Ферзан Озпетек

Сердце под замком

Россане и Аличе

Нам не расстаться, пока жива память.

Исабель Альенде. Паула[1]

Ferzan Özpetek

CUORE NASCOSTO

Copyright © Ferzan Özpetek, 2024

All rights reserved

© А. С. Манухин, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Найти студию оказалось несложно. Просторный, но при этом сумрачный павильон загромождала техника, кабели. Вышедший навстречу парень в ковбойке велел подождать у софита, о который она едва не споткнулась. В луче света перед камерой, взобравшись на табурет, отчаянно жестикулировала хрупкая рыжеволосая женщина. На нее невозмутимо взирал тип в сдвинутой на затылок бейсболке, который восседал на складном стуле, как на троне: должно быть, режиссер или еще какая-то шишка, подумала она, заметив вокруг него рой благоговеющих ассистентов. Охранник, маячивший рядом, внезапно исчез, и она снова ощутила себя робкой школьницей. Как всегда.

– Эй, красотка, а тебя как зовут? – поинтересовался один из ассистентов.

– Аличе, – едва слышно выдохнула она.

– Давай, Аличе, твой выход.

Рыжеволосая закончила, значит теперь ее черед. Трепеща, она доплелась до табурета. Луч прожектора слепил глаза.

– Сядь там, смотри в камеру. По сигналу можешь начинать. Понятно?

– Синьорина, смотреть нужно вот сюда! – выкрикнул кто-то.

Из-за бьющего прямо в лицо софита она ничего не видела.

– Так, немного правее!

Она повиновалась и, ориентируясь на огонек камеры, чуть сменила позу.

– Ну-с, поглядим… Расскажи нам что-нибудь, Аличе, что захочешь. Расскажи о себе. Давай! – велел тот, что походил на режиссера.

– Проба Аличе, дубль первый. Мотор! Хлопушка! – послышалось из темноты.

– Ой! Я… я…

– Стоп! Нет, так не пойдет! Ты голову опустила. Смотреть нужно прямо в камеру, ясно? – Голос режиссера полоснул резко, словно бритва.

Аличе застыла, еще секунда – и расплачется.

– Погодите, у нее лоб блестит. Мари, поправь, – вмешался новый голос.

Откуда-то сзади вынырнула девушка в нелепой жилетке с десятком карманов, из которых возникли пуховка и пудра. Аккуратно промокнув Аличе щеки и лоб, девушка достала щетку и пригладила ей волосы. А прежде чем снова исчезнуть, метнула на нее понимающий взгляд и прошептала:

– Говори, как с подругой. Или с мамой. Ты и она, никого больше – вот и весь секрет.

Разумеется, гримерша думала ее успокоить, но упоминание о матери вызвало у Аличе прямо противоположную реакцию. Услышав уже знакомый голос, подавший сигнал, она старалась не отрывать взгляда от камеры, но видела только Аделаиду, женщину, которая произвела ее на свет. Свою мучительницу. И поток слез, еще мгновение назад грозивший поглотить ее, вдруг отступил, а вместо него прорвался могучий, неудержимый гнев.

– Я так и не смогла сказать тебе, как сильно, сама того не сознавая, желала твоей любви. То и дело заходила на кухню, но ты меня прогоняла – у тебя ведь всегда была куча дел поважнее. Однажды принесла рисунок – ты на него даже не взглянула. Ночами я рыдала, сжавшись в комочек под одеялом, потому что боялась темноты, – в наказание ты заставляла меня спать на полу. Я очень рано научилась скрывать от тебя свои мечты – ты порвала бы их в клочья; не высказывала вслух ни единого желания, чтобы ты меня не осмеяла. Все детство я искала в твоем мрачном взгляде проблеск улыбки, но видела только порицание, ненависть, отвращение. Ты смотрела на меня как на червяка или мокрицу, мерзость, ничтожество, и в конце концов я и сделалась такой, какой меня видела ты: недостойным, неуклюжим, неуместным созданием. Мне было трудно принять, что для тебя я все делаю не так. Но как же иначе? Ведь я пришла в этот мир, чтобы разрушить твою жизнь. Однако от каждой болезни есть лекарство. Покинув твой дом, я наконец-то начала жить, дышать. Я уже не ребенок, я больше не ползаю – я встала на ноги…

Аличе на миг умолкла, словно заблудившись в собственных воспоминаниях, но тут же продолжила:

– Матерью называют ту, кто растит тебя в любви, кто пестует твои мечты и направляет первые шаги. Ту, кто поет песенки, чтобы ты уснула, кто держит тебя за руку, чтобы придать смелости, когда ты испугаешься буки, притаившегося в ночи. Ты для меня ничего подобного не делала. Иметь такую дочь было несчастьем для тебя – но и для меня это тоже было несчастьем. Так что теперь ты свободна: все равно я понятия не имею, что делать с такой матерью.

Слова, которые Аличе держала в себе бог знает сколько времени, она произнесла твердо, четко, а замолчав, почувствовала себя такой свободной и легкой, словно ничто больше не имело для нее ни малейшего значения.

Тишина в павильоне вдруг стала почти осязаемой. Потом кто-то захлопал в ладоши, за ним другой, третий…

I

6 августа 1978 года. Весь день лило без устали, что было несколько странно для самого разгара лета. Аличе укрылась на кухне: где еще в такой час спокойно помечтать, чтобы ни мать, ни брат Гаэтано не донимали? Аделаида все никак не могла взять в толк, как это шестилетняя девчонка может часами сидеть молча, рассеянно глядя по сторонам, вместо того чтобы играть с братом или в крайнем случае пялиться в телевизор. Сплошная нервотрепка с этим отродьем: никогда не знаешь, что у нее в голове. А до чего бестолковая! С другой стороны, кашу заварить, да такую, что и не расхлебаешь, много ума не надо.

Внимание Аличе привлекло влажное пятно на потолке, и она замерла, завороженно наблюдая: оно напоминало летящего дракона. Доброго дракона, решила она. Ей часто случалось задерживать взгляд на том, что для всех остальных не имело особого значения. Она тотчас представила, как взмывает в небо на спине этого фантастического существа, как летит меж золотых облаков и радуг, но восторг быстро угас. Казалось, этот день никогда не кончится.

И вдруг дождь перестал. Налетевший ветер, мощный и жаркий, сдул тучи, словно пыль, а на небе, осветив все вокруг, снова засияло солнце – будто и не уходило никуда. Аличе, раскрыв рот, следила из своего угла, как разноцветные блики танцуют в мерно падающих с водосточного желоба каплях. И тут послышался женский голос:

– Эй, народ! Есть кто дома?

Появление гостьи всколыхнуло монотонное течение дня, и это, если подумать, тоже было несколько странно, поскольку посетители, тем более нежданные, к семейству Филанджери почти не являлись. Аделаида зарабатывала шитьем – в основном штопала и перелицовывала изношенное старье, – но ее клиенты всегда предупреждали о приходе по телефону: дверной звонок давным-давно не работал. В тот час она строчила на машинке и не сразу поняла, что снаружи кричат. А открыв дверь, даже на мгновение потеряла дар речи, что для такой болтушки было уж совсем необычно.

На пороге стояла миловидная женщина в ярком цветастом платье; ее зеленые глаза, густо подведенные кайалом, подчеркивала короткая челка. Ветер трепал каре цвета воронова крыла, качал массивные золотые серьги.

– Ну здравствуй! Помнишь меня? – спросила незнакомка.

И, не успела хозяйка отпрянуть, стиснула ее в объятиях, да таких крепких, что у Аделаиды перехватило дыхание. Только тут она узнала гостью, хотя они не виделись много лет.

Аделаида была еще ребенком, когда Ирен, которой едва исполнилось двадцать, перебралась в Рим: вышла замуж за богатого старика, а тот через какие-то пару лет был так любезен, что скончался, оставив ей внушительное наследство. Так об этом судачили местные кумушки – те самые, что поспешили распустить мерзкие слухи о беспутной и расточительной столичной жизни молодой вдовушки, все реже наезжавшей в родной город.

– Какой сюрприз! Проходи, выпьем кофе…

Аделаида отступила на шаг, пропуская нежданную гостью в комнату. Потом позвала сына и дочь: она знала, что денег у Ирен куры не клюют, а вот детей нет, и собственная плодовитость давала ей приятную возможность отыграться.

– Гаэтано, Аличе, скорее сюда! Взгляните только, кто зашел к нам в гости!

Те, непривычные к чужакам, опасливо подошли.

– Это давняя подруга нашей семьи, она живет в Риме. Можете звать ее тетей, тетей Ирен!

Она и сама не поняла, почему так сказала, ведь Ирен была просто соседкой. Но едва это слово, «тетя», слетело с ее губ, Аделаида вдруг осознала, что мысль неплоха: упоминание о кровных узах, пускай и фиктивных, наверняка настроит эту богачку на нужный лад, заставив проявить щедрость.

Ирен рассказала, что приехала в Полицци взглянуть на старинный триптих, что хранится в церкви Успения Богородицы, а заодно воскресить в памяти места своей юности. Сказала, замуж после смерти супруга не вышла. Аделаида вспомнила, как видела ее в последний раз: это было на празднике святого Гандульфа, покровителя города, что приходится на третье воскресенье сентября. Лет восемь, наверное, прошло. Они с Микеле еще не обвенчались, да и о замужестве она тогда еще вовсе не думала: невинное дитя семнадцати лет от роду, сплошь мечты да чаяния. Кто мог знать, что впереди – только ненавистная череда обманов, за которые она и по сей день расплачивается? От теплых воспоминаний Аделаида немного смягчилась.

– Какой же у вас большой, красивый дом! Комнаты сдавать не думали? – вдруг спросила Ирен, расположившись в гостиной.

Аделаида снова рассердилась. Неужто они настолько бедны, что им непременно нужен жилец?

– Это еще зачем? Нет, мы как-нибудь сами, – сухо бросила она.

– Хорошо вам. А дом и в самом деле прекрасный, весь в зелени. Не представляешь, какая тоска по этим местам меня временами одолевает. Сотни раз уже думала вернуться, но нет, теперь вся моя жизнь в Риме.

Ирен улыбнулась – похоже, ей надо было выговориться, – и Аделаида наконец расслабилась.

Как бы то ни было, поутру гостья сходила в близлежащую церковь Успения Богородицы взглянуть на драгоценный триптих: она смутно помнила, что видела его в детстве, и надеялась освежить в памяти.

Аделаида, которая каждое воскресенье посещала церковь вместе с детьми, вдруг поняла, что никогда и не обращала внимания на этот образ.

– Ну, знаешь, триптих, большой такой, из трех картин? В центре Мадонна держит на коленях младенца Иисуса, а сама книгу читает, – торопливо, скороговоркой подсказала Ирен. – А книга эта – не что иное, как Книга премудрости Божией! Работа, кстати, замечательная, фламандская школа пятнадцатого века, много чудесных деталей. Кто автор – загадка, известно только, что его называли Мастером вышитой листвы, но некоторые сомневаются, что он вообще жил на свете: говорят, не одной рукой написано, несколько художников поработали.

До Аделаиды доходили слухи, что Ирен в этом своем Риме, помимо обладания несметными богатствами, и сама заделалась художницей, хотя было не очень понятно, что это в конечном счете должно означать. Аделаиде было сложно связать слово «художник», олицетворяющее убожество, нищету и лишения, с очевидным материальным достатком гостьи, что вызывало некоторые подозрения. Аличе, напротив, с первой минуты была очарована этой притягательной женщиной, столь непохожей на тех, кого она привыкла встречать. И потому не сводила с новоявленной тети глаз, будто хотела запечатлеть в сознании ее облик, черты лица, движения.

Тетя Ирен словно излучала нездешний свет, способный озарить все вокруг. Смеясь (что случалось часто), она всякий раз запрокидывала голову. Даже запах ее был особенным, а голос – звонким и чистым, как струна. Во время разговора она то и дело всплескивала руками, отчего бесчисленные браслеты на запястьях задорно позвякивали. С одного из них свисали крохотные эмалированные зверюшки: разноцветные рыбки, бабочки, попугайчики.

Удобно устроившись на диване, гостья добрых полчаса болтала без умолку. Ей удалось переговорить даже Аделаиду! Аличе тонула в этом потоке слов, смысл которых от нее по большей части ускользал.

Гаэтано, пристроившись рядом, тоже заинтересованно помалкивал. Однако, когда мать вышла сварить кофе, он следом за ней отправился на кухню, оставив сестру наедине с Ирен. С минуту они молчали, потом тетя, улыбнувшись Аличе, словно их связывала общая тайна, ни с того ни с сего спросила:

– А скажи-ка, милая, чем тебе нравится заниматься?

Аличе не привыкла, что с ней говорят, как со взрослой, и ненадолго задумалась.

– Придумывать истории.

Будь рядом мама, она, конечно, не осмелилась бы на подобную откровенность, но инстинктивно почувствовала, что этой незнакомой синьоре доверять может.

Тетя Ирен подарила ей ободряющую улыбку:

– Придумывать истории – это замечательно. Знаешь, я и сама так делаю.

– Правда? – не поверила Аличе.

– Конечно. И не только я.

– Но ты ведь взрослая…

– И что с того? Кто в детстве научился придумывать истории, до конца жизни не перестанет. И знаешь почему?

– Нет…

– Потому что именно эта сила помогает нам жить.

Аличе смутилась: о чем это она?

– Сама подумай, – продолжила тетя. – Что ты чувствуешь, когда придумываешь истории? Ты счастлива?

– Да…

– Вот видишь! Зачем же бросать то, что делает нас счастливыми? По крайней мере, пока не…

Она осеклась и на миг помрачнела, словно хотела добавить что-то еще, но в итоге не стала и только спросила:

– А лет тебе сколько?

Аличе вскинула руку, растопырив пятерню, а на другой показала большой палец, как учил отец.

– Шесть!

– Читать-писать умеешь?

– Я даже еще в школу не хожу! – возмутилась Аличе: ей только в октябре предстояло пойти в первый класс. Похоже, подумала она, эта синьора не слишком-то хорошо разбирается в детях.

– Ну да, прости, – смутилась тетя Ирен. – Но как же тогда ты запоминаешь истории, которые придумываешь?

Аличе задумалась: как, спрашивается, это объяснить? Потом ткнула пухлым пальчиком в висок и гордо заявила:

– Они у меня все здесь.

– Вот молодчина!

– А ты свои как запоминаешь?

Тетя Ирен снова заговорщически улыбнулась.

– Я их рисую! – воскликнула она. И тут же исправилась: – Ну, раньше рисовала.

* * *

Тем вечером за ужином вся семья только об Ирен и говорила. Отец Аличе, обычно кроткий и молчаливый, узнав о нежданном визите, вышел из своей привычной задумчивости и буркнул, что зря его не предупредили: он прекрасно помнил Ирен, было бы уместно хоть парой слов перекинуться.

– Ты же работал! Неужто бросил бы все и примчался? – вскипела Аделаида.

– Да уж нашел бы отговорку. Ладно, теперь-то что… – промямлил Микеле, уступая. Всерьез ругаться с женой он никогда не осмеливался: в доме командовала она.

Микеле служил счетоводом в строительной компании и понимал, что начальство вряд ли разрешило бы ему уйти с работы в неурочный час без веской причины. Однако пропускать встречу, которая могла решительно повлиять на благосостояние семьи, было жаль. Он ссутулился и продолжил есть.

– Я доела, можно пойти поиграть? – спросила Аличе, сползая со стула.

– Что это у тебя? – вскинулся Гаэтано, удивительно зоркий для своих пяти лет.

Аличе непроизвольно спрятала руку за спину, но брат, опередив ее, успел выхватить блестящий предмет, зажатый в кулачке.

– Ну-ка отдай маме, – нахмурилась Аделаида, и Гаэтано неохотно протянул ей крошечную эмалевую бабочку в желтых, зеленых и синих пятнах. – Ты где это взяла?

– Я не взяла, мне тетя дала! – обиженно воскликнула Аличе.

– Конечно! Это же подвеска с браслета Ирен… Похоже, оторвалась, – проворчала Аделаида, не обращая внимания на слова дочери. Та разревелась. – А ну, не капризничать! Придержу пока у себя, мала ты еще для такого. Будешь хорошо себя вести – получишь, когда подрастешь, – заявила она непререкаемым тоном.

– И вовсе она не оторвалась! Тетя Ирен мне ее сама дала! Это подарок! – отчаянно всхлипывала Аличе.

Но никто и не думал ее слушать.

II

3 февраля 1990 года. Аличе, зевнув, извлекла из рюкзака дневник и принялась сверять номера страниц антологии с отрывком из Пиранделло, который ей предстояло изучить. Затем достала тетрадь для заметок и, прежде чем открыть книгу, немного поразглядывала обложку, украшенную бабочками самых разных форм и расцветок. Бабочек она любила с детства – с тех пор как тетя Ирен подарила ей крохотную подвеску с пестрыми эмалевыми крылышками. Хотя прошло уже двенадцать лет, Аличе то и дело вспоминала тетю, хотела снова увидеть ее, но желание это так и не сбылось. Когда Аличе расспрашивала о ней, мать резко отвечала, что, если учесть, насколько далеко Ирен живет, вряд она вернется в Полицци. Да и поговорить им удалось лишь однажды – декабрьским вечером, четыре года назад. Аличе тогда только перешла в старшую школу и была занята репетициями рождественской постановки по мотивам «Волшебника страны Оз». Поначалу она ужасно обрадовалась, что из всех учеников выбрали именно ее: когда еще выпадет такой шанс? Но потом все пошло наперекосяк.

Ирен звонила поздравить ее с днем рождения. Аличе была дома одна, так что они смогли поболтать. Этот разговор остался в ее памяти, словно фильм, который можно смотреть снова и снова. И не случайно, поскольку в тот вечер она открылась тете, поведав о чудовищной несправедливости: ей дали роль Страшилы! А ведь она так хотела сыграть если не Дороти, то хотя бы Добрую Волшебницу Севера! Просто кошмар: выставлять себя всем на потеху в облике пугала, набитого соломой! За четырнадцать лет Аличе пережила уже немало обид – равнодушие одноклассников, бесправие в семье, – но сейчас ей пришлось столкнуться с самым горьким разочарованием. Излив душу, она призналась, что ненавидит эту новую школу, не имеющую ни малейшего отношения к тому, чем она на самом деле хочет заниматься, к ее сокровенным мечтам. Конечно, тетя Ирен была ей едва знакома, однако в единственную их встречу она показалась Аличе невероятно доброй, понимающей и великодушной: такой женщине вполне естественно открыть сердце.

– Мечты есть у всех, но лишь немногие хранят их в тайне, надеясь, как и мы, что они сбудутся, – ответила тетя. И едва слышно добавила: – «Тем, кто видит сны наяву, открыто многое, что ускользает от тех, кто грезит лишь ночью во сне»[2]. Это сказал Эдгар Аллан По, великий писатель.

Свою заветную мечту Аличе в ту пору еще ревностно хранила, не раскрывая никому.

– Давай договоримся: ты мне расскажешь свою тайну, а я тебе – свою, – предложила Ирен.

И племянница, трепеща, призналась тете, что хочет стать актрисой.

Снимаясь в кино, она однажды сможет испытать все, что чувствовали герои любовных романов, запоем читаемых ею по ночам. А главное, их сюжеты, которые она дополняла, частично изменяла, а может, и просто выдумывала, навечно останутся запечатленными на пленке, чтобы их мог увидеть каждый.

Но когда наступила очередь Ирен, та вдруг смутилась:

– Пожалуй, еще не время раскрывать тебе мою тайну. Но оно непременно придет, и ты все узнаешь, – загадочно, словно сивилла, ответила тетя, прежде чем попрощаться.

* * *

А 20 марта умер Микеле. Как ни странно, внезапный уход отца почти не тронул Аличе. Поначалу она оправдывалась тем, что, вероятно, испытывает слишком сильное потрясение, на смену которому в какой-то момент придет боль. Но нет: пока мать в отчаянии заливалась крокодиловыми слезами, будто никто вокруг не догадывался, сколь жалкое существование влачил ее муж, глаза Аличе оставались сухими. Много позже она поймет, что на самом-то деле Микеле не стало давным-давно, а отсутствие тех, кого нет, заметить непросто… Этот немногословный человек, забытый жизнью и вечно третируемый женой, ускользнул прочь, словно тень.

Несмотря на траур, несколько следующих месяцев стали для Аличе едва ли не самыми счастливыми за всю юность: в июле она сдала выпускные экзамены, а несколько дней спустя была приглашена на вечеринку, которую ее одноклассница Джулия устраивала каждое лето на роскошной бабушкиной вилле у моря. Джулия принадлежала к одному из знатнейших семейств города и вечно посматривала на Аличе свысока, но на сей раз соизволила включить их с подругой Лючией в список «избранных».

– Бери купальник, поплаваем при луне, – добавила она, прежде чем повесить трубку.

Вечеринка была назначена на следующую субботу, однако гулять планировали до поздней ночи. Оставалась неделя, и вскоре Аличе уже считала часы.

Время от времени она мечтала, как позвонит тете Ирен и все ей расскажет. Комплексы по поводу фигуры, стеснявшие Аличе в подростковом возрасте, казалось, исчезли вместе с некоторой округлостью форм: ее тело словно усыхало, теряя изгибы. И только мать по-прежнему глядела неодобрительно, словно видела в растущей на глазах дочери бог знает какие недостатки.

И вот наконец знаменательный день настал. Отец Лючии подвез их на машине до ворот большой виллы, выстроенной прямо на берегу моря.

В саду яблоку было негде упасть. Кружа среди гостей, Аличе приметила высокого парня в расстегнутой на загорелой груди белой рубашке. Ослепительно красивый, он не сводил с нее пронзительных черных глаз.

– Привет! Кажется, я тебя уже где-то видел. Ты, случаем, не подруга моей кузины Джулии? – спросил он, соблазнительно улыбнувшись.

Аличе была совершенно зачарована.

Парень представился: зовут Антонио, живет в Риме, сейчас у бабушки на каникулах.

– Ты пить не хочешь? Пойдем раздобудем чего-нибудь. – И он направился к фуршетному столу.

С этой секунды эти двое стали неразлучны. Одна песня сменялась другой, они танцевали, прерываясь, только чтобы выпить. К спиртному Аличе не привыкла, но боялась, что, отказавшись, покажется грубой. Потом Антонио взял ее за руку и повел вглубь виллы, в комнату на втором этаже, где поцеловал и… То, что произошло дальше, осталось для нее лишь смутным воспоминанием.

Назавтра, проснувшись в своей постели, Аличе обнаружила, что время перевалило за полдень. Пытаясь встать, она пошатнулась: голова кружилась так, словно эйфория прошлого вечера, усиленная алкоголем, еще не выветрилась. В памяти всплыло, как во время медленного танца Антонио крепко прижал ее к себе, дав почувствовать сквозь разделявшую их тонкую ткань, сколь велико его желание, но убедила себя, что в этом нет ничего страшного. В конце концов, она ведь нашла любовь – вернее, любовь сама ее нашла. Но она ошибалась.

Аличе была уверена, что Антонио попытается с ней связаться если не завтра, то хотя бы послезавтра, но тот как сквозь землю провалился. Словно его и не было. Словно он оказался очередным плодом фантазии, разве что чуть более реальным, чем обычно.

Несколько дней спустя, измучившись молчаливым ожиданием, она вымолила у Джулии номер кузена и позвонила. Ответили с первой же попытки: милая женщина, возможно мать, пообещала позвать Антонио, но вернулась ни с чем, заставив Аличе провисеть на телефоне добрых десять минут:

– Простите, не могу его найти, должно быть, вышел…

Аличе звонила несколько недель подряд, но стоило ей спросить Антонио, как на том конце бросали трубку. Наконец женщина, поначалу казавшаяся такой милой, велела ей больше не звонить, добавив, что иначе вынуждена будет обратиться в суд. Совершенно бессмысленная угроза, но, как не уставала повторять Лючия, в подобных ситуациях настаивать бесполезно: Аличе следовало выбросить Антонио из головы. Если парень так с тобой обошелся, иметь с ним дело – себе дороже.

Кроме Лючии, никто ничего не знал. На вечеринке та с некоторой тревогой наблюдала, как Аличе, явно нетрезвая, уходит из сада в компании Антонио, потом обнаружила ее в спальне, практически в отключке, и с тех пор чувствовала себя ужасно виноватой, что не вмешалась раньше. Впрочем, всей правды не знала даже она. Лючии и в голову не могло прийти, что у ее самой близкой подруги уже десять дней задержки.

Жизнь Аличе стремительно летела под откос. И, словно этого было мало, судьба решила сыграть с ней очередную злую шутку. В воскресенье, вернувшись из церкви, Аделаида сообщила, что нашла для дочери место кассира в небольшом супермаркете всего в паре шагов от дома: определенно не работа мечты, не говоря уже о том, что Аличе едва успела сдать выпускные экзамены и надеялась ухватить хотя бы кусочек лета. Неужели нельзя как-то иначе? Она попыталась сторговаться: может, удастся найти что-нибудь получше, например в Палермо… и потом, она ведь собиралась поступать на вечерние курсы… Но мать оборвала эти излияния.

– Спорить не о чем, я уже все решила. Завтра в восемь тебя ждет Доменико, хозяин минимаркета, – заявила она непререкаемым тоном.

Разумеется, предполагалось, что, пока Аличе живет с семьей, вся зарплата будет напрямую отправляться в руки матери. После смерти Микеле доходы Аделаиды резко упали, и позволить себе содержать бездельницу-дочь она, конечно, не могла. Небольшая прибавка была бы очень кстати.

– Что кривишься? Радоваться должна! И мать поблагодарить за то, что работу тебе нашла! Теперь, когда отца твоего не стало, нам всем придется засучить рукава! И потом, знаешь, сколько народу мимо проходит, пока ты на кассе в супермаркете сидишь? Держу пари, через пару месяцев кого-нибудь захомутаешь! – ухмыльнулась мать, намекая, что считает подобный расклад чем-то сродни чуду.

– Да не хочу я замуж! И кассиршей в супермаркет не хочу! Как вообще можно найти жениха там, куда ходят только мамочки, бабушки да тетки? – И Аличе разразилась рыданиями.

Аделаида удивилась: такой реакции она не ожидала. Но откуда ей было знать о настоящей жизни Аличе, о ее сокрытом сердце, что билось и страдало втайне от всех?

– Ты что, все блажь свою забыть не можешь, актеркой стать собираешься? – издевательски прищурилась она.

К несчастью, однажды Аличе проговорилась об этом тайном желании младшему брату, а тот поспешил передать все матери, чем вызвал приступ безудержного хохота и целую лавину колкостей. С тех пор от одной мысли, что эта девчонка, такая робкая и неуверенная, намеревается стать актрисой, вся семья неизменно покатывалась со смеху.

– Эх, поймать бы того, кто это кинобесие тебе в голову вбил! Да только знаешь что? Тот, кто это сделал, просто решил над тобой посмеяться! – презрительно бросила Аделаида. Ей явно нравилось причинять дочери боль.

С трудом сдержав слезы, Аличе выскочила в сад. Ей позарез нужен был глоток свежего воздуха. Сидя на пластиковом стуле, она молча глядела на облезлый газон и остов старого отцовского скутера, много лет назад брошенный у забора. Эх, жаль, что нет сейчас рядом с ней любящего, понимающего человека, такого, каким проявила себя тетя Ирен! Вот кто точно знал бы, как ее утешить, как все исправить! С подобной матерью и жизнь была бы совершенно иной!

Много раз ей хотелось позвонить тете, спросить совета или просто услышать этот уверенный, обнадеживающий голос, да все никак не хватало духу. Однако в тот вечер Аличе решилась. Вернувшись домой, она нашла в записной книжке матери номер Ирен и позвонила.

Но услышала только длинные гудки.

III

Итак, она решилась. Правда, с Ирен поговорить не удалось, но тот же импульс, что дал ей силы справиться с робостью и, вместо того чтобы изводить себя, просто отыскать заветный номер телефона, помог Аличе представить, что сделала бы на ее месте тетя. На следующий день после работы она попросила Лючию съездить с ней на автобусе в Палермо, чтобы купить тест на беременность. О том, чтобы пойти в местную аптеку, не могло быть и речи. Слишком велик риск: о задержке в считаные минуты узнал бы весь город, включая Аделаиду.

Внимательно выслушав подругу, Лючия подкинула идею получше.

– А можешь чуть обождать? Мой брат послезавтра утром едет в Палермо, вернется вечером. Он тебе тест и купит, – предложила она, решив, что при таком положении дел пара дней для Аличе особого значения не имеет. Но, увидев, как та встревожилась, добавила: – Хотя, если хочешь, можем вообще попросить его купить тест сегодня – прямо здесь, в Полицци. Все равно с тобой моего брата никто не свяжет.

Был обеденный перерыв, и они сидели на площади, уплетая мороженое. Аличе на секунду задумалась, но решила, что будет чувствовать себя спокойнее, если Валерио купит тест в первой попавшейся аптеке в Палермо.

– И что, он в самом деле готов на это ради меня?

– Конечно! Но знаешь, скажу-ка я лучше, что это для моей новой подруги. Про тебя он даже не узнает.

А что, если она и впрямь беременна? Аличе инстинктивно ощупала живот, словно тот уже успел вздуться. Нет, разумеется, только аборт, который тоже придется делать тайно, в Палермо: другого выхода нет. Уж точно не для нее.

Рожать ребенка, становиться матерью-одиночкой она не собиралась. И еще менее была готова в очередной раз прочесть недовольство и даже презрение на лице Аделаиды, давно ожидавшей повода сбыть дочь с рук, познакомив ее с «приличной партией» – то есть с любым, кто позарится на подобное сокровище. Аличе, конечно, отличалась некоторой наивностью, но не настолько, чтобы не понимать: по мнению матери, работа на кассе в супермаркете с соответствующей зарплатой могла бы послужить ей хоть каким-то приданым. По крайней мере, за неимением лучшего.

– Эй, ты меня слышишь?

Лючия принялась расспрашивать ее о новой работе, но Аличе была так поглощена своими переживаниями, что все пропустила мимо ушей.

– Как подумаю, что проведу лучшие годы жизни, сидя на колченогой табуретке и барабаня по кнопкам кассового аппарата, пересчитывая чужие деньги и запихивая банки тунца в пакеты… Хоть вешайся! Но самое ужасное, что ничего не изменишь. Именно так все и будет.

– Ну что ты? Только ведь аттестат получила! Кто знает, что тебя ждет в будущем? – утешала ее Лючия.

Потом они обнялись и разошлись каждая своей дорогой. Поскольку до начала работы у Аличе оставался еще час, она решила забежать домой. Калитка оказалась открыта, а вот дверь заперта, в доме никого: вероятно, Аделаида ушла по делам, а Гаэтано взял еду с собой, решив пообедать на работе. Обнаружив, что дом в полном ее распоряжении, Аличе облегченно вздохнула: с матерью и братом ей пока видеться не хотелось.

Газировка в холодильнике снова закончилась, пришлось обойтись водой. Она как раз наполняла стакан, когда на кухне зазвонил радиотелефон.

– Ты дома?

Мать обожала задавать бессмысленные вопросы, но Аличе не стала на это указывать и ответила утвердительно. Аделаида сказала, что обещала зайти к жене фармацевта, снять мерки, чтобы расставить пальто, но у нее есть дело, не требующее отлагательств.

– Погляди на столике в прихожей, там тебе заказное письмо. Светло-зеленый конверт. Нотариус, из самого Рима! В чем там вопрос, я не знаю: написано только, что ты должна с ним связаться для получения какой-то важной информации. Ну, хоть номер телефона оставил. Давай-ка позвони и попробуй докопаться, чего он хочет. Я с утра было сунулась, да без толку: какая-то мерзкая сучка заявила, что нотариус только с тобой говорить будет.

У Аличе подкосились ноги. Она еще никогда в жизни не получала заказных писем и едва ли знала, что это такое. Зато помнила отцовские слова: мол, от них одни неприятности и лучше бы вообще с ними не связываться…

– Да я на самом деле… в смысле, я только вошла… Может, позвоним ему вместе, как с работы вернусь? – пробормотала она, вдруг ощутив холодок внутри. Но к небольшому столику в прихожей, куда мать обычно складывала письма и газеты, все-таки подошла. Там, поверх свежих счетов и стопки рекламных листовок, лежал зеленоватый конверт с надписью «Заказное», и адресован он был именно ей.

– Вот же дурища! Или считаешь, нотариальная контора ради твоих хотелок до самого вечера работать будет? Звони сейчас же! Потом все мне расскажешь.

Аличе попыталась было возразить, но Аделаида уже повесила трубку. Делать нечего, пришлось звонить. Гудок, другой…

– Контора «Галанти и Симонелли», – послышался женский голос с сильным римским акцентом.

– Здравствуйте! Моя фамилия Филанджери, я по поводу вашего заказного письма, – испуганно пролепетала она.

– Добрый день, синьорина, мы ожидали вашего звонка. Не кладите трубку, я немедленно соединю вас с нотариусом, – ответил голос.

Не успела Аличе спросить, что значит «ожидали» – может, ей следовало поспешить? – раздался щелчок, и на заднем плане включилась мелодия, но вскоре прервалась и она.

– Здравствуйте, дорогая, с вами говорит нотариус Луиджи Галанти. Знаете, сегодня утром нам звонила ваша мать. Она была очень настойчива, но, увы, то, что мы хотели сообщить, касается исключительно вас. Надеюсь, она не приняла наш отказ слишком близко к сердцу…

Что же за сцену устроила им Аделаида?! Аличе, покраснев от стыда, что-то пробормотала извиняющимся тоном.

– О, не стоит, дорогая. Как бы то ни было, я хотел бы лично удостовериться, что на будущей неделе вы сможете приехать в Рим.

В Рим? На будущей неделе? Аличе была сбита с толку.

– Не понимаю… Зачем мне на будущей неделе ехать в Рим?

– Простите, но разве синьора Ирен Реале обо мне не упоминала?

– Кто? Ирен? Тетя Ирен? С какой стати ей о вас упоминать?

– Тетя Ирен? Не думаю, что вы с ней кровные родственницы… Однако я рад слышать, с какой любовью вы зовете ее «тетей». Конечно, будь это правдой, все оказалось бы куда проще. Впрочем, она непременно упомянула бы об этом факте, когда попросила меня составить для нее завещание…

«Завещание»? «Куда проще»? О чем вообще говорит этот человек?

– Не понимаю… – повторила Аличе, окончательно запутавшись.

– Боюсь, в таком случае мне остается только предположить, что вы просто еще не знаете… С глубоким прискорбием вынужден вам сообщить, что Ирен Реале, наша дорогая Ирен, оставила этот мир. Если быть совсем точным, она скончалась две недели назад. Да будет земля ей пухом.

Аличе была потрясена. Выходит, тетя Ирен умерла? А ведь совсем не выглядела старой… Что же это?

– То есть как умерла? Что с ней случилось? Она сильно мучилась? – Вопросы хлынули потоком.

– Нет, никаких мучений. Болезнь унесла ее практически мгновенно. После столь бурной, наполненной событиями жизни Ирен скончалась очень тихо. – Нотариус ненадолго замолчал, давая Аличе время свыкнуться с этим известием, после чего продолжил: – На протяжении многих лет я был добрым другом нашей дорогой Ирен, женщины исключительной во всех отношениях. Но не меньше я горжусь тем, что был ее доверенным нотариусом. И поэтому теперь, когда она столь безвременно нас покинула, я должен позаботиться об исполнении ее завещания. А вы, дорогая моя, находитесь в верхней части списка бенефициаров. Знаю, вы были очень близки, так что позвольте на сегодня распрощаться, чтобы дать вам время смириться с потерей. Но сначала я соединю вас с секретарем, она уточнит детали нашей встречи. Как вы планируете добираться до Рима? Поездом, самолетом?

– Я? Ну, не знаю… То есть, наверное, на поезде, – запинаясь, пробормотала Аличе, никогда не бывавшая дальше Палермо.

– Что ж, в таком случае, если сядете в Палермо на поезд рано утром в воскресенье, к вечеру окажетесь в Риме. Выспитесь – неподалеку от вокзала есть комфортабельная гостиница, – а на следующий день, то есть в понедельник, жду вас в конторе в три часа пополудни. О проезде и проживании тоже позаботится секретарь: так хотела бы дорогая Ирен.

Аличе не понимала, какое из борющихся в ней чувств сильнее – боль утраты или потрясение от того, что нотариус, по его словам, знал, насколько они с тетей (разве могла она называть Ирен иначе?) были близки. Выходит, то чувство глубокой привязанности, которое она, Аличе, испытывала на протяжении многих лет, оказалось взаимным? Как печально, что больше им уже никогда не встретиться!

Но все-таки почему тетя, вовсе не бывшая ей тетей, включила Аличе в список бенефициаров (что бы это ни значило)? Невозможно поверить, чтобы Ирен после стольких лет вспомнила о ней, да еще с такой заботой! Может, в память о ней Аличе достанется очередная подвеска? Или, чем черт не шутит, один из тех ярких браслетов? Или картина? Ну нет, это уж фантазия чересчур разыгралась…

Синьор Доменико, конечно, рассердится, когда Аличе, едва выйдя на работу, попросит пару лишних выходных, – не говоря уж об испытательном сроке: мать, должно быть, выскажет ей по полной. Но разве это важно? Она поедет в Рим, чего бы это ни стоило! Она в долгу перед тетей Ирен, такой ласковой и доброй! А невероятная новость о том, что перед смертью тетя решила оставить ей наследство, только подтвердила: все эти годы, даже прозябая в безвестности, Аличе не была забыта. Угрюмые, гнетущие тучи, так долго омрачавшие ее жизнь, отнимавшие всякую надежду, наконец расступились, и луч солнца пронзил тьму, казавшуюся совершенно непроглядной.

В этот момент живот у нее свело судорогой, между ног возникло хорошо знакомое ощущение высвободившейся влаги, и Аличе помчалась в ванную: у нее начались месячные.

IV

Поездка выдалась долгой, но захватывающей. Аличе впервые в жизни села в поезд. Когда состав тронулся, постепенно набирая скорость, и вокзал Палермо скрылся далеко позади, она вдруг ощутила невероятную свободу, какой не испытывала никогда раньше, и теперь следила со своего места у окна, как бежит навстречу незнакомый мир: дома, поля, дороги, проблески моря, снова дома, сады, возделанные поля… Потом был паром, а уже на континенте поезд, прибавив в длине, прибавил и в скорости.

Что и сказать, последние несколько дней стали для нее просто адом. Мать встретила известие о смерти Ирен с необъяснимой холодностью, и это больно ранило Аличе.

Она знала, что после ухода отца тетя время от времени звонила Аделаиде узнать, как они справляются, а в прошлом даже передавала подарки. Более того, Аличе догадывалась, что из Рима им не раз приходили довольно приличные суммы, хотя доказательств у нее не было. С другой стороны, мать почему-то сильно задела новость о том, что она, Аличе, вписана в завещание. Преодолев первоначальное удивление («С чего вдруг именно тебе? Бессмыслица какая-то!»), Аделаида принялась без конца повторять, что не отпустит дочь в Рим одну. Это даже не обсуждается! Она лично сопроводит Аличе, но, разумеется, в удобное время, да еще хорошенько отчитает этого горе-нотариуса: подобные вещи нужно прежде всего сообщать ей, она ведь мать! Кому, как не ей?! Вместо радости за дочь каждая пора ее кожи сочилась злобой и негодованием, словно Аделаиде пришлось вынести невыносимое оскорбление, а то и хлесткую пощечину.

Впрочем, Аличе, обычно уступчивая, на сей раз была непреклонна в своем решении отправиться в Рим. Накануне отъезда мать с дочерью схлестнулись особенно яростно. Аделаида непрестанно вопила, что поездку необходимо отменить. Сперва надо проконсультироваться с адвокатом: слишком часто неожиданное завещание таит в себе ловушку, так и долги можно унаследовать. Дочь позволила ей выговориться, но решения не изменила, и это окончательно вывело Аделаиду из себя.

Проснувшись с рассветом, чтобы успеть на автобус, который отвезет ее на вокзал в Палермо, Аличе обнаружила, что мать уже на ногах, и приготовилась выслушать новую порцию оскорблений. Впрочем, та ненадолго сменила гнев на милость, будто успела чуть оттаять за ночь. С мученической миной глядя на дочь, Аделаида заявила: мол, в чем бы ни заключалось наследство, будь то деньги или драгоценности, надлежит первым делом сообщить обо всем ей, а уж она объяснит, как именно поступить дальше. Услышав очередное требование, Аличе вспомнила, что мать однажды уже отобрала у нее тетин подарок, и отреагировала настолько бурно, что сама себе удивилась.

– Нотариус выразился предельно ясно: наследница именно я, и с моей стороны было бы нечестно не исполнить волю тети Ирен, – твердо ответила она. И на случай, если выразилась недостаточно определенно, добавила: – Все завещанное я оставлю себе.

Она уже не ребенок и никому не позволит отнять то, что принадлежит ей по праву! Аделаида взглянула на дочь так, словно видела ее впервые. На искаженном лице читались одновременно отвращение и ужас.

– Кстати, раз уж мы об этом заговорили, верни мои деньги! – велела Аличе, воодушевленная собственной небывалой смелостью.

Мать, будто вдруг онемев, открыла ящик комода и протянула ей первую зарплату за неделю, добавив и те гроши, что оставил отец. Аличе схватила деньги, сунула их во внутренний карман куртки и выскочила на улицу.

– Неблагодарная, недостойная дочь! Уедешь – можешь не возвращаться! – летело ей вслед, пока она шла к остановке – не оглядываясь, поскольку понимала, что уже и не вернется.

С каждым шагом, отделяющим ее от дома, Аличе чувствовала, как слабеет навязчивое давление матери, пока оно не исчезло совсем. Конечно, Аделаида – злобная цепная сука, но она сильна только на хорошо знакомой территории, даже в Палермо сунуться боится. Подобно дереву, глубоко пустившему корни, ей нужно твердо стоять на родной земле, иначе она никто, пустое место.

Под мерное покачивание поезда Аличе вспоминала их последнюю ссору как нечто неизбежное, необходимое. На лице матери она прочла страх. И пусть всего мгновение спустя Аделаида пришла в себя, но, стоило Аличе потребовать деньги, мать молча, без единого слова повиновалась, и глаза ее снова заблестели от страха, что было неожиданно и очень странно. А главное, Аличе наконец-то нашла в себе силы возразить ей, впервые ощутив вкус свободы. Жаль только, что за это пришлось расплачиваться одиночеством.

* * *

Сойдя на переполненную платформу вокзала Термини, она не только не оробела от царившей вокруг суматохи, но и ощутила невероятную легкость. Аделаида, Гаэтано, Лючия, синьор Доменико со своим супермаркетом – все, что до этой секунды составляло жизнь Аличе, стало таким далеким, таким незначительным! С собой она взяла только сумку через плечо с зубной щеткой и сменой белья на одну ночь, но где-то в глубине души чувствовала, что несколькими часами ее пребывание в Риме не ограничится.

Уловив свежий запах свободы, Аличе почувствовала, как сердце забилось чаще, и вдруг поняла, что это и есть его естественный ритм, до сих пор замедляемый несчастьями.

Гостиница, в которой нотариальная контора забронировала ей номер, располагалась достаточно близко к вокзалу, чтобы туда можно было дойти пешком. Спросив дорогу, Аличе направилась по записанному на клочке бумаги адресу. Здание выглядело совершенно безликим, и, если бы не табличка рядом с дверью, она ни за что не угадала бы его назначения, однако номер оказался чистым, с собственной уборной и душевой кабиной. Аличе еще никогда в жизни не ночевала в гостинице, да еще и совсем одна. Она вдруг почувствовала себя старше, словно вместе с ключами от номера портье выдал ей пропуск в иной, взрослый мир.

Вне себя от волнения, той ночью Аличе почти не сомкнула глаз, а когда ей все-таки удалось задремать, уже рассвело. Проснулась она ближе к полудню: как раз вовремя, чтобы сдать ключи и поискать бар, где можно выпить чашечку кофе и перекусить, прежде чем направиться к ближайшей станции метро, которое доставит ее в контору Галанти.

Выйдя на станции «Спанья», она наконец-то увидела город во всем его великолепии. День выдался солнечным, и площадь Испании наводнили туристы. Раньше Аличе видела Рим только на фотографиях – панорамах с открыток, совершенно не передающих его очарования. Очутиться здесь, среди всех этих старинных зданий, окунуться в историю и красоту – совсем другое дело. На Испанской лестнице тоже было полно народу: многие фотографировались, сидя на ступенях, ели мороженое или просто отдыхали, прежде чем снова отправиться на прогулку.

Будто повинуясь таинственному зову, она решила сделать крюк и поднялась по ступенькам до самой вершины холма. Вид раскинувшейся у ее ног столицы потряс Аличе. У нее перехватило дыхание. Казалось, весь Рим вышел ей навстречу. «Вот он, мой город!» – подумала она.

А сердце снова забилось чаще, напомнив, что она жива, и принеся с собой легкое головокружение.

По пути в контору «Галанти и Симонелли» ей пришлось пройти Виа Кондотти примерно до середины. Аличе в жизни не видела настолько роскошных магазинов, чьи сверкающие витрины словно явились из волшебного сна. До чего же это волнующе! Всего за несколько часов она впервые испробовала целую бездну нового и теперь понимала, что еще никогда не была так счастлива. Даже чувство неполноценности, ее вечный спутник, казалось, покинуло Аличе. Она видела себя балериной, дебютирующей в роли примы на огромной сцене жизни, и даже когда споткнулась о выбоину на тротуаре и едва не упала, нисколько не смутилась – напротив, тут же восстановила равновесие и пошла себе дальше, инстинктивно выпрямив спину, расправив плечи и вскинув голову, обычно понуренную под гнетом неуверенности. Аличе понятия не имела, что ждет ее впереди и какие сюрпризы может преподнести завещание тети Ирен, но одно она знала точно: отныне ничто уже не будет как прежде.

– Прошу вас, располагайтесь, нотариус подойдет, как только освободится, – прощебетала секретарша, с которой Аличе общалась по телефону. И добавила, сразу перейдя на «ты»: – Зови меня просто Сильваной, дорогая. А если возникнут вопросы или сомнения, обращайся, я сделаю все возможное, чтобы тебе помочь.

Сильвана была уже немолода, но явно следила за собой: волосы с проседью коротко острижены, глаза прятались за очками в синей оправе «кошачий глаз». Проведя Аличе через лабиринт залов, кабинетов и коридоров, уставленных книжными шкафами, секретарша оставила ее в переговорной, посреди которой высился стеклянный стол, окруженный изящными кожаными креслами с хромированными рамами. А прежде чем уйти, бесшумно прикрыв за собой дверь, спросила удостоверение личности и налоговое свидетельство.

Оставшись одна, Аличе робко огляделась по сторонам, словно опасалась садиться без разрешения. Два больших окна, выходивших на улицу, заливали переговорную потоками света, однако не пропускали шум машин. Она прислушивалась к каждому шороху, каждому отдаленному звуку шагов, то и дело поглядывала на часы, ожидая, что дверь вот-вот откроется. Но время шло, а никто так и не появился. Неужели о ней забыли?

И все-таки в конце концов дверь распахнулась, впустив статного седовласого красавца. Аличе испуганно вскочила, однако нотариус Галанти лишь сверкнул обворожительной улыбкой:

– Аличе, как я рад познакомиться с вами лично! Знаете, Ирен часто рассказывала мне о вас. «Такая милая девочка, вся в мечтах и грезах, – говорила она. – В былые годы я и сама была такой же». Что правда, то правда. Но сейчас, дорогая, давайте все-таки вернемся в день сегодняшний, вернемся в день сегодняшний…

Едва нотариус занял кресло рядом с ней, в переговорную вошел молодой человек в костюме и при галстуке. В руках он держал синюю папку.

– Вот и он, наша надежда и опора! Не знаю, что бы мы без него делали! Аличе, позвольте представить моего коллегу, адвоката Марко Понкьелли. Синьор адвокат, вам слово!

Пробормотав нечто вроде приветствия (было очевидно, что межличностные отношения – не самая сильная его сторона), Понкьелли раскрыл папку и отчетливо, но ужасно монотонно принялся перечислять многочисленные пункты и примечания, перемежая их пышными словами, смысла или даже предназначения которых Аличе уловить не смогла.

К счастью, когда ее замешательство достигло пика, нотариус вежливо, но решительно прервал коллегу:

– Достаточно, синьор адвокат, вы были очень убедительны. Дорогая Аличе, вам все пока понятно?

Однако Аличе не поняла ровным счетом ничего, так что нотариусу Галанти пришлось объяснять с самого начала. И все вдруг оказалось довольно просто, хотя и невероятно. Оказывается, несколько лет назад Ирен Реале, до того момента указывавшая в качестве наследников двоих детей покойного друга, изменила завещание, сделав единственным бенефициаром ее, Аличе.

Самую значительную часть наследства составляла квартира, роскошные апартаменты площадью 250 квадратных метров на очаровательной Пьяцца делла Кверча, неподалеку от Кампо-деи-Фьори, и все, что в ней находилось, начиная с обстановки и заканчивая коллекцией картин. Что касается денег, их было немного: как объяснил Галанти, после уплаты налога на наследство и нотариальных пошлин ей достанутся сущие крохи.

– Как бы то ни было, мы запросили у банка точные расчеты. Думаю, самое позднее на следующей неделе я смогу их вам предоставить, – обеспокоенно заметил адвокат Понкьелли: похоже, решил, что девушка отчитает его за промедление.

Но Аличе не проронила и звука. Она все пыталась переварить то, чего не осмелилась бы представить даже в самых отчаянных фантазиях. Тетя Ирен оставила ей на память не какую-то драгоценность или картину – она подарила Аличе целое состояние! Огромную квартиру в центре Рима!

Слишком чудесно, чтобы оказаться правдой.

– Сильвана, принесите, пожалуйста, синьорине стакан воды, – бросил нотариус Галанти возникшей в дверях секретарше: он явно принял молчаливое замешательство девушки за подступающий обморок.

– Так, значит, эта квартира… моя? – выдавила Аличе, чуть отдышавшись.

– Разумеется, ваша, и вы имеете право делать с ней все, что захотите. Предварительную оценку мы уже составили, можете взглянуть на документы, – кивнул Понкьелли, протягивая ей бумаги.

Краем глаза Аличе заметила цифру, которая окончательно ее потрясла.

– Квартира просто великолепная. Когда решите выставить ее на продажу, от покупателей отбоя не будет, – добавил нотариус. – А вот и ключи.

– Ключи? – непонимающе переспросила Аличе.

– Конечно ключи. Ведь квартира теперь ваша. Думаю, вам захочется взглянуть и оценить все самой. Буду рад сейчас же вас проводить. Или, если пожелаете, можем назначить посещение на другое время и пригласить оценщика, составлявшего смету…

– Я, если честно, не уверена, стану ли ее продавать, я как-то пока об этом не думала. Совершенно не ожидала, что тетя… то есть Ирен оставит мне… квартиру. Но да, мне хотелось бы на нее взглянуть… если можно, – еле слышно, но твердо ответила Аличе.

– Что ж, Пьяцца делла Кверча недалеко, можем прогуляться, это займет минут двадцать, – кивнул нотариус и жестом предложил ей проследовать за ним.

V

Нотариус проворно сновал в беспорядочном потоке машин и пешеходов, и Аличе, боясь упустить его из виду, бежала за ним вприпрыжку, даже ни разу не оглянувшись. Некоторое время они плутали по лабиринту узких улочек, пока не очутились на очаровательной маленькой площади, где в уголке, прямо у дверей притулившейся между домами церкви, росло раскидистое дерево.

– Вот и пришли, – радостно воскликнул нотариус, остановившись полюбоваться видом. И добавил, указывая на дерево: – Кстати, это тот самый дуб, что дал название площади и церкви на углу: Санта-Мария делла Кверча, Богоматери у дуба. Квартира Ирен как раз в соседнем доме. Идемте!

Чтобы увидеть старинный, окрашенный в бледно-желтый цвет пятиэтажный дом, Аличе пришлось задрать голову. Поверху тянулся ряд балконов, выходящих на площадь.

Парадная дверь оказалась открыта. Скрипучий лифт вознес их на последний этаж. Нотариус, до сих пор так и не отдавший ей ключи, достал связку, открыл дверь и включил свет, но Аличе все не решалась войти. Наконец она заставила себя сделать несколько шагов и, пока Галанти распахивал ставни и окна, чтобы впустить немного свежего воздуха, робко огляделась.

Из прихожей она попала прямо в огромную залу, со вкусом обставленную кожаными диванами и креслами с пухлыми бархатными подушками. В глубине располагался длинный деревянный стол с дизайнерской лампой. Одну стену занимал книжный шкаф, две другие покрывали картины: портреты, пейзажи, натюрморты. Некоторые из них явно были написаны одной рукой. Аличе знала, что тетя раньше занималась живописью: быть может, это ее работы?

Галанти тем временем направился к противоположному концу залы, где темнел выход в коридор. Он что-то говорил, но Аличе не слышала. Осознание того, насколько роскошна квартира, совершенно ее подкосило. Чувствуя все нарастающую панику, она то и дело поглядывала на часы: до поезда, который увезет ее домой, оставалось чуть больше часа. Если она не хочет опоздать, придется поторопиться. Откуда-то из глубины этой, кажется, бесконечной квартиры донесся голос нотариуса. Длинный коридор привел ее в спальню – хозяйскую, как объяснил Галанти.

– Мне уже пора… Я думала успеть на ночной поезд… – пробормотала Аличе.

– Можете уехать завтра. А сегодня переночуйте здесь, – предложил нотариус, кивнув на широкую кровать под балдахином.

– Что, правда можно?

– Конечно. Теперь это ваш дом. – Галанти торжественно вручил ей ключи и уже собрался уходить, но вдруг обернулся, словно передумав: – Если захотите попрощаться с Ирен, знайте, что она покоится на кладбище Верано. Я буду рад предоставить вам всю необходимую информацию, когда будете готовы.

После чего вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Оставшись в квартире одна, Аличе снова переполошилась. Ей было всего восемнадцать, и до вчерашнего дня она еще ни разу не покидала Сицилию. Как без посторонней помощи управиться с такой квартирой, да еще в огромном городе, где она никого не знает? И почему нотариус только в последний момент упомянул, где похоронена Ирен? Наверное, ей следовало спросить об этом самой, чтобы не показаться неблагодарной. Но, по правде сказать, она так запуталась…

В приступе паники она схватила сумку и, сунув ключи в карман, выскочила из квартиры. Если поспешить, еще можно успеть на ночной поезд в Палермо.

Подавленная, встревоженная, Аличе шагала теми же улицами, по которым всего полчаса назад неслась в противоположном направлении, едва поспевая за нотариусом. Квартира Ирен располагалась в самом центре. Район, показавшийся ей таким живописным, в этот час практически вымер. Лишь возле баров, неспешно беседуя, толпилась курящая молодежь.

Автобус, в который чисто машинально села Аличе, нещадно трясло. Вцепившись в поручень, она вдруг вспомнила слова Галанти об изменениях в завещании: документ с новыми распоряжениями Ирен был датирован 15 декабря 1986 года. Что же произошло в тот день? Что заставило тетю принять такое решение? Пару часов назад она отбросила эту деталь как несущественную, но теперь без конца о ней думала, словно упустила что-то важное. Пока наконец не вспомнила, как много лет назад по счастливой случайности взяла трубку, когда тетя Ирен позвонила поздравить ее с днем рождения.

Несложные подсчеты в уме подтвердили: да, это был 1986 год. В тот вечер Ирен узнала ее самую сокровенную мечту – стать актрисой, пообещав взамен раскрыть свою собственную, да так и не сдержала обещания. Тогда Аличе почувствовала себя едва ли не преданной. А пару дней спустя тетя решила оставить ей все свое имущество.

Задумавшись, Аличе едва не пропустила остановку. Площадь перед вокзалом Термини кишмя кишела путешественниками и праздношатающимися. Растерянно оглядевшись, Аличе вдруг испугалась, что потеряла ключи. Она снова полезла в карман – и наконец приняла решение.

Вернуться в родной город? Жить прежней жизнью, будто ничего не случилось? Похоронить себя заживо в ожидании шанса выйти замуж за того, кого выберет мать? Нет, ни за что! Квартиру Ирен она не продаст. Никаких сомнений: тетя выбрала ее не просто так, хотя почему именно, Аличе пока понять не могла. И пренебрегать желанием единственного человека, поверившего в ее мечту, она не станет. Она, Аличе, – единственная наследница тети Ирен, и отныне эта квартира – ее дом. Она переедет прямо сегодня, сейчас, потому что остается в Риме, городе, куда стремится каждый, кто грезит миром кино. Для нее это шанс осуществить заветное желание, и она не собирается его упускать. У жизни есть поезда, в которые нужно успеть запрыгнуть в самый последний момент, но есть и те, на которые стоит опоздать.

Обратный билет до Палермо Аличе порвала и выбросила в урну, после чего ушла с вокзала, ни разу не оглянувшись. И всю дорогу до Пьяцца делла Кверча слышала шепот Ирен: «Рим ждет тебя».

VI

«И все-таки для меня одной квартира великовата», – подумала Аличе. Нужный ключ словно по волшебству скользнул к ней в руку, однако порог она переступила на цыпочках, будто тайком проникала в чужой дом. И снова поразилась тому, насколько элегантно и тщательно тетя Ирен обставила залу. Впрочем, она заметила и несколько деталей, которые прежде, отвлекшись на нотариуса, упустила из виду: массивные потолочные балки, искусно вытканные ковры, льняные занавески на окнах, дизайнерскую мебель и невероятное множество драгоценных мелочей, как старинных, так и современных, удивительно гармонично расставленных и разложенных по комнате. Каждая из них свидетельствовала об изысканном вкусе хозяйки; ничто, казалось, не было случайным.

Восторженно озираясь, Аличе стояла посреди залы так долго, что у нее слегка закружилась голова – наверное, от усталости. Вот уже несколько ночей подряд она никак не могла уснуть, а вчера отправилась в путь еще до рассвета и за несколько часов в поезде, показавшихся ей вечностью, отдохнуть не успела.

Она двинулась по коридору, заглядывая во все двери, пока не обнаружила спальню Ирен, где, рухнув на мягкий матрас, мигом закрыла глаза и уснула.

Пробуждение выдалось ранним. С вечера Аличе забыла закрыть ставни и, когда лучи заглянувшего в окно утреннего солнца нежно коснулись ее лица, не сразу вспомнила, где находится. На прикроватной тумбочке стояла фотография Ирен в молодости, еще черно-белая: светлое вечернее платье, волосы распущены по плечам, глаза горят… Рядом еще одно фото: семейная пара с суровыми лицами и неестественно прямыми спинами сидит в саду – видимо, родители.

Стены в спальне были выкрашены в темно-красный цвет; Аличе сразу вспомнился роман, где упоминался «помпейский красный», – должно быть, это он и есть. Здесь тоже висели картины, многие из которых, особенно написанные на религиозные сюжеты, казались очень старыми. Аличе, конечно, не считала себя знатоком, но у нее возникло ощущение, что они весьма ценные. Справа от кровати с балдахином, исполненной в строгом современном стиле, стоял инкрустированный комод с зеркалом, напротив – белый лакированный шестистворчатый гардероб, такой огромный, что в него могла бы уместиться вся ее комнатушка в родительском доме, и даже осталось бы место. За каждой из раздвижных дверей обнаруживались полки и вешалки, буквально ломившиеся от одежды, обуви, сумок и всевозможных аксессуаров, словно тетя Ирен по-прежнему была жива и в любую минуту могла выбрать, что ей надеть сегодня. Ощутив легкую грусть, Аличе закрыла гардероб: погружаться в тетин мир ей пока не хотелось.

Зато хотелось кофе. Кроме того, она ужасно проголодалась, поскольку накануне вечером поесть забыла.

На то, чтобы отыскать кухню, ушло некоторое время: она оказалась в противоположном конце коридора и напрямую сообщалась с гостиной. Не квартира, а лабиринт какой-то, подумала Аличе. Застекленная дверь вела на небольшую террасу, где стоял небольшой столик и несколько тиковых стульев. Большой зонт от солнца кто-то предусмотрительно сложил. В углу высились штабеля цветочных горшков: если в них когда-нибудь что и сажали, теперь от растений не осталось и следа.

По сравнению с другими комнатами абсолютно белая кухня казалась практически пустой. Мебель здесь была современной и функциональной, а вот монументальный холодильник, напоминавший тотемный столб, оказался пуст. Наверняка после смерти тети Ирен кому-то поручили здесь прибраться – избавиться от скоропортящихся продуктов, а заодно опустошить и кладовку. До чего же глупо с ее стороны было подумать, что она сможет сварить себе кофе, прямо как дома! Хотя нет, теперь это ее дом, напомнила себе Аличе, распахивая дверцу шкафчика над раковиной.

И ожидания оправдались: она обнаружила банку кофе, гейзерную кофеварку, очаровательную фарфоровую сахарницу с цветочным узором, почти полную, и даже запечатанную пачку печенья.

Пригубив кофе, Аличе задумалась, с чего начать новую жизнь в Риме. Стрелки больших часов на стене близились к десяти: сядь она накануне вечером в поезд, сейчас уже приехала бы в Палермо и тряслась бы в автобусе. Если она с него не сойдет, мать встревожится. Осознав это, Аличе испытала легкое, но приятное злорадство.

Нотариус Галанти упомянул, что все коммуникации, включая телефон, в рабочем состоянии, так что веских оправданий молчать не осталось, и Аличе, немного помедлив, решила позвонить.

Известие о том, что возвращаться дочь не собирается, Аделаида поначалу встретила ледяным молчанием, зато потом взорвалась, словно вулкан.

– Вернись немедленно! – верещала она. – Ишь чего удумала! А квартиру эту нужно поскорее сбыть с рук! Или ты не понимаешь, что не можешь себе ее позволить?

Однако Аличе, чьей неуязвимой защитой стало расстояние, была непреклонна.

– Обо мне не волнуйся, мама, – заявила она с ноткой иронии. – Я справлюсь, вот увидишь.

И повесила трубку.

Выдержать натиск матери ей удалось, но на сердце было неспокойно. А где проще всего расслабиться? Конечно, под горячим душем.

Ванная примыкала к спальне Ирен. Накануне, сбитая с толку таким количеством новостей, Аличе едва ее разглядела, но теперь была совершенно очарована: стены покрывала мелкая голубая плитка, напоминающая мозаику, краны сияли, словно их отлили из чистого золота, а помимо большой ванны хозяйка могла воспользоваться еще и душевой кабиной.

Под мощными струями воды Аличе словно родилась заново. Дурные мысли улетучились, оставив разум ясным и отдохнувшим. На полке она отыскала пушистый халат. Интересно, есть ли у тети фен? Босиком прошлепав по коридору, она обнаружила ответвление, ведущее в небольшую гостиную с камином и своего рода кабинет, где стояли раскладной диван и массивный письменный стол. К кабинету примыкала вторая ванная. К двери в конце коридора вели три ступеньки, – видимо, пол там был чуть приподнят. Из любопытства Аличе потянула за ручку, но обнаружила, что дверь заперта.

Вот уж странности: зачем запирать что-то в квартире, где живешь одна? Может, тетя опасалась воров?

Аличе бросилась за связкой ключей, которую дал ей нотариус, но к старому замку ни один из них не подошел. Что ж, надо позвонить Галанти, – возможно, он просто забыл отдать нужный ключ.

А пока стоило выйти и поискать что-нибудь поесть. Однако Аличе не могла заставить себя покинуть квартиру. Это место притягивало ее, словно было напитано какой-то загадочной, непреодолимой силой. Присутствие тети чувствовалось повсюду: в картинах и мягких декоративных наволочках, покрывавших подушки, в драгоценных мелочах, каждая из которых, чувствовала Аличе, могла похвастать собственной историей. Она ужасно жалела, что не имела возможности узнать поближе эту женщину, так очаровавшую ее в детстве. Хотя, кто знает, вдруг еще не все потеряно? Да, Ирен больше нет, но ее легкость, ее любознательность, ее желание жить по-прежнему наполняли этот дом. А поскольку стены здесь явно умели говорить, рано или поздно они раскроют свои секреты.

Вернувшись в спальню, Аличе снова заглянула в гардероб: элегантные мягкие юбки, изысканные шелковые блузки, строгие костюмы с перламутровыми пуговицами, вечерние платья, усыпанные пайетками… Буйство тканей и красок словно звало на вечеринку. Погладив жилет, украшенный пестрой вышивкой, Аличе робко сняла его с вешалки и принялась с каким-то благоговением разглядывать. Потом решилась: надела прямо поверх футболки, взяла сумку и вышла.

* * *

Телефонный звонок застал ее на пороге: обнаружив неподалеку рынок, она поспешила воспользоваться этим и вернулась с полными сумками покупок. Чтобы ответить, пришлось бежать через всю залу. Кто это может быть? Снова мать? И только услышав знакомый голос секретарши, Аличе успокоилась. После надлежащего обмена любезностями Сильвана передала трубку Галанти.

– Так значит, это правда! Вы остались в Риме и поселились в квартире Ирен! – послышался голос нотариуса. Казалось, он был приятно удивлен.

– А что, разве нельзя? Вы ведь сказали, этот дом теперь мой… – сразу ощетинилась Аличе.

– Конечно, дорогая, конечно, он ваш. Я просто не думал… Точнее, я был уверен… Был совершенно убежден, что вы вернетесь на Сицилию, к семье, а квартиру выставите на продажу. О чем и сообщил вашей матери.

– Моей матери?

– Ну да, вашей матери! Похоже, она на вас очень зла и даже успела позвонить в контору. Но, как я уже ей сказал и повторил еще раз, вы имеете полное право решать, оставить ли имущество себе и что вообще с ним делать. Хозяйка – вы, Аличе. Только вы. – И Галанти, чуть помолчав, решил сменить тему: – Тут пришли документы, которые вам непременно нужно подписать. Кроме того, у меня на руках налоговое уведомление: как только банк разблокирует счета и вы сможете получить доступ к деньгам Ирен, мы сразу во всем разберемся. Впрочем, как я уже упоминал, после уплаты пошлины за наследство у вас, боюсь, останутся сущие крохи… Перевожу вас на Сильвану, согласуйте с ней удобное время встречи…

– Подождите! – воскликнула Аличе, вспомнив про запертую дверь. – Я тут не могу попасть в одну комнату. Дверь заперта, а ключа на той связке, что вы мне дали, нет. Вы что-нибудь об этом знаете?

– Этот ключ у меня, – после секундного замешательства ответил нотариус.

– Эмм… но почему вы мне его не отдали?

– Ирен велела вручить его вам, только если вы решите остаться.

VII

Жить в Риме, одной, и чтобы никто не указывал, что ей делать и чего не делать… Да это же просто сказка! Привычный распорядок дня Аличе полностью изменился. Неспешно поднявшись утром, она завтракала, а после исследовала свой новый дом или выходила знакомиться с городом. Но сколько бы ни длились эти прогулки, Рима ей всегда было мало: он умел удивлять и преображаться у нее на глазах.

Сегодня она наконец решилась навестить могилу Ирен на кладбище Верано. Добираться туда на автобусе пришлось почти час. У ворот Аличе купила букет белых гортензий.

Стоял жаркий солнечный день. Она медленно брела по одной из многочисленных аллей. Величественные часовни, мраморные скульптуры, памятные колонны тянулись до самого горизонта, утопая в тишине и зелени. Опасаясь заблудиться, Аличе время от времени сверялась с указаниями, которые дал ей по телефону Галанти.

Могила Ирен спряталась в укромном уголке, под кипарисом. Очень простое надгробие из белого мрамора украшала черно-белая фотография. На ней Ирен была запечатлена совсем юной: струящиеся локоны, на губах – едва заметная улыбка. Ниже – только имя и даты рождения и смерти. Рядом обнаружилась ваза с несколькими увядшими розами. Кто же их принес? Если верить Галанти, родственников у Ирен не осталось. Может, это сам нотариус? Или, кто знает, какой-нибудь давний поклонник, которому смерть тети разбила сердце?

Убрав поникшие розы, Аличе набрала воды из фонтана и аккуратно поставила в вазу гортензии.

Место это отчего-то казалось ей странно располагающим, и Аличе вдруг потянуло продолжить прерванный много лет назад разговор. Поначалу она бормотала едва слышно, потом чуть громче: призналась, что часто думала об Ирен, временами опасаясь, не обернется ли тетина доброта насмешкой, однако теперь знает, насколько глубоко ошибалась. Рассказала обо всем, что случилось в эти последние безумные дни, после телефонного звонка Галанти: о решении ехать в Рим одной, не испугавшись угроз матери, о том, как поразил ее этот неожиданный подарок, о возрождении давней мечты, о желании наконец-то взять жизнь в собственные руки… И напоследок пообещала, что не обманет тетиных ожиданий.

Какой-нибудь случайный прохожий, вероятно, удивился бы, увидев, сколь страстно юная девушка беседует с могильным камнем. А когда пришла пора возвращаться, Аличе заметила, что уже перевалило за полдень.

* * *

Временами Рим пугал ее своими огромными площадями, монументальными дворцами, оживленными широкими улицами. Но красота зданий, верхушки куполов над крышами, античные руины, неизгладимыми отпечатками истории проступающие буквально из стен жилых домов, не переставали ее очаровывать. Решение остаться здесь было безумным и совершенно иррациональным, но теперь уже ничто не заставит ее передумать. Хотя, что скрывать, иногда Аличе охватывал ужас.

К тому же пришла пора всерьез задуматься о будущем. Поэтому однажды, возвращаясь после очередной вылазки в город, она купила в газетном киоске на другом конце площади газету с объявлениями о вакансиях и, вернувшись домой, уселась на один из великолепных диванов в зале, чтобы ее просмотреть. Оказалось, впрочем, что из множества предложений запросам и потребностям Аличе соответствуют только три: место официантки в пабе, секретарши в адвокатской конторе на неполный день и приходящей няни. Было, правда, еще объявление о вакансии кассира в супермаркете, но она поклялась, что ничем подобным никогда больше заниматься не будет.

В порыве энтузиазма она позвонила по всем трем указанным номерам, однако место официантки было уже занято, в адвокатской конторе не брали трубку, а няню искали не приходящую, а с проживанием в семье. К тому же она обязана была убираться и готовить, пока ребенок в школе, и работать неделями напролет, включая субботы и воскресенья. Еще не хватало: получив в наследство роскошную квартиру, стать рабыней в чужом доме, подумала Аличе, вычеркивая и это объявление. Ее наивная вера в лучшее изрядно пошатнулась: найти работу в таком большом городе, как Рим, оказалось куда сложнее, чем она ожидала.

На душе скребли кошки. Аличе решила еще немного прогуляться, а заодно купить что-нибудь поесть. И вдруг, проходя мимо траттории под названием «Полларола» на одноименной площади неподалеку от дома, заметила висевший на окне листок. «Требуется официантка на обеденные часы», – гласила надпись печатными буквами, выведенная подтекающим красным маркером. Похоже, объявление повесили только сегодня, потому что накануне вечером Аличе совершенно точно его не видела. Недолго думая, она толкнула дверь и вошла.

Обстановка с виду очень милая: потертые деревянные столы, плетеные стулья, стены с нарочито оголенной кирпичной кладкой, высокие арки, отделяющие один зал от другого. Аличе огляделась, – кажется, она явилась слишком рано, поскольку во всем заведении не было ни души, в том числе и персонала.

Она покашляла, надеясь привлечь внимание, но безрезультатно. Пришлось повысить голос:

– Эй, есть здесь кто?

– Незачем кричать, тут я… – Из небольшой дверцы сбоку от стойки выбрался здоровяк с седеющей шевелюрой. – Чего надо?

– Я по объявлению.

– Какому это?

– По тому объявлению, что висит у вас на окне. О месте официантки на обеденные часы.

Здоровяк изумленно воззрился на Аличе, словно не понимая, на каком языке она говорит. Потом, в два шага очутившись у окна, сорвал объявление и, едва не налетев на девушку, вернулся за стойку, громко кликнув какого-то Леле.

– Ну что еще, пап? – Из той же дверцы появился худосочный парнишка. Аличе сразу заметила, что между ними и в самом деле есть некоторое сходство.

– Это что за дела? – взревел отец, сунув листок ему под нос. – Мы разве не договаривались обождать? Но ты, как обычно, все сделал тайком!

– Да бога ради, па! Какой смысл ждать? Нам нужна помощь! Ромина ушла в июне, а мы до сих пор не нашли замену! Все лето дыры латаем! Вчера за обедом люди битый час ждали, пока мы им четыре салата подадим! Так нельзя! При таком раскладе мы и открываться-то сможем только вечером, как в начале… – Леле, запнувшись, вопросительно уставился на Аличе, которая как раз собиралась потихоньку улизнуть. – Только не говори, что… Ты по объявлению?!

Это больше походило не на вопрос, а на радостный возглас.

Аличе, покраснев, пробормотала нечто утвердительное. Последнее, чего она ожидала, войдя сюда, – это очутиться в эпицентре семейной ссоры.

Однако Леле улыбнулся, его отец, которого, как оказалось, звали Марио, протянул ей руку – и напряжение разом спало. Паренек объяснил, что его семья владеет этой тратторией уже много лет. Традиционная римская кухня и домашняя атмосфера сделали ее центром притяжения не только для окрестных жителей. Клиентура здесь была весьма пестрой: порой за соседними столиками оказывались известные актеры и бизнесмены, работяги и побирушки-карманники.

Дела шли лучше некуда, заведение процветало, но именно поэтому, особенно в районе полудня, отец с сыном просто не успевали справляться со всеми заказами, разрываясь между столиками и кухней. Еще пару месяцев назад им помогала одна девушка, но она уехала в Барселону. Марио тогда поспорил с сыном, что они смогут справиться вдвоем, но, похоже, пришло время признать поражение.

Отец только фыркнул и раздраженно отмахнулся. Потом порылся в кармане фартука, достал скомканную купюру в десять тысяч лир и с недовольным видом протянул Леле. Тот, подмигнув Аличе, сунул деньги в карман.

– Он только кажется грозным, а на самом деле добряк, каких свет не видывал. Упрямец, правда, редкостный, но добряк.

Итак, Марио проиграл пари, и Аличе немедленно наняли официанткой: работать ей предстояло с одиннадцати до трех с понедельника по пятницу, начиная с завтрашнего дня. Платить обещали не так уж и много, но это было куда лучше, чем ничего. А главное, при таком графике у нее останется время на курсы актерского мастерства – занятия, насколько она знала, по большей части проходят вечером.

Воодушевленная нежданной удачей, Аличе побежала домой – и едва не столкнулась с элегантным синьором, выходившим из лифта. Наверное, сосед, подумала она, вежливо поздоровавшись.

– Адвокат Фенци к вашим услугам, – представился тот, церемонно склонив голову.

– Аличе Филанджери… эмм… Я племянница Ирен Реале, синьоры с верхнего этажа, – запинаясь, ответила она; объяснять, что на самом деле Ирен ей вовсе не тетя, было бы слишком сложно, да и потом, кого это волновало?

– Соболезную вашей утрате. Ваша тетя была еще довольно-таки молода, но судьба порой непредсказуема, – учтиво заметил синьор, бывший, похоже, ровесником Ирен. – Значит, теперь в квартире будете жить вы?

– Да, и я в полном восторге! Дом просто прекрасен, район прекрасен! И Рим – Рим тоже прекрасен! Представьте себе, я и работу нашла по соседству!

Привычки рассказывать о своих делах, особенно первым встречным, за Аличе не наблюдалось, но слова текли сами собой, так сильно ей хотелось поделиться обретенным счастьем. К тому же последние несколько дней она, тоже вопреки обыкновению, провела в одиночестве, без возможности хоть словечком с кем-нибудь перекинуться.

Однако адвокат Фенци спешил.

– Превосходно, дорогая, мои поздравления. Простите, мне пора бежать: меня ждет фортепианный концерт! Моцарт и Шопен! – воскликнул он, скрываясь за дверью.

Вернувшись домой, Аличе приготовила обед. Правда, паста вышла чуть переваренной, а тунец из банки, напротив, оказался суховат, но она пообещала себе, что вскоре улучшит кулинарные навыки. Тем более что теперь, став взрослой, она уже не обязана во всем повиноваться матери. Тут мысли Аличе снова вернулись к прошлой жизни, к маленькому городку и однообразным, но отчего-то очень утешительным воспоминаниям обо всем, что стало для нее в подростковом возрасте чем-то вроде второй кожи: о пропахшей мелом и хлоркой школе, площади, по которой они с Лючией не уставали наворачивать круги, мороженом на скамейке возле церкви, крохотной детской в родительском доме… Должно быть, мать с Гаэтано ей там уже все косточки перемыли…

И счастье, еще минуту назад переполнявшее беглянку, вдруг растаяло, словно под действием чудовищного проклятия. Аличе обуяли сомнения: а что, если устроиться официанткой было с ее стороны ужасной ошибкой? Марио и Леле не только не спросили у нее рекомендаций, но даже не поинтересовались, работала ли она когда-нибудь в ресторане. Они ей доверились – и вполне могли ошибиться.

Аличе тоже ужасно хотелось кому-то довериться, поделиться мыслями, чувствами… Жаль только, теперь даже Лючия, единственная за всю жизнь настоящая подруга, вряд ли ее поймет. С раннего детства ей не было так одиноко. Тогда спасало только чтение – вдруг поможет и сейчас?

Наскоро сполоснув тарелку, Аличе оставила ее сохнуть на раковине и отправилась на поиски книги, из которой могла бы почерпнуть толику вдохновения. Впервые переступив порог квартиры, она была поражена размерами книжного шкафа в зале, но при ближайшем рассмотрении обнаружила в нем исключительно толстые тома по истории искусства, научные труды и биографии художников, в то время как ее собственные вкусы скорее тяготели к романтическим сюжетам. Переместившись в кабинет, она огляделась по сторонам. Письменный стол отпадал: в его ящиках Аличе уже успела порыться, но откопала только стародавние квитанции и прочий ненужный хлам. Интересно, где же в таком случае Ирен хранила кисти, краски и прочие художественные принадлежности? Если задуматься, очень странно, что они до сих пор не попались ей на глаза: в конце концов, тетя занималась живописью не один год. Скользнув напоследок по столу, взгляд Аличе, словно намагниченный, устремился в коридор и дальше, туда, где всего в паре метров темнела таинственная дверь. Может, они там, под замком? Вот бы нотариус поскорее отдал этот недостающий ключ…

И тут ее внимание привлекла тетрадь в ярко-красной обложке. На первой странице значилось тетино имя и дата: «Май 1977 года». Почерк округлый, сплошь завитушки да росчерки. Аличе пролистала тетрадь до конца, но остальные страницы оказались пусты – ни единой записи.

VIII

День выдался чрезвычайно насыщенным: Аличе вышла на работу в «Полларолу» и записалась на вечерние курсы актерского мастерства. Нехватка денег, а главное, крайне низкая самооценка сразу заставили ее вычеркнуть из списка самые именитые школы, для поступления в которые пришлось бы проходить весьма строгий отбор, и она сосредоточилась на небольших, но серьезных, с программой, рассчитанной на таких же новичков, как она, и вечерним расписанием.

Однако после первого занятия у нее возникли сомнения. Может, она просто зря потратила время? Бо́льшая часть этих двух часов ушла на напряженные физические и дыхательные упражнения, в ходе которых начинающие актеры, а их, включая ее саму, набралось с десяток, должны были кататься по полу, ползать на четвереньках и вопить что есть мочи. Преподаватель, болезненно худой, с длинными седыми волосами, собранными в хвостик, то и дело повторял: «Пусть ваш внутренний голос звучит громче!» В довершение всего, носясь туда-сюда по сцене вместе со своими собратьями по несчастью, она потянула лодыжку и теперь возвращалась домой, слегка прихрамывая.

Это же надо! Именно сейчас, когда ее мечта уже готова была осуществиться, Аличе вдруг ощутила глубокое разочарование. Неужели нельзя стать актрисой без этой тягомотины? А ведь она так обрадовалась, подыскав сравнительно недорогие курсы, к тому же настолько близко к дому, что можно дойти пешком! Даже расписание – и то идеально совпало с ее новой работой в траттории.

К вечеру похолодало. Чтобы немного согреться, Аличе застегнула куртку и, сунув руки в карманы, нащупала ключ. Перед работой ей удалось выкроить время, чтобы забежать к нотариусу и подписать последние документы, но уже на пороге, собираясь уходить, она снова услышала свое имя.

– Ничего не забыли? – с загадочной улыбкой поинтересовался Галанти.

Аличе вспомнила не сразу: последние несколько дней оказались так переполнены событиями, что история с запертой дверью совершенно вылетела у нее из головы.

– Точно! Ключ от той комнаты! – наконец воскликнула она.

Нотариус достал из конверта маленький золоченый ключик. Аличе потянулась было за ним, но Галанти еще пару секунд не выпускал ключик из рук, словно внезапно передумал.

– Прошу… – еле слышно произнес он, заглянув ей в глаза.

Аличе встревожилась. Но потом, с головой окунувшись в суетный день, начисто забыла об этом странном инциденте.

* * *

Из нотариальной конторы она, боясь опоздать, направилась сразу в «Полларолу» и с ходу включилась в работу; по окончании смены едва успела заскочить домой, чтобы переодеться и наскоро перекусить, а после побежала в театральную студию. Думать о ключе было некогда. Однако он по-прежнему лежал там же, в кармане куртки, куда Аличе по рассеянности его сунула, и теперь ей не терпелось узнать, что скрывается за таинственной дверью.

Галанти утверждал, что сам он в комнате не был (кстати, неизвестно, правда ли это). Но раз тетя Ирен посчитала нужным ее запереть, внутри явно должно быть нечто ценное. От волнения Аличе ускорила шаг.

Квартира встретила ее ароматом нероли, который она уже научилась распознавать, – стойкими нотами духов Ирен, очевидно самых любимых, поскольку элегантный флакон с ними стоял на туалетном столике в спальне.

Проходя через залу и коридор, она, как и каждый вечер, включила повсюду свет – ее собственный метод получше узнать место, где еще не до конца освоилась, а заодно сообщить о своем приходе тете. Аличе по-прежнему ощущала присутствие Ирен, такое же стойкое, как ее духи, – теплый поток воздуха, несущий с собой надежды, смех и слезы, крупицы мудрости и историй, которые еще только предстоит рассказать.

Шаги отдавались гулким эхом. Аличе снова поймала себя на мысли, что эта огромная, пустая квартира слишком велика для одного человека. Сколько места пропадает зря! Правда, тетя, судя по всему, вела активную светскую жизнь: на столе обнаружилось несколько приглашений на вернисажи, запланированные на ту неделю, когда Ирен умерла. И все же она, пускай и по собственной воле, жила здесь совершенно одна, по крайней мере в последнее время. Вот только Аличе – совсем другая. Одиночество уже начинало ее тяготить. Кроме того, жилец, готовый снять комнату, мог бы существенно пополнить ее скудный бюджет. А деньги лишними не бывают.

Но вот и запертая комната. Ключ повернулся без малейшего усилия, как будто замок недавно смазывали. Распахнув дверь, Аличе нащупала выключатель, и теплый свет залил комнату, оказавшуюся намного больше, чем она ожидала. Середина пустовала, если не считать огромного ковра-килима в красных тонах, но в глубине и по углам громоздились холсты, сложенные штабелями или беспорядочно привалившиеся к стенам, стопки книг, какие-то банки, коробки… В нос ударил едкий запах растворителя. Грубо сколоченный стол, длинный и узкий, был весь перепачкан краской, завален кистями, тюбиками, палитрами, блокнотами и альбомами для рисования. Но в первую очередь внимание Аличе привлекли стены: повсюду, куда бы она ни взглянула, их покрывал слой рисунков, фотографий, картин, шрифтовых композиций, в основном выполненных от руки на отдельных листах, страницах, вырванных из блокнота, картонках самых разных размеров и даже просто клочках бумаги.

Застыв на пороге, Аличе не могла оторвать глаз от этой панорамы красоты и хаоса, творческого духа и лихорадочной спешки. У нее перехватило дыхание: в самых смелых фантазиях о том, что может таиться за этой дверью, она и представить себе не могла ничего подобного.

Для нее не было секретом, что в молодости тетя занималась живописью, хотя впоследствии по какой-то загадочной причине бросила (все картины с ее подписью, висевшие в гостиной, – Аличе проверила – относились к началу семидесятых). Странно было только не обнаружить в доме и следа кистей или красок. И вот вам, пожалуйста, целая мастерская! Подойдя к холстам, она принялась отодвигать их по одному, чтобы лучше рассмотреть. На руку Ирен не похоже: стиль был совершенно иным, гораздо сложнее и экспрессивнее. Аличе с восторгом вглядывалась в лица и тела, зачастую вписанные в пейзажи, в бескрайние горизонты и интерьеры безлюдных, заброшенных домов. Человек, нарисовавший все это, обладал невероятным талантом; его быстрые, но исключительно точные мазки пронизывала щемящая меланхолия. На обороте каждой картины стояла подпись: «Танкреди П.». И дата, везде одна и та же: 1977 год.

Последний холст, едва видный за грудой прочих, оказался изумительным портретом обнаженной женщины, стоящей на коленях на ковре, среди разбросанных тут и там подушек. Изображенная со спины, она полуобернулась к художнику: в глазах улыбка, но губы сомкнуты. Аличе вынесла картину на свет, чтобы рассмотреть получше, и тотчас узнала модель. Вне всякого сомнения, это была Ирен – такая же живая, лучистая, какой она помнилась Аличе с той самой детской встречи, может даже еще более солнечная. Казалось, она влюблена – как еще описать то состояние души, что читалось в ее страстном взгляде, столь умело запечатленном художником? Но к нему ли был обращен этот взгляд?

Заинтригованная, Аличе вгляделась в детали. Ковер, тот самый, что лежал посреди мастерской, она узнала сразу. Потом перевернула холст в поисках подписи – и снова обнаружила имя и дату: «Танкреди П., 1977». Но кто такой этот Танкреди П.?

У противоположной стены сгрудились холсты, явно написанные другой рукой: замысловатые композиции в мягких пастельных тонах, будто светящихся изнутри. В центре каждой помещались женщины, символы плодородия или сердца, анатомически точные и словно пульсирующие сквозь несколько слоев краски, а вокруг, точно клетка или, напротив, непроницаемый щит, сплетались ветви, увенчанные то шипами, то гранатами и померанцами. На обороте стояла одна и та же подпись: «Ирен Р.». Неужели это правда? Разумеется, Ирен Р. не могла быть никем иным, кроме как тетей Ирен, Ирен Реале. Однако картины, висящие в зале и подписанные тем же именем, теперь казались Аличе банальными ученическими этюдами. До мощнейших взрывов жизни и цвета, хранящихся в этой комнате, им было не ближе, чем до Луны.

И вдруг она заметила холст чуть поменьше остальных, почти скрытый большой коробкой. На Аличе глядел молодой мужчина с пронзительными глазами. Широкий лоб скрывали непокорные кудри цвета воронова крыла, а на губах блуждала невыразимая улыбка, какая бывает у тех, кого застали за занятием, категорически чуждым их природе. От этой улыбки, исполненной желания, жизни и в то же время тревоги и страдания, сердце Аличе забилось чаще. Она знала, что у Ирен было множество возлюбленных, – возможно, это кто-нибудь из них? Однако тщательность прорисовки черт и поразительный аллегорический стиль, столь непохожий на работы, висящие в зале, убедили ее, что для Ирен этот человек был вовсе не «одним из», а единственным, особенным. Той великой любовью, о которой тетя так никому и не поведала. На обороте, помимо подписи «Ирен Р.», обнаружилось посвящение: «Танкреди, моему божеству любви». Нет, Танкреди явно не был одним из многих. Аличе поискала другие портреты, но быстро поняла, что в мастерской их только два: Ирен, написанная Танкреди П., и он сам, запечатленный тетей.

Она снова оглядела стены, увешанные эскизами, фотографиями, рисунками, рукописными надписями. Что означали все эти кричащие сообщения? Кому были адресованы? Может, именно ей, Аличе? Эта комната напоминала книгу, страницы которой вывалились из переплета: хочешь не хочешь, а придется читать от начала до конца. Уж не поэтому ли тетя Ирен оставила ей дом? Кто знает, не это ли ее настоящее наследство: история, хранящаяся в тайной комнате, запертой так давно, что стол и холсты успели покрыться толстым слоем пыли?

Аличе снова вспомнился пустой дневник, обнаруженный в кабинете и принадлежавший, насколько она понимала, тете. Единственная запись в нем была датирована как раз маем 1977 года. Что же произошло в тот день? Что помешало Ирен писать дальше? Может, это с тех пор она предпочла доверять свои мысли отдельным листам бумаги, которые затем развешивала, следуя творческому порыву, в запертой комнате, подальше от посторонних глаз? Впрочем, пока длинные стрелки, соединяющие хаотично разбросанные по стенам надписи с фотографиями, рисунками, газетными статьями и отдельными фразами, подчеркнутыми красным, больше напоминали доску из детективов про поиски серийного убийцы.

Тут внимание Аличе привлекло изображение двух сердец цвета пламени, меняющегося от оранжевого до багрового с отблесками пурпура, особенно яркими ближе к центру, где эти органы перекрывали друг друга. Рисунок на листе формата А4, с виду немного помятый, словно его часто брали в руки, а то и складывали, был прикреплен к стене парой кнопок. Рядом темнел пустой прямоугольник того же размера. Что висело на этом месте? И куда оно делось теперь? Зачем было его снимать?

Каждый фрагмент этой комнаты требовал пристального рассмотрения, прочтения, интерпретации. Но откуда начать? Просто голова кругом! Аличе словно очутилась в логове убийцы, который, скрываясь от людских глаз, задумал какой-то отвратительный план. Или, может, в убежище одинокой заблудшей души? Точнее, двух: пары художников, Танкреди П. и Ирен Р. И теперь их портреты, стоящие рядом, вели неспешную беседу.

На стене за рабочим столом, заваленным бумагами, заметками о стародавних выставках, тюбиками с краской и прочим хламом, висело несколько поляроидных снимков с панорамами Рима, теперь пожелтевшими от времени. Ни одной человеческой фигуры – только линия горизонта в просветах крыш, купола́ далеких церквей, витрины и двери магазинов внизу, восходы и закаты, солнце и дождь… Похоже, снимали из этой самой комнаты, вот только кто?.. Аличе непроизвольно обернулась к двум высоким окнам, но те оказались закрыты ставнями и занавешены плотными шторами. Она снова принялась разглядывать фотографии. Тетя Ирен – кто же еще? – выстроила их в ей одной известном порядке, возможно хроматическом, чтобы получился треугольник, а затем при помощи баллончика с краской обвела кособоким овалом, из которого выходили несколько стрелок. Большая их часть вела к хаотично развешанным листкам: сплошь рисунки и заметки, написанные элегантным, размашистым почерком. Одна указывала строго вверх – на очередной поляроидный снимок: похоже, та же стена, но, очевидно, куда менее завешанная, чем теперь. В центре ее обнаружились рисунки-близнецы, одним из которых, вне всякого сомнения, только что любовалась Аличе. Оба представляли собой частично перекрывающиеся сердца и, на первый взгляд, казались абсолютно одинаковыми. Однако, присмотревшись внимательнее, Аличе заметила, что между ними есть и кое-какие различия: возможно, второй рисовала другая рука. Рядом виднелись слова, тоже написанные краской из баллончика: «Сердце под замком – вот наш секрет». Еще одна стрелка протянулась вниз, будто указывая на край столешницы.

Именно там, среди засохших тюбиков с краской и слипшихся кисточек, Аличе увидела раскрытую тетрадь, исписанную все тем же каллиграфическим почерком. Надпись на черной обложке гласила: «Мое сердце под замком». Заложив пальцем страницу, которую кто-то (вероятно, сама Ирен) решил оставить на виду, она пролистала тетрадь, но поняла, что текст есть только на этом развороте: остальные были заполнены рисунками или просто каракулями, а многие и вовсе вырваны. Как давно лежала эта тетрадь в заброшенной комнате, ожидая прочтения? Как давно ожидала ее, Аличе?

* * *

Эти слова – для тебя.

Представляю, как ты читаешь их, удивленно бродя по дому, полному чужих вещей и воспоминаний. Вот только лица твоего, твоей улыбки не вижу: слишком уж много воды утекло. Но кем бы ты ни стала, в какую бы юную женщину ни выросла, я уверена: ты по-прежнему хранишь свой секрет. Помнишь тот телефонный разговор пару лет назад? Я вызвала тебя на откровенность, и ты поведала мне самую заветную мечту: призналась, что хочешь стать актрисой. А вот я свою мечту утаила. Что ж, пришло время рассчитаться по долгам, отплатив за доверие искренностью. Моя тайна – здесь, в этой комнате. Прошли годы с тех пор, как я последний раз входила сюда, да и теперь вернулась только ради тебя, чтобы добавить несколько слов ко всем тем, что уже написаны.

Здесь я любила, жила и творила, открывая для себя цвета: красный – удовольствие, синий – уныние, желтый – бесстыдство. Талант, о котором я и не подозревала. И здесь же познала дичайшее отчаяние, поглотившее все цвета, сколько их есть на земле. У меня отняли счастье, не дав его даже распробовать.

Одним уготованная судьба является медлительно и незаметно, как распускается цветок: ее приход не отследить, замечаешь только проявления. Но есть судьбы, что вспыхивают мгновенно и, вышибив из тебя дух, столь же быстро гаснут – ни свернуть, ни обогнуть. Так случилось и со мной: жизнь, взяв разбег, в одночасье сбросила меня с башни, где я планировала пребывать вечно, в счастье и радости.

Осколки своего сердца я заперла в этой комнате. Сокрыла. И попыталась жить дальше.

Понимаю, что могу показаться чудачкой, эксцентричной дамочкой, говорящей загадками, но ничего больше сказать не могу. Не сейчас, не после того, что случилось. Ничто так не бередит незажившие раны, как слова.

Оглядись – и увидишь: в этой комнате вся моя жизнь, покуда я была жива. Любовь, которую я испытала, сердце, которое тешила надеждой, последний вздох, который испустила, след, который оставила.

Случалось ли тебе гореть огнем столь яростным и разрушительным, что его невозможно было вынести, не поддавшись? Со мной такое случалось не раз – при виде ослепительно-белого холста. В конце концов этот холст оживал, а боль, словно под действием чар, оборачивалась красотой. Это талант тех, в ком есть дуэнде, священный огонь, что владеет тобой. Этому нельзя научиться или научить, оно в крови и вместе с ней течет в твоих жилах.

Знаешь Федерико Гарсиа Лорку? Он как-то сказал, что дуэнде – «это возможность, а не действие; битва, а не мысль».

Это коварный бес, что ставит тебе подножку и наслаждается падением; но потом происходит чудо: злосчастье направляет твою руку, и вот уже искра, о существовании которой ты даже не подозревала, материализуется на холсте, вспыхивая мучительной, чарующей красотой, приковывая к себе взгляды. Такое может случиться в любом искусстве, включая и то, какого взыскуешь ты.

Я искренне верю, что дуэнде есть в каждом, но лишь немногим удается нащупать, пробудить его. Подобная удача – стечение обстоятельств, колдовство, алхимия.

Ты вдруг начинаешь светиться изнутри, и, заметив это, окружающие верят всему, что ты делаешь и за кого себя выдаешь. Вот почему так важно научиться сохранять щепотку искренности, даже когда лжешь: люди не выносят чистой правды, хотя и не устают ее искать.

Не доверяй никому, кто не зовет тебя по имени и отворачивается, лишь бы не видеть твоих страданий. Не позволяй боли задушить тебя: дай ей вырваться наружу.

Ты еще слишком молода, чтобы познать сладость и горечь аплодисментов, счастье чувствовать себя любимой – и ужас оттого, что любви больше нет. Но когда придет срок, только тебе решать, принять все это – или отвергнуть.

Я приняла. Но оно продлилось слишком недолго.

Возможно, я допускала ошибки – не знаю какие, но что-то определенно было не так. И все же, прошу, прислушайся к призраку эксцентричной дамочки, любившей причудливые браслеты и «Кровавую Мэри» с двойной порцией водки.

Будь умницей.

IX

– Тут один парень спрашивал, не знаю ли я, где здесь можно комнату снять. Ты так и не определилась?

Аличе, поставив поднос на стойку, озадаченно взглянула на Марио. Обеденные часы давно прошли, но в заведении еще было полно посетителей. Она и правда подумывала сдать кому-нибудь кабинет Ирен, немного увеличив тем самым свой скудный доход, однако окончательного решения пока не приняла, поскольку не была уверена, что готова делить с кем-то свой новый дом. А главное, под «кем-то» всегда подразумевалась девушка. Мысль о том, чтобы жить с мужчиной, ей в голову не приходила – слишком уж неловко.

– Знаю, о чем ты думаешь, но Давиде… Поверь, с ним ты ничем не рискуешь. Он парень особенный. – Марио, не поднимая глаз, принялся протирать стакан с таким усердием, словно держал в руках столовое серебро.

– Особенный? Тебе-то откуда знать?

– Кое-какие штуки просто понимаешь, и все, – усмехнулся тот.

– Ладно. Но я-то здесь при чем? Я разве упоминала, что ищу жильцов? – подозрительно нахмурилась Аличе.

– Из всех, кого я знаю, ты единственная жалуешься, что квартира слишком велика для тебя одной.

Тут он был прав.

– И кто такой этот Давиде?

– Да вон он, сидит в углу за колонной.

Аличе обернулась и увидела за столиком худощавого шатена с живым взглядом и короткой стрижкой. Она только что отнесла ему тарелку спагетти алла грича[3]. И видела его здесь не в первый раз.

– И насколько хорошо ты его знаешь? – с сомнением переспросила она.

Марио только пожал плечами:

– Постоянный клиент. Работает где-то по соседству – по-моему, пленки проявляет. Но живет в пригороде. Жалуется, что каждый день по два часа на дорогу уходит, а потом столько же обратно, вот и ищет, где бы приткнуться. Да только по его зарплате места в округе не найти. Насколько я знаю, парень он классный, может, чуть в облаках витает, зато сообразительный и за словом в карман не полезет. А еще страшно много читает и до смерти увлечен кино. Мне такие нравятся. Но знаешь, я ведь просто поспрашивать обещал. Если ты не готова – нет проблем.

Аличе снова взглянула на Давиде, который, беззаботно смакуя пасту, уткнулся в раскрытую книгу. Прищурившись, можно было даже прочесть название: «Поцелуй женщины-паука» Мануэля Пуига. «Похоже, нам стоит поболтать, – сказала себе Аличе, – и сейчас для этого самое подходящее время, поскольку все заказы я уже разнесла». Потом поправила фартук и направилась к парню:

– Привет! Марио сказал, ты ищешь комнату где-нибудь поблизости. Ой, прости, я не представилась: меня зовут Аличе, я здесь работаю, приносила тебе заказ…

Давиде, наскоро дожевав, смерил ее насмешливым взглядом: впрочем, как еще только предстояло узнать Аличе, подобное выражение было для него привычным.

– Конечно работаешь: вот же фартук! Ха-ха-ха! Давиде, приятно познакомиться. – И он протянул ей руку. – Да, я ищу комнату, но сойдет любое спальное место: в подвале, гараже, чулане, какой-нибудь дыре… Учитывая местные цены, сомневаюсь, что могу рассчитывать на большее… – Он так тараторил, что Аличе не успевала и слова вставить. – Сам-то я живу в Кастелли. Каждый день оттуда таскаться – это ад кромешный! Еще и машина сломалась, теперь до станции приходится либо попутку ловить, либо угонять у сестры велик. Рано или поздно она меня прибьет…

Тут он расхохотался, словно обрадовавшись такой перспективе. Надо признать, смеялся Давиде заразительно.

– А в чем дело? Кто-то из знакомых сдает комнату? – поинтересовался он, вновь посерьезнев.

– Ага. Я.

Сердце само подсказало ответ, прежде чем доводы разума успели его остановить. При виде этого фонтана веселья и жизнелюбия, казавшегося неисчерпаемым и явно способного уравновесить ее тревожную, замкнутую и молчаливую натуру, у Аличе разом отпали последние сомнения. Она поняла, что лучше Давиде жильца не найдет. Они непременно поладят.

Договорившись, что вечером после работы парень заскочит посмотреть комнату, Аличе уже не сомневалась, что кабинет ему подойдет, нужно только убрать тетины вещи. Идеальное место, да и вторая ванная совсем близко. В любом случае, увидев квартиру, Давиде придет в восторг, а сумму можно запросить скромную, пускай и в ущерб себе. Она просто не могла поверить, что вот-вот решит этот вопрос.

Наскоро прибравшись в доме, Аличе заглянула в мастерскую Ирен. Теперь она целыми днями с нетерпением ждала возможности снова погрузиться в эту изумительную, полную колдовских тайн атмосферу. Однако дверь по-прежнему запирала, хотя сама не понимала зачем: быть может, в знак уважения к Ирен и ее исключительной тяге к скрытности?

* * *

Давиде явился минута в минуту. От квартиры, комнаты и даже от запрошенной суммы он, как и ожидала Аличе, пришел в полнейший восторг.

Во владение кабинетом, где, на его счастье, уже имелись диван-кровать и шкаф, новый жилец вступил, едва вынесли личные вещи Ирен. Приятель подбросил его на машине вместе со всеми пожитками: парой чемоданов, спортивной сумкой и потрепанным кожаным рюкзаком, доверху набитыми одеждой, книгами и видеокассетами. Заодно Давиде привез несколько постеров и парочку сразу развесил по стенам. На одном красовалась потрясающе эффектная брюнетка с чувственным взглядом, стрижкой боб и челкой до бровей. Она восседала на диване в белом коктейльном платье, присборенном на бедрах: одна нога подогнута под себя, мысок другой, скрытой элегантной атласной туфелькой, упирается в пол. Фотография была давняя, еще черно-белая.

– Кто это? – поинтересовалась Аличе.

– А ты не знаешь?.. – Новоприбывший сделал вид, будто потрясен до глубины души. – Да, похоже, тебя еще многому придется научить… Это Луиза Брукс, величайшая дива кинематографа, первая в истории! Я от нее без ума! Она моя муза, мой маяк! Однажды я напишу сценарий, который получит «Оскар», и в каждом персонаже будет что-то от Луизы! – Давиде, расхохотавшись, щелкнул по тонкой пластиковой рамке постера, чтобы выровнять ее, и отошел на пару шагов, проверяя результат. – Она начала сниматься еще в эпоху немого кино – не знаю, в курсе ли ты, что это такое… Играла очень немного, но все фильмы запоминающиеся. «Дело об убийстве „Канарейки“», «Ящик Пандоры», «Дневник падшей» – эти названия тебе о чем-нибудь говорят?

Молчание он воспринял как признание Аличе в собственном невежестве и немедленно пустился в объяснения:

– В «Ящике Пандоры», фильме тысяча девятьсот двадцать девятого года, снятом Георгом Вильгельмом Пабстом, режиссером, который ее и открыл, Луиза играет Лулу – свою самую легендарную роль: femme fatale[4], которая стала проституткой и в итоге погибла, влюбившись в клиента. А скольким знаменитостям она отказала! Такую отважную и ершистую девушку еще поискать! Настоящая звезда, жаль, быстро закатилась…

Давиде на секунду запнулся, но тут же продолжил тараторить:

– О себе она говорила, что, как и Лулу, была убита, стоило ей впервые по-настоящему влюбиться. Только убил ее не мужчина, а сам Голливуд, потому что она влюбилась в кино. Но Луиза не сдалась: была продавщицей в универмаге, танцовщицей, кинокритиком, даже проституткой! А после написала мемуары и назвала «Лулу». Любила мужчин и женщин, включая Гарбо! Представляешь? Саму Гарбо!

– А потом?

– А потом, как и все легенды, умерла в одиночестве и забвении. И снова о ней вспомнили только годы спустя. – Давиде томно вздохнул. – Видишь ли, она была совершенно гениальной в своем обаянии. Невероятно умной, естественной, забавной. Стремилась к свободе – и дорого за это заплатила. Говорила: «Привычным „я и не попыталась“ отговориться не могу. Я пыталась. От всей души».

Аличе в последний раз взглянула на звезду, что наблюдала за ними с постера, бесстрастную и неприступную. И помчалась на курсы актерского мастерства: за хлопотами с переездом Давиде она и не заметила, что опаздывает.

Не подумав, что к вечеру похолодает, оделась Аличе слишком легко и по дороге к спортзалу, где проходили занятия, почти бежала. Как же ей повезло! Просто не верится, что она нашла человека, с которым могла теперь разделить не только дом, но и страсть к миру кино, да к тому же, в отличие от нее самой, так много знающего! Еще бы: если ты выросла в городке, где даже кинозала не было, не считая приходского, в котором крутили только назидательные картины…

Задание в тот вечер выдалось крайне сложным. Учеников, как и в прошлый раз, оказалось двенадцать человек, и Серджо, преподаватель, разделив их на группы по трое, велел разыграть ссору, на словах и жестами, но так, чтобы не касаться друг друга. Поначалу все немного робели, потом освоились, и в итоге зал наполнили адские вопли и крики. К половине одиннадцатого, когда занятие закончилось, они были совершенно измотаны. Даже Камилла, симпатичная девушка андрогинного телосложения, не раз предлагавшая Аличе выпить в честь окончания вечера, призналась, что совершенно разбита.

– Тем более что мне завтра рано вставать: к семи хочу быть у «Де Паолиса», – добавила она, натягивая свитер.

– Кто такой Де Паолис? – поинтересовалась Аличе. Это имя она уже слышала от других учеников, но понятия не имела, о ком речь.

– Ты правда не знаешь?! А еще актрисой хочешь стать! – усмехнулась Камилла. – Это не кто, это киностудия, такая же большая и важная, как «Чинечитта». Там сняли сотни фильмов, включая «Красную пустыню» Микеланджело Антониони!

– Тебе дали роль? В настоящем фильме? – В распахнутых глазах Аличе читалась зависть.

– Ах если бы! Хочу попробоваться в массовку. Один приятель сказал, там сейчас ищут девушек для исторического фильма о тридцатых годах, нужно публику в театре изображать. Не знаю, возьмут ли меня, но попытаться стоит. Мне не впервой. Даже просто постоять без движения – и то опыт. Часами торчать в очереди на просмотр, конечно, та еще скукотища, но, если болтать с соседками, время летит незаметно. Да и платят прилично – если, конечно, повезет и тебя выберут. Сама-то не хочешь сходить? – И Камилла записала ей адрес.

Домой Аличе возвращалась с ощущением, что в ее жизни снова наступил переломный момент. Как же она мечтала стать частью волшебной фабрики грез, что зовется кино! Для девчонки-фантазерки все это было лишь пустыми надеждами – а теперь вот-вот случится на самом деле! Ее, как в сказке, ждал величайший шанс, и он представится совсем скоро – вопрос считаных часов.

Где-то в ящике комода она видела будильник: надо будет поставить на пять, чтобы ровно в семь быть у входа в «Де Паолис». В конце концов, разве куча известных актеров не начинали с массовки? С ходу ни одно имя на ум не приходило, но Аличе была уверена, что где-то об этом читала… Черт, как бы предупредить Марио, что завтра она не появится? Точно! Попросим Давиде перед работой заскочить в ресторан, а уж он все устроит. Должна же и от него быть какая-то польза!

Войдя в квартиру, она первым делом поспешила в бывший кабинет: не терпелось поделиться новостями. Однако жильца дома не оказалось – должно быть, ушел гулять. Тогда Аличе оставила на дверной ручке записку с постскриптумом: «Потом все объясню!» – и отправилась спать. Было всего одиннадцать, но ведь вставать ей рано…

От волнения она почти не сомкнула глаз, а услышав посреди ночи, как хлопнула входная дверь, подхватилась и босиком пошла посмотреть в щелку, что там в коридоре: оказалось, это вернулся Давиде. Потом снова забралась в постель, взглянула на часы – половина второго. До чего же странно знать, что в доме есть кто-то еще, кроме нее самой и призрака Ирен! Комната Запертого Сердца (это название незаметно прижилось) сейчас, как и бог знает сколько лет подряд, укрыта полуночной тьмой. Впервые повернув ключ, Аличе словно оставила внутри частичку себя. И с тех пор возвращалась туда каждый день, даже когда очень спешила, разрываясь между работой и курсами актерского мастерства. Хотя бы на пару минут. И только сегодня не нашла на это времени.

Она вспомнила, как впервые переступила порог, – и вновь испытала то же изумление при виде творческого хаоса, штабелей картин, покрытых толстым слоем пыли, тетради с таким заманчивым названием, послание в которой было адресовано именно ей. Эта тетрадь звала и манила ее.

Комнату Аличе по-прежнему запирала, хотя причин для этого вроде как не было. А когда устроила Давиде приветственную экскурсию по квартире и тот спросил, куда ведет эта дверь, соврала, что там кладовка. Вместе с квартирой она получила в наследство самую сокровенную тайну Ирен и теперь должна позаботиться о ее сохранности.

Вот так и случилось, что, невзирая на поздний час, рискуя быть услышанной Давиде, Аличе ответила на зов. Взяв из ящика тумбочки ключ, она на цыпочках, стараясь совсем-совсем не шуметь, выскользнула из комнаты и ощупью двинулась по коридору. Записка, оставленная жильцу, исчезла: верный признак того, что Давиде ее видел.

Ключ снова повернулся без труда. Прежде чем включить свет, она беззвучно прикрыла за собой дверь. Комната выглядела совершенно так же, как раньше: загадочной, чарующей, живой. Аличе снова оглядела скрытые под слоем бумаг стены, и на сей раз ее внимание привлекли густо исписанные листы в углу, прямо над наброском спящего мужчины, чьи мощные, разбросанные в стороны руки и ноги напомнили ей «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи, по которому она делала доклад в старшей школе. Не меньше часа Аличе провела, читая и воображая прочитанное, а когда вернулась в постель, еще недавно принадлежавшую Ирен, в голове безостановочно кружились мириады самых разнообразных мыслей.

Ее раздумья прервал жуткий грохот. Откуда-то издалека донеслись ругательства на два мужских голоса, чьи обладатели определенно были не в себе: похоже, пьяный водитель не справился с управлением и машину занесло. Что поделать, опасный поворот, аварии здесь не редкость. По словам продавца в газетном киоске, бывали и со смертельным исходом. Потом Аличе услышала, как одна за другой хлопнули две дверцы, и вскоре римская ночь поглотила удаляющийся рев мотора. Интересно, кто же это гоняет в такой час? И, размышляя над этим вопросом, она наконец уснула.

* * *

Я поражена. Смущена. Прельщена. Как еще это назвать? Нет таких слов. Нет слов, чтобы описать прикосновение к истинному таланту. Все, что я годами искала и, как мне казалось, нашла, усвоила, вылепила в соответствии с собственным представлением о творчестве, оказалось иллюзией. Теперь я это знаю. Нет, хуже – недоразумением, ошибкой. Непростительной ошибкой перспективы. Я плыла по морю посредственности.

Он явился передо мной, как мираж: совсем мальчишка, такой наивный, неотесанный… И все-таки уже умеющий играть тенями и бликами, светом и тьмой, пустым и полным, создавать совершенно новые образы… Бывает абсолютный слух, а у него – абсолютный взгляд. Встреча с ним – словно пощечина, прерывающая обморок: она вдребезги разбила мою самоуверенность и отголосками грома затихла где-то внутри. Все эти годы я, сама о том не подозревая, лишь угождала чужим вкусам. Я выбирала самый легкий путь, слушала льстецов. Но ценность искусства не измеряется количеством одобрительных кивков. А он – прирожденный гений, из плоти и крови, костей и пота; ему не нужны зрители, нужно только самовыражение.

Похоже, эта встреча глубоко изменит меня как личность, как художника. Потому-то я и пишу эти строки: хочу выплеснуть, начертать черным по белому все свои эмоции, чтобы их сохранить, пускай лишь таким образом. Мне нужно привести в порядок мысли, поставить четкую точку.

Но давайте уже начнем. Может, по порядку выйдет яснее.

Это случилось только вчера. После обеда мне нужно было заскочить к багетчику, забрать картину: треснул подрамник, пришлось отдать заменить. Обычный сельский пейзаж, написанный пару лет назад, – висел у меня в гостиной и на какой-то вечеринке приглянулся одному известному ювелиру. Тот сразу сделал мне предложение. Сумма, от которой невозможно отказаться. Не вручать же ему треснувший подрамник! Пришлось отдать в починку. И почему я вечно отвлекаюсь на то, что совершенно не важно? В общем…

Багетная мастерская располагалась на первом этаже старинного палаццо неподалеку от дома. Впечатляющее местечко с высокими потолками и огромными окнами, выходящими во внутренний двор, где, сколько я помню, жили две черепахи. Где-то в недрах здания работал еще и скульптор.

Дверь оказалась открыта, и я вошла. За стойкой никого не было, но я не встревожилась: огромная мастерская, разделенная на несколько помещений, – настоящий лабиринт, и зачастую багетчик, человек пожилой, тяжелый на подъем и глуховатый, выходил к посетителям не сразу. Тем временем мой скучающий взгляд упал на картину, лежавшую на стойке. Я решила, что это работа очередного заказчика, ждущая обрамления: удивленно распахнутые глаза и карминно-красный рот на обозначенном всего несколькими цветными мазками лице, одновременно загадочном и искаженном нестерпимой мукой. Завороженно вглядываясь в него, я не сразу заметила рядом несколько тюбиков с краской, старую тарелку, использованную в качестве палитры, и стакан с мутной водой, где отмокали кисти. Похоже, помимо скульптора, старик-багетчик приютил еще и художника, подумала я. И снова залюбовалась этим лицом, не в силах отвести от него глаз. Случалось, я так долго смотрела на одну фразу в книге, что переставала улавливать смысл и видела только, как плывут по бесконечной странице разноцветные пятна, похожие на кусочки мозаики, если подойти к ней слишком близко. Представ передо мной во всей своей красе, они складывались в новые миры и говорили со мной, выражая трагичность человеческой тайны, слезы, изумление, ностальгию, сожаление. Меня с головой накрыла волна эмоций, и я поняла, что тону. Еще никогда я не видела и не чувствовала ничего подобного; и даже сейчас от одной мысли об этом у меня мурашки по коже.

– Если ждете мастера, он на выезде.

Из недр мастерской вдруг возник незнакомый парень в футболке и джинсах. В одной руке он держал недоеденный бутерброд, в другой – кухонное полотенце. Что-то в его голосе напомнило мне о доме.

– Ты с Сицилии? – спросила я, сама не зная зачем.

– Какая разница?

Он разом помрачнел, и легкая пелена смущения окутала комнату.

Высокий, мускулистый, темные кудри до плеч… И глаза – черные, беспокойные, пронзительные. Я сразу оценила его привлекательность, опасную красоту. Вот человек, способный разбить тебе сердце и смеясь пройти мимо. Человек, которому незнакомо раскаяние.

– Это чья? – высокомерно спросила я, кивнув на картину.

– Моя.

– Нет, кто автор?

– Я, картина моя. Только она еще не закончена.

И вот я уже стою разинув рот, как полная дура.

– Это просто хобби, я живописи не учился, – добавил он словно в оправдание и, бросив бутерброд на стойку, прямо на грязное кухонное полотенце, принялся скручивать картину.

– Постой, размажешь, краска еще не просохла! Пускай лежит, она прекрасна!

Когда я схватила его за руку, надеясь остановить, он удивленно обернулся – не знаю, может, решил, что я домогаюсь.

– Прости, только сейчас дошло, что я не представилась. Меня зовут Ирен, Ирен Реале. Я тоже рисую. И время от времени устраиваю выставки другим художникам.

По правде сказать, выставку я устроила всего одну, да и ту по дружбе, но мне ужасно хотелось произвести на него впечатление.

Протянутую руку парень пожал, хотя и не сразу.

– Танкреди, – коротко буркнул он, глядя мне в глаза.

Прикосновение было совсем недолгим, но мне оно показалось вечностью. Как выяснилось, Танкреди работает в мастерской уже пару месяцев: готовит рамы, нарезает стекла, прибирается. А в свободное время, пока посетителей нет, рисует.

– И всегда так делал, с самого детства, – уточнил он.

Кстати, он и в самом деле сицилиец. Причем, как ни странно, из городка в окрестностях Палермо, совсем рядом с моими родными местами. Не исключено, что много лет назад, когда я еще жила в Полицци, наши пути пересекались, только он был тогда мальчишкой, я же – почти взрослой девушкой, готовой вылететь из родительского гнезда.

– А другие работы есть? Показать можешь? – спросила я.

Парень снова скрылся в лабиринте мастерской и вернулся с десятком свернутых в рулон листов бумаги, частично порванных: судя по всему, рисовал он на чем попало, даже на обороте обоев. Мое первое впечатление подтвердилось: примитивно, типично для самоучки – но блистательно. Этот Танкреди способен передать все страдания мира – и в то же время подарить ему надежду. Он пишет сердцем, чей ритм отдается в нервных мазках, нанесенных на одном дыхании, без эскиза и сетки.

Передо мной – подлинный, неподдельный талант, уникальный художник, пускай и не сознающий своего дара. Но теперь-то я не упущу его из виду. Он заслуживает успеха, а у меня хватит связей, чтобы этого добиться. Похоже, выплеснуть мысли на бумагу оказалось полезно: теперь я точно знаю, что делать. Я помогу ему вырасти, обеспечу всем необходимым, чтобы преуспеть в мире искусства. Но эти отношения не будут односторонними: если он захочет, нам обоим еще есть чему поучиться.

Завтра я вернусь в мастерскую с предложением.

А пока чувствую себя ученым, открывшим формулу счастья.

X

Не было еще и семи утра, но перед входом в здание «Де Паолис» уже змеился хвост желающих поучаствовать в массовке. Аличе вышла из дома пораньше в надежде оказаться в числе первых и теперь была несколько обескуражена. Тем не менее она влилась в общую группу, приготовившись к долгому ожиданию. В конце концов, ее предупреждали.

Вскоре послышался радостный возглас: разумеется, это оказалась Камилла – должно быть, та еще ранняя пташка, поскольку она успела занять место где-то в середине очереди и теперь, не обращая внимания на косые взгляды, махала Аличе рукой, подзывая к себе.

– Молодчина, что приехала! Нас непременно возьмут, нутром чую, – заявила она с необоснованным оптимизмом. – Кажется, что очередь не движется, но ты не беспокойся: просто начальства, отбирающего статистов, еще нет. Вот увидишь, стоит им явиться – и все завертится.

Кого здесь только не было: такие же слушатели актерских курсов, домохозяйки с пухлыми сумками, студенты университета в поисках подработки, невезучие актеры и актрисы, утратившие последнюю надежду, старики с выразительными лицами, персонажи, всю жизнь отирающиеся по студиям и знающие в лицо и по именам всех до последнего уборщика.

К девяти очередь так и не продвинулась, только время от времени покачивалась из стороны в сторону, пропуская машину какой-нибудь шишки – режиссера, продюсера, известного актера, – и все дружно вытягивали шею, пытаясь разглядеть за темными стеклами знакомое лицо. В какой-то момент прошел слух, что в павильоне, где снимали сцены из жизни Древнего Рима, ожидают голливудскую звезду, хотя никто и понятия не имел, какую именно. Ближе к десяти внутренний двор в самом деле наполнился центурионами и рабами, непринужденно болтавшими друг с другом за сигареткой. Потом кто-то шепнул, что известный американский актер – то есть речь все-таки шла о мужчине – наконец-то приехал. Оглянувшись, Аличе увидела высокого плотного типа, в сопровождении двух человек торопливо шагавшего к складам в глубине студии. Массовка, включая Камиллу, радостно завопила, будто только ради этого и пришла, но стоило звезде скрыться из виду, тут же потеряла к ней всякий интерес.

– Кто это был? – осторожно поинтересовалась Аличе.

– Понятия не имею, но определенно знаменитость! – восторженно ответила приятельница.

Впрочем, Аличе еще слишком робела, чтобы поддаться атмосфере коллективного помешательства. Выросшая на любовных романах и телевизионных мелодрамах, что она могла знать о реальном мире кино, скрытом за камерой? Похоже, в ее жизни и правда немало пробелов, которые стоит заполнить…

* * *

Час спустя они по-прежнему торчали в очереди: второй режиссер, ассистенты и кастинг-директор явно никуда не торопились и приехали только к половине одиннадцатого. С другой стороны, теперь перед девушками оставалось всего несколько кандидатов. Но вот и все. Первой пошла Камилла – и уже через минуту, сияя, выскочила: ее взяли! Съемки уже завтра!

– Давай иди, я подожду здесь, а потом пойдем куда-нибудь отпразднуем! – завопила она, наплевав на суеверия.

Аличе нерешительно вошла в комнатушку, залитую светом неоновых ламп. Если до сих пор ей удавалось сохранять спокойствие, то теперь сердце билось, как отбойный молоток. Во рту пересохло, она едва дышала, но все-таки попыталась сосредоточиться. За облупившимся столом восседал в крутящемся кресле коренастый мужчина, делавший какие-то пометки в блокноте. Рядом переминался с ноги на ногу двойник Джеймса Дина: байкерская кожаная куртка, непокорный русый вихор на лбу. Аличе, совершенно сбитая с толку, приняла его за актера.

– Как звать?

Это сказал Джеймс Дин. Она дрожащим голосом произнесла свое имя.

– Не слышу! Можно еще разок, только погромче? Если, конечно, это в твоих силах.

Томные зеленые глаза Джеймса Дина метали молнии. Аличе послушно повторила, едва не сорвав голос.

– Ладно, Чезаре, я записал, – вмешался другой тип, отложив блокнот.

Выходит, он никакой не актер, а набирает массовку и зовут его Чезаре, подумала Аличе, словно установить личность и род занятий этого грубияна было сейчас первостепенной задачей.

Однако Чезаре еще не закончил ее мучить.

– Так, иди вон туда, а потом обратно ко мне, самой чувственной походкой, на какую способна, – велел он.

Чувственной? Конечно, с утра Аличе слегка подвела глаза и надела струящееся шелковое платье из гардероба Ирен, но демонстрировать свою сексуальность оказалась не готова. И потом, разве это не обычный отбор в массовку? Окончательно смутившись, она поплелась в дальний конец комнаты, после чего самой чувственной походкой, какую только могла вообразить – то есть покачивая бедрами и стараясь казаться непринужденной, – двинулась навстречу обоим мужчинам.

Наконец до типа по имени Чезаре осталось всего два шага. Аличе попыталась заглянуть ему в глаза, но тот упорно пялился на ее грудь.

– Теперь повернись и медленно покружись.

Аличе снова подчинилась.

– Зря ты такие закрытые платья носишь. Если грудь есть, ее нужно подчеркивать, – бросил он.

Это что, комплимент? Аличе почувствовала, как вспыхнули щеки.

– Нет, слишком вяло, никуда не годится. Возвращайся, когда научишься быть чувственной. Следующая!

Пытка закончилась. Правда, Камилла всеми силами пыталась затащить ее в бар, чтобы отпраздновать свой успех – тот еще успех, надо сказать, – но Аличе предпочла поехать домой. Если поспешить, можно даже успеть на работу. Несмотря на удрученность, ее переполняло какое-то странное возбуждение. Похоже, этому типу, Чезаре, она все-таки понравилась. Да, он вышвырнул ее вон, но не раньше, чем сообщил, что рассчитывает увидеть снова. И она вернется – разве можно не принять такой вызов! Стоит обсудить это с Давиде, – может, у него найдется мудрый совет.

Марио был рад ее видеть: за пару часов он явно не успел бы найти замену. А вот сама Аличе двигалась словно в трансе и даже схлопотала жалобу от посетителя: тот заказал сальтимбокку, а ему подали фрикадельки, которые он ненавидел. Аличе даже не попыталась оправдаться, просто извинилась и принесла нужное блюдо. Время от времени она оглядывалась, надеясь увидеть Давиде, но жилец в тот день так и не появился.

Возвращаясь домой, она снова и снова прокручивала в голове свое первое прослушивание, которое на самом деле никаким прослушиванием не было, словно еще могла что-то изменить. И всякий раз, добравшись до слов Чезаре: «Возвращайся, когда научишься быть чувственной», понимала, что краснеет.

Проходя мимо газетного киоска, Аличе думала спросить продавца, не знает ли он, что за машина громыхала здесь ночью, прервав ее беспокойный сон, однако застала лишь его жену. Обложившись схемами в надежде связать свитер, женщина лишь покачала головой: нет, она ничего не слышала. И добавила со вздохом:

– Но поворот здесь опасный!

Витрина киоска была заставлена модными журналами в блестящих обложках. Аличе выбрала один, решив полистать на досуге в поисках вдохновения для новой себя, чувственной и обворожительной.

У самых дверей ее окликнул адвокат Фенци:

– Ну как, осваиваетесь? Уже окончательно вступили во владение квартирой?

Сперва Аличе решила, что адвокат намекает на те несколько дней, когда она не могла получить доступ к тайной комнате, но быстро поняла, что это лишь фигура речи, и вздохнула с облегчением.

– Представляю, как вы будете счастливы в этом доме, полном картин и произведений искусства… Да и вид с террасы просто очаровательный, – заметил Фенци.

Похоже, этот человек немало знает о своей бывшей соседке, подумала Аличе.

– Мне сказали, что тетя Ирен не особенно ладила с остальными жильцами, но вы, судя по всему, неплохо о ней осведомлены.

– Не понимаю, что вы имеете в виду под этим «неплохо осведомлены». У нас были нормальные добрососедские отношения. Хотя…

– Что «хотя»?

– Ну, я все никак не могу забыть, как однажды попросил ее поливать фикус на лестничной площадке, пока меня не будет. Уехал на два месяца, а когда вернулся, обнаружил, что бедняга совсем засох. Она его уморила!

На последних словах Фенци драматично повысил голос, словно описывал место тяжкого преступления и обвинял в содеянном Ирен.

– Уж простите за откровенность, но ужиться с вашей тетей было нелегко, если вы понимаете, о чем я, – продолжил адвокат. – Чудаковатая, малообщительная, никогда не здоровалась, даже столкнувшись лицом к лицу на лестнице. Ни слова благодарности, ни намека на улыбку. Иссохшая душа. В жизни не встречал столь печальной и одинокой женщины.

Аличе ушам своим не верила. Неужели сосед и впрямь говорил о той самой Ирен, которую она знала в детстве? О той обворожительной, лучистой, жизнерадостной женщине, чья неповторимая индивидуальность так влекла к себе людей?

– Вы уверены? Может, что-то путаете? Тетя Ирен была исключительно вежливой, общительной и остроумной! Она закатывала пышные вечеринки и предпочитала веселиться, а не грустить в одиночестве! – возмутилась она, вызвав лифт.

– Дражайшая синьорина, я живу в этом доме уже добрый десяток лет и, как ни прискорбно, наблюдал вашу тетю только такой. Что касается вечеринок, сомневаюсь, чтобы ее квартиру когда-либо посещала хоть одна живая душа, не считая, конечно, самой хозяйки. Разве что домработница, сантехник или врач. И разумеется, те двое из похоронного бюро…

Разговор принимал все более неприятный оборот. Похоже, адвокату Фенци доставляло особое удовольствие перемывать косточки женщине, которая вдобавок уже не могла за себя постоять. Аличе холодно попрощалась и зашагала прочь: уж лучше подняться по лестнице, чем ехать с ним в одном лифте. Да как этот хлыщ посмел говорить такое о тете Ирен? И потом, все эти намеки, слова, исполненные презрения… Может, это месть отвергнутого воздыхателя? Или обманутого любовника?

* * *

Давиде нашел ее на кухне: она сосредоточенно листала свежекупленный модный журнал.

– Ну и чем таким важным ты сегодня занималась? Умираю от любопытства! – заявил он, открывая холодильник.

– Ездила на студию «Де Паолис», они набирают массовку для какого-то фильма. Или, может, сериала, не знаю… Хотя это уже не важно, меня все равно не взяли. Я настолько неуклюжа, что не гожусь даже на роль зрительницы на галерке…

Слова хлынули потоком – даже сильнее слез, множивших влажные дорожки у нее на щеках. Теперь, когда Аличе наконец могла довериться тому, кого считала близким человеком, все напряжение дня вдруг прорвалось наружу, а вместе с ним и ее заниженная самооценка. В юности, желая услышать от лучшей подруги Лючии слова утешения, она сотни раз выставляла себя жертвой – и теперь прибегла к той же тактике.

Но не учла, что Давиде вовсе не был Лючией.

– Стоп! – сурово перебил он. – Это что еще за нюни? Ну-ка отмотай назад и расскажи по порядку, с самого начала.

Едва слышным голосом Аличе кратко изложила хронику своего катастрофического похода в «Де Паолис», опустив, впрочем, сама толком не понимая почему, поведение «прекрасного и проклятого»[5] кастинг-директора и тот факт, что всякий раз, вспоминая их краткую беседу, – а это, по правде сказать, случалось слишком часто, – она чувствовала легкую дрожь. Вот только Давиде, в отличие от Лючии, был не столь наивен. С ним этот номер не прошел.

– Мне вовсе не кажется нормальным, что на роль «сидячей» статистки в театре – подчеркиваю, «сидячей» – нужно целое прослушивание, где тебе велят пройтись, да еще «чувственно»! Ты, случаем, не поинтересовалась у этой своей подруги Камиллы, просили ли ее о чем-то подобном?

Увы, она не поинтересовалась.

– Похоже, всю необходимую массовку этот тип уже нанял, а над тобой решил просто поиздеваться. Вот же говнюк.

Аличе покраснела. Конечно нет, Чезаре над ней не издевался – наоборот, вдохновил работать над собой! И потом, разве он не сказал: «Возвращайся»? Спору нет, Давиде хочет как лучше, но насколько хорошо он сам знаком с шоу-бизнесом?

– Кстати, а выглядел он как? – спросил жилец, словно вдруг что-то заподозрив.

Тут-то Аличе наконец и призналась: именно такого типа парни ей нравятся.

– Значит, точно говнюк. Что сразу помещает его в категорию хищников, от которых следует держаться подальше, – таков был вердикт Давиде. И вынесен он был самым непререкаемым тоном.

* * *

Прошло три дня с тех пор, как мы заперлись в этой комнате. Может, и больше – я сбилась со счета. Завесили окна, чтобы неумолимые лучи летнего солнца не искажали цвета, и теперь не понимаем даже, ночь ли еще или уже утро. Пару ночей назад ты помог мне вытащить на середину комнаты матрас, где мы отныне спим, любим и напитываемся друг другом. Выходим только в туалет.

Узнав, что выставка всего через четыре месяца и ее нельзя отложить, а владелец галереи ожидает от каждого из нас еще по меньшей мере работ двадцать, мы с головой окунулись в творческий водоворот. Я и не подозревала, что в наших телах может таиться столь неизбывное безумие, неугасимый огонь, хранящий нас друг для друга. Весь наш мир – в этих четырех стенах, и больше нам ничего не нужно.

Жара стоит невыносимая. Спасает одно – сбросить одежду, так что теперь мы работаем голыми, как младенцы, прикрытые только кожей, тонкой оболочкой, перепачканной в краске, блестящей от пота и желания: два зверя в клетке, огненной клетке, где пылает, сжигая все вокруг, наша любовь.

Маленький холодильник забит бутылками воды, пива и немудреной едой, которая то и дело заканчивается, и тогда приходится по очереди выходить за продуктами, оставляя партнера тосковать в ожидании. Мы даже придумали некий магический ритуал: тот из нас, кто должен уйти, кладет в карман сложенный вчетверо листок с изображением перекрывающихся сердец, символов нашей любви, а парный к нему остается висеть на стене мастерской, и бьющееся сердце по-прежнему объединяет нас, где бы мы ни были.

Однако единственный по-настоящему мучительный голод – тот, что заставляет нас хвататься друг за друга с настойчивостью потерпевших кораблекрушение, которые пытаются доплыть до берега. Мы рисуем, занимаемся любовью, рисуем, едим, мочимся, рисуем, занимаемся любовью, едим, рисуем, занимаемся любовью, и снова рисуем, и снова занимаемся любовью, словно в самом конце времен. Не знаю, что на нас нашло.

Мастерская достаточно велика, и мы поделили пространство: у каждого свой уголок, свои холсты, краски, кисти. Но даже рисуя, я чувствую спиной твое присутствие – вдохновляющее, поддерживающее. Ловлю твои жесты, слышу твое дыхание, шорох кисти по туго натянутому холсту. Мы – два тела, внутри которых бьется одно сердце; все, чем живешь ты, ощущаю и я, все, что успеваю постигнуть я, уже знаешь ты.

Сейчас ты дремлешь: восхитительное мускулистое тело вытянулось на измятой простыне, руки и ноги раскинуты, как у «Витрувианского человека» Леонардо, заняв весь матрас. Никогда не видела, чтобы кто-то так спал.

А я пользуюсь твоим беспамятством, чтобы запечатлеть, вывести черным по белому тот водоворот чувств и эмоций, что, наполняя и поглощая одновременно, удерживает мою душу в потоке настоящего, здесь и сейчас.

С того момента больше трех месяцев назад, когда я вернулась в багетную мастерскую, чтобы сделать тебе предложение, мы не расставались ни на минуту. Кажется, пролетела уже целая жизнь. Я хотела спросить тебя, могу ли я стать твоей покровительницей, а сама стала любовницей. Целую речь подготовила: как сниму для тебя мастерскую, дам задаток на первое время, познакомлю с галеристами… Такой талант не должен пропадать в подсобке у багетчика. Просто доверься мне.

Волновалась, как девчонка: для женщины за сорок – просто позорище. Но сердцем уже чувствовала то, во что никак не могла поверить разумом.

Стоило мне, согнувшись под тяжестью собственных мыслей, подойти к мастерской, как дверь распахнулась и появился ты – в теплой куртке, с сумкой на плече, словно собрался в долгое путешествие. Ты выглядел раздосадованным, но, увидев меня, улыбнулся: губы разошлись, обнажив крепкие белые зубы, в глазах затеплился огонек и все лицо озарилось ослепительным светом.

– А, вот и моя фея-крестная! Ты как раз вовремя. Случайно, не знаешь, кто бы мог на пару дней пустить к себе бедолагу, умудрившегося разом потерять жилье и работу? Парень готов на все, но сейчас без гроша, так что оплата исключительно натурой, – лукаво усмехнулся ты. – Я на все руки мастер: и плотник, и сантехник, и маляр…

– И художник, – подыграла я.

– Ну разумеется! Во всяком случае, хочется верить! Кстати, кроме шуток: я послал старика к черту, и он меня вышвырнул. А жаль, я ведь и жил здесь, он поселил меня в какой-то дыре на задах… В общем, если поможешь найти угол… Ну, это будет просто сказка.

– Представь, я как раз знаю одно местечко. Но учти, предложение об оплате натурой хозяйка воспримет крайне серьезно.

Естественно, этой хозяйкой оказалась я – хотя ты и сам уже это понял.

Мы дружно рассмеялись, потом вдруг замолчали, заговорщически поглядывая друг на друга. Между нами было не меньше метра, но мне показалось, будто наши тела слились воедино. По спине побежали мурашки, живот скрутило. Не знаю, всем ли дано отследить тот самый момент влюбленности, но наш случился именно тогда.

XI

Два дня спустя, снова увидевшись с Камиллой на курсах актерского мастерства, Аличе инстинктивно постаралась держаться от нее подальше. Пережившая унижение, отвергнутая на кастинге, последнее, чего она хотела, – выслушивать хвастливые россказни той, кого выбрали в первых рядах. Или, что еще хуже, слова сочувствия. Однако Камилла, похоже, сама хотела с ней поговорить. Аличе, как обычно, пришла на пару минут позже, когда группа уже вовсю разминалась в спортзале, и Камилла встретила ее нетерпеливым жестом: мол, не убегай после занятия, есть разговор. Интересно, о чем это, подумала Аличе. От одной мысли, что ей придется терпеть унылые откровения восходящей звезды итальянского кинематографа, ей стало дурно. Но она ошибалась.

– Завтра тебе непременно нужно на студию! – безапелляционным тоном заявила Камилла, едва войдя в раздевалку.

Занятие выдалось особенно выматывающим, и обе девушки совсем взмокли. А душ, несмотря на одиннадцать вечера, был занят.

– Чего ради? – хмыкнула Аличе. – Мне же сказали, что я безнадежна…

– Кто сказал? Чезаре, кастинг-директор?

– По-моему… То есть да, он…

Аличе покраснела, словно призналась, что безнадежно влюблена, но приятельнице было не до того:

– Ну значит, передумал. Вчера на площадке я своими ушами слышала, как он жалуется, что для сцены на площади придется снова набирать массовку. Я сразу подумала о тебе и даже собиралась спросить, когда прослушивание, но не успела: увидев меня, он спросил о тебе первым делом. Похоже, ты и в самом деле его зацепила… – Камилла смерила Аличе лукавым взглядом, и та почувствовала, что краснеет еще сильнее.

– Я? Ты уверена? – пролепетала она.

– Именно! Он же видел нас вместе, вот и попросил передать: если придешь завтра с утра, ангажемент тебе гарантирован. Я бы раньше сказала, да не знала, где тебя искать…

– А что конкретно он сказал?

И Аличе заставила Камиллу повторить всю историю еще три раза, пока та не улизнула, сославшись на усталость.

* * *

Наутро Аличе снова встала ни свет ни заря, чтобы подготовиться как можно тщательнее. Должно быть, в молодости фигура тети Ирен напоминала ее собственную – у них даже был один размер ноги, – и теперь Аличе, надевая синее платье, сидевшее на ней как влитое, и босоножки на высоком каблуке, испытывала очень странные чувства. В зеркале она увидела незнакомую девушку с тонкой талией и смешливыми распахнутыми глазами, а когда попробовала собрать волосы в хвост, эта девушка понравилась ей еще больше. Долгие годы Аличе считала себя неуклюжей, уродливой, и только теперь, открыв красоту, которой всегда обладала, но до сих пор не могла разглядеть, постепенно примирялась с собой и своим телом. Кто знает, вдруг эта уверенность тоже досталась ей в наследство от Ирен?

Когда она добралась до студии, было еще очень рано. Очередь желающих, правда, уже собралась, но не такая длинная, как в прошлый раз: похоже, о новом наборе массовки мало кто знал. Вальяжный Чезаре в сопровождении все того же типа, которого, как оказалось, звали Пьеро, появился только часам к десяти. Аличе попала внутрь одной из первых, и ей без лишних проволочек велели послезавтра к восьми утра быть в павильоне. Съемки начинались около полудня, но ведь сперва нужно посетить костюмерную и, разумеется, получить необходимые инструкции.

– Не опаздывай, красотка. Не заставляй меня пожалеть, что я дал тебе шанс, – заявил напоследок Чезаре, словно предлагал ей главную роль в голливудском блокбастере. Впрочем, для Аличе примерно так все и выглядело.

– Спасибо, спасибо, спасибо! Жду не дождусь начала съемок! Правда-правда, я всю жизнь об этом мечтала! Ты… то есть, эмм… это вы мне объясните, что делать?

Вопрос вырвался у нее из самого сердца, и даже смущение оказалось не в силах его сдержать.

Неизвестно, что было тому виной – неприкрытая наивность этой юной девушки с отчетливым сицилийским акцентом (актерские курсы еще не успели сотворить с ней чуда), податливый, полный благоговения взгляд (золотая жила для эго любого нарцисса) или внутренний свет, озарявший все ее существо, но Чезаре, вместо того чтобы отмахнуться, как это бывало с другими, решил к ней приглядеться.

– Вижу, ты послушалась моего совета… Так держать, – подмигнул он.

Потом в его взгляде что-то неуловимо изменилось, и Чезаре предложил ей перекусить вместе во время перерыва, чтобы он мог получше все объяснить.

Аличе словно в трансе бродила по бескрайним дворам студии в поисках тенистого уголка, где могла бы присесть. Уже совсем скоро ее ждут первые съемки, а кастинг-директор, такой могущественный и обаятельный, что мог бы заполучить практически любую понравившуюся девушку, пригласил ее на свидание! Лишь на миг эйфория уступила место сомнению – в конце концов, свидание было вовсе не романтическое, а деловое, – но Аличе отмахнулась от этого очередного проявления низкой самооценки, как от назойливой мухи. Свидание, конечно, само по себе восхитительно, продолжала мечтать она, но ведь тут все еще лучше, поскольку Чезаре смотрит на нее с профессиональной точки зрения. И явно успел распознать актерский потенциал!

До перерыва оставалось еще почти два часа, а сердце уже колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.

Найдя ступеньку, показавшуюся достаточно удобной, Аличе наконец села. Время от времени она поглядывала на часы – до чего же невыносимо медленно тянется время! Для буднего дня студия казалась слишком пустынной, – вероятно, все были заняты в павильонах. Вот мимо проехал фургон. Вышел из-за угла рабочий с длинной лестницей под мышкой и, пройдя насквозь весь внутренний двор, скрылся в подворотне. Две девушки в розовых балетных пачках и чешках курили, болтая без умолку. Аличе то и дело косилась на дверь, за которой должен был обретаться Чезаре, – поток соискателей давно иссяк, но он все не выходил. Она снова взглянула на часы: второй час! Может, она что-то неправильно поняла?

Когда же Чезаре, в конце концов все-таки появившись на пороге, равнодушно отвел ее в буфет прямо у ворот студии, где для него как для высокого начальства держали угловой столик, жалкие остатки самолюбия Аличе и вовсе разлетелись в прах. Пока она меланхолично пощипывала салат – от волнения кусок не лез в горло, – он, жадно поглощая сэндвич с поркеттой[6], задавал ей вопросы сугубо личного характера, на которые при иных обстоятельствах она предпочла бы не отвечать.

– Стало быть, восемнадцать тебе уже есть? Точно? Не окажется, что ты несовершеннолетняя и просто подделала документы?

– Нет, что вы, я бы никогда так не поступила! Клянусь, исполнилось пару месяцев назад!

– А сексом уже занималась?

– В каком смысле?

– Да тут только один смысл и есть… – Похоже, Чезаре наслаждался ее смущением. Не переставая жевать, он склонился к уху Аличе и заговорщическим тоном шепнул: – Перефразирую вопрос, чтобы было понятнее: ты еще девственница?

Чувствуя, что краснеет от возбуждения и стыда, она с трудом выдавила:

– Ну, летом у меня был роман… Только ничего путного не вышло…

– Достаточно, подробности меня не интересуют, – перебил Чезаре, сопроводив слова досадливым жестом. – Поверь, потенциал у тебя есть, но мне хотелось сперва прояснить ситуацию. Весь мой опыт с девственницами был крайне неудачным, так что теперь я их избегаю. Это вопрос принципа.

Когда пришло время расплатиться по счету, выяснилось, что кошелек он забыл в кабинете. Конечно, Аличе была только рада заплатить за них обоих. Едва оказавшись на улице, Чезаре схватил ее за руку, затащил в укромный уголок и, стиснув в лихорадочных объятиях, принялся страстно целовать. Выходит, это все-таки любовь? Аличе ответила с тем же пылом – и вдруг он резко отстранился. Естественно, он ее хотел, сомнений нет, но, к несчастью, дела…

– А что скажешь, малышка, если ближе к полуночи мы встретимся у меня дома? Дай-ка я запишу адрес. Есть у тебя бумага и ручка?

– Есть только ручка, – вздохнула Аличе, порывшись в сумке.

Чезаре пришлось накорябать несколько слов прямо у нее на ладони. Потом он еще раз коротко поцеловал Аличе и исчез.

Всю дорогу она берегла правую руку, стараясь ничего не касаться, – вдруг от пота и трения драгоценный адрес исчезнет (что, разумеется, не помешало ей выучить эти несколько строк наизусть). А когда наконец добралась до дома, то, не дожидаясь лифта, помчалась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы ничего не забыть.

Квартира тети Ирен снова показалась ей самым безопасным убежищем на свете. Записав на клочке бумаги адрес и предстоящий несколько часов спустя маршрут, Аличе рухнула в постель, чтобы хоть немного отдохнуть: утром ей пришлось встать с рассветом, а вечер явно предстоял долгий. Она даже завела будильник и попыталась уснуть, но от волнения сон не шел: в голове снова и снова крутилась хроника сегодняшних событий, а особенно – сцена, в которой Чезаре ее целовал. Пленка то и дело возвращалась к ключевому фрагменту, воссоздавая эти движущиеся картинки, это ощущение, этот вкус и даже головокружение: вот настойчивый язык проникает к ней в рот, вот подгибаются колени, а тело запрокидывается назад, стоит Чезаре стиснуть его в своих крепких объятиях…

Аличе вспомнила, в каких словах Ирен описывала безумную, всепоглощающую любовь к юному Танкреди, ту страсть, что объединила их, заставив отгородиться от мира и с головой погрузиться в свое искусство, в желание, придававшее их жизни смысл. Их с Чезаре тоже объединял интерес к искусству, правда, к другому, к кино; а вдруг и между ними уже успела зародиться великая история любви?

Этот дом, наследство Ирен, принес ей счастье: не будь его, Аличе сейчас прозябала бы за кассой супермаркета. И все-таки она поймала себя на мысли, что без колебаний отказалась бы от наследства, лишь бы только Ирен осталась жива, могла дать ей совет и ненадолго пригласила в гости. Аличе накрыла волна тоски. Она была рада, что ушла от семьи, где ее не понимали, что перестала отвечать на звонки Аделаиды, только и знавшей, что говорить о деньгах и настаивать на продаже квартиры, – но ей ужасно не хватало любящей матери, которой жизнь ее обделила.

Вот тетя наверняка знала бы, как подарить Аличе надежду, уверенность в себе, как даже в самые трудные минуты сохранить уважение к собственным способностям и талантам. Ирен была женщиной смелой, способной резко менять курс, задаваться непростыми вопросами, отвергать предначертанное и противостоять слабостям ради того, чтобы однажды пережить нечто новое. Она познала истинную любовь – ту, что ищет ответа и отпирает замок, настежь распахивает сокрытое сердце, ничего не требуя взамен.

Но что же стало с тем чувством, что, казалось, будет жить вечно?

Прочтя развешанные по стенам и подчеркнутые красным заметки Ирен о водовороте творчества и страсти, поглотившем ее и Танкреди, Аличе часто о них думала. В верхнем углу первого листа стояла дата: 18 августа 1977 года. Выходит, подсчитала она, на Сицилии и у них на пороге Ирен внезапно возникла примерно год спустя, в начале августа 1978-го. О личной жизни она ни при Аделаиде, ни в их с Аличе короткой беседе не упоминала; с другой стороны, ничего странного в этом нет, учитывая, что взрослые едва знали друг друга, а Аличе, тогда шестилетняя, была совсем малышкой, впоследствии, к тому моменту, когда они с Ирен говорили по телефону, превратившейся в проблемного подростка – последнего, кому имеет смысл доверять свои душевные терзания. Да и потом, стоит ли спустя столько лет ворошить прошлое?

Что же разлучило тетю с ее юным возлюбленным? Аличе не сомневалась: произошло нечто страшное. Кто-то кого-то предал или бросил. И событие это оказалось столь чудовищным и болезненным, что Ирен больше не желала возвращаться туда, где пылала их любовь. Она навсегда покинула эту комнату – если не считать нескольких мимолетных визитов и нескольких новых фрагментов ее таинственных жизненных перипетий.

Но что же случилось с Танкреди?

* * *

Минуло уже почти двенадцать часов. Я уговариваю себя, что вот-вот услышу, как поворачивается в замке ключ, и этот кошмар закончится. Совсем как на прошлой неделе, когда ты вышел днем, а вернулся только под утро; или два дня назад, когда исчез на три часа, выскочив покурить. Имеет право, повторяю я себе. Месяцами, поджимаемые сроками выставок, мы живем в творческом пузыре, и вполне естественно, что время от времени нам хочется из него вырваться. Точнее, только тебе: со мной такого не случается. Ты – все, что мне нужно: воздух, которым я хочу дышать, убежище, где прячусь.

Но ты – не я, и пылающий в тебе огонь тебя же и пожирает.

Когда ты так со мной поступаешь, когда исчезаешь, не сказав ни слова, я ненавижу тебя – о, как я тебя ненавижу! Но стоит тебе явиться снова как ни в чем не бывало, с этой бесстыдной ухмылкой и жаждой ласки, стоит мне взглянуть на тебя – и все дурные мысли разом улетучиваются.

Чего же ты ждешь сегодня? Что тебе нужно, чтобы вернуться? На прошлой неделе к этому времени ты уже давным-давно был здесь.

Вчера звонил галерист, требовал по меньшей мере десяток работ, а ты опять не желал их «отпускать»: они, видите ли, не кажутся тебе законченными. Ты вечно пытаешься что-то добавить, что-то убрать, что-то подчеркнуть. И никогда не бываешь доволен до конца. Может, именно поэтому ты все никак не вернешься? Временами я спрашиваю себя: а что, если в глубине души ты и ко мне так же требователен?

Когда эти побеги только начались, я считала, что так ты проверяешь нашу любовь, что хочешь узнать, готова ли я к страданиям. Но потом поняла, что не имею к этому ровным счетом никакого отношения: это собственная неуспокоенность заставляет тебя время от времени выныривать из творческого процесса, чтобы потом, восстановив силы, окунаться в него снова.

А теперь я уже и сама не знаю, чему верить. Вздрагиваю от малейшего шороха. Но всякий раз это снова не ты.

«Пойду прогуляюсь, глотну свежего воздуха». Ты непринужденным жестом сложил перекрывающиеся сердца и сунул их в карман, исполнив тем самым наш немудреный ритуал. А после, уже зажав между пальцами сигарету, торопливо чмокнул меня в губы.

Я как раз работала над фоном одной картины, сосредоточившись на выборе подходящего цвета, и на твой поцелуй ответила рассеянно, едва ли получив удовольствие. Слышала только, как удаляются по коридору твои шаги, как потом сухо щелкнул замок.

Без тебя в мастерской неуютно, и я, перейдя в гостиную, выглянула в окно в надежде увидеть твою высокую, стройную фигуру в темной куртке с капюшоном, пробирающуюся меж раскрытых зонтиков. Небо с самого утра затянуло тучами, накрапывал дождь. Еще только начало декабря, но в витринах уже появились первые рождественские украшения.

Куда же ты, черт тебя дери, запропастился? Чем сейчас занят?

Когда ты уходил, дождь перешел в ливень. Слушая сквозь забранные ставнями окна мастерской, как бурлит поток в водосточной трубе, я пыталась подобрать именно тот оттенок фиолетового, который себе представляла. В какой-то момент шум дождя стал просто оглушительным. Взглянув на часы, я поняла, что уже за полночь. Не знаю, в котором часу ты ушел, но прошло не меньше сорока минут. Я еще подумала: «Вернется весь мокрый» – и, бросив работу, сходила за полотенцем, которое отнесла в мастерскую; оно по-прежнему лежит там, на матрасе.

Потом я вернулась к картине: единственный способ не думать о тебе. Покрыла фон сетью темно-синих прожилок – не сработало. Тогда добавила несколько мазков красного, и в итоге фиолетовый получился именно таким, как мне хотелось. Отложив кисть, я еще раз взглянула на часы: четыре утра, а тебя все нет.

Сейчас уже почти полдень. Я пишу эти строки, чтобы не сойти с ума. Даже краски больше не отвлекают. В голове безостановочно роятся подозрения, одно другого чудовищнее. Где же ты? Куда пропал? Может, заскочил к кому-нибудь – знакомому, приятелю – переждать, когда закончится дождь и ты сможешь вернуться? Если так, почему не позвонил, не предупредил?

Я отчаянно стараюсь не думать о том, что ты, возможно, просто с другой. Той самой, с кем, вероятно, провел ночь, исчезнув на прошлой неделе. Той, что моложе меня, твоей ровесницей, жизнерадостной, милой, энергичной, не создающей проблем. Понимаю, доказательств у меня нет, это скорее подспудный, безотчетный страх. Твой образ в объятиях другой женщины преследует меня, и чем сильнее я пытаюсь прогнать его, тем глубже он проникает в мой разум.

Как я ни пытаюсь не обращать внимания на растущую панику, завладевающую каждой моей мыслью, каждой клеточкой моего тела, все впустую. Взгляд беспорядочно блуждает по стенам, неизменно возвращаясь к пустоте, зияющей там, где до вчерашнего дня было твое сокрытое сердце. И я уже не могу делать вид, будто ничего не произошло.

XII

С Чезаре все получилось просто потрясающе, даже несмотря на то, что Аличе пришлось больше часа прождать его под дверью, на холоде. Похоже, набивать себе цену давно вошло у него в привычку, но ей и в голову не пришло возмутиться. Явился он очевидно подвыпившим, в компании другого парня и, обнаружив Аличе, свернувшуюся калачиком на ступеньках, несколько удивился, как будто не приглашал ее приехать после полуночи. Однако всего через несколько минут, мигом избавившись от приятеля, уже принимал девушку в своей «холостяцкой берлоге», квартире-студии, где царил жуткий беспорядок. Бо́льшую ее часть занимала просторная двуспальная кровать, настолько громадная, что мимо нее приходилось протискиваться боком. Впрочем, для Аличе это особого значения не имело: все неудобства затмевало присутствие Чезаре. Как долго она ждала его – и вот наконец оказалась у него дома, в его постели, в его объятиях… Он мог бы заполучить любую – а выбрал ее! Уж очень она ему понравилась, особенно грудь и задница: об этом сообщил ей сам Чезаре в промежутке между сладострастными стонами.

«Никогда еще я не чувствовала себя такой желанной», – думала Аличе, возвращаясь домой по еще темным римским улицам. О единственном до сих пор опыте, первом разе с Антонио, осознанных воспоминаний у нее фактически не осталось, не считая горького разочарования. Да, с Чезаре все совсем иначе.

Они провели вместе незабываемую ночь, полную огня и страсти, – именно так она опишет это Давиде. Аличе умирала от желания пересказать ему все. Конечно, мнение Давиде тотчас же изменится, ведь Чезаре оказался не каким-то мерзавцем или бессердечным хапугой. Напротив, он проявил себя с самой лучшей стороны и даже озаботился тем, что приготовил презервативы. Он вообще был очень заботлив и не раз весьма недвусмысленно это демонстрировал. Так что Давиде стоило бы извиниться за столь предвзятое отношение: он явно перегнул палку.

Торопливо шагая к автобусной остановке, Аличе уже мысленно готовилась отразить нападки приятеля, – а в том, что они последуют, она не сомневалась. Но сперва нужно убедить себя саму.

Да, Чезаре попросил ее уйти еще до рассвета, но исключительно по состоянию здоровья: бедняга страдал от редкой разновидности бессонницы, не позволявшей ему уснуть в чьем-либо присутствии, а значит, остаться в любом случае было невозможно. Да, он отправил Аличе домой одну посреди ночи, даже не предложив проводить, но лишь потому, что у него дико разболелась голова. С тех пор, как они расстались, не прошло и десяти минут, а она уже успела соскучиться. И все-таки на сей раз все будет совсем не так, как с Антонио, ведь, прощаясь, Чезаре велел ей прийти снова во вторник – на том же месте, в тот же час. И эти слова – скорее приказ, чем приглашение на свидание, – прозвучали для нее нежнейшим объяснением в любви.

Автобус возник из-за поворота, словно мираж, и Аличе подошла ближе к краю тротуара. Город казался еще по-ночному тихим и полупустым. Через полчаса она будет дома.

* * *

Когда из комнаты вышел заспанный Давиде, Аличе уже завтракала на кухне, с сосредоточенным видом потягивая кофе с молоком.

– Спал как убитый! Мне снилось, будто я плаваю в море среди разноцветных рыбок. Непередаваемые ощущения! – объявил он, потягиваясь.

Ответом ему были лишь вялая улыбка и хруст печенья.

– Сейчас мне нужен крепкий кофе. Не присоединишься?

– Нет, спасибо, я лучше с молоком. Если переусердствую с кофеином, потом вся на нервах. А ты что, даже не спросишь, как я провела ночь? – фыркнула Аличе. Безразличие Давиде начинало ее бесить.

– И как ты ее провела?

– Восхитительно! Ночь, полная огня и страсти! А он вовсе не говнюк и меня обожает. Во вторник мы увидимся снова.

Выпалив эти несколько фраз, куда более лаконичных, чем она планировала, Аличе с вызовом взглянула на Давиде, ожидая отповеди. И оказалась разочарована.

– Рад за тебя. Нет, серьезно! Да здравствует огонь и страсть! – невозмутимо ответил тот и, неожиданно чмокнув девушку в лоб, занялся кофеваркой. – Хотя… хотя… – Тут он затараторил, словно не в силах удержать поток слов: – Хотя кое-что в этой истории меня все-таки смущает. Прости, Аличе, вот не нравится он мне! Искренне надеюсь, что ошибаюсь, но пока сигналы тревоги громче полицейских сирен…

Тут Давиде наконец заметил, что Аличе злится, и попытался сменить тон:

– А вообще, найти подходящего человека чертовски непросто! Иногда мне кажется, что неудачные свидания – это некое необходимое зло, ошибки, на которых учишься, пока не поймешь, как распознать по-настоящему родственную душу. С другой стороны, временами я и сам себе говорю, что все бесполезно, что научиться ничему нельзя и что судьбу определяет один лишь слепой случай. Возможно, минуту назад мимо прошла любовь всей моей жизни, а я ее даже не заметил: мы мимолетно коснулись друг друга, а потом пошли дальше, каждый своей дорогой, и встретиться еще раз нам не суждено. – Он помрачнел, но оптимистичная натура быстро взяла верх над грустью. – Ну а в ожидании своей второй половинки кто запрещает нам немного поразвлечься? Это ведь самое главное: сколько бы ни продлилась любовь – день, месяц или долгие годы, от нее улыбаешься, а не плачешь.

Миг – и Аличе, только что с явным раздражением поглядывавшая на приятеля, уже мечтает заразиться его вновь обретенным жизнелюбием. Впрочем, как выяснилось, у самого Давиде накануне тоже выдался повод для триумфа:

– Ты бы его видела! Ослепительный красавчик-сард, глаза – как угольки… Вечером у нас второе свидание, – признался он, наливая кофе. Потом поглядел на часы, присвистнул: – Черт, да я опаздываю! Начальство меня живьем съест! – И, залпом осушив чашку, выскочил из дому.

Оставшись одна, Аличе рассеянно выглянула в окно: скоро зима, а над Римом ярко светит солнце, обещая тепло и счастье. В ее жизнь наконец-то вошла любовь, день такой чудесный, так почему же на душе опять скребут кошки, словно она вконец завралась?

Чтобы избавиться от этого неуютного ощущения, Аличе решила выйти на работу чуть раньше обычного и заскочить в одно местечко в паре кварталов от дома, куда уже давно собиралась. Казалось, эта художественная галерея была там испокон веков: вдруг владелец знал Ирен или мог рассказать что-нибудь о Танкреди? Правда, ночью Аличе так и не сомкнула глаз, но чувствовала, как ее переполняет кипучая энергия.

Заведение с непритязательным названием «Римская арт-галерея» еще не открылось, однако витрина, выходившая на улицу, была освещена. И единственное выставленное в ней произведение оказалось просто потрясающим: гобелен, подвешенный к потолку на невидимых нитях и изображающий обнаженную женщину со вскинутыми вверх руками в окружении звезд, бабочек и голубей на фоне лазурного неба. Аличе застыла как зачарованная, не в силах отвести глаз.

– Впечатляет, правда? Висит уже месяц, а как ни взгляну, сразу дыхание перехватывает… – К ней обращался элегантный синьор в очках и с короткой седеющей бородкой, который, достав из кармана пиджака связку ключей, пытался открыть дверь в галерею. – Минутку, я только свет включу, – добавил он и пригласил Аличе войти.

Выяснилось, что владельца зовут Валерио и уже в феврале он устраивает групповую выставку нескольких художниц. Гобелен в витрине тоже соткан женщиной, выдающейся художницей с немецкими корнями.

– Интересуешься искусством? Может, и сама рисуешь? – поинтересовался Валерио, сразу перейдя на «ты».

– Нет, но моя… тетя рисовала. Она жила здесь неподалеку, а недавно умерла.

– Что ж, сочувствую. Как ее звали?

– Ирен Реале. В прошлом она была довольно известна и даже сама устраивала выставки. Знаете ее?

Однако Валерио это имя ничего не говорило, и о художнике по имени Танкреди он тоже не слышал. В дело он вошел всего пару лет назад, а до того долго жил за границей, в Париже. Предыдущий владелец, тот, что в свое время основал эту галерею и посвятил ей всю свою жизнь, наверняка мог бы помочь, да вот беда – умер.

Аличе была без ума от Валерио – добродушного, разговорчивого, знающего уйму забавных историй из мира искусства. Казалось, заняться ему нечем и он только рад поболтать, хотя время от времени и поглядывает на часы, словно кого-то ждет. И действительно, минут через двадцать в дверях появился молодой человек: короткая стрижка, серые глаза и круглое лицо классического отличника.

– А вот и Себастьяно! Без него я как без рук! – просиял галерист, представив вошедшего как самого доверенного своего сотрудника; как выяснилось, тот помогал Валерио с доставкой и развеской произведений.

– Я только бумажки перекладываю да картины местами меняю, – скромно потупился молодой человек и, едва заметно поклонившись, пожал Аличе руку – этакий старомодный жест вежливости.

Поначалу Аличе заподозрила в них двоих любовников, но крепкое рукопожатие и, прежде всего, взгляды, которые бросал на нее Себастьяно, убедили ее в обратном. Несмотря на очевидную слабость Валерио к молодому человеку, тот, похоже, не замечал чувств нанимателя. Так что, рассудила Аличе, гордясь собственной проницательностью, галеристу вряд ли следует ожидать взаимности.

Оставив мужчин упаковывать недавно проданный товар, она распрощалась, пообещав Валерио, что непременно заглянет поболтать, и двинулась дальше. Обидно, конечно, но стоит поспрашивать в других галереях, благо их в этом районе немало.

Она так и бродила, полностью погрузившись в собственные мысли, пока взгляд ее не упал на витрину парикмахерской. Сквозь толстое стекло виднелась только часть помещения – большой зал с лососевого цвета стенами, разделенный надвое высокой аркой. В такой час посетительница была всего одна – старушка с серебристо-стальным перманентом. Парикмахерша, стоявшая у нее за спиной, как раз фиксировала прическу лаком. Но внимание Аличе привлекли не они, а картина в простой красной раме, висевшая на самом виду, среди плакатов, рекламирующих шампуни и средства для укрепления волос: два частично перекрывающихся сердца, набросанные короткими нервными штрихами, похожими на оранжево-алые языки пламени с темно-фиолетовыми кончиками. Они казались невероятно живыми – вот-вот сорвутся от стены. Аличе ахнула: она уже видела этот рисунок!

Волна адреналина буквально внесла ее в парикмахерскую, о чем возвестил пронзительный трезвон колокольчика.

– Вы по записи?

Аличе удивленно обернулась: голос, гулкий и низкий, доносился из того угла, что не был виден с улицы. Она ожидала увидеть мужчину, однако навстречу ей поднялась женщина в возрасте.

– Проходила мимо, а у вас тут такая красота! Я просто остолбенела, – решила подольститься к ней Аличе. – Особенно вон тот рисунок с перекрывающимися сердцами. Имя художника не подскажете?

– А, этот… – вздохнула женщина, представившаяся как Рози. – Он и Сильвано, мужу моему покойному, тоже понравился. Представьте, вышел как-то раз с утра открыть парикмахерскую, а рисунок на тротуаре валяется. Измятый весь – бог знает, может, потерял кто или выбросил. Той ночью лило как из ведра, а он целехонек: Сильвано говорил, настоящее чудо. Обрамил да в кабинете у себя повесил. Что говорить, романтик он был, нравилось ему, что эти сердца будто обнимают друг друга. Там, в кабинете, рисунок до последнего времени и висел. Но кто автор, мы так и не узнали…

– Простите, где именно ваш муж его нашел? – Аличе сама не понимала, почему этот момент показался ей невероятно важным.

– Понятия не имею. И Сильвано, к несчастью, уже не спросишь… А что?

Девушка уже собиралась рассказать, что знает, кому раньше принадлежали эти пылающие сердца или, по крайней мере, чья рука их нарисовала, но передумала. В конце концов, Рози это нисколько не волновало: сердца были для нее лишь памятью о покойном муже. Что касается самой Аличе, разве имела она право требовать рисунок обратно? Нет, сперва следовало побольше о нем разузнать.

До начала смены оставалось всего ничего, пришлось поспешить в тратторию. В тот день в «Поллароле» было особенно многолюдно, и Аличе без конца сновала между кухней и столиками с огромным подносом в руках. Часам к двум появился Давиде вместе с еще одним парнем, возможно коллегой, но она была так занята, что лишь издали махнула им рукой.

Всякий раз, когда хлопала дверь, ее сердце сжималось в предвкушении новой встречи с Чезаре. Хотя, конечно, это никак не мог быть он: в такое время все кастинг-директора заняты на студии. Да и в любом случае, упомянув, что работает официанткой, Аличе не уточнила, в какой именно траттории и где та находится. Однако не оборачиваться к двери, вздрагивая, как от удара током, уже не могла. Неужели это и есть любовь? Быть может, Ирен знает ответ…

* * *

Пять месяцев без тебя.

Не понимаю – и потому бешусь. Зачем уходить вот так, бросив все, чем жил до сих пор? Без объяснений, без измен, ссор, пощечин, без последнего поцелуя или даже банального оправдания, какие изобретаешь, когда не хватает духу покончить с романом, который, как ты считаешь, больше не про тебя. Не забрав даже стопку набросков.

Я без конца задаюсь этим вопросом – но ответа найти не могу.

Ты называл меня светом, озарившим все твое существование. Трепетом ресниц, мурашками по коже, кровью в венах. Неужели все это – ложь?

Почему? И почему именно от меня? От той, кого так нежно и настойчиво целовал, кого обнимал, как величайшую драгоценность, на кого не уставал смотреть… От меня, твоей наперсницы, подруги, возлюбленной, женщины, родившей тебя заново, – ты сам мне это говорил. От меня, лишь пару минут назад бывшей любовью всей твоей жизни…

Несколько дней, не теряя надежды, я пыталась тебя найти. Долгие часы провела в тоске и муках – но все напрасно. Обошла соседние улицы, укромные уголки, сады, церкви, думая отыскать тебя где-нибудь на скамейке, мертвецки пьяного. Обращалась в полицию, обзвонила десятки больниц, но везде слышала, что подобную информацию они уполномочены предоставлять только родственникам. Даже в вещах твоих рылась, как последняя воровка.

Может, твое исчезновение было просто спектаклем? Коварным планом, чтобы скрыть двойную жизнь, тайное существование, о котором я не подозревала? Вот до чего я додумалась. Правда, уже после того, как расспросила багетчика, который выгнал тебя, лишив работы и крыши над головой, а в ответ услышала, что он понятия не имеет, куда ты свалил, задолжав ему за пару месяцев.

– Выходит, вас он тоже обвел вокруг пальца? – сочувственно вздохнул старик.

Я расплатилась и побрела домой, разбитая, поверженная в прах.

За периодом надежды, когда кажется, будто еще ничего не потеряно, всегда приходит время смирения – и ярости. Да, я отказываюсь принять, что ты и в самом деле меня бросил! И чем дольше пытаюсь заставить себя проглотить эту горькую пилюлю, тем сильнее обида. Она совсем меня вымотала.

Я сдалась, когда поняла: ты просто не хочешь, чтобы тебя нашли. И все же не могу не вспоминать наш последний вечер вместе, проживая его снова и снова, как финал триллера, что с каждым разом становится все более запутанным. Как же я могла ничего не понять? Какие намеки упустила?

С твоим уходом моя жизнь остановилась: теперь она состоит лишь из пустоты, хаоса и отчаяния. Ты говорил, что любишь, а оказался жестоким мучителем, и с тех пор каждый день, час, каждую минуту терзаешь меня своим отсутствием.

Пять месяцев без тебя. Теперь тешить себя иллюзиями на возвращение может только та, что совсем отчаялась.

Когда ты, натянув капюшон, вышел под дождь, было начало декабря, но вот уже возвращаются теплые весенние деньки, наполненные ароматом цветов. Природа пробуждается, прорастает, расцветает, а с ней, кажется, обретают новую силу и мои страдания. Я теперь даже черт твоих представить не могу. Знаю только, что ты разгуливаешь под этим ласковым солнцем в незнакомой рубашке, поскольку вся твоя летняя одежда по-прежнему здесь, со мной.

Я тебя люблю; ничего не поделаешь, это сильнее меня. Люблю – и одновременно ненавижу. Как сложно разделить эти чувства! Люблю и ненавижу – издалека, где бы ты ни был, и чувства эти настолько сильны, что временами страшно.

Если не считать накатывающих приступов ярости, ты ничего по себе не оставил: ни случайного отпечатка пальцев, ни следа губ на кофейной чашке, ни измятой простыни на том краю постели, ни записки от приятеля, ни шлейфа слухов, ни цепочки улик, ведущих прочь из этой клетки, где ты меня запер, из этого пузыря застывшего времени. А картины твои мог написать кто угодно, даже я сама.

И все же, как ни трудно в это поверить, иногда у меня снова возникает подспудное желание тебя отыскать, – наверное, потому, что я догадываюсь, где ты. Конечно, мне вряд ли удастся убедить тебя вернуться, да уже и не очень хочется, но пора бы покончить с ожиданием, испив эту чашу до дна.

Мыслями я то и дело возвращаюсь к твоим рассказам о жизни на Сицилии, когда ты был еще наивным сорванцом, жаждущим настоящей жизни. О том, как, потеряв надежду когда-либо хоть издали увидеть свою первую любовь, ты с разбитым сердцем покинул родные края, чтобы уже никогда не вернуться.

«Не стоит ревновать, – успокаивал ты меня, касаясь щеки перепачканными в краске кончиками пальцев. – Я никогда больше ее не увижу».

Вот только теперь это «никогда больше», на которое ты так упирал, кажется мне все менее правдоподобным.

И чем чаще я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что именно там тебя с самого начала и следовало искать.

Потому что бросить меня ты мог ради нее, и только ради нее.

XIII

– Слушай, Аличе… Там опять твоя мама звонила. И когда я сказал, что тебя нет дома, – что, кстати, было чистейшей правдой, – она проорала мне прямо в ухо с полсотни оскорбительных слов, повторять которые я не стану только потому, что воспитанный. Но учти, следующего раза не будет! Если она перезвонит, я брошу трубку!

Разумеется, Давиде шутил, но было видно, что он здорово рассердился. И Аличе не могла его винить. Она прекрасно знала, каким неприятным может быть разговор с матерью: в конце концов, ей самой пришлось терпеть эту женщину первые восемнадцать лет жизни! Закатив дочери сцену после отказа вернуться на Сицилию, Аделаида на несколько недель пропала с горизонта, ни о чем больше не спрашивая и не подавая вестей, – испытанная, проверенная временем тактика, чтобы заставить собеседника почувствовать себя виноватым. Однако на сей раз трюк не сработал. Проведя пару месяцев в тщетном ожидании, что Аличе одумается и явится домой, посыпая голову пеплом, она обрушила на дочь шквал телефонных звонков, всякий раз заводила одну и ту же заезженную пластинку. Что это за блажь такая – в Риме жить? Совсем умом тронулась? Или опять на кино потянуло? Чтобы стать актрисой, красота нужна – что тут непонятного? А для тебя – пустая трата времени и денег. Заканчивались эти тирады одинаково: Аделаида заявляла, что и так слишком много ей позволяла. Если Аличе не вернется домой, мать приедет сама и увезет ее. Блудная дочь просто обязана воссоединиться с семьей! А квартиру Ирен нужно как можно скорее выставить на торги.

Звонила она, как правило, вечером, не понимая, что в это время Аличе дома не бывает. И отвечать приходилось Давиде, который как раз возвращался с работы.

– Прости, мне ужасно жаль… Я знаю, как с ней непросто. Разрешаю послать ее… куда пожелаешь, – пробормотала Аличе, надеясь утихомирить приятеля.

Вышло, впрочем, не слишком убедительно: возможно, потому, что сейчас ей хотелось только свернуться калачиком под одеялом. И если она до сих пор этого не сделала, то лишь потому, что не хотела напугать Давиде, который, едва стрелка кухонных часов указала на восемь, вышел приготовить спагетти на ужин.

Аличе тяжело опустилась на стул. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Пришлось даже пропустить курсы актерского мастерства, настолько ей было тяжко.

– А что это ты на занятия не пошла? – поинтересовался Давиде.

– Голова болит, – соврала она.

– Ну-ка, что там такое? – встревожился жилец. – Выкладывай!

– Да нет, ничего…

Но Давиде не собирался настаивать, а лишь пожал плечами и вернулся к приготовлению ужина: убавив огонь под ковшиком с томатным соусом, забросил в большую кастрюлю, где как раз закипела вода, порцию спагетти, изрядную даже для двоих. И это его кажущееся безразличие вдруг странным образом вскрыло тонкую пленку недоверчивости и стыда, мешавшую Аличе открыть приятелю то, что ранило ее в самое сердце.

– Просто сегодня я поехала на студию, хотела сделать Чезаре сюрприз… А он…

– Сюрприз? – притворно изумился Давиде. – Ты что, с ума сошла?! Никаких сюрпризов для парней! Никогда! Это Правило Номер Один, его все знают! И что же случилось? Ты застала его с другой?

Аличе успела только кивнуть, после чего, не в силах больше сдерживать слезы, разрыдалась. Давиде был настолько тронут, что, за неимением ничего другого, машинально протянул ей кухонную тряпку.

– Давай рассказывай. Станет легче.

И она рассказала.

Злополучная идея привезти любимому трамеццини[7] пришла Аличе в голову еще с утра. Накануне у них было свидание, и, когда она спросила, какие у него планы на день, Чезаре пожаловался, что весь день проведет в павильоне и даже не уверен, сможет ли выкроить время на обед. Вот Аличе и подумала, что неплохо было бы купить что-нибудь вкусненькое и нанести ему незапланированный визит.

– Сходила за ними в ту пекарню, ну, знаешь, за Кампо-деи-Фьори, чтобы ему точно понравилось! – едва слышно проговорила она, высморкавшись в тряпку.

Давиде покачал головой:

– А потом?

– А потом, собственно, все. Я заглянула туда, где обычно проводят кастинги: никого. Уже собиралась уходить, но услышала какой-то шум в туалете и решила подождать. И тут он выходит… с одной…

– Вот же кусок… – рассвирепел Давиде. – Не представляешь, как мне сейчас хочется крикнуть: «А я говорил!» Но я справлюсь. Хотя нет: черт, я же говорил! Я предупреждал, что он говнюк! Вот послушала бы меня, не рыдала бы сейчас! А эта… ну, цаца его, какая она из себя? – В его глазах мелькнул огонек любопытства.

– Уродина! – не раздумывая ответила Аличе.

– Разглядела, значит? Да, такие на все готовы…

Аличе не смогла сдержать улыбки, но тут же снова понурила голову.

– Ну а ты что? – не унимался Давиде.

– Ничего, просто сбежала.

– Он тебя видел?

– Не знаю… То есть… Да, он взглянул мне в глаза, но ничего не сказал… И я сбежала.

– А трамеццини? – подозрительно уставился на нее Давиде. С шумовкой в руке вид у него был довольно-таки угрожающий.

– Что трамеццини? – вяло переспросила Аличе.

– Трамеццини-то где?

– На столе оставила…

– Так я и знал! Нет, ты просто неисправима! Он тебе изменяет, а ты? Оставляешь ему трамеццини! Ну же, зачем? Могла бы выбросить, отдать какому-нибудь бомжу на улице… В конце концов, сама бы съела!

И Давиде резко развернулся к плите, чтобы снять пробу спагетти. Казалось, он вне себя от ярости. А все из-за чего? Из-за какой-то мелочи, не стоящей внимания! Аличе снова безудержно разрыдалась.

– Да ладно тебе! Ничего ужасного не произошло. – Голос Давиде смягчился. – По правде сказать, ты должна быть только рада. Вовремя поняла, что он тебя не заслуживает, так что теперь можешь со спокойной душой вычеркнуть его из жизни и двигаться дальше. А представь, не поехала бы никуда сегодня – и продолжала бы верить, что этот шикарный кадр любит только тебя, хотя на самом деле он девок сотнями трахает! Лучше было бы, а?

Давиде говорил самым непринужденным тоном, не отрываясь от кастрюль на плите, и Аличе вдруг безотчетно приобняла его за талию, положив голову ему на плечо. Парень, мигом обернувшись, нежно прижал ее к себе, как мать прижимает ребенка. От этого она немного воспрянула духом. Конечно, рана была еще слишком свежа, к тому же из головы не шли последние откровения Ирен, которые Аличе прочла пару дней назад. В теплых объятиях она почувствовала себя уже не настолько одинокой и, постояв так еще немного, наконец отстранилась, позволив Давиде слить воду, добавить соус и положить ей щедрую порцию спагетти.

– Знаю, ты не голодна, но придется постараться, – велел он, наполняя и свою тарелку.

Повторять дважды не пришлось. Аличе с самого утра ничего не ела, так что слюнки потекли уже от одного запаха. Все невзгоды и обиды мигом забылись: спагетти Давиде оказались способны излечить что угодно, даже сердечную боль.

Стоило поесть, как мысли прояснились. Жилец был прав: если Чезаре ее не любит, лучше об этом знать, чем жить во лжи. У нее хватило глупости поверить, что такая большая шишка может увлечься таким ничтожеством, как она, девчонкой с кучей недостатков, каких вокруг тысячи. Даже съемки в массовке на пару часов, которые устроил ей Чезаре, и те оказались чересчур сложной задачей.

Наверное, мать права. Аличе просто недостаточно хороша, чтобы быть актрисой, не говоря уже встречаться с таким парнем, как Чезаре. И о чем она только думала? Нужно поскорее забыть об этом и сосредоточиться на настоящем, на бесчисленном множестве приятных и неожиданных радостей: чудесной тетиной квартире, новой жизни в Риме, Давиде, Марио, Леле, Камилле…

Ей вдруг вспомнился странный, хаотично развешанный по стенам дневник Ирен и особенно последние слова, полные отчаяния и боли. Аличе представила, как тетя в одиночестве бродит по дому, как ее шаги гулким эхом разносятся по пустым комнатам, как вера в возвращение Танкреди превращается во все более слабую надежду, чтобы затем погрузиться в непроглядный мрак. Как же она страдала, бедняжка! Брошена любимым без единого объяснения – что может быть хуже? Даже измену Чезаре, и ту пережить легче! Аличе снова подумала о перекрывающихся сердцах, которые видела в парикмахерской. Похоже, это не просто рисунок: это ключ ко всему.

XIV

Проснулась Аличе рано: ей не терпелось поскорее вернуться в парикмахерскую, рассказать Рози о перекрывающихся сердцах и непременно получить рисунок обратно! Нужно только дождаться открытия. Однако, подойдя к зданию уже после десяти, она обнаружила, что двери по-прежнему на замке, и обескураженно застыла, разглядывая опущенную ставню. И что теперь делать? Может, парикмахерская откроется позже и ей стоит заскочить днем?

– Хотела постричься? Боюсь, с этим придется обождать.

Она обернулась: с противоположного тротуара за ней с улыбкой наблюдал Себастьяно, молодой человек из «Римской арт-галереи».

– В каком смысле? – удивленно спросила Аличе, дождавшись, пока он перейдет дорогу.

– Хозяйке вчера стало плохо, даже «скорую» вызывали. Говорят, ничего серьезного, но, похоже, пару дней ей придется отдохнуть. Что-то не так? – поинтересовался Себастьяно, заметив ее разочарование.

Аличе наигранно улыбнулась – и тут же почувствовала, что на глаза опять наворачиваются слезы, а голова идет кругом. В последние несколько дней это случалось слишком часто. До чего же глупо, сказала она себе, но поделать ничего не могла: все шло не по плану.

Заметив, что она пошатнулась, Себастьяно заботливо подхватил девушку под руку:

– Слушай, может, выпьем по чашечке кофе и ты мне все расскажешь? Вдруг я смогу помочь…

Он отвел Аличе в ближайший бар. Близилась зима, однако день выдался солнечный и сравнительно теплый, поэтому они устроились за уличным столиком и стали ждать официанта, чтобы сделать заказ.

– Ты ведь сицилийка? Пробовала когда-нибудь маритоцци? – спросил Себастьяно.

– Нет…

– Что ж, восполним этот пробел, – беззаботно заявил он.

Маритоцци, сдобные булочки с прослойкой из взбитых сливок, оказались нежнейшими, а кофе источал восхитительный аромат. Себастьяно, заказавший себе только макиато, с детским восторгом наблюдал, как Аличе поглощает десерт. И только когда она закончила, попросил объяснить, что ее тревожит.

– Даже не знаю, с чего начать…

Выбирать между собственными несчастьями и злоключениями тети Ирен в самом деле затруднительно, с горечью подумала Аличе. И благоразумно решила начать с последних, а точнее, с рисунка, висящего в парикмахерской. После чего, поскольку все это было взаимосвязано, перешла к мастерской Ирен, долгие годы простоявшей запертой, к великолепным картинам, которые там хранились, а потом и к Танкреди с его загадочным исчезновением.

Себастьяно слушал внимательно, не перебивая, и рассказ Аличе лился, не встречая препятствий, как полноводная река.

– А ты не спросила у Рози, когда именно ее муж нашел рисунок?

– Нет, не спросила. Думаешь, это может быть важно?

– Важна каждая деталь. Ты сказала, что тетя вела дневник: она когда-нибудь упоминала о перекрывающихся сердцах? Зачем они сделали две копии и почему исчезла только одна? Может, ее ограбили…

– Нет, об этом она не упоминает, но я еще не все успела прочесть… Знаешь, тетя как будто вырвала страницы из дневника и развесила их по всему кабинету в ей одной известном порядке. Но думаю, если бы в мастерскую проникли воры, они первым делом вынесли бы холсты, а к ним, судя по количеству пыли, уже давно никто не прикасался. Хотя они, уж поверь, просто восхитительны.

– Что ж, тогда исходим из предположения, что рисунок был у одного из владельцев, то есть у Ирен или ее возлюбленного. Зная, что муж Рози нашел его после побега Танкреди, логично предположить, что рисунок потеряла Ирен. Однако это весьма сомнительно: в противном случае твоя тетя искала бы его и наверняка нашла. Конечно, Ирен могла избавиться от него по собственной воле, но, если учесть, как ревностно она хранила парное сердце и другие работы Танкреди, эта гипотеза меня не убеждает. Предположим, все произошло до или в ту же ночь, когда исчез сам Танкреди: будь мы полностью уверены, что рисунок по-прежнему был у него, возможно, смогли бы разузнать что-нибудь о том, где он был и что делал…

Себастьяно умолк, погрузившись в собственные теории.

– В общем, как бы то ни было, ты меня заинтриговала, – сказал он наконец. – Теперь мне ужасно хочется взглянуть на эту тетину мастерскую. Может, покажешь как-нибудь на днях?

– Конечно, – рассеянно кивнула Аличе, которой вдруг пришло на ум еще одно странное совпадение, казавшееся далеко не второстепенным и мучившее ее с тех самых пор, как она о нем узнала.

Проведя в тщетном ожидании Танкреди несколько недель, превратившихся затем в месяцы, почти не выходя из дома в надежде, что он в любую минуту может вернуться, Ирен отправилась искать его на Сицилию, в родной городок. Тетя была убеждена, что именно туда он и вернулся, более того, упомянула об этом в одной из записок, непонятно зачем развешанных потом по стенам кабинета, а сверху пририсовала красную стрелку, указывающую прямо на поляроидный снимок с парными рисунками перекрывающихся сердец. На листке даже стояла дата: за несколько дней до того, как Ирен внезапно возникла на пороге ее родного дома. Выходит, именно поиски Танкреди и стали причиной их встречи! Поначалу Аличе только обрадовалась, обнаружив в тетиных записях подтверждение собственных детских воспоминаний, но чем больше она об этом думала, тем необычнее казалось ей это совпадение.

– О чем размышляешь? – поинтересовался Себастьяно, от которого не ускользнула ее внезапная задумчивость.

– Вот я сказала, что тетя Ирен оставила дневник, да? Но только это не тетрадь с записями в хронологическом порядке, а множество разрозненных листов. Часть развешана по стенам мастерской, среди картин и набросков, и соединена друг с другом красными линиями или стрелками, как будто Ирен пыталась собрать воедино всю доступную информацию и самые важные улики, воссоздать карту перемещений Танкреди или, по крайней мере, мест, где он мог оказаться. На одном из таких листков, датированном двадцать пятым июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, то есть примерно через восемь месяцев после его исчезновения, она пишет, что собирается отправиться за Танкреди на Сицилию. И несколько дней спустя действительно оказывается на острове – это я знаю точно, поскольку в начале августа того года она без предупреждения возникла на пороге моего родного дома. Как сейчас помню: мне тогда было всего шесть, и эта незнакомка произвела на меня неизгладимое впечатление. Я еще никогда не встречала такой притягательной женщины. Но теперь мне кажется, что в тот день Ирен была охвачена какой-то странной тревогой. Она то и дело озиралась, словно ожидая кого-то увидеть. По молодости лет я этого понять не могла, но теперь знаю, какое горе скрывалось за этой внешней беззаботностью.

– То есть она искала Танкреди у тебя дома? – Казалось, Себастьяно поражен не меньше самой Аличе.

– Да, и я не могу понять почему. В записях, сделанных перед отъездом, Ирен напирает на то, что Танкреди приехал из небольшого городка по соседству с ее родными местами и что именно там его и следует искать. Похоже, она была уверена, что он вернулся к другой, к своей прежней любви. Но никаких подробностей, кем была та женщина, нет; ясно лишь одно: тогда она по-прежнему жила на Сицилии.

– Может, твои родители знают? В конце концов, не случайно же Ирен пришла к вам домой. Ты их не спрашивала?

Однако перспектива разговора с матерью Аличе не прельщала.

– Там все непросто… – ответила она.

У дверей галереи они с Себастьяно простились: его ждал Валерио, ее – смена в траттории. Напоследок молодой человек расцеловал Аличе в обе щеки, оставив приятный запах лимона и сандала, и предложил обменяться телефонами, чтобы на неделе встретиться еще раз: ему не терпелось увидеть мастерскую Ирен и все ее сокровища.

– Помни, ты обещала! – крикнул он ей вслед.

До чего же Себастьяно милый, думала Аличе, направляясь в сторону траттории. А еще умный и невероятно вежливый. Тогда почему же она ничего не чувствует, хотя стоит лишь подумать о Чезаре с его напористыми, даже грубыми объятиями и засосами, которые он оставлял на шее, как у нее подкашиваются ноги?

В тот день посетителей в «Поллароле» было неожиданно мало, и Аличе закончила пораньше. Но едва она вошла в квартиру, как зазвонил телефон.

– Привет, малышка! Чем занимаешься? Ты же не обиделась из-за этой ерунды?

Надо же! Стоило Аличе увериться, что у него теперь другая и больше он не позвонит, как Чезаре снова удалось ее удивить!

– Было бы чудно, если бы ты подгребла ко мне… скажем, через часок, – продолжал он, не дав ей возможности вставить и слова. – Успеешь, как думаешь?

Судя по тону, это был скорее приказ, чем вопрос.

– Зачем? Хочешь объясниться? – недоуменно переспросила Аличе.

– Короче, подваливай, – лаконично ответил Чезаре и бросил трубку.

Боль от измены, слезы, разочарование – все вдруг исчезло, словно по волшебству, сметенное волной возбуждения, смешанного с растерянностью. Аличе взглянула на часы: в такое время автобус будет тащиться целую вечность, а на счету каждая минута! Метнувшись в спальню, она распахнула гардероб и выбрала платье в горошек, с мягкой юбкой и лифом, соблазнительно очерчивающим грудь – по крайней мере, так сказал Давиде, когда она его примеряла. Потом наскоро подкрасила ресницы, провела по губам карминово-алой помадой, накинула пальто, бросила напоследок взгляд в зеркало, осталась довольна увиденным и, схватив сумку, понеслась вниз по лестнице.

Автобус подошел почти сразу, но Аличе все равно опоздала, да к тому же запыхалась, хотя от остановки старалась не бежать. Наверное, это от волнения, решила она. Интересно, что хочет сказать Чезаре?

Должно быть, сожалеет о том, как с ней обошелся, и решил попросить прощения. Аличе надеялась на его раскаяние, хотя уже почти не верила, что это и в самом деле случится. Сердце билось чаще от самой возможности его увидеть; может, это и не любовь, может, просто физическое влечение, но в любом случае нечто невероятно сильное.

Дверь в квартиру была приоткрыта, и она вошла, радостно крикнув с порога:

– А вот и я!

– Ну наконец-то! – буркнул в ответ Чезаре. Слезая с кровати, он пнул куда-то в угол скомканный журнал, который до сих пор держал в руках, – как показалось Аличе, порнографический, хотя ставни были опущены и она толком ничего не могла разглядеть.

– Спешила как могла… – начала она, сбрасывая пальто, но Чезаре без лишних слов прижал ее к стене и так грубо сунул руку в декольте, что платье затрещало.

– Снимай трусики, – прошипел он ей на ухо.

Аличе подчинилась.

Чезаре опрокинул ее на кровать, забрался сверху, но потом передумал и, схватив за волосы, притянул к эрегированному члену.

– Давай, будь умницей, отсоси, – хрипло пробормотал он.

Кто-то способен терпеть унижения вечно, но для нее это стало последней каплей. Чезаре перешел черту, о существовании которой Аличе доселе не подозревала, но теперь видела совершенно отчетливо. Извернувшись всем телом, она резко высвободилась из цепких объятий, вдруг показавшихся ей омерзительными. Потом, пошатнувшись, натянула трусики, поспешно скрепила прореху на платье заколкой для волос и в два прыжка оказалась у двери.

– Эй, ты чего? – Голос Чезаре казался скорее удивленным, чем сердитым. – Ты что, обиделась? Да я просто перепихнуться хотел! Могут у мужика быть потребности, а? Если что не так, сразу бы сказала! Только время зря потратил! – выкрикнул он ей вслед и добавил, уже набирая следующий номер: – Дверь за собой прикрой, замок сломан!

* * *

Поездка на Сицилию оказалась бесполезной. Ни следа, ни зацепки. Танкреди… Сердце обливается кровью, стоит только написать его имя, но именно эта боль мне сейчас и нужна. Танкреди, Танкреди, Танкреди…

Он просто исчез. Как сквозь землю провалился. И все-таки везде, куда бы я ни шла, на узких улочках или в чужих гостиных, мне чудился незримый намек на его присутствие: след босой ноги в выгоревшей траве, запах одеколона, которым он обычно пользовался, дуновение ветерка среди полуденной жары. Словно он был здесь лишь мгновение назад. Это чувство не отпускало меня все то время, пока я была на острове. Я надеялась увидеть его – и одновременно так боялась, что страх почти взял верх над желанием.

Можно было устроиться в опустевшем родительском доме – который давным-давно пора продать, да не хватает духу, – однако я предпочла гостиницу в Палермо: решила, что не готова ворошить свою мятежную юность со всеми ее ранами и обидами. Хотя, может, никогда и не буду готова. Я приехала сюда со вполне конкретной целью и нырять в бездонный колодец воспоминаний не собираюсь. Хватит с меня Танкреди.

Первым делом я отправилась в его родной городок. Дом, который он мне столько раз описывал, я узнала сразу: узкий балкон с железными перилами, облупившуюся стену, потемневшую деревянную дверь. Но на стук вышла молодая женщина, не имевшая никакого отношения к родителям Танкреди. Сказала, что сама родом из Кальтаниссетты, перебралась сюда года три назад, и к тому времени дом уже принадлежал некоему адвокату, у которого она его и сняла. О семье Танкреди она что-то слышала, но очень смутно: мол, жили здесь когда-то такие, а куда подевались – кто их знает. Единственное, в чем она была стопроцентно уверена, – из города они уехали.

Вернувшись в Полицци, я, чтобы отвлечься, сходила в церковь Успения Богородицы взглянуть на старинный, написанный еще в конце XV века фламандский триптих, где изображена знаменитая «Mater Sapientiae», «Матерь Премудрости», – Мадонна с младенцем Иисусом и раскрытой книгой в окружении святых и музицирующих ангелов. Сколько раз мы обсуждали ее с Танкреди! Образ просто великолепный, невероятно богатый деталями, особенно это касается фигур и драпировок. Его долгое время приписывали художнику, условно называемому Maître au feuillage brodé, Мастером вышитой листвы, но потом кто-то выдвинул гипотезу, что за этой таинственной фигурой скрывается сразу несколько человек, возможно целая школа. Впрочем, я по-прежнему предпочитаю считать этот образ творением единственного загадочного мастера. Фасад церкви Успения, как и многих других сицилийских церквей, обветшалый, запущенный, но внутри хранится настоящее сокровище. А красота способна исцелить любые раны.

Найдя утешение в церкви, я почувствовала, что справлюсь и с последней задачей, которую себе наметила, – неприятной и поэтому оставленной напоследок в надежде, что решать ее не понадобится. Хотя, с другой стороны, все вышло не так уж и плохо.

К моему облегчению, здесь Танкреди тоже не появлялся. Я и в самом деле не знаю, как поступила бы, узнав, что он вернулся в город, который ненавидел больше всего на свете, откуда сбежал и где теперь, презрев мои муки, как ни в чем не бывало влачит прежнее существование.

Нет, его я не нашла, зато вдруг совершенно ясно поняла, что есть и другие причины жить. Поездка на Сицилию стала для меня концом эпохи, за которым неизбежно придет новое возрождение.

Вчера вечером, едва вернувшись в Рим, я вошла в мастерскую, огляделась по сторонам, погружаясь в застывшее время, и на какое-то мгновение вдруг снова ощутила, какая невероятная красота скрывается среди всей этой боли. А потом вышла, заперев за собой дверь. Навряд ли я когда-нибудь открою ее еще раз. Тому, что случилось, больше не повториться: талант и вдохновение покинули меня вместе с Танкреди.

Я буду путешествовать, общаться, веселиться, встречать рассветы с любовниками на одну ночь. Но сердце мое навсегда останется под замком за этой дверью.

И все же не могу отрицать, что временами меня посещает одно видение, самое страшное и темное из всех: видение твоей смерти. Ты идешь по пляжу в направлении моря и исчезаешь в волнах, добровольно отказавшись от своего счастья, – этакая Венера наоборот, убитая морской пеной. Нет, это просто ночной кошмар, говорю я себе в такие моменты. Это не может быть правдой.

XV

Привкус у воды в душе был странный, соленый, будто в море: Аличе несколько раз облизнула губы, прежде чем поняла, что плачет. Неблизкий путь от холостяцкой берлоги Чезаре до дома она прошагала, как робот, на негнущихся ногах: в голове туман, и только сердце бешено колотится – единственный живой орган в теле механической куклы, движущейся, пока не кончится завод. Но теперь, когда вода, стекая по ее телу, уносила прочь остатки дня, Аличе понемногу оттаяла и вновь почувствовала себя цельной, наконец избавившись от мерзкого ощущения насилия и грязи.

Давиде оказался прав: Чезаре ее не любил. Как не любил никто и никогда. Зато теперь, достигнув дна, можно хотя бы оттолкнуться – и снова начать подниматься.

Выйдя из душа, она закуталась в новый, всего неделю как купленный махровый халат. Впрочем, и жизнь у нее теперь тоже новая, с иголочки. Отныне Аличе никому не позволит ее испортить.

Стоило мысленно вывести эту формулу, как зазвонил телефон. Она прекрасно знала, кто это, но вместо ужаса вдруг ощутила решимость и трубку сняла с неожиданным даже для себя самой спокойствием.

– Неужели синьорина в кои-то веки соизволила откликнуться на зов несчастной матери? – взревела на том конце провода Аделаида: классика ее пассивно-агрессивного репертуара. Но, ощутив, что роль жертвы для нее мелковата, немедленно перешла в атаку: – А что, твой «друг» не передавал, сколько раз я звонила? Разумеется, передавал, но ведь наша синьорина вечно занята… Так вот, слушай! Я тут поговорила с нотариусом, и он сказал, что без проблем продаст квартиру. Только позвони, остальное он сделает сам! Тебе останется взять билет на поезд и как можно скорее вернуться домой. Ясно?

Она так вопила, что Аличе пришлось отвести трубку подальше от уха. Пожалуй, чтобы расспросить об Ирен и, главное, понять, не знает ли мать чего о Танкреди, придется сперва перевести разговор в более мирное русло…

– Прости, мам, я как раз собиралась позвонить, но ты меня опередила, – вкрадчиво солгала она. – Ты права, я очень скучаю по дому…

Аделаида на секунду умолкла, вероятно потрясенная внезапной обходительностью дочери, и Аличе, воспользовавшись этой передышкой, сразу перешла к больной теме:

– Знаешь, в мастерской Ирен я обнаружила целую кучу картин, и, по-моему, они очень ценные. Часть написана одним художником… Ты, может, о нем слышала, он родом из городка по соседству с Полицци… Звать его Танкреди, фамилии не знаю, но начинается на букву «П»…

На том конце провода повисло тягостное молчание.

– Тебе-то почем знать, ценные они или нет? – спросила наконец Аделаида холодным и колючим, как острие ножа, тоном.

– Да вот я и не знаю, но, на мой взгляд, картины замечательные. Когда-то давным-давно этот Танкреди жил с Ирен, а потом пропал, и больше его никто не видел. Может, домой вернулся… Ты ничего о нем не слышала? Может, фамилию знаешь?

Аделаида ответила не сразу, будто тщательно взвешивала слова. Но в итоге все-таки не выдержала и взорвалась:

– Стало быть, решила, что бог весть какое сокровище нашла? Только время зря тратишь! Танкреди всю жизнь был нулем без палочки, от таких одни неприятности. Зато каким великим художником себя мнил! Куда там! Только дуры вроде тебя на такого и купятся! Фамилия его, если ты и впрямь хочешь знать, была Петрароли. Танкреди Петрароли. А домой, в Кастеллану, он и в самом деле вернулся, да только вперед ногами! Как копыта откинул, так и вернулся, уж сколько лет назад…

Выплеснув этот поток совершенно необъяснимой ярости, Аделаида немедленно оседлала любимого конька и перешла к привычным угрозам, которые, по ее скромному разумению, должны были убедить дочь «ради блага семьи» продать полученную в наследство квартиру.

Но Аличе ее не слушала.

Значит, Танкреди мертв? Без конца измышляя причины, заставившие его безо всяких объяснений бросить Ирен и начать новую жизнь, она и подумать не могла, что за столько лет он тоже мог умереть, унеся свою тайну в могилу.

– Выходит, он вернулся на Сицилию? А ты хорошо его знала?

Но вместо очередной порции откровений она получила от разошедшейся матери только оскорбления и ультиматумы. Разговор, как и все предыдущие, быстро закончился ссорой, после которой Аличе так и осталась сидеть, ошеломленно глядя на телефон. Она думала только о Танкреди. Тот был моложе Ирен: к моменту исчезновения ему, наверное, исполнилось каких-то лет двадцать пять. Что же случилось? Ведь что-то явно должно было случиться. И пускай для нее Танкреди – всего лишь призрак, неизвестный автор мучительно прекрасных картин, но от известия о его кончине у Аличе перехватило дыхание: так бывает, когда узнаешь о смерти близких.

Мать сказала, это было давно: возможно, Танкреди обнаружил, что серьезно болен, и решил добровольно отдалиться от Ирен, не желая отравлять их любовь собственными страданиями? Нет, пожалуй, это чересчур мелодраматично даже для такого прихотливого ума. Интересно, знала ли о его смерти тетя Ирен, подумала вдруг Аличе. Но поняла, что ответ на этот вопрос – у нее перед глазами, в той самой мастерской, что долгие годы простояла запертой, словно последняя глава преданной забвению книги. Мозаика дневниковых заметок, развешанных на стенах, эта карта безнадежных поисков, яснее ясного говорила: нет, Ирен так ни о чем и не узнала.

XVI

Впрочем, была в этом злополучном разговоре и положительная сторона: мать ее больше не беспокоила.

– Целых три дня – и ни одного звоночка? Может, она решила заявиться лично? – съязвил Давиде, потягивая кофе.

Воскресное утро выдалось сырым и серым, за окном моросило, стрелки кухонных часов близились к одиннадцати. Когда зазвонил телефон, оба вздрогнули.

Аличе осторожно сняла трубку – и тут же вздохнула с облегчением:

– Привет, Себастьяно! Ты даже не представляешь, как я рада тебя слышать!

В других обстоятельствах подобное приветствие могло бы показаться излишне теплым, однако сейчас она была бы рада кому угодно, кроме Аделаиды.

Молодой человек тактично поинтересовался, когда можно будет взглянуть на мастерскую, но Аличе перебила его, желая как можно скорее поделиться тем, что узнала от матери.

– Так он и правда мертв? Что ж, это все меняет. В каком, говоришь, году он ушел из дома? – спросил Себастьяно.

– Если верить записям Ирен, в декабре семьдесят седьмого. И что же это меняет?

– Пока не знаю. Должно быть, то, что тогда произошло, не оставило ему другого выхода. Не просто же так он ушел не оглядываясь.

– Да, я тоже об этом думала. Возможно, он обнаружил, что болен, или подсел на наркотики, и в конце концов тяга к саморазрушению взяла верх. Ирен было уже за сорок, Танкреди исполнилось всего двадцать пять, он был еще молод и мог от нее устать или вляпаться в какую-нибудь историю. Тетя писала, ему уже не раз случалось уходить из дома без объяснений, но он всегда возвращался в течение дня…

– А как тебе такая мысль? Есть у меня один приятель в полиции. Позвоню-ка я ему и попрошу проверить в архиве. Теперь, помимо месяца и года, мы знаем еще и фамилию Танкреди, не говоря уж о его родном городе. Может, что и всплывет!

– Даже не знаю, как тебя отблагодарить…

– Разумеется, знаешь: приглашением в гости! Мне не терпится увидеть работы Танкреди! И Ирен, конечно, тоже. Кстати, я переговорил с Валерио, он тоже заинтересовался. Если картины ему понравятся, может, и выставку устроит!

– Было бы чудесно, – мечтательно вздохнула Аличе.

И как это она сама об этом не подумала? Наверное, все дело в том, что, не будучи частью мира искусства, она просто не знала, с чего начать. Но разве есть способ лучше отблагодарить тетю, чем продемонстрировать всем истинный масштаб ее таланта и таланта Танкреди?

Из чувства благодарности она предложила молодому человеку зайти сегодня же вечером, а заодно и поужинать.

– Надеюсь, чудес ты не ждешь, поскольку готовлю я не очень.

– Не волнуйся, мои ожидания не выходят за рамки твоих кулинарных умений, – ответил Себастьяно с некоторой долей ехидства.

* * *

– О, да ты покраснела! Кто он был? Надеюсь, не тот гов… – встревоженный Давиде даже выскочил в коридор, где стоял телефон.

– Не переживай, это всего лишь Себастьяно. Ну, помнишь, тот молодой человек из галереи, я тебе рассказывала…

– А, этот гений, который познакомил тебя с маритоцци?

Давиде знал и об этом: в конце концов, кому еще Аличе могла довериться?

– Он самый. Заскочит сегодня вечером. Я обещала показать мастерскую: похоже, ему не терпится полюбоваться работами Ирен и Танкреди. И еще… Не знаю, что на меня нашло, но я предложила ему остаться на ужин…

– Уж поверь, твоими «экспонатами» он жаждет полюбоваться куда сильнее, чем работами какой-то там Ирен! В любом случае молодчина, что пригласила парня на ужин. Знаешь что? Я думал вечером заскочить к Мауро – это мой друг, фотограф, – у него и заночую. Так что поляна твоя, крошка! Повеселись тут! – Давиде даже подмигнул на случай, если она не поняла, но сейчас рассмешить Аличе не могли и самые дружеские намеки.

– Брось, между нами ничего нет! И потом, Себастьяно в самом деле интересна мастерская: это его тема, все-таки он в арт-галерее работает! А как загорелся, когда я упомянула об исчезновении Танкреди! Говорит, не исключено, что его в тот день арестовали: парень-то был вспыльчивый, строптивый… Останови такого на улице проверить документы – сам знаешь, сколько тут кругом постов, – он и вскипит: запросто могли повязать и доставить в участок, а дальше бог знает… Себастьяно позвонит приятелю-полицейскому, попросит проверить в архиве, не числится ли Танкреди в списках задержанных.

– Ну, может, как ты говоришь, этот Себастьяно и «слишком милый», но хватка у него есть. А вообще, знаешь, я вот что скажу: раз он тебе не по душе, я сам его заберу! Он ведь красавчик?

– О, и еще какой! Да к тому же, на твое несчастье, стопроцентный натурал. Валерио, хозяин галереи, явно к нему неравнодушен, а Себастьяно его даже не замечает.

– Какая же ты наивная! Запомни: мир не сводится к черному и белому, у него множество оттенков. Именно в этих оттенках и кроется настоящая любовь, которую мы хотим заполучить сильнее всего на свете. У каждого из нас – свои фантазии, окрашенные серым, красным или синим. Поверь мне, влечение – это химия, удивительная и неповторимая. Кто-кто, а я в таких вещах разбираюсь!

– Хочешь сказать, ты и с женщинами пробовал?

– Я-то? Ну да, было разок, но может и повториться, я для себя ничего не исключаю. Но хватит уже болтать. Лекция о смысле жизни окончена, теперь официально объявляем лекцию по стилю! Пойдем-ка подберем тебе платье на вечер.

* * *

Себастьяно явился ровно в семь.

– А я с подарком, – заявил он с порога, протянув Аличе крохотный кактус в горшочке.

– Давай покажу тебе дом. Мастерскую оставим напоследок, как финальный аккорд.

Начать она решила с тетиных картин в гостиной, однако сразу предупредила, что вскоре Себастьяно предстоит увидеть нечто совершенно иное, куда более оригинальное и интересное: вероятно, после встречи с Танкреди Ирен радикально сменила стиль.

Молодой человек следовал за ней молча, явно завороженный увиденным. Когда они наконец добрались до мастерской, Аличе прочла на его лице то же изумление, какое испытала сама, войдя сюда впервые.

– Невероятное место! Все эти заметки, развешанные по стенам, ужасно смахивают на доску охотника за маньяками! А картины-то, картины! Непременно нужно показать их Валерио…

Присев на корточки перед холстами Танкреди, Себастьяно разглядывал их один за другим с почти суеверным ужасом.

Слово за слово они засиделись допоздна. Аличе сварила спагетти, заправив их остатками приготовленной Давиде капонаты[8]. К счастью, в холодильнике завалялась пара шариков моцареллы и немного оливок, потому что Себастьяно, несмотря на худощавость, оказался заправским едоком. А в рюкзаке у него обнаружилась бутылка кьянти, которую они с удовольствием распили.

К полуночи парочка переместилась на большой диван в гостиной. Оба были изрядно навеселе и даже начали целоваться, но в какой-то момент Себастьяно отстранился.

– Нет, мы сейчас слишком пьяны. Последнее, чего я хочу, – это заняться с тобой любовью, а наутро ничего не помнить, – заявил он, целомудренно целуя Аличе в щеку. – Лучше пойду, пока еще не слишком поздно.

И он в самом деле ушел, оставив Аличе разбираться с сумбуром в голове, который вряд ли можно было объяснить одним лишь воздействием алкоголя. Что заставило Себастьяно ретироваться именно в тот момент, когда большинство знакомых ей парней, начиная, разумеется, с Чезаре, предпочли бы остаться и воспользоваться случаем? Невероятная порядочность и искренняя забота о ней? Или он сбежал, вдруг осознав, насколько она ему безразлична? Вспоминая эти очаровательные серые глаза с длинными темными ресницами, делавшими их еще глубже, Аличе могла только удивленно спрашивать себя: и как это она не влюбилась с первого взгляда? Впрочем, найти ответ на этот и другие вопросы она так и не успела, поскольку погрузилась в глубокий сон.

Проснувшись наутро, Аличе не сразу поняла, где находится: похоже, накануне она была так пьяна, что уснула одетой на диване в гостиной. Неуверенно поднявшись – голова еще кружилась, – она отправилась в душ и как раз закончила одеваться, когда зазвонил домофон.

– Это Себастьяно! Откроешь?

А он выглядит куда более свежим, подумала Аличе, не заметив у сияющего молодого человека ни малейших признаков похмелья. Зато заметила в руках пакет из пекарни.

– Я принес тебе к завтраку вкуснейшие корнетти[9]. И важные новости. С чего начнешь? – выпалил он. И страстно поцеловал ее в губы.

* * *

Сегодня я зашла в книжный за путеводителем по Мадриду, куда скоро отправлюсь. И вышла с пустыми руками: нужного издания не оказалось, пришлось заказывать. Зато на глаза мне попался любопытный альбом – репродукции старых открыток с видами самых очаровательных мест испанской столицы: Хрустального дворца в парке Ретиро, пышных залов музея Серральбо, вокзала Аточа…

Блуждая по магазину, я не могла не заметить целые стеллажи пособий, где даются советы, как стать счастливым, успешным, как развить свой талант, основать прибыльное дело, воспитать идеальных детей… Почему бы вместо всей этой галиматьи не написать руководство по разрушению собственной жизни?

Уверена, рано или поздно кто-нибудь его напишет. Хотя я и так в нем не нуждаюсь: горький урок мне преподала сама жизнь, отняв единственный повод улыбнуться, лишив даже радости воспоминаний, от одного вида которых меня теперь выворачивает, как от протухших котлет. Даже самый сладкий и нежный поцелуй прошлого – и тот отдает едкой горечью. Нет уж, лучше об этом не думать. Лучше вообще не думать.

Едва вернувшись с Сицилии, я позвонила галеристу и отменила выставку. А теперь готовлюсь к отъезду – подальше от тех мест, куда предпочла бы не возвращаться. Чтобы забыться, я трачу и транжирю: рано или поздно деньги закончатся, но мне все равно.

Впрочем, это личное схождение во Ад, вновь забросившее меня в горячо любимый и ненавидимый край, куда я никак не собиралась возвращаться, принесло и кое-что важное. Драгоценное. Кое-что или, скорее, кое-кого, кто – и мне только сейчас, спустя некоторое время, удалось это осознать – наконец-то сможет пролить свет на события, разрушившие мою жизнь.

Да, эти строки адресованы тебе – девочке с широко распахнутыми глазами и сердцем, скрасившей один из самых мрачных моих дней.

Если ты это читаешь, я, вероятно, уже мертва. А ты… ты теперь, должно быть, совсем взрослая. Удалось ли тебе осуществить свою самую сокровенную мечту? Хватило ли духу назвать ее по имени и произнести это имя вслух перед свидетелями понадежнее меня? В твоем открытом, искреннем взгляде я уловила то, чего не отнять никому: невинность, очарование, надежду, бессмертную и не умеющую лгать.

Я не смогу научить тебя быть идеальной женщиной, какой тебе, вероятно – воспитание обязывает, – хотелось бы стать. Зато мне есть что рассказать о несчастье. Я знаю, каково это: отдать себя без остатка человеку, которому слепо доверяешь, а после очнуться опустошенной и брошенной, как старый чемодан на обочине.

Теперь, наполняя бокал, я пью лишь за чужое счастье. Часть меня, умудрившаяся остаться трезвой и бесстрастной, еще строит планы на будущее, но другая, настоящая я, убравшись подальше от нескромных взглядов, уже догорает в костре утраченных иллюзий.

Да, я знаю, каково это – намертво связать свой талант с талантом другого, раствориться в его гениальности, способной сегодня созидать, а завтра разрушать созданное. Сперва он дал мне силы быть собой, потом так же легко их отнял. Я наивно считала, что достигла высшей ступени самовыражения, что отныне все будет просто великолепно; но стоило достичь вершины, как меня сбросили в бездонную пропасть.

Учись на моих ошибках, дитя мое: никому не доверяй, не дай разбить тебе сердце, не влюбляйся, если не хочешь быть преданной. А когда хрупкая красота твоих чувств вдруг окажется под угрозой, без колебаний возводи стены, повыше и потолще крепостных.

Вместе с любимым я похоронила и саму себя: наши картины свалены единой грудой, как тела в братской могиле. Я больше никогда не возьму в руки кисть, никогда не окуну ее мягкие щетинки в собственную боль. Единственный огонь, что еще горит во мне, – тот, что меня пожирает.

(Много месяцев спустя я вернулась в эту комнату, где по-прежнему, словно живое существо, пульсирует моя разверстая рана. Вернулась только ради того, чтобы оставить тебе эти строки, сокрытые от посторонних глаз. Времени у меня не так много. Стены уже завешаны разными записями, но для этой я присмотрела особое место – по соседству с моим «Витрувианским человеком», что раскинул в стороны руки и ноги в попытке отвоевать себе жизненное пространство. Есть еще немного красной краски, которой я нарисую стрелку – ее ты вряд ли пропустишь. А рядом повешу пару старых открыток с видами Мадрида. Только помни: это не сувенир – скорее, приглашение взглянуть на мир собственными глазами.)

XVII

Они сидели на кухне перед двумя чашками черного, исходящего паром кофе и блюдцем с корнетти. Один Аличе успела надкусить, но теперь в горле стоял комок, и она не чувствовала даже запаха.

– Мне очень жаль, – сокрушенно пробормотал Себастьяно.

С утра ему позвонил приятель-полицейский: имя Танкреди Петрароли обнаружилось в отчете об аварии со смертельным исходом. Пострадавший скончался прежде, чем его доставили в больницу.

Окрыленный тем, что все наконец прояснилось, молодой человек поспешил сообщить эту новость Аличе и теперь, видя, насколько она опечалена, проклинал себя: разумеется, ему следовало бы проявить бо́льшую тактичность.

– Так что именно сказал тебе приятель? – спросила наконец Аличе со слезами на глазах.

И Себастьяно терпеливо изложил все с самого начала.

Когда он обратился за помощью к Джованни, бывшему однокласснику, а ныне полицейскому, тот сказал, что выйти на след пропавшего человека после стольких лет будет крайне сложно, если, конечно, тот не угодил под суд или, по крайней мере, не был по какой-нибудь причине задержан для проверки. «Все равно что искать иголку в стоге сена» – таков был вердикт приятеля, практически не оставлявший Себастьяно надежды.

И все-таки Танкреди удалось найти.

– А ты везунчик! – кричал Джованни в трубку. – Этот бедолага и впрямь попал на карандаш к силам правопорядка, да только сказать уже ничего не мог. Вот что записано в протоколе: «Танкреди Петрароли. Найден девятого декабря тысяча девятьсот семьдесят седьмого года незадолго до полуночи лежащим посреди проезжей части на развилке Лунготевере-деи-Тебальди и Виа Джулия. Когда автомобиль „скорой помощи“ привез его в больницу Джемелли, было уже поздно: пострадавший скончался. Причина смерти – наезд транспортного средства. Водитель с места происшествия скрылся, свидетелей нет, следов торможения нет».

Еще Джованни добавил, что по этому случаю было заведено дело, но через пару недель его закрыли: следователи пришли к выводу, что виновник вряд ли объявится, и, по-видимому, оказались правы.

Честно говоря, особых усилий к поискам не прикладывали: Рим – город огромный, подобные аварии, пускай и без смертельного исхода, случаются нередко. Учитывая ограниченность имеющихся в распоряжении полиции ресурсов, попытка отследить виновника с самого начала казалась гиблым делом, особенно если жертва не могла похвастать ни богатством, ни известностью. А Танкреди Петрароли, как и многие другие, был обычным мигрантом с юга, приехавшим в столицу попытать счастья. Что уж он в такой час делал на улице – бог его знает…

– Думаю, все произошло в ту же ночь, когда он исчез, – мрачно заключил Себастьяно. И, заметив, что по щеке девушки катится слеза, бережно промокнул ее бумажной салфеткой.

Аличе была совершенно убита, хотя сама не понимала, почему это известие так сильно ее задело. Когда мать со свойственной ей черствостью сообщила, что Танкреди давно умер и покоится на городском кладбище, Аличе восприняла как должное, что, уйдя из дома, он начал новую жизнь – возможно, на Сицилии, подальше от Ирен. Ей и в голову не могло прийти, что смерть настигнет Танкреди в ту же проклятую ночь! И почему судьба была так жестока к этой паре, желавшей лишь любить друг друга и творить красоту?

– Я только одного не понимаю: как тетя Ирен могла об этом не знать? Она так долго его ждала, а он уже умер… – прошептала Аличе скорее самой себе, чем Себастьяно.

– Об этом я тоже спросил. Джованни говорит, при подобных обстоятельствах немедленно извещают ближайших родственников, то есть, в случае Танкреди, его родителей. На одном из приложенных к отчету документов – полагаю, протоколе опознания тела – стоит подпись отца. Тот должен был сообщить Ирен о случившемся, но, судя по всему, этого не сделал.

– Вряд ли они были знакомы. Вернее, я уверена, что родители даже не подозревали о ее существовании. Думаю, уехав с Сицилии, Танкреди оборвал связь с семьей.

– Что ж, это все объясняет. Печально, конечно, но вполне логично. Связавшись с отцом, полицейские сообщили ему трагическое известие, и тот примчался в Рим, чтобы уладить бюрократические формальности. После чего, не разбираясь, какой образ жизни вел его сын, с кем общался и чем занимался, уехал обратно, организовав перевозку тела для захоронения в родном городе. Ну же, не плачь… хотя нет: если так легче, лучше выплесни все сразу. Ты права, жизнь порой ужасно несправедлива…

Себастьяно обнял ее, и Аличе позволила себе беззвучно всплакнуть. Подумать только: целыми днями напрасно ожидая Танкреди, чувствуя себя преданной, брошенной, одинокой, Ирен его искала повсюду; дойдя до последней степени отчаянии, съездила даже на Сицилию… Она и представить себе не могла, что тело возлюбленного покоится в земле на крохотном кладбище Кастелланы. Ей никто не сказал правды: Танкреди не вернулся в тот вечер лишь потому, что сбивший его водитель, вероятно пьяный, вместо того чтобы остановиться и помочь, трусливо скрылся, оставив художника умирать на асфальте.

Аличе вдруг вспомнилось сдвоенное пылающее сердце, которое муж парикмахерши нашел на улице. Танкреди явно держал его при себе, но в момент аварии или, кто знает, после того как тело увезли, рисунок оказался на тротуаре – и оставался там, пока наутро его не заметил и не поднял случайный прохожий.

– Должно быть, он и в самом деле вышел прогуляться. И все-таки, следуя ритуалу, не забыл взять с собой перекрывающиеся сердца, – продолжила она цепочку рассуждений. – Рисунок для них обоих был очень важен…

– Или это была не просто прогулка: они вполне могли поссориться, а Ирен, чувствуя себя виноватой, не стала об этом упоминать. Мы не всегда рассказываем всю правду, выбирая лишь ту ее часть, что нам выгодна или выставляет нас в лучшем свете. Есть вещи, в которых трудно признаваться даже самим себе, – печально ответил Себастьяно.

Интересно, о чем сейчас думает он сам, спросила себя Аличе.

– Как бы то ни было, – продолжил молодой человек, – об остальном мы можем только гадать. Оба главных героя этой истории мертвы, и нам никогда не узнать, что между ними произошло. Не можем же мы забраться к ним в голову и прочесть мысли! Придется ограничиться фактами. А факты говорят, что в тот вечер Танкреди погиб спустя всего несколько минут после выхода из дома.

Он немного помолчал с серьезным, сосредоточенным видом, словно своими глазами наблюдал случившуюся трагедию, после чего отрешенно пожал плечами:

– То есть он все-таки ушел – но только в мир иной и не по своей воле.

– Но почему полиция не стала выяснять, где он живет? – не унималась Аличе. – Будь они поинициативнее, Ирен бы сразу обо всем узнала! До чего же несправедливо!

– Джованни упомянул, что, судя по документам, Танкреди по-прежнему был зарегистрирован на Сицилии, а в Риме постоянного места жительства не имел. Вероятно, полиция ограничилась теми крохами информации, что у них были, и дальнейшего расследования проводить не стала. Да и зачем бы?

Действительно, зачем?

XVIII

Всю следующую неделю Аличе ходила мрачнее тучи. Что ни возьми, все было не так: дождь лил без перерыва, работа в траттории выматывала, курсы актерского мастерства казались пустой тратой времени. Давиде с его бодрыми шуточками тоже действовал на нервы, так что о смерти Танкреди она сообщила как можно короче, практически на бегу, чтобы избежать лишних вопросов.

Даже увидев объявление о том, что некая театральная труппа набирает актеров для следующей постановки, Аличе поначалу думала его проигнорировать, но потом все-таки собралась с духом и решила сходить. И надо же, стоило ей направиться к театру, где проходило прослушивание, как плотные тучи, несколько дней скрывавшие небо, вдруг рассеялись и выглянуло солнце. Это показалось добрым знаком – настолько, что, услышав классическую фразу: «Мы с вами свяжемся», Аличе поверила. И только два дня спустя, во время очередного занятия, узнала, что в труппу взяли двух ее однокурсников, а отбор уже завершен. С ней так никто и не связался.

Проваленное прослушивание стало далеко не первым, и вроде бы можно было уже к этому привыкнуть, но Аличе все равно расстроилась. С учетом кастинга, где она познакомилась с Чезаре, дефиле для рекламы, на котором неудачно споткнулась, и музыкальной комедии, куда ее не взял собственный преподаватель актерского мастерства, отказов набралось более чем достаточно для начинающей. И похоже, со временем их станет только больше.

Вечером, вернувшись домой, она сразу ушла к себе в комнату, не обращая внимания на приветственные возгласы Давиде, колдовавшего на кухне. Меньше всего ей сейчас хотелось во всех подробностях рассказывать об очередном унижении. Она знала, что это несправедливо, ведь Давиде как хороший друг сделал бы все возможное, чтобы ее утешить. Но от этой мысли настроение только ухудшилось.

Будущее виделось Аличе мрачным и пугающим. Даже нежданный подарок судьбы в виде великолепной квартиры – и тот стал результатом трагических событий, принесших с собой одни лишь страдания. Не выскочи Танкреди в тот вечер прогуляться, пойди он по другой улице, задержись на пару секунд, прежде чем сойти с тротуара, Ирен не успела бы даже закончить картину, над которой работала: знакомый щелчок замка обернулся бы волной нежности, а следом на пороге мастерской как ни в чем не бывало возник бы до нитки промокший Танкреди. Их насыщенная, полная творческих планов жизнь не прервалась бы, и сдвоенное пылающее сердце никогда не расставалось бы со своим близнецом, храня магию этого святилища. Оба художника, Танкреди и Ирен, написали бы к открытию выставки множество картин и – почему нет? – в параллельной реальности по-прежнему обитали бы в той же квартире, где прошла их долгая и счастливая жизнь. Что касается Аличе, она не перебралась бы из захолустного Полицци в Рим, а, бросив мечтать о неизведанных мирах, выдавала бы сдачу и пробивала чеки на кассе супермаркета. И так было бы лучше для всех, ведь она – просто бесталанное ничтожество, безнадежно обреченная на провал. Ирен ошиблась с выбором наследницы. И что только тетя в ней нашла…

Аличе чувствовала себя воровкой, мошенницей, самозванкой. Танкреди – вот пример настоящего таланта; благодаря Ирен, первооткрывательнице и любви всей его жизни, он должен был стать восходящей звездой современного искусства. Само будущее только и ждало момента, готовилось простереться перед ним красной ковровой дорожкой. Однако римская ночь и пьяный водитель, бездумно жавший на газ, в мгновение ока отняли у Танкреди все: жизнь, любовь, искусство, признание, успех…

В ту ночь из истории вычеркнули не только Танкреди, но и его работы, поскольку Ирен, одинокая, терзаемая сомнениями, сломленная невыносимой болью, предпочла стереть все следы возлюбленного, пускай даже ради этого ей пришлось отказаться от вновь обретенного собственного таланта. Их картин, похороненных вместе с мучительными воспоминаниями в комнате, ключ от которой есть только у Аличе, никто никогда не увидит.

Аличе чувствовала, что тонет в этом море скорби вслед за Ирен, – и все же нашла в себе силы вынырнуть на поверхность. Ведь теперь обстоятельства изменились. Теперь этот ключ у нее.

Себастьяно прав: нужно показать картины Валерио – кто знает, может, ей удастся убедить галериста все же провести ту несостоявшуюся выставку. Искренний восторг молодого человека подсказывал, что это будет не так сложно. Да, Ирен и Танкреди не самые известные художники, но их работы прекрасны, а уж выставленные вместе, они создадут совершенно неповторимую магию. Воображение Аличе снова разыгралось. Вернисаж непременно привлечет множество людей, наконец-то дав возможность коллекционерам, критикам, любителям искусства полюбоваться этими чудесными картинами. Он станет триумфом – или, по крайней мере, исправит давнюю ошибку, подарив двум большим художникам, которых так долго и несправедливо не замечали, запоздалое признание…

Но тут в коридоре зазвонил телефон. Вновь спуститься на землю и ответить стоило Аличе немалых усилий.

– Привет, малышка! Чем занимаешься? Безумно хочу тебя увидеть. Подгребай… скажем, через часок?

Голос Чезаре едва пробивался сквозь гомон на заднем плане. Откуда он звонит? Всего неделю назад Аличе задалась бы этим вопросом с некоторой тревогой и даже ноткой ревности. А еще непременно взглянула бы на часы, прикидывая, как быстро сможет добраться до него, где бы он ни был, пусть даже это означало бы прогул очередного занятия. Но не теперь.

– Не могу, я занята. И… Чезаре… не звони мне больше. Все кончено.

– Кончено? Что кончено? Считаешь, нам есть что заканчивать? – взревел тот, явно задетый за живое.

– Если честно, нет. Потому и говорю, что все кончено, – сухо ответила она и повесила трубку.

Отныне Чезаре не властен над ее временем и вниманием. У нее есть дела поважнее. И Аличе набрала номер Себастьяно: пускай договаривается с Валерио о встрече.

* * *

Удивительно, как много самых разных вещей дает тебе жизнь, чтобы потом отнять их, едва ты уверишься, что они с тобой навсегда… Судьба посмеялась надо мной, одинаково щедро одарив радостью и болью, хотя и собственной вины отрицать не могу: практически все беды я накликала сама. Мне всегда было невдомек, как люди могут годами жить в плену привычек, сидеть возле реки в надежде, что однажды течение прибьет к берегу что-нибудь полезное. Нет, такие женщины, как я, смело ныряют в поток и берут что захотят, даже рискуя потерять все, включая чувство собственного достоинства.

Пару дней назад один мой друг спросил, счастлива ли я. А я, немного поразмыслив, нехотя призналась, что не понимаю вопроса. Что значит быть счастливой? Вечно пребывать в эйфории? Благодарить судьбу за то, что, несмотря на все ее насмешки, еще жива? Радоваться тому, что имеешь, сколь бы незначительным оно ни было?

Если так, то нет: я несчастлива, и это вряд ли изменится. Не умею себе угождать. Зато я эксперт по несчастьям – могла бы даже писать учебники или делиться мудрыми советами: вдруг кому пригодятся? Например, дочери, которой у меня не было. Малышке, которую видела считаные минуты в крайне неудачный момент, когда еще свято верила, что смогу отыскать потерянного возлюбленного, единственного, кто сперва подарил мне немного счастья, а потом отнял его всего за одну ночь. Юной девушке, с которой разок поболтала по телефону, обменявшись парой фраз о рождественских постановках и сокровенных мечтах. Теперь ты, наверное, уже взрослая женщина, но, представляя, как ты бродишь по моей старой квартире, я по-прежнему вижу тебя наивной и исполненной надежд.

Да, я могла бы научить тебя искусству выбирать самый трудный и наименее очевидный путь – тот, к которому лежит душа. Твердо верить в идеалы. Мечтать о великом. Стремиться к невозможному. Неустанно искать свой талант, не останавливаясь на достигнутом. Влюбляться в тех, кто уверяет, что любит, а после уходит прочь, оставляя тебя одиноко блуждать в безбрежной ночи, и ты не в силах уснуть, не напившись до потери сознания, до полного забытья.

Никогда не удивляться и не радоваться, зная, что однажды жизнь потребует расплаты.

И продолжать сиять, что бы ни случилось.

XIX

Аличе даже не пришлось думать, в какой из ближайших дней Валерио сможет зайти взглянуть на картины: Себастьяно уже успел договориться о встрече. К тому же галерист, которому она поведала печальную историю Ирен и Танкреди, будучи знатоком искусства, наверняка и сам сгорал от любопытства.

Так что вскоре Валерио, не в силах остудить восторги молодого помощника, действительно появился на пороге.

Аличе с трепетом ждала его вердикта. Однако, чтобы преодолеть первоначальный скептицизм, Валерио достаточно было войти в мастерскую: при виде мощи, переполнявшей картины Танкреди и Ирен, он попросту лишился дара речи. А обретя его вновь, заявил, что эти работы несомненно достойны всеобщего восхищения.

– Честно говоря, не думал, что они настолько хороши, – признался он. – В жизни не видел ничего подобного! Такие невероятные, такие самобытные! А гармония стилей… Совершенно непохожи – и в то же время будто перекликаются, дополняя друг друга!

Галерист долго и внимательно разглядывал каждую картину, а после, уже прощаясь, сказал:

– Ты же понимаешь, что в этой комнате хранится бесценное сокровище? Его нужно беречь как зеницу ока! – И едва слышно, словно себе под нос, добавил: – Это не просто картины, это признания в любви, сотканные из света и обещаний бесконечного счастья.

Оставшись одна, Аличе задумалась об этом чудесном месте, куда не уставала приходить в поисках утешения и где, как совершенно справедливо заметил Валерио, хранилось бесценное сокровище. Но куда важнее ей казалось, что в мастерской по сей день царила магия двух людей, чья встреча пробудила к жизни невероятную творческую энергию, которую не смогла уничтожить даже величайшая трагедия. В этих стенах произошло уникальное событие: здесь не только вспыхнула любовь, но и зародился художественный союз, какие встречаешь нечасто. Страсть Ирен становилась спасением для Танкреди, и наоборот. Всплеск их безграничного таланта, словно переливающийся калейдоскоп, поражал тех, кто мог его видеть, гениальной игрой красок, отражений и цитат. Пока не вмешалась судьба. Конечно, потом здесь пролилось немало горьких слез, и два сердца, прежде бившиеся в унисон, расстались навсегда. Об этой вопиющей несправедливости слишком долго никто не знал – и потому не мог ее исправить. Но теперь правда раскрылась, и Аличе могла восстановить истинный порядок вещей – если не полностью, то хотя бы отчасти.

В ближайшие несколько дней Валерио и Себастьяно вернутся отобрать работы для выставки, – по крайней мере, так пообещал ей на прощание галерист. Сперва картины двух художников придется разделить, затем по очереди сфотографировать и внести в каталог – занятие довольно-таки долгое и трудоемкое.

Взглянув на груду холстов на полу, Аличе почувствовала себя виноватой: с тех пор как нотариус отдал ей ключ от мастерской, она нередко доставала ту или иную картину, чтобы ею полюбоваться, создавая тем самым еще большую путаницу. Например, портрет Ирен кисти Танкреди в итоге оказался среди тетиных работ. Надо бы, пожалуй, попробовать их разобрать…

Так, перерывая залежи картин в углу, она и наткнулась на картонную коробку, которой раньше не замечала. Интересно, подумала Аличе. Внутри оказалась настоящая свалка: ветхий томик «Леопарда» Джузеппе Томази ди Лампедузы, драный свитер цвета хаки, несессер с бритвенными принадлежностями, очевидно принадлежавшими Танкреди…

Свитер Аличе приложила к себе: какой огромный! Тот, кто его носил, был настоящим великаном! Только теперь она поняла, что в доме нет ни одной фотографии Танкреди, словно Ирен методично уничтожила все следы его пребывания. Единственный сохранившийся портрет – тот, что она написала сама, да и там Танкреди можно было узнать только по надписи на обороте. А ведь он явно был очень красив, печально подумала Аличе; недаром Ирен влюбилась с первого взгляда.

Она аккуратно сложила свитер и уже собиралась сунуть его обратно в коробку, как вдруг заметила на дне запечатанный конверт, углом торчащий из-под картона. Изящный почерк Ирен она узнала сразу. «Для Аличе» – гласила надпись.

Ощупав конверт, она попыталась угадать, что в нем: слишком тонкий – наверняка письмо. Может, прежде чем открывать, стоит предупредить нотариуса? Но тут зазвонил телефон, и ей стало не до размышлений. Сунув конверт в карман, Аличе бросилась в коридор.

– Ты не представляешь! – завопила ей в ухо Камилла. – Тут такое! Блок-бас-тер, масштаб невероятный! Милая, тебе непременно нужно сходить на пробы! Кто режиссер, пока неизвестно, но я чувствую, что это будет фурор! Не упусти свой шанс!

Меньше всего Аличе хотелось столкнуться с очередным отказом, да и чрезмерный восторг подруги скорее раздражал, чем ободрял.

– Если это такой шанс, почему бы тебе самой не сходить? – поинтересовалась она.

– Я уже сходила! Технически результатов пока нет, но прослушивание прошло замечательно, так что они полные кретины, если меня не возьмут… И потом, знаешь, я исключительно по доброте душевной звоню, я ведь не жадина какая-то. Сценарий пока держат в строжайшей тайне, но снимать, судя по всему, будут на Сицилии. Состав еще не набран, ищут молодых ребят: новые лица, лента в духе неореализма и все такое. Думаю, даже справку с курсов не спросят. Мне по секрету шепнули, там что-то про группу подростков, живущих на улицах Палермо, а ведь ты тоже с Сицилии… Я сразу себе сказала: может, и для Аличе найдется небольшая роль, официантка или продавщица… Ты была бы просто идеальна!

В своем высокомерии Камилла не сознавала, насколько неуместно и даже оскорбительно с ее стороны полагать, что Аличе сможет претендовать лишь на эпизодическую роль, еще и связанную с профессиями, которые сама приятельница откровенно презирала. Намерения ее были прозрачны: на самом деле ей хотелось унизить, высмеять «недалекую провинциалку». Похоже, Камилла питала слабость к Чезаре и потому ревновала. Разумеется, она не могла знать о недавнем разрыве и просто хотела поставить девушку в неловкое положение. Поначалу Аличе и думать не хотела ни о каких пробах, ей ужасно хотелось послать Камиллу прямиком ко всем чертям. Но, столкнувшись с подобным отношением, она передумала и попросила номер телефона для записи на кастинг. Она пойдет на прослушивание и уж теперь-то выложится по полной!

Повесив трубку, она решила тут же, пока не передумала, перезвонить на студию. Прослушивание ей назначили в шестнадцатом павильоне «Чинечитта», в пять часов вечера, а уже в шесть они должны были встретиться с Себастьяно; что ж, она попросит подхватить ее там.

* * *

Оглушенная аплодисментами, Аличе неверным шагом вышла из ворот студии. Себастьяно ждал, сидя на парапете. Все еще не придя в себя после страстного монолога, прозвучавшего будто из самого сердца, она со слезами на глазах двинулась Себастьяно навстречу, и он, решив, что дело плохо, заключил ее в объятия:

– Ну, как прошло?

В его голосе сквозила тревога. Аличе задумалась, словно сперва хотела собраться с мыслями. Вызов, который она намеревалась бросить Камилле, неожиданно обернулся вызовом тому, из чего до сих пор складывалась ее жизнь. Должно быть, это и стало решающим фактором, спонтанным выплеском мощи, какой она в себе даже не ожидала обнаружить.

Обращенные к матери слова, в которые Аличе вложила все свое негодование, всю боль, пришли к ней сами, в них не было ни грамма наигранности или притворства. И это впервые оценили по достоинству.

– Прекрасно! Даже не верится, скажи? Завалила кучу дерьмовых прослушиваний – и прошла самое важное! Мне даже аплодировали, представляешь? Ассистент режиссера сказал, никогда такого не видел…

– Черт возьми, Аличе, я за тебя так рад! Как чувствовал, что должно прорвать! Теперь ты будешь сниматься, станешь звездой!

Однако, судя по ее задумчивости, Аличе не торопилась разделить восторг Себастьяно.

– Думаю, я откажусь, – сказала она наконец.

– Как откажешься? Серьезно? Почему?

– Поняла, что не хочу – по крайней мере сейчас. Пока у меня другие приоритеты, – загадочно улыбнулась Аличе.

Да, сейчас у нее полно других забот. Сперва нужно осуществить мечту Ирен – устроить большую выставку, на которой ее работы и работы Танкреди наконец получат заслуженное признание. И она приложит все силы, чтобы эта выставка стала незабываемым событием. Выбрав ее наследницей, тетя доверила Аличе завершить начатое, и отлынивать девушка не собиралась. В конце концов, она в неоплатном долгу перед Ирен.

– Неужели ты упустишь такой шанс? – изумился Себастьяно.

– Если это моя судьба, будут и другие, – усмехнулась Аличе и нежно коснулась лежащего в кармане письма. А вернувшись домой, снова перечитала его. И еще раз. И еще.

Дорогая Аличе,

надеюсь, это письмо ты отыскала не сразу.

Я долго размышляла, где и когда лучше тебе его передать. Подумывала даже попросить Галанти в определенный день вручить конверт тебе лично. Но тогда все выглядело бы слишком сухо, официально, даже как-то по-бюрократски, а это последнее, чего бы мне хотелось.

Так что я постаралась спрятать письмо там, где ты непременно его найдешь – но когда-нибудь не сразу, потом. Сперва мне нужно было поведать тебе о своей жизни, мечтах и страданиях, о великой любви, которая меня питала – и убивала. А главное, о нем. Иначе я вряд ли смогла бы объяснить, как все было на самом деле и как сложно было сделать правильный выбор. Но знаешь, труднее всего высказать самое простое – правду.

Вот и Танкреди пытался, но эти слова так и остались несколькими строчками на исчерканном, измятом листке, забытом на дне коробки. Я обнаружила их, оплакивая его исчезновение, и они доставили мне куда худшую боль, чем прежде, поскольку утопить ее в презрении и обиде я уже не могла. Нет, человека, который такое пишет, нельзя ненавидеть – можно только любить, чего бы это ни стоило. Помни об этом, когда станешь читать его слова, которые я передаю без утайки.

* * *

Не представляешь, сколько раз, не в силах уснуть, я бродил по этому городу, так и оставшемуся для меня чужим. В первых лучах рассвета мне грезилось твое лицо, в ясном небе – блеск твоих глаз, в мокрых от дождя ветвях – взмахи твоих ресниц, в полете голубки – твой неясный профиль. И все-таки для меня ты – лишь призрак, несколько запечатленных в памяти мгновений, крошечное новорожденное существо в облаке белых кружев, лежащее в колыбели.

Я полюбил тебя раньше, чем впервые увидел, но столько лет спустя едва ли могу представить, какой ты выросла, и это меня убивает. Твое лицо – единственное, чего мне никогда не нарисовать.

Меня не было рядом, когда ты сосала грудь, пока не засыпала, когда ты училась ползать, исследуя огромный мир вокруг, когда ты произнесла первые слова. Меня не было рядом – и по-прежнему нет. А ты растешь – малышка, которая скоро, слишком скоро превратится в юную женщину. И это обрекает меня на бесконечные терзания.

Все эти годы я не мог не думать о тебе. Закрою глаза – и вот я уже рядом, любящий отец, которым, несмотря ни на что, навсегда останусь. Я обнимаю тебя, рассказываю сказку, прогоняю чудовищ, что прячутся под кроватью и мешают спать. И всякий раз вытираю слезы, когда ты плачешь.

Но стоит только открыть глаза, как я возвращаюсь в реальный мир. И тут же начинаю скучать по тебе.

Хочу, чтобы ты знала: это был не мой выбор. Кое-кто решил все за нас, украв любовь, которой мы могли бы одарить друг друга.

Сказать по правде, моего мнения вообще не спросили. У твоей матери на тебя – или, вернее, на себя – были иные планы. Для нее я был всего лишь мальчишкой, мечтавшим о том, чтобы жить искусством; таким и остался. Не знаю, куда приведет меня эта страсть к созданию собственных миров, сотканных из ярких цветов, что, взрываясь и сливаясь, способны перекроить саму реальность; богатым точно не сделает, разве что богатым надеждой. А твоей матери в мужья нужен был кто-то "основательный, порядочный", и всего за пару недель она его нашла, изгнав меня из своей, да и твоей жизни еще до того, как ты родилась. Построив твое будущее на лжи.

Тебя она позволила увидеть только раз, поддавшись моей настойчивости: жестокое милосердие, с каким палач исполняет последнее желание приговоренного к смерти.

Ты и представить себе не можешь, сколько раз я пытался пробить брешь в ее каменном сердце. С какой радостью я притворялся бы другом семьи, чтобы хоть изредка, издалека видеть, как ты растешь… Но все было бесполезно. Она хотела только одного – чтобы я исчез.

Год назад я предпринял последнюю попытку, но не получил в утешение даже фотографии.

Знаю, ты еще слишком мала, чтобы понять: в пять лет – а именно столько прошло времени – еще и фантазию от реальности не всегда отличишь. И все же скажу, что после очередной бессонной ночи единственный способ обрести немного покоя – писать тебе, писать сегодня в надежде, что завтра, по волшебству или по воле случая, ты найдешь и прочтешь эти строки.

Я представляю, как ты читаешь их: удивленно, сосредоточенно, взволнованно. Вижу, какие чувства отражаются на твоем лице – лице юной женщины, которого я, быть может, никогда не увижу.

Кем ты стала? И кем еще станешь?

Прости, что не смог вынести отлучения от тебя и уехал прочь, далеко-далеко. Но знаю, однажды мы еще встретимся: в этом мире или в мире ином, в каком-нибудь отдаленном уголке земли наши пути рано или поздно снова пересекутся, и мы узнаем друг друга. Ведь, куда бы я ни шел, ты всегда будешь в моем сердце, Аличе, дочь моя.

Твой отец

Танкреди

* * *

Итак, моя миссия посыльного выполнена. Отказав Танкреди в отцовстве, твоя мать обрекла его на вечное несчастье. Она скрывала правду, утверждая, что ты родилась недоношенной, иначе Микеле, при всей своей рассеянности, конечно, задался бы вопросом, как он мог зачать тебя, пока служил в армии на континенте. А вот Танкреди знал все с самого начала. Большего горя она не могла ему причинить. И если эти строки читаешь именно ты, Аличе, то теперь ты знаешь правду, знаешь, кто ты, откуда родом, какие гены в себе носишь и почему в твою жизнь так внезапно ворвалась эта странная, эксцентричная дамочка, которая думала о тебе даже из далекого Рима и любила тебя как дочь.

Что касается чувств, то лишь от нас зависит, хранить ли их в тайне или поделиться с теми, кому знаком язык сердца. Я решила воскресить их, передав тебе: пусть они станут твоими глазами, твоими мечтами, твоими надеждами, тем будущим, которого сама пожелаешь. А в наследство оставлю полезный совет: прежде чем шагнуть вперед, спроси себя, сделает ли это тебя счастливой.

Твоя Ирен

* * *

В первую очередь хочу поблагодарить всех тех, чьи истории подсознательно вдохновили меня написать (а затем отредактировать и переписать заново) историю Аличе и Ирен.

Спасибо тем, кто прочел эти страницы еще до того, как окончательный вариант текста был передан издателю, особенно Массимо, Аделаиде и Мартине: их предложения и критику я по возможности старался учесть.

Спасибо моему драгоценному агенту Мойре Мадзантини.

Спасибо Мине: без ее замечаний и поддержки я до сих пор не снял бы ни одного фильма, не поставил бы спектакля, не написал бы книги.

Наконец, спасибо Николетте Ладзари (дорогая Николетта, кто бы мог подумать: вместе мы пережили уже четвертый роман!). И Симоне. Всегда.

Примечания

1

«Паула» («Paula», 1994) – мемуары чилийско-американской писательницы Исабель Альенде (р. 1942) о ее дочери Пауле Фриас Альенде (1963–1992), умершей от осложнений порфирии; в 1996 году Исабель Альенде создала фонд, посвященный памяти дочери. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Цитируется рассказ Эдгара Аллана По «Элеонора» («Eleonora», 1842), перев. Н. Демуровой.

3

Спагетти алла грича – традиционное блюдо римской кухни, известное также как белая (то есть без добавления томата) аматричана; готовится с вяленой свиной щековиной и твердым овечьим сыром пекорино.

4

Роковую женщину (фр.).

5

«Прекрасные и проклятые» («The Beautiful and Damned», 1922) – роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда о нравах высшего света «эпохи джаза».

6

Поркетта – запеченный свиной рулет.

7

Трамеццини – итальянские сэндвичи на треугольном хлебе с начинкой.

8

Капоната – сицилийское рагу из баклажанов и других овощей.

9

Корнетто – выпечка из дрожжевого теста с начинкой или без, самый распространенный итальянский завтрак.

Content

Ферзан Озпетек
Сердце под замком

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Примечания