Роберт Харрис

Пропасть

Роман

Robert Harris

Precipice

* * *

Copyright © 2024 by Canal K Limited

All rights reserved

© С. Б. Удалин, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Джорджу Харрису Парру – добро пожаловать!

Примечания автора

Возможно, читатели удивятся, но все цитируемые в тексте письма премьер-министра подлинные, равно как и телеграммы, газетные репортажи и официальные документы, а также переписка между Венецией Стэнли и Эдвином Монтегю.

Однако все письма Венеции Стэнли премьер-министру полностью выдуманы.

Пол Димер – вымышленный персонаж.

Часть первая. Мир

2–23 июля 1914 года

Глава 1

Ранним утром в четверг, в самом начале июля 1914 года, девушка с мокрыми темными волосами размашисто шагала по Оксфорд-стрит от озера Серпентайн в Гайд-парке к Мэрилебон. В одной руке она держала бежевую льняную панаму, а в другой – мокрый купальный костюм и шелковые чулки, завернутые в темно-синее полотенце.

Девушка явно спешила, но не срывалась на бег, так как было слишком жарко и многолюдно, к тому же она не привыкла открыто выказывать нетерпение. Тем не менее высокая стройная девушка шла быстро и так деловито, что прохожие расступались перед ней.

Было чуть больше полудня, когда она свернула на улицу с георгианскими домами, где находилась лондонская резиденция ее родителей. На другой стороне улицы почтальон, разносящий дневную почту, остановился на крыльце сверкающего белой штукатуркой особняка с симметричным фасадом и что-то разыскивал в своей сумке.

Если удача не изменила ей, она подошла как раз вовремя.

Она перешла улицу, пожелала почтальону доброго утра и проскочила мимо него под портик, а затем через широкую парадную дверь в душный полуденный полумрак холла.

Почта все еще лежала в проволочной корзине.

Девушка ухитрилась вытащить знакомый конверт за мгновение до того, как из глубины дома появился слуга, посланный отцом за свежей корреспонденцией. Спрятав свое письмо, она передала остальное слуге и начала подниматься по лестнице, но на половине пути ее окликнула из утренней гостиной мать, леди Шеффилд:

– Как искупалась, дорогая?

– Божественно! – ответила девушка, не сбиваясь с шага.

Закрыв за собой дверь в комнату, она бросила купальные принадлежности, швырнула панаму на туалетный столик, стянула платье через голову и упала на кровать.

Затем, лежа на спине, обеими руками поднесла конверт к глазам.

Достопочтенной Венеции Стэнли, Мэнсфилд-стрит, 18, Портленд-плейс, Западный Лондон.

Она подцепила пальцем клапан конверта, надорвала его и вытащила сложенный пополам лист плотной почтовой бумаги, датированный сегодняшним днем.

2 июля 2014 года

Сегодня у меня настроение намного лучше – в основном из-за тебя. Надеюсь, вчера я не сильно тебя расстроил. Ты очень добра и отзывчива и помогла мне, как всегда. Я от всего сердца благодарен тебе. Полагаю, сейчас ты плещешься где-нибудь в воде в компании леди Скотт[1]. Мне же сегодня предстоит довольно скучный день, включая встречу с королем в 16:30. Оттолайн[2] пригласила меня вечером на обед, так что, может быть, мне удастся повидаться с тобой… Благослови тебя Господь, моя милая!

Письмо не было подписано. В последнее время он из предосторожности не упоминал ни свое, ни ее имя.

Она перечитала письмо еще раз. Он будет ждать от нее незамедлительного ответа и встревожится, если не получит, даже если с ней не произошло ничего примечательного с момента их вчерашней встречи. Она отнесла письмо на туалетный столик, села, без особого интереса рассмотрела себя в зеркале и взяла лист бумаги. Открутила колпачок перьевой ручки, задумалась на мгновение, а потом быстро-быстро принялась писать:

Я только что вернулась после чудотворного купания в Серпентайне вместе с Кэтлин. Она посрамила мой жалкий брасс своим мощным кролем. Поразительно, но нам удалось за целый час ни разу не вспомнить о ее бывшем супруге и даже о Южном полюсе. Разве это не настоящий рекорд? Вода была восхитительно прохладной, даже несмотря на толпу. Какое жаркое лето – почти как три года назад! Я так счастлива, что ты повеселел. Ты найдешь выход из этого ирландского клубка, как всегда находил. Милый, я не смогу прийти сегодня на обед к Оттолайн, потому что уже пообещала Эдварду и Казаку, что отправлюсь с ними в ночное плавание по реке от Вестминстера до Кью. Ты знаешь, что я бы предпочла быть вместе с тобой. Но мы увидимся завтра. Со всей любовью.

Несмотря на спешку, ее стильный каллиграфический почерк оставался четким, как печатный шрифт. Свое имя она тоже не написала. Подув на блестящие черные чернила, она подписала конверт: Премьер-министру, Даунинг-стрит, 10, Юго-Западный Лондон, наклеила однопенсовую марку, вызвала колокольчиком горничную Эдит, преданную и осмотрительную швейцарскую немку, и велела отнести письмо в почтовый ящик. В 1914 году почту в Лондоне доставляли двенадцать раз за день. Он получит письмо к середине дня.

Его ответ прибыл к восьми вечера, когда она спускалась в холл поздороваться с Морисом Бэрингом, ее спутником на этот вечер. Она услышала стук почтового ящика и заметила краем глаза, как Эдит направляется к проволочной корзине.

– Привет, дорогой Морис! – протянула она ему руку.

Это был богатый сорокалетний лысеющий литератор, поэт, чьи стихи когда-то и в самом деле издавались («Незабудка и Ландыш», 1905 год), но теперь, увы, забытый. Он был в белом галстуке и во фраке с красной гвоздикой в петлице. Морис наклонился поцеловать ей руку, и его мягкие усы пощекотали ее запястье. Она ощутила тонкий аромат его лаймовой помады для волос. Чуть раньше леди Шеффилд, обескураженная современными манерами дочери и все больше озабоченная перспективами ее замужества в возрасте почти двадцати семи лет, спросила, уверена ли она, что будет с ним в безопасности.

– Мама, с Морисом я была бы в безопасности, даже если бы нас выбросило голыми на необитаемый остров на долгие годы.

– Венеция!

– Но это правда!

Эдит дождалась, когда хозяйка выйдет на крыльцо, и незаметно передала ей письмо, притворившись, будто поправляет ей платье. Венеция вскрыла конверт, уже сидя в машине рядом с Морисом. Короткая записка с отметкой «16:15» сверху. Это означало, что он написал ее перед тем, как отправиться с Даунинг-стрит на встречу с королем, или уже во дворце, пока ждал аудиенции.

Если это возможно, любимая моя, откажись от этого инфернального плавания по реке и приезжай к Оттолайн. Ты никак не можешь прийти? Было бы славно. А если не получится, буду ждать встречи с тобой позже. Постарайся. Навеки твой.

Она нахмурилась. Инфернальное плавание по реке… Она и сама сомневалась, даже после того как приняла приглашение, хотя и по другим причинам. Опыт подсказывал ей, что попасть на вечеринку на пароходе довольно просто, а вот покинуть ее гораздо сложнее, а она мало что в жизни ненавидела больше, чем ощущение дичи, попавшей в ловушку.

Должно быть, Морис заметил перемену в ее настроении.

– Какие-то неприятности с твоим ухажером?

– У меня нет ухажеров, Морис, и тебе это прекрасно известно.

– Ох, я бы не стал так уверенно утверждать…

Она не потрудилась смягчить ни тон ответа, ни колючий взгляд. Боже милосердный, неужели она настолько застоялась в гавани, что даже Морис задумался о билете на пароход?!

– Полагаю, уже поздно бросить эту затею с катанием по реке, а взамен отправиться к Оттолайн? – спросила она.

– Что за причудливая идея? Мы же не приглашены к Оттолайн. Кроме того, на реке будет весело. Там соберутся все.

Под всеми он понимал Котерию, как они сами себя называли, или «порочную Котерию», как их предпочитала именовать пресса, – компанию из двух десятков друзей, причем количество это менялось в соответствии с загадочным коллективным суждением, определяющим, кто из них «забавный», а кто, наоборот, «зануда». Они собирались вместе то в отеле «Кафе Роял», то в мюзик-холле, то на боксерском поединке в Ист-Энде, но чаще всего в «Пещере Золотого тельца», полуподвальном ночном клубе неподалеку от Риджент-стрит.

– Да, думаю, соберутся все, – неуверенно согласилась она, засунула письмо в сумочку и защелкнула ее.

Она не была душой компании. Не напивалась, как сэр Денис Энсон, молодой баронет, способный осушить две бутылки шампанского еще до наступления вечера, не принимала наркотики, как леди Диана Мэннерс («самая красивая женщина Англии»), любившая нюхать хлороформ. Не была она и интеллектуалом, как Реймонд Асквит, чей отец, премьер-министр, как раз и написал то письмо, что лежало в ее сумочке, или независимой и богатой, как Нэнси Кунар, наследница крупного судовладельца, которой едва исполнилось семнадцать. Она проводила время с ними, чтобы скрасить скуку, позлить мать, а еще потому, что никакие их проделки не вызывали у нее шока. И еще одна их общая черта привлекала ее: не закоренелый цинизм, хотя Реймонд, самый старший и острый на язык среди них, циником определенно был, а скорее своеобразное ощущение оторванности от жизни. Порой ей казалось, что на самом деле ничто не имеет значения: ни они, ни мир, ни она сама. И остальные тоже чувствовали что-то похожее.

Погрузившись в привычное молчаливое безразличие ко всему, что может принести эта ночь, она промчалась с Моррисом в роскошном коконе «роллс-ройса» под названием «Серебряный призрак» сначала в русское посольство на Белгрейв-сквер на обед, который устроил Константин Бенкендорф, по прозвищу Казак, сын русского посла, организовавший эту поездку по реке вместе с Эдвардом Хорнером, шурином Реймонда. Затем в том же «роллс-ройсе» они направились к реке, куда после обеда в разных местах уже съезжались на своих машинах и такси остальные гости, вся компания из шестнадцати человек: Клод Расселл и Дафф Купер, дипломаты из Министерства иностранных дел, вцепившиеся в пару бутылок «Боланже», прихваченных со стола матери Даффа, а также его сестра Сибил Харт-Дэвис и Айрис Три, модель и актриса, разодетая сверх всякой меры, Джаспер Ридли, адвокат, женатый на сестре Казака, конечно же, Реймонд со своей женой Кэтрин и ее брат Эдвард Хорнер, еще один молодой юрист.

Они целовались, обнимались и болтали о том, как весело провели время. Молодые женщины, похожие в ярких разноцветных платьях на райских птиц, и мужчины в цилиндрах и одинаковых черных фраках с белыми галстуками спускались по каменной лестнице, ведущей с набережной к Вестминстерскому причалу, а любопытная толпа наблюдала за ними, перегнувшись через парапет. И Венеция шла за ними, подобрав обеими руками шелковую юбку, чтобы та не волочилась по земле.

Пароход оказался внушительнее на вид, чем она ожидала, – большое викторианское прогулочное судно под названием «Кинг», способное вместить пятьдесят пассажиров. Высокая труба между носовой и кормовой палубой была увешана китайскими фонариками. Отражения шаров лимонного, лаймового и розового цвета распадались и снова возникали на гладкой маслянистой поверхности воды. Ночь была жаркая и тихая, с половинкой луны на ясном небе. Сквозь иллюминаторы главного салона виднелся уже сервированный шведский стол, бутылки шампанского в ведерках со льдом и мерцающие в канделябрах свечи. Как только круглые желтые часы Биг-Бена, светящиеся, словно вторая луна, пробили одиннадцать, на носу парохода квинтет музыкантов, нанятых из оркестра Томаса Бичема в Ковент-Гардене, заиграл «By the Beautiful Sea», хит этого лета.

Денис первым взбежал по трапу, схватился за столб с подвешенными фонариками и взобрался на фальшборт. Он присел на мгновение, затем выпрямился во весь рост, балансируя с широко разведенными руками на узком ограждении между палубой и рекой. Зрители на набережной зааплодировали. Денис беспечно развернулся и направился в сторону кормы, словно канатоходец, с осторожностью переставляя ноги с носка на пятку, одну строго перед другой. Дойдя до конца фальшборта, он повернулся лицом к причалу. И стоял так с четверть минуты, выделяясь темным силуэтом на фоне реки и огней дальнего берега, покачиваясь и рискуя сорваться.

– Ох, Винни, посмотри на Дениса, – сказала Диана. – Неужели он настолько пьян?

– Он очень пьян, – ответила Венеция. – Иначе не стал бы этого делать.

Внезапно Денис вскинул руки, упал спиной вперед и пропал из виду. Все, кроме Венеции, одобрительно рассмеялись. «Какой же он бестолковый молодой зануда!» – подумала она и в то же мгновение решилась.

– Морис, мне ужасно жаль, но я что-то неважно себя чувствую. Ты простишь меня, если я потихоньку сбегу отсюда?

– О нет, не может быть! Это так необходимо? Какая досада… – Он огляделся.

Остальные собрались у трапа. Она видела, что Морису хотелось уплыть со всеми, но он был джентльменом и не мог бросить ее.

– Я только скажу им, а потом отвезу тебя домой.

– Нет, оставайся. Не хочу портить тебе вечер. Можно я попрошу твоего шофера отвезти меня?

– Да, конечно… если ты твердо решила.

– Передай мои извинения Конни и Эдварду. Завтра я тебе позвоню.

Она поняла, что и сама немного пьяна. Осторожно поднимаясь по лестнице, она ни разу не оглянулась, даже когда Реймонд окликнул ее с явным упреком в голосе: «Венеция!» Она одновременно чувствовала и вину, и облегчение, как будто ушла в антракте с плохой пьесы. За спиной раздался короткий предупреждающий гудок парохода.

Когда Венеция, поднявшись на набережную, посмотрела вниз на реку, пароход уже отходил от причала. Она оперлась локтями на холодный каменный парапет и постояла так какое-то время, наблюдая за китайскими фонариками и движущимися по палубе силуэтами, слушая смех, музыку и пение, что отчетливо разносилось в теплом летнем воздухе:

У моря, у моря, прекрасного моря Мы вместе, мы вместе забудем о горе…

Когда пароход скрылся под Вестминстерским мостом, она отправилась искать «Серебряный призрак» Мориса. Пять минут спустя Венеция уже плавно скользила по Парламент-стрит мимо въезда на Даунинг-стрит. В темном проулке светились красным задние фары автомобиля, и ей пришло в голову, что он, должно быть, только что вернулся с обеда. Она подумала, не попросить ли шофера притормозить и высадить ее, но тут же отмахнулась от этой идеи.

Она была слегка навеселе. И это мог быть вовсе не его автомобиль. А даже если и так, все равно бы ничего не вышло.

Глава 2

Ночь скоротечна, воздух не успел остыть, небо полыхало звездами. Когда без пятнадцати пять над Лондоном взошло солнце, можно было подумать, будто ночи вовсе не было.

На третьем этаже причудливой викторианско-готической твердыни, стоявшей на берегу Темзы в Вестминстере и известной как Новый Скотленд-Ярд, в круглой юго-западной башне, где размещалась ночная дежурная служба столичной полиции Лондона, молодой детектив-сержант оторвался от газеты и заметил, как сквозь щелки деревянных ставней просачивается солнечный свет.

Смена выдалась спокойной. Пользуясь служебным положением, старшие коллеги один за другим ушли с дежурства пораньше, оставив на посту его одного. Маленький душный кабинет пропитался тяжелым запахом табачного дыма и мужского пота. Сержант распахнул ставни, поднял оконную раму и встал у открытого окна в расстегнутом жилете и без пиджака, любуясь панорамой города: солнечными бликами на прибывающей воде; чайками, что с криком пикировали к отмелям; огромной притихшей строительной площадкой на другом берегу, которая станет когда-нибудь новой штаб-квартирой Совета Лондонского графства; одиноким красным омнибусом, проезжающим по мосту Ватерлоо к зданию парламента; прогулочным пароходом с высокой трубой, увешанной потухшими фонариками, что стоял прямо под ним, у Вестминстерского причала.

Пароход казался серым, печальным, опустошенным.

На дорожке, ведущей к пароходу, неподвижно сидели или стояли, опираясь на каменную балюстраду, больше дюжины элегантных мужчин во фраках с белыми галстуками и женщин в вечерних платьях, а также четверо музыкантов, державших в руках футляры для инструментов, и за всей этой группой наблюдали двое констеблей в форме. На набережной, возле припаркованных четырех автомобилей, среди которых был один «роллс-ройс», курили, сбившись в кучку, водители.

Должно быть, сержант разглядывал эту необычную картину несколько минут, не придавая ей особого значения, пока у него за спиной в первый раз после полуночи не зазвонил телефон.

Он отошел от окна, взял подсвечник одной рукой, другой поднес к уху трубку и деловито произнес:

– Скотленд-Ярд, ночная дежурная служба.

– И с кем я могу поговорить? – проскрежетал в потрескивающей трубке мужской голос с намеком на ирландский акцент.

– Детектив-сержант Пол Димер. А вы кто?

– Отлично, детектив-сержант Пол Димер. Это суперинтендант Патрик Куинн. Вы должны знать, кто я такой.

– Да, сэр. – Димер внезапно насторожился; Куинн был главой Специального отдела, отвечавшего, помимо всего прочего, за охрану чиновников высокого ранга, а в начале своей карьеры служил телохранителем королевы Виктории. – Доброе утро, сэр.

– Кто-нибудь из инспекторов есть на месте?

– Еще нет, сэр. Первый подойдет к шести часам.

Куинн быстро зацокал языком, а потом сказал:

– Ну хорошо, слушайте: ночью на речном пароходе произошел несчастный случай. Двое мужчин, предположительно, утонули.

– Да, сэр.

– Среди находившихся на борту были сын премьер-министра и сын русского посла. Мне доложили, что пароход уже вернулся к Вестминстерскому причалу. Он называется «Кинг».

Димер перенес телефон ближе к окну. Группа на набережной не сдвинулась с места.

– Кажется, я вижу его из окна кабинета, сэр. Это и были те двое мужчин, которые пропали?

– Нет-нет, с ними обоими все, слава богу, в порядке. Но вы должны понимать, почему меня разбудили среди ночи, – произнес он, и его голос совсем не казался довольным. – Мне нужен офицер полиции, который спустился бы на набережную, убедился бы в отсутствии каких-либо подозрительных обстоятельств, а потом отпустил бы всех по домам до того, как появятся репортеры. Вы можете сделать это для меня, детектив-сержант Пол Димер?

– Да, сэр.

– Молодец. Дайте мне знать, как все пройдет. И не забудьте вести себя почтительно. – И Куинн, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Димер снял пиджак со спинки стула, надел, застегнул пуговицы, поправил галстук перед зеркалом над камином, облизнул пальцы и пригладил волосы и усы. Затем забрал с вешалки котелок и бегом преодолел три лестничных пролета. Фактически он не имел права покидать кабинет дежурного. Но у него был приказ суперинтенданта. Димер чувствовал, что эта трагедия дает ему шанс отличиться.

Он пересек внутренний двор и, слегка запыхавшись, с учащенно бьющимся сердцем, вышел на набережную. Чуть помедлил у ворот, восстанавливая подобающий полицейскому невозмутимый вид, прежде чем перейти широкую пустую улицу, пройти мимо кучки шоферов и спуститься по лестнице к воде. Первым делом он направился к двум констеблям и предъявил свое полицейское удостоверение. Они скептически посмотрели на него. Оказалось, что выглядеть моложе своих лет для полицейского не так уж и хорошо.

– Стало быть, здесь произошел несчастный случай, – бодро начал он, пытаясь изобразить значительный вид. – Вы знаете имена пропавших?

Старший из двух констеблей достал блокнот:

– Сэр Денис Энсон и мистер Уильям Митчелл.

– Как это случилось?

– Энсон спрыгнул с корабля.

– В Темзу?

Это казалось полной нелепостью.

– Второй пропавший, Митчелл, нырнул в воду, чтобы его спасти, но сам угодил в неприятности. Это был один из приглашенных музыкантов. Третий джентльмен, мистер Бен-кен-дорф, – произнес он с легким подозрением в голосе и ткнул большим пальцем в сторону молодого человека, который сидел на ступеньках, опустив голову и закутавшись в плед, – тоже бросился на помощь, но к тому времени они оба скрылись под водой.

Димер сделал пометки в блокноте:

– Где именно это произошло?

– У моста Баттерси. Они уже возвращались с прогулки.

– Когда?

– Около трех часов ночи.

– Тела обнаружили?

– Речная полиция Челси их все еще ищет.

Димер поднял взгляд на констебля:

– Значит, какая-то надежда еще есть?

– Нет. Капитан парохода Уильям Уайт говорит, что был сильный отлив. Их искали целый час, пока не сдались. Я считаю, их можно отпустить. Нет здесь ничего такого, на чем вы могли бы отточить зубы, сержант.

Второй констебль ухмыльнулся.

– Вы взяли показания свидетелей, находившихся на борту?

– Более или менее. Не все видели, что случилось… а те, кто видел, говорят одно и то же.

– Мне понадобятся ваши записи. Подождите здесь. – Димер подошел к Бенкендорфу и сел на корточки перед ним. – С вами все в порядке, сэр? Я из полиции. Вам нужна медицинская помощь?

Русский поднял голову. По его бледному лицу тянулись темные полосы – может быть, мазут? От него пахло сточной водой.

– Нет, я просто устал, только и всего.

– Вы поступили очень смело, сэр.

Он покачал головой:

– Нет, это музыкант был смелым. А я даже близко к ним не подобрался. Никогда раньше не сталкивался с таким отливом… как будто сам дьявол вцепился мне в ноги и тянул под воду…

– Вам нужно снять мокрую одежду и отправиться домой спать. Мы вас больше не задерживаем. Кто здесь мистер Асквит?

Бенкендорф повел головой в сторону человека, который растянулся во весь рост на причале, скрестив ноги, сложив руки на груди и надвинув цилиндр на глаза. Вероятно, он спал.

Димер подошел к нему и вежливо кашлянул:

– Сэр?..

Рука лежавшего по-крабьи проползла по груди и медленно сдвинула шляпу. У него были светлые волосы и тонкое чисто выбритое лицо с нежной кожей, а глаза голубые, как небо.

– Да?

– Я детектив-сержант Димер из полиции. Меня прислали убедиться, что с вами все в порядке.

– Со мной все в абсолютном порядке, спасибо, сержант. Я вовсе не тот, о ком вам следует беспокоиться. – Он сел и огляделся, потом поднялся на ноги и отряхнул фрак. – Ну ладно, думаю, лучше поскорее закончить со всем этим. Нужно сообщить матери сэра Дениса. Это должен сделать я. Но сначала я хотел бы отвезти домой жену.

– Понимаю.

К этому времени большинство свидетелей трагедии начали стекаться ближе, чтобы посмотреть, что здесь происходит. К Димеру подошел невысокий краснолицый мужчина, ведущий под руку женщину в наброшенном на плечи пиджаке кавалера.

– Леди Диане дурно. Ей нужно прилечь. Вынужден настаивать на том, чтобы нас отпустили.

– Не глупи, Дафф, – проворчал Реймонд. – Нужно пройти необходимые формальности. Пусть полиция делает свою работу.

– Офицер, я понимаю, то, что произошло с Денисом и этим бедным скрипачом, просто ужасно, но нас держат здесь уже не один час, – сказала женщина.

Ее большие голубые глаза казались странно пустыми, как у куклы. Димер даже подумал, не принимает ли она что-нибудь. Другие гости одобрительно зашептались. Но ему было наплевать на их высокомерие, будто они имели право на особое отношение к себе. Будь его воля, он задержал бы их еще на час-другой. Но Куинн распорядился отпустить их, прежде чем появится пресса.

– Вы можете идти, – сказал Димер и добавил, когда они уже готовы были разойтись: – Однако позже мы можем связаться с вами и взять показания. Мне понадобятся имена всех, кто находился на борту.

– У меня есть список гостей, если это как-то поможет, – вмешался один молодой человек.

– А как вас зовут, сэр?

– Эдвард Хорнер. Тот, кто нанял этот пароход вместе с графом Бенкендорфом. – Он достал из внутреннего кармана смятый листок.

Димер быстро просмотрел его и вернул вместе с карандашом:

– Не могли бы вы перед уходом вписать сюда рядом с именами ваши адреса?

Проходя мимо, они оставляли записи на листе, почти не глядя и не прерывая разговора. Какие же они эгоистичные! Димеру хотелось верить, что если бы это его друг погиб и тело до сих пор не нашли, то меньше всего он думал бы о возвращении домой.

– Простите! – Димеру пришлось повысить голос и поднять руку, чтобы привлечь их внимание. – Сэр Денис прыгнул в воду, правильно? А не мог ли кто-то столкнуть его?

– Боже милосердный! – воскликнул краснолицый мужчина. – На что это вы намекаете?

– Видите ли, мне его поступок кажется безрассудным. Он был пьян?

– Нет, он был трезв, – твердо ответил Реймонд, и то ли у Димера разыгралось воображение, то ли Реймонд действительно обменялся мимолетными взглядами с леди Дианой. – С его стороны это было полностью осознанное решение – прыгнуть в воду. Денис был хорошим пловцом. Он оставил часы и фрак на палубе, прежде чем нырнуть. Можете спросить у капитана. Таким уж Денис был человеком. В прошлом году в Италии он переплыл Гранд-канал. К несчастью, Лондон – это не Венеция, – добавил он, поводя плечами.

– Нет, сэр, – вежливо согласился Димер, хотя никогда не был в Венеции, да и вообще ни разу не покидал Англию. – Конечно же, нет.

Графу Бенкендорфу помогли подняться на ноги и увели его с собой. Димер проследил за тем, как они поднялись по ступенькам, попрощались друг с другом и разъехались, потом отправил констеблей писать рапорт, а сам занялся четырьмя оставшимися музыкантами. Они уверяли, что были увлечены игрой и не обращали внимания на то, что делают пассажиры. Когда они плыли обратно, то заметили, как Энсон прыгнул за борт, и перестали играть, а один из гостей крикнул: «Денис, как ты там?», и они услышали, как тот прокричал в ответ: «Скорее! Скорее!» Вот тогда-то Митчелл встал и начал снимать пиджак. А гостей словно парализовало.

– Я сказал ему, чтобы не валял дурака, – добавил дирижер. – Но он не послушался. Нырнул в воду, и больше мы его не видели. У него остался маленький сын. Всего год от роду.

– А как вам показалось, сэр Денис Энсон был трезв?

В первый раз за все время дирижер ответил без особой уверенности:

– Этого мы не знаем, офицер. Нас просто наняли развлекать гостей.

Димер записал их имена и адреса, а затем поднялся на пароход.

Капитану Уайту, в прошлом военному моряку, было около шестидесяти. Он показал сержанту все судно, от салона до кормовой палубы, где уже сложили парусиновый навес, под которым играли музыканты. Капитан показал на фальшборт:

– Вот здесь этот джентльмен и забавлялся. Трижды запрыгивал, а я каждый раз хватал его за ноги и говорил, чтобы он немедленно слез. Но стоило мне повернуться спиной, и он, должно быть, забрался туда снова. Когда я остановил машину, он находился ярдах в пятнадцати от нас и пытался подплыть к борту, но течение было слишком сильным. Когда на этом участке начинается отлив, от Восточного железнодорожного моста идет такой поток, что затянет под воду кого угодно. Вот тогда-то музыкант и прыгнул за ним, а немного погодя и русский. Наверное, он чертовски хороший пловец! Просто чудо, что нам удалось его вытащить.

– Как вы считаете, сэр Денис был пьян?

Капитан опустил взгляд к палубе:

– Этого я не знаю.

– Полно, капитан. Никто в трезвом виде не станет прыгать в Темзу в три часа ночи! Что они пили?

– Шампанское в основном. Они ужинали в салоне.

– Покажите его.

Капитан повел его обратно через весь корабль. Стол уже был убран, скатерти сняты, бутылки и тарелки уложены в коробки. Димер оглядел каюту и нахмурился:

– Вы сказали, что они пили шампанское.

– Верно.

– Где же пустые бутылки?

– Пустые бутылки? – Капитан изобразил на лице недоумение, а затем крикнул куда-то на палубу: – Мистер Льюис?

В дверях появился первый помощник.

– Да, капитан?

– Что случилось с бутылками?

Льюис замялся.

– Джентльмены побросали их в воду после происшествия, сэр.

Возникла пауза. Димер закрыл блокнот и положил во внутренний карман.

– Ну ладно. Что все-таки здесь произошло? Говорите начистоту, иначе я арестую вас обоих.

Уайт и Льюис переглянулись, а затем капитан сделал жест, будто бросает плохие карты на стол:

– Расскажи ему. Ты же все видел, а я нет.

– Это было пари, – начал Льюис. – Мистер Асквит поспорил с той красивой женщиной…

– Леди Дианой?

– Он поспорил с ней, что она не уговорит Энсона доплыть до берега. Я не слышал, что она сказала этому парню, но его не пришлось долго убеждать. Он отдал ей часы и фрак, а потом просто… нырнул в воду.

Димер обернулся к капитану:

– Его вещи у вас?

Уайт с минуту где-то пропадал и вернулся с фраком и золотыми карманными часами. Димер обыскал карманы, достал бумажник и связку ключей. Потом открыл часы. На внутренней стороне крышки было выгравировано: «Денису на двадцать первый день рождения, используй время разумно, с любовью, мама».

– Так бессмысленно потратить жизнь! – вздохнул он, возвращая часы. – Две жизни.

– Мы вам этого не рассказывали, – заявил капитан.

Внезапно Димер понял, что очень устал. Не сказав больше ни слова, он вышел из салона, сошел по трапу на причал и тяжело поднялся по ступенькам лестницы. Было начало седьмого утра, воздух уже нагрелся, на набережной и Вестминстерском мосту оживилось движение. В кабинете дежурного он уселся за стол и еще раз просмотрел список гостей: Асквит, Мэннерс, Бэринг, Кунар, Три… Словно страница светской хроники в газете. Двое, Расселл и Купер, в качестве адреса указали Министерство иностранных дел, Реймонд и Кэтрин Асквит – Бедфорд-сквер, 49. Только одна гостья не оставила вообще никакого адреса: Венеция Стэнли.

Глава 3

Морис позвонил ей с новостями рано утром.

– Боюсь, произошло нечто ужаснейшее… – пробился сквозь ее похмелье его гнусавый голос.

Едва ли не больше, чем сама трагедия, ее потрясло то, что она ничего особенного не почувствовала. Слушала Мориса, говорила ожидаемые слова: «О нет, бедный Денис, это так ужасно!», но с какой-то отстраненностью. Силы небесные, да что же с ней такое? Куда больше на нее подействовал рассказ о человеке, пожертвовавшем жизнью ради спасения другого, которого он даже не знал. Вот что поразило ее своей загадочностью, героизмом. Вскоре ее вопросы о музыканте начали раздражать Мориса, явно не посчитавшего нужным разузнать о нем.

– Да-да, конечно, я согласен, нужно как-нибудь помочь его семье… Уверен, Энсоны позаботятся об этом. Но послушай, Венеция, у Дениса все было еще впереди…

– Похоже, это был совершенно безумный поступок, даже по его меркам, – заметила она. – Что вообще на него нашло?

– Ну… если только между нами…

Взяв с нее обещание хранить тайну, Морис рассказал о пари между Реймондом и Дианой и добавил, что все договорились молчать об этом.

– Представляешь, что было бы с его политической карьерой, если бы пресса что-нибудь прознала? Что до Дианы, то ты ведь знаешь, как любят газеты рисовать ее самовлюбленной роковой женщиной.

– Понятия не имею, откуда они это взяли.

– Так или иначе, я рад, что тебя это все обошло стороной, – зевнув, сказал он. – Мне удалось поспать всего пару часов. Могу я вечером отвезти тебя на чайные танцы[3] к Эдди?

– Прости, Морис, но у меня другие планы.

– Планы! Вечно у тебя какие-то планы!

За утро Венеция ответила еще на полдюжины звонков от членов Котерии, и каждый по секрету сообщил ей о пари между Реймондом и Дианой. По сути рассказы не отличались, разнилась только сумма пари: кто-то говорил про пять фунтов, кто-то про двадцать.

Днем, надев атласное платье в черно-белую полоску, его любимое, и соломенную шляпку с красной лентой, Венеция незадолго до половины третьего незаметно ускользнула из дому и прошлась под лучами теплого солнца до поворота к Портленд-плейс.

На перекрестке с Нью-Кавендиш-стрит мальчишка-разносчик выкрикивал заголовки из «Ивнинг стэндарт» мрачным речитативом кокни:

– Трагедия на реке: тело баронета до сих пор не найдено!

Она посмотрела, как он быстро разбирается с очередью покупателей, складывает газеты, принимает монеты, и в первый раз ощутила, что в душе шевельнулась подлинная печаль. Еще вчера в это же время Денис, должно быть, играл в карты в клубе по ставкам, которых не мог себе позволить при своем жалованье. А сегодня на нем делает деньги какой-нибудь мерзкий газетный магнат.

Пройдя по улице еще немного, Венеция остановилась у края тротуара. Она знала, что он приедет вовремя: так было всегда. Через пару минут из-за угла мимо церкви Всех Святых проехал большой шестицилиндровый лимузин «нейпир» со сверкающим полированным кузовом, и когда автомобиль остановился, она разглядела высокие летние облака в черном зеркале капота. Из машины выскочил шофер Хорвуд, обошел вокруг и открыл дверцу. Как обычно, шофер старался не встречаться с ней взглядом.

Просторный салон был отделан кожей и ореховым деревом, словно в старинной карете. Забравшись внутрь, она заметила, что занавески на глухой стеклянной перегородке, отделяющей пассажирские сиденья от водителя, уже задернуты. Дверца закрылась. Он наклонился вперед и нажал на кнопку на консоли. На приборной доске у шофера зажглась лампочка, разрешающая начать движение. Когда машина тронулась, Венеция скользнула по кожаному сиденью и поцеловала его в щеку.

Премьер-министр повернулся к ней и улыбнулся:

– Привет, моя дорогая.

По крайней мере раз в неделю, обычно в пятницу днем, они выезжали вместе на полуторачасовую прогулку либо за город, либо просто по Лондону. Конечно, в промежутках они тоже встречались: за ланчем и на обедах, а также на воскресных пикниках, но всегда в окружении других людей. И только в автомобиле можно было побыть вдвоем.

Любила ли она его? Трудно сказать. Она понимала, что он нравится ей больше, чем любой другой мужчина из тех, кто увивался за ней все эти годы. Больше, чем милый, но невзрачный Эдвин Монтегю, член парламента и финансовый секретарь Казначейства, дважды делавший ей предложение и даже купивший дом в Вестминстере, в котором надеялся поселиться вместе с ней. Больше, чем Бонги, Бонэм-Картер, одинокий личный секретарь премьер-министра, который целовал ее и писал страстные письма. Больше, чем Реймонд, ясно давший понять, что хотел бы завести с ней роман. Больше, чем ее симпатичный зять майор Энтони Хенли, намекавший на то же самое. И уж определенно больше, чем Морис Бэринг.

Венеции нравились ум премьер-министра, его известность и власть, к которым он относился довольно легкомысленно. Ее отец был членом парламента от лейбористов, и она выросла под разговоры о политике. Вероятно, во всей стране не было более осведомленной в этой области женщины. И, честно говоря, она наслаждалась этой атмосферой секретности, недозволенности, риска.

Как обычно, он захватил официальные документы, чтобы показать ей. Папка лежала на сиденье между ними, прямо под их сцепленными руками.

– Мне чуть плохо не стало от беспокойства, – сказал он. – Не дождавшись тебя у Оттолайн, я решил, что ты все-таки отправилась на эту злосчастную речную прогулку. Жаль, милая, что ты не послала мне записку о том, что с тобой все в порядке.

– Я думала, Реймонд тебе скажет.

– Да, он сказал, но я предпочел бы узнать это от тебя. – Он поднес ее руку к губам и поцеловал. – Бедный Энсон! Он был смешной, но все равно нравился мне. Столько природной энергии, которую ему некуда было направить! Такое горе для его матери!

– А как Реймонд?

– Потрясен, хотя и пытается не показать этого. Сейчас он больше обеспокоен расследованием. Боится, что Диану привлекут как свидетельницу. Говорят, герцогиня Ратленд настаивает на встрече с коронером и собирается заявить, что ее дочь слишком слаба, чтобы давать показания.

– Разумно ли это?

– Нет, но важно держать ее подальше от свидетельской скамьи. И Реймонда тоже. Господи, какая неприятная история! – Премьер-министр отвернулся и задумался, опустив подбородок на грудь.

Значит, он знает о пари. Еще одна проблема, которую ему придется уладить, вдобавок ко всему прочему. У него был тонкий, благородный профиль, как на бюстах римских сенаторов, и зачесанные назад густые седые волосы. Они свисали на целый дюйм ниже подбородка.

Жена постоянно говорила ему, чтобы он постригся, но Венеция считала, что длинные волосы ему идут, придают поэтичный вид. Под невозмутимой маской солидного человека скрывалась пылкая, романтичная натура. Венеция глянула в большое окно на прохожих, не подозревающих, кто проезжает мимо: премьер-министр, державший за руку женщину вдвое моложе него. Если бы они узнали об этом, то какой разразился бы скандал! Внезапно в голове у нее возник образ Дениса, балансирующего на фальшборте парохода. Возможно, они не так уж сильно различались между собой.

Оставалось только догадываться, куда они направлялись. Он никогда не сообщал заранее. Ему нравилось удивлять ее.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила Венеция. – Расскажи, как твои дела.

– Сначала расскажи о своей жизни.

– Но она такая скучная!

– Нет, только не для меня.

Она знала, что он и вправду так думает, и это было странно. Он был общительным человеком, недоброжелатели сказали бы: «Чересчур общительным». В отличие от большинства отцовских друзей-политиков, премьер-министру нравилось вызывать людей на откровенность, больше слушать, чем самому говорить, и общаться он предпочитал с женщинами, а не с мужчинами. Он очаровывал способностью говорить о важнейших государственных делах как о ничего не значащих пустяках, а самые обыденные вещи: наряды, карточные игры, шарады, гольф, поэзию, популярные романы – обсуждал со всей серьезностью. И пока машина, плавно обогнув Риджентс-парк, направлялась по Камдену на север, Венеция рассказывала ему о своих племянниках и племянницах и о том, чем занимаются Айрис и Нэнси, о новинках в «Селфриджесе» и о том, что наденет вечером на бал в Ислингтоне, если тот, конечно, все-таки состоится. Эта болтовня развлекла его и даже как будто приподняла настроение, а когда они доехали до Хэмпстед-Хит, он нажал на другую кнопку на консоли, и машина остановилась.

– Давай прогуляемся, – сказал он. – Хочу кое-что показать тебе.

Он сам открыл дверцу и обошел автомобиль сзади, чтобы выпустить ее. Хорвуд осмотрительно остался на своем месте. Это была тихая узкая улочка, скрытая в тени платанов, тополей и лип. По ней прогуливались немногочисленные прохожие. Никто не узнал премьер-министра.

– Это дом Китса, – показал он тростью, потом прикрыл глаза и продекламировал:

Прощай же, Печаль!

Устремляюсь я вдаль —

Навсегда разлучаюсь с тобою.

Но Печаль – она

Мне навеки верна

И любит меня всей душою[4].

Он снова открыл глаза, развернулся и показал тростью на дом напротив:

– А здесь я жил с моей первой женой. И потом не возвращался сюда двадцать лет.

Венеция приняла предложенную руку, и они перешли через дорогу.

Выбеленный георгианский дом с арочными окнами стоял в отдалении от улицы, наполовину скрытый фруктовыми деревьями. Над цветами апельсинов жужжали пчелы. Можно было подумать, будто отсюда до города не меньше пятидесяти миль.

– Какой прелестный домик!

– Правда? Здесь я был счастлив, как никогда в жизни! Дети были еще маленькими, а моя юридическая практика только-только пошла в гору. – Он прикрыл глаза от солнца и прищурился, глядя сквозь деревья. – Там, за домом, была лужайка, где мы с мальчиками играли в крикет. Денег у нас тогда не водилось. Я был совершенно неизвестным, меня лишь недавно избрали в парламент. Но я откуда-то знал, с полной уверенностью, что передо мной вскоре откроется великое будущее. Разве не странно? Бедная Хелен не дожила до этого. Впрочем, ей бы не понравилось. Она любила дом и детей. Политики страшили ее.

– Значит, она была не похожа на Марго?

– Ни у кого еще не было настолько разных жен.

– А если мы попросим у хозяев войти и посмотреть? Уверена, они нам не откажут.

Он все еще вглядывался в дом:

– Реймонду было всего тринадцать, когда она умерла. Бебу – десять. Оку – семь. Вайолет – четыре. Сис был совсем крошкой. Пятеро детей! Мне было не по силам справиться с ними, а вскоре меня еще и назначили министром внутренних дел. Реймонд был очень умный мальчик. И остался умным, конечно… Но иногда я думаю, что все могло бы сложиться иначе, если бы… – Он осекся и обернулся к Венеции. – Нет, милая, мне бы не хотелось заходить внутрь, если ты не против. Я и так завел нас слишком далеко по пути воспоминаний для одного раза. Может, лучше подышим свежим воздухом на Хэмпстед-Хит?

Они дошли до конца дороги, а потом еще несколько минут шли по тропинке между деревьями, мимо гуляющих семейств, мимо продавца мороженого на велосипеде, пока не добрались до одного из Хэмпстедских прудов, а там сели на скамейку и смотрели на воду. Старательно сохраняя дистанцию, они стали играть в сочиненную ими самими игру: кто вспомнит больше названий водоплавающих птиц. Называли по очереди: камышница, лысуха, кряква, лебедь, чомга, озерная чайка… В конце концов победил он, когда в нескольких ярдах от них вынырнула мандаринка.

– Они здесь надолго не задерживаются, – с сожалением сказал он. – Обычные птицы часто нападают на них. Они слишком экзотичны для этого тусклого мира.

На обратной дороге он сидел в машине непривычно тихо, смотрел на городские улицы, залитые солнцем, но безрадостно-пыльные в разгар летней жары. Немного погодя она выпустила его руку и взяла папку с документами, оглянувшись на него за разрешением.

– Конечно, – кивнул он. – Для этого я их и взял.

Все документы в папке касались Ирландии. Данные переписи населения, карты северных земель. Лоскутное одеяло из множества графств, городов и даже маленьких деревушек, красного, малинового и розового цвета. Чем темнее цвет, тем гуще католическое население. Католики добивались самоуправления из Дублина; их соседи-протестанты не желали мириться с отделением от Соединенного Королевства. Тори обещали поддержать протестантов, даже если те с оружием в руках выступят против правительства. От чтения в быстро движущейся машине Венецию замутило.

Она подняла взгляд и увидела, что он наблюдает за ней.

– Самая неразрешимая проблема, с какой мне доводилось сталкиваться, – сказал он. – Хотя, видит Бог, за последние шесть лет их было немало.

– А ты не можешь отложить решение?

– Мы и так откладывали его сколько могли. Националисты ясно дали понять: если мы не узаконим самоуправление за эту сессию, они перестанут нас поддерживать. А это означает, что мы останемся без большинства в парламенте и, вероятно, проиграем всеобщие выборы. В любом случае все закончится гражданской войной.

– Какой-нибудь выход обязательно отыщется. Ты же такой умный. – Она протянула ему папку.

– Оставь у себя. Вернешь при следующей встрече. Может быть, у тебя получится найти решение.

– Это вряд ли!

Сама мысль о том, что она может как-то решить ирландский вопрос, лежа в постели у себя на Мэнсфилд-стрит, казалась ей откровенно нелепой, и он должен был это понимать, но сам поступок тронул ее.

– Все будет хорошо. – Она провела рукой по его волосам. – Я верю в тебя.

Он обнял ее:

– Ты ведь догадываешься, что я ни с кем другим так не разговариваю? Что бы я делал, если бы не мог довериться тебе, милая?

Они проехали мимо Примроуз-Хилл. Улица была так загружена транспортом, что казалось, будто машина стоит на месте. Венеция чувствовала, как люди оборачиваются и смотрят на них.

– Подожди.

Она освободилась из его объятий и скользнула вбок, чтобы опустить занавеску на левом окне. Он сделал то же самое с правым. Она встала коленями на сиденье и зашторила заднее окно. И только потом, защищенная от чужих глаз, вернулась к нему.

Они словно бы оказались в pied-à-terre[5] в Париже или Венеции. Только золото солнечного света, проникая сквозь желтый шелк, смягчало темноту их укромного мирка.

В десять минут шестого, приведя себя в порядок, она открыла дверь родительского дома. По холлу расхаживала чем-то встревоженная Эдит.

– Вас ожидает один джентльмен, мисс. Я провела его в утреннюю гостиную.

– И кто это? Не мистер Бэринг, надеюсь?

– Нет, мисс.

Эдит протянула ей визитную карточку.

Детектив-сержант Пол Димер

Столичная полиция

Новый Скотленд-Ярд

Венеция перевернула карточку и посмотрела, нет ли на обратной стороне какого-нибудь сообщения.

– Силы небесные! И что ему нужно?

– Он не сказал, мисс.

Стоявший у камина мужчина в откровенно дешевом, но хорошо выглаженном темном костюме выглядел моложе, чем можно было бы предположить по его чину, примерно одного с ней возраста. Она отметила и другие детали: до блеска начищенные ботинки, котелок в руке, отросшую за день щетину на подбородке, довольно приятную в целом внешность.

– Я Венеция Стэнли. Чем могу вам помочь?

– Добрый день, мисс Стэнли. Простите за беспокойство. Я расследую вчерашнее трагическое происшествие на реке. Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов? – Он достал из кармана блокнот.

– Расследуете? – с внезапным ощущением опасности переспросила она. – Что там расследовать?

Только в этот момент Венеция поняла, что все еще держит правительственные документы, и прижала папку к груди, скрестив руки.

– Никаких зловещих тайн, уверяю вас, – ответил он, открывая блокнот. – Я собираю показания свидетелей, но ваших среди них не оказалось. Покидая причал, вы не оставили свой адрес.

– Меня просто не было на причале в то утро.

– Почему же?

– Я вообще не садилась на пароход.

Ее ответ озадачил сержанта, но через мгновение его лицо прояснилось.

– Ага, понятно, откуда возникла эта путаница. Мистер Хорнер передал мне список приглашенных, но не уточнил, кто из них действительно был на судне. Это все объясняет. Примите мои извинения. – Он чуть наклонил голову и снова посмотрел на нее. – Могу я узнать, мисс Стэнли, почему вы не сели на пароход?

Обычно ее трудно было смутить, но сейчас она почувствовала, как лицо заливается румянцем, и крепче прижала к груди папку.

– Было уже поздно, я устала и решила отправиться домой спать.

Почему ее слова прозвучали так виновато? Это было глупо. Но сержант, похоже, ничего не заметил.

– Вполне понятное решение. И мудрое, как оказалось. Вы избавили себя от весьма тягостной сцены. – К ее облегчению, он наконец-то убрал блокнот. – Ну что ж, желаю вам приятного вечера. Я сам найду выход.

Проходя мимо, он кивнул ей и направился в холл.

– Как вы разыскали меня, не зная адреса? – окликнула она его.

– По справочнику Дебретта[6].

Когда дверь за ним закрылась, Венеция поспешила в утреннюю гостиную и подошла к окну. Димер остановился на другой стороне улицы и простоял там, разглядывая дом, на удивление долго, а потом надел котелок и ушел.

Премьер-министр написал ей записку, как только вернулся на Даунинг-стрит:

3 июля 1914 года, 17:30

Я слышал, что бал в Ислингтоне отменен из-за трагедии на реке. Забыл рассказать, что, когда я просил тебя не плыть с ними, а приехать вместо этого к О., у меня было какое-то дурное предчувствие, а когда я лег спать, мне приснилось, что катер Эдварда затонул. Разве это не странно?

Мы восхитительно поговорили, и теперь между нами не будет никакого недопонимания, моя дорогая.

С нежной любовью.

Глава 4

Димер дошел пешком до станции метро «Оксфорд-серкус» и спустился в душные катакомбы Центральной линии. Восемнадцатичасовое дежурство с беготней по всему Лондону, чтобы собрать свидетельские показания, совершенно его вымотало.

Из пасти тоннеля вырвался горячий поток воздуха, извещая о прибытии поезда в восточную сторону. Димер вцепился в поручни, раскачиваясь в беззвучном унисоне с остальными пассажирами на глубине восьмидесяти пяти футов под поверхностью города, словно водоросли на морском дне. Через полчаса он с облегчением снова очутился на открытом воздухе в Энджеле.

Он жил в Ислингтоне в маленьком таунхаусе с двумя спальнями, крошечным садиком перед домом и позади него и с лиловой глицинией, росшей возле почерневшей кирпичной стены рядом с дверью. Дом он взял в аренду, рассчитывая жениться на девушке, в которую был влюблен еще со школы, но потом вдруг понял, что больше не любит ее, и разорвал помолвку. Она без промедления вышла замуж за другого, и Димер подумал, что, пожалуй, принял правильное решение. Он остался холостяком, но совершенно не жалел об этом. Для него в одиночестве было что-то бодрящее, укрепляющее. Его целиком поглотила работа.

Димер взял стоявшую у порога бутылку с молоком, открыл и принюхался – оно свернулось на жаре. Он вошел в дом и направился прямо в кладовку. Там мало что нашлось: кусок вспотевшего чеддера, кучка бисквитов и бутылка теплого пива. Он забрал все это с собой в сад за домом и сел на деревянную скамью. В парке по соседству резвились дети, из паба «Альбион» через дорогу доносились разговоры – эти звуки успокаивали. Здешняя кошка, угольно-черная, если не считать белой звезды на груди, потерлась о его ноги. Он сходил за свернувшимся молоком, налил ей в блюдце и молча смотрел, как она пьет.

Потом с ленцой подумал о Венеции Стэнли. Она заинтриговала его. Справочник Дебретта утверждал, что особняк в Мэрилебоне – это всего лишь городской дом семейства Стэнли. Основное место их проживания – Олдерли-Хаус в Чешире, а еще поместье Пенрос в Уэльсе. Димер задумался, чем может занять себя эта, несомненно, умная девушка, кочуя из одного дома в другой в зависимости от времени года или проводя время в компании людей, нанимающих посреди недели целый пароход для ночного увеселительного плавания и заключающих друг с другом роковые пари. Такая жизнь казалась ему лишенной смысла.

Управившись с ужином, Димер тщательно вымыл тарелку, нож и стакан, а также пустое кошкино блюдце, затем поднялся наверх и с такой же неторопливостью разделся, аккуратно поставил ботинки, повесил на вешалку единственный свой приличный костюм. Задернул тонкие занавески, лег на кровать под вечерним летним солнцем, закрыл глаза и проспал двенадцать часов подряд до следующего утра, чтобы вернуться в Скотленд-Ярд и проработать весь скучный уик-энд, хотя он даже не должен был в эти дни выходить на службу.

Тело Митчелла вытащили из Темзы возле Уондсуэрта еще в пятницу вечером. Сэр Денис Энсон пробыл под водой еще почти два дня, пока в воскресных сумерках его не вынесло приливом к опоре железнодорожного моста в Западном Лондоне.

На следующий день, получив заключение патологоанатома, Димер составил рапорт. Причиной смерти в обоих случаях признали утопление. Никаких повреждений ни у того ни у другого не обнаружили, за исключением ссадин на лице Энсона, полученных, как написал в отчете полицейский патологоанатом, уже посмертно от соприкосновения с дном реки. Объединенное слушание по обоим делам в коронерском суде Ламбета должны были провести в двухдневный срок.

Димер постарался составить максимально полный рапорт, изложив все обстоятельства трагедии, включая выпитое вино и пари. Отчет занял восемь страниц и сводился к тому, что никаких преступлений совершено не было. Закончив работу, он поднялся по лестнице и прошел по коридору в Специальный отдел, надеясь представить рапорт лично Куинну и встретиться с этой мифической фигурой лицом к лицу, однако адъютант холодно сообщил ему, что суперинтендант занят, так что Димеру пришлось оставить отчет в приемной.

В тот же понедельник, только несколькими часами позже, незадолго до полуночи, премьер-министр возвращался на такси с обеда к себе на Даунинг-стрит. Как обычно, он предусмотрительно сообщил водителю, который понятия не имел, кого именно везет, точный маршрут. Таксисты часто путали Даунинг-стрит возле Уайтхолла с Даун-стрит возле Пикадилли, и несколько раз случалось, что он, погрузившись на время поездки в раздумья, поднимал голову и видел перед собой станцию метро в Мейфэре. Но он не жаловался. Наоборот, гордился тем, что живет в империи с населением четыреста сорок миллионов человек, где глава правительства может пройти мимо тебя незамеченным, а его официальная резиденция расположена в проулке, который вряд ли кто найдет.

Премьер-министр расплатился за проезд и остановился на крыльце, нащупывая в кармане ключ. После вечера с шампанским и бренди он не совсем твердо стоял на ногах, но сохранил ясность в голове. Он открыл темно-зеленую дверь и поднялся по лестнице. В доме было тихо, хотя здесь спали семнадцать слуг: дворецкий, экономка, повар, три лакея, восемь горничных (три для уборки дома, три для помощи на кухне и по одной для Марго и Вайолет), гувернантка, подсобный рабочий и швейцар. Марго считала, что это необходимый минимум для надлежащего управления хозяйством. Одну из трех гостиных на втором этаже она превратила в свою спальню. Именно там он ее и отыскал. Марго сидела на кровати в накинутой поверх ночной рубашки шали и что-то записывала в дневник, но отложила ручку, как только он зашел пожелать ей спокойной ночи.

– Дорогой Генри…

– Дорогая… – Он поцеловал ее в лоб.

– Как прошел обед?

– Хорошо.

Он обедал на Бедфорд-сквер с Реймондом и Кэтрин. Марго отказалась составить им компанию в последнюю минуту, сославшись на головную боль. В этом году ей исполнилось пятьдесят, и она постоянно страдала от мигрени.

– Он готов к расследованию?

– Надеюсь, что да. Во всяком случае, вид у него вполне беззаботный.

– А когда вообще Реймонда хоть что-то заботило? Если бы он проявил хоть немного озабоченности, всей этой проклятой истории вообще не случилось бы. Ты знаешь, что кое-кто из них отправился в оперу еще до того, как нашли тело бедного Дениса?

«Легкомысленные», «бессердечные», «праздные», «нечестивые» – вот лишь несколько эпитетов, которыми она осы́пала Котерию, когда услышала о трагедии, а потом разродилась проповедью о вырождении всего современного мира с его кубистами, футуристами, никчемными композиторами, Дебюсси, политиками, которые спровоцировали гражданскую войну в Ирландии, офицерами-мятежниками[7], цинизмом, жаждущими сенсаций газетами, суфражистками, режущими картины…[8]

– Что ж, я поговорил с нужными людьми, посмотрим, чем все обернется, – мягко ответил он и не стал ничего добавлять во избежание нового взрыва. – Спи спокойно. Я загляну к тебе утром.

Он прошел через затемненные парадные покои к большому письменному столу у окна с видом на Плац-парад конной гвардии, за которым любил работать по ночам. Уже шесть лет они с Марго не спали в одной постели. Последние ее роды завершились несчастьем – младенец умер в тот же день, и врачи сказали, что еще одна беременность убьет Марго. На этом и закончились их брачные отношения. В спальне она хранила найденный в своем шотландском родовом поместье череп, который напоминал ей о необходимости жить полной жизнью. Но он ни за что не стал бы предаваться любовным утехам под взглядом этих пустых глазниц.

Премьер-министр налил себе бренди, дернул за шнур, включающий настольную лампу с абажуром, и сел за стол. Вокруг пресс-папье стояли маленькие хрустальные фигурки различных животных и серебряные фигурки людей. Эту коллекцию он собирал много лет и переставлял на столе в зависимости от настроения. Он достал из футляра для дипломатической почты письмо, отправленное Венецией еще поутру.

Весь уик-энд было дождливо, и у меня нашлось предостаточно времени, чтобы изучить твои ирландские бумаги, так подходяще спрятанные между страницами свежего номера «Татлера». Папа несколько раз спрашивал, неужели я не могла найти для чтения что-нибудь более возвышенное. И конечно же, в моей слабой голове так и не возникло никакого нового решения, которое не открылось твоему могучему разуму. Обе стороны должны пойти на уступки.

Угроза гражданской войны настолько серьезна, что я невольно задумалась, нет ли способа как-нибудь пристыдить их и склонить к компромиссу. Разве ты не в праве в этой ситуации обратиться к королю и попросить его о посредничестве? Юнионисты[9] меньше всех прочих станут противиться призыву его величества, а националисты увидят, насколько серьезны твои намерения. В крайнем случае ты просто выиграешь время. Не отчаивайся, любимый. Что-нибудь обязательно изменится, я знаю.

Идея была неплоха. Он и сам подумывал о том же. Открыв карту из ирландской папки, он мрачно присмотрелся к графствам Фермана и Тирон. Потом отодвинул карту в сторону и в надежде как-то отвлечься переключил внимание на вечернюю дипломатическую почту. Позже он вспоминал, что эта бумага даже не лежала сверху, а была зарыта в самую середину – докладная записка от министра иностранных дел с грифом «Секретно», датированная тем же днем:

6 июля 1914 года

Германский посол очень тепло говорил о том, какое удовольствие доставил императору и всему обществу визит британского адмирала в Киль.

В ответ я выразил уверенность, что он доставил огромное удовольствие и нашей стороне.

Премьер-министр зевнул и вытянул ноги. Потом сделал глоток бренди и продолжил чтение.

Затем посол в частном порядке, но с великой серьезностью поделился со мной тем, с какой тревогой и пессимизмом он столкнулся в Берлине. По его словам, убийство эрцгерцога Франца Фердинанда вызвало в Австрии очень сильные антисербские настроения, и ему доподлинно известно, хотя и без подробностей, что австрийцы намерены что-то предпринять, и не исключено, что они начнут военные действия против Сербии.

Премьер-министр поднял взгляд от письма. Прошло уже десять дней после убийства наследника австро-венгерского престола и его супруги сербскими националистами в Сараево, и до сих пор все было очень тихо, настолько тихо, что он совершенно выбросил это происшествие из головы. А теперь у него внезапно возникло ощущение, будто споткнулся о камень на дороге. Он поставил стакан на стол и снова принялся за чтение со все возрастающим интересом.

Я усомнился в том, чтобы они замышляли захват чужих территорий.

Посол ответил, что они не желают захватывать территории, поскольку не знают, что с ними делать дальше. По его словам, смысл заключается в том, чтобы получить некую компенсацию в виде унижения и усмирения Сербии…

Второе обстоятельство, вызывающее тревогу и пессимизм в Берлине, связано с опасениями относительно позиции России, в особенности в связи с недавним усилением российской военной мощи… Теперь у России в мирное время под ружьем миллион человек…

Посол зашел в своих откровениях так далеко, что сообщил об имеющемся у Германии предчувствии неизбежности осложнений, а потому не стоит сдерживать Австрию, и пусть лучше осложнения случатся сейчас, нежели позже.

Он дочитал докладную записку и поглядел в окно на цепочку фонарей вдоль Плац-парада конной гвардии. Главным его достоинством как премьер-министра – некоторые даже говорили о гениальности, хотя он скромно считал это преувеличением, – была способность одновременно воспринимать множество сложных и не связанных между собой проблем, рассматривать различные варианты их решения и удерживать все это в голове, а также терпение, позволяющее дождаться идеального момента для действия или бездействия, которое, как показывал опыт, часто оказывается предпочтительным, поскольку проблемы имеют свойство разрешаться сами собой, если оставить их в покое. «Подождем и посмотрим» – эту фразу ему частенько припоминали и высмеивали за нее, хотя сам он считал ее в высшей степени разумной. Но что еще оставалось делать? Возможно, не случится ничего. Или начнется Армагеддон. Сейчас он ничего не мог предпринять. Жаль, что Венеции не будет в городе. Это бесценный подарок судьбы – иметь рядом человека, которому можно довериться, человека, чьи советы не искажены личной заинтересованностью. Но завтра утром она должна отплыть на яхте Адмиралтейства в Шотландию вместе с Уинстоном и Клемми Черчилль, а потому в пятницу не будет никакой дневной поездки с Венецией. Его всегда выводило из себя, когда не получалось увидеться с ней.

Он просмотрел остальные телеграммы, допил бренди и отправился в спальню. Умылся, сменил костюм на ночную рубашку, сел на кровати и читал «Нашего общего друга»[10], пока глаза не начали закрываться, а потом уснул.

На следующее утро, во вторник, Димеру было приказано вернуться к обычным своим обязанностям. Похоже, дежурный офицер первого округа столичной полиции испытал немалое удовольствие, перевесив выскочку на пару крючков ниже и назначив после работы на Куинна расследовать всплеск ограблений в Пимлико. Это была нудная работа – ходить от дома к дому и расспрашивать жильцов, не заметил ли кто что-нибудь подозрительное, любой констебль справился бы с ней ничуть не хуже. Вернувшись в Скотленд-Ярд несколькими часами позже, Димер получил сообщение о том, что Куинн желает срочно встретиться с ним. Через пару минут он уже стоял перед столом суперинтенданта. Сесть ему не предложили.

На вид главе Специального отдела было лет шестьдесят. Худощавый, с впалыми волосатыми щеками, густыми темными бровями и серебристой бородкой клинышком на остром подбородке, он вполне сошел бы за почтенного жокея-любителя из графства Мейо. Суперинтендант взял рапорт Димера и снова зацокал языком:

– Даже представить не могу, где вы все это раздобыли. Здесь гораздо больше подробностей, чем нужно знать любому человеку. – Он покачал головой с обеспокоенным и даже с раздраженным видом. – Вы указаны в документе в качестве проводившего расследование полицейского офицера, а стало быть, включены в список свидетелей завтрашнего коронерского суда. Вы обязаны там присутствовать.

– Да, сэр.

– Однако давать показания вы не обязаны. Если коронер вызовет вас, вы должны ответить, что не можете добавить ничего существенного к уже сказанному. Я не хочу, чтобы вы лжесвидетельствовали, а потому точная формулировка имеет особенно важное значение. Вы улавливаете мою мысль, сержант?

– Да, сэр.

– Если история о пьяном пари получит огласку, это лишь принесет новые огорчения семейству Энсон и поставит в неловкое положение свидетелей, – сказал он и бросил рапорт Димера в мусорную корзину. – Мы поняли друг друга?

– Да, сэр.

– Можете идти.

Когда Димер был уже в дверях, суперинтендант сказал вдогонку:

– Кстати, вы отлично поработали.

Спал Димер беспокойно и на следующее утро поднялся рано. Побрился, оделся с еще большей аккуратностью, чем обычно, и к восьми часам уже был в Ламбете.

Коронерский суд и морг располагались рядом, в неприметных зданиях из красного кирпича. Димер предъявил служебное удостоверение и вошел в морг. Тела погибших уже перенесли в гробы – из полированного красного дерева у Энсона и простой сосновый у Митчелла. Крышки гробов были открыты, и оба покойника, облаченные в костюмы с галстуками, выглядели поразительно юными, почти невинными. Их можно было принять за братьев. Кроме царапин на носу, лицо Энсона не пострадало. Димер наклонился к лежащим у его гроба цветам. На траурной ленте огромного букета из белых роз, красных гвоздик и ландышей было написано: «От премьер-министра и миссис Асквит». Гроб Митчелла ничем украшен не был.

Димер снова вышел на вымощенный булыжником двор. С полдюжины фотографов уже заняли позиции у входа, а вскоре начали собираться и свидетели со спутниками, пришедшими их поддержать, а также родственники покойных в траурных одеждах: черные платья, шляпки, перчатки и даже зонтики у женщин и черные костюмы и котелки у мужчин. Димер узнал нескольких человек, которых видел на причале. Граф Бенкендорф явился один. Леди Диана Мэннерс – с пугающе старой на вид леди, вероятно герцогиней Ратленд. Реймонда Асквита с обеих сторон сопровождали адвокаты во фраках, одним из которых был известный барристер и член парламента от юнионистов Ф. Э. Смит. Театральный актер и антрепренер сэр Герберт Бирбом Три вел под руку свою скандально известную дочь Айрис. Фотографы непрерывно щелкали вспышками.

Дождавшись, когда все они прошли мимо, Димер проследовал за ними. В зале суда, размером не превышающем классную комнату, с голым дощатым полом и побеленными стенами, в июльскую жару было не продохнуть даже утром и при открытых окнах. Димеру удалось протиснуться в дальний угол. Каждый квадратный фут был кем-то занят: чиновники, присяжные, свидетели, зрители, репортеры, адвокаты. Боже милостивый, адвокаты! В коронерском суде Ламбета никогда прежде не случалось такого аншлага. Два обладателя шелковой мантии[11], каждый с годовым доходом не меньше десяти тысяч, – Ф. Э. Смит, представляющий интересы гостей прогулочного парохода, и Эрнест Поллок, еще один парламентарий-юнионист, выступающий от лица семейства Энсон, вместе с младшим адвокатом прямо из штанов выпрыгивали, чтобы отдать дань героизму Уильяма Митчелла и пообещать финансовую помощь его вдове и полуторагодовалому сыну.

Тон дальнейшему разбирательству был задан, и вскоре у Димера возникло ощущение, будто он смотрит пьесу, возможно в постановке Бирбома Три, в которой каждый актер получил и выучил свои реплики, в том числе и сам коронер, заявивший, что не видит необходимости раскрывать весь список приглашенных на пароход гостей и не собирается комментировать происшествие, а только изложит факты и попросит присяжных вынести вердикт.

Первый вызванный свидетель, капитан Уайт, подтвердил, что никто из гостей определенно не был пьян: «веселые, но трезвые».

Тут поднялся с места адвокат Энсонов.

Поллок: Сэр Денис был в хорошем расположении духа?

Уайт: Да.

Поллок: Рад услышать это от вас, поскольку мне хотелось бы, чтобы вы подчеркнули, что нет совершенно никаких оснований утверждать, будто бы он слишком много выпил или что-то еще в этом роде.

Уайт: Уверен, что нет.

Поллок: Он был весел, полон жизни и вел себя так, как мы все могли бы пожелать нашим сыновьям.

Уайт: Да, сэр.

Первый помощник поддержал своего капитана:

– Ни один из них не набрался.

Граф Бенкендорф настаивал на том, что Энсон был «абсолютно трезв, резвился сам и развлекал других». Мистер Дафф Купер утверждал, что «Денис выпил немного шампанского, но совершенно не опьянел». Мистер Клод Расселл заявил то же самое.

Коронер: Вы видели, как он отдал кому-то часы, перед тем как прыгнул в воду?

Расселл: Да. Буквально за мгновение до прыжка он сказал кому-то: «Подержи мои часы».

Коронер: Вы думали, что это может быть опасно?

Расселл на секунду смутился:

– Да.

– Благодарю вас, можете быть свободны, – быстро оборвал свое расследование коронер и окинул взглядом зал. – Детектив-сержант Димер?

При звуках собственного имени его сердце забилось быстрее. Казалось, он добирался до свидетельского места ужасно долго, сначала вдоль стены, потом перед всем залом мимо адвокатов, перешагнув через вытянутые ноги Ф. Э. Смита. Димер ощущал на себе внимательные взгляды, чувствовал повисшее в воздухе напряжение, хотя, возможно, у него просто разыгрались нервы.

– Сержант Димер, вы прибыли на Вестминстерский причал сразу после трагедии и провели полицейское расследование. Можете что-нибудь добавить к уже услышанному?

Димер бросил взгляд на ряды зрителей в траурной одежде. Потом он жалел, что не нашел в себе смелости заявить: «Да, он может совершенно точно сказать, что все это одно притворство, и…»

Но вместо этого услышал собственный ответ:

– Я не могу добавить ничего существенного к тому, что уже было сказано.

– Благодарю вас, сержант. Можете быть свободны.

Возвращаясь на свое место, Димер старался не встречаться взглядами ни с кем из сидевших в зале. Для него они превратились в размытое пятно. Ему было унизительно стыдно. За спиной коронер уже начал подводить итоги. Он так и не вызвал свидетельствовать ни Реймонда Асквита, ни леди Диану Мэннерс.

– Господа присяжные, мы ничего от вас не утаили. Все факты были вам изложены. Это короткая история, простая и печальная. Судя по всему, сэр Денис Энсон был молодым человеком очень высокого духа и почти безрассудной храбрости. Нет никаких доказательств и даже предположений, насколько я понимаю, что сэр Денис находился под воздействием горячительных… К несчастью, трагедия повлекла за собой гибель другого смелого человека, чья жена стала вдовой, а ребенок остался без отца. Этот человек заплатил ужасную цену за свою храбрость. Уверен, что все, так же как и я, будут рады услышать от суда о той помощи, которую окажут его вдове и ребенку.

Присяжным даже не потребовалось выходить из зала для обсуждения. Они немного пошептались, а потом старшина встал и уверенным голосом вынес вердикт по обоим делам:

– Смерть в результате несчастного случая по причине утопления.

К одиннадцати часам все было кончено.

Коронер постучал молоточком, сигнализируя о завершении слушания. Бóльшая часть зрителей поднялась с мест. Димер прижался к стене, пропуская вперед дам – приторный запах дорогого парфюма, шелест черного шелка, шуршание вееров и приглушенный шепот облегчения оттого, что всё позади, что наконец-то можно выйти из душного помещения, подальше от разговоров о смерти, навстречу благодатному свежему воздуху и солнечному свету. Венеции Стэнли среди них не было.

Придя следующим утром на дежурство в Скотленд-Ярд, он первым делом обнаружил в своей ячейке для бумаг сообщение о вызове к суперинтенданту Куинну. Не зная, чего ожидать от этой встречи, Димер тут же поднялся наверх.

Суперинтендант подписывал какие-то письма.

– Садитесь, сержант. Я не задержу вас надолго.

На столе у него были разложены полукругом с полдюжины разных газет, раскрытых на репортажах о расследовании. Димер поймал себя на том, что пытается прочитать перевернутые вверх ногами заголовки. Что ему теперь уготовано: продвижение или понижение? Но когда Куинн в конце концов заговорил, отложив ручку и посмотрев на него поверх полукруглых очков, то даже не упомянул об этом деле.

– Что вы знаете о Специальном отделе, сержант?

– Очень мало, сэр.

– Превосходно, именно так и должно быть. Что ж, позвольте рассказать вам: мы небольшое подразделение, сто четырнадцать сотрудников, включая меня, если говорить точно. В отличие от остальных отделов столичной полиции, мы действуем не только в Лондоне, но и по всей стране. Мы отвечаем за проверку подозреваемых, въезжающих и выезжающих из нее через порты и железнодорожные вокзалы, ведем слежку за проживающими здесь иностранцами, защищаем королевскую семью и кабинет министров. Нашей задачей является также задержание саботажников, шпионов и прочих подобных лиц, представляющих угрозу для национальной безопасности, по указанию одного из отделов Военного министерства, которого официально не существует. Очень много работы для небольшого штата сотрудников. Вы женаты, сержант? У вас есть дети?

– Я не женат, сэр.

– Хорошо. Это будет вашим преимуществом. Рабочий день у нас долгий, ненормированный. Иногда вам придется неделями не бывать дома, выполняя работу, о которой чаще всего нельзя будет рассказывать. Это осложняет семейную жизнь. Ваши родители живы? А братья и сестры?

– Мои родители умерли, сэр.

– Оба? Жаль это слышать. Когда это случилось?

– Они погибли в железнодорожной катастрофе, сэр, семь лет назад. У меня есть младший брат. Он служит в армии.

– В каком полку?

– Личный герцога Кембриджского Миддлсекский полк.

– Умеете обращаться с огнестрельным оружием?

– Никогда не пробовал.

– Ладно, не важно. Мы это быстро исправим. У вас есть вопросы? – Вопросов у Димера было множество, но, прежде чем он успел задать хотя бы один, Куинн сказал: – Переговорите с моим адъютантом.

И на этом собеседование закончилось.

Глава 5

Венеция в этот момент находилась на борту «Эншантресс», служебной яхты первого лорда Адмиралтейства, идущей на всех парах на север, в Шотландию, при спокойном море и ясной погоде.

Если она и не думала о расследовании ни в день вынесения вердикта, ни в любой следующий, то в первую очередь потому, что у нее не было на это времени. Ее кузина Клемми Черчилль, на свадьбе которой она была подружкой невесты, сейчас находилась на шестом месяце беременности, и очень скоро стало ясно, что Венецию пригласили в это плавание, чтобы помочь присмотреть за другими детьми: за Рэндольфом, маленьким рыжим дьяволенком, и за Дианой, чей пятый день рождения тоже предстояло подготовить ей. И когда она не гонялась по яхте за Рэндольфом, не давая ему забраться на леера, то все равно старалась чем-то занять обоих детей: читала им книжки, учила рисовать, играла в прятки, а тем временем Клемми лежала в темной каюте с приступом головной боли, Уинстон же работал с документами или сочинял речь, с которой должен был выступить в Шотландии, и появлялся только в обеденное время, чтобы произнести очередной монолог. «Вот в кого я превратилась, – думала Венеция, обессиленно лежа на койке. – Незамужняя тетушка, бездетная кузина, обязанная отработать свой проезд». Такая картина будущего ее совсем не прельщала. Но если альтернативой будет замужество и собственные дети, разве это не такое же рабство, своего рода пожизненная повинность?

Утром в четверг в Данди Венецию обрадовало письмо от премьер-министра (Милая моя, ты так дорога мне, что не высказать словами. Пиши. С любовью), а в пятницу в Куинсферри ее ожидало еще одно (Сегодня прекрасный день, и я не могу выразить словами, как хотел бы оказаться сейчас на борту «Эншантресс»). Субботним вечером, уже на обратном пути, когда они встали на якорь у берегов Норфолка, в Оверстрэнде, пришло третье, более длинное, с жалобами на лорда Нортклиффа, владельца «Таймс» и «Дейли мейл», поддерживающего ольстерских юнионистов (Я не люблю этого человека и не доверяю ничему тому, что он делает, но не стоит говорить об этом Уинстону… Я не утомил тебя, любимая? Ты просила меня рассказывать тебе обо всем: есть только одна вещь, которую я не смогу тебе сказать, но ты сама это знаешь).

Она подняла взгляд и увидела Уинстона, внимательно наблюдавшего за ней. Он наверняка узнал почерк премьер-министра. Не теряя хладнокровия, она свернула письмо и положила обратно в конверт. Черчилль усмехнулся, подмигнул ей и сказал с обычным своим шепелявым выговором:

– Я чувштвую себя ревнивым любовником. Вот бы он и мне писал ш таким же поштоянштвом.

Яхта «Эншантресс»

Оверстрэнд

12 июля 1014 года, воскресенье

Милый, спасибо за чудесное письмо, которое уже было здесь к моменту нашего прибытия. Я чувствую вину за то, что бездельничаю, пока ты бьешься над ирландским вопросом, но уверяю тебя, что дети не менее капризны, чем юнионисты и Нортклифф, вместе взятые.

Грушевый коттедж в Кромере, кот. Черчилли снимают на лето, оч. мил, и ради дня рождения Дианы мы заночевали на берегу. Она такая же прелестная и очаровательная, как ее мать, а вот Рэндольф – вылитый маленький Уинстон (если ты можешь представить такой ужас). Утром мы отправились на пляж. У. надел мешковатый старый красно-белый купальный костюм и построил огромную цепь песчаных замков с защитными стенами якобы для детей, но на самом деле для собственного развлечения. Он получил не меньшее удовольствие от того, как их размывали набегающие волны, чем от самого строительства, а потом произнес длинную речь о безумстве человека, бросающего вызов природе, и так далее. Его нельзя не любить. Я совершила ошибку, попросив его объяснить разницу между дредноутом и сверхдредноутом. Можешь проэкзаменовать меня, когда поедем на пятничную прогулку.

Я отдам это письмо Клемми, чтобы она отправила его, поскольку мы оставляем ее с детьми на ночь, а Уинстону утром нужно быть в Чатеме.

Навеки твоя.

На следующее утро она проснулась рано и поднялась на палубу. Стоял туман, холодный и пронизывающий. Деревянные шезлонги были мокрыми на ощупь. Пришлось снова спуститься в каюту и прихватить шаль. Туман не рассеивался до тех пор, пока они не вошли в устье Темзы. Когда небо очистилось, Венеция увидела с полдюжины аэропланов, летевших низко над головой. Заслышав шум моторов, Уинстон тоже появился на палубе в фуражке морского офицера и с биноклем на шее.

– «Бристоль скаут», – рассмотрев аэропланы и протянув бинокль Венеции, заявил он. – С авиабазы флота в Истчерче. Сражения грядущих войн будут проходить не только на море и земле, но еще и в воздухе.

Они стояли рядом, опираясь на леер, и наблюдали за тем, как самолеты набирают высоту, пикируют и делают петли.

– Разве это не захватывающее зрелище? К сожалению, Клемми больше не разрешает мне летать. Она взяла с меня слово. Говорит, что это слишком опасно.

– А я бы хотела полетать.

– Правда? – Черчилль с интересом взглянул на нее. – Винни, ты любишь острые ощущения?

– Ты можешь это устроить?

– Еще бы я не мог, ведь я первый лорд Адмиралтейства, черт побери!

Двумя часами позже биплан Королевского военного флота уже подскакивал на взлетной полосе аэродрома в Чатеме, а она сидела, пристегнутая ремнями, в пассажирском кресле позади пилота в одолженной ей кожаной куртке и очках (Ах, милый, это было так захватывающе! Обещай, что не будешь сердиться на Уинстона за то, что он разрешил мне попробовать), и ее трясло от сумасшедшей скорости, а потом внезапная пустота в животе, когда машина взмыла в воздух, и восторг бегства с этой скучной земли при виде того, как знакомый мир исчезает вдали, а затем переворачивается и становится совершенно незнакомым: выжженные солнцем поля с крохотными точками стад, узкие коричневые дороги, шпили церквей, миниатюрные лошади и повозки, беспредельное серое море, пестрящее белыми волнами, и десятимильная полоса шельфа вдоль эссекского побережья, напор ветра в лицо, смешанный с рокотом мотора и запахом бензина, опасность, бесконечные возможности, свобода…

Она вернулась на твердую землю только на Мэнсфилд-стрит за обедом с родителями, одевшимися как на прием, хотя они втроем сидели на одном конце стола и больше никого с ними не было.

Вежливо выслушав восторженный рассказ дочери о полете, леди Шеффилд дождалась, когда все управятся с едой, и объявила, что на следующей неделе они все вместе уезжают на летние каникулы в фамильное поместье в Уэльсе, а потом Венеция должна быть готова к тому, что проведет еще какое-то время вдали от Лондона, поскольку будет сопровождать мать в поездке в Индию и дальше в Австралию, где ее старший брат Артур недавно получил пост губернатора штата Виктория.

Венеция не сразу нашла в себе силы ответить:

– Где именно ты рассчитываешь подыскать мне мужа: в Гималаях или в Аутбэке?[12]

– Мы должны вернуться домой к Рождеству. А потом поедем в Олдерли.

Отец курил, сидя за столом между ними, и вынул сигару изо рта только для того, чтобы сказать:

– Это пойдет тебе на пользу.

Она сразу поняла, что это заговор: увезти ее подальше от лондонского окружения, в первую очередь от Котерии, но также, вполне возможно, и от премьер-министра. Хорошо известно, что он обожает общество молодых женщин, и его наверняка часто видели вместе с ней: то, как он настойчиво старался сесть рядом за столом, а затем похлопывал по дивану, приглашая к приватному разговору. Но чтобы они поняли, что все зашло намного дальше, до этой минуты такое ей и в голову не могло прийти.

– Полагаю, мое мнение никого не интересует? – нервно усмехнулась Венеция.

– Билеты на пароход уже заказаны, – улыбнулась ей в ответ мать через стол. – А кроме того, чем еще тебе здесь заниматься?

Она смотрела на своих родителей. Стэнли были образованными людьми, отнюдь не консервативными, даже эксцентричными. Лорд Шеффилд, ее семидесятипятилетний отец, который по возрасту вполне годился ей в дедушки, был членом парламента от либеральной партии, а также входил в совет Баллиол-колледжа в Оксфорде, но после заявлений о том, что не верит в Бога, вынужденно подал в отставку. Титул он унаследовал неожиданно, после смерти старшего брата Генри, который обратился в ислам и, будучи мусульманином, заседал в палате лордов. Его младший брат Элджернон был упитанным и жизнелюбивым католическим священником. А племянник Бертран Расселл – известным философом. Мэйзи, леди Шеффилд, с ее гривой седых волос и темными глазами казавшаяся при свечах графиней из XVIII века, умом не уступала никому из них. Но даже в доме Стэнли оригинальность имела свои пределы, и предполагаемый роман их двадцатишестилетней дочери с премьер-министром, которому исполнился шестьдесят один, определенно выходил за границы дозволенного. Венеция понимала, что лучше не спорить.

– Вы совершенно правы, мне здесь нечем заняться.

С утренней почтой пришло неизменное письмо с Даунинг-стрит, написанное накануне вечером. Ей снова удалось перехватить конверт раньше слуги и унести наверх, чтобы прочесть в одиночестве в спальне.

Я несказанно рад, что не знал заранее о твоем намерении полетать. Даже Уинстон принял смущенный и виноватый вид, когда рассказывал о твоих подвигах в небе… У меня сегодня были две интересные, но не слишком вдохновляющие беседы. Первая (и очень секретная) – с лордом Нортклиффом, подумать только! Мне не терпится обсудить все это с моей ненаглядной советницей. Думаю, придется выбирать между завтра (втор.) и ср. (когда у вас дома состоится музыкальный вечер). Какой вар. тебя больше устраивает? Мы можем выкроить время с 5 часов до без 10 минут семь. Пожалуйста, ответь как можно скорее… Пиши мне, милая. Люблю тебя.

Венеция сидела за туалетным столиком с перьевой ручкой в руке. Только теперь до нее дошла реальность предстоящей разлуки, значение этого слова. Она не сможет увидеться с ним, прикоснуться к нему, почувствовать его прикосновение. Поток писем иссякнет, превратится в тонкую струйку, приносящую ответ через недели после того, как он был написан. Ежедневное окно в его мир, большой мир политики и публичных событий, закроется для нее. И влияние на него прервется. Он найдет себе новую наперсницу. Непременно найдет. Она была всего лишь самой свежей в этой длинной цепочке. Внезапный, непривычный приступ боли навалился на нее, и она с ужасом распознала в нем ревность.

Это было просто невыносимо.

Бунтарский дух Стэнли проснулся в ней, и через мгновение перо задвигалось по бумаге.

Милый, боюсь, у меня плохие новости. Мама вознамерилась увезти меня в Пенрос до конца августа, а после забрать с собой в долгое плавание в Индию и Австралию. Возражать бесполезно. Значит, пусть так и будет! Ты сможешь забрать меня сегодня в пять на нашем обычном месте? А завтра я приду на концерт. Мы должны использовать каждую оставшуюся возможность. Безумно хочу тебя видеть.

Письмо в почтовый ящик она отнесла сама.

Венеция так стремилась увидеться с ним при любой возможности, а он так ненасытно жаждал ее общества, несмотря на приближающиеся переговоры по Ирландии в Букингемском дворце, что они устроили себе шесть встреч за следующие десять дней: начиная с этой полуторачасовой поездки к Темзе в Марлоу, когда он показал ей телеграмму от посла в Берлине, описывающую, какие воинственные настроения царят в Германии, а затем разорвал бумагу в клочья и выбросил из окна машины; потом в среду на музыкальном концерте в доме десять на Даунинг-стрит, хотя в присутствии ее матери и Марго они могли только обмениваться любезностями; в пятницу на еще одной автомобильной прогулке, на этот раз в Горинг-он-Темс, когда он передал ей копию еще одной телеграммы, теперь от британского посла в Вене, с пометкой «Для служебного пользования», в которой сообщалось, что австрийцы предъявили правительству Сербии обвинение в «соучастии в заговоре, приведшем к убийству эрцгерцога».

Она вернула ему телеграмму:

– Это серьезно?

– Может быть серьезно. Мы должны следить за этим во все глаза.

Он опять скомкал бумагу и выбросил в окно. Такое обращение с государственными документами показалось ей чересчур бесцеремонным, но вслух она ничего не сказала.

В следующий понедельник, накануне переговоров по ирландскому вопросу, она позвонила ему на Даунинг-стрит, и они вместе вышли через садовые ворота на вечернюю прогулку по Сент-Джеймсскому парку. Она не удержалась и просунула руку ему под локоть. Заканчивался еще один теплый день этого невероятно прекрасного лета. Люди сидели в шезлонгах, лежали, растянувшись на побуревшей траве. Государственные служащие уже возвращались домой. Кто-то из членов парламента направлялся в клуб. Его в кои-то веки беспрерывно узнавали. Он вежливо кивал мужчинам, приподнимал шляпу перед дамами.

Возле озера заиграл оркестр. Неожиданно она спросила:

– Почему бы нам не пообедать вместе – только ты и я? Мы никогда раньше этого не делали. Найдем какое-нибудь тихое местечко. Может быть, это наш последний шанс.

– Было бы чудесно, – ответил он, нерешительно оглядываясь. – Но я должен собраться с мыслями перед завтрашним днем.

– Да, конечно, я понимаю. – Она высвободила руку.

– Давай дойдем до Пэлл-Мэлл, и я найду тебе такси.

И она все поняла. Ему приходится быть осторожным. Но это ничуть не помешало ей чувствовать себя немного подавленной и в тот момент, и утром, когда она получила записку с извинениями:

Милая, я проявил настоящее самоотречение в ответ на твое предложение пообедать вместе. Мне ненавистна даже малейшая возможность сплетен по поводу нас с тобой.

Их пятая встреча состоялась в тот же день, когда он приехал за ней на Портленд-плейс прямо с переговоров в Букингемском дворце, и по тому, как он ссутулился в своем углу на заднем сиденье, трудно было предположить, что они прошли удачно. Пока автомобиль ехал в сторону Риджентс-парка, он монотонно пересказывал ей события дня. От правительства присутствовали он и Ллойд Джордж, от юнионистов – Бонар Лоу и Лансдаун, от ирландских националистов – Редмонд и Диллон, а от Ольстера – Крейг и Карсон. После того как король призвал к согласию и вышел из зала, все они несколько часов кряду просидели за столом над развернутой картой, и никакого прогресса, никакого компромисса, никаких уступок, обе стороны просто отказывались сделать шаг навстречу, не желая при этом покидать заседание и принимать на себя вину за провал переговоров.

– В зале происходило какое-то безумие. Поверь мне, посмотрев им в глаза, я подумал, что они и в самом деле хотят войны. За этим межплеменным конфликтом стоит инстинкт разрушения, неподвластный никаким разумным доводам. И что хуже всего, – он взял ее за руку, – тебя не будет здесь, чтобы помочь мне справиться с этим.

Идея пришла ей в голову, когда она поцеловала его руку.

– Если я не могу быть в Лондоне, почему бы тебе не приехать ко мне… хотя бы на день или два?

– Приехать в Пенрос… – Он просветлел лицом в первый раз с начала разговора. – Это было бы чудесно. Думаешь, твои родители пригласят меня?

– Ты можешь сам намекнуть им. Вряд ли они откажут.

– Тогда я напрошусь к вам на садовом приеме в четверг. Я теряю всякую скромность, когда дело касается тебя.

Мысли об Ирландии, казалось, вылетели у него из головы.

– Ты просто чудо! – обрадованно произнес он. – И сама это знаешь, правда?

Пришедшее месяц назад приглашение, адресованное лорду и леди Шеффилд и достопочтенной Венеции Стэнли обещало кульминацию летнего сезона.

Миссис Асквит

Домашний прием

с 13 до 17 часов

Четверг, 23 июля 1914 года

Даунинг-стрит, 10, Юго-Западный Лондон

Марго заботилась о том, чтобы Венеция всегда получала приглашение на ее приемы. Очевидно, посчитав разумным приблизить ее к себе, чтобы удобнее было за ней приглядывать, как она поступала со всеми прежними подружками мужа, саркастически окрещенными ею гаремом. Иногда она даже отзывала Венецию в сторонку поговорить о Генри с глазу на глаз, как будто он был их общим подопечным: о его здоровье, попойках, напряжении, которое он испытывал, и о том, как они могли бы облегчить его ношу. В другое же время принимала ее с полной холодностью. Но порой Венеция оборачивалась и замечала, что Марго смотрит на нее через весь зал жестким, прищуренным взглядом хищной птицы. Оставалось только гадать, с какой Марго она столкнется сегодня.

Едва приехав с родителями на Даунинг-стрит, Венеция поняла, что беспокоиться не о чем. Марго никогда не устраивала половинчатые приемы и сегодня, как обычно, пригласила семьсот гостей. В холле, в большом зале, на террасе и в саду толпились члены парламента, министры, множество дипломатов и изрядная часть светского общества, раскрасневшиеся и поникшие от жары.

Неудивительно, что в этой толчее Венеция не узнала детектива-сержанта Димера, с которым виделась лишь мельком, да и сам он старался держаться как можно незаметнее: стоял в холле, выполняя вместе с еще пятью сотрудниками Специального отдела указание затеряться среди гостей. А вот он ее узнал, одну из немногих. И инстинктивно направился следом за ней через застекленную дверь.

Премьер-министр с женой встречали гостей перед лестницей. Он поцеловал Венецию в щеку, а за ним так же поступила и Марго.

– Мэйзи, дорогая! – сказал он леди Шеффилд. – Вот кого я хотел увидеть. В пятницу я выступаю с речью в Честере…

Марго подозрительно прищурилась:

– Ты мне об этом не рассказывал.

Венеция не стала ждать продолжения.

– Извините, я вижу там Уинстона. Мне нужно поговорить с ним о моем путешествии.

– Не уходи далеко! – окликнула ее мать. – В пять мы должны быть на вокзале Юстон.

Компанию первому лорду Адмиралтейства составляла его мать леди Дженни и германский посол князь Лихновский, их обоих Венеция хорошо знала. Уинстон представил ее остальным: немцу графу Кесслеру и француженке графине Греффюль, томно обмахивающей напудренные щеки изящным китайским веером. Они обсуждали переговоры в Букингемском дворце, которые продолжились этим утром, а завершиться должны были на следующий день.

– Говорят, дела там идут неважно, – сказал Уинстон. – Венеция, а ты что слышала? – Он повернулся к Лихновскому и доверительно сообщил театральным шепотом: – Мисс Стэнли известно все.

– Это вряд ли, – рассмеялась она.

– И что будет, если переговоры провалятся? – спросил посол.

– Кровь, – ответил Уинстон. – Кровь!

Она послушала их еще пару минут и отошла.

Димер следовал в каких-то десяти футах за ней. Ему казалось, что он слишком бросается в глаза в своем поношенном темном костюме, который полагалось держать застегнутым на все пуговицы, несмотря на жару. Это было его первое охранное задание, и он впервые вышел на службу при оружии. И все наверняка замечали, как выпирает под пиджаком его револьвер «уэбли» в подмышечной кобуре, во всяком случае, замечали те, кто разбирается в таких вещах. Венеция вдруг обернулась и посмотрела на него, но, похоже, не узнала. Ему подумалось, что выглядит она бледной, нездоровой.

Он не ошибся. Хотя она была в легком шелковом жакете лимонного цвета и блузке, от жгучего солнца у нее кружилась голова. Венеция взяла у одного из слуг чашку чая, отошла с ней в тень под деревом у стены сада. Неподалеку министр иностранных дел сэр Эдуард Грей что-то обсуждал с французским и русским послами. Темные очки, которые он носил, чтобы защитить от яркого света слабеющее зрение, подчеркивали тонкие черты меланхоличного даже в самые веселые моменты лица овдовевшего политика, придавая ему совершенно загробный вид.

Венеция поняла, что вот-вот упадет в обморок. И надо же такому случиться именно в доме Марго.

Наклонившись, Венеция аккуратно поставила чашку с блюдцем на траву, а затем, подобрав юбку, села рядом. Сняла тяжелую причудливую шляпу, прислонилась к увитой плющом кирпичной стене и глотнула чая. Потом прикрыла глаза. Со всех сторон трещали неотличимые один от другого голоса; гостям приходилось говорить громче обычного, чтобы их было слышно. Когда она снова открыла глаза, над ней стоял в солнечном ореоле премьер-министр. Она заслонилась от солнца, чтобы рассмотреть его.

– Не надо, не вставай, – сказал он. – Хотел бы я посидеть рядом с тобой, но нужно идти и разговаривать с этими ужасными людьми. Все улажено за ничтожную плату – выступление с речью в Честерском обществе Красного Креста. Я смогу приехать на уик-энд в Пенрос.

– Чудесно.

– Правда?

– Дождаться не могу.

– Тогда до следующей субботы, милая.

– До встречи.

Он послал ей призрачный воздушный поцелуй.

Она смотрела, как он продвигается по лужайке в сторону дома – крабьим шагом политика, останавливаясь то здесь, то там, чтобы перекинуться парой слов, вспоминая имена, одаривая улыбками, прежде чем окончательно раствориться в толпе.

«Ну и ну», – подумал Димер, делая вид, будто разглядывает соседний розовый куст, хотя лепестки с цветов уже облетели. Он не расслышал ни слова из их разговора и точно не знал, чему оказался свидетелем, но это определенно было что-то важное.

Тем временем в Белграде посол Австро-Венгерской империи доставил в Министерство иностранных дел Сербии ультиматум своего правительства.

Часть вторая. Война

24 июля – 4 августа 1914 года

Глава 6

В мыслях он так сосредоточился на Ирландии, на преследующих его видениях гражданской войны и неизбежного краха возглавляемого им правительства, что, отвечая на утренний звонок из Министерства иностранных дел, в кои-то веки не сумел сразу уловить значимость сказанного.

– Мы получили копию требований австрийцев, – сообщил ему Грей. – Только что доставлена их послом.

– И что вы об этом думаете?

Он посмотрел на часы, стоя посреди кабинета своего личного секретаря. Марго лежала наверху в постели с мигренью, которая разыгралась от нервного напряжения при подготовке к садовому приему. Автомобиль ждал премьер-министра перед домом, готовый доставить его во дворец. Венеция была за триста миль отсюда. Его совсем задергали. Будь это не Грей, а кто-нибудь другой, он бы вообще не подошел к телефону.

– Я сказал ему, что это самый устрашающий документ из всех, какие одна страна адресовала другой.

– Хуже, чем мы ожидали?

– Бесконечно хуже.

Только теперь премьер-министр осознал важность полученных сведений. И в его адвокатской голове отлаженная система учета информации переместила европейский кризис из ящика низкой приоритетности в высший.

– Было бы хорошо, если бы вы сегодня же представили его кабинету министров. А я должен сейчас пойти и разобраться с нашими беспокойными меньшими соседями.

Он передал трубку своему личному секретарю Морису Бонэму-Картеру, надел цилиндр, и они вместе вышли из дома на Даунинг-стрит. Хорвуд уже стоял возле «нейпира», открыв заднюю дверцу. Пока премьер-министр забирался в пустой салон, одинокий фотограф успел сделать снимок.

Венеция прибыла в Пенрос накануне вечером, уже затемно, после пятичасовой поездки в поезде, и легла в постель далеко за полночь. Она проспала бы куда дольше, если бы не пронзительные крики павлина прямо под окном.

Она сбросила одеяло и прошла через всю комнату, чтобы задернуть шторы. После лета, проведенного в Лондоне, не услышать шума автомобилей и не увидеть ни единого человеческого существа было просто потрясающе. Только тишина Северного Уэльса, широкая открытая терраса из песчаника, где павлин раскрыл веером хвост на обозрение отсутствующей публики, огромная лужайка, окруженная лесом, а вдалеке за деревьями – сверкающее на солнце Ирландское море.

Быстро надев купальный костюм, приготовленный для нее Эдит, парусиновые туфли и теплый халат, Венеция вышла в коридор, прошла мимо доспехов и неулыбчивых портретов предков на стене и спустилась по скрипучей лестнице. Из подсобных помещений доносились голоса, говорящие по-валлийски, и запахи завтрака: жареного бекона и копченой рыбы, приготовленной на гриле, и она мгновенно почувствовала, что проголодалась.

Однако в первый день в Пенросе она всегда следовала одному и тому же ритуалу: сначала купаться, а потом уже за стол. Она позвала своего спаниеля Гека, вышла через застекленную дверь на террасу и направилась по влажной от росы траве в сторону леса.

Дом в Пенросе был огромным – просторный особняк из серого камня с эркерами, башнями, башенками и зубчатыми стенами, придающими ему облик замка, а в самом поместье имелись обнесенный оградой сад, оранжереи, фруктовые сады, внутренние дворики, амбары и фермы – в общей сложности шесть тысяч акров. На самом деле это было неразумно: владеть таким имением, где столько людей трудились целый год, чтобы твоя семья могла прожить здесь в роскоши месяц-другой. Ее отец унаследовал все это, как и многое другое, когда ему было шестнадцать лет, и не особенно задумывался о таких вещах.

В садовой ограде, скрытая за кустами, пряталась маленькая калитка в готическом стиле. Подростком Венеция представляла себе, что это потайная дверь в волшебный мир короля Артура. Временами, например этим утром, так и оставалось до сих пор. Она шла по узкой тропинке среди безмолвных деревьев. Солнечный свет пробивался сквозь верхние ветви и падал полупрозрачной дымчатой пеленой на рододендроны и папоротники. Двумя минутами позже Венеция вслед за бегущим впереди Геком вышла из-под деревьев на пустынный изгиб белоснежного песчаного пляжа.

Менее чем в миле справа от нее горизонт закрывала плавная линия побережья Англси; порт Холихеда виднелся на таком же удалении слева. И все же можно было поверить, будто она единственный человек на Земле. Венеция сняла халат и шагнула в море.

Вода была слишком холодной, чтобы плавать долго. После купания она отправилась на поиски пингвина, которого купила в ливерпульском зоомагазине со смутным намерением основать колонию. Когда-то Венеция, подражая лорду Байрону, держала медвежонка, пока он не вырос и не начал гоняться за гостями дома, после чего отец отдал его в зоопарк. Пингвина она нашла одиноко стоящим на скале. Но стоило ей приблизиться, птица нырнула в воду и уплыла прочь.

По пути домой Венеция остановилась нарвать вербены. А после завтрака села на террасе писать ежедневное письмо премьер-министру.

Мой милый, пусть этот пучок сладко-пахнущей травы напомнит тебе о том, что ждет тебя в Пенросе. Я перекраиваю свою душу, читаю Пипса[13], сидя на солнышке, и наслаждаюсь тишиной, пока это возможно. Завтра приедут Сильвия и Энтони, потом Бланш и Эрик, все со своими детьми, и покой будет нарушен. Последние несколько месяцев с тобой были просто божественными. Боюсь, мне не хватит слов рассказать тебе, что я чувствую. Но я так хочу, чтобы ты был здесь рядом со мной, и не могу дождаться субботы. С любовью…

Он пробивался сквозь день, как корабль через бушующее море, не имея более высокой цели, чем выжить и добраться до его конца.

Сначала ему пришлось выслушать короля, который со слезами на глазах произнес короткую речь в перерыве переговоров в Букингемском дворце («Прощайте, мне очень жаль, но благодарю вас»); затем, снова на Даунинг-стрит, где вместе с Ллойд Джорджем он попытался умиротворить ирландских националистов обещанием внести на следующей неделе законопроект о самоуправлении; далее, поскольку он был еще и военным министром, обязанным заботиться о лояльности армии, ему предстояло пережить обед в клубе «Мальборо» с участием множества армейских чинов; потом, опять на Даунинг-стрит, прошло заседание кабинета министров – восемь мужчин сидели жарким июльским днем за длинным столом, и каждый стремился выразить свое мнение по ирландскому вопросу, хотя всем им нечего было прибавить к уже сказанному. Он терпеливо сносил все это, делал короткие пометки по каждому выступлению, и в итоге только после четырех часов дня они наконец добрались до австрийского ультиматума Сербии. Премьер-министр то и дело поглядывал на часы на каминной полке. В пять ему предстояло выступить в парламенте с заявлением по Ирландии.

– Министр иностранных дел?

– Возможно, будет полезно, если я зачитаю этот документ, премьер-министр…

Всякий раз, мысленно переживая заново следующие десять минут, он вспоминал, что воздух в зале заседаний словно бы истончился, свет померк, а звуки вечернего пятничного уличного движения за открытым окном отдалились, когда Грей сухим, внятным голосом излагал требования империи Габсбургов к сербам, которые должны были ввести цензуру для враждебно настроенных к Вене газет, распустить все ведущие подрывную деятельность организации, уволить всех критикующих императора офицеров и чиновников, разрешить силам безопасности его императорского величества действовать на территории страны, чтобы выследить убивших эрцгерцога террористов…

– Австро-Венгрия ожидает ответа завтра, в субботу, до шести часов вечера, – заключил Грей и отложил документ в сторону.

– И каков, по вашему суждению, будет ответ сербов? – спросил премьер-министр.

– Вероятно, они сочтут за благо выполнить отдельные требования. Но не смогут согласиться на все. Ни одна страна не смогла бы.

– И что дальше?

– В худшем случае – вторжение Австро-Венгрии. Россия придет на помощь братьям-сербам. Германия объявит мобилизацию, чтобы противостоять русской угрозе. И когда это произойдет, Франция по условиям договора будет обязана оказать поддержку России. Коротко говоря, начнется всеобщая европейская война, каких не было со времен Наполеона.

– Чтобы прояснить ситуацию, – начал Ллойд Джордж. – Если дело дойдет до войны, мы ведь юридически не обязаны вставать на сторону Франции?

– Юридически – нет.

– Но Франция – наш союзник! – вспылил Уинстон. – Если она вступит в войну, как можем мы, при любых юридических тонкостях, сохранить честь, оставаясь нейтральными?

И тут тишину взорвали возмущенные крики: «Нет!», «Чепуха!». Руки в ужасе взметнулись вверх.

Премьер-министр оглядел стол и записал несколько имен. Немалая часть его работы заключалась в вычислениях. Он подсчитал, что добрая половина министров категорически выступала против любого британского вмешательства в войну. И решил быстро покончить с этим:

– Думаю, мы все должны согласиться с одним: общеевропейская война стала бы катастрофой. Поэтому наши ближайшие действия совершенно очевидны: приложить все силы, чтобы предотвратить войну.

– В этой связи я попросил германского посла зайти ко мне сегодня вечером и обсудить возможность создания посреднической группы, включающей нас, Германию, Францию и Италию, чтобы оказать давление на Австрию и Сербию и избежать конфликта, – сообщил Грей.

– Хорошо. А теперь я должен покинуть вас, чтобы сделать заявление. Тем временем предлагаю всем нам позаботиться о том, чтобы широкой публике не было сказано ничего такого, что могло бы вызвать всеобщую панику. Давайте действовать единым фронтом.

На этом он с облегчением завершил встречу.

Ему отчаянно не хватало свежего воздуха для просветления головы, и он решил пройти пешком полмили до палаты общин. Бóльшая часть членов кабинета министров поступила так же, поодиночке либо парами, спереди и сзади него, вытянувшись вдоль всего Уайтхолла. Уинстон пристроился рядом с ним.

– Знаете, может быть, новости не такие уж и плохие.

– Как так?

– Это отвлечет внимание от Ирландии и поставит в тупик тори. Вряд ли они смогут толкнуть нас на грань гражданской войны в тот момент, когда мир в Европе висит на волоске.

– Я бы не стал полагаться на это.

– Первый и Второй флоты все еще собраны вместе в Портленде после летнего смотра. Я могу объявить, что мы так их и оставим, единой боевой силой, исключительно ради предосторожности, разумеется. Это может удержать Германию от вмешательства в конфликт.

Премьер-министру не понравилось, как это прозвучало, но логику он уловил, и таким образом определенно можно было оказать давление на тори.

– Скажите об этом Грею. Но мы должны действовать осторожно. Ставки очень высоки.

Он опустил голову, желая прекратить разговор, и через несколько мгновений Уинстон ускорил шаг и догнал Грея. Премьер-министр почти беспечно повертел в руках трость. «Вот она, наша партия войны», – подумал он.

В палату общин он вошел под вялые аплодисменты парламентариев-либералов. Кабинет министров тесной группой уселся на переднюю скамью рядом с ним. Их мрачность немедленно заметили, и по палате пробежал холодок. Премьер-министр посмотрел на Бонара Лоу, которого презирал за предательскую позицию по ирландскому вопросу. Взгляд у лидера тори был непривычно неуверенным. Возможно, он уже слышал об ультиматуме.

– Ваше заявление, премьер-министр, – сказал спикер.

Премьер-министр поднялся и коротко сообщил о провале переговоров и намерении правительства во вторник представить парламенту законопроект об ирландском самоуправлении. Бонар Лоу встал и поблагодарил его за выступление без дальнейших комментариев. Вот все и случилось: одно из его крупнейших поражений в парламенте. Это заняло не больше четырех минут.

Пока палата медленно пустела, он оставался на своем месте, наблюдая, как парламентарии расходятся на уик-энд. Пробыв премьер-министром шесть лет, он разочаровал больше людей, чем сумел продвинуть в политической карьере, и замечал, как смотрят на него собственные сторонники: кто-то заискивающе, кто-то завистливо, а кто-то и враждебно, но настоящих друзей среди них не было. Премьер-министр почувствовал внезапный приступ меланхолии, часто преследовавший его в минуты усталости. Он заставил себя подняться и прошел за креслом спикера в свой кабинет.

Премьер-министр сел за длинный стол, вокруг которого могли разместиться двадцать человек, и потянулся за листком бумаги. «О дорогая, милая Венеция, – подумал он, хотя и не решился написать эти слова, – как бы я хотел сейчас отправиться с тобой на обычную нашу пятничную прогулку».

Это черный день в моем календаре, в первую очередь потому, что «свет погас», и значит, все, на что я полагался, оказалось далеко от меня, и сейчас я похож на человека, которого отнесло прочь от спасательного круга.

Он писал очень быстро, воображая, будто она сидит рядом с ним в этой комнате, и пересказывал ей события прошедшего дня: провал переговоров, австрийский ультиматум.

Мы находимся на вполне измеримом или вообразимом расстоянии от настоящего Армагеддона, который уменьшает всех этих ольстерских активистов и националистов до их истинных размеров. К счастью, нет никаких причин полагать, что мы должны быть в нем кем-то иным, кроме наблюдателей. Но от этого документа кровь стынет в жилах, правда? Любимая, как жаль, что я не могу рассказать тебе, какой опорой ты была и всегда будешь для меня. Я хочу знать, как прошла твоя поездка, встретила ли ты Гека и пингвина, какое платье ты наденешь сегодня вечером и кучу других вещей. Напиши подробно. Благослови тебя Господь, любовь моя!

Он надписал адрес на конверте и опустил в почтовый ящик в главном вестибюле. Затем, чувствуя одиночество и не придумав себе никакого лучшего занятия, направился через подземный переход под Вестминстерским дворцом в парикмахерскую. В этот поздний пятничный час она была в полном его распоряжении. Он сел в кресло перед зеркалом, разочаровался в своих попытках завязать разговор с вежливым, односложно отвечающим парикмахером и перешел к скучной процедуре стрижки. «Она будет рада», – подумал он. Несмотря на разразившийся кризис, премьер-министр не видел причин, мешающих ему приехать в Пенрос через восемь дней.

Поздним субботним утром он выехал на машине с Даунинг-стрит вместе с Артуром, или Оком, третьим по старшинству своим сыном. Премьер-министр был доволен, что с ним именно Ок, более приятный спутник, чем его братья-интеллектуалы. Артур бросил Оксфорд, так и не получив ученой степени, потом служил в гражданской компании в Судане, а теперь занимался какой-то торговлей с Аргентиной. Милый Ок… Можно было уверенно положиться на то, что он не станет говорить о Сербии. На ланч они отправились в отель «Скиндлс» в Мейденхеде с министром внутренних дел Реджи Маккенной и его женой Памелой, затем сыграли вчетвером в гольф в «Хантер-Комбе» в Хенли-он-Темс. Премьер-министр никогда не говорил о политике на поле для гольфа, шагая по пружинистой беркширской траве навстречу ветру. Он закатил пару приличных дальних ударов, и они выиграли у Маккенна со счетом 2:1, а потом поехали в маленький загородный домик Марго в Саттон-Кортни, неподалеку от Оксфорда, на давно запланированный семейный вечер.

Дом, носивший название «Пристань», вовсе не был величественным сооружением. Парадная дверь открывалась на деревенскую улицу. Но прямо за садом через цепь прудов и небольших озер протекала Темза, придавая дому особое очарование. Он был отреставрирован в стиле «арт энд крафт»[14]: голые кирпичные стены и ковры ручного плетения на лакированном паркете. У премьер-министра была здесь небольшая спальня со столом, заменявшая ему кабинет. Марго жила в перестроенном из амбара доме за пешеходным мостом через реку. Реймонд уже приехал, и Герберт, или Беб, – адвокат, желающий стать писателем, и старшая дочь Вайолет, которая сбежала по ступенькам крыльца, чтобы поцеловать отца.

Вечер был теплый. Двери в сад были подперты цветочными горшками, чтобы впустить ветерок. После шумного обеда, где он сидел во главе стола с привычным сдержанным благодушием, Реймонд и Беб отправились в сад играть в шахматы, а сам премьер-министр, прихватив бокал бренди, расположился в библиотеке, чтобы сыграть в бридж в паре с Вайолет против Марго и Ока. Мачеха и падчерица, по обыкновению, повздорили, сначала по причине невразумительных заказов, потом то ли из-за плохого освещения, то ли из-за сквозняка. Иногда ему казалось, что поладить с ними сложнее, чем утихомирить министров. Ок посмотрел на него через стол и подмигнул.

Чуть позже десяти вечера зазвонил телефон.

Премьер-министр закончил партию, дожидаясь, когда горничная ответит на звонок и позовет его. Потом отпил немного бренди и вышел в гостиную.

– Премьер-министр?

Это звонил Бонэм-Картер, его личный секретарь.

– Да, Бонги?

Он не знал, откуда взялось это детское прозвище, но оно его забавляло. Юношескому легкомыслию он отдавал предпочтение перед старческой церемонностью. Дети и друзья называли его Премьер. Он не возражал.

– Простите, что побеспокоил вас, сэр. Я звоню из кабинета, так как подумал, что вы хотели бы об этом знать… Только что пришла телеграмма из нашего посольства в Будапеште.

– Да?

– Австрийцы ознакомились с ответом сербов на их ультиматум и заявили, что, хотя те и приняли некоторые требования, этого недостаточно.

– Что ж, ничего удивительного. Не засиживайтесь допоздна. Дайте мне знать, если события будут развиваться.

Он вернулся к карточному столу.

– Что случилось? – спросила Марго.

– Ничего такого, чтобы потребовалось прерывать игру. Кажется, тебе сдавать.

Час спустя, незадолго до полуночи, телефон снова зазвонил.

– Прошу прощения, премьер-министр.

– Что на этот раз?

– Пришло сообщение, что австрийцы велели своим дипломатам покинуть Белград и начали призыв резервистов. Получена также телеграмма от посла в Сербии.

– Что в ней говорится?

– Объявлена мобилизация.

Повесив трубку, премьер-министр простоял какое-то время, уставившись в стену. Значит, началось! И все же это казалось невозможным, как будто откуда ни возьмись начался пожар и завитки дыма полезли в комнату из-под двери, но никто не сдвинулся с места, потому что не мог поверить. Весь ход событий, ужасных событий, мгновенно открылся перед ним с пугающей ясностью.

Когда он вернулся в библиотеку, из сада пришли Реймонд и Беб со своими сигарами, чтобы выяснить, в чем дело. Он посмотрел на сыновей, дорогих своих мальчиков в смокингах, молодых людей чуть старше тридцати лет, мужчин призывного возраста, о которых он обещал заботиться своей умирающей первой жене.

– Всё в порядке, Премьер? – спросил Реймонд.

– Ох, это всё чертовы проблемы на Балканах, – пробормотал он.

– На Балканах вечно проблемы, – бодро сказала Марго. – Нас это не касается. Давайте сыграем в другую игру.

Воскресное утро выдалось благословенно тихим. Он еще раз поиграл в гольф перед ланчем. Во второй половине дня к дому на своей новой яркой машине подъехал Бонги, прихвативший с Даунинг-стрит доверху полный красный футляр для дипломатической почты. Премьер-министр со вздохом принял его:

– Надеюсь, вы останетесь на обед?

– С удовольствием, сэр.

Тут в гостиную спустилась Вайолет и заявила, что забирает Бонги на прогулку. Секретарь вопросительно оглянулся на него.

– Да-да, ступайте. Я сам справлюсь.

Он отнес футляр в свою комнату на втором этаже, поставил на стол и понаблюдал в окно за тем, как Вайолет с Бонги шагают рука об руку через мостик на другую сторону реки: Бонги, стройный, серьезный, выглядевший старше своих лет из-за преждевременного облысения, и Вайолет, статная, с лебединой шеей, неожиданно красивая в свои без малого тридцать. С тех пор как умерла ее мать, из всех детей Вайолет была для него самой близкой. И теперь, глядя на дочь, он задумывался, не выйдет ли она со временем замуж за Бонги. Сам он не знал, как отнестись к такой перспективе, но Марго, несомненно, будет только рада выпроводить Вайолет из дома.

Он отвернулся от окна, сел за стол, открыл футляр и достал документы.

В основном это были машинописные копии телеграмм из Министерства иностранных дел, известные как «кляксы» из-за карбоновой бумаги, с помощью которой их копировали. На нижних копиях слова расплывались. Некоторые буквы зачастую превращались в чернильные пятна. Премьер-министру приходилось подносить листы к лампе, чтобы разобрать, что на них написано. Сверху было указано время отправки и время расшифровки в Лондоне. Первая телеграмма пришла в пятницу вечером долгим маршрутом от посла в Санкт-Петербурге:

МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ВЫРАЗИЛ НАДЕЖДУ, ЧТО ПРАВИТЕЛЬСТВО ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ЗАЯВИТ О СВОЕЙ СОЛИДАРНОСТИ С ФРАНЦИЕЙ И РОССИЕЙ. ОН ОХАРАКТЕРИЗОВАЛ ДЕЙСТВИЯ АВСТРИИ КАК БЕЗНРАВСТВЕННЫЕ И ПРОВОКАЦИОННЫЕ. ЕСЛИ РАЗРАЗИТСЯ ВОЙНА, МЫ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ОКАЖЕМСЯ ВТЯНУТЫМИ В НЕЕ, НО ЕСЛИ С САМОГО НАЧАЛА НЕ ПРЕДПРИНЯТЬ СОВМЕСТНЫХ УСИЛИЙ С ФРАНЦИЕЙ И РОССИЕЙ, ТО ВЕРОЯТНОСТЬ ВОЙНЫ ЗНАЧИТЕЛЬНО ВОЗРАСТЕТ.

Другая телеграмма, от австрийского посла, была получена сегодня утром:

ВОЙНУ СЧИТАЮТ НЕИЗБЕЖНОЙ. В ВЕНЕ ГОСПОДСТВУЕТ БУРНЫЙ ЭНТУЗИАЗМ. РУССКОЕ ПОСОЛЬСТВО ОХРАНЯЮТ СОЛДАТЫ, ЧТОБЫ НЕ ДОПУСТИТЬ ПРОЯВЛЕНИЙ ВРАЖДЕБНОСТИ.

Два самых свежих сообщения пришли из Норвегии, где кайзер проводил отпуск в путешествии по фьордам:

ГЕРМАНСКИЙ ФЛОТ В СОСТАВЕ ДВАДЦАТИ ВОСЬМИ БОЛЬШИХ БОЕВЫХ КОРАБЛЕЙ МИНУВШЕЙ НОЧЬЮ ПОЛУЧИЛ ПРИКАЗ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ В ОПРЕДЕЛЕННОЙ ТОЧКЕ НОРВЕЖСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ.

И еще через полчаса:

В ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ИМПЕРАТОР ВИЛЬГЕЛЬМ ПОКИНУЛ БАЛЕСТРАНН И НАПРАВЛЯЕТСЯ ПРЯМИКОМ В КИЛЬ.

«По всей Европе, – подумал премьер-министр, – все сейчас занимают позиции и движутся в одном направлении – к пропасти».

Он достал из внутреннего кармана письмо, полученное от Венеции перед самым отъездом с Даунинг-стрит. Письмо, которое он уже перечитывал несколько раз, а теперь перечитал снова: Последние несколько месяцев с тобой были просто божественными… Он коснулся вербены, лежавшей на столе, размял ее между большим и указательным пальцем и вдохнул сладкий аромат. Представил лес в Пенросе, самого себя, идущего вместе с ней между деревьями и дальше по берегу моря. Как бы он хотел обо всем ей рассказать и объяснить, в каком напряжении постоянно находится, чтобы она посочувствовала ему! Он разложил документы, выбрал самые интересные и взялся за перо.

Моя милая, перед отъездом из Лондона…

И дальше, и дальше, страница за страницей, пока не пересказал ей все. А потом засомневался. Он и прежде пересылал ей кое-какую корреспонденцию, но, по сути, там не было ничего секретного. Впрочем, почему бы и нет?

Между тем никто не может с уверенностью сказать, что случится на востоке Европы. Вложенная в письмо телеграмма от нашего посла из Петербурга, кот. пришла в пятницу вечером, может тебя заинтересовать, поскольку показывает взгляд России на происходящее и то, как даже на этом этапе Россия пытается втянуть нас в конфликт…

Тонкие листы бумаги из Министерства иностранных дел были жалкой заменой вербены, но другого букета у премьер-министра не было. Что могло лучше доказать его любовь к ней, его зависимость от нее, его полное доверие к ее преданности и осторожности? Он вложил телеграмму в письмо и запечатал конверт.

Глава 7

В середине дня письмо премьер-министра забрали вместе с остальной деревенской почтой из почтового ящика в Саттон-Кортни и отвезли в фургоне на сортировочный пункт в Оксфорде, потом погрузили в поезд, отправившийся в Лондон незадолго до половины шестого и прибывший на место час спустя, снова отвезли в почтовый сортировочный центр Маунт-Плезант в Клеркенуэлле и доставили с десятиминутным запасом к Ирландскому почтовому экспрессу, отходившему каждый вечер с вокзала Юстон в 20:45. В 2:20 письмо прибыло в Холихед, и через несколько часов в понедельник утром, прямо перед завтраком, почтальон после долгой поездки на велосипеде привез его в Пенрос-Хаус, где Венеция уже ждала в холле, чтобы перехватить письмо и тайком отнести наверх к себе в спальню.

Едва вскрыв конверт и развернув таинственный, почти прозрачный лист бумаги, она почувствовала в нем нечто особенное, непохожее на обычные письма.

Срочно

От сэра Дж. Бьюкенена сэру Эдуарду Грею

Сегодня утром мне позвонил русский министр иностранных дел…

Венеция прервала чтение на первой же фразе.

Сначала она подумала, что премьер-министр перепутал официальную корреспонденцию с личной почтой. Но потом вернулась к письму и поняла, что он на самом деле хотел послать ей этот документ: Вложенная в письмо телеграмма… может тебя заинтересовать. Он часто показывал ей телеграммы во время послеобеденных поездок. Но никогда прежде не присылал их почтой.

Сидя на краешке кровати в тишине Пенрос-Хауса с письмом в одной руке, а другой машинально перебирая бусины ожерелья, она прочитала письмо целиком, поначалу вдохновленная возможностью заглянуть мельком в тайный мир высокой дипломатии, затем ошеломленная, а под конец и вовсе немного испуганная как самим содержанием, так и осознанием, что сейчас ни одна женщина во всей стране не знает столько о кризисе.

Она посидела еще пару минут, постигая смысл прочитанного, пока не вздрогнула от удара гонга, созывающего домочадцев на завтрак. Быстро сложила телеграмму и письмо, засунула их обратно в конверт, запихнула его в карман юбки и спустилась по лестнице.

Никто не поднял головы, когда она вошла. Все были погружены в чтение утренних газет: отец, мать, три старшие сестры и их мужья. Племянники завтракали наверху в детской и не должны были появиться раньше середины утра. Венеция подошла к большому столу, тянувшемуся через половину комнаты, присматриваясь к дюжине серебряных блюд с приправленным специями омаром и бараньими ребрышками, яйцами и почками, картофелем и черным пудингом, томатами и грибами, шипящими от жара тоненьких свечей, расставленных под ними.

Внезапно у нее пропал аппетит. Она налила себе чая и взяла с подставки тост, а слуга тут же забрал у нее чашку и тарелку и встал рядом, ожидая распоряжений. Венеция оглядела стол и указала на пустой стул возле матери. Проходя мимо нее, Венеция через плечо матери глянула на заголовки новостей в «Таймс»:

МИР ВЫШЕЛ ИЗ РАВНОВЕСИЯ

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ РАЗОРВАНЫ

ВОЕННАЯ ЛИХОРАДКА В ВЕНЕ

Взгляд зацепился за заголовок четвертой статьи:

ДЕЙСТВИЯ БРИТАНСКОГО ФЛОТА

Он ничего не рассказывал об этом в своем письме.

Венеция села и спросила, не обращаясь ни к кому конкретно:

– И какие же действия произвел наш флот?

Старший из зятьев Билл Гуденаф, капитан Королевского военного флота, не поднимая взгляда от газеты, сообщил:

– Вчера вечером Уинстон объявил, что собирает вместе Первый и Второй флоты в Портленде.

– Это важно?

– Это облегчает мобилизацию. Но не означает, что мы собираемся вступать в войну.

– А зачем нам нужно облегчать мобилизацию, если мы не собираемся вступать в войну?

– Чисто из предосторожности. Не стоит беспокоиться, – сказал он и продолжил чтение.

Стэнли не были потомственными военными, и родителей Венеции немного смущало, что три старшие дочери вышли замуж за офицеров. Сорокалетняя Маргарет – за Билла, Сильвия – за майора Энтони Хенли из Военного министерства, а Бланш – за Эрика Пирс-Сероколда, коменданта военного училища в Камберли. Намазывая тост маслом, Венеция изучала их лица. Эти крупные, здоровые, усатые мужчины сидели вокруг стола, откинувшись на спинку стула, и, казалось, думали только о предстоящем безмятежном дне на берегу моря, ничуть не обеспокоенные тем, что пишут газеты.

– Но разве не может кончиться тем, что нас все равно втянут в войну независимо от нашего желания? – спросила она.

Билл вздохнул и зашуршал газетой:

– Как? И кем?

– Русскими и французами.

– Думаю, моя дорогая, ты еще поймешь, что дипломатия действует иначе. Здесь все решают соглашения, а у нас нет соглашений, обязывающих воевать в угоду русским или французам, – произнес он любезным, но твердым тоном, показывая, что разговор закончен.

Чуть погодя Венеция встала из-за стола и заявила, что собирается на прогулку.

– Винни, ты ведь не забыла, что обещала поиграть потом с детьми? – крикнула вдогонку Сильвия.

К тому времени, когда Венеция добралась до бухты, начался отлив. По обнажившемуся песку с важным видом разгуливали кулики. На отмелях кричали кроншнепы. У Венеции где-то хранилась фотография, на которой они с Уинстоном выкапывают крабов в этой части пляжа летом 1910 года. Всего четыре года назад. Но ей самой этим утром уже начало казаться, что то был совершенно другой мир.

Она сняла туфли, подобрала юбку и двинулась по скользким камням и мелководью к лодочному домику. Старый, прогнивший до каркаса ялик лежал на боку, привязанный цепью к причалу, словно какой-нибудь забытый узник. Она расстелила жакет на каменном выступе, открыла сумку и достала несессер с принадлежностями для письма. Потом несколько минут любовалась на море. Легкий бриз приносил к берегу запах соли и водорослей, такой густой, что его можно было ощутить на вкус.

Мой милый, я пришла в лодочный домик, чтобы ответить на твое письмо там, где могу спокойно подумать. Здесь меня никто не потревожит, не поинтересуется, кому это я пишу, и не попросит присмотреть за детьми или составить пару для игры в теннис. Только море, скалы и птичьи крики. Мир дипломатии и армий кажется отсюда оч. далеким, но ты такой хороший корреспондент, что кажется, будто бы я рядом с тобой.

Она заметила кустик белого вереска, проросший в расщелине скалы. Сорвала его и понюхала.

Ах, любимый! Ты же знаешь, как часто я говорила, когда на тебя нападала «хандра», что хотела бы поменяться с тобой местами и с радостью отдала бы целый месяц моего скучного существования за один твой час. Так вот, сегодня я отступаюсь от своих фантазий! Европейский кризис отбрасывает Ирландию в тень. Ты говоришь, что во всем этом есть только один положительный момент: по крайней мере, Ольстер больше не притягивает к себе столько внимания. Да, но какой ценой! Это все равно что отрубить голову, чтобы избавиться от головной боли!

Никто здесь, похоже, особенно не обеспокоен происходящим, и мне, знающей так много, пришлось за завтраком прикусить язык. Но, прошу тебя, остерегайся Уинстона и того огня, что вспыхивает в его голубых глазах, как только разговор заходит о войне. Какой жестокий поворот судьбы, что именно в этот момент мы так далеко друг от друга! Но я не выпускаю тебя из своих мыслей и вот – посылаю тебе белый вереск со скалы, чтобы ты не забывал обо мне и этом месте и чтобы он принес тебе счастье.

Она написала еще пару строк, наполненных всевозможными домашними мелочами, о которых он так любил читать, а когда закончила, поцеловала белый вереск, вложила его вместе с письмом в конверт, запечатала и надписала имя и адрес. Они показались ей здесь более неуместными, чем в Лондоне.

Без малого полчаса потребовалось ей, чтобы дойти до почты в Холихеде, сначала по тропе вдоль берега, потом через железнодорожный мост, мимо стоявших в ряд домиков из красного кирпича. К одиннадцати утра она вернулась в Пенрос, и племянники побежали ей навстречу через всю лужайку.

Ответное письмо прибыло, как обычно, с утренней почтой. И снова в нем были вложенные между страницами, словно белые лепестки, фрагменты дипломатических сообщений. Они выпорхнули из надорванного конверта на ковер. Первая часть, написанная в одиннадцать утра, рассказывала о катастрофе в Ирландии в воскресенье вечером, когда солдаты открыли огонь по толпе националистов в Дублине и убили троих человек.

Когда пришло телефонное сообщение с шокирующими новостями из Дублина, мы безмятежно играли в бридж в «Пристани». Я сразу же выехал вместе с Бонги на его машине, и мы прибыли сюда примерно в час ночи, но новых известий не поступало.

Продолжение было написано в четыре утра.

Лежа прошлой ночью в постели, я грубо подсчитал, что с начала декабря отправил тебе не меньше 170 писем. Никогда еще за такой промежуток времени я не писал столько одному живому существу и не подпускал его ближе 1000 миль к своим личным секретам. Разве не странно? У тебя найдется объяснение этому?

Я прилагаю две-три выдержки из телеграмм Министерства иностранных дел, поскольку в газетах ты их не найдешь. Похоже, мы подошли к самому краю.

Вот-вот соберется кабинет министров, и я вынужден остановиться.

Венеция подобрала телеграммы с пола. Первая была от посла в Вене:

РУССКИЙ ПОСОЛ ПОЛАГАЕТ, ЧТО АВСТРО-ВЕНГЕРСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО НАЦЕЛЕНО НА ВОЙНУ И ЧТО РОССИЯ НЕ ИМЕЕТ ВОЗМОЖНОСТИ ОСТАВАТЬСЯ БЕЗРАЗЛИЧНОЙ.

Вторая – от консула из Одессы:

НА ЮГО-ЗАПАДНОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ С ПОЛУНОЧИ ОБЪЯВЛЕНО ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, ВСЕ СЛУЖАЩИЕ ОТОЗВАНЫ ИЗ ОТПУСКОВ.

А третья – из Осло:

ВСЕ ГЕРМАНСКИЕ ВОЕННЫЕ КОРАБЛИ ЗАГРУЗИЛИСЬ УГЛЕМ. СООБЩАЕТСЯ, ЧТО ОНИ ОТПЛЫВАЮТ СЕГОДНЯ В ВОСЕМЬ УТРА… ЧЕТЫРЕ КОРАБЛЯ НАПРАВЛЯЮТСЯ НА ЮГ, НА ТРИДЦАТЬ МИЛЬ ЮЖНЕЕ СТАВАНГЕРА, ВОЗМОЖНО, ДЛЯ СОПРОВОЖДЕНИЯ ИМПЕРАТОРА…

Она ходила взад-вперед между кроватью и окном. Было так досадно застрять здесь, в Пенросе, когда вокруг столько всего происходит. Если ему когда-либо и было необходимо ее присутствие, то именно сейчас. Она пыталась придумать какое-нибудь объяснение для возвращения в Лондон. Но отец немедленно что-нибудь заподозрит, а если она хотя бы намекнет на действительную причину, они придут в ужас. Немыслимо было даже представить, чтобы кто-нибудь знал о том, что он пересылает ей секретные телеграммы. И что, собственно, она должна с ними сделать? Уничтожить их было бы неправильно, ведь это официальные документы: вдруг они ему еще понадобятся? Но и оставлять их лежать у всех на виду тоже рискованно.

На верхней полке гардероба, за шляпными коробками был спрятан кожаный саквояж, в котором она хранила все его письма в тех же самых конвертах. Она всегда брала саквояж с собой, когда переезжала из одного дома в другой. Сняв его с полки, Венеция добавила туда последнее письмо. Их накопилось столько, что защелка с трудом закрывалась. Когда она, встав на цыпочки, заталкивала саквояж в самый дальний угол, ей пришло в голову, что следовало бы найти более надежное место, но прямо сейчас не могла придумать ничего лучше, да к тому же еще и прозвучал гонг, созывая всех на очередной роскошный завтрак.

Глава 8

Он бежал сквозь ночь – бежал, в самом деле бежал, в панике, задыхаясь, под тусклым светом газовых фонарей по лондонским улицам с одинаковыми домами, отчаянно пытаясь отыскать тот единственный, что предложит возможность спастись. Закрыто… закрыто… закрыто – ни одна дверь не поддавалась, пока наконец он не ворвался в вестибюль, потом на узкую винтовую лестницу, битком набитую незнакомыми людьми, и все они пытались пробиться к проходу в темную спальню с дощатым настилом, где стоял дешевый шкаф, забравшись в который он мог найти дорогу домой – к отцу и матери…

На долю секунды он увидел, как они стоят в саду, взявшись за руки, и улыбаются ему, а потом исчезли.

Он вскрикнул и открыл глаза.

Дверь в его спальню была приоткрыта. В освещенном проеме вырисовывалась фигура его камердинера Джорджа Уикса, как обычно принесшего поднос с чайником, газетами и утренней почтой. Слуга беззвучно поставил все это на прикроватный столик, отдернул шторы и шагнул в смежную комнату приготовить ванну.

Премьер-министр лежал, уставившись в потолок, и ждал, пока не утихнет сердцебиение. Такими кошмарами он мучился с двенадцати лет, когда после смерти отца его отправили из Йоркшира жить у незнакомых людей в Пимлико, чтобы он мог посещать хорошую лондонскую школу. Его не могло не встревожить это возвращение взрослого мужчины к детским страхам потеряться и остаться одному. Но услуг профессора Фрейда для их объяснения не требовалось. Лишь бы Джордж не слышал, как он кричал.

Успокоившись, премьер-министр первым делом потянулся к столику за почтой и просмотрел ее, надеясь отыскать там письмо от Венеции. Этот ритуал повторялся каждый день. И да, оно было на месте, со штемпелем Холихеда и адресом, написанным ее узнаваемым почерком.

– Доброе утро, Джордж! – громко произнес он.

– Доброе утро, сэр, – ответил отстраненный голос.

Премьер-министр приподнялся на подушках и надорвал конверт. Оттуда на пододеяльник выпала ветка белого вереска. Он поднес ветку к носу, вдохнул и ощутил слабый запах мхов и деревьев Пенроса. Письмо он перечитал дважды, в первый раз – с жадностью, во второй – медленно, смакуя каждое слово. Ему понравилось ее определение европейской войны как способа выбраться из ирландских передряг: это все равно что отрубить голову, чтобы избавиться от головной боли, а предупреждения насчет Уинстона вызвали у него лишь улыбку.

Джордж появился снова. Камердинеру не было еще и тридцати, но он уже пять лет служил в доме номер десять. Если он и слышал крик, то у него хватило ума не упоминать об этом.

– Ванна готова, сэр, а вашу одежду я положил в гардеробной.

– Спасибо, Джордж.

Дверь за слугой закрылась.

В Лондоне премьер-министр лишь изредка удосуживался позавтракать. Марго это делала прямо у себя в спальне, а его всегда ужасала мысль о завтраке в одиночестве. Он налил себе чая, просмотрел остальную почту – ничего особенно интересного – и раскрыл восьмую страницу «Таймс»:

БРИТАНСКИЕ УСИЛИЯ СОХРАНИТЬ МИР

ПРЕДЛОЖЕНИЯ СЭРА ЭДУАРДА ГРЕЯ

БЕСПОКОЙСТВО НА ФОНДОВОЙ БИРЖЕ

«Да, – подумал он, – к концу дня беспокойства будет гораздо больше». Еще вчера положение казалось почти обнадеживающим, когда германский посол Лихновский сказал Грею, что Берлин примет участие в конференции четырех держав. Новость, объявленная Греем на заседании кабинета министров, привела Уинстона в уныние: «Полагаю, теперь мы получим ваш чертов мир!» Но к полуночи, как только парламентарии покинули палату общин после шумного экстренного обсуждения стрельбы в Дублине, Грей похлопал его по плечу и показал телеграмму от посла в Берлине. Немцы изменили свои намерения, или, может быть, Лихновский неправильно понял правительственные указания. Так или иначе, никакой конференции не будет. Газетные сведения устарели. Дорога к войне открыта.

Он прошел в ванную, стянул с себя ночную рубашку через голову и со стоном опустился в воду.

Все утро он работал в зале заседаний кабинета министров, сидя за длинным столом. Всякий раз, когда ему приносили бумаги на подпись, он поднимал голову в ожидании новостей. Но никаких сообщений из Берлина, Вены, Парижа или Санкт-Петербурга не приходило. Над камином громко тикали часы. Сколько лет провел он, слушая их ход? Серо-зеленые деревья за окном мерцали проблесками солнечного света. Казалось, чудесный летний день насмехался над ним.

Быть премьер-министром означало быть механизмом для принятия решений. Он одобрил вывод из Ирландии Шотландского пограничного полка, открывшего огонь по толпе в Дублине. Назначил сэра Джона Френча главным инспектором британской армии. Несмотря на возражения «главного кнута»[15], настоял на том, чтобы отложенный из-за стрельбы в Дублине законопроект о самоуправлении Ирландии был внесен на рассмотрение к четвергу. А в минуты затишья продолжал писать утреннее послание Венеции (К этому моменту дела обстоят неважно, и настроение Уинстона, вероятно, повышается), останавливаясь и прикрывая письмо официальными бумагами, когда входил Бонги или второй его личный секретарь Эрик Драммонд.

Ближе к вечеру, после устроенного Марго скучного ланча с гостями, которых ему не очень-то хотелось видеть, он прогулялся пешком до парламента, отправив по дороге письмо Венеции, потом зашел в зал заседаний и ответил на вопросы о реформе судопроизводства, подоходном налоге, палате лордов и денежном сборе при посвящении епископа в сан. Глупо было делать вид, будто все идет нормально, но в то же время это успокаивало. Под конец Бонар Лоу спросил у него, нет ли свежей информации о европейском кризисе, и он честно ответил, что нет. Как оказалось, на этом вся нормальность и закончилась.

Он как раз проходил мимо кресла спикера, направляясь в свой кабинет, когда столкнулся с неожиданно выступившим из толпы парламентариев грузным мужчиной.

– Простите, премьер-министр. Какая досада! Простите меня. Я просто хотел перехватить вас, пока вы не вышли из зала…

– Помилуй Бог, Монтегю! – как обычно, рассмеялся при виде него премьер-министр. – С чего вдруг такая срочность?

Когда-то этот неуклюжий, преданный, забавный до жалости человек был его личным парламентским секретарем, а с годами стал частью его окружения. То обстоятельство, что Монтегю – еврей! – дважды сватался к Венеции, только добавляло ему комичной нелепости. За глаза Монтегю называли Ассирийцем.

– Лорд Ротшильд хочет срочно встретиться с вами.

– По какому поводу?

– Думаю, он сам должен вам все рассказать.

В этом году премьер-министр повысил Монтегю по службе, назначив финансовым секретарем Казначейства.

– Хорошо, пусть так… раз уж вы считаете это настолько важным. Где он?

– Он не желает, чтобы его видели, поэтому я осмелился проводить его прямо в ваш кабинет.

Озадаченный премьер-министр проследовал за Монтегю по коридору.

Крепкий старик с чрезмерно длинными седыми усами предпочел встретить премьер-министра, стоя посреди огромного помещения, положив превосходно вычищенный шелковый цилиндр на стол. Самого влиятельного банкира в Лондоне, сейчас поддерживающего юнионистов, едва ли можно было причислить к друзьям либерального правительства. Они обошлись без светских разговоров и даже без рукопожатия.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, премьер-министр. Я не задержу вас ни на минуту. То, что я сейчас скажу, останется строго между нами. Однако мне представляется, что это мой патриотический долг – предупредить вас о только что полученном распоряжении нашего парижского представительства продать огромное количество консолей, хранящихся во Французском государственном и сберегательном банках.

– Насколько огромное?

– Этого будет достаточно, чтобы обвалить рынок.

Премьер-министр отшатнулся. Консоли – это облигации, финансирующие государственный долг Британии на сумму в семьсот миллионов фунтов.

– Что ж, при нынешних исключительных обстоятельствах, принимая во внимание все происходящее, это определенно было бы… – Он замолчал, подыскивая наименее тревожащее определение. – Нецелесообразно. Спасибо, что предупредили меня. У вас есть шансы переубедить их?

– Я и так сумел задержать их на двадцать четыре часа, заявив, что это технически невозможно. Нет нужного числа покупателей. Но они уверены, что скоро начнется война, и им нужны на нее деньги, так что, боюсь, рано или поздно… Атмосфера в Париже… – Его голос затих. Обычно холодный и отстраненный, сейчас лорд Ротшильд был весь во власти сильных эмоций и только несколько мгновений спустя смог продолжить: – Никогда не думал, что доживу до такого, но я и в самом деле считаю, что это может привести к краху европейской цивилизации.

Уравновешенного премьер-министра покоробило от такого преувеличения.

– Полно вам, лорд Ротшильд, до краха еще далеко. Уверяю вас, мы делаем все возможное, чтобы не допустить этого.

– Никто не в силах не допустить этого! Никто, если рухнет мировая финансовая система! Торговля прекратится. По всей Европе начнутся революции. Предлагаю вам в порядке краткосрочной меры рассмотреть возможность закрытия бирж до начала завтрашних торгов.

Послышался стук в двери, и в кабинет вошел Бонги. Премьер-министр все еще изумленно смотрел на Ротшильда.

– Да, что там? – не оборачиваясь, спросил он.

– Австрия только что объявила войну Сербии.

Когда Ротшильд и Монтегю оставили его одного, премьер-министр прошел в большую уборную рядом с кабинетом, открыл кран и ополоснул лицо. Потом вытерся маленьким полотенцем и рассмотрел свое отражение в зеркале над раковиной.

Он считал по собственному опыту, что преуспевающему премьер-министру в первую очередь необходимы два качества. Во-первых, оперативное решение вопросов. А во-вторых, оптимизм. Оптимизм! Не было смысла предаваться отчаянию. Оно высасывало энергию, приводило в смятение мысли, заражало коллег и подчиненных, ничем не помогало, а только ухудшало положение. Он знал, что некоторые принимают его спокойствие за самоуверенность. Но это его не беспокоило. Премьер-министром был он, а не они.

Несколько минут спустя Бонги привел к нему майора Хэнки, секретаря Комитета обороны империи, и тот положил на стол увесистый красно-синий том в кожаном переплете, известный как «Мобилизационное расписание». Премьер-министр со скептическим видом раскрыл его. На титульном листе было написано: «Координация действий департаментов в случае обострения международных отношений и начала войны». Худощавый, подтянутый Хэнки, напомнивший ему школьного учителя гимнастики, потратил не один год своей жизни на составление этого бюрократического шедевра.

– Напомните мне его принцип действия.

– Министр иностранных дел официально предупреждает кабинет министров, что «предугадывает в ближайшем будущем угрозу вовлечения страны в войну», таким образом механизм приводится в действие. Одиннадцать департаментов правительства начинают рассылать телеграммы с предупреждением по всей империи – портам, железнодорожным вокзалам, почтовым отделениям, штабам армии, полицейским участкам, городским магистратам и так далее, начиная таким образом подготовительный этап. Получатели заранее снабжены инструкциями и знают, что им делать при поступлении телеграммы.

– И что говорится в таких телеграммах?

Хэнки показал:

В СВЯЗИ С ТЕМ, ЧТО БРИТАНИЯ ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ С ________, ДЕЙСТВУЙТЕ СООБРАЗНО ИНСТРУКЦИЯМ.

– Нам нужно только вписать слово «Германией».

– Сколько таких телеграмм будет разослано?

– Точного количества я не знаю. Несколько тысяч.

Премьер-министр подтолкнул к нему книгу через стол:

– Нет, еще рано.

– Это чисто защитная мера, премьер-министр. Она просто подготавливает механизм к действию в случае внезапного обострения ситуации.

– Возможно, для вас, майор, это и выглядит как защитная мера, но, когда новости просочатся, весь остальной мир увидит в этом проявление враждебности. Общественное мнение еще не подготовлено к войне.

Как только вышел Хэнки, в кабинет ворвался Уинстон и принялся расхаживать взад-вперед, зажав лацканы пиджака большими и указательными пальцами, словно выступал перед публикой. Премьер-министр остался сидеть за столом, спокойно наблюдая за ним.

– Начнется общеевропейская война, премьер-министр. Теперь, когда Австрия заявила о своих намерениях вторгнуться в Сербию, яснее быть не может. И должен вам сказать, при всех находящихся в моем распоряжении силах, что случится катастрофа небывалого масштаба, ставящая под удар само существование Британской империи, если вся масса нашего флота останется запертой в Портлендской гавани, а потом вынуждена будет пройти сквозь строй германских подводных лодок, наводнивших весь Канал. Мы можем проиграть войну еще до того, как она начнется.

– И что вы предлагаете?

– Нужно под покровом ночи, не зажигая огней и на полном ходу, вывести весь наш объединенный флот на боевые позиции в Северном море – целый караван из дредноутов, эсминцев и крейсеров длиной восемнадцать миль.

– Когда это можно будет проделать?

– Если отдать приказ сегодня, то они будут готовы к отплытию завтра на заходе солнца.

Премьер-министр взвесил риски. Это куда более решительный шаг, чем ему хотелось бы. Согласно конституции, он обязан обсудить решение с министрами. Но мнения разделятся, и они потеряют целый день, а аргументы Уинстона были, как всегда, весьма убедительны.

Он не сказал ни да ни нет, лишь непроизвольно вскинул подбородок и хмыкнул.

Среди всех этих бурлящих штормов и потоков единственной точкой опоры, путеводной звездой для него оставалась Венеция и перспектива увидеться с ней в субботу. Он выскочил в центральный зал и отправил ей телеграмму:

ПОЛОЖЕНИЕ СЛОЖНОЕ, НО Я ВСЕ ЕЩЕ НАДЕЮСЬ ПРИЕХАТЬ В КОНЦЕ НЕДЕЛИ В ПЕНРОС.

А когда вернулся, написал ей второе письмо, рассказав о событиях второй половины дня, включая и визит лорда Ротшильда, закончив как раз к шести часам.

На этом я должен остановиться, сообщив тебе более чем достаточно для прочтения за один раз. Благослови тебя Бог, родная и любимая.

Отослав письмо, он вышел через ворота Святого Стефана и прогулялся в одиночестве ранним летним вечером вокруг Парламентской площади до Даунинг-стрит. Он поручил дочери Вайолет собрать кого-нибудь из его старых друзей для обеда и бриджа, чтобы отвлечься от мыслей о Сербии и Ирландии. Но когда он поднялся в гостиную, Вайолет сказала ему, что Марго взяла подготовку на себя и пригласила – это ж надо было догадаться! – Уинстона и русского посла графа Бенкендорфа с супругой.

– О господи! – простонал он.

– Прости, папа. Я говорила, что тебе, наверное, и так хватило политики для одного дня. Но ты же знаешь, как она любит находиться в гуще событий.

– Да уж, знаю.

В первые дни его премьерства Марго завела моду называть себя «премьер-министершей». Пришлось предостеречь ее, что это не лучшая идея и коллеги, того и гляди, начнут ему завидовать. «Я очень ценю твои советы, дорогая, но лучше высказывать их мне наедине. Люди не одобрят правительство в юбках». Она отказалась от этого титула, но продолжала за его спиной переписываться с министрами и даже время от времени приглашала их на частные встречи. Ее суждения частенько оказывались практичными, но консервативными по природе, и она особенно недолюбливала радикалов, таких как Ллойд Джордж. Иногда ему казалось, что он живет с чрезвычайно разговорчивым ведущим автором «Морнинг пост». И все же, переодеваясь к обеду, он решил, что сможет, по крайней мере, посидеть тихо, наедине с собственными мыслями, предоставив ей право вести беседу.

За столом сидели восемь человек. Слева от него – Вайолет, справа – Софья Бенкендорф, мать героя ночного происшествия на пароходе, все еще красивая в свои пятьдесят с небольшим. Марго расположилась на другом конце стола между Уинстоном и графом Бенкендорфом, носившим монокль. Премьер-министр наблюдал, как она поворачивается то к одному, то к другому, больше говоря сама, чем слушая собеседников, – большое достижение, когда в комнате находится Уинстон. Два стула по центру, один напротив другого, занимали элегантные, несколько изнеженные холостяки: Эдди Марш, личный секретарь Уинстона, и Гарольд Бейкер, или Блуи, один из младших министров.

Графиня беседовала с Эдди, Вайолет все внимание уделила Блуи, и несколько бесценных минут премьер-министра никто не беспокоил. Он все еще ощущал смутную тревогу из-за утреннего сна. Видение засело у него в голове, словно легкое покалывание после укуса крапивы или удара током. Он пригубил шампанского и окинул взглядом обшитую деревянными панелями столовую со слабо мерцающими в отблесках свечей портретами предков на стенах. Интересно, как бы восприняли эту сцену его родители? Вероятно, без особого восторга, при их суровом северном нраве, не терпящем компромиссов. Но они, несомненно, гордились бы сыном. А впрочем, возможно, и нет. Они могли бы решить, что он «слегка зазнался». Иногда он и сам не мог в это поверить. Говорят, однажды король назвал его «не джентльменом». Он наклонил бокал к свету свечи и полюбовался вереницей золотистых пузырьков. Не секрет, что тори, наряду с другими прозвищами, называли его «Перье Жуэ»[16]. Довольно забавно, право слово. Может ли такое быть, чтобы какой-то балканский убийца-фанатик угрожал благоденствию этого искушенного общества, позволившего ему, жителю маленького торгового городка в Йоркшире, вознестись до главы правительства его величества? Ротшильд сказал, что кризис может обернуться крахом западной цивилизации. Но ведь это не может быть правдой, ведь нет же? Старина Ротшильд, кто бы мог подумать!

Премьер-министр допил шампанское, и слуга снова наполнил бокал.

После обеда женщины удалились, а Бенкендорф ненадолго отошел позвонить в русское посольство и узнать, нет ли новостей. Вернувшись, он сообщил, «строго конфиденциально», что на южный фронт мобилизована тридцать одна дивизия.

– Осталась только одна возможность предотвратить войну, премьер-министр. Если британское правительство без промедления объявит, что поддержит нас и Францию, тогда, я уверен, немцы и австрийцы еще могут испугаться и отступить от края пропасти.

– В самом деле? Немцы, разумеется, говорят совершенно обратное: если мы сохраним нейтралитет, вы и Франция не осмелитесь воевать без нашей поддержки. Пойдемте играть в карты, – затушив сигару, предложил он.

В гостиной стояли два карточных стола. Он играл в паре с Софьей Бенкендорф против Уинстона и Вайолет. Марго и посол – против Эдди и Блуи. Слуга принес портвейн и бренди. В обычном состоянии премьер-министр мог полностью увлечься хитросплетениями игры за изумрудно-зеленым столом, балансом между удачей и точным расчетом, легким флиртом с партнершей и азартом – на пару часов целый мир благословенно сжался бы до одного квадратного ярда сукна. Но в этот вечер он не мог до конца отдаться игре и почувствовал облегчение, когда в одиннадцать часов Уинстон, игравший в обычной своей безумной манере, объявил, что должен вернуться в Адмиралтейство, а вслед за ним и Бенкендорф сказал, что им с супругой тоже пора откланяться.

Премьер-министр проводил гостей до машины. Посол сжал его ладонь обеими руками и с глубоким волнением сказал:

– Завтра все может решиться. Пожалуйста, обдумайте мои слова.

Помахав им на прощание, премьер-министр смотрел, как «роллс-ройс» поворачивает на Уайтхолл. Вечер выдался звездным, тихим и теплым, почти вровень с температурой тела, так что казалось, будто бы воздух не соприкасается с кожей. Он стоял на крыльце, попыхивая сигарой. На другой стороне Даунинг-стрит в окнах Министерства иностранных дел горел свет. Премьер-министр пересек дорогу, вошел в сад через большие чугунные ворота и повернул направо к каменной лестнице. Кивнул ночному портье и направился прямо в кабинет министра.

Грей развалился на коричневом кожаном диване, положив ноги на низкий столик; рядом в кресле сидел Холдейн, лорд-канцлер. Густое облако табачного дыма повисло над огромным кабинетом. На столике возле ног Грея стоял полупустой графин с бренди.

– Ага, так и думал, что найду вас здесь, – сказал премьер-министр. – Не возражаете, если я составлю вам компанию?

Грей похлопал по дивану рядом с собой и потянулся к графину.

Его старейшие друзья в мире политики сохраняли хорошие отношения уже тридцать лет, с тех самых пор, когда в середине 1880-х годов были всего лишь троицей молодых амбициозных парламентариев-либералов со схожими умеренными взглядами. С интеллектуалом Холдейном он сблизился больше, чем с аристократом Греем, любившим рыбную ловлю и наблюдение за птицами. Когда Реймонд и Беб были еще детьми, Холдейн часто приезжал в Хэмпстед и играл с ними в крикет.

Вот только настоящей дружбы в политике не бывает. Если ты премьер-министр, никому нельзя полностью доверять. Даже сейчас, уже за полночь, пытаясь вместе с ними найти выход из этой трясины, он тщательно следил за тем, чтобы не выдать все свои мысли. Только перед Венецией он отбрасывал защиту. Холдейн знал о Германии больше любого человека в правительстве. В молодости он жил там, изучал германскую философию, прекрасно говорил по-немецки и старался на прежнем посту военного министра наладить более тесные контакты с Берлином – он даже прилюдно называл Гёттингенский университет своей духовной родиной. И все напрасно. Теперь в нем жило ожесточение отвергнутого любовника. Он считал, что нет никаких шансов сохранить мир.

– Они могли бы придержать австрийцев, если бы захотели. Но предпочли не вмешиваться, и это все, что нам нужно о них знать.

– И что они будут делать дальше?

– Думаю, будут придерживаться плана фельдмаршала Шлиффена, разработанного много лет назад: сначала атакуют французов на западе и постараются быстро с ними покончить, а потом двинут главные силы на восток, чтобы разобраться с русскими. Чтобы выдержать график, им придется пройти через Бельгию, и, если бельгийцы обратятся к нам за помощью, сможем ли мы оставаться в стороне?

– Не сможем, – признал Грей. – Это немыслимо. И у нас есть тайное соглашение с французами, что, если до этого дойдет, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь им.

– Тайное соглашение, но не официальный договор, – заметил премьер-министр. – Вот что скажут на это Ллойд Джордж и все остальные. По моим оценкам, три четверти парламентской партии выступят против нашего вмешательства.

– Но у нас есть договор с Бельгией, гарантирующий ее нейтралитет, – возразил Грей. – Предположим, мы нарушим наше обещание и французы будут разбиты. Если мы позволим Германии доминировать в Европе, то нас перестанут считать великой державой. Наше стратегическое положение окажется под ударом, а моральный авторитет империи существенно ослабнет. Что же касается лично меня… Мне очень жаль усугублять ваши проблемы, Герберт, но буду с вами откровенен: если мы не исполним свои обязательства перед Францией, по долгу чести я буду вынужден подать в отставку.

Они сидели в молчании. Когда мужчина, твой друг, обращается к тебе по имени, это уже само по себе признак кризиса. Премьер-министр чувствовал, как оптимизм покидает его, улетучиваясь и рассеиваясь, словно сигарный дым. По крайней мере, политическая ситуация стала яснее. Если Грей подаст в отставку, ему тоже придется уйти. В глубине души он в этом не сомневался. К власти придут тори. И все равно начнется война. Теперь это уже был вопрос политического выживания, и такую борьбу он хотя бы мог понять.

Он достал из кармана список, составленный на заседании кабинета министров еще в прошлую пятницу. В нем были перечислены имена десятерых противников британского вмешательства в войну: Ллойд Джордж, Морли, Бошан, Саймон, Харкорт, Пиз, Сэмюэл, Маккиннон-Вуд, Ренсимен и Бёрнс. Возможно, кто-то из них, осознав всю серьезность положения, перейдет на его сторону. Но другие подадут в отставку в любом случае. Начнется чертовская неразбериха.

– Вы должны завтра же официально предупредить кабинет министров, – сказал он Грею, – что в ближайшее время Британия будет вовлечена в войну. Это не значит, что мы берем на себя какие-то обязательства. Просто факт, против которого даже самым миролюбивым коллегам нечего будет возразить. Но такое объявление позволит нам открыть «Мобилизационное расписание», разослать телеграммы и перейти к подготовительному этапу.

– А потом?

– Потом мы будем молиться о чуде.

Был уже час ночи, когда он наконец вышел из кабинета Грея и снова перешел через дорогу. Запер дверь и направился через весь дремлющий дом в свою спальню. Зайти к Марго и пожелать ей спокойной ночи он не решился, хотя ему и померещилась полоска света под ее дверью. Он разделся, почистил зубы и лег в кровать. Ему нравилось писать перед сном короткие записки Венеции с рассказом о событиях этого вечера. Но сегодня он слишком устал, даже притом что многое хотел бы доверить ей. Положив веточку подаренного на счастье белого вереска под подушку, он выключил свет и, как привык в детстве, натянул одеяло до самого подбородка. Засыпал он с надеждой, что утром получит письмо от нее, с надеждой, что не увидит опять тот страшный сон.

Глава 9

На следующее утро, в среду 29 июля, Пол Димер встал рано, прошелся до ближайшего магазина за углом и купил «Таймс» и «Дейли телеграф». Редко случалось, чтобы ему не нужно было идти на службу, но сегодня выдался именно такой день. Он уже отгулял половину из полагавшегося ему раз в год недельного отпуска.

Вернувшись домой, Димер сел за кухонный стол, маленькая черная кошка потерлась об его ногу, а он поставил перед собой чашку чая и принялся читать новости:

АВСТРИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ

ГЛУБОКИЙ КРИЗИС НА ФОНДОВОЙ БИРЖЕ

СУДЬБА ЕВРОПЫ ВИСИТ НА ВОЛОСКЕ

Обычно Димер не усердствовал с чтением газет. Но отпуск подарил ему кучу свободного времени – больше, чем он сумел придумать для себя занятий, и в итоге Димер всю неделю следил за международными новостями, которые с каждым днем приобретали все более угрожающий характер. Листая страницы, он мысленно возвращался к тем политикам и дипломатам, которых видел на садовом приеме на Даунинг-стрит: к премьер-министру, министру иностранных дел, германскому и русскому послам. Все они держались вальяжно и самоуверенно, этакие хозяева мира. Но газетные статьи показывали, насколько беспомощными, ничтожными и почти жалкими оказались они перед нахлынувшей волной кризиса. Димер уже подумывал плюнуть на свой отпуск и отправиться в Скотленд-Ярд: там, по крайней мере, найдется с кем поговорить. Но потом решил, что нет, это глупо, коллеги будут смеяться над ним. Его жизненная философия позволяла переживать лишь за то, что от него как-то зависело. Поэтому он решил вернуться к первоначальному плану и провести день в своем саду. Димер сложил газету и сменил одежду на рабочую.

Почва в Северном Лондоне была бедной, истощенной, мало чем отличаясь от черной грязи, но, переехав сюда, Димер приналег на конский навоз и к середине лета, хотя дождей в Лондоне не было весь июль, вернул цветочные клумбы к жизни. Ближе к полудню он подрезал глицинию и герань, ощипал увядшие лепестки шпорника и наперстянки. Простая работа поглотила его целиком. Так он удовлетворял свою природную тягу к порядку. И еще она отвлекала от мыслей о том, что писали в газетах, а самое главное – от того, что все это могло означать для его брата, служившего в армии.

В Сент-Джеймсском парке, расположенном тремя милями южнее в центре Лондона, было тише, чем когда-либо еще этим летом. Никто не кормил уток, и шезлонги, несмотря на яркое солнце, стояли пустыми. Толпа начинала собираться не здесь, а перед парламентом и Министерством иностранных дел, возле Адмиралтейства и вдоль Даунинг-стрит, словно близость к месту, где принимаются трудные решения, от которых зависит жизнь и смерть людей, может дать им какое-то представление о происходящем. Когда в одиннадцать часов министры прибыли на экстренное заседание, им пришлось пробивать себе дорогу сквозь молчаливую неподвижную массу людей.

В два часа дня из трех главных правительственных учреждений выплеснулись на улицы десятки клерков с манильскими папками в руках и пешком направились к трем ближайшим почтовым отделениям на Уайтхолле, на Парламент-стрит и на Стрэнде. В приемных окошках повесили таблички «ЗАКРЫТО», отогнали в сторону дожидавшихся своей очереди клиентов, а всех телеграфистов привлекли к рассылке тысяч предупреждающих телеграмм, как было указано в «Мобилизационном расписании».

Майор Хэнки и его подчиненные так педантично все распланировали, что уже через полчаса задача была выполнена.

С ноющей от целого дня работы внаклонку спиной, в липнущей к телу потной рубашке, Димер набрал в лейку последние остатки дождевой воды из бочки, размышляя о том, не сходить ли через дорогу в «Альбион» за пивом и более подходящей, чем кошка, компанией, и вдруг услышал, как хлопнула крышка почтового ящика. Было почти шесть часов вечера.

Он прошел по узкому коридору к двери. На коврике перед ней лежали две телеграммы. Димер нахмурился. Первый коричневый конверт выглядел довольно зловеще, второй почему-то напомнил ему о брате. Димер отнес конверты на кухню, вытер руки от земли и вскрыл первый.

В нем было стандартное предписание от помощника комиссара Скотленд-Ярда, в котором сообщалось, что в связи со сложным международным положением все отпуска полицейским отменяются и они должны прибыть на службу завтра утром.

Вторая телеграмма от начальника Специального отдела приказывала явиться к девяти утра в распоряжение капитана Холт-Уилсона, третий этаж, Уотергейт-Хаус, 13, Йорк-Билдингс, Стрэнд.

Отмена всех отпусков могла означать только то, что реальное положение еще хуже, чем описывают газеты. Фамилия Холт-Уилсон и адрес ничего Димеру не говорили. Вероятно, это и был тот самый отдел Военного министерства, которого официально не существует и о котором упомянул Куинн, когда Димера принимали в Специальный отдел. Он вдруг почувствовал, что становится маленькой деталью огромной, хорошо отлаженной машины, именно в этот момент приходящей в движение. И если он хочет повидаться с братом до того, как на них обрушится бог знает что, у него остается для этого последняя возможность.

Димер бросил поливать свой сад, сменил рубашку, надел пиджак, запер дверь дома и вышел на улицу. Из «Альбиона» доносились звуки пианино, но Димер повернулся к нему спиной и быстро зашагал в другую сторону. Через пятнадцать минут он сел в поезд метро, направлявшийся на север, к Милл-Хилл.

Димер был на шесть лет старше брата, и разница в возрасте определила их взаимоотношения, особенно после того, как убили родителей. Именно Пол потратил почти все свое скромное наследство, чтобы оплатить для четырнадцатилетнего Фреда пансион в пристойной школе. Именно Пол отыскал его, когда тот сбежал. Именно Пол снял жилье, где они могли бы жить вдвоем, пристроил брата на обучение в местную автомастерскую, а когда дела пошли совсем худо, когда Фред связался с дурной компанией и у него возникли неприятности с полицией, именно Пол от отчаяния предложил Фреду пойти в армию, расширением и реорганизацией которой занимался новый военный министр Холдейн. По правде говоря, не столько предложил, сколько заставил явиться на призывной пункт в Хаунслоу и не уходил, пока не убедился, что брата приняли. И все обернулось к лучшему, или так только казалось, во всяком случае, прошло пять лет, а Фред все еще служил в армии.

В поезд битком набились возвращавшиеся из увольнения солдаты: шумели, веселились, толкались, срывали у товарищей фуражки и бросали через весь вагон. В Милл-Хилле они высыпали на платформу, Димер вышел следом, пересек дорогу и поднялся по склону к широко развернувшемуся комплексу новых казарм из красного кирпича, похожему на фабрику в окружении складов. Чем ближе солдаты подходили к казармам, тем сдержаннее себя вели. Возле железных ворот был установлен плакат: «Миддлсекский полк (личный герцога Кембриджского)». Солдаты прошли в ворота, а Димера на входе остановил часовой:

– Посетителям вход воспрещен.

– Раньше у меня проблем не было. Давно это началось?

– Примерно час назад.

– Мне нужно повидать рядового Фреда Димера. – Димер показал удостоверение.

– Полиция? У него неприятности?

– Я его брат.

– Ну… раз так… учитывая, что вы полицейский… – Часовой зашел в будку, сверился со списком и направил Димера к одному из жилых корпусов, расположенных квадратом по другую сторону плаца.

Повсюду стояло оживление.

Димер поздоровался с часовым у входа в казарму и спросил, не знает ли тот Фреда Димера.

– Я посмотрю, здесь ли он. Кто его спрашивает?

– Брат.

В ожидании Димер осмотрелся по сторонам. Солдаты в форме маршировали в центре огромного пустого пространства, солдаты в майках бегали по двое по периметру. Дальше загружали и выгружали из машин тяжелые ребристые ящики, видимо со снаряжением. Откуда-то издали, с невидимого отсюда стрельбища, доносились щелчки винтовочных выстрелов. Когда он убеждал Фреда пойти в армию, страна уже давно ни с кем не воевала, и ему в голову не приходило, что однажды брату придется сражаться. В армейской службе Димер видел способ уберечь Фреда от опасного пути.

– Привет, Поли!

Он обернулся к дымящему сигаретой молодому человеку в форме цвета хаки и фуражке. На улице Димер ни за что не узнал бы брата и прошел бы мимо. Фред вполне мог оказаться одним из тех солдат, что дурачились в поезде.

– Привет, Фред, – сказал Пол, протягивая руку. – Давненько не виделись.

Фред сунул сигарету в рот и крепко пожал руку Полу, глядя прямо в глаза:

– Наверное, с самого Рождества.

– Не может быть!

– Ты же знаешь, что так и есть. – Голос Фреда не изменился, как и выражение светло-голубых глаз, всегда чуть насмешливое, словно он получал удовольствие, подшучивая над старшим братом, но все остальное: густые усы, широкие плечи, сила в его огрубевшей ладони… – Так в чем дело? Тебя занесло по делам в эту сторону, да?

– Нет, я специально приехал. Хотел повидаться с тобой. Ты читал газеты? Бог знает, что будет дальше.

– Не стоит обо мне беспокоиться. Теперь уже не стоит. Нас тут хорошо обучили. Если придется сражаться, мы к этому готовы. – Он украдкой затянулся сигаретой и спрятал в ладони, зажав тремя пальцами; курить на плацу наверняка не разрешалось, и это маленькое нарушение правил, так свойственное Фреду, немного успокоило Пола. – Ты все еще с той девушкой?

– Больше нет.

– Она образумилась, да?

– Вроде того. А ты? У тебя…

– Не-а, пока нет. Еще чего не хватало!

Они ненадолго замолчали. Фред быстро огляделся:

– Послушай, Поли, ты молодец, что пришел… Я оценил, правда… Но все отпуска отменили, и мы ждем проверки с минуты на минуту.

– Тебе нужно возвращаться?

– Ты не обидишься?

К своему стыду, Пол почувствовал только облегчение.

– Нет, конечно. Давай постараемся не терять друг друга из виду. – Он чиркнул в блокноте свой адрес, вырвал лист и передал Фреду.

– Ты переехал на новую квартиру?

– Да. На самом деле даже в новый дом. Маленький, но все-таки…

– Все-таки… дом… здорово. – Он сложил листок в крохотный комочек и спрятал в нагрудный карман.

– Напиши мне, если тебя куда-то отправят, – сказал Пол. – Дай мне знать, как твои дела и где тебя найти.

Фред облизнул палец, затушил им сигарету и положил ее в другой карман:

– Обязательно. Ну, будь здоров!

– Береги себя, Фред.

– Ты тоже.

Он развернулся и ушел, и потом Пол вспоминал его именно таким: шагнувшим, беспечно покачивая плечами, с яркого солнечного света в полумрак казармы.

В саду Пенроса, в вытянутой тени огромного бука, посаженного, как говорили, еще в правление Карла II и только недавно начавшего подгнивать, подходила к концу игра в крокет. Венеция, в белой хлопковой юбке до щиколотки, расставила ноги и замахнулась молотком. Ее голубой шар с радующим ухо треском угодил в красный Энтони Хенли и отбросил его на добрых двадцать ярдов.

– Послушай, Винни, нельзя же быть такой жестокой! – пожаловался он.

Затем она поставила шар прямо перед воротами, чисто прошла сквозь них следующим ударом и попала точно в центральный колышек.

– Хороший удар, – сказал Эрик, игравший с ней в паре. – Молодчина!

– Давайте сыграем еще раз, – предложил Энтони. – Дайте нам шанс сравнять счет.

Они с Бланш уступали со счетом 2: 3, а Энтони ужасно не любил проигрывать, особенно Венеции.

– Мы договаривались до трех побед, – ответила она.

Венеция забросила молоток на плечо и пошла к террасе, где сидели другие члены семьи. Остальные игроки двинулись за ней. Это была тихая передышка между днем и вечером. Няни уложили детей спать. Горничные помыли чайные приборы. Теплый ветерок доносил на лужайку из кухни ароматы обеда. Таков уж был распорядок в Пенросе: еда, за ней опять еда, а следом опять еда, и так по кругу. Когда они приблизились к дому, из гостиной через застекленную дверь вышел дворецкий Джонс и подал отцу серебряный поднос. Лорд Шеффилд взглянул на него поверх очков и воскликнул:

– Телеграммы!

Венеция быстро поднялась по ступенькам:

– Для меня ничего нет?

– Не сегодня, – ответил отец и начал раздавать конверты. – Энтони, это тебе, это Эрику, а это Биллу.

– Боже правый! – рассмеялась мать, как делала всегда, когда волновалась. – Как забавно! Похоже на игру в буриме.

Офицеры показали друг другу телеграммы: все отпуска отменяются, немедленно явиться в места дислокации и доложить командирам, а их жены вразнобой роптали: «как ужасно», «какая досада», «что за нелепость», словно главной проблемой был испорченный отдых.

Эрик, старший по званию, заявил:

– Ну что ж, если говорить обо мне, то я даже доволен. Думаю, пришло время для страны занять твердую позицию. Ничто так не помогает понять истинные ценности, как война.

– Слушайте, слушайте, – сказал Билл.

– Но вы ведь можете остаться на обед? – спросила леди Шеффилд. – Пара часов ничего не изменит.

– Война! – внезапно произнес отец Венеции. – Полная нелепость! – Она взглянула на него: отец сидел в шезлонге и качал головой. – Ты оказалась права, Венеция. Нас в нее втягивают.

Она не ожидала письма следующим утром. Думала, он слишком занят, чтобы писать ей. Но Эдит принесла письмо в обычное время. Было слышно, как зятья внизу готовятся к отъезду.

– Спасибо, Эдит. Скажи всем, что я сейчас спущусь.

Она подождала, пока не закроется дверь, а потом вскрыла конверт. Основная часть письма была написана во время ланча.

Не могу передать словами, как меня тронула эта маленькая веточка белого вереска и то, что ты о ней написала… Я, как и ты, считаю часы до субботы… У нас было долгое заседание… Главное решение, к которому мы пришли, – разослать сегодня же «предупреждающие телеграммы», как это называется на официальном языке… Прямо сейчас я собираюсь в Военное министерство, чтобы убедиться, что эти «предупреждения» вступили в силу…

Вторая часть была короче:

6 часов вечера. Только что закончился военный совет, посвященный исключительно планам действий в период «принятия мер предосторожности». Это довольно интересно, поскольку позволяет понять, какими будут первые шаги к настоящей войне. Ты будешь завтра думать обо мне, милая? А я буду хранить твой белый вереск у самого сердца. Почту вот-вот отправят… хотя мне еще много нужно тебе сказать. С неизменной любовью.

Она засунула письмо в карман юбки. Первые шаги к настоящей войне… Это звучало зловеще. Однако было ясно, что он все еще намерен приехать в Пенрос на уик-энд. Неужели это возможно?

Она спустилась вниз. В холле слуги перетаскивали вещи отъезжающих хозяев в машину.

– А где же все?

– В гостиной, мисс.

Настроение за обедом было на удивление бодрым, даже воодушевленным, как будто офицеры отправлялись навстречу захватывающему приключению. Но теперь, когда они переоделись в форму, все ощутили реальность предстоящей войны, и атмосфера в гостиной стала более сдержанной. Венеция поцеловала каждого из них на прощание: сначала Эрика, нравившегося ей больше других, потом Билла, уверенного, что кризис скоро сойдет на нет, и последним – Энтони, который, целуя, положил ей руку на талию и прошептал в ухо:

– А если меня убьют и мы с тобой так и не переспим?

Она шагнула назад и оглянулась на Сильвию, но та смотрела в другую сторону и, похоже, ничего не заметила.

– Тони, не будь таким мелодраматичным. Вероятно, через неделю ты вернешься назад. Это всего лишь предупреждающие телеграммы.

– Откуда ты знаешь про предупреждающие телеграммы?

Он служил в Военном министерстве. Венеция устроила его туда по знакомству, когда премьер-министр занял пост военного министра. А теперь пожалела об этом.

– Должно быть, прочитала в газетах.

– В газетах о них не писали, это секретные сведения, – сказал он с неприятной усмешкой, словно радуясь, что поймал ее на вранье. – Но он, разумеется, рассказывает тебе обо всем. Это каждому известно.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ему же за шестьдесят. Чертовски интересно, что ты в нем нашла… кроме совершенно очевидного?

– Пойди лучше попрощайся с женой.

Венеция отошла от него. У нее дрожали руки. Немалых трудов стоило ей сдержаться, выдавить из себя фальшивую улыбку и вытерпеть еще несколько минут, тщательно избегая встречаться с Энтони взглядом, направляясь вслед за всеми из гостиной в холл, а потом стоя на крыльце вместе с сестрами и родителями и махая рукой троим мужчинам, пока автомобиль медленно проехал по длинной дорожке, огибавшей оленью изгородь, затем повернул направо, к дороге на Холихед, и окончательно исчез из виду.

Димер отпустил себе запас времени на то, чтобы отыскать Уотергейт-Хаус. Это оказалось массивное здание из ярко-красного кирпича и бледно-серой каменной кладки, спрятавшееся в самом конце узкой улочки, идущей от Стрэнда в сторону садов на набережной Виктории, но упиравшейся в тупик.

Минут десять он простоял напротив садовой ограды, якобы читая газету, а на самом деле приглядываясь к людям, спешащим на службу. В основном это были обычные клерки, и он подумал, что они могли оказаться страховыми агентами или, допустим, бухгалтерами, но потом заметил двоих пожилых мужчин с выправкой отставных военных, идущих быстрым шагом с портфелями в руках.

Ровно без пяти девять Димер выбросил газету в мусорный бак и направился через дорогу к Уотергейт-Хаусу. Холодный, безликий вестибюль из мрамора и стали вел к лестнице. Первый и второй этажи здания выглядели вполне обычно. Через приоткрытые двери он разглядел внутри телефоны и пишущие машинки, в коридорах о чем-то разговаривали служащие. На третьем этаже было тихо. Он постоял, прислушиваясь, а затем осторожно подергал ближайшую дверь. Заперто. Дверной глазок. Таблички с номером нет. Он прошелся до безлюдной лестничной площадки, проверяя по пути каждую дверь, обернулся и увидел женщину, наблюдавшую за ним.

– Доброе утро, – направился к ней Димер. – Мне нужно видеть капитана Холт-Уилсона.

Высокая и широкая в кости женщина средних лет была одета в коричневый шерстяной костюм. Когда он подошел ближе, она уперла руки в бока и встала перед ним, преграждая дорогу:

– А кто вы такой?

– Детектив-сержант Димер из полиции.

– У вас есть документы?

Димер протянул ей удостоверение. Она поднесла его к свету и с подозрением повертела в руках, рассматривая со всех сторон, словно фальшивую банкноту, и наконец вернула назад.

– Проходите, раз так. – Она провела его в небольшой кабинет и закрыла за собой дверь. – Подождите здесь.

Потом зашла в соседнюю комнату, опять закрыв дверь, и такая бдительность напомнила Димеру тюрьму. Из этой женщины получилась бы хорошая надзирательница. В свое время ему приходилось встречать таких.

– Капитан сейчас вас примет.

Когда он вошел, Холт-Уилсон поднялся со стула. Сорокалетний, жилистый, лысый, с торчащими ушами, длинным острым носом и жесткими, как зубная щетка, усами. Казалось, все его лицо сходилось в одну точку на конце этого огромного клюва, выступающего вперед, как бушприт корабля. На нем был полковой галстук с темно-синими и алыми полосами. Он перегнулся через стол и пожал Димеру руку.

– Значит, вы Димер? – гнусаво сказал он, хотя и с хорошим произношением образованного человека.

– Да, сэр.

– Садитесь, пожалуйста.

Димер сел на стул и быстро огляделся, отметив заваленный папками стол, голые стены и большой стальной сейф в углу.

– Вы молодо выглядите. Сколько вам лет?

– Двадцать девять.

– Знаете, почему оказались здесь?

– Нет, сэр.

– Вы ведь следите за новостями, я правильно понял?

– Да, сэр.

– Тогда причина вам известна. У нас маленький штат, слишком маленький, откровенно говоря, для решения поставленных перед нами задач, и поэтому нам приходится срочно увеличивать число сотрудников – буквально за одну ночь. Я попросил суперинтенданта Куинна рекомендовать мне пару полицейских младших чинов, кто мог бы подойти для нашей работы, и одним из них оказались вы. Хотите узнать больше?

– Да, сэр.

– Хорошо. Однако, прежде чем ввести вас в курс дела, я хочу, чтобы вы подписали вот это. – Он подтолкнул к Димеру по столу лист бумаги и ручку. – Это приложение к Закону о государственной тайне, в котором вы обязуетесь не разглашать никаких сведений о вашей работе и подтверждаете, что осведомлены о наказании, которое можете понести за это.

Димер подписал бумагу, не читая, и вернул назад. Холт-Уилсон ответил мимолетной улыбкой в духе «добро пожаловать в клуб».

– Мы являемся частью Военного министерства, но вы сохраните свое звание сотрудника столичной полиции. Наша непосредственная задача – ловить германских шпионов, и, как полицейский, вы имеете полномочия для ареста, которых нет у большинства моих коллег. У нас уже есть список примерно из двух десятков вражеских агентов, которых необходимо взять под стражу, как только будет объявлена война. Вы успеваете за моими объяснениями?

– Да, сэр.

– Простите, что бросаю вас сразу в дело, как щенка в воду, но у нас мало времени, а ситуация угрожающая и не терпит промедлений. Вот человек, на котором вы должны сосредоточить внимание в ближайшие два дня. – Он показал Димеру нечеткую фотографию. – Карл Густав Эрнст. Сорок три года. Отвратительная свинья. Владелец парикмахерской на Каледониан-роуд, рядом с тюрьмой Пентонвиль. Он стрижет даже начальника тюрьмы и капеллана, можете себе представить? Живет прямо над парикмахерской, исполняет роль почтальона для германской шпионской сети и вербует новых агентов. Мы следим за его деятельностью уже несколько лет.

– Что я должен делать?

– Пока просто приглядывать за ним. Прежде всего убедитесь, что он все еще проживает по этому адресу. Проследите за его посетителями, если представится возможность. Мы не хотим, чтобы он запаниковал и скрылся или предупредил других. Понятно? Адрес на обратной стороне фотографии, – объяснил Холт-Уилсон, протянул снимок Димеру и посмотрел на свои карманные часы. – У меня есть всего пять минут, чтобы показать вам, как здесь все устроено. Вопросы есть?

– Да, сэр, если позволите. На кого я теперь работаю?

– Официально наша служба называется МО-5[17], но не беспокойтесь, никто даже не спросит вас об этом. Вся корреспонденция отправляется в почтовое бюро Келли на Шафтсбери-авеню. Вы уже знакомы с нашей управляющей миссис Саммер. Она у нас за сторожевую собаку.

Он открыл дверь в соседнюю комнату, большего размера, с картотечными шкафами вдоль стен. В центре за сдвинутыми один к другому столами сидели четыре хорошо одетые девушки и печатали на машинках.

– Это мисс Вестмакотт, мисс Ньюпорт, мисс Холмс и мисс Боуи. Они отвечают за учет, который лежит в основе всей нашей деятельности. Дамы, это детектив-сержант Димер, поступивший к нам сегодня.

Девушки подняли головы и улыбнулись, он вежливо кивнул в ответ. Они были красивы. Димер не отказался бы перекинуться с ними парой слов, но Холт-Уилсон уже открыл следующую дверь:

– А здесь у нас дежурная комната. В ней мы и размещаемся. Я выдам вам ключ. Будете заходить сюда с лестничной площадки.

Большая комната с прекрасным видом на реку за общественным садом; застекленная дверь, открывающаяся на балкон с чугунными перилами. Еще больше столов, еще больше новых лиц и имен, которые следовало запомнить, – на этот раз только мужчины.

– Капитан Бут, капитан Броди, капитан Фетерстон.

Они едва взглянули на него.

– Вон те двое, – показал Холт-Уилсон на пару бывалых по виду вояк, – это сержант Риган и сержант Фицджеральд, оба пришли к нам из Скотленд-Ярда. А там кабинеты наших старших офицеров. – Он по очереди указал на каждую из четырех дверей. – Полковника Холдейна, майора Дрейка, суперинтенданта Мелвилла и начальника нашего подразделения майора Келла. Я бы охотно познакомил вас с ним, но, боюсь, он прямо сейчас говорит по телефону с министром внутренних дел. – Холт-Уилсон повернулся к Димеру. – Вот и вся экскурсия. Вы быстро здесь освоитесь. Нас не так уж много для защиты целой страны от германской угрозы, но у нас есть одно важнейшее преимущество.

– Какое, сэр?

Казалось, Холт-Уилсона удивила необходимость отвечать на этот вопрос.

– То, что мы британцы, разумеется.

Глава 10

Несмотря ни на что, премьер-министр все еще цеплялся за надежду увидеться с Венецией на уик-энд. Тем утром, спрятав веточку белого вереска под рубашку, он сидел за столом в окружении карт и статистических таблиц и готовился к дневной речи в палате общин с предложением ввести самоуправление в Ирландии. Нудное, утомительное занятие, до смешного мелкое в масштабах грядущих событий, когда нужно было беспокоиться о многом другом, к тому же ничего нового он сказать не мог и потому, чтобы освежить голову, время от времени прерывался и перечитывал ее последнее письмо.

Пенрос-Хаус

Среда, 29 июля 1914 года

Милый, к тому времени, когда ты получишь это, пройдет уже целая неделя с тех пор, как мы в последний раз были вместе на том ужасно многолюдном садовом приеме, не имея возможности толком поговорить. Кто мог предвидеть, что мир так сильно изменится в столь короткое время? Поневоле начинаешь понимать, как важно жить сегодняшним днем и брать от жизни все возможные удовольствия, ведь никто не знает, что будет дальше.

Я хотела бы делать хоть что-нибудь. Ты не представляешь, до чего досадно быть женщиной в такие времена, сидеть и смотреть, как мужчины пытаются управлять миром, говорят глупости и устраивают такую неразбериху. Уверена, мы бы справились с этой работой лучше.

Нет нужды говорить тебе, дорогой Премьер, что я буду очень разочарована, если не увижусь с тобой в субботу, и что перспектива провести вместе весь уик-энд для меня подобна далекому оазису в знойной пустыне. (Мой бедный пингвин тоже ужасно страдает, и мы сегодня сидели вместе на скале, утешая друг друга.) Но, прошу тебя, не мечтай поехать в такую даль, когда у тебя так много дел…

Но он мечтал поехать, так мечтал, что, когда в кабинет зашел Бонги и напомнил о необходимости отменить завтрашний визит в Честер с обращением к обществу Красного Креста, поскольку одна только дорога в поезде займет четыре часа и все это время он будет в отрыве от событий в Лондоне, премьер-министр не сумел скрыть раздражения.

– Не понимаю, почему я должен менять свои планы, – сказал он и тут же добавил, осознав, что похож на капризного ребенка: – Красный Крест занимается важным делом. Не стоит их разочаровывать.

И в самом деле, напряжение неожиданно спало. В одиннадцать утра Бонар Лоу оставил телефонограмму с просьбой о встрече у него дома в Кенсингтоне для обсуждения «важного вопроса». И даже прислал за ним машину, что показалось премьер-министру неслыханной дерзостью. Вероятно, негодяй не хотел, чтобы толпа, теперь почти постоянно собиравшаяся на Даунинг-стрит, видела его входящим в дом десять. Следовало бы отказаться и закончить работу над речью. Но любопытство победило осторожность, и он решил поехать, вышел на солнечный свет, спустился по ступенькам и, не обращая внимания на глазеющую публику, сел на заднее сиденье машины Бонара, если это и впрямь была машина Бонара. Премьер-министру вдруг пришло в голову, что это могли оказаться ольстерские активисты, задумавшие его похитить. Было бы забавно.

Пятнадцать минут спустя он прибыл на отдельно стоящую загородную виллу в зеленом квартале к югу от Кенсингтон-Хай-стрит и застал там лидера тори вместе с Карсоном, который предложил, ссылаясь на «патриотический долг», отложить обсуждение вопроса об ирландском самоуправлении до окончания кризиса. Премьер-министр слушал его минут десять, стараясь не выдать облегчения, а потом с достоинством поднялся со стула:

– Благодарю вас за предложение. Я проконсультируюсь с коллегами и дам вам ответ в течение часа.

Вернувшись на Даунинг-стрит, он собрал в кучу все эти несчастные карты, статистические таблицы и черновик своей речи и положил их на стол Бонги:

– Я чувствую себя Цицероном, который освободил раба, когда тот пришел к нему с сообщением об отмене его сегодняшнего выступления с речью.

– Вы освобождаете меня, премьер-министр?

– О нет, дорогой мой мальчик! Вы не освобождены! – Он был в прекрасном расположении духа и уже представлял, как гуляет по берегу с Венецией. – Подождите двадцать минут, а потом позвоните Бонару Лоу и скажите, что я принимаю предложение.

Он вызвал Ллойд Джорджа и Грея и рассказал им о том, что сделал, а потом пригласил Грея остаться на ланч. Марго уже позвала Уолдорфа Астора, Этти Десборо и Гладстонов. За столом царило беззаботное настроение. Все сторонились политики. Полтора часа спустя Грей заявил, что должен вернуться в министерство, и на этом ланч закончился. Через двадцать минут он появился, слегка запыхавшись, с телеграммой из британского посольства в Берлине. Канцлер Германии Бетман-Гольвег выступил с предложением: если Британия согласится остаться в стороне от войны, Германия откажется от аннексии Бельгии, Голландии, а также каких-либо территорий Франции, за исключением колоний.

– Довольно грубая выходка, – сказал премьер-министр.

– Грубая? – закусил губу обычно суховатый дипломат. – За кого нас принимают? По сути, они предлагают нам стать их пособниками.

– Как мы им ответим?

– Мы должны немедленно отклонить это предложение. Чем дольше мы будем откладывать, тем больше вероятность, что они истолкуют наше молчание как карт-бланш на вторжение. – Грей показал на письменный стол. – Могу я?

– Да, конечно.

Грей выдвинул стул, опустился на него, взмахнув полами фрака, словно пианист перед выступлением, и начал писать. Премьер-министр наблюдал за Греем, чье возмущение он разделял, но не доверял шагам, предпринятым в порыве эмоций. Лучше заново рассмотреть проблему со всех сторон и лишь затем принять окончательное решение – сказывалась старая привычка юриста к последней мысленной проверке. Вот и сейчас он спрашивал себя: что, если вся цепь их рассуждений в корне неверна? Франция разбила Германию на поле боя в 1870 году, и Земля продолжала вращаться, а Британия не потеряла ни одного солдата. Так ли важно, если Германия пройдет через территорию Бельгии, если она все равно потом отступит? Эта мысль настигла его, словно внезапный приступ головокружения. Но стоило ему представить, как он отходит от края скалы, и тропинка мгновенно исчезла.

– Премьер-министр?..

Грей показывал ему черновик телеграммы британскому послу в Берлине.

Вам надлежит сообщить германскому канцлеру, что его предложение соблюдать нейтралитет на подобных условиях не может быть рассмотрено. Для нас такая сделка с Германией за счет Франции была бы бесчестьем, после которого мы уже никогда не вернули бы стране доброе имя.

В голове премьер-министра возник образ Венеции, стоящей на фоне моря в белом платье и соломенной шляпе и протягивающей руки к нему, – мелькнул и тут же растаял вдали.

– Очень хорошо, – сказал он, возвращая черновик Грею. – Отправляйте.

Каледониан-роуд шла с севера на юг недалеко от того места, где жил Димер, – торговая улица, широкая, серая и грязная, как Темза, по обеим сторонам которой располагались маленькие магазинчики с жилыми комнатами над ними.

Парикмахерская Карла Эрнста приютилась в тени железнодорожного моста между двумя невзрачными лавками: зеленщика и скобяной. Красно-белый цирюльничий столбик[18] перед входом весь потрескался, выкрашенное в бутылочно-зеленый цвет окно не давало возможности разглядеть что-то внутри, дверь, в отличие от соседних, была плотно прикрыта, несмотря на жару. Димер дважды прошелся мимо, но так и не встретил ни одного посетителя. На третью попытку он не решился.

Чуть дальше по другой стороне улицы располагалось итальянское кафе. Димер купил газету, зашел внутрь и сел за стол у окна, нижняя часть которого была затянута тюлевой занавеской, защищая от взглядов прохожих. Отовсюду слышались разговоры на разных языках: польском, русском, немецком, идише, французском. Когда по мосту проходил поезд, ложка стучала о блюдце.

Димер проторчал здесь сколько смог, заказал макароны с сыром, хотя не был голоден, лениво ковырялся в тарелке, то и дело отгонял официанта, норовившего убрать посуду, и все это время продолжал наблюдать за парикмахерской. Он насчитал полдюжины заходивших и выходивших людей, отметил время и набросал короткое описание каждого из них на полях газеты. Троих он счел обычными клиентами, но трое других провели там слишком мало времени, да и подходили к парикмахерской с предосторожностью. Эрнст, скорее всего, находился внутри, но точно сказать было трудно. Вдруг у него есть сообщник?

Было уже начало пятого, когда Димер наконец-то расплатился, засунул газету в карман и вышел на улицу. Через полчаса с небольшим все вокруг закроется, а он до сих пор этого Эрнста в глаза не видел. И тогда Димер решил рискнуть. Перешел через дорогу и осторожно направился к парикмахерской. На двери все еще висела табличка «ОТКРЫТО». Он бросил взгляд налево, потом направо и повернул дверную ручку. Когда он заходил, звякнул колокольчик.

Внутри никого не было. Димер быстро осмотрелся: вращающееся кожаное кресло, зеркало в тяжелой раме, заставленные пузырьками полки, раковина в углу и гора волос, заметенных под нее, единственная яркая электрическая лампочка с колбой из розового стекла, сладкий запах помады. А затем занавески в задней части комнаты раздвинулись, и появился мужчина в белой куртке. Они посмотрели друг на друга.

– Мы уже закрываемся, – сказал Эрнст.

Это был он, никаких сомнений: акцент, широкое лицо, редеющие светлые волосы, нос, вероятно когда-то сломанный, а потом плохо вправленный.

– Там висела табличка «Открыто».

Зачем Димер это сказал? Он ведь уже получил что хотел. Нужно было просто уйти, и все.

– Ну… значит… еще рано, – пожал плечами немец и присмотрелся к Димеру. – Но вы же стриглись совсем недавно, верно?

– Я только хотел побриться. Но если вы закрылись, тогда ладно. Я просто проходил мимо.

Эрнст подошел к двери и сменил табличку на «ЗАКРЫТО».

– Никаких проблем. Давайте сюда ваш пиджак.

Комизм положения не укрылся от Димера. И тот и другой старались не вызвать подозрения, и обоим пришлось делать то, чего они не хотели. Димер стащил с себя пиджак и отдал Эрнсту, надеясь, что тот не заметит записи на полях газеты, а немец усадил его в кресло, подоткнул полотенце под воротник и развернул к зеркалу. Потом скрылся за занавеской, чтобы наполнить тазик горячей водой, – Димеру почудилось или он слышал шепот? – а потом вернулся и принялся намыливать помазок.

– Вы живете где-то поблизости? – поинтересовался Эрнст.

– Более или менее, пару минут пройти пешком.

Эрнст нажал на рычаг, и кресло резко откинулось назад, так что Димер теперь лежал в нем почти горизонтально. Немец навис над ним с опасной бритвой в руке. Изо рта у него пахло резко и неприятно.

– Можно спросить, чем вы занимаетесь?

– Да так, то одним, то другим. У меня много дел.

– Это хорошо… Сидите спокойно, пожалуйста.

Димеру и в лучшие времена не нравилось это ощущение беззащитности во время бритья. А уж лежать на спине, когда германский шпион шаркает лезвием по твоему горлу, было тем более неприятно. Он вцепился в подлокотники кресла. Слава богу, Эрнст, похоже, потерял интерес к беседе, и бритье продолжалось в тишине. Через десять минут, заплатив шиллинг и пообещав зайти снова, Димер вышел на улицу, радуясь городской суете и жаре, и провел рукой по непривычно гладкому подбородку.

Следующим утром, в пятницу, Венеция, как обычно, получила письмо с Даунинг-стрит. Написанное накануне вечером, оно было короче прежних и рассказывало о событиях, случившихся за день, включая тайный визит к Бонару Лоу и угрожающие условия германского предложения. Она почувствовала, какое напряжение он испытывал.

Сегодня перспективы мне представляются очень мрачными. Завтра в 11 у нас будет еще одно заседание кабинета министров. От того, как там пойдут дела, во многом зависит, смогу ли я выполнить свое обещание Честеру, кот. интересует меня исключительно как предлог. Однако, если только судьба не окажется слишком жестокой ко мне, я все равно надеюсь приехать в субботу и увидеть тебя, возможно, в твоем новом платье в полоску, а не в «желтой угрозе». Ты говоришь, что «будешь разочарована», если я не приеду. Жаль, я не могу передать, что почувствовал бы я! С нежнейшей любовью.

Она сложила письмо и невидящим взглядом уставилась в окно. Видимо, ей должно было польстить, что он размышляет о том, платье какого цвета ей надеть, но не в такое же время? Сама она об этом не задумывалась ни на мгновение. Так или иначе, вся эта поездка должна уже была превратиться в фантазию. И ее тревожило, что он этого не понимает.

Кабинет министров собрался в одиннадцать, и сразу стало ясно, что ни о какой поездке для выступления в Честере не может быть и речи. Премьер-министр нажал кнопку под столом и вызвал Бонги, чтобы тот отменил выступление и принес ему Железнодорожный справочник Брэдшоу. Пока вокруг разгорались споры о нейтралитете Бельгии и моральном долге Британии перед Францией, он искал расписание субботних поездов до Холихеда. Только тот, что отходил в полдень, мог доставить его в Пенрос к обеду. Почувствовав, что Ллойд Джордж вопросительно смотрит на него через стол, премьер-министр закрыл справочник и вернул Бонги, а затем переключил все внимание на обсуждение.

Раскол сохранился: примерно половина министров выступала против британского вмешательства, а вторая половина считала его неизбежным, и Уинстон был самым воинственным среди них. Премьер-министр довел дело до удовлетворительного, на его взгляд, решения не предпринимать пока ничего, кроме отказа дать официальные гарантии поддержки Франции в случае нападения на нее Германии.

После заседания он вместе с Уинстоном вышел через садовые ворота и прогулялся по Плац-параду конной гвардии до Адмиралтейства на ланч с лордом Китченером, генеральным консулом в Египте, который приехал из Хартума, чтобы получить графский титул, и остался в Лондоне на целый месяц. Как и ожидал премьер-министр, настроение у фельдмаршала было боевое, из-за чего, вероятно, Уинстон и договорился об этой встрече за ланчем («Если мы не поддержим Францию в минуту настоящей опасности, нас никогда больше не назовут великой державой»), но при этом пессимистичное («Немцы перестреляют французов, как куропаток»). При росте шесть футов два дюйма он возвышался над Уинстоном, словно башня. Годы жизни в Индии, Африке и на Среднем Востоке опалили его лицо до цвета красного мрамора. У Китченера были длинные темные усы, а голубые глаза необычайно яркого оттенка из-за давнего ранения утратили подвижность, придавая ему легкое сходство с гипнотизером. Он был убежденным холостяком. «Неудивительно, что публика души в нем не чает», – подумал премьер-министр, и в голове у него начала складываться идея.

– Когда вы возвращаетесь в Египет?

– В понедельник.

– А вы не могли бы отложить отъезд?

– К сожалению, это невозможно.

Будь это кто-нибудь другой, премьер-министр просто приказал бы послу остаться, а так он лишь мягко попросил:

– Не могли бы вы сообщать в мой офис о своих передвижениях в ближайшие дни на случай, если нам потребуется с вами связаться?

Премьер-министр в задумчивости прошелся по гравию Плац-парада конной гвардии к дому десять и обнаружил, что его дожидается послание от короля с просьбой о срочной встрече. У него не было свободного времени, но и отказаться не представлялось возможным. Он взял с собой Бонги. Хорвуд медленно провез их сквозь толпу, собравшуюся на Даунинг-стрит и у Букингемского дворца. Они остановились во внутреннем дворе. Личного секретаря он оставил внизу, а сам поднялся в королевскую гостиную. Георг V был грубым, неотесанным человеком, не отягощенным интеллектом, в чью голову за всю жизнь не пришло ни одной оригинальной мысли. Премьер-министр любил повторять: «Если ему понадобится узнать, о чем думают простые люди в лондонской подземке, он пойдет к королю и поговорит с ним».

– Хорошо, что вы пришли, премьер-министр. Я только что получил довольно тревожную личную телеграмму от кайзера. Что вы на это скажете?

Телеграмма была на английском («Дорогой Джорджи… твой Вилли») с жалобой на их общего кузена, русского царя Ники, коварно объявившего мобилизацию, в то время как «обсуждение» еще не закончено. Германский император писал в мрачной, высокопарной и раздраженной манере: он этого не потерпит, в эту игру можно играть вдвоем, теперь начнется война и весь мир увидит, что это не его вина. Джорджи, Вилли, Ники… Премьер-министр мысленно представил себе троих мальчиков в строгих придворных нарядах, играющих в солдатики в огромной дворцовой детской.

– Это и в самом деле звучит зловеще, – согласился он.

– Странный человек этот кайзер. Мой отец терпеть его не мог. Разумеется, это личное сообщение, но я решил, что вам следует его прочитать. Если желаете, чтобы я ответил, то, может быть, вы подготовите для меня черновик?

– С великим удовольствием, сэр. Но, с вашего позволения, я должен поставить в известность министра иностранных дел.

Премьер-министр украдкой посмотрел на часы. Уже почти четыре. Через час ему нужно выступить в парламенте с докладом о текущем положении. Он попросил извинить его, с поклоном вышел из гостиной, быстро прошел по красной ковровой дорожке, спустился по парадной лестнице мимо портретов маслом, изображающих ганноверских Георгов, напыщенных мужчин в париках, немцев, разумеется, и сел в машину. Пять минут спустя он уже входил в Вестминстерский дворец.

Не успел премьер-министр расположиться в кабинете при палате общин, как появился Уильям Тиррелл, личный секретарь Грея, с заявлением канцлера Германии, пятнадцатью минутами ранее доставленным в министерство бароном Шубертом из германского посольства. Утирая пот, барон настаивал на том, чтобы остаться и зачитать сообщение вслух: «Россия мобилизовала армию и флот, поэтому Германия объявляет военное положение, и, если русская мобилизация не прекратится в ближайшие двенадцать часов, Германия начнет ответную мобилизацию».

Премьер-министр выдержал удар без эмоций.

– Вот, значит, и все.

– Похоже на то.

В пять часов он вошел в палату общин и встал перед курьерским ящиком[19]. Гул голосов затих.

– Мы только что услышали не из Петербурга, а из Германии, что Россия объявила общую мобилизацию армии и флота. – Волна голосов поднялась, затем опала, когда он поднял руку, чтобы успокоить ее. – В сложившейся ситуации я бы предпочел не отвечать ни на какие вопросы до следующего понедельника.

Он прошел за кресло спикера, слыша поднявшийся за спиной ропот. В понедельник? Но ведь в понедельник августовские банковские каникулы![20]

В половине шестого он набросал записку Венеции.

Дела обстоят хуже некуда, и меня очень пугает завтрашний день. Я отправлю тебе телеграмму утром. Если я приеду, то тем поездом, кот. приходит в Холихед в 18:45. А если не смогу, то напиши мне, милая, одари меня своей любовью и расскажи о своих планах. Я должен увидеть тебя. С нежнейшей любовью.

Он опустил письмо в почтовый ящик по дороге к дому десять, где его поджидали Ллойд Джордж, Монтегю и весь совет директоров Английского банка. Прежде смотревшие на политиков с олимпийским презрением, они теперь имели бледный вид и были похожи на потерявшихся, испуганных школьников. Доверие клиентов к Сити испарилось. Перед банками образовались длинные очереди. В первый раз со времен Наполеоновских войн им пришлось остановить обмен золота на бумажные деньги. Они уже удвоили процентную ставку с четырех до восьми. И предлагали завтра поднять снова. Теперь уже до десяти. Вся финансовая система оказалась на грани краха.

Премьер-министр, бывший канцлер Казначейства, старался излучать спокойствие, которого вовсе не испытывал.

– Все встанет на свои места, как только ситуация прояснится. Экономика была устойчивой на прошлой неделе и будет такой же на следующей. Вы приняли правильные меры, джентльмены. Мы должны пережить эту бурю.

Когда они ушли, он поднялся с Монтегю наверх, рухнул в первое попавшееся кресло и попросил налить им обоим бренди. «Какая уж тут экономика, если не с кем будет торговать?» – подумал он.

В тот вечер официального обеда не было. Марго просто устроила в столовой фуршет. Гости появлялись, обслуживали себя сами и рассаживались небольшими группами, тихо переговариваясь между собой. Пришли Уинстон и Грей. Бонги и Драммонд принесли свежие телеграммы. Потом премьер-министр не мог припомнить всех, кто присутствовал. Он выпил еще несколько бокалов бренди и обрадовался компании Монтегю. Какой преданный друг! И Венеции он нравится. Нужно будет в ближайшем будущем ввести его в кабинет министров на какую-нибудь младшую должность.

– Я рассчитываю завтра навестить Венецию, – сказал премьер-министр.

– Не знал, что она в Лондоне.

– А ее здесь и нет. Она все еще в Пенросе. Есть очень удобный поезд, – заметив удивление на лице Монтегю, пробормотал он. – Я успею вернуться в воскресенье вечером.

Он понял, что наговорил лишнего, и переменил тему.

В полночь Монтегю попрощался и отправился домой. Большинство гостей тоже разошлось. Марго легла спать. Но он чувствовал себя совершенно бодрым, возбужденным, как будто сошел с трибуны после произнесенной речи. В половине первого из дверей Министерства иностранных дел показался Тиррелл, пересек дорогу и принес ему полученную от кайзера телеграмму. Подошли Бонги с Драммондом, и они прочли ее вчетвером. Это была более официальная версия личной телеграммы королю, обвиняющая во всем решение русского царя провести мобилизацию.

Странно было стоять в опустевшем зале, держа в руках послание германского императора, и представлять, как он сейчас не может уснуть у себя в Берлине.

– Чего он рассчитывает этим добиться? – спросил премьер-министр.

– Он пытается свалить всю вину на русских, – ответил Тиррелл.

– Только и всего? Или у него в последний момент задрожали коленки и он пытается найти выход из положения? – Заметив скептическое выражение на их лицах, премьер-министр добавил: – Если получится убедить русских остановить мобилизацию, Германия может поступить так же. Мы обязаны что-то предпринять. Во всяком случае, стоит попытаться. Бонги, вызовите мне такси!

– Куда вы поедете, сэр?

– В Букингемский дворец. Эрик, позвоните личному секретарю короля и скажите, что я скоро прибуду. Давайте напишем черновик обращения короля к царю, как кузена к кузену.

В час ночи премьер-министр немного неуклюже из-за принятой внутрь четверти бутылки бренди забрался на заднее сиденье машины, и удивленный таксист отвез его в Букингемский дворец. Водитель отказался взять плату и крикнул ему вслед:

– Благослови вас Бог, сэр!

Премьер-министр снова поднялся по лестнице мимо Георгов I, II, III, IV и прошел в гостиную, где его встретил Георг V, в домашних туфлях и коричневом халате поверх ночной рубашки, с заспанными глазами и торчавшими в стороны пучками жидких волос.

– Благодарю вас за то, что приняли меня, ваше величество. Мы бы хотели, чтобы вы немедленно отправили личную телеграмму царю. Позвольте мне зачитать?

– Если это так необходимо.

– Она начинается так: «Мое правительство получило следующее заявление от германского правительства»… Здесь мы вставим текст сообщения кайзера, а дальше вы можете сказать: «Я не могу отделаться от мысли, что какое-то недоразумение завело нас в безвыходное положение…» – И он дочитал до конца: – «Я чувствую уверенность, что вы, точно так же как и я, озабочены тем, чтобы сделать все возможное для сохранения мира».

– И это все? – с сомнением спросил король.

Перечитав написанное еще раз, премьер-министр не решился его обвинить. Это было жалкое послание – комок банальностей, брошенный в надвигающуюся волну из миллиона поставленных под ружье людей.

– Это все, сэр.

– Очень хорошо. Подайте мне перо. – Он старательно вывел сверху: «Мой дорогой Ники», добавил внизу: «Твой Джорджи», и вернул бумагу премьер-министру. – А теперь, если вы не возражаете, я пойду спать.

Я вернулся домой около 2 ночи и немного поворочался в постели (как сказали бы романисты), но на самом деле спал не так уж плохо, и в этом промежутке, между засыпанием и пробуждением, твой образ, благодарение Богу, продолжал витать надо мной, принося покой и умиротворение.

Глава 11

Во вчерашнем своем письме премьер-министр сообщал, что еще может приехать в Пенрос на поезде, прибывающем в 18:45, но, когда она упомянула об этом за завтраком, эту новость приняли недоверчиво.

– А газеты он читает?

Отец поднял свежий номер «Таймс» и показал заголовки:

ЕВРОПА ВСТАЕТ ПОД РУЖЬЕ

В РОССИИ ВСЕОБЩАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ

ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В ГЕРМАНИИ

ПОГРАНИЧНЫЕ ИНЦИДЕНТЫ

– Марго приедет вместе с ним или он собирается к нам один? – с подозрением спросила мать.

– Я так представляю, что если бы он и приехал, то просто привез бы с собой личного секретаря. Вероятно, Бонги. Так или иначе, он все равно не приедет. Это просто фантазия, средство отвлечься от кризиса.

– Но как он может даже думать о том, чтобы покинуть Лондон в такое время? – удивился лорд Шеффилд.

– Мне кажется, это очевидно, – сказала Сильвия и посмотрела через стол на Венецию. – Дорогая, ты же знаешь, что он дня прожить не может, не увидевшись с тобой, а прошло уже больше недели.

– Это правда, Венеция? – спросил лорд Шеффилд.

– Конечно неправда. Просто Сильвия пытается мне навредить. – Венеция сверкнула глазами на сестру. – Лучше бы ты, дорогая, побеспокоилась о собственной жизни, вместо того чтобы переживать из-за моей.

Сильвия вздрогнула.

– Венеция! – воскликнула мать.

– У меня болит голова, – заявила Венеция, встала и уронила салфетку на тарелку. – Я пойду к себе.

Тем же утром от него пришла телеграмма:

К СОЖАЛЕНИЮ, МЕЖДУНАРОДНАЯ СИТУАЦИЯ ТРЕБУЕТ МОЕГО ПРИСУТСТВИЯ в ЛОНДОНЕ. ТЫСЯЧА ИЗВИНЕНИЙ. ПОШЛЮ ТЕЛЕГРАММУ ТВОЕЙ МАТЕРИ.

НАПИШУ ПОЗЖЕ.

Это было только облегчением, особенно после сцены за завтраком. Но теперь, когда он поступил должным образом, она сама удивилась своему разочарованию.

Пенрос-Хаус

Холихед

Суббота, 1 августа 1914 года

Милый, я только что получила твою телеграмму. Это и впрямь жестокий удар. Я уже возненавидела эту гадкую войну, хотя она еще даже не началась! Может быть, если ты сумеешь оградить нас от нее, то приедешь в Пенрос на следующий уик-энд, а если не сумеешь, то, по крайней мере, это несчастное путешествие в Индию и Австралию отменят и я смогу приехать в Лондон и увидеться с тобой.

Венеция написала еще несколько бессвязных фраз и почувствовала, что готова заплакать. Тогда она решила прогуляться к морю и развеяться. Но, едва выйдя из леса, заметила еще от края пляжа, как на мелководье перекатывается в волнах прибоя что-то чернобокое, белобрюхое. Она молилась, чтобы это оказалась выброшенная на берег дохлая рыбина, даже когда подошла и поняла с растущей шаг от шага уверенностью, что это ее пингвин.

Она забрела в море по колено, не думая о туфлях и юбке, ухватила его за маленькое крылышко и вытащила на песок. Стоя на коленях, она прижимала к себе, как младенца, его невыносимо легкое тельце с безжизненно свисающей набок головой и тусклыми, мутными даже в лучах солнца, крохотными глазками. Все твердили ей, что так и будет, а она целых два года доказывала, что они ошибаются, пока не случилось это дурацкое неестественно жаркое лето. Почему все, что так или иначе с ней связано, заканчивается плохо? Почему она всем приносит несчастье? Она зарыдала, оплакивая птицу и свою судьбу, поскольку ей казалось, что разница между ними не так уж велика. Они обе не жили той жизнь, которой требовала их природа.

Приступ жалости к себе, совершенно ей несвойственной, продолжался целых пять минут, а затем прекратился так же внезапно, как и начался.

Это было так нелепо.

Она отнесла мертвого пингвина к полосе леса и оставила там на камне. А затем вернулась домой за лопаткой.

Милый, мне жаль умножать твои печали, но мой бедный пингвин умер. Он был всего лишь птицей, но я знаю, что ты тоже его любил. Наверное, это из-за жары. Я собрала всех детей, мы прошли к морю и устроили ему – или ей, – я ведь так этого и не узнала, подобающие торжественные похороны. Я без труда вырыла могилу в песчаной почве неподалеку от моря, а сверху сложила пирамиду из камней, чтобы Гек или лисы не откопали его. Когда ты приедешь в следующий раз, мы можем его навестить.

Надеюсь, мы скоро увидимся, но только после того, как ситуация прояснится и ты сможешь покинуть Лондон, иначе начнутся всякие разговоры. Сегодня за завтраком Сильвия (вот уж от кого не ожидала!) позволила себе неуместное замечание, так что нам следует быть осторожнее. Люблю и скучаю так, что передать не могу.

Венеция прогулялась до Холихеда, чтобы отослать письмо. Уже на окраинах города она услышала вдали музыку, но, только перейдя железнодорожный мост и увидев толпу туристов, повалившую со станции, вспомнила, что сегодня уик-энд перед банковскими каникулами. Под часовой башней играл духовой оркестр Холихеда. Люди стояли в очередях у торговых палаток, покупая морские гребешки и горячие сосиски, по всему центру порта расходились резкие запахи уксуса и жареного лука. Развешанные вдоль улиц полотнища Юнион-Джека хлопали на ветру.

Она поднялась по склону холма к зданию почты, купила марки, хотя женщина за стойкой сказала, что завтра из-за праздника доставки, скорее всего, не будет. Но она все равно отправила письмо, а потом задержалась на верхних ступенях лестницы полюбоваться на большой дублинский паром в гавани, снующие вокруг прогулочные лодки и с пыхтением приближающийся к станции поезд, из окон которого высовывались пассажиры. Ей бы и самой хотелось оказаться в этом переполненном вагоне. Была у нее такая причуда, над которой часто смеялась вся семья: всегда ездить третьим классом, если она путешествовала одна. Ей нравились картины и запахи простой жизни, непохожей на ту, что вела она сама: непринужденные разговоры, сигаретный дым, открытые взгляды, небрежная ругань, прижатые к ней вплотную сильные тела.

Премьер-министр не мог припомнить другого столь же бурного заседания кабинета министров, как то, на котором он председательствовал тем утром. Не раз оно просто вырождалось в перебранку, не посрамившую бы любой паб в Ист-Энде, причем добрую половину времени заняли витийства Уинстона, требующего полномочий мобилизовать флот, и возражения остальных. Пацифистов, наиболее яростно выступавших против него, возглавлял Джон Бёрнс, министр торговли, непьющий рабочий-социалист из Баттерси, который придерживался линии «Манчестер гардиан» и требовал публично объявить, что Британия не вступит в войну ни при каких обстоятельствах. Грей, снова закусивший губу, побледневший от гнева, заявил, что подаст в отставку, если будет принято подобное решение. В полдень премьер-министр, с тоской поглядев через плечо на часы и подумав о поезде, прямо сейчас отходящем с вокзала Юстон, предложил перенести заседание на следующий день.

Во второй половине дня наступило удручающее затишье. Он понимал, что события в Европе должны развиваться самым драматическим образом, но не имел возможности получить сколько-нибудь определенную информацию. Телеграммы из посольств, пересылаемые коммерческими агентствами, направлялись на главный почтамт, откуда их забирали правительственные курьеры и доставляли в соответствующие министерства для расшифровки. Только в восемь вечера ему стало известно, что французы объявили мобилизацию, и уже незадолго до полуночи, когда они с Греем и Холдейном принимали по стаканчику перед сном в гостиной на Даунинг-стрит, 10, пришла телеграмма, состоящая из одного предложения, от британского посла в Санкт-Петербурге:

В СЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ГЕРМАНСКИЙ ПОСОЛ ВРУЧИЛ РУССКОМУ МИНИСТРУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ОФИЦИАЛЬНУЮ НОТУ ОБ ОБЪЯВЛЕНИИ ВОЙНЫ.

– Щелк, щелк, щелк, прямо как машина, – сказал премьер-министр, передавая телеграмму Грею. – Есть что-то едва ли не завораживающее в том, как складываются альянсы.

– К несчастью, механизм настолько затейлив, что, однажды запустив, его уже невозможно остановить. Теперь он лишь ускоряет путь к катастрофе, для предотвращения которой и был создан.

На следующее утро письмо от Венеции не пришло. Он лежал в постели, глядя в потолок, и слушал воскресный перезвон колоколов Вестминстерского аббатства и церкви Святой Маргариты. Этот день должен был все решить. Вполне возможно и даже вероятно, что к вечеру он отправится в Букингемский дворец подавать прошение об отставке, если разыграет свою партию недостаточно мудро. В прежние времена случалось, что дела складывались совсем плохо, и премьер-министр, измотанный до крайности, порой готов был все бросить. Но сейчас, когда именно к этому и шло, он вдруг осознал, что категорически не согласен.

Он оделся и заглянул к Марго. Она уже облачилась в темно-серое платье и собиралась в церковь.

– Я иду в собор Святого Павла и беру с собой Фрау и Рольфа, – объявила она и с вызовом посмотрела на него. – Ты не против?

Фрау они называли старую немку-гувернантку, до сих пор служившую их семье и недавно вышедшую замуж за Рольфа Майера, такого же немца.

– Нет, дорогая. – Он поцеловал ее в щеку. – Как раз твое бесстрашие в первую очередь и подтолкнуло меня когда-то к женитьбе.

Германский посол звонил и просил о встрече, фактически умолял – «по-человечески, по-дружески», в надежде удержать Британию от вступления в войну, и под конец разговора разразился слезами, к великому смущению премьер-министра. Затем он сел за стол и проработал почти до одиннадцати, пока не услышал, что министры уже начали собираться в коридоре. Из комнаты секретаря появился Бонги.

– Они уже здесь, премьер-министр. Впускать?

– Задержи их на пару минут.

Он подошел к окну и посмотрел в сад.

Его одиннадцатилетний сын Энтони играл там с Меган, дочкой Ллойд Джорджа, живущей в соседнем доме. Они увидели его и замахали руками, а он помахал в ответ. «Да ну их к черту, этих министров! – подумал он. – Пусть подождут. Пусть поймут, что я могу заставить их ждать столько, сколько захочу, что их положение целиком зависит от меня». Его стиль руководства был мягким, но бывают моменты, когда нужно щелкнуть кнутом. Через пять минут он открыл дверь и бодрым тоном пригласил их войти. Когда все расселись, он попросил министра иностранных дел сообщить последние новости.

– К сожалению, со времени нашей последней встречи ситуация ухудшилась, как мы и боялись, – сказал Грей. – Франция начала мобилизацию. Германия объявила войну России. Сегодня утром мы получили сообщение, что русские войска перешли границу Германии и начались военные действия. Вдоль границы с Францией расположились восемь германских армейских корпусов, и есть информация, что там уже произошло несколько боевых столкновений. Я понимаю стремление коллег уберечь нас от всего этого, но решим мы в конце концов воевать или нет, существует непосредственная угроза французским портам на Канале, которая, очевидно, является угрозой и для нас. Исходя из этого, я прошу у кабинета министров полномочий заверить французское правительство, что мы не позволим германскому флоту превратить Канал в арену военных действий.

– И как же мы их остановим? – спросил Бёрнс.

– Пригрозим утопить мерзавцев, если они там появятся.

– Тогда мы можем хоть прямо сейчас объявить войну!

Снова разгорелся знакомый спор. Премьер-министр не стал вмешиваться. Морли, Саймона, Харкорта и Ллойд Джорджа он посчитал сторонниками Бёрнса, причем последний был самым серьезным противником – какую игру он ведет? На другой стороне были он сам, Грей и Уинстон, а Крю, Маккенна и Сэмюэл находились где-то посередине. Холдейн оставался загадкой. Остальные сбились в стаю «биглей», как он их называл, и следовали за большинством.

В час дня с небольшим вошел Драммонд с телеграммой для Грея, тот поднес лист бумаги к близоруким глазам, дождался затишья в споре и только тогда вмешался:

– С вашего позволения, премьер-министр, я только что получил сообщение от нашего посла в Брюсселе. Судя по всему, сегодня рано утром германские войска вошли в Люксембург.

Наступила тишина, и премьер-министр понял, что это его шанс.

– Во всяком случае, это проясняет ситуацию. Мы, как правительство, в первую очередь несем ответственность за безопасность Британии. Господин министр иностранных дел, – обернулся он к Грею, – в свете развития событий я убежден, что мы должны сказать Франции, что будем защищать Канал от германского господства во благо обеих наших стран.

– При всем уважении, премьер-министр, я не верю, что настроения кабинета министров именно таковы, – сказал Бёрнс.

– А при всем уважении к вам, мистер Бёрнс, это моя конституционная обязанность – суммировать мнения и доложить королю о нашем решении.

– Мы должны голосовать.

– В кабинете министров не голосуют. Таковы правила.

– Тогда, боюсь, я вынужден подать в отставку.

– Что ж, мне жаль это слышать. – Он оглядел собравшихся за столом, не осмелится ли кто-нибудь бросить ему вызов; Ллойд Джордж открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же снова закрыл. – Калейдоскоп вращается быстро. Давайте отложим разговоры об отставке на будущее. Предлагаю встретиться снова в шесть тридцать вечера, когда у нас, возможно, появится новая информация.

Он поднялся наверх поработать за своим столом, разложив папки между миниатюрными серебряными пастушками и маленькими хрустальными животными. На улице опять собралась толпа. Он слышал, как люди приветствуют каждого выходящего министра.

В середине дня Драммонд принес ему свежую телеграмму из посольства в Париже:

ОБСТАНОВКА В ГЕРМАНИИ. ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПЕРЕБРОСКА КРУПНЫХ ВОИНСКИХ СИЛ. ПРЕКРАЩЕНЫ ТЕЛЕГРАФНЫЕ, ТЕЛЕФОННЫЕ И ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ СООБЩЕНИЯ СО ВСЕМИ СОСЕДНИМИ СТРАНАМИ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ АВСТРИИ…

Из Кёльна сообщали, что с шести часов сегодняшнего утра с центрального вокзала отправились около сотни военных эшелонов. Направление: бельгийская граница.

Последняя новость из Брюсселя была самой зловещей: немцы предъявили ультиматум бельгийскому правительству с требованием открыть для своей армии свободный проход через территорию Бельгии с крайним сроком получения положительного ответа в двенадцать часов.

В шесть часов вечера, несмотря на то что его постоянно отвлекали, премьер-министр взялся за ежедневное письмо Венеции.

Германия начала военные действия против России и Франции, а также нарушила нейтралитет Люксембурга. Мы ожидаем известий о том, поступят ли они так же и с Бельгией…

К счастью, я совершенно ясно представляю себе, что правильно, а что – нет. И сейчас в двух словах изложу тебе.

Для объяснения всей сложности проблемы ему самому требовалось более четкое понимание ситуации. В этом состояло особое удовольствие от таких обсуждений и при встречах с ней, и при переписке. Так было и в этот раз: полдюжины основных положений, пронумерованных от первого до шестого, внезапно осветили для него путь сквозь туман.

Как только он закончил, пришел Бонги и постучал по часам. Второе за день заседание должно было начаться через десять минут. Он торопливо добавил к письму последний абзац:

Это все, что я могу рассказать тебе в данный момент. Ах, если бы ты была сейчас здесь, любимая! Как я скучаю по тебе в этот самый критический из всех кризисов! Думай обо мне, люби меня и пиши мне. С каждым днем я боготворю и люблю тебя все больше.

Когда он вошел в зал и направился к своему креслу, все министры уже расселись по местам. Заседание впервые проходило вечером в воскресенье. Никогда прежде он не видел такого золотистого солнечного света за этими окнами.

– Полагаю, было бы полезно, если бы, перед тем как мы продолжим, я изложил шесть основных положений, с которыми, не сомневаюсь, все согласятся, и это задаст верное направление нашим действиям…

Он зачитал их, делая паузы после каждого предложения и предоставляя возможность что-то возразить: 1) Британия не связана обязательствами помогать Франции или России; 2) в данный момент не идет никакой речи о том, чтобы послать войска во Францию; 3) Франция является нашим ближайшим другом и союзником; 4) уничтожение Франции как великой державы не отвечает интересам Британии; 5) нельзя позволить Германии использовать Канал как базу для агрессии; 6) Британия имеет обязательства перед Бельгией не допустить ее захвата Германией.

Никто не сказал ни слова даже в ответ на последнее утверждение. Можно было до скончания века спорить о том, кто или что несет ответственность за кризис: Сербия, Австрия, Россия, Германия, Франция, капитализм, империализм, национализм, но к тому воскресному вечеру только один участник конфликта вторгся в одну нейтральную страну и собирался напасть на вторую. Ощутить перемену настроений в зале заседаний было так же просто, как изменение давления в воздухе. Упрямый мистер Бёрнс все твердил о своей решимости подать в отставку, но остальные ошеломленно молчали. К восьми часам, всего лишь при пяти голосах против, он добился согласия на то, что уже завтра Грей должен предупредить Германию, что любое серьезное нарушение нейтралитета Бельгии вынудит правительство его величества предпринять соответствующие меры.

В восемь часов он закрыл заседание со спокойным ощущением выполненного долга. Правительство удалось сохранить в целости. Но политика – это просто процесс замены одной проблемы на другую. Теперь оставалось решить лишь один пустяковый вопрос – о надвигающейся войне.

Он обедал у Реджи и Памелы Маккенна на Смит-сквер. Министр внутренних дел и его супруга были старинными друзьями, что ему как раз и требовалось после такого тягостного дня. Он взял с собой Эдвина Монтегю, Вайолет, Сирила, или Сиса, своего младшего сына от первой жены, и Элизабет, известную также как Бад, семнадцатилетнюю дочь от Марго.

Большие подъемные окна открыли до самого верха, впуская легкий вечерний ветерок. На обед подавали бараньи котлеты, за ними последовало мороженое, а потом они сели играть в бридж. Сообщение о твердой решимости кабинета министров уже появилось в выпусках утренних газет, и с наступлением ночи шум огромной толпы, бредущей по улицам к Букингемскому дворцу, сделался еще громче – отдаленный и немного нервирующий рев, время от времени переходящий в пение «Боже, храни короля».

– Похоже, правительство стало очень популярно, – заметил Монтегю, поднимая взгляд от карт. – Можно подумать, что мы уже победили.

– Меня это мало беспокоит, – ответил премьер-министр. – На память приходит замечание Уолпола перед войной с Испанией: «Сегодня они звонят в колокола, а скоро будут заламывать руки».

Волнения все еще были слышны, когда он попрощался с хозяевами и отправился домой на Даунинг-стрит.

Было необычайно светло, по всей Парламентской площади горели газовые фонари, а над головой висела луна в три четверти диска. Они двинулись по Уайтхоллу, но вдруг кто-то встал прямо перед ним, всмотрелся в его лицо и прокричал:

– Чтоб мне провалиться, это же он!

И премьер-министра тут же окружили десятки людей, многие из которых были изрядно пьяны. Небольшая толпа вела себя вполне дружелюбно, выкрикивала приветствия и распевала «For He's a Jolly Good Fellow», к немалому удовольствию его детей. Но он, в отличие от Уинстона и Ллойд Джорджа, никогда не гонялся за славой и потому смутился от происходящего. На углу Даунинг-стрит Вайолет посоветовала ему ненадолго остановиться, и он с неохотой снял цилиндр, неловко поводил им туда-сюда, затем нахлобучил его на макушку и побежал к спасительной двери своего дома.

Следующим утром Венеция плавала недолго, даже в августе температура в Ирландском море редко поднималась выше шестидесяти градусов[21], и она прекрасно понимала, что продрогнет до костей, если пробудет в воде дольше десяти минут, и потом придется согреваться не один час. Она добрела до берега, завернулась в полотенце и, убедившись, что на пляже пусто, выскользнула из купального костюма и надела платье. В кои-то веки она не спешила возвращаться. Доставки почты, которую непременно нужно перехватить, сегодня не будет.

Венеция распустила волосы, встряхнула ими и пошла по мокрому песку. На вершине мыса стояло полуразрушенное и лишенное крыши строение из серого камня, чье предназначение давно стерлось из памяти живущих, и осталось лишь романтическое название «Замок короля Артура». Прошлым летом она укрывалась здесь от внезапных порывов ветра в объятиях премьер-министра. И здесь же, еще одно лето назад, Эдвин Монтегю сделал ей предложение – неожиданно, трогательно и обреченно. Она постаралась отказать ему как можно мягче.

– Боюсь, этого никогда не случится.

– Потому что я еврей?

– Нет. Конечно нет. Ты меня не за ту принимаешь.

– На случай если ты вдруг передумаешь, а я надеюсь, что когда-нибудь это случится, знай, что по завещанию отца меня лишат наследства, если я женюсь на женщине не своей веры.

– Что ты хочешь этим сказать? Что если мы поженимся, то будем нищими?

– Да, если только ты не поменяешь веру.

Она рассмеялась, просто не смогла удержаться:

– Что ж, тогда уже точно нет никакого смысла выходить за нищего еврея. – А потом увидела выражение его лица и быстро взяла его за руку. – Прости меня. Я вела себя как дура. Ты мне и правда очень нравишься. Но только как друг, и никак иначе.

– Ты считаешь меня уродливым?

– Дорогой Эдвин, все считают тебя уродливым!

– Бог мой, я ведь такой и есть, да? Я действительно уродлив! – Тут он запрокинул голову и расхохотался, выставляя напоказ ужасные зубы и кончики жестких черных усов, и она подхватила его смех, а когда они наконец остановились, он сказал уже серьезно: – Но я все равно люблю тебя, Венеция. Никого еще не любил так сильно и никогда не буду.

– Почему? – искренне удивилась она.

– Думаю… – начал он и замолк в нерешительности. – Ты не обидишься?

– Нет. Продолжай.

– Думаю, это потому, что у тебя мужской ум в женском теле.

– Позволь заметить, что это, скорее, женское наблюдение. Может быть, это у тебя женский ум в мужском теле?

– Правильно! Я неврастеник и не люблю мужское общество и мужские развлечения. Я предпочитаю выбирать ткани. Видишь, мы созданы друг для друга.

Она так и не вышла за Монтегю, но после этого он стал ей больше нравиться. И его слова не обидели Венецию, поскольку она признала в них правду.

Венеция вернулась домой более длинным путем, чем обычно, перелезла через запертые на висячий замок ворота, обозначающие границу фамильных владений, и пошла по тропе вдоль берега, а не через лес. Прибой отступал, обнажая черные скалы и оставляя мелкие озерца. На отмелях выклевывали что-то из ила кулики. Она прошла мимо заброшенного фермерского дома с белеными стенами, свернула на дорогу, бегущую вдоль западной границы усадьбы, и уже почти добралась до больших чугунных ворот, когда из парка показался почтальон на велосипеде и покатил в сторону Холихеда.

Торопясь домой через парк, Венеция твердила себе, что почтальон мог просто привезти телеграмму, а не письмо. Но когда она, подойдя к дому, направилась прямиком в столовую, вся семья еще сидела за завтраком, видимо дожидаясь возращения Венеции, а рядом с ее тарелкой лежали письма от премьер-министра – сразу два.

Она понимала, что каждый здесь смотрит на нее: растрепанную, со струящимися по спине мокрыми волосами, все еще державшую в руках полотенце и купальный костюм.

– Ты опоздала, – сказала мать.

– Извини.

– Так ты собираешься их открывать? – кивнула на письма Сильвия.

– Открою, конечно, когда буду готова.

Сначала она хотела просто схватить письма и убежать в свою комнату, но потом подумала: «Как жалко, как трусливо!» Венеция взяла себя в руки, заколола волосы, положила на тарелку кусок остывшей яичницы с беконом, села на обычное место и принялась механически жевать, затем огляделась. Лорд Шеффилд наблюдал за ней поверх газеты.

– Какие новости, отец? – спросила она.

– Мне-то откуда знать? Это ведь ты у нас получаешь их прямо из первых уст. Взяла бы и прочитала нам.

– Хорошо. Сейчас посмотрим, что он хотел сказать.

На конвертах стояли штемпели вечерней отправки за субботу и воскресенье. Она вскрыла субботний и скользнула взглядом по письму.

– Не тяни, читай! – воскликнула Сильвия.

– Сейчас, подожди минутку.

Первый же абзац утопил бы ее (твои советы и твое понимание, твое сочувствие и твоя любовь… милая, страшно даже подумать, что случилось бы со мной без тебя), но дальше шли факты, и Венеция зачитала их небрежным тоном, словно это обычнейшее дело – поделиться рассказом премьер-министра о визите к королю в половине второго ночи (одно из самых странных моих впечатлений в жизни, а ты ведь знаешь, что испытал я немало), а затем и подробностями заседания кабинета министров (строго между нами: если дело дойдет до войны, то я уверен, что в кабинете произойдет раскол, и если Грей уйдет, то и мне тоже придется уйти, и тогда все развалится).

Ее слушали, боясь пошевелиться, а когда она закончила, еще долго потрясенно молчали.

– Боже милостивый, он и впрямь доверяет тебе, Венеция! – воскликнула леди Шеффилд.

– Здесь куда больше политики, чем я ожидал, – признался отец и кивнул на второе письмо. – Как ты думаешь, мы можем послушать, что случилось вчера? Разумеется, только если ты считаешь, что он не был бы против, – произнес лорд Шеффилд чуть ли не почтительным тоном.

– Я уверена, если бы он был здесь, то не стал бы возражать.

Дрожащими руками она распечатала второй конверт, заметив, что на нем наклеены две марки, и это, несомненно, объясняло, почему письмо было доставлено в выходной день.

– Начни с самого начала! – распорядилась Сильвия. – Прочти его нам целиком.

– Ну… если ты настаиваешь. «Несмотря на все мои надежды, воскресной доставки все-таки не было, и я не получил от тебя письмо этим утром, и это самая печальная лакуна в моем сегодняшнем дне». Прямо с этого и начинается, видишь? – Она протянула письмо сестре, чтобы та сама убедилась.

– Как мило, – заметила Бланш.

К счастью, он был слишком занят в этот раз для обычных признаний в любви. И она прочитала его отчет о визите германского посла (бедняга так переживал, что даже расплакался), об утреннем заседании кабинета министров (было бы просто возмутительно, если бы мы распались в такой момент) и, наконец, о своих шести основополагающих принципах. Она пробежала взглядом следующие абзацы: «милая…», «скучаю по тебе…», «люблю тебя…» – и прервала чтение.

– Так письмо и заканчивается, – объявила она и, сложив письмо, опустила его в конверт. – На самом интересном месте, как в лучших душещипательных романах. А теперь, если ваше любопытство удовлетворено, я бы хотела сменить мокрую одежду.

У себя в комнате она сразу же принялась писать ответ:

Милый, только не пугайся, но я не ожидала получить от тебя два чудесных письма в этот уик-энд, и моя семья перехватила их, пока я ходила на море, так что мне оставалось либо устроить сцену, либо поделиться с ними частью содержания. Я выбрала второе, и все вышло удачно, они были очень впечатлены, но это напоминание нам, чтобы мы не теряли осторожности. Просто не называть наши имена недостаточно…

Все утро премьер-министр пытался связаться с лордом Китченером. Прежде чем отправиться на очередное заседание кабинета министров, он велел секретарям отыскать фельдмаршала, но того не оказалось в Лондоне. В его загородном поместье Брум-Парк, неподалеку от Кентербери, дворецкий после долгих уговоров сознался, что его светлость отбыл в Дувр, намереваясь успеть на пароход, отходящий в Кале в час дня.

Бонги вошел в зал заседаний и прошептал на ухо премьер-министру:

– Он возвращается в Египет.

– Ну так передайте ему, что мне нужно срочно увидеться с ним.

Через час Бонги вернулся и доложил, что отправил телеграммы начальнику Дуврского порта и в пароходную компанию, что паром еще стоит в порту, а ему самому удалось переговорить по телефону с адъютантом Китченера, но фельдмаршал настаивает на том, что останется на борту и продолжит путешествие.

– Тогда напомните ему, что он состоит на военной службе, а я военный министр, и я приказываю ему вернуться!

Его поразило до крайности, и это еще мягко сказано, что накануне величайшей войны в истории самый знаменитый военачальник британской армии предпочел сбежать в Египет. Но в следующие двадцать четыре часа у него не нашлось времени осмыслить это, поскольку нужно было беспокоиться о многом другом: мобилизовать армию и флот, разобраться с отставкой четырех членов кабинета министров – Бёрнса, Морли, Саймона и Бошана, отреагировать на отказ бельгийского правительства выполнить условия ультиматума Германии и обращение короля Бельгии Альберта к Георгу V за поддержкой. В половине третьего он отбыл на экстренное заседание палаты общин, сначала ехал на заднем сиденье «нейпира», зажатый между двумя огромными стеклами под взглядами любопытствующих, словно животное в зоопарке, потом продирался сквозь ликующую толпу и, наконец добравшись до места, увидел, что зал забит до отказа, так что пришлось поставить стулья в центральном проходе. Дальше премьер-министр выслушал длившееся больше часа заявление Грея о кризисе, за которое он сильно переживал, поскольку сэр Эдуард был скучным и сбивчивым оратором, но это выступление оказалось триумфальным настолько, что даже парламентарии-либералы, а три четверти из них еще несколько дней назад стояли за сохранение мира любой ценой, внезапно начали требовать от правительства немедленно объявить войну Германии.

Он посмотрел на искаженные, изменившиеся лица, на вихрь листков с повесткой дня, которыми они размахивали, и ощутил странное чувство отстраненности, словно уплывая куда-то далеко и следя за происходящим с верхней галереи, а мир вокруг стал чужим, наполненным совершенно несвойственными его натуре бушующими страстями и непоколебимой уверенностью.

Со всеми этими телеграммами, выступлениями, совещаниями, решениями, письмами, которые следовало прочитать и написать, только в полдень следующего дня он сумел встретиться с Китченером в парадной гостиной дома десять.

– Хорошо, что вы вернулись в Лондон.

– Не думаю, что при таких обстоятельствах у меня оставался выбор.

– Надеюсь, вы догадываетесь, почему я так настойчиво хотел встретиться с вами.

– По правде говоря, нет.

Лицо фельдмаршала, наполовину скрытое под чудовищно-огромными усами, было неподвижно, голубые глаза застыли, как драгоценные камни. Нет, он и в самом деле невыносим! Это все равно что пытаться разговорить идола с острова Пасхи. Премьер-министр чуть было не отказался от своего плана, но все же решил не отступать.

– Итак, сегодня утром мы уведомили германское правительство, что будем считать себя в состоянии войны с ними, если они до полуночи не отзовут свои войска из Бельгии и Франции.

– Понимаю.

– В последние четыре месяца я исполнял обязанности военного министра, но при нынешних обстоятельствах так, несомненно, дальше продолжаться не может. Поэтому я хотел бы представить вас его величеству как моего преемника. – Он изучающе смотрел на фельдмаршала, ожидая его реакции.

– Думаю, это была бы плохая идея, – наконец сказал Китченер.

– Почему?

– Потому что я не политик.

– Совершенно верно, и у меня нет желания, чтобы вы им становились. Как раз в этом и состоит ваша сила. Вы пользовались бы невиданным авторитетом в армии, поскольку не являетесь политиком, одно ваше присутствие на государственном совете уже успокоило бы и страну, и оппозицию.

– Я бы все-таки предпочел вернуться в Египет.

– И вернетесь, даю вам слово, как только закончится война. Должность консула останется за вами.

– Этого может не случиться очень долго.

– Но не настолько же, верно? Крайним сроком окончания войны называют Рождество.

– Чепуха!

– Правда? Сколько же она продлится, по вашим предположениям?

Китченер поднял руку, а затем опустил:

– Кто может это сказать? Думаю, до семнадцатого года она точно будет продолжаться.

– Семнадцатого? – несколько растерялся премьер-министр. – Это звучит очень пессимистично!

– Для победы над Германией нам понадобится армия по меньшей мере в два миллиона человек. На то, чтобы собрать, вооружить и обучить такое количество, уйдет три года. Следовательно, самый ранний срок, когда война, по моему мнению, может быть выиграна, – это тысяча девятьсот семнадцатый.

– Мои военные советники уверяют, что это произойдет гораздо раньше.

– В таком случае, при всем к ним уважении, вам нужны другие советники, премьер-министр. Вы понимаете, что потери будут колоссальные? – немного помолчав, спросил он.

– Да, я знаю. Мы должны приготовиться к трудным временам.

– Самый подходящий аналог того, с чем нам придется столкнуться, – это Гражданская война в Америке, когда убили шестьсот тысяч солдат. Но та война была ограничена одной страной, скорее даже частью одной страны, а это мелочь в сравнении с общеевропейской наземной войной. К тому же это было пятьдесят лет назад. Эффективность артиллерии и ручного оружия с тех пор значительно возросла. Если конфликт продлится до семнадцатого года, потери могут исчисляться миллионами.

Премьер-министр попытался представить, что будут означать эти миллионы – скорбь от каждой потери, возросшая в четыре раза, в десять раз, в пятьдесят раз для родителей, братьев, сестер, детей и друзей… Но разве может разум одного человека охватить такое количество горя? Это было что-то неизмеримое, непредставимое. Теперь он начал понимать, почему Китченер так стремился вернуться в Египет.

– В таком случае у вас еще больше причин остаться и исполнить свой долг, – сказал премьер-министр.

Фельдмаршал снова помолчал.

– Я бы хотел все обдумать.

«Он согласится, – решил премьер-министр. – У него нет выбора».

– Могу дать вам срок до завтрашнего утра. К тому времени война уже начнется.

На него навалилось столько дел, что он не смог прочитать письмо Венеции раньше шести вечера. Первый же абзац ошеломил его. Он пытался вспомнить, что написал ей, но с тех пор слишком много всего произошло и подробности смазались в памяти. Она уверяла, что «все вышло удачно». Но тем не менее!

Я несколько встревожен интересом твоей семьи к содержанию моих писем, но уверен, что ты проявила благоразумие в том, чтó читала им (а чтó – нет); думаю (и надеюсь), что это был исключительный случай, связанный с опозданием почты из-за праздника. Ты боялась, правда же, что я забуду о дополнительной марке? Ты все-таки недостаточно хорошо меня знаешь, даже теперь… Уинстон, вырядившийся в парадный мундир, грезит о морском сражении завтра же утром. Все это переполняет меня грустью. Мы стоим на пороге ужасных событий.

Срок британского ультиматума Германии истек в полночь по среднеевропейскому времени – в два часа ночи для Британии. Люди по всей стране не ложились спать, как в новогоднюю ночь, чтобы узнать, что будет: мир или война. Кто-то выходил на улицу, побыть вместе с соседями. В Лондоне Трафальгарскую площадь и Пэлл-Мэлл до самого Букингемского дворца снова заполнили толпы гуляк, размахивающих Юнион-Джеками и французскими триколорами.

В Пенросе стояла тишина. Вся семья собралась в гостиной. Как обычно, они оделись к обеду, хотя никаких гостей у них не было. Отец открыл карманные часы и отсчитывал минуты. Сестры, взявшись за руки, сидели чуть в стороне на большом диване. Венеция не могла оставаться на месте. Когда подошло время, она встала у застекленной двери на террасу, смотрела на неподвижные в вечернем спокойствии деревья, посеребренные лунным светом, и думала о нем: где он сейчас и что делает? Думала и жалела, что не была вместе с ним.

– Осталась минута, – сказал отец.

На Даунинг-стрит собралась едва ли не половина кабинета министров, включая Грея, Ллойд Джорджа и Маккенну. Министры и чиновники заходили и выходили, многие курили – кто сигары, кто сигареты, держали в руках бокалы бренди или стаканы виски с содовой, сидели, развалившись, в жестких кожаных креслах или стояли у камина (окна раскрыли, чтобы выветрить дым), прислушивались к взрывным крикам толпы, что время от времени проплывали над Сент-Джеймсским парком, словно звуки далекой битвы. Марго, единственная женщина среди них, устроилась с сигаретой в уголочке, беседуя с лидером палаты лордов виконтом Крю. Стоя возле окна, премьер-министр думал о Венеции, о том, как скоро получит возможность увидеться с ней. Эта сладкая боль, посасывающая под ложечкой, голод, который он сам взращивал, но никак не мог утолить, казалось, с каждым днем разлуки становилась все острее. Сейчас Венеция была нужна ему, как никогда прежде. Он даже не заметил, как куранты Биг-Бена пробили одиннадцать, дверь распахнулась и в зал вошел Уинстон с огромной сигарой во рту, сияющий от счастья.

На Каледониан-роуд Димер сидел на переднем сиденье маленькой машины Холт-Уилсона рядом с капитаном, внимательно изучавшим свои часы, а сержанты Риган и Фицджеральд с трудом втиснулись в салон позади них. Свет в квартире над парикмахерской погас полчаса назад. На соседней церкви зазвонил колокол.

– Всё, пошли, – сказал Холт-Уилсон, захлопывая крышку часов.

Димер тихо закрыл дверь машины, достал из багажника тяжелый металлический таран, взвалил на плечо и зашагал через улицу. Из фургона, стоявшего возле итальянского кафе, высыпали полицейские в форме. Трое сотрудников МО-5 остановились у парикмахерской, а Риган прошел дальше и свернул направо в переулок, идущий между магазинами и железнодорожной насыпью. Как только он скрылся из виду, Фицджеральд вытащил пистолет.

Димер посмотрел на Холт-Уилсона, тоже доставшего оружие. Капитан кивнул. Пол размахнулся тараном, расколол хлипкую дверную раму и выбил замок, затем толкнул дверь, и они вошли в парикмахерскую. Димер повел их за собой мимо кресла за занавеску. В темноте трудно было что-то разобрать. Он отбросил таран и пошарил рукой по стене, ища выключатель, но в то же мгновение зажегся свет наверху. Димер быстро поднялся по лестнице, следом за ним Фицджеральд и Холт-Уилсон. Стоявший на верхней площадке Эрнст, в грязной белой нательной рубахе и кальсонах, закричал что-то по-немецки, но, увидев пистолеты, поднял руки. Не прошло и минуты, как Фицджеральд надел ему наручники и повел вниз по лестнице.

– Отличная работа, Димер! – Холт-Уилсон похлопал Пола по плечу. – Вот как надо ловить германских шпионов.

Сердце Димера бешено колотилось. Он слышал, как где-то залаяла собака, а затем раздался полицейский свисток в переулке. Димер обменялся с Холт-Уилсоном озадаченными взглядами и шагнул через открытую дверь в комнату. Судя по виду, это была спальня самого Эрнста: сброшенное с кровати одеяло, куча одежды на стуле, в том числе и белая парикмахерская куртка. Димер прошел через лестничную площадку в другую спальню, пустую, хотя на кровати только что кто-то спал, он это чувствовал: простыня была еще теплой, а на тумбочке мерцала свеча, трепеща от сквозняка из распахнутого настежь заднего окна.

Часть третья. Расследование

5 августа – 6 сентября 1914 года

Глава 12

Наблюдая за Димером в следующие две недели, никто бы не догадался о его профессии. Каждое утро он выходил из дома в семь утра в котелке и дешевом темном костюме и частенько не возвращался до полуночи. Димер доходил пешком до станции подземки «Энджел», покупал в киоске у входа свежий номер «Таймс» и, пока поезд тряс и подбрасывал его, читал новости о войне, избегая встречаться взглядами с другими пассажирами. Пересев на другую линию на станции «Юстон», он выходил на «Чаринг-Кросс» и смешивался с толпой других клерков, спешивших наверх. Через десять минут он уже поднимался на третий этаж Уотергейт-Хауса и открывал дверь в дежурную комнату МО-5, по которой проходила граница между обычной жизнью и его тайным миром.

Несмотря на все старания, он все еще чувствовал себя посторонним в этой чужой стране. Бут, Броди и Фетерстон были людьми не его круга, как и он для них: эти военные, переведенные из полков отдаленных графств, если не говорили о работе, то громко обсуждали охоту, лыжные гонки, поло и теннис, а также с большим удовольствием придумывали прозвища для каждого сослуживца: майора Дрейка из Стаффордшира, начальника отдела контршпионажа, они прозвали Душкой, Холта-Уилсона, сына священника, – Святошей Вилли, а Димера – Дрёмой. Девушки с правильной речью из архива вели себя с ним вежливо, но единственным их достоинством, позволившим получить эту работу, было знакомство родителей с начальником службы майором Келлом, и рядом с ними Димер чувствовал себя немного неловко. Матерые волки из Скотленд-Ярда тоже держались обособленно.

Да и что это была за работа? В первые дни после объявления войны МО-5 арестовала двадцать два подозреваемых в шпионаже на Германию. Но Димера посчитали слишком молодым для участия в допросах. Взамен ему поручили проверять десятки сообщений от рядовых граждан, которые пересылал им Скотленд-Ярд: о немцах-официантах из Мейдстона, замышляющих диверсию на железной дороге в Кенте; о рыбаках, подающих с побережья Канала сигналы германским подводным лодкам. Один армейский офицер заявил, что лорд-канцлер Холдейн якобы прячет радиопередатчик за шкафом в своей спальне. Первый морской лорд[22] принц Луи Баттенбергский родился в Австрии, и одного этого уже оказалось достаточно для подозрений. А служанка премьер-министра, немка фрау Анна Майер, как говорят, до сих пор жила в его доме на Даунинг-стрит и крала документы. И все это были не фантазии каких-то чудаков, а письма от благонадежных и здравомыслящих представителей среднего класса, ожидавших, что к их сообщениям отнесутся со всей серьезностью. Бегая от одного информатора к другому и заполняя свой блокнот новыми небылицами, Димер не стал относиться к согражданам с большей любовью. Казалось, за одну ночь всю страну охватила паранойя, получившая название «шпиономания».

В паузах между распутыванием этих никуда не ведущих нитей он проводил свободное время в архиве, прорабатывая картотеку настоящих шпионов, знакомясь с германской шпионской сетью, стараясь найти какую-нибудь зацепку, которая помогла бы опознать человека, сбежавшего из спальни над парикмахерской Эрнста. Может, это был гауптман Курт фон Веллер, бывший прусский офицер, арестованный несколькими днями позже? Или Гарольд Даттон, армейский служащий, скопировавший информацию об оборонительных сооружениях Портсмута? Или даже Мария Крёнер, вдова германского агента Вильгельма Крёнера? А возможно, это кто-то другой, настолько хитрый, что не попал в архивную картотеку. Кем бы он или она ни были, у этого человека хватило проворства проскользнуть мимо сержанта Ригана в темный переулок, перебраться через железнодорожную насыпь и скрыться в ночи.

Покончив со списком шпионов, Димер перешел к растущему каталогу тысяч подданных Германии и Австрии, чьи карточки были помечены двумя заглавными буквами, обозначающими степень благонадежности: от ДД (действительно дружелюбный) к ВД (возможно дружелюбный), ВВ (возможно враждебный) и, наконец, ДВ (действительно враждебный). Действительно враждебный! Димера коробило от этих школярских выражений.

Именно в этом отделении архива он и сидел в понедельник, 17 августа, на тринадцатый день с момента объявления войны, когда к нему подошел Холт-Уилсон, из-за летней простуды его большой, похожий на клюв нос покраснел, и с него капало.

– О, доброе утро, Димер! Так и думал, что найду вас здесь. Шеф хочет вам кое-что поручить. – Сказав это, он высморкался в огромный платок.

В душе Димера забрезжила надежда.

– Доброе утро, сэр. И что же это?

– Интересная вещица, которую нам прислал рядовой гражданин. Шеф сам вам все объяснит.

Проглотив разочарование, Димер двинулся следом за Святошей Вилли через дежурную комнату к Келлу. Еще в самом начале он выслушал от шефа пару сдержанных напутственных слов, но порог его кабинета переступил впервые. В углу стояла армейская раскладушка с аккуратно сложенным одеялом – Келл часто работал по ночам. Застекленная дверь вела на балкон с видом на Темзу. Сорокалетний майор сидел за столом. В твидовом костюме, с круглыми очками и зачесанными назад волосами, открывающими широкий лоб, он больше походил на молодого директора школы, чем на солдата. Между собой коллеги называли его Келли, но только когда он не мог услышать. У него была репутация умного человека (рассказывали, что он говорит на шести языках) и сторонника строгой дисциплины.

– Садитесь. Привыкли к новой службе?

– Думаю, да, сэр. Спасибо.

– Итак, у меня есть для вас работа. Почти головоломка. Вот, взгляните.

Он поднял крышку маленькой картонной коробки и пододвинул ее по столу к Димеру. Внутри лежали грязные и выцветшие листки тонкой копировальной бумаги с напечатанным на них текстом. Они были разделены на три стопки, каждую из них перевязали бумажной лентой с пометкой «СДП», «М» и «Г».

Димер поднял глаза на Келла.

– Это секретные телеграммы, полученные Министерством иностранных дел перед самым объявлением войны и недавно обнаруженные в трех разных местах: в Сент-Джеймсском парке, возле реки в Марлоу и в поле неподалеку от Горинг-он-Темс.

– Найденные рядовыми гражданами?

– Именно так, причем независимо друг от друга. Их передали в местные полицейские участки в разное время в интервале десяти дней, откуда затем отправили в Скотленд-Ярд. А теперь нас попросили взглянуть на них. Очевидно, кто-то обеспокоен тем, что в Министерство иностранных дел проник германский агент. Но все это выглядит бессмыслицей. Несомненно, агент хранил бы эти материалы очень бережно и не стал бы их разбрасывать, словно конфетти, по всей Южной Англии.

– Это как будто загадка из рассказов о Шерлоке Холмсе, – заметил Холт-Уилсон.

– Особенно тревожит то, что такие важные сообщения всегда шифруют. Две телеграммы присланы от наших послов в Берлине и Вене, и они почти наверняка перехвачены в закодированном виде германцами и австрийцами, а это означает, что, завладев расшифровкой, противник сможет сравнить их и взломать наши шифры.

– Настоящая загадка, – повторил Холт-Уилсон, высморкался и осмотрел платок. – Кто бы это ни сделал, он должен понести наказание.

– Наша первая задача, – сказал Келл, – предоставить Министерству иностранных дел какое-то объяснение. Я уже сообщил о случившемся Уильяму Тирреллу, личному секретарю сэра Эдуарда Грея, и предупредил, что прямо сейчас пришлю ему эти телеграммы. Хочу, чтобы вы показали их ему лично и спросили, что он об этом думает. Мы должны убедиться в том, что они не попытаются замести мусор под ковер, потому что история очень неприятная, а намерены оказать нам помощь в проведении полноценного расследования. – Он вернул крышку на место и посмотрел на Димера. – Так чего же вы ждете? Это ваша работа.

Димер шел по набережной, неся в Министерство иностранных дел картонную коробку, и мучился вопросом: что же сказано в этих телеграммах? Келл не предложил ему их прочитать, но и не запретил этого делать. Он был уже в Садах Уайтхолла, когда любопытство все же пересилило.

Он выбрал пустую парковую скамейку и осторожно открыл коробку. Благодаря прекрасной летней погоде слова все еще можно было разобрать. Если бы хлынул дождь, они могли бы расплыться. Та телеграмма, которую нашли возле Горинг-он-Темс, была от посла из Вены: два листа, оба неповрежденные, с предупреждением о том, что австрийцы готовятся предъявить ультиматум Сербии. У той, что обнаружили на берегу реки в Марлоу, четверть листа отсутствовала, но по оставшейся части было понятно, что она из Берлина и рассказывает о растущей враждебности германской прессы в отношении Сербии. Самой свежей оказалась телеграмма, подобранная в Сент-Джеймсском парке в позапрошлый уик-энд. В ней сообщалось, что испанское правительство конфиденциально заверило французов, что сохранит дружественные отношения с ними во время войны, а потому Франция может спокойно отвести войска, расположенные вдоль границы.

Димер положил телеграммы обратно в коробку. Может быть, он всего лишь пресловутый мальчик на посылках, но, по крайней мере, посылки эти очень важные.

Войдя в Министерство иностранных дел через главный вход, он сказал охраннику, что прибыл из Военного министерства и ему назначена встреча с мистером Уильямом Тирреллом. Сообщение передали дальше с посыльным в форменном мундире, и вскоре в вестибюле появился клерк, которым сопроводил Димера наверх по величественной лестнице и оставил в комнате размером с теннисный корт, попросив подождать здесь. Димер сел на краешек обитого красной кожей дивана, положил рядом шляпу и коробку, осмотрелся. Все вокруг поражало величиной: гигантские ковры, высокие потолки, огромные окна, исполинские портреты дипломатов и военачальников Британской империи в золотых рамах толщиной в фут, даже тиканье часов отражалось от стен непривычно гулким эхом. Когда дверь наконец отворилась, Димер и впрямь готов был увидеть великана, но большой у Тиррелла была только голова, несоразмерная щуплому телу.

Дипломат отреагировал на телеграммы поджатием губ.

– И все это нашли в полях и в парке?

– Да, сэр. Они ведь подлинные, как я понимаю?

– Это машинописные копии, их называют «кляксами», – кивнул он.

Димер достал блокнот:

– Могу я спросить, сколько человек видели их?

– Очень мало. Телеграммы такого уровня пересылают министрам в закрытых футлярах.

– Сколько таких министров?

– Пять.

– И кто же они?

Тиррелл нерешительно посмотрел на блокнот:

– Не уверен, что имею право разглашать их имена.

– Почему?

– Это секретные сведения.

– Как телеграммы?

Тиррелл слабо улыбнулся:

– Туше! Ну хорошо, исключительно для вашего сведения. Пять министров, автоматически получающих телеграммы из важнейших посольств, – это министр иностранных дел, премьер-министр, первый лорд Адмиралтейства, военный министр и министр по делам колоний.

Димер записал информацию.

– Боюсь, всех их придется опросить.

Тиррелл уставился на него и рассмеялся:

– Вот этого уже совершенно точно не случится! Вы думаете, такие люди, как Уинстон Черчилль и лорд Китченер, прервут свои важные для войны занятия, чтобы поговорить с вами? – Он закрыл коробку с телеграммами и сунул под мышку. – Предоставьте это мне. Я поговорю с министром иностранных дел.

Димер посмотрел на коробку:

– Разве наш отдел не должен сохранить телеграммы у себя как доказательства? Майор Келл горит желанием разобраться с этим делом.

– К сожалению, об этом не может быть и речи. Передайте майору Келлу нашу благодарность за то, что он вернул телеграммы, и скажите, что дальнейшим расследованием мы займемся сами. А теперь можете идти.

Две минуты спустя Димер стоял во дворе и с некоторым недоумением смотрел на монументальное здание. Ну что за люди! Он уже видел эту породу, когда расследовал трагедию на реке. Они считали себя выше законов, которым подчиняются обычные граждане. Все, что может причинить им неудобства, должно исчезнуть.

Возможно, на этом дело бы и застопорилось или, по крайней мере, участие в нем Димера, если бы не одно обстоятельство: вскоре после того, как он вернулся в Уотергейт-Хаус и повесил котелок на вешалку в дежурной комнате, к его столу подошла управляющая миссис Саммер с конвертом и прикрепленной к нему запиской от Холт-Уилсона, который отлучился на ланч с Келлом в Клубе путешественников:

Сержанту Димеру – вот еще одна! Эта передана в полицейский участок Рохамптона в субботу. Следует приобщить ее к другим документам для дальнейшего расследования. Э. Х.-У.

– Спасибо, миссис Саммер. Я займусь этим.

Димер подождал, когда она выйдет, и только потом открыл конверт. Внутри лежал всего один листок уже знакомой тонкой бумаги – на этот раз телеграмма от посла в Германии, отпечатанная на машинке и датированная 4 августа, именно тем днем, когда началась война.

МОЙ РАЗГОВОР С КАНЦЛЕРОМ ВЫДАЛСЯ ДОВОЛЬНО ТЯГОСТНЫМ. ОН СКАЗАЛ, ЧТО ОНИ ВЫБРАЛИ ЕДИНСТВЕННЫЙ ДОСТУПНЫЙ ПУТЬ СПАСЕНИЯ ИМПЕРИИ ОТ КАТАСТРОФЫ И НЕ МОГУТ РАСЦЕНИВАТЬ ИНАЧЕ КАК НЕПРИЕМЛЕМОЕ РЕШЕНИЕ АНГЛИИ НАПАСТЬ НА НИХ РАДИ ОДНОГО ЛИШЬ НЕЙТРАЛИТЕТА БЕЛЬГИИ. ОН СЧИТАЕТ АНГЛИЮ ПОЛНОСТЬЮ ОТВЕТСТВЕННОЙ ЗА ТО, ЧТО МОЖЕТ ПРОИЗОЙТИ. Я СПРОСИЛ У НЕГО, ПОНИМАЕТ ЛИ ОН, ЧТО ЧЕСТЬ ОБЯЗЫВАЕТ НАС СДЕЛАТЬ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ НЕЙТРАЛИТЕТА, КОТОРЫЙ МЫ ГАРАНТИРОВАЛИ. ОН ОТВЕТИЛ: «НО КАКОЙ ЦЕНОЙ!»

Листок был почти не смят. Вряд ли он мог пролежать на земле всю ночь, поскольку совсем не пострадал от росы. Должно быть, его подняли очень быстро. Прошло всего сорок восемь часов с того момента, как нашли документ. Возможно, след еще не успел остыть. Димер огляделся. Никто, похоже, не обращал на него внимания. Он положил телеграмму в конверт, засунул его в карман пиджака, забрал котелок и вышел обратно в солнечный летний день.

Добираться до Рохамптона, расположенного в пригороде на юго-западе Лондона, пришлось сначала на автобусе, а затем на поезде до станции Барнс. Димер прибыл туда чуть позже двух часов дня и зашагал по улице к центру деревни. Приятно было оказаться за городом в первый раз за много недель – семейные пикники под деревьями, женщины в элегантных легких платьях и соломенных шляпках, мужчины в летних куртках, свежий воздух, наполненный птичьим пением. Совсем нетрудно позабыть на четверть часа, что страна воюет.

В полицейском участке он предъявил свое удостоверение и попросил проверить все записи в журнале за субботу, когда полиции передали государственные документы. Дежурный сержант был в тот день на службе, а потому прекрасно помнил, как это происходило. Поздним утром – он сверился по журналу – да, вот оно, в одиннадцать сорок пять. Их принес пожилой джентльмен, мистер Альберт Харди с Медфилд-стрит, старый зануда, вечно наведывающийся пожаловаться то на одно, то на другое: мусор, бродячих собак, непристойное поведение на пустоши. Сержант не придал находке особого значения, зато инспектор сразу за нее ухватился.

– Медфилд-стрит, – повторил Димер. – Я смогу сам ее найти?

– Да, просто выходите отсюда и через полмили поворачиваете налево по Рохамптон-лейн – прекрасное место с видом на Патни-Хит. А это так важно, да?

Сержант сложил руки на груди и наклонился через стол, надеясь услышать что-то интересное.

– Простите, не могу вам сказать.

Уже выходя, он услышал, как сержант буркнул что-то про «чертов Скотленд-Ярд».

Медфилд-стрит и в самом деле оказалась приятным для жизни местечком: ряд аккуратных трехэтажных загородных домов из красного кирпича, обращенных фасадом на юг в сторону пустоши с высокой золотистой травой, хоть сейчас готовой к сенокосу. Дверь дома мистера Харди была крепкой и ровной, окованной железом и с железным же молоточком. Стоило Димеру постучать, как тотчас залаяла собака, а затем появился и хозяин, удерживающий за ошейник маленького терьера.

– Мистер Альберт Харди?

– Да.

– Я детектив-сержант Димер из столичной полиции. Простите, что беспокою вас…

Но мистер Харди только обрадовался беспокойству. Ему явно нечем было заниматься, кроме как целый день наблюдать за тем, что происходит в этом маленьком уголке Аркадии. Он пригласил Димера в гостиную и приготовил ему чай. Мистер Харди тридцать лет прожил в этом доме со своей женой, а потом она умерла, и он остался один. В комнате было полно книг по математике – хозяин был учителем до ухода на пенсию, – и заговорил он тоже о своей работе, пока Димер вежливо не перевел разговор к его находке.

– Ах да, эта телеграмма.

В субботу утром он выгуливал собаку и как раз вышел из леса на Рохамптон-лейн, когда увидел очень красивый автомобиль с водителем и двумя пассажирами, мужчиной и женщиной, на заднем сиденье, машина мчалась прямо на него, а из открытого окна вылетел комочек бумаги, намеренно выброшенный, что было, по мнению мистера Харди, совершенно непростительным, но обычным случаем на этом участке дороги. Когда машина проехала мимо, он погрозил тростью, а потом поднял мусор, как поступал всегда, чтобы позже выбросить в предназначенный для этого бак. Но, заинтересовавшись непривычно тонкой бумагой, развернул листок и с изумлением увидел там слова «секретно», «Берлин» и «канцлер».

Димер записывал его рассказ с растущим волнением. Это определенно стоило долгой поездки – свидетель, собственными глазами видевший преступников! На такое он даже не надеялся.

– Не могли бы вы описать пассажиров машины?

– Боюсь, нет. Она ехала слишком быстро.

– Они были молодые или в возрасте?

– Мне показалось, что мужчина был старше женщины, но я не вполне уверен.

– Они ехали в сторону Лондона или от него?

– От него, ехали за город.

– А вы не запомнили марку машины?

– Я совсем в этом не разбираюсь. Такая большая, роскошная.

– Что ж, это само по себе уже весьма полезно.

«Бог мой, большая машина с водителем! – подумал Димер. – Это вполне мог быть один из пяти министров». Он внезапно заторопился обратно в штаб-квартиру.

– Вы действительно нам очень помогли. Я, пожалуй, пойду.

Димер отложил блокнот и допил чай. Одиночество старика начало действовать на него угнетающе. Кто знает, может, и он сам станет таким через тридцать лет.

– Если хотите, я могу отвести вас на место, где это произошло.

– Спасибо, но не думаю, чтобы это было необходимо.

Он уже направился к выходу, когда мистер Харди внезапно сказал:

– Если это поможет, я запомнил номер машины.

Димер остановился, обернулся и снова потянулся за блокнотом:

– Конечно поможет.

– А-три-один-четыре-один, – медленно проговорил мистер Харди.

– Но, боже правый, как вы его запомнили?

– Очень просто. Это первые четыре цифры числа «пи».

И все же он любил рутину полицейской работы! Любил ее лишенную всякого героизма отшельническую сущность, с хождением с места на место, опросами свидетелей, размышлениями, методичным заполнением блокнота, построением каркаса фактов, который постепенно раскрывает загадку дела. Вернувшись во второй половине дня в центр города, на Спринг-Гарденс, неподалеку от Трафальгарской площади, он поднимался по ступеням крыльца величественного здания Каунти-Холл, Совета Лондонского графства.

Номер А3141 был лондонским, такие обозначались префиксом «А». В Каунти-Холле хранились данные по каждому выданному номеру начиная с 1903 года, в том числе фирма-изготовитель и марка машины, а также имя и адрес владельца. Полиция имела право справляться в книге записей. Димер часто бывал здесь, и его знали в лицо. Он подождал на хорошо знакомой кожаной скамье в коридоре, разглядывая фрески со сценами из истории Лондона, а потом пришел клерк с информацией по запросу, и выражение его лица Димер потом долго не мог забыть.

– Вы решили разыграть меня, сержант?

– Нет. С чего вы взяли?

Вместо ответа клерк протянул ему бланк на бледно-голубой бумаге. Автомобиль «нейпир» модели 23, с шестицилиндровым двигателем мощностью сорок пять лошадиных сил, зарегистрирован на имя достопочтенного Герберта Генри Асквита, Даунинг-стрит, 10, Уайтхолл, Юго-Западный Лондон.

Возвратившись в Уотергейт-Хаус, Димер сразу попросил о встрече с Келлом. Шеф слушал его, откинувшись на спинку стула и сложив пальцы вместе. Солнечный свет из окна отражался в очках, мешая определить реакцию майора на рассказ. Пока Димер говорил, Келл не произнес ни слова и после окончания доклада молчал еще не меньше минуты.

– За те пять лет, что существует наша служба, я слышал немало невероятных историй, но эта превосходит все. Премьер-министр Соединенного Королевства разъезжает на автомобиле по стране и выбрасывает расшифрованные телеграммы из окна машины? И не один, а вместе с женщиной. Вот дьявол! Кто же она такая?

– Думаю, это могла быть миссис Асквит.

– Это совсем не утешительно. Она первая сплетница в Лондоне! Кроме того, ваш свидетель, кажется, сказал, что женщина была моложе мужчины. Не уверен, что она подходит под это описание. Просто возмутительное безобразие!

Тонкие губы майора сжались так плотно, что практически исчезли. Лицо окаменело. Он ударил кулаками по столу, вскочил, открыл стеклянную дверь и вышел на балкон, оставив Димера любоваться своей спиной. Пол рассчитывал на похвалу за быстрое раскрытие дела и только теперь понял, как был наивен. Его стараниями Келл очутился в политическом кошмаре.

Через несколько минут майор вернулся в кабинет, закрыл дверь и сел за стол с совершенно спокойным видом.

– Мы не можем оставить все как есть, хотя мне бы очень этого хотелось. Насколько это угрожает безопасности страны? Особенно меня беспокоит женщина. Кто она? Что, если это была немка-гувернантка, фрау Майер, которая, вероятно, все еще проживает в доме десять? Я надеюсь, что это не так, но кто может знать? Мы должны установить личность пассажиров, прежде чем двигаться дальше. Как по-вашему, вы сможете это сделать, не привлекая внимания?

Димер не имел ни малейшего представления, как подступиться к делу.

– Постараюсь, сэр. А что делать с найденной в Рохамптоне телеграммой?

– Думаю, нам не стоит сообщать об этом в Министерство иностранных дел. Пока не стоит. Если мы покажем им телеграмму, она пропадет, как и все остальные. Я буду хранить ее в своем сейфе. И вообще не говорите о ней никому, даже капитану Холт-Уилсону. – Он развернул стул к окну, и солнечный свет снова скрыл выражение его лица. – Вся эта история должна пока оставаться строго между нами.

Глава 13

На следующее утро премьер-министр работал в зале заседаний, когда вошел Бонги с красным футляром для дипломатической почты, только что доставленным из Министерства иностранных дел. Это был небольшой ящичек, всего один фут длиной и шесть дюймов шириной, с золотой гравировкой на крышке и латунной ручкой сбоку. Он был закрыт, ключи от подобных футляров имелись только у старших министров.

– Вам помочь, сэр? – с надеждой спросил секретарь, которому ужасно не нравилось думать, будто от него что-то скрывают.

– Нет, я сам справлюсь.

Премьер-министр подписал пару приказов, закрыл папку и протянул ее через плечо Бонги:

– Это необходимо срочно доставить в Военное министерство.

С каждым днем ему приходилось принимать все более масштабные и важные решения. К примеру, он вынужден был просить у парламента согласия выделить кредит в сто миллионов фунтов для набора полумиллионной армии, которая должна быть готова к весне. Потом распорядился отправить во Францию около девяноста тысяч солдат Британского экспедиционного корпуса, большей частью уже переплывших Канал в обстановке строгой секретности. И он же разрешил спор о месте их будущей дислокации между Генеральным штабом, желающим высадить войска в окрестностях Мобёжа, и Китченером, который считал, что открытость этой позиции неминуемо приведет к нападению на них, и предпочел бы Амьен к северу от Парижа. В конце концов, премьер-министр встал на сторону Генерального штаба, хотя этот выбор все еще не давал ему покоя, стоило только подумать о тысячах молодых людей, оказавшихся так близко к надвигающемуся германскому паровому катку. Его беспокоила необходимость принимать решения по тем вопросам, в которых он мало что понимал. Но при этом никогда еще премьер-министр не был так популярен! В первое воскресенье после объявления войны он отправился в одиночку на вечерню в Вестминстерское аббатство, чтобы успокоить нервы, слушая церковные гимны, но на выходе его узнали и снова сопровождали до самого дома большой, исполненной энтузиазма толпой. «Бездельники», – думал он, торопливо шагая по улице.

Как только дверь за Бонги закрылась, он отыскал в кармане брюк связку ключей и открыл футляр.

Для передачи по кругу указанным лицам

Вторник, 18 августа 1914 года

От: министра иностранных дел

Кому: премьер-министру

первому лорду Адмиралтейства

военному министру

министру по делам колоний

Прилагаемые дипломатические телеграммы были недавно обнаружены простыми гражданами в Сент-Джеймсском парке, а также в окрестностях Марлоу и Горинг-он-Темс. Поскольку лишь мы пятеро получили копии этих телеграмм, боюсь, что один из нас должен нести ответственность за вопиющее нарушение секретности. Дело не только в раскрытии потенциально опасной информации; куда серьезнее то, что поставлены под угрозу секретные шифры Министерства иностранных дел.

Не могу не напомнить вам о высокой важности сохранения секретных материалов, особенно в военное время, когда все мы должны остерегаться действий вражеской агентуры. Буду весьма благодарен, если каждый из вас откликнется на мое письмо и скажет со всей откровенностью, не сможет ли он пролить свет на этот вопрос.

(подпись)

Э. Грей

Премьер-министр ткнул указательным пальцем в скомканные листы, потом брезгливо взял верхний. Какая нелепая суета из-за пустяков! Нельзя сказать, что эти телеграммы больше не были секретными. Но неужели Грей на самом деле думает, что германские агенты будут бродить по деревенским улицам в ничтожной надежде отыскать там бесхозные правительственные документы?

Он давно уже разработал важнейший политический принцип: не упоминать о тех вещах, которые удобнее забыть. Вот и теперь он убедил себя, что все это не имеет к нему никакого отношения. Нет и не может быть доказательств, что он несет за это ответственность. Правда, он показывал Венеции одну телеграмму, когда они ездили в субботу в Суррей, а потом выбросил в окно, но ее в футляре не было. Он написал напротив своего имени в списке «Не виновен, Г. Г. А.», вернул письмо Грея в футляр, закрыл, отнес Бонги и велел отправить по следующему адресу: Уинстону в Адмиралтейство.

Премьер-министр вернулся в зал заседаний и сел за ежедневное письмо Венеции. Нужно будет рассказать ей. Это наверняка ее позабавит.

Утром в среду Венеция еще лежала в постели, когда Эдит принесла письмо от него, вложенное в подставку для тостов на подносе с завтраком.

Впервые за лето Венеция завтракала прямо в спальне. Обычно она вставала намного раньше. Но десять дней, проведенных вне Пенроса, с тремя вечеринками в разных частях страны, в кои-то веки все-таки утомили ее. После первого уик-энда в Лондоне и короткого, но наполненного радостью свидания с премьер-министром она отправилась в Меллс, загородный дом Хорнеров в Сомерсете, и провела неделю с Эдвардом, Реймондом, Кэтрин и другими членами Котерии. Это доставило ей меньше удовольствия, чем она ожидала. Какими же банальными показались они со своим холодным цинизмом теперь, когда мир изменился! Эдвард рвался в армию, а Реймонд подтрунивал над ним. Сам он поступил куда забавнее: записался в так называемые Добровольческие силы обороны Лондона, поскольку там было полным-полно его друзей, но на самом деле такой организации вообще не существовало и ни один из ее участников никак не сможет умереть раньше Гудвудских скачек 1915 года.

Потом она вернулась в Лондон и поехала с премьер-министром на вечеринку у Джекиллов в Манстеде, неподалеку от Годалминга, где они смогли пару раз прогуляться вдвоем, рука об руку, по сосновым лесам Суррея. На следующий день она отправилась на машине в Стэнвей-Хаус в Глостершире на еще одну вечеринку, которую устроили лорд и леди Вимс, чья дочь Синтия была замужем за Бебом Асквитом. И наконец обратно на Англси. Сколько это всего миль? Должно быть, целая тысяча. А сколько обедов, игр в шарады, бридж и теннис, сколько разговоров о войне до позднего вечера? Какое это было облегчение, когда она вернулась в тишину Пенроса!

Венеция подождала, пока Эдит не выйдет, и вскрыла конверт.

Милая, конечно же, сегодня утром письма от тебя не было. Да и откуда бы ему взяться, если ты весь день провела в машине? Беб сообщил мне, что видел тебя в Стэнвее. Но отсутствие письма все равно оставило чувство пустоты, и я с нетерпением жду завтрашнего дня.

Помнишь, как ты отчитывала меня за то, что я выбросил в окно маленький комочек «кляксы», проезжая в суб. по улице в Рохамптоне? Не считая Грея, эти секретные «кляксы» получали только я, Уинстон, Китченер и Харкорт. Судя по всему, полиция отыскала их фрагменты в Сент-Джеймсском парке, возле Горинга в Оксфордшире и еще в одном-двух местах в разных концах страны. Эти кусочки старательно собрали, а сегодня утром они прибыли ко мне в футляре с суровым предостережением от Грея, что такое небрежное обращение с секретными документами грозит раскрытием шифра Мин. иностранных дел! Моя совесть абсолютно чиста в отношении Сент-Джеймсского парка и Горинга, так что я просто написал «не виновен», да и нашего маленького шарика не было среди pièces de conviction[23], но какие доказательства могла бы предоставить ты!

Сначала Венеция улыбнулась, весело и облегченно. Могла возникнуть довольно щекотливая ситуация. Потом перечитала абзац еще раз, и ее улыбка погасала. Участие полиции не предвещало ничего хорошего. Очевидно, проводилось какое-то официальное расследование. Возможно, оно еще продолжается. И что он имел в виду, когда написал, что его «совесть абсолютно чиста»? Кто еще, по его представлениям, мог быть виновным? Она и раньше замечала за ним такое. Временами он, казалось, жил в мире фантазий.

Она вылезла из постели, подошла к гардеробу и встала на цыпочки, пытаясь выдвинуть из-за шляпных коробок кожаный саквояж, настолько уже забитый письмами, что они того и гляди начнут вываливаться. Пришлось, снимая с полки, осторожно держать его за обе ручки. Она поставила саквояж на ковер, а сама села на колени рядом и принялась просматривать письма, пока не нашла телеграмму от посла из России. Венеция уселась на пятки и вздохнула с облегчением. По крайней мере, эта телеграмма все еще здесь. Только теперь до нее дошло, что хранить такие документы у себя – это преступление. Что будет, если кто-нибудь из слуг найдет их и сообщит в полицию? Венеция не боялась попасть в тюрьму – люди ее круга никогда там не окажутся, но скандал был бы ужасающим для них обоих.

Она свернула «кляксу» и положила в свою сумочку, затем поставила саквояж обратно на полку и позвонила в колокольчик, вызывая горничную.

– Спасибо, Эдит, я уже позавтракала. Убери это, пожалуйста, и приготовь мое бледно-голубое платье. А еще посмотри, не свободна ли сейчас машина. Мне нужно на часок съездить в Холихед.

В небольшом магазине в центре города, где торговали всевозможными товарами для дома, Венеция купила простую деревянную шкатулку с замком и двумя ключами, полдюжины баночек с красками и кисточки для рисования. Она велела шоферу отнести все это в детскую и предложила детям раскрасить шкатулку, к большому облегчению их матерей. В то утро газеты впервые сообщили, что Британский экспедиционный корпус выдвинулся на позиции. Эрик был в этом корпусе, Энтони тоже – в штабе командующего, сэра Джона Френча. Эскадра Билла действовала в Северном море. Так что сестры были благодарны ей за возможность не беспокоиться еще и о детях. Ближе к вечеру шкатулка была раскрашена – настоящее буйство красок, цветы, звери, птицы и бабочки.

– А теперь оставим ее сохнуть, – сказала Венеция.

– Что ты будешь с ней делать, тетя Винни? – спросила старшая дочка Сильвии Розалинда, измазавшая все лицо красками.

– Отнесу к себе в комнату и буду хранить там свои игрушки, конечно.

– У взрослых не бывает игрушек.

– У других не бывает, а у меня есть.

В зале заседаний кабинета министров на Даунинг-стрит премьер-министр и лорд Китченер склонились над крупномасштабной картой Северной Франции и Бельгии, которую фельдмаршал принес из Военного министерства. Премьер-министру нравилось изучать карты. Они напоминали о путеводителях Бедекера и семейных заграничных поездках, когда он показывал остальным дорогу к лучшим галереям и самым интересным церквям.

– Германское наступление развивается в точности так, как я предсказывал. Они идут большими силами через Бельгию и явно намерены прорвать французскую границу вот здесь. – Китченер постучал по карте. – Между Мобёжем и Лиллем, именно там, где сосредоточен Британский экспедиционный корпус.

Уверенность Китченера раздражала. Он не спорил, а выносил вердикт. Сотрудники Военного министерства уже жаловались на него. Говорили, что работать с ним «хуже, чем вариться в адском котле». И все же премьер-министр старался сохранять оптимизм.

– Французы с этим, разумеется, не согласны. Они убеждены, что основной удар будет направлен южнее. Куда-то сюда. – Он неопределенно ткнул пальцем в карту.

– Донесения разведки говорят нам о другом. На страну брошено, возможно, три четверти миллиона солдат. Я опасаюсь, что они окажутся перед нами прежде, чем мы успеем должным образом развернуть свои войска.

– Французы утверждают, что Бельгия окажет упорное сопротивление, которое замедлит продвижение германской армии.

Французы не согласны… Французы утверждают… Премьер-министр поймал себя на том, что повторяет, как попугай, услышанное в Генеральном штабе.

– Кроме того, на пути врага окажутся два укрепленных узла в Льеже и Намюре. Они ведь смогут продержаться несколько недель?

– Могут продержаться, а могут и нет, – мрачно усмехнулся Китченер. – Нам остается только подождать и посмотреть.

Тем временем Димер не сидел сложа руки. С согласия Келла он придумал официальный предлог для расследования под пафосным названием «Проверка транспортной безопасности старших министров в военное время» и сделал запрос через Специальный отдел на собеседование с шофером премьер-министра. Сам он считал, что это безнадежный выстрел, однако с Даунинг-стрит ответили без проволочек, уже на следующий день: шофер премьер-министра будет свободен для собеседования в четверг, 20 августа, в два часа дня.

– Бога ради, будьте осторожны, – предупредил Димера Келл перед выходом из Уотергейт-Хауса. – Не забывайте, что имеете дело с премьер-министром.

Димер явился на встречу с пятиминутным запасом. «Нейпир» был одним из трех автомобилей, стоявших наготове перед домом десять. Димер не стал его разглядывать, а, справившись с волнением, зашагал прямо к парадному входу и с силой постучал в зеленую дверь большим медным молотком. Пожилой охранник тут же открыл ему, вежливо кивнул, услышав, что он пришел побеседовать с мистером Хорвудом, и, даже не попросив показать удостоверение, провел через просторный вестибюль, а потом дальше по коридору и указал на лестницу, ведущую в недра дома.

В проходе цокольного этажа было полно слуг в форменной одежде. Как раз подавали к ланчу, и Димер поразился количеству горничных и лакеев с посудой, шуму, жаре, низким потолкам и лабиринту крохотных темных комнат. Он отыскал дорогу к кухне и спросил у поварихи с красным потным лицом, державшей в руках поднос с пирожными, где можно найти мистера Хорвуда. Та раздраженно качнула подбородком в сторону мужчины в темном костюме, сидевшего за столом и невозмутимо читавшего газету посреди всего этого хаоса.

– Мистер Хорвуд? Я детектив-сержант Димер. – Пол предъявил полицейское удостоверение. – Здесь найдется место, где можно спокойно поговорить?

– Думаю, да. Если это необходимо.

Шофер с неохотой сложил газету и провел его в буфетную. Тесное помещение почти целиком занимал стол с выдвижной крышкой, заваленный счетами, наколотыми на металлические штыри, и два стула. Дверь за собой Хорвуд закрыл.

– Надеюсь, это не займет много времени? В половине третьего я должен забрать премьер-министра.

– У меня к вам всего несколько вопросов.

– Тогда задавайте их быстрее, хорошо?

Димер старался не поддаваться первоначальному чувству неприязни к человеку, считая это непрофессиональным, но в случае с Хорвудом, чем-то напоминавшим хорька, сдержаться было непросто. Это был мужчина средних лет с зачесанными на пробор по центру волосами и жесткими, щетинистыми усами. Как и многие другие слуги, он перенял манеры, присущие по рангу его хозяину. Отвечал он быстро и небрежно: премьер-министра возит уже семь лет; нет, с полицейскими ездить приходилось редко, разве что в разгар недоразумений с суфражистками приблизительно год назад («Но раз уж вы из Специального отдела, то, конечно, должны это помнить, так ведь?» – с подозрением спросил он); обычно премьер-министр ездит по Лондону, или в свой загородный дом рядом с Абингдоном, или на поле для гольфа.

– Он никогда не выезжает за город просто для удовольствия?

– В каком смысле?

– В Марлоу, Хенли-он-Темс, Горинг-он-Темс… Что-нибудь вроде этого?

– Да, но я не понимаю, с какой стати это вас интересует.

– Он берет с собой официальные документы, чтобы поработать с ними в дороге?

– Задайте этот вопрос ему самому. Я просто сижу на переднем сиденье и рулю. А к чему вы, собственно, клоните?

Тон Хорвуда становился все враждебнее. Димер решил, что не стоит заходить слишком далеко. Он отложил блокнот и спросил, нельзя ли взглянуть на машину.

Они вышли на Даунинг-стрит, и шофер сразу сделался более приветливым. Он почти по-отечески гордился «нейпиром», и даже Димер, который никогда не водил машин и не интересовался ими, понимал, насколько красив этот блестящий антрацитово-черный кузов с выделяющейся на нем серебристой металлической решеткой радиатора и прочей отделкой. Хорвуд поднял капот и показал мотор.

– Быстрая машина, – сказал он. – Эта же модель установила недавно новый рекорд Британии, поддерживая среднюю скорость шестьдесят шесть миль в час на протяжении суток.

– А премьер-министр сам ее не водит?

– Боже упаси, нет! – Хорвуда такая идея рассмешила. – Пришлось бы расчищать улицы!

Салон был просторный, с мягкими сиденьями, а крыша такая высокая, что пассажир мог не снимать с головы цилиндр. От водителя его отделяла толстая стеклянная перегородка с занавесками, зеркала заднего вида не было, так что премьер-министр отдавал Хорвуду распоряжения, нажимая кнопки на консоли, от которых загорались лампочки на приборной панели. На всех окнах были жалюзи. Не машина, а гостиная на колесах.

– Премьер-министр берет кого-нибудь с собой в поездки?

Улыбка Хорвуда мгновенно угасла.

– Сержант, я его шофер и горжусь этим, – сухо проговорил он. – Кого бы он с собой ни брал, меня это не касается. Я не стал бы называть вам их имена, даже если бы знал. А теперь, с вашего позволения, мне нужно разогреть мотор. Премьер-министр может выйти в любую минуту.

Димер прошел до конца Даунинг-стрит, остановился на углу Уайтхолла и оглянулся. Хорвуд стоял, наклонившись к рукоятке стартера. Шофер вел себя не просто настороженно, он явно был чем-то обеспокоен. Что-то в этих поездках заставляло его чувствовать себя неуверенно. Двигатель завелся и затарахтел на холостом ходу. Димер заинтересовался, куда это собрался премьер-министр.

Внезапно сержант развернулся, шагнул на широкую дорогу и остановил такси, поднимавшееся по склону со стороны здания парламента. Водитель опустил окно:

– Добрый день, сэр? Куда желаете ехать?

– Пока точно не знаю. Вы не против подождать?

– Нет, не против, сэр. Это ваши деньги.

Таксист включил счетчик.

Димер устроился на заднем сиденье. Через несколько минут послышался рев мощного мотора, и «нейпир» проехал прямо перед ними. Димер отчетливо разглядел премьер-министра, который сидел, опустив подбородок на руки, и смотрел в окно, вероятно погруженный в раздумья. Хорвуд пропустил автобус, рванул с места и повернул налево к Трафальгарской площади.

– Можете следовать вот за той машиной?

Таксист посмотрел на Димера в зеркало заднего вида, озадаченно приподняв брови и опустив уголки губ, а затем снял машину с ручного тормоза. Они незаметно ехали позади «нейпира». На Трафальгарской площади тот обогнул по широкой дуге колонну Нельсона и направился по Риджент-стрит. Через пять минут машина остановилась на Оксфорд-стрит перед магазином с величавой черно-золотой вывеской: «Дж. и Э. Бампус. Поставщики книг его величества короля».

– Остановите здесь, – попросил Димер.

Они проехали мимо «нейпира» и припарковались чуть дальше по улице. В зеркало заднего вида Димер видел, как Хорвуд открыл дверцу автомобиля, а премьер-министр в цилиндре шагнул на тротуар и остановился со сцепленными за спиной руками, разглядывая книги на витрине. Наконец он зашел в магазин. Димер расплатился с таксистом и направился к «нейпиру». Он надвинул котелок на глаза и отвернулся, опасаясь, как бы сидевший в машине Хорвуд не узнал его, но шофер достал свою газету и не поднимал взгляда.

«Бампус» оказался очень большим магазином. Вывеска у кассы похвалялась, что он самый крупный в Лондоне, и торговые помещения занимали пять этажей: в подвале продавали подержанные книги, на первом и втором этаже – редкие и коллекционные издания, а выше – обычные. День выдался слишком жарким для покупки книг, и в магазине было почти пусто, только облачка пыли плавали в лучах солнца среди ароматов старой бумаги. Премьер-министр стоял перед высоким стеллажом на первом этаже, изредка протягивая руку, чтобы вернуть на полку одну книгу и взять другую. Димер схватил первый попавшийся томик, делая вид, будто интересуется французской литературой XVIII века, и время от времени поглядывая поверх листов на премьер-министра. Тот, казалось, никуда не торопился, что довольно странно для лидера страны, втянутой в масштабную войну. Димер решил было, что он поджидает кого-то, но нет, похоже, премьер-министр просто увлекся чтением.

Примерно через четверть часа премьер-министр отошел от стеллажа с маленьким томиком в руке, но не направился к кассе, а поднялся наверх. Димер подождал немного и двинулся за ним по деревянной лестнице и нашел его сидящим в кресле с книгой на коленях и еще двумя, лежавшими на столике рядом. Премьер-министр то и дело клевал носом, немного задремав, потом резко очнулся, поднял голову и огляделся, словно опасаясь, что кто-нибудь видел, как он спит. Затем он выпрямился, забрал две другие книги и прошел мимо Димера, который спустился несколькими ступеньками ниже и наблюдал из-за поворота лестницы, как премьер-министр несет небольшую стопку к кассе. Он переговорил о чем-то с молодым продавцом, открыл одну из книг и указал пальцем на страницу. После еще одного недолгого разговора он написал что-то в журнале, достал бумажник, отсчитал изрядное количество банкнот и вышел из магазина. Димер проследил через стеклянную дверь, как премьер-министр сел на заднее сиденье «нейпира» и машина уехала.

Димер подошел к продавцу и предъявил удостоверение:

– Тот джентльмен, который только что ушел, – не подскажете, кто он такой?

– Нет, его имени я не знаю.

Присутствие полиции нервировало молодого продавца, но он искренне старался оказаться полезным.

– Он часто заходит сюда?

– Довольно часто. Очень образованный человек. Настоящий библиофил. Он сделал что-то плохое? А с виду такой респектабельный!

– Можно мне узнать, что он купил.

Продавец нагнулся под прилавок, достал четыре книги, разложил их в ряд корешками из тонкого красного сафьяна наружу:

– «Критик» Шеридана, изданный в тысяча семьсот семьдесят пятом году, и трехтомник «Оливера Твиста», опубликованный в тысяча восемьсот тридцать восьмом году. И то и другое – первые издания.

– Дорогие, судя по виду.

– Да, дорогие, – подтвердил продавец и внезапно побледнел. – О господи! Этот человек – преступник? Он расплатился фальшивыми деньгами?

– Нет, ничего такого. А почему он не забрал их с собой?

– Мы предлагаем услугу доставки. Это подарок ко дню рождения. Он попросил доставить книги от его имени.

– Куда их нужно доставить? – (Продавец нерешительно промолчал.) – Если хотите, я могу поговорить с вашим управляющим.

– Его сейчас нет.

– Ну раз так… – улыбнулся Димер.

Продавец открыл журнал и развернул, чтобы Димер смог прочитать запись, оставленную рукой премьер-министра: «Достопочтенной Венеции Стэнли, Пенрос-Хаус, Холихед, Англси».

Вернувшись к себе на Даунинг-стрит, премьер-министр написал письмо Венеции. Мысленно он представлял, как она открывает его подарок. Как бы он хотел видеть ее в этот момент!

В такие времена, как наши, человек не должен сетовать на несовершенное устройство жизни. Иногда, в свободную минуту, я предаюсь фантазиям, рисую в воображении картины и условия, которые, будь они осуществимы, сделали бы все более простым, раздвинули бы неумолимые барьеры времени и пространства, свели бы на нет расстояния… Всей душой, каждый день и каждую ночь я мечтаю, чтобы Пенрос сделался на двести миль ближе к Лондону… Я бы отдал куда больше, чем способен написать на бумаге, за возможность… Некоторые фразы лучше оставлять незаконченными.

Димер встретился с Келлом тем же вечером, но, по настоянию шефа, не в Уотергейт-Хаусе, а в клубе на Пэлл-Мэлл. Они сели в углу у окна, утонув в креслах с обивкой из чинца. Келл раскурил трубку, заказал себе виски с содовой и спросил у Димера, что тот будет пить. Пол выбрал то же самое. Он подождал, пока официант не отойдет на расстояние, откуда уже ничего не будет слышать, раскрыл блокнот и вкратце пересказал Келлу содержание беседы с шофером на Даунинг-стрит.

– По существу, Хорвуд подтвердил, что возил премьер-министра в те места, где были найдены телеграммы, а когда я спросил, не было ли у него спутников в этих поездках, шофер переменился в лице и отказался отвечать. У меня создалось впечатление, что он знает больше, чем рассказал. И я решил проследить за ним.

– За Хорвудом?

– Нет, за премьер-министром.

Келл вынул трубку и разинул рот от удивления:

– Вы сели на хвост премьер-министру? И куда он поехал? – (Димер описал шефу свой визит в книжный магазин.) – И вы считаете, что спутницей премьер-министра, той, кому он показывал телеграммы, могла быть Венеция Стэнли? – спросил Келл.

– Думаю, это вполне вероятно. Она подходит под описание молодой женщины, сидевшей на заднем сиденье машины, проехавшей в субботу по Рохамптону. И это еще не все.

– Продолжайте.

– Так получилось, что я уже опрашивал ее раньше в связи с тем несчастным случаем на речном пароходе. Помните, там на борту были еще сын и невестка премьер-министра?

– Так она из этой компании? Как они себя называют? Котерия?

– Да. Справедливости ради нужно сказать, что она тогда так и не поплыла с ними, почему-то передумала. Но я снова видел ее пару недель спустя, когда был назначен охранять большой садовый прием на Даунинг-стрит. Она беседовала с премьер-министром, и у меня возникло ощущение, будто их связывают какие-то особые отношения.

Келл пожал плечами:

– Что ж, может быть, и так, раз уж он потратил целый час на покупку дорогого подарка к ее дню рождения. – Официант принес напитки, и они замолчали, а потом Келл сказал: – Должен признать, это дело начинает дурно пахнуть. Что нам известно об этой женщине? Она замужем? Сколько ей лет?

– Я совершенно уверен, что она не замужем, сэр. Думаю, она все еще живет с родителями. Ее отец – лорд Шеффилд. У них большой дом неподалеку от Портленд-плейс, фамильное поместье в Чешире и еще одно в Уэльсе.

– Ей лет двадцать пять, а премьер-министру – за шестьдесят. Боже правый, она ему в дочки годится! – Келл откинулся на спинку кресла и шумно запыхтел трубкой, на мгновение его лицо скрылось в облаке дыма. – Он точно рехнулся. Помимо всех прочих соображений, он подставляется для шантажа. Разумеется, вам должно быть известно, что слухи о нем ходят уже много лет – он много пьет и любит компанию молодых женщин.

– Этого я не знал, сэр.

– Ах да. Такие вещи никогда не попадают в прессу, но и не проходят незамеченными. Ему удается удерживаться у власти лишь благодаря ирландцам и социалистам. Он дьявольски ловок в политических играх. Месяц назад всем казалось, что с ним и его правительством покончено. Спасла его только война.

Келл глотнул виски, Димер последовал его примеру. Пока разговор затих, он окинул взглядом зал. Джентльмены в креслах читали вечерние газеты. Двое офицеров в мундирах разговаривали у барной стойки.

– Сегодня днем мне позвонил Тиррелл, – сказал Келл. – Министерство иностранных дел завершило свое расследование. Ни один из пяти министров не признал вину, и по линии министерства на этом все. Дело закрыто. Дальше хода нет. Но, честно говоря, Димер, я не намерен это так оставлять. Много ли толку от нашей службы, если она не будет расследовать случай, который может нанести сильнейший вред безопасности страны? По крайней мере, мы должны выяснить как можно больше насчет мисс Стэнли. Судя по тому, что мы знаем о ней, может оказаться, что она симпатизирует немцам. Но нужно действовать очень скрытно. Что вы скажете, если я пошлю вас на несколько дней в Холихед? Посмотрим, сможем ли мы там что-нибудь разведать.

– Думаю, стоит попытаться, сэр. Я еще могу успеть на вечерний поезд. К утру буду на месте.

– Мне нравится, как вы рветесь в бой! – похвалил его Келл и взглянул на часы. – Нет, уже поздно. Отправитесь утром. И лучше не заходите на службу. Я скажу капитану Холт-Уилсону, что дал вам поручение. А это вам на расходы. – Он достал из кошелька три пятифунтовые банкноты, но, когда Димер потянулся за ними, быстро одернул руку. – Но учтите, я потребую чеки.

– Конечно, сэр.

Димеру не нравилось такое обращение. Так взрослые обычно подшучивают над детьми.

Он аккуратно сложил банкноты и поместил их в блокнот.

Придя вечером домой, он обнаружил в ящике письмо от брата. Оно было написано на маленьком официальном бланке. Без даты и обратного адреса.

Привет, старик, просто хочу сообщить, что прибыл во Францию. Не могу сказать, куда именно, но догадываюсь, что ты сам все быстро разузнаешь. Настрой у нас с ребятами бодрый, так что не волнуйся, скоро увидимся. Береги себя. Вечно твой, Фред. P. S. Вот это поможет тебе сохранить в памяти мою противную морду.

В конверт была вложена павильонная фотография цвета сепии с Фредом в военном мундире. Он стоял, положив руку на простой деревянный стул, на фоне нарисованной стены с увитыми плющом дорическими колоннами.

Димер внимательно рассмотрел ее. Перед камерой Фред выглядел скованным и неловким, совсем непохожим на себя. Димер поставил фотографию на каминную полку и вышел в сад. Лето подходило к концу. Солнце уже опустилось за ломаную линию соседних крыш, небо горело алым и пурпурным, как будто город был охвачен огнем. Димер полил цветы и попытался представить, как Фред устраивается на ночлег где-то во Франции. В палатке, или на постое в каком-нибудь деревенском доме, или прямо в поле. Все это казалось нереальным – его брат собрался воевать с немцами.

Налив кошке молока в блюдце, Димер отправился в паб через дорогу. Посетителей уже выгоняли на улицу, и он вспомнил, что теперь по Закону о защите королевства все пабы закрывались в половине десятого. Ничего не оставалось, кроме как ложиться спать. Но он беспокоился за Фреда, за свое задание в Холихеде, а в голове все крутились воспоминания о премьер-министре и Венеции Стэнли, стоявших вдвоем в саду дома десять, и лишь спустя несколько часов ему удалось уснуть.

Глава 14

Пенрос-Хаус,

Холихед

Пятница, 21 августа 1914 года

Мой милый, твое письмо только что пришло. Разве это не ужасно, что мы не можем быть вместе в мой день рождения? Твое появление было бы лучшим подарком для меня. Твои прекрасные слова о мечте раздвинуть неумолимые барьеры времени и пространства и свести на нет расстояния бесценны для меня. Помнишь 44-й сонет Шекспира?

Когда бы мыслью стала эта плоть, —

О, как легко, наперекор судьбе,

Я мог бы расстоянье побороть

И в тот же миг перенестись к тебе.

Будь я в любой из отдаленных стран,

Я миновал бы тридевять земель.

Пересекают мысли океан

С той быстротой, с какой наметят цель.

Пускай моя душа – огонь и дух,

Но за мечтой, родившейся в мозгу,

Я, созданный из элементов двух —

Земли с водой, – угнаться не могу.

Земля – к земле навеки я прирос,

Вода – я лью потоки горьких слез![24]

Эти строки, милый, выражают мои чувства куда лучше, чем я могла бы сама.

Единственный в пятницу утренний прямой поезд на Холихед отходил с вокзала Юстон в восемь тридцать, и, судя по толпе, собравшейся у выхода на перрон, половина Лондона стремилась попасть именно на него. Как только убрали барьер, Димер вместе со всеми бросился на штурм и мчался по вагонам до тех пор, пока не нашел пустое купе третьего класса. Он поставил саквояж на багажную полку и сел у окна за мгновение до того, как в купе ввалились три поколения шумного ирландского семейства и заняли все оставшиеся места, усадив детей на колени взрослым. По их разговорам Димер понял, что они собираются пересесть на паром в Дублин и, стало быть, останутся с ним на всю шестичасовую поездку.

Поезд тронулся вовремя, медленно проезжая мимо почерневших от дыма домов и фабрик Северного Лондона. Среди бесконечной болтовни и грохота колес трудно было даже просто листать «Таймс», не говоря уже о том, чтобы сосредоточиться на чтении, но и то, что он сумел уяснить, не слишком обнадеживало. Линию фронта на карте изобразили жирной пунктирной линией, и при всех расточаемых похвалах мужественно обороняющейся бельгийской армии было ясно, что они отступают. Немцы уже заняли Брюссель, и теперь только крепости в Льеже и Намюре преграждали им дорогу в Северо-Восточную Францию.

Димер бросил читать, предложил свою газету ирландскому дедушке и следующие пару часов глазел в окно на городки, деревушки и уродливые скопления фабрик Западного Мидленда. Он понимал, что должен составить план, чтобы немедленно приступить к делу по прибытии в Холихед, какую-то легенду, объясняющую его интерес к Венеции Стэнли, но в голову ничего не приходило. Когда в половине двенадцатого поезд добрался до Кру, Димер уже пожалел, что вообще взялся за это дело.

Однако постепенно настроение начало подниматься. Поезд продвигался вглубь Уэльса. Наводящие тоску поля сменились видами отдаленных гор и покрытых сочной зеленью холмов, а после полудня дорога уже шла вдоль морского побережья так близко, что можно было разглядеть волны прибоя, мимо безлюдных дюн и переполненных пляжей с причалами, купальными машинами[25], кабинками для переодевания и ярко раскрашенными педальными лодками. Они сделали остановки в Риле и Колвин-Бее, и пассажиры валом хлынули из поезда. Сколько лет Димер не видел моря, настоящего синего моря, ослепительно сверкающего на солнце? Трудно припомнить.

Они проехали по длинному мосту через пролив Менай на Англси, а вскоре миновали и дамбу, соединяющую Уэльс с Холи-Айлендом. Димер любовался огромными стаями птиц на отмелях и густыми лесами. Через пять минут поезд прибыл в Холихед. Димер помог ирландской семье снять багаж и даже пронес один из чемоданов через заполненный пассажирами перрон к паромному причалу. Потом пожал руки каждому, включая и детей, пожелал им счастливого пути и вышел с вокзала на маленькую городскую площадь рядом с часовой башней – пропылившийся лондонский полицейский, нелепый в своем темном костюме и котелке; его сопровождали крики чаек и свежий морской бриз, который, казалось, нес с собой обещание приключений.

Город круто поднимался по склону холма, обращенному на северо-восток к вокзалу и гавани. Между ними стоял большой современный отель, но Димер догадывался, что там полно путешественников, направляющихся или возвращающихся из Дублина. Нужно подыскать жилье другого сорта.

Побродив с полчаса по городу, он заметил административное здание Стэнли-Хаус, паб «Герб Стэнли», больницу для моряков, носившую имя Стэнли, и целый ряд богоугодных заведений с тем же названием. Только сам Господь Бог был более вездесущим, чем семья Венеции Стэнли. Окрестные склоны были усыпаны часовнями, церквями и кладбищами с надгробиями сгинувших в море моряков. Бóльшая часть домов в городе была заботливо побелена, улицы вымощены булыжником. В северной части Холихеда Димер отыскал дорогу, которая вела к стоявшим особняком коттеджам, построенным в восьмидесятые годы прошлого века; почти все они, судя по объявлениям, принимали постояльцев. Он выбрал наугад тот, что назывался «Вид на бухту», с маленьким садиком, огражденным кирпичной стеной, высоким крыльцом, балконом из кованого железа над входом и кружевными занавесками на всех окнах. Дородный хозяин мистер Гриффитс заявил, что будет счастлив предложить ему постель, завтрак и вечернюю трапезу за пятнадцать шиллингов в день: завтрак в семь тридцать, ужин в шесть тридцать вечера. Димер заплатил тридцать шиллингов вперед и отнес саквояж наверх.

Его комната находилась под самой крышей, а из окна действительно открывался вид на бухту, – правда, стекло было покрыто соляными разводами, затуманивающими пейзаж. Димер поставил саквояж на кровать, открыл его и переоделся в поношенные брюки, старый твидовый пиджак с заплатами на локтях и кепку. Повязал на шею большой красный платок и заправил под воротник, полюбовался результатом в зеркале над туалетным столиком и решил, что вполне сойдет за школьного учителя или клерка из адвокатской конторы, вырвавшегося на уик-энд из Лондона.

Димер прогулялся до центра города, зашел в велосипедный магазин, оставил в залог пять фунтов и за пять шиллингов в день взял напрокат велосипед, купив по настоянию продавца еще и навесной замок с цепью, чтобы велосипед не украли. В соседнем магазине, торгующем морским снаряжением, среди латунных лебедок и снастей он отыскал маленькую подзорную трубу и ранец, а в книжной лавке приобрел карманный определитель птиц и карту окрестностей. За каждую покупку он требовал чек: полученные от Келла деньги разлетались с пугающей скоростью. Димер поднялся на велосипеде по склону холма, повернул за угол и увидел собравшуюся возле двери какого-то дома толпу молодых людей. Подъехав ближе, он понял, что это бывшая страховая контора, превращенная в призывной пункт. Стоявший на тротуаре капрал крикнул ему:

– А ты, приятель, не собираешься сражаться за короля и страну?

Димер опустил голову и проехал мимо, не обращая внимания на насмешки.

Вернувшись в свою комнату, он разложил карту Холи-Айленда на туалетном столике. Пенрос-Хаус располагался всего в полутора милях к востоку от города, но с тем же успехом мог находиться и на Луне, если говорить о шансах Димера пробраться туда. Он лег на кровать и задумался над проблемой.

В половине седьмого он спустился на ужин в маленькую столовую. Остальные постояльцы уже расселись, две семейные пары – молодожены, державшиеся под столом за руки, и супруги лет пятидесяти, по их словам каждый год приезжавшие сюда для пеших прогулок. Димер вежливо пожелал всем доброго вечера, потом каждый в двух словах объяснил, зачем приехал сюда (он заявил, что собирается наблюдать за птицами, и очень надеялся, что других любителей орнитологии за столом нет), а дальше общий разговор затих, и пары лишь вполголоса шептались друг с другом. Димер без особого интереса листал определитель, отыскав в нем только двух знакомых птиц: воробья и дрозда. На ужин миссис Гриффитс приготовила тушеную баранину и имбирный пудинг на пару, а ее супруг подал все это к столу вместе с дольками грейпфрута. Наконец, когда в столовую зашла горничная и принялась убирать посуду, Димер воспользовался возможностью незаметно улизнуть.

Вечер был теплым, воздух прозрачным, солнце стояло еще высоко над тихой дорогой. Первый попавшийся на пути паб оказался маленьким, шумным и затянутым табачным дымом. Заходя внутрь, Димер слышал разговоры на английском, но сразу отметил, что люди оборачиваются и смотрят на него, и к тому времени, когда он добрался до барной стойки, все уже переключились на валлийский. Он заказал полпинты местного пива, выпил прямо у стойки, чужой и никому здесь не нужный, и сразу вышел.

Следующий бар был попросторнее и не такой переполненный. На этот раз Димер заказал целую пинту и сел за маленький столик возле стойки. Достал свой определитель птиц и притворился, будто изучает его, то и дело оглядываясь и пытаясь перехватить чей-нибудь взгляд. Наконец один немолодой мужчина в рыбацкой куртке, который пил в одиночестве, начал проявлять к нему интерес. Он склонил голову набок, пытаясь разглядеть книгу, и Димер повернул к нему обложку.

– Ага… Значит, приехал наблюдать за птицами?

– Я в этом деле новичок. Пытаюсь найти хорошее место.

– Что ж, если тебе нужны морские птицы, то ты выбрал правильно.

– Не хотите составить мне компанию? – предложил Димер и выдвинул стул для мужчины. – Разрешите вас угостить?

Минут через пять ему удалось повернуть разговор в сторону Пенроса.

– Сейчас это лучшее место на острове, – сказал рыбак. – Там ты точно найдешь своих куликов и кроншнепов. Но можешь увидеть еще и бакланов, чибисов и цапель. А если повезет, то и казарок.

– А трудно добраться до моря?

– Просто выйди на дамбу. Там вдоль берега идет дорожка.

– А до леса?

– Теперь там частные владения, принадлежащие знатному роду. Туда можно пройти с пляжа по тропинкам, только смотри, чтобы тебя не поймали. Это земли Шеффилдов, а они любят уединение. У них бывают в гостях всякие большие люди.

– Что за большие люди?

Старик понизил голос и наклонился ближе:

– Премьер-министр, например. Говорят, он приезжает довольно часто.

– Эй, Дэфидд! – крикнул молодой человек у барной стойки. – О чем это ты там сплетничаешь?

– Я просто рассказываю моему другу, что в Пенрос-Хаусе гостил премьер-министр.

– Но ты же не станешь говорить о таких вещах с незнакомцами? Разве ты забыл, что идет война? Он может оказаться германским шпионом.

При слове «шпион» все повернули головы к Димеру.

– Я не германский шпион, – сказал он. – Я английский шпион.

Молодой человек у стойки вскинул голову и посмотрел на Димера:

– Это еще хуже.

Димер рассмеялся вслед за другими и предложил угостить и его тоже. Остаток вечера прошел весело. Он убрал книгу в карман и старался впредь не упоминать в разговоре ни Пенрос-Хаус, ни семейство Стэнли. Говорили о городе и рыбалке, о войне и о том, как много молодых людей уже ушли на нее добровольцами.

– Я думаю, большинство из них чертовы сумасшедшие, – сказал молодой человек по имени Гетин, работающий в паромной компании. – Они даже не представляют, во что ввязались.

Это спровоцировало спор о войне. Дэфидд напирал на то, что нужно проучить кайзера («он зажравшийся мерзавец»), а Гетин объявил себя социалистом и сказал, что войны происходят из-за империализма, который, в свою очередь, является порождением капитализма.

– Или все наоборот?

Похоже, он совсем запутался, потому что был уже изрядно пьян.

В половине десятого хозяин выставил всех за дверь.

На улице они пожали друг другу руки, похлопали по плечу и разошлись в разные стороны: двое валлийцев спустились в гавань, а Димер поднялся в город. В отличие от своих новых друзей, он был довольно трезв. Луны на небе не было, фонари стояли редко, улица притихла, не считая случайного лая собак вдалеке. Димеру дважды слышались чьи-то шаги за спиной, но было слишком темно, и сколько бы он ни оборачивался, так никого и не заметил. И все же у него осталось неприятное, тревожное ощущение, будто за ним следят, и он с облегчением узнал впереди улицу, ведущую к викторианским коттеджам. На первом этаже дома «Вид на бухту» горел свет. Он постучал в дверь, и миссис Гриффитс впустила его. Это была худая женщина с истощенным лицом, не в пример своему мужу, круглому, как бочонок, и по тому, как она поджала губы и слегка покачала головой, нетрудно было догадаться, что ей не по нраву постояльцы, приходящие домой так поздно и с запахом пива.

Димер пожелал ей спокойной ночи и тихо поднялся по лестнице в свою комнату, а там, уставший от поездки и насытившийся крепким ирландским пивом и свежим морским воздухом, растянулся на кровати прямо в одежде и мгновенно уснул.

Глава 15

В субботу утром, вскоре после завтрака, Димер выкатил на дорогу свой велосипед с заднего двора, где мистер Гриффитс разрешил поставить его на ночь. Прошло много лет с тех пор, как Димер в последний раз нажимал на педали. Он перекинул ногу через раму, глубоко вдохнул и оттолкнулся от земли. Переднее колесо виляло, не желая вставать ровно, пока он не прибавил хода, а потом пугающе быстро пронесся по городу, стиснув пальцами ручку тормоза и скользя ногами по булыжнику на поворотах, чтобы хоть чуть-чуть замедлить скорость, и наконец очутился на ровной площадке перед железнодорожным вокзалом.

Он проехал мимо выстроившихся в ряд маленьких, сверкающих побелкой домиков вдоль дороги, несколько преждевременно названной Лондонской, и дальше по открытой местности. Плоская низина заросла кустарником, близкое море оставалось невидимым где-то слева от него. В лицо дул сильный ветер, и продвигаться вперед было непросто. Минут через пять по обеим сторонам дороги начал подниматься лес, а вскоре Димер заметил два высоких кирпичных воротных столба с каменными грифами на верхушке, расположенных в глубине и скрытых за живой изгородью так, что он едва не проехал мимо. Димер резко затормозил и, проскользив по гравию, остановился.

Он окинул взглядом Лондонскую дорогу, но на ней не было никого, кроме запряженной лошадью телеги. Димер приподнял переднее колесо, решительно поставил на подъездную дорожку и покатил по ней.

Самого дома он поначалу не видел, но потом дорожка стала загибаться, уходить немного вверх и в четверти мили за парком открылась эффектная картина – роскошный, величественный дом, почти дворец, с увенчанной башенками центральной частью и флигелями по сторонам. Димер слез с велосипеда и достал из ранца подзорную трубу. Перед дверью стоял красный почтовый фургон. Пока Димер наблюдал за ним, фургон тронулся с места, тогда он быстро убрал подзорную трубу, вскочил в седло, покатил обратно к воротам и благополучно выбрался за пределы поместья Стэнли к тому моменту, когда фургон выехал на дорогу и направился к городу.

Лакей принес посылки в гостиную, где Венеция сидела на длинном диване в окружении сестер, родителей и племянниц. Это уже превратилось в Пенросе в ежегодную традицию, с тех пор как Венеции исполнилось шестнадцать лет, – смотреть, как она открывает подарки.

Маргарет подарила ей инкрустированную перламутром шкатулку с туалетными принадлежностями, Сильвия – розовую шелковую ночную сорочку из «Соматофф» на Оксфорд-стрит, а Бланш – милая Бланш! – связала шарф. Маленькие девочки нарисовали для нее картинки и нарвали цветов. Родители преподнесли ей набор дорожных чемоданов с монограммой «Б. В. С.» по ее полному имени – Беатрис Венеция Стэнли, несомненно купленный специально для так и не состоявшегося путешествия в Индию и Австралию, а также банковский чек, пришедшийся весьма кстати. После того как все их подарки были открыты и встречены восхищенными охами, она перешла к присланным с утренней почтой: паре вечерних перчаток от Уинстона и Клемми, томику любовной лирики, подписанному Морисом Бэрингом (его подарок, но не его стихи, как с облегчением убедилась Венеция), и чудовищному, но, разумеется, очень дорогому украшению из стекла от Эдвина Монтегю.

Венеция прочитала письмо от премьер-министра, прежде чем взглянула на его подарок:

Завтра исполнится двадцать семь лет с того дня, как ты впервые открыла глаза в этом грешном мире, и не прошло еще и трех с момента, когда я совершил величайшее открытие, узнав тебя. Иногда, оглядываясь назад, я думаю, что ты, возможно, предпочла бы, чтобы я этого не сделал, и между нами все оставалось бы по-прежнему…

Она пробежала глазами оставшуюся часть письма и убрала его в конверт. Семья внимательно наблюдала за ней, но никто не проронил ни слова. После сцены за завтраком они сумели подавить в себе любопытство, но Сильвия все равно не удержалась:

– Интересно, что он тебе прислал?

Венеция поняла из письма, что это будет нечто достойное (надеюсь, дорогая, они тебе понравятся: со дня Сотворения мира или, во всяком случае, с тех пор как люди научились печатать книги, ни одна из них не несла в себе такого глубокого и искреннего послания любви).

– Давайте посмотрим.

Она сорвала плотную коричневую оберточную бумагу, и хотя эти книги трудно было назвать романтичными, подарок тронул ее. При всех своих заботах и грузе ответственности он все же взял на себя труд самостоятельно выбрать их. Милый, дорогой Премьер!

– Оливер Твист? – удивилась Сильвия. – Это что, школьная награда?

– Что ж, думаю, это очень любезно с его стороны, – сказала леди Шеффилд, подошла к французскому окну и посмотрела на небо. – Похоже на то, что солнце сегодня непременно выглянет и мы все-таки сможем устроить пикник.

В день рождения Венеции в Пенросе всегда устраивали пикник, если позволяла погода. Это была еще одна семейная традиция.

Димер проехал вдоль границы поместья до начала насыпи, соединяющей Холи-Айленд с Англси, – «дамбы Стэнли», как было указано на карте. «До чего же унылая местность, словно в первый день Творения», – подумал он. Докуда достигал взгляд, тянулось бесконечное серое пространство ила и воды, и только стаи морских птиц разыскивали себе пищу на показавшихся из-под воды берегах.

Он медленно катил по прибрежной тропе между низкой каменной стеной сухой кладки и желтым кустарником, пока примерно через полмили дорогу не преградили запертые на висячий замок ворота с табличкой: «ПОМЕСТЬЕ СТЭНЛИ. ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН». Он спешился, перенес велосипед через стену и сам перепрыгнул следом. Потом спрятал велосипед, прикрыв ветками, и направился в лес.

Огромного дома еще не было видно, но Димер уже ощущал его близость. Возле тропы стояла скамейка, а чуть дальше – каменный обелиск с потускневшей от времени надписью. Перейдя через ручей по мостику, Димер разглядел сквозь подлесок высокую каменную стену, увитую плющом, и маленькую дубовую готическую калитку в ней. Стена тянулась на добрых пятьдесят ярдов в обе стороны и заканчивалась круглыми башенками с бойницами, как у крепости из учебника истории. Димер дернул за кольцо, ожидая, что калитка окажется запертой, однако она с легкостью открылась. Он постоял, прислушиваясь, но различил лишь глухие крики лесных голубей да отдаленный перестук дятлов, и тогда шагнул в калитку. Стена была толщиной четыре фута, а за ней снова росли деревья. Постепенно лес начал редеть, и вот он снова увидел дом в нескольких сотнях ярдов впереди, за широкой лужайкой, усаженной вековыми буками и кедрами. Димер достал подзорную трубу и медленно осмотрел дом слева направо: три этажа, огромные окна, высокие трубы, просторная терраса со столами и креслами, крыльцо, спускающееся к лужайке. И никакого движения, если не считать разгуливающего перед домом павлина.

Димер опустил подзорную трубу. Он уже зашел очень далеко и теперь гадал, что еще должен предпринять. Что он мог доложить Келлу, за исключением того, что мисс Стэнли живет на весьма и весьма широкую ногу? Осторожность подсказывала, что пора удирать, пока его не поймали. Но уходить он не хотел. Тогда получилось бы, что все его усилия были напрасны. Он сел, прислонившись спиной к дереву, подтянул к себе колени и задумался.

Было еще утро. Ветер спал, солнце стояло высоко и вовсю припекало. Он снял кепку и вытер вспотевшее лицо. Вокруг жужжали насекомые. Муравьи кусали за лодыжки. Димер поднялся, чтобы смахнуть их, и вдруг уловил какое-то движение на террасе. В подзорную трубу он разглядел, как вереница слуг в униформе прошла через террасу, спустилась по ступенькам на лужайку и направилась прямо к нему. Их было больше полудюжины, даже ближе к целой дюжине, они несли плетеные корзины, одеяла, складные столы и стулья. Он спрятался за деревьями, пропуская их. Один из слуг, судя по ворчливому тону, на что-то жаловался, хотя слов Димер не разобрал. Служанка ответила, что, если ему что-то не нравится, он может пойти в армию, а недовольный слуга ответил, что в понедельник так и сделает. За этим разговором они и проследовали в сторону моря.

Димер снова навел на дом подзорную трубу. Прошло еще полчаса, прежде чем показалось семейство Стэнли, нарядившееся словно на скачки. Димер насчитал пять леди в длинных платьях, затейливых широкополых шляпах и с зонтиками в руках, одного пожилого джентльмена в сером сюртуке и цилиндре, двух маленьких девочек и двух нянь в одинаковых темных платьях, везущих две коляски – одну сидячую и одну обычную, и бегущую впереди всех собаку. Собака ему сразу не понравилась, и он отступил еще глубже в лес, но не настолько далеко, чтобы не узнать Венецию Стэнли, когда та проходила мимо, держа за руку одну из девочек. Когда вся процессия скрылась из виду, Димер оглянулся на дом. Должно быть, там сейчас почти никого нет. Что, если положиться на удачу и пробраться туда? Он может найти что-нибудь важное. Но если его поймают и узнают, кто он такой, тогда ему конец. И Димер отказался от этой идеи.

Помедлив еще пару минут, он двинулся в обратный путь к готической калитке и дальше по тропе, через мостик и по краю леса. Последние ярды он прополз на животе по подлеску до того места, откуда смог осмотреть берег в подзорную трубу. Подготовились к пикнику основательно: сдвинули вместе раскладные столики, накрыли белой льняной скатертью, разложили салфетки и расставили серебряную посуду с хрустальными бокалами. Семейство Стэнли расселось вокруг на восьми стульях с Венецией во главе стола; слуги проворно наливали напитки и подавали блюда. Трогательная картина на фоне сверкающего вдали моря. «Вот тебе и война!» – подумал Димер. Какое-то время он понаблюдал за пикником, а затем вернулся по своим следам в лес, раздвинул ветки, достал велосипед и покатил к дороге, слушая крики куликов и кроншнепов, с внезапным чувством собственной незначительности и одиночества среди этого безлюдного первозданного пейзажа.

Премьер-министр покинул Даунинг-стрит во второй половине дня, чтобы, проехав шестьдесят миль, навестить Тенантов, родственников со стороны жены, в их замке Лимпн в Кенте. Он взял с собой Вайолет и Ока, а также неизменного Бонги. Марго гостила у своей сестры в Шотландии.

Он сидел на своем обычном месте, сзади, справа от шофера, но вел себя непривычно тихо, прижавшись локтем к стеклу, подперев подбородок ладонью и рассеянно поглядывая на улицы Лондона. Китченер только что сообщил ему, что британская армия, вероятно, начнет боевые действия против немцев еще до окончания дня. Он чуть было не решил никуда не уезжать. Но какой смысл ожидать новостей в Лондоне? Что он мог сделать? Он был могущественным и беспомощным одновременно, ответственным за все, что происходит, но совершенно не сведущим в этом – дьявольски неприятное положение, самое неприятное из всех, в каком только можно оказаться.

Постепенно все начали сознавать, что он молчит.

– Знаешь, что может взбодрить тебя, Премьер? – сказал Ок. – Раунд-другой в гольф. Подай сигнал Хорвуду, чтобы остановил машину.

Они остановились где-то в пригороде Южного Лондона, Ок вышел из машины и поговорил с Хорвудом, а через пару часов, когда они были уже почти у побережья, машина изменила курс на Литтлстоун.

Играл премьер-министр скверно, но какое это имело значение? Небо над Ромни-Маршем было бескрайним, поле для гольфа – неправдоподобно ровным, окруженным морем. На какой-то благословенный час он позабыл о войне. Они успели пройти семь лунок, прежде чем свет потускнел, солнце опустилось в груду пурпурных облаков, протянув над болотами широкие золотистые лучи, так что все это напомнило премьер-министру полумрак в соборе. Не в первый раз поблагодарил он Бога за легкий, бесхитростный характер своего третьего сына, для которого не существовало настолько трудных проблем, что их нельзя было хотя бы на время свести к нулю физическими упражнениями или карточной игрой.

Когда они уже возвращались к машине, премьер-министр спросил сына, что тот собирается делать дальше.

– Я попросился на флот.

– Правда? Никогда не представлял тебя моряком.

– А я и не буду моряком. Уинстон разрабатывает план создания морской дивизии, которая будет сражаться на суше.

Премьер-министр невольно рассмеялся:

– Уинстон со своей личной армией! Что тут может пойти не так?

Лимпн был настоящим средневековым замком, построенным шестьсот лет назад. За обедом премьер-министр удачно сел между двумя хорошенькими племянницами Диной и Каку, еще не вышедшими замуж в свои двадцать с небольшим, и разговаривал через стол с Фрэнком, владельцем замка. Отец Фрэнка и Марго был самым богатым человеком в Шотландии. Когда он умер, то оставил состояние более трех миллионов фунтов стерлингов, но если два старших брата унаследовали доход в сорок тысяч фунтов в год, то девочки не получили ничего. И вот теперь Фрэнк заявил, что намерен продать замок или же предоставить его правительству и переоборудовать в госпиталь для раненых солдат. Этот разговор напомнил премьер-министру о войне, и он попросил Бонги позвонить в Лондон и узнать, нет ли новостей, но тот вернулся ни с чем.

На следующее утро премьер-министр еще не встал с постели, когда Бонги принес ему воскресную почту: короткое письмо от Венеции с благодарностью за подарки (ты такой милый, я буду хранить их, как сокровища) и еще одно, от Китченера, в котором тот сообщал, что Четвертую дивизию прямо сейчас переправляют во Францию, а сэр Джон Френч удовлетворен своими позициями. О боевых действиях ничего не говорилось.

Вышло так, что именно в этот момент он увидел в окно спальни эскадру из восьми линкоров и двух крейсеров, огромными серыми призраками величаво проплывающих по Каналу. Должно быть, они и перевозили новую дивизию, двадцать тысяч солдат, погрузив их в Саутгемптоне и на всех парах спеша доставить на фронт. Эта картина взбодрила его. В субботу он дважды писал Венеции, а теперь снова взялся за перо.

Твое прелестное письмецо пришло, когда я еще только проснулся. Как заботливо было с твоей стороны послать его рано утром! Я написал Китченеру, что хотел бы заранее получать информацию обо всех передвижениях на фронте, и думаю, тебе будет интересно взглянуть на его ответ.

Потом он описал ей картину, увиденную за окном, вложил оба письма в конверт, запечатал и отнес Бонги для отправки на почту. Ему хотелось делиться с ней всем.

Он остался в замке на весь день, прогуливался по парку, играл в гольф и бридж. Только после обеда уехал с Оком и Бонги. К тому времени Ромни-Марш уже заволокло густым морским туманом.

«Нейпир» еле полз по узким переулкам. Свет фар отскакивал от болезненно-желтой стены. «Туман войны!» – попытался он обратить все в шутку, но только сам разнервничался, ругая себя за то, что не уехал раньше. Полиция Кента, отлавливающая шпионов и диверсантов, дважды останавливала машину, и ему пришлось выслушивать, как Хорвуд объясняет, что везет в Лондон премьер-министра. Во время проверки ему светили фонарем прямо в глаза. Он сидел с каменным лицом и смотрел строго вперед. Туман не рассеялся до самого Мейдстона, и только в половине второго ночи они приехали на Даунинг-стрит, где их уже ожидала Марго. Он был не в том настроении, чтобы слушать ее рассказы об охоте в Шотландии, и сразу отправился спать.

Вскоре после семи его разбудил Джордж, протянул полусонному премьер-министру халат и сообщил, что лорд Китченер просит немедленно принять его и ждет внизу. Премьер-министр надел халат, затянул пояс, сунул ноги в домашние туфли и поспешил к лестнице.

Фельдмаршала в деловом костюме и котелке он нашел в зале заседаний. Котелок лорд Китченер снял, как только премьер-министр вошел в зал. В той же руке он держал лист бумаги, который тут же молча протянул премьер-министру. Это была написанная от руки расшифрованная телеграмма с красным штампом «СЕКРЕТНО» в уголке.

ОТ СЭРА ДЖОНА ФРЕНЧА

ЛОРДУ КИТЧЕНЕРУ

24 АВГУСТА

МОИ ВОЙСКА ВЕСЬ ДЕНЬ ВСТУПАЛИ В СТОЛКНОВЕНИЯ С ПРОТИВНИКОМ ПО ЛИНИИ К ВОСТОКУ И ЗАПАДУ ОТ МОНСА. С ПРИХОДОМ ТЕМНОТЫ АТАКИ ВОЗОБНОВИЛИСЬ, НО МЫ СТОЙКО УДЕРЖИВАЕМ ПОЗИЦИИ. ТОЛЬКО ЧТО Я ПОЛУЧИЛ СООБЩЕНИЕ ОТ КОМАНДУЮЩЕГО ФРАНЦУЗСКОЙ ПЯТОЙ АРМИИ О ТОМ, ЧТО ЕГО ВОЙСКА ВЫНУЖДЕНЫ БЫЛИ ОТСТУПИТЬ, НАМЮР ПАЛ, И ТЕПЕРЬ ОНИ ЗАКРЕПИЛИСЬ НА ЛИНИИ ОТ МОБЁЖА ДО РОКРУА. ВСЛЕДСТВИЕ ЭТОГО Я РАСПОРЯДИЛСЯ ОТОЙТИ НА ЛИНИЮ ВАЛАНСЬЕН – ЛОНГВИЛЬ – МОБЁЖ, ЧТО И ПРОИСХОДИТ В ДАННУЮ МИНУТУ. ЕСЛИ ПРОТИВНИК ПРОДОЛЖИТ БОЕСТОЛКНОВЕНИЯ, ВЫПОЛНЕНИЕ ОПЕРАЦИИ УСЛОЖНИТСЯ. ДУМАЮ, СЛЕДУЕТ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА ОБОРОНУ ГАВРА. БУДУ ДЕРЖАТЬ ВАС В КУРСЕ СОБЫТИЙ.

Премьер-министр тяжело опустился в кресло:

– Намюр пал.

– Вот вам и все уверения в том, что он продержится недели и месяцы, – сказал Китченер.

Премьер-министр снова перечитал телеграмму:

– И теперь Френч тревожится за оборону Гавра? Это же в полутора сотнях миль в нашем тылу?

В такое невозможно было поверить.

– Он опасается, что немцы задумали обойти его с фланга и взять Дюнкерк и Кале. Ему приходится спешить, чтобы вся армия не попала в ловушку. Я предупреждал, что это может случиться. – Китченер резко развернулся.

На мгновение показалось, что фельдмаршал собрался уходить, но он лишь направился к окну и выглянул на улицу. Премьер-министр внезапно пожалел, что не вполне одет, и плотнее запахнул халат. Когда Китченер снова подошел, его лицо превратилось в гранитную маску.

– Эвакуация из Франции, несомненно, стала бы серьезным поражением. Но на войне нужно быть готовым и к таким потрясениям. К весне мы наберем новую армию в шестьсот или даже семьсот тысяч солдат.

К весне!

– Думаю, вопрос состоит в том, смогут ли французы продержаться до весны, – сказал премьер-министр.

Фельдмаршал пожал плечами:

– Что ж, если они не смогут, то… – Окончание фразы повисло в воздухе.

Глава 16

За завтраком Димер читал утреннюю «Таймс». Тон статей по-прежнему оставался оптимистичным («Намюр вполне способен постоять за себя в ближайшие три месяца»), но карта говорила совсем о другом. Черные стрелки показывали, что германское наступление выглядит все более угрожающим. Месяц назад он еще мог бы поверить словам правительства, но теперь подозревал, что положение куда опаснее, чем сообщали публике.

Димер бросил взгляд на соседей по столу: пожилую пару, одетую для дневной пешей прогулки, молодоженов и сидевшего в углу нового постояльца, блондина, который приехал днем в воскресенье и держался сам по себе. Димер отложил газету и доел яичницу с беконом.

По крайней мере, теперь у него был план. Может, и не слишком надежный, а если не кривить душой, то и вовсе авантюрный, но все-таки хоть что-то.

План возник в субботу вечером, когда Димер сидел с новыми друзьями, Дэфиддом и Гетином, в пабе за теплым пивом и рассказывал, как ходил в бухту наблюдать за птицами, а потом разговор довольно естественно свернул на семейство Стэнли из Пенрос-Хауса. Димер между делом упомянул, что видел издалека их изысканный пикник на берегу.

– Эта война покончит с ними и с их образом жизни, – сказал Гетин. – Попомни мои слова.

Такая перспектива явно его радовала.

– И как же ты до этого додумался, а, Карл Маркс? – допытывался Дэфидд.

– Можешь смеяться сколько хочешь, но, говорю тебе, это неизбежный кризис капитализма. Та система, которая обслуживает весь их класс, скоро рухнет. – (Дэфидд фыркнул в свою кружку.) – Нет-нет, ты послушай, что я тебе скажу. Система опирается на эксплуатацию дешевой рабочей силы, но теперь это будет невозможно. Отправляясь на войну, люди будут получать больше, чем за свою обычную работу, и когда они вернутся назад, то не захотят мириться с этими Стэнли и своими нищенскими зарплатами.

– Никогда такого не будет!

– Оглянись вокруг, приятель! Это уже случилось. Я слышал, что они остались без половины своих слуг, а война идет всего три недели. Трое их садовников ушли в армию прямо в эту пятницу. Да еще и налоги. Кто должен платить за эту проклятую войну и кто загребает себе все деньги? А ты что скажешь, Пол?

– Ох, я ничего в этом не понимаю, оставь свою политику себе.

Но сам Димер уже понял, что у него появился шанс.

Он допил чай, вышел из столовой и отправился за велосипедом. Двадцать минут спустя, проехав через ворота, он уже крутил педали по змеящимся дорожкам к роскошному дому семейства Стэнли. Спешился перед крыльцом и откатил велосипед мимо башенки к самому углу северо-западного флигеля. Мывший во дворе машину шофер подсказал ему, где найти старшего садовника, которого звали мистер Геддингс.

Димер прошел вдоль ряда больших оранжерей, потом под аркой из роз шириной добрых двадцать ярдов, усыпанной засохшими лепестками и явно требующей уборки, и, наконец, добрался до высокой стены из красного кирпича с коваными железными воротами. Увидев расположенный за ней огромный сад, Димер остолбенел: гравийные дорожки между огромными цветочными клумбами, фонтан и рыбный пруд посередине, плодовые деревья на шпалерах вдоль стены – целый маленький мир внутри большого мира, теплый, уединенный, благоухающий и тихий, не считая жужжания пчел.

Пожилой мужчина, стоя на коленях, пропалывал сорняки на одной из клумб.

– Мистер Геддингс? Я насчет работы.

Мужчина оглянулся. Димер почтительно снял кепку и теперь держал ее в руке.

– А ты легок на подъем! Еще даже и объявления в газете не было.

– В городе говорят, что вам нужны люди.

– Что правда, то правда. Мне, считай, одному приходится со всем здесь управляться. Дай-ка я взгляну на тебя. Помоги мне встать, – попросил он и протянул руку. – Я слишком стар для таких забав.

Кряхтя и скрипя суставами, Геддингс тяжело поднялся на ноги. Так и не разогнув спины, он оперся руками о колени и склонил голову набок, разглядывая Димера:

– Англичанин?

– Из Лондона.

– Из Лондона? – Старый валлиец произнес это с таким отвращением, словно речь шла о Содоме с Гоморрой.

– У нас в Лондоне тоже есть сады, мистер Геддингс… хотя с этим, конечно, не сравнить.

– Ну-ну, не перегибай палку, сынок!

Однако старик явно остался доволен похвалой.

Димер рассказал ему свою заранее отрепетированную историю: приехал в Холихед в отпуск, но торговая компания, в которой он служил, осталась не у дел из-за войны и уволила его, и ему не нужно постоянное место, просто временная работа на несколько недель, чтобы снова встать на ноги.

– Извини, юноша, – покачал головой Геддингс, – я бы и рад тебе помочь, но мне нужен человек с опытом.

– У меня есть опыт.

– Так ты садовник?

– Я работал садовником.

– Работал, значит? Ну тогда скажи мне: что это? – Старик выпрямился, держась одной рукой за поясницу, и показал лопаткой на розовые цветы.

– Петунья.

– А это?

– Георгин.

– А вот это?

– Герань.

Геддингс хмыкнул и почесал подбородок:

– Это всего лишь доказывает, что ты отличаешь цветы от сорняков, хотя большинство и этого не могут. Ладно, я дам тебе одну попытку. Три пенса в час. Но только на пару дней, запомни, больше я ничего не обещаю.

Три пенса в час! Теперь понятно, почему все его помощники ушли в армию.

– Здесь найдется где переночевать? На три пенса в час я в городе жилья не найду.

– Ах вот как? Я теперь, значит, еще и владелец гостиницы, да?

На мгновение Димер испугался, что Геддингс передумает, но тот лишь поморщился, потер поясницу и с ненавистью посмотрел на клумбу.

– Помнится, у молодого Оуэна Пэрри на конюшне был матрас. Не такие уж большие удобства, но, думаю, ты можешь занять его место. Когда начнешь работать?

– После обеда, если не возражаете. Мне нужно забрать свои вещи.

– Хорошо. Значит, после обеда. – (Они пожали друг другу руки.) – А звать-то тебя как?

– Мерривезер, – ответил Димер. – Пол Мерривезер.

«Вид на бухту» встретил его тишиной, постояльцы разошлись по своим делам, служанка мыла лестницу. Димер забрал из комнаты саквояж, расплатился и поехал в город. Там он послал телеграмму Келлу на имя управляющего почтовым бюро Келли на Шафтсбери-авеню в Лондоне:

ПОЛУЧИЛ РАБОТУ СЕМЕЙСТВЕ. ДОЛОЖУ БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ. СООБЩЕНИЯ ОТПРАВЛЯЙТЕ ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ХОЛИХЕДА.

К двум часам дня он уже снова был в Пенрос-Хаусе, и Геддингс показал ему новое жилье на сеновале над пустующей конюшней: матрас, свернутое в рулон грязное постельное белье, простой деревянный стол со стулом, эмалированный ночной горшок и таз для умывания. В крошечное оконце едва пробивался слабый серый свет.

Даже сам Геддингс выглядел немного смущенным.

– Я предупреждал насчет удобств.

– Мне подойдет.

– По крайней мере, ночи еще теплые. Воду можешь набрать из насоса во дворе. В шесть часов тебя на кухне чем-нибудь покормят.

Старик отвел его в сад, вручил лопатку и велел приступать к прополке.

Димер работал до самого вечера, втыкая лопатку в твердую, сухую землю и вытаскивая из нее корни, нагрузил вьюнком и снытью четыре тачки и отвез к компостной куче в дальнем углу сада. Он ни разу не решился передохнуть. Болела спина, саднили содранные ладони. Но дело того стоило. Ровно в шесть к нему подошел Геддингс, оценил его труды и одобрительно хмыкнул:

– На сегодня хватит, можешь отдыхать.

Он подозвал двоих младших садовников и познакомил с Полом. Судя по виду, Кослетт был еще слишком молод для армии, а Элайджа – слишком стар.

– Покажите ему дорогу в кухню.

Димер вышел следом за ними из сада во двор и спустился по лестнице в проходивший под всем домом подземный проход. В кухне оживленно беседовали сидевшие двумя рядами за длинным разделочным столом горничные и лакеи в униформе. Кухарка поставила перед Димером тарелку с рыбой и вареным картофелем и кусок фруктового пирога. Он посмотрел, куда бы сесть, но Элайджа остановил его:

– Нам запрещено здесь есть, приятель. Мы не домашняя прислуга.

А потом отвел его через тот же проход в хижину на краю сада.

Это была кирпичная пристройка, нечто среднее между кладовкой и обычным навесом, с полками, заставленными мелким садовым инструментом, жердями, рулонами сетки, масленками, банками с клеем, деталями механизмов и прочим хламом. Календарь садовода за 1912 год на стене, шаткий стол и несколько старых стульев с плетеными сиденьями, примус, от которого воняло сладким керосином, и кухонный шкаф с бутылкой молока и банками с чаем и сахаром. Кослетт разжег примус и поставил на огонь чайник.

Димер ничего не ел с самого завтрака. Он расправился с едой быстро и молча, а два младших садовника болтали между собой по-валлийски, судя по бросаемым время от времени косым взглядам, говорили именно о нем. Кослетт встал из-за стола заварить чай. Элайджа, отужинав, раскурил трубку и сказал:

– Обратно тарелки пусть тащит новичок.

Димер отнес грязную посуду на кухню, а когда вернулся, валлийцев уже не было.

Он вышел из хижины. Вокруг было пусто. Садовники, должно быть, ушли домой, а семейство Стэнли готовилось к обеду. Димер забрался на сеновал и достал подзорную трубу.

Весь следующий час он осматривал поместье: викторианские оранжереи, наполненные лилиями с сильным ароматом и орхидеями, нежно пахнувшими корицей и ванилью, обнесенный забором огород, розарий, травяной сад, лабиринт, затейливые солнечные часы, теннисный корт, беседку, пагоду, гравийные дорожки и вдоль них изящные кованые железные скамейки между живыми изгородями. Наконец он перевел трубу на лес у моря, где сам прятался в субботу. И даже когда рассматривал дом, Димер слышал за спиной плеск волн, разбивающихся о берег.

Было уже почти восемь, солнце зашло, небо заволокло тучами, и кое-где на верхнем этаже зажгли огни. В окне одной из спален двигался туда-сюда чей-то силуэт, но Димер был слишком далеко, чтобы разглядеть, кто это. Он решил прогуляться до крокетной площадки. Быстро пересек ее в сгущавшихся сумерках, надеясь, что никто его не заметит, встал под большим засохшим буком и направил трубу на окно. Через мгновение в окуляре появилась Венеция Стэнли, молчаливая, отстраненная, неземная, словно призрак из страшных историй, что рассказывают на ночь. Она была полуодета, в одной розовой сорочке с обнаженными руками. Стояла неподвижно и смотрела в сад, как будто прямо на него. Он быстро опустил трубу, внезапно ощутив смущение, вину, словно нарочно за ней подглядывал. Потом снова осторожно направил подзорную трубу на окно. Она все еще была там. Внезапно у нее за спиной появилась еще одна женщина, хрупкая блондинка, вероятно горничная. Она держала на вытянутых руках платье. Горничная нагнулась и пропала из виду, а Венеция шагнула в сторону, и тут служанка возникла снова, помогая ей натянуть платье и попасть руками в рукава. Опять мелькнула у нее за спиной, подошла к окну, задернула занавески, и видение исчезло.

Димер сложил подзорную трубу.

Когда следующим утром Венеция вернулась с купания, Эдит уже ждала ее с письмом от премьер-министра, написанным накануне.

Сегодня ранним утром меня поднял с постели Китченер. Он принес телеграмму, которую я прилагаю к письму. Очень плохие новости.

Она отложила письмо и прочитала телеграмму командующего, думая о своих друзьях и знакомых, своих зятьях, угодивших в этот котел. Она видела краем глаза, что Эдит собирает ее вчерашнюю одежду в углу комнаты.

– Эдит, дорогая, ты не могла бы оставить меня одну ненадолго. Закончишь потом.

Когда горничная вышла, Венеция села за туалетный столик и дочитала письмо.

Жаль, что у нас нет какого-нибудь кода, кот. мы могли бы использовать в телеграммах. Например, этим утром мне так хотелось, чтобы ты прежде всех остальных узнала о том, что произошло и происходит. Как ты думаешь, возможно ли создать что-то подобное? Ты могла бы придумать и даже разработать его в свободное от охоты на креветок время. Во многих случаях это избавило бы нас обоих от беспокойства и помогло бы передать наши истинные мысли и желания.

Я люблю тебя, милая, так сильно, что невозможно выразить словами, но однажды ты это узнаешь.

Она снова взяла телеграмму. В последнее время он присылал ей все больше и больше документов: письмо, собственноручно написанное ему королевой в минувший четверг, еще одно вчера – от лорда Китченера о переброске войск. Но это совершенно точно было самым невероятным. На телеграмме стоял гриф «СЕКРЕТНО», в ней содержались подробные сведения об оборонительных позициях, на которые отступала армия, и все это он послал обычной почтой! Что ей теперь делать с этой телеграммой? Вряд ли она могла дать ему совет по военной тактике.

И хотя он уверял, что его дух не сломлен (Китченер не впал в отчаяние, и я тоже), она чувствовала, в каком он находится напряжении. Таким способом, каждый день делясь с ней новостями, он словно ослаблял давивший на него груз ответственности. Венеция не собиралась льстить себе – это было не в ее характере, – но сознавала, что в каком-то смысле именно так, поддерживая его уверенность, она может принести наибольшую пользу своей воюющей стране. Она должна воодушевлять его, любить его еще больше, чем прежде.

Она взялась за перо.

Мой милый…

Однако ее больше не забавляла возможность получать всю эту важную информацию, тем более проживая под одной крышей с беспокоящимися за своих мужей сестрами. Что из всего этого Венеция может им открыть? Наверное, ничего. Она решила, что пойдет в Холихед, как только допишет письмо, и заодно отправит телеграмму с просьбой сообщить все, что он сможет узнать о потерях, в особенности о том, нет ли среди них Энтони или Эрика. Она гадала, что еще он пришлет, на какой еще риск отважится и как долго ей придется изображать полную неосведомленность, прежде чем эта ужасная война закончится.

Глава 17

Два дня Димер внимательно наблюдал за домом, прежде чем нашел способ проникнуть в него.

С момента появления здесь он погряз в сизифовом труде, пропалывая сорняки. Стоило очистить одну огромную клумбу с цветами, как Геддингс приказывал взяться за следующую. Стоя на коленях с лопаткой в руке, он с тоской смотрел на крышу и трубы особняка, едва выступающие над парапетом. Окруженный стеной сад стал для него тюрьмой, выбраться из которой можно было только два раза в день, утром и после полудня, когда садовникам разрешалось на пятнадцать минут отлучиться в хижину и попить чая или когда он катил тачку к компостной куче и мог, проходя по краю лужайки, бросить быстрый взгляд на семейство и гостей, сидевших на террасе либо игравших в теннис и крокет.

В среду около пяти вечера он как раз толкал пустую тачку от компостной кучи в сад мимо одной из трех огромных викторианских оранжерей, но увидел там Геддингса, срезающего секатором лилии, и остановился посмотреть. Старший садовник заметил его и постучал по стеклу, приглашая зайти внутрь.

– Сделай одолжение, сынок, отнеси эту охапку экономке. Леди-хозяйка любит, когда каждый вечер на столе стоят свежие цветы. Подойди к парадной двери и спроси миссис Протеро.

Димер осторожно уложил шесть дюжин белых, розовых и желтых лилий в тачку и покатил ее вокруг дома. Остановившись перед парадной дверью, он потянулся было к колокольчику, но передумал и дернул за ручку. В холле никого не было. Он взял цветы и шагнул через порог.

Картины на всех стенах огромного холла, рыцарские доспехи у подножия лестницы, готический пристенный столик рядом с обеденным гонгом, каменный пол, покрытый коврами, высокий, искусно оштукатуренный потолок. Неподалеку громко тикали напольные часы. Откуда-то доносились женские голоса, смех и музыка, звучащая из фонографа. Димер двинулся по широкому коридору, ведущему в заднюю часть дома.

Не успел он сделать и дюжины шагов, как из-за угла появилась служанка-блондинка, несущая платье на сгибе локтя, – та самая горничная, которую Димер видел в окно прошлым вечером. Она уже прошла мимо, когда он окликнул ее:

– Простите, мисс, не могли бы вы помочь мне? Я ищу экономку.

Горничная обернулась:

– Она в столовой.

– Боюсь, я не знаю, где это.

– А, так вы новенький. Пойдемте, я покажу.

У нее был иностранный акцент – не немецкий ли? Господь милосердный! Они шли рядом, бок о бок.

Димер попытался завести разговор:

– Я работаю здесь только с понедельника. Меня зовут Пол Мерривезер.

Горничная открыла дверь и позвала:

– Миссис Протеро? Здесь садовник принес цветы. – У нее получилось «задовник». Она отступила в сторону, пропуская его, и улыбнулась. – Красивые цветы.

– Спасибо. Могу я узнать ваше имя, мисс?

Она холодно посмотрела на него и наконец ответила:

– Эдит. Эдит Винтер.

На следующий день Димер подгадал так, чтобы пройти мимо оранжереи в то же самое время, и Геддингс, как и ожидалось, снова попросил его отнести лилии в дом. И хотя Димер простоял в холле до тех пор, пока один из лакеев не окликнул его, мисс Винтер так и не попалась ему на глаза. В пятницу он снова появился возле оранжереи, и доставка цветов из-за нехватки работников в саду превратилась в одну из его негласных обязанностей. Но ему опять, второй день подряд, не удалось увидеть мисс Винтер.

В субботу во второй половине дня Димер был свободен. В час дня он получил от Геддингса плату, пересчитал монетки у себя на ладони, потом припрятал в своем жилище вместе с другими деньгами и поехал на велосипеде в Холихед. В первый раз с начала работы у него появилась возможность появиться в городе в обычное время. На почте он послал телеграмму Келлу:

СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ИНФОРМАЦИЯ МИСС ЭДИТ ВИНТЕР, ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО ТРИДЦАТЬ, ВОЗМОЖНО НЕМКА.

Похоже, это было первое его успешное детективное задание.

Он петлял на велосипеде по многолюдным улицам, наслаждаясь солнцем и легким ветерком, и как раз купил себе мороженое, когда увидел, как напротив кинотеатра «Ипподром» остановился большой автомобиль, из которого вышла Венеция Стэнли в сопровождении Эдит Винтер. Они пересекли дорогу и направились прямо в кинотеатр. Димер доел мороженое, привязал велосипед цепью к фонарному столбу и последовал за ними.

Они уже купили билеты, когда он подошел к кассе и заплатил четыре пенса. Маленький зал был почти заполнен. Димер поискал их взглядом и увидел, что они сидят, сняв шляпки, на шесть рядов впереди него. Он нашел место сзади, свет погас, тапер внезапно оборвал подборку из произведений Гилберта и Салливана[26] эффектным аккордом. Начался показ кинохроники, и за титрами «Ожесточенные бои во Франции» замерцали кадры: корабли отплывают из Саутгемптона, солдаты дергающимся шагом маршируют по обсаженной тополями прямой дороге, пулеметчики ведут огонь в облаке порохового дыма. Затем показали, как лорд Китченер в котелке выходит из такси и оплачивает проезд, с новыми титрами, которые вызвали одобрительный шум в зале: «Китченер набрал в армию 200 000». И в самом конце мелькнул премьер-министр, с мрачным видом сидевший за столом, поводя головой туда-сюда. «Мистер Асквит говорит парламенту: „Мы не сожалеем о своем решении“».

Дальше показывали американский остросюжетный фильм под названием «Моя официальная жена», вероятно изображавший заснеженный Санкт-Петербург, но снятый, очевидно, в Калифорнии. Герой перевозил через российскую границу очаровательную женщину, позволив ей без всякой правдоподобной причины выдавать себя за его жену, а она оказалась террористкой, собирающейся убить царя, и апофеозом всего этого абсурда стала сцена, в которой модель корабля потопили торпедой в резервуаре с водой. Продолжалось все это больше часа, а потом наконец милосердно зажегся свет, тапер начал играть государственный гимн, и публика поднялась с мест.

Вряд ли Венеция могла вспомнить Димера по тому разговору в начале июля, но он на всякий случай поспешил выйти из зала, проскользнув мимо соседей, как только затихли последние ноты гимна «Боже, храни короля». Укрывшись в магазине напротив, он подождал снаружи. Через пару минут они появились. Венеция села в машину. Эдит помахала ей рукой и направилась вниз по склону холма.

Димер отцепил велосипед и покатил рядом с собой, шагая следом за Эдит. Поддавшись фантазиям, он представлял, будто она идет на встречу с другим агентом или собирается где-то спрятать пакет с документами. Но она быстро спустилась по городу к морю, не оглядываясь на витрины магазинов, и прошла мимо вокзала к железнодорожному мосту. Он держался в сотне ярдов за ней.

Она выбрала не обычную дорогу к дому, а направилась по тропинке, огибающей бухту. Ветер здесь дул сильнее, смахивал пену с верхушек волн, плотно облеплял платье вокруг стройной фигурки Эдит. Одной рукой она придерживала шляпку. Постепенно надежды Димера в одиночку разоблачить германскую шпионскую сеть стали гаснуть. Он решил, что продолжать слежку бессмысленно, сел на велосипед и поехал догонять Эдит.

– Мисс Винтер! – Она оглянулась через плечо, он нажал на тормоз и слез с велосипеда. – Простите, если помешал вам. Мы с вами виделись на днях. – (Она непонимающе смотрела на него.) – Помните, я приносил цветы?

– Ах да, конечно! Новый садовник.

– Простите, я просто увидел… Разрешите мне сопровождать вас? Или вы хотите побыть в одиночестве?

– Как вам будет угодно.

Она пошла дальше, и он зашагал рядом с ней, подталкивая велосипед и пытаясь придумать, что бы сказать.

– Я ездил в город смотреть кино.

– Да, я тоже его смотрела. Что вы о нем скажете?

– По-моему, увлекательно.

– Правда? А по-моему, ужасная чушь.

Он смутился:

– Пожалуй, что так. А вы много фильмов видели?

– Да, много. Только не здесь, а в Лондоне.

– Значит, вы не живете в Пенросе круглый год?

– Нет, конечно!

Похоже, такое предложение позабавило ее.

– Вы приехали вместе с хозяевами?

– Да.

– Служите у леди горничной?

– Да.

– И долго вы еще здесь пробудете?

– Как много вопросов! Может, вы не только садовник, а еще и полицейский?

Он почувствовал, что покраснел, но она, похоже, этого не заметила.

– Дом закроют на зиму в начале октября, – объяснила Эдит. – А потом мы вернемся или в Лондон, или в Чешир.

Наверное, он уже успел ей надоесть, потому что она вдруг остановилась и посмотрела на горизонт:

– Не ждите меня, мистер Мерривезер. Я, пожалуй, схожу к морю.

– Да, конечно. До свидания.

Он поехал дальше. Потом остановился у дальнего края бухты и оглянулся. Она сняла туфли и шла босиком по песку – крохотная фигурка, решительно наклонившаяся навстречу ветру.

Назавтра рано утром он опять поехал в Холихед.

Было воскресенье, и в городе стояла тишина, если не брать в расчет церковные колокола. Работал только газетный киоск и отделение телеграфа на почте, где Димера поджидала телеграмма от Келла:

ЗАПРАШИВАЕМАЯ ОСОБА ШВЕЙЦАРКА, РОДИЛАСЬ ЦЮРИХЕ 1884 ПРОЖИВАЕТ БРИТАНИИ 1906. ЖДУ ВАШЕГО ОТЧЕТА.

Стало быть, она гражданка нейтральной страны. Но это еще не значит, что она не может быть на стороне Германии. И Келл явно теряет терпение, хотя семейство Стэнли не уедет из Пенроса раньше чем через месяц. Димеру столько не выдержать.

Возле газетного киоска собралась толпа. Люди ворчали и качали головами. Должно быть, что-то произошло. Димер встал в хвост очереди. Приблизившись к прилавку, он увидел, что «Таймс», обычно не выходящая по воскресеньям, выпустила экстренный номер. И вместо обычной рекламы на первой странице напечатали новости:

ЖЕСТОЧАЙШАЯ БИТВА В ИСТОРИИ

ТЯЖЕЛЫЕ ПОТЕРИ БРИТАНСКОЙ АРМИИ

НАТИСК ГЕРМАНИИ

Он купил последнюю газету в киоске и прочитал ее, стоя посреди улицы.

Начиная с утра прошлого понедельника германское наступление развивалось невероятно быстро…

Разбитые части Четвертой дивизии, все, что осталось от 20 000 прекрасных солдат, отходят на юг, преследуемые противником…

Я видел остатки многих полков…

Мы должны признать, что Британский экспедиционный корпус понес ужасающие потери и нуждается в незамедлительном и мощном подкреплении…

Димер замер как громом пораженный, не обращая внимания на встревоженные разговоры вокруг. Стоял и пытался сообразить, входил ли полк Фреда в Четвертую дивизию. Откуда ему было знать? У него сохранилась только кое-как накарябанная записка от брата, нескладная фотография и воспоминания о том, как он возвращался в казарму тем летним вечером.

Премьер-министр узнал об экстренном выпуске «Таймс» лишь в замке Лимпн, куда опять уехал на уик-энд, слуга принес ему газету в спальню. Поначалу он просто удивился, а затем, представив реакцию читающих ее за завтраком тысяч людей, пришел в смятение. Торопливо умывшись и одевшись, он спустился в столовую и увидел за столом Марго и Эдвина Монтегю, вместе склонившихся над газетой.

– Генри, это ужасно, – сказала Марго пугающе спокойным тоном.

– Да! Ужасно, ужасно… Секретные военные сведения выложены на первой странице на всеобщее обозрение. Подумать только, какое горе это причинит родным!

– Это точные данные? – спросил Монтегю.

– Более или менее точные, да… Тем более непростительно.

– Что-то более или менее точное в «Таймс»? – пробурчал Монтегю. – Это само по себе уже достойно экстренного выпуска.

Но премьер-министр был не в том настроении, чтобы оценить его шутку.

– Как это вообще прошло цензуру? Попробуйте связаться с Ф. Э. Смитом и спросите его, какого черта происходит?!

Он вышел из столовой и прошелся по парку. Его всегда успокаивал вид с террасы на бесконечную игру света и тени над болотом, тянувшимся до самого Английского канала. Тысячу лет люди смотрели на эти просторы и будут смотреть еще через тысячу лет, когда и сам он, и его проблемы давно позабудутся. Успокоившись, премьер-министр вернулся обратно. Монтегю говорил по телефону с Ф. Э. Смитом, парламентарием-юнионистом, который представлял в суде интересы Реймонда при расследовании происшествия с речным пароходом, а теперь возглавлял правительственное пресс-бюро. Смит не только подтвердил, что разрешил публикацию, но и похвастался со свойственным ему самодовольством, что добавил к ней пару строк от себя, чтобы оживить набор в армию.

– Как нам вообще пришла в голову идея назначить его? – спросил премьер-министр.

– Он лучший друг Уинстона. И еще Нортклиффа, конечно.

– Нортклиффа?

Премьер-министру ненавистно было само имя этого агрессивного, надменного, вульгарного и очень опасного человека.

Во второй половине дня Хорвуд отвез их с Марго в большой военный лагерь возле Фолкстона навестить раненых, недавно эвакуированных из Франции. В таких делах Марго всегда проявляла себя лучше, нежели он сам: сидела на краю койки, беседовала с раненым так просто и естественно, словно это был егерь из ее фамильного поместья в Шотландии. Сам же премьер-министр становился косноязычным. Скромность и отвага этих обычных людей растрогали его. Это из-за них он пошел в политику, ради них бился за введение всеобщей пенсии по старости, чтобы они не кончили жизнь в нищете. Лежавшие здесь в основном получили легкие ранения. Тяжелораненые все еще оставались во Франции, в полевых госпиталях. Полковник Пятого уланского полка, которому прострелили ногу, рассказал ему, что два дня назад видел Энтони Хенли живым и здоровым. В палате воняло дезинфекцией. После посещения раненых премьер-министр заскочил в кабинет начальника лагеря, чтобы позвонить в Пенрос и сообщить Сильвии хорошие новости.

Вечером после обеда, уже затемно, вместе с Монтегю он уехал из замка в Лондон. Неподалеку от Мейдстона фары высветили разбитую машину и семью из четырех человек, беспомощно стоявшую на обочине. Неожиданно для себя премьер-министр подал Хорвуду сигнал остановиться. Выбрался из автомобиля и направился к потерпевшим спросить, не нужна ли им помощь. Дети плакали, и без всяких слов было ясно, что помощь нужна. Хорвуд достал веревку, и «нейпир» дотащил их до ближайшей деревни. Родители решили, что должны остаться с машиной, и премьер-министр предложил довезти детей до города. Мальчику было двенадцать лет, девочке – восемь, смышленая малышка напомнила премьер-министру Вайолет в ее возрасте. Она сидела у него на коленях и щебетала на кокни о том, как они всей семьей отдыхали в Маргите. Оказалось, что семья живет рядом с бакалейной лавкой в Луишеме и там их ждала тетя. Убедившись, что дети благополучно зашли в дом, премьер-министр вернулся в машину.

– Эти люди так и не поняли, кто вы такой? – спросил Монтегю.

– Надеюсь, что нет.

– Знаете, мы должны сообщить об этом прессе. Получилась бы отличная статья.

– Что за дурацкая идея! Зачем? Только для того, чтобы Нортклифф напечатал статью в «Дейли мейл» и продал несколько лишних экземпляров? Не могу представить ничего хуже. – Премьер-министр закрыл глаза.

Оставшаяся часть поездки прошла в молчании. К полуночи они вернулись на Даунинг-стрит.

Понедельник выдался скверным.

Начался он с того, что Китченер принес телеграмму от сэра Джона Френча, в которой тот признал свою армию разбитой и просил разрешения отвести ее с линии фронта в Ла-Рошель.

– Но это же намного дальше, чем Гавр! – возмутился премьер-министр. – Через всю страну, на Атлантическое побережье.

– Он потерял самообладание, – ответил Китченер. – Или рассудок, а может, и то и другое сразу.

– Мы не можем просто все бросить и бежать. Это было бы подлое предательство Франции. Я вынужден просить кабинет министров отказать ему.

Когда он зачитал телеграмму на утреннем заседании, министры, чьи нервы и так уже были на пределе после воскресного выпуска «Таймс», взорвались возмущением, тревогой, агрессией и паникой. Премьер-министр позволил им выплескивать эмоции целый час, а затем объявил, что военный министр сообщит командующему о том, что его предложение неприемлемо и весь мир может подумать, будто Британия бросила Францию, но мы должны стоять до конца.

Потом он никак не мог сосредоточиться, весь день ожидал ответа Френча, описывал Венеции последние новости (все это строго секретно), просматривал список из восьмисот погибших, отыскивая там сыновей своих друзей. Вяло поклевал ланч, а следом и обед, потом рассеянно играл в бридж с министром образования, стараясь поддерживать светскую беседу. Незадолго до полуночи Бонги сообщил, что ему звонили из ведомства Китченера и обещали скоро принести ответ от Френча.

Премьер-министр отложил карты:

– Найдите Уинстона, министра внутренних дел и министра финансов и скажите, что я жду их всех в зале заседаний.

Он допил бренди. Сегодня он переусердствовал со спиртным, но был еще не настолько пьян, чтобы не осознавать этого. Медленно спустился по лестнице, постояв немного на повороте и держась за перила, чтобы прийти в себя. На мгновение в памяти всплыли те солдаты, которых он видел в госпитале, тысячи жизней, повисших теперь на волоске. Но он не мог позволить себе задержаться на этих воспоминаниях, должен был подавить их. Дело решено, люди пошли на верную смерть, и нужно просто довести все до конца.

Уинстон появился первым, бодрый, как всегда. «Вот человек, созданный для войны, – подумал премьер-министр. – Вот человек, который явственно наслаждается каждой ее минутой, даже минутой катастрофы». Следующим был Маккенна, а Китченер, во фраке с белым галстуком, пришел прямо со званого обеда в Сити. В руке он держал телеграмму и был, видимо, раздосадован присутствием других министров.

– Можно начинать?

– Мы должны подождать министра финансов.

– Должны? У нас не так много времени.

– Почему? Что пишет сэр Джон?

Китченер зачитал вслух:

– «Я не понимаю, почему должен снова идти на риск полной катастрофы, чтобы еще раз спасти французов». – Он подтолкнул телеграмму по столу к премьер-министру. – Френч отказывается подчиниться.

– Будь он германским генералом, кайзер расстрелял бы его, – сказал Уинстон.

Премьер-министр сам прочитал телеграмму. Тон ее был недопустимым, истеричным.

– Согласен с Уинстоном, но я, к сожалению, не кайзер.

– Если не расстрелять, то хотя бы снять с должности.

– Боюсь, если мы снимем командующего в такой момент, то в глазах общества ощущение хаоса только усилится. – Он обернулся к Китченеру. – Думаю, вам следует отправиться во Францию и укрепить его дух.

– С радостью.

– Когда вы сможете выехать?

– Разрешите мне заглянуть домой и переодеться. Я буду готов через час.

– Я могу подготовить быстроходный крейсер, который примет вас на борт в Дувре сегодня ночью, – сказал премьер-министр и нажал на кнопку звонка, вызывая Бонги. – Посмотрите, сможем ли подготовить специальный поезд, который доставит лорда Китченера в Дувр.

– Когда, сэр?

– Сейчас. Ночью. И в полной секретности. Никому не называйте имя пассажира.

Появился Ллойд Джордж с растрепанной гривой седых волос, словно он только что встал с постели. Они с Китченером обменялись сдержанными кивками. Премьер-министр уже выяснил, что фельдмаршал не любит обсуждать военные вопросы с политиками, особенно с Ллойд Джорджем, выступавшим против всех войн империи, в которых Китченер участвовал. В последующие десять минут они уладили кое-какие мелкие детали. Китченер сначала отправится в Париж и заверит французов, что британцы останутся на своих позициях, а потом разыщет сэра Джона и прикажет ему взять себя в руки.

– Я надену свой фельдмаршальский мундир перед нашей встречей, чтобы напомнить ему, что старше его по званию.

– Черт бы побрал этих генералов! – воскликнул Ллойд Джордж, когда Китченер ушел. – Если бы они проявили в боях с германцами хотя бы половину того усердия, с каким воюют друг с другом, то мы бы уже завтра выиграли эту войну.

Глава 18

Во вторник, 1 сентября, словно подчиняясь какому-то древнему, известному только ему самому календарю, Геддингс объявил, что настал день, когда Димер должен перейти из сада к парадному крыльцу дома и подготовить его к осени: подстричь живые изгороди и плющ, скосить траву на лужайках и подновить гравийные дорожки.

Это было превосходное место для наблюдений. В семь утра доставили газеты, в восемь прикатил на велосипеде почтальон с утренней почтой. Приходили и уходили всевозможные торговцы. Незадолго до полудня к крыльцу подъехал большой семейный лимузин, а следом за ним и автомобиль поменьше. Лакеи и горничные вынесли уже знакомый минимальный набор для пикника: плетеные корзины, складные столики и стулья, коробки со столовыми приборами, скатертями и посудой – и погрузили все это в багажник лимузина. Затем появилось и само семейство во главе с пожилым худощавым лордом Шеффилдом. Венеция несла на руках одну из девочек. Димер опустил голову и принялся разравнивать дорожку. Слуги, среди которых он заметил Эдит, забрались в маленький автомобиль, и караван тронулся в путь.

Когда уже днем Димер принес цветы, в холле было пусто. Он решил поискать мисс Винтер и прогулялся по комнатам, прикрываясь лилиями, словно щитом, на тот случай, если кто-нибудь его окликнет. Эдит он увидел через стеклянную дверь гостиной. Она сидела на террасе и подшивала подол платья. Димер тихо открыл дверь и подошел к ней сзади. Эдит чуть заметно вздрогнула от звука шагов и схватилась за сердце:

– Вы меня напугали!

– Простите. В доме, похоже, никого нет.

– Все семейство уехало в Престатин, так что обеда сегодня не будет. И боюсь, некому будет оценить эти прекрасные лилии.

– А когда они вернутся?

– Завтра.

– Жаль. Завтра цветы уже не будут такими свежими. – И тут у него возникла идея. – Не могли бы вы взять их… хотя бы часть? Для мисс Венеции.

Эдит с усмешкой посмотрела на него и пожала плечами:

– Почему бы и нет? – Она откусила нитку, положила иголку в коробку со швейными принадлежностями и разгладила платье. – Вас не затруднит отнести их наверх?

Она провела его через гостиную к лестнице, а потом дальше, мимо фамильных портретов по широкому коридору на верхнем этаже.

– Вот комната мисс Венеции. – Эдит открыла дверь в огромную спальню и положила платье на кровать. – Подождите минутку.

Она вышла в коридор, оставив его одного. Димер слышал, как она роется в буфете. Он окинул комнату взглядом: роскошная кровать, туалетный столик и письменный стол с набором фотографий в серебряных рамках, диван и стулья, огромный гардероб и персидский ковер. На мгновение он задумался, не обыскать ли ящики стола, но его руки были заняты цветами, к тому же Эдит вернулась с хрустальной вазой меньше чем через минуту. В ванной она налила в вазу воды и поставила ее на письменный стол, а затем стала брать у него по одной лилии, пока не заполнила вазу. Отступила на шаг и оценила результат, кое-что подправила и кивнула:

– Спасибо. Они очень красивые.

– Под стать этой комнате.

– Вы просто не видели ее комнаты в Олдерли.

У Эдит было прекрасное произношение, только акцент выдавал ее.

– С вашего позволения, вы отлично говорите по-английски.

Она улыбнулась:

– Я заметила, вы не осуждаете меня за то, что я немка.

– А вы немка?

– Нет, конечно. Иначе бы меня здесь не было. – Она оглянулась на дверь и добавила уже более бодрым тоном: – А теперь вам нужно уйти. Я отнесу остальные цветы миссис Протеро. Вам действительно нельзя находиться в доме.

Следующим утром он вышел на работу пораньше. В восемь часов, как обычно, почтальон подъехал к крыльцу и вошел в дом с пачкой писем, потом вышел обратно, кивнул Димеру и покатил дальше. Пол дождался, когда почтальон скроется из виду и прошмыгнул в холл. Почта лежала на столике рядом с обеденным гонгом. Вокруг никого не было. Димер быстро просмотрел адреса. Десять писем для лорда и леди Шеффилд, три для достопочтенной миссис Хенли, два для достопочтенной миссис Пирс-Сероколд и пять для Венеции. Один почерк Димер узнал: ее имя и фамилия были выведены той же рукой, что оставила запись в журнале книжного магазина. Димер аккуратно засунул письмо во внутренний карман.

Там оно и оставалось до тех пор, пока Димер не зашел в хижину, дождавшись, когда другие садовники допьют утренний чай и вернутся к работе. Он разжег примус, вскипятил чайник, а затем подержал конверт над паром. Бумага была плотной, хорошего качества, но через минуту клапан начал отклеиваться. Димер взял с полки баночку с клеем, проверил, нет ли кого во дворе, и быстро зашагал к сеновалу.

Внутри конверта лежали два листа почтовой бумаги со штампом Даунинг-стрит, каждый листок был сложен вчетверо. Димер осторожно достал их, зажав между кончиками пальцев. Восемь страниц, исписанных убористым почерком. Начиналось письмо так: «Моя милая». Димер стоял спиной к окну. Некоторые слова было не разобрать в тусклом свете. Пришлось читать очень медленно. Закончив, он отыскал в саквояже блокнот и переписал несколько самых ошеломляющих фраз:

Френч сильно преуменьшил потери, они ближе к 10 000, чем к 5000… В своей телеграмме (секретной) Френч признал, что его армия «разбита»… Мы решили, что единственный выход – это без промедления отправить туда Китченера… Едва ли найдется хотя бы дюжина людей, сознающих, что его сегодня нет в министерстве… Лучше не рассказывай пока никому об этом. Я только что вернулся со встречи с королем, который ничего не знал, пока не услышал от меня сегодня утром… Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю…

Димер не решился переписывать дальше. Аккуратно сложил листки, убрал в конверт, с большой осторожностью мизинцем нанес клей на клапан и в тот же миг услышал, как Геддингс зовет его из конюшни:

– Пол, ты там?

– Да-да, сейчас спущусь.

Он заклеил конверт, спрятал письмо во внутренний карман пиджака и спустился по лестнице. Геддингс нетерпеливо ждал внизу, подбоченясь и раздраженно притоптывая ногой:

– Увиливаешь от работы?

– Просто почувствовал дурноту, мистер Геддингс. Всего на пару минут. Сейчас уже лучше.

– И чтобы больше мне не приходилось тебя разыскивать, – с нескрываемым недоверием проворчал старик. – Прибереги свою дурноту для свободного времени.

Димер оббежал дом, заскочил в холл и с облегчением увидел, что утренняя почта все еще лежит на столике. Конверт был слегка испачкан грязными руками и немного измят от нагревания над паром, но, к счастью, с ним не случилось ничего такого, чего не могло произойти при доставке из Лондона. Димер подсунул его в общую кучу.

Через несколько минут обе машины свернули на дорожку. Стоя на стремянке, Димер подстригал плющ возле крыльца и прекрасно видел, как Венеция Стэнли выходила из лимузина. Она была скорее симпатичной, чем красивой, – изящная, бодрая, с лицом, раскрасневшимся после проведенного на пляже дня. Он понимал, как премьер-министр мог в нее влюбиться. Но делиться государственными секретами с женщиной вдвое моложе себя, пересылать их обычной почтой и показывать расшифрованные телеграммы – это ведь уже не любовь, правильно? Это безумие.

Она вошла в дом. В глубине души он ожидал какой-нибудь реакции, разгневанных криков или смущения. Ожидал, что она сейчас снова появится, чтобы выяснить, кто вскрыл ее письмо. Но слуги постепенно разошлись, машины уехали, и вскоре из холла донесся звук гонга, созывающего все семейство на ланч.

До конца недели Димер продолжал наблюдения и размышлял, что делать дальше. Он отметил, что почтальон приезжает два, а иногда даже три раза в день, и задумался о том, сколько писем от премьер-министра тот уже доставил. Каждый вечер Димер приносил в дом цветы и дважды видел лежавшую на столике почту, но не рискнул просмотреть ее и сверить почерк, потому что вокруг сновали слуги.

Вечерами он лежал на матрасе, просматривал свои записи – 10 000 убитых… разбитая армия – и думал о Фреде, жалея, что не смог разузнать, какие еще секреты стали известны Венеции. Что она делала с письмами после прочтения? Уничтожала или хранила? Показывала своей семье или друзьям? Оставляла лежать там, где любой мог их увидеть? Читала ли эти письма Эдит – иностранка? Это могло представлять серьезную угрозу для безопасности страны. Разумнее всего было бы получить ордер, явиться в дом с полицией и все там обыскать. Но решать здесь должен Келл, а не Димер, но он не мог улизнуть в Холихед в разгар рабочей недели, потому что Геддингс не спускал с него глаз.

В пятницу Димер потерял удобное место для наблюдения за домом, его снова отправили в сад пропалывать клумбы. Он, как обычно, отнес лилии к обеду и сразу после пяти вернулся к работе: выдергивал колючие усики подмаренника, от которых на руках выступали красные волдыри, переходящие на шею, стоило только прикоснуться к ней. Он вытер вспотевшее лицо рукавом и вдруг увидел возле калитки Эдит, оглядывающуюся по сторонам так, будто кого-то ищет. Она заметила Димера и подошла. Он выпрямился и снял кепку.

– Я надеялась перехватить вас в доме, – сказала она. – Мисс Венеции понравились ваши лилии, и она велела мне спросить, не могли бы вы каждый день приносить их в ее комнату.

– Конечно могу.

– Или оставляйте их у миссис Протеро.

– Да, хорошо. Не хотите взять немного сейчас?

– Нет, мы завтра уезжаем на неделю в Лондон. Потом, когда вернемся.

Димер думал, что Эдит избегает его после той встречи в начале недели. Однако сейчас она, похоже, не спешила уходить. Спрашивала у него, как называются те или иные цветы. Он понимал, что его кожа покрыта волдырями, а волосы слиплись от пота, и все же сказал:

– Вы наверняка знаете этот сад лучше, чем я, но мне было бы приятно как-нибудь прогуляться с вами и показать цветы, если у вас найдется свободное время.

Эдит задумчиво наклонила голову, словно взвешивая деловое предложение.

– Спасибо, я бы не отказалась, – наконец ответила она.

В субботу Димер получил зарплату и поехал на велосипеде в Холихед. Отдыхающих стало заметно меньше, задувал холодный ветер, накрапывал дождь, чувствовалось, что лето прошло. Ни одного письма или телеграммы его на почте не ожидало. Он попросил почтальона проверить еще раз, но получил тот же ответ. После двух недель одинокой жизни внедренного агента Димер чувствовал себя забытым и брошенным.

Он сел на скамейку лицом к гавани почитать «Таймс». Там в первый раз опубликовали «Список доблести» с именами убитых, раненых и пропавших без вести офицеров. Они занимали почти целую полосу, напечатанную мелким шрифтом. В газете был еще и список младших чинов, находящихся на лечении в госпитале Вулиджа, но про убитых рядовых, капралов и сержантов не говорилось ни слова, – вероятно, таких было слишком много. Имени Фреда среди раненых он не нашел и не знал, радоваться ему или горевать. Линия фронта на карте говорила, что немцы уже в двадцати милях от Парижа.

В Пенрос Димер возвращался по тропинке вдоль берега. На горизонте сгущались тучи, небо сделалось свинцово-серым. Нужно либо добиться какого-то результата, либо уезжать отсюда. Он прислонил велосипед к стене во дворе и обошел дом кругом. Ни Эдит, ни Венеции нигде не было видно. Должно быть, они уже сели на поезд в Лондон. Димер пролежал на матрасе до шести, когда слуги собирались на ужин, а потом направился к парадному входу. В холле никого не было. Димер быстро поднялся по лестнице, прошел по коридору до комнаты Венеции и юркнул в дверь. Посидел в кресле, сделал несколько глубоких вдохов, убеждая себя успокоиться и не суетиться.

Он огляделся, гадая, с чего же начать, и остановился на письменном столе, как на самом очевидном выборе. В ящиках хранилось множество писем, но все они были не от премьер-министра. Димер перешел к туалетному столику. Украшения, косметика, духи, маникюрные ножницы, щипчики, заколки и тому подобное – ничего важного. Пролистал книги на прикроватной тумбочке, приподнял матрас. В гардеробе стояла раскрашенная деревянная шкатулка. Она была заперта. Димер снял с полки шляпные коробки и заглянул в них, потом вернулся к шкатулке и перенес ее на середину комнаты. Она оказалась очень легкой. Он снова обыскал столы и тумбочки, нашел несколько ключей, но ни один не подошел. Тогда он взял щипчики и заколку и попытался с их помощью открыть замок.

За высоким окном сгущалась темнота. Начался дождь. Стоя на коленях на ковре, Димер нащупывал штифты замка. Их оказалось всего три. Это была хлопотная задача – поднять их заколкой один за другим, а потом удерживать в поднятом состоянии щипчиками. Вдруг он услышал шаги в коридоре и замер. Но кто бы это ни был, он прошел мимо. Примерно через полчаса Димер справился со штифтами и повернул щипчики по часовой стрелке. Замок открылся. Димер вытер руки и поднял крышку.

Что он ожидал увидеть? Дюжину писем? Две дюжины? На самом деле их там, по самым скромным подсчетам, было больше сотни, небрежно сложенных в стопку. Димер не сразу решился прикоснуться к ним, опасаясь нарушить порядок. Он проверил даты первых шести. Похоже, письма складывали в порядке поступления, с самыми свежими наверху, но в темноте было трудно разобрать, а включить свет он не решался. Димер прошел в ванную, принес оттуда самое большое полотенце, сдвинул два стула и соорудил что-то вроде навеса над лампой, стоявшей на прикроватной тумбочке. Опустился на колени, поставил шкатулку перед собой и взял первое письмо. Оно было написано два дня назад. Начиналось письмо словами «Моя милая», а заканчивалось: «Единственная моя, как я тоскую по тебе». В середине же рассказывалось о возвращении Китченера из Франции, о натянутых отношениях между британским и французским высшим командованием и об успехах набора в армию: «30 000 человек в день… у нас уже около 300 000…»

Письмо было похоже на то, которое он прочитал на неделе: секретные сведения почти в каждом абзаце. Димер сел на пятки, пытаясь мысленно охватить размах работы. Как к ней подступиться? Поразмыслив немного, он решил ограничиться теми письмами, которые были получены после начала международного кризиса, – похоже, премьер-министр писал Венеции не реже одного раза в день, значит всего получается примерно сорок, – и составить список нарушений Закона о государственной тайне 1911 года, принятого, кстати, по предложению самого премьер-министра. Видимо, придется также скопировать и часть самых компрометирующих его посланий, хотя бы из-за возможности шантажа, но Димер чувствовал себя мерзко уже только потому, что читал это.

У него не было с собой ничего, кроме блокнота и карандаша. Он взял со стола Венеции стопку бумаги, перо и чернильницу. И приступил к делу.

Поздно ночью, когда работа уже подходила к концу, он услышал, как люди поднимаются по лестнице, ходят по коридору, негромко переговариваются, скрипят половицами, хлопают дверьми. Полоска света из коридора, что просачивалась весь вечер под дверь спальни Венеции, теперь погасла.

Еще час Димер потратил на то, чтобы замести следы своего присутствия, расставляя все на положенные места. Сложнее всего было снова закрыть раскрашенную шкатулку. От отчаяния пальцы его вспотели и плохо слушались. Наконец, испугавшись испортить замок, если будет и дальше с ним возиться, Димер сдался и поставил шкатулку обратно в гардероб. Оставалось только надеяться, что Венеция ничего не заметит или решит, что сама ее не заперла.

Он дождался четырех утра, рассудив, что в воскресенье в это время все должны крепко спать, быстро выскочил из комнаты, с записями в одной руке и ботинками в другой, и спустился в холл. Большой ключ от входной двери так и остался в замке. Димер медленно повернул его, отодвинул засов, стараясь не поднимать шума, и вышел в мягкую, влажную темноту.

После нескольких часов беспокойного сна он собрал саквояж, написал записку Геддингсу и оставил ее в хижине на столе. В записке он поблагодарил за возможность поработать в таком прекрасном саду, извинился за внезапный отъезд по семейным обстоятельствам и обнадежил, что обязательно даст о себе знать. А потом уехал из поместья на велосипеде по пустынной дорожке.

В Холихеде Димер отправил Келлу телеграмму, где сообщил, что будет в Лондоне к восьми часам вечера, и попросил о встрече как можно скорее. К полудню он уже был в поезде.

Этим же вечером, свернув на свою улицу, Димер различил в сумерках стоявший возле его дома автомобиль. В машине кто-то сидел. Димер подошел ближе и узнал Келла. Майор опустил стекло:

– Простите, что приехал без предупреждения в такой поздний час, но, судя во вашей телеграмме, дело срочное.

– Совершенно верно, сэр. Не хотите зайти?

Димер открыл входную дверь, сдвинул в сторону небольшую кучку писем, скопившихся после его отъезда, зажег свет. В простоявшем две недели пустым доме было довольно пыльно. И запах стоял неприятный, будто что-то протухло в кладовке. Димер смутился от такого убожества.

– Боюсь, у меня здесь помойка, сэр. Можно зайти в паб через дорогу, если желаете.

– Лучше не стоит, – ответил Келл. – В пабе никогда не знаешь, кто тебя может подслушать. Не могли бы вы закрыть ставни?

– Конечно.

К тому времени, когда Димер управился с этим, Келл сел в одно из двух потертых кожаных кресел, провел пальцами по пыли на подлокотнике и внимательно их осмотрел.

– Могу я предложить вам выпить, сэр?

– Нет, спасибо. Я приехал прямо со службы по дороге домой. – Он достал трубку с наполовину прогоревшим табаком и чиркнул спичкой о подошву ботинка. – Итак, выкладывайте, чего вы добились.

Димер сел напротив с саквояжем на коленях, достал свои записи и рассказал, как под чужим именем поступил в садовники и получил доступ к письмам, которые премьер-министр писал Венеции Стэнли.

Келл округлил глаза:

– Вы проникли в ее комнату?

– Я не проник, сэр. Я просто вошел. Мне не стоило этого делать?

– Ладно, теперь уже поздно переживать! Нет, вы все сделали правильно. Иногда приходится позволять себе такие вольности. И что представляет собой эта переписка?

– Он пишет ей каждый день и почти в каждом письма делится с ней секретами: о заседаниях кабинета министров, военных действиях, дипломатических контактах и планах на будущее. И время от времени пересылает ей документы.

– Какого рода документы?

– Ну, например, я нашел там копию телеграммы от посла в России – такую же, как та, что он показывал ей в машине в августе. У нее хранилось письмо от лорда Китченера о развертывании войск во Франции, которое я скопировал. – Он протянул листок Келлу. – И еще одно, написанное собственноручно королевой…

– Боже милосердный!

Похоже, это потрясло Келла больше, чем все остальное.

– И самая секретная: расшифрованная телеграмма от сэра Джона Френча с точным указанием тех позиций, куда он предлагает отвести Британский экспедиционный корпус. Премьер-министр переслал ей эту телеграмму в тот же день, когда получил сам. – Димер передал майору еще один листок.

Келл медленно прочитал его, а потом посмотрел на Димера с недоверием:

– Но это же военная тайна… Если бы немцы ее увидели…

– Я тоже был потрясен, сэр.

Димер не добавил, чем именно был потрясен, – тем, что это могло стоить жизни его брату, как и многим другим солдатам.

– Но у вас нет никаких доказательств, что мисс Стэнли кому-то показывала эти документы?

– Нет, она хранит их в запертой шкатулке.

– А эти письма… они что, имеют личный характер?

– Очень личный, сэр.

– Какие слова он ей говорит?

Димер полистал свои записи:

– «Я люблю тебя, милая, так сильно, что невозможно выразить словами…», «Единственная моя, как я тоскую по тебе…», «Я бы отдал куда больше, чем способен написать на бумаге, за возможность… некоторые фразы лучше оставлять незаконченными…» И вот этот фрагмент показался мне особенно значимым: «Жаль, что у нас нет какого-нибудь кода, который мы могли бы использовать в телеграммах. Например, этим утром мне так хотелось, чтобы ты прежде всех остальных узнала о том, что произошло и происходит. Как ты думаешь, возможно ли создать что-то подобное?»

Келл смотрел на него с раскрытым ртом:

– Он ведет себя как шпион в собственном правительстве! А что там с ее горничной, швейцарской немкой?

– Она швейцарка, говорящая по-немецки, сэр, – поправил Димер. – И у меня сложилось впечатление, что она вполне благонадежна. Конечно, я не могу это знать наверняка.

Келл вздохнул и сел глубже в кресло. Он склонил голову набок и уставился на темное пятно на потолке, которого Димер прежде не замечал.

– Если бы преступник был обычным человеком, скажем клерком из Министерства иностранных дел, – начал майор, – мы бы завтра же его арестовали и отдали под суд, согласно Закону о государственной тайне, и он почти наверняка угодил бы в тюрьму на длительный срок. Но премьер-министр? Это немыслимо!

– А вы не могли бы, сэр, попросить кого-нибудь… может быть, сэра Эдуарда Грея, чтобы он поговорил с премьер-министром, предостерег его?

Келл судорожно рассмеялся:

– Да уж, это был бы щекотливый разговор. Признать, что мы проникли в спальню любовницы премьер-министра и прочитали его страстные письма! Сомневаюсь, что на следующее утро я все еще буду на своей должности. И какие у нас есть доказательства, кроме ваших записей? – Келл пососал трубку, но та уже погасла, а раскуривать ее снова он не стал. – Не думаю, что у нас есть другой выход, кроме как следить и ждать… Как по-вашему, имеет смысл возвращаться в Пенрос?

– Не думаю, что добьюсь чего-то дальнейшим наблюдением, сэр. И в любом случае в конце месяца дом закроют.

Келл задумался.

– Если мы хотим получить доказательства, то можем действовать только одним способом.

– Каким, сэр?

– Нам придется перехватывать почту мисс Стэнли.

– А по закону мы имеем на это право?

– По закону – нет, без ордера от министра внутренних дел, но в военное время мы фактически можем делать все, что заблагорассудится. А если кто-нибудь вдруг начнет задавать вопросы, я всегда могу оправдаться этой немецко-швейцарской горничной. Допустим, у нас есть веские основания подозревать ее в шпионаже, и поэтому нам необходимо перехватывать и ее письма. Хотя, конечно, лучше было бы действовать неофициально. Можете поработать пока с нашей группой в сортировочном центре. Вас ознакомят с оборудованием. На самом деле нам нужны фотографии. Но вам придется работать самостоятельно, не объясняя, чем вы занимаетесь, и отчитываться только передо мной. Такой вариант вас устраивает?

– Думаю, да, сэр.

По правде говоря, его это не очень устраивало, но Димер понимал, что не может отказаться. Кроме того, он по уши увяз в этом деле, и бросить его теперь было бы нелегко.

Келл встал:

– Боюсь, это будет утомительная работа, но, думаю, у нас нет другого выхода. Было бы лучше, если бы вы начали прямо завтра. Я предупрежу о вас. В конторе не появляйтесь. Мы можем встретиться в моем клубе, как только у вас найдется о чем доложить. – Он похлопал Димера по плечу. – У вас есть все задатки, чтобы стать первоклассным разведчиком.

Проводив Келла, Димер наклонился и поднял с пола кучку писем. Там оказалось письмо от брата, датированное прошлой неделей.

Привет, старина! Должен тебе сказать, это было жесткое представление! Пару раз я побывал на волосок от смерти, и мы потеряли много хороших товарищей. Но беспокоиться не стоит. Начинает холодать. Ты не мог бы прислать мне кое-какие вещи: носки, перчатки, теплое белье, шарф, может быть, бутылку бренди, если получится, и еще сигареты? Я заплачу при встрече. Береги себя и напиши, как у тебя дела. Всегда твой, Фред.

P. S. До Рождества это дело не закончится!

Слова выглядели обнадеживающе, а вот почерк – нет. Казалось, это писал глубокий старик.

Часть четвертая. Перехват

24 сентября – 21 октября 1914 года

Глава 19

Почти три недели спустя, когда сентябрь близился к концу, премьер-министр решил одну из главных задач войны благодаря хитроумному и изворотливому плану, полностью им же самим и разработанному.

Первым делом он объявил лорд-мэрам Лондона, Эдинбурга, Кардиффа и Дублина, что хочет выступить в каждой из четырех столиц Соединенного Королевства с речью, призывающей вступать в армию. Затем сумел так составить свое расписание, чтобы визит в Дублин пришелся на пятницу, 25 сентября. Наконец он написал леди Шеффилд и попросил разрешения остановиться в Пенросе на ночь перед отплытием из Холихеда и на следующую ночь после возвращения. Она тотчас же ответила:

Было бы чудесно, тем более что это последний уик-энд перед закрытием дома на зиму. Я прямо сейчас напишу Марго и приглашу ее с девочками.

Он бы предпочел приехать один, но склонился с достоинством перед непреодолимыми требованиями приличий, и в четверг утром, 24 сентября, вся компания премьер-министра села на вокзале Юстон в зарезервированное для них купе первого класса: Марго, Вайолет, Элизабет, Бонги и охранник из Специального отдела, поскольку поездка в Ирландию неизменно связана с риском.

Единственный изъян этого плана заключался в необходимости произнести часовую речь перед ирландской публикой, а это всегда было щекотливым делом. Бóльшую часть пути, пока все вокруг болтали, премьер-министр просидел у окна за своими бессвязными заметками. Его мысли постоянно соскальзывали с возвышенного вопроса формирования ирландского армейского корпуса к куда более приятной перспективе увидеть Венецию и к поискам способа побыть с ней наедине хоть какое-то время.

Они прибыли в Холихед незадолго до половины пятого. Леди Шеффилд прислала за ними два автомобиля, и всего через несколько минут те свернули через высокие ворота к башенкам а-ля замок короля Артура и зубчатым стенам Пенрос-Хауса – тому романтическому видению, что поддерживало премьер-министра на протяжении последних двух месяцев. Но, конечно же, фантазии развеялись при первом же соприкосновении с реальностью. Да и когда было иначе? Они вышли из машины, дворецкий сообщил, что чай будет подан в гостиную, и премьер-министр, весь день мечтавший отвести Венецию на террасу или в лес, понял, что она затерялась в окружении лорда и леди Шеффилд, Бланш, Сильвии и Маргарет с их дочерями, Реджи и Памелы Маккенна и их двух маленьких сыновей, Эдвина Монтегю (она не говорила, что он тоже приглашен), а также привычной частной армией семейства Стэнли, состоящей из горничных, лакеев и нянь. А когда Марго, Вайолет, Элизабет и Бонги появились в гостиной, Венеция и вовсе исчезла.

Премьер-министр так по-детски расстроился, что даже подумывал, не попросить ли дворецкого проводить его прямо в комнату, но тут леди Шеффилд заметила, что он стоит один в сторонке, и подошла поздороваться, а затем повела в толпу. И вот после всех рукопожатий и поцелуев, восхищения насупившимися малютками, попыток удержать в одной руке чашку и сэндвич с огурцом на тарелке, он наконец увидел перед собой Венецию в его любимом полосатом зеленом платье.

– Привет, Премьер, – прошептала она, целуя его в щеку. – Не беспокойся, так не будет продолжаться вечно.

Но так продолжалось по крайней мере остаток дня и половину следующего. Комната премьер-министра была довольно миленькая, но находилась в самом конце гостевого крыла, так далеко от Венеции, как только могла устроить леди Шеффилд (он подозревал, что это сделано намеренно), а соседнюю комнату, где обычно спал слуга гостя-мужчины, занимал сотрудник Специального отдела, приставленный охранять его, значит прокрасться ночью по коридору в этот уик-энд никак не получится. За обедом он сидел между леди Шеффилд и Памелой Маккенной, а после этого смог лишь недолгое время поговорить с Венецией, сидя на диване и слегка касаясь тыльной стороной ладони ее ноги.

На следующий день после завтрака вся компания: Венеция, лорд и леди Шеффилд, Марго с дочерями, Бонги, Монтегю и охранник – выехала в гавань Холихеда и села на паром до Дублина, который отплыл в полдень в сопровождении эсминца, следующего по настоянию Уинстона в нескольких сотнях ярдов от него по правому борту, на случай нападения германской подводной лодки. Премьер-министр не мог не признать, что причинил ужасные беспокойства огромному множеству людей только ради того, чтобы увидеться с Венецией. Ему хотелось произнести незабываемую речь, не в последнюю очередь потому, что среди слушателей будет и она. Но хотя он и провел почти все четырехчасовое плавание в своей каюте, работая вместе с Бонги над текстом, вдохновения ему почему-то не хватило. Он все еще работал над речью вечером в Дублине, когда покидал резиденцию вице-короля в Феникс-Парке вместе с самим вице-королем, лордом Абердином, на его парадном «роллс-ройсе».

Мэншн-Хаус на Доусон-стрит был окружен пятью сотнями ирландских солдат. Слушателей в круглый зал набилось по крайней мере столько же. Сидя на возвышении вместе с Абердином, замшелым аристократом, чей дед был премьер-министром во время Крымской войны, и лидером националистов Джоном Редмондом, премьер-министр видел Венецию в первом ряду и, когда встал произносить речь, постарался не ударить в грязь лицом.

– Я пришел сюда не как ваш сторонник и даже не как политик, а как глава правительства короля… – аплодисменты, – чтобы призвать Ирландию, верную и преданную Ирландию, занять свое место в защите наших общих идеалов.

Одобрительные возгласы.

Его речь приняли с восторгом. Он проговорил сорок пять минут, сел под аплодисменты, а потом ему пришлось повторить выступление в другой части здания для тех, кому не удалось попасть в зал. Когда премьер-министр вернулся в резиденцию, усталый, но торжествующий, был уже поздний вечер. Венеция взяла его за руку и сказала, что он был великолепен.

– Мне важны только твои аплодисменты, – ответил он с улыбкой.

За обедом он сидел рядом с леди Абердин, которая без устали уговаривала премьер-министра оставить вице-королем своего супруга, чей срок подходил к концу. При первой же возможности он извинился и отправился спать.

На следующее утро «Таймс» писала:

Премьер-министр говорил тихим голосом, и его не было слышно в конце огромного зала. Он выглядел немного усталым.

«Будь проклят этот Нортклифф!» – подумал он, комкая газету.

На обратном пути в Холихед премьер-министр угрюмо сидел на палубе, скрестив руки на груди и закутав ноги в плед, и смотрел, как Венеция прогуливается мимо сначала с Бонги, а потом с Монтегю. Оба были холостяками, оба годились ему в сыновья, оба с радостью женились бы на ней, подай она им какую-то надежду. Его охватило чувство безысходности.

Они вернулись в Пенрос во второй половине дня. Премьер-министр велел охраннику оставить его одного, вышел на террасу, встал, опираясь на трость, и уставился невидящим взглядом на окрестности, все еще в сюртуке и с цилиндром на голове. Кто-то коснулся его руки, и он обернулся. Перед ним стояла Венеция с двумя собаками.

– Думаю, мы заслужили право побыть часик вдвоем, – сказала она. – А ты как считаешь?

Она заметила, что он не в духе с самого приезда. И сочувствовала ему, но ничего не могла поделать. Под этой крышей бурлило так много встречных эмоциональных потоков, что голова шла кругом. Вайолет мучила ревность всякий раз, когда Венеция заговаривала с Бонги и Монтегю, хотя та не испытывала никаких романтических чувств ни к тому ни к другому. Марго злобно косилась, стоило только взглянуть на ее супруга. Родители и сестры не спускали с Венеции взгляда. Лишь когда все женщины разошлись по комнатам переодеваться, у нее впервые появилась возможность подойти к нему.

– Я бы с большим удовольствием, – ответил он.

Собаки убежали вперед, а они шли по лужайке, обсуждая его речь в Дублине и бесцеремонную напористость Абердинов.

– Как ты считаешь, кем бы его заменить? Не нужно отвечать сразу. Подумай и напиши мне на той неделе.

Ее забавляло то, как нравилось ему хвастаться перед ней своей властью, делясь секретами, и произносить речи. Он напоминал павлина, который, распустив хвост, расхаживал у нее под окнами. Как только они скрылись от любого случайного взгляда из окна, она взяла его за руку.

– Куда мы пойдем? – спросил он. – Может быть, туда, где прятались от грозы в прошлом году?

– Замок короля Артура? Но там ужасно холодно и жестко, правда? Я нашла место намного лучше.

Она повела его через калитку вглубь леса. Они свернули с дороги на едва приметную, должно быть звериную, тропу. Ветви деревьев висели над самой головой, и ему пришлось снять шляпу. Венеция шла первой, ведя его за руку. Эта несуразность смешила его, он отмахивался от зелени тростью, делал вид, будто сопротивляется, но потом, выйдя на поляну, застыл как вкопанный и воскликнул:

– Ох, какое чудо!

Покрытая густой травой уединенная ложбина полого спускалась к морю.

– Я нашла ее этим летом и сразу подумала: «Вот куда я поведу Премьера, если у него все получится!» Прислушайся! – Она подняла указательный палец.

Вокруг было тихо, только ворковали лесные голуби, в подлеске рыскали собаки, и где-то неподалеку журчал ручей.

– Ни машины, ни Хорвуда, сидящего в шести футах от тебя за стеклянной перегородкой, – повернувшись к нему и притворно наморщив лоб, сказала она. – Позволь тебе заметить, что ты слишком принарядился для такого случая. Дай я тебе помогу.

Она расстегнула пуговицы его сюртука и помогла стащить с плеч. А потом они вместе разложили его на мягкой земле.

Тем вечером премьер-министр пребывал в необычайно приподнятом настроении. Все это заметили.

– Похоже, морской воздух действует на него благотворно. – Сидевший за обедом рядом с Венецией Монтегю кивнул в дальний конец стола, где премьер-министр разглагольствовал перед Сильвией, и многозначительно посмотрел на Венецию.

– Что ж, если это из-за меня, то я только рада. Что плохого в том, что со мной он отвлекается от забот и чувствует себя счастливым? Ему нужен кто-то.

Они оба взглянули на Марго, одетую в вычурное черное платье со множеством черных перьев на ее плоской груди и еще парочкой на украшенном драгоценными камнями головном уборе. Она громко обсуждала Китченера. Ее пронзительный голос охотницы разносился над столом, так что люди невольно замолкали и начинали прислушиваться.

– Я уже говорила Генри, что он, возможно, и не великий человек, но, несомненно, превосходная почтовая лошадь.

Ее услышали все. Многие захохотали. Премьер-министр поморщился. Разговор возобновился.

– Вчера в Дублине за обедом она говорила то же самое, – проворчал Монтегю.

– Удачную фразу не грех и повторить.

– В том-то и беда. Ее будут повторять. Такие слова быстро расходятся.

Под конец обеда женщины перебрались в гостиную, оставив мужчин наслаждаться портвейном и сигарами. Венеция беседовала с Вайолет, но чувствовала на себе жесткий взгляд Марго в черном оперении, пристроившейся на краешке дивана.

– Только не оборачивайся, – прошептала Венеция. – Твоя мачеха смотрит на меня так, словно готова убить.

– Я тоже частенько хочу ее убить, так что, думаю, все по-честному.

Они рассмеялись. Когда-то их можно было назвать лучшими подругами, но теперь они уже не были так близки, как прежде. Венеция забеспокоилась, многое ли Вайолет известно.

Привлеченная их смехом, Марго встала и направилась прямо к ним.

– Боже, она идет сюда, – сказала Венеция. – Ты ведь извинишь меня, дорогая? Я просто не могу ее видеть.

И она вышла на террасу.

Была ясная, чуть прохладная ночь на пороге осени, с яркой луной и звездами, каких никогда не увидишь при искусственном освещении в Лондоне. Венеция спустилась по ступенькам в сад и прогулялась до розария, где стояла ее любимая деревянная скамейка с прекрасным видом на звездное небо. От увядающих цветов струился воспоминанием о лете едва различимый сладкий аромат.

Она села и задумалась о том, что сказал Монтегю о ней и премьер-министре. Неужели это настолько бросается в глаза? Должно быть, так и есть. Но у половины сидевших за столом тоже наверняка были романы. По слухам, даже ее мать наслаждалась amitié amoureuse[27] с графом Карлайлом, хотя Венеция и в мыслях не имела с кем-нибудь заговорить об этом. Самой обычной формой получения удовольствия был фроттаж[28]. Но даже прямая любовная связь считалась позволительной, если мужчина проявлял осторожность и не доводил дело до беременности своей возлюбленной – «выходил из церкви до начала проповеди», как гласил популярный эвфемизм. Разумеется, случались и накладки. Некоторые из ее друзей появились на свет в результате материнских измен – Диана Мэннерс, например, но даже это никого особенно не заботило, если мужья соглашались растить ребенка как своего собственного. Другое дело – забеременеть, не будучи замужем, и стать в обществе изгоем. Но Венеция следила за тем, чтобы с ней подобного не произошло.

В темноте вспыхнула красная точка. Венеция уловила запах сигары. Через мгновение перед ней появился премьер-министр.

– Так и думал, что найду тебя здесь. Как ты тут поживаешь, милая?

Он сел рядом и положил руку на спинку скамейки позади нее. Еще раз пыхнул сигарой. Венеция чувствовала тяжелый ритм его дыхания. Он обнял ее за плечи свободной рукой и притянул к себе. Она прижалась щекой к его щеке, наслаждаясь теплом. Ей всегда казалось, что от него исходит больше тепла, чем от других людей. Они сидели в умиротворенном молчании, он курил и смотрел на звезды, а потом сказал:

– Можно вообразить, что мы сейчас единственные люди на планете.

Она услышала какой-то шорох и немного отстранилась.

– Кажется, за нами кто-то наблюдает, – прошептала она.

– Ну и пусть. На что тут смотреть? Двое лучших друзей сидят вместе и любуются ночным небом. Полярная звезда всегда самая яркая, – показал он кончиком сигары. – Вот и ты, милая, такая же путеводная звезда в моей жизни.

Она подалась вперед и поцеловала его. Он отбросил сигару. Та пролетела дугой над гравийной дорожкой и упала каскадом ярких оранжевых искр.

Только на следующий день, когда он уже уехал в Лондон воскресным поездом, Венеция вернулась к скамейке и нашла за живой изгородью черное перо.

Глава 20

Димер люто возненавидел почтовый центр Маунт-Плезант с того самого момента, как три недели назад впервые переступил его порог. Этот пункт находился в двадцати минутах ходьбы от его дома на севере Лондона. И хотя Димер наверняка проходил мимо десятки раз, но все равно каким-то образом умудрялся не замечать это огромное, безликое двухэтажное депо Викторианской эпохи на Кингс-Кросс-роуд, занимавшее также и часть прежних построек тюрьмы XVIII века. Сюда каждый день стекались и отсюда вытекали миллионы писем и посылок со всего города.

По распоряжению Келла Димеру отвели маленькую комнату с крохотным зарешеченным тюремным окошком, вырубленным в нише толстой внешней стены. Сквозь него был виден клочок неба. Эта бывшая камера располагалась в дальнем конце служебного коридора, который занимал отдел по перехвату писем МО-5. Ключ был только у Димера. Другим служащим отдела было запрещено сюда заходить. С Димером они не общались. Он даже их имена не очень-то твердо знал. В комнате стояли старинный чугунный сейф, стул и стол с установленным над ним фотоаппаратом, которым Димер научился пользоваться за день. Один из углов занимала кухонная плита, и на ней Димер подогревал чайник, чтобы вскрывать письма над паром. У него не было других инструментов, кроме острого ножа, маленького кусочка расщепленного бамбука, если понадобится свернуть письмо в трубочку и извлечь, не повредив печать, и баночки с клеем. В закутке, когда-то служившем туалетом, теперь размещалась отгороженная плотным черным занавесом фотолаборатория с раковиной. Все помещение так провоняло уксусной кислотой и сульфатом аммония, что у Димера слезились глаза и почти непрерывно болела голова.

В тот понедельник он явился ровно в половине одиннадцатого и заступил на девятичасовую смену. Снял пальто и надел коричневую льняную куртку почтового служащего, натянул прорезиненные нарукавники, затопил печь, поставил на огонь чайник и приготовил себе чай.

Письма поступали тремя волнами: обычно около одиннадцати утра, четырех часов дня и семи вечера. Послания премьер-министра в основном доставлялись с сортировочного пункта в Вестминстере ближе к вечеру, а от Венеции – по утрам, с центрального почтового узла Англси. Секретные сведения, проходившие до сих пор через его руки, варьировались от логистических (Китченер сообщил, что на сегодняшний день мы отправили во Францию 213 000 человек и 57 000 лошадей) до стратегических (Китченер погружен в уныние, он полагает, что войска слишком скучены, то есть фактически страдают от столбняка, а также сомневается, чтобы у Жоффра[29] хватило людей обойти немцев с правого фланга). Работа была увлекательной и в то же время скучной – долгие периоды безделья, прерываемые приступами лихорадочной активности. Но ему хотя бы удалось взять отгул на три дня – Келл передал через Специальный отдел, что премьер-министр провел уик-энд в Пенросе, но в понедельник утром уже вернулся на Даунинг-стрит, и теперь поток писем почти наверняка скоро возобновится. В ожидании этого момента Димер сел почитать газету.

Первую доставку принесли через полчаса: два письма в Пенрос, адресованные Венеции, но не от премьер-министра, и поэтому Димер не стал их трогать, и одно для Эдит Винтер, с почтовым штемпелем Цюриха. Он нагрел конверт над паром, вскрыл и сфотографировал письмо больше для того, чтобы хоть чем-то заняться, чем в надежде найти что-нибудь интересное. Письмо было написано на немецком, а внизу стояло имя Алоизия. Димер решил передать его для перевода. Он снова запечатал конверт и отнес все три письма на сборный пункт в конце коридора, откуда их незамедлительно переправят в огромный сортировочный зал в доме напротив. Для Димера это был вопрос профессиональной гордости, чтобы все прошедшие через его руки письма дошли до адресата.

Дневная волна принесла еще три письма для Венеции, включая толстый конверт, подписанный рукой премьер-министра и отправленный из Вестминстера часом раньше. Димер вскрыл его и сфотографировал каждую из множества страниц, не имея времени толком их прочитать, снова заклеил конверт и отослал дальше.

Включив красную лампу в лаборатории, он принялся за работу. В лотке с проявителем на бумаге ясно проступил уже знакомый готический штамп «Даунинг-стрит, 10» в правом верхнем углу, а под ним – сам текст, написанный сегодня утром:

Милая, у меня такое чувство, будто мне приснился божественный сон, слишком прекрасный и редкий для этой грубой и скорбной земли. Но, хвала Небесам, это был не сон, а самая реальнейшая из реальностей.

Димер проявлял следующие листы, пока не присвистнул от удивления.

Вот эти цифры (разумеется, секретные) могут заинтересовать тебя:

Западный фронт

Союзники: 70 дивизий

Германия: 66 дивизий

Восточный фронт

Россия: от 75 до 80 дивизий

Германия: 42

Австрия: ничтожно мало.

P. S. Не могу высказать и десятой доли того, что чувствую. Пиши мне.

На следующем листе шапка бланка сменилась на «Куин-Эннс-Гейт, 24».

Ты обратила внимание на изменение моего адреса? Сейчас объясню… После заседания кабинета министров я остался один и с радостью отправился с Ассирийцем и Эриком Драммондом на ланч в Шелковый шатер…

Чтобы разобраться в этих письмах, Димер начал составлять собственную картотеку, в которую заносил прозвища, настоящие имена и особые слова, которые они использовали в переписке. Ассирийцем, как он выяснил, называли Эдвина Монтегю, финансового секретаря Казначейства. А Шелковым шатром – его дом на Куин-Эннс-Гейт. Эрик Драммонд был одним из двух личных секретарей премьер-министра.

Драммонд сейчас вернулся (в связи с отсутствием Бонги) разбираться с делами дома десять, а Ассириец пошел на заседание одного из своих многочисленных комитетов… Как думаешь, с Кардиффом может получиться? Ты же понимаешь, что все будет зависеть от него. Я сижу один в шатре, и смотрю на Сент-Джеймсский парк, и думаю, и вспоминаю, и тоскую, и надеюсь, и все мои думы, и воспоминания, и тоска, и надежда сосредоточены на одной особе, и если бы я мог раздобыть крылья на этот вечер, то уже был бы с тобой рядом – в самом лучшем и самом дорогом для меня месте на земле или на небесах. Я люблю тебя больше жизни.

Димер повесил последний влажно поблескивающий снимок сушиться на веревку и рассмотрел его. По первому впечатлению это была уже привычная дикая смесь секретных военных сведений и страстных объяснений в любви. Но Димеру показалось, что слова стали выразительнее и пылкость премьер-министра повысилась на целый градус, если не больше. Самая реальнейшая из реальностей… Не произошло ли в этот уик-энд в Пенросе что-то особенно важное?

В семичасовой доставке не было ни одного письма, и Димер отправился домой. Утром во вторник он распечатал письмо премьер-министру от Венеции:

Пенрос-Хаус,

Понедельник, 28 сентября 1914 года

Милый, теперь, когда ты уехал, дом кажется пустым, а писать тебе письма – совсем не то, что быть с тобой. Временами я жалею, что не захотела большего, ведь всегда хочется так много, но это, разумеется, недостижимо…

А в семь часов пришел ответ премьер-министра:

Милая, не стоит жалеть о том, что «не захотела большего». Разве можем мы забыть эти божественные часы в субботу и воскресенье? Они стали частью нас обоих, неизгладимой памятью, неподвластной случайностям и переменам, – уединенный склон с высокой травой, резвящиеся в отдалении собаки и прелестное чередование речей и молчания, а после – сумерки на деревянной скамейке в саду с луной в вечернем небе, звездами и Большой Медведицей и… но нет, слишком жестоко воссоздавать в памяти то, что мы не сможем возобновить, пока не истечет множество томительных дней и ночей. Разлука и в самом деле тяжела, но не чрезмерно тяжела, если, а я в это твердо верю, впереди нас ждет еще больше, чем в прошлом…

А теперь я расскажу тебе великий секрет: Френч намеревается, если добьется согласия Жоффра и если тот найдет достаточно солдат, чтобы заткнуть брешь, «высвободить», как они это называют, то есть снять с текущих позиций, свои войска и всеми силами совершить большой обходной маневр в сторону Амьена, Арраса, Дуэ и Турню к линии, пересекающей Бельгию от Брюсселя до Кёльна…

Прогуляйся сегодня одна в нашу чудесную маленькую ложбину, милая, и подумай обо мне и о тех неземных часах, что мы провели там вместе. Как хочу я припомнить все твои слова, каждый поворот головы, каждую перемену в выражении лица и прикосновение руки и… не осмеливаюсь, ведь в сравнении с этим все вокруг кажется таким серым. Я люблю тебя сильнее, чем могу выразить словами, – каждой своей клеточкой и всем тем, что имею и готов отдать для тебя.

Димер мог в точности представить «уединенный склон с высокой травой», и «деревянную скамейку в саду», и двух влюбленных, ускользнувших от других гостей. Сидя в темной каморке и ожидая, когда просохнут снимки, он внезапно ощутил ностальгию по лесам и лужайкам, извилистой линии пляжа, свежему морскому бризу и бескрайнему небу Северного Уэльса. А затем осознал, что чувствует кое-что еще, и это было настолько непрофессионально, что даже само признание факта глубоко потрясло его: зависть.

Он собрал фотографии и запер их в сейф.

Впереди нас ждет еще больше, чем в прошлом…

Возвращаясь домой вечером, он думал об этой фразе. Что именно имел в виду премьер-министр?

Так продолжалось всю неделю.

Пенрос-Хаус

Вторник, 29 сентября 1914 года

Милый, пожалуйста, пожалуйста, не пугайся, а просто попроси Уинстона прислать катер или что-то еще, чтобы доставить меня в Лондон, так как, боюсь, я немного нездорова – все тело ломит и болит, и температура высокая, и в глазах все расплывается… не знаю, то ли я простудилась, когда ты гостил здесь, или лишилась сил после твоего отъезда, подобно Мариане:

Она сказала: «Жизнь грустна;

Нет, не идет мой милый»,

Сказала: «Я измождена,

Хочу сойти в могилу!»[30]

Вот и я так «измождена», что не могу даже дойти до нашей ложбины…

Даунинг-стрит, 10

Среда, 30 сентября 1914 года

Милая, я едва поверил своим глазам, получив твое письмо сегодня утром и взглянув, как я всегда поступаю первым делом, на конверт. Почерк был совершенно очевидно твой, но все же не такой, как обычно. Не стану говорить, как потрясло меня то, что я прочитал. Слава богу, потом я получил от тебя телеграмму, но, пожалуйста, береги себя. Как ты написала в понедельник, «всегда хочется так много…».

Пенрос-Хаус

30 сентября

Милый, прости за эти ужасные каракули, хотя температура упала, но глаза все еще плохи, и я не рискую писать пером и чернилами, лежа в постели. Надеюсь, обходной маневр прошел успешно – ты так любезно держишь меня в курсе событий. Ох, Премьер, боюсь, у меня не получится приехать и посмотреть на твою речь в Кардиффе в среду, потому что завтра мы окончательно покидаем Пенрос и отправляемся в Олдерли, но если смогу, то непременно приеду.

Даунинг-стрит, 10

Четверг, 1 октября 1914 года

Милая, сегодняшняя карандашная записка показала определенные изменения к лучшему в твоем почерке, но твои глаза меня беспокоят. Я почти так же, как и ты, опечален мыслью о том, что это был твой последний день в Пенросе в этом году. Какие воспоминания связаны с ним у нас! И к счастью, последние были самыми лучшими. Чудесный осенний день с ярким солнцем и прохладным воздухом. Как бы мне хотелось снова оказаться в Пенросе, в нашей ложбине или где-нибудь еще! Я пытаюсь представить себя там, но после мгновения бесплодных мечтаний понимаю, что сижу в зале заседаний.

Немцы обстреливают Антверпен из тяжелых орудий, и хотя бельгийцы значительно превосходят противника числом, они, похоже, окончательно утратили боевой дух и самообладание и слезно взывают о помощи. Френч телеграфирует, что они намерены прислать целую дивизию (от 15 000 до 20 000) и поставить под командование британского генерала… Я знаю, милая, что все это не слишком утомляет тебя, но все равно боюсь излишне обременять своими заботами. В конце концов, это величайшее событие, какое нам доводилось наблюдать, и мне необходимо каждый день ощущать твою поддержку, пока мы не доведем дело до конца, а иначе я не выдержу… Я всей душой чувствую, что недостоин того, чем ты была, есть и будешь для меня, любимая моя!

В пятницу вечером Димер встретился с Келлом в клубе. Он проехал в подземке с недельной добычей фотоснимков, лежавших в запертом чемоданчике у него на коленях, потом подождал на скамейке напротив застекленной будки портье. Несколько дюжин шумных мужчин в вечерних костюмах прошагали мимо него, направляясь на обед. Они были похожи на колонию визгливых розовощеких пингвинов. Вскоре появился и Келл, тоже в вечернем костюме, и провел его наверх, в пустующую библиотеку.

Они уселись в уголке, и Келл спросил:

– Хорошая выдалась неделя?

– Довольно урожайная, сэр.

Димер открыл чемоданчик и протянул майору стопку фотографий. Пока Келл листал их, Димер разглядывал тяжеловесную и добротную обстановку: полки с книгами в кожаных переплетах, погруженные в тень столы для чтения.

– Бог мой! – воскликнул Келл. – Я никогда не писал своей жене ничего подобного. А вы своей?

– Я не женат, сэр.

– Но если бы были женаты?

– Он действительно очень красноречив.

– Красноречив! Точнее не скажешь! «Думаю, и вспоминаю, и тоскую, и надеюсь»? «Я люблю тебя больше жизни»? А вот это: «прикосновение руки». Что он имел в виду?

Похоже, Келл все внимание сосредоточил на этих объяснениях в любви.

– А дальше идут секретные сведения, – сказал Димер.

– Да, совершенно секретные! Полное количество дивизий союзников на Восточном и Западном фронтах! План наступления Жоффра! Но вы по-прежнему утверждаете, что нет никаких доказательств утечки – ни в ее корреспонденции, ни в письмах горничной?

– Нет, сэр.

– Однако мы знаем, что в стране, к несчастью, множество вражеских агентов, как и сочувствующих Германии людей во всех слоях общества, а потому не можем позволить себе благодушия. Если ни один из секретов не попал в Берлин, это еще не означает, что такого не могло случиться.

– Возможно, было бы надежнее просто перекрыть их источник? Каким-то образом дать понять премьер-министру, что нам все известно.

– Боюсь, все не так просто, – вздохнул Келл. – Не забывайте, что это неофициальное расследование. Как мы можем дать ему понять? Кто ему это скажет? В настоящее время он занимает высокое положение и наделен большой властью. Война идет не лучшим образом, но сам он популярен, как никогда прежде. Нам необходимо дождаться нужного момента. Кроме того, вы же читали его письма – он охвачен своего рода эротической одержимостью. Не уверен, что он вообще способен сейчас остановиться. Возможно, со временем все просто утихнет. Так часто бывает.

– Возможно.

Однако Димер сильно в этом сомневался. Во всяком случае, пока страсть премьер-министра только усиливалась.

Келл посмотрел на часы:

– Мне пора. Я должен был появиться на обеде еще десять минут назад.

– Вы не хотите забрать фотографии себе?

– Господи, нет, конечно! – ответил Келл и вернул снимки. – Я не могу так рисковать и хранить их в кабинете. Держите их под замком в Маунт-Плезант. Вы проделали высококлассную работу, Димер. Я этого не забуду.

Они вместе вышли на улицу, пожали друг другу руки на крыльце клуба. Майор отправился на обед, повернув налево, а Димер двинулся направо, к станции подземки и своему напоминающему тюремную камеру кабинету в Маунт-Плезант, где ему придется оставить фотографии на ночь, а потом в одиночестве прогуляться до дома через весь Клеркенуэлл.

Глава 21

В тот вечер премьер-министр прибыл в Кардифф, последнюю из четырех столиц, в которой он должен был выступить с речью, призывающей вступать в армию. Вместе с Марго, Вайолет, Элизабет и Ллойд Джорджем он проехал от вокзала в открытых экипажах, сопровождаемых конным эскортом, под стенами замка и по улицам, заполненным тысячами ликующих мужчин и женщин, до роллердрома – что бы это слово ни означало, – огромного современного сооружения из рифленого железа, где его ожидали десять тысяч слушателей. Когда он вошел, воздух сотрясли приветственные крики. На стропилах под крышей висели флаги.

Премьер-министр был отменным оратором. Он научился преодолевать природную робость еще в 1903 году, когда кочевал следом за Джо Чемберленом из зала в зал во время кампании за свободную торговлю – и в итоге одолел старика. Ему не составляло труда устроить грубое, площадное шоу. Держа в памяти уловки проповедников-нонконформистов[31] поры своей юности, он всегда приберегал самую эффектную фразу на конец выступления:

– Люди Уэльса, многих из которых я вижу на этом блистательном собрании, позвольте в заключение сказать вам вот что: вспомните свое прошлое! – (Одобрительные выкрики.) – Подумайте о деревнях и горах, где в былые дни ваши отцы собирались на борьбу, описанную и прославленную в ваших анналах! Будьте достойны доблести павших и оставьте своим детям богатейшее наследство – память об отцах, поставивших самопожертвование ради великого дела выше личного благополучия, а честь – выше самой жизни!

Бурные и продолжительные аплодисменты.

Потом огромная толпа взревела песню «Men of Harlech»[32]:

Разорви скорей оковы,

Громче грома грозового

Пой на страх врагам!

А его взгляд то и дело возвращался к единственному пустому месту в первом ряду.

На этот раз у премьер-министра вышло лучше, чем в Дублине. Но до самой последней минуты он надеялся, что она все-таки появится. Ее отсутствие омрачало его триумф. Вот почему ему необходимо было вовлекать ее во всё каждый день. Не разделенное с ней событие казалось не таким важным… или не важным совсем.

После его выступления призывные участки не закрывались до поздней ночи, чтобы справиться с очередями желающих вступить в армию. Каждому новобранцу дарили на память жестяной жетон с изображением валлийского красного дракона.

На следующий день к одиннадцати утра премьер-министр вернулся на Даунинг-стрит.

Китченер встретился с ним в зале заседаний, приехав прямо из Военного министерства.

Как всегда, он начал без предисловий, его необычайно голубые глаза, казалось, смотрели на все сразу и ни на что в отдельности.

– Я должен сообщить вам о последних новостях, премьер-министр. Вчера вечером мы выяснили, что бельгийское правительство собирается оставить Антверпен и отступить к Остенде. В полночь у себя дома я встретился с Уинстоном и Греем. Мы сошлись на том, что потеря такого важного порта стала бы стратегической катастрофой, и поэтому Уинстон отбыл в Бельгию в час ночи, чтобы взять ситуацию под контроль. Должно быть, сейчас он уже на месте. Он предлагает послать на помощь Королевскую дивизию морской пехоты, чтобы стабилизировать линию фронта. Надеюсь, вы согласны с таким решением.

«Ок… – тут же подумал премьер-министр. – Ок служит в Королевской дивизии морской пехоты». Утром премьер-министр получил от него письмо из военного лагеря в Кенте, в котором Ок описывал свое посвящение в солдаты: ночевки в брезентовой палатке, утренние пробежки, перетягивание каната. Если верить его словам, это был просто отдых на природе.

– Вы уверены, что они достаточно подготовлены? Мой сын начал обучение всего три дня назад.

– Уинстон, видимо, считает, что да.

– Ну что ж, раз так… то да, конечно.

Что еще он мог сказать, не создавая впечатления, будто пытается уберечь мальчика от опасности?

– Я буду держать вас в курсе событий, – сказал Китченер и направился к двери, но вдруг обернулся и ободряюще добавил: – Уверен, они покажут себя хорошо.

Премьер-министр попытался выбросить из головы дурные мысли, но напоминания появлялись повсюду. В воскресенье утром он вместе с Марго поехал навестить Энтони в Оксфорд, где тот учился в частной школе. Мальчик выглядел моложе своего возраста, красивый, как девочка, со светлыми вьющимися волосами, как на картине Милле «Мыльные пузыри», – любимчик матери. Премьер-министр ощущал себя неловко, как дедушка, оттесненный в сторону силой взаимной любви матери и сына. Когда они выходили из зала, более сотни учеников собрались вокруг него с чистыми листами, карточками и блокнотами для автографов, и он четверть часа выводил на бумаге свое имя со всем добродушием, на какое был способен. «Прошу тебя, Господи, – сумев наконец сбежать от них в машину, подумал он, – сделай так, чтобы им не пришлось сражаться, как их отцам и старшим братьям».

Тем вечером премьер-министр получил от Ока телеграмму из трех слов из Дувра:

ОТПЛЫВАЕМ НОЧЬЮ. ЛЮБЛЮ.

Он лег в постель с телеграммой в руке и уснул, все еще сжимая ее.

Следующим утром его пробуждения дожидался целый ворох телеграмм, включая посланную Уинстоном через военное ведомство:

5 ОКТЯБРЯ 1914 ГОДА, АНТВЕРПЕН

8:00

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ

ЕСЛИ ПРАВИТЕЛЬСТВО ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА СОЧТЕТ, ЧТО Я БУДУ ПОЛЕЗЕН ЗДЕСЬ, ГОТОВ ОСТАВИТЬ СВОЙ ПОСТ И ПРИНЯТЬ КОМАНДОВАНИЕ НАД НАШИМИ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫМИ И ОБОРОНИТЕЛЬНЫМИ СИЛАМИ, ПРИПИСАННЫМИ К АНТВЕРПЕНУ, ВО ВЗАИМОДЕЙСТВИИ С БЕЛЬГИЙСКОЙ АРМИЕЙ ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО МНЕ ДАДУТ НЕОБХОДИМЫЙ ВОЕННЫЙ ЧИН И ПОЛНОМОЧИЯ…

На полях Китченер нацарапал карандашом:

Если вы передадите ему командование, я сделаю его генерал-лейтенантом.

Премьер-министру пришлось перечитать телеграмму еще раз, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Генерал Черчилль! Политик, который в молодые годы не поднялся выше субалтерн-офицера – низшего офицерского звания в гусарском полку! А его собственный сын, его любимый Ок, попал в переплет где-то в Бельгии с этим одержимым претендентом в Наполеоны! Он послал Уинстону жесткий ответ, напоминая, что его место за министерским столом в Лондоне. Когда утром на заседании кабинета министров его спросили, почему отсутствует первый лорд Адмиралтейства, премьер-министр понял, что у него нет другого выхода, кроме как зачитать текст телеграммы. Должно быть, громовой хохот собравшихся был слышен по всему Уайтхоллу.

Это была слишком хорошая история, чтобы не поделиться ею. И конечно же, как только заседание закончилось, он послал еще одну телеграмму Венеции, в дополнение к уже собранной коллекции (Я знаю, что ты никому это не покажешь…).

К половине четвертого телеграмма уже была в руках у Димера вместе с сопроводительным письмом:

(Секретно) Френч на марше и в течение 10 дней должен сосредоточить все свои силы, включая Индийский корпус, в некой точке между Дюнкерком и Лиллем. Никто (надеюсь, и немцы в том числе) не имеет ни малейшего представления о его маневрах…

Слово «секретно» было обведено красными чернилами.

Димер давно перестал удивляться неосмотрительности премьер-министра или его выражениям страсти: «Знаешь, как сильно я тебя люблю? Нет? Тогда попробуй умножить число звезд на количество песчинок, но даже тогда…»

Он закончил фотографировать, запечатал конверт и отнес в другой конец коридора, чтобы убедиться, что письмо будет отправлено в Северо-Западную Англию следующим почтовым поездом.

Венеция получила его на следующее утро, во вторник, 6 октября, лежа в кровати под балдахином, с которой не вставала с момента приезда в Олдерли-Парк в прошлую пятницу. Болеть было не в ее привычках. Поначалу она решила, что могла простудиться в той ложбине или потом на скамейке, когда любовалась звездами: симптомы появились почти сразу после отъезда премьер-министра из Пенроса. Но болезнь не утихала, становилось только хуже, и мать настолько встревожилась, что послала за своим лондонским врачом, который прописал Венеции диету из сырого мяса, принявшую форму бифштекса по-татарски, и пилюли со стрихнином для укрепления сердца.

Этот врач, пожилой мужчина с прекрасными, мягкими манерами, со временем превратился в семейного консультанта. Венецию он лечил с самого ее детства.

– Даже не знаю, – сказал он, строго глядя на Венецию, – может быть, главная причина недомогания заключается в нервном напряжении. Порой болезни бывают в равной степени физическими и психологическими. Война породила эпидемию душевного беспокойства даже среди тех, кто не призван в армию.

Он рекомендовал Венеции полный покой.

– Но, мама, я только и делаю, что отдыхаю! – возмутилась она, после того как врач уехал к себе на Харли-стрит. – День за днем. Неделю за неделей. На самом деле я ведь ничего больше не делаю! Только не говори, что как раз поэтому мне и нужно поскорее выйти замуж.

Подложив под спину подушку, она села на кровати и прочитала письмо премьер-министра. Там были забавные сплетни. Все, что касалось Уинстона, как правило, оказывалось забавным. И как мило, что Премьер постоянно сообщал ей новости. Но их было так много! Каждое письмо требовало ответа, и он становился таким нетерпеливым, стоило ей задержаться хотя бы на день. Приходилось отвечать сразу же, даже если она не испытывала особого желания или не находила ничего такого, о чем стоило бы написать.

Венеция устало откинула одеяло, опустила ноги на пол и неуверенной походкой прошла к туалетному столику, где хранила ключ от своей раскрашенной шкатулки в старинном ларце для драгоценностей. Как и в Пенросе, шкатулка была спрятана под одеждой в дальнем углу гардероба. Венеция вытащила ее, опустилась на колени и открыла. Потом осмотрела свой архив. Так много шифрованных телеграмм с секретными сведениями, какое изобилие невоздержанных объяснений в любви! Она спрашивала у него, что делать с этими письмами, а он отвечал, что нужно просто хранить, чтобы однажды они смогли прочитать все это вместе. Венеция положила сегодняшнюю почту поверх общей кучи, окинула ее взглядом и внезапно ощутила слабость. Прижалась лбом к поднятой крышке. А что, если болезнь обернется чем-то серьезным и кто-нибудь найдет ключ, когда у нее даже не хватит сил воспротивиться этому, или же она просто сделается слишком неосторожной? Один раз Венеция уже забыла запереть шкатулку, когда уезжала в Лондон в начале сентября, или, по крайней мере, надеялась, что забыла. Вернувшись, она нашла шкатулку открытой, и другое объяснение этому могло быть только одно: кто-то взломал замок в ее отсутствие.

«Это ящик Пандоры, – вдруг подумала она. – Однажды он может выпустить в мир хаос и разрушение на погибель нам обоим».

В среду утром Уинстон с большой неохотой подчинился требованиям премьер-министра и вернулся в Лондон. Они встретились в зале заседаний.

Премьер-министр собирался отчитать его. Но прежде чем он успел начать свою спланированную атаку, на него через стол посыпался упреждающий шквал идеально составленных фраз, перемежаемый яркими вспышками описаний: грохота пулеметных очередей, свистевших над головой и разрывавшихся совсем рядом немецких снарядов, летящих высоко в лазурном небе и сверкающих, подобно мотылькам из драгоценных камней, самолетов. Этот монолог продолжался не меньше четверти часа.

Пока Уинстон говорил, премьер-министр внимательно изучал его. Еще нет и сорока, откровенно уродлив, похож на мопса, с редкими рыжими волосами и покрытой веснушками лысиной, непосредственный, как ребенок, но, несомненно, властный и думающий исключительно о себе; и все же в его голубых глазах нет-нет да и сверкала молния того, что кто-то когда-то назвал гениальностью.

– Я прошу вас, премьер-министр, больше не рассматривать мое будущее в привычных рамках, а освободить меня от груза административных обязанностей в Адмиралтействе и удостоить чести принять под свое командование армию. Ту огромную армию лорда Китченера, которая создается в настоящий момент. Разве можно доверить это блистательное войско ничтожествам из нашего Генерального штаба, взращенным на устаревшей тактике двадцатипятилетней давности, не вылезающим из кабинетов крючкотворам, загнивающим в организационной рутине? Политическая карьера мало значит для меня в сравнении со славой, добытой на полях сражений. Премьер-министр, я ощутил вкус крови и теперь, подобно тигру, жажду большего! Боюсь шокировать вас, но не стану приносить извинения, потому что именно мой боевой дух принесет нам победу в этой войне. – Он выставил вперед подбородок и утонул в кресле, по-видимому израсходовав боеприпасы, по крайней мере на какое-то время.

– Что ж, в какой-то момент, возможно, так и случится, – неожиданно для самого себя пробормотал премьер-министр и невольно усмехнулся тому, насколько эти слова отличались от того, что он собирался сказать, однако тут же постарался придать лицу строгое выражение. – Но пока ваше место здесь. Больше никаких безумных приключений. Вы слишком ценны для нас, и мы не имеем права вас потерять. – (Уинстон посмотрел на него с притворным щенячьим раскаянием.) – И все же вы уверены, что Антверпен можно удержать?

– Определенно. Если бельгийцы сыграют свою роль, а французы пришлют обещанные подкрепления. В самом худшем случае мы будем отступать с боями.

Премьер-министр повертел в руках перо.

– Вы ничего не слышали об Оке, когда были там? – как бы между делом спросил он.

Уинстон покачал головой:

– Но я могу навести справки.

– Нет, не стоит. Ему бы не понравилось, если бы к нему относились иначе, чем к остальным, – ответил премьер-министр и добавил, когда Уинстон поднялся, собираясь уйти: – Может быть, вы с Клемми придете к нам на обед сегодня?

– Благодарю вас, премьер-министр, я бы с удовольствием. Но Клемми, к сожалению, сейчас не в состоянии.

– Очень жаль. Надеюсь, с ней ничего серьезного?

– Прошлой ночью, пока я был в Антверпене, она родила ребенка. Еще одну девочку. Мы назвали ее Сарой.

– Поздравляю! Вероятно, учитывая обстоятельства, вам лучше провести вечер с супругой.

– О нет, с ней все в порядке. Она поймет.

Они часто виделись за эти дни – сначала в тот же вечер за обедом, где Уинстон сидел со скромным видом недавно вернувшегося с войны героя, потом на следующее утро, когда он в ярости ворвался к премьер-министру прямо из Адмиралтейства. Немцы ожесточенно обстреливали Антверпен всю ночь, бельгийцы бежали, французы так и не объявились, а командир дивизии морской пехоты предложил оставить позиции и отступать к Остенде. Уинстон связался с ним по телефону из кабинета Бонги и приказал оставаться в окопах. Но во второй половине дня в зал заседаний зашел Китченер, посмотрел на карту и сказал начистоту, что положение безнадежное и необходимо вывести войска этой же ночью, под покровом темноты.

Премьер-министр сбежал в свой клуб. Он сидел в библиотеке «Атенеума», поставив на столик стакан виски с содовой, и дописывал начатое еще днем письмо Венеции. Бедный Уинстон так удручен, что его миссия оказалась напрасной. Премьер-министр посмотрел на часы. Было без десяти шесть.

…твой облик, и звук твоего голоса, и прикосновение твоей руки так много значат для меня. Я вынужден остановиться, потому что подошло время отправки почты, и я хочу, чтобы ты получила письмо еще до того, как встанешь. Твое, увы, до сих пор не пришло, но я все еще надеюсь. Милая моя, я никогда не перестаю думать о тебе… со всей любовью.

Он опустил письмо в почтовый ящик клуба и вернулся на Даунинг-стрит: сначала по лестнице к Пэлл-Мэлл, где накануне войны толпа распевала песни, а сейчас было совсем тихо, потом мимо Адмиралтейства и Плац-парада конной гвардии. Солнце еще только садилось. Меньше чем через час в Антверпене уже будет темно, и Ок, если он все еще жив и не ранен, оставит город. А если… Премьер-министр одернул себя. О некоторых вещах лучше вообще не думать.

К семи часам вечера ежедневное письмо премьер-министра Венеции так и не появилось в сортировочном центре Маунт-Плезант. Димер остался на посту. Он не сомневался, что оно будет. Старик не пропустил еще ни одного дня. Должно быть, он отправил письмо не из Вестминстера. Почта от Венеции доставляла ему больше хлопот и обычно приходила из Чешира с опозданием.

Когда письмо от премьер-министра наконец прибыло, Димер вскрыл его, сфотографировал, быстро запечатал обратно и бросился по коридору в сторону сборного пункта. Но все равно опоздал к крайнему сроку отправки с вечерним почтовым поездом на северо-запад. А когда вернулся и занялся проявкой снимков, обнаружил, что письмо начинается с жалоб премьер-министра на позднюю доставку ответов от Венеции: Милая, с твоими письмами из Олдерли определенно что-то не так… Это меня беспокоит. Что, если его беспокойство перерастет в подозрение и он потребует расследования? Это казалось полной нелепостью в разгар общеевропейской войны, но всякое возможно, учитывая его потребность получать от нее письма каждое утро.

Второй вечер подряд Уинстон оставлял Клемми одну и приходил на обед к премьер-министру вместе с сэром Эдуардом Греем и Реймондом, который решил позабавить всех рассказом об экстравагантных Добровольческих силах обороны Лондона, куда он поступил, однако его легкомысленность действовала отцу на нервы. Он без всякого аппетита ковырял вилкой в тарелке. Время от времени Уинстон вставал из-за стола, чтобы позвонить в Адмиралтейство и выяснить, нет ли новостей. А их все не было и не было.

На следующее утро премьер-министр спустился в зал заседаний и обнаружил там телеграмму от генерала Роулинсона, в которой сообщалось, что две тысячи морских пехотинцев оставили ночью Антверпен и благополучно направляются к Остенде, откуда их эвакуируют в Англию. Посреди всего этого хаоса не представлялось возможным выяснить, был ли среди них Ок. Оставшимся двум тысячам все еще грозила опасность.

На уик-энд он уехал в Уорф, где ему передали, что остатки дивизии отплыли в Дувр в субботу вечером. Об Оке по-прежнему не было ни слова.

Только поздно вечером в понедельник, когда все домашние уже спали, а он сам работал в одиночестве за столом, уставленным маленькими стеклянными фигурками, послышались тяжелые шаги по лестнице, и в дверях внезапно возник Ок. Премьер-министр вскочил и в первый раз с тех пор, когда сын был мальчишкой, обнял его. Ок еще был в военной форме. Худой, крепкий и чужой, пахнувший потом, землей и гарью, словно гость из подземного мира.

Ок рассмеялся и освободился от его объятий:

– Успокойся, Премьер! Ты сломаешь мне ребра!

Они засиделись за бренди далеко за полночь, и премьер-министр слушал рассказы сына о том, как в прошлое воскресенье в пять часов дня бригада вышла из лагеря в Беттешангере, а потом под звуки оркестра, игравшего песню «Hello! Hello! Who's Your Lady Friend?», промаршировала по Дувру сквозь ликующую толпу, погрузилась на борт военного транспорта, и с этого момента все пошло хуже некуда. Первым делом выяснилось, что на корабле нет запасов продовольствия, и поэтому ему с Рупертом Бруком («какой-то поэт, и вообще я сначала решил, что для солдата он довольно странный тип, но в итоге Руперт оказался чертовки хорошим парнем») пришлось сойти на берег и купить продукты в местном отеле. Затем они пересекли Канал и встали на якорь возле Дюнкерка, играли в карты, дожидаясь прилива. Добравшись наконец до порта, они полдня потратили на разгрузку и просидели в огромном пустом эллинге длиной четверть мили до наступления темноты, после чего их командир, бывший гвардейский субалтерн-офицер, с мрачным видом предупредил, что все они, вероятно, погибнут либо в поезде, который этой ночью должен доставить их в Антверпен, либо в окопах, когда прибудут на место, так что сейчас самое время написать прощальные письма домой.

Поезд был набит битком, но доехали они благополучно. На следующий день в Антверпене встречать их собралась еще бóльшая толпа, однако они уже слышали грохот германских гаубиц, обстреливающих окраины города, видели в небе вражеские аэропланы, а когда маршировали к линии фронта, то и дело встречали по дороге повозки с убитыми и ранеными, едущие в обратную сторону. Уже в темноте они вошли в покинутое владельцами поместье со статуями Купидона и Венеры в саду («совершенно убогая дрянь, ты бы на такое и взглянуть не захотел»), проспали несколько часов на каменном полу, а потом, замерзшие и измученные, перед самым рассветом двинулись дальше, чтобы сменить бельгийцев в окопах, окружавших древнюю крепость. Траншеи осыпались, но никто из его товарищей не умел толком работать саперной лопатой, их едва успели научить стрелять из винтовки.

– Брук пробыл в дивизии всего неделю, я сам – три дня, а Деннис Браун, еще один чудак, пианист, стал солдатом только двадцать четыре часа назад.

Тысячи снарядов свистели у них над головами и обрушивались на крепость. К концу следующего дня ее сровняли с землей. Наконец, когда стемнело, отдали приказ отступать – марш-бросок протяженностью двадцать пять миль по каменным мостовым занял восемь часов. Ночь выдалась такой же веселой и жаркой, как день самой макушки лета. По канавам текли реки горящего бензина, отовсюду вздымались языки пламени, испуская клубы разъедающего глаза ядовитого дыма. Трупы лошадей и коров шипели от жара. Полмиллиона беженцев спешили убраться подальше от города, толкая тележки и тачки, доверху нагруженные пожитками, старики плакали, женщины крепились из последних сил, дети брели как в тумане. Как раз в тот момент, когда бригада подошла к понтонному мосту через Шельду, поймали двух германских шпионов, пытавшихся его взорвать. Их заставили встать на колени у обочины дороги, и британский майор выстрелил обоим в затылок. Оку и его друзьям как-то удалось перебраться через реку, «но, если бы ветер не сдувал огонь в другую сторону, у нас бы ничего не вышло». Полутора тысячам других солдат повезло меньше. Остаток войны им придется провести в плену.

Когда Ок закончил, премьер-министр не знал, что ответить. Высокое положение не позволяло ему дать волю чувствам даже перед собственным сыном, тем более что сам Ок рассказывал о пережитом с удивительной безучастностью. Напротив, в его изложении этот перечень ужасов казался просто захватывающим приключением, и он уверял, что снова рвется в бой. Лишь на следующий день премьер-министр смог излить свою растерянность Венеции:

Строго между нами, не могу передать, что я думаю об этом чудовищном сумасбродстве… Ничто не может оправдать Уинстона… Их послали туда, как овец на бойню.

Глава 22

Он все чаще думал о смерти, просматривая списки погибших, которые публиковались ежедневно, и отправляя письма с соболезнованиями друзьям, потерявшим сыновей. Ему и в голову не приходило, что однажды он вынужден будет провести страну через такую войну. Что о нем скажут, когда все это закончится? Теперь, перед тем как отправиться спать, он часто мысленно составлял собственный некролог или же представлял себя подсудимым, ожидающим приговора небесного трибунала.

Пятьдесят лет назад, когда ему было двенадцать, поднимаясь в школу вверх по Ладгейт-Хилл, он наткнулся на тела пяти осужденных, публично казненных за полчаса до того. Они болтались на виселице перед Ньюгейтской тюрьмой – руки связаны, на головы накинуты белые капюшоны. Эта картина оставалась с ним долгие годы, но в зрелом возрасте поблекла за десятилетия напряженных трудов, и вот теперь возвращалась обратно в снах – этих проклятых снах!

Сколько лет активной жизни ему осталось? Это был всего лишь вопрос арифметики. Десять? Пятнадцать?

Ему необходимо было увидеть Венецию. Рядом с ней его меланхолия рассеивалась. Но со дня благословенной передышки в Пенросе прошло уже две недели. После разговора с Оком премьер-министр решился: если она не приезжает в Лондон, он сам отправится в Чешир.

Определившись с целью, он сосредоточился на ее достижении, словно это был спорный законопроект, который необходимо протащить через парламент. Он сообщил Венеции, что, кажется, нашел способ приехать в Олдерли в пятницу (Я считаю часы), написал леди Шеффилд и спросил позволения остановиться у нее на уик-энд. Потом поручил Бонги расчистить место в его расписании, не желая замечать удивленно поднятые брови секретаря. А вечером, когда пришел пожелать Марго спокойной ночи, объявил ей как о решенном деле, что уезжает на несколько дней в Олдерли повидаться с семейством Стэнли.

– Разве мы недавно уже не гостили у них?

– Знаю, но они говорят, что всегда рады нас видеть, а мы в этом году не были в отпуске, даже в Шотландии, и одному Богу известно, когда еще нам выпадет такой случай. Мне бы не помешало немного развеяться.

– К сожалению, у меня не получится составить тебе компанию. Я уже обещала другим людям.

– Понимаю, но у меня появилось свободное время именно в этот уик-энд, и я думаю, что стоит ухватиться за такую возможность.

Поджав губы, Марго изучающе взглянула на него, и он приготовился к тому, что неизбежно должно было произойти.

– Я так понимаю, что Венеция будет присутствовать?

– Думаю, да. Она немного нездорова. У меня создалось впечатление, что ее нужно чуть приободрить.

– Ну что ж, я уверена, у тебя это получится. – Марго наклонилась к выключателю и погасила свет.

Премьер-министр попросил отправить его багаж заранее и сказал Джорджу, что тому не обязательно ехать вместе с ним, он обойдется одним из слуг Стэнли. Потом написал Венеции, что может остаться на четыре дня.

Ты рада, любимая? Взволнована ли ты так же, как я? Увидеть тебя снова, и не в толпе, а вблизи, рядом с собой и без посторонних, – это божественная идея…

Он несколько встревожился пришедшим от нее в четверг вежливым ответом и мягко упрекнул ее за это (Ты пишешь «мы будем рады тебя видеть». Возможно, мне стоило выразиться несколько иначе). Но решительно отправился в путь в пятницу после ланча. Взял такси до вокзала Юстон, один, без секретаря и охранника, и сел на четырехчасовой поезд до Маклсфилда. Он чувствовал восхитительную свободу. Купе было полупустым. Никто из пассажиров не узнал его. Он взял с собой томик стихов Роберта Браунинга – там была одна поэма, которую он непременно хотел показать Венеции, – и бóльшую часть пути провел, погрузившись в чтение. Только время от времени прикладывался к фляжке с бренди.

Уже стемнело, когда он приехал в Маклсфилд и пересел на местный поезд до Олдерли-Эдж. Чеширский пейзаж за черным зеркалом окна был почти неразличим, не считая света случайных фар на извилистых дорогах. Премьер-министр вгляделся в свое отражение. В молодости он был довольно хорош собой, но время взяло свое. Щеки побагровели и покрылись тонким алым кружевом мелких кровеносных сосудов, нос теперь больше походил на картофелину, а некогда густая грива волос побелела и поредела. «Я стал стариком, – подумал он и отпил еще немного бренди. – Ну что ж, вот и еще одна причина жить полнокровной жизнью, пока это еще возможно».

Поезд остановился на маленькой станции чуть позднее половины девятого. На перроне было пусто; кроме него, здесь никто не сошел. В осеннем тумане тускло светили желтые пятна газовых фонарей. Тишина казалась зловещей, было холоднее, чем в Лондоне, и он порадовался, что надел пальто с каракулевым воротником и теплый цилиндр. Он шел к вокзалу, и безмолвие нарушали только звуки его шагов да постукивание трости.

Он втайне надеялся, что она приедет встретить его, но, разумеется, это были несбыточные мечты: уже прошло время обеда. Его поджидал старенький «роллс-ройс» лорда Шеффилда, шофер стоял возле задней двери и курил сигарету. Увидев премьер-министра, он бросил окурок на мокрую дорогу и затушил носком ботинка. Через пять минут машина уже плавно скользила по знакомой подъездной дорожке от сторожки у ворот к Олдерли-Парку. Огромный дом с шестьюдесятью спальнями возвышался над полосами тумана, дрейфующего через парк со стороны озера, так что казалось, будто он плывет над своим окружением, словно роскошный океанский лайнер со сверкающими по всему фасаду электрическими огнями.

С самого начала все пошло по тому же удручающему сценарию, что и в Пенросе.

Премьер-министру сразу сообщили, что отложили обед ради гостя. Дворецкий проводил его в знакомую по прежним посещениям комнату, где уже был приготовлен вечерний костюм, а также дожидался слуга, чтобы помочь ему переодеться. Десять минут спустя он вошел в пышную гостиную, где встретился с обычным множеством домочадцев, мешающих поговорить с Венецией. Конечно же, здесь были ее родители, сестры, Сильвия и Бланш, и еще горстка хорошо знакомых лиц: прекрасная Гвендолин (Гуни) Черчилль, супруга младшего брата Уинстона, и Родерик Мейклджон (Микки), застенчивый эстет, служивший у Уинстона секретарем, когда тот занимал пост канцлера Казначейства. К своему ужасу, премьер-министр заметил среди собравшихся и стоявшего спиной к камину дородного Элджернона Стэнли, семидесятилетнего брата лорда Шеффилда, крайне общительного католического епископа, бóльшую часть жизни проведшего в Риме. Венеция тоже была здесь, более бледная и худая, чем при их последней встрече. Она сразу подошла поздороваться, остановилась на благоразумном расстоянии и наклонила голову, чтобы поцеловать его в обе щеки.

– Какая нежданная радость! – произнесла она.

– Милая, как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, Премьер, гораздо лучше.

Она была не похожа на себя, а вскоре после того как всех позвали в столовую и подали первое блюдо, встала из-за стола, шепнула что-то матери и вышла.

– Боюсь, Венеция немного устала, – сказала леди Шеффилд. – Надеюсь, к утру она наберется сил.

Печально было проделать такой долгий путь и едва обменяться с ней парой слов, но премьер-министр больше переживал за нее. К сожалению, и следующий день выдался ничуть не лучше. Гадкий лягушонок Мейклджон увязался за ними с самого завтрака, и если не пытался вовлечь его в разговор о войне, про которую премьер-министр предпочел бы день-другой вообще не вспоминать, то бродил следом за Венецией. Этот убежденный холостяк почти сорока лет от роду до сих пор жил с родителями. Возможно ли, чтобы такой человек задумался о женитьбе? Премьер-министр относился к нему скорее с симпатией, но, пока тянулся этот субботний день, ощутил глубокую неприязнь, не утихавшую до самого воскресного вечера, когда им с Венецией все же удалось наконец остаться наедине и она предложила ему подняться в ее гостиную.

Уик-энд не показался ей особенно удачным. У премьер-министра был измученный, нездоровый вид. Родители ощущали неловкость из-за того, что он так быстро приехал опять после недавнего визита, один, без Марго или обычной свиты. И она поневоле обратила внимание на то, как много он пил и какими взглядами родители обменивались за его спиной, когда премьер-министр просил налить еще. Когда они поднялись в гостиную, он вышел куда-то, а потом вернулся, сел рядом с ней на диван, и она обняла его. Горящий камин, две собаки, лежащие перед ним, шахматы на столе, полки с книгами, гравюры Пиранези в рамках. Небо за окном уже потемнело. Премьер-министр удовлетворенно вздохнул:

– Наконец-то покой.

Он принес томик Браунинга «Мужчины и женщины» (первое издание 1855 года, разумеется) и предложил вместе прочесть одно стихотворение – «Статуя и бюст», взяв себе реплики флорентийского герцога, а ей оставив слова девушки, которую герцог впервые увидел в день ее свадьбы, проезжая верхом мимо ее дома.

– Это так похоже на нас.

Стихотворение было довольно длинное, и чтение на два голоса заняло четверть часа.

В его взгляде нежность и страсть,

Пробужденье в ее глазах:

Сон окончился, жизнь началась.

Но девушка должна была выйти замуж, и ничто не могло этому помешать. Герцог пришел на свадебный пир, и хотя они поклялись снова встретиться, но не дерзнули что-либо предпринять для исполнения своих желаний, а вместо этого доверились судьбе, которая их воссоединит. «День за днем мелькали года, увядала свежесть любви», пока от них не осталось ничего, кроме его статуи на городской площади и ее бюста на окне дома.

В том и грех безутешных душ,

Что светильник свой не зажгли,

Хоть порочным был бы огонь…

– Красивые стихи, – сказала Венеция, когда они закончили читать, – только очень печальные. И до чего же смело написано для тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, тебе так не кажется – в оправдание супружеской измены?

– Здесь говорится не просто об измене, – сдержанным тоном ответил премьер-министр. – Какой отвратительный юридический термин! Это стихи о двух душах, что должны были соединиться навсегда, но не сумели этого сделать. Только представь, милая, – умереть, так и не осмелившись получить то, чего желаешь больше всего на свете!

Она взглянула на него. Премьер-министр сидел, положив книгу на колени, и смотрел в огонь.

Он был сегодня в странном настроении. Таким его Венеция никогда прежде не видела. Он взял ее томик полного собрания сочинений Шекспира и прочитал монолог Гамлета «Быть или не быть» так, будто видел в самоубийстве лучшее решение своих проблем. А когда в понедельник утром они гуляли, взявшись за руки, по дендрарию, а потом сидели на деревянной скамейке с видом на озеро, он вернулся к той же теме: долг против любви, условности против страсти, смерть как желанное освобождение от никчемной жизни.

Она рассмеялась, отчасти чтобы скрыть свою тревогу, отчасти оттого, что все это выглядело слишком мелодраматично и нелепо.

– Перестань, Премьер! Твоя жизнь вовсе не так плоха!

– Прости, дорогая, но у меня такое ощущение, что наступает кризис. А ты этого не чувствуешь? Война, эти постоянные разлуки. Ты ведь любишь меня, правда?

– Да, но что мы можем изменить? Что-то большее погубило бы твою карьеру.

– Разве это так важно? Я пробыл премьер-министром шесть с половиной лет – более чем достаточно для одного человека. Несомненно, мой уход стал бы сенсацией на неделю-другую, но вскоре о нем бы забыли.

– Послушай меня, любимый. Ты выиграешь войну. Ты никогда не умрешь. И у тебя всегда буду я. А теперь вернемся домой, пока никто не заметил нашего отсутствия.

Премьер-министр уехал во вторник утром сразу после завтрака, чувствуя себя лучше, чем когда приехал. Он сказал то, что хотел, и она не отказалась категорически.

Попрощаться должным образом оказалось невозможным. Гуни и Бланш решили прокатиться до Лондона вместе с ним, а провожать их собралась перед домом вся семья. Епископ осенил отъезжающих крестным знамением и благословил путешествие. Красивая, но легкомысленная Гуни даже присела в реверансе.

Венеция поцеловала премьер-министра в щеку:

– Помни, что я тебе сказала. Все не так уж плохо. Увидимся в Лондоне.

– Спасибо за все, милая. А ты помни, что я тебе сказал. И пиши! – прибавил он уже через плечо.

Когда автомобиль выехал на подъездную дорожку, он повернулся на сиденье, чтобы помахать ей рукой, но она уже вошла в дом.

В поезде из Маклсфилда Гуни читала «Таймс», Бланш вязала, а он взял карандаш и начал писать письмо Венеции:

Милая, удаляясь от тебя с каждой минутой под этим сумрачным небом, я мучаюсь вопросом, нет ли и у тебя такого же ощущения – вроде тупой боли…

К трем часам дня он уже был в Лондоне и председательствовал на заседании кабинета министров. Уинстон задержался, чтобы поговорить с ним о первом морском лорде, принце Луи Баттенбергском, заявил, что тот болен и уже не справляется со своей работой, что он родился в Австрии и у него немецкая фамилия. Газеты с каждым днем становятся все кровожаднее. Ему пришло время уйти.

– Кого вы хотите поставить вместо него?

– Есть только один человек. Мы должны вернуть Джеки Фишера.

– Разумно ли это? Уже четыре года, как Фишер ушел в отставку. Он ужасно стар и эгоцентричен.

– Его мозг совершает титаническую работу, соответствующую масштабу события. Мы с ним поладим. И его возвращение встряхнет Адмиралтейство.

– Что ж, если он вам так нужен… А теперь прошу меня извинить…

Премьер-министру не терпелось вернуться к письму Венеции, которое он хотел дописать к моменту отправки почты.

Письмо пришло на следующее утро. И опять было доставлено чуть позже обычного. Венеция надела меховое манто и направилась к озеру, взяв письмо с собой, чтобы там прочитать.

В мыслях я возвращаюсь, и еще часто буду, к тем восхитительным часам, когда мы вместе читали и молчали, снова читали и беседовали. Помнишь, что мы говорили о короткой и долгой жизни? Все, что угодно, лишь бы не ржаветь. Лучше покинуть Итаку и ее скалы с «мерцающим светом» и отправиться в новое путешествие:

Быть может, пропасть моря нас проглотит,

Быть может, к Островам дойдем Счастливым,

Увидим там великого Ахилла[33].

Сегодняшнее положение вещей не благоприятствует подобным затеям, а раз так – единственное, что может привлечь, – это сбросить «бренный шум» и, как, кажется, говорил Макбет, «не смутиться грядущей жизнью»… Как я сказал вчера, что бы ни было нам уготовано, тебе и мне, мы не повторили глупую ошибку «безутешных душ» и зажгли светильник. Благодарение Господу за это!

Венеция со стоном опустила голову. Сначала Браунинг, затем Шекспир, а теперь «Улисс» Теннисона. Его фантазии начинали утомлять. Она ни на секунду не поверила бы, что он говорил это серьезно. Еще ни один премьер-министр не отказался добровольно от власти, какое бы напряжение ни испытывал: если бы это было не в его характере, он прежде всего не достиг бы таких высот. А если он и вправду думает об этом, то как себе представляет? Двое влюбленных, живущих в маленьком коттедже на краю света? А каким скандалом и потерей репутации это обернется для нее? Вряд ли это входило в его расчеты.

Ее жизнь окончательно свернула не в ту сторону. Может быть, теперь, когда весь мир встал с ног на голову, одинокая женщина с должной силой духа и практичным умом сумеет обрести свободу и выбрать собственный путь? Она должна найти себе дело. И именно в этот момент, возвращаясь через лес к дому, она впервые задумалась о том, как можно выпутаться из романа с премьер-министром.

Часть пятая. Больница

3 декабря 1914 года – 7 апреля 1915 года

Глава 23

Шесть недель спустя, ясным холодным декабрьским утром Венеция осторожно, словно путешественник, высаживающийся на далекий берег, вышла из такси на оживленной Уайтчепел-роуд в лондонском Ист-Энде, вытянув сначала одну ногу в элегантной туфле, а затем другую.

За спиной у нее шумел многолюдный рынок, где торговали одеждой, кастрюлями, сковородками и всевозможным старым хламом. Получив плату, таксист уехал. Перед Венецией высилось массивное, покрытое копотью здание в неоклассическом стиле XIX века с надписью «Лондонская больница», высеченной на каменной арке входа.

С полминуты Венеция рассматривала его. Ради такого случая она надела скромную темную шляпу с жесткими полями, простую серую юбку и шубу длиной три четверти с палантином. Хотелось надеяться, что это был правильный выбор.

Она перешла широкую улицу, остановившись посередине, чтобы пропустить транспорт, поднялась по ступенькам и прошла под арку портика. У стола регистратуры она назвала свое имя, и ее направили в небольшую комнату ожидания главного вестибюля. Темный паркет был отполирован до блеска. Повсюду пахло дезинфекцией. Венеция не ожидала, что будет так волноваться. Должно быть, что-то похожее чувствуешь, в первый раз придя на занятия в школу или на собеседование перед приемом на работу. Однако саму ее обучали только гувернантки, и о собеседованиях она знала лишь понаслышке.

Через несколько минут медсестра провела ее вверх по гулкой лестнице, а затем по длинному широкому коридору с зеленовато-желтыми стенами в кабинет матроны[34].

Мисс Ева Лакес сидела за столом – маленькая, пухлая, круглолицая пожилая женщина, поразительно похожая на королеву Викторию. Венеция предусмотрительно разузнала все о ней заранее: подруга Флоренс Найтингейл, сторонница реформы здравоохранения, треть столетия проработала главной медсестрой Лондонской больницы.

– Значит, вы достопочтенная Беатрис Венеция Стэнли, – предложив Венеции сесть, сказала матрона, чуть скептически произнося каждый слог и внимательно рассматривая заявление через полукруглые очки. – И почему вы уверены, что обладаете необходимыми качествами для работы санитаркой?

– Я не знаю, обладаю или нет, но хочу попробовать.

– Почему?

– Мне кажется, это лучший вклад, какой я могу внести для победы в войне.

– Тогда почему вы решили внести этот вклад здесь, а не в Чешире?

– На самом деле сначала я хотела обустроить госпиталь для раненых солдат в доме моих родителей, но мне сказали, что у меня недостаточно опыта.

– Его и впрямь недостаточно. Совершенно, – согласилась матрона и подняла взгляд от заявления. – А он большой, дом ваших родителей?

– Да, большой.

– Сколько в нем спален?

– Шестьдесят, – неуверенно ответила Венеция.

Мисс Лакес рассмеялась:

– Да уж, довольно большой. Многие наши пациенты живут в трущобах, где им приходится спать вчетвером, а то и впятером в одной комнате. Это больница для бедных, понимаете, а также для раненых солдат. У нас по пятьсот человек и тех и других.

– Меня не пугают бедные.

– Не сомневаюсь. Но представляете ли вы, в чем заключается работа санитарки? Десятичасовые дежурства с тремя часами отдыха семь дней в неделю и один выходной в месяц. Жить в общежитии при больнице, по крайней мере в первое время, с одной ванной комнатой на двадцать человек. Мыть полы, выносить помои, перевязывать раны, кормить и обмывать мужчин с гноящимися язвами, которые могли не мыться неделями. Многие молодые женщины из состоятельных семей, вроде вас, очень быстро сдавались.

– Я не сдамся.

Скрестив руки на груди, мисс Лакес изучающе посмотрела на нее:

– Да, возможно, вы не сдадитесь. – Потом взяла ручку и поставила свою подпись на заявлении. – Обычно испытательный срок составляет три года, но для тех, кто может позволить себе заплатить взнос в тринадцать гиней, срок сокращается до трех месяцев. К этому времени, если мы убедимся, что вы успешно прошли стажировку, вас определят медсестрой в другое место – в один из военных госпиталей во Франции, если вы действительно хотите внести вклад в победу. Обучение необходимо оплатить вперед.

Венеция открыла кошелек и отсчитала тринадцать гиней.

Мисс Лакес смахнула монеты себе на ладонь и положила в кассовый ящик.

– Следующий день зачисления – среда, шестого января. Вам пришлют подробное описание одежды, которую нужно приобрести самостоятельно. Вы должны прийти накануне вечером, не позднее шести, чтобы вам предоставили комнату. – Она закрыла кассовый ящик и протянула Венеции расписку. – Если передумаете, деньги вам не вернут. Посмотрим, как вы справитесь. Всего доброго, мисс Стэнли.

Выйдя на крыльцо больницы, Венеция подняла лицо к небу и прикрыла глаза, наслаждаясь мгновением. И не беда, что пришлось заплатить за это право. В первый раз в жизни она получила работу.

Они договорились, что на следующий день премьер-министр подберет ее на углу Мэнсфилд-стрит для пятничной прогулки, хотя Венеция предупредила его, что поездка будет короче обычной, так как ей необходимо успеть на четырехчасовой поезд в Олдерли.

Он покинул Даунинг-стрит в половине третьего и отправился на встречу с ней.

Это условие не нравилось премьер-министру, оно словно продолжало череду его обманутых ожиданий. Две недели назад, когда они были на домашней вечеринке в Кенте, Венеция решила возвращаться домой с Клемми Черчилль, а не с ним. На прошлой неделе она отказалась от приглашения на ланч. Ее письма были такими же нежными, как и раньше, а когда они оставались вдвоем, то по-прежнему были близки. Однако он чувствовал едва различимое отчуждение. А тут еще эта глупая затея с больницей. К своему стыду, хотя Венеция и загорелась новой идеей, премьер-министр втайне надеялся, что она не пройдет собеседование или сама образумится, увидев условия, в которых ей предстоит трудиться. Но как только она села к нему в машину, он сразу понял, что ей все удалось. Вид у нее был решительный и серьезный.

– Привет, Премьер. – Она быстрым движением поцеловала его в щеку.

– Ну и как тебе показалась матрона?

– Знаешь, как настоящая матрона. Резкая. Важная. Мне она понравилась. Она все пыталась меня напугать, но чем больше ужасов я от нее слышала, тем сильнее укреплялась в своем решении.

– Мне следовало предупредить ее об этом. Итак, тебя приняли?

– Приняли.

Премьер-министр постучал по окну кончиком трости. Машина остановилась. Он велел Хорвуду прокатить их вокруг Риджентс-парка.

Венеция взяла его за руку:

– Постарайся хотя бы порадоваться за меня.

– Конечно же, я радуюсь, хотя с самого начала сказал тебе, что просто не в силах понять, как такая умная и утонченная женщина может даже подумать о столь унизительной работе. И как я буду с тобой видеться? Думаю, рабочий день там очень долгий.

– Очень.

– Насколько?

– По десять часов в день. – Он попытался возмутиться, но Венеция оборвала его: – Санитарке полагается три часа для отдыха, приема пищи и личных надобностей. И обучение продлится всего три месяца.

– Не видеть тебя три месяца – для меня это целая вечность! – воскликнул он и, не сдержавшись, добавил: – Боюсь, тебя это не так сильно беспокоит.

– Конечно же, мне тоже не нравится такая перспектива, но я должна найти способ поучаствовать в общем деле.

– Уверен, можно найти способ лучше. Благотворительность?

Она убрала руку:

– Давай не будем больше об этом. Не люблю, когда мы спорим друг с другом. Расскажи лучше, как ты сам живешь.

Но ему не очень-то хотелось рассказывать. Все было безрадостно. Племянника Марго Лахлана Даффа убили в бою, мужа Бланш Эрика Пирс-Сероколда тяжело ранили. Реймонда в конце концов назначили в настоящий полк – Вестминстерский стрелковый, а Беб служил в Королевском артиллерийском, так что теперь, считая Ока, трое его сыновей носили военную форму. Премьер-министр гордился ими – но много ли было шансов на то, что все они останутся целы и невредимы? Под Ипром шли жестокие бои. За две недели армия потеряла тринадцать тысяч солдат. Эта война не была похожа на прежние. Конвейерная бойня.

– Теперь Уинстон предлагает атаковать Дарданеллы, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Но должен сказать, что после его выходок в Антверпене у меня большие сомнения по поводу вторжения в Турцию. Это строго между нами, разумеется.

– Конечно.

Они медленно объехали Риджентс-парк по Внешней кольцевой дороге. Он хотел опустить жалюзи, но Венеция, похоже, была не в том настроении, слегка отодвинулась от него и наклонилась вперед.

– Давай сходим в зоопарк, – внезапно предложила она.

– Ну… раз тебе так хочется.

Когда впереди показался вход в зоопарк, он дал Хорвуду сигнал остановиться.

День выдался холодный, чуть ли не морозный. Но это, по крайней мере, отпугнуло всех, кроме самых упрямых посетителей, и они бродили между клетками и вольерами почти в полном одиночестве. Венеция взяла его за руку. Премьер-министр не любил зоопарки: жалкие, несчастные животные, резкий запах навоза, вонючие, покрытые лишаем шкуры. Они прошли от птиц к обезьянам, и тут Венеция попыталась развеселить его.

– Они напоминают мне парламент. Посмотри, вот Бонар Лоу, – сказала она и направилась к медвежьему вольеру.

– Здесь пахнет страданием, – заметил премьер-министр, указывая тростью на один из загонов. – Вот этот верблюд выглядит особенно унылым.

– Сомневаюсь, чтобы верблюды вообще когда-нибудь выглядели жизнерадостными, даже дикие, – ответила она и потянула его за руку. – Пойдем перед уходом посмотрим на пингвинов.

Пруд по краям покрылся кромкой льда. Птицы неподвижно стояли на камнях, ожидая, когда их покормят.

– Во всяком случае, у моего пингвина была какая-то свобода, – помолчав, сказала Венеция. – Каждое живое существо этого заслуживает. Жестоко отказывать им в полноценной жизни.

– Согласен. Мне противно видеть их в клетках: птиц, львов, слонов.

– И людей тоже, Премьер. Людей в особенности.

Возможно, ему просто показалось, но последняя фраза прозвучала как-то подчеркнуто или даже отрепетированно. Может быть, ради этого она и хотела сюда прийти?

Они возвращались к машине в молчании.

На вокзале Юстон он вызвался донести ее багаж до перрона.

– До следующей недели?

Она поцеловала его в щеку:

– До следующей недели.

Премьер-министр задержался у ограждения, пока Венеция не села, по своей странной причуде, в вагон третьего класса, а потом она уехала.

В полночь он сидел за столом и писал ей письмо. Cri de cœur[35]. Он ничего не мог с этим поделать.

Иногда я думаю, как часто ты бы думала обо мне и как высоко ценила, если бы я не любил тебя так сильно. Это весьма печально, что приходится переживать из-за оценок и суждений самого дорогого для тебя человека, того, кого любишь так сильно.

Он вздохнул и передвинул с места на место фигурки из своей коллекции. Если бы у бедности имелись привлекательные стороны, насколько счастливее был бы мир! Вдалеке часы Биг-Бена пробили двенадцать. Премьер-министр наклонился к футляру для дипломатической почты, где хранил письма, открыл его и достал единственные две ее фотографии, которые у него были. Посмотрел на них и ощутил резкую боль в животе, словно от голода.

Мне пора ложиться спать. Если бы ты отвергла меня (но я знаю, что ты этого не сделаешь), я пошел бы ко дну, глубже, чем можно измерить лотом… Спокойной ночи, любимая.

На Рождество он прислал ей еще два первых издания: «Илиаду» в переводе Александра Поупа и «Кандида» Вольтера. Но она превзошла его ответным подарком: «Антологией любовных сонетов» в кожаном переплете, переписанной ее каллиграфическим почерком, с цветными заглавными буквами, размером больше остального текста, и с иллюстрациями на полях, как в средневековых рукописных книгах. Премьер-министр держал ее рядом с постелью. На изготовление наверняка потребовался не один день кропотливой работы. Когда она это сделала? Вряд ли в последнее время. Вероятно, еще летом, в Пенросе, когда послала ему сорок четвертый сонет: «Когда бы мыслью стала эта плоть, / О как легко, наперекор судьбе…», который он с тех пор считал их сонетом. Тогда все казалось проще.

Он принял решение в новом, 1915 году быть более терпеливым, менее требовательным. Раз уж не удалось отговорить ее от идеи стать медсестрой, то можно хотя бы притвориться, что поддерживаешь этот шаг. Премьер-министр предложил устроить в честь Венеции в доме десять обед в понедельник, 4 января, накануне ее переезда в больницу – «прощальный обед», как он наполовину в шутку, наполовину всерьез это назвал, но она написала, что Монтегю опередил его и пригласил их обоих к себе.

Он купил мне платье на Рождество, и хотя я знаю, что ты мне не поверишь, но оно и вправду довольно красивое. Подозреваю, что его выбирала Вайолет.

Как и все приемы у Ассирийца, обед получился роскошным: лорд и леди Шеффилд, Сильвия и Бланш, Уинстон и Клемми, Марго и Вайолет, Реймонд и Кэтрин, Ок со своим новым другом Рупертом Бруком, Бонги и Диана Мэннерс. Снаружи шел снег, а в доме было тепло, горели яркие огни. Шелковый шатер был настоящим архитектурным фокусом. С улицы он казался узким, но был в пять раз больше в длину, чем в ширину, и огромные гостиные тянулись одна за другой, пока не доходили до последней, с чудесным видом на Сент-Джеймсский парк.

Марго взяла на себя рассаживание гостей и задвинула премьер-министра в конец стола, подальше от Венеции. Невероятно красивый Руперт Брук, который постепенно становился новым Байроном, сидел рядом с Вайолет, и премьер-министр подумал, что они хорошо смотрятся вместе и из них получилась бы неплохая пара. Сам он занял место между Клемми и Сильвией и с ревностью наблюдал сквозь подсвечники и вазы с цветами, как Венеция, в купленном Ассирийцем платье, весело болтала с ним, время от времени касаясь его руки. Премьер-министр только что сделал Монтегю тайным советником и намеревался к концу месяца ввести его в кабинет министров. На мгновение он задумался, не вырыл ли сам себе яму, но тут же отмахнулся от этой мысли: Ассириец был слишком уродлив и неуравновешен – жалкий, но преданный и умный молодой человек.

– Знаешь, ты оказываешь на нее слишком большое влияние, – сказала Сильвия, проследив за его взглядом, – как хорошее, так и плохое.

– Я? Никакого влияния я на нее не оказываю. Совсем наоборот.

На следующий день на заседании военного совета в первый раз обсуждался план Уинстона атаковать Дарданеллы. Как только премьер-министр освободился, он заехал за Венецией на Мэнсфилд-стрит, чтобы отвезти в больницу, настояв хотя бы на этом. Она вышла с большим чемоданом, и Хорвуд положил его в багажник.

Никогда еще премьер-министр не любил ее так сильно, как сейчас, когда они в плотном потоке машин направлялись в Ист-Энд. Венеция явно волновалась, но старалась не показывать этого, и он думал о том, какая она смелая, какой силой духа нужно обладать, чтобы отказаться от комфортной жизни в семье и своем кругу и отправиться бог знает куда. Он гордился ею и стыдился собственного эгоизма, в чем и признался ей. Вместо ответа она опустила жалюзи, прячась от пасмурного зимнего дня.

А когда полчаса спустя подняла их, открывая удручающий вид на утонувшую в вечерних сумерках Уайтчепел-роуд, где машины разбрызгивали по сторонам грязный, подтаявший снег, на тусклый свет в убогих лавках и жилищах, на измученных и оборванных прохожих, что спешили домой, опустив голову, прежняя тревога вернулась к ней. Она расправила юбку и попросила, чтобы он велел Хорвуду остановиться.

– Но мы же еще не доехали до больницы.

– Не хочу, чтобы видели, как я приехала в роскошной машине.

– Ох, я рассчитывал отнести чемодан в твою комнату и посмотреть, куда тебя поселили. Хочу, чтобы у меня было представление о ней.

Она рассмеялась:

– Это общежитие для медицинских сестер, а не отель. А если тебя узнают? Хорошенькое будет у меня начало – приехать в первый же день с премьер-министром. Пожалуйста, высади меня здесь.

Он подал сигнал Хорвуду. Венеция вышла из машины, наклонилась к окну водителя и попросила достать из багажника чемодан. Премьер-министр выбрался следом и встал посреди тротуара. Вдоль улицы свистел ветер, задувающий со стороны Майл-Энд-роуд.

– Ну вот и все, – получив свой чемодан, сказала она. – Пожелай мне удачи.

– Всю удачу на свете, милая. И мою любовь. – Он протянул ей маленький сверток, который берег целую неделю. – Это тебе.

– Спасибо, – улыбнулась она.

Венеция не захотела целовать его на людях даже в щеку. Она подняла чемодан, подождала на тротуаре, когда появится просвет между машинами, и перешла через дорогу. Он почувствовал, что их маленький интимный мирок лопнул, как мыльный пузырь.

– Ты не мог бы незаметно проехать за ней на благоразумном расстоянии? – попросил он Хорвуда. – Хочу убедиться, что с ней ничего не случится.

Они проползли сотню ярдов следом за тоненькой фигуркой на другой стороне улицы. Она слегка наклонилась вправо под тяжестью чемодана. Перед входом в больницу Венеция опустила его на землю, чтобы передохнуть. Потом расправила плечи, снова подняла его и быстро пошла вверх по ступенькам. Мысленно премьер-министр услышал, как лязгнула, закрываясь, тюремная дверь.

Незадолго до шести он вернулся на Даунинг-стрит, где его поджидал суровый майор, ныне уже полковник Хэнки, секретарь Комитета обороны империи. Во время рождественских праздников немцы совершили первый воздушный налет на британскую землю, отправив цеппелины бомбить Дувр и устье Темзы. Потерь не было, большого ущерба налет также не нанес, но они, несомненно, еще вернутся, и Хэнки сообщил, что Джеки Фишер, новый первый морской лорд, предлагает в отместку расстрелять всех германских пленных.

– Он же это не всерьез? Немцы в ответ расстреляют наших пленных.

– Именно это и сказал ему Уинстон. А теперь Фишер подал заявление об отставке.

– Я бы с радостью его принял, но он же в своем роде популярная фигура, как и Китченер.

– Уинстон пытается переубедить его. Кстати, премьер-министр, думаю, нужно провести заседание военного совета и обсудить предложение Уинстона об атаке Дарданелл с моря.

– Вы его поддерживаете?

– Да, сэр. И лорд Китченер начинает склоняться к тому же.

– Значит, это не просто очередная безрассудная идея Уинстона? Хорошо. Назначьте заседание на следующую неделю.

После ухода Хэнки премьер-министр поднялся наверх. В доме было пусто. Марго с Вайолет и Энтони уехали на неделю в замок Уолмер в Кенте, предоставленный их семье лордом Бошаном в качестве загородный резиденции. Ок вернулся в лагерь дивизии морской пехоты в Блэндфорде. Внезапно премьер-министр ощутил острое одиночество. Его преследовали мысли о Венеции, также одиноко сидевшей в своей комнате в этой ужасной больнице. Он снова надел пальто, вышел в морозную ночь и направился в «Атенеум», где заказал бренди с содовой, закурил сигару и взял лист клубной бумаги для записей.

Милая, хотя не прошло и 2 часов, как мы простились, я должен послать тебе короткое письмо, чтобы ты прочитала его утром…

Глава 24

В считаные минуты мир Венеции сжался от двух роскошных поместий и лондонского особняка до шкафчика и почтовой ячейки на первом этаже общежития для медсестер и маленькой комнаты в конце коридора четырьмя лестничными пролетами выше. Ей достались узкая кровать, деревянный стол с шатким стулом, шифоньер с парой металлических вешалок-плечиков, которые позвякивали каждый раз, когда она открывала или закрывала дверцу, таз, кувшин и ночной горшок. Это было так тоскливо, что даже почти забавно.

– Не беспокойтесь, Беатрис, – сказала молодая санитарка, тоже стажерка, когда показывала ей комнату. – Скоро вы начнете так уставать, что перестанете это замечать.

– Вообще-то, меня зовут не Беатрис, а Венеция.

– Но в списках вы значитесь как Беатрис. Боюсь, так вас и будут звать.

Санитарка ушла, а Венеция распаковала свои вещи и достала подарок премьер-министра – «Оду западному ветру» Шелли. Очень мило, но совершенно не в тон ее душевному состоянию. Она отложила томик, даже не открыв, и спустилась вниз осмотреть кухню. На плите разогревалась кастрюля с тушеным мясом. За столом сидели, сгорбившись, две санитарки. Не успела Венеция представиться, как проходившая мимо медсестра заметила ее и резким тоном объявила, что на территории больницы она должна постоянно носить униформу. Никто так не говорил с ней с тех пор, когда она была ребенком. Венеция безропотно поднялась к себе и переоделась: бесформенная серо-голубая рубашка и такого же цвета юбка, белый головной убор, похожий на монашеский, белый передник до щиколотки, который туго завязывался на талии, и жесткий белый съемный воротник. Теперь она почувствовала себя совершенно другим человеком: медсестрой Беатрис Стэнли. Почему бы и нет? Тоскливо. Забавно. Она легла на кровать.

К половине девятого общежитие начало оживать: хлопали двери, раздавались шаги по коридору, звучали женские голоса. Венеция снова спустилась в кухню. Теперь там было многолюдно: одни санитарки закончили дневное дежурство, другие готовились к ночному. На Венецию никто не обращал внимания. Подождав немного, она сказала, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Привет! Меня зовут Беатрис Стэнли. Я новенькая.

Все повернули к ней головы.

– Подсаживайся, Беатрис.

Это были обычные девушки из среднего класса, очень дружелюбные. Прошло не так уж много времени, и ее стали называть Би – такого с ней тоже прежде не случалось.

– Откуда ты приехала, Би?

– Из Олдерли в Чешире. Это небольшая деревня, вы о ней, наверное, никогда не слышали.

– Тогда добро пожаловать в наш дурдом.

Кто-то приготовил ей чай. В девять часов открылась дверь, и в кухню вошли еще три санитарки, только что закончившие работу. В одной из них Венеция узнала свою кузину-ровесницу Нелли Хозьер, сестру Клемми, которая в скором времени надеялась обручиться с полковником Шотландской гвардии. Они бросились друг дружке в объятия. Нелли тоже была стажеркой, тоже старалась «внести свой вклад». Она отвела Венецию в сторонку:

– Когда ты начинаешь, Винни?

– Завтра в семь. Лучше зови меня Беатрис, как все здесь.

– Хорошо, давай пойдем на работу вместе. Я покажу тебе, что к чему.

Венеция поставила будильник на пять тридцать, но проснулась намного раньше и лежала в пеньюаре под одеялом, пытаясь сохранить тепло. Потом встала и прошла с кувшином и ночным горшком по холодному коридору в общую ванную. Там уже ожидали своей очереди две женщины. Их натянутые улыбки подсказывали, что для разговоров время слишком раннее. Зайдя в ванную, Венеция обнаружила, что горячей воды там нет. Она набрала в кувшин холодной из-под крана. А когда вышла, в очереди стояли уже четыре женщины. У себя в комнате Венеция умылась, оделась и посмотрела на свое отражение в зеркале. Никакого макияжа. Красные пятна на щеках от холодной воды. Темные круги под глазами от недосыпания. Она уже выглядела пугающе в своем бесполом одеянии, хотя даже не начинала работу.

В половине седьмого она встретилась в кухне с Нелли и постаралась съесть яичницу с беконом, скользившую по тарелке, покрытой пленкой жира. А без десяти семь отправилась за своей кузиной и другими санитарками по крытому переходу в восточное крыло больницы. Во внутреннем дворе за окнами было еще темно. Только редкие огоньки из западного крыла сверкали на холодном снегу.

– Здесь сорок одна палата, – объясняла Нелли. – Стажерки обычно начинают с Чаррингтонской. Это мужская палата. Просто чтобы ты знала.

Она толчком открыла дверь в большую, слабо освещенную комнату, по обеим сторонам которой стояли по семь-восемь коек. В дальнем конце была еще одна дверь, за ней тянулись другие палаты, пока не исчезали в темноте. Некоторые койки ограждали ширмы. Высокий потолок и тишина, нарушаемая кашлем и стонами, напомнили Венеции церковь. Где-то вдалеке раздался жуткий мужской крик.

Нелли подвела Венецию к палатной сестре:

– Это мисс Стэнли, сестра. У нее трехмесячный испытательный срок. Сегодня она работает первый день.

– Еще одна девушка из богатой семьи? – поинтересовалась сестра с шотландским акцентом, и ее тон был совсем не дружелюбным. – Ну хорошо, приступайте. У больного на четвертой койке ночью было кровотечение. Нужно вытереть пол. Возьмите швабру, санитарка Стэнли. – Венеция замешкалась, не зная, где ее взять, и сестра тут же добавила: – Я так понимаю, вы никогда прежде не видели швабру? Это такая палка с мокрой тряпкой на одном конце и горничной на другом.

– Я прекрасно знаю, что такое швабра.

Венеция как сумела вытерла кровь, ее было ужасно много, и отжала в ведро. И когда уже решила, что закончила, медсестра сказала:

– Теперь еще раз, как следует. – А потом велела Венеции вымыть линолеум дезинфицирующим составом.

После этого ей пришлось еще много подметать метлой и совком. Когда в высокие окна пробился серый свет лондонского дня, Венеция обошла палату и собрала все ночные горшки, наполненные за ночь мочой, калом, мокротой и рвотной массой, и вылила все это в туалет. Каждый раз ее подташнивало, как бы ни старалась она отвернуться. Дальше она помогла накрыть завтрак и покормила, словно младенцев, двух стариков, у которых не было сил есть самостоятельно. Сидела возле койки, заталкивала в беззубый рот ложку с яйцом всмятку, соскабливала остатки со щетинистого подбородка и отправляла туда же. Еще один старик расплакался и запричитал, что испачкался, и она принесла миску с водой и обтерла его губкой, а Нелли показала ей, как перевернуть больного: они встали с обеих сторон койки, чтобы разделить его вес на двоих, Венеция толкала, а Нелли тянула, и они перекатили его на бок, подложили подушки, и она сняла с него ночную рубашку.

Работы становилось все больше. В палате не хватало персонала. Отдохнуть не было никакой возможности. Днем Венеция перекусила вместе с пациентами: съела кусок хлеба с джемом и выпила крепкого индийского чая. Она потеряла счет времени, пока вдруг не заметила, что небо за окном опять потемнело, – тогда она задернула на окнах занавески. Под конец дня она не без удивления поняла, что не так уж и брезглива. Когда в палату привезли недавно прибывшего из Франции молодого солдата с тяжелой раной на ноге и сказали ей снять повязку, Венеция обнаружила, что в ране копошатся личинки. Она взяла солдата за руку и велела лежать спокойно, а потом пошла сообщить об этом сестре, та позвала врача, тот удалил извивающихся личинок скальпелем и пинцетом, бросая в чашу, которую держала Венеция.

В пять часов вечера они с Нелли вернулись по крытому переходу в общежитие, чтобы выпить чая. Вместе с ними шли и другие санитарки. Венеция так устала, что не хотела ни о чем говорить. В вестибюле все столпились возле почтовых ячеек посмотреть, нет ли писем. Нелли надеялась получить весточку от своего полковника, но тот, «негодяй», ей не написал.

– Нет, правда, Би! – Как и все остальные, она использовала сокращенное имя Венеции. – Посмотри, у тебя целых три письма! По-моему, это чертовски несправедливо! – Нелли говорила громко, словно школьница, и все обернулись к ней; она вытащила конверты из ячейки и передала Венеции. – Больше того, они все от одного человека. Ну-ка, дорогая, признавайся, кто он?

Венеция вздохнула:

– Ох, думаю, это просто премьер-министр.

Она засунула письма в карман фартука. Все вокруг засмеялись, решив, что она пошутила. Милашка Би! Ее уже принимают здесь за острослова!

Все сели ужинать в кухне, а Венеция медленно поднялась к себе в комнату. Бросила письма на стол. Спина одеревенела, суставы ломило. Она присела на край кровати, сняла туфли и растерла ступни. Потом нерешительно посмотрела на письма. Он никогда не присылал ей сразу три за один день.

Она открывала их в том же порядке, в каком они были написаны: первое – прошлым вечером в «Атенеуме» (хотя не прошло и 2 часов, как мы простились, я должен послать тебе короткое письмо, чтобы ты прочитала его утром…), второе – ночью, карандашом (ты должна все рассказать мне, но, если торопишься или устала, просто напиши две-три строчки…), третье – сегодня днем.

Завтра утром мы соберем военный совет, на котором обсудим достоинства и недостатки различных альтернативных «миссий». Вот такие дела, милая, для одного захода достаточно, и ты наверняка утомилась. Но тебе придется привыкнуть к тому, что писем теперь станет больше…

Венеция знала, как отчаянно он надеется получить ответ до того, как ляжет спать, и это означало, что написать ему нужно прямо сейчас, чтобы письмо успело к вечерней доставке. Она пересела с кровати на колченогий стул, придвинула его ближе к столу и достала несессер с письменными принадлежностями. Писала она быстро, словно в гипнотическом трансе.

Спустя полчаса в дверь постучалась Нелли и сказала, что пора возвращаться на работу.

Венеция опустила конверт в почтовый ящик по пути к палате.

Тем же вечером, в половине восьмого, письмо уже было в руках у Димера – нагрето над паром, вскрыто, сфотографировано и передано на сортировочный пункт для восьмичасовой отправки.

Он проявил снимки.

Лондонская больница

Уайтчепел

Среда, 6 января 1915 года

Милый, спасибо тебе за чудесные письма, кот. ждали, когда я приду с работы на перерыв в 5. Я не могу написать больше, устала, как никогда в жизни, и еще должна отработать пару часов, прежде чем лечь спать…

Димер внимательно читал рассказ о ее первом дне в больнице. Перехваченные письма Венеции превратились для него в роман с продолжением. За последние месяцы он хорошо узнал ее и, пусть это непрофессионально, против воли проникся к ней симпатией. Она была веселая и умная, с характером. А вот премьер-министр постоянно вызывал возмущение: своей ужасающей беспечностью, бесконечными ланчами, обедами, игрой в бридж, страстью к женщине вдвое моложе него, изменой своей жене. И все же… он не был порочным человеком. Было в нем что-то трагическое: эти горы стихов, эта беспросветная тоска. И после основательных размышлений, а Димеру мало о чем еще оставалось думать целыми днями, он решил, что их отношения двигаются к краху. В последнее время он замечал, что премьер-министр, похоже, и сам это чувствует, но не находит в себе сил остановиться.

Когда фотографии высохли, Димер положил их в сейф к остальным. Сейф был уже наполовину заполнен. Если так будет продолжаться, придется заказать новый. Его с души воротило от всей этой операции, от скуки и одиночества. К тому же он начал сомневаться, есть ли в ней смысл. Не было и намека на то, что Венеция передавала кому-то секретные документы, даже своим друзьям. Но Келл требовал продолжать, пока все не закончится само собой или у коллег премьер-министра не появится возможность тактично вмешаться.

– Если до сих пор не произошло никаких утечек, это еще не означает, что такого не случится в дальнейшем. Не прекращайте наблюдение по крайней мере до весны. И тогда вы получите более приятное назначение, даю вам слово.

Димер надел пальто и шляпу и собрался возвращаться в пустой дом. Закрыв дверь и положив ключ в карман, он вдруг как никогда остро осознал унылое однообразие своей жизни, почувствовал, что безнадежно увяз в этой истории с Венецией и премьер-министром, став третьим, тайным и безмолвным участником этого опасного menage a trois[36].

Венеция начала работать в больнице в среду. В пятницу днем премьер-министр забрал ее с Уайтчепел-роуд на прогулку. Она выглядела какой-то отстраненной; похоже, больница сильно ее изменила. Она показала ему свои распухшие запястья и лодыжки. Не в силах понять, почему она выбрала такую ужасную работу, он не удержался и прямо спросил. Уже выходя из машины, Венеция сказала:

– Запомни, пожалуйста, мы с тобой очень разные. Не пытайся превратить меня в кого-то другого.

Больше она об этом не думала, но он, должно быть, промучился над ее ответом весь уик-энд, потому что в понедельник днем, когда она выносила ночные горшки, к ней подошла старшая медсестра восточного крыла больницы и принесла письмо от него:

– Его доставил правительственный курьер, санитарка Стэнли. Не знаю, насколько это важно, но нашей больнице крайне неудобно поддерживать такой способ передачи сообщений, особенно когда у нас так много работы. Письма должны поступать обычным путем, по почте. Проследите за тем, чтобы это впредь не повторялось.

Венеция почувствовала, что краснеет, пробормотала извинения и пообещала, что такого больше не случится.

Вернувшись вечером в свою комнату, она обнаружила в письме еще одну секретную телеграмму от сэра Джона Френча о том, что он намеревается сказать на военном совете.

Сохрани это или сожги, если хочешь. Возможно, при твоем нынешнем положении второй вариант предпочтительнее. Раз уж я скован цепями, то буду крепко за них цепляться. Для меня настоящая ты – это та, которую я вижу, знаю и люблю, и я убежден, что не сошел с ума и не впал в детство…

Она оглядела свою тесную каморку. У нее не было камина. Как, во имя всего святого, она должна это сжечь? В конце концов Венеция просто разорвала телеграмму на мелкие кусочки и засунула себе в карман, а потом, вернувшись в палату, бросила их в мешок с хирургическими отходами, который потом отправят в печь для сжигания мусора.

Милый, с твоей стороны было так любезно вложить в письмо эту телеграмму, только имей в виду, что посылать сюда что-либо таким способом небезопасно. Это вызывает раздражение, и я уже получила строгий выговор за твоего правительственного курьера. Пожалуйста, не делай так больше. Не хочу, чтобы меня считали какой-то особенной…

В полдень 13 января в зале заседаний состоялся военный совет для обсуждения стратегии на ближайшие месяцы. Он задумывался как общенациональный, а не однопартийный орган. Председательствовал на совете премьер-министр. Слева от него сидел сэр Джон Френч, а справа – бывший премьер-министр от юнионистов Артур Бальфур. Следующим за Френчем, если смотреть по часовой стрелке, был Китченер, и два генерала обращались друг к другу с преувеличенной вежливостью, за ним – старик Джеки Фишер, выделявшийся восточным типом лица, Уинстон, сэр Артур Уилсон (пожилой второй морской лорд, также возвращенный из отставки), лорд Крю, сэр Эдуард Грей и Ллойд Джордж. Протокол вел Хэнки, избавив премьер-министра хотя бы от этой обузы. «Трудно было бы собрать за одним столом более непохожих людей», – подумал он. Френч ратовал за то, чтобы набрать еще полмиллиона новых солдат и начать весной наступление на Западном фронте. Китченер поддерживал его, но с оговорками. Бальфур и Ллойд Джордж возражали. Уинстон хранил молчание.

Сам премьер-министр говорил мало. От Венеции писем не было уже больше суток – ни до завтрака, ни во время перерыва на ланч он ничего так и не дождался. Ее молчание мучило его. Перед началом дневной сессии он отдал Бонги распоряжение приносить любую корреспонденцию сразу же после получения, и в половине третьего личный секретарь вошел в зал с конвертом, подписанным знакомым милым почерком. Премьер-министр тут же вскрыл его.

Милый, мне очень жаль, что ты так остро переживаешь отсутствие писем, но у меня столько работы целый день и каждый день, что мне трудно поспевать за тобой…

Он дочитал письмо до конца, вполуха следя за обсуждением, и сразу принялся писать ответ:

Милая, я только что получил долгожданное письмо от тебя и прекрасно понимаю, почему оно не могло прийти раньше. Надеюсь, я не вызвал еще большего «раздражения», когда сегодня утром отправил тебе еще одно письмо с курьером. Я знал, что вечером ты собиралась уйти, и хотел, чтобы его доставили тебе раньше. Я немного завидую Ассирийцу…

– Премьер-министр?.. – Он поднял глаза, Уинстон пристально смотрел на него. – Вы позволите мне внести на рассмотрение совета вопрос о Дарданеллах?

– Да, конечно.

Он быстро прикрыл письмо телеграммами из Министерства иностранных дел.

За четыре часа обсуждения воздух пропитался табачным дымом, стол был завален документами, за окнами уже потемнело. Хэнки поднялся и обошел зал, задергивая портьеры, пока Уинстон выкладывал свои бумаги и разворачивал карту Черного моря.

– Джентльмены, давайте начнем с того, что признаем правду: война зашла в тупик с крайне малой вероятностью того, что одна сторона добьется победы над другой. Система траншей простирается теперь от побережья Канала до Швейцарии. Либо миллионы людей и дальше будут прогрызать колючую проволоку во Франции с ужасающими потерями людской силы и ресурсов, либо пришло время отыскать более перспективные возможности в далеких землях. До сих пор Королевский военно-морской флот исполнял исключительно сдерживающую роль. Адмиралтейство предлагает наконец-то пустить в ход это мощное оружие для захвата пролива Дарданеллы, чтобы выйти в Черное море, получить возможность объединиться с русской армией и подобраться к Германии через заднюю дверь.

Его слова вызвали всплеск интереса даже у сэра Джона Френча. Некоторые участники военного совета привстали, чтобы лучше рассмотреть карту.

– Командующий нашей эскадрой в Эгейском море адмирал Карден разработал план обстрела береговых фортов, защищающих узкий пролив, ведущий к Черному морю, и наступления на северо-запад Турции. По его подсчетам, для этого потребуется флотилия из двенадцати линкоров, трех тяжелых и трех легких крейсеров, шестнадцати эсминцев, шести подводных лодок и двенадцати минных тральщиков…

Премьер-министр тайком достал свой карманный ежедневник, просмотрел намеченные на неделю встречи и снова вытащил из-под груды бумаг начатое письмо. Прикрывая его рукой от равнодушного взгляда Бальфура, он продолжил писать:

Я телеграфировал тебе, что, если ты, как я предполагаю, будешь завтракать с Синтией на Сассекс-Плейс, я приеду и заберу тебя примерно в 10:30, отвезу обратно в 11:30, а сам отправлюсь на встречу с королем в Букингемском дворце, перенесенную на полдень. Вечером мы могли бы пообедать вместе. (Здесь я, видимо, ошибся: ты говорила, что у тебя выходной во вторник, т. е. на следующей неделе. Я, конечно же, подстрою свое расписание, только назначь время.) В пятницу ты тоже будешь там, и мы потом сможем поехать на настоящую прогулку. С пятницей у меня все в порядке. Что скажешь об этом плане кампании? У нас тут сейчас (16 часов) самый разгар военного совета, кот. начался в 12, прервался в 14, а теперь мы заседаем опять. Сэр Дж. Френч здесь и сидит рядом со мной. Очень интересный разговор, но такой секретный, что я не буду ничего записывать на бумаге, а подробно перескажу тебе завтра, если мы встретимся, а если нет, то во время нашей пятничной прогулки.

Он сложил листок и полностью сосредоточился на выступлении Уинстона. Уже было ясно, что план первого лорда Адмиралтейства произвел огромное впечатление. Обрисованные им перспективы развеяли общую апатию.

– И для этого понадобится перебросить войска с Западного фронта? – спросил Френч.

– Нет, это будет чисто морская операция. Все силы, необходимые для боевых действий на суше, предоставит дивизия морской пехоты.

– И когда это произойдет?

– Мы сможем начать обстрел через месяц.

Никто не нашел что возразить.

– Если все согласны, – заключил премьер-министр, – значит операция по захвату пролива Дарданеллы утверждена единогласно.

После того как все остальные разошлись, Бальфур спросил:

– Вы уверены, что единогласно? Фишер не сказал ни слова.

– Правда? Я не обратил внимания. Не беспокойтесь из-за Фишера. Уинстон говорит, что все с ним уладит.

Глава 25

Венеция не могла поверить, что он, несмотря на ее мольбы, опять отправил письмо с курьером, доставив ей новые неприятности с матроной, и все лишь потому, что хотел, чтобы она получила его до того, как встретится с Эдвином Монтегю в «Савое»!

Да и само письмо, рассказывающее о том, как он пару раз едва не попал в аварию по дороге домой из Кента, с размышлениями о том, как восприняли бы его смерть (много шума в прессе, «девятидневное чудо»[37] для всей страны, а через неделю или самое большее через 10 дней мир продолжит жить так, словно ничего не случилось), было настолько слезливо-сентиментальным, что не передать словами.

А ты, моя любимая, кому я каждый день и каждую ночь шлю лучшие свои мысли, моя сокровенная тайна, моя вечная привязанность, мои страхи и надежды, моя сила и слабость, мое прошлое, настоящее и будущее, что это означало бы для тебя?

«Это было бы облегчением, Премьер, облегчением!» – в ярости подумала она и тут же ужаснулась собственной бессердечности. Но нет, в самом деле, так больше не могло продолжаться, и в последующие недели она стала относиться к нему жестче. К середине января он все еще писал ей по три раза в день: утром, днем и ближе к полуночи. Она вряд ли успевала бы отвечать, даже если бы продолжала праздную жизнь в Пенросе или Олдерли, а при десятичасовой работе каждый день в больнице это было вообще невозможно. Венеция хранила его наполненные военными и политическими секретами письма в чемодане, закрытом на ключ и запихнутом под кровать из опасений, что кто-нибудь заглянет туда. И все же, благодаря какому-то причудливому равновесию между отторжением и влечением, чем упорнее она отстранялась от него, тем больше он проникал в ее жизнь; чем меньше свободного времени у нее оставалось, тем настойчивее он требовал внимания. Она старалась придерживаться в переписке шутливой, доброжелательной манеры, но не могла встречаться с ним так часто, как прежде, и отказалась от двух следующих пятничных поездок.

Двадцать седьмого числа в ночном письме он сообщил, что несколько минут назад предложил Ассирийцу младшую должность в кабинете министров.

Уверен, что он впервые в жизни вернулся в свой Шелковый шатер по-настоящему счастливым. Знаю, что и ты тоже обрадуешься. Временами, в особенно дурном настроении, я завидую всем, кто нравится тебе и кому нравишься ты. Но это быстро проходит.

Она обрадовалась и внезапно решила немедленно написать Монтегю, и он сразу же прислал в ответ телеграмму, в которой спрашивал, не сможет ли она прийти к нему в субботу на ланч, чтобы отпраздновать это событие вдвоем. Он мог бы прислать за ней машину. После недолгих колебаний она телеграфировала ему:

С УДОВОЛЬСТВИЕМ. СВОБОДНА С ЧАСУ ДО ЧЕТЫРЕХ.

Она была тронута его заботой: присланным «роллс-ройсом», который отвез ее в Шелковый шатер, изысканными блюдами, лучшим винтажным шампанским, цветами на маленьком столе в библиотеке у эркерного окна с видом на Сент-Джеймсский парк, искрящийся инеем под хрустальным голубым небом самого холодного дня в году. Правда, Монтегю был, как обычно, мрачен, убедив себя в том, что получил новое назначение только потому, что Ллойд Джордж решил выгнать его из Казначейства. И это всего лишь младшая должность в кабинете министров, по существу, самая младшая – канцлер герцогства Ланкастерского[38].

– Только ты один можешь найти причину не радоваться такой хорошей новости! – рассмеялась Венеция. – К тому же мне случайно стало известно, что Ллойд Джордж тебе симпатизирует.

– Откуда ты знаешь?

– Мне рассказал премьер-министр.

– Есть ли хоть что-нибудь, о чем он тебе не рассказывает?

– Вряд ли. Честно говоря, он рассказывает куда больше, чем мне хотелось бы знать.

– Что ты хочешь этим сказать?

Возможно, так подействовало на нее шампанское или необходимость с кем-нибудь поделиться своими трудностями, но она наклонилась к нему и призналась:

– Эдвин, он пишет мне три раза в день. Даже присылает секретные документы. Ты не поверишь. Я опасаюсь хранить у себя такие вещи, но не знаю, как остановить его.

– А сказать ему прямо ты не пробовала?

– Пыталась. Дело в том, что он огорчается при любом намеке на то, что я от него отстраняюсь. Я понимаю, что это нелепо, но чувствую, что это чуть ли не мой патриотический долг – сделать все, чтобы он оставался счастливым.

– Хочешь, я поговорю с ним?

– Господи, нет, ни в коем случае! Он придет в ужас, если узнает, что я рассказала кому-то об этом, особенно тебе. Я даже не осмелилась сказать ему, что встречаюсь с тобой. Он будет так ревновать!

– Ох, дорогая моя Венеция! – с потрясенным видом произнес Монтегю. – Я знал, как он тебе дорог, все это знают, но даже не представлял, как далеко все зашло. Из-за него ты оказалась в весьма компрометирующем положении. Должен же быть какой-то способ помочь тебе.

– Не беспокойся. Думаю, все образуется само собой. Ты ведь никому ничего не скажешь, да? Пообещай мне.

– Конечно не скажу.

Она поспешила сменить тему разговора.

Кофе они пили в соседней гостиной. «Действительно очень красивый дом, – подумала она. – Вполне подходит для молодой восходящей звезды кабинета министров». Монтегю было тридцать пять, хотя выглядел он на все пятьдесят.

Время от времени Венеция поглядывала на золоченые бронзовые часы, тикающие на полке над горящим камином. Было уже начало четвертого.

– Мне пора возвращаться.

– Обязательно?

Он проводил ее по изогнутой мраморной лестнице на первый этаж и через парадную гостиную провел в холл. Горничная подала ему пальто Венеции, и Монтегю немного неловко помог ей надеть его.

– Было чудесно, Эдвин, спасибо. Но лучше не говори об этом Премьеру.

– Не буду, – сказал он и с горячностью добавил: – Он хороший человек, Венеция, величайший государственный деятель в Европе, как говорит Уинстон. Я люблю его, ты знаешь.

– Я тоже его люблю. Жаль только, что все стало так сложно.

Пока ее везли по зимнему городу от Вестминстера через Сити на восток, к Уайтчепелу, Венеция следила за тем, как величественные здания и широкие улицы постепенно сменялись ветхими и убогими, и думала об Эдвине, о его прекрасном пустом доме с видом на заснеженный парк. Умный, забавный, добрый и богатый, он поднимался все выше в мире политики и любил ее много лет. Но при этом был невротиком, ипохондриком, меланхоликом, внешне ни в малейшей степени не привлекательным. К тому же еще и евреем, и по завещанию отца лишился бы наследства, если бы женился на женщине другой веры.

На следующий день она вытащила из-под кровати чемодан и стала перебирать письма премьер-министра, пока не нашла нужную фразу. Потом села и написала несколько строк с благодарностью Эдвину:

Я знаю, что П. М. давно хотел позвать тебя. Он очень тебя любит. В одном из писем он говорит: «Одно из немногих истинных удовольствий ты испытываешь, когда открываешь двери для настоящего друга без всяких сомнений в его способностях и заслугах». Уверена, ты не задержишься надолго в советниках герцогства. Я связываю с тобой большие надежды (!) и очень рада этому шагу. Когда у меня снова будет выходной день, я собираюсь пообедать с тобой, если, конечно, ты сможешь, задержаться и постараться выиграть или проиграть немного денег. Ты это устроишь? Всегда рада тебя видеть, твоя Венеция.

Она засомневалась, стоит ли опускать письмо в почтовый ящик, зная, чем это обернется.

Ответ пришел на следующий день:

Благослови тебя Бог, Венеция! Ты была для меня другом и ангелом, так почему же не женой? Ума не приложу. Ты об этом никогда не задумывалась? Твой Эд. Монтегю.

Десять дней спустя, на второй неделе февраля, Чаррингтонскую палату вдруг освободили от пациентов-горожан и целиком отвели раненым солдатам. Вместе с грязью на ботинках и военной формой цвета хаки они принесли с собой картины и запахи полевых госпиталей Северной Франции: траншейные стопы[39] и гангрену, ампутированные руки и ноги, раздробленные челюсти и проломленные черепа, открытые осколочные раны, которые необходимо было промывать и перевязывать ежедневно.

Кое-кто из молодых солдат пытался флиртовать с Венецией. Другие угрюмо молчали. Некоторые переговаривались между собой, или безостановочно тряслись, или обращались к призракам, которых видели только они сами. С такими она проводила больше всего времени, сидя на краешке койки и держа за руку. В первый раз она почувствовала, что делает что-то полезное.

Однажды в начале дня в палату зашел швейцар со стремянкой и повесил под потолком Юнион-Джек для придания патриотической атмосферы. Немного погодя появился щегольски одетый мужчина лет шестидесяти с сопровождающим. Венеция толкала вдоль прохода тележку, нагруженную чашками с чистой водой, бутылками с антисептиком и свежими бинтами, и была слишком занята, чтобы к нему приглядываться. Она надела коричневые резиновые перчатки и начала перевязывать молодого солдата с тяжелыми осколочными ранами. Наверное, ему было очень больно, но он старался не подавать вида. Он был из тех, кто заигрывал с ней. Солдат посмотрел куда-то ей за спину:

– Вот что я вам скажу, мисс. Не оборачивайтесь, но нас с вами рисуют.

Она оглянулась. Посетитель облачился в мятый желтовато-коричневый полотняный жакет, который мог бы носить хозяин лавки, и установил мольберт. Он стоял в нескольких ярдах от Венеции с палитрой в одной руке и кистью в другой и наносил на холст быстрые короткие мазки.

– Здравствуйте, мисс Стэнли, – плавно махнул он кистью. – Надеюсь, вы не возражаете?

Она не сразу узнала его.

– Мистер Лавери?

Они встречались на ланче на Даунинг-стрит.

– Я здесь по официальному поручению Военного министерства, – сказал он. – Для истории. Пожалуйста, продолжайте, не обращайте внимания.

– Как скажете, – ответила она и продолжила перевязку, но тут же скорчила гримасу и шепнула молодому солдату: – Надо же, для истории!

– Это знаменитый художник?

– Да, знаменитый. Лежите тихо.

– Нет, вы только представьте: мы с вами вместе на одной картине.

– Он рисует женщин из высшего общества. За большие деньги.

– Тогда вы должны сказать мне спасибо, мисс. Вас он нарисует бесплатно.

– Очень смешно. Все, готово.

Солдат попробовал пошевелить рукой:

– С ней будет все в порядке, когда рана заживет?

– Вероятно, она всегда будет плохо сгибаться. Мышцы разрезаны очень глубоко. Но вы привыкнете.

– Жаль, рука-то правая. Я не написал ни одного письма домой с того дня, как меня ранили.

– Если хотите, я могу написать за вас. – Она улыбнулась; ей понравилась его беззастенчивость. – Это меньшее, чем я могу отблагодарить вас за то, что меня нарисовали.

Димер как раз брился тем утром, когда услышал, как хлопнула крышка почтового ящика. Такое случалось крайне редко, и он поспешил закончить бритье, вытер лицо полотенцем и, даже не надев рубашку, спустился по лестнице на первый этаж. Наклонился забрать письмо и внезапно замер. Почерк Венеции Стэнли трудно было спутать с каким-то другим: крупные заглавные буквы с росчерком вверх, строчные – маленькие, почти печатные, и большой интервал между словами. Димер потрясенно смотрел на свои имя и адрес, написанные ее рукой. Потом отнес конверт в кухню, положил на стол, глубоко вдохнул и только после этого открыл.

Среда, 10 февраля 1915 года

Привет, старик, ты бы сам ни за что не догадался, но я вернулся в Англию. Гансы меня слегка зацепили осколком и так разворотили руку, что зашивать пришлось в Лондонской больнице, в Чаррингтонской палате, если вдруг надумаешь меня навестить. Не беспокойся, через неделю-другую я буду как новенький, просто решил, что ты должен знать. Письмо за меня любезно написала прелестная санитарка.

Твой любящий брат Фред.

(Так продиктовано. P. S. Не прелестная.)

Его накрыла волна облегчения оттого, что Фред жив и что Венеция написала ему вовсе не за тем, чтобы потребовать ответа, почему он читает ее письма. Она просто работала санитаркой в палате, где лежал брат, – странное совпадение, но чего только не бывает. Так или иначе, но он решил принять эту историю за чистую монету.

По дороге в Маунт-Плезант он отправил Фреду телеграмму о том, что навестит его вечером после работы. Конечно, Димер мог при этом столкнуться лицом к лицу с Венецией, но посчитал, что риск не настолько велик, чтобы помешать ему увидеться с братом.

День тянулся еще медленнее, чем обычно. Утром он открыл письмо от премьер-министра, написанное накануне вечером:

Сегодня утром пришла секретная телеграмма от адмирала (Кардена), кот. видели только Уинстон, Грей, К. и я, о том, что операцию, кот. должна была начаться в следующий понедельник, пришлось отложить на несколько дней, поскольку не удалось собрать необходимое число минных тральщиков.

Димер понял, что это за «операция» – атака на Дарданеллы. Санитарка Стэнли снова знала о военных планах больше, чем многие в кабинете министров.

Днем поступило письмо от Венеции, в котором, похоже, упоминался Фред:

У нас большой приток раненых из Франции, некоторые случаи довольно тяжелые (меня пугает мысль о том, что многие их товарищи были настолько плохи, что их нельзя было эвакуировать, а этим беднягам еще повезло). Они выглядят совсем мальчишками. Я делаю все, что могу, чтобы подбодрить их, не просто перевязываю раны, но и сижу рядом с ними, прикуриваю им сигареты, помогаю писать письма родным…

Вечером доставили последнее письмо от премьер-министра, отправленное в половине шестого, с обычной малоинтересной болтовней:

Я только что вернулся с ланча в большой и разномастной компании. Миссис Лавери сидела рядом со мной и рассказывала, как ее супруг рисовал больничные палаты и повстречал там тебя…

К восьми часам Димер уже направлялся в Уайтчепел.

Димер сразу ощутил неловкость, как только вошел в палату. Молодой и здоровый, он шел в гражданской одежде между койками, на которых лежали его ровесники, раненные в сражениях за короля и страну, и не мог избавиться от чувства стыда. Было уже поздно. Горел тусклый свет. Кроме него, других посетителей в палате не было. Димеру удалось уговорить швейцара пропустить его в регистратуру только после того, как он показал полицейское удостоверение. Он словно проник в какое-то особое мужское сообщество. Один солдат в военной форме с ампутированной ниже колена ногой, вероятно, учился передвигаться на костылях, расхаживая туда-сюда по проходу между койками. Двое других, с повязками на головах, сидели в углу, курили и играли в шахматы. В темноте кто-то завыл, а сосед беззлобно сказал ему:

– Джимми, заткнись, бога ради!

Димер отыскал Фреда справа от прохода. Брат лежал на подушках с рукой на перевязи и, похоже, спал. Он казался маленьким и худым, со впалыми щеками, но на удивление гладкой и чистой кожей, словно старик с лицом младенца. Фред открыл глаза и улыбнулся:

– Привет, Поли.

– Привет, Фред. Как дела?

– Отвратительно! А ты как думал? Но все же лучше, чем у большинства остальных.

– Я принес тебе кое-что.

Димер достал из кармана пальто две пачки сигарет, плитку шоколада и бутылку виски.

– О, чудесно! Пододвинь-ка сюда ширму, приятель. Нам запрещено выпивать.

Димер выполнил просьбу. Фред попытался левой рукой отвинтить крышку, удерживая бутылку в раненой правой, но сил не хватило, и Димер помог ему. Фред сделал пару глотков и передал бутылку брату:

– За твое здоровье!

– Нет, за твое. Оно важнее.

Он отпил немного, закурил сигарету, выдохнул и передал Фреду, а тот со счастливым видом лежал на подушке, курил и прихлебывал виски. Димер присел на краешек койки. Как обычно, возникло уютное ощущение, но разговор не клеился. Когда Димер спросил, как все случилось, брат ответил, что услышал чертовски громкий взрыв, а больше ничего не помнит. На вопросы о том, как жилось в окопах, он не отвечал. Не хотел говорить об этом. Между ними всегда была трещина, и теперь Димеру казалось, что война и разный жизненный опыт только углубили ее.

– Я чувствую себя виноватым перед тобой, – наконец сказал он.

– Да ладно тебе, старик!

– Ты понимаешь, что я хочу сказать. Я должен был пойти на войну.

– Не переживай, у тебя еще будет возможность. По моим прикидкам, каждый мужчина в стране успеет там побывать, прежде чем все закончится. Эти сволочи еще свое получат. – Фред докурил сигарету и затушил о прикроватную тумбочку. – Тебе пора идти.

Димер с облегчением поднялся:

– Когда тебя выпишут, приходи ко мне. У меня есть свободная комната.

– Спасибо, что предложил. Посмотрим, что скажет командование.

– Но они же не пошлют тебя обратно во Францию, правда?

В первый раз с начала разговора Фред встревожился:

– Господи, я и сам надеюсь, что нет! Но что поделаешь? Я не хочу подводить ребят.

Димер отодвинул ширму:

– Хорошо, посмотрим. Главное, чтобы рука снова заработала. Я зайду еще.

– Да ладно тебе, не стоит.

– Обязательно зайду. До встречи, Фред.

– Пока, Поли.

Когда Димер проходил мимо столика сестры у двери в палату, санитарка подняла взгляд от журнала, который заполняла. В первый момент ее одежда сбила Димера с толку, но потом он разглядел темные волосы и глаза под белым головным убором, опознал неисправимо-аристократическую манеру держать голову и понял, что стоит перед Венецией Стэнли.

– Вам помочь? – спросила она.

– Нет, спасибо. Я навещал брата.

– А-а-а, рядового Димера! Он большой оригинал. Значит, вы получили его письмо?

– Да, получил, спасибо. Вы очень добры, что написали это письмо для него.

– Как вы узнали, что его написала я? – искренне удивилась она.

Он вдруг замахал руками:

– Прошу прощения, я не знал, просто предположил.

– Димер? – задумчиво проговорила она. – Димер… Кажется, мне знакома эта фамилия. Она довольно необычная. – Венеция присмотрелась к нему. – Мы ведь встречались раньше, верно?

– Встречались?

– Вы тот самый полицейский, который задавал мне вопросы после того ужасного происшествия на реке.

Он сделал вид, как будто только что вспомнил:

– Да, думаю, так и есть. Мисс Стэнли, если не ошибаюсь?

Она кивнула:

– Это было целую вечность назад. И все же мы снова встретились.

Он пожал плечами:

– Мир тесен.

– Мой мир в самом деле очень тесен.

Странное замечание. Он ожидал, что она добавит еще что-нибудь, и в какой-то миг ему безумно захотелось предупредить Венецию, что ее письма просматриваются правительственными службами, что она подозревается в нарушении Закона о государственной тайне и что они с премьер-министром находятся в шаге от скандала, способного их погубить.

– Что ж, доброй ночи, мистер Димер.

– Доброй ночи, мисс Стэнли. – Он коснулся рукой котелка.

Потом дверь за ним захлопнулась, и он зашагал по коридору в полной уверенности, что она смотрит ему вслед. Но когда он обернулся перед выходом, то никого не увидел в круглом окне двери.

Глава 26

Премьер-министра подвела невнимательность. Блестящий ум, тот высокоточный инструмент, что направлял его, подобно секстанту, в Оксфорде, на заседаниях суда, в парламенте и правительстве, на мгновение утратил резкость в тот день, когда военный совет одобрил Дарданелльскую операцию. К тому моменту, когда он поднял взгляд от письма Венеции, все остальные члены совета были ошеломлены мощью риторики Уинстона. Возможно, он бы тоже ей поддался (Холдейн однажды посетовал, что спорить с Уинстоном – это все равно что пытаться перекричать духовой оркестр), но власть и аналитические способности позволяли премьер-министру произвести более тщательную всестороннюю проверку. Он упустил эту возможность и через какое-то время, со второй половины февраля, стал жалеть о совершенной ошибке.

Во-первых, обстрел береговых фортов, защищавших вход в пролив, начать который Уинстон обещал в понедельник, 15 февраля, был отложен до пятницы, потому что четыре минных тральщика не прибыли в нужное время. Это слегка насторожило премьер-министра. У флота был целый месяц на подготовку. Разве нельзя было заранее рассчитать время выхода на позиции?

В тот день, когда корабли начали обстреливать турецкие форты, премьер-министр забрал Венецию из больницы на прогулку и бесцельно кружил с ней по Северному Лондону. В Ислингтоне они проехали мимо мрачного дома на Ливерпуль-роуд, в котором он, будучи школьником, провел два безрадостных года в семье аптекаря-пуританина и его жены. Эти воспоминания подействовали на него угнетающе, и хотя Венеция была с ним мила как никогда, он ощутил в ее заботе что-то от обязанности и так и не сумел преодолеть возникшую между ними дистанцию. Они говорили о войне.

– Как идут дела в Дарданеллах? Ты ведь писал, что все начнется сегодня.

– Я еще ничего не слышал.

Он отвез Венецию обратно на Уайтчепел-роуд, а потом Хорвуд доставил его на вокзал Виктория к поезду до замка Уолмер.

В субботу он сидел на скамейке в саду замка, подставив лицо зимнему солнцу, и вспоминал о тех двух годах на Ливерпуль-роуд, о том, как шестнадцатилетним юнцом тайком сбегал из дома в театр, строго ему запрещенный, и целый час, а то и больше стоял в очереди за билетами на самые дешевые места. Здесь он впервые влюбился в актрису Мэдж Робертсон, хотя ни разу не заговорил с ней, только смотрел в кружащем голову восторге на нее из партера. Возвращаясь мыслями в прошлое, премьер-министр отдыхал от сегодняшних тревог. Он по-прежнему ждал известий о том, как продвигается операция, но они всё не приходили.

Только в воскресенье Уинстон наконец-то прислал ему телеграмму, в которой говорилось, что после обнадеживающего начала нападение было остановлено из-за плохой погоды и флот вернулся в гавань на Лемносе.

Когда на следующее утро новости об операции прорвались в прессу, премьер-министра поразил неуверенный тон сообщений «Таймс». Доводы в пользу нападения были неоспоримы, поскольку все риски и необходимые приготовления беспристрастно просчитали заранее. Однако, согласно турецкому заявлению, которое «Таймс» так некстати перепечатала, от четырехсот крупнокалиберных снарядов, обрушенных на береговые форты британскими линкорами, лишь один турок получил осколочное ранение. Премьер-министр отмахнулся от этого сообщения, приняв его за еще одну попытку напакостить со стороны Нортклиффа.

Во вторник на ланч пришел попрощаться Ок, уже в мундире дивизии морской пехоты. Он должен был высадиться с десантом, как только будут взяты береговые форты, поэтому и выбрался в город, чтобы докупить нужное снаряжение, включая путеводитель Бедекера по Константинополю, отрывки из которого зачитал за столом. Настроение у него было, как обычно, приподнятое. Все предстоящее виделось ему захватывающим приключением. О том, что дивизия морской пехоты отправляется в Дарданеллы, похоже, знало все лондонское высшее общество, и премьер-министр поневоле задумался об элементе неожиданности. Последнее, что сказал Ок уже в дверях:

– Не переживай, Премьер. Я пришлю тебе открытку с видом Голубой мечети.

Марго поехала в Уэст-Кантри повидаться с ним и вернулась встревоженная. В пятницу премьер-министр написал обо всем этом Венеции:

К одиннадцати часам выяснилось, что у них нет ни врача, ни лекарств, и Клемми, проявив немалую изобретательность, добилась того, чтобы они получили кое-что из необходимых «мелочей» на Мальте, однако не похоже, что их снабжение хорошо продумано. Руперт Брук убежден, что не вернется назад живым.

Премьер-министр нуждался в Венеции, как никогда прежде, и благодарил Бога, а еще больше – руководство больницы за то, что ей дали несколько выходных на следующей неделе из-за переутомления: у нее было высокое кровяное давление. Он сказал, что заберет ее с Мэнсфилд-стрит в среду, 3 марта, в шесть пятнадцать вечера, и они вместе поедут на обед к Ассирийцу.

С того момента, как она села в машину и чмокнула его в щеку, он понял, что их планы на будущую неделю совершенно не совпадают, но продолжал настаивать, достал карманный ежедневник и постарался выкроить в расписании как можно больше времени, чтобы побыть вдвоем. Венеция сказала, что уезжает на уик-энд в Олдерли, и он ждал от нее приглашения, но она промолчала.

– Послушай, – наконец сказала она, – прошу тебя, не пойми меня неправильно, но я два месяца не виделась с друзьями и просто не смогу уделить все свое время тебе. Не думаю, что это будет справедливо по отношению к ним, а если совсем честно, то и ко мне тоже.

Он так перепугался, что не знал, как ответить. Она никогда прежде так с ним не разговаривала.

– Да, конечно, прости меня.

Он отложил ежедневник и попытался сделать вид, что все понимает, ничего страшного, просто она устала и немного вышла из себя. Оставшуюся часть поездки они проболтали, словно ничего не произошло, но втайне от нее он чувствовал себя глубоко несчастным.

Этот обед стал для него сущим адом. Никогда еще Венеция не казалась такой красивой. Из-за тяжелой работы и скудного питания в больнице она похудела, но перенапряжение как будто пошло ей на пользу. В ее взгляде появилась какая-то неземная прелесть, отчужденная, холодная, недоступная, как у одной из тех актрис, в которых он влюблялся робким школьником, как у самой Мэдж Робертсон. Он смотрел, как Венеция смеялась и сплетничала с Ассирийцем и другими гостями, и хотя она говорила и с ним, а когда он уезжал, даже коснулась его руки и прошептала: «Прости за то, что я тогда сказала, я не хотела, чтобы получилось так резко», его все равно мучили ужасные предчувствия.

Полночь давно миновала, а он все лежал без сна, пока наконец в час ночи не решил, что должен рассказать ей обо всех своих переживаниях:

В моей жизни не было большего счастья, чем узнать и полюбить тебя, и, что бы ни случилось, этого у меня уже не отнять. Конечно, это означает, что ты можешь, если захочешь, причинить мне больше боли, чем кто-либо другой в мире. Я уже совсем забыл тот короткий удар, полученный прошлым вечером, который ты так быстро и так нежно залечила. Я прекрасно понимаю, что ты слишком добра по натуре (даже если оставить в стороне те особенные чувства, какие ты, возможно, испытываешь ко мне), чтобы сознательно ранить кого-то.

Премьер-министр сразу же отправил письмо и попытался сосредоточиться на работе, но безрезультатно, и он снова написал ей утром, всего пару строчек: крик боли, который не смог сдержать.

Милая, я так несчастен! Не нужно ничего говорить, просто это так. Мне вспоминаются строки Лэндора: «Мои ладони грел живительный огонь, / Но он угас, и мне пора в дорогу».

Целый день он ждал ответа, но письмо пришло только в девять вечера, доставленное посыльным в дом министра внутренних дел на Смит-сквер, куда его пригласили на обед. Он повернулся спиной к гостям и прочитал:

Мне очень жаль, что ты чувствуешь себя таким несчастным и что я каким-то образом виновна в этом. Мои чувства к тебе остались прежними, изменились только обстоятельства, и мы должны использовать все возможности, которые у нас есть. Прошу тебя, дорогой, будь счастлив и постарайся понять. Навеки твоя.

Премьер-министр унес письмо с собой на Даунинг-стрит, положил на столе, читал и перечитывал его, внимательно изучая каждое слово, пытаясь разгадать глубинную подоплеку, как будто это была одна из полученных прошлым летом телеграмм кайзера. Она не написала «милый» – только «дорогой». Он взялся за перо.

Полночь. Милая моя, спасибо тебе от всего сердца за эту коротенькую записку, которую я получил за обедом у Маккенны. Она облегчила мои несчастья, но не совсем. Если ты свободна завтра (в пятницу), я заеду за тобой без пяти три, и мы отправимся на прогулку. Любящий тебя… навеки…

Впервые с тех пор, как помнил себя, он провел всю ночь без сна, настоящую nuit blanche[40], слушая, как раз за разом бьет колокол Биг-Бена. «Я теряю рассудок», – подумал он. Ничего невозможного в этом не было. Люди часто сходили с ума прямо в кабинетах. В 1822 году Каслри, бывший тогда министром иностранных дел, перерезал себе горло ножницами и умер на руках у врача. Утро премьер-министр встретил с облегчением.

Ровно в два пятьдесят пять он подъехал к дому на Мэнсфилд-стрит. Венеция уже стояла у окна, ожидая его. Увидев машину, она сразу вышла, поцеловала его, взяла за руку и, как только «нейпир» тронулся с места, тихо сказала:

– А теперь расскажи мне, что именно тебя тревожит. Я начинаю беспокоиться.

Они подъехали к Хэмпстед-Хит, и он попытался объяснить ей, что чувствует, как это мучительно, что он любит ее больше, чем она его, как необходима она ему, как он боится ее потерять и задумывается о самоубийстве.

– Прошлой ночью и вправду был один момент, когда я молил о сердечном приступе. И что хуже всего, я понимаю, что сделать ничего нельзя. Я вовсе не виню тебя, милая. Не хочу единолично владеть твоей жизнью. Никто не был так добр ко мне, как ты. Я понимаю, что мои притязания неразумны. Но внутри меня словно бы появилась трещина, которую невозможно заполнить. Возможно, она всегда там была.

Она обняла его:

– Ох, бедный мой Премьер, не преувеличивай! Ты должен понимать, что дело в перенапряжении войны, тревоги за Ока, Беба и Реймонда и всего остального. Я по-прежнему здесь, с тобой.

– Сейчас – да, но надолго ли? Ты закончишь стажировку и отправишься в какой-нибудь проклятый госпиталь во Франции, и я больше тебя не увижу. Или выйдешь замуж за кого-нибудь. Я понимаю, что это неизбежно, но не думаю, что смогу вынести такое.

– Я еще окончательно не решила, поеду ли во Францию, но, даже если и так, ты ведь сможешь навестить меня – под предлогом какого-нибудь официального визита. Что касается замужества, то до него еще далеко, но, даже если это произойдет, мы все равно сможем видеться.

– Как прежде, уже не будет. Это будет невозможно. Мне невыносима сама мысль о том, что придется делить тебя с кем-то еще.

И все же он почувствовал себя немного лучше, после того как излил ей душу, и она была невероятно добра и нежна к нему. Когда в половине пятого он высадил ее на Мэнсфилд-стрит, все было почти как в прежние времена. Даже когда премьер-министр сказал: «Знаешь, я собираюсь поехать на уик-энд в Уолмер, но могу еще передумать и отправиться в Олдерли», а она мягко ответила: «Думаю, с этим могут быть сложности», он безропотно принял отказ.

Он написал ей из поезда, уже ближе к вечеру:

Милая моя, эти полтора часа с тобой исцелили меня, и я чувствую себя куда более счастливым, чем мог бы представить всего 24 часа назад. Я вовсе не преувеличивал и с радостью принял бы coup foudroyant[41] (в буквальном смысле) прошлым вечером и ночью. Возможно, это и неразумно – возлагать все свои надежды на одного человека, от которого будет зависеть, выстою я или паду, но теперь уже поздно заниматься такими расчетами…

И той же ночью он написал снова:

Моя любимая, я уже написал тебе в поезде короткое письмо, кот. ты, надеюсь, получишь завтра (суб.) ко времени чая. Не думаю, что получилось связно, но, по крайней мере, оно донесет до тебя, что после нашей божественной вчерашней прогулки я больше не склонен к самоубийству.

А потом написал еще раз, на следующее утро, и днем, и в полночь. И воскресным утром, и опять ночью.

А дальше было возвращение в Лондон и к Дарданеллам.

В среду он проводил еще одно заседание военного совета, дополненного Бонаром Лоу и лордом Лансдауном, лидером юнионистов в палате лордов. Чисто морская операция, столкнувшись с сопротивлением Турции и Германии, переросла в план полномасштабного сухопутного вторжения. Китченер предложил послать туда лучшую часть новой армии, проходившей подготовку в Британии, – Двадцать девятую дивизию, которая вместе с французской, австралийской и новозеландской дивизиями довела бы общую численность группировки почти до семидесяти тысяч. Они должны были высадиться на Галлипольском полуострове. Во время обсуждения премьер-министр следил за Джеки Фишером, чье слегка восточное лицо, желтоватое от последствий подхваченной в годы службы в Египте малярии, казалось отстраненным, а сам он смотрел в окно с таким видом, будто все это его ничуть не касается.

На следующий день премьер-министр послал Венеции отрывок из венка сонетов, написанного специально для нее:

Любовь не считает, где мало, где много,

Не требует сдачи, не просит залога,

Потратив, богаче становится снова,

Разводит сады среди поля пустого.

Как ты думаешь, милая, ты любила бы меня больше, если бы я любил тебя меньше?

Лондонская больница

Пятница, 12 марта 1915 года

Боюсь, дорогой, что это будет чертовски скучное письмо, потому что я целый день ничего не делала, только работала. Я подумала о том, что ты написал и сказал, и о том, каким сложным все кажется сейчас в сравнении с прошлым летом. Помнишь у Браунинга:

Ни души. Только тьма все ведет наступленье.

Мы молчали, и каждый наверное знал,

Что все звуки, все схватки меж светом и тенью

Служат только затем, чтобы он удержал

Нарастающее волненье.

Вот еще чуть вперед, и – о, как это много!

Чуть назад – и какие миры исчезают![42]

Нам нужно найти золотую середину, и я задумалась, не будет ли лучше для нас обоих, если ты, ради эксперимента, попробуешь меньше меня любить…

Замок Уолмер

Суббота, 13 марта 1915 года

Милая, я не считаю твое утреннее письмо «чертовски» и вообще скучным, наоборот, там есть пара чрезвычайно интересных фраз. Стихи Браунинга, которые я на какое-то время позабыл, совершенно правдивы… Нет, я не собираюсь «попробовать, ради эксперимента, меньше тебя любить», проблема (если это проблема) совсем в другом. Но я окончательно пришел к выводу, что это лучшее, что есть в моей жизни.

Спустя пять дней, в четверг утром, Китченер попросил премьер-министра о личной встрече, чтобы обсудить общее положение на войне. Они сидели друг напротив друга за столом в зале заседаний. Фельдмаршал, обычно такой надменный и невозмутимый, выглядел на этот раз взволнованным и озабоченным. Генерал Гамильтон, новый командующий группировкой войск в Эгейском море, прибыл на место во вторник и тут же послал Китченеру настораживающую телеграмму. Фельдмаршал принес ее с собой.

– Он говорит, что мы сосредоточили все свои усилия на подавлении береговых фортов в Дарданеллах, но, по его мнению, настоящая проблема не в этом. Вероятно, пролив за этими укреплениями усеян замаскированными пушками и гаубицами, которые крайне сложно уничтожить с моря. И существует, как выяснилось, еще бóльшая угроза от мин, установленных в проливе.

– Я полагал, что у нас есть флотилия минных тральщиков, которая с ними разберется.

– Есть, но стоит нам днем очистить пролив от мин, ночью появляются турки и укладывают новые минные поля. Флот не бездействует, но это опасная работа, и пока дела идут не очень хорошо. К величайшему моему сожалению, премьер-министр, чрезмерные обещания Адмиралтейства невозможно выполнить средствами одного лишь флота. И еще я должен предупредить вас о другой серьезной проблеме, возникшей на Западном фронте. Френч был вынужден прекратить наступление на Нев-Шапель, поскольку у него, как он утверждает, закончились снаряды.

– Это правда?

– Да, но только потому, что он тратил слишком много боеприпасов. Похоже, за один только первый день он расстрелял запас, который вся страна произвела за семнадцать дней, и мы продвинулись вперед всего на милю. Получается по два снаряда на каждый квадратный ярд захваченной территории. Мы попросту не можем продолжать военные действия с такой расточительностью. Мы также потеряли двенадцать тысяч человек, но это меньшая из бед. Грубо говоря, людей можно заменить, а снаряды – нет.

Премьер-министр на мгновение прикрыл глаза. Личный опыт говорил ему, что худшие политические кризисы случаются, когда одновременно возникают две не связанные между собой проблемы. Трудности возрастают даже не в квадрате, а в кубе.

– Думаю, будет лучше, если вы отправитесь туда и возьмете ситуацию под свой контроль.

– Я так и сделаю. Боюсь, Френч просто не отвечает требованиям современной войны и не способен командовать армией численностью четыреста пятьдесят тысяч солдат. Его необходимо сменить.

На следующий день, прежде чем забрать Венецию на пятничную прогулку, премьер-министру пришлось разбираться с Уинстоном и военным советом.

Первый лорд Адмиралтейства обладал таким даром рассказчика, что мог преподнести поражение столь же убедительно, как и победу, фактически мог заставить любого поверить, что поражение – это победа. Премьер-министр и члены совета – Китченер, Ллойд Джордж, Бальфур, Бонар Лоу, Грей, Фишер и другие – с неослабевающим вниманием слушали его рассказ о первых днях морской операции: ранним утром восемнадцать линкоров, включая «Куин Элизабет» – самый мощный корабль Королевского флота, под защитой армады крейсеров и фрегатов, рассекли сверкающие на солнце под голубым небом в пятнах белых облаков воды Эгейского моря и вошли в драконью пасть пролива Дарданеллы. «Куин Элизабет», «Агамемнон», «Лорд Нельсон» и «Инфлексибл» открыли огонь по фортам с дистанции восемь миль – сокрушительная атака. Но затем, к несчастью, боги войны отвернулись от них. Французский корабль «Буве» то ли подорвался на мине, то ли турецкий снаряд угодил ему прямо в артиллерийский погреб – так или иначе, он исчез в облаке дыма и пара и мгновенно пошел ко дну, забрав с собой шестьсот человек. Минные тральщики Королевского флота сбежали из-под губительного огня турецких орудий. «Инфлексибл» наскочил на мину и накренился. «Иррезистибл» получил торпеду в правый борт. На линкоре «Океан» произошел взрыв, у него заклинило руль, и он заходил по кругу. К концу дня командующий флотом отдал приказ отступать. Три эсминца затонули, три выведены из строя. Треть всей группировки потеряна. Форты остались невредимы.

Уинстон обвел взглядом сидевших за столом:

– Мы должны не просто возместить потери. «Куин» и «Имплакейбл» уже в пути. «Лондон» и «Принц Уэльский» отправятся сегодня. К несчастью, прошлой ночью разразился шторм, но, как только он утихнет, мы возобновим атаку.

Его голос звучал твердо, однако премьер-министр заметил, что Уинстон сцепил свои на удивление маленькие и тонкие, почти женские пальцы с такой силой, как будто пытался унять дрожь.

– Я отдам приказ генералу Гамильтону подготовиться к высадке на полуостров при первой же удобной возможности, – сказал Китченер. – Не вызывает сомнения, что армия в конце концов заставит эти пушки замолчать.

– Мы должны предоставить командующему право принимать решения на месте, – подытожил премьер-министр. – Но я убежден в общем согласии с тем, что нужно продолжить атаки, как только позволят обстоятельства.

Все члены совета, за исключением Фишера, согласно загомонили. Что еще им оставалось делать?

Венеция была на ланче у Маккенны. Премьер-министр забрал ее со Смит-сквер, чтобы отвести обратно в больницу, и по дороге рассказал о катастрофе флота в Дарданеллах.

– Мне кажется, весь этот план был неудачным, – сказала она. – Уверена, было бы разумно отказаться от него, не дожидаясь новых потерь.

– Увы, это нанесло бы чудовищный удар по нашему международному авторитету, особенно в Средиземноморье. Только между нами: мы надеемся в ближайшие недели вовлечь Италию в войну на нашей стороне. Представляешь, какой будет эффект? Нет, боюсь, у нас нет другого выбора, кроме как удвоить усилия.

– Иногда лучше смириться с неизбежным и стравить воздух.

Находясь в состоянии повышенной тревожности, он сразу уловил подтекст:

– Звучит двусмысленно. Ты это про нас? Стравить воздух… Бог мой, что ты имеешь в виду?

Она отвернулась и просмотрела в окно, а потом ответила:

– Наверное, подходящего момента, чтобы сказать тебе это, не будет никогда, так что лучше сейчас. Моя стажировка в больнице заканчивается через три недели, а потом меня направят медсестрой во Францию.

То, что премьер-министр ожидал удара, ничуть не помогло его выдержать, и хотя он поклялся себе, что хладнокровно воспримет эту новость и постарается поддержать Венецию, но все равно, оглядываясь назад, боялся, что устроил сцену, требуя объяснить, как могла она покинуть его в такой критический момент войны, когда больше всего была нужна ему, перевязывать раны во Франции способна любая из сотен, тысяч других женщин, и разве могло это сравниться с тем уникальным вкладом, который она внесла бы, разделяя все тяготы с руководителем страны?

Она не пыталась спорить и выслушала все это не с каменным лицом, что он еще мог бы понять, а с печальной, сочувствующей, почти сожалеющей улыбкой, а когда они подъехали к больнице, поцеловала его в щеку и сказала, что надеется увидеться с ним в следующую пятницу.

– Значит, не раньше? – жалобно спросил он, пока она выходила из машины.

– Боюсь, нет.

Премьер-министр почувствовал себя настолько опустошенным, что тут же, как только машина тронулась в долгое путешествие к замку Уолмер в Кенте, куда он решил добираться не на поезде, принялся писать ей письмо почти неразборчивыми каракулями, подпрыгивая и раскачиваясь по Майл-Энд-роуд на заднем сиденье «нейпира»: «Милая, ты только что покинула меня, и я охвачен печалью…»

Как божественно прекрасно быть вместе с тобой, рядом с тобой, смотреть на тебя, слушать тебя, и, вспоминая этот наш благословенный час, я сожалею, что так много и эгоистично думал о мрачных перспективах. Ты же знаешь, милая, что я никогда не стал бы оспаривать то, что ты после долгих рассуждений посчитала лучшим и правильным для себя, если, конечно, это не будет означать, что ты полностью вычеркнешь меня из своей жизни. Этого я не смог бы пережить. Но ты ведь никогда так не сделаешь, правда? Больше я ничего не могу добавить. Напиши мне маленькое нежное письмо. А свое я отправлю из первого же встречного почтового отделения.

Он остановил «нейпир» в Мейдстоне, увидев здание почты на другой стороне дороги, добрался туда, петляя между машинами, купил марку и отдал письмо для отправки, а потом стоял на краю тротуара и смотрел, как с шумом проносятся мимо легковые автомобили и грузовики, поднимая ветер, едва не сбивающий с ног. Это произошло бы мгновенно: «Умереть, уснуть – / И только; и сказать, что сном кончаешь / Тоску и тысячу природных мук, / Наследье плоти…»[43] Премьер-министр представил свое изломанное тело, подброшенное в воздух, может быть, секунду-другую агонии, а после ничего. С полминуты он задумчиво простоял на обочине, пожилой джентльмен в сюртуке и цилиндре, на которого водители проезжающих автомобилей не обращали никакого внимания, а затем осторожно вернулся к своей машине.

Глава 27

Благослови тебя Бог, Венеция. Ты была для меня другом и ангелом, так почему бы не женой?

Она хранила письмо Монтегю в том же чемодане, что и письма премьер-министра. И нельзя сказать, что часто в него заглядывала или заглядывала вообще. В этом не было необходимости. Нужную фразу она помнила наизусть.

Почему бы не женой?

Иногда ответ казался ей совершенно очевидным и не заслуживающим размышления.

Потому что она его не любила. Что еще к этому нужно добавить?

Но все же она не отвергала окончательно такую возможность и старалась в феврале и марте видеться с ним чаще. Соглашалась, когда он предлагал подвезти ее до больницы или обратно до дома. Сходила с ним в «Савой». Посещала его званые обеды. Даже пригласила на уик-энд погостить в Олдерли, и там они, сидя в библиотеке, вместе читали «Статую и бюст» Браунинга.

Но ни разу за все это время она не заговорила с ним о его робком полупредложении, да и он тоже. Этот вопрос так и остался подвешенным в воздухе. Но когда она пыталась представить себя его женой и бросала украдкой взгляд на Монтегю, сидевшего рядом или напротив нее, то сразу понимала, что это попросту невозможно. И дело не в том, что как мужчина он не вызывал у нее никакого интереса. Скорее, она испытывала к нему безотчетное физическое… да, если говорить начистоту, то слово «отвращение» не было бы самым грубым из всех возможных. Нигде в этом несуразном, грузном теле под плотным старомодным костюмом не могла она разглядеть хотя бы искру сексуальности. Она вздрагивала от одной только мысли о том, что он – с этими зубами, с этими жесткими черными усами! – может поцеловать ее. А уж подумать о том, чтобы лечь с ним в постель, было просто невыносимо.

Однако…

Он нравился ей больше всех в ее окружении. Хотя Монтегю и прозвали Тетушкой за суетливость и нервозность, ему почти всегда удавалось рассказать что-нибудь увлекательное или же рассмешить Венецию. Он никогда не надоедал ей, чего больше нельзя было сказать о премьер-министре. Она уже боялась подойти после работы к своей почтовой ячейке, снова набитой письмами. А пятничные прогулки превратились для нее в испытание, которого она всячески старалась избежать. Последняя встреча, когда Венеция решилась рассказать ему о своих планах отправиться медсестрой во Францию, а потом полчаса выслушивала его жалобы, не только утомила, но и разозлила ее. Как он вообще мог подумать, что она пожертвует всей своей жизнью только ради того, чтобы прибегать к нему по первому зову?

Нужно было отыскать какой-то выход.

В непривычной растерянности после этой вздорной поездки она и решилась обратиться за духовным наставлением, приняв в воскресенье святое причастие всего третий раз в жизни. Церковь Венеция специально не выбирала, лишь бы та оказалась где-нибудь поблизости.

Церковь Святого Филиппа была построена всего двадцать лет назад: высокое викторианское здание, больше похожее на фабрику или склад, стоящее во внутреннем дворе больницы рядом с изолятором. Паркетный пол. Неф, заполненный инвалидными колясками и людьми на костылях. Венеция сидела в задних рядах вместе с другими санитарками, подпевала гимнам, прислушивалась к проповеди и пыталась сосредоточиться на молитве. Однако так и осталась равнодушной, хотя и шептала слова молитвы вместе с остальными. Гул органа и пение викария казались ей обычным шумом. Отец Венеции был атеистом, один дядя – мусульманином, а другой – епископом Римской католической церкви. Сама она явно придерживалась убеждений отца.

Венеция встала в очередь к причастию. А когда пришло время преклонить колени перед алтарем и получить облатку и вино, не почувствовала решительно ничего, и это само по себе стало для нее откровением. Какими бы ни были другие препятствия ее браку с Монтегю, религия в их число не входила. Венеция поняла, что могла бы обраться в иудаизм с такой же легкостью, как перейти дорогу. Скорее, ее бы позабавила возможность вызвать этим возмущение светского общества. Тем утром она вышла из англиканской церкви с высоко поднятой головой, одинокая и непокорная, вышла, чтобы больше никогда не возвращаться.

В следующий вторник Эдвин Монтегю снова сделал ей предложение.

К этому времени Венеции уже разрешили пару дней в неделю не оставаться на ночь в больнице, и Монтегю приехал на Мэнсфилд-стрит в начале третьего, прямо с заседания кабинета министров. В три часа она должна была вернуться на работу и попросила подвезти ее. Они встретились в холле. Родители все еще сидели за ланчем. Венеция сразу заметила, как он взволнован. Монтегю попросил разрешения поговорить с ней наедине, прежде чем они уедут. Она провела его в утреннюю гостиную и предложила сесть в кресло, а сама устроилась на диване.

– Не хочешь выпить чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

Он то скрещивал ноги, то широко расставлял их и, казалось, был не в состоянии сидеть спокойно.

– С тобой все в порядке, Эдвин? В чем дело?

– Прости, что спрашиваю, но не присылал ли тебе вчера премьер-министр письма, довольно длинного, написанного утром во время заседания кабинета министров?

Она нахмурилась, озадаченно посмотрела на него и открыла сумочку. Письмо, доставленное в больницу накануне днем, опять было переполнено неумеренными излияниями чувств премьер-министра. В нем он цитировал «Комос» Мильтона, а дальше оно довольно неожиданно обрывалось.

Милая, я пишу это в разгар бурного и многословного спора о боеприпасах и пр. между Л. Дж., Уинстоном и А. Дж. Б.[44] и не могу больше отвлекаться. Вечером я напишу тебе настоящее письмо. Но это я должен был сказать, здесь и сейчас.

– Да, – ответила Венеция, пробежав взглядом письмо. – Он упоминает о том, что вы были на заседании. Он пишет отовсюду и в любое время дня. Что тут особенного?

– Я так и думал, что это было письмо тебе. Я сидел рядом с ним. Но дело в том, что и другие тоже заметили. Не Уинстон, который, как всегда, болтал без остановки, но Ллойд Джордж точно обратил внимание, и Бальфур тоже. Я видел, как они оба за ним наблюдали. И переглядывались между собой.

– О господи! Но они ведь не знали, что это письмо мне?

– Вероятно, нет. Понимаешь, ты же сама объясняла, что должна быть рядом и встречаться с ним так часто, чтобы помочь ему справиться с напряжением. Но внезапно я увидел это с другой стороны. Что, если все на самом деле наоборот, и мысли о тебе так его отвлекают, что он больше не в состоянии работать должным образом? Это не в первый раз, когда он писал тебе прямо на заседании.

Она потрясенно смотрела на него. Слова Монтегю настолько переворачивали ее представления о своей роли в жизни премьер-министра, все то, чем она всегда оправдывалась перед собой, что в первые мгновения Венеция не могла ничего ответить. И Эдвин еще не знал и половины известного ей – все эти дикие разговоры о бегстве и самоубийстве.

– Поверить не могу, что все так плохо, – тихо сказала она.

– Думаю, ты понимаешь, что так и есть, и, к несчастью, коллеги тоже начинают понимать. В обычных условиях это, возможно, не имело бы особого значения, но война идет не лучшим образом. Должно быть, ты знаешь из газет, что у нас не хватает снарядов, и в кабинете министров разыгралась грандиозная закулисная баталия между Китченером, который хочет взять под контроль военные заводы, и Ллойд Джорджем, который говорит, что это не его дело. Тем временем в Дарданеллах становится все хуже и хуже. Это большой секрет, но тебе я могу сказать, поскольку знаю, что премьер-министр все равно расскажет: сегодня утром Уинстон сообщил кабинету, что операция отложена еще на три недели, потому что армия не готова к высадке, а флот в подавленном состоянии. Видит Бог, все обернется страшным фиаско! – Он снова скрестил ноги и подался вперед, сжимая шляпу в руках, взволнованный, умоляющий. – На самом деле, Венеция, они уже начали интриговать, в особенности Ллойд Джордж. До меня со всех сторон доходят слухи, и я не уверен, что положение премьер-министра настолько надежно, как ему самому кажется. Прости за откровенность, но я решил, что ты должна это знать. Малейший скандал может привести к катастрофе и для тебя, и для него.

Ей нестерпимо хотелось поскорее закончить этот разговор.

– Нет-нет, ты правильно сделал, что все рассказал. Я тебе очень благодарна. Но мне уже пора. Обо всем этом нужно серьезно подумать. Меньше всего мне хотелось бы навредить его карьере. – Она встала. – Ты точно хочешь подвезти меня? Может быть, у тебя какие-то срочные дела?

– Конечно хочу. Я ловлю каждое мгновение, проведенное с тобой.

В машине они сели порознь. Стеклянная перегородка, отделяющая их от водителя, была задвинута, но Венеция заметила, как шофер время от времени бросает взгляд в зеркало заднего вида.

– Прости, что поставил тебя в такое незавидное положение, – тихо произнес Монтегю.

– Скорее уж я сама себя поставила, ты так не считаешь?

На несколько минут они замолчали.

– Но у тебя, конечно же, есть выход, – наконец сказал он.

– И какой же?

– Ты всегда можешь передумать и согласиться выйти за меня.

Венеция покачала головой. Она догадывалась, что к этому все идет.

– Очень любезно, что ты снова сделал мне предложение. Но подумай о том, что будет с ним, в его нынешнем состоянии.

– Любезность здесь ни при чем! Что касается Премьера, то я люблю его всей душой, ты же знаешь. Я всем ему обязан. Он фактически сделал меня членом своей семьи. Но сейчас его поведение непростительно, и в конечном итоге он себя погубит. Ты избавилась бы от этого невыносимого положения и спасла бы Премьера от него самого… а заодно и меня сделала бы счастливым. – Его рука неуклюжим крабом проползла по сиденью и коснулась ее руки. – Прости, все это не слишком романтично. Но, зная твой образ мыслей, я подумал, что это будет более практичным решением. Можно назвать много доводов в пользу того, чтобы мы были вместе.

– И только один против.

– Какой?

Она повернулась к нему:

– Любовь, Эдвин. Ты очень мне нравишься, больше, чем кто-либо другой. Просто мне кажется, что я не люблю тебя так, как жена должна любить мужа, и вряд ли когда-нибудь полюблю.

Но она не убрала свою руку из его ладони, холодной, вялой, даже не пытавшейся ее удержать, не то чтобы неприятной, но не вызывающей никаких чувств, и так и оставила, пока автомобиль не затормозил перед входом в больницу.

– Но ты ведь подумаешь об этом, правда? – спросил он. – Пообещай мне. Не говори «нет» сразу.

Она сжала его руку:

– Я подумаю. Спасибо тебе.

Ей нужно было какое-то время побыть в одиночестве, подумать, и в последние две недели она замкнулась в себе, пытаясь найти убежище в тяжелой, отупляющей работе больничной санитарки. Даже соглашалась на дополнительные дежурства. Трудно жалеть себя, когда вокруг раненые солдаты. Все это время она не общалась с Монтегю, не отвечала на его письма, а также по возможности избегала встреч и с премьер-министром, хотя от его посланий было никуда не спрятаться. Когда она отказалась от пятничной прогулки, в понедельник днем он прислал ей полное страданий письмо:

Не могу подобрать слова, чтобы передать, какой это был удар для меня – не увидеться с тобой в тот день. Я возлагал на него столько надежд, столько страстных ожиданий. Для меня этот солнечный день словно бы сменился беспросветной, унылой тьмой. Особенно грустно было потому, что я хотел откровенно и подробно поговорить с тобой о новом и странном развитии дел. Как ты могла заметить, газеты тори ополчились лично против меня. Судя по статьям в «Таймс» и «Морнинг пост»…

Вечером он написал опять. Письмо доставили, когда она возвращалась к себе после дежурства.

У меня состоялся необычный и крайне интересный разговор с Л. Джорджем. Он заявил, что всем мне обязан; что я поддерживал его и защищал, когда многие были настроены против него; что он скорее согласился бы 1) дробить камни, 2) копать картофель, 3) быть повешенным и четвертованным (эти метафоры он использовал на разных этапах своей сбивчивой, но эмоциональной речи), чем сделать или сказать что-нибудь враждебное мне или даже просто затаить предательскую мысль. Он также добавил, что все наши коллеги испытывают ко мне те же чувства. Его глаза увлажнились от слез, и я убежден, что при всей его кельтской импульсивности и горячности он говорил совершенно искренне. Разумеется, я заверил его, что никогда, ни на мгновение не сомневался в нем, и это чистая правда, а он сердечно пожал мне руку и внезапно вышел из зала. Тебя это не заинтересовало, милая?

Заинтересовало? Не то слово. Это ее встревожило. Если он и в самом деле считал энергичного, обаятельного, циничного, маниакально амбициозного канцлера Казначейства «совершенно искренним», то явно оторвался от реальности. Несмотря на усталость и решение сохранять дистанцию, она не могла не ответить ему, тем более если это она, как считал Эдвин, виновна в том, что он потерял хватку. Венеция написала ответ тотчас же.

Лондонская больница

10 вечера, понедельник, 29 марта

Дорогой Премьер, мне очень жаль, что в тот день ничего не вышло, особ. если ты больше обычного нуждался в любви и заботе.

Вот что я думаю.

Газеты тори, особ. Нортклиффа, – твои естественные враги, так что постарайся, насколько возможно, не обращать на них внимания.

В политике всегда случаются нелегкие времена, тем более когда идет война. Сейчас как раз такое время, и ты справишься.

У тебя твердое положение и внутри партии, и в стране. Твои коллеги преданы тебе. Ты знаешь, что Уинстон тебе абсолютно верен. (Насчет Ллойд Джорджа я не так уверена – он самый амбициозный человек в правительстве и хранит верность только себе самому; настоятельно советую тебе относиться к его слезливым заявлениям с определенной долей осторожности.) Помни, что единственный человек, способный сокрушить тебя, – это ты сам. Выбрось из головы все те мрачные мысли, что тревожили тебя в последнее время. Прекрати тосковать о том, чего не может быть. Помни, что я с тобой. На следующей неделе я заканчиваю стажировку в больнице. Теперь мы сможем видеться чаще.

С любовью.

Даунинг-стрит, 10

Вторник, 30 марта 1915 года

После твоего сегодняшнего письма я словно заново родился. Я всегда буду помнить о нем, потому что оно пришло в тот момент, когда я начал понемногу сомневаться в себе.

Не в первый раз и не в десятый ты заставила меня иначе взглянуть на происходящее, возродила мою угасшую решимость, вдохнула веру и жизнь.

Благодарю и преклоняюсь перед тобой, вся моя жизнь принадлежит тебе одной. Доброй ночи, ненаглядная моя. Навеки твой.

Следующая среда была последним днем ее стажировки в больнице. Утром матрона вызвала Венецию к себе.

Мисс Лакес сидела за столом, дряхлая, отекшая, измученная артритом. Между креслом и столом плел пряжу паук. Нити паутины сверкали на солнце. Венеции подумалось, что матрона, должно быть, не вставала с этого места последние четыре месяца.

– Ну что ж, должна вас поздравить. Палатная сестра в своих еженедельных отчетах отзывалась о вас в превосходной степени. – Матрона сверилась с лежавшими перед ней бумагами. – «Стажерка Беатрис Стэнли очень добра, трудолюбива, умна и прилежна в учебе». Так она писала в самом начале и с тех пор только хвалит еще больше. Пациенты о вас тоже хорошо отзываются. У вас есть все задатки хорошей медсестры, мисс Стэнли… или, скорее, сестра Стэнли, как вы можете отныне себя называть.

– Благодарю вас, матрона.

– С вами не всегда было легко, учитывая внимание одного высокопоставленного джентльмена.

Венеция пыталась возразить, но мисс Лакес взмахом пухлой руки оборвала ее протесты:

– Ничто не может остаться незамеченным в таком месте, как больница. Он парковал машину у входа, поджидая вас. Курьер доставлял сюда письма с Даунинг-стрит. Вам, несомненно, известно, что премьер-министр писал председателю нашего попечительского совета виконту Натсфорду, предлагая перевести вас в госпиталь в Миллбанке, а не отправлять за границу?

– Я сказала ему, что не хочу этого. Я намерена ехать во Францию.

– Правильно, сестра. Насколько я понимаю, он собирается посетить нас в следующий вторник. Полагаю, вы будете его сопровождать?

Венеция впервые слышала об этом, но сумела скрыть удивление:

– Думаю, да.

Матрона с трудом поднялась с кресла:

– Значит, мы еще не прощаемся. Вот ваше квалификационное свидетельство. Спасибо за усердную работу. Вы уходите от нас с наилучшими нашими пожеланиями.

Вечером, собирая свои вещи, Венеция вытащила из-под кровати чемодан и пересчитала письма, которые написал ей премьер-министр, пока она работала в больнице. Их оказалось сто сорок семь.

Часть шестая. Кризис

7 апреля – 17 мая 1915 года

Глава 28

Пока Венеция собирала вещи, премьер-министр проводил на Даунинг-стрит неофициальную встречу военного совета. Он был в прекрасном настроении. Сэр Эдуард Грей взял отпуск по болезни и лежал сейчас в темной комнате своего коттеджа где-то в Гэмпшире, восстанавливая зрение, и премьер-министру пришлось временно возглавить Министерство иностранных дел. Он наслаждался этой возможностью продемонстрировать свое искусство управления государством, в особенности потому, что рассчитывал добиться одного из главных дипломатических успехов в этой войне – привлечь Италию на сторону союзников. Слухи о заговоре против него, судя по всему, сошли на нет. Ллойд Джордж вел себя доброжелательно до подобострастия. Венеция отбыла свой срок в этой адской больничной тюрьме и наконец-то пообещала приехать на уик-энд в Уолмер; в пятницу он собирался отвезти ее в Кент.

Только Дарданеллы продолжали доставлять огорчения, словно попавший в ботинок камешек, от которого никак не избавиться. Вот и сейчас Хэнки, суждениям которого премьер-министр всецело доверял, с горячностью призывал снова отложить наступление, цитируя слова генерала Робертсона, начальника штаба сэра Джона Френча, о том, что высадка десанта на голые скалы Галлипольского полуострова в четырех тысячах миль от Англии при активном сопротивлении противника была одной из самых трудных операций, когда-либо предпринятых любой армией мира.

Уинстон гневно посмотрел на Хэнки через стол:

– Это чистое пораженчество!

– Нам следует держать в уме то, что каждый час отсрочки дает туркам дополнительную возможность укрепить оборону, – заметил Китченер. – Разведка полагает, что они стянули туда почти сто тысяч солдат.

Хэнки был всего лишь полковником, но не боялся возражать фельдмаршалу.

– Тем больше причин отложить операцию, – ответил он. – Это мы должны превосходить их числом, а ни в коем случае не наоборот.

– Если мы потерпим поражение, – сказал Бальфур в обычной своей чуть игривой кошачьей манере, – то пусть лучше это случится после вступления Италии в войну с Германией, а не до него. Иначе они могут и передумать. Я за то, чтобы перенести.

Премьер-министр, всегда предпочитавший выждать время, согласился с ним. Высадку опять отложили.

На следующий день, в четверг, 8 апреля, была седьмая годовщина его назначения премьер-министром. Ассириец устроил в его честь званый обед в Шелковом шатре. Присутствовала половина кабинета министров, Марго, Вайолет, Реймонд, Бонги, но Венеция, к большому разочарованию премьер-министра, не пришла. После десерта он произнес импровизированную речь, вспомнив тот день, когда в 1908 году поцеловал руку короля[45]. Король Эдуард отдыхал в то время в Биаррице, спасаясь от английского климата, и отказался возвращаться в Лондон ради церемонии назначения, так что премьер-министру пришлось отправиться к нему в одиночестве сначала на поезде с вокзала Чаринг-Кросс, а затем на пароме, в плотном пальто и надвинутой на глаза дорожной шляпе, словно секретный агент мистера Конрада, переночевать в Париже в отеле «Риц» и ехать дальше на юг.

– Я отыскал старого короля в «Отель-дю-Пале», самом роскошном заведении belle epoque[46], и он соизволил встретиться со мной после завтрака. Прием пищи, как вы должны помнить, всегда был священным ритуалом для его покойного величества. – (Смех.) – И через полчаса, после освежающего бокала шампанского, я уже направлялся на поезде обратно в Париж, покончив с делами и с не малым сожалением оставив позади сверкающее на солнце море. Я… Я… – Премьер-министр со смущением понял, что голос его дрожит, горло сдавило, а глаза наполнились слезами, и смог продолжить лишь спустя несколько мгновений. – Если оглянуться назад, это был исчезнувший золотой мир. Дорогие мои друзья и коллеги, надеюсь, за эти семь лет я не обманул ваших надежд. Я старался изо всех сил. Уверен в одном: ни у какого другого лидера не было таких хороших и преданных помощников. Нам предстоят трудные, опасные времена, но я не сомневаюсь, что вместе мы их переживем и придем к победе. – Это был подходящий момент, чтобы закончить речь, пока он совсем не расклеился; премьер-министр поднял бокал. – За победу!

Все подняли свои вслед за ним.

– За победу!

Овации были громкими и долгими, по столам стучали так, что звенели ножи и вилки.

– А Венеции не будет? – спросил он позже у Монтегю.

– Она не смогла освободиться.

– Спасибо, что организовали все это, – сказал премьер-министр и внезапно добавил: – Приезжайте на уик-энд в Уолмер. Я наконец-то уговорил Венецию погостить у нас. Нет-нет, я настаиваю. Не вздумайте отказаться. Нам всем пойдет на пользу подышать морским воздухом.

На следующий день после обеда премьер-министр забрал Венецию с Мэнсфилд-стрит. Как только она устроилась на заднем сиденье «нейпира», он произнес с упреком:

– Я надеялся увидеть тебя вчера вечером у Ассирийца.

– Прости, но я не смогла. Все прошло хорошо?

– Да, довольно неплохо. Он вообще очень радушный хозяин. Но твое присутствие было бы для меня гораздо важнее. Я пригласил его к нам на уик-энд. – Он заметил, как ее глаза чуть округлились. – Это плохая идея? Я думал, ты обрадуешься.

– Я в любом случае не возражаю, – сказала она таким тоном, будто на самом деле возражала. – И я узнала от матроны, что ты собираешься посетить больницу на следующей неделе. – И снова ее голос прозвучал резковато.

– Надеюсь, мы посетим ее вместе. Я очень хочу увидеть место, где ты пряталась все это время. Думаю, тебя это уже не будет так сильно смущать, поскольку ты там больше не работаешь.

– Просто жаль, что ты меня не предупредил.

– Я хотел сделать сюрприз.

Они еще не переехали Вестминстерский мост, а он уже почувствовал, что над его идеальным уик-эндом сгущаются тучи. Сталкиваясь с возможными грядущими неприятностями, личными или политическими, он всегда старался не обращать на них внимания, надеясь, что они исчезнут сами собой, и чаще всего так и случалось. Похоже, и сегодня вышло так же, потому что они вскоре выбрались из бесконечных предместий Южного Лондона на простор, и его настроение сразу улучшилось. Они поговорили об общих друзьях. Он сообщил ей новости о Дарданеллах. Показал последние телеграммы из посольства в Риме насчет вступления Италии в войну, а потом опустил окно, чтобы выбросить их, но Венеция остановила его:

– Не надо. Тебе ни к чему новое полицейское расследование.

– Да, в самом деле. Что бы я без тебя делал?

Премьер-министр положил телеграммы обратно в футляр для дипломатической почты. Он хотел было опустить жалюзи и обнять Венецию, но побоялся испортить ее переменчивое настроение.

Около шести они свернули с Дуврской дороги на узкий проселок. Был идиллический весенний вечер, по обеим сторонам дороги поднимались живые изгороди, словно зеленые волны, покрытые пенной шапкой белых цветов, бескрайнее небо Кента оживляло пение жаворонков.

– «Ах, сейчас бы в Англию, где цветет апрель», – прошептал он.

– Браунинг! – улыбнулась она и покачала головой. – Как всегда, Браунинг!

Премьер-министр ощутил смутную досаду, как будто она смеялась над ним.

Они добрались до Уолмера, проехали по маленькому приморскому городку с рядами беленых домов, мало чем отличавшемуся от Холихеда, и поднялись к замку. Если бы премьер-министр захотел, то мог бы стать его владельцем – это была официальная резиденция лорда-смотрителя пяти портов, и король предложил ему эту церемониальную должность, но он не мог позволить себе расходы на содержание замка и устроил на это место одного из членов кабинета министров, богача Уильяма Лайгона, графа Бошана, оставив за собой право, по негласной договоренности с владельцем, приезжать сюда на уик-энд. Премьер-министр невероятно гордился замком, словно своим собственным. В отличие от Пенроса, это был не псевдостаринный замок, а самый настоящий, с четырехсотлетней историей; стены толщиной пятнадцать футов, круглая сторожевая башня, увенчанная флагштоком, на котором шумно хлопал на ветру штандарт смотрителя, бастионы, обращенные к каменистому морскому берегу. Не так уж плохо для парня из Йоркшира, родившегося в семье среднего достатка! Он наблюдал за выражением лица Венеции, впервые видевшей замок.

– Ох, Премьер, теперь я понимаю, о чем ты говорил, – вздохнула она. – Это просто чудесно.

Остальные уже приехали. Они пили чай на огражденной зубчатой стеной террасе. Это место премьер-министру особенно нравилось – четыре старинные пушки, глядевшие из бойниц на Английский канал, небольшая кучка ядер перед ними, необъятная синева неба и моря, посеревшие от непогоды деревянные скамейки в лучах солнца. Он проводил Венецию к тем людям, которых знал и любил больше всех: Марго и Вайолет, Реймонду и Кэтрин, Монтегю и Бонги, и в этот теплый весенний вечер, стоя рядом с ней, на какой-то момент ощутил себя королем в собственном замке, а мир вокруг него был упорядочен и совершенен.

Венеция пожалела о том, что приняла приглашение, с того момента, как приехала.

Для начала там была Марго, которая приветствовала ее с ледяной вежливостью, слегка коснувшись ее твердыми, словно ножи, щеками, и Монтегю, который посмотрел на нее с упреком и шепнул, что им необходимо поговорить, и Реймонд, который, похоже, считал все происходящее чрезвычайно забавным, и Вайолет, которая когда-то была лучшей подругой и хранительницей всех ее тайн, но теперь между ними пролегала тень той былой близости.

И еще сам замок, построенный во времена Тюдоров как крепость, а не жилой дом. Маленькие комнаты, узкие коридоры с вечными сквозняками. В темных углах с пугающей неожиданностью возникали старинные доспехи. На стенах висели пики и мечи, полковые знамена, пыльные гобелены и мрачные портреты. В ее комнате с каменным полом не было ванной, а на высокую жесткую кровать с балдахином приходилось забираться по ступенькам. Пока Венеция одевалась к обеду с помощью одолженной Вайолет горничной, небо за окном-бойницей потемнело и над бастионами завыл внезапно поднявшийся ветер. Она подумала о том, как расчетливо Марго выбрала для нее комнату, и, спустившись к обеду, не отказала себе в удовольствии высказать хозяйке, насколько ей понравилась обстановка.

– Правда? – немного растерянно ответила Марго. – Я боялась, что она у нас немного спартанская.

– Вовсе нет, она очаровательна. Я просто восхищена.

За обедом премьер-министр был в ударе, он рассказывал забавные истории о прежних гостях: как леди Три, возвращаясь с партии в гольф в Диле, спросила: «Скажите, мистер Асквит, вас вообще интересует эта война?» («Довольно остроумно, на мой взгляд!»), или как он коварно предложил американскому писателю Генри Джеймсу по дороге из Рая[47] остаться у него на уик-энд и отобедать вместе с Уинстоном.

– Это была воистину встреча двух единомышленников! Можете сами догадаться, кто проговорил все это время. Потом я спросил у Джеймса, что он думает об Уинстоне. Ответ Джеймса достоин восхищения: «Признаюсь, меня всегда поражала… гм… ограниченность, которой облеченные властью люди расплачиваются за право повелевать человечеством».

Все засмеялись, кроме Венеции.

– Лично я в любом случае предпочту Уинстона со всеми его нелепостями этой высохшей старой деве, – не сдержавшись, сказала она.

За столом на мгновение стало тихо. А потом премьер-министр сменил тему разговора.

На ночь Венеция заперла крепкую дубовую дверь, но вскоре после полуночи услышала, как к ней осторожно постучались. Она притворилась, что спит, а сама лежала и гадала, кто это – премьер-министр или Эдвин. Но кто бы там ни был, он быстро сдался, а утром ни тот ни другой об этом и словом не обмолвились.

В субботу после ланча премьер-министр объявил, что отправляется в Дувр проинспектировать воинскую часть, готовящуюся к отплытию во Францию.

– Венеция, дорогая, не могла бы ты поехать со мной?

Она посмотрела на сидевшую напротив Марго, но та сразу же отвернулась. Венеции стало неловко.

– К сожалению, у меня очень болит голова. Если ты не против, я останусь здесь.

– Жаль. Не хотелось бы ехать одному.

Премьер-министр окинул взглядом собравшихся за столом, не задержавшись на Марго.

– Монтегю, а вы не откажетесь составить мне компанию?

– Конечно не откажусь, сэр, – ответил Эдвин и беспомощно посмотрел на Венецию.

Когда они уехали, Венеция отправилась на долгую одинокую прогулку по каменистому пляжу. Ее всегда раздражало то, каким жалким становился Эдвин в присутствии премьер-министра. Как будто не Марго, а именно он был третьим в этом проклятом любовном треугольнике. Вернувшись в замок, Венеция прошла прямо в свою комнату и не показывалась до обеда – лежала в кровати и читала. Бóльшую часть вечера она проболтала с Бонги и Вайолет, поглядывая на Эдвина, который все больше мрачнел и замыкался в себе. Что за странное, неуравновешенное создание! Как можно всерьез думать о том, чтобы связать с ним свою жизнь?

Той ночью Венеция проснулась от шороха записки, просунутой под дверь. Записка была от Эдвина и начиналась она со слова «милая».

Я сиял от счастья быть рядом с тобой, но в итоге оказался зверем, который мечется по клетке в ярости оттого, что не может дотянуться до лакомства по ту сторону решетки. Бóльшую часть времени я провел здесь впустую, не утолив и единым словом терзавшие меня голод и ревность. Я не мог отпустить его одного в город, не мог, хотя и рад был бы воспользоваться такой отличной возможностью. Ах, если бы ты жалела об этом так же сильно, как я (опять это «если бы»)! Получу ли я хоть когда-нибудь хоть какие-то права? Завтра я буду готов к прогулке, которой никто не должен помешать, а потом хочу кое-что устроить в понедельник.

Разлученный с тобой, тоскующий и тревожащийся Э. С. Монтегю.

Что он имел в виду, когда говорил о «правах»? От этого слова ей стало зябко. Вот, значит, какие у него представления о браке? Невыносимо было даже подумать о том, что какой-то мужчина получит права на нее.

Так или иначе, выйдя следующим утром после завтрака на террасу и встретив там курящего сигарету Монтегю, она спросила, не хочет ли он прогуляться по парку замка.

Он посмотрел на нее довольно холодно:

– Как ни странно, хочу, – и выбросил сигарету.

Они в молчании спустились по гравийной дорожке, и Венеция догадалась, что он все еще сердится, ждет, когда она сама начнет разговор.

– Кажется, в последнее время мы несколько отдалились друг от друга, – сказала она, не зная, к чему все это приведет.

Но тут их окликнул женский голос. К ним по ступенькам торопливо спускалась Марго. Они подождали ее.

– Не возражаете, если я пройдусь с вами?

Еще не услышав ответа, она встала между ними и ухватила обоих под локти своими тонкими руками.

– В это время дня в парке так чудесно. Я всегда гуляю здесь по утрам. – Пройдя несколько шагов, она остановилась. – Эдвин, дорогой, я забыла перчатки. Ты не мог бы принести их? Они лежат на столе в гостиной.

Венеция умоляюще посмотрела на Монтегю, но он сказал:

– Конечно, Марго. Я мигом.

Как только Эдвин ушел, Марго жестом показала на скамейку, обращенную к лужайке:

– Давайте подождем его здесь, хорошо?

Они неловко сидели рядом. У Венеции пересохло в горле, она приготовилась к обороне. Трудно было припомнить, когда они в последний раз оставались с глазу на глаз.

– Вы ненавидите меня, Венеция?

– Нет, Марго. Ни в малейшей степени.

– Зачем же тогда вы домогаетесь моего мужа?

Лучше бы Венецию ударили по лицу.

– Я вовсе не домогаюсь.

– Ну хорошо. Зачем вы поощряете его домогательства?

– И этого я тоже не делаю.

– Правда? – фыркнула Марго и поддела камешек острым носком модной туфли. – Я заметила, что вы не были на обеде в его честь. Он рассказывал замечательную историю о том, как ездил в Биарриц, чтобы встретиться с королем и присягнуть ему. Он только не упомянул о телеграмме, которую послал мне сразу же после того, как поцеловал руку короля. Я запомнила ее слово в слово: ПЯТНИЦУ ПРИГЛАСИ УЖИН ГРЕЯ И ОДНУ ИЛИ ДВУХ ХОРОШЕНЬКИХ ЖЕНЩИН. На самом деле я не пригласила в тот раз женщин, ни хорошеньких, ни каких-то еще, чем его очень раздосадовала. Но, понимаете, он всегда был таким. Не буду притворяться, будто мне это очень нравилось, но ему была необходима компания молодых красивых женщин, которые воодушевляли и льстили ему, – Памела, Виола, Дороти и так далее, и я смирилась с этим, ради его блага. Это были порядочные, воспитанные девушки. Я хорошо их знала и была уверена, что они не допустят, чтобы это зашло слишком далеко. А потом появились вы. – Она повернулась к Венеции и посмотрела на нее жутким, изучающим взглядом, полным гнева и боли, и что еще хуже, поскольку совсем не было похоже на Марго, – беззащитности. – Вы воодушевляли его так, как никто до вас. Во-первых, вы были умнее их, лучше разбирались в политике, и вас не так заботили чувства других людей. В этом немалая вина эгоистичной Котерии, к которой вы принадлежали, ужасно современной и дерзкой, как вам самим казалось. А теперь скажите: где сейчас эти циничные молодые люди? Висят на колючей проволоке! Эта война послана нам в наказание за надменность вашего поколения.

– Не думаю, что вы можете упрекать в этой войне нас! – наконец-то обрела дар речи Венеция.

– Нет, но это, несомненно, воздаяние. Мне невыносимо ваше притворство, Венеция. Я приглашала вас на ланчи, обеды и вечера. Я разрешала вам гостить под моей крышей. А вы были нечестны со мной. Да, нечестны. Я не стану просить вас отказаться от Генри – понимаю, что это бесполезно. Умолять я не буду. Хочу только, чтобы вы осознали, что ваши поступки безнравственны, дурны и мне все известно. И это все, что я собиралась вам сказать. – Она посмотрела за спину Венеции. – Вот и Монтегю с моими перчатками. А теперь я оставлю вас гулять дальше вдвоем.

Но прогулку с Монтегю Венеция сейчас никак не смогла бы выдержать. Она вскочила, бросилась мимо остолбеневшего Эдвина обратно к замку и поднялась по винтовой лестнице в свою комнату.

Остаток воскресенья она сторонилась всех, жалуясь на головную боль. Но на этот раз Венеция не просто нашла дипломатичное оправдание, а говорила чистую правду. Она опустила жалюзи и лежала в постели, почти ослепнув от боли где-то позади глаз, а в голове безостановочно крутились слова Марго. Венеция не испытывала ни злости, ни стыда, но чувствовала себя настолько раздавленной и измученной, как будто ее действительно кто-то избил. Она пропустила ланч и обед и отказалась от предложения Вайолет принести ей что-нибудь поесть в комнату. Вскоре после девяти она собрала чемодан и спустилась с ним по лестнице в столовую, где все остальные только что закончили обедать.

Ее появление вызвало волну сочувственных расспросов о здоровье.

– Спасибо. Кажется, все уже прошло. Простите, что доставляю вам столько беспокойства. Это был незабываемый уик-энд, но сейчас я хочу только одного: поскорее вернуться в Лондон.

– Ты можешь поехать с нами, – предложил премьер-министр. – Места у нас хватит.

– Да, – поддержала его Марго. – Поезжайте с нами, Венеция.

– Я могу тебя отвезти, – вызвался Монтегю. – Я еду один.

Она переводила взгляд с одного на другого. Но тут на выручку пришел Реймонд:

– А почему бы тебе не поехать со мной и Кэтрин? Только мы отправляемся прямо сейчас.

– Меня устраивает, если вас и вправду не затруднит. Я уже собралась и готова.

Она расцеловалась на прощание со всеми по кругу. Марго тоже обняла ее, словно между ними ничего не произошло. А премьер-министр сказал:

– Увидимся во вторник.

– Во вторник? – бдительно переспросила Марго.

– Венеция покажет мне Лондонскую больницу.

– Но мы же с понедельника до вечера вторника гостим у короля с королевой в Виндзоре.

– Боюсь, мне придется вернуться в Лондон во вторник днем, очень много работы.

– Много работы, – повторила Марго. – Как удачно для вас обоих!

– Мне нужно встретиться с тобой, – шепнул на ухо Венеции Монтегю.

– Я напишу тебе, как только приеду в город. – Реймонд сел за руль, Венеция попросилась на место рядом с ним: – Думаю, для головы так будет лучше.

– Хорошо. Ты ведь посидишь сзади одна, правда, Кэтрин?

Кэтрин не стала возражать:

– Я устала и хотела бы поспать.

Через пять минут они уже спускались по склону к Уолмеру.

Венеция оглянулась через плечо на удаляющиеся огни замка и с облегчением вздохнула:

– Боже, какой изматывающий уик-энд! Я ощущала себя персонажем из пьесы Ибсена.

– Наверное, Стриндберга, дорогая? – уточнил Реймонд. – Там так много всего происходило под поверхностью, что трудно было уследить. Разве Марго не показала себя во всем своем великолепии?

– Она подстерегла меня сегодня утром. Похоже, она считает, что в войне виновата исключительно Котерия.

– Знаешь, возможно, она и права. Все в мире пошло кувырком с того дня, как бедняга Денис прыгнул за борт. Разве война не пришлась бы ему по душе? Ее придумали как раз для таких парней. Жаль, что он до нее не дожил. Впрочем, к этому времени его бы уже наверняка убили.

– Не надо об этом, Реймонд, – вмешалась с заднего сиденья Кэтрин. – Мне до сих пор снится та ужасная ночь.

Реймонд обернулся к Венеции и подмигнул. Они замолчали, и к тому моменту, когда машина выехала на дорогу, судя по тактичному посапыванию, Кэтрин уже уснула. Реймонд посмотрел на нее в зеркало заднего вида:

– Я еще не сказал ей, что получил назначение. В конце месяца я отправляюсь с гвардией во Францию.

– Я думала, что война тебе безразлична.

– Нет, я считаю ее абсурдной. Уинстон и лорд хаоса Китченер не имеют ни малейшего понятия о том, что делают.

– Тогда почему ты идешь на войну?

– Потому что не хочу до конца своих дней, если, конечно, выживу, объяснять людям, почему не пошел на нее. Представляешь, как это было бы утомительно?

– Ты выживешь, Реймонд. Ты же несокрушим.

– Я? Судя по тому, как идут дела, временами мне кажется, что всех нас в конце концов зароют в землю.

Он снова погрузился в молчание.

– Как ты думаешь, выйти мне замуж за Эдвина или нет? – спросила вдруг Венеция.

– Отчего ж не выйти? Он богат. Он мил. И это взбесило бы всех праведников. А из тебя вышла бы прекрасная еврейская жена.

– Я просто не уверена, что смогу лечь с ним в постель.

– Может быть, этого делать и не придется.

– В каком смысле?

– Ох, Винни! – рассмеялся он. – Только не говори, что ни о чем не догадывалась. Думаю, его склонности направлены в другую сторону.

Глава 29

Назавтра, ближе к вечеру премьер-министр и Марго выехали с Даунинг-стрит в замок Виндзор. Его камердинер Джордж сидел впереди рядом с Хорвудом и горничной Марго.

Премьер-министр пребывал не в лучшем настроении. Он чувствовал, что уик-энд в Уолмере, которого он так долго ждал, по какой-то причине не удался. Венеция не написала ему ни строчки благодарности. Марго за что-то взъелась на него. У премьер-министра накопилась куча бумаг, их нужно было срочно прочитать и принять решения. А тут еще пришлось прервать работу и отправиться в эту утомительную поездку. Те дни, когда он мог испытывать какой-то трепет от нахождения рядом с королем и королевой Англии, давно прошли.

За обедом собралась еще более тусклая компания, чем он опасался: лорд и леди Минто; лорд и леди Мьё; бывший португальский посол маркиз де Совераль, которого кайзер называл «голубой обезьяной»; пожилая леди Кук, рассказавшая премьер-министру, что дважды гостила в замке Уолмер с герцогом Веллингтоном; принц Уэльский, который, по крайней мере, придал вечеру легкий романтический оттенок, флиртуя с Порцией Кадоган, единственной более или менее миловидной молодой женщиной за столом. Но самым неприятным было то, что король поддержал кампанию за трезвость, задуманную Ллойд Джорджем с целью искоренить пьянство среди рабочих военных заводов, и подписал обязательство не потреблять и не подавать к столу спиртное до окончания войны. Премьер-министру пришлось выбирать между минеральной водой и безалкогольной настойкой из цветков бузины. И когда его величество объявил, что они с королевой отправляются спать и все остальные тоже могут расходиться, он испытал только облегчение.

Премьер-министр раздраженно шагал вместе с Марго по широкому изогнутому коридору, ведущему в их раздельные спальни.

– Ты был сегодня очень молчалив, – сказала она. – Ты устал? Или заболел?

– Нет, просто сходил с ума от скуки. Я уезжаю рано утром. Вечером увидимся.

Он оставил ее в коридоре и зашел к себе в спальню.

Тут же пожалев о том, что говорил с ней так резко, премьер-министр открыл дверь, чтобы извиниться перед женой и поцеловать перед сном, но ее там уже не было.

Утром, когда он садился в машину, Джордж протянул ему письмо:

– Миссис Асквит просила передать это вам, сэр.

Замок Виндзор

5 часов утра

Мой дорогой Генри, как ты можешь обращаться со мной так жестоко? Я всю ночь пролежала без сна, одна, в глубоком горе. Я знаю, ты считаешь, что я высокомерная, крикливая и заурядная, но так ли обязательно позорить и унижать меня? Я никогда не вмешивалась в ваши отношения с Венецией, хотя надо мной нередко смеялись. Но в последнее время, боюсь, она окончательно лишила меня твоей привязанности. У нее немало достоинств: она бескорыстна, добра и пр., но она с самого начала сговорилась с Вайолет против меня. Я презираю тот образ жизни, который она ведет, ей не хватает духовной и нравственной чуткости, ясной цели. Я знаю, что уже не молода, что мужчинам с возрастом начинает нравиться другой тип женщин, но, разрушая нашу бесценную близость, ты губишь меня. Я знаю, как ты сейчас измучен проблемами, и прости, что пишу тебе в таких выражениях, но я должна была тебе это сказать, дорогой Генри…

Любящая тебя (все еще)

Марго.

По дороге в Лондон он смотрел в окно, зажав письмо в руке, и прокручивал в голове прошедшие двадцать лет. До нее никто не называл его Генри. Она настаивала на том, что Герберт звучит слишком заурядно и лучше использовать второе имя. Он не возражал: «Называй меня как хочешь». Но он знал, что старые друзья, как Холдейн, например, думают, будто его развратило все то, что пришло вместе с ней: огромный дом на Кавендиш-сквер, бесконечные приемы, неуемные амбиции. Возможно, он не стал бы премьер-министром без ее денег, избавивших его от работы юристом. Ему претила сама мысль о том, что она чувствует себя опозоренной и униженной. Это так не похоже на Марго.

Вернувшись в дом десять, он направился прямиком в зал заседаний и написал ответ. Ему хотелось объяснить ей, что в человеческом сердце много камер и можно любить не только одну женщину. Но привычки политика заставили его сочинить осторожный ответ, балансирующий на самой грани обмана, но так ни разу туда и не скатившийся.

Моя дорогая, твое письмо опечалило меня, и я спешу сказать, что у тебя нет никаких причин для сомнений и страхов, кот. ты в нем высказываешь или подразумеваешь… Моя привязанность к Венеции никогда не мешала и не могла помешать нашим с тобой отношениям… Я никогда намеренно не скрывал от тебя то, чем делился с другими…

Ему очень понравился этот оборот: «никогда намеренно».

Последние три года я прожил в непрерывном напряжении, какое, уверен, довелось испытать на себе лишь очень немногим из живших на земле… Меня считают спокойным, невозмутимым человеком, и я изо всех сил стараюсь не терять самообладания. Должен признать, однако, что порой бываю подвержен раздражению и нетерпению, становлюсь холодным и, возможно, неразговорчивым. Боюсь, ты страдала от этого больше всех остальных, и мне очень жаль, но поверь, моя дорогая, что все это вовсе не из-за недостатка любви и доверия. Они остались и всегда останутся неизменными.

Навеки твой муж.

Он отправил письмо в замок Виндзор с курьером и вернулся к другим заботам, накопившимся в его отсутствие. Поверх груды бумаг лежал утренний выпуск «Таймс» с прикрепленной к первой странице запиской от Бонги, в которой он просил обратить внимание на передовицу. Статья сваливала все проблемы войны на премьер-министра, обвиняя его в неспособности справиться с нехваткой боеприпасов.

Если бы он занялся этим с самого начала, то, несомненно, решил бы эту проблему, поскольку обычно находит выход из трудностей, как только начинает шевелиться, чтобы обуздать кризис. Беда в том, что он редко делает это без крайней необходимости, пока не наступает беспросветный хаос и не наносится непоправимый вред. А в вопросе с боеприпасами непоправимый вред уже нанесен.

Премьер-министр позвонил Бонги.

– Это вызывающе даже по меркам Нортклиффа, – сказал он. – Мы должны ответить. Где Китченер?

– Во Франции, сэр.

– Отправьте ему телеграмму от моего имени с требованием немедленно обсудить этот вопрос с сэром Джоном Френчем и выяснить истинное положение вещей. И еще вы предлагали мне обратиться с речью к рабочим военных заводов в Ньюкасле. Назначьте выступление на следующую неделю.

В девять часов премьер-министр открыл заседание кабинета министров. Он окинул взглядом собравшихся за столом коллег, гадая, кто из них передает сведения газетам, кто предан ему, а кто – нет. И невольно всякий раз возвращался к Ллойд Джорджу.

В час дня приехала Венеция.

Ее мысли все еще заполняли события уик-энда, в особенности, загадочная фраза Реймонда об Эдвине: «Думаю, его склонности направлены в другую сторону».

Она спросила, что он хотел этим сказать.

– Пустяки, скорее всего. Просто слышал кое-какие сплетни о его жизни в Кембридже и о парне по фамилии Кейнс. Там так холодно и скучно, что люди сходят с ума и заводят странные порядки, – ответил он и поспешил сменить тему.

Поначалу она отмахнулась от его слов. Но с того момента вспоминала о них все чаще, и такая причина всевозможных неврозов Монтегю начала казаться ей все более правдоподобной. Это объяснило бы, почему он, похоже, никогда не испытывал особого романтического интереса к женщинам и почему Венеция так и не заметила ни искры влечения к нему, ни ответного влечения в нем. Все так перепуталось. Меньше всего ей хотелось сейчас ехать с премьер-министром в больницу, но он настаивал, и после недолгого ланча на двоих в малой столовой они отправились в путь.

Едва приехав на место, она поняла, что совершила ошибку. В ожидании именитого гостя в вестибюле выстроился весь старший персонал больницы, включая мисс Лакес, опирающуюся на две трости; был там председатель попечительского совета виконт Натсфорд. Венеция пыталась держаться позади, но премьер-министр подозвал ее и представил собравшимся:

– Должно быть, вы знакомы с моей доброй подругой мисс Стэнли. Точнее говоря, вы прятали ее от меня последние три месяца.

Они осмотрели западное крыло и амбулаторное отделение. Прошлись через сад, где сидели и грелись на солнце раненые солдаты, и он остановился поговорить с ними. Ему показали медицинский колледж и операционные, а потом он спросил, нельзя ли взглянуть на Чаррингтонскую палату, потому что там работала Венеция. Премьер-министр шагал по проходу мимо изумленных пациентов и их родственников, кивал направо и налево, словно на садовом приеме. «Он снова демонстрирует мне свою власть, – подумала Венеция. – Расхаживает, как павлин». А когда он заявил, что желает в заключение увидеть общежитие для санитарок, ей захотелось убежать и спрятаться.

Лорд Натсфорд посмотрел на него с удивлением:

– Общежитие не является частью больницы.

– Тем не менее мне хотелось бы посмотреть, где мисс Стэнли жила все это время.

– Там особенно не на что смотреть, но если вам угодно… – Натсфорд оглянулся на мисс Лакес, но та лишь пожала плечами. – Тогда конечно.

Пока они шли по крытому переходу, Венеция проскользнула к премьер-министру.

– Честное слово, это просто унизительно, – шепнула она.

Он озадаченно взглянул на нее:

– Почему?

– Разве ты не видишь, как все на меня смотрят?

– Нет, я ничего такого не заметил. Что плохого в том, что мы посетим общежитие?

Она молилась, чтобы на кухне никого не оказалось, но было уже почти четыре часа, когда многие приходили сюда с дневного дежурства выпить чая. Усталые санитарки собрались за столом. При виде вошедшего руководства с премьер-министром они вскочили на ноги. Он настоял на том, чтобы его представили каждой, и поздоровался со всеми за руку. К ужасу Венеции, кое-кто из молодых женщин, бок о бок с которыми она работала еще неделю назад, даже сделали книксен. Все глазели на нее, и Венеция почувствовала, что вся ее так старательно создаваемая другая жизнь, в которой она была просто старой доброй Би, бойкой Би, неунывающей и работящей, «хотя и богачкой, но хорошей девушкой», в одно мгновение обернулась притворством.

Отказавшись от чая, премьер-министр улыбнулся ей:

– Осталось только одно место, моя дорогая, которое мне хотелось бы увидеть, – твоя комната.

– Нет! – воскликнула она, сама удивляясь своей горячности. – Об этом не может быть и речи! Правда, матрона?

Мисс Лакес уперлась тростями в пол между премьер-министром и дверью:

– Простите, сэр, но у нас в общежитии строгие правила: никаких мужчин. Боюсь, мы не сможем сделать исключение даже для вас. – Она произнесла это так решительно, что премьер-министр уступил.

– Что ж, если я чему-то и научился в бытность политиком, так это не спорить с матроной. – С лучезарной улыбкой он обвел взглядом кухню. – Спасибо вам, леди, за все то, что вы делаете. Страна благодарна вам.

По счастью, на этом все закончилось. Попрощавшись с лордом Натсфордом в вестибюле главного корпуса, премьер-министр спустился по ступенькам крыльца вместе с Венецией и сказал:

– Я очень рад, что увидел все это, дорогая. Надеюсь, тебе не было неловко?

– Неловко? – резко рассмеялась она. – Должна сказать тебе, что последняя часть была просто невыносимой. Боюсь, я должна вернуться и все объяснить.

– Что объяснить?

– Что я никого не обманывала, когда работала здесь, не притворялась такой же, как они.

– Но ты и в самом деле не такая.

Она не нашла что ответить.

– Пусть так, все равно мне кажется, я должна это сделать.

– Хочешь, я отвезу тебя на Мэнсфилд-стрит?

– Нет, спасибо. Сама доберусь.

– Когда мы увидимся снова?

– Точно не знаю. Завтра я уезжаю в Олдерли.

– Ты останешься там на уик-энд?

– Да. – Она знала, что он ждет приглашения; он выглядел таким беспомощным, что она взяла его за руку. – До свидания, Премьер. Надеюсь, Виндзор доставит тебе сегодня больше удовольствия.

– Ты мне напишешь?

– Как только пойму, какие у меня планы.

Она смотрела, как он уезжает. Внезапно все стало понятнее. Как только автомобиль премьер-министра скрылся из виду, она повернулась спиной к больнице и пошла по Уайтчепел-роуд в толпе обитателей Ист-Энда. Отыскала почтовое отделение и послала телеграмму Монтегю в Казначейство:

ПОЖАЛУЙСТА, ПРИЕЗЖАЙ НА УИК-ЭНД В ОЛДЕРЛИ. НАМ НУЖНО ПОГОВОРИТЬ. НЕ ПОДВЕДИ МЕНЯ. С ЛЮБОВЬЮ, ВЕНЕЦИЯ

Премьер-министр вернулся на Даунинг-стрит, проработал еще два часа, а потом ранним вечером поехал по Грейт-Уэст-роуд в Виндзор. Выйдя из машины в тени огромной круглой башни, он собрался с духом, словно ему предстояло сложное заседание кабинета министров или обсуждение в палате общин, и направился прямо в комнату Марго.

Тихонько постучал в дверь и позвал ее. Ответа не было. Он открыл дверь.

Марго лежала в темноте.

– Можно войти?

Опять никакого ответа.

Он забрался на кровать и лег рядом с ней.

– Генри, спасибо тебе за такое милое письмо, – наконец сказала она. – Мне было очень приятно, что ты ответил так быстро.

– Надеюсь, я тебя успокоил. Мы вместе через столько всего прошли. Ничто не может встать между нами.

Она повернулась к нему и поцеловала:

– Это все, что я хотела услышать.

Не говоря ни слова, они пролежали вместе еще немного.

– Думаю, мне нужно пойти и переодеться к этому ужасному обеду. Представь себе: править империей с почти пятьюстами миллионами подданных и умудриться собрать за одним столом двенадцать самых скучных из них. Это своего рода гениальность. Однако на этот раз я принесу с собой секретное оружие.

– Какое? – (Он достал из кармана фляжку с бренди.) – Ты неисправим, Генри!

А потом он стоял в своей комнате у окна, смотрел, как пасутся олени на зеленых лужайках под вековыми деревьями бескрайнего Большого парка, и думал о Венеции.

На следующий день, вскоре после возвращения премьер-министра в Лондон, к нему в зал заседаний вошел Бонги с письмом от Китченера.

Я разговаривал с Френчем. Он просил передать Вам, что при существующих объемах поставок у него будет столько боеприпасов, сколько понадобится его солдатам для следующего продвижения вперед.

Тем же вечером премьер-министр написал Венеции в Олдерли:

Моя милая, у меня была слабая надежда, что перед отъездом ты сможешь послать мне пару строчек… Но ты, конечно, была слишком занята…

Пересылаю тебе – сохрани в секрете или уничтожь, как сама решишь, – письмо, которое я получил от К., где он сообщает о результатах личной утренней беседы с сэром Дж. Френчем. Оно показывает, какую злонамеренную ложь состряпала вчера «Таймс» о том, что нехватка боеприпасов на фронте сдерживает наступление не только нашей, но и французской армии.

Уже обговорено, что на следующей неделе – втор., ср. или четв. – я должен отправиться в Ньюкасл, чтобы выступить на большом городском собрании по этому поводу. Думаю, это удобная возможность, если я сумею правильно ею воспользоваться. Уверен, что ты со мной согласна, моя добрейшая и наимудрейшая. Если бы ты смогла приехать туда! Сможешь? Тогда я бы говорил в 1000 раз лучше…

Я буду продолжать рассказывать тебе обо всем, что внутри меня и снаружи, пока ты не прикажешь мне остановиться. Но если это когда-нибудь произойдет, я скажу вместе с Гамлетом: «Дальнейшее – молчание». И занавес опустится. Но этого ведь не случится, правда? Моя единственная любовь и надежда.

Навеки твой.

В пятницу, ближе к вечеру, Венеция отправилась на машине из Олдерли-Хауса на вокзал встречать Эдвина. Она стояла в конце перрона, когда подъехал маленький поезд местной железнодорожной ветки и остановился, выпустив клубы пара. Эдвин выбрался из купе. Он был в длинном, до щиколоток, пальто, слишком плотном для такой теплой погоды, и в цилиндре. В одной руке Эдвин держал трость, в другой – большой чемодан. Он потоптался на месте в явной растерянности, огляделся и пошел не в ту сторону, потом понял, что ошибся, повернул назад, увидел ее, снял цилиндр, помахал им и поспешил к Венеции. Она шагнула ему навстречу и поцеловала в обе щеки. Его кожа была румяной, горячей, влажной и пахла одеколоном.

– Очень хорошо, что ты приехал.

– Моя дорогая Венеция, я в восторге! Не могу поверить своей удаче – два уик-энда подряд.

– Будем надеяться, что этот пройдет лучше.

– Иначе и быть не может.

Олдерли-Хаус наводнили престарелые одинокие родственники: дядя Элджернон, уже окончательно изгнанный из своего дома в Ватикане; тетя Розалинда, вдовствующая графиня Крю; тетя Мод, старая дева восьмидесяти одного года от роду, которая всю жизнь занималась благотворительностью в лондонских трущобах, а теперь с больным сердцем удалилась на покой в Олдерли. По удару гонга все они спустились из своих комнат в столовую на обед, и Венеция обратила внимание, как любезно обращается с ними Эдвин, как он внимателен к глуховатым пожилым леди, как уважителен к старикам даже после того, как Элджернон, носивший тяжелый наперсный крест с драгоценными камнями поверх элегантной пурпурной шелковой рубашки, спросил, намерен ли Эдвин соблюдать еврейский Шаббат.

– Нет, епископ, я не соблюдаю ритуалов ортодоксального иудаизма.

– Могу я спросить почему?

– Потому что умом я в них не верю, а в культурном смысле полностью ассимилировался с английским обществом. Если у меня выпадает свободная суббота, я обычно провожу ее в наблюдениях за птицами.

– В этом доме вы сможете поступать, как вам заблагорассудится, – сказал лорд Шеффилд. – Стэнли принимают Бога с любой стороны… и ни с какой в отдельности.

Утром Венеция отправилась вместе с Эдвином, одетым в кепку и твидовый костюм и повесившим на шею бинокль, изучать жизнь птиц. Она считала, что это хобби не подходит для такого закоренелого горожанина, но он уверенно вел ее по лесу вокруг озера, указывал на дроздов, пеночек, корольков раньше, чем Венеция успевала их заметить, протягивал ей бинокль, непринужденно стоял рядом и даже касался ее руки, помогая настроить окуляры. Ее растрогало то, каким счастливым он выглядел. «Может быть, я и в самом деле люблю его, – подумала она. – Или смогу в конце концов полюбить».

В воскресенье они снова пошли на прогулку вдвоем, целый час бродили по лесу и встретили совершенно очаровательную птичку, которую Эдвин назвал черной синицей. Он занес это наблюдение в свой блокнот, а по дороге домой спросил:

– Ты слышала что-нибудь новенькое от премьер-министра?

– Да, конечно… постоянно.

– Есть что-то интересное? Если не хочешь, не рассказывай.

– Его письма всегда интересны. В четверг он прислал мне докладную записку от Китченера насчет кризиса с боеприпасами.

– Саму записку? – удивился Эдвин.

– Да. Хочешь посмотреть?

– Не хочу поставить тебя в неудобное положение.

– Нет, я уверена, что могу показать ее тебе, пока ты будешь держать это при себе. – Она отвела его в гостиную, опустилась на ковер и открыла свою раскрашенную шкатулку, теперь уже почти до краев заполненную письмами. – Вуаля!

– Все эти письма от него?

– Все. Думаю, их здесь должно быть около пятисот, если не больше.

– Я даже не представлял, что их может быть столько, – с озабоченным видом сказал он. – Понимаешь, это просто безумие.

– Понимаю. Вот оно, письмо от Китченера. – Она передала ему письмо.

Монтегю прочитал, стоя над ней, и медленно покачал головой:

– Это закрытые сведения. Письмо должно лежать в папке в доме десять. Он часто присылал тебе такие вещи?

– Все время. Некоторые были помечены как секретные. Я очень беспокоюсь из-за того, что просто храню их дома. А еще он часто показывал мне телеграммы, когда мы выезжали на прогулку.

– Что за телеграммы?

– Расшифрованные телеграммы из Военного министерства, от послов. Этим летом у него появилась глупая привычка комкать их и выбрасывать в окно, после того как я прочитаю. А потом обычные люди находили их повсюду и приносили в местные полицейские участки.

– Полиция была в курсе? – Эдвин сел на диван. – И чем все кончилось в полиции?

– Они передали обрывки в Министерство иностранных дел. Оказалось, что такие телеграммы получали только пять человек: Грей, Премьер, Уинстон, Китченер и Харкорт. Грей разослал остальным фрагменты в специальных футлярах и потребовал ответа, кто из них выбрасывал мусор где попало.

– И Премьер взял вину на себя?

– Нет, он все отрицал.

– И что было дальше?

– Насколько мне известно, ничего. Думаю, на этом все кончилось. Что такое? Ты считаешь, что нет?

– Понятия не имею. Но вероятно, в министерство их передал Скотленд-Ярд, а это может означать, что служба безопасности тоже в курсе дела, – рассуждал он вслух, покусывая губу. – Могли ли они просто бросить это? Пожалуй, могли, учитывая то, кем были подозреваемые. Ты, случайно, не замечала потом ничего странного?

– Например?

– Не знаю, – нервно рассмеялся он. – Человек в темном пальто, околачивающийся у ворот. Пропавшие вещи. Конверты, которые словно бы кто-то вскрыл.

– В последнее время почта доходит медленнее, чем раньше, с запозданием на полдня, иногда на целый день. Я списывала это на войну. А однажды я на неделю уехала из Пенроса в Лондон, потом вернулась и нашла шкатулку открытой, хотя уверена, что запирала ее на ключ перед отъездом. – Венеция совсем забыла об этом, а теперь ощутила приступ тревоги. – Ты полагаешь, за мной установили наблюдение?

– Нет, я так не считаю, но, с другой стороны, они там все помешаны на поиске германских шпионов. – Он отдал ей сообщение от Китченера. – Возможно, тебе стоит подумать о том, как вернуть все это ему или положить в банковское хранилище – что-то более надежное, чем шкатулка для безделушек.

Венеция положила записку в шкатулку и закрыла на ключ, стоя спиной к нему.

– Все вышло так бестолково, да?

– Точно.

Наступил момент, которого она так ждала и в то же время боялась. Но это нужно было сделать.

Венеция повернулась лицом к нему:

– Эдвин, дорогой, ты все еще хочешь на мне жениться?

– Ты же знаешь, что да.

– Давай поговорим об этом?

– Да, пожалуйста! Я весь уик-энд ждал возможности все обсудить серьезно.

– И я могу говорить честно?

– Всегда.

Она села рядом с ним на диван:

– Помнишь, как ты в первый раз сделал мне предложение, еще в Пенросе?

– Конечно.

– А помнишь, когда я спросила тебя, за что ты меня любишь, и ты ответил, что у меня мужской ум в женском теле?

– Я и в самом деле так сказал? Прости, глупо получилось.

– Не извиняйся, я совсем не обиделась. Думаю, это было довольно прозорливо. А помнишь, как я отплатила тебе, сказав, что у тебя, возможно, наоборот, женский ум в мужском теле?

– Да, помню. И тоже прозорливо.

– Раз так… ты не думаешь, что это может стать хорошей основой для прочного союза?

Он склонил голову набок и прищурился:

– Не уверен, что уловил суть.

– Я не слишком женственна… и никогда не была, ни умственно, ни физически.

– Неправда! Ты прекрасна. Я…

– Нет, послушай меня, – похлопала она его по колену, призывая помолчать. – Я не напрашиваюсь на комплименты. Меня вполне устраивает моя внешность. Просто я из тех женщин, которых называют скорее симпатичными, чем хорошенькими, и подозреваю, что именно это тебя во мне и привлекает.

– К чему ты клонишь? – Он явно почувствовал себя неуютно.

– Ох, ради всего святого, неужели обязательно произносить это вслух! Тебя привлекает во мне то, что я… в чем-то похожа на мужчину?

– Боже милостивый! – пробормотал он после короткого молчания.

– Прошу тебя, Эдвин, не обижайся. В сущности, мне нет дела до того, куда могли завести тебя твои желания в прошлом или куда могут в будущем. Откровенно говоря, мне от этого только легче, потому что теперь понятно, чем наш брак будет полезен для нас обоих. Ты избавил меня от ужасного положения и предложил мне смысл жизни. В ответ я с радостью отдам тебе все, что у меня есть: верность, дружбу и, насколько это будет в моих силах, любовь.

– А что ты мне не отдашь?

– Мою свободу. И я не жду, что ты отдашь мне свою.

Он замолчал почти на целую минуту.

– Я надеялся немного на другое.

– Понимаю, но это все, что я могу предложить.

Он снова замолчал.

– Я бы все-таки хотел попробовать… понимаешь, с физической стороны.

– Да, давай попробуем. Но если не получится, мы оба свободны.

– Но не расстанемся?

– Да, будем встречаться с другими, но тайно.

Эдвин медленно кивнул.

– Ладно, – сказал он и взял ее за руку. – Не могу сказать, что мне это нравится. Но ладно.

Они договорились никому ничего не рассказывать, пока не придумают, как сообщить об этом премьер-министру, поэтому их тайная помолвка казалась ей не совсем настоящей. Не было ни суеты, ни волнения. Во время ланча она смотрела, как Эдвин беседует с ее отцом, и думала: «Через несколько месяцев он станет моим мужем. Неужели это правда?» Все изменилось, но не изменилось ничего. И потом, когда она отвезла его на вокзал к поезду на Лондон и они прогуливались взад-вперед по перрону, она чувствовала какую-то отстраненность от происходящего. Он сказал, что должен в общих чертах обсудить со своим старшим братом, как будет проходить ее обращение в иудаизм, каких действий от нее будут ожидать и много ли времени все это займет, а также о финансовых деталях брачного соглашения и так далее.

Этого ведь не могло быть на самом деле, правда?

Когда подъехал поезд, она закрыла глаза и поцеловала его в губы. Это было вовсе не так неприятно, как она опасалась.

– Ты сделала меня таким счастливым, – сказал он.

Вернувшись домой, она села писать письмо премьер-министру.

Милый, думаю, будет правильно прямо сейчас предупредить тебя, что вскоре мне, возможно, придется поговорить с тобой о моем будущем. Это станет настоящим испытанием твоей любви ко мне. Но если она так сильна, как ты говоришь и как я сама твердо верю, то ты найдешь в себе силы порадоваться за меня и дать мне совет. Понимаю, что ты можешь почувствовать себя несчастным, но обещаю тебе, что меньше всего хотела бы этого. И хотя моя жизнь и мое положение могут измениться, ничто не изменит моих чувств к тебе…

Обычно слова давались ей без усилий. Но на этот раз, составляя письмо, подготавливающее почву, она вымучивала каждую фразу, придумывала намеки, а не объяснения, словно дипломат, и испортила несколько черновиков, прежде чем осталась довольна результатом.

Глава 30

Следующим вечером, незадолго до полуночи, премьер-министр вернулся на Даунинг-стрит с обеда и увидел на столе дожидавшееся его письмо от Венеции. Завтра он должен был выступить перед пятью тысячами рабочих военных заводов Ньюкасла, но написал пока только половину речи и собирался поработать над ней ночью. Однако тут же отложил дела в сторону, чтобы выяснить, что хотела ему сказать Венеция.

Он не сразу осознал тяжесть полученного удара.

Моя жизнь и мое положение могут измениться…

Поначалу он думал, надеялся, что она говорит о своем решении уехать медсестрой во Францию. Но, перечитав письмо во второй и в третий раз, уже почти не сомневался, что разговор шел о ее… свадьбе. В оцепенении премьер-министр сидел под пятном света от лампы, окруженный своими фигурками, пытаясь угадать, кто может быть ее будущим женихом. Но так и не смог представить. Только через несколько минут он нашел в себе силы взять перо.

Моя дорогая, я только что вернулся домой, нашел твое воскресное письмо и сразу же прочитал его. Я понял в нем каждое слово и, что еще важнее, сумел прочитать то, что написано между строк.

Если завтра ты объявишь, что выходишь замуж, я надеюсь, что у меня хватит сил не сказать ни слова против и не пытаться тебя отговорить. Я бы искренне постарался предсказать тебе счастливый брак, однако для этого мне чрезвычайно важно знать, кто этот человек. Но кем бы он ни был, жизнь для меня утратит источник вдохновения, краски и перспективы…

Он налил себе бренди и просмотрел начало своей речи (Я приехал сюда, чтобы обратиться сегодняшним вечером не только к людям Ньюкасла и Тайнсайда, но и ко всем рабочим северо-восточного побережья…), затем вернулся к письму (Весь я, такой какой есть и каким могу быть, принадлежу только тебе, ныне и во веки веков), и на мгновение у него возникло безумное желание все перемешать, призвать Венецию удвоить патриотические усилия по производству артиллерийских снарядов и рассказать рабочим северо-востока, как сильно он их любит. Что подумал бы об этом Нортклифф?

Премьер-министр с сожалением закончил письмо Венеции (Я должен еще придумать, что скажу завтра в Ньюкасле. Спокойной ночи, милая…) и заставил себя снова взяться за работу.

Он выехал с вокзала Кингс-Кросс в десять утра. «Главный кнут» заботливо собрал небольшую делегацию младших министров и рядовых парламентариев, чтобы проводить его. Кондуктор дал свисток, поезд тронулся, премьер-министр высунулся в окно и помахал им шляпой, а потом плюхнулся на сиденье напротив Марго. Рядом с ней сидела Элизабет, а справа от премьер-министра – Бонги с двумя красными футлярами для дипломатических писем. Вайолет устроилась слева. Бедняга Бонги! Вайолет охладела к нему, с тех пор как увлеклась Рупертом Бруком. Джордж Уикс и горничная Марго ехали вместе с багажом третьим классом.

Премьер-министр чувствовал усталость, хотя день еще только начался. Письмо от Венеции в сочетании с необходимостью встать пораньше, чтобы поработать над выступлением, обеспечило ему плохой сон, но проклятая речь так и не была дописана, а теперь перед ним лежала гора срочных писем и телеграмм. Он упорно трудился, пока поезд двигался на север, принимал документы от Бонги, читал, визировал, добавлял распоряжения, возвращал обратно, решая государственные вопросы с привычной неослабной сосредоточенностью. Он с облегчением погрузился в работу. И только когда поезд проехал Йорк, нашел время написать Венеции:

Я постараюсь, чтобы моя любовь стала более бескорыстной и достойной тебя, моя дорогая.

Он поднял взгляд на Марго, которая посасывала мятный леденец и внимательно наблюдала за ним.

Я должен прерваться и вернуться к своей речи. Напишу тебе завтра в Олдерли, где ты, как я полагаю, все же осталась. Знаю, что ты думаешь обо мне и желаешь удачи.

В половине четвертого поезд подъехал к вокзалу Ньюкасла и остановился прямо перед встречающими: мэром и членами городского совета. Играл духовой оркестр, с металлических конструкций свисали знамена, собралась большая толпа. Премьер-министр прошел вдоль шеренги чиновников, пожимая руки, а потом шепнул Бонги:

– Мне нужно как можно скорее добраться до отеля и закончить речь.

– Они наняли катер, чтобы прокатить нас по реке и показать верфи.

– Сколько времени это займет?

– Пару часов.

– Я не могу себе это позволить! – Он подозвал Марго: – Дорогая, тебе с девочками придется представлять меня в этой поездке. Мне нужно еще поработать.

Толпа разочарованно вздохнула, когда он вышел с перрона. Как и всякий политик, премьер-министр не любил поворачиваться спиной к избирателям, но поделать ничего не мог – ради этой речи он и проделал весь долгий путь. Управляющий отелем у центрального вокзала проводил его через огромной холл и вверх по лестнице до номера на втором этаже, где премьер-министр и сопровождающие его лица должны были остановиться на ночь. Бонги разложил на столе бумаги и оставил его одного.

Как только дверь закрылась, он снова взялся за письмо Венеции:

Я получил благословенные 1½ часа покоя и уединения и потрачу их частично на то, чтобы выполнить обычные свои дела, а частично (надеюсь) на то, чтобы перечитать кое-какие письма, кот. ношу в кармане, и они вовсе не обычные. Как ты думаешь, стал бы я счастливее, если бы был (в определенном смысле) более обычным?

Больше всего он хотел, чтобы она была рядом с ним, но и писать ей постоянно нравилось ему не меньше.

Согласно тем сведениям, что подготовил для него Бонги, рабочие военных заводов Северо-Восточной Англии трудились в среднем по шестьдесят восемь часов в неделю. Крупная компания Армстронга, изготавливающая броненосцы, пушки, снаряды и пули, организовала перевозку пяти тысяч рабочих прямо с верфей и заводов в театр «Эмпайр-Палас» в центре Ньюкасла на выступление премьер-министра. Многие из них все еще были одеты в комбинезоны и принесли с собой обеды, завернутые в красные хлопчатобумажные платки.

Премьер-министр вошел под оглушительный приветственный рев. Глядя на собравшихся со своего кресла на сцене и рассеянно слушая вступительное слово ведущего, премьер-министр чувствовал, что находится в лучшем из всех возможных состояний перед выступлением: возбуждение, прилив адреналина, волнение и уверенность в себе. От этой речи многое зависело. Недели враждебного отношения прессы, слухи о том, что он потерял хватку, – все это требовало жесткого ответа, который он и собирался дать. И мужская аудитория подходила для этого идеально. Он решил сразу броситься в бой. Вступительное словно закончилось.

– Джентльмены, представляю вам премьер-министра.

И он шагнул к трибуне:

– Я приехал сюда, чтобы обратиться сегодняшним вечером не только к людям Ньюкасла и Тайнсайда, но и ко всем рабочим северо-восточного побережья! И я приехал не для того, позвольте сказать это сразу, чтобы быть рупором оправданий и паники!

Аплодисменты.

– Мы не искали этой войны. Наша честь, наша безопасность, наши славные традиции, наши заветные идеалы – все это оказалось под угрозой, но история засвидетельствует, что мы приняли вызов без малейших колебаний, с таким единодушием и энтузиазмом, подобных которым не отыщешь в мировых хрониках!

Одобрительные возгласы.

– Я ни за что не поверю, что хотя бы одна армия или флот вступали в войну или создавались во время войны с лучшим или более надежным снаряжением. – (Аплодисменты.) – Недавно я видел утверждения, будто бы действия не только нашей армии, но и союзников были сорваны или, по крайней мере, затруднены нашей неспособностью обеспечить должное снабжение боеприпасами. В этих утверждениях нет ни слова правды! – (Бурные овации.) – Повторяю, в этих утверждениях нет ни слова правды, и они принесут еще больше вреда, если в них поверят. Они рассчитаны на то, чтобы лишить уверенности наших солдат, лишить уверенности наших союзников, а также подкрепить надежды и планы наших врагов.

Слова «Нортклифф» и «Таймс» так ни разу и не прозвучали в его речи. Он не хотел замарать себя упоминанием о них. Но этого и не требовалось. Все и так понимали, кого он имеет в виду. Он проговорил сорок минут и закончил прославлением рабочих страны:

– Чтобы предоставить стране все необходимое в годы потрясений, требуется проявить не меньший героизм и любовь к родине, чем у тех, кто каждый день рискует жизнью, сражаясь на фронте.

Весь зал стоя рукоплескал ему, когда он сел на свое место.

Марго и дочери бросились обнимать его за кулисами.

– Генри, ты был великолепен!

– Я горжусь тобой, папа!

– Блестяще, Премьер!

Только Бонги выглядел чем-то смущенным.

– Итак, что ты скажешь?

– Это было очень сильное выступление, сэр. В самом деле очень сильное.

– Слишком сильное?

– Могу я спросить, на чем основаны ваши утверждения о том, что в слухах о нехватке боеприпасов у нашей армии «нет ни слова правды»?

– Об этом говорил Китченеру сэр Джон Френч на прошлой неделе. Разве ты не помнишь? Китченер прислал мне докладную записку об этом разговоре.

– Не уверен, что он говорил именно так, сэр. Мне кажется, он только сказал, что у него хватает боеприпасов для следующей атаки. Нужно проверить. У вас с собой письмо лорда Китченера?

– Нет.

Премьер-министр внезапно почувствовал, что злится на секретаря, и не в последнюю очередь потому, что, по здравом размышлении, Бонги мог оказаться прав. Он допустил ошибку, отправив письмо Венеции сразу, как только получил. Письмо необходимо было иметь под рукой во время подготовки к речи.

– Что ж, теперь уже поздно. Нет смысла переживать из-за этого. Нортклифф будет нападать на нас, что бы мы ни делали.

Утренняя пресса приняла выступление премьер-министра враждебно. Не только «Таймс», которая выразила «глубокое разочарование» его «жалкими попытками доказать, что он и его коллеги не делали ошибок и неверных расчетов», – такого лицемерия премьер-министр от них и ожидал, как и предсказуемые насмешки других дешевых газетенок Нортклиффа: «Дейли мейл» и «Дейли миррор». Но даже те издания, что обычно поддерживали его, на этот раз выступили с критикой. Он отправился в Ньюкасл, чтобы доказать, что не поддался благодушию и не оторвался от реальности, но каким-то образом проявил и то и другое. За завтраком он с дурными предчувствиями смотрел на газетные листы, расплывшиеся грязным пятном на белой скатерти. «Этим все не закончится», – подумал он. Теперь всякий раз, когда возникнет нехватка боеприпасов, ему будут бросать в лицо эти слова. Даже Марго, которая всегда яростно набрасывалась на его критиков, сегодня молчала.

После завтрака они уехали из отеля на экскурсию по заводам Армстронга, огромному, окутанному дымом предприятию, протянувшемуся вдоль берегов Тайна. По словам управляющего мистера Марджорибанкса, который проводил экскурсию, на заводах теперь трудились тринадцать тысяч рабочих – в десять раз больше, чем до войны, и это был крупнейший центр производства вооружений в мире. Гости осмотрели доменную печь и литейный цех, где покоились в стальных люльках огромные пятнадцатидюймовые морские орудия, а также верфь, железнодорожную платформу и авиационные мастерские. На фабрике, где начиняли порохом снаряды и пули, механизмами управляли в основном женщины. «Это настоящий переворот, – думал премьер-министр. – Женщины больше не служили горничными, секретаршами и медицинскими сестрами, а выполняли мужскую работу. Когда миллионы мужчин ушли в армию, войну без женщин не выиграть». В этот момент он осознал, что его давнее предубеждение против избирательного права для них осталось в другой эпохе. Как можно лишать женщин права голоса после такого?

Возвращаясь на поезде в Лондон, премьер-министр был непривычно молчалив и смотрел в окно, в голове у него все перемешалось: мрачная фабрика смерти на берегу Тайна, непрерывной работой питающая французскую мясорубку; Беб, отбывающий на фронт в пятницу, и Реймонд, отправляющийся туда на следующей неделе; Ок, готовящийся к десанту на Галлипольский полуостров; ополчившиеся против него газеты; интриги коллег; решение Венеции выйти замуж. Мир уходил у него из-под ног.

На следующий день, во вторник, он получил от нее письмо.

Олдерли-Парк

Среда, 21 апреля 1915 года

Милый Премьер, я прочитала в «Таймс» твою речь в Ньюкасле с гордостью и восторгом. Какой вдохновляющей она была и как по-скотски с ней обошлись! Надеюсь, ты не удручен их насмешками. Папа, обладающий, как тебе известно, таким же уравновешенным и спокойным характером, как и у тебя, сказал, что Нортклиффа непременно следует выпороть за его коварство и манию величия, как только он снова появится на публике!

Боюсь, тебя не обрадует, что твоя вдохновляющая речь только укрепила мою решимость сыграть свою роль в борьбе с врагом, и на следующей неделе я отправляюсь в Лондон, чтобы сделать прививки перед отправкой во Францию. Меня взяли медицинской сестрой в военный госпиталь леди Норман в Вимрё, около Булони.

Пока он читал письмо, его настроение скакало вверх-вниз. Ей понравилась его речь – хорошо. Она собирается во Францию – плохо. Она приезжает в Лондон – хорошо. Она ни слова не написала о свадьбе – хорошо.

Или все-таки нет? Его сомнения росли с каждым часом. То, что Венеция не упоминала о помолвке, еще не означало, что ее не было. Возможно, все как раз наоборот.

И вот в полночь:

Моя дорогая, ты ведь расскажешь мне, да? Всю правду разом. Какой бы тяжелой она для меня ни была. Я бы предпочел узнать о самом худшем без утайки и промедления. Однажды твои слова уже ранили меня – только один раз, когда ты сказала, что лучше «стравить воздух», но только один раз. Скажи мне, да или нет? Тогда я смог бы расплатиться по счету. Только одного я не в силах вынести – ожидания и неопределенности. Избавь меня от этого.

Навеки твой.

Она не ответила.

В пятницу вечером он работал в зале заседаний, когда, распахнув дверь, вошла Марго. Он поднял голову и увидел слезы в ее глазах. Она протянула ему телеграмму.

– Это Ок? – не задумываясь, спросил он.

– Нет, это письмо от него. Руперт Брук умер от заражения крови. Ок только что вернулся с его похорон на Скиросе.

– От заражения крови?

– Его укусило какое-то насекомое.

Новость потрясла премьер-министра. Аполлона убило какое-то насекомое. Его смерть убедительнее всего говорила о бессмысленности этой затеи.

– Нужно предупредить Вайолет.

– Она уехала в Дублин. Я позвоню ей.

Спустя сорок восемь часов, в воскресенье, 25 апреля, армада из двухсот кораблей приблизилась в предрассветной темноте к берегам Галлипольского полуострова. Уинстон показал премьер-министру на карте, где высадились разные подразделения: австралийские и новозеландские войска – на Габа-Тепе, французы – в Безикской бухте и на Кум-Кале, Двадцать девятая дивизия – на мысе Геллес, а дивизия морской пехоты – в шести милях к северу по берегу Саросского залива в сторону Болайира.

На следующий день в газетах не было ни слова о высадке. Прессу заставили хранить молчание.

А после этого ни премьер-министр, ни Уинстон, ни Китченер, ни кто-либо другой уже не могли ничего больше сделать, а только ждать.

Глава 31

В понедельник вечером Димер встретился с Келлом в клубе. Уже который месяц его жизнь протекала в таком распорядке: он приходил на доклад к начальнику раз в две недели, обычно по понедельникам, после работы, а если появлялось что-то срочное – посылал телеграмму с просьбой о встрече. Одиночество Димера ненадолго нарушилось в конце марта, когда у него гостил брат. Но Фред вернулся в свой полк во Францию на какую-то не вполне понятную тыловую должность, и с тех пор Димер снова жил и работал совершенно один. Еще в январе Келл пообещал, что весной подыщет ему более приятное назначение. Весна давно наступила, но он так и застрял в Маунт-Плезанте. И вот теперь собрался с духом, чтобы напомнить об этом.

Привратник кивнул Димеру и пропустил – его лицо уже примелькалось. Келл, как всегда, ждал наверху, в углу огромной безлюдной библиотеки.

– Добрый вечер, Димер. Как поживаете?

– Спасибо, сэр, неплохо.

– Присаживайтесь, – указал он на мягкое кожаное кресло. – Итак, что вы сегодня принесли?

Димер открыл портфель и достал полдюжины фотографий:

– Есть пара писем, достойных внимания, сэр. Десять дней назад премьер-министр отправил мисс Стэнли сообщение о заседании кабинета министров, которое, похоже, проходило чрезвычайно конфликтно. Лорд Китченер обвинял мистера Ллойд Джорджа в раскрытии секретных сведений о количестве войск во Франции. По словам премьер-министра, «он заявил, что больше не может в таких условиях нести ответственность перед Военным министерством, потребовал своей отставки, встал и направился к выходу». – Димер передал Келлу фотографию письма. – Премьер-министр утверждает, что сумел уладить дело, но говорит, что не осмелился бы никому больше рассказать об этом, и просит ее хранить тайну.

– Я слышал, что отношения между Китченером и Ллойд Джорджем стали напряженными, но не представлял, что все настолько плохо. И мисс Стэнли сохранила тайну?

– Насколько мы можем судить, да, сэр. И ни разу с начала осени ни с кем не поделилась секретными сведениями.

– Мы должны благодарить судьбу за это. Любой намек на то, что Китченер грозится подать в отставку, стал бы настоящим подарком для врага. Вы сказали про пару писем. Что было во втором?

– Он написал ей о нехватке снарядов и вложил в конверт полученное от Китченера сообщение о разговоре с сэром Джоном Френчем. Это явное нарушение Закона о государственной тайне.

– Дайте взглянуть. – Келл взял у него фотографию и долго рассматривал, нахмурившись, словно не мог поверить. – Сколько времени прошло от того момента, как он получил это письмо, до выступления в Ньюкасле?

– Шесть дней, сэр.

– Но письмо никак не подтверждает его утверждения. Скорее, наоборот. – Келл посмотрел на Димера с перекошенным от гнева лицом. – Он намеренно лгал всей стране.

По непонятной причине Димеру вдруг захотелось вступиться за этого человека.

– Премьер-министр определенно все приукрасил. Возможно, если бы он не отослал письмо мисс Стэнли, если бы держал его при себе, когда готовил свою речь, то не зашел бы так далеко.

– Это очень милосердное объяснение. И даже если оно справедливо, это в самом лучшем случае означает, что он утратил здравость суждений. – Келл снова взглянул на фотографию. – Я хотел бы оставить ее себе. Вы ведь можете сделать копию?

– Да, конечно.

Келл положил фотографию во внутренний карман. Зачем она ему понадобилась? Раньше Келл ничего у Димера не забирал. Пол убрал остальные снимки в портфель.

– Что-нибудь еще? – спросил Келл.

– Ничего особенно интересного. Если говорить в целом, то в последнее время отношения между премьер-министром и мисс Стэнли стали несколько напряженными. Мне кажется, их роман подходит к концу. Похоже, она собирается выйти замуж за Эдвина Монтегю.

– Это было бы весьма прискорбно, – заметил Келл. – С точки зрения разведки.

Димер удивленно посмотрел на него:

– Но мы ведь, безусловно, хотим, чтобы премьер-министр перестал посылать ей закрытые сведения?

– Хотим, конечно хотим! – тут же ответил Келл. – Но вы должны согласиться, что это дает нам уникальные сведения о том, что происходит в высших кругах власти. Мы втроем: вы, я и мисс Стэнли – самые информированные люди в стране. Разве вы не пожалеете, если это прекратится?

Димер на мгновение замялся.

– Нет, сэр. Честно говоря, у меня довольно неприятные ощущения от всей этой операции, особенно теперь, когда стало ясно, что ни один из секретов не попал к врагу. Это очень сомнительная история, и я не уверен, что здесь есть ради чего рисковать и продолжать расследование. Полагаю, нам следует подумать о закрытии дела.

– Вы так считаете? Боюсь, это не вам решать. Но я услышал ваше мнение. Понимаю, насколько это однообразная и уединенная работа. Возможно, я подберу кого-нибудь вам на замену. Дайте мне знать, если появится что-то важное; если же нет, то увидимся здесь же через две недели.

С тем Димер и вернулся в Маунт-Плезант, чтобы и дальше добросовестно наблюдать за перепиской между премьер-министром и Венецией, а теперь еще и между Венецией и Эдвином Монтегю, которые обменивались письмами все чаще. В следующие две недели он исправно заносил в журнал даты и главные события. Это все больше напоминало любовный роман, издающийся отдельными главами, где историю к неизбежной развязке приближают те силы, которые читатели видят яснее, чем сами герои. Димер поймал себя на том, что каждый день спешит на работу не ради того, чтобы отслеживать секретные сведения, а ради того, чтобы узнать, что произойдет дальше.

Во вторник, 27 апреля, Венеция вернулась из Олдерли в Лондон и отправилась на пятничную прогулку с премьер-министром. И оставила его, как он признался в написанном ночью письме, «озадаченным и растерянным»:

Это было очень странно – то, что ты сказала сегодня о равнодушии к себе самой и собственному будущему. Твои слова наполнили меня удивлением и дурными предчувствиями… Прочие дела, и домашние, и политические, меня совсем не радуют. Каждый день приходится списывать новые суммы с моего уже израсходованного счета оптимизма.

В среду настала очередь Монтегю жаловаться Венеции:

Если говорить совсем искренне, то сейчас я беспокоюсь только о тебе. Не могу ожидать, что ты будешь любить меня больше, чем я люблю тебя, но все-таки ты непостижимый человек, милая. Сначала ты решила провести жизнь со мной, если это будет возможно, а потом, не сказав мне ни слова, собираешься во Францию по меньшей мере на 3 месяца. Приезжаешь в Лондон и тратишь все свое время на то, чтобы сделать прививки…

В четверг Венеция и Монтегю встретились обсудить детали ее обращения в иудаизм и, очевидно, обо всем договорились, поскольку он потом написал ей:

Самой отчаянно любимой из всех женщин.

Вчера был величайший день в моей жизни. В конечном итоге самая замечательная женщина на свете отдала себя на мое попечение, в мои руки, в радости и в горе, надеясь на то, что рядом со мной сможет вести более счастливую жизнь, чем без меня или с кем-то другим.

В пятницу Венеция уехала из Лондона на уик-энд в Олдерли вместе с премьер-министром и его обычным окружением. Она писала Монтегю в поезде:

Дорогой, я бы и рада испытать хоть какое-то воодушевление, но этот адский поезд трясется так, что невозможно удержать ни мысли, ни перо. Напротив меня сидит П. М. в куда более жизнерадостном, как мне кажется, настроении, но я всем существом чувствую, что эта поездка не будет удачной. Чувствую, что поругаюсь с Бонги, буду несносной с П. М., а еще мне придется уходить от расспросов Вайолет, если она соизволит задать хотя бы один… Я всегда пыталась убедить тебя в том, что совершенно равнодушна к своей жизни. На бумаге эти слова совсем не впечатляют. И все же я просто хотела бы, чтобы ты был здесь, и ужасно по тебе скучаю. Сегодня опять такой прекрасный день, и мы могли бы быть так счастливы…

В субботу она написала ему еще одно письмо из Олдерли-Хауса:

С Булонью все решено, дорогой. Я уезжаю через неделю, в понедельник. Не сердись на меня за то, что я все так устроила. Знаю, тебе, наверное, кажется, будто я проявляю прискорбную холодность, но это не потому, что я стараюсь все отложить, просто хочу сама увидеть, что происходит всего в 60 милях от большой войны.

Монтегю ответил на это:

Я опечален из-за Булони. Что ж, пусть будет так, только поклянись, что вернешься к определенной дате, и постарайся уладить все до приезда. Сможешь?

В понедельник, 3 мая, премьер-министр написал ей полное благодарности письмо с Даунинг-стрит:

Я чудесно провел время в Олдерли и буду вспоминать об этом в предстоящие недели разлуки и одиночества. Были, правда, и моменты уныния, за которые я сам несу ответственность. Надеюсь только, что не заразил тебя своим дурным настроением.

Во вторник он навестил ее на Мэнсфилд-стрит, а потом снова написал ей:

Полночь. Не думаю, дорогая, что ты была очень рада видеть меня этим вечером. Я прошел пешком (чуть ли не бегом) почти всю обратную дорогу до Даунинг-стрит, обдумывая последние события. Временами мне кажется, что Нортклифф и его свора, возможно, правы и, что бы ни говорил весь остальной мир, я если и не мошенник, то неудачник и au fond[48] глупец.

В среду, между половиной шестого и половиной седьмого вечера, они зашли в «Селфриджес» на Оксфорд-стрит, и он купил ей в подарок сумку для поездки во Францию.

В пятницу днем они ездили на двухчасовую прощальную прогулку.

Это была одна из самых восхитительных наших прогулок, правда? Когда теперь мы сможем ее повторить? Я прихожу в отчаяние, думая обо всех этих предстоящих пятницах. Чувствуешь ли ты то же самое? Какое бы будущее ни было тебе уготовано, в смысле дружбы и близости (с неким неназванным мужчиной, которого я заранее возненавидел сильнее, чем можно выразить словами), в Судный день я буду готов сказать, что мне досталось самое лучшее.

После этого наступило молчание.

Утром в понедельник, 10 мая, Димер пришел в Маунт-Плезант, готовый к новой рабочей неделе. Вечером он должен был встретиться с Келлом.

И хотя он просидел в комнате весь день, ни утром, ни днем ему ничего не доставили – в первый раз за все время смена прошла впустую. Димер подумал, что Венеция уже отправилась во Францию. В нетерпении что-нибудь узнать он сел за стол и просмотрел «Таймс». Более мрачных новостей, чем в этот день, он не мог припомнить. У берегов Ирландии германская подводная лодка торпедировала пассажирский лайнер «Лузитания»; погибли тысяча двести пассажиров, больше сотни из них – американцы; показания очевидцев и комментарии занимали целые страницы. Германия начала использовать на Западном фронте отравляющие газы. Одна колонка за другой перечисляла имена убитых, раненых и пропавших без вести – почти триста человек только за субботу и только на Галлипольском полуострове. Димер почувствовал себя виноватым, сидя в безопасности в своей клетушке в Северном Лондоне, когда по всей Европе все яростнее бушует война.

В шесть вечера он запер дверь до утра, доехал на подземке до Чаринг-Кросс и прошел пешком остаток пути до Пэлл-Мэлл. Ничего важного он сообщить Келлу не мог. Портфель был почти пуст. Димер наслаждался весенним вечером.

Возле клуба он появился раньше обычного. У входа стоял «роллс-ройс», водитель, опираясь задом на капот, читал «Дейли мейл». Димер кивнул портье, свободно прошел внутрь и поднялся по лестнице в библиотеку. Уже в дверях он услышал голоса и остановился у порога. Келл сидел в углу спиной к нему. У сидящего напротив дородного мужчины было круглое, властное, почти жестокое лицо. Говорили они очень тихо. Димеру показалось, что он узнал собеседника, – но такого же просто не могло быть? Взгляд этого человека метнулся в сторону Димера и мгновение на нем задержался. Димер торопливо шагнул назад, развернулся и поспешил вниз по лестнице.

– Кто это пришел к майору Келли? – спросил он у портье.

– К сожалению, я не имею права разглашать его личность, сэр.

– Случайно, не лорд Нортклифф?

Портье улыбнулся и подмигнул:

– Это вы сказали, сэр, а не я.

Димер сел на обитую кожей скамью и подождал.

Примерно через десять минут Нортклифф прошел мимо него, забрался на заднее сиденье «роллс-ройса» и уехал.

Пол снова поднялся в библиотеку.

– Димер! – приветливо сказал Келл. – Что вы принесли сегодня?

– Очень мало, сэр. Фактически ничего. Исключительно личные письма. Никакой политической информации, никаких государственных секретов. Их отношения близятся к концу.

Келл нахмурился:

– В самом деле ничего?

– Ничего сэр. Если хотите, я все вам покажу. – Он кивнул на свой портфель.

– Нет, не нужно. А у меня для вас хорошие новости. Я снимаю вас с этого дела. Завтра же утром пришлю в Маунт-Плезант одного из своих сотрудников. Вы объясните ему, что к чему, и дальше уже он будет за все отвечать. – Келл замолчал, улыбнулся. – Ну как, вы довольны? Что-то вид у вас скорее разочарованный.

– Нет, сэр, я буду только рад выбраться оттуда.

– Молодец. Возьмите отпуск до конца недели. Вы заслужили небольшой перерыв, а в понедельник придете на доклад к капитану Холт-Уилсону. Мы постараемся подыскать для вас что-нибудь интересное.

– Благодарю вас, сэр.

Димер стоял в нерешительности. Ему очень хотелось спросить о Нортклиффе, но он не знал, с какой стороны зайти.

– Думаю, на этом все, – сказал Келл. – Хорошего вечера.

– Спасибо, сэр. И вам тоже.

Венеция уже должна была ехать во Францию, но вместо этого лежала в постели у себя на Мэнсфилд-стрит с лихорадкой – как объяснил врач, это реакция на прививку от брюшного тифа. Самое неприятное, что какого-то особенного недомогания она вовсе не чувствовала. Но мать обращалась с ней, как с тяжелобольной: уложила в постель, отменила путешествие через Канал и отправила в госпиталь телеграмму с сообщением, что Венеция не приедет, пока полностью не выздоровеет.

Эдвин пришел навестить ее, принес цветы и такую гору фруктов, которой хватило бы всей семье на неделю. Он сидел возле постели Венеции и держал ее за руку, пока Эдит отлучилась на поиски вазы.

– Бедная моя, – сказал он. – Мне кажется, это знак свыше. Забудь про Францию. Останься в Лондоне. И давай уже объявим о нашей помолвке.

– Эдвин, не говори глупостей! Мама и так подняла слишком много шума без всякой помолвки.

– У тебя каждый раз находится предлог, чтобы отложить ее. Мне искренне хотелось бы понять, случится ли это когда-нибудь.

Ей тоже хотелось. В глубине души Венеция не была уверена, хочет она, чтобы эта свадьба состоялась, или нет. Оба варианта не сулили ничего, кроме осложнений. Интересно, с другими женщинами было так же или только с ней одной?

Эдит вернулась с вазой:

– Внизу ожидает премьер-министр. Хочет видеть вас.

Венеция застонала и откинулась на подушку. Ибсен, Стриндберг, а теперь еще и Фейдо![49]

– Скажи ему, что я больна.

– Нет, – вмешался Эдвин и повернулся к Эдит. – Пригласите его подняться сюда. – А потом снова к Венеции. – Это прекрасная возможность поделиться с ним новостью. Ну же, дорогая, давай покончим с этим раз и навсегда.

– Я так не могу, Эдвин.

Эдит терпеливо стояла с вазой в руке, ожидая подтверждения приказа. Венеция вздохнула и сдалась:

– Ну хорошо. Эдит, только предупреди его, что он может зайти всего на десять минут. И вот что, Эдвин, ты не скажешь ни слова. Встань у окна. – Она высвободила свою руку.

Премьер-министр поспешил наверх, он вошел с полным озабоченности лицом и смотрел только на нее.

– Дорогая! – Он протянул ей две книги, которые принес с собой. – Это Толстой и Булвер-Литтон[50] – возвышенное и нелепое. – Лишь теперь премьер-министр заметил стоявшего у окна Эдвина. – Монтегю… – удивленно проговорил он.

– Премьер-министр…

– Очень хорошо, что ты пришел, Премьер, – сказала Венеция. – Что вы оба пришли.

Дальше последовали мучительные десять минут изощренной вежливости. Премьер-министр пытался не показать Монтегю своего недовольства, Эдвин то и дело бросал на Венецию умоляющие взгляды, а она решительно свела разговор к самым банальным вещам: симптомам болезни, связанному с прививками риску, чрезмерной озабоченности матери, красоте цветов, планам на неделю и шансам на то, что она поправится настолько, что сможет присутствовать на ланче или обеде.

Наконец она решила, что сделала достаточно.

– Вы не сочтете за грубость, если я скажу, что устала и хочу отдохнуть?

Премьер-министр и Монтегю, соперничая друг с другом в искренности раскаяния, принялись извиняться за то, что утомили ее, и горячо желать ей выздоровления. Она вызвала колокольчиком Эдит, чтобы та проводила гостей, а сама после заключительного круга прощаний, как только закрылась дверь, повернулась на бок и накрылась с головой одеялом.

Они вышли из дома вместе и направились по улице к Кавендиш-сквер в сторону Вестминстера. Димер смотрел им вслед. Он узнал обоих. Во всяком случае, раз они здесь, то и Венеция должна быть у себя. Он перешел через улицу и позвонил в дверь.

Ему открыла горничная. Он показал свое удостоверение.

– Добрый вечер. Я сержант Димер из столичной полиции. Я хотел бы видеть мисс Венецию Стэнли.

– К сожалению, мисс Стэнли больна и не принимает посетителей.

– Это очень срочное дело.

– Простите, сэр. Я только выполняю распоряжение.

– В таком случае нельзя ли мне переговорить с ее горничной мисс Винтер?

– Хорошо. Пойду поищу ее. Не могли бы вы подождать в холле?

Она поднялась по лестнице и скрылась из виду. Димер стоял на черно-белых плитках пола и рассматривал свое отражение в зеркале. Поправил галстук, провел пальцем по волосам. Он ощущал странную уверенность. По дороге сюда через весь Лондон Димер обдумал положение со всех сторон и каждый раз приходил к одному и тому же решению. Не было никаких доказательств того, что Венеция Стэнли передавала врагу секретные сведения. Может быть, в самом начале такая вероятность существовала, и потому стоило провести расследование и убедиться, что все в порядке, но после семи месяцев дальнейшее наблюдение потеряло всякий смысл. Иными словами, Келл втянул его в незаконную операцию по чисто политическим соображениям, а теперь намерен навредить репутации премьер-министра и, возможно, добиться отставки правительства. Зачем еще он мог встречаться с Нортклиффом, если не для того, чтобы передать информацию? Димер понял, что его просто использовали. Ему было стыдно. Он был зол.

Услышав шаги на лестнице, он обернулся и увидел спускавшуюся Эдит Винтер.

– Сержант Димер? – произнесла она, остановилась и внимательно посмотрела на него. – Он же мистер Мерривезер, не так ли?

– Боюсь, это один и тот же человек. Мне необходимо увидеться с мисс Стэнли, срочно.

– Как только вам совести хватило, кто бы вы ни были?! Она никого не принимает. И уж точно не захочет принять вас.

– Мисс Винтер, она должна меня выслушать. Это касается ее отношений с премьер-министром.

Открылась дверь, и в холле появился лорд Шеффилд с газетой в руках:

– Все в порядке?

– Да, ваша светлость, – ответила Эдит. – Я со всем разберусь.

Он хмыкнул и вернулся к себе.

– Мне непременно нужно ее увидеть, – тихо сказал Димер. – Прошу вас. Она знает, кто я такой. И мне искренне жаль, что я обманул вас. Так было нужно для моей работы.

– Что же это за работа такая?

– Я все расскажу мисс Стэнли.

Она посмотрела на него знакомым холодным взглядом, вздохнула и отвернулась.

Димер поднялся следом за Эдит по лестнице. На верхней площадке она велела ему подождать, вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Минуту спустя Эдит снова появилась:

– Она примет вас, – и шагнула в сторону, пропуская его.

За окном было еще светло, но в комнате горели лампы. Венеция сидела в постели, набросив стеганый жакет поверх ночной рубашки.

– Загадочный сержант Димер, – сказала она. – Кажется, вы следили за мной.

– К сожалению, отчасти так и было. Прошу простить меня.

Он так много о ней знал и все же не знал совсем. Странно было видеть ее такой. Лежа в постели, с распущенными волосами, падающими на плечи, она выглядела немного иной. Он стоял возле кровати.

– Позвольте, я объясню?

– Пожалуйста.

Похоже, все происходящее ее только забавляло.

– Как вы помните, мы познакомились в июле. После расследования несчастного случая на реке меня перевели в подразделение Скотленд-Ярда, которое занимается вопросами государственной безопасности. В конце лета мне приказали разобраться с телеграммами из Министерства иностранных дел, найденными в самых разных местах. Понимаете, о чем я?

Помедлив, она осторожно кивнула:

– Понимаю.

– В ходе расследования мы обратили внимание на то, что премьер-министр регулярно писал вам письма. И у нас появились опасения, что здесь возможен шпионаж. Короче говоря, начиная с сентября ваша переписка отслеживалась.

Похоже, рассказ Димера перестал ее забавлять.

– Отслеживалась? Кем? Что это значит?

– Ваши письма перехватывала и прочитывала правительственная служба, в которой я работал. Я пришел предупредить вас, что некоторые подробности расследования могли передать или собираются передать прессе, и поэтому вы должны срочно принять меры.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду?

– Ну хорошо. К примеру, в пятницу он написал вам, что у вас была одна из самых восхитительных прогулок.

– Это возмутительно! – Она побледнела и надолго замолчала. – Какие меры вы предлагаете мне принять?

– Не мне об этом говорить, но я бы посоветовал вам как можно скорее прекратить отношения с премьер-министром, спрятать письма в надежном месте… и уехать из страны, во Францию, например.

– Вы правы в одном – не вам об этом говорить!

Он склонил голову:

– Я глубоко сожалею.

– Почему вы рассказываете мне все это? Я не понимаю. Разве у вас из-за этого не будет неприятностей?

– Возможно. Все зависит от того, узнает ли кто-нибудь, что я говорил с вами. Так или иначе, но мне это не нравится. – Он пожал плечами. – Это неправильно, вот и все. Простите, мне пора идти.

– Думаю, так будет лучше.

Эдит ждала Димера на лестничной площадке.

– Спасибо, что разрешили мне поговорить с ней, – сказал он уже в дверях. – И еще раз прошу прощения за то, что обманул вас тогда в Пенросе. Я бы с радостью пошел с вами на ту прогулку.

Димер направился прямо к станции подземки на Оксфорд-сёркус и сел на поезд в восточном направлении, а потом перешел на другую ветку и доехал до Кингс-Кросс.

По всему сортировочному центру Маунт-Плезант горел свет. По ночам здесь работали не меньше, чем днем. Никто не обратил внимания на Димера, пока он шел по коридору к своей каморке. Димер закрыл за собой дверь, снял пальто и зажег газ на плите. Когда пламя разгорелось, Димер принялся вынимать из сейфа фотографии и негативы и бросать в огонь. Он не читал писем, лишь иногда выхватывая взглядом отдельные случайные фразы: «Дорогая», «Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю», «Милый Премьер», пока бумага темнела, свертывалась и вспыхивала. На это ушло несколько часов. Закончив, Димер оставил ключи от пустого сейфа на столе, обвел комнату прощальным взглядом и ушел домой.

На следующее утро он явился на призывной участок в Клеркенуэлле. Он подождал на крыльце, когда участок откроется. Сержант смерил его взглядом и сказал:

– Вот ведь не терпится тебе!

Почти всю ночь Венеция пролежала в полусне, то проваливаясь в забытье, то снова просыпаясь. К утру лихорадка прошла и в голове прояснилось. Она не сомневалась, что этот полицейский сказал правду. Он показался ей честным человеком. И она поняла, что должна сделать. Позавтракав в постели, она надела халат, села за туалетный столик и написала письмо премьер-министру.

Когда Сильвия, временно переехавшая обратно к родителям, пока Энтони не вернется с фронта, заглянула проведать больную, Венеция попросила ее отправить письмо.

– Но только вечером. Не хочу, чтобы он получил письмо раньше завтрашнего утра.

Сильвия поднесла конверт к уху, как будто тот что-то шептал ей:

– Что ты сказала ему на этот раз? Кого нужно ввести в кабинет министров?

– Нет, я написала ему, что выхожу замуж за Эдвина.

Сильвия изумленно раскрыла рот:

– Боже милостивый! Ты ведь не сделаешь этого?

– Не выйду за Эдвина или не скажу Премьеру?

– И то и другое.

– Я выйду за Эдвина. И конечно же, я должна сказать об этом премьер-министру раньше, чем он все узнает от кого-нибудь еще. – Она взяла Сильвию за руку. – Сделай мне одолжение, дорогая. Он непременно заглянет сегодня к нам в течение дня. Скажи ему, что я очень больна и никого не принимаю.

Весь день она не выходила из комнаты. В шесть вечера прозвенел дверной звонок. Венеция открыла дверь, вышла к лестнице и прислушалась. До нее долетали голоса премьер-министра и Сильвии, однако она не разобрала ни слова. Потом вернулась в спальню и встала у окна. Примерно через двадцать минут премьер-министр появился на тротуаре, надел цилиндр и пошел прочь. Дойдя до угла, он остановился и оглянулся. На мгновение Венеции показалось, что премьер-министр заметил ее, но даже если и так, то виду он не подал. Постоял еще минуту под вечерним майским солнцем неподвижно, как статуя, повернулся и зашагал дальше.

Глава 32

Ее письмо принесли премьер-министру вместе с чаем и остальной почтой, когда он еще лежал в постели. На ощупь конверт был разочаровывающе тонок. Он вскрыл его ножом для бумаги и вытащил один-единственный листок.

Мэнсфилд-стрит, 18

Вторник, 11 мая 1915 года

Милый, я не знаю, как сказать об этом легко и просто, поэтому сразу перейду к сути. Эдвин Монтегю сделал мне предложение, и я после долгих раздумий приняла его.

Я знаю, как он тебе нравится, и понимаю, какое это потрясение для тебя; наверное, ты даже решишь, что тебя предали. Не сомневаюсь, что должна была предупредить тебя о такой возможности раньше, но я долго не могла решить, и, кроме того, никак не находилось подходящего момента для разговора, когда твои мысли не были заняты тем или другим кризисом. Меньше всего я хотела, да и сейчас не хочу, добавить тебе трудностей. И все же после всех радостей, что ты мне подарил, меня не оставляет ощущение, что я отплатила тебе предательством.

Может быть, ты придешь навестить меня и мы сможем поговорить?

Навеки твоя.

Пожалуйста, прости меня и постарайся быть счастливым без меня.

Сначала он просто не поверил.

Вернулся к началу письма, перечитал заново и только тогда наконец осознал.

Монтегю?

Ему всегда было мучительно думать о том, что она может выйти замуж. Сначала он умолял ее не покидать его. Потом неделями пытался угадать, кого она может выбрать. Наконец он решил, что подготовил защиту от этого удара.

Но Монтегю?

Самый преданный его друг, или, во всяком случае, он всегда так думал. Умный, приятный, но, по существу, даже не вполне мужчина – бесполое, погруженное в себя существо, клубок капризов, неврозов и симптомов.

Премьер-министр вдруг вспомнил, что в понедельник их было трое в ее спальне. Позже они с Ассирийцем прошли пешком до Уайтхолла, беседуя о Венеции и политике, – и ни слова, ни намека о том, что предстоит. А тот последний, не принесший большого удовольствия уик-энд в Олдерли, когда она была такой отстраненной, – к тому моменту она, конечно, уже все решила. Должно быть, они сговорились за его спиной много недель назад. Это ужасное, унизительное предательство!

И это будет катастрофа. Он слишком хорошо знал их обоих, чтобы допустить, что они сумеют удержать настоящий брак.

Он побрился дрожащими руками, оделся и направился прямо в спальню Марго.

– Что с тобой, Генри? У тебя такой вид, будто ты сейчас упадешь в обморок.

– Произошло ужасное.

Она вскинула руку к губам:

– Убили Беба?

– Нет, слава богу, не это! Венеция согласилась выйти за Монтегю!

Он понимал, что Марго должна втайне обрадоваться, но сумела это скрыть.

– Ох, Генри! – протянула она к нему руки. – Иди ко мне.

Он сел на кровать и наклонился к ней. Она погладила его по спине. В какой-то момент, прижавшись лбом к ее костлявому плечу, он испугался, что сейчас расплачется. Потом отстранился, откашлялся:

– Вот и всё.

– Всё действительно настолько плохо? – спросила Марго.

– Для нее – да, будет плохо. Она не любит его. Я знаю, что не любит. Это будет несчастливый союз.

– Я не уверена, что Венеция вообще способна любить. Но она знает, что делает. И если решит, что ничего хорошего из этого не выйдет, то мгновенно разорвет помолвку. Она совершенно безжалостна.

На мгновение он почувствовал проблеск надежды. Это правда. Ее родители будут в ужасе – дочь выходит замуж за еврея. Боже милостивый! Дайте ей день-другой, и она может передумать или все изменить. Однако, спустившись по лестнице в зал заседаний и сев за стол, он вспомнил о ее легкомыслии, странном безразличии и к тому, что может произойти с ней, и к тому, что о ней подумают, и в глубине души понял, что надежды нет. И потянулся к листу бумаги.

Моя любимая, ты прекрасно знаешь, что это разбило мне сердце.

У меня не хватит сил навестить тебя.

Я могу только молить Бога, чтобы Он благословил тебя… и помог мне.

Твой…

Но Бог, или судьба, или история, как кому нравится называть, не помогли ему. Совсем наоборот.

Еще накануне вечером в ответ на потопление «Лузитании», применение отравляющих газов во Франции, налет цеппелинов и официальное сообщение о зверствах в Бельгии в первые недели войны по всей стране поднялась волна антигерманских волнений. Только в Лондоне, Камдене и Кентиш-Тауне разгромили полторы сотни лавок, принадлежавших натурализованным немцам и австрийцам: товары разграблены, жилые комнаты изуродованы, лестницы изрублены в щепки, стены и потолки ободраны. Толпа вытаскивала пианино, буфеты, шкафы, столы и кресла из домов соседей, которых знала много лет. То же самое происходило и в Ист-Энде. В Ливерпуле разорили двести лавок. А в Саут-Энде, чтобы восстановить порядок, пришлось вызывать войска.

Эти сообщения нарушили страдания премьер-министра и заставили его сосредоточиться на других вещах.

Он собрал кабинет министров и призвал министра внутренних дел принять меры для защиты невинных, предложил активнее задействовать полицию и войска, но Маккенна заявил, что проще было бы интернировать всех подданных враждебной державы, все еще остающихся на свободе, – около двадцати четырех тысяч мужчин и шестнадцати тысяч женщин.

Либеральные викторианские инстинкты премьер-министра содрогнулись от ужаса.

– Но мы, безусловно, должны отделить тех, кто действительно представляет потенциальную опасность, от законопослушных обывателей, проживших здесь бóльшую часть жизни.

– Это невозможно. У нас нет ни времени, ни ресурсов.

Защитники гражданских свобод заспорили со сторонниками жесткой линии. Китченера беспокоили ответные меры Германии. Ллойд Джордж хотел создать особый трибунал для рассмотрения каждого дела. В конце концов премьер-министр составил краткое правительственное заявление для выступления в палате общин во второй половине дня, где выражал обеспокоенность беспорядками, понимание причин их возникновения и обещал в ближайшее время восстановить порядок. По-видимому, заявление удовлетворило обе стороны.

На один благословенный час он сумел забыть о Венеции, но, как только заседание закончилось, боль нахлынула снова. Каким-то образом ему удалось выдержать официальный ланч с князем Павлом Сербским, пусть и не съев ни кусочка, а затем и выступление в палате общин, где он отвечал на вопросы под враждебные насмешки тори по поводу частых поездок Уинстона во Францию, а под конец зачитал свое заявление об интернировании.

– Никого не должно удивлять, что рост нарушений цивилизованных правил войны и законов гуманности, достигший кульминации при потоплении «Лузитании», вызовет чувство праведного гнева среди всех слоев населения страны…

Овации.

Потом он удалился к себе и сидел, уставившись в пустоту. Обычно в это время он писал Венеции, но теперь излил душу Сильвии:

Не думаю, что во всем королевстве отыщется сейчас более несчастный человек, чем я. Я никогда не питал иллюзий и не раз говорил ей об этом, да и она всегда была честна со мной в том, что когда-нибудь выйдет замуж. Но только не так! Не могу поверить, что в мире есть два других человека, каждый из которых по-своему предан мне больше, чем она и Монтегю. И какая ирония судьбы, что они сговорились, чтобы нанести мне смертельный удар…

Он надеялся на еще одно письмо от Венеции, но его все не было. Пришло только письмо от Монтегю:

Дорогой премьер-министр, Вы уже, должно быть, слышали, что Венеция осчастливила меня согласием выйти за меня замуж…

Он изыскал в себе любезности на короткий, в одну фразу, ответ:

Мой дорогой Монтегю, Вам невероятно повезло, и я молю Небеса принести счастье вам обоим.

Всегда Ваш,

Г. Г. А.

Следующее утро началось с того, что к нему пришел Хэнки и спросил, не хочет ли он встретиться с Джеки Фишером. Первый морской лорд снова грозился подать в отставку.

– Правда? Я должен это сделать?

У него не было сил для такой непростой задачи.

– Они с Уинстоном готовы перегрызть друг другу глотки из-за Дарданелл. Думаю, если он почувствует ваше доверие, это проще будет уладить.

Старый адмирал пришел в зал заседаний в тот же день. Невысокий, чуть выше Уинстона, но крепкий, как борец. На улице было темно и холодно, больше похоже на январь, чем на май. По оконному стеклу барабанил дождь.

– Плохие новости, премьер-министр. – Фишер говорил со странной выразительностью, выделяя интонацией некоторые слова, как будто писал их с большой буквы.

– Что на этот раз?

– «Голиаф» был торпедирован прошлой ночью в Дарданеллах и сразу пошел ко дну.

– Сколько погибших?

– Шестьсот человек. Согласно сообщению с «Маджестик», море на пол-акра вокруг превратилось в скопище бултыхающихся, тонущих людей, быстро уносимых течением. Ничего нельзя было сделать.

– Господи, какой ужас!

– Мы не можем терять корабли такими темпами, сэр. В дополнение к прочим опасностям у нас есть сведения, что в этом районе появились две германские подводные лодки. Одна метко пущенная торпеда – и следом на дно отправится «Куин Элизабет»! Линкор необходимо отозвать.

– А что говорит Уинстон?

– Уинстон одержим! Он решил любой ценой захватить Дарданеллы, и ничто его не остановит. Ничто! Это безумная затея! Он заставил в Адмиралтействе думать только о Дарданеллах, не обращая внимание на возросшую угрозу появления германских подводных лодок в наших водах.

– Уинстон определяет политику, – устало сказал премьер-министр. – За операцию отвечаете вы. Отзывайте «Куин Элизабет», если считаете нужным, а Уинстону скажите, что это я так распорядился. Положитесь на меня. Я вас поддержу.

После его ухода премьер-министр сидел в одиночестве и смотрел, как хлещет по окнам дождь. Нужно было поговорить с Уинстоном и попросить его помириться с первым морским лордом, но премьер-министр не мог совладать с собой. Казалось, его мозг больше не работает так, как прежде, и мысли лишь вертятся без конца вокруг пустоты, оставленной Венецией.

Письма к ней всегда помогали ему сосредоточиться. Без них он чувствовал себя потерянным. Премьер-министр зашел в кабинет Бонги посмотреть, нет ли письма от нее, но, к своему изумлению, увидел, как Марго и Фишер танцуют вокруг стола, при этом адмирал довольно неплохо напевает «The Blue Danube».

– Дорогой, лорд Фишер – превосходный танцор! – обернувшись, крикнула ему Марго.

С тех пор как он получил письмо от Венеции, у Марго было прекрасное настроение. Это только усилило его тоску. Что касается Фишера, то этот человек явно психически неуравновешен, раз уж принялся танцевать после того, как принес ему весть о гибели шестисот моряков. Премьер-министр закрыл дверь и вернулся к своим переживаниям.

В пятницу было хуже всего.

Он почти не спал ночью и проснулся опять без единого слова от Венеции. Он спустился вниз и увидел, как Бонги, словно услужливый официант, нерешительно топчется возле его стола, где лежит раскрытый свежий выпуск «Таймс» с заголовками:

НЕХВАТКА СНАРЯДОВ

БРИТАНСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ ОСТАНОВЛЕНО

РЕЗУЛЬТАТ ОГРАНИЧЕННОГО СНАБЖЕНИЯ

УРОК, ПОЛУЧЕННЫЙ ВО ФРАНЦИИ

Опять этот Нортклифф!

Премьер-министр сел и прочитал статью о последнем неудавшемся наступлении на Фромель и Ришбур:

Нехватка боеприпасов стала фатальным препятствием на нашем пути к успеху.

– На этот раз он хотя бы не обвиняет лично меня.

– Есть еще передовица. – Бонги склонился над плечом премьер-министра, перевернул страницу и указал пальцем нужный абзац:

Правительство, не сумевшее надлежащим образом мобилизовать ресурсы страны, должно взять на себя значительную долю ответственности.

– Откуда они получают сведения?

– Вероятно, прямо от командующего. Сейчас нам очень могло бы пригодиться то письмо Китченера.

– Я же сказал вам, что, к сожалению, его у меня при себе нет.

– А нельзя ли… найти его?

Премьер-министр строго посмотрел на секретаря. Намеки были ему безразличны. На мгновение он задумался, не попросить ли Венецию вернуть письмо, но после всего случившегося это было немыслимо. К тому же, насколько ему было известно, Венеция сожгла письмо.

– Нет, к сожалению, нет.

– Очень жаль. Оппозиция может из-за него доставить нам много неприятностей.

– Да-да, я знаю!

Ему не хватило времени хорошенько все обдумать. В десять часов он должен был председательствовать на военном совете. Премьер-министр сразу понял, что намечается склока, как только Китченер без единого слова приветствия вошел в зал и окинул собравшихся суровым взглядом. Военный министр открыл заседание кратким изложением ситуации на Галлипольском полуострове, которая стремительно ухудшалась.

– Британские, австралийские и новозеландские части потеряли к настоящему моменту пятнадцать тысяч человек. Французы – тринадцать тысяч. Мы почти не продвинулись за пределы первоначальной зоны высадки, остановленные колючей проволокой и пулеметным огнем. Согласно последним оценкам, турки развернули в зоне боевых действий армию в сто пятьдесят тысяч солдат, вдвое превосходящую наши силы, основательно окопавшуюся и руководимую германскими офицерами. Должен напомнить совету, как в январе Адмиралтейство заверяло нас, что захват Дарданелл будет сравнительно быстрой операцией одного лишь флота. Нам обещали, что «Куин Элизабет», наш самый мощный линкор, практически в одиночку уничтожит форты. Прошлой ночью мне сообщили, что ее выводят из операции, оставляя всю работу армии. Это совершенно недопустимо!

Фишер, сидевший рядом с Уинстоном, поднял руку. Прежде он никогда не высказывался на заседаниях совета.

– Да, первый морской лорд? – вынужденно сказал премьер-министр.

– Как хорошо известно военному министру, я с самого начала был против Дарданелльской операции. Уверен, что премьер-министр тоже об этом осведомлен.

Все встревоженно затихли. Уинстон недовольно выпятил нижнюю губу и отвернулся от Фишера на пол-оборота. Бонар Лоу изумленно уставился на них обоих.

Китченер вернулся к безрадостному обзору хода войны: к тупиковой ситуации и огромным потерям во Франции; поражениям русских на Восточном фронте; к угрозе вторжения на Британские острова, если и Франция тоже будет разгромлена; к необходимости сохранить часть недавно сформированных подразделений для защиты страны.

– В такой ситуации не может быть и речи об отправке дополнительных войск на Галлипольский полуостров.

– Немцы не собираются вторгаться в нашу страну! – не выдержал Уинстон. – Только безумцы могли бы всерьез замышлять такую чудовищную глупость. Пусть наша армия пока остается в обороне во Франции. Укрепленные позиции обеих сторон достаточно сильны, чтобы не допустить прорыва. Поэтому все наши ресурсы, включая новые подразделения, должны быть направлены на Галлипольский полуостров, где победа уже в наших руках.

За столом шумно завздыхали, и началась безудержная, ужасная, язвительная перебранка, худшие на памяти премьер-министра два часа за все время войны. Уинстон, словно поврежденный корабль, отбивался от объединенных атак Китченера, Ллойд Джорджа и Холдейна, а Фишер молча сидел рядом с ним, уставившись в стол. Ллойд Джордж, главный союзник Уинстона накануне войны, был теперь особенно резок:

– Откуда нам взять столько людей, чтобы выбить сто пятьдесят тысяч турок, защищающих родную землю? Вы постоянно недооценивали их возможности, как будто они существа низшей расы. Мы не можем плыть по течению день за днем, теряя тысячи людей, только чтобы спасти вашу гордость!

В первый раз у премьер-министра возникло ощущение надвигающейся катастрофы. Он сидел и молча слушал, словно судья, дожидаясь, когда буря утихнет, а потом наконец вмешался, подведя итог спорам и предложив единственно возможное решение: потребовать у армейского командования точного и ясного ответа, какие силы понадобятся, по их подсчетам, чтобы дойти до Константинополя. Только тогда можно будет принять окончательное решение.

Собирая свои бумаги, он проклинал себя за то, что не задал этот вопрос еще в январе.

В тот день он отправился на пятничную прогулку в одиночестве. Велел Хорвуду отвезти его на Мэнсфилд-стрит, потом остановил машину на другой стороне улицы и смотрел на так давно знакомое величественное здание. Дом казался пустым, без всяких признаков жизни. Премьер-министр просидел так по меньшей мере десять минут, раздумывая, не позвонить ли в дверь, но в конце концов нервы его не выдержали, и он подал Хорвуду знак возвращаться домой.

В полночь он нарушил данный себе зарок дождаться, когда она сама прервет молчание, и написал ей записку:

Это слишком ужасно. Даже в аду не может быть хуже. Неужели ты не можешь написать мне хотя бы слово? Это так странно. Всего одно слово?

Следующим утром, в субботу, он должен был присутствовать на свадьбе Джеффри Ховарда, бывшего своего парламентского секретаря, а ныне «главного кнута» либеральной партии. Ховард доводился родственником Венеции. А Монтегю он попросил стать своим шафером. Это было важное политическое событие. Премьер-министр понимал, что и Монтегю, и Венеция непременно будут там.

Он одевался с особой тщательностью, выбрав парадный костюм, и осмотрел себя в зеркале. Последние три дня премьер-министр почти ничего не ел и определенно похудел, но не мог решить, стал он от этого выглядеть более привлекательным или же просто изможденным.

Зайдя в зал заседаний посмотреть, какие телеграммы поступили за ночь, он едва не вздрогнул, когда в дверях появился Уинстон.

– Фишер пропал.

– Что?

Уинстон помахал листком бумаги:

– Он оставил мне записку.

– Что там сказано?

– «Первый лорд Адмиралтейства, после долгих, тревожных размышлений я пришел к прискорбному выводу, что не могу больше оставаться вашим коллегой… Я немедленно отбываю в Шотландию, чтобы избежать всевозможных вопросов. Искренне ваш, Фишер».

Потрясенный премьер-министр сел в кресло. Отставка самого популярного со времен Нельсона моряка именно в тот момент, когда Дарданелльская операция висит на волоске, а газеты снова заговорили о нехватке боеприпасов, была смерти подобна.

– Но он не может просто сбежать! Он состоит на адмиральской должности в военное время. Это равносильно дезертирству.

– Полностью согласен. Это недопустимо.

Премьер-министр позвонил в колокольчик, вызывая Бонги. Тот явился незамедлительно. Как и Уинстон, он тоже принарядился по случаю свадьбы.

– Фишер сбежал без разрешения.

Премьер-министр быстро настрочил записку:

Лорд Фишер, именем короля приказываю Вам вернуться к исполнению своих обязанностей.

Г. Г. Асквит

– Разыщите его и передайте это. Скажите, что я немедленно хочу его видеть.

– Где он может быть?

– Представления не имею. Он сказал, что собирается в Шотландию. Если понадобится, можете позвонить в полицию, чтобы они помогли его выследить. И позаботьтесь, чтобы больше никто об этом не узнал. – Когда Бонги ушел, премьер-министр обратился к Уинстону: – Вы идете на свадьбу?

– Думаю, я должен вернуться в Адмиралтейство. А что? Вы все-таки идете? – удивился Уинстон.

– Не вижу причин, почему не пойти. Все равно я ничего не могу сделать, пока не объявится Фишер.

Церемонию проводили в часовне Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Премьер-министр приехал с Марго и Вайолет, разодетыми, словно на модный показ: жена – в черной кружевной пелерине и маленькой шляпке, дочь – в полосатом желтом жакете. Марго жизнерадостно болтала обо всем и ни о чем. Вайолет по большей части ее не слушала и смотрела в окно. Премьер-министр не стал упоминать об отставке Фишера, иначе Марго не удержалась бы и рассказала половине собравшихся.

Звонить в церковные колокола запретили с началом войны. У Северного портала аббатства собралась молчаливая толпа. Когда премьер-министр вышел из машины, послышались негромкие приветствия. Маленькая часовня уже была переполнена, играл орган. Премьер-министра провели вперед, Марго уцепилась ему за локоть, Вайолет шла следом. Подходя к алтарю, премьер-министр заметил в третьем ряду Венецию, его сердце подпрыгнуло в груди, и он поспешил опустить голову. Монтегю сидел на первой скамье рядом с женихом. Они кивнули друг другу. Не успел премьер-министр занять свое место, как орган заиграл «Свадебный марш».

Бóльшую часть службы: молитвы, гимны, проповедь – он провел в каком-то забытьи, но сам обряд был для него так мучителен, словно он никогда прежде не слышал этих знакомых слов: «Да пребудут они в полной любви и согласии…» Марго толкнула его локтем и передала платок. Он шумно высморкался. Что это за ужасно сентиментальная стариковская привычка – плакать на публике – появилась у него в последнее время?

Позже, когда декан собора увел жениха и невесту расписаться в метрической книге, премьер-министр почувствовал чье-то присутствие рядом, обернулся и увидел в проходе присевшего на корточки Бонги.

– Полиция разыскала адмирала Фишера в отеле «Чаринг-Кросс», – шепнул ему личный секретарь. – Он ждет встречи с вами в доме десять.

– Я должен уйти, – сказал он Марго и, прежде чем она успела спросить, что случилось, поднялся и направился по проходу следом за Бонги.

Премьер-министр сознавал, что все собравшиеся оборачиваются на него, и на этот раз встретился взглядом с Венецией, и она слабо улыбнулась. «Она была всего в пяти футах, но точно так же могла находиться по другую сторону пропасти, вот в чем весь ужас», – думал он, сидя в машине, по дороге на Даунинг-стрит.

В зале заседаний, кроме Фишера, он увидел Ллойд Джорджа. Как только премьер-министр открыл дверь, канцлер Казначейства вскочил с кресла:

– Оставлю вас поговорить наедине.

По пути Ллойд Джордж прикоснулся к локтю премьер-министра и показал глазами на холл.

– Я совершенно случайно зашел к вам по другому делу и увидел его, – тихо сказал Ллойд Джордж, оказавшись за дверью. – Он рассказал мне о том, что сделал. Я убеждал его остаться, но он стоит на своем. Надеюсь, вам повезет больше.

– Если уж такой златоуст, как вы, не смог его отговорить, сильно сомневаюсь, что у меня это получится.

– Молю Бога, чтобы вам удалось. Если он подаст в отставку, это поставит под удар все правительство.

– Думаете, все настолько плохо?

– Да, настолько.

Премьер-министр посмотрел, как Ллойд Джордж идет по коридору к смежной двери, ведущей в дом одиннадцать, и вспомнил предупреждение Венеции: «Он самый амбициозный человек в правительстве и хранит верность только себе самому». Какое странное совпадение, что он «совершенно случайно» зашел в субботу утром, хотя мог бы и догадаться, что все отправятся на свадьбу Ховарда. Премьер-министр чувствовал: что-то затевается, но если и так, то он все равно ничего не мог с этим поделать.

– Итак, адмирал, – войдя в зал заседаний и закрыв за собой дверь, произнес он, – что означают все эти разговоры об отставке?

В следующие полчаса он развернул все орудия своего адвокатского арсенала. Убеждал. Льстил. Давил. Умасливал. Напоминал о патриотическом долге. Все напрасно. Фишер заявил, что при всей своей симпатии к Уинстону («А я искренне люблю этого человека, он гений») не смог бы проработать вместе с ним больше часа. Он не вернется в Адмиралтейство даже прибраться на своем столе («Если я это сделаю, он переубедит меня и заставит остаться, уж мне-то известно, на что он способен»). Он не будет поддерживать меры, в которые не верит. Он не может оправдывать Дарданелльскую операцию. Он уходит. Лишь одну уступку вытянул из него премьер-министр: Фишер не уедет в Шотландию, а останется в Лондоне, поговорит с Маккенной, предшественником Уинстона, с которым остался в близких отношениях, и до понедельника сохранит в тайне свою отставку.

Затем премьер-министр уехал с Марго и Вайолет в «Пристань» и старательно молчал об отставке Фишера до того момента, когда Марго прошла через мостик к нему из своей спальни, чтобы пожелать спокойной ночи.

– Возможно, твой партнер по танцам скоро закружит нас всех в вальсе над обрывом.

В воскресенье вечером, в половине шестого, приехал Реджи Маккенна и сразу направился в кабинет премьер-министра, оставив Памелу посидеть с Марго в саду.

– Я разговаривал с Фишером.

– И как?

– К сожалению, он непоколебим.

Пятидесятилетний министр внутренних дел, с лысой головой и мрачным лицом, был из тех политиков высшего разряда, кого обычно называют надежной парой рук, кому можно доверить какое-нибудь ведомство, которым он будет руководить с эффективностью хорошо отлаженного механизма. На пару с Фишером он модернизировал и расширил военный флот и до сих пор был глубоко возмущен принятым премьер-министром в 1911 году решением назначить его вместо Уинстона министром внутренних дел. И вот теперь наступил момент мести.

– Вы понимаете, что Уинстону придется уйти?

– То есть сохранить Фишера и потерять Уинстона?

– Так не получится. После случившегося вы уже не сможете взять его обратно. Он станет невыносимым. Слишком стар и неуравновешен. Но и Уинстон не переживет отставку Фишера. Завтра же тори разорвут его на куски в палате общин.

В его словах была доля правды, но премьер-министр не мог смириться с тем, что положение настолько катастрофично.

– В Уинстоне больше бойцовского духа, чем в нас всех, вместе взятых. Это была бы ужасная потеря.

– Может, и так, но сами посмотрите, куда он нас завел.

– Я подумаю об этом. Вы останетесь на обед?

– Нет, благодарю вас. Мы должны вернуться в Лондон.

Премьер-министр спустился проводить гостей. Не успела машина завернуть за угол, как зазвонил телефон. Марго зашла в дом, чтобы ответить.

– Звонили из кабинета Уинстона, – вернувшись, сообщила она. – Они с Клемми уже выехали к нам на обед… Ты ведь не против?

– Думаю, так будет лучше, раз они уже в пути.

Он понимал, что она ждет объяснения, что стряслось с Маккенной, но не хотел, чтобы его отругали.

– Я пойду прогуляюсь.

Стоял восхитительный летний вечер. В саду было полным-полно тюльпанов. Премьер-министр спустился к берегу реки и сел на деревянную скамейку. У его ног текла Темза, широкая и неторопливая. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким. Мысленно он сочинил письмо Венеции: «Моя ненаглядная, я так осажден проблемами, что не знаю, с которой начать. И нет никого, с кем я мог бы поговорить, чьим суждениям мог бы доверять, кто не был бы так или иначе заинтересован в результате. Если выгнать Уинстона, то не уверен, что и все наше правительство долго продержится. Если попытаться сохранить его, я тоже не ожидаю ничего, кроме новых трудностей. С тех пор как ты ушла, против меня словно бы ополчился весь мир. Не могли бы мы встретиться завтра хотя бы на час? Мне так нужны твое утешение и твои советы. Я люблю тебя и всегда буду любить. Навеки твой…»

Если отправить письмо с курьером, Венеция получит его сегодня вечером и завтра утром он сможет ее увидеть. Но что, если она ему откажет? Этого бы он не перенес. И премьер-министр остался сидеть на скамейке, наблюдая за тем, как течет река, как удлиняются тени, и пытаясь отыскать решение своих проблем, а потом услышал шум подъезжающей машины Уинстона, встал и пошел к дому.

Как обычно, когда дела шли неважно, Уинстон был в блестящей форме. Перед тем как пойти обедать вместе с Бонги, Реймондом, а также с Клемми, Марго и Вайолет, они поговорили с глазу на глаз в кабинете премьер-министра. Уинстон сказал, что спрашивал у других морских лордов, и ни один не подаст в отставку в поддержку Фишера, а сэр Артур Уилсон согласился занять его место. Что касается самого Фишера, то он собственноручно подписывал каждую из телеграмм, по указаниям которых проводилась Дарданелльская операция. Уинстон собрал все подтверждающие документы.

– Если он попытается причинить нам неприятности, я подниму против него всю палату общин и, боюсь, просто уничтожу его. Уверяю вас, это не доставит мне удовольствия, но он сам напросился.

Премьер-министр слушал, кивал, но ничего в ответ не сказал.

На следующее утро он уехал в Лондон и, как только оказался за своим столом, первым делом просмотрел газеты. Ни в одной не было ни слова о Фишере. «Таймс» напечатала списки последних потерь в Дарданеллах. Столбцы имен, набранных мелким шрифтом, заняли всю третью полосу и перетекли на четвертую. Он внимательно изучал их, проводя пальцем по списку офицеров в поисках знакомых, когда в дверь постучали и вошел Ллойд Джордж.

– Доброе утро, премьер-министр. Как провели уик-энд?

– Беспокойно. А вы?

– Так же. Мне нужно с вами поговорить. У вас найдется свободная минута?

– Конечно.

Ллойд Джордж закрыл дверь и сел напротив него. Премьер-министр сразу заметил, что тот нервничает, ерзает в кресле, сжимает и разжимает пальцы на подлокотниках.

– Ко мне вчера вечером приходил Бонар Лоу, когда я сидел в доме одиннадцать с Маккенной и курил сигару.

– Бонар Лоу? Ну у вас и компания!

– Он слышал об отставке Фишера. А еще он крайне озабочен тем, как может кое-кто с его стороны воспользоваться снарядным кризисом. Собственно, он обеспокоен всем ходом войны. Короче говоря, он предложил создать коалицию.

– И что вы ему ответили?

– Разумеется, я сказал, что должен поговорить с вами.

– Но вы согласны?

– Да, – наклонившись вперед и опираясь локтями на колени, ответил Ллойд Джордж и продолжил умоляюще, но в то же время решительно: – Так больше не может продолжаться. Очевидно, что война затянется по меньшей мере на несколько лет. Чтобы победить в ней, потребуются огромные усилия всей страны, и для этого необходимо объединенное, многопартийное правительство.

– Возможно, вы правы. Мне нужно это обдумать.

– Боюсь, у нас нет времени. Как только узнают об отставке Фишера, начнется кровавая политическая бойня. Необходимо срочно прийти к принципиальному соглашению. Бонар Лоу ждет ответа у меня в кабинете. Думаю, мне стоит сходить за ним.

Премьер-министр уставился на Ллойд Джорджа. Никогда прежде он не сталкивался с таким грубым démarche[51].

– А если я откажусь?

– Настоятельно рекомендую вам не делать этого. Маккенна тоже так считает.

– Это похоже на угрозу. – (Ллойд Джордж не ответил.) – И каковы будут условия принципиального соглашения?

– У Бонара Лоу есть только два основополагающих условия: Уинстон должен покинуть Адмиралтейство, а Холдейн – вообще выйти из правительства.

– Холдейн? А он в чем виноват? В том, что когда-то учился в Германии? Он мой самый старый друг! И мне казалось, что Уинстон для вас был таким же.

– Мы должны оставить в прошлом дружеские отношения, премьер-министр, – ледяным тоном сказал Ллойд Джордж. – Что же касается Уинстона, то он с самого начала стремился к этой войне, видел в ней возможность добиться личной славы и пустился в эту рискованную операцию, нимало не заботясь о том, что она принесет горе и лишения тысячам людей. Да, он мой друг, но должен сказать, что в этом случае я ему крайне мало сочувствую. Так звать мне Бонара Лоу или нет?

Премьер-министр взвесил все за и против. Уинстон был неподражаем в спорах, ему вполне по силам опровергнуть обвинения Фишера. Сам он тоже мог бы справиться с кризисом из-за боеприпасов. Случались вещи и хуже. Его по-прежнему поддерживало большинство в палате общин. Партия сплотится вокруг него. Да, он мог разоблачить блеф Ллойд Джорджа: сомнительно, чтобы тот собирался подать в отставку, а уж Маккенна – тем более. Но от одной только мысли о перспективе ожесточенной борьбы в полном одиночестве его охватила неодолимая усталость.

Он склонил голову:

– Приведите его.

Тем же утром, после того как пришел и ушел Бонар Лоу, после того как они договорились о равном представительстве в кабинете министров, об отстранении Уинстона и Холдейна и пожали друг другу руки над трупом либерального правительства, наконец-то пришло письмо от Венеции:

Мой дорогой (ты ведь позволишь назвать тебя «моим» в последний раз?), у меня разрывалось сердце, когда я видела тебя в субботу на свадьбе, но не имела возможности поговорить с тобой. Это было так жестоко и несправедливо, а ты казался таким печальным и измученным заботами. Я пыталась найти подходящее время, чтобы рассказать тебе о своих планах, и, похоже, выбрала самый неудачный момент.

Я не могу отменить то, что уже произошло, и не стала бы, даже если бы могла, – не только свое согласие выйти за Эдвина, но еще меньше я хотела бы отменить то, что было до этого: два года постоянной близости мыслей и чувств с тобой, мой милый Премьер. Не сомневаюсь, что, когда стану старой и седой, буду вспоминать это время как лучшее в своей жизни.

Мы встретимся снова, и я уверена, что эта встреча будет болезненной для нас обоих, но следующая окажется уже не такой мучительной, а за ней еще одна и еще, пока мы не вернем прежнюю радость и легкость в общении друг с другом.

Со всей любовью.

Он отнес письмо на стол, расчистил место среди маленьких фигурок. Задумался ненадолго. Он чувствовал ужасную усталость. Но в конце концов написал ответ:

Дорогая, я только что получил твое очень откровенное, рвущее душу письмо. Что я должен сказать? Что я могу сказать? Я сумел выдержать в молчании два самых несчастных дня в своей жизни, но потом стало совсем невыносимо. Как и ты, я чувствую, что это жестоко и несправедливо, хуже быть не может. Так я и написал две-три вымученные фразы, и благодарение Богу, что ты можешь еще раз поговорить со мной, а я с тобой.

С самого начала войны не было у меня еще таких трудных (ни с кем не разделенных!) проблем. А самой адской мукой этих самых адских дней было понимание, что ты, единственный во всем мире человек, к кому я всегда обращался в минуты испытаний и трудностей, от кого я всегда возвращался утешенным, исцеленным и вдохновленным, ничего не можешь для меня сделать, и я тебя не могу ни о чем просить. До самой смерти эти дни останутся для меня горькими воспоминаниями.

Я стою сейчас на пороге ошеломительных, сотрясающих основы мира решений, из тех, кот. я никогда бы не принял без твоего совета и согласия. Все это кажется таким странным, бессмысленным и неестественным, но больше я ни к кому не могу обратиться, да и не стал бы, если бы мог.

Историческая справка

Так закончился роман между премьер-министром и Венецией Стэнли, а вместе с ним прекратило существовать и последнее в истории Соединенного Королевства либеральное правительство.

В следующий понедельник, 24 мая, Венеция отплыла во Францию, чтобы приступить к работе медсестрой. Утренняя «Таймс» опубликовала предварительные данные о новом кабинете министров: шесть либералов – премьер-министр, Грей, Ллойд Джордж, Крю, Маккенна и Саймон; шесть юнионистов – Бонар Лоу, Бальфур, Лансдаун, лорд Керзон, Карсон и Остин Чемберлен; один лейборист – Артур Хендерсон и один беспартийный – Китченер.

В рамках коалиционного соглашения Эдвина Монтегю вывели из состава кабинета министров, а его пост отдали Черчиллю, только что уволенному из Адмиралтейства. Однако Черчилль вскоре изменил решение и уехал в свой полк во Францию.

К тому времени, когда в январе 1916 года была прекращена провальная Дарданелльская операция, общее число погибших составило более 110 000 человек: 34 000 британцев, 10 000 французов, 10 000 австралийцев и новозеландцев и 56 000 турок; кроме того, примерно четверть миллиона человек были ранены или пропали без вести.

Лорд Китченер утонул в июне 1916 года, когда военный корабль, на котором он направлялся в Россию, подорвался на мине в нескольких милях от побережья Шотландии во время шторма; его тело так и не было найдено.

Реймонд Асквит погиб в битве на Сомме в сентябре 1916 года. Когда его уносили на носилках, Реймонд курил сигарету, не желая деморализовать своих солдат; перед смертью он попросил передать портсигар отцу.

Ок дослужился до звания бригадного генерала, но был тяжело ранен в декабре 1917 года, и ему пришлось ампутировать ногу.

Беб служил во Франции в Королевском артиллерийском полку, получил контузию, но оставался в армии до конца войны.

Вайолет вышла замуж за Бонги, Мориса Бонэм-Картера, в 1915 году, активно занималась либеральной политикой, безуспешно баллотировалась в парламент, а в 1964 году стала пожизненным пэром.

После почти девятилетнего пребывания у власти Асквит был окончательно смещен с поста премьер-министра Ллойд Джорджем в декабре 1916 года. В свой последний день на Даунинг-стрит он сжег бóльшую часть личной переписки, включая все письма от Венеции. Он продолжал возглавлять Либеральную партию до 1926 года, но так и не вернулся к власти. Асквит умер в феврале 1928 года в возрасте семидесяти пяти лет. Последний свой визит, перед тем как болезнь заставила его уединиться в «Пристани», он нанес Венеции.

Марго Асквит умерла в 1945 году в возрасте восьмидесяти одного года.

Венеция вышла замуж за Эдвина Монтегю в июле 1915 года. Премьер-министр не присутствовал на церемонии, но прислал в подарок две серебряные шкатулки. Впоследствии Монтегю вернулся в кабинет министров и стал министром по делам Индии, он участвовал в разработке законодательных актов, которые в конечном итоге привели к независимости Индии. Будучи убежденным антисионистом, Монтегю выступил против Декларации Бальфура 1917 года о создании еврейского государства в Палестине. Умер в 1924 году в возрасте сорока пяти лет.

Венеция к тому времени уже родила в 1923 году дочь Джудит. Десятилетия спустя анализ ДНК установил, что ее отцом был не Монтегю, а граф Дадли. Кроме него, у Венеции за время ее замужества и вдовства было еще несколько любовников. Приблизительно в 1918 году начался ее роман с газетным магнатом лордом Бивербруком.

Венеция умерла в 1948 году в возрасте шестидесяти лет. К тому времени финансовое положение семьи Стэнли резко ухудшилось. Сегодня Олдерли-Парка больше не существует; все, что осталось от Пенрос-Хауса, – это руины стен и угловых башен, в основном заросшие плющом и скрытые в лесу.

Все это, конечно, случилось в непредсказуемом будущем. Я предпочитаю представлять Венецию такой, какой она стояла в тот майский день 1915 года на палубе парома через Английский канал, подставив лицо ветру, свободная и независимая, наконец-то получившая возможность следовать выбранным курсом, одна из самых влиятельных женщин в политической истории Великобритании.

Благодарности

Я выражаю огромную благодарность наследникам покойного лорда Бонэм-Картера за разрешение процитировать письма Асквита Венеции и, в частности, Джейн Бонэм-Картер за ее отзывчивость и поддержку в течение многих лет. Также я хотел бы сказать спасибо и другим попечителям: Вирджинии и Лайзе Бонэм-Картер и доктору Марку Поттлу, предоставившему мне доступ к изданию довоенных дневников Марго Асквит, которое он готовит. 560 писем, написанных Венеции, общим объемом около 300 000 слов, хранятся в восьми ящиках в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде, и я благодарен Джереми Макилвейну, старшему архивариусу, и доктору Кристоферу Флетчеру, хранителю специальных коллекций.

Письма по большей части находятся в первозданном состоянии, и за ними, очевидно, хорошо ухаживали. Они были обнаружены через пятнадцать лет после смерти Венеции. Фактически они принадлежали поместью Монтегю; литературные права контролировали Бонэм-Картеры. Марк Бонэм-Картер предоставил их в распоряжение своего друга Роя Дженкинса, который писал биографию Асквита, опубликованную в 1964 году. Его мать, дочь Асквита Вайолет, понятия не имела об их существовании и была шокирована содержанием. Она категорически возражала против предоставления Дженкинсу доступа к ним, но в конце концов уступила, хотя и с некоторыми оговорками, призванными защитить репутацию отца.

В 1982 году издательство «Oxford University Press» опубликовало научное издание «приблизительно половины» писем под великолепной редакцией Джорджа и Элеоноры Брок. Это издание, которое я прочитал сразу после выхода, стало для меня совершенно бесценным. Фактически оно вдохновило меня на написание этой книги, поэтому мне неловко указывать на обнаруженные мной впоследствии довольно неожиданные пропуски некоторых фрагментов и писем, самыми важными из которых, вероятно, являются последние два абзаца этого романа. Предположения некоторых историков о том, что разрыв отношений с Венецией практически не повлиял на решение Асквита согласиться на создание коалиционного правительства 17 мая 1915 года, кажется мне маловероятным в прямом смысле слова. Разумеется, она могла объяснить ему, что у него нет выбора, и, возможно, в конечном счете так все и было, но это уже другой вопрос. Я также считаю предельной наивностью предполагать, как это делают Броки, что близость Асквита и Венеции, принимая во внимание их характеры, не была хотя бы в какой-то мере физической. Но именно здесь писатель обладает той свободой, которой нет у историка.

Возможно, никто не потратил столько времени на изучение этих писем, чем доктор Стефан Бучацки, который написал и сам опубликовал превосходную и очень информативную биографию Венеции Стэнли «Мой дорогой мистер Асквит». Он прочитал все письма и предоставил мне свои копии многих отрывков, которых нет в издании Брока; и я не могу не отдать должное его познаниям и великодушию.

Также хотелось бы выразить особую благодарность Анне Матиас, внучке Венеции, как за ее понимание и поддержку, так и за разрешение процитировать фрагменты переписки Венеции и Эдвина Монтегю.

Я благодарен сотрудникам Национального архива в Кью, а также Лондонской библиотеке и моим друзьям из редакции «Cornerstone» издательства «Penguin Random House», особенно Хелен Конфорд, Венеции Баттерфилд и Гейл Ребак. Спасибо Джокасте Гамильтон за то, что прочитала рукопись и внесла свои предложения. Моя жена Джилл Хорнби, как всегда, была для меня бесценным советчиком и поддержкой.

Наш первый внук родился незадолго до того, как я начал писать «Пропасть». Эта книга для него.

Создание этого романа стало возможным благодаря работе очень многих историков, и я с удовольствием привожу ниже список тех книг, которые были особенно полезны.

Роберт Харрис 11 июня 2024 года

Список источников

Christopher Andrew, The Defence of the Realm: The Authorized History of MI5.

H. H. Asquith, Letters to Venetia Stanley (edited by Michael and Eleanor Brock).

Herbert Asquith, Moments of Glory.

Margot Asquith, Great War Diary 1914–1916 (edited by Michael and Eleanor Brock).

Violet Bonham Carter, Champion Redoubtable: The Diaries and Letters of Violet Bonham Carter 1915–45 (edited by Mark Pottle).

Rupert Brooke, Letters (edited by Sir Geoffrey Keynes).

Stefan Buczacki, My darling Mr Asquith: The Extraordinary Life and Times of Venetia Stanley.

John Campbell, Haldane.

Winston Churchill, The World Crisis 1911–1918.

Christopher Clark, The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914.

Colin Clifford, The Asquiths.

Diana Cooper, The Rainbow Comes and Goes.

Martin Gilbert, Winston S. Churchill, Vol. 3 1914–1916 and Companion Volume 3.

Lord Hankey, The Supreme Command, 1914–1918. Vol. 1.

Christopher Hassall, Rupert Brooke.

Max Hastings, Catastrophe: Europe Goes to War 1914.

Simon Heffer, Staring at God: Britain in the Great War.

Charles Hobhouse, Inside Asquith's Cabinet (edited by Edward David).

Roy Jenkins, Asquith.

John Jolliffe, Raymond Asquith: Life and Letters.

David Lindsay, The Crawford Papers: The Journal of David Lindsay, Twenty-Seventh Earl of Crawford, 1892–1940 (edited by John Vincent).

David Lloyd George, War Memoirs.

Lyn Macdonald, 1914.

Margaret Macmillan, The War that Ended Peace.

T. G. Otte, Statesman of Europe: A Life of Sir Edward Grey.

J. A. Pease, A Liberal Chronicle in Peace and War (edited by Cameron Hazlehurst and Christine Woodland).

Sir Oliver Popplewell, The Prime Minister and his Mistress.

Robert Rhodes James, Gallipoli.

Keith Robbins, Sir Edward Grey.

Stephen Roskill, Hankey: Man of Secrets. Vol. 1. 1877–1918.

Frances Stevenson, Lloyd George: A Diary (edited by A. J. P. Taylor).

Barbara W. Tuchman, August 1914.

Nigel West, MI5 in the Great War.

Philip Ziegler, Diana Cooper.

Примечания

1

Кэтлин Скотт – британский скульптор, жена исследователя Антарктики Роберта Скотта. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Леди Оттолайн Виолет Анна Моррелл – английская аристократка и меценатка, игравшая важную роль в литературной жизни Лондона.

3

Чайные танцы – танцевальный вечер с чаем и легкими закусками.

4

Из поэмы Дж. Китса «Эндимион». Перевод С. Сухарева.

5

Временное жилье, пристанище (фр.).

6

Справочник Дебретта – ежегодный справочник дворянства, издававшийся с 1802 года.

7

В военном лагере Керраг близ Дублина в марте 1914 года офицеры Пятого и Шестнадцатого уланских полков отказались участвовать в подавлении юнионистских волнений в Ольстере, пригрозив подать в отставку.

8

В марте 1914 года суфражистка Мэри Ричардсон нанесла несколько ударов ножом по картине Диего Веласкеса «Венера с зеркалом» в Лондонской национальной галерее. Впоследствии она написала, что это был акт протеста против ареста ее подруги г-жи Нанкхёрст.

9

Юнионисты – политическая партия в Северной Ирландии, выступающая за сохранение Ольстера в составе Великобритании.

10

«Наш общий друг» – последний завершенный роман Чарльза Диккенса.

11

Королевские адвокаты носили особые шелковые мантии, а не обычные шерстяные.

12

Аутбэк – засушливые и малонаселенные внутренние районы Австралии.

13

Сэмюэл Пипс – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев второй половины XVII века.

14

«Арт энд крафт» – направление в британском искусстве и архитектуре конца XIX – начала XX века, проповедующее простоту и естественность, превосходство предметов ручного производства над машинным.

15

«Главный кнут» – заместитель лидера партийной фракции в парламенте, организатор ее работы.

16

«Перье Жуэ» – шампанское, продукция знаменитой одноименной винодельни Шампани.

17

МО-5 – внутренний отдел Бюро секретной службы, занимавшийся контрразведкой, в начале Первой мировой войны был переименован в МИ-5.

18

Цирюльничий столбик – традиционный отличительный знак парикмахерской, своего рода вывеска.

19

Курьерские ящики стоят по обеим сторонам парламентского стола, в них хранятся различные документы, в том числе Библия и текст присяги; кроме того, они служат своего рода трибуной для выступающих.

20

Августовские банковские каникулы – один из четырех дополнительных общегосударственных выходных дней, введенных в 1881 году, приходился на первый понедельник августа.

21

60 градусов по шкале Фаренгейта соответствуют 15,5 градуса по шкале Цельсия.

22

Первый морской лорд – командующий Королевским военно-морским флотом Великобритании, в то время как первый лорд Адмиралтейства – должность скорее министерская, занимаемая профессиональными политиками.

23

Вещественные доказательства (фр.).

24

Перевод С. Я. Маршака.

25

Купальная машина – крытая повозка, позволявшая купаться, соблюдая приличия: заезжала в воду и там разворачивалась, заслоняя купальщиков от любопытных взглядов.

26

Уильям Гилберт и Артур Салливан – британские либреттист и композитор, авторы популярных в Викторианскую эпоху комических опер.

27

Романтическая дружба (фр.).

28

Фроттаж – достижение сексуального возбуждения с помощью трения собственных половых органов о кого-либо (обычно в толпе).

29

Жозеф Жоффр – Верховный главнокомандующий французской армии, маршал Франции.

30

А. Теннисон. Мариана. Перевод Э. Соловковой.

31

Нонконформисты – собирательное название представителей различных религиозных течений английского протестантизма, не признающих официальную Церковь Англии.

32

«Men of Harlech» – валлийская народная песня и военный гимн, рассказывающий о семилетней осаде замка Харлех в эпоху Войны Алой и Белой розы.

33

А. Теннисон. Улисс. Перевод К. Бальмонта.

34

Матрона – главная медсестра больницы.

35

Крик души (фр.).

36

Любовный треугольник (фр.).

37

Девятидневное чудо – сенсация, теряющая привлекательность через несколько дней.

38

Канцлер герцогства Ланкастерского – формально являлся представителем короны, управляющим королевской земельной собственностью, расположенной в основном в герцогстве Ланкастерском, а на деле эта должность почти не предполагала определенного круга обязанностей и обычно являлась синекурой для политиков, утративших прежнее влияние.

39

Траншейная стопа – разновидность обморожения, развивается в дождливые сезоны (ранняя весна или глубокая осень) у военнослужащих, которые длительное время пребывают в сырых траншеях и окопах, не имея возможности просушить портянки и обувь.

40

Бессонная ночь (фр.).

41

Смертельный удар (фр.).

42

Р. Браунинг. У огня. Перевод А. Кокотова.

43

У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сц. 1. Перевод М. Лозинского.

44

Л. Дж., Уинстон и А. Дж. Б. – Ллойд Джордж, Уинстон Черчилль и Артур Джеймс Бальфур.

45

Согласно традиции, новый премьер-министр Британии при утверждении на пост королем целовал ему руку.

46

Прекрасная эпоха (фр.); период европейской истории в конце XIX – начале XX века (до Первой мировой войны).

47

Рай – небольшой исторический город в Восточном Сассексе.

48

В сущности (фр.).

49

Жорж Фейдо – французский комедиограф, сыгравший значительную роль в развитии жанра водевиля.

50

Эдуард Булвер-Литтон – английский писатель-романист и политический деятель.

51

Ход, прием (фр.).

Content

Роберт Харрис
Пропасть
Роман

Примечания автора

Часть первая. Мир 2–23 июля 1914 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. Война 24 июля – 4 августа 1914 года

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть третья. Расследование 5 августа – 6 сентября 1914 года

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть четвертая. Перехват 24 сентября – 21 октября 1914 года

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть пятая. Больница 3 декабря 1914 года – 7 апреля 1915 года

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть шестая. Кризис 7 апреля – 17 мая 1915 года

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Историческая справка

Благодарности

Список источников

Примечания