Сельва Альмада

Не река

ПОСВЯЩАЕТСЯ СВЕРЧКУ, С БЛАГОДАРНОСТЬЮ ЗА ВСЕ ЭТИ ГОДЫ

Взгляни, друг, на россыпь казуарин[1] на берегу.

Они – уже вода.

АРНАЛЬДО КАЛЬВЕЙРА

NO ES UN RÍO

Selva Almada

© Selva Almada, 2020

© Дарья Синицына, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025

* * *

Энеро Рей крепко стоит у борта лодки, широко расставив ноги, – коренастый, чисто выбритый, пузатый, – вглядывается в речную гладь и не выпускает из рук револьвера. Тило, молодой паренек рядом с ним, выгибается назад, уперев рукоять удочки в бедро, крутит катушку, подтягивает леску: переливающуюся под слабеющим солнцем ниточку. Чернявый, которому, как и Энеро, за полтинник, стоит возле лодки, по яйца в реке, и тоже выгибается, раскрасневшись от зноя и усилий, удочка согнулась дугой, леска то отматывается, то заматывается. Колесико катушки вращается; дышит он, как астматик. Реку будто утюгом выгладили.

Подводите, подводите гада. Растрясите, растрясите. Чтоб отлепился-то, чтоб отлепился.

Прошло уже часа два или три, Энеро устал, ему поднадоело, и теперь он командует шепотом, будто молится.

Его мутит. Спекся от вина и жары. Поднимает голову. Красные глазки, глубоко утопленные в воспаленном лице, жжет, перед глазками все белеет, Энеро перестает понимать, где он, хочет сжать ладонями виски и случайно стреляет в воздух.

Тило, не отрываясь от своего дела, кривит рот и кричит.

Ты что творишь, горячечный?!

Энеро приходит в себя.

Ничего. Вы не отвлекайтесь. Подводите, подводите гада. Растрясите, растрясите. Чтоб отлепился-то, чтоб отлепился.

* * *

Пошел! Поднимается!

Энеро перегибается через борт. Вот он, идет. Огромное пятно под поверхностью реки. Прицеливается и стреляет. Один. Два. Три выстрела. Кровь толчками выплескивается вверх и размывается в воде. Энеро выпрямляется. Убирает револьвер. Засовывает за спину, под резинку от шортов.

Тило сверху, Чернявый снизу, берутся и подымают. Держат за серые оборки плоти. Швыряют в лодку.

Шпору снять!

Говорит Тило.

Берет тесак, отрубает шип, возвращает в реку.

Энеро умещает зад на скамеечке. По лицу у него течет пот, в голове гудит. Отпивает воды из бутылки. Вода теплая, все равно пьет долгими глотками, остатки выливает себе на макушку.

Забирается Чернявый. Скат занимает столько места, что ступить почти некуда. Килограмм девяносто, может, сто, прикидывает Чернявый.

Упертый, тварина старая!

Говорит Энеро, бьет себя по ляжке и смеется. Остальные тоже смеются.

Дал прикурить!

Говорит Чернявый.

Энеро берется за весла, выгребает на середину реки, потом сворачивает и идет вдоль берега туда, где они устроили лагерь.

* * *

На рассвете они выехали из поселка на пикапе Чернявого. Тило сидел посерединке и заваривал мате. Энеро выставил локоть в окошко. Чернявый за рулем.

Солнце медленно-медленно поднималось над асфальтом. С самого ранья сильно жарило.

Слушали радио. Энеро отлил на обочине. На заправке купили булочек и набрали кипятка для мате.

Они радовались, что едут втроем. Давно уже собирались. Несколько раз откладывали: то одно, то другое.

Чернявый купил лодку, хотел скорее обновить.

Пока плыли на ней до острова, вспомнили, как в первый раз привезли Тило – совсем малец был, только ходить научился, – попали в грозу, палатки унесло на хрен, и малого, чтоб не улетел, посадили под лодку, поставленную вверх дном между деревьев.

Влетело твоему старику знатно, когда вернулись.

Сказал Энеро.

Тило помнил эту историю наизусть – столько раз слышал. Эусебио привез Тило контрабандой, Диане Масьель ничего не сказал. Они разошлись, когда Тило только родился. Эусебио забирал его каждые выходные. И тут на тебе – она забыла положить Тило в рюкзак лекарство. Диана – к Эусебио, а там никого нет. Сосед говорит, уплыли на остров.

Буря еще эта, по всей округе прошлась. И по поселку тоже. Диана чуть не свихнулась, пока они вернулись.

Мы все огребли.

Сказал Энеро.

Диана Масьель всех троих охаяла и несколько недель не пускала их в дом, и Тило им не отдавала.

Причалив к лагерю, они вытаскивают ската из лодки и за отверстия позади глаз – брызгальца – подвешивают к ветке дерева. Три пулевых отверстия едва разглядишь на пятнистой шкуре. Если бы не светлые, розоватые краешки, сошли бы за узор.

Самое меньшее литруху заслужил.

Говорит о себе Энеро.

Он сидит на земле спиной к дереву и к скату. В голове гудеть перестало, зато в груди будто ком стоит.

Тило подходит к сумке-холодильнику, в которой плавают остатки ледышек, и достает пиво из воды. Открывает зажигалкой и протягивает Энеро Рею – тот заслужил право первого поцелуя с бутылкой. В рот, а точнее, по губам бежит одна пена, белой каймой ложится на чернющие усы. Все равно что вату глотать. Только потом начинает литься холодная, горькая жидкость.

Чернявый и Тило садятся рядом, в линию; литр переплывает из рук в руки.

Жалко, сфотографироваться не на что.

Говорит Чернявый.

Все трое оборачиваются и смотрят на ската.

Он похож на старое одеяло, развешенное в тени.

На середине второй бутылки подваливает гурьба мальцов, тощих и чернявых, как угри, одни глаза. Сгрудились перед скатом, пихаются локтями, толкаются.

Ты глянь, ты глянь, ты глянь. Ничо-о-о-се. Зверюга!

Самый боевитый подбирает палку и тычет в отверстия от пуль.

Вон пошли!

Говорит Энеро и резко встает, громадный, как медведь. И мелкие голодранцы порскают врассыпную, теряясь в зарослях.

Раз уж встал, сделал над собой усилие, Энеро идет окунуться. От воды в голове проясняется.

Плавает.

Ныряет.

Лежит на спине.

Солнце все ниже, реку рябит легкий ветерок.

Вдруг он слышит шум моторки и волн. Разворачивается и плывет к берегу. По вздыбленной воде летит лодка, распарывает ее, как ветхую тряпицу. За лодкой девушка в бикини несется на водных лыжах. Лодка резко поворачивает, девушка не удерживается, уходит под воду. Энеро видит, как она выныривает вдалеке, длинные волосы липнут к голове.

Он думает об Утопленнике.

Выходит.

Чернявый и Тило стоят на берегу, скрестив руки на груди, и следят за движениями моторки.

Вот малолетки, лишь бы шороху навести.

Говорит Чернявый.

Одно и то же, что ни выходные. Рыбу распугивают. Припугнуть бы их самих.

Все трое оборачиваются и сталкиваются с кучкой мужиков. Неслышно подошли. У народа на острове шаг легкий.

Здоро́во.

Говорит один из вновь прибывших.

Мальцы прибежали, рассказали, так мы тоже захотели поглядеть. Хороша рыбеха!

Все смотрят на ската. Подходят поближе, измерить.

Меня Агирре зовут, сообщает тот единственный, что разговаривает, и по очереди жмет им руки.

Энеро Рей, говорит Энеро и идет жать руки остальным. Чернявый и Тило за ним.

Крупный, да?

Говорит Энеро и похлопывает ската по спине, но тут же отдергивает руку, будто обжегся.

Агирре рассматривает отверстия вблизи и спрашивает.

Три раза? Три раза, что ли, стреляли? Одного хватает.

Энеро улыбается, открывая дырку на месте резца.

Во вкус вошел.

Поосторожнее… со вкусом-то надо.

Говорит Агирре.

Тило, налей мужикам винца.

Встревает Чернявый.

Тило отбегает к бережку, достает из прохладной воды большую оплетенную бутыль. Приносит и до краев наливает вином металлический стакан.

Протягивает Агирре, тот поднимает.

За ваше здоровье, говорит он, отпивает и передает Энеро. Задерживает взгляд на его левой руке, где не хватает пальца, но ничего не спрашивает.

Энеро замечает, но тоже молчит. Пусть гадает.

У нас тут было, Кристо вон, гораздо крупнее поймал, со значением замечает Агирре. Сколько просидел?

Да весь вечер, отвечает Кристо, смотря вбок.

А стрелял сколько?

Разок. Раза хватает.

Ну, наш-то товарищ меткостью не вышел.

Со смехом говорит Чернявый.

С телевидения приезжали, бросает тот, что поймал ската крупнее. В вечерних новостях показывали, говорит Агирре. В следующую субботу народу понаехало из Санта-Фе, из Параны. Думали, тут скаты сами в руки бросаются. Не так-то это просто. Вам удача привалила.

Сноровка, говорит Энеро. Еще сноровка нужна. На одной удаче далеко не уедешь.

Агирре достает кисет из кармана рубашки, расстегнутой на костлявом тулове, на раздутом от вина животе. В мгновение ока сворачивает самокрутку. Закуривает. Затягиваясь, отходит к берегу и долго смотрит на воду. Поворачивает голову и спрашивает.

А вы до какого числа к нам?

На два дня. Может, на три, говорит Чернявый. Хорошо у вас на острове.

Хорошо, что правда, то правда.

Говорит Агирре.

* * *

Чернявый заходит в лес. Футболка висит на плече, шаг широкий, но медленный. Кругом полумрак. Снаружи солнце, огненный шар, гаснет в реке. Тихонько шебаршат птицы, мелкие звери. Шелестит трава. В траве проскальзывают бразильские свинки, ласки, вискачи. Чернявый шагает осторожно, с уважением, будто ступает под своды церкви. Легкая поступь, как у оленя мазама. Все равно случайно давит тонкую, полную стручков веточку дерева курупи, и они лопаются с оглушительным треском. Звук сухих кожурок множится меж стволов ольхи и тимбо, подымается, выходит за плотный круг леса. Предупреждает о чужаке.

Этот человек не из леса – лес знает. Но впускает его. Пусть войдет и остается, пока не наберет дров. Потом лес сам выплюнет его с охапкой хвороста обратно на берег.

Глаза Чернявого привыкают к сумраку, и он различает вдалеке осиное гнездо на ветке, похожее на подвешенную за волосы голову.

Воздух дрожит от ос.

Он глубоко вдыхает, грудь полнится запахами цветов, меда, какого-то дохлого зверька. Все запахи сладкие.

По рассеянности попадает ногой в лужу, подняв тучу комаров. Они окружают его. Тоненько зудят у ушей. Кусают голую спину, руки, шею. Чернявый отмахивается футболкой и поскорее натягивает ее, пока не зажрали.

Уже ухожу, ухожу, дров только наберу и пойду.

Говорит он вслух.

Сгребает кучу тонких веток для костра. Бьется лбом о толстую, свисающую на паре волокон со ствола. Бросает ношу. Наваливается всем весом и окончательно отделяет толстую ветку от дерева. Древесина ломается с тем же звуком, что при ударе поразившей ствол молнии. Чернявый наклоняется. Собирает брошенное, сует под мышку. Другой рукой волочит тяжелую крупную корягу.

Выходит из леса. Небо оранжевое, воздух густой, душный. По спине пробегает холодок, волоски на заднице встают дыбом. Чернявый оборачивается, смотрит через плечо. Он мог бы поклясться, что лес у него за спиной закрылся, как дверь.

* * *

Тило сидит на корточках и распутывает леску. Длинные тонкие пальцы пляшут в воздухе. В зубах сигарета, один глаз закрыт, чтобы дым не попадал. Энеро смотрит на него. Сидит на земле, скрестив ноги, как индеец, и смотрит. Если б не знал, что это Тило, решил бы – Эусебио вернулся. Если б не видел собственного выпяченного пуза, пухлых рук, обрубка пальца, седой поросли на груди, решил бы, что перед ним Эусебио, живой, не умерший. Что они втроем снова рыбачат, как обычно.

Он вспоминает, что в первое лето, когда они сдружились, ему начал сниться Утопленник.

Чернявого-то он знал всю жизнь, а вот Эусебио переехал в их квартал недавно. После июльских каникул пришел в их школу. У него в поселке недавно умерла бабушка, и семья унаследовала дом. А при жизни ее они вроде были в контрах, никогда не навещали. Соседям их приезд стал поперек горла. Поговаривали, будто отец Эусебио сидел, и бабка ему этого не простила. Еще говорили, мать Эусебио принимает у себя мужчин, мол, это у нее работа такая.

Они трое собирались с самого утра, чаще всего у Энеро, который был единственным ребенком у своей матери. Выпивали по кружке молока, и только их и видали, иногда до самой ночи где-то шлялись. Почти каждый день ходили на дамбу. Любили валяться под деревьями на берегу, намотав леску на пальцы ног и поджидая поклевки. Болтали, читали комиксы, листали журналы с голыми женщинами и полицейскими историями – журналы приносил из дома Эусебио.

Им было по одиннадцать лет.

В то утро он рассказал им свой сон, но умолчал, что кричал от страха и намочил постель. Лицо Утопленника льнуло к его лицу: рыхлая серая плоть, изъеденные рыбами щеки, а за ними ряд зубов. Он схватил Утопленника за космы, пытаясь вырваться, и в ладонях у него осталась прядь.

Чернявый посмеялся.

Вот бредятина.

Сказал он.

А Эусебио, наоборот, заинтересовался.

А кто это был?

Спросил он.

Кто был кто? – не понял Энеро.

Да утопленник-то.

Он же сказал – он раскис уже весь! Кто угодно мог быть!

Встрял Чернявый.

Энеро кивнул, как бы соглашаясь, что это очевидно. Эусебио нахмурился и пожал плечами. Тут леска на его большом пальце дернулась, все трое, сдвинув головы, уставились в мутную воду, и до конца дня забыли про сон.

Энеро шевелит обрубком: розовый кончик покрыт какой-то новорожденной кожей, которая никогда не обветривается. Она тоньше, чем на остальной руке. Черенок.

Палец покинул его почти сразу следом за Эусебио. Несколько недель спустя после того, как он похоронил друга, товарища, брата. Как будто часть его самого, настоящая, конкретная, тоже должна была непременно умереть.

Палец.

Всего ничего.

Милостыня.

Ему тогда, во время сиесты, вступило в голову почистить табельное, а чуть раньше он вином накачался. Пьяный был, да и на капрала новенького злость не прошла – тот отказался подбросить его до дома на патрульной машине.

Как бишь его звали?

Это вам не маршрутка, сказал, паскуда.

Как его звали-то?

Надолго в поселке не задержался. Быстро повысили. Попросил перевода. Жена так даже и не приезжала.

Как его звали?

Упал как подкошенный на кирпичный пол под навесом. До того – запах пороха, головокружение, все поплыло. После – зеленые мухи, что-то липкое между пальцами, четырьмя оставшимися. А во время – не знает, не помнит. Потом голос матери из комнаты.

Тоньо. Тоньо, иди сюда, я тебе сказала. Не заставляй себя упрашивать, а то не дам ничего.

Голос слабый, приторный. Дерзкий смешок.

Он так и не узнал, что это за Тоньо. Вставлял он матери до отца, после или вместо. Для Делии в последние годы перед тем, как она угасла, сам Энеро был уже не сын, а то одно, то другое из брошенных со смехом имен: любовники, женихи, симпатии или чистые фантазии.

* * *

Чернявый выходит из леса и останавливается перевести дух. Они сидят на равном расстоянии от него. Тило – такой же пацан, какими когда-то были они. Энеро – такой же мужик, как он сам, тоже стареющий.

В какую минуту они перестали быть такими, а стали такими?

Он смотрит на берег. Стаи комаров дрожат над водой, как миражи. В последнем свете сумерек десятками кружат у склоненной головы Тило, занятого своими мыслями. И на Энеро тоже полно комаров. Вся спина от них черная. Тот поднимает сильные руки и медленно машет, как лопастями вентилятора, отгоняет кровососов, не проливая ни капли крови. Что-то в этом движении трогает Чернявого. Как и вид двух друзей, пацаненка и мужика. Огонь заката нежностью разливается в груди.

* * *

Чернявый не помнит, когда Энеро во второй раз приснился Утопленник. Он не слышал рассказа – сестры как раз увели его стричься. Они пили терере[2] во дворике под навесом. С обочины его звали две из пяти сестер, такие же длинноволосые, долговязые и тощие, как другие три. Вылитые цапли. И голоса тоже у всех одинаковые, даже он сам не различал.

Чернявенький. Чернявенький. Чернявенький.

Вопили, пока не вышла Делия и не навела порядок.

Иди уже, вон, зовут тебя, сериала спокойно посмотреть не даете.

Чернявый Делию слушался. Кроме нее и сестер, никого, похожего на мать, у него не было. Его-то мать умерла родами. Отец, объездчик лошадей, вечно дома не бывал. Одни сестры – и он при них, как пупс.

И только когда он ушел, а Делия докурила, отшвырнула окурок в цветы и скрылась в доме, Энеро сказал Эусебио, что Утопленник появился снова.

Энеро купался в ручье и вдруг почувствовал, как что-то тянет его в глубину. Он замолотил руками, стараясь вынырнуть, но оно, будто козья жимолость, ползло вверх по его ногам и было сильнее его.

Он открыл глаза в мутной воде и увидел того, что держал его, тянул за ноги, увлекал на дно. Стал ожесточенно вырываться. Утопленник все обволакивал его своей дряблой кожей, смыкался вокруг него, как лепестки цветка.

Энеро проснулся весь мокрый от пота, как будто и в самом деле побывал в ручье из кошмара. В этот раз он не звал маму и не обмочился. Долго сидел и мелко дышал, а потом свернулся клубочком, лицом к стене.

Эусебио налил себе остатки терере, в термосе звякнули ледышки.

Это, наверное, знак.

Сказал он.

Какой еще знак.

Сказал Энеро.

Эусебио взглянул на него и на секунду задумался.

Надо нам к крестному моему сходить. Он в таких вещах разбирается.

Сказал он.

* * *

Дрова горят, становятся углями.

Когда углей набирается, Чернявый рассыпает их под решеткой. Сверху укладывает мясо. И колбаски.

Энеро и Тило играют в карты. Игра детская, называется «грязная жопка». Если «грязная жопка» достается Энеро, Тило радуется и потешается над ним, все равно как маленький. Энеро тоже посмеивается и качает головой.

Ничо, ничо. Скоро и твоя жопка в траве изваляется.

Чернявый закуривает и уходит к берегу.

* * *

К крестному Эусебио они отправились втроем. Чернявый и Энеро на великах, а Эусебио они везли по очереди. Ехать было далеко, до другого конца поселка, в квартал беднее, чем их родной, откуда они почти никогда не выходили. Улицы без асфальта, стоялая вода в канавах, в теньке костлявые собаки валяются. Слегка боязно было бродить в самый полдень, когда лавки закрываются и народ расходится на сиесту. Снаружи ни души, на жаре-то.

Рядом с домишком крестного, под хлипким брезентовым навесом кучковались люди. Все больше женщины, и все больше с мальцами, обмахивались страницами, выдранными из журналов.

Это клиенты.

Сказал Эусебио.

Крестный был знахарь, и звали его Гутьеррес.

Обождите тут пока.

Сказал он и зашел за угол дома.

Очередь проводила его взглядом и уставилась на них. На всякий случай они устроились подальше, под деревом, прислонили велики к стволу. Чернявый нервничал: его сестры были евангелички и считали, что все, что не от Бога, – то от дьявола. Вот хотя бы знахарство. Прознай они, где он шляется, задали бы ему. Энеро тоже было неспокойно. Делия не разбирала, что от Бога, а что от дьявола, – она все это считала суевериями для тупоголовых. Может, и права была, да только Энеро иногда просил о чем-нибудь Иисуса, и оно сбывалось. Вот и думай.

Подошли два пацаненка, один попросил велики.

Покататься.

Сказал.

Энеро не дал.

Пацан что-то зашептал на ухо другому, и оба заржали. Потом харкнул на землю, развернулся и ушел обратно к взрослым.

* * *

Мясо нагревается и начинает пахнуть. От жира с колбасок угли шипят. Чернявый возвращается и садится у решетки. Следит. Делает глоток вина.

В отсвете костра он видит ската и удивляется, как будто не ожидал обнаружить на дереве, куда они его подвесили несколько часов назад. Посмеивается. А куда бы ему деваться? Снова окидывает его взглядом. Встает и подходит к дереву. Изучает ската. Дотрагивается. Шкура сухая и натянутая. Мясо прохладное. Чернявый принюхивается. Пахнет глиной. Рекой. Закрывает глаза и раздувает ноздри. За этими запахами чувствуется еще один душок, и Чернявому он не нравится.

Он отшатывается, делает шаг назад и снова придирчиво осматривает ската. Качает головой. Что им делать с этакой громадиной? Если оставить висеть, он от росы вздуется, и к полудню у них будет без малого центнер тухлятины на веревочке.

Энеро оглушительно хохочет.

Ну, что я говорил, малявка? А ты думал – в сказку попал? Недаром я Рей – король! Понял?

Тило смеется тише, как отец.

Ага, король. Король грязножопый!

Эй.

Говорит Чернявый.

Эй.

Повторяет он.

Друзья оборачиваются, все еще улыбаясь.

Чернявый указывает на ската, тычет пальцем в пятнистую шкуру, словно в карту.

Что делать-то будем?

Спрашивает он.

* * *

Ждать пришлось несколько часов. Тот факт, что Эусебио приходился знахарю крестником, не давал им никаких преимуществ. Эусебио пару раз наведывался в дом, принес от крестной бутербродов с колбасой и прохладной колодезной воды. Энеро вздремнул. Чернявому приспичило по-большому, пришлось бежать в кусты. Наконец, когда очередь почти иссякла, Эусебио в очередной раз вернулся из дома и велел поторапливаться: крестный их сейчас примет.

Они вошли в комнатушку, пропахшую горячим воском. Повсюду горели красные свечи. Посередине стоял стол, и за ним в кресле с широкими подлокотниками сидел высокий худой человек. Это и был Гутьеррес. Он закинул ногу на ногу, как женщина, и курил, зажав сигарету длинными и тощими, как и всё в нем, пальцами. Ногти тоже были длинные. Гутьеррес указал на пустой стул перед столом. Энеро подошел поближе, а Чернявый остался у двери.

Ты, значит, Энеро.

Сказал знахарь.

Энеро кивнул.

Утопленник, говоришь, снится.

Энеро глянул на Эусебио, и тот ответил за него.

Уж два раза как снился, крестный.

Сказал он.

Ты садись, садись.

Сказал Гутьеррес.

Энеро повиновался. Гутьеррес вдавил окурок в пепельницу и положил руки на стол. Пошевелил пальцами, давая понять, чтобы Энеро тоже протянул руки. Взял их в свои и закрыл глаза. Слегка подтянул Энеро к себе. Тот почувствовал запах перегара. Гутьеррес замер на несколько секунд, а потом вдруг бросил его руки, будто обжегся. Откинулся на спинку кресла и снова закурил. На сигарете образовался длинный изогнутый столбик пепла и от легкого движения обрушился.

Иногда сны – это эхо будущего.

Сказал Гутьеррес.

Он тебе всегда будет сниться, так что лучше привыкай.

У Энеро в животе похолодело. Затошнило.

Знахарь шевельнул подбородком, и Эусебио быстренько подхватил Энеро под руку. Чернявый тут же открыл дверь. Гутьеррес свистом позвал его.

А у тебя, чернявенький, глисты, поэтому такой костлявый. По зубчику чеснока натощак неделю.

Чернявый стрельнул в него глазами и выскочил из комнаты. Эусебио и Энеро вышли следом.

* * *

Тило крутит ручку портативного приемника.

Белый шум. Помехи. Пастор-евангелист. Помехи. Лотерея. Реклама. Белый шум. Что-то такое тропическое.

Во, оставь. Оставь.

Говорит Энеро и протягивает руку, как бы останавливая Тило. Кисть этой руки мягко покачивается, голова тоже покачивается, на лице улыбка. Лицо от улыбки по-настоящему озаряется. Энеро маневрирует телом, подымает его с земли, ставит поудобнее на ноги, на босые ступни, пухлые, как пирожки. Другая рука толкает воздух от себя. Одна к себе, другая от себя. Одна к себе, другая от себя. Бедрами вперед-назад, вперед-назад, плавно, как маятник. Лицо уставлено в звездное небо. Широкая улыбка. Луна освещает дырку от резца. Тило тоже вскакивает. Подхватывает руку Энеро кончиками пальцев. Тощие ноги Тило, птичьи, цапельные, гнутся вперед-назад. Энеро кружит его, привлекает к себе, обнимает за талию. Бедра сближаются, подстраиваются под ритм друг друга. Вперед-назад. Теперь оба сомкнувшихся тела толкают воздух. К себе. От себя. Энеро запевает. Поднимает голову и запевает. Тило высвобождается из объятий и танцует рядом с Энеро, который поет поверх голоса, несущегося из приемника. Чернявый хлопает в такт. Во рту у него зажженная сигарета. Он затягивается и выпускает дым. Затягивается и выпускает. Без рук. Хлопает в ладоши.

Энеро подносит кулак ко рту. Изображает, будто поет в микрофон. Зажмуривается. Весь отдается музыке. Тило танцует. Теперь он выставляет ногу, вихляет ляжкой, медленно кружится. Руками почти не двигает. Энеро подходит туда, где сидит на земле и хлопает в ладоши Чернявый. Наклоняется так, что кулак оказывается между его ртом и ртом Чернявого. Тот начинает подпевать. Энеро выпрямляется, свободной рукой делает ему знак, чтобы выходил на сцену. Тило тоже увивается рядом, тянет его за руку, Чернявый встает.

Втроем они танцуют.

Тило нахально вытаскивает сигарету у Чернявого изо рта и затягивается.

* * *

Энеро Рей просыпается от того, что мочевой пузырь переполнен. Он лежит не в палатке, а прямо под деревьями, под звездным небом, на матрасе. Встает и подходит к берегу. Благословенная струя врывается в воду. Энеро поднимает голову, зевает во всю ширь. Звезд столько, что голова кружится. Луна, пока еще яркая, сияет посреди ночи.

Энеро закругляется, стряхивает, заправляет хозяйство в шорты. Снова зевает. На этот раз подблеивая. Подвывать сил не хватает.

Ты теперь не волчок, Энеро, ты теперь овечка.

* * *

Такое же лето, как сейчас. Только двадцать лет назад лето. Тот же остров, или соседний, или тот, что за соседним. В воспоминании остров всегда один, без названия и точных координат.

Остров.

Все трое уже мужчины. Не юнцы, как Тило. Взрослые мужики, к тридцатнику. Холостые. Жениться не собирались. Никто не собирался. По крайней мере, до того дня. Зачем? Им и друг друга хватало. А если не хватало, так у Энеро была мать, у Чернявого – сестры, которые его вырастили, а Эусебио могла достаться любая. Зачем связываться с одной, когда можно иметь сразу всех? Ну и вот, сидят, тридцатилетние, под солнцем на берегу. Аж мозги закипают.

С танцев вывалились только в семь утра, еще не протрезвели.

Чё, может, на рыбалку?

Ну можно.

Матрасы покидали Чернявому в пикап. Палатку не, на фига, жарко же, они молодые и крепкие, на фига палатку. Удочки и барахла всякого. Пенопластовый холодильничек. Две бутыли вина. Сковородку, жарить улов. Таблеток от головы, а то гудит.

Парадно-выходные шмотки оставили у Энеро в ванной, швырнули клубком на пол. Энеро раздал всем старые шорты и футболки. Мать налила себе мате, сполоснула рот первой порцией, а потом пошла за ними с термосом, заваривая по новой то одному, то другому, чтобы не уезжали вот так, когда в желудке одно вино плещется.

На выезде из поселка заправились и там же льда купили. У Чернявого от запаха бензина в животе все перевернулось. Он выскочил из машины, отбежал от колонки и блеванул в траву.

Заправщик посмеялся.

Бессонная ночка, значит. Вы на остров?

На остров, ага.

Ответил Энеро, сидевший за рулем. Эусебио храпел, закинув голову назад и разинув рот.

Клюет там?

Да говорят, клюет.

Сказал Энеро, пожимая плечами.

Может, и я тогда в воскресенье соберусь.

Вернулся Чернявый. Голова мокрая, с отросших волос капает.

Ты как?

Нормально.

Энеро выставил руку в окошко, и заправщик шлепнул по ней ладонью. Завелся. Тронулся. Резко тормознул.

Лед!

* * *

От речной прохлады взбодрились, пока лодочник перевозил их на ту сторону. Все молчали. Только старик говорил сам с собой. Они почти ничего не разбирали – то ли из-за его беззубости, то ли из-за привычки обращаться к одному себе.

В те годы Энеро постоянно снился Утопленник. Поэтому – а может, потому что никак не трезвел, – он пристально всматривался в бурую воду. Как будто ждал, что вот-вот мимо борта проплывет осклизлый череп. Полусгнившие пряди, как белые корни.

Каждый думал о своем. Скрипучий голос старика.

Скоро все трое, окунувшись и слегка посвежев, уже валялись на берегу, отсвечивали спинами, как рыбы, и жарились на солнце.

Клин клином вышибают.

Сказал Энеро и встал.

Откопал изо льда бутыль вина, откупорил, налил два металлических стакана и сунул бутыль обратно в гущу ледяных цилиндриков.

Стоя чокнулись.

У меня будет ребенок.

Сказал Эусебио.

Энеро расхохотался. Широко открыв рот, еще полный зубов. Чернявый нервно подхихикнул. Эусебио улыбнулся и посмотрел на него сверху вниз.

Я серьезно, придурок. Чего ржете?

У тебя, ребенок? От кого?

От Дианы, от кого еще.

Они переглянулись.

Чернявый обнял его.

Энеро сделал долгий глоток и похлопал Эусебио по спине. Получилось нечто среднее между поздравлением и соболезнованием.

Ребенок.

Пробормотал он.

Снова рассмеялся. На этот раз радостно. Поднял стакан. Полуденное солнце сверкнуло на металлическом боку. Подняли еще один тост за сына Эусебио.

Сына.

* * *

Двое остальных по-прежнему спят. Спина ската мерцает в лунном свете. Энеро принимает решение, берет нож, перерезает веревки, с усилием взваливает ската на плечо, поудобнее утрясает рыхлую студенистую тушу. Морщит нос. Несет уже будь здоров.

Бредет по воде до лодки. Заваливает ската внутрь. Тот снова распластывается, занимает почти все дно. Как бы не наступить на него. Энеро противно от мысли, что нога попадет в эту плоть. Приподымает одну сторону ската, сворачивает его пополам, освобождает себе место.

Выгребает на середину. Тяжелый, зараза.

* * *

Мать, та нет. В последние месяцы была легкая, как листик. Как связка сухой травы, обернутая в тряпицу ночнушки. Энеро смотрел на нее, крохотную, на кровати и удивлялся, что такой бугай, как он, мог получится из такого тельца.

Иногда он ей об этом говорил, и она посмеивалась.

Значит, ты у меня будешь за ребенка. Ты-то во мне не сидела, а я бы не отказался.

Скат, сваленный за борт, бесшумно уходит под воду. По воде пробегает рябь – и все. Ушел, откуда пришел.

Полегчавшая лодка качается плавно, как колыбель.

Кругом необъятная ночь.

Энеро шарит в кармане шортов, нащупывает почти скуренную пачку с зажигалкой внутри. Достает, запускает палец в поисках завалявшейся сигареты. Ага, осталась одна, у самой стенки. Закуривает. Затягивается. Смотрит на воду. Снова гладь.

Река под лодкой чернее, чем ночь.

* * *

Эусебио нашли водолазы. Река в тех местах была густая, как деготь. Под водой ни черта не видно. Ищут наощупь.

Чернявый вызывался.

Энеро вызывался.

Местные вызывались.

Но хрена там.

Только профессионалы.

Вы ж сами-то его не нашли.

Сказал староста.

Типа объяснил, но и упрек повесил в воздухе. Теперь пусть предоставят дело тем, кто знает и умеет, – вот что он хотел сказать.

Но не сказал.

И Энеро это взбесило.

Как будто он их обвиняет.

Да что он понимает, этот староста? Он же их не знал. Эусебио не знал. И Чернявого. Не знал, как они друг друга любили. Не знал, что, если один уйдет, двое других тоже неполными останутся.

Они не час и не два прождали на берегу. Курили. Зябко потирали плечи поверх рукавов. Погода стояла теплая. Но им казалось, что холодно.

Энеро с Чернявым внимательно следили, как работают водолазы. Одни сидят в лодках. Другие исчезают и снова появляются в чернильной воде. Густой, темной. Как чернила.

Водолазы в резиновых костюмах, в масках. Это те, которые ныряют. А другие, на лодке, держат веревку, на другом конце которой – ныряющие. У одного рация.

Те, что в резиновых костюмах, исчезают и появляются в воде. Густой, темной. Без перемен.

У Энеро будто ком.

Так и остался этот ком. Эта тоска. И сейчас берет, часто. Вот и пока он курит один.

Посреди реки.

Посреди ночи.

* * *

Не думали они больше повстречать Агирре. А вот поди ж ты, явился, утром, пока они пьют мате вокруг костра.

Вдруг он возникает из леса. Первым его замечает Тило, вздрагивает. Делает знак остальным. Чернявый и Энеро медленно поворачивают головы.

Два широких шага, и Агирре у костра. Стоит, руки в боки, изо рта свисает сигарета. Пепел на ней похож на гусеницу-мешочницу.

День добрый.

Говорит Чернявый.

Агирре смотрит на них, потом на дерево, где, он помнит, висел скат. Вчера еще.

На дерево.

На них.

На дерево.

И с ленцой отвечает.

Добрый.

Явно привычным движением перекатывает сигарету из угла в угол губ. Пепел падает. Частичка застревает на рубашке, встопорщенной пузом Агирре.

Тило заливает очередной мате кипятком и предлагает ему.

Агирре соглашается.

От мате на острове никогда не отказываются. Даже из рук врага не отказываются.

Выплевывает окурок. Снова смотрит на дерево. И на соседние деревья, не доверяя собственной памяти.

Отпивает мате и указывает подбородком.

Чего сделали-то?

Произносит он.

Они переглядываются.

Энеро пожимает плечами.

Завонял сильно.

Сухо говорит он.

Агирре возвращает мате. Беспокойно перетаптывается. Снова смотрит на дерево, смотрит на реку. На реке задерживает взгляд.

Все молчат. Тило, напуганный, смотрит на Энеро и Чернявого.

Агирре сворачивает цигарку. Проводит языком по бумаге. Сплевывает крошку табака.

Вчера надо было сказать.

Говорит он.

Энеро встает.

Точно, вчера надо было сказать, что он вам нужен.

Говорит он.

Агирре выдерживает его взгляд.

Энеро тоже не отводит глаз. Он вот-вот взорвется. По нему видно.

Агирре закуривает.

Вокруг такое молчание, такая тишь, что слышно как трещат, сгорая, бумага и табак.

Агирре усмехается.

Вроде бы собирается что-то сказать, но не говорит.

А вместо этого говорит.

Налей мне еще мате, малец. На ход ноги.

Выпивает две или три порции и уходит в лес, откуда пришел. Энеро смотрит на Чернявого и присвистывает сквозь дырку в зубах. Чернявый кивает.

Да забудь.

Говорит он.

Они тут все такие, не разберешь, что в голове.

* * *

Если поспрашивать, в поселке всякий помнит, что случилось с Эусебио. Сперва прокатилось: вроде человек пропал, ищут. Потом переполох: бог знает, кто это был, в те выходные много народу рыбачило, праздник, начало лета, говорили, рыба в реке, как бабочки крыльями, била. И все увереннее слухи: Эусебио Понсе. Эусебио из мотомастерской. Понсе, от которого у Дианы Масьель сын. Вздохи облегчения: а, так это Эусебио, не мой родственник, а других, не моих детей отец, а чужого. Но сразу же и молитвы, потому как, пусть и не меня на сей раз задело, все равно, в маленьком поселке горе приходит ко всем разом, мы ж тут все знакомые.

Делия и сестры Чернявого места себе не находили. Эусебио им как сын. Как брат. А ну как такое и вправду с сыном, с братом? А если слухи неверные, если ошиблись, не того назвали?

Вдруг Энеро.

Вдруг Чернявый.

* * *

Рассудок Делии к тому времени уже начал затухать, но пока искали Эусебио, она, казалось, вернула себе способность мыслить совершенно ясно. Сеньора, которая сидела с ней, пока Энеро бывал на работе или на рыбалке, ничего ей не сказала, но она, старая, сама как-то дозналась. Послала – хоть всю жизнь ни во что не верила – сеньору в лавку за свечами, и они разом запалили всю пачку. От себя сеньора добавила образок святого Каэтана, который носила в кошельке, поскольку в доме не нашлось ни Христа, ни крестика, ничегошеньки.

Молись ты, ты умеешь, велела Делия.

Сеньора была тоже не сказать чтобы сильно набожная, но «Отче наш» и «Богородице…» знала и принялась молиться. Они сидели за кухонным столом, между ними стояло блюдо со свечами, образок прислонили к чашке. Делия, как ребенок, подражала: сложила руки и задвигала губами, будто молилась. Сеньора искоса глянула на нее и улыбнулась.

Дура старая, думает, Бога очень-то обманешь.

* * *

Сестры Чернявого узнали, потому что одна из них ходила в центр купить ткани на платья. Ей в магазине сказали.

У тебя же брат все время рыбачит.

Она поднесла руку к горлу. Навалилось удушье, дыхание сперло, живот скрутило. Оставила продавца над двумя отрезами на прилавке, фланелью в цветочек и светленьким ситцем, между которыми никак не могла выбрать. Так он и стоял с метром в руке, а ножницы лежали среди рулонов и ждали, разинув клюв, будто колибри. Выбежала из магазина. Турок проводил ее взглядом и обругал себя за свой длинный язык: повременил бы, продал сначала, потом уж сплетничал.

Раскрасневшаяся, вся на нервах, прибежала домой.

Остальные сестры пили мате и листали журналы. Двойняшка той, что вернулась из магазина, вскочила на ноги. Когда одна пугалась, пугалась и вторая. Ей словно передалось: она тоже поднесла руку к горлу, навалилось удушье, дыханье сперло, живот скрутило. Остальные три переглянулись.

Да скажи уже, Христа ради, что случилось?

Выпалила самая старшая.

Сразу же отправились к пастору.

* * *

Была суббота, ранний вечер. Пастор только что встал после сиесты. Пасторша посмотрела на них криво. Не нравились ей эти сестры, вечно они из храма не вылезают. Такие незамужние, такие смазливые. Так что она уселась подле мужа с термосом и чашкой мате. Им не предложила. Пастор выслушал их, склонив голову. Она дважды нарочито громко пошуровала трубочкой в чашке, и муж строго глянул на нее, мол, прояви уважение.

Пойду заварку сменю.

Сказала она и ушла.

Пастор попросил сестер успокоиться.

Господь Всеблагой нам поможет.

Сказал он.

Нужно верить.

Пока пастор умывался и менял рубашку, сестры раздвинули занавески в храме – гараже при пасторском доме, с маленькой сценой, сколоченной из поддонов, двумя колонками, кафедрой и примерно тридцатью пластиковыми стульями, сложенными в штабели. Раздвинули занавески и начали расставлять стулья.

* * *

Диана Масьель окопалась в одном из номеров. Она была владелицей единственного отеля в поселке, старого особняка. Немногочисленные номера, все с общими ванными комнатами, занимали в основном коммивояжеры. Туристы до поселка не доезжали. Там нечего было смотреть.

Тило уехал на выходные на природу со своей крестной, Марисой Сорией, лучшей подругой Дианы. Кто-то пришел и рассказал ей.

Эусебио пропал на реке.

Сказал этот кто-то.

Когда он ушел, Диана попросила горничную последить за делами. Взяла две пачки курева и заперлась в номере, который почти никогда не сдавала постояльцам. Берегла для себя – чтобы было где побыть одной или на тот редкий случай, когда она с кем-нибудь спала. Вид оттуда открывался самый лучший: номер выходил на ту часть сада, где буйно рос красный гибискус. В пору цветения приходилось закрывать ставни, иначе голова начинала болеть – так его было много. Она легла на кровать, пепельницу положила на живот. Так и будет лежать, пока не дождется новостей. Не о смерти Эусебио – она и так знала, что он погиб, никаких надежд, сказал приходивший.

О том, что тело нашли.

Прежде чем запереться, позвонила Марисе Сории. Рассказала о случившемся и быстро велела не плакать. Марису ведь хлебом не корми – дай пореветь. А ей надо держать себя в руках ради Тило. Диана услышала, как та делает дыхательные упражнения. Потом довольно твердый голос в трубке сказал, чтобы Диана не волновалась, Тило может оставаться у нее сколько угодно.

* * *

Знахарь Гутьеррес, крестный Эусебио, вот уже несколько дней лежал без сознания в больнице. Жены его давно след простыл, так что жил он один. Обнаружила его клиентка – он лежал во дворике обезвоженный, со сломанным бедром. В больницу его положили умирать, тощего и испитого. Ставили капельницы, чтобы отошел тихо и мирно, как во сне.

В ту ночь, когда Эусебио пропал на реке, знахарь в темной палате открыл глаза. Никто этого не заметил, потому что другие больные и дежурная сестра спали. Гутьеррес открыл глаза и увидел, как его крестник бьется в бурой липкой воде. Увидел его не мужчиной, а таким, как когда он приводил к нему друга, тому еще Утопленник снился. Мальцом, который недавно рванул в росте и уже успел пропахнуть куревом.

Мать твою!

Сказал Гутьеррес.

Как же я не понял!

Снова закрыл глаза и позволил плеску рук крестника, мало-помалу сдающихся реке, убаюкать себя.

* * *

Тило берет удочки и уходит один. За лесочком среди лугов, где вовсю цветет сиреневым паслен, змеится водяной язык. Десять утра, солнце печет голую спину. На острове он всегда начинает скучать по отцу. Видимо, там, где человек умер, что-то от него остается. Сохранилось много фотографий их вдвоем на рыбалке. Отец всегда брал его с собой. В последний раз не взял по чистой случайности. У сына крестной был день рождения, и он поехал к ним на выходные за город. Они целый день плескались в каркасном бассейне. Мариса выгнала их, стучавших зубами, из воды, когда солнце уже зашло. Она была какая-то странная. Все, включая именинника, сами вытирались и одевались, а его Мариса укутала полотенцем, хорошенько обсушила, расцеловала в макушку. Так насела, что ему пришлось вывернуться, чтобы убежать к остальным, которые играли у костра в индейцев. Муж Марисы поворошил угли и выложил на решетку колбаски. В тот вечер никто ничего не сказал. Поужинали и рано легли спать. На следующий день не успели встать, как Мариса объявила, что они возвращаются в поселок. Все завозмущались, потому что планировали целый день купаться и гонять по округе. Мариса сухо оборвала их, словно разозлилась.

Он останавливается там, где речка становится пошире. Насаживает червяка и забрасывает удочку. Ему нравится миг, когда крючок и наживка тонут в крошечной дырочке на поверхности воды и оставляют после себя плавные круги.

* * *

В тот раз крестная сначала завезла своих домой. Ее дети, которые ему были все равно что двоюродные братья, стали просить, чтобы он у них остался. Он и сам хотел, в конце концов, сказал он, мама отпустила его до вечера. Но Мариса сказала нет, ему нужно к маме. Тогда он присоединился к нытью кузенов.

Ну пожалуйста, ну чуть-чуть, ну мы же тебя просим.

Хныкали они хором. Это всегда срабатывало, но в тот день не сработало. Мариса в сердцах бросила мужу, да забери ты их уже в дом. Но ему улыбнулась совсем по-другому, точнее, как всегда, по-доброму и мило, словно учительница.

Сегодня никак нельзя, солнышко, тебе нужно к маме.

Она погладила его по волосам и по щеке. Глаза у нее блестели, и от этого ему стало страшно.

Он не знал, в чем дело, не мог даже себе представить, но живот у него заболел. Ехали молча, он смотрел в окошко, крестная не отводила взгляда от лобового стекла. У отеля он медленно вылез, волоча за собой рюкзак. Мама стояла в дверях, скрестив руки. Мариса тоже зачем-то вышла из машины. Мама наклонилась и поцеловала его, глаза у нее были красные.

Иди, я сейчас.

Сказала она.

Тило вошел в дом и обернулся. Мама с Марисой обнялись. Он не слышал никаких звуков, но увидел, как дрожит мамина спина и как Мариса не выпускает ее из объятий.

* * *

В той части, где мама говорит ему про смерть отца, у него провал. Она сказала «умер» или «попал на небо»? Открыла ему подробности или просто назвала это «несчастный случай»?

Тило было шесть. Он заканчивал первый класс, бегло читал, писал крупным, немного неаккуратным почерком и хорошо считал.

Он не помнит разговора с мамой. Все черно от того эпизода, где Мариса с мамой обнимаются, до того, где он проползает между ногами, которые приближаются, перетаптываются, останавливаются на секунду, отходят, а он залезает под гроб. Никто не обращает на него внимания, он ложится и смотрит вверх, на деревянный ящик. Ему сказали, что внутри его папа. Он перемещается так, чтобы голова оказалась под тем местом, где по идее должна быть папина голова. Он спрашивал, почему им нельзя на него посмотреть, и мама сказала, что его уже там нет. Он не понял: так он там или нет? Иначе чего они толпятся вокруг этого ящика, если там никого? И где тогда папа? Его съели рыбы?

* * *

Вошли на кладбище вслед за гробом, который несли Чернявый, Энеро и еще несколько родственников. Остальные дети тут же кинулись врассыпную играть среди могил. А его не пустили, оставили со взрослыми. Мама так вцепилась в его руку, что ему даже стало больно, пришлось попросить, чтобы ослабила хватку.

Яму уже вырыли. Он увидел – а может, только показалось – длинных розовых червяков то тут, то там высовывавшихся меж свежих комьев. Хорошая наживка.

Могильщики спустили гроб на веревках. Когда он лег на дно ямы, они вытянули веревки обратно. Рядом стояло еще двое с лопатами, воткнутыми в кучу земли. Один из них посмотрел на его мать.

Сеньора.

Сказал он.

Мама наклонилась, набрала горсть земли и положила ему в ладонь. Мягко подтолкнула к краю ямы.

Бросай.

Медленно сказала она ему на ухо.

Тило выпустил землю, и тогда все вокруг тоже стали брать ее горстями и бросать на гроб. Остальные дети, услышав, как падают комья земли, примчались к могиле, и когда все разошлись, принялись утаптывать ее, толкаясь и вопя.

Он вырвал руку у матери и присоединился к веселью.

Леска в пальцах натягивается. Клюнуло. Этот напряженный миг, поклевка, волнующая детская радость. Пора действовать. Он упирается ногами в глинистую почву берега. Поднимает руку. Подводит. Рыба сопротивляется. Точно крупная. Еще подводит. Она крепко сидит. Это чувствуется по биению на том конце лески. Наконец он вырывает ее из воды. Рыба серебрится на солнце.

Тило улыбается.

Как знал, что ты тарарира, такая-то упертая.

Говорит он.

* * *

Продуктовый – лавчонка метр на метр. Горизонтальная морозилка служит прилавком. За ним нахохлился хозяин, беззубый седой старик. Небесно-голубые глаза, испещренные красными прожилками. Никогда не выпускает сигарету изо рта.

Снаружи навес для тени. Под ним пара столиков. Со стороны улицы к тем же столбам, на которых держится навес, приколочена широкая доска. Стойка, можно облокотиться.

Энеро просит пива.

Самое холодное, что у вас есть.

Говорит он.

Старик надменно смотрит на него.

Можно подумать, мы тут теплым торгуем.

Отвечает он, повышая голос. Мешая слова с дымом неизменной сигареты.

Энеро лишь слегка пожимает плечами, как облажавшийся мальчишка. И две пачки сигарет, пожалуйста. И лед.

Когда старик наклоняется открыть морозилку, чтобы достать пиво и лед, Энеро его останавливает.

Лед пока не надо. Мы у вас тут литрушку раздавим с молодым человеком.

Старик нехотя подымает крышку.

Каждую минуту открывать – весь холод уйдет.

Говорит он.

На этот раз обращаясь к самому себе.

Откупоривает бутылку. Морда кирпичом. Даже стаканов не дает.

Энеро забирает сигареты и пиво.

Тило ждет снаружи у стойки.

Полуденное солнце жарит песчаную улицу.

Под навесом местные играют в карты и пьют вино.

Энеро тоже облокачивается на доску и смотрит в их сторону. Огромная спина, зад, икры у него на солнце. Вытянутая вперед шея в теньке. Едва на нее начинает наползать свет, как он запрокидывает голову и пьет из горла.

Хорошо пошло.

Говорит он.

Прикрывает глаза. Горло стало прохладное, как свежесрезанный лист алоэ.

Хорошо пошло.

Повторяет он.

Передает бутылку. Тило пьет.

Пей, пей.

Без суеты.

* * *

Неизвестно откуда вдруг появляются две девушки. Сперва долетает запах зеленой травы от их длинных, недавно вымытых волос, с кончиков которых еще капает, черных, как вороново крыло, волос до самой попы. От стойки они смотрят, как взявшиеся из пустоты девушки что-то покупают в лавке. Старика за ними не видно и слов его тоже не слышно. Одна из девушек смеется и немного поворачивает голову. Мелькает ее профиль.

Энеро пихает Тило локтем, тот пожимает плечами и снова приникает к бутылке.

Наконец девушки разворачиваются, и спереди они еще красивее, чем со спины. Лица свежие, ненакрашенные. Они не похожи – разве что длинными чернющими волосами. Одна выше, вторая грудастее. Не похожи и все же очень похожи. Одеты как любые девушки их возраста. Шорты из самостоятельно обрезанных ножницами джинсов, не подшитые. Ноги золотистые, волоски на ляжках сверкают, как чешуйки. И еще этот запах свежескошенной травы, который обе испускают всем телом.

Они смотрят на них в упор и улыбаются.

Энеро улыбается в ответ.

День добрый.

Говорит он.

Угостишь одной?

Говорит первая, указывая подбородком на пачку.

Одной не угощу.

Отвечает Энеро.

Только двумя: по одной на каждую.

Расхохотались, подходят. Берут сигареты, подносят лица к руке Энеро, к синему огоньку зажигалки.

Вы не здешние.

Говорит вторая.

Да, просто порыбачить приехали.

Говорит Энеро.

Интересно, что же вы тут ловите?

Говорит та же самая и снова смеется.

Энеро она нравится. Ему нравятся дерзкие девушки. Эти совсем малолетки, сколько им, лет пятнадцать, шестнадцать? Но здесь, на острове, женщины созревают раньше, чем в поселке.

Энеро хохочет.

Да что такое старье, как я, словит? Разве что простуду…

Старье – это тряпки такие, мама говорит.

Говорит то ли одна, то ли обе разом. Уже не понять. У него голова идет кругом, какие они красавицы, будто летний мираж.

Меня зовут Энеро. А это мой крестник Тило.

Ну и дурацкие имена.

Говорит первая.

Из календаря, что ли, взяли.

Говорит вторая.

И снова смешки.

Меня зовут Мариела, а ее Луисина.

В честь бабушки, старушечье имя, я знаю.

Говорит та, которую зовут Луисина.

Но все называют меня Люси.

Я бы вас пивом угостил, но этот старый хрен даже стакан зажал.

Ничего, мы не пьем.

Говорит Мариела.

Да что вы.

Говорит Энеро.

Да, нам лучше не пить, а то в голову ударяет.

Говорит Люси.

Неужели плохо себя ведете?

Говорит Энеро.

Это как посмотреть.

Говорит Люси, и в ней что-то гаснет.

Пошли, Мариела, нас мама ждет.

Но Мариела не отводит глаз от Тило.

Здесь рядом танцы сегодня вечером.

Говорит она и показывает в конец песчаной улицы.

Там танцплощадка.

Пошли, Мариела, пошли домой.

Приходите, повеселимся.

Пошли, Мариела, нас мама ждет.

Да иду я!

Мариела сбрасывает с плеча настырную руку Люси. И подмигивает им.

Приходите. Не пожалеете.

Они разворачиваются и уходят. Люси берет Мариелу под руку, и на сей раз она не сопротивляется. Так они и идут сплетясь, в ногу.

Энеро провожает их взглядом. Ничего плохого в том, чтобы время от времени глаз порадовать.

Один из играющих в карты прерывает его созерцание.

Поосторожнее с этими двумя! У них отрава сам знаешь где.

Говорит он, повернувшись всем телом, но не выпуская карт.

Энеро, все еще блаженно улыбаясь, переводит на него взгляд.

Местный подмигивает.

Ты, друг, ушами не хлопай. Или не понял, что они уже не? Они уже не!

Он заходится смехом и отворачивается. Его сутулая спина быстро сливается со спинами других завсегдатаев.

Тило пихает Энеро локтем, беззвучно спрашивая, что местный имел в виду.

Энеро не отвечает, молча опрокидывает в рот остатки пива.

Воздух внезапно загустел.

* * *

Не успели они отойти подальше, как Мариела крепче вцепляется в Люси.

Ой, я, кажется, влюбилась.

Говорит она и трется носом о плечо сестры.

Не начинай.

Говорит Люси.

Но ты видела, какой он милый?

Мариела вздыхает.

Они шагают дальше по песчаной улице. В такое время земля под ногами кипит. Но им нипочем, идут босые. Ногти на ногах, выкрашенные в яростно-розовый, похожи на цветочки кислицы.

У них год разницы, Мариела старшая, но Люси всегда была серьезнее. Мать говорит, потому что она ее горько носила. У нее тогда разладилось с отцом обеих, и в конце концов он ее бросил еще до родов.

И всю мою тогдашнюю горечь ты всосала, всегда говорит она.

Когда они подходят к дому, мать во дворе жжет мусор. Она так занята, что не слышит, как они открывают и закрывают за собой дверь. Люси чуть задерживается на пороге и смотрит на нее: она одета в растянутую старую мариелину майку и выцветшую юбку, волосы подвязаны, горбится. Будто постарела вдруг в клубах дыма.

Люси ужасно хочется подойти и обнять ее сзади. Но характер у мамы угрюмый, и нежностей она не любит. Накануне они повздорили, и она крикнула им: чтоб глаза мои вас не видели, прошмандовки!

* * *

Ставни в комнате полузадвинуты. Мариела ложится на кровать и обмахивается журналом. Люси – на кровать рядом, одна нога вытянута поверх чистых простыней, другая свисает. Сквозь ставни в комнату попадает дым, но если закрыть, они умрут от жары.

Попробуй, может, вентилятор заработает.

Говорит Мариела.

Люси неохотно встает, включает вентилятор. Он издает глухой звук, но лопасти не двигаются.

На, запусти вот этим.

Говорит Мариела и бросает ей линейку.

Люси бьет линейкой по лопастям, вроде трогаются, но нет, снова замирают. Она делает несколько попыток. Сдается, выключает вентилятор и снова ложится.

Мариела отбрасывает журнал, поворачивается на бок, одна рука под головой, другая лежит на подушке. Люси смотрит в потолок и замечает дырочку в кровле, оттуда сочится свет. А в дождь польется вода.

Думаешь, они придут на танцы?

Мечтательно спрашивает Мариела.

Люси не отвечает.

Они с детства любят закрыться в комнате, прилечь и поболтать. Маму это бесит. Если они так делают днем – мол, только лентяйки валяются в постели вместо того, чтобы прибирать дома, работать или делать уроки. Если ночью – их шушуканье и хихиканье, видите ли, мешает ей спать. Она говорит, одни прошмандовки допоздна не спят.

Мне жалко маму.

Говорит Люси.

Мариела приподымается на локте, подпирает ладонью щеку.

С чего это?

Говорит она.

Не знаю, стало ее жалко вот сейчас, когда мы с улицы заходили.

Да она просто сердится, скоро отойдет.

Мы тоже такие будем, когда у нас будут дочери?

Мариела прыскает и опять ложится на спину.

Вот еще выдумала. Лучше постарайся не залететь, потому что тогда точно от мамы по жопе получишь. Лично я на всякий пожарный петрушку ежедневно поливаю.

Люси тоже прыскает.

Вот ты дура.

Говорит она.

* * *

Сиомара ворошит огонь длинной палкой, подвигает мусор, до которого не дотягиваются языки пламени. Палка тоже загорается, и она колотит ею о землю, чтобы потушить. Опирается на нее обеими руками, кладет подбородок на острые костяшки. Она тощая, исхудавшая. Когда раздевается, груди висят, как две пустые шкурки. А раньше могла похвастаться формами, аппетитная была, привлекательная. Если и не красавица, то по крайней мере симпатичная. Еще недавно некоторые мужики оборачивались на нее на улице. Теперь опускают глаза, отводят взгляд.

Она всегда любила огонь. В детстве, если ссорилась с матерью или обижалась на брата, уходила в лес и разжигала костер. А если совсем сильно злилась, то прямо во дворе дома запаливала. Так она освобождалась от ярости, выпускала ее из груди, как бы говорила остальным: полюбуйтесь, какая я в гневе, смотрите, как бы он и вас не достал. И однажды чуть было не достал-таки.

Она поцапалась с отцом, потому что тому кто-то капнул, будто видели, как она крутит задом возле лодочных сараев. Старик, который вечно не просыхал, пришел домой, недолго думая снял ремень и давай ее выхаживать.

Дело было во время сиесты, Сиомара спала и сперва не поняла, что происходит. Стояла жара, так что папаша застал ее в одном белье и стегал пряжкой по голой коже. И приговаривал: я тебе покажу, поблядушка.

Когда у него устала рука, он уронил ремень и рухнул отсыпаться тут же, на кровать, где она скорчилась, пытаясь закрыться от ударов руками.

Она встала дрожа. Вышла из комнаты и увидела в дневном свете красные следы на ногах и ягодицах. Сняла с веревки материн халат, прикрылась. Сгребла в кучу хворост и разожгла огромный, высокий, ослепительный костер.

Прямо рядом с их хибарой – языки пламени тут же перекинулись на соломенную крышу. В доме был только отец. Братья на работе, мать пошла родственницу навестить.

Примчались соседи, потушили огонь.

Ты что, малявочка, ты что, пустоголовая, чуть беды не натворила!

Говорили они.

Утешали ее.

В последнее время она постоянно жжет костры. Иногда жечь нечего, и тогда она собирает по улицам чужой мусор и тащит к себе на двор, просто чтобы подпалить. А иногда, если лень ходить за мусором, берет что-нибудь из мебели.

Соседки недовольны.

Сиомара, вы поосторожнее, я вон белье развесила, а вы мне дымите.

Говорят они уважительно и слегка боязливо.

Она даже не отвечает.

Раньше ее тоже волновала эта хрень. Безупречно чистая одежда. Отстирает в корыте, каждую вещь по два, по три раза хозяйственным мылом ототрет, прополощет тщательно, на солнце развесит, а летом в тени – так ткань не садится. От девчоночек, когда маленькие были, не отставала: не пачкайтесь, носочки чтоб беленькие, ботиночки чтоб сияли. А то еще скажут, мол, мать-одиночка, детей запустила. Девчушки всегда с иголочки, аккуратно причесаны, бантики, ленточки. Чтоб ни у кого повода не было ни про нее, ни про ее детей трепать всякое. Дура тоже. Люди всегда найдут, о чем трепать. А не найдут, так сами выдумают.

А у лодочных сараев тогда не она задом крутила. Не то чтобы она вообще не крутила. Крутила, конечно! Ей было пятнадцать, кровь под кожей закипала. Но в тот раз видели ее подружку Мариту.

* * *

Иногда она прямо слышит, как огонь с ней разговаривает. Не как человек с человеком, не словами. Но есть что-то в этом треске, даже в тихом-претихом звуке пламени, когда слышишь, будто сам воздух сгорает, есть там что-то, что обращается к ней одной. Приглашает, – Сиомара это точно знает – хоть и не человеческим языком. Иди, мол, сюда, иди ко мне. Как те мужчины, от которых она теряла голову, как отец ее дочерей, да мало ли их было. Она всякий раз откликалась на приглашение. А почему не откликнуться? Всякому приятно, когда про него думают. И всякий раз вылезала потом из окна, как вылезают из пожара.

Иди сюда, иди ко мне.

Говорит он.

Она притворяется дурочкой. У нее еще остались силы сопротивляться.

Да надолго ли их хватит?

Однажды, она знает, она откликнется на зов огня.

* * *

Агирре кладет руку ей на плечо. Сиомара оборачивается и выходит из огненного ступора. Улыбается ему издалека, нездешняя.

Опять жжешь.

Говорит Агирре.

Журит ласково, как журят ребенка или старика.

Забирает у нее палку и бросает в огонь. Сворачивает папиросу, протягивает ей. Сиомара закуривает.

Ты ела?

Спрашивает Агирре.

Сиомара оглядывается, словно в поисках ответа. Смеется.

Ты же знаешь, я не помню.

Говорит она.

Пошли к Сесару сходим, они там дорадо жарят.

Сиомара решительно мотает головой.

Не могу! Мне надо девчоночек дождаться.

Агирре смотрит на нее. Слюнит палец и стирает пятнышко сажи у нее со щеки.

Ну, пойдем тогда, дома макарон сварим.

Говорит он.

* * *

Дом совсем покосился. Агирре кажется, будто мебели остается все меньше и меньше. Стенами бы заняться, подкрасить. На буфете ничего, кроме фотографии девчоночек с первого причастия – большие банты, обе хохочут, зубы кривые.

Они с Сиомарой и братьями выросли в этом доме. Они двое, младшие, остались жить с родителями, когда остальные построились отдельно или уехали работать в город. Однажды и он построился и уехал. Сиомара так и жила с матерью. У нее к тому времени были две маленькие дочки, а муж объелся груш.

Пока Сиомара готовит, он бродит по дому. Дверь в комнату племянниц приоткрыта. Он застывает перед ней, не решаясь войти. Так и стоит у порога, потом мягко толкает, и дверь поддается, распахивается. Ставни закрыты от жары, но полуденное солнце светит так ярко, что в комнате все равно не темно. Сестра ничего не трогала. Обе кроватки безупречно застелены, напольный вентилятор, на стенах постеры с актерами и певцами. На стуле клубком одежда, как будто человек много всего разом перемерял перед зеркалом, а потом бросил.

Почти сварились.

Говорит Сиомара из кухни. Агирре закрывает дверь и идет туда, где сестра сливает макароны.

Стол накрыт на четверых.

Едят молча, уставившись в тарелки. Агирре расправляется с макаронами. Сиомара ковыряет еду вилкой, время от времени подносит чуть-чуть ко рту, пережевывает, проглатывает, как горькое лекарство. Агирре сворачивает папиросу, закуривает.

И мне сверни.

Говорит Сиомара.

Ты поешь давай. Посмотри на себя – кожа да кости.

Сиомара роняет вилку и бьет кулаком по столу.

К обеду они должны быть дома! На себя пусть пеняют!

Говорит она.

Встает, берет кастрюлю, выходит во двор, вываливает остаток макарон. И начинает убирать со стола.

Агирре тоже поднимается. Приваливается к дверной раме. На макароны уже сбежались соседские собаки.

А эти-то, которые ската поймали. Сгноили его и выкинули, представляешь!

Говорит он.

Но в ответ ему Сиомара лишь с размаху захлопывает за собой дверь в спальню.

Агирре остается стоять. На той стороне улицы начинается лес. Он знает его как свои пять пальцев. Лучше, чем любого человека в жизни. Лучше, чем своего друга Сесара. Лучше, чем сестру, которая так и остается загадкой. Лучше, чем племянниц, бедняжек, не успел. Лес он знает лучше, чем себя самого.

Ветер пробивается в гущу деревьев, а кругом в этот час так тихо, что гул листвы ширится, будто дыхание огромного животного. Агирре слышит его. Пыхтение. Ветви шевелятся, как ребра, надуваются и сдуваются от воздуха, проникающего в нутро.

Это не просто деревья. Не просто трава.

Это не просто птицы. Не просто насекомые.

Китилипи[3] – не дикий кот, хоть издалека можно и перепутать.

Это не просто свинки. А именно эта свинка.

Именно эта гадюка-ярара́.

Именно этот распластавшийся куст карагуата́, красный в середине, будто женская кровь.

В конце спускающейся улицы, если приглядеться, можно увидеть реку. От ее сияния слезятся глаза. И тоже: это не просто река. Именно эта река. Он провел с ней больше времени, чем с кем бы то ни было.

А значит.

Кто им позволил?!

Это был не просто скат. Именно этот скат. Прекрасное существо, покоившееся в речной глине. В непроглядной глубине он, наверное, сиял белизной, словно невеста. Нежился в иле или планировал на своих оборках, водяная магнолия, искал пропитания, гонялся за прозрачными личинками, хрупкими корешками. А потом вонзили крючки в бока, тянули весь вечер, пока не измотали до полусмерти. Добили выстрелами. Вырвали из реки и вышвырнули обратно.

Мертвым.

* * *

Он, хоть и пообедал, все равно идет к Сесару. Они, наверное, уже тоже поели, но будут сидеть за столом, пока не придет время рыбачить.

Когда он уходил, Сиомара лежала, одетая. Только разулась. Он посидел на краешке кровати, спиной к ней, пока не понял по дыханию, что она спит. На той же кровати спали и умерли родители. Сначала отец. Болел – сам заслужил. А потом мать, во сне, как праведники.

Он ушел не сразу. Свернул цигарку, медленно выкурил в полумраке, в прохладе спальни. Вспомнил, какие были сиесты в их с Сиомарой детстве. Как они сбегали в лес, пока родители спали. Ловить птичек. Есть ежевику. Старшие, только выросли, все разлетелись. Иногда кто-нибудь приносит про них вести. Какой-нибудь доброхот – ему-то самому все едино. Что у него общего теперь с этими людьми, которых он и встретит – не узнает? Что они знают о нем, о Сиомаре? Те же доброхоты – таких везде хватает – расскажут братьям про него, когда с ними столкнутся. А братья, точнее, бывшие братья, выслушают их, как слушает он, скорее из вежливости, чем из интереса. Из всей семьи только они с сестрой и остались. Помрут – и не будет ни единого Агирре на острове. А это все равно что сказать – в мире.

* * *

Когда он наконец выходит из дома, от солнца становится больно глазам. На песчаных улицах пусто. Только какой-то пацан несется в лес, как он в детстве, сбегая от сиесты. Воркует горлица, и у Агирре, как всегда от этого воркования, будто в животе колет.

Как он и думал, они сидят под навесом у Сесара. Все без рубашек, лоснятся от пота и рыбьего жира. Играют в карты. Сдвинули остатки дорадо в угол доски, служащей столом. Маслянистая кожа, целые головы, вылупленные желтые глаза переливаются в свете сиесты. Тот же золотистый свет, словно исходящий от кожи, от обугленной чешуи, окутывает людей за столом. Две бывшие исполинские рыбины. А теперь голые хребтины, головы с раззявленными от сухости пастями, вытащенные из воды в лето, еще более исполинское, чем они сами. В их мерцании друзья как будто дрожат, точно мираж, перебирают карты, смотрят поверх карточных вееров друг на друга, зрачки остекленели от вина и жары. Агирре входит в круг света под навесом. Тихо, незаметно.

Но Сесар словно чует его и, не отрывая взгляда от карт, говорит.

Мы тебя ждали к обеду.

Будто законная жена говорит.

Сестру ходил проведать.

Отвечает Агирре.

И как она?

Спрашивает Сесар, не прекращая игры.

Да так.

Говорит Агирре.

Он не просто так спрашивает, Сесар. С мальчишеских лет с ума по Сиомаре сходил. А она с кем только не мутила, а с ним – нет. Может, потому что лучший друг брата. Кто их, баб, разберет.

Но он зла не помнит. Когда ее бросил муж, с радостью бы взял и ее, и девчоночек. И теперь тоже, после того случая с дочками, даже с сумасшедшей с нею сошелся бы, захоти она. Но он этого не говорит. А говорит одному из приятелей.

Сходи в дом, принеси хлеба.

Нету хлеба.

Отвечает тот.

Откуда знаешь, если не ходил?

Говорит Сесар и бьет по доске свободной от карт рукой.

Да не надо, я поел уже.

Говорит Агирре.

Не важно. Совсем обурел засранец.

Засранец смеется.

Чего ржешь? Я тебе жопу подтирал, когда ты мальцом был.

Тот сбрасывает карты и выигрывает.

Сесар тоже скидывает. Отпивает вина.

Садись, стул себе подвинь.

Агирре продолжает стоять.

Да мне нормально.

Говорит он.

За вином сходи.

Говорит Сесар тому же, кого посылал за хлебом.

Тот встает, идет в дом, возвращается с бутылью.

За вином-то вон как побежал.

Замечает Сесар.

Все посмеиваются.

Агирре наливают, он пьет, запрокинув голову. Утирает рот тыльной стороной ладони. Сворачивает самокрутку.

Сесар встает из-за стола и говорит, что больше не играет, а они пусть продолжают, если хотят.

Все улюлюкают, мол, не любит проигрывать.

Но Сесару наплевать. Он подтягивает шорты, запустив большие пальцы под резинку. Отпущенная резинка сильно шлепает по коже.

Может, ты хочешь? Этих полудурков с закрытыми глазами обставить можно.

Говорит он.

Агирре мотает головой.

И меняет тему.

Слыхал, те, что ската-то поймали.

Отличный экземпляр.

Говорит Сесар, хотя сам ската не видел, ему только рассказывали.

Они его сгноили, прикинь?

Всё вокруг замирает. Тот, кто тасовал, роняет карты. Те, кто пил, ставят стаканы на стол. Все смотрят на него.

В реку выкинули!

Говорит Агирре.

Сукины дети!

Говорит Сесар.

Проучить бы их.

Говорит Агирре.

Только как бы?

Говорит Сесар.

* * *

Люси открывает глаза. Она вся пропотела. Ей снова приснилась авария. Сквозь дырку в потолке, которую она недавно обнаружила, по-прежнему ярко сочится солнце. Металлическая крыша потрескивает от зноя. На кровати рядом спит Мариела. Рот приоткрыт, видны кончики верхних зубов, руки вдоль тела, голова немного склонена влево.

В доме тихо. Хотя незадолго до пробуждения она вроде слышала голоса и грохот кастрюль в кухне. Но это, наверное, тоже приснилось. У мамы гостей не бывает.

Она садится на кровати и смотрит на свои ногти. Как это они так быстро отросли? Вроде вчера накрасила, а сегодня уже бледная полоска между лаком и кожей. Надо бы подправить перед танцами. А когда же эти танцы? Сегодня вечером? Или завтра? Она даже не знает, какой день. Во рту сухо и кисло. Она встает. До чего же тяжело стало подниматься с постели в последнее время! Шлепает по цементному полу до кухни, наливает себе целый графин воды. Пьет, пока живот не надувается. Снова открывает кран и споласкивает лицо.

В комнату не возвращается, а заглядывает к матери в спальню.

Сиомара тоже спит, лежа на спине, в бывшей мариелиной майке и выцветшей юбке, босая. Костлявая грудь вздымается и опускается. Люси медленно ложится рядом и смотрит, как та спит. От мамы пахнет дымом. Лицо напряженное даже во сне. Брови нахмурены, челюсти сжаты. Верхние и нижние зубы тихонько трутся друг об друга. Истончаются, как камни. Седые корни волос образуют будто венчик на макушке. Как так получилось, что опять пора прокрашивать? Она же вот только три или даже два дня назад усадила ее во дворе, укрыла плечи полотенцем и покрасила: сначала этот крем, от которого ужасно разит кошачьей мочой, потом расческой для равномерности, потом полиэтиленовую шапочку. Мама только тогда, наверное, и расслабляется, когда Люси ее красит. Она помнит, как мама сидит, подняв лицо навстречу вечернему свету, веки прикрыты, лоб разгладился. Губы смягчились, почти что сложились в улыбку. И еще потом, когда она споласкивает ей волосы и энергично вытирает.

Люси хочет стать парикмахершей. Хочет дарить и другим женщинам такое же умиротворение, какое, кажется, сходит на маму, когда она занимается ее волосами.

Она тоже переворачивается на спину и складывает руки на груди. Когда умерла бабушка, то лежала во время бдения на этой кровати. Не совсем там, где сейчас Люси, а ближе к середине, на месте, которое наполовину занято маминым телом и наполовину – ее собственным. Они с Мариелой тогда забрались на кровать и поцеловали бабушку. Лицо у нее было холодное, как у пластмассовых кукол. Мама сделала ей такую же кичку, как при жизни. Мама ведь, если вдуматься, тоже здорово умела обращаться с волосами. Их с Мариелой подравнивала, бабушку мыла оттеночным шампунем, красить не красила. Совершенно седые волосы у той сразу же становились совершенно лиловыми, а потом постепенно отмывались. И дядю стригла, и усы ему в порядок приводила. Так что у Люси от мамы способности. А она-то всегда думает, что слишком похожа на отца, и за это мама любит ее не так сильно, как Мариелу. Когда мама перестанет на них сердиться, она ей скажет: видишь, я тоже здорово с волосами управляюсь!

* * *

Мариела открывает глаза. Люси на кровати нет. Она вспоминает, как они недавно вернулись домой. Вспоминает красивого мальчика, с которым познакомились в продуктовом. Вспоминает, что сегодня танцы, и улыбается от того, что увидит его. Встает. В доме так пусто и тихо, что ей становится страшно, хотя на дворе день. Заходит в мамину спальню. Мама и Люси спят. Хотя не совсем: когда Мариела подходит поближе, Люси приоткрывает глаза, улыбается, похлопывает по кровати и двигается, освобождая сестре место. Они не доспали и теперь засыпают в обнимку, свернувшись калачиками под боком у матери.

* * *

Сиомара открывает глаза. Она не знает, сколько проспала, но чувствует себя отдохнувшей, легкой, в груди будто отпустило. Давно она так хорошо не просыпалась. Не вставая, протягивает руку и гладит туго натянутую на матрас простыню рядом с собой. Долго смотрит в потолок. В доме тихо, если не считать чуть слышных постанываний, которые издают летом все дома. Цинковая крыша прогибается от зноя. Попугаи-ары перебирают цепкими лапами и долбят деревянные балки. Кое-где поскрипывает бетонный пол, вскрывается новая трещина. И сама она размеренно дышит спросонья. И не хочет шевелиться, чтобы не нарушить этого хрупкого равновесия. Хочет зависнуть. Не думать. Не вспоминать.

* * *

А вот Энеро на другом краю того же острова, той же сиесты, только и делает, что вспоминает. Чернявый и Тило уплывают на лодке, уменьшаются в серебристой полосе реки, теряются за излучиной. Он один сидит под кроной агуарибая.

Такое же он посадил у себя на заднем дворе. Отсюда и привез, маленькое, полуметровое, а теперь оно вымахало в настоящее дерево, на несколько голов выше него. Матери бы понравилось сидеть в его тени, шить или читать журналы. Он всегда о ней думает: маме бы это понравилось, мама бы в таком случае сказала, вот была бы мама жива.

Может, потому столько о ней думает, что своих детей не завел? Может, те, у кого есть собственная семья, больше не назад, а вперед мысли направляют?

Однажды чуть не случилось ребенка. Одна там, с которой он давно уже спал, залетела. Она-то хотела оставить.

Вот еще, рожать от меня удумала.

Сказал Энеро.

Она заплакала.

Ну-ну, чего ты.

Сказал Энеро.

Обнял ее, чтобы утешить, и все кончилось очередным перепихоном.

После она уснула. Энеро закурил и стал смотреть, как она, голая, раскинулась на постели. Совсем не страшная, а в положении еще сиськи выросли, прямо видно было. Провел рукой по ягодице, по мягкой коже. Откинулся на спину, уставился в потолок.

Делия играла с подругами в бинго. Была суббота. Отец, коммивояжер, болтался где-то в Коррьентесе. Точно никогда не было известно, где его носит, пока не возвращался. Вечером Энеро собирался на танцы с Эусебио и Чернявым, как обычно. Если он даст слабину, и она родит, то со всем этим – с друзьями, с ночными гулянками, с рыбалкой – можно попрощаться.

Энеро встал, оделся, потряс ее за ногу. Она проснулась с улыбкой, потянулась, как дети потягиваются.

Вставай, у меня скоро мать вернется.

Сказал Энеро и вышел во двор.

Она сразу за ним, обняла сзади, уткнулась подбородком в плечо. Он раздраженно высвободился.

Дай мне пару дней, я все улажу.

Сказал он.

Она все улыбалась, как дурочка, не понимала, что он имеет в виду, хотя в глубине души знала, что выхода только два – ну или три.

Через несколько дней Энеро наскреб денег и заехал за ней. Как только она его увидела, лицо у нее потухло. Энеро быстро чмокнул ее в щеку. Отец вернулся из поездки и одолжил ему машину. Молча сели, она понурая.

Энеро завелся и похлопал ее по коленке.

Одно дело – погулять, и совсем другое – семью заводить.

Сказал он.

* * *

Дом знахаря Гутьерреса выглядел почти так же, как в его воспоминании, только стенка из рифленого поликарбоната исчезла, и теперь все было кирпичное. Одно время дела у Гутьерреса шли в гору. Он пользовал местного политика, и тот рекомендовал его всем знакомым, сплошь богатеям. Потом политик попал в автокатастрофу, и его парализовало. Гутьеррес раззвонил, будто с Божьей помощью поставит его на ноги. Но Бог не помог, и сам Гутьеррес со всеми его окуриваниями и заклинаниями тоже не справился. Политик так и остался паралитиком, а знахарь впал в немилость. Пришлось вернуться к бедной клиентуре, лечить несварения, выводить глистов у ребятишек и вытравливать нежеланных младенцев из животов их мамаш.

Когда Энеро с приятелями приходили насчет Утопленника, к Гутьерресу очередюга стояла. А теперь никого не было.

Жена Гутьерреса поджидала их у одной из дверей. Дом хоть кирпичом и облицевали, но галерею с кучей дверей оставили – и все были распахнуты, кроме той, что в комнату, где Гутьеррес принимал посетителей.

Жена провела их в кухню и поинтересовалась, принес ли Энеро деньги. Энеро протянул ей стопку банкнот, и она пересчитала при них.

Хорошо.

Сказала она.

Ты жди тут.

Сказала она.

А ты иди за мной.

Сказала она.

И заплаканная девушка Энеро, сгорая от стыда, пошла за ней.

* * *

Энеро сел и закурил. Задумался, на кой им столько дверей и комнат, если жили в доме вроде бы только Гутьеррес с женой. Полосатый кот вспрыгнул на стол и, давая себя погладить, выгнул спину под рукой Энеро. Потом цапнул его за палец и перескочил на буфет. Оттуда взглянул на Энеро, но тут же утратил интерес и начал вылизывать лапу.

* * *

Через некоторое время вернулась жена Гутьерреса вместе с девушкой. Энеро встал в знак уважения к хозяйке дома. Девушка смотрела в пол. А вот жена Гутьерреса – прямо ему в глаза.

Ты, если детей не хочешь, яйца себе отчекрыжь!

Сказала она.

* * *

Всю обратную дорогу они молчали. Она отсутствующим взглядом смотрела в окно. Руки сложила на коленях. Когда доехали, Энеро хотел что-нибудь сказать, но ничего не придумал. Она тоже не стала ждать, открыла дверцу и быстро вылезла. Зашла за калитку из рабицы, не обернувшись.

Больше Энеро ее не видел. Потом общий знакомый рассказал, что она переехала в Буэнос-Айрес.

* * *

Много лет спустя, когда Эусебио сообщил, что у него будет ребенок, Энеро слегка ему позавидовал и отчасти пожалел о своем поступке. Так бы хоть раз в чем-то обставил Эусебио. Но тот всегда его опережал. Даже умер первым. Раньше всех ему случилось это откровение.

* * *

Энеро так до конца и не понял, что произошло на реке той ночью. Спор этот – непонятно до сих пор то ли по делу, то ли Эусебио кто-то лапши навешал. Он давно какой-то потерянный был, Эусебио-то. Работал мало, зато пил как не в себя.

Они с Чернявым поругались, и Эусебио куда-то пропал на несколько часов. Вернулся бухой в сопли, и сразу ему приспичило порыбачить.

Но они-то почему дали ему уплыть на лодке? Почему не остановили? Почему вот так вот запросто отпустили?

Да вернется он.

Сказал Чернявый.

Но он не вернулся.

Сколько времени прошло, прежде чем они начали его искать? Выкрикивать его имя в темноту ночи. Догадываться, что он не приплывет ни сегодня ночью, ни потом. Потому что пришлось нащупывать его баграми и вытаскивать. Много часов спустя, за много километров оттуда. Пузатого, брюхатого рекой, выпучившего глаза в тщетных поисках света.

* * *

Мариела и Люси ложатся на грязный песок у берега. Кучка подростков, вряд ли сильно старше их, пьют пиво, развалившись на мелководье. Передают бутылку, громко галдят, смеются. Видно, что нездешние. Наверное, поселились в каком-нибудь доме из тех, что здесь на острове сдают на выходные, поодаль от лачуг местных. Мариела и Люси бывали в таких – зимой, когда дома пустуют, они с друзьями забираются туда пить вино и забивать косяки. И всегда уводят какую-нибудь мелочь, безделушку, пепельницу, допустим, которую в свое время кто-то свистнул из отеля в стране, где им никогда не суждено побывать.

Как только они появляются на пляже и ложатся загорать, приезжие парни начинают шуметь сильнее, привлекая внимание. Бодаются под водой, запрыгивают друг другу на закорки. Вчетвером хватают одного, вытаскивают из реки, вываливают в песке.

Мариела смотрит в небо, прозрачное, не в пример окружающей их воде. Вечером, на танцы, она наденет лучшее свое платье. Она за ним с дядей ездила в Санта-Фе. Сначала перебрались через реку на большую землю. Потом сели на автобус. Вырваться с острова – всегда большое событие. Ехали по туннелю под рекой. Там было темно, хотя стоял день. Все машины с включенными фарами. Она во все глаза глядела в окошко, где, правда, мелькали только бетонные стены с водяными потеками. Не хотела ничего упустить. На автовокзале дядя велел ей сходить в уборную, пока есть возможность. Сам встал у киоска, свернул папиросу и ждал, рассматривая обложки журналов. Она отправилась в туалет, медленно – торопиться некуда, всего и делов: пописать, вымыть руки, поправить подводку. Какие-то типы в баре уставились на нее и что-то сказали, но она не поняла – слишком тихо. Ей нравится чувствовать на себе мужские взгляды. Как будто тепло поднимается из живота и растекается по щекам.

В туалете пахло мочой и моющим средством. Старуха в синем халате нарезала и складывала туалетную бумагу. Мариела хотела взять листик, но вспомнила, что у нее нет мелочи. Только крупная купюра, которую дала мама. Так что Мариела покачала головой, взгляд старухи погас, и она недовольно вернулась к нарезанию и складыванию. Мариела пописала, не садясь на унитаз. Стоя враскорячку, увидела, как янтарная струя вырывается между ног и бьет в фаянс. Отыскала бумажку в кармане джинсов, подтерлась, натянула трусы. Вышла из кабинки, вымыла руки. Старуха снова выжидательно взглянула на нее – не купит ли листик вытереть руки. Но Мариела вытерла о штаны. Поправила макияж и ушла.

Потом суета на пешеходной улице, выбор платья. Зайти в примерочную, надеть, пройтись перед дядей и продавщицами. Дядя своего мнения не высказывал.

Какое больше нравится, то и бери, солнышко.

Сказал он.

Продавщицы нахваливали ее осанку, талию. Спрашивали, не подумывает ли она податься в модели. А сами, пока стелились перед ней, украдкой поглядывали на дядю. Высоченный, прямой, явно не в своей тарелке среди манекенов и вешалок с роскошными нарядами, на полу, который больше был похож на небо – так он сиял чистотой. Мариелу смех брал при виде дяди, который не знал, куда девать руки, если они не заняты папиросой, удочкой или ножом для чистки рыбы. И одет в городское, на острове он так не ходит: джинсы, новые холщовые мокасины, рубашка заправлена в брюки. Продавщицы смотрели на его смуглую шею, обветренные загорелые руки, черные усы, прищуренные глаза. Он, наверное, совсем не похож на знакомых им мужчин.

Они обошли не один магазин – Мариела все не могла решиться. По дороге в очередной поглядывала на их с дядей отражение в витринах. Наконец определилась с платьем. Дядя достал пачку банкнот, продавщица положила обновку в пакет.

Перед возвращением на автовокзал они зашли в бар. Дядя заказал пиво, а она – кока-колу. В баре все на них посматривали. Мужчины, сидевшие за другими столиками и за стойкой. На нее – с охотой. На дядю – с завистью.

В тот вечер, когда Мариела впервые надела платье, она ушла с танцев с парнем. Проснулась, когда рассвет розовым серпантином повис на деревьях вокруг. Юбка смялась, запачкалась в листьях и веточках. Парень спал рядом. Мариела бесшумно встала.

Дома мама и Люси сидели в кухне. На обеих лица не было. Мама долго молча смотрела на нее, потом поднялась и сказала:

Идите спать.

В комнате, пока она раздевалась, Люси ухватила ее за волосы и изо всех сил дернула. А потом обняла.

Дура, напугала меня до смерти.

Сказала она.

Они легли на одну кровать.

А теперь расскажи мне все.

Сказала Люси.

* * *

Она приоткрывает глаз и видит, что Люси болтает с приезжими парнями. Мариела посмеивается: а сестричка-то раскрепощается.

В ночь, когда случилась авария, они сбежали из дома. У Сиомары был очередной период, когда и без того кислый характер становился совсем скверным. Она все им запрещала и за что ни попадя наказывала. Видела, что они совсем выросли, что вот-вот выйдут из повиновения, ускользнут в один прекрасный день у нее из рук. Боялась, что забеременеют или спутаются с каким-нибудь мудаком. Бесилась от бессилия. В тот вечер, когда она видела их в последний раз, ее вывела из себя какая-то ерунда. То ли они кровати не застелили, то ли одежду разбросали, то ли плохо ответили, то ли еще что.

Чтоб глаза мои вас не видели, прошмандовки!

Крикнула она.

И давай собирать хлам, чтобы сжечь.

Она не видела, как они ушли. И в комнату заглянула только несколько часов спустя. Кровати застелены, но одежда свалена на стуле.

Весь день она была не в духе и совсем уж разозлилась, когда наступила ночь, а девчонки так и не явились. Села за стол в кухне. Там она и встретит их, когда явятся, и покажет, где раки зимуют. Но в какой-то момент ее сморило, и проснулась она, когда уже светало, лицом в стол, шея затекла, нос у переполненной пепельницы. Пошла к ним в комнату. Их не было. Легла одетая на одну из двух кроватей.

* * *

Поругавшись с мамой, они отправились к подружке пить мате. Они всегда так делали, пережидали где-нибудь, пока мама не успокаивалась. Но у подружки дома никого не оказалось, и их занесло в продуктовый. Попросили у хозяина пару баночек кока-колы, заплатят потом. Тот немного поупирался. Вот ведь старый хрен, с самого их детства одно и то же. Наконец выдал им колу и пакет чипсов.

Может, хоть клиентов мне привлечете.

Сказал он.

Мариела показала ему фак; старик рассмеялся.

Наглые соплячки.

Сказал он.

Было жарко, солнце грело цинковый навес. Металлические столы и стулья раскалились. Земляной пол, усыпанный крышками от пива и газировки, постепенно вдавливавшимися глубже и глубже, серебристо посверкивал.

Они долго там сидели и ничего не делали. Выпили кока-колу. Съели чипсы, облизали соленые, масляные пальцы.

Уже собирались уходить, когда нагрянула компания ребят. Мариела была знакома с одним, по прозвищу Панда, приятелем приятеля ее приятеля. Панда тоже ее узнал и позвал посидеть с ними. Другие двое были неместные. Выпили пива. Всякий раз, принося бутылки, хозяин поглядывал на Мариелу с Люси и приговаривал: смотрите не натворите чего. Полудурок старый.

Уже на закате парни предложили скататься в бар на большой земле. Фургон ждет, съездят на дискотеку в поселке, это километров десять-двадцать, а потом их обратно довезут. У Панды есть байдарка, через реку он их доставит.

Правда, они не для танцев были одеты: шорты, майки, кроссовки. Но парни сказали, не важно, там все по-простому, они и сами не собираются переодеваться.

Люси понравился один из них, и она сделала Мариеле знак, мол, соглашаемся. Мариела и сама подумала, что хорошо бы им пропасть на несколько часов – может, тогда мама разволнуется и в следующий раз подумает, прежде чем орать, чтоб ее глаза их не видели.

Выпили еще пива и, как только стемнело, ушли.

Хозяин, убирая со стола, долго поглядывал им вслед. Дочки Сиомары еще больше похорошели.

* * *

В два захода переправились на другой берег. На большой земле погрузились в фургон. Девочки впереди, с тем, который вел. Панда и третий парень сзади.

Бар оказался просто бараком посреди поля. Стойка, диджей, редкие лампочки вокруг танцпола. Из окрестных поселков съезжалась молодежь на мотороллерах, легковушках и фургонах. Любая машина была битком набита.

Мариела и Люси танцевали всю ночь напролет. Навеселе. Вкусив свободы вдали от дома. Люси немножко поцеловалась с другом Панды, тем, что ей понравился. Но вообще-то кумбия[4] интересовала ее больше обжиманий, пацан устал к ней подкатывать и ушел с другой.

Часов в пять начали ставить медляки, и танцпол постепенно опустел.

Залезли в фургон. Впереди набились водитель, Мариела, Люси и Панда. Сзади тоже много народу, кто-то даже стоя.

Они поболтали о том, что было на танцах, а потом Мариела и Люси уснули. И проснулись, только когда фургон, перекувыркнувшись в воздухе, начал вверх дном приземляться в канаву. Канаву с глубоким слоем ила под тонким слоем воды.

* * *

Новость об аварии долетела до острова к полудню.

К тому времени Сиомара уже отправилась на поиски дочерей, пошла спрашивать по соседям. Но видел их только старик из продуктового.

Да, были, уехали с Пандой и его дружками. Панда, да, сын Рыжего.

Сиомара пошла к Рыжему. Панда тоже дома не ночевал. Мать не знала, где он. Но не волновалась. Матери мальчиков не волнуются, где те спят и с кем. Тогда Сиомара двинулась к брату. Она все еще сердилась, но время шло, дочки не объявлялись, и гнев сменялся беспокойством.

Агирре сказал, наверное, остались ночевать у какой-нибудь подружки, скоро вернутся. И позвал Сиомару выпить мате. Потом они вместе еще раз пройдутся по острову.

Сиомара осталась. Ей не хотелось сидеть одной дома, а хотелось поверить словам брата. Пока Агирре добавлял свежей заварки в спитой мате, по радио передали новость.

Фургон, на котором с дискотеки возвращалась группа подростков, перевернулся и упал в канаву, так неудачно, что придавил их и фактически утопил в иле. Девять человек. Погибли все.

Ее дочерям совершенно не с чего было там оказаться. Поэтому она даже не поняла, когда потом ей сказали, что из девяти погибших двое – это ее девочки.

* * *

Кроме Панды и девчоночек, в том фургоне ехали еще двое с острова. Бдение по всем пятерым устроили в актовом зале Общинного собрания. Крышки гробов были усыпаны полевыми цветами. На реке как раз недавно после долгого перерыва расцвели крупные кувшинки-ирупе. Два цветка, по одному на девочку.

Плач трех матерей, потерявших мальчиков, заполнял весь зал. Они оказались не готовы: матери мальчиков не бывают готовы к горю. А вот Сиомара не пролила ни слезинки – ни на бдении, которое длилось всю ночь, ни во время траурной процессии по реке, ни на кладбище, где навсегда оставили тела ее дочерей.

* * *

Утро тогда выдалось безумно солнечное. Мягкий ветерок качал плот с пятью гробами, который тащили две лодки. За ним на лодках и байдарках плыли родственники и соседи. Некоторые цветы соскальзывали с гробов в воду, и река уносила их течением.

Сиомара не отрываясь смотрела куда-то на воду. Агирре, сидевший рядом с ней, то и дело сворачивал новую папиросу, прикуривал и вставлял сестре в рот. Она курила, пока не обжигала губы.

Она видела тела дочерей, бледные, как рассвет, но не верила, что там, меж четырех плохо сколоченных досок лежат ее девчоночки.

Ей же брат говорил. Они где-то гуляют. Поругались с ней, ушли из дому, но вот-вот вернутся. Скорей бы тут закончить, ей домой надо, их поджидать.

Бедные люди.

Сказала она.

Агирре не понял, уставился на нее.

Бедные люди, говорю. Как им теперь с таким жить?

Сказала она.

* * *

Мариела поднимается, отряхивает песок со спины, подходит к компании, с которой заигрывает сестра. Не здороваясь, молча забирает у одного парня бутылку и отпивает. Плюется.

Теплое.

Говорит она.

Парень улыбается.

Да, теплое.

Говорит он.

Мариела поворачивается к сестре.

Пошли?

Не уходите. У нас и холоднее есть.

Говорит другой.

Нам нужно к танцам готовиться.

Говорит Мариела.

Вы идете?

Ты нас приглашаешь?

Говорит один из парней.

Мариела смеется и пожимает плечами. Берет Люси за руку.

Увидимся там.

Говорит она.

* * *

Вернувшись, Тило и Чернявый застают Энеро за разведением костра.

От комаров.

Говорит он.

И мясца пожарить.

Чернявый и Тило переглядываются.

Этот на танцы хочет.

Говорит Чернявый.

На танцы?

Говорит Энеро.

Помнишь, нас пригласили.

Говорит Тило.

Энеро смеется, не переставая разламывать тонкие веточки и бросать в огонь.

Не знаю.

Говорит он.

Теперь уже Чернявый смеется.

С чего это? Ты ж всегда готов.

Не знаю.

Повторяет Энеро.

Да давай сходим, поддержим пацаненка. Ему вроде приглянулись вариантики-то.

Тило смеется. Застенчиво.

Да я просто хотел прогуляться.

Энеро долго смотрит в огонь.

Давай, давай, пошли прошвырнемся.

Говорит Чернявый.

* * *

В темноте они идут через лес. На ощупь. Внутри все такое живое, а они слепы. Вуали паутин липнут к волосам, к лицам.

Чернявый рассказывает, как однажды в лесу в Коррьентесе видел пауков, которые живут на деревьях в гнездах. И плетут гигантскую паутину с прочными тягучими нитями. Он, говорит, видел, как они перебираются на этой паутине, будто на ковре-самолете, с одного края леса на другой.

Бздишь как дышишь.

Говорит Энеро.

И останавливается достать сигарету. Когда он закуривает, огонек зажигалки кажется огромным – такой густой вокруг него мрак. Неизвестно почему вспоминает картину, которая висела у одних родственниц и которой он в детстве боялся. Христос с разрезанной грудью, а внутри – сердце, похожее на огненный шар. Батюшки! У Энеро каждый раз после гостей кошмары случались.

Кроны деревьев в ночи словно разрастаются, и сквозь них редко-редко увидишь звезду или две, кусочек неба. Все трое спотыкаются о корни, сворачивают лодыжки на зыбком песке. То и дело в чаще загораются и гаснут чьи-то глаза: два крошечных огонька повисают в воздухе и молниеносно исчезают. По мере того, как они заходят глубже в лес, звуки меняют громкость. Какие-то зверьки, а может, птицы вопят все разом, испуганно и в то же время угрожающе. Хлопанье крыльев, шорох травы, которая расступается перед кем-то и вновь смыкается за ним. Молчаливая настороженность пауков, насекомых, змей. Опасная подозрительность гадюк-ярара.

Сердце у Энеро стучит, дыхание друзей то приближается, то удаляется. Все трое идут, выставив руки вперед, отодвигают ветки, берегутся от царапин. Как будто плывут короткими гребками, медленно набирая воздуха.

* * *

Ему страшно. Кажется, будто что-то идет за ними, но сколько он ни сворачивает голову через плечо, видит кругом только лес. Он хочет поскорее выбраться из шума дождя, который производят на поднявшемся ветру листья. Впереди вроде бы мерцает луна.

Вот в такую густую черноту, наверное, открыл глаза Эусебио, когда его засосала река. Видел ли он свет в самом конце? Энеро вспоминает вылезшие из орбит глаза у найденного трупа. Словно за секунду до смерти ему явилось нечто настолько неизмеримое, что взгляда не хватило.

Но что это могло быть? Нечто слишком неизмеримое, ясно.

Но и слишком ужасное, наверное?

Или слишком прекрасное.

* * *

Когда Энеро окончил полицейское училище, его распределили на несколько месяцев в деревушку на самом севере провинции. За все это время, полгода примерно, он не виделся с семьей и друзьями, не возвращался в родной поселок и хорошо если с матерью пару раз поговорил по телефону.

В полицейском участке, если так можно было назвать комнатушку чуть побольше будки с удобствами на улице, служили только он и комиссар, мужик на несколько лет старше него, по фамилии Арройо. Амилькар Арройо. Он жил с девицей, которая годилась ему в дочери и в ту пору была беременна вторым. Однажды она принесла им обед в контейнере, и Энеро загляделся на нее, когда она уходила. Арройо заметил и с улыбкой промурлыкал, что ничего нет лучше тугой мерлушки, но вот эта, второй раз на сносях, уже не та.

Хотя это больше я виноват.

Сказал он.

Не надо было ее так быстро портить. Но ничего не поделаешь – люблю я без седла скакать!

Добавил он и расхохотался.

Энеро задумался – что нашла эта девушка в Арройо. Если не считать формы, он ничем не отличался от всех прочих голодранцев в деревушке.

Пока они ели разогретое жаркое, начальник, словно прочитав его мысли, сообщил ему, что тут пруд пруди малолеток, которые спят и видят, как бы замутить с настоящим мужиком вроде них двоих. Так что Энеро может выбирать себе любую – никто ему и слова не скажет.

Вот так здесь все устроено.

Сказал он.

Энеро ответил, что не собирается задерживаться надолго, поэтому и не хочет себя связывать.

Арройо снова расхохотался и подавился, зернышко риса попало не в то горло. Энеро помог ему, похлопал по спине и держал его руки на весу, пока комиссар не пришел в себя. Тот сразу же хряпнул вина и, красный, все еще придушенным голосом сказал.

Как захочешь – свалишь. В чем проблема-то? Здесь если и связывают, то все равно что паутинками. Подуло ветерком – и нету связи.

Энеро было там не душе, хотя работы почти не находилось, и они в основном ни хрена не делали. Арройо мутил делишки со всеми местными и поднимал неплохое бабло, закрывая глаза на скотокрадство и придорожные бордели, которые ночами выглядели как красная гирлянда, развешенная вдоль всего 14-го шоссе. Патрульной машины у них не было, так что передвигались верхом или на мотороллере, изъятом в ходе полицейской операции, о которой Арройо забыл упомянуть в отчете.

Энеро было там не по душе, но, с другой стороны, в свой поселок он даже на время вернуться не хотел. Его раздражало и собственное настоящее в этой захудалой деревушке, и собственное прошлое – как будто в нем уживались два разных человека, и похожи они становились только в минуты недовольства.

Арройо сразу же его полюбил, возможно потому, что Энеро никогда ему не перечил и делал все, что велели. Не то что остальные засранцы только после училища, которые раньше ему попадались. Наверное, по этой причине он и представил его сестре своей благоверной, как сам любил говорить, и сделал все, чтобы их свести. Думал, небось, что от такой свеженькой непочатой телочки, как его невестка, Энеро не захочет уезжать. Но через несколько месяцев ему предложили место в участке родного поселка (может, отец подергал за ниточки, но это так и осталось неизвестным), и Энеро засобирался. Тогда Арройо возбухал и велел забирать девчонку с собой, она-де его полюбила, и не оставлять же ее попорченную.

Энеро встал прямо перед Арройо, поднял руки, крепко сжал их в запястьях и резко развел.

Паутинки, Арройо.

Наконец, вспотев и запыхавшись, они выходят из леса.

Останавливаются перевести дух.

Там внутри даже слов, и тех не видно.

Говорит Чернявый.

Ха. Сказал самый разговорчивый.

Говорит Энеро.

Ну, по делу-то я никогда не молчу.

Говорит Чернявый.

Давайте приткнемся на чуток, выпьем.

Говорит Энеро.

И указывает на белую лампу у входа в продуктовый, разгоняющую мрак в десятке метров от них.

Они направляются туда. Старик сидит один за столиком, как посетитель; перед ним пачка сигарет и бутылка пива, вставленная в пенопластовый термос. Флуоресцентная лампа свисает с одного из столбов навеса. Электрическое потрескивание и звуки шлепающихся о нее насекомых – больше ничто не нарушает тишину, пока пришедшие не здороваются.

Вечер добрый.

Отвечает старик, не двигаясь с места.

Выпить-то можно у вас?

Спрашивает Чернявый.

Старик кивает.

Отчего же нельзя?

Говорит он.

Они втроем садятся за другой стол.

Литр пива.

Говорит Чернявый.

Старик поворачивает голову и делает знак Тило.

Иди-ка, малец, достань из холодильника. Заведение угощает.

Говорит он.

Тило смотрит на Энеро и Чернявого, те ему кивают.

Тило заходит в лавку, возвращается с бутылкой и тремя стаканами. Ставит на стол, на жирных стенках остаются отпечатки его пальцев.

А с чего угощает? Праздник, что ли, какой?

Спрашивает Энеро.

Старик по-прежнему на них не смотрит.

Первая всегда в подарок.

Говорит он.

Ну, спасибо тогда.

Говорит Чернявый.

Старик поднимает руку, как бы говоря: хватит уже.

* * *

Вернувшись в поселок, Энеро не сразу себя нашел. И мать, и друзья, все радовались, как будто он живым вернулся с войны. Он и сам хотел бы радоваться, что видит их снова. Да в общем-то он и радовался. Но в то же время не было ему покоя, как блохастой собаке, которая не знает, на какой бок прилечь. Весь день сидел в участке, иногда и ночевал там. Среди новых товарищей по работе, упакованный в форму, он не так остро чувствовал отчуждение от близких.

За те месяцы, что Энеро не было в поселке, Эусебио и Чернявый взяли привычку заходить к Делии пить мате. Когда он вернулся, тоже не перестали, хотя сам Энеро все время где-то пропадал. Однажды Делия сказала им.

Мой сын меняется.

Эусебио с Чернявым переглянулись.

Как это – меняется?

Спросил Чернявый.

Не знаю. Какой-то другой становится.

Сказала Делия, и глаза у нее были на мокром месте.

Чернявый похлопал ее по руке.

Ничего. Ваша стряпня, чистое бельишко – и станет как прежний.

Сказал он.

Делия улыбнулась.

Не знаю.

Сказала она.

Они тоже замечали, что он какой-то странный, но ей не сказали, чтобы не волновать еще сильнее. Энеро был такой, как обычно, и в то же время другой. Они не знали, как это объяснить. Был и не был. О своем пребывании в деревушке, даже названия которой они не запомнили, никогда не говорил. Сначала они подумали, что у него там осталась девушка и он по ней скучает.

Но Энеро обсмеял их.

Девушка!

Фыркнул он.

Вы что тут, дебилы, поголубели в мое отсутствие?

Постепенно они привыкли. Или просто позабыли прежнего Энеро, как со временем люди забывают голоса мертвых. Если бы кто-то спросил теперь, Чернявый сказал бы, что Энеро никогда не менялся.

* * *

Люси расчесывает Мариелу, завернутую в полотенце и сидящую на единственном стуле в комнате. По радио играет музыка, окна открыты, потому что давно уже стемнело и поднялся прохладный ветерок. Пока сестра причесывает ее, Мариела красит ногти на ногах. Стопа лежит на краешке стула, подбородок уперт в коленку, в одной руке малюсенькая кисточка, в другой флакончик.

Вдруг она поднимает голову и застывает с кисточкой на весу.

Что, больно сделала?

Спрашивает Люси.

Нет. Я вспомнила, что вчера мне снился Панда.

Кто?

Панда, друг Родольфо, у него еще родимое пятно на лице.

Люси не знает такого. Продолжает задумчиво водить расческой.

Да знаешь ты. Увидишь – сразу поймешь.

Говорит Мариела.

И что тебе приснилось?

Не помню. Говорю же, вот сейчас как вспышка случилась – и все. Что-то странное, огни какие-то, сирены.

А он был мертвый?

Не знаю.

Если мертвый, а ты про него вспомнила натощак, значит, жизнь ему продлила.

Говорит Люси.

Мариела завинчивает крышечку на лаке и встает.

Погоди, я же не закончила!

Ну и пусть так остается. Не люблю, когда мне волосы теребят.

Мариела срывает с себя полотенце и засовывает голову в шкаф, достает стринги, надевает. Ищет лифчик в тон. Люси тем временем сама расчесывается, глядя в окно.

Договорилась ты с этими лежебоками?

Спрашивает Мариела, намазывая ноги кремом.

С какими?

Спрашивает Люси.

С пляжа, с какими еще.

Да нет. Я даже не помню, про что мы говорили.

Тебе кто-нибудь из них понравился?

Люси пожимает плечами.

Мне никогда никто не нравится.

Говорит она.

* * *

Под навесом у Сесара соткалась ночь. Никто так и не смог подняться и уйти рыбачить. Вечер потихоньку умирал за вином, спорами о том, какой урок преподать типам, которые поймали ската, планами, все более и более жестокими. Сначала хотели просто напугать, потом побить, потом зарезать. Лилось вино, и будущее наказание крепчало, как языки вершителей справедливости. Двое самых зеленых подрались между собой, как будто не могли дождаться.

Сесар сходил в дом и вынес револьвер. Пальнул пару раз в воздух, и мальцы успокоились. С дымящимся револьвером в руках подошел к ним и влепил каждому по оплеухе.

Вы что удумали, засранцы!

Сказал он.

Потом сел на край стола, положил револьвер подле себя.

Хладнокровие!

Сказал он.

Сделал Агирре знак сесть рядом. Закинул руку ему на плечо, застыл так, закрыл глаза. И уже спокойнее повторил.

Хладнокровие.

* * *

Уверенным шагом они заходят в лес. В сырость, поднимающуюся вечером от реки. Кругом темно, но они, как кошки, лучше ориентируются в темноте. Знают всякую птицу по пению, всякое дерево по коре, всякое растение по размеру и жесткости листьев. Ходят по лесу, как по собственному дому. Знают куда ступать, чтобы не потревожить змей. Чтобы не ужалил скорпион. И лес знает их с младенчества. Ведь многих зачали и даже родили прямо там, среди ив, ольхи, колючих кустов эспинильо с желтыми цветами и деревьев лапачо, похожих на клубы розового огня. Колыбелями им служили камыш и рогоз. Они родились и выросли на острове. И крестила их река.

Агирре с Сесаром идут впереди. Все молчат. Под навесом уже все было сказано. Каждый знает, что должен делать. Лучше не говорить, чтобы не запутаться.

Агирре несет канистру с керосином. Никому не доверил. Криворукие, еще и бухие, облили всю тару, когда ухватились, и теперь в зависимости от того, как он двигает рукой, до него сильнее или слабее долетает керосиновый запах. Почти пришли. Еще бросок по лесу, и они доберутся до лагеря.

* * *

Местная танцплощадка – просто утоптанный участок; стенами служат полипропиленовые мешки, от столба в центре расходятся гирлянды с разноцветными лампочками, заменяющие кровлю. Если идет дождь, танцы отменяются. Но сегодня ночью звезды сияют в безоблачном небе, и у входа толпится народ.

Женщина за столиком собирает плату и в обмен вручает посетителям лотерейные билетики. У нее интересуются, что именно разыгрывают, она недовольно отвечает – всякое. Дамам бесплатно.

Музыку ставит бессменный диджей. По праздникам бывает оркестр. Завсегдатаи наизусть помнят репертуар. Одни и те же композиции в одном и том же порядке. И отступает от него диджей очень редко, только если у кого-то день рождения, годовщина или понравившаяся девушка попросит.

Передвижной бар торгует газировкой, вином, пивом и фернетом[5] с колой. Рядом стоит лоток с грилем для чорипанов[6]. Если ночь ветреная, дым долетает до танцующих, и они клянут чорипанщика.

Можно подумать, у вас дома дыма не бывает!

Обижается чорипанщик.

* * *

Энеро, Чернявый и Тило стоят в очереди.

От пива, выпитого в продуктовом, они слегка повеселели. Энеро, который сначала вообще не хотел идти, теперь доволен, как слон: столько девушек проходит внутрь, огибая мужскую очередь, спотыкаясь, когда туфля на высоком каблуке утопает в песке. Энеро двигает головой в такт «унца-унца» из колонок. Чернявый и Тило смеются.

Красота-то какая!

Говорит Энеро.

* * *

Сиомара бродит неподалеку от танцплощадки. Курит и наблюдает за собирающимися девчонками. В каждой поначалу узнает одну из своих, но это всегда не они. Если приглядеться, они совершенно не похожи на ее дочерей. А издалека все на одно лицо.

Уходит к уборным, устроенным за пределами площадки. Две будочки друг подле друга; на каждой двери прикреплен фонарик, а между приколочен лист, на котором от руки написано: «дамы», «господа» – и стрелочка в соответствующую сторону. Запах креолина мешается с запахами духов и косметики. Она встает на цыпочки и заглядывает поверх очереди мужчин туда, где между будочками устроен умывальник с зеркалом. Там, в толкучке, мелькают, ей кажется, волосы Мариелы. Она устремляется к зеркалу, девушки ее одергивают.

Донья, тут очередь вообще-то!

Она протягивает руку и почти касается длинной черной копны, но тут ее обладательница оборачивается. Это не Мариела. Сиомара тоже разворачивается и отходит.

Снова закуривает. Бродит между машинами, припаркованными на пустыре рядом с площадкой. В некоторых происходит какое-то шевеление, из открытых окон слышится музыка, стоны, хихиканье. Сиомара переходит от машины к машине. Вот бы пооткрывать все дверцы и повытаскать оттуда этих девах, пока не найдет своих.

Что она сделала не так? Ведь сама ненавидела прятаться от отца, когда занималась тем, чем обычно занимаются молодые девочки. Почему теперь ее дочерям приходится прятаться от нее самой? Почему все они прячутся на задних сиденьях машин?

* * *

Когда они выходят из леса, в лагере пусто. На месте костра дотлевают угли. Палатки расставлены, лодка вытянута на берег. Они все переворачивают. В тайнике на лодке Сесар обнаруживает револьвер Энеро. Забирает и передает Агирре.

Смотри не посей.

Говорит он.

Самые молодые смотрят на оружие с завистью, но ничего не говорят.

По знаку Сесара один отвязывает лодку, сталкивает в воду, забирается и начинает медленно грести. Все смотрят, как он уплывает. Луна образует за лодкой серебристую борозду.

Сжечь надо было.

Говорит Сесар.

Вот еще, она ж новехонькая!

Лодка всегда пригодится.

Говорит Агирре.

Оба поворачиваются в сторону лагеря. Сесар отдает приказ.

Ты.

Говорит он одному.

Обливай.

Тот берет канистру и принимается выплескивать струи во все стороны.

Ночь пропитывается запахом горючего.

Потом он отбрасывает пустую пластмассовую канистру.

Сесар, выпятив грудь, подходит с зажигалкой к палатке. Маленький огонек быстро превращается в гигантское зарево, следующее за шлейфом керосина.

Они отходят на несколько шагов назад и долго смотрят на аккуратный пожар.

* * *

Какое-то время существует только огонь. Все молчат.

Агирре думает о Сиомаре, об этой ее чертовой привычке все поджигать. Однажды чуть дом не спалила, и отца заодно. Старик спасся только потому, что соседи подоспели. Но он-то знает, что это была не случайность. Что огонь вырвался прямиком из сиомариного нутра.

Каждое утро со смерти девчоночек он просыпается и думает: вот сейчас к нему придут и скажут, что Сиомара подожгла себя. Он уверен, что однажды она так и поступит. Если еще не поступила, так только потому, что обезумела и думает, будто ее дочери где-то загуляли и вернутся в самый неожиданный момент. Но он знает, что в глубине души она знает. Однажды тот самый огонь у нее внутри откроет ей правду. И в этот день весь он вырвется наружу.

Сесар и остальные будто в экстазе. Агирре смотрит на блестящие глаза, на потную красную кожу. Похожи на дьяволов, вышедших их леса.

Но нет.

Дьявол не живет на острове. Дьяволу, Агирре точно знает, чтобы сюда добраться, нужно переплыть реку.

* * *

Девушки возникают внезапно, ниоткуда, словно плывут между потных тел, извивающихся на площадке. Они подходят к Энеро, Чернявому и Тило – те стоят неподалеку от танцующих, но сами не танцуют.

Энеро при виде них улыбается во весь рот и так пихает Тило, что у того проливается пиво. Мариела и Люси придвигаются поближе, чтобы их было слышно поверх кумбии. Их окутывает запах свежескошенной травы.

Им представляют Чернявого.

Их представляют Чернявому.

Энеро отскакивает в бар и возвращается с двумя бутылочками колы.

Они пьют за новую встречу.

За то, что друзья все-таки пришли.

За то, что девушки их не продинамили.

Пошли танцевать.

Говорит Мариела и берет Тило за руку.

Все!

Говорит Люси и берет под локти Чернявого и Энеро.

Впятером они врываются в гущу танцующих.

Прилипчивая музыка утягивает их в поток двигающихся тел. Они поднимают руки, хлопают, девушки переходят из объятий в объятья. Смеются. Чернявый выбирается из толпы и приносит сидра. Остальные четверо окружают его, взлетает пробка, они аплодируют, вырывается струя пены. Пьют из горла.

* * *

Энеро вспоминает другие танцы, когда он познакомился с Дианой Масьель, матерью Тило. Его, как самого молодого в участке, часто отправляли патрулировать дискотеку. Одни – потому что им приелось веселье, и они только и хотели, что завалиться смотреть телек на пару с женой. Другие – потому что им веселье не приелось, они плели женам, что идут на дежурство, а сами где-то ныкались с любовницами.

Для Энеро это вообще была не работа.

Он любил красоваться там в форме, да и наливали ему тогда бесплатно. Чернявый и Эусебио тоже всегда ходили на танцы, как и раньше, когда он еще не был полицейским.

Диану они увидели, когда площадка начала пустеть.

Потом оказалось, что она с подругами ехала с другой вечеринки и они завернули пропустить по последней перед сном. Они были неместные. То есть Диана-то – да, но она уезжала учиться в Санта-Фе, а вернуться ей пришлось, потому что ее папаша, владелец отеля, умер.

Всем троим она сразу понравилась.

Рыжая, с короткой стрижкой, раскованная.

После танцев они пригласили Диану с подругами выпить в бильярдную на выезде из поселка. Там она рассказала, что вернулась недавно, что собирается заниматься отелем, что денег продолжать учебу нет. Что ей тут совсем не нравится. Что подруги приехали немного ее развеселить.

Через несколько недель Эусебио уже встречался с ней.

Энеро это, конечно, поперек горла встало. Они с Дианой успели здорово сдружиться, и он думал, у него есть шанс на большее, чем просто дружба.

Чернявый только посмеялся, когда Энеро заявил ему, что по большому счету Диана – такая же, как все, динамщица. Он скорее, чем Энеро, привык, что ему всегда доставались остатки от Эусебио. Потом она залетела, родился Тило, они расстались. Долго еще сходились и расходились. Всякий раз, как расходились, Диана бежала перетирать это дело с Энеро. Эусебио знал и не возражал. Предпочитал, чтобы она другу про него плела, чем какому-то чужому мужику.

Однажды – и еще не раз потом – такой утешительный разговор закончился для Энеро и Дианы постелью.

* * *

Они все взмокли от кумбии и сидра, и тут вдруг кто-то хватает Тило за шкирку и выволакивает из толпы людей, которые танцуют и смотрят неодобрительно, но продолжают танцевать как ни в чем не бывало. Энеро и Чернявый не сразу врубаются и тоже внезапно получают по затылку, и кто-то толкает их, и они от этого тоже толкают танцующих, а те в свою очередь отвечают на толчки и злятся.

Э, ты чё!

Давно морду не били?

Я тя щас уделаю!

Пшел на хрен отсюда, урод!

Не успевают Энеро и Чернявый повернуться, как их толкают еще сильнее. Оба, спотыкаясь, тыча руками во все стороны, пробивают себе путь.

Что за на хрен!

Чернявый ищет глазами Тило. Смотрит на Энеро.

Малой!

Кричит он.

Не вижу его!

Отвечает Энеро.

Ну, суки, что они с ним сделали?

Наконец они добираются до выхода. Те, кто их подталкивает, напоследок пихают так сильно, что они буквально выпадают на улицу мордами вниз. Когда им удается перевернуться на спину, Сесар бросается на Чернявого, Агирре – на Энеро. Они сидят на них верхом и осыпают ударами. В ушах звенит, горячая кровь из носа заливает рот, как приторное вино. Они пытаются закрыться руками, бестолково месят кулаками пустоту. Когда Агирре с Сесаром устают, и у них на костяшках тоже выступает кровь, приятели помогают им подняться и пинают лежащих по ребрам. И напоследок по яйцам.

И не суйтесь сюда больше!

Говорит Агирре.

Харкает и утирается рукавом.

Кое-кто вышел с площадки полюбоваться махачем. Теперь они потихоньку возвращаются. Музыка внутри – самый сок.

* * *

Они еще некоторое время лежат на земле, словно опоссумы, притворяясь мертвыми. Когда вокруг все стихает, Энеро медленно приоткрывает заплывший глаз. Вытягивает руку и трясет Чернявого; тот со стоном шевелится.

Где Тило?

Поднимаются, как могут. Двое или трое опоздавших к самой драке стоят и смотрят на них, но руки никто не подает. Поодаль, на обочине, сидит Тило, голова свесилась между ног; над ним хлопочут девчата.

У него кровь носом сильно шла.

Говорит Мариела.

Давление упало.

Они помогают Тило встать. Чернявый ощупывает его на предмет сломанных костей. Тило говорит, что он в порядке, только голова немного кружится.

Вам нужно уходить.

Говорит Люси.

* * *

То ли потому, что их ведут девчата, то ли потому, что им не терпится свалить, в обратном направлении они преодолевают лес гораздо быстрее. Они не чувствуют царапающих веток, не чувствуют шипов, ранящих руки и лица. Им все равно. Плоть превратилась в отбивную, отупела после побоев.

На месте лагеря они обнаруживают кострище.

Вот сволочи!

Говорит Энеро.

Лодка! Мать их!.. Новая лодка!..

Говорит Чернявый.

Тило просто смотрит мокрыми глазами и молчит.

Мы вам добудем лодку.

Говорит Люси.

Пойдемте.

Говорит она.

* * *

Гуськом они идут вдоль берега. Впереди Люси, за ней Мариела в обнимку с Тило, позади Чернявый и Энеро. Если бы у них не болел даже нос от каждого вдоха, можно было бы сказать, что стоит чудная ночь. Нежный ветерок колышет кувшинки и тростник. Рыбы выпрыгивают из воды, ища корм у поверхности.

* * *

Другая ночь, похожая, только темнее. Они в очередной раз приехали пить под предлогом рыбалки. Эусебио бесился, потому что Диана подослала к нему адвоката. Он уже несколько месяцев не платил алименты.

С чего мне платить? У меня и халтуры-то почти нет!

Сказал он.

А сама, между прочим, хозяйка отеля, сучка!

Энеро с Чернявым вызвались ему одолжить хотя бы закрыть долг. Но Эусебио и знать ничего не желал. На рыбалку они его вытащили, чтобы развеялся чутка. Но под вечер, когда они добрались до места и накатили, он снова завелся. Он еще не все им про Диану сказал.

С моим другом спуталась, проблядь.

У Энеро кровь застыла в жилах. У них с Дианой давно ничего не было, но все равно. Она могла и ляпнуть, чтобы помучить Эусебио.

Да ты что, Эусебио, что ты такое говоришь…

Начал он. Эусебио перебил его и уставился на Чернявого.

А ты что скажешь?

Сказал он.

Чернявый засмеялся и развел руками.

Я?

Переспросил он.

А что я скажу? Я ничего такого не слышал.

Ничего не слышал, значит. Но ты точно знаешь, кто ее имеет. Скажи ему. И мне скажи в лицо, если ты такой мужик!

Проорал Эусебио.

Хорош психовать, Эусебио.

Сказал Чернявый и залпом допил стакан.

Отъебись ты, мы сюда отдохнуть приехали. А не сплетничать, как бабы.

Энеро уже ничего не понимал, но на тот случай, если Эусебио имел в виду его, сказал.

А он прав. Открывай следующую, Чернявенький!

Чернявый пошел к берегу за бутылью, а Эусебио вскочил и прокричал ему вслед.

Скажи этому придурку, что ты ее трахаешь!

Чернявый резко остановился и медленно развернулся.

Отвали, Эусебио, заманал уже.

Не успел он договорить, как Эусебио налетел на него с кулаками.

Пару раз они друг другу втащили, но Энеро их быстро разнял. Эусебио и ему наподдал за компанию. А потом ушел.

Вечерело. Они собрали хвороста и развели костер. У них и мясо с собой было. Энеро хотелось знать, правда ли Чернявый мутит с Дианой, но он боялся себя выдать. Терпел-терпел, все-таки спросил.

Это правда?

Чернявый посмотрел на него.

Скажи еще, что ты нет, придурок.

Ответил он.

* * *

Эусебио вернулся только поздно вечером. Он где-то еще бухал и теперь был совсем косой. Сказал, пойдет покидает, они ж рыбачить приехали, в конце-то концов, или как.

Давай завтра лучше.

Сказал Энеро.

Мясо почти готово. Поешь, поспи. А завтра рано утром пойдем.

Сказал он.

Эусебио взглянул на него, взял вещи и полез в лодку.

Да оставь ты его.

Сказал Чернявый.

Вернется он.

* * *

Люси и Мариела помогают им залезть в лодку. Тило как побитый щенок. Энеро еле на ногах держится. Чернявый, не такой уделанный, толкает лодку вместе с девчатами, забирается сам, садится на весла.

Уезжайте!

Говорит Мариела.

Уезжайте, раз можете.

Говорит она.

Они стоят на берегу и машут, пока не сливаются воедино с ночью, и с лодки их больше не видно. С лодки весь остров выглядит, как черная масса, курчавая от древесных крон.

Энеро обнимает Тило за плечи, притягивает к своему ноющему телу.

Все хорошо, сынок. Все хорошо.

Говорит он.

* * *

Когда Люси и Мариела приходят домой, мама не спит, ждет их на кухне. Курит. Пепельница переполнена. Они целуют маму, и она им улыбается.

Спокойной вам ночи, доченьки.

Говорит она.

Они ложатся. Они так устали. Как принцессы из сказки, которую мама всегда читала им в детстве: те тоже плясали каждую ночь, пока не стаптывали все туфли, а на рассвете падали от усталости. Они даже не болтают, как обычно.

Мариела засыпает сразу. Люси тоже соскальзывает в сон. Последнее, что она видит перед тем, как глаза окончательно закрываются, – зарево костра во дворе.

ОБ АВТОРЕ

Сельва Альмада (1973 г. р.) – аргентинская поэтесса и писательница. Окончила Институт высшего образования в Паране. Публиковалась в еженедельнике Paraná Análisis и других аргентинских изданиях. Автор романов «Не река», «Ветер смятения», «Каменщики», нонфикшена «Мертвые девушки». Финалист премии Марио Варгаса Льосы, шорт-листер Букера, Дублинской премии. Ее книги переведены на несколько языков. Живет в Буэнос-Айресе.

Примечания

1

Казуарина – тропическое вечнозеленое дерево с хвощевидными побегами, растущее вдоль берегов рек. – Примеч. ред.

2

Терере – холодный мате, распространен в основном в Парагвае. – Здесь и далее, если не сказано иное, примеч. пер.

3

Китилипи – местное название виргинского филина.

4

Кумбия – энергичный латиноамериканский танец.

5

Фернет – итальянская горькая настойка, чрезвычайно распространенная в Аргентине вследствие массовой иммиграции итальянцев.

6

Чорипан – аргентинский сэндвич с колбасой чорисо.

Content

Сельва Альмада
Не река

Примечания