанет ругаться со мной по этому поводу?

Аид кивает:

– Он заслужил это, проявив верность тебе.

В одиночку встретиться с Аидом, чтобы рассказать, что потерял меня в реке Стикс, – конечно, для этого требовалась отвага.

– Я рада. Потому что он будет жить у нас.

Цербер и Харон одновременно закашливаются.

Я жду от Аида немедленных протестов, но нет. Он смотрит на меня, прищурившись, прежде чем отрешенно кивнуть:

– Логично. Он не сможет обитать вместе с Дексом, если хочет выжить.

– Я ожидала спора.

– Я тоже, – бормочет Харон.

Чем заслуживает пытливый взгляд от Аида.

Потом Аид садится на колени, ртутный взгляд блуждает по моим чертам.

– Пополнение в твоей коллекции? – спрашивает он мягко, переводя взгляд на Харона, а потом на Цербера.

Я закатываю глаза.

– Ты признаешь, что сейчас ревнуешь ко мне своего лучшего друга и своего пса?

Харон смеется:

– Согласен, Церб. Она мне тоже нравится.

Аид встает и окатывает друга ледяным взглядом:

– Ты был внизу так долго, что тебе и плесень понравится.

– Ты только что сравнил меня с плесенью? – Я поднимаюсь на ноги, игнорируя его протянутую руку, хотя меня немного и шатает. Упираю руки в боки, готовясь выдать Аиду все, что причитается, когда он обрывает меня:

– Не сейчас, Лайра. Третий Подвиг вот-вот начнется.

О. Все слова, которые я собиралась сказать, исчезают в дыме, оставляя марево страха.

Третий Подвиг. Уже.

В этот раз я, не колеблясь, тянусь к его протянутой руке, и мой желудок сжимается, как будто я все еще в реке, а Аид – мой единственный берег.

48

Подвиг Диониса

– Добро пожаловать на третий Подвиг, – час спустя жизнерадостно объявляет Дионис, и его глубокий голос отражается от стен большой пещеры, растянувшейся минимум на полкилометра во всех направлениях. Впечатляюще одетый, этот бог – фактически типичный образчик плейбоя-гедониста, у которого слишком много времени и папиных денег.

Я отворачиваюсь от него и осматриваю окрестности.

Судя по растительности, мы в тропическом лесу, – вот только он растет в огромной пещере. С убойной влажностью и кап-кап-капающей водой. Высоко над нами видно маленькое круглое отверстие, через которое просачивается солнечный свет.

Я только-только успела быстро сходить в душ и переодеться в форму, прежде чем снова начала пропадать, но из-за влажности одежда очень неудачно липнет. Я оглядываюсь вокруг, отцепляя ткань от ног, чтобы уменьшить дискомфорт.

Рядом со мной Майке хлопает в ладоши при виде своего бога-покровителя. Ей около тридцати, но глаза сейчас сияют, как у ребенка, пока она с обожанием таращится на Диониса.

– Так ты знаешь, что будет? – шепчу я Майке.

Она качает головой, взмахнув челкой, и уголки ее рта приподнимаются в улыбке.

– Он настаивает, чтобы мы играли по правилам, и ему было запрещено мне рассказывать, – шепчет она мне с густым немецким акцентом.

Бог вина и празднеств только что поднялся на пару пунктов в моем списке.

Остальные поборники тоже здесь, одетые в спортивные костюмы по цветам добродетелей. У меня не было времени рассмотреть чужую форму во время Подвига Посейдона. Представители Силы одеты в темно-зеленое с дубовыми листьями, вышитыми на груди блестящей бронзовой нитью. Представители Отваги, естественно, носят пурпур с золотой нитью и изображением цветов кизила. Для Разума – бирюза с медными раскидистыми красными деревьями. И Сердце – винно-бордового цвета с серебряной вышивкой в виде цветов вишни.

И я в черном и с бабочками розового золота. Неудивительно, что в тот день на кухне Аид так бесился. Он знал, что меня снабдят сработанным наспех серым комплектом с тюремной надписью.

Пусть никто не скажет, что боги не мелочны.

– Это великолепное место, – Дионис раскидывает руки, оглядываясь вокруг, – называется Затерянной пещерой.

Никогда не понимала дар природного обаяния, но у Диониса его уйма. Он улыбается всем нам с такой теплотой, голубые глаза его искрятся, как будто мы действительно сейчас немного повеселимся, так что я самую капельку расслабляюсь. Может, и правда так и будет.

– Смертные еще не обнаружили эту систему пещер, – говорит он, – но местные боги любезно одолжили ее нам для кутежа.

Остальные поборники явно приободряются.

«Кутеж» звучит многообещающе.

– Как видите, – он указывает на дыру в потолке пещеры, – это слепая долина, образовавшаяся, когда земля сверху обрушилась в пещеру внизу. Это позволяет уникальной экосистеме дождевого леса процветать здесь. Тут даже есть своя погодная система. И этот Подвиг испытает ваши сердца.

Он широким жестом раскидывает руки, и перед нами в дымке появляются ящики, как будто материализуясь из тумана.

Я хмурюсь и присматриваюсь. Как и все остальные.

– Водка? – с сомнением спрашивает Сэмюэл.

И не просто водка, а высококлассное и супердорогое бухло.

Дионис усмехается:

– Ваша задача – добраться из этой слепой долины к дальнему водопаду во второй долине. Поборник, принесший больше жидких унций водки, победит в Подвиге.

Кажется, мы все до единого испускаем вздох разочарования.

Если с его точки зрения это – кутеж, пусть себе оставит.

– А далеко это? – спрашивает Майке своего покровителя.

– Где-то с километр. – Тот указывает в направлении темного входа в туннель и сжимает губы. – Но не ждите, что вам будет легко. На самом деле вам бы лучше работать вместе, в команде. По крайней мере вначале.

Дионис радостно рассматривает нас, как будто ждет, что мы будем в той же степени восторга от «веселья», которое он замыслил.

Ну, знаете… Тут хотя бы нет никаких чудовищ и немедленных падений, чтобы разбиться насмерть.

– Призом победителю будет Бесконечная чаша изобилия. Времени у вас до зари, но берегитесь ночи. – Дионис вновь раскидывает руки, на сей раз будто хочет всех нас обнять. – Удачи вам, поборники.

И в мгновение ока бог вина и вечеринок исчезает.

Не только я разворачиваюсь на месте, оглядывая пещеру. Километр – это недалеко, но местность тут неровная. Если нести только по две бутылки, это тоже нам ничего не даст. Эта мелкая, почти будничная обмолвка про ночное время заставляет меня думать, что чем быстрее – тем лучше, и если я собираюсь избавиться от этого несчастного проклятья, то мне нужно поскорее выиграть. А этот Подвиг кажется достаточно простым, чтобы попробовать.

– Сперва о главном, – прерывает Декс мои раздумья.

Я напрягаюсь, понимая, что будет дальше. Естественно, он пялится прямо на меня, а остальные поборники или тоже пялятся вместе с ним, или вопросительно переводят взгляд с него на меня. Только Зэй смещается, чтобы встать рядом со мной.

– Мы ведь все согласны, что Аид не может быть царем, да? – спрашивает группу Декс, не отрывая от меня взгляда.

Кто-то кивает. Кто-то нет.

Я наклоняю голову.

– Он тебя видит и слышит. Ты ведь в курсе, верно? – Судя по тому, как сужаются темные глаза Декса и некоторых остальных – Амира, Дэ, Сэмюэла и Нив, я уже понимаю, что эта угроза была скверным ходом.

– Чего ты хочешь? – напрямую спрашиваю я Декса. – Я могу пообещать, что не выиграю. – И плевать на избавление от проклятья. Я все равно к нему привыкла, а его отсутствие мне не особо поможет, если я умру.

– Мы в это не верим, – говорит Дэ, проводя рукой по блестящим черным волосам. – Рима сказала…

Рима обрывает его, и румянец на щеках окрашивает ее коричневую кожу теплого оттенка.

– Что ты опасна, – говорит она.

Я присматриваюсь к ней. То, как она это сделала, было… подозрительно. Как будто не хотела, чтобы он сказал нечто конкретное.

Она слегка морщится в мою сторону, что можно посчитать извинением.

– Аид уже показал, что нарушит правила, чтобы помочь тебе. Тот топор не был изделием смертных. Это…

– …была реликвия, которая попала ко мне десять лет назад, когда я достигла определенного уровня как вор, – говорю я им. – Все воры в итоге получают что-то подобное. – Естественно, настоящим вором я не стала, но им не нужно об этом знать.

Они переглядываются, и сомнение вкрадывается на их лица.

– И прежде чем вы спросите, разгрузка тоже моя, из той жизни. – Разве что Бун принес ее мне после того, как меня назвали поборницей Аида, и она предназначена для всех заложников, а не лично для меня, но это уже частности. – Не только я принесла с собой инструменты смертных.

На самом деле я не совсем уверена, что это правда, – за исключением рюкзака, который, кажется, потерял Дэ. Но они могли принести, в том-то и смысл.

– Ложь, – шипит Нив, перекидывая рыжие волосы через плечо. – Они мухлюют, и мы все это знаем. Наверняка.

Сука. Быстро все пошло наперекосяк.

– Переходите на нашу сторону, – объявляет Декс остальным. – Сегодня мы удалим Лайру из нашего уравнения, и это исключит Аида из Подвигов. Это единственный путь.

Я резко шагаю назад, уже прикидывая, в каком направлении бежать.

Сэмюэл прокашливается:

– Я не оправдываю убийство…

– Я и не говорил, что ее придется убивать, – говорит Декс.

– Какое облегчение, – говорю я.

– Не помогаешь, – шепчет мне Зэй.

Декс не обращает внимания на нас обоих:

– Пока она будет слишком изранена, чтобы состязаться, она выбывает. А исцеление ей не получить, если она не победит в Подвиге.

Они таращатся на меня, и я задерживаю дыхание.

Они серьезно об этом думают. Все они.

Мне примерно сейчас уже надо бежать?

Отчаяние вздымается волной, грубой и острой, а глаза мои мечутся от поборника к поборнику, и я думаю, кто нападет первым.

49

Бежать или не бежать?

– У меня есть подсказка насчет Подвига Афродиты, – выпаливаю я.

Декс зло хмурится. Нив тоже.

– Снова ложь, – огрызается она.

Я качаю головой и смотрю прямо на Декса:

– Она сказала мне, когда ты пытался напасть на меня на дороге.

На его лице появляется тень сомнения, а потом вновь исчезает за усилившейся злой гримасой.

– Я тебе не верю.

Я пожимаю плечами:

– Любому, кто не навредит мне… или другим поборникам… во время этого Подвига, я дам подсказку после того, как мы все выберемся из пещеры.

Декс сжимает кулаки, но говорит Рима:

– Если кто-то из вас поможет Лайре, мы будем считать, что вы на ее стороне.

Я вижу, как Дэ тянется и сжимает руку Римы и как она слегка кивает ему в ответ.

– Я не просила помогать мне, – выдаю я. – Не нужно быть моим союзником. Просто не нужно пытаться никому вредить, включая меня. Думаю, это справедливо.

Декс открывает рот, но Рима его опережает.

– Если собираетесь присоединиться к нам, – говорит она остальным, – идите с нами разрабатывать стратегию. Мы вернемся за водкой.

После небольшого тычка Декс позволяет Риме увести его от места, где мы все стоим. Нив и Дэ отправляются с ними. Сэмюэл тоже, хотя и бросает на меня долгий взгляд, прежде чем уйти.

Он что же, сомневается? Я так понимаю, недостаточно, чтобы пойти против Нив и Дэ, своих товарищей по Силе.

– Прости, – говорит Джеки, отходя назад и собирая длинные светлые волосы в хвост. – Я большую часть жизни провела мишенью для уродов. Не знаю, почему он так сильно хочет победить, но я не могу войти в дерьмовый список Декса. Я ни к кому не присоединяюсь. И уже сказала Диего и Майке, что планирую пройти Тигель одна.

Она кидает извиняющийся взгляд на своих товарищей по добродетели Сердца. Если Нив умудряется заставить свой канадский акцент звучать угрожающе, то теплые австралийские гласные Джеки заставляют даже отказ казаться дружелюбным.

С этими словами она наклоняется над ящиком, вытаскивает две бутылки, а потом совершенно внезапно у нее за спиной появляются огромные белые крылья. Она широко распахивает их, взмывает в воздух и улетает к проходу во вторую долину.

Диего смотрит ей вслед, уперев руки в бедра, а потом опускает голову и вздыхает.

– Я бы хотела остаться с Лайрой и Зэем, – говорит Майке.

Мы с Зэем удивленно переглядываемся. У нас не было возможности как следует узнать других поборников. Времени не хватило. Я уже как будто слышу аргументы Аида против нее, учитывая ее телосложение и в целом веселый нрав, но я приму любую помощь.

Диего несколько долгих мгновений рассматривает ее, потом кивает – без обиды и злости на лице.

– Думаю, я тоже пройду этот Подвиг один.

С Ореолом у него есть все шансы справиться в одиночку. Я не виню его за этот выбор.

Майке подходит к Диего и коротко обнимает его.

– Береги себя, Ди, – говорит она.

Он обнимает ее в ответ, тоже берет бутылки – четыре, которыми ему приходится неловко жонглировать, – потом кивает нам и направляется в лес, в противоположную сторону от Декса и прочих. И исчезает прежде, чем успевает затеряться между деревьями, – использует свой приз с Подвига Посейдона.

Остаются двое. Амир смотрит на Тринику здоровым глазом: второй еще опухший после падения. Помимо этого, у него повязка на ребрах, лангетка на ноге и царапины с синяками, уходящие по шее под рубашку. Судя по взгляду, он сделает то, что скажет Триника. После гибели Исабель они – единственные два представителя Отваги.

Триника обводит меня и Зэя тяжелым взглядом. Не то чтобы недобрым – скорее она взвешивает все варианты.

– Я не говорю, что мы союзники, – говорит она наконец, – но мы с Амиром будем с вами на этом Подвиге. Один в поле не воин, а любая подсказка про будущие Подвиги, которую мы сможем получить, – какой бы мелкой она ни была – стоит того.

– Если вы никому не навредите, я все равно вам скажу. Вы не обязаны оставаться с нами.

Я бросаю взгляд на Зэя. Будь это Аид, он бы уже злился, но парень только кивает мне.

Выражение лица Триники смягчается.

– Я это ценю. И все же один в поле не воин, а у тебя снова есть разгрузка. И я полагаю, это значит, что там есть еще инструменты.

В этом она не ошибается. Я ухмыляюсь, она поднимает брови, и в ее взгляде мелькает легкая улыбка.

– Давайте разберемся, как нам набрать побольше бутылок, – говорит Зэй.

Мы впятером начинаем обсуждать варианты, совершенно не понимая, как прогулка с водкой через пещеру может испытать наши сердца.

Но меня хотя бы не избили до полусмерти.

Отметим это как победу… пока что.

50

Не трогай

Я утираю рукавом лицо, смахивая пот. Не то чтобы это помогает. В пещере не очень жарко, но из-за влажности мы как будто в супе. Прошло где-то двадцать минут, но солнечный свет наверху уже меркнет. Предупреждение о ночи висит над нашими головами, пока мы стараемся работать как можно быстрее.

Я с размаху вонзаю лезвие топора в стебель бамбука, промахиваясь по месту последнего удара. Проклятье. Швырять топор? Тут я мастер. Я могу попасть в цель точно там и так, как хочу. А вот рубить им – тут не очень. Но мы решили сделать поддон, чтобы тащить нашу половину водки, так что я пытаюсь работать дальше.

Тонкая лоза падает перед тем местом, где я рублю, и я тянусь, чтобы ее отвести.

– Не трогай! – вопит Майке.

Я отдергиваю руку, как будто меня укусила змея, а та подбегает ко мне и указывает на растение:

– Это ядовитый плющ. Видишь три листочка вместе, как они блестят? Не трогай их, Liebes[1].

Триника поднимает брови за спиной Майке:

– Разбираешься в растениях?

– Это один из моих даров от Диониса. – Она делится этой информацией так легко, словно это какой-то пустяк.

Неужели только я думаю о том, что это может значить для нас сегодня? Похоже, боги одаряли тем, что может помочь их поборникам в тех играх, которые они придумали. Но знание о растениях не кажется таким уж полезным, даже если Майке и впрямь спасла меня от многодневной чесотки.

– Ясно. Не трогать три блестящих листика. – Я киваю. Мы все киваем.

Я смотрю в небеса, когда над головой пролетает тень. Зэй воспользовался талариями, чтобы смотреть вниз буквально с высоты птичьего полета, – отчасти затем, чтобы держаться подальше от природы, отчасти чтобы нести дозор. В его руке Гарпа Персея, знаменитый меч, которым отсекли голову Медузе, – один из его изначальных даров от Гермеса. На всякий случай.

Декс и его команда приходили и унесли половину водки – после ожесточенного спора, когда мы не позволили им забрать все. Надеюсь, они тоже сейчас готовятся. Хотя – Сила… Сэмюэл, наверное, один весь поддон унесет.

Но… оказывается, один из даров Дэ – какое-то суперчутье, которое позволяет ему подкрасться к нам; очевидно, так он выследил нас с Зэем на Олимпе. Так что Зэй наблюдает за ним на случай, если они нападут. Еще страшнее, если Декс использует Шлем тьмы. Логично будет ранить нас, чтобы мы не унесли много. Зэй не сможет увидеть его приближение.

Каждый шорох, каждое топотание крохотных лапок под кустом, каждый шепоток ветра заставляют всех нас напрягаться.

А что, если они уже далеко впереди? Что, если мы тратим время зря? И что, во имя Аида, случится ночью?

– Ты слышал? – кричу я Зэю.

Он не отворачивается от того, что привлекло его внимание, но показывает мне большой палец. Я снова начинаю рубить топором стебли бамбука.

– Говорю вам, если мы будем так тянуть, кого-то из нас убьют, – произносит Амир за моей спиной, и голос его пронизан высокомерием. Не знаю, потому ли это, что он подросток – богатый подросток, или потому, что пытается справиться со страхом, или все вместе, но его постоянный образ критического комментатора сделал эти полчаса, что мы тут пыхтим, еще длиннее, чем надо.

Амир сидит на бревне, вытянув ногу в лангетке и помогая Тринике обдирать листья с лиан и связывать их концы, чтобы сделать веревку. Бечевки, которую я хранила в разгрузке, не хватило. Триника пихает его плечом:

– Еще немного.

Амир корчит рожу. Храните меня боги от шестнадцатилетних мальчишек.

– Может, наберешь еще лиан? – предлагает Триника, поднимая ту, над которой работает.

Амир переводит взгляд с меня на Тринику, потом обратно на меня:

– Я бы лучше бамбук порубил.

Я практически слышу, как Аид рычит на меня, запрещая отдавать мое оружие – мою реликвию – одному из моих конкурентов. Даже мой собственный здравый смысл говорит, что это плохая идея. Но Триника и Амир рискнули остаться с нами для этого Подвига. А для того, чтобы выстраивать доверие, нужно положить первый камень.

– У тебя, наверное, так и так лучше получится.

Я отдаю ему топор.

Амир моргает, а Триника слегка откидывается назад. Я их явно удивила. Но Амир быстро приходит в себя.

– Что ж… – говорит он, принимая топор торжественно, как храмовый жрец, – боги не зря благословили меня этими мускулами.

Я не могу посмотреть на Тринику или Майке без смеха и не хочу ранить его чувства.

Амир начинает рубить бамбук, справляясь лучше меня, как я и ожидала. Я оборачиваюсь через плечо и ловлю взгляд Триники. Она пожимает плечами. Я тоже.

– Verdammt[2]! – восклицает Майке резким шепотом, неуклюже отступая от ручья, из которого пила.

Все замирают.

– Что? – спрашивает Триника.

Майке резко опускает руку в воду, слегка поскуливая. Мы с Триникой кидаемся к ней, а она снова вынимает руку. Я не могу удержаться от шипения при виде воспаленного красного волдыря размером в серебряный доллар, проступающего у нее на ладони.

– Что произошло? – спрашиваю я, когда Майке сует ладонь обратно в воду.

Слезы струятся у нее по щекам, лицо сведено от боли, но она умудряется указать на растение. Ядовитый плющ выглядывает из-под широкого листа.

– Это ненормально, – говорит Майке.

Чтоб меня. Я знала, что с этим Подвигом не все так просто. Нам еще повезло, что мы пока ни во что не влезли.

– Будь очень осторожен! – кричит Триника Амиру. – От ядовитого плюща вздуваются ужасные волдыри. Не трогай его ни за что.

А потом вынимает из кармана рулон лейкопластыря на тканевой основе. Заметив мой взгляд, пожимает плечами:

– Инструменты смертных.

После этого мы работаем осторожнее. Но клятый плющ прячется повсюду, и, когда Зэй заканчивает собирать поддон из бамбука, бечевки и лиан, которые мы набрали, оказывается, что только у него нет ни одного волдыря. Мой торчит сбоку на шее, и у меня такое ощущение, что кожу проедает кислота.

Дневной свет угасает. Мы нагружаем поддон и тащим его, сменяя друг друга. Хватаемся по двое за бамбуковый ствол, выступающий по обе стороны поддона.

Через пять минут мы понимаем, что дела наши еще отстойнее, чем мы думали.

Идти тут непросто, приходится останавливаться и прорубаться через кустарник, обходить все более разрастающиеся заросли ядовитого плюща и переносить поддон через большие камни. Иногда мы вынуждены и вовсе разгружать его, чтобы перебраться через препятствие, а потом снова нагружать на другой стороне. Один километр будет тянуться целую гребаную вечность.

И с каждой секундой в нашей пещере становится темнее.

Но мы идем, пробираясь вперед, к темнеющему туннелю или пещере, на которую указал нам Дионис, и вход туда становится все больше и больше с нашим приближением. Пока мы не подымаемся на груду валунов и не смотрим вниз.

– Во имя Нижнего мира, что?.. – резко выдыхает Триника.

Туннель во вторую слепую долину – это груда валунов, которая уводит нас оттуда, где мы стоим, к маленькому подземному ручью, явно не очень глубокому. Мне не видно, что на другой стороне, но где-то далеко во тьме виднеется круг тусклого света. Видимо, это вторая слепая долина.

Но мы все таращимся не на это.

Ядовитый плющ… повсюду.

51

Создавая команду

– Ну, хотя бы ядовитый плющ только на потолке и стенах, – говорит Майке.

Триника искоса смотрит на нее:

– Ты всегда такая жизнерадостная?

Майке пожимает плечами:

– Я довольно давно решила, что в жизни можно идти двумя путями. Стать злой и циничной – или добровольно относиться к каждому дню как к приключению. Я выбрала последнее. – Она подмигивает Тринике. – И это определенно приключение.

Теперь это так называется?

Свет вокруг нас смещается и меркнет еще больше, как будто садящееся солнце напоминает, что надо торопиться.

– Давайте покончим с этим делом, – говорю я. Нам повезет, если мы доберемся до основания груды валунов до темноты.

Зэй быстро добавляет длинный и тонкий бамбуковый шест к заднему концу поддона, чтобы мы могли нести его вчетвером, пока петляем среди камней. Мы с трудом, с кучей стонов, проклятий и обсуждений, спускаемся по откосу. Мелкий рост Майке и общая пошкрябанность Амира не помогают совсем. Зэй хрипит, но у него хотя бы есть сандалии, которые не дают ему упасть.

Мы огибаем крутой валун: я и Триника – внизу, принимая на себя вес, а Майке и Зэй – наверху.

– Погоди, – напряженно говорит Триника. Сдвинув шест на плечо, она наклоняется вперед, чтобы рассмотреть, что внизу. – Ничего не вижу.

Рядом со мной внезапно вспыхивает свет, и, оглянувшись, я понимаю, что Амир поднял свой мобильный с фонариком.

– Спасибо, – говорит Триника. – Мы за край скалы цепляемся.

Вместе мы поднимаем поддон повыше; мои мышцы уже мелко дрожат. Потом мы движемся приставными шагами. Отдыхаем и сменяемся теперь гораздо чаще, но наконец добираемся до дна пещеры. Рядом с нами весело журчит ручеек.

После передышки, которую мы устраиваем разом по молчаливому согласию во имя движения вперед, мы снова делаем так, чтобы поддон могли тащить двое. Здесь пол пещеры каменный, а не земляной, и поддон издает ужасный скрежет, так что мы бросаем взгляды в темноту впереди и позади, опасаясь, что остальные могут нас найти.

Мы пересекаем мелкий ручей, который петляет туда-сюда и оказывается на нашем пути уже в третий раз. Мои ноги замерзли от ледяной воды, хлюпающей в ботинках. Как раз когда я добираюсь до сухой земли, Триника поскальзывается, и поддон кренится на сторону.

– Осторожно! – кричит Майке.

Один из ящиков съезжает на сторону, и она пытается его подхватить. Вот только хватает под странным углом, и одна из стенок ящика отваливается. Оттуда выпадает бутылка и вдребезги разбивается о камень, осыпая все вокруг осколками.

Мы замираем, а я все еще держу свой угол поддона.

– Ты цела? – спрашивает Зэй. Не уверена, спрашивает он это у Майке или у Триники.

– Вы должны это видеть, – говорит Майке, и фонарик Амира поворачивается в ее сторону.

Я опускаю свой угол и обхожу поддон.

– Твою мать! – вырывается у меня, когда я рассматриваю ее. Майке подтягивает штаны и показывает нам, как исцеляются ее волдыри.

– На меня водкой плеснуло, – говорит она.

Да. Ну. На хрен.

Мы переглядываемся, потом Зэй вытаскивает еще одну бутылку из открытого ящика, скручивает ей крышку и плещет немного на руки. И немедленно вздыхает.

– Работает.

Хитрый бог Дионис.

Ценный груз, который мы тащим к финишу, – лекарство от яда. И нам надо выбирать между болью и победой.

– Эту бутылку оставим для себя, – говорит Зэй.

И мы все киваем, потом передаем ее по кругу, залечивая волдыри. Сначала очень щиплет, но потом волдыри становятся благословенно прохладными и меняют цвет с ярко-красного на гораздо менее агрессивный. Никакой больше кислоты.

На то, чтобы обработать нас всех, уходит большая часть бутылки.

Что бы мы ни делали, надо держаться подальше от этого проклятого плюща. Здесь это не так сложно. Будем надеяться, во второй долине он не повсюду, как было в первой.

Мы снова движемся вперед во главе с Амиром, освещающим нам путь. Триника как ни в чем не бывало возвращается к поддону и тащит его дальше.

Проходит несколько минут, и Амир спрашивает:

– Ты правда воровка, Лайра?

Я колеблюсь. Только потому, что до сих пор мы берегли дыхание, прокладывая путь по самому длинному километру на планете. Я пожимаю плечами и решаю уклониться от вопроса, не желая признавать, что у меня нет навыков, которые команда может посчитать полезными и оставить меня ради них.

– Ну… – Я тяжело пыхчу. – Родители отдали меня Ордену, когда мне было три, чтобы отработать семейный долг.

Амир останавливается, чтобы обернуться ко мне.

– Я… – Он кашляет. – Я думал, череда нянек перед школами-интернатами – это плохо.

– Амир, – свистяще шепчет Триника, и тот смотрит на нее широко распахнутыми глазами.

– Что? – спрашивает он.

Я усмехаюсь:

– Ничего. Я давным-давно с этим примирилась.

По большей части. Хотя в последнее время я начала представлять, что бы сделали мои родители, если бы я появилась перед ними после победы, со снятым проклятьем. Они бы наконец полюбили меня? Приняли? Или хотя бы дали мне угол, пока я не разберусь в новой жизни?

– Поэтому ты напеваешь? – дальше спрашивает Амир. – Это часть обучения?

Я качаю головой:

– Вообще-то меня пытались отучить это делать. Нас учат работать в тишине. Шум, даже малейший, может выдать мое местоположение.

И, как будто меня услышала какая-то мышь, справа от нас раздается шорох. Мы все таращимся в сгущающуюся темноту. Сейчас, настолько глубоко внизу, рассмотреть что-то очень сложно. Когда не появляется ни чудовищ, ни другой команды, Амир идет дальше, возвращаясь к своим вопросам:

– Так ты это делаешь, когда тебе страшно, или что?

– Нет. – Аид наверняка – где бы он ни был – сейчас наблюдает за этим и орет на меня, чтобы я перестала рассказывать им всякое. – Я это делаю, когда сосредоточена.

Но, серьезно, мне стоит получше это контролировать. Это палево, и из-за него я могу влететь в неприятности на Подвигах.

По нам скользит тень, мы все вскидываем головы, и в этот момент рядом приземляется Зэй, чтобы в свою очередь принять поддон.

– Насколько я могу понять, поблизости никого, – говорит он. – Но все равно будьте начеку.

От последней фразы мы все немного распрямляемся.

Я исподтишка изучаю Зэя, не желая, чтобы он заметил, как я о нем забочусь. Он дышит с присвистом. Я подзываю его поближе:

– Как у тебя дела?

Он бросает взгляд на остальных и подтягивает вверх ворот, а значит, не хочет, чтобы они узнали.

– У меня есть ингалятор, – шепчет Зэй в ответ. – И я взял с собой инъектор, если все пойдет совсем плохо. Левый карман на молнии у меня на штанах.

Я киваю, и он берет левую оглоблю, напрягая сухие мышцы и занимая место Майке.

Мы долгое время идем в тишине, но потом Майке нарушает молчание:

– Значит… очевидно, что Декс хочет выиграть состязание. Кто-нибудь еще надеется выиграть? Может, вашей семье нужно благословение?

Мы все замираем, глядя на нее. Она думает, что мы станем друзьями?

Майке моргает.

– Я могу первая, если это поможет. У меня есть соседка, с которой я живу много лет. Моя лучшая подруга. Но мы счастливы с тем, что у нас есть. – Она пожимает плечами. – Так что у меня нет интереса в выигрыше.

– Другой семьи нет? – спрашиваю я.

Ее глаза смотрят куда-то вдаль, и я понимаю, что она видит уже не меня, а свои воспоминания.

– Мои родители умерли, а я была единственным ребенком. – От ее улыбки мое сердце болезненно екает.

– Мне жаль, – произносит Зэй.

– И мне, – говорю я.

Триника перемещается поближе, чтобы пожать Майке руку.

– Я тоже потеряла родителей и сто лет как в разводе. Мы с бывшим дружим. Мы были неплохими родителями, но наш сын уже вырос, так что я редко вижусь с ним. Но мой сын Дерек женится. – Она улыбается самой себе, глядя в темный, покрытый ядовитым плющом потолок. – Я бы хотела выиграть. – Улыбка Триники превращается в ухмылку. – Я бы использовала свое благословение для внуков. Как насчет тебя, Амир? – спрашивает Триника после.

Тот возвращается к вырубке кустарника, и мы понимаем его намек и движемся вперед.

– Мои родители оба живы, но мы никогда не были близки. – Амир говорит это настолько буднично, что если бы я не смотрела прямо на него, то не заметила бы, как опустились его плечи. Няньки и школы-интернаты. Должно быть, ему…

– Похоже, тебе одиноко, – говорит Зэй, сняв слово прямо у меня с языка.

Если кто и понимает, как может быть одиноко в семье, то это он.

– Я был бы не против выиграть, если это будет означать новое начало, – говорит Амир, не обращаясь к Зэю. – Не думаю, что моей семье есть какое-то дело до этого.

Внезапно до меня особенно ясно доходит, что эти поборники, которых выбрали боги и богини, – не просто бойцы на одном ринге. Они настоящие.

Настоящие люди с надеждами, мечтами и любимыми… которых украли из их жизней. Мы – все мы – просто стараемся добраться до дома живыми.

Ну, может быть, кроме Декса.

Наверное, мы все пришли к одной мысли, потому что больше не раздается ни звука, кроме пыхтения людей, которые тащат поддон, и звяканья стекла о стекло от бутылок водки. Несколько менее темный круг впереди нас – другая слепая долина – становится ближе. И я внезапно надеюсь, что мы выберемся отсюда.

– Моя очередь, – говорит Амир минуту спустя.

Как будто дурное предвестье: как только мы опускаем поддон, чтобы передохнуть и смениться, пещеру накрывает тьма.

Спускается ночь.

Справа от меня что-то шелестит.

– Что это было? – шепчет Амир.

– Мелкая пещерная жаба, мышь или еще что-нибудь, – говорю я. И надеюсь, что я права. Впереди я вижу небольшое движущееся свечение. Диего?

Он слегка подсвечивает все вокруг, но я вижу только лозу ядовитого плюща, свисающую с ближайшего камня.

Я и не думала, что его побеги настолько близко от нас.

Амир передает Тринике телефон и принимает у меня груз. Я делаю всего шаг, чтобы идти чуть перед ними, когда что-то цепляет меня за ноги, и я падаю набок. Я пытаюсь за что-то зацепиться, но земля здесь – сплошные камни, и я кубарем лечу куда-то в сторону от остальных.

Прямо в сплетение плюща, который как будто смыкается надо мной, цепляясь, как паутина.

Огненная боль немедленно вспыхивает по всему моему телу.

И где-то вдалеке перед нами кто-то начинает кричать.

52

Этот подвох убьет нас

Я борюсь за свободу, как дикарка, но мне не выбраться из зарослей. Как будто чем больше я трепыхаюсь, тем сильнее они в меня вцепляются. Боль расцветает по всему телу, даже под одеждой.

Я смутно соображаю, что крики впереди обрываются. Теперь в пещере звучит только мой голос.

Кажется, что проходит вечность – за те минуты, прежде чем кто-то хватает меня за лодыжки и вытягивает скорее торопливо, чем осторожно, и камни обдирают мне спину. Плети плюща все еще пытаются меня ловить, и, кажется, я слышу, как Зэй ругается. Но наконец мы останавливаемся. Никаких плетей. Но мне в целом плевать: я слишком занята, лежа в позе эмбриона. Дыхание перехватывает, я мучительно хриплю.

Не хватает воздуха.

Мне не хватает воздуха в горле. Оно как будто уменьшилось раз в десять.

На меня накатывает паника, я лихорадочно оглядываю команду, и мой взгляд задерживается на Зэе.

– О боги, – бормочет Триника. – Он ее убивает.

Я как будто лаю с каждой попыткой вдохнуть, перед глазами все плывет.

Рядом тут же оказывается Майке и окатывает меня водкой, боль утихает… но недостаточно. Кажется, я пробыла в плюще слишком долго.

Я качаю головой, впадая в исступление.

Зэй кидается вперед, и я вижу в его руке блестящий цилиндр. Он мастерски срывает крышку с одного конца, и у меня расширяются глаза, когда мысль догоняет взгляд. Его инъектор. Зэй резко прикладывает суженный оранжевый кончик к моей ноге и держит – кажется, целую вечность.

Но потом… мышцы у меня в горле начинают расслабляться, в легкие попадает больше воздуха.

У меня слегка кружится голова, но чем больше проходит времени, тем легче я дышу.

И боль тоже уходит. Подложив руку мне под голову, Зэй помогает мне сесть и глядит на меня встревоженными и теплыми карими глазами.

– Вы посмотрите, – говорит Амир.

Я отрываю взгляд от лица Зэя, опускаю его и ахаю. Волдыри уменьшаются. Медленно, но боль уходит вместе с ними.

Сработало.

Но потом до меня доходит, и я снова резко встречаюсь взглядом с Зэем.

– Это был твой единственный инъектор?

Долгая пауза говорит мне все, что мне нужно знать, а потом Зэй пожимает плечами.

Твою мать.

Он сделал это ради меня.

Никто не поступает так ради меня. Он может умереть тут без этого лекарства.

– Зэй, – шепчу я, качая головой. Потом морщусь, потому что мне все еще больно.

Его губы дергаются:

– Мы что-нибудь придумаем.

– Ай! – вскрикивает Майке.

Амир оборачивается с фонариком как раз вовремя, чтобы увидеть плети плюща, обернувшиеся вокруг ее ног. Как будто они… живые.

– О боги, – шепчет Майке. И успевает посмотреть на нас полными ужаса глазами, а потом плющ дергает ее за ноги, сшибая наземь, и утаскивает.

Зэй срывается за Майке, его таларии лихорадочно трепещут, как крылья колибри. Но тьма быстро поглощает их.

Мы слышим ее крики, слышим его зов, но стоим и пялимся в темное ничто, дергаясь от каждого хруста и осматривая землю на предмет нашествия плюща.

Вот что случается ночью.

Плети.

Вспышка движения – и внезапно Зэй снова летит к нам в шаге над землей с Майке на руках. Фонарик Амира на секунду поднимается выше, и у меня сжимается желудок. Плети тянутся к нему с потолка, ерзая и опускаясь все ниже. Он добирается туда, где мы стоим и ждем.

Зэй приземляется, кладет Майке на землю. У него волдыри на руках и лице, но Майке…

– Берегитесь плюща, – говорит он.

Я хватаю топор и разворачиваюсь в темноту, едва освещенную крохотным фонариком Амира, продолжая кидать взгляды через плечо. Майке лежит в отключке, покрытая волдырями, уходящими под одежду, но все еще дышит.

Плети нацеливаются на кожу. Проклятье.

– Что нам делать? – спрашивает Амир.

– Жертвовать водкой, – мрачно говорит Триника.

И никто не спорит. Не тратя времени, Триника и Зэй хватают две бутылки и начинают обрабатывать Майке, пока мы с Амиром несем стражу.

Внезапно раздаются крики, эхом проносясь по пещере. Кричит не один человек – несколько, и позади нас.

– Это команда Декса, – говорит Зэй.

Я киваю:

– Видимо, до них добрался плющ.

Крики все продолжаются. Они разве не поняли, что водка – лекарство?

Мы с Зэем обмениваемся унылыми взглядами.

Он думает о том же, о чем и я? Что теперь мы знаем, почему этот Подвиг посвящен Сердцу. Мы можем бросить наших товарищей в анафилактическом шоке – или вернуться и рассказать им решение.

– Я могу слетать к ним, – говорит Зэй.

– Нет, – отвечает Триника. – Возможно, тебе придется выносить отсюда Майке.

Амир не может двигаться быстро с ногой в лангетке и сломанными ребрами, а еще ему надо прорубать нам путь моим топором. Триника уже физически напрягается больше меня. Но у меня сейчас в организме эпинефрин, и я убеждаю себя, что он меня защитит.

– Я пойду, – говорю я.

Зэй только кивает.

– Держи. – Амир сует мне телефон. Я беру его и убегаю одна в темноту.

Довольно скоро я добираюсь до группы Декса. Несколько раз приходится пригибаться и прыгать, чтобы увернуться от плетей, которые тянутся ко мне снова и снова, как хлысты. К счастью, группа не так далеко от нас, и крики выводят меня прямо на них.

Я нахожу поборников у края ямы, полной ядовитого плюща. Декс лежит на животе, вытягивая наверх скрежещущего зубами Дэ, а плети пытаются утащить его вниз. А Рима, Нив и даже Сэмюэл, несмотря на всю его силу, корчатся на земле.

Сперва я подбегаю к ним и помогаю вытащить Дэ. Потом срываю крышку с их ящика водки.

– Ты серьезно хочешь нас ограбить? – стонет Сэмюэл, кидая на меня обвиняющий взгляд широко расставленных глаз в свете фонарика.

– Сука, – бормочет Нив и пытается подняться на колени, может, даже кинуться на меня.

Из темноты скользит плеть плюща, направляясь к ней.

Я не обращаю на девушку внимания и откручиваю крышку бутылки, а потом плещу водку Дексу на голову.

– Какого… – Декс обрывает фразу, как только чувствует исцеляющий эффект. Потом бормочет: – Вот хрень.

Я посылаю ему мрачную улыбку и становлюсь на колени рядом с настороженным Сэмюэлом.

– Все верно. Сегодня я ваша спасительница.

У меня уходит почти половина их бутылок, чтобы ребята хоть как-то функционировали, в том числе потому, что на нас продолжает нападать плющ, оставляя после себя новые волдыри. Но хотя бы никто не вырубается, как Майке.

– Бежать можете? – спрашивает Рима свою команду.

Сэмюэл поднимает ящик над головой в стиле Супермена.

– Вперед.

Мы бежим через пещеру.

Нам не нужно тащить поддон, и это помогает, но плети плюща становятся все агрессивнее. Я слышу их в этой пещере, они шуршат и движутся… к нам. Как будто клубок змей ползет на нас со стен и потолка.

Мы умудряемся не останавливаться, пока не натыкаемся на моих союзников, и я спотыкаюсь при виде Майке: она все еще лежит на земле без сознания. Какие-то рубцы исцелились, но некоторые выглядят не очень. Землю усеивают пустые бутылки из-под водки.

Триника смотрит на меня полными боли глазами.

– Ей не становится лучше, – говорит она. – Мы использовали все.

53

Не осталось выбора

Рима падает на колени рядом с Майке и быстро ее осматривает, ее движения отточенные и профессиональные. Точно. Нейрохирург.

Я понимаю, что дело худо, когда она шепчет себе под нос:

– Милосердная богиня.

Из темноты к ней тянется плеть плюща, и Сэмюэл отбивает ее назад, шипя от боли при столкновении.

Рима переводит взгляд с него на меня:

– Майке не выживет, если не получит помощь сейчас же.

– Чтоб тебя. – Кажется, за моей спиной это произнес Декс.

Нив наступает на еще одну плеть.

– Если останемся здесь – погибнем все.

Дыхание Майке становится заметно хуже. Ее тело реагирует на яд, и у нас кончаются варианты.

Сэмюэл мог бы понести ее, но нам надо двигаться быстро, и он может буксировать большую часть водки. Которая теперь нужна всем нам. Не чтобы выиграть – чтобы выжить. Джеки уже улетела, а то я попросила бы ее о помощи. Но даже если Зэй вытащит Майке отсюда по воздуху, это не исправит ее состояния. Пока остальные не пересекут финишную черту и не закончат Подвиг.

Я крепко зажмуриваюсь. Я не могу позволить ей умереть здесь.

Чтоб меня.

Кажется, я единственная, кто может ей помочь. Если использую жемчужину.

– Проклятье, – шепчу я.

Я предчувствую очередной раунд спора с Аидом, когда я вернусь на Олимп. Харон предупреждал не делать этого, но я не колеблюсь.

– Я могу вытащить Майке отсюда.

«Прости, Аид».

– Как? – спрашивает Триника.

– Увидите. Но… – Я делаю паузу. – Не уверена, что я и одного-то смогу с собой забрать. Я не…

Амир трогает меня за плечо:

– Забери Майке. Мы прорвемся.

Я смотрю прямо на Декса:

– Им понадобится ваша водка, если…

– Иди, – огрызается он. Он явно не в восторге от всего происходящего, но это значит, что я могу оставить их с ним.

Я оглядываюсь и наталкиваюсь на серьезный и взволнованный взгляд Зэя.

– Зэй…

– Иди, – говорит он. – У меня есть запас в верхнем ящике комода в моей комнате.

Это он про инъекторы. Я киваю и вытаскиваю жемчужину из кармана с молнией на разгрузке.

Рык даймонов раскатывается по пещере, и, клянусь, один лишь этот звук сотрясает землю. Они идут за мной. Я это знаю.

Я закидываю жемчужину в рот и хватаю Майке. Последнее, что я вижу, глотая жемчужину, – это разъяренные лица даймонов, летящих на меня из темноты.

И тут словно кто-то затягивает лассо у меня на талии и тащит сквозь время и пространство по тоннелю из ветра, настолько сильного, что я не могу открыть глаза, и такого шумного, что мне ничего не слышно. Я цепляюсь за Майке до синяков, в ужасе оттого, что ветер может вырвать ее у меня из рук.

И Майке уже почти выскальзывает из моей хватки, когда ветер вокруг нас внезапно стихает. Я открываю глаза и обнаруживаю себя стоящей на коленях посреди комнаты Зэя в олимпийском доме Аида.

Голова Майке свисает набок, она хрипит на вдохе и выдохе, губы синеют.

– Вот дерьмо.

Я бегу к комоду и нахожу лекарство прямо на нем. Я видела, как Зэй применил его на мне, так что возвращаюсь к Майке, прикладываю кончик к ее ноге, а потом держу… и жду.

Я слежу за ее грудью, лицом, ищу любой признак, что сработало. Наконец, когда моя паника доходит до предела, Майке глубоко вдыхает.

Как и я.

– Лайра, – рокочет надо мной голос.

Я вскидываю взгляд и обнаруживаю нависающего надо мной Аида, его лицо – воплощение бури ярости.

– Я…

Меня вторично встряхивает от шока, когда он падает рядом со мной на одно колено.

– У нас нет времени. Они идут за тобой.

Он притягивает меня к груди, обнимая обеими руками, и мы исчезаем.

Когда мы появляемся вновь, я понимаю, что стою на берегу реки Стикс, все еще в объятьях Аида. Прежде чем я успеваю осознать этот факт, а также присутствие Харона, Аид размыкает руки, берет мое лицо в ладони и наклоняется так, что мы смотрим друг другу в глаза.

– Даймоны достаточно быстро нас выследят.

То, как он говорит, совсем не похоже на знакомого мне Аида. Он… волнуется. То есть не просто, а волнуется за меня. Я вижу это в напряжении вокруг его глаз и чувствую в прикосновении рук. Даже речь его отрывистая и торопливая. И как жаль, что у меня нет времени распробовать, каково это – когда кто-то за меня боится.

Я с трудом сглатываю. Харон предупреждал.

– Они идут за мной?

Потому что я воспользовалась жемчужиной.

Аид кивает.

Если он так выглядит…

– Будет совсем плохо? – спрашиваю я.

Аид чуть ли не лихорадочно ловит мой взгляд, затем наклоняется и накрывает мои губы своими в самом мягком и сладком поцелуе, который ощущается разом как блаженство и как извинение. Может быть, он даже сильнее, чем наши прежние поцелуи, потому что в этот раз Аид как будто хотел сделать это всерьез.

Он застывает и поднимает голову. Смотрит поверх меня на Харона. Я не вижу, что происходит между друзьями, но понимаю, что это был безмолвный диалог, потому что Аид кивает.

Потом он возвращается взглядом ко мне, глаза его черны, как оникс, а их выражение заставляет мое и без того стучащее сердце выходить на новый рекорд скорости.

– Аид…

Все, что я могла бы сказать, застревает у меня в горле, когда Аид касается моей щеки, потом морщится:

– Не стоило приводить тебя сюда, звезда моя.

Я мертвенно застываю вся разом, даже мое сердце, только что сбивавшееся с ритма от скорости, замирает. О чем это он? О том, что привел меня в Нижний мир – или… в Тигель?

Я сейчас так запуталась. Он как будто бы прощается. Что же, наказание от даймонов будет настолько плохим? Я даже не могу заставить себя спросить снова.

– Надо было найти другой способ, – говорит он. – Не надо было слушать… – Он с усилием сглатывает. Затем в его чертах проступает решимость. – Я не дам им забрать тебя.

Он толкает меня в сторону Харона, который ловит меня как раз в тот момент, когда ужасающий звук появления четырех даймонов проносится по пещере, отражаясь от стен и потолка.

Даймоны возникают в воздухе перед нами, огромные черные крылья заставляют воды Стикса идти рябью под ними, в то время как взгляды четырех пар глаз, полных ярости, впиваются в меня.

– Лайра Керес, – говорят они в унисон. – Ты пойдешь…

Аид выставляет перед собой руки, его запястья сомкнуты вместе.

– Я предлагаю себя вместо Лайры.

– Что? Нет…

Харон дергает меня назад, когда я пытаюсь побежать к Аиду.

– Я нарушил правила, – говорит Аид, не глядя в мою сторону. – Заберите меня.

С боевыми кличами, способными разбудить и мертвого, они бросаются на него. Так быстро. Так жестоко.

– Не надо, – кричу я. – Это я виновата…

Я вытягиваю руку, как будто могу дотянуться до него, как-то остановить их.

Даймоны хватают его за руки. Когда его поднимают в воздух, унося от меня, Аид наконец снова смотрит прямо мне в глаза.

– Пожалуйста, – говорю я. Умоляю. – Не надо…

– Все уже решено.

А потом они исчезают.

54

Вина

Харон и Цербер приветствуют меня за завтраком так же, как в последние два дня после Подвига Диониса. Зэй сидит на другом конце стола на террасе. Подальше от них. Возможно, Цербер пугает его больше, чем Аид. Но, возможно, это говорит аллергия.

Зэй выбрался вместе с остальными. Едва-едва. Им пришлось использовать всю водку до капли. Диего тоже использовал свою. Поэтому Джеки с двумя бутылками стала победительницей.

Но Аида не было дома с тех пор, как его забрали даймоны.

Этот день не стал исключением.

Я смотрю на стул, где он должен сидеть. Вихрящаяся пустота в желудке – мой новый постоянный спутник. Это не просто тревога, что я не пройду Тигель живой без него. Это нечто гораздо больше.

Но я не хочу чувствовать больше.

– Есть новости? – спрашиваю я, кладя на стол топор, который мне вернул Амир.

Харон пристально наблюдает за мной, как будто я – граната и могу взорваться в любую секунду.

– Кое-какие.

Харон не говорит, но я уверена, что отсутствие Аида в Нижнем мире столько дней вызывает самый разнообразный хаос. Но все же он решил сделать так, чтобы забрали его. Прочь от того, что делает его самим собой.

– Ну так… что ты слышал? – спрашиваю я снова.

– Ты должна знать, что даймоны уже прилетали за ним один раз до этого, – говорит Харон вместо ответа. Цербер кивает всеми тремя головами.

– Что? – Я выпрямляюсь на стуле. – Когда?

– Когда ты применила зубы дракона и топор, – говорит Цербер.

Именно об этом и предупреждал меня Аид. Только не сказал, что они придут за ним. Это звучит… серьезнее.

– Он убедил их, что ты уже владела этими реликвиями и принесла их с собой.

– Они и есть мои, – говорю я. – Почему вы не сказали об этом раньше?

Харон откидывается на спинку стула:

– Он велел не говорить.

Ну разумеется.

– А почему вы говорите мне сейчас?

– Потому что он ведет себя как упрямый придурок.

Я улавливаю самое важное:

– «Ведет»? В смысле, ты его видел? Говорил с ним? Он?..

– С ним все будет в порядке, – заверяет меня Харон.

Мой желудок ухает в бездну.

– Значит, сейчас с ним не все в порядке? Что с ним сделали?

Харон снова обменивается взглядом с Цербером.

– У него не было выбора, кроме как объяснить, что он дал тебе жемчужины вместе с тиарой до официального начала Подвигов и не сказал, что они делают, – говорит Цер. Кажется, он пытается быть деликатным, хотя по хриплому голосу трудно сказать. – Они угрожали убить тебя, потому что он обошел правила.

Они угрожали…

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

Харон говорит медленно, аккуратно подбирая слова:

– Он убедил их, что правила не были нарушены, чтобы получить меньшее наказание вместо тебя.

– Вот же хрень, – бормочет Зэй, а потом корчит гримасу. – Боги, ну?

Я снова перевожу взгляд на Харона и шепчу непослушными губами:

– Какое наказание?

Тот отводит глаза:

– Ему порезали ладони кинжалом Ориона. Смертные после этого получают неизлечимую рану. Боги… Он исцелится, но на это уйдет еще день или два.

Я с трудом сглатываю.

– Почему он меня не предупредил? – Я задаю этот вопрос скорее себе, чем им.

– Я предупреждал, – говорит Харон, становясь жестче, чем был со мной до этого.

– Недостаточно, – огрызаюсь я. – Ты сказал, что меня накажут. Я думала про ограничение в еде, одиночную камеру или что-то вроде. Но не про это. – Я смотрю на свои ладони, представляя разрезы, и у меня в желудке становится кисло.

– Ты бы не использовала жемчужину, если бы знала? – резко отзывается Харон.

Я не могу выдержать его взгляд, потому что не знаю. Без меня Майке, наверное, умерла бы.

– Аид должен был мне сказать. Обо всем. И вообще, почему он это делает? По-настоящему.

– Тебе надо будет спросить его, – говорит Харон, выдерживая мой взгляд.

Я качаю головой:

– Почему это такая большая и ужасная тайна?

Паромщик корчит гримасу:

– В основном потому, что чем больше людей знает о тайне, тем сложнее ее хранить. Но еще отчасти – чтобы защитить тебя от последствий…

Значит, причина есть.

– А отчасти – что-то еще?

Харон проводит рукой по волосам.

– Аид никогда не признает, но после Персефоны он скрывает свои эмоции, причины действий и сами действия еще сильнее.

Мне не нравится, как сжимается мое сердце, – из-за потери Аида, но еще и потому…

Нет. Я не дам этому чувству имени. Именование даст ему силу.

– Видимо, он очень ее любил, чтобы так горевать.

– Любил. – Харон наклоняет голову. – Но не так, как ты, похоже, считаешь.

Я хмурюсь:

– Что?

– Они не были любовниками. Она не была его женой.

– Но… она была его царицей. – Историки и аколиты храмов поняли все верно, так ведь?

– Не посредством брака. Он подписал с ней договор, давая ей власть над частью своего царства.

Это правда?

– Над какой частью?

– Над Элизием.

А теперь Аиду приходится снова править им без нее.

Харон улыбается:

– У Персефоны было самое мягкое и нежное сердце.

Значит, полная моя противоположность.

– И из-за нее Аид позаботился о том, чтобы в Нижнем мире цвели цветы. Так ей не приходилось скучать по весне, когда она была здесь.

– Как по мне, похоже, он ее любил.

Харон и Цербер качают головами:

– Он видел в ней подругу, даже младшую сестру.

Мое сердце сжимается, а потом будто расширяется с этим знанием, гулко бухая в ребра. А не должно. Мне должно быть все равно. Мне-то от этого какая разница? А если не все равно – то я дура, в тысячу раз дурнее дуры.

– Мой совет – довериться ему… – Уголок рта Харона дергается кверху. – И проявить много терпения. Перестань задавать вопросы. Дальше этим займутся мойры.

Я уже доверилась. А терпение? Годы отрабатывания долга быстро учат тебя этому дерьму. Но перестать задавать вопросы?

Я опускаю взгляд на ноги, которыми пинаю основание стола.

Продолжительное отсутствие Аида начинает меня пугать: кажется, я стала полагаться на него больше, чем осознавала. Конечно, у него есть свои пунктики: он высокомерен, сварлив, затащил меня в это гребаное состязание.

Но с самого первого дня Тигля я никогда его не боялась. И у него есть еще одна естественная черта – постоянство.

Стабильность. Я доверяю стабильности. Вот непостоянство меня настораживает.

– Прошу прощения. Лайра? – Рядом со мной появляется один из сатиров. В его руках серебряный поднос с двумя письмами. На одном из них мое имя.

Слегка нахмурившись, я беру с подноса позолоченный конверт и открываю.

– Что там? – спрашивает Харон.

– Это приглашение на следующий Подвиг. – Я пробегаю взглядом блистающие слова и гляжу на Зэя, который читает свое письмо. Похоже, для следующего Подвига требуется наше присутствие в доме Аполлона в назначенный час.

Мы будем состязаться в очередном Подвиге. Завтра.

А Аид все еще несет наказание. Вместо меня.

– Вот хрень. – Я поднимаю взгляд на Харона, пытаясь не паниковать. – А ему вообще разрешат быть там?

55

Близнецы

Дом Аполлона на Олимпе… вроде как идеален.

Я ждала золота и солнца, музыки и философских цитат, и снаружи все так. Но внутри словно оказываешься на итальянской вилле или в месте, что максимально на нее похоже, – ну, если судить по фоткам из интернета и учесть некоторую калифорнизацию стиля.

Но до меня все это доходит с трудом. Не потому, что я вот-вот начну еще один Подвиг (и мысль об этом должна быть единственной в моей голове: я там умереть могу), но потому, что Аида сегодня не было за завтраком.

И мне не нравится, как от этого сдавливает грудь.

Белоснежные стены, изредка расцвеченные искусными муралами с пасторальными сценами, оттеняются мозаичными полами со сложными геометрическими узорами. Следуя за сопровождающей меня девой-сатиром, я замечаю гостиную, полную элегантного уюта, с низкими диванами, подушками-думками, пледами, книгами и огромным камином, способным согреть целый город.

Но дева-сатир ведет меня не туда.

Дождавшись в холле точного времени, указанного в моем приглашении, она отводит меня в комнату, напоминающую декорации исторических телешоу, где показывали древние общественные ванны или бани. На мраморных скамьях вдоль стен сидят боги, богини и их поборники. Похоже, мое назначенное время было последним. Кто бы сомневался.

Зелес стоит у стены, как молчаливый тюремный страж.

Я подхожу прямо к нему, прежде чем успеваю передумать, и копирую его позу, скрещивая руки на груди.

– Я хочу увидеть Аида.

– Нет. – Ни единого проблеска эмоций.

– Ты знаешь, что правила не были нарушены.

– Я прекрасно осведомлен, – цедит он сквозь стиснутые зубы.

– Но вы все равно его наказали?

Наконец он смотрит прямо на меня:

– Чтобы подать пример.

Я фыркаю, и где-то позади меня Зэй шипит мое имя, – предупреждение, на которое я не утруждаюсь обратить внимания.

– Вам бы сделать правила четче, если не хотите, чтобы боги находили лазейки, – отмечаю я. – Это не его вина. А ваша.

Я не даю Зелесу шанса ответить и опускаю свою задницу на последнее оставшееся свободным место на ближайшей скамье, рядом с Зэем и Гермесом. Я не киваю Тринике и Амиру. Они не официальные союзники. Последний Подвиг требовал общих усилий, и я не хочу усложнять им ситуацию с Дексом и его группой. Надеюсь, они это понимают.

– Иногда, – бормочет Гермес, – храбрость на самом деле не храбрость. Это просто глупость в красивой обертке.

– Иногда, – говорю я, – боги просто уб…

Зэй зажимает мне рот ладонью, заглушая то, что я собиралась сказать.

Открывается дверь, и появляется Аполлон. Зэй с облегчением вздыхает и убирает руку.

Бог испускает свет и тепло, и от этого комната становится уютной, как его дом. Аполлон темнее, чем его сестра-близнец, с насыщенно-черной кожей. Его свечение почти осязаемо, возле него хочется греться, как на солнышке, но больше всего меня поражают его глаза – чистое золото, как если бы он вел свою солнечную колесницу по небесам, и его глаза захватили часть лучей, и теперь этот свет пытается вырваться на волю. Я так зачарована им, что едва не упускаю вошедшую следом Артемиду.

Аполлон улыбается, и к нему невозможно не испытать симпатию.

– Приветствую, поборники, на вашем четвертом Подвиге! – Улыбка Аполлона становится шире, когда он смотрит на Артемиду. Она, в отличие от брата, неулыбчива.

– И на вашем пятом Подвиге, – объявляет она.

– Что? – Это протестует Нив. И довольно громко. – Никто не говорил, что может быть два разом.

Арес стоически сидит рядом с ней, но судя по тому, как напряжены черты его лица, думаю, он не слишком рад ее срыву.

Артемида пронзает ее единственным, не сильно впечатленным взглядом, и Нив замолкает, хотя и не сводит с богини гневных глаз.

– Никто ничего не говорил и о том, что нельзя проводить два разом, – говорит богиня таким голосом, что становится ясно: споры бесцельны… и будут запомнены. – Мы двойняшки. Мы делали все вместе еще в утробе матери.

Дэ, сидящий на скамье рядом с Римой, криво и самодовольно ухмыляется союзнице. Я быстро отвожу взгляд, чтобы никто не заметил, что я видела, но не могу не гадать, нет ли разлада в этой группе союзников.

Аполлон машет в сторону двери, из которой они вышли.

– Чтобы добраться до Подвига Артемиды, надо сперва завершить мой.

«Два за раз? Конечно. Почему бы, мать его, и нет?»

Я уже давно прошла стадию страха или надежды и, кажется, добралась до ступени Тигля «пошли-они-все-на-хрен».

– Чтобы пройти мой Подвиг, – продолжает Аполлон, – каждый из вас проведет две минуты в одиночестве в комнате за моей спиной. Ваша цель – найти способ открыть дверь; он может быть физическим, а может и не быть. Если вы не найдете ответ за отпущенные вам две минуты…

– Дайте угадаю, – ворчит Нив. – Мы умрем, а?

– Хочешь умереть прямо сейчас? – спрашивает ее Арес низким голосом, от которого по моему позвоночнику поднимается жесткое напряжение, хотя он говорит даже не со мной.

Нив закрывает рот и качает головой, рыжие кудряшки подпрыгивают.

Аполлон улыбается:

– Нет. Вы вернетесь в эту комнату. Каждый из вас будет пробовать в очередности, которую я объявлю, и вы можете пробовать столько раз, сколько понадобится, пока не разберетесь.

А значит, те, кто ответят быстрее, получат фору в Подвиге Артемиды.

– Вы можете обсуждать то, что найдете в комнате, с любыми поборниками, но не со своим богом или богиней, – говорит Аполлон. – Когда все начнется, их отведут в другое место.

– Что, если мы так и не разберемся? – спрашивает Зэй.

– Тогда вы умрете.

Ответ дан тем же тоном, каким Аполлон мог бы огласить подачу роскошного блюда. Как будто это приятный финал.

И, познакомившись с Аидом, я начинаю с ним соглашаться.

Я раздраженно выдыхаю через нос, и мне требуется вся концентрация, чтобы перестать трястись. Еще один Подвиг, сделанный так, чтобы клятое игровое поле было неравным. Неудивительно, что Аид находит лазейки.

– Как нам выиграть этот Подвиг? – спрашивает Рима. Ее аккуратные руки врача зажаты между коленями.

Аполлон кивает своей поборнице, как будто оценивая, что хотя бы один человек играет ради выигрыша.

– Если или когда вы найдете ответ, – и нет, это не загадка, – вам кое-что дадут, и откроется дверь, ведущая к началу Подвига Артемиды. Первый, кто этого добьется, будет победителем в моем Подвиге. Свою награду вы получите в конце обоих.

Он уступает сестре место, чтобы она могла описать свой Подвиг.

Что, и всё? А в его больше ничего не будет? Найти ответ и открыть дверь?

– Для вашего пятого Подвига, – говорит Артемида, – как объяснил мой брат, вам кое-что дадут, когда откроется дверь. Это кое-что – четыре флага, которые вы будете нести на теле: один – Силы, один – Разума, один – Сердца и один – Отваги.

Ее глаза задерживаются на мне. Что-то я всерьез устаю быть единственной поборницей с другой добродетелью.

Артемида отводит от меня взгляд.

– Эти флаги появятся прикрепленными к вам там, где и стоит ожидать: Сила – на руке, Сердце – на груди, Разум – на головной повязке и Отвага – на позвоночнике. Вашей задачей будет не потерять флаги, пока вы преодолеваете полосу препятствий.

Полоса препятствий. Я сдуваюсь, как проколотый шарик. Полосы я прохожу отстойно.

– Мы будем пытаться отбирать флаги друг у друга? – Декс, разумеется, спрашивает об этом.

Артемида качает головой:

– На каждом препятствии вас будут ждать различные создания. Они попытаются отобрать у вас флаги. Если у них это получится – вы поймете. Если у вас отнимут Разум, вы ощутите смятение. Если заберут Силу – боль. Сердце – изнеможение. А Отвагу – страх.

Всегда есть подвох.

Надо отдать богине должное за креативность и за особые успехи в кровожадности.

– Если вы потеряете все четыре флага, вам ни за что не пройти оставшиеся препятствия, – говорит Артемида. – Вы будете слишком ошеломлены. Если же вы пройдете, на финишной черте вы должны найти вашего покровителя, который будет ждать вас там, коснуться и отдать ей или ему оставшиеся флаги, если они еще будут при вас. Поборник, у которого останется больше всего флагов, победит. Все поборники должны пересечь финишную черту в течение часа после первого, кто это сделает. Те, кто не успеют к тому времени… Мы оставим вас финальному чудовищу.

Итак, дополнительные способы сдохнуть. Шикарно.

– А я как раз думала, что в последнем Подвиге испытаний было маловато, – бормочу я себе под нос.

И, может быть, – лишь может быть – Гефесту приходится подавлять смешок, в то время как Дионис обиженно надувается в мою сторону.

Аполлон и Артемида берутся за руки.

– Подвиги начнутся…

– Постойте, – говорю я.

Лицо Артемиды искажается от раздражения, но Аполлон лишь поднимает брови.

– Аида все еще нет. – Я кидаю едкий взгляд на Зелеса. – Кого я буду искать в конце?

– Твоему покровителю следовало подумать об этом до того, как искать… лазейки, – говорит Артемида.

Потом двойняшки произносят в унисон:

– Подвиги начнутся… сейчас.

И в следующую секунду боги и богини исчезают. Дверь распахивается, и там стоит золото-серебряная дева-сатир со свитком в руках. Я мало что вижу за ее спиной – только комнату, где еще больше белого мрамора и много света, но в остальном она кажется пустой.

– Первый, – говорит дева-сатир. – Зэй Аридам.

56

Подвиг Аполлона

Зэй не двигается сразу. Вместо этого он смотрит на Риму. Как и мы все.

Она – поборница Аполлона. Почему бог солнца не посылает ее первой, чтобы дать фору перед всеми? Рима смотрит на нас в ответ, словно сова, и я не могу сказать, удивлена она или нет. В любом случае расстроенной она не выглядит.

Зэй глубоко вздыхает, смотрит на нас с Майке и кивает, а потом заходит в комнату, и за ним закрывается дверь. Через две минуты… он снова выходит. Недобрый знак.

– Нив Бушар, – выкликает дева-сатир.

Тем временем Зэй пристраивается в углу вместе со мной и Майке.

– Там арфа, – говорит он. – Ничего не делает, просто стоит. Но она довольно гротескная.

– Гротескная? – переспрашивает Майке.

Зэй кивает:

– Я не хотел подходить слишком близко.

Ладно…

– Но кроме нее – ничего. Я прощупал западную и южную стену везде, где смог дотянуться, чтобы найти потайной рычаг, кнопку или даже дверь, но у меня кончилось время.

Дверь открывается, выходит пышущая злостью Нив и направляется прямо к Дексу, Дэ и Риме. Не к Сэмюэлу.

Я, сузив глаза, смотрю на Декса, который внимательно слушает Нив.

– Майке Бессер, – зовет дева-сатир.

Мы с Зэем ждем. Через две минуты возвращается и Майке.

Следующая – Триника.

Майке спешит к нам.

– Я прощупала две другие стены. Ничего.

– Видимо, я проверю пол. – Оба кивают. – Зэй, в твоей книге ничего нет?

Он качает головой:

– Я уже пробовал.

Майке придвигается ближе и понижает голос:

– У меня есть зеркало Ариадны, второй дар от Диониса. Оно должно показывать, куда идти. Может, оно откроет мне выход. – Она на миг умолкает и морщит лоб. – Надо было им воспользоваться в первую попытку. Простите. Я думала только о том, как проверить то, что не успел Зэй.

Мне очень хочется похлопать ее по руке только за то, что она с нами этим поделилась. Хотя была не обязана.

– Арфа там стоит не просто так. – Я оглядываюсь вокруг. – Может, нужно что-то, связанное с музыкой?

– В следующий раз я попробую сыграть на арфе, – говорит Зэй.

А потом мы ждем. Можно подумать, что две минуты на каждого – это недолго, но кажется иначе.

Когда Декс выходит после своей попытки, его лицо искажено раздражением. Я не могу удержаться:

– Похоже, дар предвидения не настолько полезен, как ты думал.

Декс вздрагивает.

Нив сжимает губы за его спиной.

– Ты не сказал своим союзникам, но сказал ей? – Она обвиняюще тычет пальцем в мою сторону.

На лице Декса появляется грозное выражение.

– Каким хреном ты об этом узнала? – спрашивает он меня.

Я даже не тружусь спрятать усмешку:

– Я не знала. Наверняка. Но теперь знаю.

Он шагает в мою сторону, сжимая кулаки.

– Тронешь ее – будешь иметь дело со мной, – говорит Сэмюэл. Он не двигается, не повышает голос, но Декс останавливается как вкопанный. Я была права. Они потеряли союзника в его лице во время последнего Подвига. Не знаю, что послужило причиной, но я рада, что теперь он мне не враг.

Я киваю Сэмюэлу. Пусть он был с Дексом и остальными на начало прошлого испытания, но теперь мы квиты.

Через минуту видимой борьбы с гневом Декс, топая, отходит к своим союзникам. Ротация поборников в этом Подвиге возобновляется. Я, естественно, самая последняя. Аполлон мог хотя бы в середину меня сунуть для разнообразия.

Войдя в комнату, я первым делом закатываю рукав и пробуждаю татуировки Аида. Отсылаю лиса обнюхивать комнату, а тарантула – лазать по стенам в поисках возможного выхода, пока сама простукиваю полы.

Мои две минуты заканчиваются быстро, татуировки возвращаются на место, и я выхожу ни с чем. Дальше к арфе идет Зэй. Проходит не более десяти секунд, как раздается громкий вскрик, и мы все резко переводим взгляды на дверь.

Внутри меня разливается разочарование, когда Зэй выходит. А остальные тихо улыбаются про себя.

Мы снова кучкуемся.

– Проклятая арфа меня укусила, – шепчет Зэй. Согнувшись так, чтобы другие не видели, он показывает нам руку с отпечатками зубов по обеим сторонам ладони. Человеческих зубов.

– Укусила чем? – спрашиваю я.

– Эта штука… – Он корчит гримасу. – Она сделана из частей тел людей: основа из грудины, а струны, кажется, из волос. Когда я дернул за одну, на короне арфы отросли зубы, и она бросилась на меня. Кажется, целилась в горло.

Он был прав тогда. Насчет гротеска.

Снова наступает очередь Майке, но зеркало ничего ей не показывает. Никто дальше не добивается успеха, и, когда мы идем на третий круг, в комнате ожидания накапливается все больше и больше тихого отчаяния.

Нас ведь не убьют, если никто не найдет ответа. Верно?

Даже Зэй не предлагает новых идей – как и его книга с ответами. По крайней мере, бесимся не только мы. Мне кажется, Декс может лопнуть в любую секунду.

– Лайра Керес, – зовет дева-сатир.

Для меня это четвертый круг. Я захожу в комнату и в этот раз не смотрю, а закрываю глаза и пытаюсь успокоить сердце, чтобы сосредоточиться.

Сперва я даже не замечаю, что что-то делаю, но когда понимаю, что напеваю, то раздается негромкий звучок, и я чувствую, как вокруг моей головы, груди и руки обвиваются ленты.

Я распахиваю глаза и вижу распахнутую дверь, толстую и мраморную, раскрывающую проход в какую-то пещеру. Еще одну пещеру. Много меньше, чем в слепых долинах. И на мне ленты, которые прикрепляют к моему телу четыре флага.

У меня падает челюсть.

Музыка. Арфа не хочет, чтобы на ней играли, – она хочет слышать музыку.

– Я смогла. – Слова шепотом срываются с моих губ. Меня фигачит ликованием, как будто я украла лучшую в мире добычу, и я сглатываю порыв восторга.

Я победила!

Ну, в смысле, не специально. Это была просто счастливая случайность. Но со мной обычно не происходят счастливые случайности.

О боги, я победила.

Я выиграла гребаный Подвиг.

Аид будет на клятом седьмом небе – ну, или его варианте, по крайней мере. Четыре Подвига пройдено, и я не мертва, и у меня одна победа, как у Диего, Зэя и Джеки. Впервые с тех пор, как Аид назвал меня своей поборницей, я ощущаю прилив уверенности в том, что я смогу это пережить. Может, даже снять проклятье.

И быть любимой.

Счастье проносится по моим венам, я аж подпрыгиваю на цыпочках от этой бурлящей теплой энергии. Возможно, хорошо, что Аида здесь нет, а то я уверена, что бросилась бы к нему в объятья.

Я заглядываю в дверь, не желая, чтобы наблюдающий мир богов видел, что я ощущаю в этот момент.

Сделав глубокий вдох, я шагаю в темную и жуткую пещеру.

57

Жаль, но не жаль

Сделав всего шаг в пещеру, я замираю.

Зэй и Майке все еще там. И остальные тоже.

Я должна принять решение. Штука в том, что если кто-то из них не догадается, то он умрет. Не будь это ставкой, я бы сказала Зэю и Майке и оставила остальных разбираться самим.

Я роняю руки вдоль тела, закрываю глаза и испускаю раздосадованный стон. Но я не могу не. Я открываю глаза и смотрю наверх, зная, что, как бы они это ни делали, весь Олимп смотрит, как я переживаю это.

– Прости, Аид, – говорю я ясно и четко.

Я пройду много преисподней за это, когда он выйдет из тюрьмы богов, или где там его держат, – если он вообще будет со мной разговаривать.

И вообще, я очень хочу снова поспорить с ним хоть о чем-нибудь.

«Соберись, Лайра».

Я выхожу обратно через мраморную дверь, ведущую в пещеру, и закрываю ее, а еще секунд тридцать спустя дева-сатир открывает дверь в зал ожидания. Как только остальные замечают, что на мне флаги, все вскакивают на ноги с хором восклицаний и точно не одним ругательством.

Я поднимаю руку, чтобы заткнуть их всех.

– Все вы, до одного, должны поклясться своими жизнями, что если я дам вам ответ, то вы не навредите и не помешаете всем остальным поборникам при прохождении сегодняшних подвигов.

Обмен информации на безопасность сработал на предыдущем Подвиге, так? Потом я колеблюсь. Теперь слово «последствия» имеет для меня новый смысл.

Я кошусь на Зелеса:

– Это против правил?

– Нет.

– Хорошо. – Я смотрю на остальных поборников.

Ко мне обращены лица со множеством выражений: шок, неуверенность, злость. Но доказательство того, что я знаю ответ, на моем теле в виде четырех флагов.

– Обещайте, или я скажу только своим союзникам, и можете рисковать оказаться в Нижнем мире.

– Что ты делаешь? – беззвучно спрашивает Зэй.

– Простите, – так же отвечаю я ему и Майке. Она, по крайней мере, показывает мне большие пальцы. Вот так. Она понимает.

Нив таращится на меня, будто я жук, которого она хотела бы раздавить подошвой.

– На хрена тебе говорить нам ответ, воровка? – говорит она, и ее канадский акцент еще гуще обычного. – Ты могла бы просто сказать союзникам и дать остальным проиграть.

Что не оставляет никаких сомнений в том, что она сама поступила бы именно так.

– Скажем так, я не поклонница смерти как наказания.

Надеюсь, боги и богини слушают. «Примите к сведенью, – говорю я им безмолвно. – Я испорчу вам веселье, делая это каждый клятый раз».

Потом я смотрю на одного человека – только на одного.

На Декса.

Он смотрит на меня в ответ прищуренными темно-карими глазами, несколько секунд перекатывает желваки, плотно сжав губы, а потом отрывисто кивает:

– Клянусь.

После удивленной паузы остальные следуют его примеру – все до одного.

Вот. Хотя бы я выторговала то, что поможет мне и моей команде. Декс и его союзники не придут за нами сегодня.

– Музыка, – говорю я им. – Музицируйте: мычите или пойте. Но не пытайтесь играть на арфе. Она кусается. Делайте это, пока не откроется дверь. – Я смотрю на Зэя и Майке. – Я буду ждать вас у начала следующего Подвига.

Мне не придется ждать долго. Зэй сразу за мной в очереди, а Майке вскоре после него.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти, но дева-сатир загораживает мне путь.

– Прости, Лайра Керес, но правила ясны. Если ты вернулась, то должна ждать своей очереди.

– Ха! – каркает Нив. – Так тебе и надо.

– Заткнись на хрен, Нив, – огрызается Дэ. – Она только что спасла тебе жизнь, мать твою.

У нее на скулах вспыхивают красные пятна, и Нив несколько раз открывает и закрывает рот.

– Она на самом деле не такая. – Дэ смотрит на всех остальных. – По крайней мере, я так не думаю. Даром Ареса был Дух соперничества, и, похоже, он превратил ее… – Он машет в ее сторону рукой. – В это.

Декс дает ему подзатыльник:

– Ни хрена им не говори.

Дэ упрямо выпячивает челюсть:

– Это им не поможет, но хотя бы ее не будут за это ненавидеть.

– Зэй Аридам, – вызывает дева-сатир.

Зэй останавливается передо мной, прежде чем пойти внутрь:

– Мы с Майке подождем тебя.

Я качаю головой:

– Я последняя. Между нами все поборники. С твоими крылатыми сандалиями у тебя есть шанс пройти препятствия. Ты должен попробовать победить.

Кто-то – может, Декс – насмешливо фыркает.

Я его игнорирую.

– Не ждите меня. Помогайте друг другу, и если я смогу догнать, то догоню.

Зэй оглядывается на Майке, которая, рассмотрев мое выражение лица, неохотно кивает. Без предупреждения он крепко обнимает меня.

– Ты сама побереги себя по дороге, ладно? Я не хочу винить себя в еще одной смерти.

Мое сердце сжимается так, что становится больно. Он чувствует вину, оставляя меня, и обнимает, чтобы мне стало легче. Как это вообще возможно? Мое проклятье должно сделать его… как минимум безразличным. Я впитываю это, как сухая губка, наконец дорвавшаяся до воды.

– Поберегу. И ты тоже береги себя, – шепчу я, обнимая его в ответ.

Ухмыльнувшись мне и отдельно Майке, он идет внутрь.

Спустя две минуты дверь открывается в пустую комнату.

58

Подвиг Артемиды

Я последняя захожу в пещеру на следующий Подвиг.

Прохожу на влажную каменную поверхность и резко останавливаюсь, когда из теней выступает Диего. Он заходил прямо передо мной, так что долго не ждал, но…

– Почему ты еще здесь? – спрашиваю я, настороженно оглядывая его. Он поклялся, так же как и остальные. Никакого вреда и препятствования.

Вот только взгляд его теплый и добрый, как и улыбка, что слегка снимает мое напряжение.

– У нас не было возможности поговорить, но тебе кто-нибудь сказал, что я отец?

Я таращусь на него, потом качаю головой. Но ему за сорок, так что я не удивлена.

Он кивает:

– Двое. Марисоль и Габриэль. Им десять и двенадцать лет, и они – вся моя жизнь.

И я не могу не испытать приступ растущей приязни к этому человеку, моему конкуренту.

– Пусть даже они могут никогда не узнать, что со мной случилось… – Его плечи расправляются. – Я хочу, чтобы оба моих hijos[3] гордились своим papá[4], несмотря ни на что. Я буду совершать эти Подвиги честно.

У меня сжимается сердце. Отнимать у детей отца, который явно о них заботится… Как Деметра могла так поступить, когда сама недавно потеряла свою дочь?

– Ты заслужила право начать этот Подвиг до меня, – говорит он. – Поэтому я ждал.

О. Он действительно, действительно серьезно – про честное соревнование.

– Я знаю, что они гордятся, – говорю я ему. – Ты хороший человек.

– Muchas gracias[5]. – Потом он усмехается: – Но ты так думаешь, потому что Деметра благословила меня обаянием.

Она сделала его располагающим к себе. Приятно, наверное.

Я качаю головой:

– Я знаю, когда люди хорошие и когда располагают к себе.

Диего слегка серьезнеет и искренне улыбается мне. Потом делает глубокий вдох и отходит на шаг назад, пропуская меня вперед себя.

Именно тогда я наконец-то успеваю хорошенько рассмотреть начало полосы препятствий Артемиды. Я вижу впереди пещеру, залитую светом фонарей, свисающих со сталактитов, которые освещают ряд балок, подвешенных на разной высоте. Я смотрю вниз и вижу, что падать тут только метров шесть, зато на тысячи сталагмитов, похожих на зубы.

Даймонов здесь нет – или, по крайней мере, я их не вижу, – но это ничего не значит.

– Наверняка это падение меня прикончит, – бормочу я себе под нос, но Диего смеется.

– Не задерживайся долго, – говорит он. – Летучие мыши. Вот кто попытается содрать с тебя флаги. Маленькие и побольше, пакостные, которые могут сбить тебя с ног, если им захочется.

Значит, придется танцевать с дракулятами? Жуть.

– Класс.

Я снова смотрю вниз.

– А кто-нибудь еще?.. – Я обрываю вопрос. Не хочу знать. Просто не буду смотреть вниз, чтобы не увидеть тело, если кто-то упал.

– На этом этапе – никто, – говорит Диего. – Но я слышал…

Лютый вой боли раздается с другого конца пещеры, и я уверена, что это Сэмюэл. Что могло заставить его кричать вот так?!

– …крики, – заканчивает Диего. – На следующем этапе.

Все лучше и лучше. Я испускаю долгий вздох и делаю первый шаг. Балка не двигается, стоит крепко. А еще она всего в пятнадцать сантиметров шириной.

«Не думай об этом».

Если я остановлюсь, то запарюсь и упаду, так что я стараюсь быстро передвигаться по балкам, как можно ловчее ведя себя на резких поворотах влево-вправо и на изменениях высоты. Всего несколько раз я покачнулась и один – замахала руками, как мельница, но все еще не упала. Шаги позади подсказывают, что Диего легко за мной поспевает.

Мы уже на полпути через пещеру, когда за одним отчетливым писком раздается еще один и еще один, слышится хлопанье крыльев, а потом Диего кричит:

– Прибавь ходу!

Сердце колотится в груди. Я бросаю взгляд направо и вижу целую стаю летучих мышей, перекрывшую свет одного из фонарей. Потом еще одного фонаря, поближе. И еще. Шум их крыльев заполняет все помещение.

Я иду. Иду как можно быстрее, притормозив всего пару раз, чтобы не упасть во время перехода между балками. Мы уже почти дошли до конца, где последняя балка заканчивается у выступа, ведущего в маленький круглый туннель.

«Почти дошли».

Хлопая крыльями, мыши бросаются на нас. Я спотыкаюсь, когда попадаю ногой на твердую землю, и падаю, врезаясь коленом в камень. Я вскрикиваю, но у меня нет времени проверять, что с коленом, потому что две сильные невидимые руки поднимают меня на ноги.

Летучие мыши кружатся и ныряют в воздухе, как торнадо, пытаясь добраться до наших флагов. Диего практически впихивает меня в туннель, который похож на сточную трубу из гофрированного металла. Он такой маленький, что нам приходится встать на четвереньки.

Как только мы оба оказываемся в кромешной тьме, летучие мыши останавливаются. Вот в прямом смысле, а не просто сдаются и улетают на свой насест. Как будто в ту самую минуту, когда мы туда попали, мыши перестали существовать.

– Это раз. – Голос Диего звучит до бесячего бодро. Я его не вижу. Он явно надел кольцо.

Минус один. Неизвестное количество впереди.

– Ты потерял флаги?

– Нет.

Очень странно говорить с пустотой.

Я испускаю тихий вздох облегчения. Не хотелось бы, чтобы Диего лишился флага из-за меня.

– Хорошо. Я тоже.

Потом я поворачиваюсь лицом к тому ничто, что ждет впереди. Подобная тьма… удушающая. Как будто ты никогда не увидишь света. Но я почти всю жизнь провела под землей. Тьма – не то, чего мне приходится бояться.

А вот инерция убивает. Это я узнала на своей шкуре. Я быстро ощупываю закругленные стенки трубы.

Но когда я поднимаюсь всего на пятнадцать сантиметров со дна, меня бьет током, и я вскрикиваю, отдергивая руку. Электрический разряд освещает то, что явно является сточной трубой. Я трясу рукой, дыша сквозь жгучую боль на той стороне ладони, по которой прилетело.

– Не трогай ничего, кроме дна, – говорю я Диего.

Я так полагаю, пусть он и невидимка, но трогать-то все равно может.

– Понял.

Мы начинаем ползти.

Мое колено, уже опухшее из-за жесткой посадки после балок, совсем этого не одобряет, но я стискиваю зубы и стараюсь не замечать боль. Не то чтобы у меня был выбор.

Где-то метра через три что-то хватает меня сбоку, и я кричу, отшатываясь прямо в стену трубы. Еще один заряд тока пробивает мне плечо. Искра освещает туннель, и ужас выбивает воздух у меня из легких. Сверху и с боков в трубе есть отверстия, и оттуда торчат руки, готовые сдирать с нас флаги или толкать навстречу новой боли.

– Сука, – бормочу я. – Ты это видел?

– Я видел, что тебя схватили.

Я описываю остальное, и Диего стонет.

– Давай-ка так, – говорит он.

Внезапно весь туннель освещается, и этот свет исходит из точки позади меня. В голосе Диего слышится усмешка:

– Иногда сияние может пригодиться.

Спасибо его Ореолу.

Я смеюсь:

– Наверняка иногда – нет.

Но у него есть кольцо невидимости, так что он защищен. Ореол реально работает.

– Поползем быстро, – говорит Диего.

Похоже, «быстро» – это местная тема.

– Да.

И мы ползем. Даже видя руки, тянущиеся ко мне, я теряю счет, сколько раз меня толкают в стену в объятья электричества. Спасибо моим счастливым звездам за короткую стрижку: руки пытаются хватать меня за волосы, но не могут. Трудно сказать, но, похоже, Диего справляется гораздо лучше.

Не могу сказать, сколько мы ползем, пока впереди не появляется свет.

– Уже почти! – кричу я и ползу еще быстрее, потому что хочу выбраться отсюда.

«Уже почти. Уже почти».

Пятно света расширяется: мы приближаемся к выходу. Меня толкает рука, и я впечатываюсь щекой в металл с другой стороны. От разряда мне кажется, что у меня под кожей плавится скула, и я не могу не исторгнуть утробный вопль, но ползу дальше.

До того момента, пока флаг Отваги не срывают с моей спины жестким рывком, и страх проносится по моему телу так резко и быстро, что у меня сводит мышцы и я падаю лицом вниз.

59

Страх – мой друг

Меня скрючивает от ужаса, внутренности пытаются покинуть тело через рот от каждого вопля, но я как-то умудряюсь сделать вдох. А потом еще один.

– Ты потеряла флаг? – спрашивает Диего.

Мне требуется еще минимум два вдоха, чтобы выдавить из себя слова, поскольку челюсть у меня застыла, как у трупа:

– Дай мне… секунду.

Я сосредоточиваюсь на дыхании. Я вижу конец тоннеля, там неяркий свет. Мы почти выбрались. И мой опыт – годы в месте, где я была вынуждена либо управлять своим страхом, либо выглядеть слабачкой, какой меня считали остальные воры, – с каждым вздохом включается все активнее. Хвала богам. Потому что страх не изнуряет. Не когда ты погружаешься в него. Не когда ты прислушиваешься к его сути. Это предупреждение, способ твоего тела велеть тебе жить: бить или бежать, а иногда даже замереть на месте, чтобы выжить.

Страх – это инструмент.

Тот, который я училась использовать всю свою жизнь.

Признаю, этот страх сильнее, чем тот, к которому я привыкла, и он исходит не от меня, так что мне требуется больше времени, чтобы продышаться. Чтобы дать его адреналину наполнить мои мышцы и вместо того, чтобы парализовать меня, – активировать.

– Лайра? – спрашивает Диего.

– Все хорошо. Я продолжу двигаться.

– Ладно.

Я смещаюсь так, чтобы рывком подняться на четвереньки и двигаться быстрее. Тогда-то и появляется адреналин: он бьется в моих жилах, ведет мои мышцы и притупляет боль от ушибов, синяков и электроожогов.

Я ползу дальше и не останавливаюсь, пока не вырываюсь на свет. Я не останавливаюсь и дальше, давая Диего достаточно места, чтобы выбраться, и только после этого, дрожа, падаю на землю. Я вижу, как Диего плюхается рядом со мной: должно быть, снял свое кольцо.

Страх не исчезает даже теперь, когда мы в безопасности и, выбравшись из пещеры, отдыхаем на небольшой площадке. Но я могу его сдерживать. Я все еще контролирую его. Типа того. Ну, то есть пальцы мои сжаты в кулаки, а на груди, судя по ощущениям, лежит здоровый камень, но я не ору и не скорчилась в позе эмбриона, так что считаю это победой.

Кажется, если бы мне пришлось выбирать, потеря этого флага – лучший вариант для меня.

Я поворачиваю голову в сторону Диего:

– Ты цел? Не потерял флаг?

Тот качает головой, потом выдает широкую усмешку.

– Это два! – Он поднимает два пальца.

Я одновременно издаю смех и стон, потом даю Диего пятюню, только чтобы закряхтеть, когда он попадает по одной из моих подпалин.

Диего хмурится:

– Извини.

Если так задуматься, то тоннель освещался каждый раз, когда меня било током.

– Тебя вообще ни разу не ударило?

Он стыдливо качает головой.

Мы заставляем себя подняться на ноги и осмотреть следующее препятствие, и мне приходится наклониться и упереть руки в колени, чтобы снова взять под контроль неестественный страх.

Следующее препятствие выглядит как огромная свалка со вполне очевидным проходом прямо посередине. Груды и груды мусора всех сортов. Металлолом, разбитые машины, покрышки. Горы их. Арка из ржавого металла отмечает вход на эту часть испытания.

Как только мы войдем туда, произойдет что-то плохое. Я просто знаю.

Честно, если бы результатом незавершения этого Подвига не была смерть, я бы упала на задницу прямо здесь и ждала, пока все это закончится. Заманчиво. Очень заманчиво. Но не сегодня.

– Идем дальше, – говорю я.

Диего кивает.

Я глубоко вздыхаю, подготавливая себя к каким угодно ужасам, которые собираются выпрыгнуть на меня из миллиарда укрытий в мусорной горе. И тут внезапно мое внимание привлекает полоса пурпура за проржавевшим остовом грузовика. Осторожно, не заходя внутрь, я отхожу к левой опоре арки, и у меня получается разглядеть Амира, сидящего на корточках за грузовиком и запихивающего нечто себе в рот. Нечто белое. Амира трясет, как будто от ужасной боли.

Но прежде чем я успеваю его окликнуть, он вскакивает и бежит по проходу. Кажется, я ошиблась насчет боли. Он прекрасно двигается, даже с лангеткой на ноге.

– Идем, – тормошит меня Диего, и мы входим на препятствие вместе.

Так и знала. Как только мы проходим в арку, раздается ужасный скрежет металла о металл. И этот скрежет не один… их сотни, и они звучат отовсюду.

Птицы. Они вылезают из металла по всей свалке, совсем как мои татуировки покидают руку, только эти отделяются от лома, оставляя зияющие дыры. И это не просто птицы…

Стимфалийские птицы.

Не такие большие, как в летописях, – размером, может, с ворону. Металл их щелкающих клювов отражает свет сотнями солнечных зайчиков, как и хвосты и длинные перья на крыльях, которые они могут превращать в бронзу по желанию.

Как только птицы выбираются из металла, они сразу поднимаются в воздух, а затем все разом летят прямо на нас.

Дополнительный выброс адреналина воспламеняет мою кровь. Спасибо, мать вашу.

– Бежим, – кричу я.

С колотящимся сердцем я бегу по проходу между горами обломков – до боли в ногах и легких. Едва не падаю, когда оборачиваюсь через плечо, чтобы посмотреть, далеко ли птицы, но удерживаюсь на ногах и останавливаюсь.

Они исчезли.

– Чуть не огребли, – говорю я Диего, хватая ртом воздух. Не то чтобы я его видела – благодаря кольцу. Но сейчас, в тишине, я понимаю, что больше не слышу его шагов и дыхания, как раньше.

– Диего! – негромко зову я, и потом еще раз, когда он не отвечает.

Может, он меня обогнал.

– Отлично, – бормочу я. Теперь я осталась одна.

Минуточку. С каких это пор мне стали нужны другие люди, чтобы справиться со всякой хренью?

Металл вокруг меня начинает скрежетать: еще больше стимфалийских птиц стремятся выбраться из обломков.

Только не мои флаги. Не сегодня. Заставляя ноги двигаться, я бегу между груд мусора. Но вспышка зеленого цвета одежды и рыжих волос привлекает мое внимание, и я сдаю назад, краем глаза следя за птицами, которые пока меня не заметили.

Я нахожу Нив, свернувшуюся калачиком возле груды разбитых машин.

Она сидит на земле, прижав колени к груди, и раскачивается, всхлипывая от боли и бормоча одно и то же снова и снова:

– Нора умрет, если я не выиграю. Умрет. Умрет.

У меня, скорее всего, остались секунды, прежде чем птицы выследят меня. Я пытаюсь взять Нив за плечи, но она кричит и вырывается. У нее нет флага Силы, а значит, она тонет в боли, как я – в страхе. Вот только она свою боль не контролирует. Может, потому, что у нее также не хватает флага Разума… Смятение и боль.

Услышав птицу, вырывающуюся из металла неподалеку от нас, Нив кричит:

– Птицы! Птицы!

Потом начинает уползать через тоннель в мусоре.

– Надо прятаться, – бормочет она.

Я хмурюсь, когда она скрывается из виду. Мне остаться? Или бросить ее и бежать, ведь я уже потеряла время?

– Сука. – Я падаю на колени, чтобы последовать за ней.

И в этот момент одна из птиц срывает флаг Силы с моей руки.

Боль – как будто кто-то поднес паяльную лампу к каждому нерву в моем теле – проносится через меня, и я кричу в голос. Но мои мозги все еще при мне, и, пусть каждое движение превратилось в мучительную пытку, я заставляю себя ползти за Нив.

Страх велит мне сдаться. Просто лечь здесь и умереть от боли, раздирающей меня на части.

Я лезу все глубже, заставляя руки и ноги двигаться, и не останавливаюсь, пока не нахожу Нив. Она скорчилась в металлическом мусорном баке, лежащем на боку, она снова раскачивается и бормочет про Нору, кем бы та ни была. По лицу Нив катятся слезы.

Я вползаю внутрь и лежу очень, очень тихо. Если не двигаться, боль не так уж и сильна. Но птицы продолжают скрежетать снаружи, и страх растет, вспухая во мне вместе с роем сомнений. Что, если мы обе застряли здесь – в боли, страхе и смятении? Что, если птицы не дадут нам уйти? Что, если я не смогу выбраться, не говоря о нас обеих?

В любую секунду я тоже могу начать раскачиваться и бормотать. Я закрываю глаза и начинаю мурлыкать под нос, сосредоточившись на одном образе.

Аид.

Так же внезапно, как и начался, металлический скрежет снаружи стихает, и я приоткрываю один глаз. Что, птицы из кошмарного апокалипсиса убрались?

Каждый нерв воет, чтобы я остановилась, но я умудряюсь развернуться и начинаю ползти, постанывая от каждого движения. Нив хватает меня за щиколотку. Я немедленно ору, и у меня уходят все силы на то, чтобы меня не стошнило. Нив с шипением отшатывается, тряся ладонью. Да. Прикосновения для нас болезненны просто пипец как.

– Еще рано, – шепчет Нив.

Она пытается пробиться через смятение?

Я жду. Но Нив сидит тихо.

– Готова? – шепчу я.

Она моргает, глядя на меня так, будто забыла, что я здесь, и понятия не имеет, о чем я говорю.

– Можешь следовать за мной? – спрашиваю я.

Снова моргание, и, возможно, Дух соперничества, дарованный ей Аресом, вступает в силу, поскольку голубые глаза Нив на секунду проясняются, и она кивает.

И мы ползем.

Когда мы возвращаемся в проход, я заставляю себя встать, хотя все тело трясет от этого усилия.

– Не дай себя увидеть, – отрывисто говорит Нив.

С глубоким вздохом она резко выпрямляет в стороны сжатые в кулаки руки, и броня – яркая бронза, усеянная звездами, – накрывает ей грудь, плечи и все тело до бедер. Прочные наручи и поножи сияют серебром. Нив кричит – скорее всего, от прикосновения к коже, – но, несмотря на это, начинает движение.

Я иду за ней.

Мы не бежим (я все равно не уверена, что была бы способна на это), но идем осторожно, держась ближе к грудам и кучам, прячась в тенях и щелях. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не начать напевать и в целом быть тише: после того, как я второй раз всхлипнула от боли, Нив повернулась и гневно посмотрела на меня. Она не просто так стала одним из поборников Силы, это уж точно.

Наконец я вижу его.

Конец прохода.

Он открывается в поле с высокой бурой травой, которая наверняка будет выше моей макушки.

Что дальше?

Позади нас раздается ужасающее металлическое карканье птиц, и мое сердце пытается взорваться. Теперь выбора нет.

– Бежим!

С криком, идущим из глубин, полным чистой решимости, Нив бросается вперед. Проклятье, эта длинноногая женщина очень быстрая, даже когда ей больно. Мне за ней не угнаться. Она врезается в траву и пропадает.

Она меня бросила.

Она бросила меня здесь умирать. Как и все остальные. Все меня бросают.

Страх цепляется за ноги и замедляет меня, пытается остановить. Но металлического шума за моей спиной хватает, чтобы заставить тот же самый страх гнать меня вперед, и я бегу в траву. Мне больно. Стебли трутся о мою кожу, и такое чувство, будто меня снова и снова режут бритвами.

Мне приходится остановиться перевести дыхание от боли, только чтобы увидеть, как, будто в замедленной съемке из фильма ужасов, из травы протягивается рука и прежде, чем я успеваю подумать, что надо достать топор и защищаться, срывает у меня с головы флаг Разума.

И в ту же секунду к страху и боли присоединяется смятение – как густой туман.

На секунду я теряюсь. Как будто нечто закинуло меня в середину кошмарного сна, и я не представляю почему, а все вокруг смешивается в головокружительном падении.

Я зажимаю ладонями уши, что только усиливает мою боль, приседаю и испускаю крик, способный разбудить мертвецов. И тут же неподалеку раздается ответный рык, и я зажимаю себе рот. Второй рык заставляет траву склониться под дымным ветром.

И на меня обрушивается паника.

Трава такая высокая, что заслоняет мне обзор, но я все равно вижу пурпурно-черные крылья, вздымающиеся и опадающие недалеко от меня. Страх, представьте себе, пробивает брешь в смятении, развеивая его, как солнце отгоняет туман.

Дракон.

Мне придется убегать от дракона.

60

Смерть позади и впереди

Драконы – это огонь, а огонь в поле с высокой мертвой травой – это смертельная ловушка.

Где-то рядом снова кричит Нив, потом проносится мимо вспышкой цвета, прокладывая путь через поле, а у нее в кильватере я вижу их. Тех, чьи руки сорвали мой флаг Разума.

Леймакиды. Нимфы лугов.

Они не пытаются навредить, просто хотят забрать флаги. Они танцуют, мелькают и сами исчезают в высокой траве.

Когда я вытаскиваю топор, в мои мысли снова заползает смятение, голова плывет.

А потом сверху низвергается огонь.

Порыв жара настолько невыносим, что я падаю на живот и накрываю голову руками. Такое ощущение, что одежда на моей спине спалена. Меня раздирает боль, и я так трясусь, что у меня стучат зубы, несмотря на жар. Сердце колотится так сильно, что я слышу, как в висках стучит кровь. Наверняка это конец.

За мной раздается звук, который невозможно ни с чем спутать, – треск пламени. Пожар в полях. Страх снова проясняет спутанность мысли, и, не удосужившись подумать, я бегу. Еще одна рука тянется из травы, и я бью по ней плоской стороной топора. Рука исчезает с воплем.

Надо было подумать об этом раньше.

«Подумать о чем?» Я спотыкаюсь, но не падаю. «Где я?»

Вспышка жара рядом прочищает мысли настолько, чтобы вспомнить и бежать дальше. Я без предупреждения вырываюсь на открытое поле. Толстый слой дыма стелется над землей, как густой туман. Трава тут невысокая – прятаться в ней нечему. Но она все равно коричневая. Хворост, который только и ждет…

«Чего? Чего ждет хворост? Где я?»

Звук смачного удара за моей спиной, потом еще один, и меня накрывает тень.

Все верно. Сраный дракон.

Я даже не смотрю. Не хочу смотреть. Иначе меня парализует страхом, и все кончится.

«Беги!»

Я срываюсь с места. Рев дракона звучит так громко и так близко, что сотрясает мое тело. Дым такой густой, что я ничего не вижу и не могу дышать. Он забивает легкие и жжет мне горло и нос изнутри, пока я не начинаю кашлять с каждым вдохом. Я бегу дальше.

Огонь выжигает широкую полосу травы справа от меня. Из глаз хлещут слезы, как из крана вода, приходится щуриться. Но боль и страх хотя бы держат в узде смятение.

Впереди на секунду показывается лицо Харона, и сердце мое уходит в пятки. Здесь Харон, не Аид. А это сойдет за окончание Подвига?

Огромная когтистая лапа оказывается слева от меня, и земля дрожит. Клянусь, я чувствую дыхание дракона у себя на загривке. Ужас, рикошетящий по моим внутренностям, пытается пригнуть меня к земле.

Я стискиваю зубы и прибавляю ходу.

В любую секунду эта долбаная огненная ящерица может поджарить меня живьем или перекусить пополам гигантскими зубами, которые явно находятся в ее огнедышащей пасти.

Аид.

Я вижу его лицо. Всего проблеск в вихре дыма. Прямо впереди. Или у меня уже глюки?

Я кричу от муки, когда струя пламени задевает мне руку.

Пожалуйста, боги, пусть это будет Аид.

Этой мысли хватает, чтобы удержать меня на ногах, и я бегу через боль.

Я все еще его не вижу, и страх рвет дыры в надежде, что он тут вообще есть.

– Аид. – Его имя срывается с моих губ с выдохом. Почти со всхлипом.

С мольбой.

– Я здесь. – Его голос окружает меня в дыму, как будто он повсюду. Как будто прикасается ко мне. Но это не так.

Страх понукает меня бежать вперед, хотя тело яростно протестует. С губ срываются болезненные стоны. Слезы катятся по щекам. А сквозь клубящийся дым я вижу Аида.

Целиком.

Он не может подбежать ко мне?

Разумеется, нет. Его стройное тело неподвижно, он остается четко на месте.

Его глаза прикованы к моим.

Я не слышу его голос, но читаю по губам:

– Давай, звезда моя.

Потом его взгляд рывком уходит вверх, к чему-то над моей головой, глаза слегка расширяются, прежде чем снова вернуться к моим, и он совсем чуть-чуть дергает головой влево.

Я уворачиваюсь в ту сторону без колебаний, и драконьи челюсти смыкаются на том месте, где я была секунду назад. Чудовище отшатывается с раздраженным рыком.

И я знаю, что оно нападет снова.

У меня не получится.

Взгляд Аида снова рывком уходит вверх, и я понимаю, что это мой последний шанс.

Я резко увеличиваю скорость.

И руки Аида смыкаются вокруг моего тела.

В то же мгновение дракон, дым и ошеломительные дозы страха, смятения и боли исчезают. Кружится голова, я едва осознаю, что сейчас мы стоим в поле с роскошной зеленой травой, а над нашими головами прекраснейшее голубое небо. Мои руки обвиваются вокруг шеи Аида, он держит меня на весу так, что мои ноги оторвались от земли, и зарывается лицом в мои волосы.

Он тяжело дышит, как будто бежал вместе со мной.

– Чтоб тебя, Лайра. Ты меня жесть как напугала.

Я неловко смеюсь – скорее от шока, чем от чего-то еще. Смех обрывается, и я понимаю, что дрожу.

– Я думала, тебя тут не будет. – Это даже не слова, а резкий шепот. – Мне было так страшно.

Аид утешающе проводит рукой по моим волосам:

– Меня не могли удержать.

Не открывая глаз, я вдыхаю его аромат. Горький шоколад. После такого я могу ассоциировать этот запах с безопасностью до конца моих дней.

– Мне нечего отдать тебе, кроме Сердца, – говорю я ему. Это про флаг.

Аид издает звук, похожий на смех, который с тем же успехом может быть стоном.

– Я знаю, – говорит он. – Это все, что мне нужно.

Часть 5. Доверие нужно заслужить

Мы уже развлекаемся?

Не для друга спрашиваю. Для себя.

61

Боги обратили на меня взор

Я смотрю за плечо Аида – прямо в любопытные голубые глаза.

За нами наблюдает Зевс.

Рядом с ним на земле очень-очень смирно сидит Сэмюэл с мертвенно-бледным лицом, уставившись в землю так, как будто увидел призрака и пытается притвориться, словно этого не случилось.

Афина тоже здесь, смотрит на меня так же, как и Зевс, а справа от нее стоит Гера.

– Опусти меня, – шепчу я Аиду. – Они смотрят.

Аид замирает.

– Мне плевать.

– Мне – нет. – По тысяче причин.

Он опускает меня на землю, убирает руки и отступает. Выражение на его лице снова принадлежит моему загадочному, высокомерному, едкому богу, но я, без сомнения, знаю, что это для них. Не для меня.

– Ты прибыла самой последней, звезда моя, – говорит он, казалось бы, сердитым голосом, но он стоит к богам спиной, и глаза его смеются.

Смеются?

– Я дала другим поборникам ответ в четвертом Подвиге. Ты не злишься?

Он поднимает одну бровь:

– А ты как думаешь? – Его рот кривится в улыбке, и одна из ямочек на щеке подмигивает мне. Даже флиртует со мной.

Что тут вообще происходит?

Я фыркаю от смеха. Но, судя по всему, адреналин быстро покидает мой организм, поскольку до меня разом доходит несколько фактов.

Первый: я пережила пятый Подвиг. Осталось всего семь. Почти полпути пройдено.

Следующий: я пришла последней, но…

– Остальные?

– Все добрались. – Он корчит гримасу и кивает в сторону поборников. – Кому-то хуже, кому-то лучше, но все живы. Сэмюэл потерял все флаги, но все-таки добрался до финишной черты. Рима воспользовалась плащом из перьев феникса и притворилась детенышем дракона, что было умно, но Декс умудрился добраться первым, пока она отвлекала дракона.

– О нет…

Аид качает головой:

– Он не победил. Дэ пришлось нелегко против стимфалийских птиц, и он пришел четвертым, но был первым, кто пришел со всеми флагами, так что этот Подвиг выиграл он. Зэй и Майке невредимы.

От сочетания облегчения и осознания всех тех сил, что я потратила: физических, душевных и эмоциональных – я внезапно чувствую изнеможение. Изнеможение и… боль. Вот только Подвиг закончился. Я хмурюсь. Почему я чувствую боль?

– Лайра?

Голос Аида звучит откуда-то издалека. Я с трудом слышу его: по моему телу катятся волны мучений. Как будто облегчение дало разрешение моим нервным окончаниям вернуться к жизни. Рука пульсирует так сильно, что я чувствую боль по всему телу.

Я падаю на землю, ноги отказывают, меня всю трясет.

– Асклепий! – рявкает Аид.

Целитель тут же оказывается рядом со мной.

– Она выиграла Подвиг, – бросает Аид. – Исцели ее.

– Я знаю, – говорит Асклепий утешающим, отеческим тоном, что делает гневный взгляд Аида – на этот раз настоящий – лишь глубже.

– Если знаешь, исцели ее, чтоб тебя.

Это совсем не поможет успокоить любопытствующие взгляды других богов и богинь.

– Со мной все в порядке, – говорю я сквозь стиснутые зубы. Но, преисподние, даже я сама себе не верю.

– Это глубокий ожог, – говорит Асклепий, потом качает головой. – Пламя дракона.

Так он был настоящим?

– Что это значит? – требует ответа Аид.

– Мне надо забрать ее на лечение.

– Но сперва! – Аполлон широким шагом пересекает поле, оставляя вымотанную Риму сидеть в траве. – Твой приз.

– Позже, – рычит Аид.

Брови Аполлона взлетают на лоб, он переводит взгляд с меня на Аида, и взгляд этот становятся острее, совсем как у остальных.

Не пытайся я сдержать крики, скорчила бы гримасу. Мне не нужно еще больше причин для нелюбви со стороны богов и их поборников.

Игнорируя Аида, Аполлон опускается возле меня на одно колено. Его золотые глаза вблизи поражают еще больше.

– За то, что ты успокоила мою бедную арфу, я дарую тебе Слезы Эос.

С должным пафосом он извлекает прозрачный стеклянный флакончик с переливающейся жидкостью, которая сияет, как радуги над кристально чистой водой, – всего несколько капель.

Аид ворчит и забирает дар, засовывая флакон в карман джинсов.

Зубы Аполлона сверкают на черном лице, когда он улыбается с нехорошим озорством:

– Это слезы моей дочери, богини рассвета. Если закапать их в глаза, они позволят тебе видеть в темноте – и сквозь чары, заклинания и магию. Есть у меня ощущение, что из всех поборников тебе они пригодятся больше всего.

О, я поняла. Аид. Темнота. Несмотря на то что меня раздирает боль, я умудряюсь закатить глаза. Аполлон подмигивает мне.

– Но будь осторожна, – предупреждает он. – Они действуют недолго, а когда их сила иссякает, тьма будет ошеломляющей, пока твои глаза не привыкнут вновь. Некоторые смертные сходили с ума от этого эффекта.

– Ну конечно, мне достался дар с наказанием за его использование, – выдавливаю я.

– Используй их с умом, – советует Аполлон.

Слова едва успевают слететь с его губ, как Аид касается моего здорового плеча, и мы исчезаем в мгновение ока вместе с Асклепием.

62

Исцеление

Звук телепередачи, показывающей все смертные празднества и до потери пульса обсасывающей сплетни об играх и о том, что может происходить с богами и их смертными, не отвлекает меня так, как предполагалось.

Я безвылазно лежу в чистейшей белой постели с чистейшими белыми простынями и покрывалами.

В своей постели в доме Аида.

Он тоже не выходит из комнаты, разве что когда настаивают Цербер или Харон. И даже тогда уходит ненадолго. Сейчас он с напряженными плечами стоит у окна, засунув руки в карманы, пока Асклепий осматривает мою руку.

Сюда доставили медицинское оборудование, чтобы наблюдать за мной, хотя Асклепий сказал, что в этом нет необходимости. Но у целителя все равно ушло три дня и три приема со свечением, чтобы починить мою руку. Похоже, смертное тело может выдержать только определенное количество исцеления за раз, пусть даже ускоренное. Первые два дня были… Скажем так, я больше никогда не хочу переживать такую боль. Эти ожоги были глубокими. Как оказалось, драконье пламя продолжает жечь, пока его не потушат. Фактически это как получить ожог от солнечного огня, магмы и кислоты одновременно.

Сейчас у нас четвертый прием, так что рука по большей части только чешется.

Острый укол боли заставляет меня айкнуть, и спина Аида снова деревенеет.

– Осторожно, – ворчит он через плечо. Бедный Асклепий продолжает кидать на Аида короткие встревоженные взгляды.

Этот Аид – не сердитый, не скучающий и даже не потакающий. Это Аид… какой-то еще. И мне хочется этого больше.

Но больше – опасно.

Верно ведь?

– Я думала о том, к кому еще можно обратиться по поводу союза, – непринужденно говорю я, чтобы его отвлечь. По факту отвлечь нас обоих.

Аид хмыкает, так что я знаю, что он меня услышал.

– Декс станет соперничать еще больше, ведь уже столько поборников получили по одной победе, а он пока нет, – говорю я.

Еще одно хмыканье от Аида.

– Харон тебе говорил, что Майке теперь наша союзница?

Это заставляет его медленно развернуться.

– Нет.

Одно слово, но все же такое зловещее. Я улыбаюсь:

– У нее есть зеркало Ариадны. Оно может пригодиться. Верно?

– Еще один последыш. – Последнее слово Аид бормочет сквозь зубы.

– Как грубо. Размеры не имеют ничего общего с одаренностью, – указываю я. – Остынь и дай мне самой принимать решения.

Рядом со мной чем-то давится Асклепий.

Я невинно моргаю в сторону Аида.

– Мы уже встречались, чтобы обсудить стратегию.

Мы не могли ждать, пока он вернется. Зэй, Майке и я встречались несколько раз, пока его не было.

– Ну разумеется.

– Тебя не было, – замечаю я и тут же жалею об этом, когда у него дергается мышца в уголке рта. – Я это не в качестве насмешки, – тише говорю я.

И бросаю взгляд на черную перчатку на руке Аида, опущенной вдоль бока. Он отказывается рассказывать мне о своем наказании, но все еще лечится. Он сделал это для меня.

Аид встречает мой взгляд, и его глаза слегка смягчаются:

– Я знаю.

Нервное окончание в моем локте решает прострелить болью, и я умолкаю, крепко зажмурившись, пока не пройдет. Когда неприятные ощущения стихают, я снова открываю глаза и вижу Аида, подошедшего к моей постели.

Он гневно смотрит на Асклепия:

– Почему ей все еще больно?

– Почти готово, – отвечает целитель.

– Недостаточно быстро… – Аид осекается, когда я тяну его за рукав, заставляя опустить взгляд на меня.

– Он не пытается сделать мне больно, – говорю я. – Со мной все в порядке.

Он сжимает губы, а потом пододвигает кресло, чтобы сесть рядом со мной, разглядывая меня глазами, похожими на грозовые тучи.

– Хватит говорить, что все в порядке, когда это не так. Ты всегда так делаешь.

Я закатываю глаза и улыбаюсь Асклепию:

– Аид извиняется.

– Снова пытаешься мной управлять? – ворчит Аид.

– А тебе не помешает.

– Уверен, что не мне, а тебе.

– Готово, – говорит Асклепий. Облегчение в его голосе настолько ощутимо, что мне приходится сглотнуть смешок. – Оставайся в постели еще одну ночь, а потом можешь вставать.

Аид встает и наклоняется надо мной, изучая рану сузившимися глазами, и я клянусь, что целитель задерживает дыхание.

– Шрамы? – вопрошает Аид. Моя рука покрыта серебристо-пурпурной блестящей кожей от плеча до запястья.

Асклепий морщится:

– Я сделал все, что мог.

Я пихаю Аида локтем здоровой руки.

– Что? – спрашивает он.

Кивнув на Асклепия, я говорю:

– Ты сработал потрясающе. Я хорошо себя чувствую. Лучше, чем хорошо. – Особенно по сравнению даже с этим утром. – Спасибо.

Я снова пихаю Аида локтем.

– Да, – говорит он. – Спасибо.

Судя по тому, как глаза целителя лезут на лоб практически до линии роста волос, боги вряд ли часто используют подобные слова. Его щеки слегка розовеют, а потом он кивает и спешно выходит из комнаты.

– Бедняга, – бормочу я. – Кажется, ты его напугал.

Аид бросает взгляд на дверь.

– Все с ним хорошо.

– Да. Ну, в следующий раз будь вежливее. Он помогает.

Аид снова садится и проводит по лицу рукой в перчатке.

– Лучше, чтобы следующего раза не было.

Поймав мой взгляд на перчатке, Аид сует руку меж колен.

– Я хочу посмотреть, – говорю я.

Он ерзает в кресле.

– Смысла нет. Уже почти зажило.

– Я понимаю, ты не хотел меня расстраивать, пока я выздоравливала, но сейчас мне лучше. – Я вытягиваю ладонь. – Пожалуйста. Иначе я буду представлять что похуже.

Одна бровь Аида поднимается, но он вкладывает свою руку в мою. Я осторожно стаскиваю с нее перчатку, а потом резко втягиваю в себя воздух при виде множества порезов по всей ладони. Не открытых ран. По крайней мере, больше нет. Фактически это выглядит очень похоже на мою руку сейчас. Но кожа до сих пор воспаленная и красная, до сих пор исцеляется. А прошли дни.

В горле образуется комок, и я прокашливаюсь.

– Олимп милосердный, – шепчу я.

Аид пытается высвободить руку.

– Это не важно, Лайра.

– Для меня – еще как важно.

Он принял наказание за меня. Никто и никогда ничего подобного не делал ради меня. Быстро моргая, я мягко провожу пальцем по гладким шрамам.

Аид низко рычит, и я гляжу в глаза, которые превратились из тяжелых грозовых туч в вихри серебра.

– Почему? – спрашивает он.

Я не могу отвести взгляд:

– Что значит «почему»?

– Я втянул тебя в Тигель. Почему ты утруждаешь себя слезами по мне?

У меня нет ответа на этот вопрос. Психологи наверняка бы навесили на меня какой-нибудь ярлык. Какой-нибудь синдром. Ненавижу такие ярлыки: они упаковывают меня в чистенькие и уютненькие коробочки. Жизнь, эмоции, человечность – все это совсем не чистенькое и не уютненькое. Мы, все мы, просто стараемся, как можем, и пусть идет на хрен тот, кто говорит иначе.

Я просто до сих пор не понимала, что боги тоже могут пойти.

– Я могу спросить то же самое. Чего ты паришься? На самом деле… – Я качаю головой. – Почему ты в принципе способен париться? Ты ведь не должен чувствовать ко мне ничегошеньки.

Его челюсть настолько твердеет, что я удивлена, как у него не трескаются зубы.

Телевизор нарушает тишину, повисшую между нами:

– Я стою рядом с Брэдом и Джессикой Керес, родителями Лайры Керес.

Я резко перевожу взгляд на экран; сердце бьется в ушах так громко, что я не уверена, смогу ли услышать хоть слово от них.

Молодой репортер сует микрофон в лица двух человек, которых я никогда в жизни не видела.

По крайней мере… я так не думаю.

– Ваши мысли о том, что вашу дочь выбрал для Тигля Аид? – спрашивает он их.

63

Семью не выбирают

Я прищуриваюсь, пытаясь совместить лица из телевизора с воспоминаниями. С хоть какими-нибудь воспоминаниями.

– Мы так волнуемся за нашу маленькую Лайру, – говорит мужчина.

Я сажусь в кровати, выпрямляюсь и крепче хватаюсь за Аида.

Мужчина обнимает женщину за талию. Улыбка женщины кажется деревянной.

– Какого?..

Мужчина по возрасту как раз годится мне в отцы. Высокий, широкий в плечах и в талии, и у него такие же черные волосы, как у меня… наверное. Но карие глаза. И форма лица отличается от моей. Он улыбается прямо в камеру. Я не помню лица моего папы, но и сияющих улыбок я тоже не помню.

Женщина миниатюрная, примерно как Майке. Каштановые волосы седеют у корней, но у нее зеленые глаза. Как у меня? Там есть золото в центре? Она стоит слишком далеко от камеры, чтобы рассмотреть.

Я вообще узнаю ее? Ну да, лица моих родных размылись у меня в памяти, спустя столько-то лет. Мне было всего три года, когда они сдали меня на милость Феликсу. Мои воспоминания о них включают поедание кучи сэндвичей с арахисовой пастой и смутные образы того, как мама мне пела. Но в целом у меня просто есть абстрактное знание о том, что некогда у меня были родители.

– Они никогда не называли меня Лайра, – говорю я. Скорее себе, чем Аиду.

«Лайра» не было моим именем до присоединения к Ордену. Я не помню, как меня звали, но точно не так.

– Насколько нам известно, Лайра отрабатывает долг вашей семьи в составе Ордена воров, – говорит ведущий новостей. – Также говорят, что Орден получает угрозы. Похоже, многие не хотят, чтобы Аид стал царем богов. Что вы об этом думаете?

Я посылаю Аиду хмурый взгляд:

– Это правда?

– Ты удивлена?

Нет. Не особо.

Я пропустила ответ родителей, но слышу следующий вопрос, когда поворачиваюсь обратно к телевизору:

– Лайра добровольно вызвалась выплатить ваши долги? Судя по тому немногому, что мы смогли узнать о ее прошлом, она не похожа на человека, который поступил бы так.

Мой взгляд становится злым. Мир думает, что знает меня, да?

Человек, который якобы должен быть моим отцом, позволяет выражению лица смениться с надлежаще-грустного на полное раскаяния, и я сжимаю кулаки, поскольку нисколечко на это не ведусь.

– Она попросила нас отпустить ее, – говорит он.

Когда мне было три годика, мать вашу?

– Она всегда была такой храброй и бескорыстной. Разумеется, нам не позволено связываться с ней. Таковы правила Ордена. – Он вытирает глаза. – Они не хотят, чтобы внешние воздействия отвлекали заложников от работы.

– Хрень полнейшая, – еле слышно бормочу я.

Этот мужик изрыгает столько лжи, что я не успеваю считать.

– Но Орден держал с нами связь в течение этих лет, – продолжает он, – и мы знаем, что наш долг почти выплачен и скоро наша Лайра сможет вернуться к нам.

– Назови меня Лайрой еще раз, ублюдок.

Хорошо, что он на той стороне экрана, а то не знаю, что бы я сделала.

На заднем плане что-то звякает – один из медицинских инструментов, прикрепленных ко мне. Но я не обращаю на это внимания.

– Сколько ей было лет, когда она ушла в Орден? – звучит следующий вопрос.

– Лайра, тебе надо успокоиться. – Аид касается моего лица свободной ладонью, но его голос словно звучит с другой стороны длинного тоннеля. Все, что я могу слышать и видеть, – мои якобы родители.

Моя мать открывает рот, но отец сжимает ее талию, и она снова его закрывает.

– Мы подписали бумаги, которые не дают нам право на разглашение, – говорит он, – но она была достаточно взрослой, чтобы самой принять решение.

– Лжец! – Мой топор как-то оказывается у меня в руках, и я швыряю его в телевизор. Он попадает точно в цель и застревает в центре. Экран расщепляется под лезвием, и картинка исчезает.

Аид сидит на кровати рядом со мной, я вижу только его лицо. Серые глаза потемнели… от чего?

От гнева?

На меня? Пусть бы выместил его на этих двоих…

Подушечкой большого пальца Аид стирает слезы – я даже не осознавала, что они текут из моих глупых, предательских глаз. Эти люди не стоят того, чтобы плакать из-за них. Точка. Конец предложения.

После того, что я сейчас видела, я вообще не уверена, что у них был какой-то долг. Одежда на них, общий сытый вид, айфон последнего поколения в руке отца – не похоже, чтобы они от чего-то страдали.

Аид зовет меня по имени.

В уши врезается писк аппарата, звучит в ритм быстрого биения моего сердца. Я смотрю на Аида, но, по сути, не вижу и не слышу его. Я постоянно проигрываю эти несколько вопросов и ответов в мыслях, снова и снова. Слегка качаю головой, как будто с движением придет отрицание всего этого. Если ничего не выпустить, оно начнет разрастаться и гноиться. Кажется, я это знаю.

Я провожу рукой по глазам.

– Хочешь, я покараю их для тебя? – спрашивает Аид.

Это привлекает мое внимание. Наши взгляды встречаются, и я несколько раз моргаю.

– А ты можешь?

Взгляд, который он дарит мне, полон не увещевания, но терпения и… тепла. И я кривлю губы, одновременно качая головой:

– Нет. Не надо их карать.

Я вполне уверена, что он знал: я так и отвечу. Я снова провожу рукой по глазам. Почему из меня течет, как из жалкого серого облака, которое не может перестать дождить?

– Они отправили меня в Орден, когда мне было три. – Мои слова звучат тихо.

Я отвожу глаза от Аида. В его взгляде слишком много понимания. От такого участия мне только сильнее хочется плакать.

– Эти люди не стоят моих слез. Конечно, не стоят.

И опять же, я не понимаю, что озвучиваю свои мысли вслух, пока он не отвечает:

– Нет, не стоят.

Я перебираю тонкое одеяло, которым укрыты мои ноги.

– Орден не сказал бы им, что я близка к выплате долга, потому что я выплатила его много лет назад. Мне просто было больше некуда идти. Никто об этом не знает. – Я бросаю на Аида быстрый взгляд. – Кроме тебя. Каждое слово из уст этого мужчины было ложью. Как я могла… – Я останавливаюсь и снова качаю головой.

– Как ты могла что? – спрашивает Аид.

– Произойти от таких лжецов?

– Могло быть и хуже, – бормочет он. – Тебя мог заживо проглотить в детстве твой отец-титан.

Но я все еще в своих мыслях, вращающихся, как торнадо, засасывающий все больше обломков.

– А моя мать просто стояла там и ничего не говорила. Она ему не верила. Это было видно по лицу. Но она просто ничего не сказала. Так она поступила, когда он решил отправить меня отрабатывать их долг в три года? Просто… позволила ему? – Меня передергивает. – Одно я знаю наверняка. Я не вернусь к ним.

Аид заправляет мне за ухо прядь волос, его прикосновения нежные и утешающие.

– Ты и не обязана. Ты уже давно вполне официально взрослая в мире смертных. Они не имеют на тебя прав.

Мое сердце все еще бьется часто, писк аппарата совпадает с его ритмом. Жаль, что Асклепий его не выключил. Жаль, что мое сердце не может перестать биться.

«Они того не стоят».

Просто подумать, сложнее принять на деле. Может, если я буду это повторять…

– У меня нет семьи. – Я шепчу это скорее себе, чем Аиду. – У меня никого нет.

Аид притягивает меня к себе, прижимает мою голову к своему плечу.

– Вы, смертные, любите использовать одну поговорку. – Его голос – глубокий, грубый рокот над моим ухом. – Она звучит как «Кровь не водица».

Я хмурюсь ему в плечо.

– Хочешь сказать, что мне надо их простить и воссоединиться с семьей?

Это, по крайней мере, останавливает слезы.

– Нет. – Аид отстраняется, перехватывает мой взгляд. – Я хочу сказать, что если вы используете эту фразу для определения семьи, то не стоит удивляться, если иногда они пытаются к вам присосаться. – Следующую фразу он говорит медленно, как будто взвешивая каждое слово. Как будто пытается не нажать на болевую точку: – Но ты можешь найти семью и сделать ее своей. Семью, которая будет поддерживать тебя на плаву. Семью не по крови.

Я сглатываю и смотрю на него. Это возможно, если я выиграю. Если он снимет мое проклятье.

– А Харон и Цербер – твоя семья?

– Больше, чем мои братья. – Он пожимает плечами.

– А Персефона? – Не знаю, почему я спросила. Я ожидала, что он поступит, как всегда, когда вспоминают ее имя… Закроется.

Вместо этого он отводит взгляд – кажется, в сторону кардиомонитора. До меня доходит, что он замедлился. Мое сердце теперь бьется ровно.

– Да. И Персефона, – говорит Аид. Опять медленно. Но не против воли. Кажется, он обдумывает, что мне сказать. – Но не в том смысле, который вкладывают смертные. Даже не так, как полагает большинство богов.

Как и говорил Харон.

– Тебе больно говорить про нее?

Грусть, от которой его глаза темнеют до цвета матовой оружейной стали, определяется безошибочно. Как и укол ревности в районе моего сердца. Может, не стоило спрашивать. Что, если ответ мне не понравится?

64

Посмотри сквозь маски на всех нас

– Да, – говорит Аид. – Мне больно говорить о Персефоне.

Я была права. Мне не нравится этот ответ.

– Она была потешной и милой, – он все еще говорит. – Богиня весны. Как она могла быть какой-то иной?

Как по мне, это похоже на любовь.

– Но я не влюбился в нее.

Я моргаю, и Аид издает смешок:

– Я читаю твое лицо, как если бы ты озвучивала свои мысли вслух, звезда моя.

Это большая проблема. В будущем. Я дотягиваюсь до кардиомонитора и отключаю его.

– Я любил Персефону, – говорит Аид, забирая у меня шнур и складывая поверх аппарата, – но как сестру. Даже как дочь. У нее было самое мягкое и заботливое сердце, какие я встречал за все годы, будучи царем Нижнего мира. Ее потеря потрясла нас всех.

Чем больше он говорит, тем больше я теперь вижу. Разницу в печали, исходящей от него. Она была дорога ему по-своему. Не как жена, царица или возлюбленная, но сама по себе. Интересно, каково это – любить кого-то вот так?

– Мне жаль, что она умерла, – шепчу я. – Это из-за нее ты в этот раз участвуешь в Тигле?

Аид не отводит взгляд, но что-то в его лице меняется.

– Мне нужно стать царем богов. Это даст мне определенную дополнительную власть.

– Чтобы сделать что? Отомстить? Дать преисподним вырваться на волю? – Не думаю, что он это сделает, но мне нужно знать.

– Чтобы исправить кое-что, но нет. Никаких вырываний.

– Я тебе верю.

– Ты мне веришь. – Он эхом повторяет мои слова с намеком на неудовольствие в голосе. Аид придвигается ко мне, глядя в глаза, и его грешный аромат вьется вокруг меня, забираясь в ноздри. – Ты слишком легко доверяешь, Лайра.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Но ты точно слишком сильно избегаешь своих чувств.

Я начинаю понимать это про него. Эта холодная маска, которую он показывает миру, – это именно оно. Маскировка. Не то чтобы ему было плевать – он просто не хочет, чтобы это ненаплевательское отношение использовали против него.

Я это слишком хорошо понимаю.

Теперь он снова гневно пырится, но я не боюсь. Не его. Может, себя. Своих чувств – возможно, но его? Ни в малейшей степени.

– Она была твоей подругой, – говорю я. – Как дочь. Разве она бы хотела, чтобы тебе было так больно?

Гнев Аида затухает, и его взгляд пересекается с моим.

– А ты не хочешь, чтобы мне было больно? – Он произносит эти слова глубоким шепотом. Его голос – сплошь наждачка и бас, и он шлифует мои эмоции, пока не доходит до мяса.

– Нет. – Может, не надо быть такой честной. – Я не хочу, чтобы тебе было больно.

– Почему?

– Потому что… – медленно говорю я. Потом вздыхаю. – Потому что так я дружу.

– Ты… дружишь. – Он произносит эти слова медленно, как будто пробуя на вкус.

– Да. – Харон говорил, что Аиду нужен друг. – А друг сказал бы, что, несмотря на эту мощную божественную пургу, и на необходимость все время быть главным, и на то, что ты заставил меня состязаться в Тигле, как ублюдок, я все равно вижу, кто ты, и… – Я пожимаю плечами. – Ты мне нравишься.

Его глаза плавятся, вихрясь сотней оттенков серебряного, серого и даже черного.

– Как думаешь, кого ты видишь, звезда моя?

Забудьте про наждачку. Его голос снова обратился в шелк-сырец, и у меня в животе все размякает от этого звука.

Я улыбаюсь:

– Я вижу того же, кого ты видел в Персефоне. Мягкое сердце, которое слишком много за всех переживает. Больше, чем видит мир, потому что ты об этом позаботился. Потому что мир не должен знать, а то тобой будут пользоваться.

Он выбрасывает свободную руку вверх, слегка задев мое горло, а потом запускает пальцы мне в волосы, обхватывая ладонью затылок, и притягивает меня к себе.

– А ты, Лайра? – спрашивает он. – Ты бы мной воспользовалась?

Он так близко, его губы на расстоянии шепота, в глазах вихрь жара, что проникает в меня, окружает, проходит насквозь. И внезапно я очень четко осознаю, что я в постели и в тонкой одежке. Хвала богам, я отключила монитор, потому что сейчас он бы просто заливался диким писком.

– Еще чего, – шепчу я в ответ.

– Проклятье. Как жаль, что ты так сказала. – Аид со стоном опускает голову и завладевает моими губами в поцелуе, который я более чем готова ему подарить. Совершенно бесплатно.

Одно прикосновение швыряет меня в воронку ощущений. Мягкость его губ, сладко касающихся моих, тепло его руки в моих волосах: он сжимает их, оттягивая, но это лишь подогревает жар. Как если бы тот, предыдущий поцелуй, поставивший на мне метку свободного перемещения в Нижнем мире, был все еще там, в моей коже. Губы покалывает, и с них срывается стон.

Аид медленно отстраняется и прижимается лбом к моему лбу, закрыв глаза, и сердце его колотится под моей ладонью.

– Влюбляться в меня – опасно, – шепчет он.

Я деревенею. Он напоминает о моем проклятье или о том, что он – бог? Гордость резко возвращается на место.

– А кто сказал что-нибудь про влюбленность?

Это не она. Я не знаю, что это. Влечение, разумеется. Любопытство – определенно. Каково было бы просто найти в ком-то удовольствие ради удовольствия? Зная, что даже дружбы по-настоящему не может случиться, а желание чего-то большего выставит меня дурой.

Я уже давно ношу шутовской колпак после долгих лет влюбленности в Буна.

Аид открывает глаза и с сомнением смотрит в мои.

Я усмехаюсь и надеюсь, что скрываю малую долю паники, трепыхающуюся внутри меня.

– Мне просто нравится, как ты целуешься.

Вместо того чтобы рассмеяться, Аид сужает глаза:

– Ты не знаешь…

– Так-так-так, – перебивает его отчетливо женственный голос от входной двери. – Это же просто… до непристойности сочно.

Я застываю, а потом пригибаюсь, зарываясь пылающим и наверняка ярко-красным лицом в шею Аида. Он нависает надо мной так, чтобы закрыть меня от взглядов.

– Вали отсюда на хрен, Афродита, – рычит Аид, не оборачиваясь.

– Я бы свалила, дорогой. Ты знаешь, я бы с радостью дала вам вернуться к тому, чем бы вы ни занимались. И сама бы провела с вами время, если бы считала, что ты мне позволишь, но увы – не могу.

– Что тебе надо?

В голос Афродиты проникает раздражение:

– Зевс никогда не любил играть честно, и мы все слышали, что Лайра выздоравливает медленно. Я хотела дать ей достаточно времени на подготовку.

– К чему? – рявкает Аид.

Прижавшись к нему, я чувствую, как его тело вибрирует от раздражения. Слегка, но все-таки. Он чувствует это из-за меня. Я улыбаюсь ему в шею. Аид до сих пор такой твердый, и если он хоть как-то похож на меня, то сейчас его тело кричит, умоляя закончить то, что мы начали. Я ерзаю, вжимаясь в него всего чуть-чуть, и он стонет. Я улыбаюсь шире.

– Ох ты, – выдыхает Афродита, и я представляю, как она обмахивается. – Огня между вами достаточно, чтобы сгореть. Но лучше не давайте другим поймать вас на этом. – Это предупреждение. Смертельно серьезное.

– На подготовку к чему ты хотела дать Лайре время, Адди? – спрашивает Аид сквозь стиснутые зубы.

– Зевс сообщил мне, что я должна начать свой Подвиг через час.

О боги. Мой желудок ухает куда-то вниз. Подвиг, в котором участвует тот, кого я люблю больше всех на свете.

65

Подвиг Афродиты

– Пока что это определенно самое необычное начало Подвига.

Я говорю это Афродите, которая дарит мне загадочную улыбку и трепещет до нелепого длинными ресницами.

Она снова в своем сексуально-восторженном модусе и в светло-розовом обтягивающем комбинезоне без бретелек, который, разумеется, прекрасно выглядит на фоне ее теплой кремовой кожи и длинных черных волос, спадающих шикарными волнами по ее спине.

– А будет еще необычнее, обещаю, – говорит она тем хрипловатым голосом, от которого становится только сложнее выбросить из головы то, чем я занималась с Аидом всего час назад.

Что я чувствовала с Аидом час назад.

С Аидом.

Богом смерти.

Я не собираюсь, словно в плохом фильме, вопрошать себя, о каких преисподних я думала. Я точно знаю, о чем думала… О том, что это было охренительно фантастично.

И все это здорово и хорошо, но вот настоящий вопрос: когда все это закончится (и если я выживу), чем мы вообще можем быть друг для друга?

У смертной и бога нет будущего.

И потом, я сейчас должна сосредоточиться на новом Подвиге – и на выживании, чтобы я могла строить хоть какие-то планы. Хотя, учитывая, как обставлено это испытание, кто знает, как оно пойдет дальше.

Потому что я прикована к узкой кровати.

Конечно, это удобная односпальная кровать с розовыми шелковыми простынями – это же Афродита, в конце концов, – а прикована я по ногам и рукам пушистыми наручниками, тоже розовыми. Наручники закреплены на витых железных изголовье и изножье. Я бы решила, что это такой извращенный способ Афродиты поиздеваться, если бы здесь не было всех остальных поборников, прикованных к таким же кроватям. Получилась странная радуга из наших форм, поскольку мы выстроены по добродетелям. Черный цвет в конце, разумеется.

– Добро пожаловать на ваш шестой Подвиг, – мурлычет Афродита. – В этот раз акцент – не ваше выживание. А любовь. Сегодня ваша задача – найти кого-то особенного.

Того, кого я люблю больше всех.

Это вызывает в моей груди боль, и я очень стараюсь притвориться, что ее там нет.

Что случится, если никто не будет меня ждать? Или – это может быть еще хуже – кто-то будет, и это будет унизительно.

Меня преследует образ Аида.

– Сегодня мне будут помогать два бога, – говорит Афродита. – Гипнос погрузит каждого из вас в глубокий сон. Затем Морфей отправит вас в грезы. В своей грезе вы должны найти смертного, которого любите больше всех на свете.

Смертного. Я чуть не смеюсь от облегчения. Никаких неловких разговоров с моим богом-покровителем в ближайшем будущем.

Я сосредоточиваюсь на Афродите. Это звучит слишком просто для остальных, которые наверняка как минимум знают кого-то, так что, очевидно, впереди ждет подвох. Если бы я могла, скрестила бы руки на груди и устроилась поудобнее в ожидании.

– Этот человек будет заперт в своей грезе, в особом для него месте. И чтобы найти его, вы должны выяснить, кто это, и думать только о нем. Ваша греза отнесет вас к нему. Это может быть не тот, о ком вы думаете.

Все хуже, чем я думала. Я должна думать о человеке?

– Когда вы найдете его, скажите, что вы его любите, и это освободит вас обоих из сна. Приведите его на Олимп, чтобы завершить Подвиг. Если вы не вернетесь до заката, этот человек умрет.

Вот видите? Всегда есть подвох. Всегда на кону стоит смерть.

Улыбка Афродиты становится хитрой:

– Если вы успешно разбудите его, этот человек сыграет с вами в следующем Подвиге… как напарник.

Еще один подвох? Ох, как нам славненько везет. Я полагаю, Афродита должна как минимум обойти других богов, просто чтобы доказать, что она это может.

Она протягивает руку, и в дожде розовых искр над ее ладонью возникают и плывут в воздухе два предмета – лук и колчан со стрелами.

– Первый, кто освободит своего любимого, получит в награду лук и стрелы Эрота. Эти стрелы вызывают лишь временное обожание, оно длится максимум пару часов. Но в течение пары часов это существо: человек, зверь или… – Она сейчас взглянула на меня? – …бог – не сможет устоять перед вами или сказать «нет» на любую вашу просьбу.

Если победитель сможет нормально прицелиться из лука и поразить цель стрелой, за этим будет забавно наблюдать.

Афродита смотрит на каждого из нас по очереди, прямо в глаза, и только этого мне хватает, чтобы немножко расслабиться. Как если бы у нее была власть дотянуться до моей души одним взглядом и сказать мне, что все получится.

– Итак… – Она картинно взмахивает рукой. – Идите в грезы и найдите свою любовь.

Гипнос выглядит именно так, как можно ожидать: бледная кожа, длинные прямые волосы, темно-фиолетовые, почти черные, и он прекрасен, как все боги, если не считать дико стремные чисто-белые глаза. Он молча переходит от кровати к кровати, прижимает светящуюся ладонь ко лбу каждого, и, когда он это делает, веки поборников трепещут и смыкаются, а тела расслабляются. Как и всегда, я последняя, так что мне приходится смотреть на этот процесс много раз подряд, но, только когда Гипнос подходит ко мне, я замечаю на его ладони знак спирали, и это именно она светится ярко-белым.

Если Морфей здесь и есть, то я его не вижу.

Настает моя очередь. Свечение руки Гипноса ощущается как лучи солнца, когда ты подставляешь под них лицо зимой. Так приятно держать глаза закрытыми и погружаться в тепло.

Вот только когда я открываю глаза, то все еще лежу на кровати.

Э-э… а оно сработало?

Кажется, не сработало.

Афродиты здесь нет. Гипноса здесь нет. Я поворачиваю голову и обнаруживаю, что остальные поборники все еще лежат на кроватях с закрытыми глазами и спят.

У меня внутри закручивается водоворот эмоций: разочарование, смущение, еще несколько, которым я не хочу подбирать названия.

Вот видите? Я была права. Меня никто не ждет.

Я этого ожидала. Знала, что так будет. И все равно это ощущается как удар копьем в грудь.

Я сломлена.

Я буду просто лежать здесь и упиваться своим унижением, пока не вернутся остальные.

– Идем со мной, смертная.

Бронзовый человек, весь бронзовый: кожа, волосы, глаза, в струйках бронзового… дыма, наверное?.. курящегося вокруг него, стоит возле моей кровати.

Я слышала миф о песочном человеке, образ которого основан на Морфее. Теперь я понимаю почему.

Он протягивает мне ладонь, и несмотря на то, что я все еще прикована, я поднимаю руку, чтобы взяться за нее. Моя рука… полупрозрачная. Морфей помогает мне встать с кровати, я смотрю вниз и вижу свое все еще прикованное смертное тело. Моя душа оставляет его, чтобы отправиться туда, куда Афродита и ее помощники хотят меня направить.

– Каждый из поборников попадет к своим любимым по-своему, – говорит мне бог. – Для тебя моя госпожа выбрала нечто забавное.

Морфей ведет меня через маленький дверной проем и дальше по коридору с мраморными полами в черно-белую шахматную клетку и с кипенно-белыми стенами, отделанными поверху простой черной лепниной. В конце этого коридора двойные двери, ведущие на балкон, а там ждет кобыла-пегас. Та самая, розовая, которой я восхищалась. Она несколько раз кивает мне, как я понимаю, по-своему приветствуя.

Я в таком упоении от мысли о покатушках на пегасе, что чуть не забываю про испытание.

Думать о том, кого я люблю больше всех, и греза отнесет меня к нему.

«Начни с самой легкой части. Полезай на лошадь, Лайра».

Я никогда раньше не ездила на лошади, и, скажем так, я сейчас представляю собой источник огромного веселья для бессмертных, наблюдающих за моими попытками на нее сесть. А потом пегас взлетает, и я стискиваю коленями ее бока и обнимаю ее за мягкую шею. И визжу.

Поездка на пегасе включает в себя необходимость цепляться изо всех сил, пока ты стараешься не сползти на ту или другую сторону. Это ведь сложнее, чем ехать на обычной лошади, верно? Потому что она стремится вперед, как будто просто бежит, и меня кидает из стороны в сторону, но все ее тело колеблется из-за взмахов крыльев, а это бросает меня вверх-вниз.

К счастью, когда она набирает высоту – не слишком большую, – то выравнивается, и мне становится проще сесть и держаться за ее гриву, все еще крепко сжимая бедра.

Пегас вскидывает голову и смотрит на меня.

Думать о том, кого я люблю больше всех.

Я точно знаю, к кому это не относится. Это не мои родители. Не Феликс. Не… Ну, список был короткий. Но я напоминаю себе, что любовь бывает разная. И у меня в голове мгновенно всплывают три лица.

Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь.

Одна вероятность сейчас занята, вторая – не смертная, что оставляет только…

Лошадь подо мной совершает рывок, и мне приходится снова открыть глаза, чтобы удержаться. Пегас перелетает через гору, а потом спускается по спирали в облака, окружающие подножие Олимпа. Они напоминают мне туман, который ложится в гавани Сан-Франциско, сырой и прохладный, и сквозь него сложно что-то увидеть, и я к этому привыкла. Когда мы вырываемся из облаков, то оказываемся именно там. Сан-Франциско. Невозможно не заметить вздымающиеся колонны моста Золотые Ворота.

Но вместо того чтобы повернуть к городу, пегас пролетает мимо, через мост, над мысом Миноса, мимо города Саусалито – к огромным секвойям заповедника «Мьюир Вудс».

Я никогда там не была.

Может быть, я ошиблась?

Теперь с каждым взмахом крыльев я сомневаюсь в том, кто бы это мог быть… или вдруг там никого нет, и это все ужасная шутка.

Лошадь опускается между высоченными деревьями с красноватой корой и темно-зеленой листвой. Она снует туда-сюда, избегая при спуске широких стволов и длинных ветвей.

Ближе к земле пегас делает свечку, широко распахивая розовые крылья, чтобы поймать воздух и замедлиться. Лошадь приземляется в галоп, меня швыряет вперед, и я снова хватаюсь за ее шею.

Замедлившись до рыси, а потом осторожно остановившись – ради меня, я уверена, – она вздрагивает всем телом, распушает крылья, и я принимаю это за намек, что мне пора слезать. Еще раз: у меня не очень с лошадьми, так что мое «слезание» скорее напоминает падение, но я хотя бы стою на земле. Кобыла кивает мордой в сторону скопления деревьев в затененной части леса.

Что? Мне надо туда?

Она снова кивает, настойчивее, встряхивает розовой гривой, так что я пожимаю плечами и иду в ту сторону. Но когда я пересекаю небольшой холм и крылатая лошадь скрывается из виду, я осознаю проблему. Как я собираюсь искать обратный путь к ней? Тут все выглядит одинаково. Одинаковое, одинаковое и одинаковое. Я потеряюсь здесь с гарантией. Я же городская девочка, которой нужны ориентиры.

Я закатываю рукав, пробуждаю свои татуировки и с облегчением вздыхаю, когда они возвращаются к жизни.

– Может быть, ты сможешь мне помочь, – говорю я лису. После прикосновения он спрыгивает с моей руки.

Лис отчетливо и острозубо улыбается, потом на мгновение садится, навострив черные уши и нюхая воздух темным носиком. Потом виляет пушистым хвостом с черным кончиком и трусит – на самом деле гарцует – в сторону, указанную пегасом. Я следую за ним.

Я рада, что попросила лиса, поскольку он выбирает не тот маршрут, которым пошла бы я, – прямо в сердце темного леса. На склоне еще одного холма я вижу ее – маленькую хижину, которая выглядит древней и видавшей виды. Она стоит в просвете между двух самых больших деревьях, какие я пока что видела здесь: основания их стволов шириной почти с саму хижину.

А охраняют ее два огромных паука.

66

Парень, которого я любила больше всех

Я кричу в небо:

– Вы что, издеваетесь?! Вы ничего не говорили про кошмары!

А это именно кошмар. Хотя и не мой, потому что я не боюсь пауков. Нормального размера – уж точно. А эти пауки – просто нечто. Такими клыками враз мне голову откусят.

Влажный нос, утыкающийся мне в ладонь, привлекает мое внимание. Лис скулит, а потом тычется в контуры тарантула на моем предплечье. Большая мохнатая красная паучиха ерзает, поднимает обе передние лапы и машет ими.

– Ты можешь что-нибудь с этим сделать?

Лис тоненько тявкает, а тарантул снова машет лапами, и все это я интерпретирую как «да». Я касаюсь тарантула, и она сползает с моей кожи, а я стою смирно, пока она щекотно движется по моей руке и спрыгивает на покрытую листвой землю. Я наблюдаю, находясь поодаль, а тарантул тем временем спешит к паукам, которые могли бы раздавить ее не задумываясь.

Тварюшки издают множество жутких щелчков и совершенно зря поворачивают глаза в мою сторону; похоже, у них происходит разговор. Потом кошмарные пауки наконец-то отступают обратно в лес. Недалеко. Я вижу отражение солнца в их глазах.

Моя самка тарантула машет мне лапами. Не желая рисковать, я пробегаю остаток пути и дергаю дверь, которая оказывается не заперта, а потом вламываюсь в помещение.

Комната там одна.

А на кровати у стены лежит, закрыв глаза и не шевелясь… Мое сердце подпрыгивает, а потом падает, потому что на секунду я думаю, что это Аид.

Но нет. Это…

– Бун, – шепчу я его имя.

И это логично, но в то же время нет. Ну, я знала, что запала на него. Знала, что восхищалась им, жаждала его внимания. Но любовь? Это правда любовь? Или у меня просто больше никого нет?

Подойдя к его постели, я сажусь на корточки. Я не беру его за руку, потому что это как-то неправильно. Мы никогда так не соприкасались.

Вместо этого я хватаю его за предплечье и трясу, но он не открывает глаза. По сверкающей бронзовой пыли на подушке и на лбу Буна я вижу, что здесь был Морфей.

– Бун? – Я хмурюсь и трясу его сильнее. Всё так же ничего.

И тогда я вспоминаю, что должна делать. По крайней мере, раз он спит, это будет проще.

– Я должна тебе кое-что сказать.

– О боги, ты мертва, – выпаливает низкий, полный ужаса голос за моей спиной.

Я с воплем вскакиваю на ноги и разворачиваюсь в ту сторону, откуда шел голос Буна. Его прозрачная версия стоит в противоположном углу, где еще секунду назад было пусто. А я тоже выгляжу для него так? Как призрак?

Потом его взгляд падает на его же тело на постели, и он бледнеет, если это вообще возможно для призрака грезы.

– Стоп… – Его голос пуст и отдается эхом. – Это что же, я мертв?

– Нет! – Я вскидываю обе ладони. – Не мертв. Я просто… Мы оба живы, – быстро уверяю его я. – Просто… ну… Мы сейчас спим и видим сон.

Бун сдвигает брови и переводит взгляд с меня на свое тело на постели и обратно.

– Ты уверена?

– Да.

Через секунду он кивает. На удивление хорошо все воспринял.

– Я не понимаю. Если это сон, почему мы в моей хижине?

Это заставляет меня отступить и осмотреться.

– В твоей?

Бун пожимает плечами:

– Я ее купил какое-то время назад.

У меня округляются глаза.

Но это не важно. Не для Подвига.

– Видимо, твой сон привел нас в особенное для тебя место. Я должна была найти тебя.

А теперь самое сложное. А под «сложным» я имею в виду неловкость для нас обоих, от которой только ерзать.

О боги. Я должна сказать это ему в лицо. Да, он уже слышал сплетни, но от них это правдой не становится. Пока я не скажу… то, что должна ему сказать… вслух.

– Тебя втянули в Тигель со мной на несколько дней, – начинаю я. Да, я тяну время. – Я должна сказать тебе кое-что… важное… а потом забрать с собой на Олимп. Хорошо?

Бун скрещивает руки на груди, широко расставляет ноги, и уголки его рта поднимаются в заинтригованной улыбке.

– Если я не мертв – то да. Хорошо. А что за «кое-что важное»?

Ну да. Пора говорить. Я открываю рот, но снова закрываю.

«Просто скажи, Лайра. Это просто слова».

Открываю. Закрываю. Ничего не происходит. Потому что это не просто слова. Это уязвимость.

Я трясу головой. Может, будет лучше постепенно.

– Помнишь, когда…

Нет. Надо сразу к делу. В стиле «пластырь оторвать».

– Я должна…

– Эй, – говорит Бун, переводя мое внимание от пола у моих ног на себя. – Не может быть все настолько плохо.

Из моей груди вырывается короткий смешок:

– Я люблю тебя.

Три коротких слова спешно складываются во фразу, и я резко выдыхаю в конце, упирая руки в боки и опуская взгляд с его глаз на ноги.

Только это как-то неправильно. Или, может, никогда не было правильно. Вот только мы сейчас здесь.

Он ничего не говорит. Очень долго. Настолько долго, что я начинаю переминаться на месте.

И он все еще ничего не говорит.

О боги. Все хуже, чем я думала.

Я бросаю взгляд на лицо Буна и вижу, что он пялится на меня в хмуром замешательстве. Как будто мои слова и лицо друг другу не подходят. Походу, я могу краснеть во сне, потому что жар ползет по моей коже, и мне очень хочется помахать рукой перед своим прозрачным лицом, чтобы остыть.

– Я не понимаю, – медленно говорит Бун.

Я думала, что трудно сказать это вслух, но, видимо, может стать хуже.

– Тебе нужно, чтобы я объяснила?

Он хмурится еще пуще:

– Я не про любовь: зачем тебе пришлось мне сказать?

О.

Я закрываю глаза и вздыхаю.

Значит, все гораздо, гораздо хуже. Не открывая глаз, я говорю:

– Мне нужно было найти человека, которого… – Поверить не могу, что я это признаю. – Которого я люблю больше всех на свете, и сказать ему это. Это единственный способ тебя разбудить.

Но он не проснулся. Мне достался не тот человек? Но нет. Он здесь. Значит, очевидно, он тот.

Снова молчание.

Я приоткрываю один глаз, потом второй, и мое сердце медленно уходит в пятки, как осенний лист, падающий с дерева.

Потому что на небритом лице Буна отражаются все оттенки сожаления – и именно то, чего я боялась… смущение. Он даже не смотрит на меня.

– Прости, – говорит он. – Я… – Он качает головой. – Эти чувства не взаимны.

Я сглатываю, понимая, что сердце сейчас должно медленно давать трещину. Вот только…

– Я знаю. Все в порядке.

– То есть… я польщен, Лайра-Лу-Ху, но…

– Хватит. – О преисподние. Я роняю голову на руки. – Серьезно, не нужно. Мне надо было тебе сказать. Таковы правила этого Подвига. Теперь можно об этом забыть.

Пожалуйста, давай забудем обо всем этом. Навсегда.

– Подвига? – переспрашивает Бун.

Легкое постукивание заставляет нас обернуться к окну, где я вижу силуэт моей самки тарантула, которая машет лапками.

– Да вы издеваетесь, – бормочет Бун за моей спиной.

Пауки. Он их терпеть не может. Немногие об этом знают. Я знаю только потому, что это есть в его досье, а я его клерк. Точно так же я знаю, что он выплатил свой долг задолго до меня.

Тарантул снова стучит, и я слышу высокое тявканье лиса снаружи. И тогда осознание бьет меня между глаз, и легкие сжимаются. Наступает вечер, тени одеваются пурпуром меж деревьев и становятся длиннее с каждой секундой.

Как так?

Мы начали после полудня. У меня было несколько часов до заката. И летели мы не так долго…

Я щиплю себя за переносицу. Ведь если дорога до Буна заняла столько, то путь в один конец дольше, чем мне казалось. А что, если я не успею доставить его на Олимп?

Мне начинает надоедать ночь в качестве срока. И вообще сроки. Это слово обрело для меня совершенно новое значение.

Я тянусь за жемчужиной в кармане разгрузки и понимаю, что хоть все и кажется реальным, но это не так. Татуировки – часть меня, но настоящие жемчужины остались на Олимпе.

А Бун все еще призрак.

Почему? Я призналась в своих чувствах, которые меня очень смущают. Он должен был проснуться.

– У нас нет времени, – говорю я, бросаясь через всю комнату.

Я беру Буна за руку, тяну к двери и распахиваю, но два огромных арахнида выскакивают из-за деревьев и кидаются в дверной проем. Бун вытягивает руку над моей головой и захлопывает дверь, прижимая ее плечом. Дверь содрогается и гремит, пока пауки пытаются пробраться внутрь. Когда она все-таки закрывается, Бун уже тяжело дышит.

– Это плохо, – говорю я.

– Ты думаешь?

– Нет. – Я качаю головой. – Кажется, твоя греза превращается в кошмар, который не позволит тебе уйти, пока ты спишь.

Бун бросает взгляд в окно и вздрагивает. Возможно, потому, что к нему теперь прижата куча глаз, которые смотрят на нас.

– Так разбуди меня, – требует он, медленно отступая.

– Я пыталась. Сказала тебе то, что должна была сказать.

Входная дверь содрогается.

– Значит, скажи еще раз, – требует Бун. – Может, я был слишком в шоке, чтобы услышать. Или скажи этому мне. – Он указывает на тело на постели.

Опять? Я должна сказать это опять? Чтоб меня.

Я пересекаю комнату, опускаюсь рядом с Буном на колени и беру его за руку. Приходится откашляться дважды. Надо все сделать правильно.

– Я люблю…

У меня сжимается сердце, и я проглатываю последнее слово. Это все равно кажется неправильным. Не так, как я собиралась сказать.

И я меняю слова. Совсем чуть-чуть. Это по-прежнему правда. Может, правдивее, чем я была готова признаться даже себе до сих пор.

– Я запала на тебя в пятнадцать лет, – говорю я, и слова мои громоздятся друг на друга. – Ты единственный, кто когда-либо выказывал хоть толику доброты ко мне. Это жалко. Я в курсе. И ты не обязан ничего ко мне чувствовать. – Я знаю, что и не почувствует. И он не должен переживать и винить себя из-за этого. – Просто знаю, что я всегда буду немножко тебя любить за то, что ты делал мою жизнь в логове хоть на капельку проще.

Тело Буна не двигается, не моргает – ничего.

Я оглядываюсь через плечо, но… он пропал.

Пропал. Пропал. Я не просто его не вижу. Хижина однокомнатная. Его было бы сложно не заметить.

– Бун?

Я резко оборачиваюсь к его телу. Он не стал бледнее? Я смотрю в окно, где снаружи, кажется, темно, но мы в лесу. Я слишком сильно затянула?

– О боги! – Шепот вырывается у меня из горла, а руки взлетают, прикрывая рот. – О боги, слишком поздно. Я тебя убила.

67

Благословение Геры

Я крепко зажмуриваюсь, не в силах заставить себя смотреть на то, что сделала. Руки, которыми я прикрываю себе рот, начинают трястись, и эта дрожь отдается по всему моему телу до самых ног.

«Я убила Буна. Я убила его. Я столько тянула. О боги, я…»

– Открой глаза, смертная.

Я знаю этот голос. Я распахиваю глаза и обнаруживаю, что рядом со мной стоит Морфей. А на кровати рядом с телом Буна лежит мое. Больше не прикованное к кровати на Олимпе.

Пауки все еще стучат, пытаясь попасть в дом.

– Идем. – Морфей берет меня за руку и помогает улечься обратно в свое тело. Никаких ощущений, как и при вытягивании из него. Можно было подумать, что это будет ощущаться как нырок или будто тебя засасывает в зыбучий песок. Но это не ощущается… никак. Я ложусь. Закрываю глаза, а когда открываю – я смертная, а Морфей пропал. Вместе с пауками.

– Эй.

Мне на плечо ложится ладонь, и я взвизгиваю, подпрыгивая и садясь на кровати.

Только чтобы взглянуть в смеющиеся теплые карие глаза.

Плотные и больше не полупрозрачные.

Мои собственные глаза широко распахиваются, и я осматриваю его с ног до головы – сидящего рядом со мной живого, дышащего, не мертвого Буна.

– Но ты был… – Я снова смотрю ему в глаза. – Мертв. Ты был мертв. Я провозилась слишком долго…

Видимо, Бун слышит нарастающую истерику в моем голосе, потому что внезапно заключает меня в медвежьи объятья.

– Я здесь. Я здесь, и ты меня не убила.

Я его не убила.

Реальность начинает вытеснять леденящий душу ужас, который, как мне казалось, был явью.

– С тобой все хорошо? – шепчу я.

Он слегка вздрагивает, будто от смеха – беззвучного, чтобы не ранить мои чувства.

– Все правда хорошо.

Бун отпускает меня и берет мою руку, чтобы прижать ладонь напротив своего сердца, которое бьется спокойно и ровно.

– Видишь? Жив. Не сон. Не призрак. Не мертв.

Я понимаю, чем мы занимаемся, и выдергиваю руку из его пальцев.

– Я рада, что не стала убийцей.

А про себя морщусь. Потому что стоило сказать, что я рада, что он не погиб. Я чувствую именно это. Но я все еще жутко смущаюсь рядом с Буном, так что слова вылетают так же, как и обычно рядом с ним. С язвительностью и сарказмом.

Вместо того чтобы огрызнуться, он просто ухмыляется мне.

Снаружи раздается отчаянное тявканье лиса. Он торопится. И нам стоило бы. Надо еще добраться до Олимпа.

– Идем.

Я вытаскиваю нас обоих из дома. Пауки, кроме моего, пропали, и теперь перед хижиной стоит пегас.

– Ого, – шепчет Бун.

– Привет, – говорю я крылатой лошади. – Ты слишком боялась пауков, чтобы подлететь ближе?

Она поднимается на дыбы.

Ясно. Торопимся.

Я призываю лиса и тарантула на руку и бормочу благодарности, а потом готовлюсь совершить свой странный подход к спортивному снаряду типа «лошадь с крыльями», когда сильные руки берут меня за талию и поднимают на спину пегаса. Прежде чем я успеваю запротестовать или поблагодарить, – я все еще обдумываю, что именно сделать, – Бун уже сидит позади меня. Он просовывает руки под моими, его грудь прижимается к моей спине.

И я пытаюсь игнорировать все это, когда мы взмываем в небо.

– Рассказывай, какого хрена происходит, – немедленно требует Бун. – Детали, Лайра.

Он ведь ничего не знает, кроме того, что его втянули во что-то, связанное с Тиглем. Ну, и то, что я его люблю. Но Тигель – до сих пор полная загадка для него. Я быстро и лаконично ввожу его в курс дела, отлично понимая, что он мрачнеет с каждым моим словом.

– Если бы я мог убить бога смерти – убил бы, – зловеще бормочет он, когда я заканчиваю.

Именно в этот момент мы вырываемся из облаков и видим Олимп; солнце едва касается горных пиков.

Я чувствую, как Бун выпрямляется, но у него получается рассмотреть все как следует, только когда мы подлетаем к вершине.

– Потрясающе. – Низкий голос Буна рокочет у моей спины, дыхание щекочет мое ухо. – Я никогда…

– Знаю, – говорю я. – А Нижний мир еще прекраснее.

Он напрягается, прочнее перехватывает гриву пегаса.

– Ты была в Нижнем мире? – В его голосе звучит не просто гнев. Беспокойство? Не могу сказать. Очевидно, мой эмоциональный приемник сломан.

Я показываю на три головы и водопад:

– Я упала в черную реку, которая ведет в Нижний мир. Но все хорошо, я цела…

Наша лошадь внезапно накреняется и спускается по спирали на балкон дома Афродиты. Как только ее копыта касаются камня, я начинаю дышать чуть свободнее.

Мы добрались.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, по черно-белому коридору и через открытые двери балкона, на котором мы стоим, доносится крик боли. Бун следует за мной по пятам, а я бегу в комнату с кроватями и торможу только в дверях.

Афродита сидит рядом с кроватью Дэ, держа его за руку, и по ее красивым щекам катятся слезы. Я и не знала, что боги и богини вообще умеют плакать.

Может, все еще хуже: четыре даймона стоят по углам комнаты со сложенными перед собой руками, их головы склонены, а крылья опущены так, что перья подметают землю в выражении безнадежной, глубокой скорби.

Смертное тело Дэ все еще лежит на кровати, не прикованное, но очевидно, что он все еще спит и, судя по всему, видит кошмар. В комнате стоят еще несколько поборников со своими спасенными близкими. Оглядываясь, я понимаю, что они все здесь.

Амир стоит дальше всех, возле стены, глядя в окно с выражением, которое напоминает мне об Аиде в моей спальне не так давно. Невысокая женщина в синем сари, с очень смуглой кожей и зачесанными назад седыми волосами под легким покрывалом похлопывает Амира по плечу морщинистой ладонью и что-то тихо ему говорит.

Дэ снова кричит – так громко, что его грудная клетка отрывается от кровати.

Почему он не просыпается? Не встает? Что его держит?

Зэй оставляет женщину, которая так похожа на него, только меньше и нежнее чертами, чтобы подойти к нам с Буном. Бросив быстрый взгляд на Буна, Зэй становится рядом со мной, лицом к Дэ.

– Судя по всему, проявилось благословение Геры для Амира.

– И поэтому Дэ кричит?

Зэй кивает:

– Благословение Геры – мщение. Амир потерял свой флаг Силы из-за Дэ в последнем Подвиге, а ее благословение в том, что любой поборник, который помешает или навредит Амиру во время Тигля, пожнет последствия в следующем испытании.

Дэ снова кричит – так долго, что у него пропадает голос, а рот остается открытым.

Я вздрагиваю.

– Тише, – бормочет мне Бун.

И Зэй бросает на него хмурый взгляд.

Проклятье богов. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, и у меня начинает кружиться голова.

– Ему больно? – шепчу я.

На лице Зэя проявляется вынужденное беспокойство.

– Нет. Проклятье заперло его в теле. Это делает не Амир. Он это не контролирует. Так просто… есть. – Зэй выглядывает в окно. Вечер уже почти поглотил солнечный свет, сделав небо темно-синим, кроме горизонта на западе, где оно меняет цвет с темно-пурпурного. – Дэ не может спасти того, кого любит.

– Кто это?

– Его бабушка.

Я закрываю глаза от осознания и вида того, что происходит с Дэ. Его бабушка, которую он любит больше всех на свете, сейчас умрет, а он не может добраться до нее. Не может спасти ее.

Крики Дэ становятся яростнее и выше тоном, и сдержанные конвульсии его тела делаются только сильнее, хуже и хуже, из уголков его глаз текут слезы, пока он внезапно не замолкает и не застывает, как мертвый.

Быстрый взгляд в окно подтверждает, что солнце село, забрав с собой день.

Слишком поздно.

Бабушка Дэ умерла.

Он медленно открывает глаза, глядя в потолок несколько долгих, безмолвных мгновений. Потом закрывает ладонями лицо и начинает рыдать.

68

Я… и они

– Я смотрю, ты выжила.

Аид ждет в центре фойе своего дома, когда мы с Буном туда заходим. Он стоит, расслабленно засунув руки в карманы черных брюк; рукава серебристой рубашки закатаны. Почему он так одет?

Его тон и взгляд снова обрели оттенок расчетливой, смертоносной стали. Ни намека на того, кто делился со мной толикой себя в моей спальне.

– Вы оба.

Я никогда не видела Буна таким тихим, как сейчас, когда он таращится на бога смерти.

– Значит, ты тот ублюдок, который подверг жизнь Лайры опасности, заставив играть в эти упоротые игры.

Аид даже не морщится:

– Значит, ты тот вор, который считал, что вошел в мой дом и вышел из него без моего ведома.

Бун хмурится, бросает взгляд на меня, потом снова на Аида, а затем выражение его лица становится хитрым – и более чем знакомым мне. Он что-то задумал.

– Засек, да? – Бун обвивает руку вокруг моей талии и слегка сжимает. – Я просто пытался помочь.

– Я знаю. – Аид даже не глядит на его руку. – Поэтому я и оставил тебе жизнь.

«Ну вот те здрасте».

Я передергиваю плечами, стряхивая руку Буна, ведь он совсем не всерьез ко мне прикасается. Просто парит мозг Аиду.

– Давайте вы познакомитесь, пока я переодеваюсь.

– Нет времени. – Аид щелкает пальцами, и на нас с Буном оказывается новая одежда.

Теперь оба мужчины одеты в черные костюмные брюки и накрахмаленные до хруста рубашки, вот только рубашка Буна белая. Я еще не видела его таким нарядным. На мне черный брючный костюм с широкими штанинами и длинными рукавами, с бабочкой, вышитой блестящей нитью над сердцем.

Я перевожу взгляд с нее на Аида, но он все еще сдержан. Его лицо ничего не выдает.

– Нам нужно… присутствовать… на вечеринке, – говорит он.

Чего?

– Да ты шутишь.

Аид только качает головой, и мы выходим вслед за ним за дверь и, пройдя один дом, вступаем в дом Зевса – да, с молниями и облаками в качестве украшений всего подряд и кучей блеска, вспышек и чрезмерного декора. Ему бы стать дизайнером казино в Вегасе.

В большом бальном зале – и да, у Зевса есть долбаный бальный зал с муралом, нарисованным на потолке, на котором нимфы и херувимы служат ему, и только ему, – нас проводят к стульям у одного из двух длинных, прекрасно украшенных банкетных столов, стоящих напротив друг друга. Мы сидим в самом конце нашего, у открытых дверей, выходящих на террасу. Арес, Нив и девушка, которая, по всей видимости, является ее сестрой, сидят по левую руку от Аида, а мы с Буном – по правую. Я застряла в середине, так сказать. Дэ, разумеется, здесь нет. Артемида сидит за столом одна, без поборника и любимого им человека, и это охренеть как бросается в глаза. А Афродита не сидит рядом с Джеки и молодым человеком рядом с ней. Думаю, это ее брат.

Это кошмар.

Может, я никого не спасла и Гипнос и Морфей до сих пор держат меня в ловушке моего же спящего тела?

Зевс заходит в комнату с Сэмюэлом и его любимым человеком – женщиной примерно его лет. Даже Бун слегка выпрямляется при появлении бога грома.

– Я приветствую наших новых гостей от лица Афродиты, – гремит Зевс. Бог в своей стихии: он принимает гостей, которые явно перед ним благоговеют. – По Афродите сильно прошелся итог Подвига, – объясняет он.

– Это же Тигель, – бормочет Гера подобающе печальным голосом, хотя выражение ее лица никакой печали не отражает. – Она знала риски, когда придумывала свой Подвиг. Не обязательно было делать финал столь ужасным.

Лицо сидящего рядом с Герой Амира краснеет. Он едва может заставить себя смотреть на свою богиню-покровительницу и глядит на пожилую женщину, посаженную с другой стороны от него. Может, это одна из его нянек? Учитывая то, что он говорил про семью, вряд ли это его мать.

Я снова перевожу взгляд на Геру.

Дело в том, что как бы жестоко это ни звучало, но богиня права. Афродита была не обязана вводить в правила смерть в финале. Я понимаю, что боги и богини любят, когда часики тикают, и смерть – это, конечно, стимул, но есть же и другие способы. А что до благословения Геры для Амира… теперь мы все знаем последствия, и никто не будет рисковать даже прикасаться к нему. Вот это гениальный ход с ее стороны.

Зевс бросает укоризненный взгляд на Геру.

– Я буду принимать гостей вместо Афродиты. Мы бы отложили праздник, но, в конце концов, наши «гости» будут находиться здесь всего три дня – до начала следующего Подвига.

Опять всего лишь дни? Ох.

Ну да, я понимаю, у них куча планов и всего месяц времени, но все-таки.

– Сперва я хотел бы поздравить Нив с победой в сегодняшнем состязании, ведь она первая вернулась с сестрой.

Он улыбается ей, но в глазах улыбки нет.

– Твой приз за победу в этом Подвиге – лук и стрелы Эрота – уже в твоей комнате.

– Спасибо, – вежливо говорит Нив. Хотя, судя по выражению лица, хорошие манеры у нее колом в горле стоят.

– А теперь, – продолжает Зевс, – пока мы наслаждаемся роскошной трапезой, я бы хотел, чтобы каждый поборник представил своего любимого человека. – Он машет рукой.

Потрясно. Мой личный кошмар доходит до уровня пыток: публичная речь и попытка объяснить, кто для меня Бун. На глазах у бога, которого я целовала только сегодня утром.

– А надо? – протяжно вопрошает Аид, лениво откидываясь на спинку стула со скучающим выражением лица.

Зевс гневно смотрит сперва на него, потом на меня:

– Ты не можешь хоть что-нибудь с ним сделать, Лайра?

«Ну ни хрена себе речи». Это было просчитанное замечание, чтобы вывести из себя одного из нас – и, возможно, Буна.

Я нарочно копирую ленивую позу Аида и склоняю голову, смотря не на Зевса, а на него, как будто изучая.

– Не знаю. Никто из вас не смог сделать с ним хоть что-нибудь за несколько тысячелетий с тех пор, как его выпустили из брюха Кроноса, – говорю я.

Ртутные глаза Аида пришпиливают меня к спинке стула дикой вспышкой удовлетворения так быстро, что только оставшееся головокружение служит мне знаком: я это видела.

Я прокашливаюсь и с трудом сосредоточиваю взгляд на капризно хмурящемся Зевсе:

– Не знаю, с чего вы решили, что мне, простой смертной, повезет больше.

Зевс выпрямляет спину.

– Начнем представляться, – говорит он, небрежно пожав плечами. – Как вы знаете, любимым человеком Дэ была его бабушка.

Эта грубая нарочитость погружает его слова в чан молчания.

Рима сидит достаточно близко от меня, чтобы я услышала ее шепот:

– Даже не знаю, лучше это или хуже, чем если бы это была девушка Дэ.

Не слыша ее, Зевс машет Сэмюэлу, и тот встает на ноги.

К счастью, не только я не особо проявляю энтузиазм. В комнате царит несколько подавленное настроение, пока каждый из поборников быстро представляет своих. В большинстве случаев никаких сюрпризов. Здесь давняя партнерша Сэмюэла и старший брат Джеки. У Майке – соседка. Триника спасла сына. Женщина рядом с Зэем – его мать, как я и полагала. Жена Диего тоже не вызывает удивления, а Деметра, показывая свою материнскую сторону, уверяет нас, что об их двоих детях заботятся родители Диего. Также здесь муж Римы.

Нив поднимается на ноги:

– Это моя младшая сестра, Нора.

Я медленно наклоняюсь вперед, чтобы Аид не загораживал мне девушку, сидящую прямо рядом с ним. Ей где-то лет двадцать пять, лишь слегка моложе Нив. Та самая Нора? Та, о которой бормотала Нив, типа ее скоро убьют?

Бун тихо свистит мне; остальные едва это замечают, не говоря уже о понимании. Он использует сигналы заложников, спрашивая, что я нашла таким интересным.

Я насвистываю в ответ сигнал «ничего или не важно».

Естественно, это неправда. Нора очень похожа на сестру, только ее рыжие волосы темнее, а глаза скорее зеленые, чем голубые. Что-то среднее. И улыбка у нее милее… Давайте так: она в принципе улыбается.

Нив вздергивает подбородок:

– Наши родные… владеют важным бизнесом в нашей общине. Арес сообщил, что кто-то угрожал, что убьет Нору, если Арес станет царем, но раз уж теперь она со мной… – Ее глаза сужаются, на лице проступает решительность. – Они заплатят за эту ошибку.

Стоп. Родные-бизнесмены Нив – какая-то мафиозная семья, только в канадском стиле?

Сложно представить, чтобы с таким акцентом говорили во время преступлений, но это многое объясняет.

Бун постукивает пальцем по тыльной стороне моей ладони, чтобы привлечь внимание, и вопросительно поднимает брови. Я качаю головой.

Он снова откидывается на спинку стула, а Декс поднимается на ноги и указывает на мальчика рядом с собой.

– Это Рафаэль… Раф, – говорит Декс. – Мой племянник, сын моей сестры, и ему всего десять.

Десять? Такой маленький. Очень хочется закутать пацана в одеяло и спрятать куда-нибудь – или попросить Аида его спрятать, пока не закончится следующий Подвиг. Амир уже слишком молод в свои шестнадцать. Десятилетнего нельзя во все это бросать.

– Мой папа умер до моего рождения, а мама… больна, – искренне говорит Раф, смотря на Декса как на героя. – Tio[6] Декс помогает меня воспитывать.

Что-то мне сложно совместить в голове то, что я сейчас вижу. Декс сейчас чуть ли не в трико с плащом. Как это совпадает с тем, как он состязался до сих пор?

Но привязанность в глазах, когда он ерошит волосы Рафу, несомненная и настоящая. До Тигля я думала, что хорошо читаю людей. Неужели сейчас я неверно читаю Декса?

Бун наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Интересно, а что ты скажешь про меня?

Только не то, что я много лет на него западала.

– Что ты заноза в моей заднице?

– Перестань. А то я покраснею.

Я хмыкаю.

Пауза. Что-то в нас… кажется другим. Проще.

Быстрый взгляд показывает, что Аид слева отвернулся от меня и говорит с Норой. Даже улыбается ей. Без ямочек на щеках, но все-таки он достаточно очарователен, чтобы она широко улыбалась в ответ, явно под впечатлением от встречи со знаменитостью. Видимо, он действительно может успокаивать людей.

Нив симпатичная, но должна сказать, что Нора просто сногсшибательно шикарна: ее безупречную кремовую кожу оттеняют золотисто-каштановые волосы, а улыбка может соперничать с улыбкой Афродиты. Более того, кажется, она не боится Аида.

Наверняка он это в ней оценит.

Я отвожу взгляд и кручу в пальцах ножку бокала.

– Лайра?

Бун пихает мою ногу под столом, я оглядываюсь и вижу, что Зевс пялится на меня и что взоры всех, кроме Аида и Норы, тоже сошлись на мне.

О, похоже, моя очередь. Сколько раз богу пришлось звать меня по имени?

Я встаю, как и остальные, и морщусь, когда стул громко скрежещет по мраморному полу.

– Это… – Я делаю неловкий жест вправо. – Это Бун Рунар. Заложник в Ордене воров, как и я.

Я начинаю садиться, и моя задница уже на полпути к сиденью, когда Афина небрежно задает вопрос:

– Друзья?

На каштановых волосах богини, затянутых в узел, играют золотые отблески языков пламени от жаровен, и она тепло улыбается, как будто я могу ей доверять. Но высокий лоб и напряженные темно-карие глаза выдают ум, который не пропускает ни единой подробности. Впадинка на подбородке говорит об упрямстве, и я уже раньше замечала, как она двигается с тихой грацией бойца. Она – богиня и мудрости, и войны. С ней шутки плохи.

К чему она клонит?

Я делаю паузу, потом снова поднимаюсь.

– Я…

– Да, мы друзья. – Усмешка Буна отражает его суть, и неудивительно, что минимум половина присутствующих усмехается в ответ. Он всегда оказывает такой эффект на людей. Во многом похож на Диониса, несмотря на грубоватую внешность.

Я ничего не говорю. Не могу.

– Тот, кого ты любишь больше всех на свете… просто друг? – Афина явно что-то задумала. Кажется, я начинаю понимать, что именно. – А как же твои родители? – спрашивает она. – Они казались такими любящими по телевизору.

Что. За. Сука.

– Ты действительно клонишь события вечера к этому, Фина?

Я думала, что он не слушает, но сейчас Аид смотрит прямо на Афину.

К сожалению, от этого в ее глазах лишь разгорается интерес. Она изучает меня.

– Любовники?

– Прошу прощения? – спрашиваю я.

Ее улыбка становится хитрой:

– Ты и Бун, разумеется. А ты о чем подумала?

Во мне раздувается та же самая искра раздражения, что втравила меня в дела с Аидом, когда мы только встретились у храма Зевса в Сан-Франциско.

– Я думала, ты про нас с Аидом, – мило улыбаюсь я в ответ. – Нет.

Вспышка удивления в ее глазах стоит того. А вот Аид не реагирует: снова повернулся к Норе, как будто его ничем не побеспокоить.

– Пока, – поясняю я, чтобы посмотреть, что он сделает.

Как оказывается, ничего.

Он явно поглощен тем, что обсуждает с Норой. До такой степени, что Нив ловит мой взгляд, а потом нарочито переводит взгляд на них и самодовольно улыбается мне.

Мне очень хочется заметить, что я спасла ее задницу два Подвига назад. Но нет.

– Бун – самый талантливый из всех заложников, – говорю я на всю комнату, – и местами мошенник. Так что запирайте свои ценности.

– Эй! – протестует Бун. Но я знаю, что это протест против того, чтобы я их предупреждала, а не опровержение самого заявления.

Нора внезапно смеется, но все остальные – помимо Аида – все еще не сводят глаз с Буна и меня.

– Вот это слишком сочная подробность, чтобы ее игнорировать, – говорит Дионис, вступая в разговор. По крайней мере, его интерес кажется искренним. – Есть какие-то истории?

Сотни, но только потому, что я была внимательна. Я поднимаю бровь и смотрю на Буна.

– Какую бы выбрать? Их так много.

Вместо того чтобы испытать раздражение или даже смущение, он смеется мне в ответ:

– Как насчет того раза, когда я пошел за Лакшми в тот музей и забрал штуку, за которой она приходила, раньше, чем она поняла, что я вообще там? – Он оборачивается ко всем: – Я вернулся в логово, и Лайра чуть не лопнула от злости, ведь я стырил добычу другого нашего заложника.

Он слегка пожимает плечами.

Усмешки превращаются в смех, но какого хрена? Как это мы стали сегодняшним развлечением?

Нора снова смеется. В ответ на слова Аида.

В надежде, что на этом все, я опускаюсь на сиденье. Но Бун придвигает мой стул поближе к себе, и я не могу этого не заметить – равно как и того, что его рука покоится на спинке моего стула. Понятия не имею зачем, разве что чтобы помочь мне сохранить лицо. Потом спрошу.

Бун усмехается:

– Лайра так злилась из-за банка, что обеспечила…

Я наступаю Буну на ногу, и он умолкает, смотря на меня горящими интересом глазами.

Я забыла ему сказать, что только Аид знает о том, что я всего лишь клерк, а он чуть не сказал, что я поставила заработок за эту добычу под имя Лакшми, а не под его. Это входит в мою работу. И гарантированно возникнут вопросы.

– Обеспечила что? – спрашивает Майке. Серьезно, они с Дионисом все равно что двойняшки.

Бун прокашливается:

– Она вызвала полицию, чтобы балбес в моем лице пару деньков охолонул в тюрьме, и только потом послала другого заложника меня вытаскивать.

– Может, вместо этого ей надо было учиться у тебя, – говорит Декс. И говорит рассудительно. Раф, сидящий рядом с ним, охотно кивает.

Но я сижу близко и слышу, как скрипит спинка моего стула от внезапной силы в хватке Буна, и его усмешка исчезает в порыве такого сильного гнева, что я моргаю. Я видела его таким только раз, когда один из подмастерьев случайно погиб из-за ошибки, допущенной заезжим мастером-вором.

– Лайра не зря на меня злилась, – говорит Бун. – Этим фокусом я нарушил два главных правила, подвергая риску всех остальных заложников Ордена. Она преподала мне урок, который должен был выучить я. – Он наклоняется вперед с таким острым взглядом, что им можно резать плоть. – И раз уж зашла речь… Пусть богам запрещено вмешиваться в Тигель, но эти ограничения на меня не действуют. Я слышал, что дар предвидения, который ты получил, не так уж офигенно работает. Так что лучше берегись, пока я здесь.

Лицо Декса так напрягается, что он становится похож на разозленную пластиковую куклу.

– Нормально оно работает, раз уж я до сих пор жив и участвую в игре. Мы все играем по-разному. Моему дому не помешают благословения богов, и у меня есть семья… – Он обрывает сам себя, кинув взгляд на Рафа, а потом продолжает: – …К которой я хочу вернуться.

– Так же, как у всех остальных, – огрызается Бун. – И это твои оправдания того, что ты козлишь? Ну, удачно тебе потом жить со своими действиями и решениями, когда все кончится. – Он со значением глядит на Рафа. – Когда-нибудь он вырастет настолько, что будет смотреть своими глазами, а не через розовые очки невинности. – Потом Бун тычет большим пальцем в Зэя, который сидит за другим столом. – Спроси его, если любопытно. Он вырос с отцом, который играл в Тигле так же, как и ты.

Я явно слишком много рассказала Буну, пока мы летели на пегасе. Я издаю тихий свист. Сигнал «прекрати немедленно».

Бун выпрямляется и, моргая, смотрит на меня, а в глазах его я вижу борьбу. Он бы действительно задал Дексу жару, если бы Рафа здесь не было. Сомнений нет. От этой реакции у меня становится тесно в груди. Если бы я не знала – если бы не несла это проклятье, – то подумала бы, что ему правда не все равно.

Я снова издаю свист: сигнал «все хорошо».

Бун сжимает губы в прямую линию, но наконец кивает.

Остальные до сих пор увлеченно пялятся на нас. Ну… Декс пялится злобно.

– Что это было? – спрашивает Афина. Я впервые вижу богиню не в режиме анализа. Кажется, что все ее тело сияет от любопытства. Вот жажда знаний, которую мы все от нее ожидаем.

– Мои воры используют свист, чтобы подавать сигналы друг другу, – отвечает Гермес – и в достаточной степени самодовольно. Опять-таки я вижу, почему богу-посланнику нравится такое элегантное решение.

– Идея Лайры, – говорит Бун остальным. – У нас была тайнопись, но для действия в моменте нужно было что-то еще. Раньше мы использовали сигналы руками и язык жестов, но для этого нужно было видеть человека. А она придумала свист, когда ей было всего шесть.

Мое единственное истинное достижение, как считает Орден.

Я не могу справиться с жаром, поднимающимся по моим щекам. Мной в жизни никто не хвастался. Ни разу.

Это… приятно.

Внезапный смех Норы нарушает тишину и заставляет меня сесть прямее, а значит, еще ближе к Буну. Свет понимания загорается в его глазах, когда он смотрит мимо меня на нее и Аида, а потом снова на меня. Но ничего не говорит.

А потом Зевс, которому явно надо снова стать центром внимания, хлопает в ладони:

– И снова добро пожаловать, гости. Давайте же насладимся пиром.

Ой, вряд ли.

69

Приходи с дарами

Тихий стук в дверь меня не будит. После вечеринки Бун сказал, что хочет посмотреть Олимп, а Аид ушел с остальными богами и богинями, так что мы пошли домой вместе с Зэем и его матерью. Она, кстати, милейшая, хоть и очень робкая женщина.

Я успела только переодеться в пижаму и почистить зубы. Вечеринка продлилась до ночи, и звезды все еще усеивают чернильное небо за моим окном булавками света: их так много, что они освещают эти земли даже без помощи луны.

Нахмурившись, я открываю дверь.

Там стоит Бун, прислонившись к косяку и скрестив ноги, а в его руке Шлем тьмы, который он протягивает мне как подарок.

– Твою мать! – Я хватаю его за руку и затаскиваю в комнату, посмотрев в оба конца коридора и почти ожидая, что за Буном ломится разгневанный Декс. Его нет. Коридор пуст, и я закрываю дверь, прежде чем вихрем повернуться к Буну. – Пламя преисподней, о чем ты думал?

Самодовольная улыбка Буна гаснет, превращаясь в нечто, похожее на обвинение в мою сторону.

– Я думаю о том, что я гребаный вор, Лайра. Как насчет тебя?

Я стою прямо, скрестив руки на груди, прикрытой тонкой пижамой, не совсем забывая о том, что сейчас на мне нет лифчика.

– А что насчет меня?

Бун делает шаг ближе:

– Может, твои навыки не в лучшем состоянии, но, как только этот придурок Декс раскрыл, что объявил на тебя охоту, ты должна была забрать это. – Он поднимает шлем. – И ты это знаешь. Так работает мир – даже здесь.

Он кидает шлем мне на кровать.

– Я не собираюсь играть так. – Я вздергиваю подбородок.

– Декс выживет без шлема. – Бун сжимает кулаки. – А ты можешь не выжить, учитывая, что он способен подобраться в шлеме к тебе. Сама не поймешь, как умрешь.

– У меня и так уже больше инструментов, чем у остальных, – говорю я. – Аида один раз уже наказали за это. Я не буду отбирать их у других только потому, что мне кто-то не нравится.

– Не нравится?! – Бун практически кричит. – Он хочет убить тебя, Лайра.

У меня отвисает челюсть, и я понимаю, что таращусь на него, но то, как он кричит…

Должно быть, Бун замечает мое замешательство, потому что немного успокаивается, глядя на меня.

– Что?

– Ты говоришь так, будто тебе не все равно.

– Это так.

Я резко мотаю головой:

– Это невозможно.

Его плечи напрягаются, и он отводит взгляд.

– Но все равно не в том смысле…

О преисподние.

– Нет, – торопливо обрываю его я, чтобы он больше не сказал ни слова. – Я о том, чтобы волноваться за меня так. Зевс проклял меня, когда я родилась. Я недостойна любви. Меня нельзя любить или заботиться обо мне.

Бун застывает по-воровски, его взгляд скользит по мне так, будто он видит меня в первый раз.

– Это правда?

Я пожимаю плечами.

– Недостойна любви, – бормочет он себе под нос, как будто пытается уложить в разуме смысл. – Это и правда… отстой.

Он меня настолько удивляет, что я смеюсь:

– Да. И правда.

– Кто еще знает?

– Феликс. Аид. Мои родители. – Так называемые. – И всё.

Брови Буна сходятся на переносице.

– Этого не может быть.

– Уверяю тебя, это так.

Он все же качает головой:

– Я всегда восхищался тобой.

Вот как?

– Ты умна, ты видишь то, что не замечают другие, – типа, все в подробностях. Поэтому ты такой хороший клерк.

Бун считает меня хорошим клерком. Пузырик удивленного счастья надувается у меня в груди, но я заставляю его лопнуть.

– Восхищение – это не забота.

– Одно и то же, – настаивает он. – Я даже хотел в пару с тобой на несколько дел.

Я возмущаюсь:

– Ты несешь дичь.

Бун ухмыляется:

– Я серьезно. Но ты всегда отгораживаешься этой стеной с огромной надписью «Держитесь подальше, на хрен» на воротах. Ты держала всех заложников на расстоянии вытянутой руки, так что ни у кого не было шанса узнать тебя. Стать твоим другом.

Я это делала? Я так не думаю.

– Проклятье…

Бун наклоняется – он и правда очень высокий, – смотрит мне прямо в глаза, и я вижу искренность в его взгляде.

– Может, я и не влюблен в тебя, Лайра, и, может быть, это из-за проклятья. Но я бы хотел быть твоим другом.

О.

– Правда? – шепчу я.

На его лице медленно расплывается милая улыбка, и в ней нет ни грана жалости.

– Правда.

Я не уверена, что верю в это. Может быть, это так ощущается, потому что мы на Олимпе. Может быть, это место ослабляет действие проклятья. Не знаю. Ну вот гляньте, как Зэй захотел быть моим союзником. Или как Майке ведет себя со мной, как со всеми остальными. И я точно не невидима здесь. Хотя это может быть из-за Аида. Он плохо смешивается с толпой.

Какой бы ни была причина, часть меня жаждала дружбы с тех пор, как я поняла, что ее у меня не может быть. Я затыкала эту часть, игнорировала и засовывала поглубже, и она сейчас чувствует это. Эту легкость, как будто я вот-вот взлечу.

– Ладно, – говорю я. – Друзья.

Улыбка Буна становится шире и наглее:

– Хорошо. Теперь по поводу Декса…

Я закатываю глаза и пихаю его.

– Мы вернем шлем.

– Выслушай меня. – Бун поднимает руку. – Декс видит в тебе сильную соперницу с опасным богом-покровителем. Его сестра умирает от рака, и, я полагаю, он попросит о ее исцелении, если победит.

Я моргаю.

– Ч-что? – Это правда? – Откуда ты знаешь?

Он смотрит на меня.

Ясно.

– В его понимании ты стоишь между ним и спасением его семьи, – говорит Бун. – Конечно, он хочет помочь родне, но не только: в случае победы он сможет дать своей сестре и племяннику все. – Он указывает вниз. – Богатство, долгую жизнь, благословения… что угодно.

Вместо того чтобы раззадорить, его слова выпускают из меня воздух, как из проколотого шарика, и я будто слышу свист, с которым этот воздух медленно вытекает из меня. Я представляю Рафа и то, как тот смотрит на своего дядю.

– Другими словами… – тихо говорю я, выдвигая подбородок, – у него есть благородная цель, и он сделает что угодно, чтобы ее достигнуть.

Бун несколько долгих секунд таращится на меня, прежде чем развернуться на каблуках, пройтись по комнате, потом развернуться обратно. Он упирает руки в стройные бедра.

– Ладно. Я верну шлем. Я хорошо знаю, что с тобой лучше не спорить, когда ты так выдвигаешь подбородок.

Я чуть не убираю его обратно, но это важный вопрос.

– Хорошо.

В глазах Буна сверкает озорство, и я понимаю, что слегка запуталась. Что сейчас произошло?

– Давай хотя бы сперва опробуем эту штучку. Боги встречаются, чтобы обсудить нечто важное. Стоит подслушать.

Вот это типичный Бун. Прыжок разом, обеими ногами, без плана, просто с абсолютной уверенностью, что каждый раз все получится.

Я понимаю, что он видит мои сомнения, когда склоняет голову, пристально глядя на меня.

– Ты сама знаешь, что хочешь, Лайра-Лу-Ху.

Я закатываю глаза:

– Терпеть не могу это прозвище.

– Знаю. – Он усмехается. – Я его придумал, чтобы оно у тебя было.

Как я и думала.

– Но потом я понял, что оно совершенно прелестно тебя раздражает и обычно позволяет подергать пару твоих ниточек.

Я фыркаю:

– Сомневаюсь.

Но я тянусь к шлему и поднимаю его. Медный, с закрывающей нос пластиной, разделяющей прорези для глаз, он на удивление тяжелый.

– Но в этот раз отдаю тебе должное. Идем послушаем. Может быть, узнаем что-нибудь полезное.

Бун берет шлем из моих рук и надевает себе на голову. И тут же исчезает. Я тянусь вперед, нащупываю твердый, мускулистый живот, прикрытый рубашкой, и как только я касаюсь его, то тоже исчезаю.

Отдергиваю пальцы – и снова появляюсь.

– Ого. Как удобно.

– Но так труднее. – Его голос звучит близко. Очень близко.

– Что именно? – спрашиваю я.

Спустя биение сердца его губы прижимаются к моим. Это милый и целомудренный поцелуй. Я отшатываюсь с шокированным писком и все так же близко слышу низкий смешок.

– О боги, Бун, – ворчу я. – А это еще зачем?

– Я просто… хотел, чтобы это случилось. В знак благодарности за то, что ты меня любишь. – Его голос делается серьезным, и мне жаль, что я не вижу его лица. – Пусть даже это случилось между друзьями.

Прежде чем Аид назвал меня своей поборницей, подобная оговорка могла бы быть болезненной. Вместо этого я чувствую лишь… симпатию. Как будто Бун подарил мне нечто драгоценное.

Я улыбаюсь в ту сторону, где должно быть его лицо.

– Я знала, в кого втрескаться. Ты надежный парень, так?

– Ш-ш-ш… Мне надо поддерживать репутацию.

– Да-да. Идем уже.

Следует небольшая пауза, а потом Бун внезапно снова появляется со шлемом в руках, темные брови напряженно нахмурены.

– Еще одно, прежде чем мы пойдем. Ты знаешь, что говорят про вас с Аидом по всему Олимпу? Что вы любовники.

От этих слов в воздухе повисает напряжение.

Я сглатываю стон. Если бы боги видели, чем мы с Аидом занимались сегодня утром, они бы наверняка знали, что я не против этой идеи. А еще меня всю ночь мучила мысль о том, как я зашла в хижину Буна и подумала, что там Аид. Штука в том, что если оставить чувства к Буну в стороне, то хрен с ним, с будущим: я хочу бога смерти. Даже если это будет быстрая, взаимно удовлетворяющая схватка, я сохраню память об этом.

– И что?

– Боги и так против того, чтобы Аид стал царем богов. Как и смертные, если уж на то пошло. Ты даешь им еще больше причин для ненависти к себе. – Он вздыхает, когда я ничего не говорю. – В этих слухах есть какая-то правда?

Я закатываю глаза:

– Не твое дело.

– Значит, есть. – Он берет шлем под мышку. – Теперь, когда мы официально друзья, учти, что я не собираюсь сидеть на заднице и смотреть, как ты путаешься с богом смерти. У тебя нет с ним будущего, Лайра.

– Я это знаю.

Бун нежно поднимает пальцем мой подбородок, так что у меня нет выбора, кроме как смотреть ему в глаза.

– Может быть, я лучше всех на свете понимаю твою подноготную, твое прошлое, твою суть и что тебе пришлось пережить. К чему ты вернешься, когда Тигель окончится.

К чему он это все?

– Я просто хочу сказать, что теперь, когда у тебя есть друг, может быть, тебе будет проще. У тебя есть будущее в Верхнем мире, к которому ты можешь стремиться.

Будущее, к которому можно стремиться. У меня были планы. Но, может быть, теперь я больше не одна.

Бун пытается поймать мой взгляд.

– Просто подумай об этом, ладно? – Он снова надевает шлем и пропадает. – Идем.

Он берет меня за руку – его большая и теплая ладонь накрывает мою, будто защищая, – и я тоже исчезаю.

70

Поручительства

Невидимость приносит странное ощущение свободы. Как будто я непобедима. Ничто и никто нас не видит, и это значит, что нам и навредить не могут.

Держа меня за руку, Бун безошибочно ведет нас меж домов – не к городу, но к другому краю, к самому последнему дому в ряду. Здание огромно – больше многих прочих, но в остальном совершенно непритязательное, квадратное и сделано из простого темно-серого камня. Резьба в виде двух скрещенных кузнечных молотов украшает верхнюю перемычку ворот во двор.

Бун сигналит мне тихим свистом: «Сюда».

Он тянет меня за дом, где мы поднимаемся по ступенькам, ведущим на ряд террас, пока не входим через заднюю дверь. Неудивительно, что здесь не ставят замки. Тут все на виду.

И опять-таки, кто посмеет ограбить бога или богиню?

Я едва не фыркаю от смеха. Бун, вот кто.

Видимо, он сюда уже ходил, раз так хорошо знает дорогу. Явно был занят, пока я бродила по дому и думала мрачные думы. Он ведет меня по комнатам, напоминающим горные хижины, а точнее, горные хижины богатых людей: много деревянных балок, серого гранита и огромной деревянной мебели.

В конце концов, это же дом Гефеста.

Бог кузнецов, металлургии, плотничества, ремесленников, мастеровых и огня всегда был одним из моих любимчиков. Наверное, потому, что я считаю его богом-аутсайдером, о котором остальные думают в последнюю очередь, – и, возможно, поэтому он такой тихий. Но благодаря ему у Зевса есть молния, у Гермеса – шлем и сандалии, у Ахилла была броня, а у Аполлона – солнечная колесница. Даже лук и стрелы Эрота – его творение.

Гефест талантлив.

А еще храбр. Есть много объяснений, почему ноги Гефеста вывернуты задом наперед, придавая богу отличительную походку. Но я всегда верила, а сейчас, увидев его лично, верю еще больше, что ребенком он защищал мать (кто-то говорит – Геру, другие – нет, но явно одну из богинь) от непрошеных ухаживаний Зевса. Зевс сбросил ребенка с Олимпа. Гефест падал целый день, прежде чем удариться оземь – так сильно, что это чуть его не убило. Бессмертие спасло его, но быстрое божественное исцеление случайно произошло слишком быстро, и его ноги исцелились задом наперед.

Еще один свист. Сигнал «все тихо».

Я сжимаю руку Буна, сообщая, что поняла.

Бун ведет нас в дверь, которая выходит на лестничную площадку, а потом мы ступаем как можно тише, крадясь по балкону, идущему вдоль всей стены дома. Свет струится в ночь из нескольких высоких окон.

Мы мало-помалу продвигаемся вперед, пока не доходим до первого окна. Заглянув в него, мы видим четырех даймонов, стоящих по углам комнаты, и тринадцать богов и богинь, даже Афродиту с припухшими глазами, сидящих за массивным, идеально круглым куском камня, служащим столом для совещаний. Никаких шансов сесть во главе.

Зевс наверняка его терпеть не может.

– Мы собрались не из-за твоего Подвига, – говорит Посейдон Гефесту.

Бог-мужлан откидывается на спинку кресла, скрестив на широкой груди мускулистые руки размером с бревна. Он подходит дому по атмосфере – загорелый, как будто работает на улице весь день, каждый день. Его темно-каштановые волосы обрезаны коротко, но все равно какие-то растрепанные, в пару к нечесаной бороде: то ли он несколько дней просто не брился, то ли это нарочно так. Взгляд проницательных зеленых глаз не сходит с Посейдона.

– Так почему вы с Зевсом собрали нас? – спрашивает Гефест, ничего не выдавая своим бесстрастным поведением.

Два брата обмениваются взглядами, но говорит Посейдон. Это единственный бог, оставшийся без поборника в этой охоте, так что я удивлена, что он вообще сюда пришел.

– Как мы все знаем, – говорит Посейдон, – этот Тигель стал в чем-то… хаотичным.

«Да ладно?!» Я закатываю глаза.

– Что ж, мы все знаем почему, – язвит Деметра.

Каждый из них поворачивается к мужчине, сидящему по правую руку Гефеста. Аид развалился в кресле, закинув щиколотку на колено, и выглядит еще более скучающим, чем на вечеринке. Он поднимает на них бровь:

– А я как отношусь к любому хаосу?

– В этом году ты участвуешь, – указывает Афина. – Никогда в истории Тигля не было тринадцати поборников и чтобы одному из них покровительствовал царь Нижнего мира, у которого уже есть свои владения. Это создает хаос само по себе. Но это не всё. Дело в твоей поборнице.

Аид не шевелит ни единым мускулом.

– Лайра – одна из немногих, кто участвует в этом фарсе под названием «состязание» хоть сколько-нибудь честно, – тихо говорит Аид, что показывает его искреннее раздражение.

Только Афине хватает храбрости наклониться вперед и обратиться к нему:

– Но ты должен признать: похоже, хаос идет за ней по пятам.

При этих словах Аид видимо расслабляется:

– Это не моя вина.

Остальные тоже слегка успокаиваются, хоть и не надо бы. Не уверена, откуда я это знаю. Мне это просто… очевидно.

– Почему эта маленькая смертная так тебе интересна? – спрашивает Зевс.

Лицо Аида мрачнеет, и мне кажется, что остальные коллективно задерживают дыхание.

Афина и Дионис бросают тревожные взгляды в окно, за которым стоим мы с Буном, на прекрасные земли Олимпа.

Впервые в жизни я задумываюсь, а кто именно из них сровнял это место с землей во времена Анаксианских войн.

– Как жаль, что ваши поборники не могут уйти с ее дороги, – говорит Аид. Даже не утруждает себя ответом на вопрос Зевса. Я тайком ухмыляюсь. – Но эти Подвиги и должны быть жестокими – дабы утолить вашу радостную жажду кровопролития. Так что не жалуйтесь – и уж точно не вините меня или Лайру.

Аид медленно поднимается на ноги, возвышаясь над всеми, даже над Зевсом, так что они все кажутся маленькими и жалкими.

– Гефест не будет рассказывать о том, что случится во время его Подвига. Правила не изменятся, если только вы не хотите позволить мне добавить свое собственное испытание. – Он оглядывает божеств и даймонов. Никто не ловит его на слове. – Тогда я предлагаю вам прекращать беспокоиться о моих долбаных делах и заняться своими.

А потом он поднимает взгляд прямо к моему лицу. Пронзает меня этим взглядом. Четко в сердце.

Он знает, что я здесь.

Чтоб меня.

71

Притязания предъявлены

Боги расходятся по всему Олимпу по своим делам. Бун по дороге к дому Аида не снимает шлем, и мы не произносим ни слова. Всю дорогу меня не покидает чувство, что за нами следят, а это невозможно. Но если я права и Аид знал, что я за ними шпионю, это вопрос времени, когда он выкажет свое неудовольствие.

Мы заходим с черного хода, так же как к Гефесту. Если кто-то увидит, как парадная дверь открывается и закрывается сама по себе, возникнут подозрения.

Как только мы поднимаемся на верхнюю террасу, ведущую в дом, Бун отпускает мою руку, чтобы снять шлем. И тут же мы оба становимся видимыми, а Бун проводит ладонью по волосам.

– Этот шлем мне всю красоту портит, – говорит он.

Очень по-буновски. Я не сдерживаю смешок. Забавно, как знание, что ты кому-то небезразличен, меняет восприятие.

– Лучше его вернуть. – Я киваю на шлем.

Бун смотрит на него, потом снова на меня и подмигивает:

– Уверена? Очень полезная штука. – Он корчит рожу. – Гораздо лучше зубов дракона.

– Они уже один раз меня спасли, – говорю я, не подумав.

– Серьезно? Как?

Я скрещиваю руки на груди:

– Расскажу, когда вернешь шлем.

Бун вздыхает:

– Никогда ты не умела веселиться. Ты уверена?

– Уверена. Пока никто не заметил.

Бун прищуривается:

– То есть пока Аид не заметил.

– Да. – Раздраженный рокочущий голос доносится из темных глубин дома. Тут же вспыхивают светильники, освещая Аида, который холоден и спокоен, несмотря на окружающие его завитки темного дыма. – Именно это она и имеет в виду.

Бун делает, вероятно, наихудшую из возможных вещей – шаг вперед, прикрывая меня от Аида собой. От него исходит такое напряжение, что рядом со мной прогревается воздух. В одной руке у него шлем, но вторая сжимается в кулак.

– Это была моя идея.

– Да ты что, – цедит Аид.

Я морщусь от его тона. Он становится тише.

Бун расправляет плечи:

– Я не дам тебе навредить ей.

Сейчас будет неподходящий момент обнять его за это? Вероятно. Я не вижу Аида, но мертвая тишина со стороны бога не говорит ни о чем хорошем.

В попытке прекратить все это, чем бы оно ни являлось, я делаю шаг правее, но Бун смещается вместе со мной. Я беру его за предплечье и слегка сжимаю.

– Он мне не навредит, Бун.

Тот поворачивает ко мне лицо, не сводя взгляда с Аида.

– Ты этого не знаешь.

– Знаю, – говорю я. – Это одна из немногих вещей, в которых я уверена.

Этого достаточно, чтобы Бун посмотрел на меня, а не на Аида.

– Ты никогда раньше не была доверчивой дурой, Лайра.

Со стороны бога доносится животный рык. Звук из потустороннего мира, от которого у меня волосы встают дыбом.

– И сейчас ей не являюсь, – говорю я Буну. – Верни шлем, я пока с ним поговорю.

На его лице появляется упрямое выражение: сжатые зубы и прищуренные глаза; я хорошо его знаю.

– Ни за какие царства Нижнего мира я не оставлю тебя с ним.

Наверное, не лучший выбор слов.

– Иди. – Я слегка подталкиваю его к лестнице, но он не двигается с места. – Все будет в порядке.

– Нет…

Грудь Буна захлестывает дымный жгут, и его тут же протаскивает через всю комнату. Или скорее швыряет: его тело пролетает по воздуху, бьется о стену и падает на пол. Звук его падения раздается одновременно с металлическим звяканьем шлема о мрамор.

В мгновение ока Аид пересекает комнату, его ладонь ложится мне на загривок, глаза пылают.

– Лайра! – кричит Бун, и я боковым зрением вижу, как он вскакивает на ноги.

Аид издает еще один потусторонний рык, его глаза темнеют, как грозовые тучи.

– Не трогай его, – быстро говорю я.

Аид моргает, а Бун бежит в нашу сторону. Между ним и нами вспыхивает стена пламени от пола до потолка. Моего лица достигает жар, пламя ревет и трещит совсем рядом, но это ничто в сравнении с богом, смотрящим на меня в упор.

Но Аид не навредил Буну. Я слышу его сквозь пламя, хотя и не могу видеть.

– Какого хрена, о чем ты думала? – спрашивает Аид, и голос его настолько рычащий, низкий и дикий, что я ежусь.

Пламя преисподних, я была права. Он понял, что я была у Гефеста. Я поднимаю подбородок.

– Я думала, что вор должен пользоваться своими навыками.

– Красть дары и шпионить за богами. Чтоб тебя, Лайра. Они могли убить тебя сегодня.

– Это было бы вмешательство. Даймоны бы им не позволили.

– Еще как, если бы тебя обвинили в нарушении правил, а проникновение в дом бога – это нарушение гребаных правил.

Во мне поднимается злость, не уступающая его, и я цепко беру его за запястье, хотя и не отвожу его руку.

– Бун охренителен в своем деле, и сегодня он хотел добыть информацию, чтобы помочь мне. И еще одно: разве не ты первым предложил использовать мой подарок, – я указываю на зверинец, скрытый на предплечье, – чтобы шпионить за другими поборниками и их покровителями – богами?

Аид издает невеселый смешок, но не отвечает на то, что я сейчас сказала. Козлина.

– Он знает о твоем проклятье?

Я ровно смотрю на него:

– Да.

Глаза Аида сужаются, блестя, как две серебристые щелки.

– Я всегда передам тебе любую важную информацию, которая может помочь тебе пережить Тигель, Лайра.

Он почти… обижается… что я могла подумать иначе.

– Я знаю. Поэтому и должна была так поступить. Тебя уже наказали из-за меня один раз.

Аид чуть отступает, как будто этот ответ удивил его. Потом его пальцы поднимаются с моей шеи, где они лежали, проходят у меня по волосам, и мое тело немедленно реагирует на такое знакомое теперь прикосновение. В глазах Аида что-то меняется, жар перетекает из гнева в… О, ого.

– Ты рисковала, чтобы защитить меня? – спрашивает он.

Я не готова это признать.

– Я использовала подвернувшуюся возможность. Вот и все.

Он смотрит на меня, все еще прижимая к себе одной рукой, как если бы мог измерить глубины моих мыслей и сердца одним взором.

Потом его взгляд медленно переходит на мои губы, и клянусь: в его глазах вспыхивает серебряное пламя.

– Он тебя поцеловал.

72

Что пугает меня больше всего

О… боги… мои… Он видит поцелуй Буна? В метке, которую Аид оставил на мне вместе с даром? Может, как-то его чувствует?

Я хочу сказать, что это был дружеский поцелуй. Но во мне еще хватает гордости, чтобы удержаться от этих слов. Кого я целую – мое дело, а вовсе не Аида, равно как и не Буна. Да, я целовалась с Аидом только этим утром, но мы оба знаем, что на этом все.

Я для него всего лишь поборница, на которую он возлагает надежды на победу в Тигле. Вот и все.

Так почему я не выворачиваюсь из его хватки? Не пытаюсь отойти от него? Не настаиваю, чтобы он меня не трогал? Он послушает, если я попрошу. Я это знаю.

Не отрывая взгляда от моих глаз, Аид медленно опускает голову, и все во мне, каждая моя частичка фокусируется исключительно на нем. На нем – и вихре желания во мне, жажды.

Я хочу этого. Опять.

Боги, я не должна. Но хочу.

Он едва касается моих губ своими, а потом глубоко стонет в поцелуе. Его пальцы впиваются в кожу моей головы, когда он целует меня сильнее. Сильнее и жарче. Это присваивание. Грабеж.

Он хватает меня за талию и усаживает на стол, где мы завтракаем по утрам, раздвигая мне ноги, чтобы притиснуть к своему твердому телу горячо, плотно, не отрывая губ от моих, и пламя у моей спины похоже на тот жар, что мы создаем вместе.

– Это все, о чем я думал во время того фарса в виде собрания, – стонет Аид в мои губы. А потом снова целует, жестко. – О том, чтобы снова попробовать тебя на вкус. Заставить разгореться для меня.

Его губы перышком скользят по моему подбородку до чувствительного местечка за ухом.

– Потому что ты разгораешься, Лайра. Звезды сделаны из огня. Звезды должны гореть.

Его руки на моих бедрах, хватают, притягивают ближе, пока он покусывает мою шею, и я постанываю. Держусь за него и наклоняю голову, чтобы ему было удобнее.

– Я хотел вернуться сюда. Снова это сделать. Тебе. С тобой. Я хотел… – Он отдергивает голову. Теперь он глядит на меня сердито, и на его лице ведут борьбу гнев и желание, и эта смесь обжигает. – А потом ты оказалась за тем окном. Я чувствовал мою метку на тебе. Мою метку. И ты была с ним. Хотя ты моя.

Это обвинение слегка пробуждает меня от дымки желания, в которую я с такой готовностью нырнула. Я моргаю, потом делаю глубокий вдох:

– Временно.

Он отшатывается.

– Что?

– Только пока длится Тигель. Разве не так?

Его лицо застывает, темнеет, и звезды в небе на улице вполне могут быть осколками льда, додающими мне озноба.

– Я никогда не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, – говорит Аид голосом, который царапает мне кожу. – Но не ошибись, Лайра. Я хочу, чтобы ты была моей. Не поборницей. Не воровкой. Не смертной. Моей. – Он рычит это слово. – И ничьей больше.

Он снова целует меня, жестко и властно, а потом, подняв голову, смотрит мне через плечо, прямо в пламя, что не дает Буну подойти к нам, – пламя, которое я считала слишком высоким и интенсивным, чтобы Буну было что-то видно, – и Аид улыбается.

Темной, триумфальной улыбкой вызова.

Мое собственное смущение, желание, жар и все остальное, что вылилось в котел эмоций, бурлящий во мне, сгорает в мгновенной вспышке гнева. Это все было напоказ. Я отталкиваю Аида от себя и спрыгиваю со стола.

– Хочешь, чтобы я была твоей? – спрашиваю я. – Вряд ли ты знаешь, что это значит на самом деле. Да и как бы ты мог? Бог, – фыркаю. – Твоя сила означает, что ты получаешь то, что хочешь, когда хочешь, вечно, но из-за этого ты стал избалованным ублюдком. Твоей? – Мой голос превращается в пронзительный крик, но мне плевать. – Если бы ты действительно так считал, ты бы не целовал меня ради него. Чтобы показать ему. Ты бы целовал меня, потому что не можешь не целовать. Потому что я – единственное, что ты видишь.

У меня было много, много времени, чтобы представить, что это будет за чувство.

Ответная ярость, подобная моей, изгибает губы Аида. Он расправляет плечи, поднимает подбородок – и внезапно становится тем надменным, кипучим, властным богом, которого все меньше и меньше показывает рядом со мной.

– Ты придумала себе представление о тех вещах, о которых ничего не знаешь.

Он отходит от меня. Стена пламени затухает в ту же секунду, когда он приближается к ней. Глянув на Буна, Аид огрызается:

– Держи свои гребаные руки подальше от моей поборницы, если не хочешь проблем. И верни шлем, пока никто не догадался, что он пропал. Ты. Не она.

На секунду мне кажется, что Бун врежет Аиду по лицу, но вместо этого он подбегает ко мне.

– Все в порядке?

Облегчение, что он мог ничего не видеть, не развязывает эмоциональный узел, завязавшийся во мне, как клубок извивающихся змей. Но я киваю.

Бун злобно смотрит на Аида:

– Ты ведешь себя так, будто это я сделал что-то не то, но это не так, и Лайра тоже ни при чем.

Аид останавливается спиной к нам, а Бун продолжает:

– Это ты виноват. У тебя не было никаких причин забирать ее из привычной жизни и швырять навстречу таким опасностям.

Он прав. Это Аид виноват.

А что до причины… Аид ничего не делает без конкретной цели. Впервые с тех пор, как он уверил меня в том, что не зря выбрал меня, но не хотел этим делиться, я чувствую, что мне нужно знать эти причины. Что я заслуживаю это знание.

Аид говорит через плечо, едва повернувшись:

– Прикрывай Лайре спину во время следующего Подвига, Бун.

Зачем? Чтобы я победила для него?

– Я сама могу прикрыть свою клятую спину.

Аид круто поворачивается в полушаге от нас, гневно глядя на меня:

– Я знаю, что ты так считаешь, но именно поэтому ты опасна.

Я отвечаю таким же гневным взглядом:

– Я не опасна…

– Ты пугаешь меня до ужаса, Лайра. – Он становится мертвенно тих, но не от гнева. Эта тишина пугает меня в тысячу раз сильнее. Она похожа на поражение. – Да, – говорит Аид. – Не остальные поборники, не испытания, не боги и их сплетни про нас, даже не этот парень. Ты пугаешь меня, как ничто, что я испытывал ранее. А это о многом говорит.

Потом его лицо искажается новой вспышкой гнева – и мне кажется, этот жар направлен внутрь, на себя, за то, что он это признает. Качнув головой, Аид исчезает в глубинах дома.

А я его отпускаю.

73

Подвиг Гефеста

Мы проводим на Олимпе три дня. Три дня без Аида. Я думаю, он отправился в Нижний мир, поскольку, когда я спрашиваю сатиров, они только пожимают плечами и говорят, что этого бога нет среди нас.

Разве он не знает, что после того, как даймоны забрали его, я была в ужасе, что могу больше никогда его не увидеть? Но он опять исчез, и у меня такое чувство, что я переживаю все это заново. Я понимаю: он злится на меня, но я не выношу, когда он тратит время на всемогущую хандру.

Когда к нам пришли Триника и Амир с просьбой официально присоединиться к нашему союзу, мы согласились. Я ждала, что Аид объявится и будет спорить со мной, ведь ему придется заботиться еще о двоих, но он не появился.

До сих пор.

А значит, сегодня нам с Буном пришлось готовиться к моему следующему Подвигу, который мы будем проходить, без Аида рядом.

В комнате Буна появилась одежда, такая же, как у меня. Только вместо бабочки в центре груди у него на воротнике вышита куколка. Еще у Буна появился собственный жилет и инструменты. Мы оделись. Рано поужинали. А потом собрались в доме Гефеста вместе с одиннадцатью другими поборниками и их близкими.

Я изображаю благоговение, которого не испытываю, когда мы заходим, притворившись, что никогда не бывали здесь раньше. И прекращаю, когда замечаю бледное лицо Дэ. Он сегодня подавлен и тих, замкнут в себе. Декс хлопает поборника по плечу и бормочет что-то, неслышное мне, и Дэ отстраняется.

Дэ не скрывает своего горя. И я не думаю, что ему стоит это делать. Может быть, это заставит богов передумать насчет Тигля. Но, скорее всего, нет. Смерть Исабель не заставила.

– Мы все собрались? – спрашивает Гефест.

Интересно, но с нами нет никого из наших богов. Не то чтобы Аид был где-то рядом, чтобы «собраться» здесь, мать его.

Удовлетворенно кивнув, Гефест поднимает руки, и, начиная от земли, все выше и выше поднимается линия текущего света. И в процессе дом бога превращается в другой мир. Как будто мираж медленно поглощает все окружение, чтобы раскрыть новое. Когда линия миража поднимается над нашими головами, она исчезает в дожде искр, как от удара молота по раскаленному металлу, и мы оказываемся в кругу больших камней в лесу, настолько темном и пустом, что даже ветер в ветвях звучит одиноко.

– Ну… это было нечто, – бормочет Бун. Я смотрю на него, подняв брови, и он пожимает плечами. – Знаю, ты рассказывала о Подвигах, которые уже прошла, и я вроде как был с тобой в процессе еще одного. Но когда ты действительно участвуешь, это ощущается иначе.

– Да ладно.

Нас окружают сосны. Не такие высокие, как секвойи в «Мьюире»: они тоньше и ниже, но достаточно густые, чтобы заслонять свет солнца.

В верхней точке круга толстые стволы поддерживают горизонтальную каменную плиту, образовывая ворота. На каменной перемычке выгравированы два молота, а между ними слова:

СТУПАЙ ВПЕРЕД СМЕЛО.

Я хмурюсь. Почему эти слова кажутся такими знакомыми?

Гефест похож на образцового сказочного дровосека со своей нечесаной бородой и мышцами. Для полноты картины ему не хватает только клетчатой красно-черной рубахи, высоких сапог и топора.

Я провожу рукой по спине, чтобы проверить собственный топор.

Бог скрещивает руки на груди и широко расставляет вывернутые ноги, отчего слегка отклоняется от нас.

– Добро пожаловать на седьмой Подвиг, поборники, и добро пожаловать, гости.

Он говорит это негромко, и потому вся группа подается к нему, пытаясь расслышать все слова.

– Сперва я хотел бы поздравить вас. Вы потеряли всего одного поборника и установили рекорд, пройдя больше половины Тигля и потеряв так мало. Молодцы.

Мне перехватывает горло. Ложась спать, я все еще вижу полные ужаса и боли глаза Исабель, и вряд ли Дэ оценил, что его бабушку исключили из списка потерь, судя по крепко сжатым губам и отсутствующему взгляду.

Не знаю, чего ожидал Гефест. Может, радостных криков и аплодисментов. Мы все в молчании смотрим на него. Кажется, это его не расстраивает.

– Сегодня вы с напарниками будете состязаться со временем, и только со временем.

Ну, хотя бы новый подвох.

– Вы стартуете по очереди. Маршрут не позволит поборникам мешать друг другу.

– Полоса препятствий? – шепчет мне Бун. – Легко.

– Ты не видел предыдущую. – После Артемиды не могу сказать, что я жажду повтора. Хотя Бун не знает про ожог. Он не видел серебристых шрамов на моей руке.

Он посылает мне нахальную ухмылку:

– Я тебя по ней проведу.

Я закатываю глаза.

– Это не полоса препятствий. – Гефест сурово смотрит на нас двоих.

Я, как могу, делаю вид, что пристыжена сообразно моменту.

– Вы будете искать свой путь через этот лес к башне, – продолжает бог. – Внутри, на первом этаже, вы найдете одного из моих автоматонов. Вы должны победить его, чтобы пройти на следующий этаж, где вас будет ждать еще один автоматон. Они все разные. С кем-то придется драться. Другие потребуют иных навыков.

– Похоже на фильм, который я смотрел как-то раз, – шепчет Бун, наклоняясь ко мне.

Гефест бросает на нас еще один укоризненный взгляд.

– Ш-ш-ш, – шиплю я. – Вечно втравливаешь меня в неприятности.

– Не я, – говорит он. – Это все ты. Магнит для неприятностей. – Он обводит вокруг рукой, намекая на то, где мы и чем заняты.

– Мне поставить вас отдельно? – спрашивает Гефест тоном, говорящим, что с него хватит.

Я откашливаюсь:

– Он будет молчать.

– Вечно ты винишь меня, – шепчет Бун. А потом выпрямляется под каменным взглядом Гефеста.

Бог наконец отводит взгляд.

– Когда вы пройдете один этаж, автоматически откроется дверь на следующий. Победит тот, кто покажет лучшее время.

Бун встречается взглядом со мной и подмигивает в своем самоуверенно-наглом стиле, но я не возвращаю ему улыбку. Тут есть еще нечто. Всегда есть подвох.

– Когда команда закончит прохождение, сможет начать следующая. Если вы не сможете завершить маршрут за четыре часа, отпущенные каждой команде, вы не умрете, – говорит Гефест. – Вы будете просто дисквалифицированы из Подвига.

Ну, хотя бы в этот раз смерть не будет дополнительным стимулом. Вот, я знала, что мне нравится этот бог.

– Этажи и без того смертельно опасны, – прибавляет он.

Не важно. Беру свои слова назад.

– Две головы, разумеется, всегда лучше, чем одна, но у вас есть выбор, – добавляет Гефест. – Поборник и его гость могут сотрудничать и проходить командой, или поборник может идти один.

Все до одного в кругу переступают с ноги на ногу, поворачиваясь друг к другу с вопросом в глазах. «Этажи и без того смертельно опасны».

Гефест смотрит на Дэ, выражение его лица смягчается.

– Боюсь, у тебя нет выбора, Ким Дэ-хён. Тебе придется проходить испытание одному.

Дэ дергано кивает.

Среди нас нарастает легкий шум, но Гефест поднимает руку.

– Вы сможете обсудить свой выбор спустя несколько мгновений. Сперва последнее предупреждение. Все, что вам нужно сделать, – это прийти быстрее всех. Как вы это сделаете, вне зависимости от испытаний на каждом этаже, – решать вам. Но вы не можете переходить с одного этажа на другой, не победив или не перехитрив противника на каждом этаже. И в качестве дополнительного испытания: ваши дары не будут работать на маршруте, так что этого обходного пути тоже не будет. – Он опускает руку. – Теперь принимайте решения. Первая пара начинает через пять минут.

Я поворачиваюсь к Буну, уже открыв рот, чтобы изложить все доводы и аргументы, которые я успела составить, но тот прижимает палец мне к губам:

– Даже не думай идти туда одна.

74

Две дороги разошлись в лесу

Я хмуро смотрю на палец Буна, и мне очень хочется его укусить. Но я отстраняюсь.

– Мы не должны рисковать оба, – указываю я.

– Нет.

Я сердито смотрю на него:

– Не упрямься.

Он фыркает:

– Чья бы самая упрямая корова в мире мычала в ответ такой же упрямой корове. И потом, я же говорил, что всегда хотел с тобой поработать.

Я резко выдыхаю. Это был удар ниже пояса, чтобы додать мне теплых мурашек и заставить согласиться, и он это знает.

– Ты бы мог спастись. Мне было бы легче…

– Если с тобой что-то случится, каково будет мне? Особенно учитывая, что я хорош в такой фигне.

Теперь он взывает к моей разумной стороне, сути клерка. Он точно не откажется.

– Ладно. Рискуй жизнью. Мне по барабану.

От медленной ухмылки Буна у меня что-то трепещет в животе. Совсем чуть-чуть. Не как с Аидом, но все-таки, когда Бун решает быть обаятельным, против него сложно устоять.

Гефест поднимает руку, призывая к тишине.

– Первый – Амир, начинает со своей гостьей, Зинат.

Но Амир и женщина, которую он всем нам представлял как свою няню, спорят друг с другом. Она невысокая, но мощная, и мне ясно, что она до сих пор ждет, чтобы Амир слушался ее так же, как в детстве.

– Амир? – вопрошает Гефест.

– Нет, ayah[7], – огрызается Амир, бросая быстрый взгляд на бога. – Я не буду слушать тебя. Не в этот раз. Я спас тебя во время последнего Подвига не затем, чтобы терять сейчас. Я… – Его голос чуть захлебывается, и парнишка отводит взгляд, тяжело сглатывая. – Я этого не перенесу.

Зинат изучает лицо мальчика, которого знала и явно любила с младенчества, а потом протягивает руку и похлопывает его по кисти.

– Хорошо. Я подожду.

Его плечи горбятся от облегчения. Амир наклоняется и обнимает ее.

– Спасибо. Я лучше справлюсь, если не буду за тебя волноваться.

– У тебя всегда было доброе сердце, мой Амир.

Он улыбается. Надменный мальчишка, которого я сперва считала привыкшим добиваться своего во всем, превратился в кого-то совершенно иного. Поцеловав Зинат в щеку, он оставляет ее и уходит через ворота в лес.

После этого мы начинаем выжидать. По крайней мере, я. Гефест не говорит ничего конкретного, но когда звучат имена, то я не сомневаюсь, что мы с Буном будем последними. Как обычно.

Не только Амир решил соревноваться один, чтобы спасти близкого. Зэй поступает так же ради матери. Майке – ради своей соседки, которая старше ее минимум лет на десять.

А Раф спорит с Дексом до последней секунды:

– Я сильный.

По лицу Декса можно изучать, что такое сожаление и целеустремленность.

– Я это знаю, sobrino[8], но твоя мама никогда меня не простит…

– Она хочет, чтобы я был хозяином в доме. Боги выбрали меня в помощь тебе, tio[9] Декс.

Они всё гоняют одно и то же по кругу, пока Гефест не называет имя Декса.

Раф бросается к воротам, но Декс хватает его за костлявую руку. Все его тридцать лет внезапно прорезаются на хмуром лице, пока он тащит племянника к богу.

– Подержишь его для меня?

К моему удивлению, Гефест подхватывает мальчика под мышку, как футбольный мяч, не обращая внимания на тщетно бьющие по нему кулачки, и Декс кивает в знак благодарности, а потом бежит в лес.

– Декс! – Крик Рафа вслед дяде мог бы вывернуть наизнанку даже самое жестокое сердце.

И мне кажется, это самые легкие решения. Все остальные спорят еще дольше. Триника убеждена, что ее сын должен жениться и подарить ей внуков, а он не сможет, если умрет. Она не выигрывает этот спор. Нив тоже не выигрывает спор с Норой.

Диего в итоге выходит победителем из ожесточенных дебатов со своей женой Еленой, настояв, что их детям нужен хотя бы один родитель, если что-то пойдет не так. Поцелуй, которым они обмениваются перед тем, как он уходит без нее… Мне приходится отвернуться, давая им право побыть наедине. Но их любовь – это нечто драгоценное. Нечто редкое. Нечто, за что стоит бороться.

Чувство, которое украл у меня Зевс.

На самом деле каждое сегодняшнее прощание заставляет мое сердце и чахнуть от печали, и согреваться при виде любви в смертном мире. Жестокость наших богов и богинь подсвечивается каждым словом, каждым взглядом, каждым объятьем.

Вот бы весь гребаный мир это видел и делал заметки.

Гостей, не участвующих в испытании, уводят даймоны – явно ждать своих поборников на финише.

«Пожалуйста, пусть все это переживут».

Это эгоистично, но мне кажется, что я не смогу снова смотреть на потерю, подобную той, что пережил Дэ, всего через несколько дней.

Ждать все мучительнее с каждой командой, которую выкликают. Мое сердце не перестает заходиться. Не из-за меня, но из-за Буна. И остальных. Ни сигнала, что кто-то закончил испытание, ни способа узнать, добрались ли они до вершины живыми.

– Лайра, – говорит Гефест. – Твоя очередь.

Что-то быстро. Тринику вызывали всего несколько минут назад. Предыдущие перерывы между уходом команд занимали больше времени. Но, наверное, это логично. Она говорила, что Гефест благословил ее даром изобретательства, способностью видеть и понимать механизмы. Вроде автоматонов. Ее покровитель явно даровал своей поборнице преимущество в своем Подвиге. Легкая улыбка играет на его губах, так что я понимаю, что права.

Бун разворачивается лицом ко мне и протягивает руку:

– Готова, Лайра-Лу-Ху?

Я хотела быть в его команде столько лет. Годами наблюдала, как остальные работают с ним, пока я сидела и занималась бумажной работой.

Но я не хотела, чтобы это было так.

Я должна хотя бы попробовать еще раз.

– Ты мог бы подождать меня…

– Нет. – И Бун шагает вперед, таща меня за собой, пока мы не проходим ворота. Теперь мы не можем повернуть назад.

Вокруг нас царит тишина леса, нарушаемая случайным шепотком ветра в сосновых иглах. Я глубоко дышу и пытаюсь успокоить сердце, найти спокойствие, которого пока не могу достичь. Мы не обязаны побеждать. Мы просто должны выбраться живыми.

Поворот тропинки заводит нас глубже в чащу леса. Не мрачную, но почти очаровательную, полную светлячков, порхающих вокруг нас. И вскоре мы доходим до еще одних ворот. Эти ведут к подвесному мосту надо рвом с темной водой. Ров окружает одинокую башню с зубчатым верхом, похожую на замок.

Как и на первых воротах, тут на перемычке есть резьба. Опять молоты Гефеста – и новые слова:

СТУПАЙ ВПЕРЕД СМЕЛО.

НО НЕ СЛИШКОМ СМЕЛО.

– Так… – говорит Бун. – Зловеще.

Эти слова не воодушевляют – это предупреждение. А последнее предупреждение, вырезанное в камне, закончилось плохо.

Пока мы пялимся на слова, я вспоминаю, откуда их знаю. Один из наших заложников однажды стырил книгу с кельтскими сказками, которую мы передавали из рук в руки. Там была сказка про мужчину, который убивал женщин в своем замке, а его невеста узнала ужасную правду. И узнала, потому что ей был любопытен замок, о котором жених говорил, но никогда не показывал, и она пошла искать его сама.

В итоге любопытство спасло ей жизнь.

По крайней мере, я всегда так это интерпретировала. Наверное, потому и помню сказку. А еще это значит, что я не удивляюсь словам, вырезанным над дверью башни, которые мы видим, перейдя через ров:

СТУПАЙ ВПЕРЕД СМЕЛО.

НО НЕ СЛИШКОМ СМЕЛО.

ЧТОБЫ КРОВЬ ВНУТРИ ТЕБЯ НЕ ЗАЛЕДЕНЕЛА.

– Веселуха, – бормочет Бун. Но его чувство юмора угасло, он перешел в режим «делай дело».

Я медлю, положив руку на старомодный рычаг, и смотрю вверх, изучая каменную башню. Мне не видно окон, щелей или хоть чего-нибудь с этой стороны, чтобы посмотреть, сколько там уровней.

– Что думаешь? – спрашиваю я. – Семь или восемь этажей?

– Похоже на то.

Пережить семь или восемь уровней. Но даже если мы не доберемся до верха вовремя, мы не умрем. Это хотя бы что-то.

Рычаг протестующе скрипит, когда я давлю на него, и мы вместе с Буном шагаем внутрь.

75

Победить, проиграть или умереть

Не знаю, чего я ждала от первого автоматона Гефеста, но, будь я проклята, точно не того, что это будет маленький ребенок из чистого золота, стоящий в центре круглой комнаты.

Дверь закрывается за нами, оставляя пространство, освещенное фонарями и единственным окном с противоположной стороны. Ребенок-автоматон, выглядящий года на три, медленно поднимает мясницкий нож самого зловещего вида, и его миленький ротик изгибается в улыбке, отражающей чистое зло. Он бежит на меня, широко размахивая ножом, а его звенящий радостный смех наполняет комнату.

– Твою мать! – ору я.

Хватаюсь за топор, но я настолько обалдела от убийцы-ребенка, что промахиваюсь мимо кармана. Пытаясь нащупать оружие, я разворачиваюсь и бегу. Между нами с автоматоном встает Бун и пинком отправляет металлического пацана через всю комнату. Тот бьется о стену, но быстро поднимается на ноги и хихикает, прежде чем снова начать гоняться за нами. К этому моменту я уже не пытаюсь добраться до топора. Я не смогу вынести, если придется зарубить ребенка, пусть даже это автоматон.

Уворачиваясь от смертоносного и смеющегося демона-карапуза, я вытаскиваю из жилета бечевку, которую Зэй вернул мне после Подвига Диониса.

Бун видит, что я делаю, и, не говоря ни слова, начинает работать со мной.

Требуется еще один пинок от Буна и наши совместные действия, чтобы еще три раза увернуться от автоматона, прежде чем я наконец могу захватить эту скотину сзади, пока он гоняется за Буном. Я обматываю вокруг него бечевку, пока металлические руки не оказываются плотно прижаты к бокам. Как только автоматон перестает корчиться и с лязгом роняет нож, справа от нас распахивается потайная дверь.

Теперь я понимаю, почему прохождение в одиночку было бы проблемно.

– Неплохо, Керес, – говорит Бун.

Он даже не запыхался. А я – да.

За дверью мы находим ведущую наверх каменную винтовую лестницу, истертую ногами, которые ступали по ней много веков подряд. Когда мы доходим до следующего этажа, дверь туда уже открыта.

Внутри мы обнаруживаем латунную сову, сидящую перед шахматной доской.

Я смеюсь.

Шахматы – единственная игра, которую держат в логовах Ордена. По сути, Орден настаивает, чтобы заложники учились играть, и играть хорошо, утверждая, что стратегическое мышление – главный инструмент для всех воров. Хороших воров, по крайней мере.

И я хорошо умею играть. Как и Бун.

Ха!

Мы с Буном изучаем доску, на которой уже идет игра. Потом мы садимся на стоящие здесь стулья и начинаем работать. Через четыре хода Бун мягко прикрывает мне рот ладонью:

– Прости, но тебе и правда пора взять под контроль эту привычку. Когда-нибудь тебя могут из-за нее прикончить.

Я морщу нос, потом отстраняюсь.

– Знаю.

Завершение игры занимает больше времени, чем мне хотелось бы, – в основном потому, что нам с Буном приходится прекратить спорить над стратегией, – но мы наконец умудряемся поставить сове шах и мат в семь ходов. Распахивается еще одна дверь.

Бун ухмыляется:

– Проклятье, ты хороша. Когда вернемся в логово, я попрошу Феликса сделать нас напарниками.

Он говорит это так обыденно, так прозаично, что я знаю: эта фраза не продумана и не сказана из жалости. Он и правда хочет работать со мной. Он только что поставил галочку рядом с мечтой из моего списка, даже не зная, что это делает.

Вот только…

Почему мне внезапно так сложно представить себя живущей в Верхнем мире? Вдалеке от Аида.

– Хорошо поиграли, – говорю я сове.

Механизм внутри птицы жужжит, когда та поворачивает голову, а потом она издает гудящее уханье, заставляющее меня улыбнуться. Два этажа пройдено, и я чувствую себя более уверенной в том, что мы хотя бы выживем.

Я направляюсь к двери, но успеваю дойти только до основания следующей винтовой лестницы, как позади меня раздается знакомый свист.

Я поворачиваюсь и вижу, как Бун сидит – да, сидит, как будто все происходящее в мире его не волнует, – на деревянном подоконнике, ноги свешены наружу, а на лице цветет ухмылка.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, подбегая к нему.

Потом выглядываю наружу. Мы на третьем этаже, так что до земли метров десять, но ров не примыкает вплотную к стенам башни. Между водой и стеной есть пространство, и оно усеяно копьями, воткнутыми в грязь. Сотни жутковатых наконечников, направленных прямо в воздух, как иглы злого дикобраза.

Бун беззаботно закидывает ногу на ногу.

– Гефест сказал: не важно, как мы доберемся до вершины. Главное – добраться. – Он смотрит на стену. – Думаю, мы шли по сложному пути.

Я высовываюсь из окна, чтобы посмотреть вместе с ним вверх.

Во имя проклятий всех преисподних, он прав. Я вижу наверху семь этажей, судя по количеству окон, а замковые стены отнюдь не неприступны: они из грубого камня, на них везде полно выступов – куча зацепов и упоров, чтобы добраться до вершины.

Это определенно быстрее – особенно для Буна, который, разумеется, фантастический альпинист, – и намного безопаснее, чем встречаться с автоматонами. Это при условии, что я справлюсь. Я не худшая скалолазка, но и не лучшая, и у нас нет веревок.

Бун, кажется, читает мои мысли, потому что он подмигивает:

– Я присмотрю, чтобы ты добралась до верха.

Он это серьезно.

– Подвинься. – Я нетерпеливо машу на него рукой.

Он усмехается и передвигается так, что уже больше не сидит на подоконнике, а повисает сбоку на стене. Я сажусь и свешиваю ноги наружу, потом ищу удобные упоры для рук и ног. Через несколько секунд я уже тоже свисаю на стене замка, глядя вверх, пытаясь вспомнить тренировки и намечая маршрут для первых движений.

– Налево? – спрашиваю я.

– Нет, – указывает он. – Направо. Видишь вон то большое скопление?

– Поняла.

Мы начинаем взбираться. Мое сердце бьется так сильно, что я чувствую пульсацию крови в ушах и висках. Как минимум один раз я вижу свечение из одного из окон наверху. Наверное, Ореол Диего или ожерелье Дэ. И несколько криков доносятся с разных этажей. Я двигаюсь осторожно и медленно, стараясь переносить большую часть веса на ноги, и мы оставляем позади одно окно. Мы подбираемся к следующему подоконнику, когда Бун шепчет:

– Ты напеваешь.

Я обрываю звук, идущий из горла.

– Прости.

Мы молча разделяемся и лезем каждый своим маршрутом вокруг проема.

Когда подоконник уже находится на уровне моего пояса, я делаю паузу, чтобы поискать зацеп для руки. Пока я верчу головой в поисках, какая-то серебряная вспышка вырывается из башни. Она размытая – настолько быстро все происходит. Я понимаю только, что Бун дергается так, чтобы оказаться между мной и тем, что летит в нас изнутри.

Я вижу, как он принимает удар, его большие ладони цепляются за подоконник, а тело сотрясается. Он издает возглас. Громкий.

А потом без паузы тянется ко мне. В попытке отодвинуть меня или убедиться, что я не упаду, – я точно не уверена. Все происходит в одно мгновение. Когда он поворачивается, я внезапно вижу красный потек, уже просочившийся через его рубашку, – широкий разрез у него на груди.

Но серебряная вспышка из башни достигает нас прежде, чем я успеваю хотя бы вдохнуть, – и вот Бун уже в воздухе.

Его лицо искажено шоком, он машет руками, и я тщетно тянусь к нему, хватаясь за воздух, когда он падает вниз.

– Нет! – кажется, кричу я, наблюдая за его падением.

Как будто время замедлилось и его падение занимает вечность.

Капли крови летят за ним, будто дождь, и полный ужаса взгляд Буна не отрывается от моего лица, даже когда он налетает на копья. Я слышу стук, хруст и чавканье от падения даже отсюда.

– Лайра. – Я не могу его слышать, вижу только движение губ. Потом он кашляет, и на них появляется кровь.

Маленький светлячок вылетает из укрытия под деревьями, с любопытством мерцает перед Буном, а тот видит его… и улыбается. Потом он смотрит наверх в поисках меня, как будто хочет, чтобы мы разделили этот момент и нереальность происходящего. Его взгляд не отрывается от меня, даже когда жизнь вытекает из него. Он не отворачивается, пока его голова не склоняется набок и все тело не содрогается на копьях, пронзивших его грудь, плечо и ногу, удерживая его в воздухе.

– Бун! – кричу я – в этот раз точно кричу, когда время неумолимо пускается вскачь. Мой следующий крик длится как будто вечность, и я не умолкаю, пока не срываю голос.

Я глубоко, со всхлипом вздыхаю. Мой вдох прерывается болью, когда размытое серебряное пятно бьет меня из комнаты, тоже едва не сбрасывая со стены. В этот раз я вижу его, через туман слез и боли, – похожее на кнут щупальце из металла, со смертоносным заостренным концом. Эта штука столкнула Буна со стены башни.

В одну секунду топор оказывается у меня в руке, как раз когда щупальце снова наносит удар.

Я обрушиваю на него топор, и лезвие входит в него, пришпиливая эту дрянь к дереву подоконника. А потом я лезу дальше.

У меня нет выбора.

Я не позволяю себе смотреть вниз. Если я снова увижу искалеченное тело Буна, я знаю, что сорвусь. Я должна добраться до вершины. Надо мной пролетает какая-то тень – скорее всего, один из даймонов, – но я не смотрю туда. Я лезу, лезу и лезу, избегая окон, пока не добираюсь до стены с зубцами наверху. Я умудряюсь перебраться через нее с помощью узких щелей между каменными блоками. Мои мышцы горят, сердце разрывается от боли.

Как только мои ноги касаются крыши, я разворачиваюсь, чтобы перегнуться через стену и посмотреть на Буна. Но прежде чем я успеваю увидеть его, сзади меня обвивают чьи-то руки. Аид. Я уверена в этом. Он не дает мне времени снова посмотреть на Буна или хоть как-то среагировать, прежде чем мы исчезаем.

И оказываемся не в лесу. Не там, куда отправили тех, кто финишировал, или там, где их близкие ждали, пока поборники пройдут испытание. Не вернулись на третий этаж, чтобы начать сначала, как я наполовину ожидала, учитывая, что мы сжульничали, чтобы добраться до верха. Даже не в дом Аида на Олимпе.

Когда мы снова появляемся, я стою в кольце рук Аида, моя спина прижата к его телу. Мы в библиотеке. Колонны – не с каннелюрами и не греческие, но выложенные бирюзой и золотом – поддерживают лестницу без перил, идущую с обеих сторон на три этажа вверх под стеклянный купол, через который видно бархатное небо, которое не небо. И книги повсюду.

Я стою рядом с ним в Нижнем мире.

В его доме.

Я в этом уверена.

Он утыкается лбом мне в затылок.

– Лайра. – Его голос – тихий шепот. Нерешительный. Совсем не похоже на Аида.

И это наконец пробивает стену онемения, которой я окружила себя, чтобы забраться на эту сучью башню. И тогда картинка с лицом Буна, когда он падал, его искалеченное, изломанное тело на этих копьях – все это наконец сталкивается с реальностью, в которой – в отличие от последнего Подвига – я больше не могу его разбудить. Нет никакой магии. Он и правда погиб.

Я обмякаю.

И Аид подхватывает меня.

Часть 6. Чистая потеря

Того, что могло быть, уже никогда не будет.

От этого больнее всего.

76

Что я наделала?

Аид поднимает меня на руки и садится в огромное кожаное кресло, усаживая меня на колени и склоняясь надо мной, будто предлагая убежище. Меня охватила неподвижность.

Не онемение.

Боль все еще здесь, пожирает меня. Но я не хочу ни двигаться, ни говорить и уж точно не позволю себе плакать. Я откуда-то знаю, что так станет только хуже.

– Лайра, – бормочет Аид. Он легонько гладит меня по волосам.

Я дышу. Пытаюсь продышаться.

– Не сдерживайся, золотце.

Но я только сильнее захлопываюсь. Я не хочу это чувствовать. Не хочу это впускать. Но что я не могу остановить, так это воспоминания.

Моменты с Буном за двенадцать лет. Моменты, которые я вижу другими глазами.

Нахальная усмешка, дразнящая меня на каждом углу. То, как он пристраивался рядом со мной в очереди за едой – обычно затем, чтобы ухватить что-нибудь с моего подноса.

– Над чем сегодня работаешь? – спрашивал он.

Бун особенно обожал блинчики. Никогда не видела, чтобы кто-то топил еду в таком количестве сиропа. И он смеялся, когда ему попадало за такое расточительство, – приправ в логове было немного, – так что шел и крал еще.

Тот раз, когда он украл ту клятую картину из-под носа у Лакшми, тоже здесь и красочен, ведь он вспоминал об этом недавно.

И новые воспоминания. «Я бы хотел быть твоим другом», – сказал он однажды.

И даже это утро, когда мы просто завтракали вместе.

Он был со мной сегодня утром.

В горле встает ком.

«Дыши».

Он не рассказал этого богам в ту ночь, когда говорил про картину, и в тот раз я подумала, что он просто надо мной издевается, но теперь воспоминание будет преследовать меня до конца моих дней.

«Я украл ее для тебя, Лайра-Лу-Ху. Разве она не будет хорошо смотреться на стене твоей спальни?»

Он что же, пытался быть моим другом даже тогда? Откуда он узнал, что я втайне очень хотела заполучить ту красивую картину? Я никогда об этом никому не рассказывала. Потом Бун показал на еще одну украденную картину.

«А эту мы сможем сбыть».

Не то чтобы я ему поверила – и не то чтобы Феликс позволил ему что-нибудь оставить.

О боги. Я это сделала. Он мертв из-за меня. Мое мычание предупредило автоматона в комнате, и…

– Лайра. – В голос Аида вкралась нотка беспокойства.

– Я не хотела выпускать, – говорю я ему, и голос мой такой же тоненький и мелкий, как я.

– Почему?

– Если сидеть тут и плакать, если поддаться – я не знаю, смогу ли я снова встать. – А это не я. Я та, кто заканчивает дела, кто никогда не останавливается, кто придумывает решение проблем, потому что они все время появляются, а потом еще и еще, пока однажды все проблемы не будут решены.

Только я могу решить и эту.

Руки Аида смыкаются вокруг меня, и мы сидим в тишине. Я не знаю сколько. Он не заставляет меня снова что-то выпускать, и теперь воспоминания приходят быстрее. Мне не заставить их остановиться.

Это все равно что обнаружить, будто из ткани моего прошлого сшили гобелен, который мне было не видно, пока я не сделала шаг назад. Тысяча разных моментов, на которые я не обращала внимания или от которых отмахивалась из-за проклятья.

Тысяча упущенных возможностей.

Мой разум возвращается к воспоминанию о тощем пацане, который объявился в логове, когда мне было одиннадцать. Буну было тринадцать, сплошные локти да коленки, но с намеками на то, каким мужчиной он станет. Он только взглянул на меня, усмехнулся и сказал, что я слишком мелкая для воровки, так что пусть Орден выкинет меня назад.

Боги, он так любит дразниться.

Любил.

Скорбь охватывает мое сердце и крепко сжимает.

Бун так любил дразниться.

Больше – нет.

Как все могло обернуться, если бы я не воздвигла вокруг себя стены, о которых он говорил? Если бы я старалась усерднее?

Теперь мы никогда не узнаем.

Бун мертв.

Я вижу его лицо во время падения с башни.

Оно все вклинивается между всех остальных воспоминаний и с каждым разом бьет все больнее. Бун так и не отвернулся. Смотрел на меня до самого конца.

Он не умер быстро. Не сразу. Он чувствовал эти копья…

Почему я не могу перестать переживать этот момент заново? Надо перестать. Надо все отключить.

О боги…

– Бун. – Его имя шепотом слетает с моих губ.

Я утыкаюсь в Аида, съеживаюсь, хватая его за рубашку и крепко зажмуриваясь.

– Мне жаль, – бормочет Аид. – Мне жаль. – Он утешающе проводит рукой по моим волосам. – Мне жаль.

Его слова – будто ленточка тепла, обернувшаяся вокруг моего сердца, не забирая боль, но утешая, смягчая. Она притормаживает воспоминания, которые я не хочу переживать.

Я все так же утыкаюсь в него.

– Ты можешь найти Б…

У меня в горле встает ком вокруг его имени.

Дыши.

Начни сначала.

– Ты можешь найти его душе хорошее местечко в Элизии? Как ты сделал для Исабель, – шепчу я глухим голосом. – Я знаю, он вор, но…

– Об этом не беспокойся. О нем позаботятся.

Неужели Бун уже здесь? Пересекает Стикс на лодке Харона? Или бредет один по асфоделевым полям?

– Я могу его увидеть?

Аид слегка напрягается:

– Нет. Душам вредно видеть близких так скоро. Это вводит их в замешательство или причиняет боль, заставляет хотеть вернуться. Так души попадают в ловушку в Верхнем мире и становятся духами.

– О. – Я цепляюсь за его рубашку. – Спасибо.

– Не… не благодари меня, Лайра.

Его слова – первое, что заставляет воспоминания остановиться полностью. Я должна быть благодарна. Но хмурюсь, утыкаясь ему в грудь.

– Почему?

– Он был прав. Это я виноват. Ты здесь из-за меня. Он был здесь из-за меня. Я это сделал. – Его голос наполнен виной. – Мне так жаль, Лайра.

Я поднимаю голову. Тусклые серые глаза смотрят на меня, и мое сердце сжимается. Только после того, как меня поджарил дракон и я потеряла Буна, Аид понял, что на самом деле значит для меня участие в Тигле. Но дело в том…

– Я не сержусь на тебя, – говорю я ему.

Аид не может выдержать мой взгляд и отворачивается.

– А должна бы.

– Ты рассказал мне про Персефону. – Я вдыхаю. – Пусть ты не хочешь мне рассказывать, при чем тут Тигель, но я знаю, что ты поступил так со мной не из каприза.

Его взгляд резко возвращается, изучая мой собственный. Что он ищет? Правду в моих словах? Гнев, который, по его мнению, я должна чувствовать?

– Ты ничего не делаешь без особой причины, Аид. Хорошей причины. Или я не права?

«Не говори, что я не права и что ты такой же мелочный, как остальные. Кажется, я этого не вынесу».

Аид тяжело сглатывает.

– Когда-нибудь я расскажу тебе все, и мне кажется, ты согласишься, что это достойная причина. На самом деле я это знаю. Но не уверен, что она уравновесит то, что платить приходится тебе. Я не знал.

Я так и знала. Глубоко в душе. Я здесь не потому, что капризный бог играет со мной просто по приколу или из-за жажды трона. Бун не умер совсем без причины.

При одной только мысли о нем глаза жгут слезы, и я зажмуриваюсь и кривлю лицо, заталкивая их обратно. Я пытаюсь сосредоточиться на Аиде, на том, как он меня отвлекает.

– Почему ты не можешь сказать сейчас? Может, мне станет легче от этого.

Аид качает головой:

– Сейчас слишком опасно. Но если ты победишь, я… – Он осекается.

Я заставляю покалывающие глаза открыться и уставиться на его подбородок.

– Ты – что? Скажи мне.

Он выпрямляется с внезапно напряженным выражением лица.

– Если ты победишь… – Теперь Аид смотрит прямо на меня, и я чувствую, как сквозь него проходят эмоции. – Если ты победишь, я смогу спасти Буна.

77

Сила владыки

У меня расширяются глаза.

– Что? – Это слово срывается с моих губ. – Что ты сказал?

– У царя или царицы богов, и только у такого бога или богини, есть возможность делать новых богов из смертных. Если ты выиграешь Тигель, я…

– Будешь царем, – шепчу я. – Постой. Ты ведь уже царь. Ты не можешь сделать этого и так?

– Я царь Нижнего мира, не царь богов. Мне пришлось бы передать все свои божественные силы вместе с титулом этому смертному, чтобы спасти его.

Я сникаю. «Что ж, значит, это не вариант».

Аид убирает прядь волос с моего лба.

– Но если ты победишь, я смогу сделать его бессмертным. Я смогу сделать его богом. Сегодня Подвиг выиграл Сэмюэл. У всех победителей по одному Подвигу, включая тебя. Тебе нужен еще всего один или два. Время есть.

Надежда – особенное, ужасающее, болезненное чувство. Она быстро наполняет меня. Аид сможет спасти Буна. Он сможет спасти его. Мне надо только победить.

Аид медленно выдыхает, бормоча какие-то слова, которых я не разбираю, но они очень похожи на молитву. А этого не может быть. Кому мог бы молиться Аид?

– Ладно, – шепчу я.

Он замирает:

– Ладно?

– Я выиграю. – Попытки для тех, кто ожидает проигрыша. У меня нет выбора. Теперь я должна победить. Ради Буна. Наверное, мне стоит перенять немного его наглой уверенности. Мне она точно пригодится.

Жаль, что его нет здесь, чтобы показать мне как.

Руки Аида плотнее смыкаются вокруг меня, когда он поднимает голову, рассматривая мое лицо.

– Ты уверена? Путь к победе опасен.

– Знаю. Но ради Буна… и ради твоей причины, какой бы она ни была, я смогу это сделать.

Он снова всматривается в мое лицо, как будто не до конца верит мне.

– Даже при том, что я не скажу тебе всего?

– Да. – Эта часть проще, чем должна бы быть. – Я доверяю тебе. Ты раскрылся мне, и я доверяю тебе.

Его брови гневно сходятся на переносице.

– Твою мать, Лайра. Я…

Он качает головой.

Аид, у которого нет слов, – то еще зрелище. Я хочу намотать его бледный локон на палец, убрать со лба. Я не делаю этого.

– Только… обещай мне, что ты спасешь Буна, если я выиграю.

– Клянусь рекой Стикс, что если ты выиграешь, то я верну Буна, – говорит он торжественно.

Я знаю, что это крайне серьезная клятва для богов. Нерушимая.

– Хорошо.

«Держись, Бун». Сомневаюсь, что он может меня услышать, но все равно говорю это для него. «Мы идем».

И вот тогда до меня доходит… Зэй, Майке, Амир и Триника. Мои союзники. Что мне делать с ними? Вместе мы пытались просто выжить. Дело было не в победе.

Решаем проблемы по мере их поступления. Достаточно быстро наступит завтрашний день, чтобы разобраться. Может, они поймут, если я объясню.

– Спасибо. – Я тянусь обнять Аида, но, как только поднимаю левую руку, мой живот пронзает боль. Я вскрикиваю, складываясь пополам, рука дергается к источнику боли.

– Лайра? – Тон Аида становится резким. – Что случилось?

– Я… – Я отнимаю ладонь от живота, и она покрыта ярко-красной кровью. Я тупо смотрю на нее.

– Сука. – Аид выплевывает это слово. – Как вышло, что тебя ранили?

– Я ранена? – спрашиваю я в тот же момент. Я не помню, как могла пострадать, – может, из-за того удара, когда автоматон пытался столкнуть и меня, – но после падения Буна все казалось нереальным.

В мгновение ока Аид укладывает меня на диван. Я не могу выпрямить ноги, потому что это растягивает рану, которую скрывали адреналин, шок и скорбь. Но теперь перестали. Аид осторожно задирает мою рубашку, потом снова ругается, а я в ужасе смотрю на зияющий разрез у меня на животе. Аид проверяет мою спину, и одного его мрачного взгляда хватает, чтобы понять, что щупальце, скорее всего, пробило меня насквозь.

– Я приведу Асклепия, – говорит он.

– Нет! – Я хватаю его за запястье, но в основном потому, что не хочу, чтобы он уходил. – Он не может меня лечить. Я не выиграла этот Подвиг.

Длинный ряд ругательств, слетающий с губ Аида, заставил бы покраснеть и демона.

– Ладно, – говорит он. – У меня здесь есть души, которые раньше были врачами. Харон! – рявкает он, срывая плед со спинки дивана и разрывая его пополам.

Та часть сознания, которая начинает потихоньку мутнеть от потери крови, отмечает, что в Нижнем мире есть пледы. Что кажется странным. Здесь ведь и так тепло, верно?

Спустя мгновение паромщик уже стоит в одной комнате с нами. Он одним быстрым взглядом окидывает всю картину.

– Асклепий не может прийти. – Аид прижимает ткань к моей ране, и я кричу от резкой боли. – Если придется, тащи сюда всех проклятых богами врачей, – приказывает он.

Харон не задает вопросов. Просто выходит.

И это последнее, что я вижу, прежде чем меня поглощает забытье.

78

Вверх – это куда?

Я знаю, что он придет. Я знаю – и не могу этому помешать.

Потому что стоило мне вырубиться, как я оказалась заперта в кошмаре, переживая один и тот же момент снова и снова, и пусть какая-то часть меня знает, что это сон, все кажется таким реальным. Каждый раз.

Я поворачиваю голову и вижу, как какая-то серебряная вспышка вырывается из башни. Она размытая – настолько все происходит быстро. Я понимаю только, что Бун издает возглас, а потом оказывается в воздухе.

Его лицо искажено шоком, он машет руками, и я тщетно тянусь к нему, хватаясь за воздух, когда он падает.

– Нет! – кажется, кричу я, наблюдая за его падением.

Меня трясут за плечи.

– Лайра!

Но я не просыпаюсь. Я все еще заперта в кошмаре.

– Нет! – кричу я, наблюдая за его падением.

Как будто время замедлилось и его падение занимает вечность.

Полный ужаса взгляд Буна не отрывается от моего лица, даже когда он налетает на копья.

– Лайра! – Меня снова грубо трясут, выдергивая из кошмара, и я возвращаюсь в здесь и сейчас. Мое резкое дыхание вырывается хрипами и всхлипами, пока ужас того момента отступает.

– Бун, – хнычу я.

– Лайра? – Голос Аида доносится откуда-то издалека.

Я хмурюсь. Я знаю, что проснулась. Где я? В моей комнате, сплю?

Нет, не там.

Но глаза не открываются, как будто на них положили мешки с песком.

– Ты почувствуешь укол, – говорит мне его голос сквозь темноту, замешательство и какое-то неясное осознание, сквозь которые я пытаюсь пробираться.

Что-то слегка колет мое предплечье, и за этим следует волна боли, как будто этот укол напомнил всем остальным нервам в моем теле, что надо проснуться. Бок болит тупо, но ужасно, а остальное тело…

– Ай.

– Тебе больно? – кажется, спрашивает меня Аид. Потом: – Почему ей больно? – вопрошает он совсем другим голосом, и, надеюсь, это обращение к кому-то другому.

– М-м… Жарко. – Почему мне так жарко? Я так потею, что все тело липкое, а волосы вымокли.

Прохладная ткань прижимается к моему лицу.

– Я знаю, – говорит Аид. – У тебя инфекция, а поэтому лихорадит.

Инфекция? От чего?

Видимо, я спрашиваю, потому что Аид отвечает:

– Та штука, которая столкнула Буна со стены, видимо, прошла мимо тебя.

Та штука, что…

Бун.

Это реальность. Это был не кошмар. Он мертв. Слезы текут из моих до сих пор закрытых глаз, пусть я и пытаюсь их удержать.

– Нет, нет, нет. – Слова скомканы, я пытаюсь свернуться в комок.

Но руки снова оказываются на моих плечах и не пускают.

– Не двигайся, золотце. Ты порвешь швы, а еще ты вся в проводах.

Провода. Швы. Потому что я ранена.

Теперь я помню. Кровь. Боль. Аид в панике.

Я заставляю глаза открыться и смутно вижу подбородок с густой щетиной.

– Тебе… надо… побриться.

– Что она сказала? – спрашивает еще один голос.

Я хмурюсь и тянусь пощекотать подбородок.

– А… боги… бреются?

Аид склоняет голову, чтобы осмотреть меня, и его брови практически смыкаются, а я несчастными глазами таращусь в ответ.

– Она бредит.

– Кто сказал? – вопрошаю я. Или пытаюсь.

В уголках серых глаз появляются морщинки. Аид качает головой:

– Если богов можно убить, ты станешь мне смертью, звезда моя.

– Мне нравится, когда ты меня так называешь. – Я сказала это вслух?

Он снова хмурится. Видимо, да.

– Она точно бредит, – говорит Аид.

Правда? Вообще-то мне лучше. Одно то, что я его вижу, помогает. Я опускаюсь на подушку и не отрываю взгляда от его лица. А потом приходят воспоминания, следуя по пятам за усталостью.

– Мы можем… спасти его? – бормочу я.

Это ведь было по-настоящему? Если я одержу победу, Аид сможет спасти Буна?

Он отпускает мои плечи, берет мою руку в свои и прижимается губами к моим костяшкам. Но не смотрит на меня.

– Конечно. Но сперва нам нужно, чтобы тебе стало лучше.

Почему это звучит как-то не так?

Сон снова утягивает меня под свою гладь, становясь тяжелее, тяжелее и тяжелее.

– Нам нужно… спасти… Буна.

Лицо Аида размывается, и я тону.

* * *

– Нет! – кричу я, наблюдая за его падением.

Оно занимает вечность.

Полный ужаса взгляд Буна не отрывается от моего лица, даже когда он налетает на копья.

– Бун! – снова кричу я.

– Лайра! – зовет меня Аид, возвращая к себе.

Аид, который был со мной каждый раз, когда я просыпалась от одного кошмара и проваливалась в другой. Аид, который не отходил от меня.

Я прекращаю брыкаться во сне, по-прежнему тяжело дышу, но худшее позади. Я не знаю, сколько раз я все это переживала заново. Кажется, что тысячу. И, боги, как же мне хреново.

– Бун мертв, – умудряюсь прошептать я, хотя в глотке сухо, как в пустыне Мохаве.

– Я здесь, Лайра-Лу-Ху, – говорит Бун где-то вблизи.

Я хнычу при звуке голоса, произносящего мое имя. Мое сердце спотыкается. Это сон. Галлюцинация. Или Морфей сыграл жестокую шутку, дразня меня.

– Я настоящий, – говорит Бун. – Не будь трусихой. Открой глаза и посмотри.

На это нужны чудовищные усилия, как будто мои веки заварили накрепко, но я умудряюсь их приоткрыть. Я лежу в тускло освещенной комнате. Подключена к пикающим аппаратам смертных. Тело все еще в огне – нехорошем – и до сих пор пипец как болит, и в целом я чувствую себя как ходячий мертвец. Или лежачий мертвец в моем случае.

Но мне плевать.

Аид сидит рядом с моей кроватью, держа меня за руку.

А Бун стоит в изножье… смотря прямо на меня со своей широкой нахальной усмешкой.

– Привет, – говорит он.

79

Перепробуй все

У меня вырывается смех от чувства, среднего между облегчением, шоком и радостью. Вот только от этого живот вспарывает болью, и я морщусь.

– Не смеши меня.

Он фыркает:

– Я просто сказал «привет».

– И ухмыльнулся. – Мое лицо перекашивается, я сдерживаю слезы. – Я не думала, что снова увижу это. – Бросаю взгляд на Аида. – Ты упросил Зевса сделать его богом? Мне теперь не надо побеждать?

В ответном взгляде читается тысяча оттенков сожаления.

– Я попросил. Он не станет этого делать. Даймоны сказали, что это вмешательство в Тигель, – говорит Аид.

Я хмурюсь.

– Но… – Я присматриваюсь к Буну, и… О боги… Он полупрозрачный. Не как Бун во сне. Это иначе. Он призрак. Душа.

Он все еще мертв.

– Ты сказал, что ему лучше сейчас не видеть меня. – Шепот дается с трудом, обвинительный тон относится к Аиду, но я не свожу взгляда с Буна.

– Я был тебе нужен. – Бун качает головой. – Ты все время звала меня во сне. И я пришел.

– Но что, если ты придешь в смятение? Что, если ты захочешь вернуться и попадешь в ловушку? – Мне надо встать и вытолкать его из комнаты.

– Все в порядке, – говорит Бун.

Аид делает жест в сторону – кажется, прячет его от меня, – и Бун бросает взгляд на бога.

– Я не могу оставаться здесь слишком долго. Ты должна выслушать меня.

Мгновение я борюсь с переполняющим меня буйством эмоций, а потом умудряюсь кивнуть.

– Ты должна сделать для меня кое-что, Лайра.

Я киваю, и от этого у меня кружится голова.

– Я знаю. Победить.

– Нет. – Он качает головой. – Я прошу тебя сражаться за себя. Я не хочу увидеть тебя здесь, внизу, рядом с собой. Пока нет. Ты меня поняла? Хватит волноваться за меня. У меня все в порядке. – Его улыбка разом и настоящая, и натянутая. – Более чем в порядке. Но ты погибнешь, если не отпустишь меня и не постараешься жить.

– Нет…

– Отпусти меня. Я увижу твое лицо снова лет через восемьдесят, после того, как ты проживешь долгую жизнь. – Он начинает таять в воздухе.

– Бун…

– Обещай мне, что будешь жить, Лайра. – Его голос доносится откуда-то издалека. – Обещай.

– Обещаю. – Я сглатываю. – И мы увидимся раньше, чем через восемьдесят лет. Я выиграю Тигель. Считай, уже выиграла.

Бун снова качает головой. Кажется. Я уже едва вижу его.

– Живи за нас обоих. Этого будет достаточно.

Я больше не вижу его.

– Восемьдесят лет, Лайра-Лу-Ху, – шепчет его голос вокруг меня. – Я буду отсчитывать дни.

А потом он уходит. Я чувствую, когда он уходит.

Я зажимаю свободной рукой рот, сдерживая готовые вырваться рыдания.

Аид кивает кому-то, и я в первый раз осознаю, что здесь есть еще один человек, который мне неизвестен. Он втыкает шприц в мою капельницу и нажимает на поршень. И тут же мою кровь наполняет тепло, поднимаясь от руки к груди, а потом проникая по всему телу.

Я поворачиваю голову и гляжу на Аида, хотя мои веки уже тяжелеют.

– Зачем? – шепчу я.

Он кривится:

– Может, теперь ты позволишь себе поспать и выздороветь… и сражаться.

Ради меня. Он привел Буна сюда ради меня.

– Спасибо… – Я не уверена, что добираюсь до «тебе», прежде чем снова отключаюсь.

* * *

Кошмары больше не приходят. Скорее, я заперта в собственном теле, утопаю в жаре и боли. Время от времени я умудряюсь всплывать на поверхность, чтобы вдохнуть. Что бы они ни пытались сделать, это не работает. Мне не становится лучше.

Но теперь я хотя бы держусь.

Голос Аида становится моим якорем.

Его прикосновения. Даже когда я очень глубоко, я чувствую его рядом. Когда я ближе к поверхности, он всегда неподалеку.

Один раз, когда у меня получается всплыть и открыть глаза, он с кем-то ругается. С Хароном, кажется, хотя тот, второй, стоит в дверях, и свет бьет ему в спину. В другой раз Аид спит, сидя в кресле, с запрокинутой головой. Он выглядит ужасно. Истощенный, с фиолетовыми мешками под глазами. Я и не знала, что боги могут так выматываться. Я тянусь к нему, но уже снова тону.

80

Единственный слышный мне голос

Ощущение свежести омывает меня во тьме и тянет в сознание.

– Что… – слышу я себя издалека.

Будто прохладный бриз с залива в жаркий летний день, оно снова проносится по мне. Пробиваясь сквозь жар лихорадки. Не уничтожая. Но это первый намек на облегчение, который я чувствую с тех пор, как оказалась заперта в собственном теле.

Через это облегчение, извиваясь, как червяк, просачивается беспокойство. И кажется, я хмурюсь, потому что с чего бы мне беспокоиться? Это же… облегчение.

– Работает? – Голос Аида тоже слышится издали.

Что работает? Они пробуют еще одно лекарство? Еще один способ лечения?

– Только не новая ледяная ванна, – пытаюсь сказать я, но мои губы не двигаются.

Это была агония. Огонь и лютый холод одновременно.

Еще один приток прохлады, как будто облегчение находится внутри меня. В моих венах.

Потом еще один, но больше похожий на волну, проносящуюся во мне, и я выдыхаю это облегчение. И меня слышно. Я знаю, потому что в голове это громко.

Но все же у меня в животе скручивается темная эмоция. Сомнение? Ужас? Надежда?

Непохоже, чтобы это все чувствовала я.

– Кажется, работает, – говорит кто-то. На сей раз ближе.

Или я ближе к сознанию. Уменьшающийся жар и боль возносят меня на седьмое небо. Пожалуйста, пусть это не прекратится.

– Лайра? – Голос Аида пронизывает тревога.

Я хочу ему ответить, сказать, что все в порядке. Больше чем в порядке, но мне до сих пор сложно заставить работать рот и глаза.

– В чем дело? Это ее убивает? – Паника в его голосе была бы очаровательной, если бы не охватывала мое сердце и не сдавливала его. Как будто его паника питается мной.

Я пытаюсь дотянуться до него, до его руки, но еще не могу двигаться. Тошнотворная усталость по-прежнему пытается меня утопить.

Еще одна волна благословенной прохлады.

Я умудряюсь заставить работать губы:

– Аид.

– Я здесь. – Его голос звучит… измученно. – Я здесь, Лайра.

Его рука обхватывает мою, привязывая меня к реальности, и одно это простое прикосновение кажется райским блаженством.

– Мне уже лучше, – пытаюсь сказать я. Смутно понимаю, что вместо слов выходит белиберда.

Меня бьет еще одним зарядом беспокойства.

– Помоги ей! – приказывает Аид кому-то как истинный царь Нижнего мира. Столько авторитета. Столько власти.

– Мы должны подождать, пусть работает, – говорит кто-то дрожащим голосом. – Приношу извинения, владыка Аид.

Столько страха. Из-за него. Из-за его попытки меня защитить.

– Аид, – шепчу я.

Он отпускает мою руку, и я протестующе хнычу. Потом его ладони обнимают мое лицо.

– Я здесь, – говорит Аид.

Это касание, его близость, этот голос… Это все, что мне нужно.

Последний приток прохлады втекает в меня, сквозь меня, и мне кажется, что мое тело утихомирили, очистили и перестроили изнутри. Начиная с костей и продвигаясь вовне.

А за ней идет… страх.

Не мой страх. Я не боюсь. Мне легче. Что происходит?

– Спаси меня, Элизий, – слышу я шепот Аида. Мимолетно чувствую его дыхание на своих губах. – Она…

– Мне… лучше, – бормочу я, и меня уже настигает усталость. Но другая. Тот сон, что исцеляет, а не загоняет в ловушку собственного измученного тела. – Намного лучше.

Странное ощущение улеглось, так что это не та эмоция, что пробивает меня насквозь. И она точно не моя. Теперь я в этом уверена.

Шок, облегчение и зарождающееся понимание, за которыми следует окрашенное тревогой, но абсолютно мужское удовлетворение.

Все это проходит сквозь мою грудь, будто молния: вот она проясняет все вокруг своим электричеством, а вот ее уже нет, и я лишь слегка подрагиваю.

Не мои чувства…

Это был Аид. Я чувствовала то же, что и он.

Как?

81

Обещаю тебе

Я хмурюсь. Ладонь Аида все еще лежит на моей щеке. Что-то неправильно. Я так сильно ощущаю его эмоции. У меня галлюцинации? Снова сны?

Кто-то в комнате кашляет.

– Я бы сказал, все прошло поразительно хорошо, Фи, – говорит этот кто-то. Низкий мужской голос. Харон, наверное. Он единственный из всех, кого я знаю, зовет Аида Фи.

Потом тишина.

– Лайра? – спрашивает Аид все еще рядом со мной. – Можешь открыть глаза?

Честно говоря, очень не хочу. Тело как будто уплывает, истощение переходит во что-то вроде странного комфорта.

– Пожалуйста. – Аид никогда не умоляет, но сейчас его голос звучит именно умоляюще.

Я заставляю глаза открыться, щурясь от яркости единственного светильника, и лицо Аида неуверенно проявляется в смутном мареве.

Он коротко выдыхает, и, скорее всего, это слышу только я.

– Хвала мойрам. Я не хотел делать этого, пока ты не пришла в себя.

– Делать… – мне приходится откашляться, потому что у меня в глотке как будто гравий, – что?

Насколько мне видно, в руках Аид держит бронзовый кубок. Он простой, на нем выгравированы двузубец и скипетр.

– Я собираюсь сделать нечто опасное.

Это звучит скверно. Я сдвигаю брови: лицо Аида раскачивается перед глазами.

– Что?

– Тебе не становится лучше, Лайра. Так что я дал тебе немного своей крови.

Мои губы дергаются в попытке улыбнуться. Ихор, золотая кровь богов, знаменитая своей способностью делать… почти что угодно, судя по тому, что рассказывают люди.

– Я… богиня. – Потом до меня доходит то, что он сказал, и мои глаза расширяются, насколько могут, хотя я едва удерживаю их открытыми. – О. Так вот… почему… мне уже лучше?

Аид качает головой:

– Нет. Это было, чтобы ты пережила следующий шаг. Надеюсь.

Следующий шаг? О чем это он?

Он снова поднимает кубок.

О. Точно? Что там в нем?

– Вода из Стикса.

Я моргаю, пока мой разум пытается восстановить то, что я знаю о ней.

– Яд, – шепчу я.

– Поэтому я и дал тебе своей крови.

Теперь все начинает складываться в какую-то смутную картинку. Всего несколько смертных пережили прикосновение к Стиксу. Ахилл был одним из них. Это сделало его неуязвимым повсюду, кроме пятки, за которую его держала мать, когда погружала в воды, и только эта его часть не намокла. Эта полностью смертная точка стала его единственной слабостью.

Ахилл выжил, потому что в нем была божественная кровь? Его матерью была нереида Фетида. Это сделало его в достаточной степени полубогом, чтобы выжить?

Видимо, Аид в отчаянии.

– Мне… настолько… плохо? – спрашиваю я.

Он колеблется, потом кивает.

Я изучаю его лицо.

– Ты… ужасно выглядишь.

Губы Аида кривятся.

– Ты бы себя видела, звезда моя.

– Ого. – Я с трудом вздыхаю, и этот вздох отдается во всем моем теле. Оставаться здесь, рядом с ним, становится все сложнее. – Ну, наверное… тебе… стоит… это сделать.

Но он не делает. Он явно колеблется. Должно быть, это охренительно опасно.

– Если ты умрешь, я о тебе позабочусь, – говорит он мне. Я получаю еще одну молнию эмоций от него. Сейчас я уверена, что это его эмоции. В этот раз – отчаяние. – Обещаю.

Его разрывает на части чувство вины. Так не пойдет.

– Похоже, что… – Я облизываю запекшиеся губы. – Ты… часто… заботишься… о душах… в последние… дни.

Выражение его лица меняется, и мое сердце тяжело бьется от странной комбинации раздражения и нежности на его лице.

– Надеюсь, ты не слишком влияешь на меня, – говорит он. – Вечно бегаешь и пытаешься спасать других.

– Упаси… небеса. – Я пытаюсь усмехнуться, но смешок превращается в кашель, от которого боль вспыхивает во всем моем теле. – Но… не… волнуйся за… мою.

– Что?

– Мою душу. Мне… нравится… здесь, внизу.

– Охренеть, – мрачно бормочет Аид.

– Если собираешься это делать – делай, Фи. – Голос Харона достигает меня через тени. – Давай сейчас, прежде чем сойдет эффект от твоей крови.

Прохладные руки задирают на мне рубашку. Возле моей кожи воздух странно холодный. Я смотрю вниз и издаю стон от этого вида: моя рана не только не закрылась – она выглядит как яма темной плоти, как будто меня проело кислотой. Как Исабель. Только иначе. Черная паутина вен ползет от раны по сереющей плоти во все стороны.

Я не врач, но даже я понимаю, что дело плохо.

– Это будет больно… – Аид даже не заканчивает предупреждение, прежде чем вылить содержимое чаши на рану.

Агония и пламя. В тысячу раз хуже, чем ожог от дракона. Я в жизни не кричала так громко; звук вырывается из моего горла, тело выгибается на кровати, как будто пытается сбежать от самого себя. Аид не останавливается. Он льет больше и больше. Потом переворачивает меня, чтобы вылить еще на выходное отверстие на спине.

Я кричу, пока голос не срывается в хрип, а потом наступает тьма и обрушивает меня в себя так быстро, что это похоже на дикий полет по реке из водопада Аида на Олимпе.

– Нет! Лайра! – я слышу, как кричит Аид.

Но я слишком глубоко в темноте, и в первый раз я проваливаюсь в полное, истинное забытье.

82

Его звезда

Когда я снова открываю глаза, в голове уже не стоит туман и хоть все тело задеревенело и болит от долгого лежания, но никакой другой боли я не чувствую. А еще с меня сняли почти все трубки, так что это тоже к лучшему. Вместо Аида у моей постели сидит Харон и читает любовный роман. Я улыбаюсь. Не думала, что ему такое нравится.

– Хорошая книга? – хриплю я.

Он опускает ее и усмехается мне, а я моргаю. Боги и впрямь невероятно прекрасны.

– Я все спорил, называть тебя Спящей Красавицей или Белоснежкой.

Видимо, река Стикс сделала свое дело, и кровь Аида сохранила мне жизнь. Едва-едва, судя по ощущениям.

Прошло еще несколько дней или… сколько там. Я сейчас не особо слежу за временем. Помню только обрывки, но хотя бы в них не было боли, лихорадки и даже бреда. Только утомление по мере исцеления тела.

– Но ведь обе эти сказки – про смертный сон?

– Отсюда и споры. – Харон кладет книгу на столик рядом с креслом. – Учитывая твою бледность и волосы цвета воронова крыла, я склоняюсь к Белоснежке.

– Гефест может быть охотником.

Харон смеется:

– А Афродита – злой королевой?

Я качаю головой:

– Она не хотела, чтобы все обернулось так скверно.

Я видела, как она плакала до припухших глаз по бабушке Дэ. Эти эмоции были настоящими.

– Хм-м… А прекрасный принц? – Взгляд Харона становится острым, любопытным – и вовсе не праздным. – Похоже, у тебя есть несколько вариантов.

Нет смысла отрицать.

– Один – призрак, который любит меня только как друга. А второй – бог. Вряд ли у любой из этих перспектив есть будущее.

– Не говоря о союзнике, – говорит Харон.

– Тоже просто друг. – По крайней мере, пока ведутся эти игры.

О чем я ему не говорю, так это о том, что Аид был тем камнем, за который я цеплялась в этом водовороте. Визит Буна помог утихомирить мое чувство вины, помог дать мне цель, к которой можно идти, и то, ради чего можно жить. Но Аид?

Он был моим покоем. Он был моей силой. Моей безопасной гаванью.

Вот этого я точно не предвидела. Хотя, возможно, должна была.

– Я еще никогда не видел Аида… безутешным, – признается Харон. – Не настолько.

На минутку я пугаюсь, что высказала мысли вслух или что он умеет их читать. Но когда до меня доходят его слова, по моему лицу разливается жар. Я пытаюсь вести себя как обычно и нещадно с этим не справляюсь.

– Правда?

Харон изучает выражение моего лица.

– Настолько, что я испугался.

Я прекращаю изучать узор на одеяле и всматриваюсь в Харона.

– Испугался?

Он пожимает плечами:

– Он здесь царь, но я не мог заставить его уйти от тебя. Целыми днями. Это первый раз, когда он вышел из комнаты с тех пор, как принес тебя сюда, и мне все равно пришлось его принуждать. Если он сорвется… – Он снова пожимает плечами.

Но смысл мне понятен.

Кардиомонитор пикает быстрее, звук этот резок и очевиден. Ненавижу эти аппараты. Я рывком сдергиваю штуковину с пальца.

Линия выравнивается, и Харон выключает аппарат с не очень-то скрытой улыбкой.

– Ты не думаешь, что у тебя с ним есть будущее? Почему? Потому что он бог, а ты смертная?

Я не хочу заводить этот разговор, так что ничего не говорю.

Но он не отстает:

– Ты не похожа на тех, кто позволяет мелочам себе мешать.

– О чем ты говоришь?

– Что он тебе сказал про Персефону?

Я вжимаюсь обратно в подушку. А это еще с чего вдруг?

– Сказал, что она была ему как сестра. И что ее потеря опустошила его.

Харон отводит взгляд.

– Ну, хотя бы так.

– Что это значит?

Он качает головой:

– Это значит, что он с тобой откровенен. – И пронзает меня подчеркнутым взглядом: – Аид делится информацией по двум причинам: или ты входишь в его очень малый круг, или он использует это, чтобы что-нибудь от тебя получить.

– И какая причина моя?

Харон потирает тыльную сторону шеи.

– Надеюсь, что первая.

– «Надеюсь» – не очень многообещающе.

Харон издает невеселый смешок, но, кажется, он хочет, чтобы я дала Аиду какой-то шанс.

«Моя».

Притязание Аида – его слово – прыгает внутри меня, отскакивая от стенок.

Но то, как он заботится обо мне, ощущается не собственническим желанием обладать своей поборницей.

Я пытаюсь подняться в постели, и Харон берет подушку и осторожно подсовывает мне под спину. И как только я устраиваюсь, из меня испаряется весь боевой дух, и я на секунду закрываю глаза. Я не хочу нырять назад. С меня хватило.

Когда я снова открываю глаза, Харон еще здесь. Он спрашивает:

– Он сказал тебе?..

Щелкает дверь, и я смотрю прямо в ртутно-серые глаза.

Как только Аид видит, что я сижу, из него как будто выходит все напряжение. И меня наотмашь бьет воспоминанием. Кажется, настоящим. Я таращусь на Аида и восстанавливаю память.

Момент среди ночи, когда я выплыла к поверхности сознания после лечения водой из Стикса и в мое поле зрения вплыло размытое лицо Аида.

– Ты можешь меня оставить, знаешь ли, – помню я свой невнятный голос. – Я не собираюсь сейчас умирать.

– Это спорно. – Потом он нахмурился. – Или опять хочешь увидеть Буна?

Его слова пронизаны и раздражением, и искренним предложением.

Я пыталась покачать головой, но тело не желало отзываться.

– Нет. Тебя.

– Тебе нужен я? – Его лицо приняло выражение крайнего удовлетворения. Когда это не раздражает, его надменность даже немного симпатична. – Хорошо. Поправляйся, и, я уверен, мы что-нибудь придумаем. У меня есть планы.

Я не помню, что случилось после этого. Видимо, меня опять унесло.

Но сейчас меня зацепило то, как он сказал про планы.

«Моя. Звезда моя. Планы».

На меня? На нас? Это имеет какое-то отношение к Тиглю? Или он просто дразнился?

Аид заходит дальше в комнату, проходя в свет лампы, и я ахаю.

– Вот сука. – Харон поднимается на ноги. – Настолько плохо?

И я его не виню. Аид выглядит ужасно, явно мрачен, и мне кажется, что для него это вариант показать свое потрясение. Губы крепко сжаты, глаза ввалились на бледном лице. Он похож… ну, на смерть на новый лад.

Аид поднимает бровь на вопрос Харона.

– А ты как думаешь? – спрашивает он голосом, лишенным эмоций.

Паромщик морщится.

– Я чему-то помешал? – спрашивает Аид, и плоский тон становится шелковым.

Харон не смотрит на меня.

– Не особо. Я как раз собирался рассказать ей о том, что она пропустила.

– Я сам, – говорит Аид.

Собачий скулеж раздается из коридора, и за спиной Аида опускается одна из голов Цербера, чтобы заглянуть в комнату одним глазом.

– Привет, приятель.

– С тобой все в порядке? – Это Рус, и мои губы расплываются в улыбке.

– Мне гораздо лучше. Дайте мне еще день-два, и я снова вернусь к Подвигам.

– Нам это не нравится, – я не вижу другие головы, но говорит Цер.

Мне тоже. Но теперь у меня больше причин победить, чем одно лишь избавление от проклятья. Гораздо больше. Мой взгляд переходит на Аида, и внезапно я вижу просто мужчину, который сделает что угодно для тех немногих, кого он любит больше всего.

Аид меняет выражение лица в один миг, но вспышка темного подозрения просачивается в мою душу – вспышка понимания и знания, что оно не мое. Оно идет откуда-то еще.

«Ух ты».

У меня уходят все силы на то, чтобы не ахнуть и не дать изумлению отразиться на лице.

Это было по-настоящему? Эмоции, которые я чувствовала от него раньше. Это были не галлюцинации и не желанные проекции. Они все были настоящими.

Это из-за его крови? Должно быть. Возможно, эффект выветрится. А Аид знает?

И почему он подозрителен? Из-за Тигля? Или, может, из-за того, что мне говорил Харон? Не то чтобы он успел мне много рассказать.

Я перевожу взгляд на Харона, который не смотрит мне в глаза.

– Я лучше вернусь на лодку, – бормочет он. И пожимает мне ногу через одеяла. – Рад видеть, что ты наконец-то в сознании, Лайра.

Они с Аидом обмениваются непроницаемыми взглядами, и Харон выходит из комнаты.

– Идем, Цербер. Оставим их наедине.

Цербер ворчит, но они уходят.

А я слишком занята рассматриванием Аида.

– Где ты был? – спрашиваю я.

83

Слишком поздно

– В Стигийских болотах.

Перекресток Нижнего мира. Там, где души судят и отправляют в разные места в зависимости от того, как они прожили свои жизни в мире Верхнем. Говорят, что Аид лично судит лучшие и худшие случаи и раздает благословения и наказания. Судя по тому, как он выглядит, не надо быть гением, чтобы угадать, что он сейчас раздавал.

– Хочешь поговорить об этом? – спрашиваю я.

По его лицу пробегает рефлекторное отрицание, но потом он делает паузу и облокачивается на косяк.

– Суд был не самым сложным. Этот дух был социопатом и пытал и убил многих без пощады и раскаяния.

Аид пожимает плечами, но я вижу груз, который, судя по всему, на них давит.

Я тихонько жду того, что было сложным.

– Но душа его матери в Асфоделях, и… – Он откидывает голову на косяк. – Она умоляла, чтобы его наказание смягчили, рассказывала про его жестокого отца. Конечно, я все это видел.

– Все было плохо?

Аид выходит из дверей и падает в кресло, где сидел Харон, пододвинув его ближе. Потом он берет мою ладонь в свои, проводит пальцами по линиям.

– Ни одна душа не рождается злой. Есть склонности, пристрастия, но как давление и температура превращают уголь в алмаз, так давление и боль могут превратить душу в нечто ужасное.

А вот и проявляется сочувствие, которое Аид прячет от мира. Он сопереживает этому человеку и тому, что превратило его в чудовище. И его матери тоже.

– Я умею видеть альтернативное будущее, если оно открывается мне: что могло бы быть, случись все иначе.

– И здесь все могло быть иначе?

Он кивает:

– Столько жизней погублено.

Вот что должен выносить царь Нижнего мира.

– Я хотела бы чем-то помочь.

Он ловит мой взгляд, в уголках его губ играет легкая улыбка.

– Правда?

Мне в лицо бросается краска, но я не отнимаю ладонь.

– Да.

На секунду у него на щеках появляются ямочки.

– Да. – Он глубоко и медленно вдыхает, потом резко выдыхает. – Давай сменим тему.

Мне бывает нужно эмоциональное пространство, так что я стараюсь не испытывать обиды от отстранения, которым пронизан его голос. Но я отнимаю у него ладонь и чешу предплечье.

– Остальные боги разозлились из-за того, что меня пришлось ждать?

Аид стонет:

– Давай о чем-нибудь другом?

Это скверный признак.

– Что случилось?

– Они прислали вниз даймонов и Асклепия, – говорит он. – Они поняли, в какой ты форме, после того, что увидели.

С его голосом что-то не так.

– Рассказывай плохие новости. Давай. Срывай, как пластырь.

Он откидывается в кресле.

– Никогда не понимал этого выражения.

Небрежная поза меня не обманывает.

– Значит, у тебя пластырь никогда не приклеивался к волоскам или корочке крови. – Я посылаю ему пристальный взгляд. – Ты тянешь время, Фи.

– Не-а. – Аид качает головой. – Ты не можешь меня так звать.

Я хмурюсь:

– Харон зовет.

– Да.

– Тогда почему мне нельзя?

Он скрещивает руки на груди.

– Звезда моя… тебя кто-нибудь называл упрямой в лицо?

– Ты все еще тянешь время.

Он выглядит скучающим, напоминая мне о ночи нашей встречи.

– Ладно. Я не буду звать тебя Фи. Но вернемся к пластырю… Я навоображаю себе намного хуже. Лучше сказать мне сейчас и покончить с этим.

Он косится направо, на занавешенное окно.

– Они не стали ждать.

Мое сердце рушится к желудку.

– Они провели следующий Подвиг без меня? – Дерьмо. – Кто победил?

– Диего.

Дважды дерьмо. Теперь у него две победы, а Бун рассчитывает на меня.

– Начинай сначала и рассказывай все, – требую я.

Аид проводит рукой по волосам, бледная прядь падает ему на лоб, отчего он выглядит лохматым.

– Проклятье.

– Что случилось с твоей каменной физиономией? – дразнюсь я со слабой улыбкой. – Теперь тебе точно придется мне рассказать.

Он смотрит в сторону, и я понимаю, что он колеблется, но в итоге его лицо принимает мрачно-покорное выражение.

– Ладно.

Я глубоко выдыхаю. Он ведь и правда мог отказать.

– Сэмюэл выиграл Подвиг Гефеста: обошел Тринику всего на две секунды. Его призом стал компас работы Гефеста, который всегда указывает верный путь.

– Три победы добродетели Силы подряд, – говорю я. – Тебе не кажется, что с Подвигами смухлевали?

Аид поднимает бровь.

– Когда это мои родственнички играли честно?

Дело говорит.

– Восьмой Подвиг был у Деметры, – продолжает он. – Она заставила их бежать через Поля Забвения. Если бы они заблудились и потерялись, их настигли бы бури. – После паузы его голос становится мягче, когда он говорит: – Нив не пережила этого испытания.

Мой желудок переворачивается, потом еще раз. Еще один из нас погиб?

Я сглатываю тугой комок скорби, но киваю, чтобы он продолжал.

– Выиграл Диего, и его наградой была Защитная маска Алгея: он может не чувствовать боли. Физической или ментальной Девятый…

Я поднимаю руку:

– Стой.

«Нет. Не говори, что они посмели».

– Они провели больше одного Подвига, пока я была в отключке? – медленно спрашиваю я.

Он кивает.

«Нам кранты».

– Сколько меня не было?

– Почти две недели.

– Две… – Я чувствую, как от лица отливает кровь. Я-то считала, что прошли дни. Внезапно Аид уже стоит рядом и подносит к моим губам чашку с водой. Я немного отпиваю, и это помогает. До моего ранения Тигель шел с перерывами между Подвигами максимум в пару дней. Почти две недели?

Аид ставит чашку и берет меня за руку, как якорь стабильной силы.

– Сколько они провели? – спрашиваю я.

– Ты расстроена, и тебе надо отдыхать. Мы можем поговорить позже…

– Нет. Сейчас. – Я прожигаю его взглядом.

На этот раз бьющий меня разряд эмоций состоит из смеси сожаления и сомнения.

– Три Подвига: восьмой, девятый и десятый.

– Три, – шепчу я.

Три Подвига. Осталось всего два.

– Рассказывай остальное. – Я не уверена, что на самом деле хочу знать.

– Девятый был от Геры. Как богиня звезд, она поместила на небо новое созвездие. Поборники должны были догадаться какое. Мир оставался во тьме, пока они этого не сделали, и она спустила на поборников Фобоса и Деймоса, чтобы было сложнее.

Боги страха и ужаса в кромешной тьме?

– Держу пари, удовольствие было то еще, – бормочу я.

– Рима и Зэй разобрались вместе.

Я позволяю себе секундную улыбку по этому поводу.

– В связке?

Аид кивает.

– Гера дала им разные призы. Зэй получил камень: если его съесть, он защитит от яда. А Риме достался флакон драконьего пламени.

Я вздрагиваю. Мне пришлось иметь дело лишь с наколдованным драконом, и мне было более чем достаточно.

Но хорошие новости в том, что у Зэя и Диего по две победы на каждого. Я все еще могу обойти их. Надо только выиграть последние два.

– А десятый? – спрашиваю я.

– Арес, – отвечает Аид.

Я морщусь. Подвига Ареса я боялась больше остальных. Не могу сказать, что я очень сожалею, что пропустила его.

– Битва?

– Да, он бог войны, так что мысль логичная, – говорит Аид. – Но он напомнил поборникам, что в Древнем мире почти любой бог войны должен был защищать свою общину, свой народ. Его Подвиг был об этом. Каждому был выдан детеныш химеры. Надо было вернуть его в гнездо так, чтобы и детеныш их не искалечил, и их мать не уничтожила Лариссу – город в Греции, куда забрали малышей.

Интересно.

– Сэмюэл сильно пострадал.

У меня перехватывает дыхание:

– Он ведь не…

– Нет, – отвечает Аид. – Пока нет. Я ссудил Зевсу врачей, которые работали над тобой.

А значит, никто из добродетели Силы не выиграл Подвиг, иначе Асклепий исцелил бы его.

– Спасибо тебе за это.

Я делаю паузу, изучая его. Не уверена, что Аид сделал бы это сам. Но ради меня…

«Нет. Глупая идея, Лайра».

Я заставляю мысли вернуться к Подвигам. И почти не хочу задавать следующий вопрос.

– Кто победил?

Он так колеблется с ответом, что может уже и не говорить. Я и так понимаю.

– Диего.

О боги.

– Его награда – копье, складывающееся до карманных размеров. – Голос Аида звучит как будто из какого-то туннеля.

Я закрываю глаза, чтобы сдержать панику, заталкивая отчаяние и ужасную правду поглубже, чтобы не было так больно. Чтобы я могла думать.

Зэй выиграл один Подвиг. Значит, у него два. А Диего… теперь три. Учитывая, что осталось всего два, я могу надеяться максимум сравняться с лидером, и для этого мне надо обойти Зэя.

– Что они делают в случае ничьей? – Я заставляю себя открыть глаза навстречу ответу.

– По ситуации, – медленно говорит Аид. – Но двух победителей они не допустят. Правитель богов может быть только один.

«Сука».

Я хочу кричать это слово. Кричать на несправедливость. Просто… кричать.

Нет. Я сжимаю свободную ладонь в кулак на коленях. Ставки слишком высоки, и я не могу позволить себе тратить время на упоение горем. Я должна думать.

– Все равно я должна попробовать. Еще есть шанс на ничью.

Хмурым взглядом Аида можно дробить железобетон.

– Ты едва сидеть можешь.

Я бросаю такой же хмурый взгляд в ответ.

– Тогда лучше неси свою задницу на Олимп и выиграй мне еще пару дней. Я справлюсь.

Он встает с кресла и проводит рукой по волосам, отворачиваясь от меня. Даже в его напряженных плечах читаются раздумья обо всех способах заставить меня не делать этого.

– Не заставляй меня подвергать тебя еще большим опасностям, – говорит он тоном, которого я не слышала раньше.

Разве он не видит? Если я не сделаю этого, то возненавижу себя.

– Аид. – Я произношу его имя тихо, и его спина напрягается еще сильнее, как будто он готов сорваться. – Пожалуйста. Я должна.

– Твою мать, – бормочет он. Упирает руки в бока, опускает голову, его плечи поднимаются и опадают. – Ладно. Я поговорю с ними.

84

Если доверие не работает, попробуй взятку

Когда ты можешь потерять все, ты начинаешь придумывать всякую хрень, из-за которой тебя покарают.

Этим мы и займемся сегодня вечером. В любую минуту, так-то.

«Мойры, прошу, будьте на нашей стороне, и пусть все получится».

Мы должны быть очень осторожны в своих действиях, чтобы избежать нарушения Аидом правила «Не вмешиваться». И по моей просьбе Аид приводит… гостей… в свой дом. Харон чуть на задницу не шлепнулся, когда Аид ему сказал. Как они смогут войти в Нижний мир и выйти из него без метки, похожей на ту, что Аид дал мне, я не знаю – и не спрашиваю. Но для всех остальных это вечеринка для поборников из разряда «ура, мне стало лучше, давайте наверстаем все, что я пропустила».

Учитывая размеры местного дома Аида, можно подумать, что развлекуха здесь бывает часто. Особняк – это мягко сказано. Замок – уже ближе. Консилиум лечащих меня призраков-врачей настоятельно рекомендует мне гулять, так что я занялась исследованиями.

На данный момент я уверена, что исходила только пятьдесят процентов территории и внесла в список минимум тринадцать спален, две столовые: одну формальную и одну неформальную, под стеклянной крышей. Еще тут есть сауна, массажная, библиотека, куда Аид перенес меня после смерти Буна (и она заставит покраснеть библиотеку сказочного Чудовища), три отдельных жилых помещения в этих стенах и по крайней мере еще три за их пределами: одно на крыше, где я нахожусь сейчас, одно у бассейна и одно в саду, от которого у меня захватило дух. Две кухни внутри: одна для личного пользования Аида и одна большая для местных слуг – и еще одна снаружи. Крытый бассейн и спортзал, пруд под открытым небом, а еще там же бассейн, или, точнее, ряд бассейнов, объединенных в роскошный пейзаж, бурлящий и разнообразный: с мостами, гротами и один даже с пляжными домиками на островах.

Отдыхай, Олимп.

Дом Аида в Нижнем мире буквально кричит об этом.

Когда остальные поборники явятся, их ждет сюрприз. Я почти улыбаюсь, представляя их реакцию. Пышность и роскошь одновременно и бросаются в глаза, и исполнены тонкого вкуса. Как и в пентхаусе, вокруг царит эклектика. Смесь стилей со всего мира.

Но есть и различие – ощущение, что здесь живут. Комнаты и декор не выглядят неприкосновенными, неудобными или показушными. Все помещения здесь… уютные. Мне хочется забраться в каждый уголок и просто наслаждаться: читать, дремать, смотреть телевизор, планировать грабеж.

Аид со мной в каждой из моих фантазий. Я не могу остановить их.

Я жду в жилой зоне на крыше. Отсюда открывается вид на триста шестьдесят градусов: на гору, на которой построен дом, и на земли за этими неземными холмами, полями и реками, над которыми потолок пещеры воздвигнут так высоко, что вполне может считаться небом. Здесь есть что-то типа дня и ночи, в подражание Верхнему миру, но цвета тут ярче. Особенно ночью.

Я вздыхаю, впитывая в себя это зрелище – возможно, в последний раз.

Завтра мы возвращаемся на Олимп во имя одиннадцатого Подвига. Аид выиграл нам время. Даймоны помогли, вернувшись, чтобы осмотреть меня, и согласились, что с последними испытаниями нужно подождать ради участия всех оставшихся в живых поборников.

Аид не сказал мне больше ничего о трех Подвигах, которые я пропустила, несмотря на то что я досаждала ему безостановочно, – плохой знак: мне не понравится то, что я услышу, но это не важно. Я все равно узнаю обо всем сегодня вечером.

Легкий ветерок ерошит мне волосы и ласкает кожу.

В Нижнем мире бывает ветерок. Я представляла себе жгучий ветер, несущийся над горящими полями, – но не здесь, в Эребе, Земле теней. Здесь ветерок прохладен и идеален.

На мне надето не что-нибудь, а сарафан веселого желтого цвета. Я понятия не имею, откуда Аид знает, что я всегда такой хотела. Заложники носят функциональную одежду или такую, чтобы слиться с окружением, когда мы на работе, но нам нельзя оставлять ее себе. И я по-любому никогда не доходила до такого уровня.

Я оглядываю аллеи, стоя у ограждения, и вздыхаю, потому что могла бы оставаться тут вечно и не скучать ни по какому иному месту. Но, возможно, тут дело в боге, который зовет это место домом.

Я чувствую Аида, прежде чем слышу или вижу, как он подходит ко мне. Не его эмоции. Я не ощущала их уже несколько дней, которые он выбил для меня, чтобы я отдыхала и восстанавливалась.

Но теперь между нами появилось напряжение.

Как будто тонкая проволока натянута между ним и мной, и если мы подойдем слишком близко, то искры пробегут по этой проволоке, и мы оба рискуем обжечься. Так что ходим друг рядом с другом очень осторожно.

Мы не соприкасаемся.

Не кидаем взгляды и тем более не пялимся.

Не находимся в одной комнате дольше нескольких минут.

Не пробиваем невидимые стены личного пространства, воздвигшиеся вокруг нас, как стеклянные пузыри.

Мы не намекаем. Не дразнимся. Не искушаем.

И благодаря всем этим неписаным заповедям, начинающимся на «не»… я, мать вашу, тлею от нереализованных желаний.

– Ты все еще намерена это осуществить? – спрашивает Аид.

С тех пор как я перестала постоянно спать, все наши обсуждения сосредоточены на стратегии. На том, как победить в Тигле.

– Да. – Ради Буна. Ради меня. И ради Аида.

– Лайра! – Мы поворачиваемся на крик Майке и видим, как она, Зэй, Триника и Амир поднимаются по лестнице, ведущей на крышу.

Мне не нужно смотреть, ведь я уже чувствую, что Аид исчез. Ему нельзя быть здесь, с поборниками. Ни с одним из них. Не для того, что я задумала.

Майке спешно подбегает ко мне и заключает меня в объятья.

– Хвала богам, – говорит она. – Мы думали… – Она морщится, отстраняясь.

– Хвала Аиду, ведь именно благодаря ему я до сих пор жива.

Она оглядывается вокруг, как будто сейчас найдет его тут.

Зэй уже присоединился к нам и тоже обнимает меня.

– Мы не знали, что с тобой случилось.

– Я сейчас расскажу.

Триника не подходит, опасливо озираясь. Амир стоит рядом с ней. Не то чтобы я участвовала в большинстве из тех Подвигов, на время которых эти двое официально стали нашими союзниками.

– Я рада, что вы вчетвером были друг у друга, пока меня не было, – говорю я.

– Мы скучали, – говорит Амир с мальчишеской улыбкой.

Триника только кивает, но уже без опаски.

Я веду их к большому дивану под открытым небом, подковой окружившему чашу для костра.

– У нас мало времени на разговоры, – говорю я им. – Остальные придут где-то минут через пятнадцать.

Зэй слегка отклоняется назад:

– Остальные?

– Я пригласила сюда всех поборников.

Четверка обменивается взглядами.

Майке хмурится:

– Что-то это плохая идея.

А ведь она обычно оптимистка.

Я издаю нечто похожее на смешок, но не могу не скорчить гримасу.

– Да, всех. Даже Декса. Есть причина. – Я сжимаю руки на коленях, чтобы не теребить ничего в пальцах. – У нас мало времени, так что я изложу все прямо. Хорошо?

Они кивают.

Я кидаю взгляд мимо них на ступени, а потом начинаю частить с быстротой пулемета. Я рассказываю про Буна. Про то, что Аид может сделать его богом, но только если я одержу победу и он станет царем.

– Почему ты нам это рассказываешь? – медленно спрашивает Зэй; его стратегический разум работает на всю катушку. Я по глазам вижу, что он уже догадывается, к чему я клоню.

Между нами появилась толика расстояния. Между всеми нами. Она не ощутимая и не плохая, просто… она есть. Точно не знаю, то ли потому, что они пережили еще три Подвига без меня, то ли есть иная причина.

– Потому что я кое-что предложу всем поборникам, но вы – мои ближайшие союзники. И я хотела сперва рассказать вам.

Движение на лестнице снова заставляет меня бросить взгляд за их спины. Мы впятером встаем на ноги, когда на нашу крышу поднимается сперва Джеки, а потом все остальные.

Ни Аида. Ни Харона. Ни остальных богов и богинь.

Только мы.

85

Гамбит

По прибытии большая часть поборников оглядывается с распахнутыми ртами, и я улыбаюсь, давая им возможность рассмотреть окружение. Ладно, да, их реакции даже лучше, чем я представляла. Это место уже почти как мой дом, и я с гордостью демонстрирую его.

«Взрывы и сера, Лайра. Возьми себя в руки и начинай».

– Спасибо, что пришли, – говорю я.

– За каким хреном это все, Керес? – спрашивает Декс.

Видимо, его дар предвидения работает только на Подвигах. Хотя он был прав, когда сказал Буну, что может не выиграть, но все еще будет здесь.

– Прошу, садитесь. Обещаю, я вам все расскажу. После этого вы сможете вернуться на Олимп, несмотря ни на что.

– Несмотря на что? – первой медленно спрашивает Джеки, приглядываясь ко мне не с подозрением, но с беспокойством.

Мы все садимся, многие неохотнее прочих. Я толкаю локтем Зэя:

– Кстати, поздравляю.

Он несколько бледно улыбается мне.

– Какое созвездие создала Гера? – спрашиваю я.

Все смотрят на Дэ, который откидывает голову назад, как будто может увидеть отсюда звезды. Он не может – или это не те звезды, хотя я улавливаю формы, в которые складываются светящиеся пятна на потолке, – так что он медленно опускает взгляд.

– Оно называется Хальмони, – говорит он. Это и не английский, и, мне кажется, не греческий. Я вопросительно поднимаю брови.

– «Бабушка», – отвечает он негромко. – На корейском.

Для него? Мое горло сжимается от боли. Может быть, Гера не так жестокосердна, как кажется.

Дэ ловит мой взгляд, и в его глазах я вижу понимание. Очень похожую рану. Мы оба потеряли тех, кого любили больше всего.

– Может, она сделает его и для Буна, – говорит он. Даже немного улыбается с добротой во взгляде. – Она может назвать его Вор.

Я улыбаюсь в ответ, опускаю взгляд на свои ладони, которые сейчас лежат на коленях, пальцы сплетены в замок.

– Думаю, ему бы понравилось.

Я обвожу взглядом остальных.

– Где… – я почти не хочу спрашивать, – Сэмюэл?

Майке берет меня за руку:

– Что тебе рассказали?

Я перевожу взгляд с одного лица на другое.

– Мне рассказали про все игры и кто победил. И про… Нив. Она погибла на Полях Забвения?

– Можно и так сказать, – мрачно бормочет Декс.

Я хмурюсь, и Джеки говорит:

– Она надела свою броню для защиты – сказала, что так лучше, с учетом поля на последнем Подвиге, – и, когда она заблудилась и налетели бури, броня притянула молнию. Это было…

Ей приходится остановиться и сглотнуть.

– Чудовищно, – говорит Триника с каменным лицом. – Это было чудовищно.

Я смотрю на остальных. Теперь, когда их можно рассмотреть как следует, все становится понятнее. Они все до одного потрясены. Это можно описать только так. Как будто перед ними возникло худшее, что может быть, и они изменились, пройдя это.

– О боги. Мне так жаль.

– Она была напористой сукой, – яростно говорит Дэ, и его губы изгибаются в горькой усмешке. – Но она была нашей сукой.

Декс смотрит в сторону. Как и Рима.

Дэ изучает меня.

– Нора была безутешна, когда в Верхнем мире огласили смерть Нив.

Я снова смотрю на свои колени, пытаясь отогнать образ падающего прочь от меня Буна.

– Артемида отвела меня к ней, чтобы я смог с ней поговорить, – говорит Дэ, и я поднимаю голову. – Рассказать в подробностях, как это произошло.

Мне все больше нравится Дэ за то, что он это сделал. Артемида тоже, если уж на то пошло.

– А Сэмюэл? – спрашиваю я снова. – Он не…

– Он еще жив, – теперь говорит Декс. – Еле-еле. Он пытался сдержать мать, пока остальные возвращали детенышей. Оказалось, что та полоса металла, которую он носил на запястье, была Эгидой, щитом. Он воспользовался им, чтобы защититься, и тот застрял в пасти змеи на хвосте химеры. Он не смог освободиться. Львиная голова… – Лицо Декса искажается. – Она оторвала ему кисть.

К горлу поднимается тошнота. Я смотрела видео с тем, что львы делают со своей добычей.

И тут я замечаю, что, пока остальные явно расстроены, Диего сидит и вроде как улыбается.

Должно быть, Зэй улавливает ход моих мыслей, поскольку он толкает Диего, и тот хмурится – сперва в недоумении, а потом с легкой досадой. Он по большей части молчит сегодня. Может быть, потому, что не только выжил, но и вырвался вперед.

– Прости, Лайра, – говорит он. – Мой приз за победу в Подвиге Деметры заставляет меня не чувствовать боль – не только физическую, но и духовную. Включая скорбь.

О. Я понятия не имею, что на это сказать.

– Ну, короче, – говорит Дэ, – Сэмюэл все еще лечится.

– Я рада. Он хороший человек.

Смотрю на Диего. Я знаю, что он тоже хороший, невзирая на свою метку.

– Ты притащила нас сюда поделиться воспоминаниями? – резко спрашивает Декс. – Чтобы ты узнала про то, что мы пережили, пока ты отдыхала…

Я поднимаю сарафан, не заботясь о том, что все увидят мое белье, и Декс мгновенно бледнеет, а остальные его обвинения куда-то деваются.

Стикс оставил на мне свою метку. Он исцелил мою плоть, но черный паутинный след выжжен во мне, и все это видят. Спереди и сзади.

– Не только вы в это время сражались за жизнь. – Я выдерживаю его взгляд, пока он не отводит глаза.

– Боги, Лайра. – Зэй ерзает на своем месте.

Рима складывает руки на коленях:

– Так зачем ты пригласила нас сюда?

Я опускаю сарафан, расправляю подол. Теперь перейдем к сложному.

– Мне есть что рассказать вам, а потом… я сделаю вам всем предложение.

Декс вскакивает:

– Если ты думаешь, что мы объединимся…

Я поднимаю руку, прерывая его.

– Предложение не в этом.

86

Покажи мне, кто ты

Я говорю то, что должна сказать, а потом стою на крыше, пока остальные поборники возвращаются на Олимп. И когда все уходят, я падаю на удобный диван, подтягиваю к груди колени, обхватываю их руками и слепо пялюсь на Эреб.

Вдоль по позвоночнику ползет холодок.

Не из-за ветерка, что ерошит мне волосы. Он тут идеален. Но из-за того, что я не знаю, отдала ли только что врагам оружие против меня… или нет.

Я дала им время до завтра подумать над моим предложением.

– Как они это восприняли?

Я слегка подпрыгиваю, услышав голос Аида, но не поворачиваю головы.

– Трудно сказать.

Он огибает меня и садится на оттоманку лицом ко мне, уместив локти на коленях.

– Ты сказала им, что я поклянусь рекой Стикс, что сдержу свое слово?

Я киваю.

Его слово. Это все была моя идея, или даймоны уже были бы здесь и заново его порезали.

Аид обещал мне, что если я выиграю и он станет царем богов, то он присмотрит, чтобы всем, сгинувшим во время Тигля, был дан выбор. Они смогут либо получить дом в Элизии, либо, если так решат, вернуться из Нижнего мира вместе с Буном. Это касается Нив и Исабель, а также бабушки Дэ и всех прочих, кто может погибнуть до того, как все закончится.

Если я одержу победу в следующих двух Подвигах. Если я сделаю его царем еще и Верхнего мира.

Став царем и там и там, он получит власть переводить души между мирами.

– Теперь я знаю, какой у Дэ второй дар, – говорю я Аиду. – Он им пользовался. Этот кулон на цепочке у него на шее – Фонарь Диогена.

Аид молча обдумывает эти слова.

– Значит, они все знают, что ты говорила правду.

– Да.

– Тогда они будут глупцами, если не примут твое предложение. – Он сцепляет пальцы. – Таким образом выиграют все.

Я пожимаю плечами:

– Смертные.

От этого у Аида дергаются губы. Он чаще так делает в последнее время. Улыбается. При виде этого на сердце становится чуть легче.

– Как глупы люди, – бормочет он. Шекспир, кажется. Не моя сильная сторона.

Я кладу подбородок на колени.

– Боги не сильно лучше.

– Я тут спорить не буду.

Аид опускает взгляд и смотрит в пол, бледная прядь волос падает на лоб. Я так хочу отвести ее назад, но это нарушит одно из неписаных правил: «мы так не делаем».

– Я хочу тебе кое-что показать. – Он поднимает взгляд, изучая мое лицо.

– Хорошо.

Он хмыкает – не довольно, а скорее удивленно – и покачивает головой.

– Что?

– Ты такая… доверчивая.

– Я уже сказала, что доверяю тебе. Почему ты удивлен?

– Видимо, не привык к частому доверию. – Аид медленно выпрямляется, и на его лице проступает опаска. Потом он стряхивает ее с себя и встает, предлагая мне руку. – Пойдем.

Я смотрю на эту руку, и тепло трепетом проносится по моему телу, чтобы устроиться в груди.

Касание. Это нарушает неписаные правила.

Аид нетерпеливо хмыкает, и я заставляю себя беспечно встать и вложить свою ладонь в его. Я пытаюсь не издать ни звука, который выдал бы, насколько хорошо мне от этого простого, единственного прикосновения.

От связи.

Зрение и слух исчезают – и возвращаются быстрее обычного, а я оказываюсь в месте, еще более прекрасном, чем Эреб.

– Элизий, – выдыхаю я. Аиду не нужно ничего говорить. Настолько это очевидно.

Эту часть Нижнего мира еще называют Островом блаженных: она предназначена для самых достойных душ – героических, чистых, добрых. Надеюсь, и поборников, невзирая на причину гибели. Хотя некоторые из них были бы… интересным дополнением.

Это место находится вне времени, вне всякой меры и вне слов, которые мог хотя бы надеяться придумать кто-то вроде меня. Даже поэтам пришлось бы нелегко.

– Хочешь увидеть больше? – спрашивает Аид.

– А можно?

Его глаза мерцают мне в ответ.

– Да. Думаю, ты найдешь это интересным. Для каждой души Элизий идеален по-своему.

– Почему?

– Потому что я позволяю. – Он снова становится надменным и таинственным. – Вот. Я тебе покажу.

Мы внезапно оказываемся на белом пляже, глядя на кристально голубые воды, и там стоит дом из стекла, который уходит в океан. Потом мы оказываемся в городе. Кажется, это Париж. Он светится розовым в закатном свете.

– Кто-то видит свои дома в Верхнем мире. Кто-то видит самые чистые образы своего воображения.

Мы оставляем Париж, и то, что встречает наш взор далее, заставляет меня рассмеяться вслух от изумления.

– Ух ты, – шепчу я.

Аид усмехается, демонстрируя ямочки. И теперь я с трудом дышу нормально, потому что в этот момент он становится полностью собой. Тем, кем он должен быть, – царем Нижнего мира, который поистине сочувствует душам под своей опекой. И то, что он позволяет мне видеть себя таким…

– Это воссозданная игра «Страна конфет», – говорит Аид. – Маленькая девочка, которая тут живет, очень любит эту игру.

Все еще на эмоциях и не желая отворачиваться от такого открытого лица, я заставляю себя обернуться и посмотреть на этот пейзаж. В детстве я не играла в настольные игры (для заложников или шахматы, или ничего), но видела их. Я как раз представляла, что однажды буду играть в них с друзьями, – в то время, когда еще давала себе труд такое представлять. В этой живой версии я вижу Мятный лес, а вдали стоит вроде бы Лакричный замок.

– Наверняка перевал Тянучки – это что-то с чем-то.

Аид кивает.

– А можно посмотреть, что тут будет для меня?

Он вздыхает:

– Образ идеального места для смертных меняется на протяжении всей их жизни. И застывает, только когда душа попадает в Элизий.

– О. – Приятно было бы знать. – А ты можешь видеть, что будет, если я умру сейчас?

– Не… – Я вижу, как Аид сглатывает. – Не думай пока о смерти, м-м?

Я утешительно улыбаюсь:

– Я не планирую.

– Хорошо.

– Ну а ты? – задаю я следующий вопрос. – У тебя есть идеальное место? Ты ведь уже бог и все такое.

Он смотрит на свои земли и пожимает плечами:

– Я много что вижу.

Не совсем уверена, что это ответ.

Я кидаю на эту красоту последний долгий взгляд и поворачиваюсь к Аиду.

– Почему ты мне это показываешь?

– Потому что не важно, примут поборники твое предложение или нет: в итоге это будет их дом, вне зависимости от того, как они умерли: во время Тигля или на старости смертных лет. И я сделаю это для каждого из них: и погибших ранее, и тех, кто может умереть потом. Я обещаю тебе, Лайра. И… – Аид поворачивает голову и обводит взглядом Элизий, чуть сжав челюсти. – Если ты не победишь ни в одном из двух Подвигов… я хотел, чтобы ты увидела: с Буном все будет хорошо.

Хорошо. Все с ним будет хорошо. Не просто хорошо. Это его версия рая. Как будет и у остальных.

– А как же их близкие? – спрашиваю я. – Они не должны обитать тут в одиночестве.

– Это я тоже могу устроить. – Его голос сочится довольством.

– А местные души могут общаться друг с другом?

Аид делает легкую паузу.

– Да.

– Но как, если они обитают в своих вариантах рая?

– Если у кого-то еще похожий или такой же рай. Тут живут целыми семьями. Возлюбленные, друзья.

Но только если рай один и тот же? Значит, я могу больше никогда не увидеть лицо Буна, и он об этом знает. Он знал, когда навещал меня призраком.

– Вы с Персефоной сделали это место просто невероятным, – говорю я, оглядывая Элизий. – И одиноким. – Это многое говорит о них обоих.

Аид затихает рядом со мной. Я задела его чувства? Обидела его?

– Что ты видишь? – спрашиваю я.

Его плечи слегка расслабляются.

– Возможно, однажды я тебе покажу.

Но не сегодня. Он может и не говорить.

– Вернемся? – спрашиваю я.

– Конечно. – И мы тут же пропадаем, а когда появляемся у его дома, то оказываемся в саду рядом с одним из гротов. Маленький водопад, скрывающийся в гроте, наполняет ночь нежным журчанием. Всегда любила звук текущей воды.

Я смотрю на огни дома. Зачем он доставил нас сюда, а не туда?

– Я думал, когда ты увидишь Элизий, тебе станет лучше. – Аид изучает мое лицо – вернее, ту половину, которая ему видна.

– Мне и стало. – Возможно, я больше никогда не увижу Буна, но с ним так и так будет все в порядке. От этого становится… проще. Я хмурюсь. – А что, если Бун не захочет уходить оттуда?

Это же рай, в конце концов. И он там не просто в безопасности. О нем заботятся. Зачем ему хотеть возвращаться в наш мир…

– Я его спросил.

– Ты его… спросил. – Медленно разворачиваясь, я таращусь на Аида. Знаю, я попугайничаю его слова, но они какие-то нелогичные.

Аид отпускает мои пальцы и сует руки в карманы, и мне видно, что это должно быть обыденное движение. Но это что угодно, только не оно.

– Когда я привел его к тебе, пока ты болела, я спросил его, хочет ли он остаться в Элизии или обрести бессмертие в качестве бога, если этот вариант станет возможен.

Он его спросил. Аид спросил Буна, который ему не очень нравится, чего тот хочет. Предложил при желании сделать его бессмертным богом, если сможет.

– Почему ты спросил?

Пожатие плечами.

– Ни одну душу нельзя заставлять делать то, чего она не хочет или не заслужила. Особенно при наличии неисправимых последствий. – Аид отводит взгляд, бормоча: – После стольких лет я уяснил это на своей шкуре.

Он говорит… обо мне?

Я до сих пор цепляюсь за тот факт, что он вообще задал Буну вопрос.

Он попросил для меня. И пусть это невероятно самолюбивое предположение, и я уверена, что вот это все «не заставлять души» – тоже причина, но Аид сделал это для меня. И в отличие от того раза, когда он помог вылечить Сэмюэла, я знаю, что эта мысль не дурацкая. Я уверена. Он сделал это, потому что мне было больно. Но все же хотел убедиться, что моя эгоистичная боль не пересилит то, что Бун выбрал бы для себя.

Аид все еще пытается играть в беспечность, но я вижу, что его руки в карманах сжимаются в кулаки.

Землетрясение нежности к этому богу заставляет дрожать само мое основание.

Забудьте неписаные «не». Я сейчас нарушу их все до единого.

87

Я предлагаю тебе выбор…

Я подхожу к Аиду, пересекаю границу, которую мы оба так старательно соблюдали, прижимаю ладони к его груди. Он становится таким жестким, что его можно принять за холодную мраморную копию. Я не обращаю на это внимания, поднимаюсь на цыпочки и целую его прямо в уголок губ.

Аид издает тихий возглас.

Я отстраняюсь, но не свожу с него глаз, выдерживаю его взгляд, который полон подозрения, но и внимания, который подмечает каждую деталь во мне.

– Спасибо, – шепчу я. – За все это.

Не оборачиваясь, я отступаю к бассейну за моей спиной. В то же время я медленно снимаю желтый сарафан через голову и роняю на каменную дорожку сада. Ночной воздух ласкает мою кожу.

Сначала он смотрит на черный паучий шрам у меня на боку, и, клянусь, Аид злится – на бесконечно малую секунду, но я вижу. А потом, как будто не в силах удержаться, его взгляд блуждает по всему моему телу и становится голодным, как у хищника, а глаза меняют цвет от ртутного до стального.

– Что ты делаешь? – Голос его низок и тревожен.

Но серебристые глаза рассказывают иную историю. Он пожирает меня взглядом. Его жар лижет мою кожу, хотя сам Аид изо всех сил остается спокойным.

Я улыбаюсь:

– Меняю правила нашей игры.

Аид делает рваный шаг вперед, вынимая руки из карманов и сжимая кулаки, лицо подергивается пеленой раздражения.

– То, что между нами, не игра, Лайра.

Я стою на краю бассейна и скидываю сандалии.

– Я знаю. Поэтому я меняю правила.

Аид качает головой:

– Я ухожу.

Вот только он не двигается. Ни на дюйм. Даже не отводит взгляда.

Я поворачиваюсь к нему спиной и раздеваюсь до конца. Сердце бьется о грудную клетку так сильно, что даже он наверняка слышит. Я могу быть умницей и проклятой воровкой. Я могу спорить с богами и поступать, как считаю правильным, в любой момент, даже если меня ждут последствия не из лучших. Меня называл дурой далеко не один человек в моей жизни.

Но это другое. Это истинная уязвимость.

Не просто потому, что я обнажена физически, а потому, что я ставлю на кон себя. Мои действия невозможно понять двусмысленно. Забудьте о невозможности будущего. Я возьму все, что смогу, здесь и сейчас. Тигель научил меня хотя бы этому.

Теперь выбор за Аидом. Он все еще может уйти, отвернуться, отвергнуть то, что я предлагаю.

И если он так поступит, мне будет звездец как больно.

Но порой риск стоит болезненных последствий. Это один из таких случаев.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Аид стоит на месте. Смотрит. Челюсти стиснуты, а сам выглядит так, будто сильный толчок разобьет его вдребезги. И не надо пытаться вульгарно с ним флиртовать. Это не я, не моя суть. Вместо этого я искренне улыбаюсь ему. В отличие от всех дней, проведенных в логове, сейчас я не скрываю свои чувства.

Я позволяю ему увидеть мою жажду. Но еще и приязнь, нежность и… надежду.

И он вздрагивает. Прямое попадание.

Уголок его губ дергается. Мой бог смерти так сильно сдерживается. От этого понимания я улыбаюсь еще шире. По крайней мере, он не такой холодный и бесстрастный, каким явно хочет мне показаться.

– Я предлагаю тебе себя, – говорю я ему. Так, для полной ясности. – Никаких сделок. Никаких «ты мне, я тебе». Никаких ожиданий.

Я делаю паузу, изучая его реакции, когда до него доходит.

– Присоединяйся… или нет. Тебе решать. – Я отворачиваюсь, закрывая глаза перед ужасным пониманием, что он очень легко может выбрать «нет». Особенно учитывая, как он борется. – Но мне бы очень хотелось, чтобы ты присоединился ко мне.

С этими словами я ныряю в воду.

Как и все прочее в этом месте, вода идеальна: прохладная, но не холодная, она будто шелком касается моей кожи, пока я плыву.

Сердце бьется так быстро, что приходится вынырнуть раньше, чем хотелось бы, чтобы глотнуть воздуха. Я пытаюсь казаться как можно более беззаботной. Я не знаю, смотрит ли на меня Аид. Он мог отвернуться.

Я заставляю себя не оглядываться, просто лениво плыть ко входу в грот. Тут тоже красиво: природный камень, омытый светом фонарей и вкраплений на потолках пещер над Стиксом, сияющих, как синие звездочки.

Но когда я выплываю, мне кажется, что я подвешена над Нижним миром в личном фантастическом и парящем убежище. И все же роскошно и беспардонно у всех на виду.

А Аида здесь нет.

Он не поплыл за мной.

Я наконец поворачиваюсь и немедленно надламываюсь от одиночества. За мной никого нет, и воду не тревожат ничьи движения, кроме моих, а в гроте не слышно ни плеска.

Его ответ – «нет».

Он не хочет этого. Недостаточно.

Я глубоко вздыхаю, продавливая пустоту в груди, и, как замороженная, плыву к краю грота, где вода переливается в бассейн внизу. Как можно дальше от склона горы и от него. Я кладу руки на каменный карниз и со вздохом устраиваю на них подбородок.

Ну, по крайней мере, я выбрала красивое и уединенное место, чтобы скрыть свою обиду и унижение. Верьте не верьте, я стараюсь сосредоточиться на втором ощущении и очень пытаюсь не признавать разочарование, что накапливается в моей груди сокрушительным бременем.

Я была одна почти всю свою жизнь. И хорошо справляюсь одна.

Но это другое.

Это что-то значило. Больше, чем просто желание. Может, я дура, что позволила настолько на себя повлиять? Наверное. Все те же аргументы против того, чтобы поддаваться этому притяжению. Они не исчезли, как пыль на ветру, только потому, что он показал мне крохотную частицу настоящего себя, только потому, что он показал, насколько меня знает и как поддерживал, и защищал, и принял за меня наказание.

А я продолжала превращаться в желе.

– Проклятье, – шепчу я.

И тут, без предупреждения, меня обхватывают сильные руки, а обнаженная грудь прижимается к моей спине. Аид утыкается лбом мне в затылок, и я слышу, как он вдыхает мой запах. В нем еще осталось сопротивление – в негибкости объятий, позы.

– Мне нужно знать, что ты понимаешь, чем это не может быть… и чем может, – рычит он.

Суровое предупреждение. Темное обещание.

88

Капитуляция

Даже когда Аид прижимается ко мне, даже когда он борется с желанием, мне нужно быть уверенной, что я понимаю, что он имеет в виду.

– Скажи, чтобы все было понятно, – бормочу я и не могу сдержать улыбку.

Я так хочу вжаться в него, воодушевление наполняет меня резкими толчками, но я заставляю себя подождать.

– Я не могу дать тебе будущее, Лайра, – говорит Аид. – Не могу заботиться о тебе так, как нужно смертным. Этого во мне нет. Но ты нужна мне.

Резко. Прямо. По-настоящему. Я не хочу верить, что для него это все, даже с моим проклятьем, но заставляю себя.

– Достаточно понятно.

Никто из нас не шевелится.

– Ты дала мне выбор, – говорит он, скользя дыханием по моей шее. – Теперь я даю его тебе.

Я закрываю глаза и выношу собственное требование:

– Мне нужно знать, что ты сейчас здесь только потому, что тебе нужна я. Я. Что я значу для тебя достаточно, чтобы ты хотел этого, хотя вокруг столько причин, почему мы не должны. Даже если мое проклятье не позволяет большего. Даже если это может быть единственный раз и ни один из нас не сможет дать чего-то сверх того.

– Я не могу устоять, – говорит Аид. – Хотя я обрекаю этим нас обоих.

Он до сих пор с этим борется? Я не буду давить на него больше, чем уже давлю. Я сделала свой выбор – и прояснила его.

Проходит напряженная минута тишины. Аид не поднимает головы, но его руки медленно сжимаются, когда он притягивает меня к себе. Его тело достаточно горячее, чтобы согреть воду вокруг нас. Я перетекаю к нему, а он одним дразнящим, ищущим движением проводит ладонью вниз по моему животу.

Легчайшее, самое бесящее из всех касаний заставляет меня всю дрожать.

Я откидываю голову ему на плечо и ахаю; его эмоции молнией проходят сквозь меня.

Это почти сносит мне крышу, но есть что-то еще. Его власть надо мной.

Эмоции настигают, мне их не удержать, но они делают происходящее только ярче.

Снова, и снова, и – о боги! – снова он меня дразнит. Пока дыхание не застревает в горле. Пока я не поднимаю руки и не завожу их назад, обнимая его за шею, сцепляя нас вместе.

Я ожидала, что все будет быстро и жестко. Но нежно и дразняще – боги, я уже рассыпаюсь на части.

Его свободная рука проходит вверх по моим ребрам и горячит прикосновениями.

А потом я чувствую его касания дальше, они разогревают меня, испытывают – и я не могла бы сдержать стон, даже если бы этого хотела. Но я и не хочу.

Он останавливается, мучая меня.

– Продолжай, – требую я. Даже хнычу. Вот что он со мной делает.

Я чувствую его улыбку, а потом Аид прижимается к основанию моей шеи в сладком поцелуе, как бы заявляя свои права. Это ощущается как клеймо. Он помечает меня как свою. Это не тот поцелуй благословения на моих губах. Тут дело не в защите.

– Есть тысяча причин, почему мы не должны… я не должен… – шепчет Аид, и хриплый голос наждаком проходится по моим чувствам. – Но я желаю тебя, Лайра. Я уже давно тебя желаю…

Он судорожно выдыхает, сдерживая силу и желание. Полный целеустремленный контроль.

Он дразнит меня, пуская дрожь по моему телу.

– Я желаю тебя так, как горят звезды. – Еще одно мучительное прикосновение, но меня куда больше заводят его слова. – Я желаю тебя так, как собирается буря над горами, только чтобы разразиться со всей яростью.

Он гладит меня так, что всю кожу покрывают мурашки. Но именно его слова сворачиваются вокруг моего сердца и заставляют его биться быстрее. И понимание, что он хочет меня так – меня, что всю жизнь была невидимой и нежеланной, – заставляет меня дрожать.

Томиться по нему.

Его губы движутся к точке за моим ухом.

– Я желаю тебя так, как первые смертные, что обрели приятие друг в друге и… взалкали.

В последнем слове звучат томные нотки, полные обещания, и они захватывают меня целиком, так, что я хочу слышать этот звук до конца своей короткой смертной жизни.

– Хорошо, – вздыхаю я под его мучительными касаниями, а потом завожу руку за спину, между нами, и упиваюсь тем, как он стонет, прижавшись губами к моей коже. – Тогда мы желаем друг друга одинаково.

Я никогда не прикасалась ни к кому так, но все же это настолько… естественно.

То, как его тело деревенеет перед тем, как он стонет, заставляет меня удовлетворенно улыбнуться.

– А теперь я хочу… чтобы ты перестал сдерживаться.

Аид застывает. Я слышу его резкое дыхание, пока он прижимается ко мне грудью. Он все еще сражается за контроль. А потом:

– Я не хочу причинить тебе вред. Если я потеряю контроль…

Я сжимаю его крепче и упиваюсь стоном.

– Я хочу, чтобы ты сломал меня.

– Чтоб тебя, Лайра…

Он внезапно выскальзывает из моей хватки и убирает руки, и я едва успеваю почувствовать, как падает сердце, думая, что на этом все, но Аид хватает меня за бедра, с таким нетерпением, что пальцы впиваются в кожу, и разворачивает лицом к себе, и я резко и судорожно вдыхаю при виде его глаз. Расплавленное, жидкое серебро.

От этого зрелища у меня екает сердце, жар и еще что-то, наполняющиеся светом, эти прекрасные глаза – о преисподние, да все его существо! – заставляют всю меня воспламениться.

Мне остается один удар сердца, чтобы впитать все это, пока Аид не завладевает моими губами в поцелуе, который превращается в лесной пожар от первой искры, проскочившей между губами.

Меня поглощает нетерпение – в общем-то, нас обоих, – и его руки повсюду, ласкают всю меня. Беспощадно дразня, заставляя меня постанывать.

И с каждым новым открытием, с ощущением его ладоней на мне и его под моими руками наши движения становятся все лихорадочнее. Если у нас есть лишь то немногое, что он может дать, что мы оба можем дать, то я заберу все, что могу, и предложу ему все в ответ.

Но вскоре мою беспокойную энергию становится нельзя утишить только руками и поцелуями.

Я хочу большего.

– Аид, – выдыхаю я со стоном, обвивая руками его шею, практически заползая на него и обхватывая ногами его талию.

Я ахаю, когда он внезапно вытаскивает меня из воды и сажает на каменный карниз. Инстинкт заставляет меня кинуть взгляд через плечо. Если падать отсюда – то вечно, отвесно и насмерть. Я цепляюсь за руки Аида, у меня сводит желудок, но когда я вновь смотрю в лицо бога, то шумно выдыхаю, широко раскрыв глаза, и сердце мое бьется лишь быстрее при виде выражения удовлетворения на этом лице.

И еще один заряд его эмоций с треском проносится сквозь меня.

Восхищение.

– Я так и знал, – выдыхает он. – Опасность заставляет тебя бороться, делает живой, облекает ощущения в пламя.

«Потому что ты видишь меня».

Думаю, он всегда видел меня настоящую. Из-за того что он бог – или бог смерти – или просто такова суть Аида. Он меня видит.

Точно так же, как я вижу его.

Он поднимает руки и накрывает ладонью мой затылок, тянется губами к моим губам, как будто моя реакция лишь подстегнула его желание. Этот поцелуй жесткий, требовательный. Он покусывает мою нижнюю губу и ласкает ее языком, а потом отстраняется. И я постанываю ему в рот и пытаюсь снова сползти вниз, к нему.

Он прав. Даже сейчас мое тело кажется таким… первобытным. Я похожа на наше смешанное дыхание, на воздух, я парю, летаю и живу по воле Аида.

Он резко отстраняется, на его скулах видны красные пятна.

– Откинься назад.

Это приказ.

Когда я немедленно повинуюсь, весь ответный огонь в Аиде обращается во взгляд, в котором сплетаются дикий жар, озорное подначивание и нежное обожание.

Мое сердце запинается при виде этого обожания.

– Держись за меня, звезда моя, – предупреждает Аид. – И не отпускай.

89

Заставь меня

Я не успеваю угадать, что он будет делать: Аид наклоняет голову. Я прогибаюсь, цепляясь за его руки, ладонями он держит меня за талию, и это так…

Взрыв ощущений ослепляет меня. Без предупреждения. Я сама будто взрываюсь и вскрикиваю, когда все во мне сначала доходит до пика, а потом рвется вовне. Я снова вскрикиваю, когда Аид внезапно поднимает меня с карниза и с силой притягивает к себе.

– Обхвати меня ногами. Сейчас же.

Я так и делаю, а он, глядя мне в глаза, вжимается в меня. Я все еще дрожу от удовольствия. На щеках у Аида появляются ямочки, когда он коварно усмехается.

Он хочет продолжения.

Делает паузу, давая мне привыкнуть к новым ощущениям. А потом, поняв, что я готова, становится смелее и жестче, и мой мир сужается до новой реальности. До точки нашего единения.

Аид зарывается лицом мне в шею, вдыхая глубоко и хрипло. А потом вскидывает голову и снова завладевает моими губами.

Он целует меня, пока я не перестаю дышать, пока дыхание не начинает казаться какой-то вторичной потребностью. Но потом вокруг меня что-то меняется. Я открываю глаза и понимаю, что мы больше не в воде, а лежим на постели. Белоснежные занавеси развеваются вокруг нас, и вес Аида на мне лишь добавляет ощущения, что я в чужой власти.

Его руки теперь движутся свободно, ведь ему не надо меня держать, и он гладит меня, как будто рисует на мне, запоминает на ощупь.

– Будь осторожна со своими просьбами, звезда моя, – предупреждает Аид.

Мое тело сжимается при этих словах, становится еще жарче. Удовлетворение проносится по чертам Аида за удар сердца до того, как он начинает двигаться.

Не медленно. Не дразняще. Не сдержанно.

Я думала, что он уже отпустил себя, но это нечто совершенно иное. Его движения… беспощадны. Энергичны. И отчаянны. Я выгибаюсь под ним, обхватывая его ногами, чтобы удержаться. Но чем больше Аид теряет контроль, тем больше это делаю и я.

Я теряю себя в нем. Чувствуя его. Силу. То, как он наблюдает за моим лицом, чтобы видеть реакцию на каждое движение, каждое касание.

Когда я веду ногтями вниз по его спине, он запрокидывает голову с рыком удовольствия. Улыбка-предупреждение скользит по его губам, а потом он берет мои ладони в беспощадный захват, вытягивая мои руки над головой.

У меня расширяются глаза, а Аид почти рычит.

И целует меня снова, жестко, почти кусая, и я едва не отрываюсь от кровати.

Аид не останавливается, пока я не чувствую, что еще немного… И тогда он поднимает голову.

– Что? – Я издаю стон. – Погоди. Не останавливайся.

Еще одна звериная усмешка, волосы надо лбом растрепались – от моих пальцев, понимаю я.

– Я заставлю тебя ждать и желать так же, как заставляли меня все это время.

«О. Мои. Боги».

Он сжимает мои бедра, и я вскрикиваю, и каждое нервное окончание оживает, когда он на секунду отстраняется.

– Чтоб тебя.

И это заставляет его схватиться за изголовье. Напрягшись. Продолжить, не отрывая взгляда от моего.

Внезапно вокруг нас поднимается дым, пронизанный ароматом горького темного шоколада, и это совершенно точно… он. Судя по напряженному взгляду, я понимаю, что это его сила, но вне его власти. Дым превращается в щупальца.

И эти щупальца… тянутся ко мне.

Касаются меня.

Всей меня. Как будто его физического тела недостаточно. Как будто Аиду настолько не терпится исследовать меня целиком, доставить все возможные удовольствия, что это был единственный способ.

Я не знаю, он ли это или дым, но кажется, что его жаркий рот снова касается меня. Стоны вырываются из моей груди, а ощущения накапливаются и накапливаются, все приближая меня к блаженству.

Но именно его глаза, впитывающие мою реакцию, которую я не пытаюсь от него скрывать, подводят меня к грани.

Ощущения переполняют меня, и я полностью, безоглядно отдаюсь его власти. Отдаю ему свое сердце.

Это может быть наш единственный раз, мой единственный подобный момент с ним. Думает ли Аид о том же? Собирается ли наслаждаться им – и будь проклят завтрашний день и любые последствия? На краю отчаяния мне хочется, чтобы сейчас было все. Для нас обоих.

Для женщины, которая всегда алкала любви.

Но еще и для бога, всегда такого одинокого, который управлялся с вечностью душ под его рукой с большей сердечностью, чем любой другой бог показывал нам, смертным.

Его касание похоже на пожар, который угрожает и поглотить, и обновить, сжигая по его воле.

Похоже на самого Аида.

– Пожалуйста, – шепчу я ему в губы. Меня накрывает так сильно, что я даже не уверена, чего прошу.

Но, похоже, он знает.

Мы оба тянемся за поцелуем, ловя губами стоны удовольствия друг друга.

На долю секунды мне кажется, что это чересчур. Слишком мощно. Слишком необходимо, как будто после этого я не смогу дышать без него.

Аид отклоняется, и в его распахнутых глаза мерцает шок – по крайней мере, мне так кажется, – а потом их расплавленные серые глубины начинают светиться.

– Лайра…

Улыбка изгибает мои губы. Я это сделала. Я заставила бога, который превыше всего прочего ценит контроль, совершенно его утратить. В его груди зарождается низкий рык, а потом он склоняется и приникает к моей шее, не теряя ритма, пока мы оба не ломаемся.

Потом приходит волна и грозится уничтожить меня, бьется насквозь и захлестывает, переворачивает меня снова, снова и снова. Аид крепко сжимает меня и с криком следует за мной в этот поток. И я клянусь, вокруг нас в дыму вздымается пламя с обсидиановыми язычками.

Удовольствие сокрушает нас, но потом медленно утихает, утягивая за собой, и мы лежим словно выброшенные на берег после шторма, пока нас нежно лижут волны.

А когда дым рассеивается, все прочее в этом мире уплывает прочь, пока не перестает существовать для меня: боль, страх, прошлое, будущее, боги и поборники, Верхний мир и Нижний, Олимп.

Все это не важно сейчас. В момент сплавления тел, умов, сердец и душ.

Аид притягивает меня ближе, зарываясь лицом в мои волосы, и мы дышим вместе. В этот раз его нахлынувшие эмоции погружают меня в сладкое, бесконечное, раскаленное удовольствие, сокрушающее удивление и желание обладать до глубины души.

Я его. Мое сердце тоже предъявляет на него права, пока мы цепляемся друг за друга. Пусть даже сегодня вечером он не сможет зайти за грань.

Часть 7. Моя единственная надежда

Победа или могила.

Смерть выигрывает в любом случае.

90

Ответ – «нет»

Соскальзывать в блаженный сон в руках любовника на склоне горы… а проснуться одной в холодной постели. Сказать, что это сбивает с толку, – значит преуменьшить.

Я не ожидала уютных ласк и признаний в вечной любви. Разумеется. Ну… по большей части. То, чего втайне хочет мое сердце, – чтобы прошлая ночь что-то значила, – не из тех откровений, что приходят как гром с ясного неба. Оно мягкое, как крылья бабочки.

Это не похоже на мою влюбленность в Буна. То были невинные чувства одинокой девушки, которая просто хотела связать себя с кем-нибудь, а его лицо в толпе было единственным дружелюбным. Но с Аидом… это нечто другое.

С Аидом это по-прежнему связь, но еще и защита, нежность и выживание. Это опасность, раздражение, все его клятые тайны – и все равно доверие. Это честность, уважение и понимание.

Когда видишь – и тебя действительно видят в ответ.

И, возможно… возможно, может быть, что-то еще.

Вот почему это утро как минимум неприятно шокирует. Да, мы оба ясно определили, чем была прошлая ночь, но сейчас он как будто сбежал или бросил меня. Ну серьезно… даже без записки?

«Ладно. Презумпция невиновности», – говорю я себе. Возможно, Аид хотел дать мне побыть одной. Или заказывает слугам мою любимую еду на завтрак. Или любит рано утром принимать душ. Я решила, что раз боги едят, спят и трахаются, то и мыться должны. Хотя щелчок пальцами, когда ты оказываешься мгновенно одет и приведен в порядок, может означать иное.

Или он знает, что сегодня следующий Подвиг и мне нужно сосредоточиться.

Вот только мою голову целиком занимает Аид. И я не могу это прекратить, принимая душ и одеваясь – скорее поспешно, чем тщательно, по крайней мере пока не принимаюсь проверять разгрузку. Тут я не спешу и действую внимательно. Спасибо Аиду, он вернул мой топор от Гефеста. Я оставила его торчать в щупальце автоматона в окне.

Я чешу Беру голову, а потом делаю себе тост и чай. Наверняка мой желудок не оценит что-то большее по множеству очень серьезных причин.

Харон смотрит на мою тарелку, когда я сажусь.

– Аид поймет, если ты решишь все-таки этим не заниматься, – говорит он почти обыденно, закидывая в рот кусочек яблока и начиная жевать.

– Я знаю.

– Бун тоже поймет.

– Это я тоже знаю.

Я слышу, как Харон шумно вдыхает и выдыхает; песочного цвета волосы падают на глаза. Ему не нравится мой план победить в следующих двух Подвигах с того момента, как мы ему об этом рассказали. И рык «да хрена с два» был довольно четким показателем, что заставило Аида смерить друга холодным взглядом. Харон успокоился, только когда я объяснила, что это моя идея, но остался против.

Я усмехаюсь:

– Ты в чем-то мать-наседка, ты в курсе?

Рус испускает хриплый лающий смешок, наполняющий комнату сильным запахом дыма. Цер и даже Бер тоже смеются, когда Харон с ворчанием начинает возить яичницу по тарелке.

Потом Бер вскидывается и смотрит мимо меня, а потом тыкает носом две другие головы. Мне не нужно смотреть. Я знала, что Аид там, еще до этого, как будто мое тело до сих пор на него настроено и я могу быть приложением для определения местоположения Аида.

Харон тоже смотрит мимо меня:

– Скажи Лайре этого не делать.

Я тоже медленно поворачиваюсь… и встречаю стену абсолютного равнодушия.

Он смотрит сквозь меня. Я вполне могу быть одной из местных мертвых душ, настолько я сейчас невидима. А если кто и знает, каково быть невидимкой, так это я.

Только это гораздо хуже.

Как будто лезвия бритв над моей кожей, оставляющие тысячу мелких порезов.

– Лайра знает, что делает и чего хочет, – говорит Аид Харону.

– А ты, Фи? – вопрошает Харон. Потом рывком поднимается на ноги, и ножки кресла царапают каменный пол с протестующим скрежетом. – Не угробь все только потому, что…

Он обрывает сам себя, когда выражение лица Аида становится абсолютно пустым, а голос скучающим:

– Она – моя забота, не твоя. Можешь спокойно свалить на хрен.

Я откидываюсь на спинку кресла. Пусть я недолгое время провела рядом с ними, но эти двое общаются не так.

Харон с убийственно злобным взглядом толкает тарелку через стол и исчезает. Цербер фыркает на Аида и тоже исчезает, оставляя меня с ним наедине.

Его челюсть все равно что высечена из гранита. Через секунду он смотрит на меня так, будто вынуждает себя это сделать.

– Готова?

И все?

И… все?

Да ну, на фиг. Почему он ведет себя так странно? С его точки зрения, у нас был феноменальный секс по взаимному согласию и без привязанностей, и это все. Но не обязательно же вести себя со мной так. Я уже поняла ситуацию.

– Разумеется.

Я оставляю завтрак на столе, пересекаю террасу… и нарочно не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо перед Аидом, настолько близко, что глубокий вздох заставит мою грудь слегка коснуться его груди. Тогда я поднимаю руку в воздух, как будто давлю на невидимую стеклянную стену дистанции, которую он воздвиг между нами, – еще выше и толще прежней.

Я жду.

Жду, когда он посмотрит мне в глаза, а потом улыбаюсь. «Просто обращайся со мной, как раньше», – говорю я этой улыбкой.

На кратчайшую секунду лицо Аида смягчается, и сквозь меня извилистой молнией проходит вспышка нежной жажды.

Но в следующее мгновение все пропадает, сгорает под алмазно-твердой и абсолютно бессмысленной решимостью. Он прижимает ладонь к моей, и мы пропадаем из бытия. А когда снова появляемся, мы стоим во дворе его резиденции на Олимпе. Но он не отступает. И не опускает руку.

Мы стоим там рядом, ладонь к ладони, и я смотрю в глаза, которые показывают мне лишь отблеск битвы, которая бушует в нем. Битвы, которая находится далеко за пределами блажи, в которую впутались бог и смертная.

Что с ним происходит, во имя преисподних?

Я открываю рот, чтобы спросить, но его взгляд скользит поверх моей головы, и на место встает знакомая маска закрытого, мрачного бога.

– Ты пришла поговорить с Лайрой? – спрашивает он.

Я оборачиваюсь через плечо, разрывая связь наших рук и чувствуя, как будто в этот миг Атропос обрезала нить наших судеб.

Но не могу ничего показать, потому что во вратах стоит Рима и смотрит на нас.

Рима. Никто другой. Даже не мои союзники.

– Да, – говорит она, переводя взгляд с меня на Аида.

– Удачи в следующем Подвиге, – говорит он, глядя мне куда-то на лоб, а потом уходит.

Я смотрю в землю, сосредоточившись на звуке его все удаляющихся шагов. Я слышу легкий щелчок: открылась дверь в дом. Потом пауза.

– Не погибни, Лайра, – тихо говорит Аид.

И после этой фразы, почти похожей на мольбу, звук закрывающейся за ним двери кажется до странности завершающим, и я не могу сдержать дрожь.

Подходит Рима, и я заставляю себя взглянуть на нее. Сосредоточиться на ней. Она смотрит то на дверь, то на меня, как будто волнуется, что если она подойдет слишком близко, то Аид снова появится и накажет ее за то, что нам помешали. Страх в ее глазах безошибочен, его невозможно игнорировать.

– Он тебе не навредит, – уверяю я ее.

Взгляд темно-карих глаз, почти черных от расширившихся зрачков, останавливается на мне. Рима качает головой, и я не знаю, то ли она отвергает мои слова, то ли что-то еще.

– Я пришла сказать, что мы обсудили твое предложение.

Я так и поняла. И по лицу вижу, что ответ вышел не в мою пользу.

Новая тяжесть присоединяется к бремени, которое медленно росло с того момента, как я проснулась одна этим утром.

Но это бремя другое – сотканное из вины, разочарования и безысходности.

– Значит, ответ «нет»? – спрашиваю я, и мой голос грозит сорваться, но я его удерживаю.

– Все верно.

– От всех вас? – Мои союзники не захотели прийти и сказать мне сами? Я не спрашиваю об этом. Это покажет слабость.

– Тоже верно.

Из моих легких выходит весь воздух, плечи обмякают, а сердце сжимается.

– Можно спросить почему?

Рима выпрямляется, как будто палку проглотила.

– Зэй хотел доставить эти новости сам. Но я настояла, чтобы сказать тебе самой. Мы говорим «нет»… из-за меня.

Я хмурюсь:

– Из-за тебя? Почему? Это хорошая сделка для всех…

– Мое благословение от Аполлона – это дар… – она говорит последнее слово с непонятной грубостью в голосе, – пророчества.

Ух ты.

И… Ладно?

– Но я не понимаю, как…

– Проблема в том, что я не контролирую свой дар. Он сам выбирает, что мне показывать. – Она корчит гримасу. – И во время Подвигов это не особенно помогает, потому что дар показывает мне одно и то же… только одно видение… снова и снова.

Ужас сочится сквозь меня, как стоячая вода в бочаге.

– Что тебе видится?

– Аид как царь богов.

– Я знаю, ты этого не хочешь, – медленно говорю я, – но бояться нечего. Он хороший…

– В моем видении он в неистовой ярости… и сжигает весь мир. – Она говорит это резко, с дрожью в голосе, что проявляется в ее руках, и лицо ее бледнеет и даже зеленеет. Ее страх настолько силен, что его не сдержать. – И никто – ни смертные, ни греческие боги, ни любые другие боги – не может его остановить.

91

Подвиг Афины

– Добро пожаловать на ваше одиннадцатое испытание, поборники.

Афина стоит перед нами, прекрасная и все же воинственная, в белом брючном костюме с такими подплечниками, что модники восьмидесятых обзавидовались бы. Улыбка богини скорее пугает, чем обнадеживает. Честно, я считаю Афину охренительно устрашающей. Не могу сказать, что по доброй воле выбрала бы возвращение в Тигель на ее испытание. Гера, с ее звездами и созвездиями, определенно была бы лучше.

Другие поборники настороженно смотрят на меня, когда я прибываю, – все, включая Сэмюэла. Его немного покачивает, и он бледен, но стоит на ногах. Насколько мне видно, на его уцелевшем запястье нет золотой ленты.

Я киваю им всем, надеясь, что они увидят: я поняла, почему они не смогли принять мое предложение. Но мои союзники… Они извинялись, и мне пришлось стоять молча и отправлять мысленные «прости» Буну, хотя я и уверила команду, что все понимаю.

А я понимаю. Честное слово. Но сейчас мне надо победить их в этом Подвиге, потому что я все еще собираюсь выиграть. И я надеюсь, что они это поймут.

По крайней мере, сейчас они стоят рядом со мной, а это уже что-то.

– Все считают, что Арес – кровожадный бог, – говорит Афина.

Потом она сжимает кулак, взмахивает им в воздухе, и в хватке ее пальцев возникает копье, которое врезается в каменный пол со звонким металлическим лязгом. И тут же ее белый костюм сменяется на броню, ту же самую, которая была на ней, когда поборникам пришлось завоевывать свои дары.

Это было как будто века назад. Целая жизнь прожита между «тогда» и «сейчас».

На ее серебряном нагруднике изображено оливковое дерево с обвившей ствол змеей. Ее шлем сделан в виде совиной головы, линии, похожие на рога, образуют изгиб надо лбом, а сверху и сзади совиные перья в качестве наголовника.

Лицо богини расписано светящимися белыми рунами и символами. В одной руке простое копье, а на шее висит кулон. Скорее всего, это горгонейон для защиты. Всем известно, что она его носит.

Перед нами стоит богиня знаний и войны.

Четыре даймона, стоящие по углам площадки, немедленно падают на одно колено, склоняют головы и прижимают кулаки к груди.

– Встаньте, – говорит Афина.

Э-э… они ведь должны быть нейтральны во время Подвигов? Судьи? Не могу сказать, что мне нравится эта маленькая интерлюдия. Судя по тому, как остальные поборники переминаются с ноги на ногу, уверена, они думают о том же самом.

Афина щелкает пальцами, и рядом с нами появляются все наши боги. Аид кладет руку мне на плечо, и мы исчезаем. А когда возвращаемся, то больше не стоим на Олимпе. Не успеваю я вздохнуть, как Аида уже снова нет.

И тогда рев толпы ледяной волной окатывает меня, накрывая с головой и погребая под своей толщей.

Я пытаюсь не попятиться, увидев, куда нас занесло.

Римский Колизей, только не похожий на те фото развалин, которые я видела.

Мы стоим на подиуме, выстроенном на арене, где, наверное, сидели цезари со своими семьями и сикофантами, а вокруг нас возвышаются руины изначального здания. Те места, где камень износился, выветрился и развалился, теперь заменены или заполнены… матовым стеклом.

Здание целиком восстановлено подобным образом, формируя сиденья на стадионе и воссоздавая стены с арочными проходами и окнами и закругленным навесом, все из молочного стекла – думаю, чтобы укрыться от глаз смертных, пропуская при этом солнечный свет.

Тут все забито битком.

На трибунах полно народу, но это не смертные. Похоже, все бессмертные древнегреческого мира: боги, полубоги, нимфы, сатиры и прочие – явились сюда посмотреть на Подвиг лично. Мне они кажутся ямой с гадюками, готовыми переплетаться, душить и кусать. Бессмертные выкрикивают наши имена, как будто мы на футбольном матче. Некоторые держат растяжки, болея за своего любимого поборника.

Я не вижу ни одного с моим именем или бабочкой Аида.

Над нашими головами вьются бирюзовые флаги с совой, символом Афины, но здесь она выступает под своим римским именем – Минерва. Ее флаги перемежаются флагами других главных олимпийских богов с их римскими именами: Юпитер, Нептун, Юнона, Венера, Меркурий, Диана, Марс, Вулкан, Бахус, Церера. Даже есть один черный флаг для моего бога – Плутона.

Я в шоке оттого, что Афине позволено устроить здесь все это. Смертные же поймут, что происходит. Или, может быть, снаружи все зачаровано так, что выглядит и звучит как обычно?

«У тебя сейчас есть поводы волноваться посерьезнее, Лайра».

Пол Колизея – тоже из стекла, но абсолютно прозрачного – позволяет увидеть туннели внизу, где содержались гладиаторы и заключенные перед боями и судами наверху. Каменные колонны тоже заполнены стеклом, они поддерживают плоскую поверхность здесь, на уровне стадиона, но я могу рассмотреть то, что похоже на несколько уровней или этажей, которые вместе составляют…

Лабиринт.

Со множеством уровней.

Я смогу, мать вашу! Я выросла в лабиринте – в туннелях под городом. И провела все детство, исследуя его уголки.

Это я смогу.

Тут я могу победить!

– Нет! – это кричит Триника. Ужас искажает ее черты, и она отшатывается от чего-то за моей спиной так быстро, что врезается в Зэя, и они вместе чуть не падают. Но это привлекает внимание всех остальных, и мне приходится зажать рот ладонью, чтобы не сблевать своим чаем с тостом.

Там на пиках торчат головы поборников, которых мы потеряли, – с землистой кожей, мутными мертвыми глазами и ртами, открытыми будто в беззвучном крике.

Нив. Исабель. Но еще бабушка Дэ… и Бун.

Его мертвые холодные глаза смотрят на меня.

– Это иллюзия, – говорит Джеки.

Она знает точно, потому что умеет смотреть сквозь иллюзии и чары. Я узнала об этом, потому что она в открытую использовала свой дар во время Подвига Геры: Деймос и Фобос никак на нее не повлияли.

Я с отвращением смотрю на головы. Иллюзия, как и многие ужасы, которые мы перенесли, но эффект от этого не менее реален. Как от пламени дракона. Я знаю, что Афина этим ходом влияет на наш разум. Знаю, но не могу это так оставить. Особенно когда Рима молча дотягивается до трясущейся руки Дэ.

Я оборачиваюсь к Афине с рыком, который заставил бы гордиться даже Аида:

– Ты чудовище.

Весь стадион ахает и, клянусь, единым движением подается назад. Потому что они знают. За такое заявление меня должны проклясть так, как могут только боги и богини.

– Убей ее! – кричит в затихшей толпе какой-то бессмертный с дрянным чувством справедливости.

– Что не так с Дексом? – слышу я справа бормотание Джеки.

Рядом с ней Декс подпрыгивает на цыпочках и бубнит нараспев: «Убей ее, убей ее», пока Рима не пихает его локтем.

Больше никто не поддерживает этот призыв.

Афина еле заметно улыбается.

– Война и знание жестоки, их сложно выиграть, сложно завоевать, и вы, смертные, похоже, не способны это принять. И все же они существуют. Неизбежные, неотвратимые и необходимые, как дыхание.

– Не обязательно должно быть так, – возражаю я. Мне уже так и так кранты, какая разница? – Только чудовища, изверги, намеренные невежды и демоны делают мир таким.

Она слегка опускает подбородок, в глазах сияет расплавленное золото.

– Назови меня чудовищем еще раз, маленькая смертная.

Уверена, больше всего ее разозлила часть про «невежд».

Я умудряюсь держать рот закрытым, но не отвожу взгляда от богини, сжимая и разжимая кулаки.

Ее улыбка становится самодовольной. Насмешливой.

И только это заставляет меня мысленно сдать назад. Она что же, хочет, чтобы я нарвалась на нее? Твою мать, кажется, именно так. Она хочет, чтобы я дала ей повод наказать меня так, чтобы даймоны не приняли это за вмешательство. Чего она не хочет, так это того, чтобы я участвовала. Поэтому и Бун здесь.

Должно быть, Декс рассказал ей о том, какую сделку я предложила… и почему.

Я знала, что он будет проклятым богами стукачом. Он заключил какую-то сделку с ней? В конце концов, он ее поборник.

Когда я больше ничего не говорю и не делаю, она корчит разочарованную гримасу, прежде чем пройти мимо меня и остальных к пикам, где поднимает с земли большую прозрачную, накрытую крышкой чашу, полную пауков. Афина снимает крышку и подносит чашу под голову Буна, подхватывая кровь, которая льется так, будто его убили только что.

Внезапная гадливость похожа на удар по лицу, поскольку пауки тут же начинают расти. Афина сбрасывает их в стеклянный лабиринт под нами, где они разбегаются, продолжая становиться все больше и больше.

– О, милота, – говорит Декс все тем же странным голосом.

Я кошусь на него: темные глаза сияют от азарта. Что с ним творится?

После пауков Афина берет чашу со скорпионами, растущими от крови Нив, затем чашу муравьев-пуль, растущих от крови Исабель, и, наконец, гнездо шершней с кровью бабушки Дэ.

Все эти создания отправляются в стеклянный лабиринт.

Афина не тратит время на долгие объяснения:

– Выбирайтесь, если сможете. Вам нельзя пользоваться реликвиями, чтобы не проходить лабиринт, – только чтобы выжить. Если не сможете найти выход за час, – она указывает на большие электронные часы, установленные на шестьдесят минут, – тогда вас оставят там, внизу, задыхаться или на корм насекомым. Первый вышедший поборник побеждает.

92

Охренеть как жутко

По щелчку пальцев Афины я больше не стою на платформе. Я в яме из стекла и камня – наверное, в самом низу, потому что пол тут песчаный и хрустит под моими ботинками. Воздух стоялый, недвижный. По крайней мере, хотя бы кажется, что тут есть воздух, хотя Афина сказала «задыхаться», так что, видимо, надолго его не хватит.

Ликование толпы больше похоже на слабое жужжание на фоне. В основном я слышу звук собственного дыхания. Других поборников поблизости нет, насколько мне видно. И я не могу воспользоваться жемчужинами, чтобы выбраться быстрее. Наверняка Афина добавила это правило специально для меня.

Рядом раздается топот бегущих ног – нет, скорее лапок, резво топочущих по песку и камню. Возможно, в соседнем туннеле, потому что тут со мной никого нет. Пока.

Новый топот раздается над головой, я поднимаю голову и вижу минимум десять разных насекомых, ползущих на верхних уровнях, и их лапки цокают по стеклянному полу. Я хмурюсь, глядя на лабиринт прямо над моей головой. Это стекло выглядит шероховатым. Это чтобы нам было проще бежать? Или насекомым?

Брызги желтой слизи над головой заставляют меня метнуться назад как раз вовремя, чтобы увидеть подошвы ботинок Зэя, пока он бежит, стиснув Гарпу Персея в руках до белых костяшек.

«Беги, Лайра. Он уже пытается победить. Он уже поднялся на уровень».

Какое же гадство, что мне вообще нужно так думать.

Направо или налево? Я выбираю право, и почти сразу коридор ныряет в тени, изгибаясь и заворачивая за стадион, пока свет не пропадает полностью. Я на десять шагов продвигаюсь в кромешную тьму, ориентируясь на ощупь, когда приходят они.

Пауки.

Из темноты.

И тогда я вбегаю в паутину. Они уже разложили ловушку на всю ширину туннеля. Я умудряюсь сглотнуть удивленный вопль, но прикосновение к паутине триггерит их. Топоча и издавая странные писки, напоминающие мне о моем тарантуле, они бегут, и я оказываюсь покрыта пауками размером с мой кулак.

Я ничего не вижу, но они ползут по мне.

Спасибо, Орден воров, за мучительные тренировки, означающие, что насекомые меня не парят. Я видела, каких пауков использовала Афина. Ничего смертельного. Больно, если они будут кусаться при таких размерах, но моя плоть не сгниет. Закрыв глаза и рот, задержав дыхание, я выпрямляю ладони, прижимаю пальцы друг к другу и этими плоскими «лезвиями» плавно провожу вдоль предплечий, сбивая с себя пауков. Внезапный укол боли в шею заставляет меня дернуться, но, хвала богам, это не Подвиг Артемиды с приступами страха, боли и смятения, потому что это был бы куда больший отстой.

Заставляя себя двигаться осторожно, я сбиваю и этого паука. Но через секунду мою лодыжку снова что-то колет – менее болезненно, через штанину.

Я хмурюсь. Они не должны меня кусать. Я не веду себя враждебно. Я не извиваюсь, не кричу, не двигаюсь и не давлю их. Это не агрессивные пауки.

Я пячусь, продолжая их смахивать. Еще один укус в бедро. И они прибывают. Их все больше и больше. Это нападение.

Как будто запланированное.

У меня подскакивает пульс, адреналин бьет в кровь, и мне приходится контролировать дыхание: пауки залезают мне на лицо. Я пячусь быстрее.

Я все еще пытаюсь не проявлять агрессии по отношению к ним, но еще один укус – и я понимаю, что это не работает. Я ставлю руку поперек груди и мощным взмахом стряхиваю с рук как можно больше пауков. Одновременно с этим поворачиваюсь и бегу, дергаясь, вздрагивая и шлепая по себе.

Обратно на солнце, и мимо, и во тьму на другой стороне. Но не все так плохо. По крайней мере, я вижу, куда бегу.

Писки, щелканье паучьих жвал и топотанье лапок по стеклу за моей спиной – самые жуткие, мать его, звуки. Я бегу и бегу, хотя мне в ноги впиваются еще два укуса. Мои негромкие возгласы отражаются от стекла. Размахивая руками, я стряхиваю пауков, спринтуя по коридорам, и пофиг, куда я бегу. Поворот за поворотом. А пауки бегут за мной.

Так не пойдет.

Резко поддернув рукав, я пробуждаю лиса и пантеру, которые спрыгивают с моего предплечья и бегут рядом со мной уже настоящими.

– Помогите!

И тогда тарантул как будто ползет под самую мою плоть, и, учитывая, с чем я имею дело, я от этого едва не срываюсь на хрен. Но смотрю вниз и вижу, что паучиха бешено мне машет.

Она хочет, чтобы ее выпустили. Конечно, как я могла забыть испытание Афродиты?

Я касаюсь ее, и она спрыгивает с моего тела. Но в этот раз вырастает за пределы нормальных размеров для ее вида. Топотанье за моей спиной наглухо останавливается, эту тишину можно пощупать руками. Я даже торможу, спотыкаясь, и оборачиваюсь. Моя паучиха, настолько большая, что заполняет весь туннель, смотрит сверху вниз на где-то тридцать пауков разных размеров, от моего кулака до большой собаки. Их нет на стенах туннеля, только на полу, но они покрывают его, как движущееся, ерзающее черно-коричневое море, и их глаза – все глаза – прикованы к моему тарантулу.

Она шевелит хелицерами и вибрирует. Несколько пауков тоже двигаются, как будто машут друг другу. Кто-то скребет придатками, издавая царапающий шум. Другие щелкают или пищат, и в воздухе разносится вибрация, которую я просто чувствую. Она скользит по моему телу невидимыми волнами.

Они общаются.

Понятия не имею, что им говорит моя паучиха, но в итоге они убегают в другом направлении. Моя самка тарантула уменьшается, чтобы повернуться в туннеле головой ко мне.

– Я обещала им, что ты не будешь убивать пауков в этом лабиринте. – У нее странный голос, она как будто скребет и мычит-напевает одновременно, но я ее понимаю. – Взамен пауки не будут нападать на тебя.

У меня все еще саднят и кровоточат некоторые места на теле, и я наверняка начну чесаться и опухать, учитывая размеры укусов. Я киваю:

– Даю тебе слово.

– Но с остальными насекомыми я не смогу помочь.

– Спасибо. – Я протягиваю руку, и она возвращается.

Теперь надо понять, что дальше. Надеюсь, из-за бесцельной беготни я не заблудилась и не попала глубже в туннели.

– Пожалуйста, помогите мне найти выход, – говорю я лису и пантере. – Берегитесь насекомых.

Они, не колеблясь, прыжками устремляются по туннелю. Я следую за ними рысцой. Мы довольно быстро добегаем до развилки лабиринта.

– Вперед. – Я указываю в противоположных направлениях.

А потом жду. Я закрываю глаза и заставляю колотящееся сердце и летящие стремглав мысли замедлиться и сконцентрироваться. Фокусируюсь на своих ощущениях. Игнорирую укусы пауков. Воздух справа прохладнее и чуть свежее. Еле-еле.

От топотанья лапок, приближающегося ко мне, у меня встают дыбом волосы, и я разворачиваюсь в тот самый момент, когда муравей-пуля бросается на меня.

93

Хрустальный лабиринт

Через мою голову с рычанием перепрыгивает пантера, едва разминувшись со стеклянным потолком, и приземляется на спину муравья-пули. Мощные челюсти кошки погружаются в тыльную сторону его бронированного черепа с тошнотворным хрустом.

Я уже сжимаю топор, но опускаю руки с осознанием, сбивающим весь настрой. Мои звери могут сражаться за меня, а не только направлять? Аид ничего про это не говорил, но мне стоило догадаться. Очень удобно.

Моя пантера возвращается перемазанная зеленоватой слизью, от которой она продолжает отплевываться, и трет морду лапой.

Надо мной пробегает Сэмюэл, внимательно глядя на какой-то медный диск в руках. Аид говорил, что он выиграл Подвиг Гефеста. Наградой был компас, который всегда указывает правильный путь. Почти как зеркало Майке.

Моя пантера с пыхтением пробегает мимо меня в том же направлении, куда побежал лис.

Я бегу за ней с топором в руке.

Мы сталкиваемся с возвращающимся к нам лисом, и он разворачивается, чтобы снова бежать в ту же сторону. Снова бежать и следовать.

Мы бежим, пока не добираемся до еще одной развилки: один путь ведет наверх, второй – на тот же уровень. Мы поступаем точно так же, просто для верности, но тут все очевидно. Разумеется, лис возвращается первым, и мы идем наверх за пантерой.

Мы выходим на второй уровень. Тут все из стекла, это уровень между каменным лабиринтом у меня под ногами и самым верхним уровнем над нами. Свет здесь рассеивает тени… и я повсюду вижу насекомых, бегающих туда-сюда. Еще я замечаю нескольких других поборников, а когда смотрю вверх, то вижу лица бессмертной толпы, полные восхищения и жажды крови, и их вопли доносятся даже сюда.

Я отгораживаюсь от всего этого и сосредоточиваюсь на том, что находится прямо передо мной. Решаем одну проблему, потом следующую. И каждую секунду я ожидаю услышать голос Аида, предлагающего совет. Или, быть может, его бабочка покажет мне путь.

Но я не получаю ничего.

Я стою на еще одном перекрестке, когда стук по стеклу заставляет меня развернуться. Сердце бьется сильнее, я сжимаюсь и готова защищаться. Но обнаруживаю только Тринику, стоящую у меня под ногами.

Я опускаюсь на колени, а она смотрит вверх, на меня.

– В какую сторону? – Ее голос через пол звучит искаженно.

Из-за прозрачных туннелей я не могу понять, была ли я сама в этой секции. Я указываю:

– Кажется, туда. Но я не уверена.

Здесь, в этом стекле, очень легко заблудиться.

Триника хмурится, упирает руки в бока.

– Ты не уверена? Или теперь не помогаешь мне, потому что тебе надо выиграть?

Я внимательно смотрю на нее:

– Я не стала бы не помогать тебе.

Спустя секунду она опускает взгляд к своей обуви, потом снова смотрит на меня:

– Ладно. Я тебе верю.

Я не уверена, что это так.

– Ты справишься. Путь, по которому тебе надо идти, всегда немного прохладнее и лучше пахнет. Едва заметно, – говорю я ей.

– Едва заметно. Отлично.

Я прижимаю ладонь к стеклу.

– Увидимся снаружи.

И в этот момент из теней за ее спиной поднимается зловещий хвост с жалом на конце.

– Скорпион! – ору я.

Триника мгновенно, используя перчатки и поножи, с видимой легкостью забирается по стене до потолка. Ее дар от Гефеста, я так полагаю. Скорпион мечется под ней, потом пытается лезть следом, но лишь соскальзывает с гладкой стены. Хвостом ее тоже не достать.

Триника ухмыляется мне, вися вниз головой.

– Хвала богам, эти твари и пауки не могут лазать по стеклу – или пауки без паутины не могут, по крайней мере. – Она корчит рожу. – А вот шершни и муравьи…

Скорпион сдается и уползает, а Триника спрыгивает на пол. Помахав мне, она бежит в другую сторону.

И в эту секунду у меня возникает ощущение, как будто в меня выстрелили в упор из пистолета, будто стальная пуля прорезает мою плоть на бедре, прежде чем моя пантера сбивает с лапок муравья-пулю.

Упав на колени, я сжимаю ногу и раскачиваюсь взад-вперед, пытаясь продышаться от боли.

– Сука, – бормочу я. – Этих тварей обозвали совсем не в шутку.

Насекомыш подыхает за секунды, а я умираю неподалеку гораздо медленнее. Ожидаю увидеть вытекающую из меня кровь, но не вижу. Потому что это была не настоящая пуля – просто жало размером с мой большой палец.

Пантера обнюхивает меня и тыкается носом, как будто пытаясь извиниться за то, что не успела раньше, но спустя несколько секунд все еще сочащийся какой-то дрянью труп слева объясняет мне причину: шершень, и его жало торчит, как нож, из черно-желтого брюха. Я даже не слышала, как он подкрался.

– Спасибо, – выдавливаю я сквозь сжатые зубы.

Боль не стихает. Она все еще пульсирует с каждым ударом сердца, ломит тело. Но я не могу сидеть здесь.

– Лайра?

Я вскидываю голову и сквозь туман слез вижу Дэ, стоящего в другом конце тоннеля. Нас ничто не разделяет.

«О боги. Вот и все».

Он убьет меня, пока я лежу здесь и мне так больно, что я не могу бежать или сражаться. Я хватаю топор, который уронила на пол, и заношу над головой, готовая метнуть. Буду целиться в плечо, постараюсь не убить.

Но Дэ с подозрением смотрит на мою пантеру, которая хищно оскалилась на него, приподняв верхнюю губу.

– Если ты велишь своим зверям пропустить меня, – медленно говорит Дэ, – я дам тебе лепесток, который забрал у Амира во время Подвига Артемиды.

Лепесток? Вот что Амир жевал на той свалке? Что он делает? Исцеляет? Стоп… Если у него была эта штука, почему Амир не дал ее Майке во время Подвига Диониса? А может, и дал, пока помогала остальным.

Не тот вопрос, на который стоит искать ответ прямо сейчас. Я таращусь на Дэ. Он серьезно?

Он переводит взгляд на меня, потом обратно на пантеру.

– Ради Буна, – говорит он. – Потому что я хотел бы помочь ему.

Я смотрю на него еще одну долгую секунду, но это предложение, которое стоит принять.

– Не трогайте его, – говорю я своим зверям. – Пропустите.

Дэ все еще осторожничает, быстро проскальзывает мимо нас, но на ходу бросает мне на колени белый лепесток.

– Ешь целиком, – говорит он.

Я киваю и засовываю его в рот.

– На развилке сворачивай направо, – говорю я ему. – Мы там уже все проверили. Я досчитаю до шестидесяти, прежде чем идти за тобой.

Я встречаю его жесткий, оценивающий взгляд, и он кивает. Я так понимаю, это признание того, что именно так надо играть в эти игры. По крайней мере, поборникам.

Лепесток действует мгновенно, но не исцеляет, как я думала. Скорее это укол адреналина мне прямо в сердце с дополнением в виде неукротимости. Не уверена, что это мне нужно. Чрезмерная самоуверенность, судя по моему опыту, ведет людей к смерти. Выждав обещанное время, я снова устремляюсь в лабиринт; нога как новенькая – или я хотя бы больше не чувствую боли.

Спасибо, Дэ.

Не знаю, сколько времени мы провели здесь к этому моменту или сколько раз я поднималась и спускалась по уровням, сколько было витков и поворотов, но я верю своим зверям. Все чаще и чаще я натыкаюсь на трупы насекомых, а не на живых.

Только когда я выхожу на самый верхний уровень и рев толпы сотрясает стекло, как гром, я понимаю, что близка. Я так близка к победе, что уже чувствую ее вкус.

«Всего на одну победу ближе. Прошу, мойры».

Сперва я трачу драгоценное время, чтобы посмотреть на часы Афины: осталось пятнадцать минут. Это я за сорок пять добралась так далеко? Я оглядываюсь в попытке сориентироваться. Здесь проще рассмотреть отдельные туннели, но из-за стекла все еще сложно понять, в какую сторону идти.

– Шевели задницей, Лайра, – говорю я себе.

И мы снова бежим. Еще две развилки, и я жду на второй, которая, как мне кажется, должна быть в самом центре этого уровня, когда слышу шаги по направлению ко мне, звучащие по стеклянному полу моей клетки в лабиринте. Я поворачиваюсь с топором наготове, но рядом никого. А звук шагов все еще приближается.

Ужас ползет по мне, как насекомые в этом Подвиге.

Это могут быть только двое. Диего с кольцом Гига, которое он выиграл в первом Подвиге, но я почти уверена, что он назвался бы и, как Дэ, просто попросил бы пройти. А значит, остается только один.

Декс.

Сука.

94

Убийцы и чудовища

Вместо того чтобы искать Декса, которого я точно не смогу увидеть, я пристально смотрю на стеклянный пол, сквозь который видны недра лабиринта внизу, и сосредоточиваюсь на звуке шагов. Ближе. Ближе. Он тяжело дышит.

«Сейчас».

Я пригибаюсь и перекатываюсь, и ритм его шагов сбивается, когда ему приходится подпрыгнуть. Я встаю, держа перед собой топор, потому что теперь примерно понимаю, где он. Пантера и лис рычат и тявкают: они могут его почувствовать, они его чуют и слышат, но не видят.

– Не заставляй меня делать то, о чем мы оба пожалеем, – предупреждаю я его.

– Ты проиграешь. – Его голос все еще звучит как-то странно. Потом он хихикает, как ребенок, и бежит по пути, которым шел: звук его шагов становится тише.

Я с трудом сглатываю, позволяя страху, который я сдерживала, протечь сквозь меня, и опускаюсь на корточки. Боги, чуть не влетела. Сомневаюсь, что я смогла бы убить его прежде, чем он убил бы меня, но блеф сработал, так не плевать ли нам? Я выпрямляюсь, глядя в том направлении, куда он побежал.

Мои звери тыкают меня лапами, понукая двигаться дальше, и мы снова бежим. Надеюсь, Декс не залег в засаде где-нибудь впереди. Три поворота, и воздух становится еще свежее.

Мы близко к выходу? Почти там. Пока что никакого Декса.

Я выхожу на еще одну развилку, и мы снова поступаем, как привыкли.

Стоя на месте, я жду возвращения зверей и переминаюсь с ноги на ногу в нетерпеливом танце, отчаянно желая выбраться из этой клетки, когда новый рев толпы сотрясает стекло. У этого рева совсем другой тембр. Я поворачиваюсь и вижу мельком форму винного цвета, темно-каштановые волосы, а потом блеск солнечного света на зеркале.

Майке.

Нет.

Правда наносит такой тяжкий удар, что я прижимаю ладонь к сердцу, как будто это может защитить меня. Это не помогает, и я сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени и закрывая глаза, чтобы закрыться от реальности.

Майке победила в Подвиге.

Она выиграла, я проиграла, и это конец. Мне не сравняться с Диего. Мне не освободить Буна. Аид не станет царем. Мое проклятье останется со мной.

Игра окончена.

Я хватаю ртом воздух в попытке отдышаться от смерти надежды, которую я носила в себе с момента, когда Бун погиб, а Аид сказал, что может сделать его богом.

– Лайра? – раздается слева голос Зэя.

Я не двигаюсь с места, глядя, как Майке машет толпе, и пытаюсь напомнить себе, что я рада за нее.

– Что случилось? – Он подходит ближе.

Я медленно поворачиваю голову. С ним Триника. Гарпа Персея в руке Зэя покрыта желто-зелеными потрохами насекомых, но они оба живы.

– Майке победила. – Я стараюсь говорить весело, но выходит безжизненно. Боги, я ужасная подруга.

Внезапный искаженный вопль не только отражается от стеклянных стен, но и прокатывается по всему моему туннелю, и я резко оборачиваюсь – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Майке отрывает от земли пустота. Руки девушки скользят по чему-то невидимому, и она пинает воздух, сопротивляясь. Одной рукой Декс срывает шлем, показываясь толпе.

Триника проносится мимо меня с криком вызова, изрыгая проклятья даже на бегу. Я несусь за ней с топором в руке по последним коридорам лабиринта. Зэй наступает мне на пятки.

Моим зверям даже не приходится показывать нам путь. Мы бегом пролетаем последние три поворота.

Когда мы вываливаемся из лабиринта, шум обрушивается на нас, как стена.

Может быть, поэтому Декс не слышит нас, когда мы подбегаем к нему, но я прыгаю ему на спину с воплем, которому позавидовала бы и банши. Он отпускает Майке и неистовствует в моей хватке. У меня уходят все силы на то, чтобы удержаться на нем и не уронить топор. Больше ни звука. Больше ни крика. Единственный шум, который исходит от меня, – это кряхтение от усилий удержаться на его бьющемся теле.

Я смутно замечаю, как Зэй пытается сбить его с ног, пока они с Триникой танцуют вокруг нас. Но Декс отмахивается и отпинывается от них и вцепляется в меня, пытаясь сбросить, а мы не можем его остановить. И тогда он перекатывается, вдавливая меня в стеклянный пол всем своим телом.

Я поднимаюсь на ноги одновременно с Дексом. Он встает с жаждой убийства в глазах, только чтобы получить пинок по яйцам от Триники, который снова швыряет его на колени, заставляя со стоном согнуться. «Хвала богам». Может быть, это его задержит. Мы трое прекращаем бой, пытаясь отдышаться.

И этого хватает ему, чтобы дотянуться до Майке, которая все еще лежит на земле. Потом он снова поднимается на ноги, держа ее в воздухе за шею одной рукой. У нее выпучиваются глаза, лицо становится фиолетовым.

Я бросаю топор, стараясь не убить его, только остановить. Топор переворачивается в воздухе и точно попадает, с хлюпаньем всаживаясь в плечо Декса, как раз куда я целилась. И мы не верим своим глазам, но это его не останавливает. Даже не замедляет. Все еще держа Майке одной рукой, он вырывает топор и отшвыривает его, тот с лязгом отлетает по стеклу.

Потом он резко опускает девушку и сворачивает ей шею обеими руками. Я слышу хруст даже сквозь крики толпы. Хуже: я чувствую его костями. Я чувствую сердцем, когда ее тело обмякает, прежде чем она падает беспорядочной грудой плоти.

Мертвая.

Я падаю на колени, а он поднимает обе руки в воздух и испускает животный рык триумфа. Теперь он победитель Подвига. За его спиной я вижу стоящую на платформе Афину: она улыбается.

Пока ответный гром от бессмертных на трибунах не начинает угрожать разбить стекло под нами.

Неодобрение.

Они его освистывают.

Потому что это Майке, понимаю я.

Он должен был охотиться на меня, а не на нее. Не на самую милую и добрую из нас.

«Я отпустила Декса».

Всего за несколько минут до этого в лабиринте. Я не сражалась с ним. Я не попыталась убить его. Я его отпустила, а теперь…

Бессмертные зрители впадают в неистовство. Кажется, только даймоны мешают им сделать что-нибудь с Дексом, который стоит на стеклянном верху лабиринта, в центре стадиона, с опущенными уже руками, на его лице застыл шок, а толпа обрушивает на него крики о жажде правосудия и крови.

Декс поворачивает голову, смотрит на Майке и, кажется, произносит ее имя, застывая в смятении. Потом отводит от нее взгляд, видит меня, и дикая ярость, появляющаяся у него на лице, вселяет в меня ужас.

– Вот сука, – кажется, говорит Триника.

А потом он оказывается надо мной так быстро, что у меня нет ни шанса подняться на ноги. Он поднимает меня за шею, совсем как Майке, хватка у него такая, что у меня перед глазами пляшут пятна. Я пытаюсь вырваться, бью ногами в воздухе. Но он слишком силен. Я пытаюсь одной рукой дотянуться до карманов жилета, но он так яростно трясет меня, что я не могу зацепиться ни за один язычок молнии.

Триника прыгает ему на спину. Кажется, это даже не замедляет его.

И в его глазах такая жестокость, как будто он одержим.

Я успеваю заметить Зэя, который подбегает ближе и всаживает меч в ногу Декса. Но это его не останавливает, как будто он не человек.

Потом Декс рывком подносит меня ближе к своему лицу.

– Пора умирать, Керес.

Внезапно Триника прыгает на Декса сбоку. Ее удар достаточно силен, чтобы он оступился под весом всех нас троих.

Прямо на меч Зэя.

Я слышу отвратительный звук, когда меч входит в его тело, чувствую, как он принимает удар. Декс все еще держит меня в воздухе, а потом пошатывается за секунду до того, как мы все трое падаем на стекло с глухим звуком. Я отрываю его пальцы от шеи и отползаю в сторону на случай, если он еще в ярости.

Но он уже мертв.

Должно быть, меч Зэя задел какой-то важный орган, поскольку с лица Декса уже ушла вся жизнь, его глаза затуманиваются.

Я разворачиваюсь на четвереньках, желудок подбрасывает к горлу. Я напрягаюсь, но умудряюсь не сблевать.

– Лайра? – Меня настигает голос Зэя. Он говорит… как маленький.

Пытаясь взять себя в руки, я оглядываюсь через плечо и обнаруживаю, что он стоит недалеко, Гарпа Персея еле держится в его руке, а он сам с зарождающимся ужасом смотрит на Декса. Потом начинает трясти головой. Сильно. Потом сильнее. И начинает трястись всем телом.

Я не могу смотреть на то, как его срывает.

Отчасти я жду, что появится Аид и заберет меня, как он сделал, когда умер Бун, но он не появляется. Я поднимаю голову, ища его, но его даже нет среди других богов и богинь, которые сидели на постаменте с пиками с головами наших погибших.

Все до единого олимпийские боги уже на ногах. Мой взгляд находит Афину.

Кровь Аида все еще во мне, все еще часть меня. Может быть, бешеная ярость, разрывающая меня при виде ее, от него. Мне плевать.

Я вскакиваю и указываю на Декса.

– Что ты сделала? Опоила его? Прокляла, чтобы он был поагрессивнее сегодня? – ору я на нее. – Ну, теперь он мертв, и карма – беспощадная сука, ты, чудовище. – Декс был ее поборником. – Теперь тебе не быть царицей богов, так?

Четверо даймонов, все еще стоящие на своих постах по углам платформы, откуда наблюдают боги и богини, внезапно разом расправляют крылья в четком, военном движении.

И тогда передо мной появляется Харон и утаскивает меня прочь, пинающуюся и кричащую.

95

Охолони

Когда мы снова возникаем в реальности, я смутно понимаю, что мы с Хароном находимся в доме Аида на Олимпе, но больше особо ничего не замечаю. Ярость все еще пожирает меня заживо. Ярость из-за того, что Декс убил Майке. Ярость из-за того, что кто-то добрался до него и что-то с ним сделал. Что мы не смогли его остановить. Что наши руки были связаны. Ярость из-за того, что Афина насадила головы на пики. Ярость из-за всего этого проклятого Тигля.

Эмоции сжигают меня, разъедают изнутри, как кислота и яд, превращая меня в нечто прогорклое. Настолько, что я бьюсь в руках Харона.

– Эта сука должна заплатить! Они все должны!

Харон обхватывает меня так, что я не могу двигаться.

– Спокойно, – говорит он.

– Иди на хрен.

Майке.

Боги, теплейшее из сердец. Вечно улыбчивая. Всегда готовая к приключениям.

– Спокойно, Лайра. – В одном этом слове столько командного тона, что, невзирая на всю ярость, что еще брызжет во мне кипятком, я умудряюсь успокоиться.

Замираю, как мертвая.

Харон не отпускает меня, пока я стою и дышу носом, как бык, готовый наброситься.

– Начнешь снова, если я отпущу?

Я стискиваю зубы, но спустя секунду мотаю головой. Один раз.

– Я уже спокойна.

Он выжидает еще секунду, прежде чем слегка ослабить руки. Когда я не начинаю снова биться, он отпускает меня и отступает назад. Я не поворачиваюсь к нему.

И я не впадаю снова в ярость.

Злость покинула меня, дав путь кое-чему похуже. Скорби. По Майке, разумеется, по Майке. По Рафу, несчастному племяннику Декса, который будет скучать по дяде, которого он почитает как героя. По сестре Декса, потерявшей брата, который пытался помочь ей справиться с болезнью. По Зэю, который будет теперь носить в себе смерть Декса вместе со смертью Исабель до конца дней своих. По Тринике, которая сейчас утешает его без меня.

По мне.

– Аид отправил тебя за мной вместо того, чтобы прийти самому. – Слова, адресованные Харону, не вопрос.

– Он не смог явиться сам в тот момент.

Не смог явиться? Я сражалась за свою жизнь, а он не смог… Чем таким важным, прокляни его боги, он был занят?

– Он хотя бы смотрел?

– Его… вызвали.

«Вызвали»?

– Но кто?

– Он не сказал. – Эти слова звучат чуть резко. Что, Аид отталкивает Харона так же, как и меня?

Нет. Ерунда какая-то.

Мой взгляд скользит мимо него к окну за его спиной и к сиянию Олимпа в солнечном свете. Это все теперь для меня такая безвкусица после Нижнего мира.

– Он бы не ушел, не будь это важно, Лайра.

– Не придумывай для него оправданий. Он был в моей постели вчера ночью… – Я смутно замечаю, как Харон вздрагивает, но слишком занята летящим без управления поездом своих мыслей. – А сегодня он не удосужился даже посмотреть, как я сражалась за победу в этом долбаном…

Я сама обрываю себя, потому что ярость возвращается по следу обиды на Аида, на всех них и вслед за ошеломляющим ощущением, что я сейчас одинока как никогда. Это как будто дамба, которую я строю, только чтобы она разрушалась под потоком воды. Снова и снова.

Я заставляю себя двигаться, как будто стряхивая все это, как будто отторгаю прикосновения.

– Он предупреждал, что ему нечего будет дать мне дальше… – Я качаю головой. – Я просто не понимала…

И я ухожу. Если я не буду двигаться, ярость затопит меня.

Харон следует за мной, но я игнорирую его, бреду через черный ход из дома Аида и дальше вниз по террасам. Я просто иду через поля с мягкой травой и летними цветами к ближайшей горе. Мне на глаза попадается тропинка, и я иду по ней.

Мне просто надо не стоять на месте.

Ступеньки маленькие, они заставляют меня сдерживать шаг, ведут и ведут вверх. И вверх. И вверх. Лестница обвивается вокруг горы. И с каждым шагом я снова и снова обдумываю каждый момент с тех пор, как я пыталась бросить камень в храм Зевса.

То, как Аид отталкивает меня, кажется неправильным. Это жестокое обращение. Так непохоже на него. Каким он себя показал мне. Бросить меня вот так – и только потому, что мы переспали?

Обрыв справа от меня делается таким крутым, что смертный, боящийся высоты, уже бы ничком приник к скальной стене. Я едва замечаю его. Я не вижу конца тропы, пока не заворачиваю за последний поворот и не застываю, на секунду выброшенная шоком из вихря мыслей и эмоций.

Обсерватория Геры.

– Ого, – шепчу я.

Белые коринфские колонны обрамляют путь к парящим ступеням. В буквальном смысле парящим: они не закреплены ни друг на друге, ни на земле. Они ведут к зданию с куполом, также парящему на облачном ложе. Это обсерватория, сделанная из какого-то розового камня, – может быть, это розовый кварц, поскольку виден свет фонарей внутри. Над крышей обсерватории, как парус, переливается тонкий, изящно изваянный серп серебристой луны. Он поставлен на рельсы, так что, я полагаю, он движется вместе с телескопом внутри, чтобы не загораживать вид.

Даже снизу, где я стою, небо кажется намного ближе. И намного больше. Думаю, ночью тут возникает ощущение, что можно потянуться и коснуться настоящей луны. Ощутить жар звезд.

Звезды.

Аид зовет меня своей звездой.

– Все хорошо, Лайра? – Серьезный голос Цербера плывет в моем разуме, я оглядываюсь и обнаруживаю, что адский пес стоит на тропинке позади меня, все три головы вскинуты, во всех парах глаз странного цвета проглядывает беспокойство. – Я чувствую твое горе.

«В порядке ли я?»

– Не особо. Нет. – Не в порядке.

Вся бившаяся во мне неуемная ярость покинула меня, как Аид сегодня, оставив после себя замешательство и кучу другого дерьма, и я плюхаюсь на траву там, где стою.

Спустя секунду подваливает Цербер и укладывает свою огромную тушу рядом со мной, сворачиваясь вокруг, как живой щит, и располагаясь так, чтобы я могла опереться на его плечо: три головы нависают справа от меня, а задняя часть раскладывается слева. Его пушистый хвост плюхается мне на колени, как очень большое мохнатое одеяло, пахнущее дымом.

– Аид не стал бы спать с тобой, если бы ничего не чувствовал, – говорит Харон.

Видимо, он тоже шел за мной. Сейчас он стоит там, где горная лестница выходит на это поле, и, судя по виду, готов развернуться и уйти, если я попрошу.

Я вздыхаю, откидываю голову на Цербера и смотрю в бриллиантовую синеву безоблачного неба. Для моего денька дождь был бы куда более подходящим. Может, даже гроза.

– Он говорил, что ничего не сможет мне дать. Я знала, что это было… просто физическим.

А я немножко убедила себя, что Аид сказал это не всерьез. Ведь то, как он касался меня, как смотрел на меня, то, что он говорил, то, что заставлял меня чувствовать…

Харон делает шаг ко мне.

Бер поднимает голову и показывает клыки.

– Если расстроишь ее – будешь иметь дело со мной. – Он дает мне услышать то, что говорит Харону.

– Со всеми нами, – добавляют две остальные головы.

Брови паромщика взлетают на лоб.

– Теперь я вижу, что имел в виду Аид под сменой верности, – ворчит он. – Я постараюсь не расстраивать ее, но ей нужно это услышать.

Что именно услышать? Он не может сказать ничего, что заставило бы Аида передумать.

Харон подходит ближе и опускается передо мной на одно колено с серьезным выражением на мальчишески красивом лице.

– С тобой он меняется.

– Это правда, – подтверждает Цербер тройным стерео.

Я провожу рукой по хвосту у меня на коленях.

– Потому что ему нужно, чтобы я победила.

– Потому что он искренне улыбается рядом с тобой, – настаивает Харон.

Я хмурюсь:

– Он улыбается и рядом с другими…

Харон качает головой:

– Он дает слабину со мной и Цербом. Немного расслабляется. Но с тобой даже больше. А улыбки? Не расчетливые, а искренние… Нет. Никогда.

Не может быть. Я бы заметила. Хотя в последнее время, кажется, моя способность к наблюдению крепко глючит.

– Значит, я забавная игрушка…

– Тебе виднее. – Все так же серьезный, Харон опирается локтем о колено. – Ему просто нужно время, чтобы разобраться в том, что он чувствует по-настоящему. Если бы он мог вытащить Персефону, это бы помогло…

Вытащить? Откуда?

– О чем ты говоришь?

Харон осекается на полуслове и утыкается в меня взглядом. Замешательство сводит ему брови.

– Ты говорила, что Аид рассказал тебе про Персефону.

Мои плечи сводит от тревоги, и рука застывает на хвосте Цербера.

– Притворимся, что он не рассказал мне всего.

Харон нервно проводит ладонью по песочно-каштановым волосам, синие глаза сощуриваются.

– Твою же маму поперек, Фи, – бормочет он себе под нос.

Я сажусь ровнее.

– Теперь ты просто обязан мне сказать.

Он крякает, смотрит на Цербера, явно обдумывая, что делать дальше.

Пес возле меня беспокойно двигается.

– Скажи ей, – произносит он всеми тремя головами.

Я выжидательно смотрю на Харона, наблюдая, как у него на лице отражается борьба с нерешительностью. Он уже рассказал мне один секрет Аида насчет Персефоны, но я полагаю, что это серьезнее.

– Твою же мать, – бормочет он снова, потом смотрит мне в глаза. – Она не мертва. Она заперта в Тартаре.

Из меня, как выстрел, вырывается смех.

Ненормальная реакция, я понимаю.

Краем глаза я замечаю, как Харон и Цербер обмениваются взглядами, но я настолько погружена в свои мысли, что мне не до них.

Потом Цербер за моей спиной издает рык, все три головы поднимаются с предупреждающим ворчанием, и его взгляды сходятся на одинокой фигуре, стоящей возле тропы, ведущей к тому месту, где сижу я.

Аид.

96

Не надо

Бог смерти, царь Нижнего мира. Как я не заметила его приближения? Как не удержала с ним дистанцию, которую, по словам Буна, я держала со всеми?

Он стоит на верхней ступеньке лестницы, ведущей к обсерватории. Взгляд тусклых серо-стальных глаз прикован к моему лицу.

– Ты назвала Афину чудовищем? – Его голос такой тихий от гнева, что меня пробирает дрожь.

На секунду.

Может быть, включается инстинкт самосохранения, потому что дрожь угасает, и все, что я чувствую, – это холодное принятие.

Персефона не мертва. Она в Тартаре. Полагаю, другие боги тоже почему-то об этом не знают. И если это правда, то именно поэтому Аид присоединился к Тиглю. Он думает, ему нужно нечто – то, к чему есть доступ только у царя богов, – чтобы вытащить ее.

Теперь все обретает смысл.

Он выбрал меня, чтобы я победила. Вот и все. Остальное было ложью, показухой, чтобы я с ним сотрудничала.

Он называл Персефону своей звездой?

«О боги, я ревную».

У меня вырывается резкий, недоверчивый смешок. Вот что это за жжение. В нем все, что я уже перечислила. Но прямо сейчас, в этот момент… это просто ревность.

Я скрещиваю руки на груди, склоняю голову набок и с невидящими глазами исследую это чуждое ощущение. У меня уже были приступы ревности. Обычное дело для смертных. Но не так.

Оно как будто… маслянистое. Как густой деготь, который мне не соскрести с себя, как бы сильно я ни старалась. Вонючая субстанция, которая пачкает все, к чему я прикасаюсь.

С какой вязкой, беспомощной, дерьмовой эмоцией мне приходится иметь дело.

Мне это не нравится. Я не буду такой.

Что бы я ни думала о нас с ним, чего бы ни хотела в самых потаенных уголках сердца – все кончено. Вся любовь, которую я могла испытывать к нему, просто труп на дне промерзшего озера.

Я поднимаюсь на ноги, и Харон и Цербер следуют моему примеру, становясь вплотную за моей спиной, когда я поворачиваюсь к Аиду.

– Я ошибалась? – спокойно спрашиваю я.

– Что? – В голосе Аида звучит предупреждающий рык.

Я могла бы привыкнуть к такому холоду. Как будто ничто не может сейчас коснуться моего сердца. Ни любовь, ни злость, ни боль… и точно не он.

– Она насадила их головы на пики, – говорю я. – Она насадила голову Буна на пику. И она улыбалась, когда ее поборник убил Майке после того, как она уже победила. Она что-то сделала с Дексом, чтобы он стал таким. Она и есть чудовище.

– Чтоб тебя, Лайра! – ворчит он. – Так и есть, но ты назвала ее так дважды. И это видел весь бессмертный мир. Думаешь, она не захочет воздать тебе?

Я фыркаю и беззаботно смеюсь:

– Пусть сделает из меня Медузу, мне все равно. Хотя бы тогда я смогу превращать таких ублюдков, как ты, в камень одним взглядом.

Аид отшатывается, глаза вспыхивают от шока, прежде чем сощуриться.

– Оставьте нас, – приказывает он Харону и Церберу.

Оба не двигаются.

По факту они оба смотрят на меня. Я все еще смотрю на Аида, чтобы не упустить, когда до него дойдет. Я ловлю момент, когда он понимает, что два его единственных на свете друга защищают меня… от него.

И я вижу, что это делает с ним. То, как он почти физически принимает удар, прежде чем медленно отвести плечи назад и выпрямить спину. Лицо его становится таким же пустым, как мои чувства, дым окружает Аида кольцом, как защитный ров.

– Все будет хорошо, – говорю я им негромко.

В этом нет ничего хорошего, но они уходят, исчезают с горы, оставляя меня наедине с Аидом.

Я не жду, пока он перехватит инициативу. Он больше не обязан это делать.

– Я знаю, – говорю я ему.

Черные брови смыкаются.

– Что знаешь?

– Что Персефона все еще жива. Поэтому тебе надо стать царем богов?

Его черты медленно застывают, как будто я и правда обратила его в камень взглядом, словом.

Я была права. Это правда. Это все правда.

Аид делает шаг вперед.

– Лайра…

– Не надо. – Я медленно отхожу назад, все еще спокойная до нереальности. Вообще ничего не кажется реальным. Уверена: после того, как я оттаю, придет боль. – Не стоит тебе сейчас подходить ко мне.

Он останавливается.

– Для чего была нужна прошлая ночь? Усилить мою уверенность в себе или еще что-то, чтобы я попыталась победить? Ты ничего не чувствуешь ко мне. Я просто инструмент.

– Я…

– Это был не вопрос. – Я не хочу слушать от него, что это правда, и не поверю, если он скажет, что это не так.

Я делаю еще один медленный, осторожный шаг назад, пусть даже он не двигается.

– Я думала, что смогла увидеть тебя. Настоящего тебя. Но это был расчет.

Я смотрю на Аида, все еще ничего не чувствуя. А он смотрит в ответ.

Я не могу глядеть на него сейчас, на это сурово-красивое лицо, и опускаю взгляд к точке под его ногами.

– Ты заставил меня гореть для тебя. – Слова звучат не как обвинение, но как резкий шепот унижения и глубокой боли.

– Твою мать. Лайра, послушай меня…

Я качаю головой. Ну вот, начинается. Боль. Начинает прибывать. Мне надо быть подальше от него, когда меня ударит по-настоящему.

– Я не хочу слушать то, что ты можешь сказать. – Я поднимаю взгляд до его подбородка. – Я проиграла сегодня. – Даже не уверена, кто победил. Триника, наверное, раз она вышла из лабиринта следующей, после Майке и Декса, которые мертвы.

– Я знаю, – говорит Аид.

– Я не смогу выиграть Тигель.

Нет ответа.

– Я не смогу сделать тебя царем, так что я больше тебе не нужна. – Смотрю на свои ноги и понимаю – автоматически, – что я отвратно выгляжу. Мои ботинки покрыты жучиными потрохами после убийства насекомых и бега по их останкам. В моей одежде дырки там, где ее порвали пауки и муравей-пуля. На футболке кровь.

Как внешнее проявление того, что я начинаю чувствовать внутри.

Я стою прямо на одной только гордости, оцепенение уступает дорогу всему, что я не хочу чувствовать. А хочу я только свернуться в маленький комочек и развалиться на части. Я сделаю это позже. Когда никто не увидит. Когда никто не сможет меня найти.

После окончания последнего Подвига я исчезну навсегда. Создам себе новую тихую жизнь где-нибудь в другом месте. Подальше от него.

Аид делает шаг ко мне, глаза становятся расплавленным серебром.

– Корона все еще может быть доступна.

Я моргаю, потом смотрю на него. Чтобы я выиграла, Диего должен умереть. Я рассматриваю лицо Аида в поисках намеков на то, что эти слова хоть как-то его волнуют.

– И ты считаешь, что если будешь ублюдком, то это добавит мне желания победить?

На его лице проскальзывает какая-то эмоция, но слишком быстро, чтобы ее можно было уловить.

– Сделай меня царем – и я дарую тебе что угодно, если это будет в моих силах.

Огонь, который он зажег во мне… теперь там лишь пепел.

– Хочешь вернуться к своим родителям? Готово. – Он щелкает пальцами. – Хочешь быть богатой? Готово. – Еще щелчок. – Править страной? Она твоя.

Он и правда совсем меня не знает, раз предлагает такое.

Он никогда не удосуживался узнать меня получше, и я охренеть как уверена, что не знаю его так, как мне казалось.

– Я ничего не хочу, – отвечаю я ему.

«Не делай этого. Скажи мне не убивать Диего. Скажи, что мне не придется проходить это. Просто выжить».

Упрямство заставляет его подойти ближе.

– Все чего-то хотят.

Я отстраняюсь – не из страха. Я не могу выносить его присутствия рядом. Не хочу, чтобы он был ближе, откуда он может увидеть, насколько я опустошена внутри.

– Не от тебя, – говорю я.

Всего одна маленькая пауза в его шагах, и он продолжает приближаться.

– В тебе говорит гордость, Лайра. Победи ее и пожелай чего-нибудь для себя.

Я засовываю два пальца в маленький кармашек на молнии, где храню подаренные Аидом жемчужины.

– Подойди ближе – и я исчезну.

Он резко вскидывается в ответ на это, ярость и какое-то шокированное отрицание хлещут по этим прекрасным чертам.

И предательство.

Он чувствует себя преданным мной? Драные боги.

Над нашими головами пролетает тень, и взгляд Аида отрывается от меня. Еще одна вспышка эмоции летит в меня от него.

Совсем другой эмоции.

Страх – металлический, резкий, острый. Его удар так силен, что я ахаю.

97

В результате

– Нет! – Аид поднимает руку, и от него разлетаются жгуты дыма, только чтобы быть сдутыми силой восьми даймонских крыльев.

Даймоны приземляются (двое по обе стороны от меня), и страх Аида становится моим, когда Зелес и второй даймон берут меня под руки.

Аид выставляет вперед ладонь, и внезапно у него в кулаке оказывается его двузубец; ониксовые, заостренные на манер копий наконечники немедленно вспыхивают адским пламенем.

В ту же секунду джинсы и серую футболку, которые были на нем, заменяет броня. Не затейливая, как у остальных богов и богинь, и не подобная доспехам древних воинов ушедших эпох. Эта броня серо-голубая и… жидкая.

Как его глаза.

Как живой, дышащий экзоскелет, она идеально облегает его и накрывает даже голову, отчего он выглядит не человеком. Скорее футуристическим кошмаром про робота вообще без лица.

– Сука, – бормочет Зелес.

Он отпускает меня, другой даймон занимает его место и берет меня под руку, а сам Зелес выходит вперед.

– Отпустите ее. – Аид отдает приказ отнюдь не гремящим голосом, но меня все равно продирает дрожью.

– Нет, – говорит Зелес. А у даймонов бывает так, чтобы жить надоело? – Ты согласился…

Аид простирает руку, и огненная вспышка слетает с его серебряной, покрытой жидкой броней ладони, чтобы разбиться о невидимую стену; языки пламени отшатываются от нас.

Зелес даже не дергается:

– Присоединившись к Тиглю, ты автоматически согласился на контракт, который защищает нас четверых от сил всех богов и богинь.

Аид швыряет свой двузубец так быстро, так яростно, что я не успеваю заметить, как он пересекает разделяющее нас пространство. Невидимое поле останавливает и двузубец. Но вместо того, чтобы отлететь, он пробивает его, прежде чем остановиться.

Достаточно, чтобы Зелесу пришлось отшатнуться, а иначе он получил бы удар в грудь.

– Проклятье, Аид, выслушай меня.

– Отпустите ее. – Царь Нижнего мира шествует к нам, дым клубится вокруг него, как будто возле готового извергнуться вулкана. – Отпустите ее, или я убью вас всех.

– Нет! – кричу я.

Аид рывком останавливается. Он не смотрит на меня – мне так кажется. Сложно понять, когда его лицо целиком закрыто этим странным шлемом из жидкой брони. Но он и не идет дальше.

– Никто больше не погибнет из-за меня, – сообщаю я ему. – Навреди им – и я буду ненавидеть тебя вечно.

Жидкая броня… содрогается.

Я могу описать это только так. Она идет рябью, как будто я кинула камушек в спокойное озеро.

– Они накажут тебя…

– Ей не навредят, – говорит ему Зелес.

Аид делает паузу, потом броня стекает с его головы, впитываясь в плечи, так что мы можем видеть его лицо. Он изучающе смотрит на Зелеса.

– Ты даешь мне слово?

– Да. Ее будут держать в нашей тюрьме до последнего Подвига и будут с ней хорошо обращаться.

– Она даже не может победить, – огрызается Аид. – Почему…

– Афина потребовала смерти, – говорит Зелес, – и чтобы в наказание она была приговорена к Тартару.

Твою мать. Смерть. Могла же покарать меня там и тогда за то, что я назвала ее чудовищем в лицо. Никаких Медуз или других ужасных проклятий. Просто билет в один конец в ту часть Нижнего мира, которая предназначена не только для титанов, но и для самых нечистых и злобных душ. Туда они отправляются на вечное наказание.

– Это… компромисс, – говорит Зелес. – У тебя не будет допуска к ней до начала последнего Подвига. Но и у Афины тоже не будет.

Аид обводит всех четверых взглядом, задерживаясь на каждом, как будто оценивая правдивость их слов, потом переводит взгляд на меня, и я встречаю его прямо и решительно. Со сдержанной яростью он вытаскивает двузубец, застрявший в невидимой стене, а потом отрывисто кивает.

Даймоны взмывают в небо, унося меня прочь от горы и от Аида.

98

Узница

Зелес жестом показывает, что я должна пройти в дверь олимпийской версии тюремной камеры.

Тюрьма богов.

То, что я сейчас разом сдерживаю хихиканье и слезы, многое говорит о моем душевном состоянии.

– Сюда, пожалуйста, – говорит Зелес.

Ни толчков. Ни злости или подозрений. Даже «пожалуйста».

Даймоны сказали, что не собираются мне вредить, просто будут держать меня взаперти до следующего испытания. И даже несмотря на это, я подмечала детали, пока мы шли сюда: входы и выходы из здания, которые я могла увидеть, коридоры, ведущие сюда, и теперь это пространство.

«А то ты так шикарно справилась с побегом в последний раз», – цедит у меня в мыслях саркастическая я.

– Ха, – демонстративно говорю я, заходя. – Оказывается, тюрьмы на Олимпе почти такие же, как и в Верхнем мире.

Зелес хмурится:

– Правда?

– Нет. – Я закатываю глаза. – Неправда.

Тюрьма – подумать только – первозданно чиста и красива. Стены под мрамор. Хорошо освещена. В наличии стол, компьютер и кровать с пышной подушкой вкупе с закрытой ванной за матово-стеклянными стенами. Внешние стены камеры – прозрачное стекло, а не решетки. Опять иметь дело со стеклянными стенами. Ну, хотя бы здесь нет насекомых и есть отверстия поверху, чтобы я могла дышать. Умницы, обо всем подумали.

– Ты хорошо держишься, – говорит у нас за спинами даймон, к которой, как я слышала, Зелес обращается по имени – Нике.

– Это самое защищенное место, в котором я была с трех лет от роду. – Я умудряюсь улыбнуться Зелесу.

Это может быть самым безопасным местом для меня, раз уж Афина жаждет моей крови. И мне очень не помешает пространство между мной и Аидом.

Вокруг глаз и губ Зелеса даже морщинки не появляется.

Согласна, наш последний разговор в основном состоял из моих требований отпустить Аида. Скорее всего, отсюда же. Учитывая, какие проблемы я доставила, могу поставить деньги на то, что я не самая любимая поборница у этого даймона.

Несмотря на роскошь, это все равно тюрьма. Это все равно четыре стены без контакта с внешним миром, помимо редких посетителей, без выхода и с охраной.

Я вхожу внутрь, потом Зелес запирает замок и уходит.

Нике устраивается перед дверью, ведущей в коридоры и к свободе за ними, вытаскивает мобильный телефон и наушники и полностью игнорирует меня, поскольку смотрит нечто, заставляющее ее хихикать каждые несколько минут.

Кажется, никакого уединения я не получу. Нет, я ни за что не дам им увидеть, как я разваливаюсь на части.

Я держусь на чистой силе воли, на обмотке из изоленты эмоций и на двадцати годах обучения тому, как не проявлять свои истинные чувства перед другими, если я не хочу этого. Кто знал, что эта жестокая реальность моей жизни когда-нибудь окажется настолько полезна?

И даже так меня начинает трясти.

Совсем немного.

Скрывая дрожь и одновременно давая ей выход, я осматриваю свою камеру, проверяя все подряд. С размаху прыгаю на кровать. Оказывается, на ней отличный толстый матрас и простыни из дорогого хлопка с высокой плотностью – намного лучше, чем тонкие колкие простыни в камерах у смертных. Туалетная бумага в ванной тоже годная. Никакой однослойной тонкой бумажной хрени для божественных задниц даже в тюрьме.

– А можно…

Нике резко опускает телефон и бросает на меня тяжелый, подозрительный взгляд.

Ясно. Ладно. Не так уж она расслабленна рядом со мной, как кажется. Пока.

Я поднимаю обе руки.

– А можно мне переодеться? – Я показываю на свою одежду, заляпанную кровью и потрохами.

На лице Нике возникает раздражение, но она идет к двери и спрашивает кого-то по имени Кратон. Спустя десять минут мне приносят белую робу.

– Ну, хотя бы не оранжевая, – говорю я Нике. – Я в ней выгляжу желтушно.

Она хмурится.

Даймоны. Такие серьезные.

Пожав плечами, я направляюсь в душ.

Это единственное место, где я могу побыть одна. Я включаю воду, раздеваюсь и шагаю под струи, а потом немедленно обхватываю себя руками и как будто крошусь под ними, пытаясь удержать горе внутри.

Не знаю, сколько я стою вот так, позволяя воде одновременно скрывать достаточно часто вырывающиеся из меня звуки и смывать все улики.

– Ну хватит! – Голос Нике чуть приглушен стенами, но достаточно отчетлив.

Проклятье.

С третьей попытки я отвечаю ей нормальным голосом:

– Потроха у насекомых липкие. Я скоро выйду.

Отсутствие ответа я принимаю как согласие.

И все равно я заставляю себя перестать упиваться болью и на самом деле помыться. Предоставленные средства гигиены совсем простые, но с задачей справляются, и спустя несколько минут я выхожу обратно в свою камеру с мокрыми зачесанными назад волосами и в крайне удобной робе, которая сделана из какой-то мягкой, тянущейся ткани.

Я снова держу все внутри. Настолько плотно, что чувствую себя слишком сильно надутым воздушным шариком. Если я не так коснусь хотя бы ворса ковра, то лопну.

А тем временем все еще день. Скорее всего, время обеда. Я не могу лечь и уснуть, спрятавшись в темноте.

Ну и что теперь?

Я иду к компьютеру. У воров в Ордене нет электронной почты или других следов в Сети. Мы не просто так цифровые призраки. Так что проверять мне нечего. Вместо этого я открываю браузер.

И первое, что я вижу, – огромный заголовок, гласящий: «Еще двое погибших, пока Тигель близится к финалу».

Смерти Майке и Декса мгновенно всплывают у меня в голове в настолько отчетливых подробностях, что я снова и снова слышу стон Декса, вижу, как жизнь покидает его тело. Я быстро перехожу со страницы, но недостаточно быстро из-за вернувшейся дрожи. Закрываю глаза и стараюсь не всматриваться в картинку на изнанке моих век.

– Тебя будет тошнить? – спрашивает Нике с безразличием в голосе, которое сделало бы честь тюремным охранникам по всему миру. Она явно не хочет разбираться с беспорядком.

– Нет.

Я заставляю глаза открыться и уставиться на экран, на котором сейчас красуется домашняя страница стримингового сервиса – первая нейтральная вещь, которую я увидела и на которую кликнула. Вот только фильм, который они показывают, – заставка уже идет – какой-то кровавый боевик с массовыми убийствами.

– Нет, – бормочу я, проматываю ниже и кликаю на первое, что выглядит иначе.

Корейская дорама. Романтическая комедия.

Отлично. Лучше.

Звук будет своего рода щитом. Компьютер – тоже. Я могу таращиться в него, как будто смотрю кино, чтобы убить время, и Нике не будет обращать на меня внимание. Может, я и вправду смогу отвлечься. Хотя я в это не верю.

Мне сидеть здесь еще несколько дней и не думать ни о чем, кроме…

Я вышвыриваю его имя из головы, прежде чем успеваю подумать его. Не хочу думать о нем.

«Значит, будем думать о чем-то другом».

Например, как я переживу последний Подвиг и свалю на хрен из этого места. Чтобы никогда его больше не видеть.

Или я могу сбежать сейчас. Уклониться от последнего испытания. Все равно мне не победить…

У меня осталось пять жемчужин. Сколько я смогу скрываться от богов с ними?

99

Планы и замыслы

Я откусываю от торта-мороженого с манго и клубникой, который два сатира сделали мне сегодня вечером на десерт, и издаю стон:

– О боги, Зи, ты должен это попробовать.

Зелес хмыкает, яростно изучая карты в своей руке:

– Не называй меня Зи.

Он терпеть этого не может, поэтому я так и делаю.

Даймоны нянчатся со мной по очереди. Они не так плохи, если узнать их получше, а я рада отвлечься на что угодно, учитывая, что компанию здесь мне составляют только они да компьютер. Хотя я все еще не выяснила, как бы выдавить из Зелеса улыбку. Но он играет со мной в карты, используя щель для еды в стеклянной стене, чтобы передавать карты туда и сюда.

Три дня спустя я думаю остаться здесь навсегда. Тишина, покой, развлечения, некоторое уединение – хотя бы в ванной – и сдохнуть можно какая кормежка. Повара выяснили мою слабость к фруктам и умудряются засунуть их во все блюда. Сейчас у меня во рту как будто кусочек небес.

И каждую секунду, каждое мгновение каждого дня я мысленно прорабатываю, как встречусь с Аидом перед следующим Подвигом и как я буду строить свою жизнь дальше, когда все это закончится.

Это – и попытки сдержать то, какие чувства во мне это вызывает.

Я сую в рот еще кусок, беру карту и ухмыляюсь.

– Джин. – Выходит невнятно из-за набитого рта, и я вскрываю карты.

Зелес расстроенно фыркает, затем мрачнеет, и я смеюсь.

– Мне была нужна еще всего одна, – бурчит он и обиженно кидает на пол карты из своей руки. Потом пристально смотрит на меня. – Наверное, ты пользуешься своими воровскими навыками, чтобы жульничать.

– Нет. Я так и не обучилась ни шулерству, ни другим таким трюкам.

Он смотрит на меня с сомнением.

Я проглатываю свой кусок.

– Кстати, тебе придется их подобрать, знаешь ли. Я не могу с этой стороны.

Я сижу на полу, скрестив ноги, а он не может из-за крыльев, так что обычно стоит или расхаживает в задумчивости.

Он снова фыркает.

В дверь, ведущую к этому ряду из пяти камер, стучат, Зелес подходит и распахивает ее.

– К Лайре посетитель, – говорит ему даймон по имени Бия. – Его проверили.

Пусть даже я знаю, что «он» не может быть Аидом, – ему нельзя, – мое глупое сердце, которое, похоже, ничему не учится, начинает биться чаще.

Посетители приходили ко мне каждый день, всегда по вечерам, после ужина. Цербер и Харон зашли по разу. Я сажусь ровнее, чтобы разглядеть, кто войдет в дверь.

Входит Зэй.

Мое сердце жмет на тормоза.

Его лицо выражает и восхищенный интерес, с которым он смотрит на мою тюрьму изнутри, и вину.

Я поднимаюсь на ноги и машу ему рукой:

– Привет.

– С тобой тут хорошо обращаются? – спрашивает Зэй, подходя ближе и не сводя глаз с Зелеса.

Я улыбаюсь, стараясь показать ему, что все в порядке:

– Да.

– Триника и Амир пришли бы со мной, но разрешается только один посетитель в день.

Но не Майке. Потому что она мертва.

– Знаю. И спасибо. Поблагодари их от меня.

Он корчит гримасу.

– Это я должен здесь сидеть. Я убил… – Он даже не может назвать Декса по имени.

Груз, который он несет, так тяжел, что я чувствую его даже сквозь стеклянные стены моей камеры. Я знала. Знала, что он примет эту вину на себя и вцепится в нее.

– Это был несчастный случай, – говорю я. – Он бы убил меня, и просто так… случилось.

Зэй смотрит в сторону.

– Знаю.

– Я здесь не из-за этого, – говорю я сухо, как пыль.

Он хмурится:

– Тогда из-за чего?

Я переключаюсь на детский голос:

– Я назвала Афину грубым словом, и маленькая богинечка стлашно абидилась.

– Твою мать, Лайра. Ты просто напрашиваешься на Тартар, – мрачно бормочет Зелес, оглядываясь, как будто ожидает, что меня настигнет возмездие.

Я беззаботно пожимаю плечами – моя лучшая актерская игра – и пристально смотрю на даймона:

– Ты не против?

Он оставляет нас с последним фырканьем и закрывает за собой дверь. Мне хотя бы дают побыть наедине с посетителями, когда я прошу.

Как только он уходит, я переношу внимание на Зэя.

– В общем, вот почему я здесь. Им глубоко плевать на мертвых поборников.

Он слегка по-совиному моргает:

– О.

– Но я рада увидеть твое лицо. – Я подаюсь ближе к стеклу, изучающе смотрю на Зэя. – Как ты?

Он пожимает плечами:

– Отец зашел поздравить с хорошим убийством.

Вот блин. Зэю надо было взять Гарпу Персея и проткнуть этого мужика за компанию.

– Это жестко даже для Матиаса.

Это хотя бы вызывает у Зэя смешок.

– Говорил, не знал, что я так хорошо владею мечом.

– Ну, он скоро будет смертным. Это и столкновение с Верхним миром после того, как жил фактически богом, будет его личной преисподней.

– Да. – Зэй склоняет голову, пряча улыбку, которую – я уверена – он считает неуместной. Мы, в конце концов, говорим о его отце.

Внезапно он подходит близко к стеклу, как можно ближе, но чтобы не разбить лицо.

– Я постараюсь победить, – говорит он торопливо. – И если я выиграю, Гермес обещал сделать Буна богом.

У меня отваливается челюсть.

– Как, во имя Олимпа, ты умудрился этого добиться?

– Он бог-покровитель воров. – Зэй оглядывается, проверяя дверь, скорее всего, чтобы убедиться, что никто из даймонов не вломится сюда, услышав это.

Не то чтобы это нарушало их правила, но это дает мне шанс удержать свои реакции под контролем. Слезы, жгущие глаза, прорываются бурным потоком, и лицо Зэя размывается перед моим взглядом.

– Ты хороший, хороший человек, Зэй Аридам, – шепчу я.

Он качает головой:

– Не благодари меня.

Я хмурюсь.

– Почему? Ты обещал Гермесу что-то взамен? – спрашиваю я; подозрение заставляет меня присмотреться к нему.

– Нет. – Он отмахивается от моих страхов. – Вообще, он сам ко мне пришел.

Да хрена с два. С чего бы Гермесу это делать? По какой причине?

– Разве ты не хотел бы попросить вернуть кого-то для тебя? Кого-то близкого?

Он качает головой.

– Ну… спасибо тебе и от Буна, и от меня. – Я прижимаю ладонь к стеклу, и Зэй отвечает тем же с другой стороны.

Что еще я могу сказать?

– Спасибо, что попросила меня стать твоим союзником, – говорит Зэй. Его улыбка именно такая, какую я представляла у старых друзей: полная понимания и принятия – и необходимости быть рядом друг для друга.

Мне нравится считать его другом. Бун сказал, что у меня нет друзей не из-за проклятья, но из-за стен, которые я возвожу. С Зэем я этого не делала, и он принял меня, хотя и не должен был. Проклятье там или не проклятье.

– Я, наверное, принесла тебе больше проблем, чем их решений, – говорю я.

Улыбка Зэя растягивается в ухмылку:

– Я люблю решать проблемы.

Он такой очаровательный, что я не тружусь говорить ему правду. Даже если Зэй победит в последнем Подвиге, я полагаю, он не победит в Тигле. Учитывая, что одна из его побед на двоих с Римой. Диего победит. Несмотря ни на что. Но я не собираюсь выкладывать ему это. Одного жеста… достаточно.

И еще это подает мне идею.

Аиду это не понравится. Харону тоже, если на то пошло. Это своего рода предательство. Но так будет правильно поступить.

– Зэй… я хочу попросить об услуге.

– Что за услуга? – спрашивает он. Ни опаски. Ни подозрений. Только доверие.

Я и правда выбрала лучшего союзника во всем этом кошмаре.

– Тебе не понравится.

100

Останется только один

Сегодня вечером вместе с ужином в мою камеру доставили новенькую форму – явный намек на то, что скоро будет следующий Подвиг. Скорее всего, в ближайшие часы.

Я поела. Оделась. И села на кровать в ожидании. Надо бы отдыхать, но тревожная нервная энергия… слишком много нервов, чтобы опознать все остальные бурлящие эмоции… не дает мне расслабиться.

Так что я меряю камеру шагами. И сижу. И шагаю.

И всю ночь и следующий день я слежу за дверью, предвидя появление одного лица, надеясь на другое. Я поставила Зэя в сложное положение, но непреложно верю в то, что он выполнил мою просьбу. Его пришлось поубеждать, но он согласился.

Вечером дверь внезапно открывается – я даже не слышала шагов с той стороны, – и я поднимаюсь на ноги, ожидая, что войдет кто-то из даймонов или, возможно, Аид, чтобы забрать меня на финальный бой.

Но… входит богиня. Одетая в розовое платье из текучего шифона, с мерцающим золотом на глазах и губах, она как ни в чем не бывало появляется здесь, как будто так и надо.

– Привет, дорогая, – щебечет Афродита.

Она даже не смотрит на Зелеса, который ее впустил. Просто оглядывает мою камеру, морща носик.

– Как все… тускло, – комментирует она. – Тебе, должно быть, так скучно.

Я справляюсь.

Она пронзает меня взглядом, искрящимся озорством.

– Буду рада подарить тебе ментальный оргазм мыслью о горячем мужчине, чтобы хоть как-то скрасить твой унылый день.

Зелес застывает на месте в дверном проеме.

Богиня стоит спиной к нему, так что ему не видна еще более озорная улыбка, играющая у нее на губах. Она нарочно крутит мозги даймону.

– Я скоро на Подвиг пойду, – замечаю я.

В голосе Афродиты звучит мурлыканье:

– Это лучший способ расслабиться перед битвой, какой я знаю.

Битвой? Это намек?

Она поднимает брови, выразительно глядя на меня.

Я прокашливаюсь, обходя застрявший в горле смешок:

– Нет. Но спасибо.

Она раздраженно дергает плечами:

– Я чувствую нереализованное сексуальное напряжение, тянущееся сюда от дома Аида через весь Олимп. – Потом богиня настойчиво и направленно смотрит на меня. – Ты уверена, что тебе не нужна моя помощь?

И бросает взгляд в сторону, намекая на Зелеса. Она хочет, чтобы он ушел.

– О… Ну… Наверное, мне не повредит…

– Прекрасно! – Богиня радостно хлопает в ладоши.

И тут прокашливается Зелес, на чьем бесстрастном лице царит выражение, самое близкое к ужасу и одновременно восхищению, на какое он в принципе способен:

– Я дам вам побыть… наедине.

Он пулей вылетает за дверь, и Афродита смеется, лицо ее полно искреннего веселья, а не чего-то, должного вызывать конкретную реакцию. По-моему, так она куда красивее. И настоящая.

Отсмеявшись, она окидывает меня взглядом.

– Зачем ты пришла? – спрашиваю я.

– Деметра.

У меня расширяются глаза. Это последнее, чего я ожидала, в основном потому, что мы с Зэем – единственные два человека, которые знают, что я через него пыталась связаться с этой богиней и просила прийти и поговорить со мной. Но понимание приходит довольно быстро, и я корчу гримасу:

– Она не придет?

Афродита делает паузу и качает головой.

– Она сказала, что зверушка Аида не стоит ее времени.

Упрямые, гордые, надменные божества. Странно, что у них вообще уши остались, они же их так часто отмораживают назло всем подряд.

– Почему ты хотела ее видеть? – спрашивает Афродита.

Я рассматриваю ее лицо, как она – мое секунду назад. Странно, но, кажется, я доверяю ей больше всех из богов и богинь. Возможно, даже больше, чем Аиду, учитывая его тайны и ложь. Может, потому, что она дала мне увидеть настоящую ее. Честно, я не уверена.

Но поделиться с ней таким секретом…

Я делаю глубокий вдох. Потом еще один. «Пожалуйста, пусть это будет верное решение».

– Персефона не умерла.

Вот. Я это сказала. Слишком поздно брать слова назад. Остался только путь вперед.

Глаза богини любви и страсти расширяются.

– Это невозможно, – шепчет она сквозь сомкнутые губы.

Мое сердце бьется сильнее от одной ее реакции. Я облажалась, когда сказала ей?

– Тебе лучше присесть.

Когда мы обе устраиваемся в креслах лицом друг к другу через стекло, я рассказываю то немногое, что я знаю.

– А царь богов может выпускать заключенных из Тартара? – спрашиваю я.

Между идеальных бровей пролегает легкая морщинка.

– Нет, – медленно говорит Афродита. – Единственный способ открыть Тартар – это задействовать всех семерых богов и богинь, что заперли там титанов. И даже ради Персефоны – не думаю, что мы сможем убедить всех семерых рискнуть и попробовать. – Морщинка углубляется. – Как она туда попала? – спрашивает богиня больше себя саму, чем меня. – И почему?

Потом она поднимает взгляд на меня, и замешательство сменяется задумчивостью.

– Ты собиралась сказать Деметре?

Я киваю:

– Диего – ее поборник. Он победит в Тигле, если выживет в этом Подвиге. Может, она сообразит, как использовать эту власть, чтобы вернуть свою дочь. Ты сама сказала: у Аида всегда есть план.

Аиду надо было все рассказать матери Персефоны, но это слишком в его стиле – держать карты при себе и пытаться исправить все самому.

– Я собиралась выменять эту информацию на обещание сделать Буна богом, – говорю я.

Она довольно мурлычет:

– Я знала, что ты не зря мне понравилась. – Потом ее лицо серьезнеет. – Почему сейчас? Зачем устраивать эти хлопоты, а не сказать ей самой после испытания?

– Потому что я могу не выжить, – говорю я. – А она имеет право знать.

Афродита кивает, плотно сжав губы.

– Но я все еще не знаю, что задумал Аид, – говорит она. – Открыть Тартар в одиночку опасно и невозможно. Только со всеми нами.

Афродита отворачивается от меня, вроде как изучая ярко-белую стену напротив. Потом она сама глубоко вздыхает, и эта мелочь подсказывает мне, насколько богиня потрясена.

– Если бы Джеки была ближе к победе, я бы предложила тебе спасти Буна.

Я слегка откидываюсь на спинку кресла. Мое предложение другим поборникам явно пошло из уст в уста.

– Но не Персефону. – Афродита снова смотрит мне в глаза. – Я не выдам Деметре эту тайну.

Меня прошибает шок, выпрямляя позвоночник и хмуро сводя брови в замешательстве.

– Что? Почему нет?

– Это может начать еще одну войну между нами, а после последней… – Ее глаза темнеют от боли. – Я не могу рисковать.

Войну?

На ее лицо прокрадывается грусть.

– Деметра чуть не сожгла Олимп в тот день, когда Аид сказал ей о смерти Персефоны. Эта ложь была умным ходом. И добрым. Если бы она знала, что ее дочь жива и где она… – Богиня пожимает плечами. Потом ее лицо медленно хмурится. – Видимо, Аид не хочет, чтобы знал кто-то еще?

Я ничего не говорю.

Афродита испускает тихий свист.

– Но все же ты доверяешь мне это? – Она смотрит на меня с непроницаемым лицом, а потом мягко говорит: – Я польщена. Правда.

Я криво улыбаюсь:

– Кажется, ты из хороших ребят.

Она только хмыкает:

– Мы все равно хороши… и плохи. Как и смертные.

– Некоторые хуже других, – мрачно бормочу я.

Афродита закатывает глаза.

– Афина… та, кто она есть. Зевс тоже. На самом деле все мы. Мы те, кем рождены быть. Лучше, чем жестокие титаны, но далеки от совершенства.

– Ну, в любом случае, когда это кончится, я буду молиться тебе чаще.

Улыбка Афродиты искренняя и на краткий миг показывает глубину ее сердца.

– Береги себя в последнем Подвиге, Лайра. Мне бы хотелось послушать эти молитвы. – Она отходит к двери и поднимает руку, чтобы постучать, только чтобы снова замереть и дьявольски усмехнуться мне через плечо: – Стони.

– А?

Она недвусмысленно смотрит на меня.

– Ментальный оргазм, дорогая. Мне нужно поддерживать репутацию.

О.

До меня доходит, чего она от меня хочет: устроить представление.

Потрясно.

Я стараюсь как могу: ложусь на кровать и сминаю простыни, чтобы выглядеть в должной степени растрепанной, хотя сейчас мне очень сложно проявить энтузиазм на эту тему. Потом я издаю плачущий стон, за которым следует громкое:

– О боже!

– Богиня, – шепчет Афродита. – Не забывай, кто я.

– О богиня! Какой мужчина! – кричу я громче. Потом еще, для ровного счета.

Закатив глаза, Афродита стучит, дверь открывается, и она выходит.

Оставляя меня одну с тысячей бьющихся за мой разум вопросов.

За то недолгое время, что я заперта здесь, я прокрутила в голове все свои моменты с Аидом. Все, что он говорил и делал. Почти все время головная боль убеждала меня в том, что то, каким он был со мной, – взгляды, касания, то, что он делился со мной чем-то своим, – было представлением, чтобы мной манипулировать. Он видел мою слабость к нему и использовал, чтобы удержать на своей стороне и заставить бороться за победу в Подвигах. Я даже на секунду убедила себя, что предложение помочь Буну было ложью.

Вот только он поклялся рекой Стикс. Это священная клятва богов.

Мне пришло в голову кое-что еще, что он сказал. «Когда-нибудь я расскажу тебе остальное, и, мне кажется, ты согласишься, что это достойная причина… Но не уверен, что она сгодится против того, что платить приходится тебе».

Что мне приходится платить.

В тот раз я думала, что Аид говорит только о Буне, смерти и страхе, что я пережила. Но что, если он говорил о большем? О нем.

Мои мысли выбирают новый маршрут. Прочь от меня. Прочь от боли собственных чувств, вместо этого сосредоточиваясь… на нем. На Аиде.

Я обученная лгунья.

В числе прочего нас учили использовать как можно больше правды, чтобы ложь казалась более настоящей. Не все из того, что он мне показывал, кем он со мной был, было ложью. Не могло быть.

Аид так сильно сдерживался на горе Геры.

Но в то же время не играл со мной в умные игры. Чтобы получить желаемое, ему надо было надавить на мою симпатию, использовать целеустремленность, которую я выказывала, чтобы помочь другим поборникам выжить. И почему бы, переспав со мной, не продолжить использовать мои чувства к нему против меня? Вот только, кажется, он пытался заставить меня его ненавидеть.

Он что, нарочно был жестоким и мерзким? Почему?

Я могу придумать только одну причину.

Без запачканного фильтра горечи, боли и яростных попыток не смотреть через розовые очки то, каким он был со мной, когда мы занимались любовью, нелогично по сравнению с тем, как он вел себя со мной на следующий день. В ту ночь ему было не обязательно говорить мне все эти слова. Он уже овладел мной.

Неужели Афродита права и у Аида всегда есть план? И Харон прав? Аид начал пытаться меня обманывать, но запутался в собственной паутине, и вместо этого его ко мне потянуло? А без проклятья его брата, возможно, он смог бы почувствовать еще больше?

Щелкает ручка, распахивается дверь, и заходит Нике.

– Пора, – говорит она.

101

Последний удар

Мне пора принять участие в последнем Подвиге. Или хотя бы не умереть, а что потом? Я собиралась сбежать, но теперь…

– Ты хоть можешь сказать куда? – спрашиваю я Нике, когда та открывает дверь моей камеры.

Даймон только головой качает.

– Это ничего, – утешаю я ее, хотя она и не выглядит обеспокоенной. – Я поняла.

– Следуй за мной, – говорит она.

И я иду из моего тюремного блока в длинный прямой коридор, который ведет в шикарный вариант дежурной части полиции, а потом на улицу – прямо в ночь.

– Мы не можем телепортироваться в этом здании, – объясняет она. – Стражи.

Я ожидаю, что она либо понесет меня, либо телепортирует, но вместо этого она расправляет крылья и взлетает без меня.

– Эй! – кричу я ей вслед. – А куда мне…

Аид появляется в одно мгновение в нескольких метрах от меня. Как будто он не смог перенестись прямо ко мне. Его глаза в вечернем свете посверкивают серебром, когда он осматривает меня одним долгим взглядом.

– С тобой хорошо обращались?

И всё? Все, что он может сказать? Леди ведь не должна бить по морде бога, которого любит, да?

– Да.

Я смотрю на него. Не могу удержаться. Я впитываю его после всех дней его отсутствия, но еще ищу хоть вспышку, хоть намек на то, что он ненавидит все это так же, как и я. Что он сожалеет. Что отталкивает меня в некой необдуманной попытке меня защитить. Что у него есть план и он пытается спасти Персефону, и Буна… и меня.

Это слишком сложно вынести.

Прежде я бы сказала, что это похоже на него. Переносить все молча и в одиночку.

Теперь я не знаю, во что мне верить.

– Как от твоего бога от меня требуется отнести тебя на последний Подвиг.

Требуется? То есть иначе его бы здесь не было. Так же, как он не смотрел испытание Афины? Я скрещиваю руки на груди.

– Удивлена, что тебя ко мне подпустили.

– Они боялись, что любой другой бог не сможет удержать Афину, если она решит напасть на тебя по дороге.

– О. – Я об этом не подумала.

Аид подходит ко мне своей медленной, крадущейся походкой – близко, но не вплотную. Потом протягивает руку.

– Идем.

Я подхожу ближе, но он все еще сплошная стена. Ни единой клятой эмоции.

– Я пыталась сказать Деметре. Ну, про Персефону…

Он медленно опускает руку.

– Ты – что?

Я вздрагиваю, потому что это настоящий гнев. Но я не отступаю, поднимая подбородок.

– Если Диего победит, она станет царицей. И сможет сама помочь своей дочери. Она имеет право знать.

Аид резко проводит ладонью по волосам, отступая на шаг.

– Ей не позволят. Она все разрушит, начнет войну…

– Так и Афродита сказала.

Он разворачивается ко мне и сцепляет руки за спиной, как будто физически запрещает себе сорваться на меня.

– Ты рассказала ей…

– Она сказала, что сохранит тайну и не скажет Деметре. По той же причине, что ты только что назвал.

– Проклятье, звезда моя…

– Не надо. Не называй меня так, – слова сами вырываются из меня. Но я не могу слышать это обращение. Больше не могу.

Аид захлопывает рот.

– Я не собираюсь извиняться, – говорю я ему. – Я думала, что поступаю правильно, с той ограниченной информацией, что у меня была. Если бы ты рассказал мне все с самого начала, мы бы сейчас были в куда лучшем состоянии и положении.

Аид бросает на меня свирепый взгляд:

– Другого способа нет…

Я делаю шаг вперед:

– Херня.

Он играет желваками:

– Все, кому я когда-либо доверял, предали меня.

Я хочу смягчиться в ответ на это. Я чувствую, что проявляю слабость к нему, но не хочу, чтобы он это видел.

– Ты мог бы довериться мне.

Он медленно поднимает и чуть откидывает голову, маска высокомерия и нетерпения закрывает его лицо.

– Это никому не поможет.

Потом он делает шаг ко мне, сгребает меня за руку, и мы пропадаем. Когда мы появляемся вновь, то стоим среди других поборников и их богов на плоской растрескавшейся пустынной земле где-то в Верхнем мире. Ночь, – значит, мы где-то далеко от Олимпа.

– Не погибни, – говорит Аид, уходя, уже отворачиваясь от меня.

– Ты правда собирался сделать Буна богом или это была ложь, чтобы втереться ко мне в доверие?

Он застывает, затем еле-еле склоняет голову в моем направлении. Я вижу только его профиль и напряженную челюсть.

– Заканчивай Подвиг и отправляйся домой, Лайра. Забудь обо всем, что здесь случилось.

И он пропадает.

А я получаю свой ответ.

Часть 8. Трофеи

Да будут прокляты судьба, проклятья и пророчества.

102

Подвиг Зевса

Я невидяще смотрю прямо вперед, впитывая истину: после сегодняшнего дня это закончится.

Все это закончится.

Победить, проиграть или умереть.

Мы, те девятеро, что еще живы, в преддверии последнего испытания выстроились плечом к плечу. Зевс стоит перед нами, на удивление сдержанный. Он не одет в броню, или в красивую одежду, или в принципе в современную одежду. На нем традиционная древнегреческая туника, скрепленная на плечах и подпоясанная ремнем. Поверх травянисто-зеленый плащ, что развевается на ветру за его спиной, а на ногах кожаные сандалии. Возможно, он хочет нам напомнить, насколько он древен.

Его лицо не напряженное, не кровожадное и не надменное. Ничего такого.

Зевс… безмятежен.

Чистые голубые глаза, разгладившийся лоб, легкая улыбка.

Я совсем не таким видела его раньше. Как будто он знает то, чего не знаем мы.

Я этому не доверяю.

Пусть Сэмюэл сегодня здесь и выглядит немного лучше – не такой пепельно-бледный, – сегодня ему не стоит надеяться даже на шанс на победу. На его целом запястье красуется золотая лента – Эгида, его щит. Видимо, Зевс ее вернул. Хорошо. Как и я и большинство остальных, он здесь затем, чтобы не умереть.

Но, как бы то ни было, Зевс какой-то слишком спокойный, учитывая, что его поборник сегодня в лучшем случае может выйти вничью. Если бы я вот-вот была готова потерять корону и была божественным ребенком-переростком вроде Зевса, я была бы в большей панике.

Зевс широко раскидывает руки, гостеприимно улыбаясь нам, отчего я слегка отклоняюсь назад, а то это похоже на то, как змея улыбается мыши.

– Добро пожаловать, чемпионы, на ваш последний Подвиг.

Никто из нас не двигается. Не улыбается в ответ. Мы ждем, когда рубанет еще один меч.

Как обычно, Зевс невозмутим перед нашим отсутствием реакции. Или, может, его не замечает.

– Вы зашли далеко. Вы теряли союзников и друзей. Вы страдали, но также отважно боролись. Мы, ваши боги и богини, ваши покровители, аплодируем вам и благодарим за борьбу вместо нас в качестве наших поборников в этом Тигле.

Ну… Это что-то новенькое.

Никакой другой бог нас пока не благодарил. Я вроде как и не ожидала. Это не в их природе – признавать страдания смертных. С их точки зрения, все вращается вокруг них.

Его улыбка спадает, становясь серьезной и даже немного окрашенной беспокойством.

– По традиции последний Подвиг самый трудный. Этот не будет исключением, а богов и даймонов не будет тут, чтобы вступиться, если вы споткнетесь.

Я смотрю вдоль ряда. До них дошло?

Он только что сказал, что тех, кто следит за правилами, тут не будет?

Зевс так и держит руки раскинутыми, показывая на пустыню вокруг нас:

– Это Долина Смерти в пустыне Мохаве на западе Соединенных Штатов.

Я получше оглядываю окружение. Синие небеса прямо над нами темнеют, их уже усыпают звезды – не такие яркие, как на Олимпе, но что-то вроде. Закат омывает все вокруг нас оранжево-розовым свечением, которое потемнеет, когда солнце опустится ниже, и обретет серебристый оттенок при свете уже взошедшей полной луны.

Мы стоим на обширной плоской местности, на твердой земле, покрытой трещинами, на которой иногда видны участки с камнями или большие валуны, а порой – особенно упрямые кактусы, отчаянно цепляющиеся за жизнь.

Я точно знаю, как они колются.

Вдали слева и справа высятся горные хребты. Даже издалека я вижу полосы цвета, обозначающие разные страты камня и почвы, что воздвигали эти пики тысячелетиями сокрушительной жары. Неудивительно, что Зевс выбрал вечер для этого Подвига. Я как-то слышала, что Долина Смерти – самое жаркое место на планете. Несмотря на растущую прохладу в недвижном сухом воздухе, жар поднимается от песка и камней вокруг нас.

– Вы не сможете здесь спрятаться, – предупреждает Зевс. – Но бежать…

Вот теперь он скрытничает.

– А теперь барабанная дробь для сюжетного поворота… – бормочу я себе под нос. Зэй давится смешком.

Зевс бросает на меня упредительный взгляд, и я смотрю в ответ невинными, широко распахнутыми глазами. Он откашливается.

– За моей спиной стоит ряд врат.

Я пытаюсь заглянуть ему за спину и вижу одни из них – где-то на расстоянии в два футбольных поля. В темноте сложно сказать. Но мне кажется, они похожи на черные железные прутья в форме свитков с распахнутыми дверями. Только в чем смысл? К ним не приделана стена. Они просто стоят посреди ничего. За ними, еще дальше, есть другие. Их больше, чем две штуки? Мне не видно.

– Трое врат, – говорит Зевс.

А вот и ответ.

– Тот, кто пройдет последние врата первым, победит в этом Подвиге. И… – Зевс поднимает ладонь, улыбка становится хитрой. – В качестве дополнительного бонуса: это испытание будет засчитываться за три победы, добавленные к вашему общему счету.

Я сглатываю аханье, а по ряду остальных поборников проносится ропот. Я не смею взглянуть по сторонам.

Зевс только что поднял ставки.

Теперь может выиграть кто угодно – и без необходимости убивать Диего. Или хотя бы сыграть с ним вничью – для тех, кто еще не побеждал. Но у меня есть одна победа. Я могу его обойти.

Я могу победить.

О боги, я могу победить, чтоб меня.

Ради Буна. Ради Персефоны. Ради Аида…

Нет, проклятье, не ради него.

Ради себя.

Мне просто нужно выиграть гонку. И все. Пройти эти трое врат первой.

– Это будет непросто, поборники, – предупреждает Зевс. – Вы можете пользоваться дарами и призами, чтобы защищаться, но не затем, чтобы сбежать или пропустить любой этап этого испытания. А для того, чтобы добраться до каждых врат, вы должны пройти мимо самых ужасающих чудовищ всех Подвигов в истории.

Потрясающе.

– Начиная с… – Зевс поворачивается, воздевая руки к небесам, как будто что-то поднимает.

Вдали в землю бьет молния. Потом еще одна, ближе. И еще ближе. И последний удар настолько рядом, что удар грома отзывается звоном в моих ушах. Потом земля трясется у нас под ногами: сперва легкая вибрация, потом сильнее и яростнее, пока мы все пытаемся устоять.

Землю прорезает трещина, и вот уже перед нами длинная расселина.

Я почти жду, что из нее вырвутся пар или лава – или, раз мы говорим о чудовищах, что оттуда что-то вылетит. Но ничего не происходит.

В последний раз улыбнувшись, Зевс исчезает.

По-прежнему ничего.

Мы смотрим друг на друга. Ни одному из нас не хватит дурости высунуть голову за край и посмотреть вниз. Это первое правило в справочнике по выживанию в фильме про чудовищ.

Сперва я слышу фырканье, затем вроде как звуки падающих булыжников, врезающихся в стены расселины по пути вниз, а потом отдаленный сердитый рев.

Все мышцы в моем теле напрягаются, уже инстинктивно переходя в режим «бей или беги».

Я никогда в жизни не была на ранчо, но это было похоже на… быка.

Сперва на краю разорванной земли появляются руки. Человеческие руки, но в то же время нет, с массивными пальцами, заканчивающимися толстыми желтыми когтями. Потом рога. Огромные костяно-белые рога, заостренные и несущие смерть, а расстояние между их кончиками такое большое, что их обладатель явно должен быть великаном.

Минотавр.

103

Не оглядывайся

Зевс спустил на нас клятого минотавра.

– Это не заклинание, как дракон или лягушка! – шипит Джеки. – Он настоящий.

Пламя дракона было достаточно настоящее, если спросить у моей руки, так что не уверена, что меня волнует разница. А еще – что нам сейчас стоит стоять здесь и пялиться на него.

С мычанием минотавр скрывается из виду, и облако пыли и обломков взмывает из расселины в небо. Вылезти оказалось непросто.

– Мой компас показывает, что других путей нет, – говорит Сэмюэл. Он уже убирает свой медный инструмент. – Только через врата. Их не обойти. – Потом он сует что-то мне в руки. – Держи. Это появилось в моей комнате, но я знаю, что он твой.

Я опускаю взгляд и обнаруживаю у себя в ладонях рукоять моего топора.

Какого…

Лезу в карман на разгрузке, где я храню свою реликвию, но она на месте. Это не мой топор. Это… Аида. Близнец из того набора, что подарил ему Один.

Зевс украл его и отдал Сэмюэлу.

Это не реликвия или инструмент, которые уже были у меня, как вышло с моим топором и зубами дракона.

Проклятый богами жулик.

Снова мычание. Минотавр злится. Прекрасно. Почему мы стоим здесь?

– Бежим, – бросает Диего раньше меня.

Его сияние немедленно тухнет, когда он исчезает. Остальные срываются с места, как лошади от барьера на старте. Не вместе. Никто из нас не удерживается рядом с кем-то. Потому что теперь мы все можем победить.

И я тоже. Мне нужно бежать. Вместо этого я опускаюсь на одно колено и запускаю руку в один из карманов на молнии.

У меня еще осталось несколько зубов дракона. Штуки четыре. Я начинаю копать ямку в земле, настолько слежавшейся, что она не хочет подаваться и мои попытки почти не оставляют следа, так что вместо этого я засовываю белые осколки кости в одну из трещин и надеюсь, что этого хватит. Если вспомнить последний раз, это займет несколько минут.

Рога снова появляются. Мою же маму, надо было просто бежать. На краю расселины вновь возникают две огромные руки. Я вытаскиваю оба топора и поднимаю их. Не то чтобы они могли что-то серьезное против сволочи таких размеров, но это лучше, чем ничего. Тварь вылезает спиной ко мне. Это выиграет мне немного больше времени.

Я срываюсь за остальными, которые уже настолько далеко, что кажутся маленькими фигурками. Ближе всех ко мне Триника. И Сэмюэл, скорее всего еще слабый после ранения, не особо вырвался вперед. Джеки и Зэй все еще на земле, пока не используют свой дар полета. Остальные слишком далеко, чтобы разобрать.

Минотавр уже наполовину вылез; теперь он справа от меня, и я вижу, что он покрыт пятнистым бело-коричневым мехом. Бычья голова сидит на типа человеческом теле: широченные плечи, обнаженный торс, покрытый воловьей кожей. Его человеческая фигура – сплошные мышцы на мышцах.

«Беги быстрее, Лайра».

Минотавр закидывает на землю одну ногу. На твари надеты своего рода бриджи, они заканчиваются у икр. И становится видно, что нижняя его часть, как и у сатиров, такая же животная, как и голова, – тоже бычья, с тем же самым бело-коричневым мехом. Наконец оба копыта оказываются на твердой земле, и минотавр выпрямляется во весь рост, и его грудь ходит ходуном от усилий и ярости. Он возвышается над пустошью, как башня, все еще спиной ко мне.

Но, видимо, он замечает движение, потому что резко разворачивается в нашу сторону.

У него гротескная, покрытая мехом морда, и в морщинистом влажном носу продето латунное кольцо. Но из всех деталей в облике минотавра, включая его размер, страшнее всего глаза.

Холодные, безжизненные, черные глаза без белков, как будто душа давным-давно высосана из этого чудовища.

У меня внутри все переворачивается, хотя я отчаянно работаю ногами и руками.

Я в самом хвосте. Очевидно, что я слабейшая. Мне трындец.

Минотавр опускает башку, роет копытом пересохшую грязь, поднимая пыль. Его тело дрожит от ярости из-за неудачного подъема, и я самая легкая из доступных целей.

В этот раз его мычание сотрясает саму землю.

Минотавр разгоняется и летит прямо на меня. Я на открытой местности. Одна.

Адреналин резко бросается мне в кровь, и сердце бьется быстрее, когда я заставляю тело лететь по долгой прямой дистанции между мной и вратами. Земля дрожит от ударов копыт, когда тварь приближается ко мне.

Я понимаю, что не успею, когда чувствую сбоку на лице влажное, омерзительное дыхание.

Я с воплем останавливаюсь и встречаю его, но настоящего плана у меня нет. И прежде чем я успеваю его придумать, некая невидимая магическая сила воздевает мои топоры вверх, как будто они намагниченные. Они пересекаются рукоятями, и, как только это происходит, через них проходит такая вспышка силы, что я лечу на землю, но и минотавр тоже.

Я не жду, чтобы выяснить, что сейчас произошло. Я вскакиваю на ноги и бегу дальше.

Но и бык не слишком долго валяется и снова бросается за мной. В последний раз мне повезло. В этот раз у меня нет выбора. Я тянусь за жемчужиной в жилете, думая о том, что использую ее, только чтобы сбежать от него, когда мимо меня пролетает бирюзовая вспышка и бьет минотавра в голову. Чудовище останавливается в рывке. Следом появляется полоса винного цвета с белыми крыльями, и минотавр начинает размахивать в воздухе ручищами.

Джеки и Зэй.

Зэй умудряется ударить его Гарпой Персея, целя минотавру в лоб. Еще один сотрясающий землю рев ярости, бык мотает головой, и Зэй ловит удар рогом в живот – хвала мойрам, не кончиком, – но его отшвыривает в сторону, крылышки на сандалиях впустую бьют по воздуху, пытаясь сопротивляться инерции.

– Зэй! – кричу я. У меня внутри все переворачивается, когда я вижу, как он бултыхается в воздухе.

Он выправляется, прежде чем упасть на землю, и я чуть не спотыкаюсь от облегчения.

– Беги! – орет на меня Зэй, а потом летит обратно к минотавру.

И я бегу.

От волнения за ребят сердце бьется где-то в горле, от этого становится трудно дышать, но я бегу к вратам как можно быстрее. Я готова в любой момент услышать хруст костей от удара по одному из них, но не останавливаюсь. Иначе я буду только дольше подвергать их опасности.

Земля под моими ногами дрожит. Кажется.

Я продолжаю бежать.

Я вижу, как впереди Сэмюэл проходит через врата, где его уже ждет Дэ.

Земля снова дрожит, в этот раз сильнее, пересохшая пыль поднимается в воздух. Потом снова, еще сильнее, и мне приходится замедлиться, потому что под ногами движется сама почва.

Именно тогда четыре костяных солдата размером с минотавра вырываются из земли в фонтанах из грязи и песка.

В этот раз мои костяные солдаты скорее похожи на людей, чем на морской народ. У них в руках костяные копья и щиты, а головы покрывают костяные шлемы.

Минотавр прекращает гоняться за Джеки и поворачивается к новой угрозе.

Я указываю им и выкрикиваю приказ:

– Защищайте нас от всех чудовищ.

И тут же костяные солдаты пригибаются, выставляют щиты и берут копья наизготовку. Их строй делает шаг к минотавру. Затем еще один.

Кости клацают с каждым шагом, и это звучит зловеще. Я так представляла себе звук, с которым появляется мрачный жнец.

Угроза минотавру очевидна, и бык сосредоточивается только на солдатах, больше не обращая внимания на Зэя и Джеки. Тварь снова роет землю копытом. Потом становится на четвереньки, упирается кулаками в землю, как игрок обороны, и опускает голову, вглядываясь в солдат глазами, суженными от ярости. Его дыхание поднимает пыль, он фыркает и роет землю. Потом вздрагивает всем телом, и его мышцы вспухают перед тем, как он срывается в бег.

Я влетаю в открытые железные двери, такие высокие, что могут пропустить Кинг-Конга, потом торможу и резко разворачиваюсь.

– Бегите! – кричу я. Триника успела раньше меня. Она рядом с Дэ и Сэмюэлом, никто из них пока не двигается к следующим вратам. Они смотрят на отставших, пытающихся добраться к нам, кричат и поторапливают остальных.

Я осматриваюсь в поисках других поборников и замечаю неподалеку Риму, Амир бежит сразу за ней.

– Давайте! – машу я им.

Зэй и Джеки ныряют, чтобы пролететь через врата по воздуху, но минотавр замечает Риму и Амира и с мычанием бежит к ним.

Два костяных солдата, оказавшихся ближе к нам, первыми успевают к поборникам, каждый подхватывает одного из них.

– Закрывайте врата! – орет Джеки.

– Что? Зачем? – Врата одиноко стоят посреди огромной плоской пустоши, до гор с каждой стороны очень далеко. Это же просто символ, так? Они ничего не остановят.

– Стены! Я вижу стены. – Джеки уже толкает одну из створок, чтобы закрыть ее, но она сдвигается всего на десяток сантиметров.

Остальные начинают толкать вместе с ней. Даже с силой Сэмюэла врата сопротивляются нам. Мы все должны пройти, чтобы закрыть их? Или умереть. Я могу представить, как Зевс продумывает этот маленький подвох.

Солдаты уже почти рядом с нами, но минотавр быстрее, он бежит на них, как воплощение смерти.

Он прямо за их спинами.

– Держи! Сэмюэл!

Голос Диего исходит из ниоткуда, и следом появляется и прорезает воздух раздвижное бронзовое копье.

Сэмюэл ловит его и швыряет в минотавра. С его увеличенной силой оно летит как ракета. Копье вонзается твари в щеку, и минотавр рычит, но не замедляется. Сэмюэл возвращается к попыткам закрыть врата.

Бык делает выпад в сторону скелета, держащего Амира, и тот спотыкается, но удерживается на ногах. Один за другим солдаты прыгают к вратам и проскальзывают в них на животах.

Но минотавр уже здесь, и врата не закрыты.

– Пожалуйста, пусть сработает, – бормочу я, а потом выскакиваю в свободное пространство между створками.

– Во имя Аида, что ты делаешь, Лайра? – кричит мне Триника.

Я беру топоры в руки, скрещиваю их перед собой и стараюсь не уклоняться и не двигаться, когда минотавр бросается ко мне. Гром от его копыт соперничает со стуком моего сердца, пока остальные поборники орут, чтобы я убиралась с его дороги.

– Закрывайте створки! – кричу я в ответ. Все равно, чтобы сдвинуть их, требуются они все.

Потом я сдвигаю руки.

В этот раз, когда минотавр бьет, я вижу это. Мои топоры создают передо мной невидимый щит – я так понимаю, во многом похожий на стены по сторонам от врат. Минотавр отлетает от него так, будто наталкивается на гору. Меня отшвыривает назад. Сэмюэл ловит меня, и моя инерция сбивает нас обоих с ног, а мои топоры разлетаются в стороны.

– Ой, – со стоном выдаю я.

– Осторожно! – кричит Амир.

Я отрываю голову от земли как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из скелетов врезается в минотавра, когда тот поднимается на ноги. Бык с легкостью отшвыривает его, но это дает второму солдату достаточно времени, чтобы добраться до нас. Он просачивается за врата. Видимо, я была права: мы все должны пройти, потому что внезапно они с легкостью захлопываются.

Створки смыкаются за секунду до того, как бык врезается во врата с раскатистым лязгом.

104

Чудовища, чудовища повсюду

Я наклоняюсь вперед, втягивая в себя воздух.

– Сраные… кровожадные… боги, – бормочу я потрескавшейся земле.

– Держи, – говорит кто-то (кажется, Дэ), протягивая мне топоры.

– Спасибо.

Минотавр отходит и пытается обежать врата, но отскакивает от невидимого барьера. Взревев, он поднимается на ноги и начинает бегать взад-вперед по обе стороны врат, пробуя на прочность стену, которую ему не увидеть.

Может быть, поэтому я не распознаю, что земля опять начинает трястись.

До тех пор пока блекло-желтое щупальце не поднимается из такой же расселины, из какой выползал минотавр. Только по эту сторону врат.

Видимо, нет покоя нечестивым.

Я указываю на расселину:

– Бегите…

Вместе мы снова срываемся с места, и на бегу я поглядываю направо, наблюдая и ожидая.

Во имя Тартара, что послал на нас Зевс сейчас? Немногие существа в истории обладают щупальцами, и все они недобрые. Но чего они стоят на суше, а не в воде?

Я ловлю движение и, приглядевшись, узнаю Дэ. Во имя преисподней, что он делает и зачем несется к расселине, а не к вратам, как мы?

В руке он сжимает стрелу Артемиды. Свой приз за пятый Подвиг.

Вот дурень. Он пытается улучшить наши шансы. Рискуя жизнью и здоровьем, он бежит прямо к извивающемуся щупальцу и всаживает в него кончик стрелы. Из расселины несется вой боли – нечто среднее между свистом и рыком, и из глубокой трещины вырывается сотня щупалец, извиваясь во все стороны и вздымаясь к темным небесам. Они сжимаются, падая на землю, а потом, будто единое целое, толкаются – и из глубин Нижнего мира выпрыгивает тварь, представляющая собой воплощенный кошмар.

Как и минотавр, это существо отчасти человекоподобно: оно стоит прямо на двух человеческих ногах, две руки выходят из широких плеч, а на этих плечах красуется голова.

На этом сходство заканчивается.

Из тела твари торчат щупальца всех размеров, представляя собой лишние руки, а более тонкие щупальца образуют пряди длинных волос. Еще более толстые щупальца выходят из талии и, по-видимому, могут играть роль ног, пока тварь скользит над землей.

Лицо существа тоже далеко не человеческое. Оно похоже на осьминожье, с дырами в голове там, где должны быть глаза, и рядами бритвенно-острых зубов в провале пасти, что должна обозначать рот.

Кракен?!

Я лающе смеюсь, пыхтя и продолжая бежать. Ну конечно, кракен.

И, кажется, самка, судя по груди и форме тела. Кракен подволакивает одно из щупалец, похожих на руки. Видимо, то, в которое Дэ ударил стрелой. Это ее не убило. Едва ли замедлило.

Она склоняет набок свою жуткую башку, обозревая обстановку, и мне кажется, что эта яма с зубами… улыбается.

Срань.

– Врассыпную! – ору я.

Давать ей одну цель – это плохая идея.

Ужас ледяным комом застыл в груди, а от дрожи зубы грозятся пуститься в пляс.

С той стороны первых врат ревет минотавр, и кракен откидывается назад и ревет в ответ. Они… общаются.

Сука, сука, сука.

Видимо, костяные солдаты со мной согласны, потому что я слышу треск костей, а когда оглядываюсь, вижу, что те двое, что остались с нами, приняли боевую стойку лицом к кракену. Потом костяные солдаты и кракен кидаются друг на друга, и наступает хаос.

Костяные солдаты смыкают щиты и принимают удар, оттесняя кракена назад, но тварь умудряется упереться ногой в валун и схватить один из щитов, отбрасывая этого солдата на землю.

А мы, поборники, разбегаемся, чтобы поскорее свалить с поля битвы гигантов.

Я мчусь в одном направлении, но резко торможу, когда передо мной на землю рушится скелет, обдавая мне лицо землей. Его челюсть отделяется и приземляется в шаге от меня. Он мгновенно встает на ноги, хватая с земли челюсть. Присобачивает ее обратно и широко открывает рот в зловещем немом крике возмездия. А потом совершает мощный прыжок, высоко занеся копье. Но кракен смещается при его приземлении, и наконечник копья вонзается в землю, и еще больше почвы и пыли летит к темнеющим небесам, затрудняя и так затрудненную видимость.

Кашляя, хрипя и смаргивая дрянь из глаз, я бегу в другую сторону, но мне приходится плюхнуться на живот, когда над моей головой пролетает щупальце кракена. Я бросаю взгляд влево и вижу, как Триника катится в противоположном направлении.

У меня выбивает воздух из легких. Боги, чуть не попалась.

«Шевели задницей, Лайра».

Пытаясь обогнуть бой, я слежу за кракеном сквозь пыль. Я не вижу Тринику под ногами чудовища, пока оно не вздымается там, где женщина до сих пор стоит на коленях и моргает, впав в оглушенный ступор. Но внезапно там оказывается Сэмюэл. Воздев руки, он принимает на себя весь вес кракена, когда тварь наступает на них. Отсюда мне не видно, раздавила она их или нет.

Рима вспрыгивает на валун, что ближе ко мне. Она с воплем срывает крышку с маленького стеклянного флакона, и из него извергается драконье пламя. Немедленный потрескивающий «бум» звучит настолько громко, что я зажимаю руками звенящие уши, а вспышка такая яркая, что приходится зажмуриться, быстро моргая, а перед глазами пляшут пятна. В воздухе разносится запах серы.

Это ведь должно было убить кракена, да?

Зрение возвращается как раз вовремя: я вижу, как кракен бьется на земле, зажимая руками дырки, где должны быть уши, на груди огромный ожог, мертвые глаза стали совершенно дикими.

Сэмюэл тащит Тринику прочь, ко вторым вратам. Я не вижу Риму. И тогда я понимаю, что кракен ковыляет в моем направлении и в то же время его атакует костяной солдат.

Я снова срываюсь с места. Мир похож на хаос из земли и битвы вокруг меня, рев бешеных созданий, лязг и грохот от соприкосновения кости и плоти разносятся в воздухе. На бегу я ищу хоть что-то: камень, булыжник… Да хоть бы и пересохшее русло реки – хоть какое-то укрытие. Поэтому в пыли, клубящейся в воздухе, я не вижу, как ко мне летит щупальце, пока не становится слишком поздно. Я снова скрещиваю перед собой топоры, готовясь к удару, когда что-то врезается в меня сбоку. Сильные руки обхватывают меня, поднимая в воздух резкими рывками.

Джеки.

– Ты богиня! – кричу я.

Она усмехается и несет меня прямо через вторые врата; эти из бронзы и в целом похожи на первые. Джеки бросает меня на землю рядом с Триникой, как раз когда Амир запихивает ей в рот белый лепесток.

– Я сейчас. – Джеки бросается обратно в потасовку.

Сэмюэл и Дэ следующими вбегают во врата, а мы ждем, готовясь закрыть их быстро, вздрагивая от каждого стука костей и рева кракена, и вопли минотавра все еще трубно звучат вдали.

– Там! – показывает Рима.

Наверху Джеки несется в отягощенных пылью небесах, а за ней Зэй с обнаженной Гарпой Персея.

Как только они пролетают к нам, врата захлопываются сами, и снова щелкает замок.

Минус два.

Остались последние.

– Во имя Нижнего мира, что?.. – бормочет Сэмюэл.

Мы поворачиваемся все вместе.

Триника суживает глаза:

– Вот это плохо.

105

Все причины

Темнота здесь настолько густая, что звезды и луна ее не пробивают. В нескольких метрах передо мной как будто вздымается стена тени, закрывающая все.

А это значит, что нам не только придется иметь дело с тем существом, которое явится за нами, но и искать врата.

Триника вытаскивает из кармана странный розовый камень и внимательно изучает его. Ее награда за Подвиг Афины – Камень Имитакла, реликвия, о которой ни один из нас не слышал, но она дает один правдивый ответ в день.

– Почему бы не использовать это, – говорит Триника, потом плотнее смыкает пальцы на камне. – Как нам безопасно пройти через эти последние врата? – спрашивает она.

Затем закрывает глаза, но я ничего не слышу и не вижу. Видимо, остальные тоже, потому что мы стоим перед ней и переглядываемся. Все это время кракен и мои оставшиеся воины-скелеты сражаются по ту сторону врат.

Потом Триника открывает глаза.

– Говорит: «Не слушайте».

– Не слушать что? – спрашивает Рима.

– Что это значит? – раздается бесплотный голос Диего.

И тогда я слышу это. Кажется, мы все слышим, поскольку каждый постепенно замирает.

Пение.

Прекрасные голоса выводят песню.

Не слушайте.

– Сирены, – шепчет Зэй рядом со мной.

– Вы наконец здесь, – манит из тьмы голос, обольстительный, как вздох любовника. – Поиграйте с нами.

Все остальные тут же идут вперед с помутневшими взглядами. Диего, видимо, снимает свое кольцо, потому что сперва возникает из пустоты, а потом его поглощает стена теней.

И туда идут все, кроме меня, Джеки… и Сэмюэла.

Джеки хватает Риму за руку, но та резко стряхивает ее и идет дальше. Сэмюэл тянется к Дэ, но он слишком быстр и убегает вперед.

– Стой! – Я пытаюсь тянуть Зэя обратно, но он отталкивает меня, прежде чем исчезнуть в темноте вслед за остальными.

У меня внутри скручивается узел замешательства. Благословение Джеки позволяет ей смотреть сквозь чары, так что, видимо, это защищает от сирен. Но Сэмюэл…

Он смотрит на нас в ответ широко раскрытыми глазами.

– Вот почему твои глаза сегодня такого цвета, – шепчет Джеки. – Тебя зачаровали.

Другими словами, Зевс сделал с ним что-то, чтобы помочь сопротивляться им.

– Почему на тебя не действует? – спрашивает она меня.

– Без понятия.

Это не важно. Одному из нас все еще нужно добраться до ворот. Может быть, тогда Подвиг закончится и остальные уцелеют. Но я сомневаюсь.

Мы все смотрим в темноту.

– Надо вытащить остальных из-за черты, – говорит Джеки.

Не дожидаясь нашего согласия, она направляется в темноту.

Сэмюэл кивает, активирует щит, поднимает перед собой и тоже движется вперед.

Я вытаскиваю из разгрузки флакончик – мою награду от Аполлона – и закапываю в глаза слезы Эос. И тут же мое зрение меняется: это как смотреть на мир в радужном свете, как будто рассвет сделал землю вокруг меня синей, и бронзовой, и оранжевой, и желтой, подсвечивая все детали.

– Ну, понеслась, – шепчу я себе.

И потом ступаю в тени.

Даже с моим усиленным зрением тьма удушает. Будто меня похоронили заживо или я тону. Ощущение более чем неприятное. Мне требуется вся сосредоточенность без остатка, чтобы не отдаться панике, ползущей вверх по моему горлу.

Вокруг меня по широкой плоской пустоши разбрелись остальные поборники. Похоже, они ходят кругами или шатаются, будто пьяные. Я двигаюсь медленно, шаг за шагом, настороженно ожидая чего-нибудь опасного.

Но тут только мы девятеро. Ни чудовищ. Ни сирен. Я даже не слышу их сейчас.

– Да! – Триника поднимает руки к небу, как ребенок, тянущийся к родителям. – Забери меня!

Что-то спускается с неба к земле так быстро, что я не успеваю разобрать, и так же быстро поднимается обратно.

И Триника исчезает.

– Твою мать! – Я отшатываюсь.

– Что это было? – кричит мне Джеки.

– Не знаю. – Сирены двигаются так быстро? И куда они забрали Тринику?

Я резко оборачиваюсь на звук, как будто флаг бьется на ветру, и вижу, как эта же тварь забирает Диего.

Джеки кричит, я снова оборачиваюсь: у нее расправлены крылья, и она сражается с другим крылатым созданием, которое пытается утащить ее в небо. Существо умудряется прижать ее крылья и руки и стремительно улетает прочь.

«Сделай что-нибудь, Лайра».

Но я не могу ничего сделать, только бродить вокруг.

Они слишком быстрые.

– Где же ты? – я слышу позади напевный голос сирены, оглядываюсь и вижу ее перед Сэмюэлом, поднявшим щит. Она что, его не видит? Эгида что же, защищает от них?

– Я слышу тебя, – подает голос Зэй, и сирена оборачивается к нему.

Когда она движется к Зэю, мой топор уже наготове, и я бросаю его. Он попадает твари в руку, и сирена кричит. Но тут же спускаются еще две, забирают ее и Зэя и пропадают.

Мой топор с лязгом падает на землю. Я бегу поднять его, и тут же возле меня снова раздается тот же самый хлопающий звук.

Когда я смотрю в ту сторону, Амир уже пропал.

По воздуху пролетает золотая вспышка в сторону сирены, которая летит к Риме. Видимо, Сэмюэл швырнул Эгиду в тварь, которая пришла за ней. Но он промахивается, и буквально секунду спустя сирены забирают и его.

Потом Риму. Потом Дэ.

А потом… я остаюсь одна.

То есть совершенно одна. Покинутая посреди пустыни с растрескавшейся, сухой землей под ногами. Вокруг меня воцаряется тишина. Даже кракен и минотавр, запертые за стенами позади меня, стихли. И тьма как будто давит на меня все сильнее и сильнее.

Я не могу дышать.

Все поборники пропали.

Я сглатываю.

Потом подпрыгиваю, когда сверху чувствуется вспышка движения, и тут вдруг сирена оказывается прямо передо мной.

Даже сквозь слезы Эос, которые наделяют ее лицо и фигуру уникальным светом и чертами, я вижу красоту и смертельную опасность этого существа. Это женщина, только вместо рук у нее крылья, и перья достигают земли. На ней своего рода юбка, обернутая вокруг бедер, с разрезами по бокам, открывающими длинные ноги. Грудь ее прикрывают цветы. Вместо волос у нее перья, облегающие лицо, как боевой наголовник, напоминая мне броню Афины.

И мне кажется, что кожа у нее не человеческая. Она белая, с прихотливым узором, напоминающим одновременно перья и слезы. А черты ее лица могут поспорить с Афродитой идеальной симметричностью изгибов.

Сирена поднимает подбородок, медленно поводит головой из стороны в сторону. Она осматривается, но взгляд ее скользит мимо меня.

– Я чувствую тебя, смертная. Почему я тебя не вижу? – Боги, что за голос. Как мед, и музыка, и нежное журчание воды. – Иди ко мне и позволь заботиться о тебе.

Я стою не двигаясь, задержав дыхание, чтобы даже грудь не поднималась.

Сирена склоняет голову набок, как хищная птица.

– Я буду заботиться о тебе лучше, чем кто-либо в твоей жизни, – зовет она.

На одно краткое мгновение в моем разуме возникает лицо Аида. Потом взгляд сирены обращается ко мне, и я зажимаю рот ладонью, чтобы скрыть дыхание.

Но она все еще не видит меня.

Как будто я невидимка.

И теперь я понимаю наверняка.

То, о чем не знал Гомер, когда писал свою «Одиссею», то, чему не учат в школе. Сирены не просто заманивают людей своими песнями – они жаждут человеческой любви почти до боли и потому крадут их на свой остров, где нет еды и воды, чтобы поддерживать смертную жизнь.

В животе скручиваются тысячи узлов, грудь сдавливает так, что я не могу дышать от боли в сердце.

Аид выбрал меня не потому, что увидел нечто особенное, когда мы встретились. На самом деле совершенно наоборот.

Я конвульсивно вздыхаю. Потом еще раз. Аид выбрал меня за то, чего во мне нет.

Возможности любить меня.

106

Выбор всегда был за мной

Аид знал. Он наверняка как-то узнал о Подвиге Зевса и понял, что я могу победить. Из-за моего проклятья.

Потому что меня нельзя любить.

И поэтому я невидима для сирен.

Внезапно сирена, стоящая передо мной, расправляет крылья и взмывает в небо. Так быстро. Они невероятно быстро движутся. Я даже не могу проследить, куда она полетела.

Я ищу в небесах любой признак того, что она рядом. А что, если я шевельнусь, а она увидит и напрыгнет? Я делаю один осторожный шаг вперед.

Ничего не происходит.

И еще один шаг, и еще.

По-прежнему ничего не происходит.

А потом я моргаю, и врата оказываются прямо передо мной. Не близко, но если повезет, то я смогу добраться так, чтобы сирена меня не нашла. Не понимаю, из какого металла сделаны врата, из-за искаженного зрения, но, я клянусь, на завитках орнамента изображены ангельские крылья, как будто это врата на небеса другого бога.

Для меня они спасение. Финишная черта. Я могу победить.

Я могу закончить Подвиг и для остальных.

«Покончим с этим».

Медленно, шаг за осторожным шагом, я пробираюсь к клубящимся вратам. Финишная черта манит меня. Соблазн, подобный соблазну сирен. И я дохожу туда. Мне достаточно сделать всего один шаг. Один-единственный шаг.

Но я не могу заставить себя его сделать. Все внутри меня просто кричит, что это неправильно.

Сжав кулаки, я закрываю глаза и пытаюсь думать.

Оставят ли боги своих поборников – которые проиграют им Тигель – умирать с сиренами? Даже если я закончу Подвиг, богам не обязательно их возвращать. Тигель закончится. После этого дня смертные поборники им будут не нужны. А боги известны своей мелочностью.

Ну, почти все.

Но сможет ли Аид спасти их, даже если захочет, когда я закончу испытание? Что-то мне подсказывает, что Зевс устроил этот финальный Подвиг, чтобы никто из поборников из него не вышел, кроме его собственного. Он просто не ожидал меня.

Но если я остановлюсь сейчас, я могу все потерять. Для Аида. Для Буна. Для Персефоны.

У меня трясется рука, когда я просовываю пальцы в карман на молнии, вынимаю одну из жемчужин и рассматриваю ее. Просто… я не могу позволить остальным умереть. И не думаю, что Аид бы тоже этого хотел.

Понимание на миг останавливает мою руку, а последняя мысль внезапно соединяет для меня все точки.

Аид не хотел бы, чтобы я их бросала. Даже учитывая, в какой я буду опасности. Даже учитывая, что я проиграю. Он знает, что я не смогу их покинуть. Что я бы никогда так не решила.

У меня расширяются глаза, когда я внезапно понимаю, почему Аид отталкивал меня. Он знал, чего мне это будет стоить, и предоставлял мне выбор.

Он всегда видел меня лучше всех прочих, иногда даже лучше меня самой. Память мигом устремляется к моменту нашей первой встречи, когда он сказал, что моя способность ставить себя на первое место хорошо мне послужит. Я подумала, что он называет меня эгоисткой, но, возможно, он ясно видел меня еще тогда. Что, возможно отчасти из-за проклятья и моей жажды быть любимой, я ставлю всех остальных превыше себя. Но иногда нужно ставить себя на первое место. Вот как сейчас.

Мне нужно сделать лучший выбор для себя. Не из-за Аида. Или Персефоны. Или даже Буна. Мне нужно выбрать, с чем я смогу жить, – а это означает спасти моих друзей.

И он знал.

Я вспоминаю, как Аид обнимал меня после смерти Исабель. Как не отходил от меня оба раза, когда меня ранили. Каким он был, когда мы сошлись. Эти моменты были настоящими. Он не двигал фигурки по шахматной доске. Это все настоящее.

Он бы не хотел, чтобы я победила сейчас, если это означает жить с болью, что я не смогла спасти всех. Или хотя бы не пыталась.

Я знаю, что это тоже по-настоящему.

Потому что если Аид уже знал, что я смогу победить в этом испытании, то он также знал, что я бы одержала победу в нем ради него. Если бы не стала его ненавидеть, то могла бы предпочесть победу ради него спасению всех остальных. А он заставил меня его ненавидеть, чтобы я сделала выбор ради себя.

По-своему, своим упоротым способом он сказал мне, что именно сейчас у него на сердце.

Потому что он был готов пожертвовать моими чувствами к нему, даже собственными нуждами, чтобы дать мне выбор. И я без колебаний воспользуюсь его подарком.

Я глотаю жемчужину, точно представляя, куда хочу попасть.

Использование жемчужин шокирует каждый раз. Та же сила набрасывает невидимое лассо мне на талию и тащит, пока я не оказываюсь на камне, который выдается из кристально чистых голубых волн, бьющихся о него, обдавая меня водяной дымкой. Когда волны отходят, я вижу в деталях все на дне океана.

Только в странных цветах – благодаря слезам Эос.

Я стою на одном из множества таких камней, торчащих из воды, подобно пикам, что образуют корону вокруг небольшого островка. Двери, окна и узнаваемые формы зданий вырезаны из природного камня. И везде – в расселинах, на валунах, в воде – видны пышущие красками цветы… и кости. Человеческие кости, выбеленные погодой и солнцем. Тысячи их.

Анфемуза. Остров сирен.

Но где они? Разве хотя бы горстка не должна сидеть на камнях, заманивая моряков на смерть? Я смотрю в небеса, но птицеподобных созданий нигде не видно.

Я осторожно пересекаю каменный карниз и ступаю на сам остров. Он не громадный, но придется проверить много вырезанных в камне зданий. Или меня поймают.

Я решаю избрать методический подход, по комнате за раз.

Но прежде чем я ступаю в первый дверной проем, я слышу его. Пение. Вернее, какофонию: это все равно что слушать стаю койотов, охваченных жаждой убивать.

Будь проклят Зевс, это плохо.

Как можно быстрее и тише, заглядывая за каждый угол и в каждую дверь, я иду на звук, а он становится все громче и громче, и наконец я чуть не натыкаюсь на них.

Сирены, сотни сирен собрались в амфитеатре, вырезанном в скале самого острова. В сердце его камень образует полукруг многоярусных сидений лицом к сцене, которая похожа на несколько этажей с резными колоннами и дверными проемами.

Я стою в тени арки на первой из крутых ступенек, ведущих к амфитеатру. Так сказать, вид с высоты птичьего полета. На плоском пространстве перед театром, также вырезанные из камня, стоят кресла с прямой спинкой, похожие на троны. Их пять, и на них сидят сирены. Возможно, вожди?

На коленях перед ними, с лицами, вялыми от зачарованного благоговения, стоят Зэй, Рима и Диего.

Они не в оковах и не борются. Кажется, они абсолютно довольны своим положением, пока сирены спорят, но песнями. Для меня обилие голосов кажется какофонией. Не могу сказать, что они говорят и из-за чего ругаются.

Но догадываюсь, что из-за моих друзей.

Где остальные?

Я обозреваю окрестности, ища, где они могут быть, и замираю при виде двух молодых сирен, стоящих спинами к двери, которая ведет на саму сцену.

Они должны быть там. Верно?

«Придумай план, Лайра».

Это не занимает много времени, но если все пройдет идеально, то мне понадобятся еще минимум три жемчужины. Должно хватить.

Но когда и что шло идеально в этих испытаниях?

Мне очень хочется послать молитву богам. «Пожалуйста, позвольте мне вытащить нас отсюда так, чтобы никто не остался позади».

107

Клерк, союзница, подруга

Не знаю, как долго я пробираюсь вокруг амфитеатра к обратной стороне сцены. Долго. Все это время я слышу сирен, но держусь в стороне, продолжая идти. Время от времени одна из них взлетает в небо, и мне приходится нырять в тени или прятаться в дверных проемах.

И только когда я вижу светловолосый затылок Джеки, я наконец начинаю верить, что могу справиться.

Остальных поборников держат в маленькой камере с дверью, ведущей к сиренам, и окошком – недостаточно большим, чтобы пролезть в него, – сзади. Я не хочу напугать их. Если они будут слишком шуметь, это привлечет к нам внимание.

Я издаю негромкий свист.

В мою сторону поворачиваются две головы: Сэмюэла и Джеки.

Синие, как океан, глаза Джеки распахиваются.

– Лайра! – шепотом кричит она. Я морщусь и машу ей, чтобы она была потише, прежде чем мы застываем, прислушиваясь к сиренам, стоящим на страже с той стороны двери. Они не входят. Я оглядываюсь, но сзади никого нет. Но напряжение, которое и без того зажало мне мышцы плеч, становится только сильнее.

Джеки и Сэмюэл подходят к окну.

– Скажи, что у тебя есть план, – шепчет Джеки намного тише.

Я показываю им жемчужину.

– Мне нужно, чтобы вы все крепко держались за руки и взяли за руку меня.

Сэмюэл кивает:

– Понял.

Они действуют быстро: Сэмюэл подводит остальных к окну, одного за другим, а Джеки выстраивает их в шеренгу со сцепленными руками. Они выставляют Дэ и Тринику на места, когда в амфитеатре поднимается шум, ведь спор сирен набирает силу. Несколько из них взмывают в небо, их тени проносятся надо мной. Потом две сирены выходят из-за угла, из боковой двери амфитеатра, и мы с Джеки замираем.

Вот только… кажется, они меня не замечают.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, пытаясь задушить, но это не страшно, я все равно задерживаю дыхание… а сирены проходят мимо того места, где я съежилась, просунув руку в окно. И даже не смотрят в мою сторону.

Видимо, где-то сейчас уссывается от смеха богиня иронии.

Когда сирены отходят достаточно далеко, чтобы нас не слышать, Джеки бормочет:

– Что это сейчас было, во имя Аида?

– Скорее во имя Зевса. – Надеюсь, этот ублюдок сейчас давится от расстройства. – Быстрее.

Сэмюэл ставит Амира в конец шеренги, а Джеки еще раз перепроверяет их руки, потом подходит к окну, берет за руки Дэ и меня и крепко их сжимает.

«Прошу, во имя любви Аида, пусть я смогу забрать их всех с собой».

Я кладу жемчужину на язык и глотаю. Оставшиеся жемчужины зажимаю в руке.

Вес стольких людей оттягивает мою больную руку – ту, что обжег дракон, – и даже в отсутствие звука у меня из горла вырывается крик, резко обрываясь, когда мы вываливаемся прямо перед последними вратами.

– Где это я? – стонет Дэ.

Меня накрывает облегчением и новым зарядом адреналина.

– Идите за финишную черту, пока сирены снова за нами не явились, – говорю я им.

Потом проглатываю еще одну жемчужину.

Я материализуюсь именно там, где и представляла, – прямо за моими друзьями, стоящими на коленях в центре амфитеатра.

Это был риск, но я решила, что так быстрее, чем красться сюда.

Я стою очень смирно и жду, чтобы сирены закричали, или напали, или еще хоть какой-то реакции.

Ничего.

Они все еще ругаются между собой, а меня как будто здесь и нет.

Я наклоняюсь к Зэю и шепчу ему на ухо:

– Возьми Диего и Риму за руки.

Он отшатывается от меня и хмурится.

– Лайра? – спрашивает он. Не шепотом. Говорит вслух.

Одна из сирен на троноподобном кресле выпрямляется, смотрит на него и чуть сдвигает брови.

– Ты слышала Лайру? – Зэй поворачивается к Риме.

– Кого? – она говорит еще громче.

Наблюдающая сирена садится прямее.

Вот хрень.

«Думай, Лайра, думай».

Сирены уже показали, насколько они быстрые. А мне не удержать всех троих, и нет запасных жемчужин на еще один заход. Мне надо заставить друзей взяться за руки, не устраивая тарарам.

Стоп. Яд.

Зэй ведь получил за Подвиг Геры камень-противоядие от всех ядов? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть песня сирен будет включена в них. За всю мою гребаную жизнь навыки карманника еще не были настолько полезны. В одном из карманов Зэя я нахожу маленькую каменную горошину лаймового цвета.

– Зэй, – шепчу я снова.

– Эй… – Как только он открывает рот, я закидываю противоядие ему на язык, и Зэй слегка закашливается. Эффект немедленный. Он замолкает, моргает и широко распахивает глаза.

– Не двигайся, – быстро шепчу я.

Надо отдать ему должное, Зэй умудряется не дернуться и ничего не говорит. Но та сирена смотрит на него очень внимательно.

– Притворись потрясенным и счастливым, если можешь, и не говори ни слова, – говорю я ему. – Меня они не видят, но тебя – да.

Ладно. Теперь самое сложное.

– По моей команде бери Диего и Риму за руки и крепко держи. – Я обнимаю его за талию.

Сирена на троне внезапно поднимается на ноги и движется в нашу сторону.

– Давай!

Как будто одно это слово включает ее, сирена, шедшая в нашу сторону, внезапно кричит и широко расправляет крылья. Театр взрывается хаосом, все больше сирен вскакивает на ноги и взмывает в воздух. Но хотя бы Зэй, мать его, берет Риму и Диего за руки.

И я глотаю еще одну жемчужину.

Когда мы появляемся в пустыне, кто-то – возможно, Диего – врезается в меня, и я падаю навзничь на жесткую землю в облачках пыли. Кашляя, я поднимаюсь на ноги.

– Быстрее! – Я тащу Зэя на ноги. – Переходите черту, пока они снова не появились.

Сирены быстрые. Они выяснят, где мы, и тут же окажутся здесь.

Рима и Диего встали, все трое выглядят сбитыми с толку, но больше не очарованы.

– Что случилось? – невнятно спрашивает Рима.

– Все ответы потом. – Я хватаю Зэя за руку и разворачиваю, готовая волочь его за собой, если понадобится, но тут же вижу остальных: Сэмюэла, Джеки, Тринику, Амира и Дэ. Они стоят в одну линию.

На этой стороне врат.

Мое сердце бьется, будто зверь в силке.

– Вы что, с ума посходили? Валите туда! – В ту же секунду я выхватываю топоры одной рукой и поворачиваюсь к группе спиной. Очевидно, они еще не отошли от эффекта песни сирен. Может быть, я смогу удержать тварей, пока остальные не окажутся в безопасности. Слезы Эос все еще помогают мне видеть, и пока никого нет. Но в любую гребаную секунду… – Они летят сюда.

– Мы хотим, чтобы ты прошла первой, – говорит Триника.

– Чего? – Я бросаю взгляд через плечо и понимаю, что они все еще стоят здесь. Триника несет какую-то чушь. Все еще удерживая топоры, я начинаю подталкивать Зэя в сторону врат. – У меня больше нет жемчужин, чтобы вас вытаскивать.

Зэй вырывается из моей хватки:

– Тогда лучше поторопись и победи.

Вместе с Римой и Диего он присоединяется к остальным. И они ждут меня.

И мое запертое в ловушке сердце хочет разорваться от проявления этого единения.

Ради меня.

Они хотят, чтобы я победила? Даже после того, что было в видении Римы. Даже после того, что они сочли это опасным. Они не зря боятся этого будущего. Мои губы кривятся от эмоций, застрявших в горле, от желания обнять их всех разом. Но нет времени.

– Идем все вместе. – Я спешу к ним на порог, все еще глядя в сторону от врат и ограждая нас своим щитом.

– Ты первая. – Сэмюэл слегка толкает меня в плечо. Но с дополнительной силой, которую даровал ему Зевс, он отшвыривает меня спиной вперед прямо через створки врат.

Я спотыкаюсь, торможу и смотрю на остальных поборников.

Спустя мгновение все, что относилось к Подвигу, исчезает: врата, тьма, чудовища, даже пыль в воздухе. И остаемся только мы – выжившие поборники – в Долине Смерти, и солнце выглядывает из-за хребта на востоке, подкрашивая темноту нежно-розовым.

Мы это сделали.

Мы выжили.

Они все улыбаются мне, и мои руки обмякают, а протесты, которые я готовила, застревают в горле. И когда мое сердце как будто готово отправиться в полет, я улыбаюсь в ответ.

Но больше ничего не происходит.

Где Зевс? Подвиг завершился. Пора объявлять меня победительницей и заканчивать. Верно?

Я замечаю двух моих костяных солдат: они стоят неподалеку по стойке смирно. Разве они не должны рассыпаться? Их задача – защищать нас от чудовищ – завершена.

И вот тогда мои друзья, стоящие передо мной в шеренге, мертвенно замирают, глаза их расширяются, а лица становятся масками чистого ужаса.

А за моей спиной звучит рык тремя голосами. Настолько близко, что я чувствую горячее дыхание на шее.

108

Завершающий удар

Весь мой организм так сильно бьет очередным приливом адреналина, страха и шока, что кожа будто электризуется.

Не может быть.

Я очень медленно поворачиваюсь и вижу перед собой Цербера, ставшего еще больше обычного, как будто он дорос до тех же пропорций, что те два чудовища.

– Убить смертную, – гавкает Цер у меня в мыслях. Он поднимает все три головы и нюхает воздух.

– Убить ее, – огрызается Рус.

Бер только рычит, показывая мне зубы, которые должны сорвать плоть с моих костей.

Кислая желчь рвется вверх по моему горлу, и я сглатываю жжение.

Это не он. Не может быть он. Ярость, льющаяся сквозь его голоса, просто дикая. Бешеная. И именно тогда я ловлю взглядом глаза Бера. Черные, бездушные глаза. Как у минотавра. Видимо, Зевс заколдовал их. Их всех.

Но… Подвиг окончен.

Мы пересекли последнюю финишную черту. Или перейти надо всем, как двое других врат? Вот только врата уже исчезли. Мысли в моей голове летят в тысячу разных направлений.

«Беги. Прячься. Помоги Церберу».

Где носит Аида? Похрен на вмешательство. Проклятый богами Зевс забрал у Аида питомца и спустил на меня после того, как Подвиг уже закончился. Этот ушлепок жульничает. Если пса убьют, Аид никогда не простит себе. Мы не можем его убить. Я не позволю остальным. Но я не могу дать и ему навредить им.

Держа топоры перед собой – барьер между псом и моими друзьями, – я становлюсь лицом к нему.

– Не надо…

Черная лапа врезается в меня сбоку. Я слышу рык Цербера, пока сама с криком, размахивая руками, взлетаю в воздух и рушусь наземь. Когда я падаю, топоры летят в разные стороны, а из меня так мощно выбивает воздух, что следующий вдох звучит, будто я умираю.

Этот ужасный звук, когда я пытаюсь заставить легкие снова работать, немедленно тонет в вое Цербера, когда он бросает остальных поборников и бежит прямо ко мне.

Я вижу, как мои друзья рассыпаются за его спиной, помогая друг другу найти укрытие. Где угодно. Мои легкие все еще не справляются, и меня дико мотает между желанием воздуха и желанием удрать. Топоры слишком далеко, чтобы подобрать оба. Последняя жемчужина оказывается у меня в руке, не успеваю я даже подумать. Это мой единственный выход. Тут негде спрятаться.

– Цербер, – кричу я. Он так близко. Прямо надо мной. – Не делай этого. Это же я! Лайра!

Цер… улыбается.

– Я знаю.

Дальше все происходит так быстро, что я не понимаю, что вижу, пока все не заканчивается. Цербер кидается ко мне, и огромное копье, сделанное из кости, поднимается в небо над одной из его голов, сверкая белым в моем измененном зрении.

– Нет! – кричу я.

Поздно.

Солдат-скелет вонзает копье в спину Цербера. С жалким, ужасным, душераздирающим воплем из всех трех голов адский пес оборачивается на солдата, даже падая наземь.

А мне приходится отползти, чтобы не быть раздавленной.

– Нет… – слово рвется у меня из глотки. Потом я, ковыляя, поспешно обхожу тело Цербера, чтобы не дать костяному солдату закончить работу. – Не трогай его, – приказываю я.

Мне плевать, если Цербер меня сожрет. Я не могу дать ему умереть.

Мой защитник моментально встает по стойке смирно, ожидая следующего приказа.

– Лайра? – Голос Цера дрожит у меня в голове. Никакой больше ярости. Никакого бессмысленного гнева.

– О боги, – шепчу я.

Я тянусь к нему, только чтобы отдернуть руки от липкой крови, а Цер, скуля, вздрагивает от моего прикосновения. Он дышит быстро, поверхностно и хрипло. Бер и Рус, обмякнув, лежат на земле с закрытыми глазами, без сознания, недвижные.

– Я тебе не навредил.

Я похлопываю его по голове:

– Ты мне не навредил.

– Я видел, что делаю, но не мог остановиться. – Его голос слабеет.

– Все хорошо. Все хорошо. – Я вся трясусь, стискивая руки в дергающих спазмах, по телу разливается тошнота. – Ты можешь доставить нас к Аиду?

И где вообще Аид?

– Слишком… слаб…

– Что тебе… поможет?

– Только… река… – Он умолкает и жалобно хнычет: – Стикс.

Потом Цер рычит, разбито, но яростно, смотря на что-то позади меня. У меня тут же встают дыбом волосы на загривке, как будто я коснулась розетки. Мне не нужно оборачиваться, чтобы все понять, но я все равно это делаю.

Зевс.

Вот сука. Надо было хватать топоры, прежде чем подходить к Церберу.

Лицо бога дергается от сдерживаемой ярости, но не это заставляет меня попятиться. Просто мои глаза до сих пор наполнены слезами Эос, и я кое-что вижу. А вижу я мерцающую сетчатую вуаль на лице Зевса. В странном отображении слез она кажется разноцветной, как будто я смотрю сквозь призму, и подходит к его чертам, словно нарисована на них.

Это что еще такое?!

Холодный и тяжелый ужас охватывает мои конечности, я не могу пошевелиться, не могу говорить. Я бы очень хотела, чтобы одной из моих травматических реакций не был порыв замереть на месте.

Неверие пробегает по чертам Зевса.

– Будь я проклят, – бормочет он, а потом тычет в меня обвиняющим пальцем. – Ты то дитя, что я проклял в своем храме? Недостойная любви?

Вот хрень. Теперь он вспомнил?

Я поднимаю руки вверх в знак капитуляции и полностью поворачиваюсь к богу.

Он смеется, и это бесконтрольный смех. Потом начинает бормотать и ходить туда-сюда. Что-то вроде: «Если он все время знал, значит, он планировал стать царем».

Пока бог отвлечен, я катаю последнюю жемчужину между пальцев, по сантиметру приближаясь к Церберу. Я заберу его с собой. К Стиксу, разумеется. Может, Харон ему поможет.

Я медленно тяну пальцы к голове Цера.

– Нет… – Зевс круто оборачивается ко мне, и его брови резко сдвигаются – настолько гневно и мрачно, настолько злобно, что его лицо, почти мальчишеское в своей красоте, становится искаженным и вызывающим ужас. – Я не могу позволить ему победить.

Я даже не могу заметить движение, настолько быстро Зевс выбрасывает руки, и вот он уже с ног до головы покрыт броней. Мой смертный разум и тело слишком медленно реагируют, когда молния срывается с его пальцев и бьет меня прямо в живот.

И когда мощнейший «бабах» и палящая вспышка света сходят, я не мертва.

Пока нет.

Я лежу на земле, кашляя кровью. Металлический привкус во рту – единственное, что кажется реальным. Я пока даже боли не чувствую.

Я смутно осознаю, что удар впечатал меня в Цербера. Из-за сокращающегося горла каждый мучительный вдох превращается в агонию. Не нужно смотреть на живот, чтобы понять: все плохо. Накрыв его руками, я чувствую широкую рану, и кровь выплескивается из меня с каждым ударом сердца – слишком быстро. Я теряю слишком много крови. Слабость и тяжесть завладевают моими конечностями и замедляют разум.

«Аид. Где ты?»

– Лайра…

Цербер.

– Я… еще… здесь, – умудряюсь прошептать я. Кажется. Я не уверена, что у меня работает голос.

Я все еще сжимаю в руке жемчужину. Закрываю глаза, зажмуриваюсь. Я мертва. Я уже это знаю, но, может быть, сперва я смогу помочь псу. От этого меня не излечит даже Стикс. Недостаточно быстро. Не без новой толики крови Аида, а на это нет времени.

Цер слабо тычет в меня носом, а потом снова падает. И тогда я засовываю жемчужину ему в пасть, вытаскивая руку, покрытую тягучей липкой слюной.

– Думай о Стиксе.

– Нет…

Но он уже исчез.

Я оседаю на землю. Это отняло у меня все оставшиеся силы. Теперь… Я просто буду лежать и умирать. Но я хотя бы сделала что-то хорошее в последние драгоценные секунды. Я тупо пялюсь в светлеющее небо и представляю себе Нижний мир. Скоро я там окажусь.

Аид.

Он будет винить себя за это, когда узнает. Из уголка моего глаза просачивается слеза.

А потом в поле зрения прямо передо мной появляются ноги Зевса. Скорее всего, он собирается закончить работу.

Честно говоря, я все равно предпочту уйти быстро, а не сидеть здесь и истекать кровью.

Я улыбаюсь.

– Ну, давай, ублюдок.

109

Бог смерти

Возможно, несмотря на всю мою браваду, я трусиха, потому что закрываю глаза в ожидании последнего удара.

– Не. Двигайся. Сука.

Мое уже с трудом стучащее сердце запинается. Я знаю этот голос. Этот греховный голос, полный тьмы и сажи.

Аид.

Я влюблена в него.

Персефона не мертва. Я вот-вот буду. И я влюблена в Аида.

Насколько идиотский, кошмарный, богопротивный момент, чтобы выяснить такую херню.

Я заставляю себя открыть глаза, и даже через перекрывающие зрение пятна я вижу Аида, стоящего перед Зевсом. Он в своей жидкой броне, в руке – двузубец, а в стальных глазах – остро заточенная жажда убийства.

Я щурюсь, пытаясь немного прояснить свое пятнистое зрение.

У меня не хватает времени, чтобы заставить затуманенный мозг сосредоточиться. Лицо Зевса искажается от ярости, и он бросается на брата.

Кажется, я кричу.

Но дальше все происходит так быстро, что мое и без того ограниченное смертное восприятие не успевает это уловить. Вот Зевс летит на Аида. И вот он уже лежит на земле, из ушей его течет кровь, а Аид стоит над ним и держит двузубец у горла брата.

Зевс трясется всем телом от ярости… и от видимого страха. От этого он бледнеет еще сильнее, по его коже расплываются красные пятна.

– Собираешься убить меня, брат? – плюет он в сторону Аида.

Аид наклоняется вперед, глаза у него так холодны, что напоминают серебристую изморозь.

– Мы с тобой оба знаем, что я с легкостью могу.

Зевс пытается дернуться, потом останавливается, явно понимая, что в таком случае сам насадится на двузубец.

– Я не дам тебе получить трон.

Даже при том, насколько я плохо соображаю, очевидно, что Зевс в ужасе от такой возможности. Это не истерика из-за проигрыша. Тут что-то еще.

Он и правда настолько боится Аида?

– Афродита рассказала мне. Про Персефону, – говорит Зевс. – Ты собираешься использовать ящик, чтобы освободить ее. Обойти семерых стражей. Для этого тебе нужен трон.

Не знаю, о каком ящике он говорит, но остальное с щелчками встает на свои места рядом с тем, что я уже знаю.

– Ты не можешь, – настаивает Зевс. – Ты снова выпустишь в мир титанов.

Улыбка Аида полна чистой решимости:

– Может быть, я выпущу их только на тебя.

– Ты сжульничал. Тебе никогда не отдадут трон.

У Аида вырывается невеселый смешок:

– Жульничал здесь постоянно только ты. Только за этот Тигель ты уже столько сделал: добавил лишних морских драконов в подвиг Посейдона, убил Нив стратегически направленной молнией, зачаровал Декса убийственной яростью, добавил новые правила в собственный Подвиг и дал Сэмюэлу чары против сирен вместе с моим топором.

– Ложь! – выплевывает Зевс.

– Он говорит правду.

Это что, Зэй?

За спиной Зевса стоит размытая фигура. Я пытаюсь сфокусироваться на ней и на секунду вижу ее очень отчетливо. Зэй держит на цепи Фонарь Диогена – дар Дэ, и Дэ стоит за его плечом.

Фонарь светится.

Я хочу быть в ужасе от того, что Зевс это сделал. В отвращении. Но я слишком оцепенела. Я уже почти мертва. Лежу в луже собственной крови.

Затем знакомый ужасающий хор разрывает ночь; он даже громче, чем шум, исходивший от сражавшихся чудовищ. В вихре перьев и ярости появляются даймоны. Аид отступает, а они подхватывают Зевса под руки и уносят разъяренного бога в небо. Он пинается и кричит, пока они утаскивают его.

– Нет! – орет он. – Аид тоже сжульничал. Он знал про сирен. Ему вообще не надо было давать права играть.

Они игнорируют его, поднимаясь все выше и выше. Последнее, что я слышу, – отчаянный вопль Зевса:

– Он станет смертью для нас всех!

А потом Аид вдруг оказывается рядом со мной.

Он со мной.

Его лицо в нескольких сантиметрах от моего, черты лица плывут, но узнаются безошибочно.

– Лайра.

Я умудряюсь частично приподнять тяжеленные веки.

– Ты… опоздал.

– Мне так жаль. Брат запер меня и даймонов в тюрьме.

Кажется, мы слишком часто этим занимаемся: я умираю, а он в панике пытается меня залатать. Быть смертной – полный отстой. Я издаю стон, мои глаза закрываются, когда он отводит мою руку от живота.

– Гребаные преисподние…

Что ж, плохо. Я и так предполагала, что умираю, но теперь знаю наверняка.

Он берет мое лицо в ладони.

– Останься со мной.

Я фокусирую взгляд, стараясь сосредоточиться на нем и только на нем; слабость, боль, все остальное отступают.

Только он.

– Ты заставил меня… не любить тебя… нарочно… – Я кашляю. Слишком много слов, и мое тело не хочет позволять мне их говорить.

– Да, – отвечает он голосом, в котором звучит боль. – Откуда ты знаешь?

Я хочу потянуться, коснуться его лица, но не могу.

– Сирены, – говорю я. Мне надо объяснить больше, но на это уйдет слишком много усилий. У нас осталось мало времени.

– Ты сможешь… сохранить трон… даже если… я умру?

– Нет.

Вот отстой.

– Ты найдешь… другой… способ.

– Лайра… – Глубокий рокот голоса Аида ломается на моем имени.

Я ловлю его прерывистое дыхание скорее через руку на моем лице, чем через звук.

– Только не так, – говорит он. – Только…

Его лицо появляется и исчезает, угол взгляда меняется: я не могу держать голову.

– Навести меня… в… Элизии.

– Твою мать. – Его трясет так сильно, что я это ощущаю.

Я вспоминаю о видении Римы.

– Не… – Я уже еле выговариваю слова. Они ужасно невнятны, и я надеюсь, он сможет меня понять. – Не… сожги… дотла… этот… мир…

И забытье погребает меня.

Теперь меня ждет Нижний мир.

110

А потом…

Свет пронзает мое сознание, пробуждая меня из небытия.

Я чувствую, как хмурюсь на него. Говорят, в конце это обычное дело, каким бы богам ты ни поклонялся.

Сперва этот свет лишь точка вдали, потом ближе. Но не туннель, по которому мне надо идти. Этот свет идет ко мне. Он растет и растет, пока не омывает меня и все вокруг меня не начинает сиять. Он раздвигает тьму, как будто вытаскивает меня из нее, а потом… касается меня.

Тепло.

Роскошное, идеальное, успокаивающее тепло. Оно везде внутри меня, во всех частях меня – и все же не мое.

Тепло превращается… в жар. Не сжигающий. Не невыносимый.

Он просто везде.

Я все еще ничего не вижу, кроме света.

А потом… биение силы.

Меня бьет так сильно, как будто разрядом тока.

Неужели Зевс снова ударил меня молнией? Вот козел. Разве он не знает, что я уже мертва?

Еще один разряд. И где-то вдали слышен голос. Слабо.

Что он говорит?

Еще один разряд. На этот раз дополнительное шипение наполняет меня страхом. Эта эмоция столь сильна, что мне хочется бежать и прятаться.

Мой страх? Чего я боюсь?

Еще один разряд. Потом отчаяние.

– Давай, Лайра!

Аид. Это Аид.

– Вернись ко мне, звезда моя.

Еще один разряд, и безысходность вползает в эмоции, долбящие по мне.

Именно тогда я рывком и со свистом прихожу в себя. В свое тело. Но все же – нет. Потому что я не чувствую ни боли, ни слабости, только совершенно необходимую, невероятную, пульсирующую… жизнь.

Жизнь!

Еще один разряд – этот затоплен внезапной, обжигающей надеждой, – и я понимаю, что чувствую… его. Его эмоции.

– Вот так, – шепчет Аид, как будто больше не может заставить голос себе подчиняться. – Вот так. Ты сможешь. Останься со мной.

Всегда. Я хочу оставаться с ним всегда.

– Открой глаза, Лайра.

И я открываю.

Никакого трепетания ресницами. Никаких усилий. Я просто их открываю.

И понимаю, что мы все еще в пустыне. Я подвешена в воздухе над землей вертикально, и Аид стоит подо мной и смотрит вверх. За ним стоят поборники и благоговейно смотрят на все это.

А свет… свет исходит из меня. Это и есть я.

Аид улыбается, показывая ямочки, лицо его залито слезами, и все эмоции, что он скрывал от меня, сдерживал передо мной, упорно отказывался показывать мне раньше, – они все в его глазах, в этой улыбке, что предназначена лишь мне одной.

– Поверить не могу, что это, мать его, сработало, – говорит он.

В моей груди взрывается раскаленное добела счастье. Свет втягивается внутрь, как будто мое тело поглощает его, впитывает, становится им. И когда он исчезает, я медленно опускаюсь на землю, пока ступни не касаются спеченной земли.

Потом свет уходит совсем, а мы стоим, уставившись друг на друга.

– Аид?

Его улыбка превращается в серьезное выражение, когда он изучает мое лицо, а потом преодолевает расстояние между нами и обхватывает меня руками так крепко, что мне трудно дышать.

Да и плевать.

Мне плевать, потому что он дрожит, он настоящий и обнимает меня.

– Я не мог тебя потерять, – говорит он ломким голосом.

– Что произошло? – шепчу я ему в грудь. – Я умерла. Я знаю, что умерла. – Но прежде чем Аид отвечает, я закрываю глаза с ужасным пониманием, стискивая руки вокруг него. – Скажи мне, что ты не…

– Если ты про то, не отдал ли я тебе свою корону, то забирать ее назад уже слишком поздно.

Я ахаю:

– О боги… – Он отдал мне то, что значит для него больше всего на свете, что делает его тем, кто он есть? Я умерла. Он не будет коронован как царь богов. Он отдал все. Ради меня. – Почему?

– Я не мог тебя потерять. – Аид пожимает плечами, как будто это какая-то ерунда. – На самом деле я не был уверен, что это сработает.

Я таращусь в глаза, в которых нет никаких сомнений.

– Я теперь… царица Нижнего мира?

– Да.

Твою мать. Твою мать. Твою…

– Чтоб меня, – шепчу я. – Я богиня?

На щеках опять мелькают ямочки.

– И это тоже.

– Богиня чего?

Аид издает смешок.

– Вероятно, любопытства и неприятностей, – кажется, бормочет он. А громче говорит: – На проявление этого уйдет время.

Я смутно понимаю, что я в объятьях Аида, окруженная другими богами, богинями и их поборниками. Я кидаю взгляд на моих друзей: они улыбаются мне сквозь слезы.

Я поворачиваюсь к Аиду и качаю головой:

– Поверить не могу, что ты это сделал…

Он накрывает ладонью мой загривок, притягивая ближе.

Я вцепляюсь ему в рубашку, зарываюсь лицом в грудь, вдыхаю аромат горького шоколада.

– Почему? Почему ты отдал все это ради меня?

– Знаешь, что я вижу в Элизии? – Он водит подушечкой большого пальца по моей скуле ритмичными кругами.

– Что?

– Нас вдвоем, там. И тебя как мою царицу. Я видел это уже очень, очень давно. – Он тяжело сглатывает. – Я просто считал это чем-то, что получу когда-нибудь в посмертии. Но теперь, когда ты здесь, со мной, я не буду ждать так долго. Быть царем Нижнего мира без тебя рядом – это вечность моей личной преисподней.

Я чувствую, как Аид вздрагивает, уже ничего не сдерживая.

Он поднимает голову, запуская руки мне в волосы, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Будь там царицей. Держи меня рядом с собой.

Пусть даже я не могу отменить то, кем он меня сделал, он все еще дает мне выбор.

Так вот на что это похоже. Быть любимой. Быть желанной.

Когда у тебя кто-то есть.

Я всегда гадала. Всегда мечтала о том, что когда-нибудь… Но никогда по-настоящему не верила. Даже в ту ночь, что мы разделили.

Я не могу сдержать улыбку, которая хочет вырваться из меня.

– Никаких больше игр?

Я знаю, Аид понимает, о чем я спрашиваю, когда его ртутные глаза вспыхивают серебром.

– Только приятные.

111

Создание владык и богов

Меня много как называли за двадцать три года жизни в этом мире: преступницей, мошенницей, сукой, нелюбимой, проклятой, поборницей, но это все лишь то, что со мной происходило. Не то, кто я по сути. Особенно сейчас.

Меня можно называть по-новому.

И намного лучше: подруга, богиня, выжившая, возлюбленная…

Выяснилось, что, сделав меня богиней, Аид снял с меня проклятье, хотя он утверждает, что сделал это одним своим обаянием.

– Это какая-то чушь, – бормочу я ему уголком губ.

– Согласен, звезда моя. – Он поднимает наши сцепленные руки и целует мне костяшки пальцев, а потом с улыбкой поднимает голову.

И я слегка таю.

Он был таким милым все те дни после Тигля, когда мы скрывались в Нижнем мире, наслаждаясь новой жизнью, которую мы начали строить вместе. Даже Харону и Церберу – Стикс прекрасно исцелил нашего пса – редко позволялось нас посещать, и только с условием не говорить нам, что происходит в других местах. Скоро мы и так столкнемся с реальностью. В перерывах между… другими вещами… Аид учил меня, как править Нижним миром. Это непросто.

Но мне кажется, что оно того стоило.

– Смирись с церемонией, – говорит он мне, когда мы идем по длинному коридору в здании на Олимпе, где я раньше не бывала. – Они будут злорадствовать, что мы проиграли. Но я так не думаю, что и продемонстрирую, когда мы снова вернемся домой.

Обжигающее шипение его эмоций – то, что пока не ушло, – проносится по моей крови. Желание. Но и чудесное удовлетворение, от которого мне кружит голову. Харон говорит, что Аид до отвратительного счастливый.

И это несмотря на наше волнение из-за отсутствия решения, как помочь Персефоне и Буну. Она все еще в Тартаре. А Бун… что ж, Аид больше не может пожертвовать короной, чтобы сделать его богом. Мы даже не уверены, кто победил в Тигле, поскольку финишная черта исчезла, когда я ее пересекла. Скорее всего, Диего, поскольку у него было больше всего побед до того.

В дни после завершающего Подвига мы с Аидом много говорили. Мы и сейчас говорим. Обо всем.

И мы все разобрали в деталях. Мы решили, что если победит Диего, то надо будет поговорить с Деметрой: мы поможем ей достать Персефону из Тартара. Хотя второе, о чем мне еще не рассказал Аид, – подробности, что царь богов должен для этого сделать. Зевс что-то говорил о каком-то ящике.

А вот узнала я о том, как Аид выяснил, что в Подвигах будут участвовать сирены. Когда я спросила, выражение его лица сделалось чуть шаловливым, смешливым… И таким, словно он что-то знает.

– У меня есть внутренний источник информации, – сказал он. – Та, кто умеет видеть будущее.

Я подняла брови:

– Оракул?

Оракулы не рождались много веков.

Он покачал головой:

– Скоро я тебе расскажу. Просто знай, что эта личность может видеть много вариантов будущего. От нее я узнал про сирен. И она мне велела разбить тебе сердце, когда было нужно.

– Уверена, мне не понравится этот источник, – мрачно пробормотала я.

Он только рассмеялся.

– Это она сказала мне сделать тебя моей поборницей. И причина того, что я верил: ты останешься невредима, потому что она сказала, что я буду царем богов. А значит, ты должна была победить.

– И ты ей поверил? – Я скрестила руки на груди и сердито уставилась на него. – Но ты не царь. Не уверена, что этому источнику можно доверять.

Аид пожал плечами, беспечный, хотя я ожидала, что он будет подозрителен или зол.

– Я же говорил. Она видит много вариантов будущего. – Потом он притянул меня к себе, крепко обнял и уложил подбородок мне на макушку. – Главное, у меня есть ты, а с остальным разберемся.

Теперь все, что нам осталось, – пережить церемонию коронации победившего бога или богини, а потом разработать план, как помочь нашим друзьям. Главное, чтобы правителем не стал гребаный Зевс. По сути, я не знаю, что устроит Аид, если тот вообще там будет. Он впадает в тлеющее молчание каждый раз, когда я упоминаю его брата.

С возгласом раздражения я одергиваю платье, в которое меня практически вшили, на что я уже жаловалась.

Аид снова одет в черное – в основном для того, чтобы послушать, каким образом я буду над ним стебаться. Современный костюм – под мое платье. Две бабочки лицом друг к другу – их крылья образуют бабочку побольше – вышиты над его сердцем, прямо в центре черной звезды.

Его символ для нас двоих.

В то же время я затянута в полупрозрачное платье уникального, сияюще-синего цвета Нижнего мира. Типа современное прочтение Древней Греции: оно обтягивающее, лямка только через одно плечо, а юбка с длинными разрезами до самых бедер разделяется вставками. Материал полупрозрачный, и из-за оттенка нижней юбки, так похожего на цвет моей кожи, кажется, будто под ним я обнажена. Бабочки из многоцветных переливающихся нитей вышиты вдоль всех краев. На талии у меня золотая лента, еще две на запястьях, и золотая же горжетка, а значит, надо держать подбородок повыше, а то она колется, что только добавляет мне раздражения.

Платье мне сделала Афродита. Только поэтому я с ним смирилась.

– Иди внутрь, – говорит Аид. – Нике проведет тебя к месту, я буду там через несколько минут.

– Что? – Очень глупо не хотеть, чтобы он оставлял меня одну? Мое сердце немного сжимается. Видимо, я все еще травмирована всем, что случилось.

Он проводит пальцем по моей щеке, и я вздрагиваю в ответ.

– Я буду рядом, звезда моя. Обещаю.

Когда я киваю, он прижимается в поцелуе к моим губам, потом проводит меня через двойные двери, закрывая их за мной. Я замираю, оказавшись внутри, поскольку обнаруживаю остальных поборников в большой комнате без окон.

Зэй видит меня первым и застывает, на его лице медленно появляется улыбка.

– Лайра! – Триника раньше всех пролетает через комнату, чтобы заключить меня в крепкие объятья. – О боги, – говорит она. – Мы не знали, что с тобой случилось.

К тому моменту, как она отпускает меня, остальные уже добрались до нас, и меня начинают со смехом передавать из объятий в объятья.

Когда мы наконец заканчиваем с обнимашками, я немного прихожу в себя. Я уже много дней хотела им рассказать.

– Вы должны знать, что я видела остальных: Исабель, Майке, Нив и Декса. Они все сейчас в Элизии. – Я дотягиваюсь и сжимаю Дэ руку. – И твоя бабушка тоже. Она просила передать тебе, чтобы ты позаботился о сестрах, и… – Я повторяю корейские слова, которым она меня научила, в надежде, что произношу правильно.

Его глаза слегка стекленеют.

– Это значит, что моя семья – это моя сила и моя слабость, – шепчет он. – Она говорила мне это, когда сестры меня доставали. – Затем он слегка кланяется мне: – Спасибо.

– Ты серьезно богиня, Лайра? – спрашивает Амир.

Восемь пар глаз смотрят на меня.

– Да.

– Чего именно? – спрашивает Зэй.

Я смеюсь.

– Мы всё еще не знаем. Будем выяснять.

– Ну, не жди, что я буду тебе молиться, – с ухмылкой говорит Зэй. И я снова смеюсь.

Никогда не думала, что у меня это будет. Смех с друзьями. Это ощущается… потрясающе. Лучше, чем я представляла.

Жаль, что у нас не так много времени. Может быть, стоило собраться здесь раньше.

Следующие несколько минут мы наверстываем упущенное. Все поборники оставались на Олимпе. Судя по всему, боги днями спорили по поводу победителя, и поборники сами еще не уверены, кто это будет. Но, как и я, все они полагают, что это будет Диего. Меня тянет спросить Джеки, видела ли она ту странную сетчатую вуаль на лице Зевса благодаря ее способности видеть сквозь чары. Но сейчас не время разгадывать эту загадку.

– Поборники. – В комнату входят Зелес и Нике. – Вам пора присоединиться к своим покровителям.

Всех нас выводят через разные выходы. Я, как всегда, последняя, и я оказываюсь в маленькой комнате с Аидом. И там очень массивные двойные двери.

– Когда их откроют, – говорит Аид и берет меня под руку, – мы выйдем на сцену. Там будет помост. Зелес представит нас, и мы сядем.

– Хорошо.

Я слышу приветственные крики и приглушенный голос Зелеса из-за дверей. Довольно скоро появляется Нике и смотрит на меня, подняв брови. Это ее версия улыбки. Я улыбаюсь в ответ. Кажется, те несколько дней в тюрьме с даймонами подарили мне еще нескольких друзей.

Из-за дверей доносится слитный звук труб.

Нике широко распахивает двери.

Мы выходим навстречу реву толпы. Все олимпийские боги, полубоги и неубиваемые создания собрались в амфитеатре, вздымающемся в небо, как лестница в облака. Согласно инструкции, мы доходим до центра сцены. Но прежде чем мы поворачиваемся, чтобы занять места на помосте, раздается голос Зелеса:

– Прежде чем мы начнем, меня попросили огласить победителя Тигля в этом веке.

Я оглядываюсь через плечо и ищу лица друзей среди сидящих на помосте позади нас.

Зелес ждет, пока гул толпы утихнет.

– Победитель… Лайра Керес, единственная представительница добродетели Выживания в Тигле, поборница Аида, бога смерти!

Я оступаюсь, и только тот факт, что Аид стоит как каменный, зажав мою руку под локтем своей, не дает мне упасть плашмя.

Стоп.

Я выиграла Тигель?

Я с диким видом озираюсь.

Я выиграла.

– Охренеть, – слово вырывается само по себе.

Толпа на местах, уже потрясенно бормотавшая, издает смешки, но я не обращаю на них внимания. Я обращаю ошеломленный взгляд к Аиду.

Зелес возвышает свой голос над шумом толпы:

– Анонимное голосование даймонов показало, что Лайра еще была смертной, когда пересекла финишную черту, была убита тем, что не относилось к Подвигу, и, как победительнице испытания, ей было положено исцеление, вплоть до воскрешения ее из мертвых. С добавлением трех побед Зевса к ее победе в Подвиге Аполлона Лайра получила больше всех очков. Поздравляю!

– Как ты сказала, звезда моя, – бормочет Аид. Потом улыбка освещает его глаза и проявляет ямочки на щеках. – Охренеть.

Потом он шокирует даже меня, когда берет в ладони мое лицо и целует меня на глазах у всех.

Поднимает голову и смеется.

– И твоя добродетель не Выживание, звезда моя. Это Верность.

Аид снова целует меня, и зыбкие ахи толпы исчезают под ощущением его губ на моих.

Не быстрые и жесткие. Не мягкие и проворные. Он не торопится. Он целует меня снова и снова, пока я не вздыхаю под его касаниями, пока не забываю о существовании всего мира и не приникаю к нему. И он не останавливается. Пока его не начинает все устраивать.

К этому моменту я уже в его руках.

Аид замедляет наши поцелуи, покрывая мои губы все более и более мягкими ласками, пока наконец не поднимает неохотно голову, улыбаясь моим затуманенным глазам.

– Теперь мы сможем все исправить, – шепчет он.

Не надо убеждать других богов. Не нужно переговоров. Не нужно уверток или сделок.

Я моргаю.

– Бун? – Потом замираю. – Тебе пришлось бы отдать корону, чтобы сделать его богом, а больше у тебя не будет обеих корон.

Он чуть сощуривается, глядя на меня:

– Но как победительница Тигля ты получаешь награду. И ты можешь попросить сделать его богом.

Мое сердце ускоряется, потом чуть замедляется.

– Персефона?

Он качает головой:

– Даже твоей награде не достигнуть ее в Тартаре. Но теперь, когда я стану царем, у меня будет способ.

В моих жилах вскипает чистое счастье.

Все будет в порядке. Бун. Персефона. И если сделать по-моему – а я знаю, что он мне позволит, – мы сможем навсегда избавиться от этого долбаного Тигля.

Новый правитель – то, что нужно Олимпу.

Он помогает мне выпрямиться и, как будто не было того, за чем, затаив дыхание, следил весь бессмертный мир, берет меня за руку и ведет к месту перед пустым троном, где нас ждет Зелес.

Который едва ли ногой не притоптывает в нетерпении.

Я с каменным лицом смотрю мимо угрюмых олимпийских богов и богинь, разодетых в пух и прах и сидящих полукругом рядом с троном. Их поборники – мои друзья – сидят рядом с ними.

Они радуются за меня.

Но не боги, которые разом и злы, и – несмотря на то, что тщательно скрывают это, – жесть как напуганы таким поворотом событий. Думаю, единственное, что мешает им охренеть и начать новую войну прямо сейчас, – тот факт, что я царица Нижнего мира, так что Аид не получит оба титула.

Дальше идет куча пафоса, пышности и херни, через которые я заставляю себя пройти.

Я держу Аида за руку, пока Зелес надевает на меня корону поборника-победителя из золотых лавровых листьев. Не Зевс. Его здесь нет, хвала богам.

Видимо, сейчас выходит так, что я благодарю саму себя.

К этому я еще не скоро привыкну.

Аиду приходится отпустить меня, когда ему даруют власть над Олимпом. Все, что от него требуется, – это сесть на трон. Один за другим олимпийские боги и богини опускаются на колено, склоняя головы. И когда они это делают, от них к Аиду пролегает радуга.

– Ты тоже, юная богиня, – бормочет рядом со мной Зелес. – Признай его царем в сердце своем. Твоя магия сделает остальное.

И я тоже кланяюсь.

Когда радужный свет льется от меня, он ощущается как чистейшее тепло, обнимающее меня всю, и одновременно как будто частица меня отрывается от моего тела и летит по семи цветам к Аиду.

Это ощущается… правильным.

Даймоны следующие. А потом вся толпа бессмертных встает, опускается на одно колено и кланяется, и все небо наполняется радугами.

Наш свет бьет Аиду в грудь, втекает в него, пока он не начинает светиться до неземного ярко.

Когда радуги рассеиваются и все встают, сияние вокруг Аида гаснет, и у него на голове появляется корона.

Никаких золотых лавровых листьев.

Никакого золотого вообще.

На нем темная корона из черного золота, осколков обсидиана и дыма. Аид замечает, как я поджимаю губы, чтобы не разоржаться, и подмигивает. Потом дым обвивается вокруг моей головы, и я поднимаю руки, прикасаясь к острым шипам похожей короны.

Кажется, весь мир, затаив дыхание, наблюдает, как сила наполняет Аида, впитывается в его глаза, которые становятся темно-серыми вихрями.

– Моим первым действием как царя, – объявляет он голосом темным, как его корона, – будет выполнение обещания и дарование награды победительнице.

Он смотрит на меня, и я отчетливо произношу:

– Я прошу сделать Буна Рунара богом.

Аид щелкает пальцами.

На помосте появляется Бун. Он немного выцвел с нашей последней встречи. Моргает, потом озирается, явно смущенный, пока его взгляд не встречается с моим. Потом его глаза расширяются и губы растягиваются в наглой усмешке.

– Охренеть, как вовремя, – говорит он с эхом в голосе.

– В чем дело, Аид? – спрашивает Посейдон.

Прежде чем еще кто-то успевает хотя бы дернуться, Аид поднимает руки, и из него вырывается поток силы. Она не черная, как, я уверена, ожидает весь мир, а бриллиантово, сверкающе синяя – цвета реки Стикс.

Призрачная фигура Буна впитывает свет, потом он медленно становится из прозрачного матовым, а затем светящимся от невероятного здоровья. Внезапно луч того же самого синего света выстреливает от Буна прямо к Гермесу, который, как и другие боги, вскочил на ноги.

– Нет! – Гермес вскидывает руки, чтобы защититься от того, что грядет, но слишком поздно.

Бун уже забрал то, что хотел, и сияние вокруг него рассеивается, а нахальная ухмылка становится шире.

– Кажется, в город пришел новый бог воров, – говорит он.

Судя по тому, как Гермес смотрит на него, Буну лучше поберечь спину.

Бун больше не обращает на посланца богов ни малейшего внимания и поворачивается, чтобы поклониться мне. Мне, а не Аиду.

Я ухмыляюсь ему в ответ, прежде чем повернуться к Аиду, и моя улыбка сменяется на благодарную.

– Спасибо, – шепчу я.

Он никогда не признается вслух, но он знает, что Бун некогда значил для меня, и, учитывая снятое проклятье, знает, что теперь Бун способен полюбить меня в ответ. Сделать моего друга богом – самое бескорыстное, что мог сделать Аид.

– Что касается поборников, – объявляет он дальше, – я выполняю и обещанное вам.

Аид поворачивается к Зэю, выражение его лица смягчается.

– Сперва Зэй. За то, что ты выполнил самое большое желание Лайры – стал ее лучшим другом, ты можешь выбрать награду. И я клянусь рекой Стикс, тебе больше не причинят вреда, так что выбирай для себя. – Потом он кидает взгляд на отца Зэя, от которого того бросает в дрожь, и мое сердце разбухает.

Зэй выпрямляется и выдерживает взгляд Аида.

– Могу я взять время на размышление? Пока что я хочу остаться при Лайре, – он хитро улыбается мне, – и посмотреть, что она сделает с Нижним миром.

Аид прищуривается, но коротко кивает, затем поворачивается к остальным поборникам.

– Каждый поборник получит то же благословение, что и победительница Тигля: изобилие для ваших семей, равно как и для родных земель, – и по награде каждому. И те, кто здесь, и поборники в Нижнем мире.

Все мои друзья смотрят на Аида с отвисшими челюстями.

– Ты не можешь этого сделать, мать твою! – орет Посейдон, вскакивая на ноги.

Аид затыкает его одним взглядом. Ему даже не приходится ничего говорить, пока его брат не садится на место, явно потрясенный. Остальные боги и богини обмениваются обеспокоенными взглядами.

Потому что теперь они знают наверняка.

Аид собирается изменить все.

Им стоит бояться.

Он смотрит на меня, и только на меня, и в его улыбке расцветает все, чем должен быть бог смерти.

Я не могу удержаться от улыбки ему в ответ. Готовая ко всему, что будет дальше, пока я рядом с ним.

– Темные царь и царица, правящие Олимпом и Нижним миром рука об руку, – бормочет Афродита у нас за спинами со странным трепетом в голосе. – Это будет интересно.

Аид не обращает внимания на сестру, поворачивается к Зелесу и отдает приказ:

– Как правитель Олимпа и царь олимпийских богов я по праву требую ящик Пандоры.

Вокруг воцаряется хаос, когда внезапно у ног Аида появляется украшенная деревянная шкатулка.

Ящик, который, по слухам, способен выпустить все зло в мир смертных. Я сглатываю панику при виде единственной тайны, которую Аид умудрился сохранить от меня.

Он дарит мне наполненный виной взгляд.

– Прости, Лайра.

Эпилог. Даже боги ошибаются

Я стою на балконе пентхауса Аида и смотрю на мой ночной город. Огни Сан-Франциско сейчас еще прекраснее, ведь я вижу их другими глазами.

Все дело в перспективе.

Вдали над храмом Зевса вспыхивает молния, и я думаю о том, чтобы снести эту хрень и стать покровителем этого города, когда меня обнимают сильные руки. Аид утыкается лбом мне в затылок, и я слышу, как он вдыхает мой запах.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спрашивает он.

Прошел лишь день с тех пор, как его короновали. И теперь, после того как Аид много чего мне объяснял всю прошлую ночь и этот день, я знаю все. У нас есть важное дело. И только одна попытка.

Все сводится к спасению Персефоны.

Я уже знала, что она не умерла, что как-то оказалась заперта в Тартаре. Мы ее вытащим с помощью ящика Пандоры. Вот почему Аиду нужно было стать царем богов. Чтобы получить ящик в награду.

Ящик Пандоры – шкатулка, хранящая в себе нечто вроде банки, и Аид сказал, что когда-то она была очень большой, но ее уменьшили, чтобы было проще носить с собой, – очевидно, является черным входом в Тартар. Волшебный портал, который сработает для кого-то одного на вход или выход. Персефона каким-то образом уже знает, что нужно ждать с той стороны врат в назначенное время.

Но ящик Пандоры можно использовать только один раз. И это опасно.

Ящик Пандоры мог высвободить не все зло мира. Как бывает со многими мифами и легендами этого пантеона, смертные и это поняли неправильно. Он в силах выпустить нечто гораздо, гораздо хуже. Титанов.

Но Аид говорит, что другого пути нет. И я ему верю. С момента исчезновения Персефоны он перепробовал все, что было в его силах. И ему предсказали, что я могу победить в Тигле. Кстати говоря, личность его информатора до сих пор не ясна. Спрошу его, когда мы освободим Персефону.

Что, разумеется, мы и собираемся сделать.

После всего, что он заставил меня пережить, чтобы добыть этот клятый ящик, Аид предоставляет финальный выбор мне.

Я кладу свои руки на его и сжимаю, опираясь на него.

– Я уверена. Хватит спрашивать.

Он нетипично не уверен в себе с момента объяснения. Или, возможно, чувствует вину.

Он снова вздыхает:

– Тогда нам пора.

И в вихре дыма Аид переносит нас в Нижний мир. На это уходит три телепорта из-за стражей и глубины.

Как только мы прибываем, нас встречает ворчание Харона:

– Для протокола, Фи: мне это не нравится.

Он уже ждет нас у врат Тартара вместе с Деметрой, Буном и Цербером.

Аид хмурится:

– Для протокола ты более чем ясно выразился.

Я накрываю ладонью руку Харона.

– Если бы ты был там заперт, ты бы хотел, чтобы мы попробовали, – возражаю я.

Харон качает головой:

– Нет, если бы это было слишком опасно.

– Это и впрямь дурацкий гамбит, – медленно соглашается Деметра. – Но… моя дочь не заслужила находиться там… с ними.

Она прикусывает дрожащую губу, а в покрасневших глазах плещутся новые слезы. Вчера ночью я настояла, чтобы Аид рассказал ей, что на самом деле произошло с ее дочерью. Как мать Деметра имела право знать, участвовать в принятии решения, а теперь прийти и помочь.

– Мы уже это проходили, – говорит Аид. – Мы согласились.

Харон отводит взгляд, потом резко кивает. Пусть ему не нравится, но он все равно поддерживает лучшего друга.

Мы все делаем глупости для тех, кого любим. И иногда побеждаем. В любом случае мы должны попробовать.

Тигель научил меня этому.

В тяжелом молчании мы доходим до узкого моста, перекинутого через бездонную яму – ров вокруг Тартара. Аид уже предупредил циклопов и гекатонхейров, которые живут в бездне под нами, охраняя врата от внешнего проникновения с тех пор, как их выпустили из этой же тюрьмы. Они не будут нападать на нас сегодня.

Стоя перед огромными металлическими дверями, украшенными резным орнаментом, который напоминает мне о шипастых лозах, Аид делает глубокий вдох, а потом опускает шкатулку в скрытый замок той же формы и того же размера, видимый только тем семи богам и богиням, что создали врата Тартара. И перед тем как вдавить ее до конца, он замирает и поворачивает голову, встречая мой взгляд.

Аид изучает мое лицо, и – как будто он обнажил свою душу – внезапно я вижу наше будущее, полное безопасности, силы, доверия, любви, прямо перед собой: бери и пользуйся. Когда я улыбаюсь, чистое удовлетворение зажигается в расплавленном серебре его глаз.

Потом он поворачивается лицом к двери и вдавливает ящик Пандоры на место со щелчком, который ведет за собой лязганье смещающихся волшебных стражей.

Я не знаю, чего я ожидала.

Наверное, представляла, что Персефона просто появится перед нами. Или что титаны вырвутся наружу и начнут убивать направо-налево. Поэтому здесь и остальные. Подкрепление, если вдруг все пойдет не так.

Чего я не ожидала, так это того, что дверь в принципе откроется, но она открывается. Всего на щелочку.

Я точно не знаю, что Буну видно с его места, но он внезапно кричит: «Нет!» – и хватает меня за руку. В это мгновение мы все замираем. Не от испуга. Мы застываем, как будто само время остановилось.

И потом нас вместе с Буном засасывает внутрь, пронося мимо Аида, и дверь в темницу закрывается за нами со зловещим лязгом, за которым раздается ряд щелчков: стражи снова встают на места. Непоправимость последнего щелчка выдергивает меня из шока.

Или, может, время снова пошло?

Потому что я стою не с той стороны тюремной двери Тартара, пялясь в лицо мужчины, который настолько похож на Аида, только чуть постарше, что я ахаю. Это может быть только один титан. Худший вариант из возможных.

Кронос.

– Лайра! – крик настолько слабый, что я едва могу его разобрать.

Я круто разворачиваюсь, ладони ложатся на двери. «О боги. Аид».

У меня сжимается грудь, когда стук в дверь становится громче и громче, а крики все более лихорадочными, когда он пытается добраться до меня. И он доберется. Я это знаю.

Аид не остановится ни перед чем, чтобы спасти меня.

Я всхлипываю, когда меня одна за другой осеняют две мысли. Первая: он будет винить себя за это. Я нутром чую, душой знаю.

А вторая… Надо было внимательнее слушать пророчество Римы во время Тигля – то, что мы предотвратили, как я честно думала.

Видение Аида, сжигающего весь мир.

В какой же мы заднице.

Благодарности

Дорогой читатель!

Я надеюсь, тебе понравилась первая книга истории Лайры и Аида! Вот это была поездочка. Как только эти двое появились на странице вместе, слова из меня так и посыпались. Я обожаю писать про этих персонажей и этот мир и жду не дождусь, когда продолжу!

Я благодарю Бога каждый день своей жизни, что я осуществила мечту стать писательницей, и пытаюсь пропитывать каждый шаг этого путешествия благодарностью и радостью. И написание, и издание книги не случились бы без поддержки и помощи невероятных людей.

Моим чудесным читателям: спасибо вам от всей души за то, что пустились со мной в это путешествие, за вашу доброту, поддержку и за то, что вы в целом классные. Я люблю устанавливать связи, так что я надеюсь, что вы заглянете и скажете мне: «Приветик!» – в любой из моих соцсетей. А если выдастся свободная минутка, пожалуйста, можете оставить рецензию.

Моему агенту Эвану Маршаллу: спасибо тебе за веру в меня с самого начала!

Моему главреду и издательнице Лиз Пеллетье: твоя гениальность не знает границ. Я так благодарна за твою дружбу, наши многочасовые беседы и возможность работать вместе с тобой. Спасибо тебе большое за все!

Моей команде редакторов. Мэри, Ханна и Рэй, а также все, кто вычитывал, редактировал, корректировал, – и моя мама… Спасибо вам за то, что помогли сделать эту книгу как можно лучше.

Моей издательской семье в Red Tower / Entangled: работать с вами – это мечта, а ваша поддержка и дружба (и терпение) очень многое меняют. И с вами очень весело.

Моим издателям по всему миру, которые доставляют эту книгу еще большему количеству читателей: спасибо. Когда я увидела ваши отзывы на нее, я поняла, что моя мечта исполнилась.

Моим художникам, рисовавшим обложку и иллюстрации: Бри Арчер, Ай-Джей Андерсон и Элизабет Тернер Стоукс, вы каждый раз заставляете меня ахать от восхищения от вашей работы.

Моей художнице, оформлявшей форзац, Катерине Витковска: спасибо за то, что оживила Олимп настолько изысканно.

Трейси Вульф, Алисса Дэй и Дэвни Перри, спасибо, что с такой готовностью читали черновик и говорили такие милые слова.

Хэзер Хоуленд, это путешествие началось с тебя, и я узнала тысячу способов улучшить писательское мастерство, работая с тобой.

Моим помощницам Иззи, Пэм и Эми: спасибо, что не давали мне сорваться, а еще больше за вашу компанию.

Всем моим друзьям-авторам и писательскому сообществу: вы – моя обретенная семья.

Мишель, Николь, Кайт, Эйвери, Крисси, Кейт, Трэйси и Стеф, спасибо, что слушали, как я говорю об этой книге до потери пульса, за ваши советы, а особенно за вашу дружбу.

Моей команде партнеров по спринту, бета-ридерам, партнерам по критике, TXRW, писательской группе Кэти и потрясающим писателям-курортникам: ваши дискуссии, обратная связь, поддержка и дружба делают меня лучше как писателя и как человека.

Всем моим друзьям, близким и далеким: вы есть и всегда будете светом в моей жизни, и я надеюсь, что и я в вашей тоже.

Всем моим родным: спасибо за вашу любовь и за то, что научили меня смотреть на мир глазами любви, надежды, радости, веры, храбрости, сочувствия и приключения!

И наконец, моему мужу и детям: я люблю вас всем сердцем и душой.

Целую-обнимаю.

Эбигейл Оуэн

abigailowen.com

P. S. Ти-Бону, нашему меховому ребенку и моему другу по творчеству на почти всем пути издаваемого автора: ты глубоко проник в наши сердца своей безусловной любовью. Каждый день без тебя будет чуточку труднее. Жди нас на другой стороне радужного моста, песик.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Арт-директора Наталья Бебнева, Алена Десяткина

Иллюстрация на обложке tmeana

Иллюстрации на форзаце и нахзаце Алена Десяткина (alen.desy)

Оформление блока Tom Arrow

Корректоры Дарья Балтрушайтис, Дарья Ращупкина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Notes

1

Милая, дорогуша (нем.).

2

Проклятье! (нем.)

3

Дети (исп.).

4

Папа (исп.).

5

Большое спасибо (исп.).

6

Дядя (исп.).

7

Няня (хинди).

8

Племянник (исп.).

9

Дядя (исп.).

Content

Эбигейл Оуэн
Игры, в которые играют боги

Пролог

Часть 1. Тигель

Часть 2. Добродетель Смерти

Часть 3. Да начнутся игры

Часть 4. Держи врагов ближе

Часть 5. Доверие нужно заслужить

Часть 6. Чистая потеря

Часть 7. Моя единственная надежда

Часть 8. Трофеи

Эпилог. Даже боги ошибаются

Благодарности

Над книгой работали

Notes