Аврора Тамиджо

Девичья фамилия

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Екатерина Лобкова

Корректоры: Елена Биткова, Татьяна Редькина

Верстка: Кирилл Свищёв

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 Aurora Tamigio

Published by arrangement with Vicki Satlow of The Agency S.r.l. and ELKOST International literary agency, Barcelona

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Моей маме, моим тетям, моей бабушке, от которой я унаследовала свой нос

«М» значит Маравилья

День сегодня дождливый и ветреный.

Обычно в этих числах июня люди уже ходят на море и чистят сардины, чтобы потом пожарить их на террасе. Но сегодня даже носа на улицу высовывать не стоит: небо тяжелое, словно кусок бетона, а облака стремительно бегут к краю земли и там громоздятся друг на друга, становясь все темнее и темнее.

Сельма в постели, она уже давно не встает.

Роза приносит ей куриный бульон и молоко – только такую пищу Сельма может переварить. С некоторых пор Роза решила, что будет готовить для дочери сама, а другим не позволит; и раньше горе было тому, кто без спросу подойдет к ее эмалированным кастрюлям и испанским ножам, торжественно разложенным по шкафам и ящикам, подобно медалям за отвагу, но теперь она и вовсе с ума сходит, стоит кому-то поставить кастрюлю на огонь или помешать суп. Роза часами торчит на кухне, и бульон у нее выходит аппетитный, но такой легкий, что почти не пахнет, – только он и по силам Сельме, которая сейчас ест словно птичка.

Сидя на жестком деревянном стуле рядом с кроватью, Роза наблюдает, как Сельма пьет, и лоб женщины рассекает глубокая морщина.

– Дочка, милая, я знаю, почему у тебя аппетита нет. Все оттого, что ты ешь лежа. Мы же крещеные, значит, и есть должны сидя: так правильно, тогда пища и входит, как положено, и выходит, как ей нужно.

Роза заставляет дочь выпрямиться, опереться спиной на подушки, и Сельма старается: она пробует подняться, расправляет плечи, как велела ей в детстве учительница вышивания. Но в такой позе боль в груди лишь сильнее, и с каждым вдохом ее дыхание становится все более хриплым и прерывистым. Единственный способ сдержать кашель, произнести хоть несколько связных предложений – это устроиться полулежа, вытянув ноги, и откинуться на четыре толстые подушки, подложенные под спину. Восстановив дыхание, Сельма делает несколько глотков бульона; после этого Роза успокаивается и разрешает дочери вернуться к шитью. «Зингер» пылится в гостиной, Сельма не заходила туда уже несколько недель, теперь она может только вышивать. Дочери крутятся у кровати и по очереди подают ей пяльцы, корзину для шитья, очки. Патриция не может усидеть на месте, стоит на страже у туалетного столика матери, пристально следит за ней черными глазами. Настороженный взгляд улавливает каждое движение: Сельме достаточно кивнуть, когда уймется приступ кашля, и Патриция тут же вкладывает ей в руки вышивку – витиеватую букву М, намеченную синими шелковыми нитками на белом хлопке. Лавиния, сидя на кровати в ногах у матери, наблюдает, как та иголкой выводит на ткани изящный инициал.

– Что значит буква М, мама?

– Ну и дуреха же ты! Что, по-твоему, может значить буква М? – Патриция отвечает быстрее, чем Сельма успевает открыть рот, и Лавиния бросает на сестру злобный взгляд: если та и дальше будет звать ее дурой, в конце концов все решат, будто она и вправду глупая.

– Патри, а тебя что, спрашивали? – возмущается она. – Вечно везде лезешь.

– А ну, прекратите обе.

Голос Розы заставляет внучек замолчать, а Сельма касается Лавинии тыльной стороной руки, прося продеть нитку в игольное ушко. Она плохо видит из-за лекарств, которые затуманивают зрение и разум.

Лавиния, уже успевшая сердито надуть губы, теперь сосредоточенно хмурится.

Сельма нарушает молчание:

– Хочу вышить кое-что на школьном фартуке твоей сестры. Сперва думала вышить «Маравилья» над нагрудным карманом, но, наверное, просто оставлю одну букву. Подумала, что это еще и первая буква ее имени.

Она указывает на свою младшую дочь, Маринеллу; та, лежа в изножье кровати, поднимает белокурую головку от рисунка – волны и всевозможные закорючки, нацарапанные синими и красными карандашами. Она еще совсем кроха, занимает так мало места, да и Сельме нужно немного; уже несколько дней они лежат на постели вдвоем, свернувшись, будто кошки в корзинке.

Сегодняшний день цветом как позавчерашнее молоко – зеленовато-белый. Хотя Сельма не встает с кровати, она полностью одета: красная юбка до колен и пурпурная блузка; цвета диссонируют с бледным лицом, она кажется огромной каплей крови на простыне.

В середине дня Сельма кладет вышивку на матрас и признается, что плохо себя чувствует. Она не хочет ни бульона, ни молока, Лавинии удается лишь смочить ей губы мокрым платком, расшитым ромашками. Патриция бежит звонить врачу; даже она, всегда такая ловкая и проворная, сейчас неуклюже запинается и путается в собственных ногах, как в детстве, когда пробиралась домой из школы во время снежной бури, наперекор ветру. Вернувшись в комнату матери, она больше не смеет подойти к кровати. Забившись в угол, смотрит на Сельму: голова повернута набок и покоится на подушках, волосы растрепались, воротник расстегнут, руки сцеплены на животе, ноги скрещены в лодыжках рядом с Маринеллой. Всего несколько месяцев назад Сельма поутру обходила весь рынок, а после возвращалась домой шить или готовить; только после обеда, когда все дела были переделаны, она позволяла себе отдохнуть. Патриция ни разу не видела, чтобы мать лежала в постели днем по другой причине.

Лавиния даже не думает отнимать руку, за которую цепляется Сельма.

– Мама, может, помочь тебе подняться? Так будет легче дышать. Можем даже проветрить, если хочешь.

– Мне и так удобно. Скоро все пройдет.

Роза, сидящая с другой стороны от кровати, скользит ладонью по простыне и дотрагивается до внучки.

– Оставь ее в покое.

Лавиния слушается, но не отрывает взгляда от губ Сельмы, ловя любое желание, которое сорвется с них вместе с хриплым дыханием. Она скорее готова описаться, чем отойти.

– Где Маринелла?

Задыхаясь, Сельма обшаривает взглядом комнату. Ее младшая дочь вцепилась в набалдашник у изножья кровати – спина прижата к дереву, лицо окаменело.

– Марине, подойди поближе, – зовет ее Лавиния.

Маринелла тут же оказывается рядом, но Сельма не может выпустить руку Лавинии и потому выражает свою заботу словами.

– Веди себя хорошо и слушайся сестер.

Ее запах изменился. Приблизившись, Маринелла чувствует в груди матери нечто неприятное, полускрытое ароматом жасмина, который Роза обычно кладет под подушки.

Сельма дрожит, а с ней и кровать, потолок, стены, пол.

– Господь всемогущий, землетрясение! – восклицает Роза.

Патриция бросается к Маринелле, пытаясь защитить ту от всего, что может сломаться, упасть, ушибить или ранить; она падает на пол и прячется вместе с малышкой под кроватью. Маринелла утыкается носом в шею старшей сестры, рядом с ключицей, и, кажется, собирается остаться в этом убежище навсегда.

Лавиния, вжавшись в матрас, крепче стискивает руки Сельмы и представляет, как все вокруг ломается и рушится, абсолютно все. Но не трогается с места, сжимая пальцы матери. Даже если бы она захотела убежать, она все равно не знает куда.

Роза – настороженная, с волосами, собранными в пучок, – встречается взглядом с внучкой и слушает, как дрожат стены, крыша, пол и сердца в эту минуту, которая кажется длиннее всей ее жизни. Она думает, что ничего страшного не случится, если землетрясение унесет их с собой, всех вместе, сбившихся в кучу у кровати, потому что может быть и похуже – если одни останутся жить, а другие нет.

Затем все прекращается.

И Сельма Кваранта умирает 18 июня 1970 года.

Прожив двадцать один год под фамилией Маравилья.

Роза

1

Людской закон

Отец Розы, Пиппо Ромито, всегда говорил: «Женщина что колокол: не ударишь – не запоет». С тех пор как Роза стала достаточно взрослой, чтобы сносить рукоприкладство, он только и делал, что колотил и дочь, и жену. Когда мать Розы умерла, будучи еще совсем молодой, – чему виной не только побои, но и различные болезни и прочие несчастья, – бить, кроме Розы, стало некого. Братьям тоже доставалось от отца, но меньше: может, потому, что они никогда не пытались идти ему наперекор, а может, потому, что родились мальчиками, а с мальчиками всегда обходятся мягче.

Однажды Роза спросила у своего брата Нино, как так получилось, что Пиппо Ромито постоянно их бьет, и тот ответил, что таков людской закон: отцы командуют, а дети подчиняются, пока мальчики сами не станут отцами, а девочки не научатся себя вести. Это было единственное объяснение, которого Роза добилась от мужской части семьи. Задав тот же вопрос Чекко, старшему из братьев, она получила в ответ только пощечину.

Лишь однажды Роза обратилась к отцу с просьбой: разрешить ей хоть иногда выходить из дома одной, как братьям. Ей так хотелось после мессы купить кассателлу[1] с рикоттой и перекусить у ручья, опустив ноги в воду и глядя, как над головой пролетают ястребы; она бы вернулась вовремя и успела приготовить воскресный обед, тут и сомневаться нечего, ей просто хотелось чуть-чуть вздохнуть свободно. Пиппо Ромито избил ее так, что она не вставала неделю, просто за то, что доверила ему свое желание.

– Пока я жив или пока мир не перевернется с ног на голову, в этом доме я требую, а ты повинуешься. Не наоборот. Поняла?

Сельский врач, доктор Руссо, пришел проверить, не сломаны ли у Розы кости. Он посоветовал давать ей молоко, хлеб и мед, чтобы поскорее восстановить силы.

– У вас только одна дочь, мастер Пиппо. И ее неплохо бы поберечь, согласны? Вот увидите, когда придет старость, Розина будет вам подмогой.

Больше всего Пиппо Ромито раздражали две вещи. Думать о старости – и когда кто-то указывал ему, что делать. К тому же Розе уже исполнилось тринадцать, она становилась женщиной, и отцу казалось неприличным, что ее осматривает врач-мужчина. Так что доктор Руссо отправился восвояси с тремя бутылками оливкового масла и пространными благодарностями. А Пиппо Ромито пригласил взамен него Гаэтану Риццо, которую все называли Медичкой, потому что она соображала в лекарском деле, но за свои услуги брала всего одну бутылку масла.

Розе доводилось видеть издалека, как эта женщина идет по деревне, – шуршат темная юбка и рукава накидки, на шее болтаются длинные четки, черная вуаль скрывает волосы и верхнюю часть лица. Ходили слухи, что она лысая, что у нее нет мизинцев, что она ведьма. Впервые увидев ее в собственном доме, Роза укрылась простыней до самого носа, оставив снаружи только глаза, и настороженно следила за тем, как Медичка бродит по кухне. Казалось, она даже не касается ногами пола, словно между ним и подолом юбки можно просунуть палец. Разговаривая с Пиппо Ромито, она придерживала вуаль рукой, затянутой в перчатку, – глаза опущены, видны лишь кончик носа и часть лба. В ответ на каждое приказание отца она кивала, не подавая голоса; по крайней мере, Розе на кровати не было слышно того, что она говорила. Пиппо Ромито потребовал, чтобы Медичка помалкивала, – а коли примется сплетничать с деревенскими о том, что творится у него дома, пусть пеняет на себя, – но был готов щедро оплачивать работу. Он разрешил Медичке приходить и уходить по ее усмотрению, а также брать яйца из-под несушек и овощи с огорода, чтобы готовить для Розы мази и целебное питье. А если перед уходом она заправит постели, подметет пол и приготовит что-нибудь поесть, ее ждет дополнительное вознаграждение.

Когда Медичка впервые приблизилась к кровати Розы, девочка задрожала: братья рассказывали, что корзина ведьмы доверху набита пиявками, которые только и ждут, чтобы намертво присосаться к человеку и вытянуть из него не только отеки, но и всю кровь. Медичка сдернула с нее простыню, и Роза приготовилась царапаться и кусаться, лишь бы не дать посадить на себя чудовищ; но боевой задор угас, когда черная вуаль откинулась и перед девочкой предстало лицо – не молодое и не старое, с оливковой кожей, бронзовыми скулами и темными глазами. Короче говоря, лицо обыкновенной женщины, а вовсе не ведьмы. Ее длинные, до пояса, волосы были заплетены в косу. Под накидкой, которую Медичка сняла, чтобы та не сковывала движений, обнаружилось крепкое тело.

А вот мизинцев у нее и впрямь не оказалось.

– Сядь.

Роза вскрикнула, когда Медичка резким движением вправила ей лопатку. В своей плетеной корзине женщина держала не червей и не жуков, а куски чистого полотна и травяную кашицу, чтобы очищать открытые раны и делать примочки на ушибах.

– В следующий раз повернись к нему спиной. Когда отец бьет тебя, поворачивайся спиной и прикрывай лицо. Один удар – и тебя никто не возьмет. Слушайся меня, если хочешь найти себе мужа.

Медичка приходила еще несколько раз, хотя Пиппо Ромито все реже удавалось добраться до Розы: с каждым днем он дряхлел и терял силы, а дочь становилась стройной и юркой, будто ящерица, и без труда выскальзывала из его хватки. Правда, порой ей все равно доставалось, иначе Пиппо Ромито некуда было бы выпустить пар: он мог разнести в щепки всю мебель в доме или выместить злость на курах в сарае, а остаться без стульев или яиц было куда хуже. Во время одной из таких стычек Роза упала и ударилась лицом об пол, из рассеченной брови хлынула кровь, и Роза потеряла сознание, так что отец послал Чекко за Медичкой. Чтобы рана затянулась, та приготовила отвар из растения, называемого синеглазкой, в смеси с яичным белком; чтобы привести девушку в чувство после удара головой, женщина дунула ей в нос смесью перца и ладана. Роза, которая уже знала, что Медичка умеет закрывать раны, останавливать кровь и снимать отеки, очнулась, сгорая от любопытства; она тыкала пальцем в содержимое корзины и сыпала вопросами: «Для чего это?», «Что делать с этим?», «Откуда у вас вон то?». Медичка отвечала, подробно и четко, как ученая, – может, из симпатии к Розе, а может, потому, что ей надоело быть единственной ведьмой в деревне.

Через некоторое время Роза научилась готовить большинство лекарств. Укроп, тимьян и лимон, чтобы снять отеки и свести синяки; компрессы из глины на ночь, чтобы заглушить боль в костях. А еще настой аниса от боли в желудке и картофельная вода от поноса – ее братья, маявшиеся животами, высоко оценили эти средства. Однако изменило ее жизнь знакомство со свойствами корня валерианы: настоянный на семенах мака, он придавал бульону восхитительный аромат и погружал Пиппо Ромито в глубокий сон.

Роза так ничего и не узнала о жизни Медички; она набралась смелости попросить женщину преподать ей свойства целебных трав, но не спрашивала, где та спит, есть ли у нее дети, по кому она носит траур, чем занимается, когда никто в деревне не болеет. Осенью 1922 года Медичка слегла; доктор Руссо не захотел ее осматривать, и, провалявшись неделю в лихорадке, с раздувшимися, как две дыни, миндалинами и горящими легкими, она умерла в одиночестве, словно бродячая псина. Приходской священник отказался ее отпевать. Тело Медички, уже облаченное в черное, подняли с соломы и похоронили за деревней, на краю дубравы. Узнав об этом, Роза поставила на могиле крест из сухих веток.

Поначалу она даже не пыталась сама готовить мази и настои. У нее и без того было слишком много дел: помимо уборки, готовки и походов на рынок, в ее обязанности входило таскать тяжелые ведра с водой от ручья. Она возвращалась в дом, согнувшись в три погибели, чувствуя, как ручки ведер врезаются в ладони, а братья лишь заливались смехом.

– Носишь по ведру за раз, Розина? Будешь так плестись, и к осени не успеешь, – говорил Чекко.

А Нино ему вторил:

– Может, лучше завести осла?

В деревне за водой ходили женщины. Старая вдова, донна Чекка-Колченожка – ее так прозвали потому, что она хромала на одну ногу, – тратила на это весь день. Однажды Розе надоело это видеть: она встала на рассвете и, прежде чем взяться за свои ведра, наполнила три кадки в доме донны Колченожки. Вдова чуть не разрыдалась от такой доброты, ведь у нее было четверо сыновей – трое умерли от болезней, последний погиб на Пьяве[2] – и ни одной дочери. Она была благодарна Розе и каждый раз, когда та приносила воду, давала девочке две лиры с портретом короля. Впервые взяв в руки настоящие деньги, Роза чуть не упала в обморок от волнения, но сдержалась и уважительно возразила:

– Я не могу принять эти деньги, донна Чекка.

Женщина сжала ее ладонь с монетами в кулак:

– Ты должна их взять. И смотри, чтобы братья не отобрали.

Роза пошла пешком в соседнюю деревню, а потом в другую, еще дальше, где ее никто не знал, ориентируясь на запах свежего хлеба, песочного теста и сладких жареных пирожков с рикоттой. На две лиры донны Колченожки она купила себе кассателлу и съела, сидя на берегу ручья, будто дикая кошка, откусывая по маленькому кусочку, то и дело облизываясь.

В шестнадцать лет Роза познакомилась с Себастьяно Кварантой. Шла весна 1925 года. Крестьяне из деревень, расположенных на склонах горы, спустились в долину, привезли сыры и овощи, пригнали скот на продажу. Бастьяно приехал на телеге, полной свеклы, цикория, фасоли в стручках и салата. Телегу тащили два ослика, настолько дряхлые, что казалось, будто они вот-вот протянут ноги. Себастьяно нахлобучил на голову бесформенную соломенную шляпу, а одет был в крестьянские лохмотья, которые выглядели не менее древними, чем его ослы, но не походил на мужлана-горца – худой, длиннорукий и длинноногий, с тонкими пальцами. Угловатые черты и острый ястребиный нос словно были вытесаны топором из ствола платана; с этим грубым лицом не вязались глаза, большие, черные, блестящие, какие бывают у умудренных жизнью лошадей. С виду он казался меланхоликом, однако на самом деле был очень жизнерадостным человеком и, когда навстречу попадались дети, играл на травинке, прижав ее к губам, будто губную гармошку. Дети смеялись, а женщины улыбались, проходя мимо его телеги и слыша эту дивную смесь свиста и пуканья.

Когда ярмарка закрылась, Себастьяно Кваранта увел с собой не только своих старых ослов, но и Розу. Никто не знал, как они сошлись. Большинство жителей деревни не видели даже, чтобы они говорили друг с другом. Поговаривали, что дочери Пиппо Ромито не терпелось отомстить отцу – и поделом, ведь тот всю жизнь морил девчонку голодом и избивал до полусмерти. Во всяком случае, Пиппо Ромито словно взбесился и кинулся искать Розу. Вместе с Чекко и Нино он обшарил всю гору, но ни там, ни в долине не нашлось человека, который захотел бы сообщить ему, где дочь.

Сбежать предложила Роза. Себастьяно хотел сделать все как положено – представиться ее семье, попросить руки, а потом обвенчаться в местной церкви. Если бы Роза пожелала, они поселились бы по соседству с ее отцом. Но она предложила просто удрать. Белокурый локон прикрывал бровь, которую Медичка залечила синеглазкой, но шрам никуда не делся.

– Я оставила дорогому папочке на память кусок собственной головы, незачем лишаться еще и твоей.

Бастьяно твердил, что не боится, что у него есть винтовка и он умеет ей пользоваться. Роза не хотела даже слушать об этом – и, по правде говоря, ни разу не видела, как он стреляет. Поэтому они просто уехали вместе. Проще всего было бы, если бы Бастьяно отвез Розу прямиком к себе домой, в горы: на телеге туда можно было добраться за день, у него имелись своя земля и небольшой дом, его уважали. Но вскоре Роза узнала, что Бастьяно не из тех, кто делает то, чего ожидают другие: он был готов совершить ошибку и стать объектом насмешек, лишь бы сделать не то, что проще, а то, чего ему хотелось. Роза должна была войти в его дом полноправной женой, а не простой девчонкой, которую он похитил в долине.

У дороги, ведущей к деревням, на восточном склоне горы, посреди цветущего луга стояла церковь; выехав на закате, Себастьяно и Роза добрались туда на телеге за несколько часов. Крошечная церковь была посвящена святому Иерониму; только крестьяне-горцы, возвращаясь домой из долины, заходили туда, чтобы исповедаться в грехах, совершенных во время торга. Это было здание из белого камня с высоким узким фасадом, центр которого украшало круглое резное окно, а стены заканчивались парой завитков. Ночью двери запирались на засов. Бастьяно предложил поспать в телеге, а ранним утром попросить приходского священника из церкви Святого Иеронима обвенчать их.

Они провели ночь без сна на жестких досках. Видя, как Себастьяно смотрит на нее, Роза не удержалась от улыбки:

– Ты что, никогда глаз не смыкаешь?

– Не всегда. Зависит от того, на что я смотрю.

Той ночью она приняла решение: либо она проведет остаток жизни с Себастьяно Кварантой, либо умрет.

На следующий день приходской священник обвенчал их, не задав ни единого вопроса, – отчасти потому, что был человеком немногословным, а отчасти потому, что Бастьяно пожертвовал церкви долю от вырученного на ярмарке. Свидетелями были церковная служанка и проходивший мимо пастух. Венчание состоялось 15 июня 1925 года. Роза была уверена, что рано или поздно отец и братья заставят ее поплатиться. Но никто так и не потребовал, чтобы она вернулась домой. Она поселилась в деревушке Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, где у Бастьяно была земля. Спустя много лет она узнала, что ее брат Нино погиб – его задавила повозка, – а Чекко эмигрировал в Америку. Пиппо Ромито больше ее не искал.

У Себастьяно Кваранты не было ни отца, ни матери, ни сестер, поэтому Розе достался единственный в мире мужчина, который не умел бить женщин. Однако у нее ушло время, чтобы привыкнуть к этому. Как и ко всему остальному. Они были женаты уже пару недель, когда однажды вечером, снимая кувшин с высоко висевшей полки, Роза уронила половину тарелок на пол и те разбились вдребезги. Себастьяно в два прыжка оказался рядом, пытаясь поймать посуду, и увидел, как Роза скорчилась у его ног, закрывая лицо руками, как учила Медичка. Поначалу Бастьяно чувствовал себя ужасно, словно это его колотили, но со временем привык и стоял неподвижно, отрешенно глядя большими лошадиными глазами и дожидаясь, пока Роза вспомнит, в каком доме и с каким мужчиной живет. Между ними все было делом привычки. В постели тоже. Роза была уверена, что мужчины с первых дней своей жизни знают все о таких вещах, а женщинам остается тихонько лежать. Но ее муж был исключением: он ничего не знал, словно не был знаком с собственным телом. В первый раз Роза, засыпая, говорила себе: знала б раньше, что каждую ночь ее ждет вот это, так дважды подумала бы, прежде чем выйти замуж. Но следующая ночь прошла куда лучше, а дальше ей стало даже приятно. Привыкнув и к этой части семейной жизни, Роза уже не могла дождаться, когда сядет солнце, закончится ужин и случится то, что обычно происходило после. Она думала об этом целыми днями, пока Себастьяно работал в поле, а она возилась в саду, ухаживала за животными, готовила еду. Думала, просыпаясь с первыми лучами и поворачиваясь лицом к спине мужа, и долгий день в разлуке казался ей невыносимым. Иногда она придвигалась к Бастьяно, когда тот еще спал, и наблюдала за тем, как он, почувствовав ее прикосновения, открывает глаза навстречу утреннему солнцу.

Словом, через девять месяцев родился Фернандо Кваранта, который появился на свет с распахнутыми глазами, черными, как у отца. Он еще не умел ходить, когда Бастьяно объявил, что ему надоело крестьянствовать и у него есть идея получше. В деревне был старый двухэтажный сарай, нуждавшийся в ремонте; Бастьяно показал его жене и Нандо, который сидел на руках у матери и сосал палец.

– Если я продам землю и отремонтирую его, мы сможем устроить тут харчевню, куда люди будут приходить поесть и выпить. Хочешь открыть такое заведение? Ты будешь готовить, а я возьму на себя все остальное.

Роза была женщиной неглупой и полагала, что приготовление пищи – самая утомительная часть работы. Но еще она считала, что для нее мало что изменится: сейчас она только и делает, что готовит и присматривает за домом, а держать харчевню – все то же хозяйство, только нужно кормить больше ртов. Вот так они с мужем открыли первую харчевню в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо.

Уже через несколько недель Роза убедилась, что приготовление пищи – самая утомительная часть работы, но отнюдь не самая сложная. Ей пришлось научиться многим другим вещам, поскольку Себастьяно не слишком хорошо справлялся с ролью хозяина харчевни. Он был весельчаком, что верно, то верно, и играл на губной гармошке, как профессиональный музыкант. Но Розе приходилось готовить, убирать, мыть, а еще торговаться с крестьянами, которые привозили яйца, молоко, зелень и овощи. Она рубила дрова. Платила рабочим, которые чинили крышу. И все равно не жаловалась: ей нравилось это место, нравилось с самого начала, и впервые в жизни ее все уважали. И мужчины, и женщины. Очень быстро по всем четырем деревням на горе разнеслась молва: если проезжаешь через Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, обязательно остановись пообедать у Бастьяно и его жены Розы. Мясо, конечно, могли себе позволить только те, у кого водились деньги, но из харчевни, не заморив червячка и не запомнив имен Себастьяно Кваранты и его жены, не уходил никто.

В старом сарае, где они обустроили харчевню, имелось большое помещение со стенами, выбеленными известью, дощатым потолком и полом, вымощенным грубой плиткой, которую терпеливо укладывал Себастьяно. У двери Роза посадила глицинию, и всего через несколько лет вход уже был увит зелеными листьями и лиловыми цветками; вывески не было, но, в конце концов, в деревнях почти никто и не умел читать. Сам Себастьяно подписывался крестиком, а Розе куда лучше давались цифры. Харчевня была единственной на все четыре деревни окрест, не ошибешься. Вдоль стен – так, чтобы осталось достаточно свободного места, – были расставлены столы из оливкового дерева, накрытые клетчатыми скатертями, а на скамьях могли удобно расположиться по три человека с каждой стороны. В глубине зала, где находилась кухня, всегда кипела кастрюля с супом или подрумянивался на вертеле кролик. Роза отваривала курицу – так она дольше хранилась – и даже телятину предпочитала тушить, чтобы хрящи тоже шли в дело. Из остальных частей туши она делала колбасы и сардельки, вешала их в погребе, где хранилось вино, которое привозили из соседних деревень: из Сан-Квирино и Санта-Анастасии – на каждый день, из Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере – для тех, кто хотел попробовать что-нибудь особенное. Летом Роза готовила пасту с тыквенными ростками, яичницу с цветками цукини и пироги из молока и яиц, которые получались сытнее свиного окорока.

Роза, Себастьяно и Фернандо жили на чердаке харчевни в двух комнатах с деревянным полом, куда вела каменная лестница. В этих комнатах раньше хранилось сено, там скрипели половицы и гуляли сквозняки, но Роза с нетерпением ждала целыми днями, когда закроет харчевню и заберется с мужем в кровать. Донато Кваранта родился через год после открытия харчевни и вышел на свет всего за три потуги, не доставив матери никаких хлопот. А поскольку у Розы теперь было два сына, муж и работа, она решила завести дочь. Эта мысль настолько ею овладела, что однажды вечером она заявила Себастьяно Кваранте, что собирается рожать мальчиков до тех пор, пока не появится девочка. Бедняга забеспокоился: харчевня могла прокормить их всех, но до серебряного рудника ей было далеко. Чтобы доказать, что будущему ребенку не понадобится ни серебро, ни золото, Роза принялась откладывать для дочери все монеты, которые проходили через ее руки. Крестьяне и старьевщики предпочитали расплачиваться товарами, а настоящие деньги встречались редко. Себастьяно даже не успевал их рассмотреть, а Роза уже прятала монеты в тайник, о котором знала она одна.

– Я только дочери расскажу, где лежат денежки, уж так-то их никто не отберет.

Себастьяно не знал, смеяться ему или ужасаться при виде неистребимой недоверчивости жены, с которой могла сравниться только ее уверенность в том, что рано или поздно у них появится дочь. Впрочем, он тоже кричал от радости, когда та родилась – утром в середине марта, через четыре года после второго сына. Появившись на свет, Сельма Кваранта заплакала так тихо, что женщины, толпившиеся вокруг кровати Розы, стали гадать, не немая ли она. Но Сельма не была немой, просто родилась в доме, полном мужчин, и еще не знала, можно ли ей подавать голос и как часто. Ее мать сразу же дала всем понять, что этот ребенок – ее собственный и что она никому не доверит его кормить. Она выгнала всех женщин, которые крутились рядом, и потребовала оставить ее наедине с дочерью. Хотя нужно было вести дела в харчевне и растить еще двух маленьких детей, Роза целую неделю провела в постели вместе с Сельмой, прижимала ее к груди или укладывала рядом, разговаривая с ней. В конце концов, поддавшись на уговоры и просьбы Бастьяно, она решилась вынести ребенка из спальни в большой зал харчевни, чтобы показать всей деревне, но стоило кому-нибудь попросить ее подержать или выразить излишнее умиление, Роза тут же ревниво прижимала дочь к груди.

– Хватит, сглазите еще.

Может, она шутила, а может, и нет.

Стоило детям немного повзрослеть, как Роза дала понять всем троим, что они должны приносить пользу в харчевне: заведение кормило их, а в этой семье никогда не будет ни слуг, ни горничных. Поэтому Фернандо убирал со столов, Донато носил воду в глиняных кувшинах, Сельма подметала пол и помогала ощипывать кур. Там же, за столами в зале харчевни, закончив уборку, они делали домашнее задание по арифметике и зубрили реки Италии. Будь на то воля Себастьяно, Фернандо после второго класса отправился бы учиться ремеслу, чтобы семье не приходилось платить каменщикам и плотникам; но Роза решила, что все трое ее детей не только научатся расписываться и считать, но и получат аттестат об окончании начальной школы. Так и вышло. Сначала Нандо, потом Донато и, наконец, Сельма. Когда дети не были заняты уроками, Роза отправляла их поиграть во дворике под благоухающей глицинией.

Нередко она отсылала туда и Себастьяно Кваранту, так как тот, если проводил слишком много времени в четырех стенах, начинал вести себя беспокойнее ребенка: хотя идея устроить харчевню принадлежала ему, он оставался человеком от сохи и постоянно скучал по свежему воздуху. Себастьяно почти не помогал обслуживать столы, его редко видели на кухне, но он чинил водостоки на крыше, избавлялся от муравьев, носил дрова, набирал воду из ручья и делал все, что можно было сделать на улице. Теперь, когда яркое солнце не обжигало ему лицо, он стал выглядеть моложе; не Рудольф Валентино, конечно, но была в его облике некая утонченность, отличавшая его от крестьян с обветренными лицами из четырех окрестных деревень. Роза была уверена, что, будь у него хороший костюм и образование, он мог бы сойти за важного господина. А так как получать образование было уже поздно, она заказала портнихе для Себастьяно костюм из темной шерстяной ткани в тонкую светлую полоску, а себе – синее платье с узкими белыми полосками. Когда они надевали обновки на воскресную мессу, все соседи останавливались полюбоваться. Бастьяно попросил фотографа Франкавиллу сделать их снимки: сначала с детьми, а потом вдвоем с Розой; свадебной фотографии у них не было, но эти карточки вышли не хуже.

Детям Себастьяно Кваранты было все равно, как он одет: стоило ему появиться на заднем дворе, как они забывали обо всех своих делах и тянулись за ним, как крысы за дудочником из сказки. Фернандо и Донато бросали свои шарики, а Сельма забывала про куклу и приклеивалась к отцовским брюкам. Роза всегда завидовала способности мужа заставить детей идти следом хоть на край земли, без всяких приказов, иногда и без просьб; она могла собрать своих отпрысков вместе, рыкнув на них, как собака на стадо, но пастухом неизменно выступал Себастьяно.

Разъезжая по четырем деревням, он всегда покупал что-нибудь на барахолках. Однажды он привез радио – ящичек из древесного корня, который включался и выключался поворотом ручки. В доме появились радиопостановки и сказки, которые обожали и дети, и взрослые. Появилась и музыка, которую Себастьяно был готов слушать с утра до вечера. Иногда он стоял неподвижно, с закрытыми глазами, завороженный мелодией, а порой настаивал, чтобы Роза бросила свои занятия и станцевала с ним мазурку. Затем последовали официальные сообщения и обращения к народу на итальянском и, как он уверял, немецком языках. Именно это радио, купленное за гроши у старьевщика в Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере, объявило о начале новой войны.

Роза в это время разрывала руками салат латук и так разволновалась, что изрезала все пальцы грубыми стеблями.

– Какое тебе дело до этой войны? – сказал ей муж в сентябре 1940 года. Он смеялся, почесывая голову под шляпой. – Война для мужчин. Просто оставайся здесь.

Но именно потому, что войну вели мужчины, Роза забеспокоилась. Каждый день, ничего не говоря Бастьяно, она ходила на площадь перед ратушей и проверяла, нет ли имени мужа в вывешенных там списках призывников. Целый год, пока мобилизовывали всех вокруг, Себастьяно оставался дома. Может, он был слишком стар, может, ду́че было наплевать на деревенского музыканта. Может, все просто забыли, что там, где сходятся дороги из четырех деревень, живет в харчевне человек по имени Себастьяно Кваранта. Целый год война, которая ворвалась в Сан-Ремо и унесла из каждой семьи хотя бы одного мужчину, обходила стороной дом Розы. Но однажды в воскресенье она проснулась вся в поту – ей приснились огромные черные змеи. В тот день после мессы к ратуше подъехали два грузовика и был вывешен новый список тех, кого забирали в солдаты. Последней стояла фамилия ее мужа – Кваранта, через Q.

Утром в день его отъезда Роза угрюмо попрощалась с ним и не пошла провожать до дороги. Накануне вечером они поссорились, потому что Бастьяно отказался выслушать ее предложение увильнуть от службы – всего-то и надо было расплющить молотком два пальца на ноге и притвориться калекой. Ей сказали, что так делали все, даже муж портнихи. Себастьяно сначала посмеялся, а потом, поняв, что жена говорит серьезно, надулся.

– Разве я ни на что не гожусь? Схожу, сделаю свое дело и вернусь. Как все.

– Ты не как все, тебя убьют.

– Хорошенького же ты обо мне мнения. Вот теперь, после таких слов, возьму и уйду на день раньше.

Роза слышала, как он молча собирал вещи, хотя солнце еще не встало. Себастьяно решил не дожидаться общего сбора в ратуше, а явиться в казармы Сан-Квирино днем раньше, чтобы его дети могли избежать напыщенного прощания, которое затеяли деревенские в честь храбрых итальянских солдат. Он склонился над кроватью, где спали Нандо и Донато, и попрощался с обоими, шепча слова, которые Роза не расслышала. Рядом с Сельмой, которая спала на спине, он пробыл на несколько минут дольше. Наконец Роза поднялась с кровати, наступив на горло своей гордости, и Себастьяно крепко обнял ее на пороге. Его лицо, будто отлитое из металла, было напряженным, но он все равно улыбался.

– Не волнуйся. Самое опасное делают солдаты на передовой. А меня, вот увидишь, отправят в тихое местечко, стеречь склад боеприпасов или охранять какого-нибудь полковника. Да и все говорят, что эта война быстро закончится. Послушай, разве я когда-нибудь тебе врал?

Роза поверила ему. Ведь то, что говорил Себастьяно, всегда оказывалось правдой. Вот и в то утро она стояла и смотрела вслед мужу, который, вместо того чтобы остаться с ней в постели, где ему было самое место, шагал к грунтовой дороге, по которой проезжали телеги в Сан-Квирино. В конце улицы его фигура превратилась в точку и исчезла.

С этой минуты Роза начала его ждать.

2

Где Себастьяно?

Ей сказали, что Себастьяно в госпитале Сан-Квирино, в двух часах езды на телеге от ее деревни.

В 1944 году каждый день кто-нибудь говорил, что война вот-вот закончится, но предсказания не сбывались, поэтому Роза перестала слушать пустую болтовню. Она не хотела слышать ни сообщения по радио, ни шушуканье женщин у реки, ни даже речи важных людей, которые приходили в харчевню поесть лукового супа с размоченным хлебом.

С приходом американцев многие итальянские солдаты стали возвращаться домой. Но только не Себастьяно. Зная его, Роза была уверена, что он ввязался в новую авантюру. Может, подружился с каким-нибудь солдатом, и тот отвез его домой, чтобы познакомить с семьей; а может, услышал о каком-нибудь далеком городе и отправился туда, чтобы вернуться с кучей историй. В деревне поговаривали, что многим мужчинам война дала шанс покрасоваться, приписать себе значимость, которой они никогда не обладали; Роза не считала своего мужа ослом, но готова была руку дать на отсечение, что он и на войне нашел способ сделаться душой компании и вернется домой, только закончив с делами, которые считает нужными и правильными. Она продолжала ждать его, когда в другие дома уже вернулись мужья и отцы. Становилось все труднее добывать мясо, сахар и даже соль, но Роза не закрывала харчевню: она готовила картошку, лук и ростки тыквы по всем рецептам, которые знала, и каждый день кто-нибудь появлялся на пороге и спрашивал, нет ли чего перекусить. Если у посетителей находились деньги или вещи для обмена, они оставались поесть; если нет – все равно оставались, порой предлагали починить что-нибудь из мебели или залатать крышу.

Прибыли американские военные, но Роза ни разу их не видела.

Она слышала, что они весьма обходительны, носят в карманах разные лакомства и, поскольку говорят только на своем родном языке, стараются как можно реже открывать рот. Этот дар Роза ценила очень высоко во всех крещеных людях. Однако американцев она не встречала. А что до лакомств, которыми у тех якобы были набиты карманы, Бог весть, существовали ли они на самом деле. Деревенским, которые всю жизнь питались горькой травой, даже кусочки свеклы покажутся слаще сахара.

Однако в 1944 году Тури Саннаси вернулся в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, весь помятый, без глаза, и рассказал, что был рядом с Себастьяно Кварантой с самого первого дня: они вместе отправились в город, вместе приехали в Рим, вместе остались воевать в Италии, под Анцио. С приходом американцев они узнали, что горные деревни уже давно освобождены, и обоим пришла в голову мысль съездить в отпуск домой и показать родным, что они целы и невредимы. Они могли бы переодеться в гражданское и пойти вдоль железнодорожных путей, но Тури предложил надеть форму, чтобы получить скидку на билет на поезд; и, когда они подходили к станции Гаэта, на них выскочил грузовик СС. В то время немцы, остававшиеся на юге, цеплялись ко всем, особенно к итальянцам. Тури и Себастьяно посадили в тюрьму в Гаэте и продержали там целый год. В конце концов и туда пришли американцы, открыли камеры и выпустили на волю жалкую горстку выживших солдат и мирных жителей. Тури Саннаси из кожи вон лез, пытаясь найти Себастьяно в тюрьме, но его друг будто растворился в воздухе. Он слышал, что тех, кому сильно досталось от тюремщиков, отправляли на родину, и был уверен, что Бастьяно теперь в Сан-Квирино, в крупнейшем военном госпитале на все четыре деревни; в конце концов, он точно знал, что других его товарищей отправили туда, чтобы жены и дочери забрали их домой.

Тури Саннаси был известный трепач. Себастьяно всегда считал его хорошим семьянином, но даже он признавал, что Тури легко увлекается собственными небылицами. Роза позволила мужчине расположиться за столиком в харчевне, пить и хвастаться тем, чего он, конечно же, никогда не делал и не видел. Например, он уверял, что потерял глаз на допросе в тюрьме, но в кои-то веки ничего не рассказал допрашивавшим. Однако, когда Роза закрыла харчевню, в ушах у нее продолжал звенеть голос Тури Саннаси, разливавшегося соловьем. Мальчики раздевались перед тем, как лечь в кровать, а Сельма пришла к матери, чтобы та ее расчесала, но Роза кипела, как котел на огне; это было так заметно, что дочь впервые спросила:

– Мама, ты о чем-то думаешь?

Роза думала о том, может ли Себастьяно Кваранта действительно находиться в госпитале Сан-Квирино, всего в двух часах езды на телеге от нее. Ее муж никогда не отличался крепким здоровьем. Он постоянно болел простудой, лихорадкой и воспалением миндалин. Время от времени его мучили головные боли, от которых тошнило и темнело в глазах, и проходили они, только если полдня пролежать в темноте и в тишине. Если Бастьяно действительно сидел в тюрьме и перенес хоть малую часть злоключений, о которых рассказывал Тури, то его недуги могли только усугубиться.

Роза смотрела на подушку Себастьяно, пустовавшую уже три года. Ее муж не умел ни читать, ни писать, поэтому не смог бы присылать ей письма, даже если бы захотел; однако каждый месяц она получала конверт с засушенным цветком внутри, то фиалкой, то ромашкой. Но за последний год не было ни цветов, ни других весточек.

К утру Роза приняла решение: она сегодня же поедет в Сан-Квирино на первой попутке, чтобы узнать, действительно ли ее муж Себастьяно Кваранта находится в госпитале. Она могла бы попросить Тури Саннаси сопровождать ее, но не хотела быть в долгу перед ним.

Не выспавшись и не питая особых надежд, в девять утра Роза пересекла площадь Бадиа в центре Сан-Квирино и подошла к дверям госпиталя в своем нарядном полосатом платье. Волосы ее были уложены в аккуратную прическу. Руки расправляли юбку, измявшуюся за время поездки на телеге. Туфли покрывала грязь от ходьбы по грунтовке. Спина взмокла. Вздернув подбородок, Роза стояла под палящим солнцем и ждала, пока солдаты ее впустят.

Госпиталем Сан-Квирино руководил бывший фашист, имя которого было Розе знакомо. Лео Массера и раньше ни на что не годился, а теперь и вовсе ничего из себя не представлял; он получил эту должность лишь потому, что ему как-то раз удалось выкрасть у немцев оружие, и потому, что ходили слухи, будто он врач. Роза не ручалась бы, что он и в самом деле медик.

– Комендант занят, – сказал ей охранник.

– А я подожду, пока он меня примет.

Тем временем Лео Массера рассматривал ее из высокого окна своего кабинета на третьем этаже: маленькая, худенькая, светлые волосы аккуратно уложены, личико бледное. Ему казалось, что он ощущает запах духов, пота и энергии этой женщины, проделавшей долгий путь только ради того, чтобы задать ему вопросы, на которые он – и только он – знал ответы. В этом заключалась его власть, и Лео Массера, комендант и бывший фашист, который вдруг оказался главным врачом большого госпиталя, несправедливо забытый в горах среди пыльных белых стен, где сновали солдаты и престарелые монахини, не собирался отказываться от этой власти. Он поступил так, как поступал со всеми солдатскими женами, а время от времени и с дочерьми.

В кабинете коменданта, куда ее провели через три часа, Роза оказалась под прицелом узких влажных глаз, испещренных красноватыми прожилками. Между блестящими от слюны губами то и дело просовывался мясистый язык.

Она приказала себе быть спокойной. Как и комендант Массера, она приготовилась играть свою роль. Она будет покорной и послушной, это вколотил в нее отец. Он изобразит непреклонность, но в то же время проявит сострадание к женщине и жене.

– У меня тоже есть жена, – сказал он ей, разглаживая козлиную бородку под пухлым ртом. – Но я не могу разглашать информацию о пациентах, чья личность нам неизвестна. Что, если один из них окажется предателем?

– Прекрасно вас понимаю, господин комендант. Но мой муж не предатель, он простой человек. Он даже не должен был идти на войну. Я знаю других людей с тремя детьми, которые не были на фронте.

– Если ваш муж не предатель, то он имел честь сражаться за свободу, – отвечал Массера, скорее бывший фашист, чем врач, всегда готовый порассуждать о чести.

– Значит, он заслуживает возможность хотя бы увидеть меня. Ради всего святого, у нас дома два маленьких мальчика и девочка. Я просто хочу сказать им, что их отец жив. Это все, что я хочу знать о своем муже, – жив ли он. И ради этого я готова на все.

Массера ощутил вспышку милосердия к этой женщине, жене и матери, у которой было юное прекрасное тело, гладкая кожа и небесно-голубые глаза с золотыми ресницами. Вдобавок Роза нарочно выделила голосом последние три слова – «готова на все», – чтобы коменданту не захотелось спорить дальше. И она сделала все, на что была готова, в то короткое время, которое провела в его кабинете за запертыми дверями.

Шагая в сопровождении другого охранника по белому, пахнущему плесенью коридору, Роза старалась не вслушиваться в стоны и предсмертные крики, доносившиеся из общих палат. Она не чувствовала боли от синяков, укусов и засосов, оставленных комендантом, – она ощутит все в полной мере вечером, дома, когда компрессы с холодной водой выведут правду наружу. Они дошли до двери большой палаты, битком набитой умирающими, и монахиня, не моложе колокольни Сан-Квирино, откинула занавеску, за которой лежал полумертвый человек.

– Это он? Скажите, узнаёте ли вы среди этих людей своего мужа?

Но в двух больших палатах не было и тени Себастьяно Кваранты. Тури Саннаси облапошил ее, как и следовало ожидать, а эта свинья-комендант наверняка знал все заранее. По крайней мере, Бастьяно был далеко от этого мерзкого места, и можно было надеяться, что он до сих пор путешествует по Италии – во рту стебелек травы, в нагрудном кармане губная гармошка.

– Возможно, я ошиблась, – сказала Роза монахине, когда они вошли в третью палату.

В отличие от остальных палат, где воздух был спертым, здесь дул теплый ветерок из двух больших окон, выходивших на площадь Сан-Квирино, лежавшую к северу от больницы, ближе к горе. Здесь находилось вдвое больше солдат, чем в других палатах, и тем не менее не было слышно ни единого вздоха: мужчины лежали молча и тихо, словно уже попали в чистилище, так что хватало одной монахини на каждые четыре койки. Если бы Себастьяно Кваранта отвернулся, Роза прошла бы мимо, не узнав его. Если бы она не встретилась с ним взглядом, а лишь скользнула глазами по потрепанной простыне и пожелтевшему стакану на прикроватной тумбочке, то просто пожалела бы бедного солдата и пошла бы дальше. Но жеребячьи глаза Себастьяно взглянули на Розу, как раз когда она начинала радоваться, что он свободен.

Поэтому ей пришлось остановиться.

Поначалу она видела лишь мумию – кожа да кости, лицо изборождено шишками и порезами, среди которых видны следы чего-то похуже, чем побои. Разбитая и отвратительно зашитая губа застыла в вечной гримасе боли, как у человека, который еще не умер, но страстно этого желает. Глаза были похожи на глаза лошади, которую бросили в канаве, потому что ни у кого не хватило духу ее пристрелить.

Роза подошла к раскладушке.

– Кваранта, это ты?

Она села на стул, который указала монахиня, рядом с койкой изможденного мужчины, но тот, казалось, ничего не слышал. Даже то ухо, которое у него осталось, похоже, было повреждено, насколько удавалось рассмотреть под редкими седыми лохмами, которые когда-то были блестящими и черными. А может, он ничего и не видел – его глаза, единственное, что выделялось в этом теле, смотрели прямо перед собой без всякого выражения.

Роза наклонилась к мужчине, укрывшемуся под кучей тряпья.

– Себастьяно Кваранта. Я твоя жена. Ты меня слышишь?

Голос ее был твердым, как у диктора на радио.

Мужчина перевел на нее взгляд, и она набралась смелости.

– Это я, Бастьяно, я – Роза.

Себастьяно Кваранта – или то, что от него осталось, – поднял правую руку. На ней не хватало двух пальцев, указательного и среднего, а на левой вместо безымянного остался лишь обрубок.

– Моя мать умерла, синьора. Вы перепутали. Вы зря тратите мое время, я завтра еду домой, и мне еще нужно собрать вещи. Поищите своего сына в другой палате, оставьте меня в покое.

Роза слушала эти бессвязные речи, как слово Божье, впитывая каждый вдох и следя за каждым движением губ, пока Бастьяно не повернулся к монахине, продолжая смотреть перед собой.

– Моя губная гармошка, вы нашли ее?

– Пока что нет, ищем.

– Если бы здесь была моя жена, она бы уже давно принесла ее.

Он вытянулся на спине, положив безухую сторону головы на подушку. Себастьяно Кваранта никогда не лежал на этой койке. И уж точно его не было там сейчас.

Роза вздернула нос.

– Это не он. Я ошиблась.

Монахиня, которая, возможно, видела подобные сцены уже тысячу раз – или только вчера, или час назад, – закрыла рот. И больше не произнесла ни слова.

Никто в Сан-Квирино не увидел, как Розу стошнило. Пройдя насквозь всю деревню, она, крепко сжимая руками живот, дошла до обочины пустынной дороги, по которой ездили телеги, и лишь там дала себе волю; от рвоты глаза наполнились едкими слезами.

На закате, когда небо стало оранжево-синим, Роза поднялась в комнаты на верхнем этаже харчевни, где жила с детьми. Они еще не спали, сами поужинали. Никто не спрашивал, где она была.

– Мама, ты не хочешь есть? – спросил Нандо.

– Нет, я хочу только спать. Погасите свет и ложитесь.

Но она знала, что они и без ее указаний сделали бы все правильно.

Эта ночь была самой длинной в жизни Розы.

Мысленно она обустраивала для Себастьяно Кваранты могилу, усыпанную цветами и душистыми травами. Она проклинала войну, мужчин, Бога, отцов. До рассвета разговаривала с мужем, провожая его на тот свет. Говорила, что если бы могла, то с радостью провела бы остаток дней рядом с ним на больничной койке, но сейчас ей нельзя думать ни о чем другом, кроме как о жизнях, о которых она должна заботиться, – Себастьяно пришла бы в голову та же мысль; и о том, как она обрадовалась бы, если бы могла поменяться с ним местами, потому что Кваранта не должен был сгнить заживо на этой раскладушке. Ему, который всегда жил послезавтрашним днем и никогда не возвращался мыслями к прошлому, придется ждать ее в другом месте – там, где они рано или поздно увидятся вновь и где Роза попросит у него прощения за то, что ей пришлось сделать в тот день, когда она не сумела его спасти. Тогда Роза приготовит ему суп из бобов с кусочками сала, а потом они займутся любовью, как в юности, и будут смотреть друг на друга так, как смотрели в первую ночь, которую провели вместе на телеге перед церковью Святого Иеронима, прежде чем стать мужем и женой; или так, как смотрели каждую ночь совместной жизни, не будя своими вздохами детей в соседней комнате.

Когда взошло солнце, на прикроватной тумбочке Розы, в единственной имевшейся у нее рамке, огромной, как напрестольное Евангелие, стоял снимок Себастьяно Кваранты, сделанный фотографом Франкавиллой после мессы, на которой тот щеголял в шерстяном костюме, сшитом по заказу Розы. Себастьяно навсегда останется в памяти людей человеком с черными лошадиными глазами и улыбкой во весь рот. А фотография Бастьяно будет сопровождать Розу во всех переездах, и любовь к нему станет самым сильным чувством в ее жизни. Сильнее, чем гордость, с которой она говорила о нем, будто он был единственным мужчиной, когда-либо существовавшим на земле; сильнее, чем гнев на то, что она стала жертвой несправедливости, продлившейся всю ее жизнь.

Потом, много лет спустя, на исходе ее дней, Себастьяно Кваранта придет за ней в комнату с большими окнами и развевающимися на ветру занавесками. Его лицо, меланхоличное и спокойное, прогонит прочь все ее невзгоды. Его руки, на которых все пальцы окажутся целы, унесут ее в место, которого она не знает, но где ей точно будет лучше. Потому что так было всегда.

Однако до тех пор не проходило дня, чтобы Роза не произнесла имя Себастьяно Кваранты как проклятие, суля вечные муки тем, кто без спросу отобрал у нее мужа. И окружающие не решались упоминать его при ней. Роза никому не рассказывала о своей поездке в госпиталь Сан-Квирино.

3

Чужая кровь

Роза говорила, что мальчики рождаются потому, что они нужны мужчинам. И каждый раз, когда она это говорила, Фернандо и Донато дулись как мыши на крупу. Тогда Роза крепко прижимала их к своим костлявым бокам и бормотала, что ей с ними повезло.

Фернандо в свои восемнадцать был крупным и полным, но таким добродушным, что жалел даже фрукты, гниющие у подножия деревьев; мать говорила, что он, как и Себастьяно Кваранта, появился на свет, чтобы растить собственных детей. Его брату Донато пришлось с ранних лет научиться самому заботиться о себе. Когда он был еще малышом, Роза не могла подолгу находиться рядом, так сильно ее выматывала работа в харчевне, а в один прекрасный день она взглянула на младшего сына и увидела перед собой юношу с острыми локтями и коленками, с орлиным носом, как у отца. С этого момента она начала любить его по-настоящему. А Себастьяно Кваранте так и не довелось нарадоваться на дочку. Он не просил Сельму принести ему тапочки, не слышал, как она называет его папочкой, не искал для нее мужа по всем четырем деревням.

– У тебя был самый лучший отец, – всегда говорила ей Роза.

Главным образом тогда, когда Сельма помогала заправлять постель и рассматривала фотографию Себастьяно Кваранты, стоявшую на тумбочке. Она была мало похожа на отца и, возможно, со временем забыла бы его, если бы не эта фотография и не Роза, которая постоянно упоминала имя Себастьяно рядом с именем Господа. Посетители, заглядывавшие в харчевню выпить и поесть, называли Сельму дочерью донны Розы, а мальчиков – Нандо и Донато – сыновьями дяди Бастьяно, что сгинул на войне. Впрочем, в присутствии Розы о войне лучше было не заикаться.

Теперь, когда она осталась одна, ей приходилось тратить много времени на беседы по душам с посетителями; будь Бастьяно рядом, никто бы не посмел проявить к ней неуважение. Однако Роза не могла позволить себе роскошь терять гостей. Каждый, кто приходил в харчевню поесть, означал кусок хлеба для ее детей и для нее самой. И только ей было решать, когда лучше ответить на оскорбления, а когда отступить, смириться и смолчать.

– Хотите еще супа?

Но она не была наивной. У нее вошло в привычку держать в кармане фартука острый нож, особенно после того, что случилось с Чиччей Лаваннарой, чей муж ушел на войну с призывниками из того же списка, в котором значился Себастьяно. Сосед, некий Пеппе Скачча, как-то днем забрался в дом прачки и сделал с ней все, что пожелал; Чичча не сопротивлялась, потому что в таких случаях всегда лучше не сопротивляться, иначе все закончится куда хуже, – но, когда Пеппе ушел, она вымылась, собралась с силами и навестила соседа. Распорола ему брюхо от шеи до пупка опасной бритвой своего мужа-солдата. Все знали, что убила его Чичча и что она поступила правильно. Но полицейские были уверены, что Пеппе Скаччу располовинил кто-то из мужчин – родственников Чиччи, потому что бритва – предмет мужской, а женщины, конечно же, не умеют ею пользоваться.

Розе понравилась эта история, и она стала носить в кармане маленький ножик – такой, которым удобно чистить сельдерей.

За всю свою жизнь она никогда не испытывала страха: она защищалась от отцовского ремня, ее не испугала мысль бросить семью и последовать за мужем, она не так уж сильно кричала во время трех родов. Но война заставила ее познать ужас и возможность остаться одной, потеряв тех, кого она любила. А следом и дети узнали едкий запах страха. Вонь пота и пыли, которая стояла в доме летними ночами, когда, несмотря на жару, двери и окна держали запертыми из опасения, что кто-то проберется внутрь. Затхлость наряда Розы, который она старалась снимать как можно реже, потому что чувствовала себя беззащитной без одежды и ножа в своем кармане.

Сельма постоянно цеплялась за юбку матери. Фернандо и Донато перестали гулять с друзьями и держались поближе к харчевне. Нандо был высоким и смуглым, как отец; Донато ростом не вышел, но характер у него был скверный, и он быстро впадал в ярость. Роза не была уверена, что сможет рассечь надвое взрослого мужчину, если с ней случится то же, что и с Чиччей Лаваннарой, но, если бы кто-то рискнул тронуть ее детей, можете быть уверены – на следующий день он был бы нашинкован на мелкие кусочки и брошен в кастрюлю с супом.

Время от времени, предаваясь мрачным мыслям, она даже подумывала закрыть харчевню, но здравый смысл и трое детей, которых нужно было растить, заставляли ее продолжать готовить. Для тех, кто был голоден, и для тех, у кого еще хватало сил и смелости приходить в харчевню. А также для женщин: больных и для тех, кто не выходил из дома, потому что по вине мужа-мерзавца не мог даже встать с постели. Она приносила еду молодым девушкам, которым приходилось кормить грудью слишком много детей, которые ухаживали за престарелыми родителями или маленькими братьями и сестрами. И каждый житель Сан-Ремо, если мог, давал ей что-то взамен. Только что довязанное шерстяное одеяло, вязанку дров, кусок нового мыла. Так Роза выжила в самые тяжелые годы войны без денег и мужа. Держа один нож в кармане, а другой – в руке, она нарезала овощи и клала в кастрюлю кусочки брокколи и створки бобовых стручков.

А потом случилось еще кое-что.

С началом войны в деревне не стало врачей: хорошие ушли на фронт, а плохие устроились на руководящие посты, как Лео Массера. Поэтому Роза, помнившая все премудрости, которым ее научила Медичка, в свободное от готовки время ходила по деревне: послушать грудь дочери сапожника, заболевшей воспалением легких, накормить медом с перцем малыша Мачеддары, захлебывающегося кашлем, перевязать пролежни старой швее. Почти всегда она брала с собой Сельму, потому что хотела научить ее всему. Как готовить железы скота и отвар из репы, как менять повязку на ране, как сбивать жар, как укачивать ребенка, у которого болит живот.

Сельма не проявляла к этим знаниям особого интереса, но все же послушно наблюдала за матерью, почти не отвлекаясь на болтовню.

– Какая вежливая малышка, донна Роза. Какая милая, просто золото, – говорили ей.

Но это, вопреки их ожиданиям, Розу совсем не радовало. То, что дочь росла тихой и спокойной, было сродни проклятью, и Роза не могла понять, откуда это взялось. А может, как раз понимала и чем дальше, тем больше отчаивалась: внешне Сельма была похожа на нее – светлые волосы, светлая кожа, голубые глаза, – но в ней, казалось, жил дух Себастьяно Кваранты. Сельма тоже любила срывать травинки на краю поля, подносить их к губам и играть на них, пока шла через деревню по узкой грунтовой дороге. Как и отец, она не знала, как реагировать на ссоры с Розой: если ее ругали, девочка опускала голову и усаживалась где-нибудь на заднем дворе, не плача и не жалуясь; если братья отбирали у нее игрушку, она искала другую; если она роняла на пол миску с супом, то вытиралась без лишних слов и тут же начинала прибираться. Ногами она твердо стояла на земле, но ее взгляд с любопытством блуждал по облакам в небе. Когда палило солнце и в синеве не на что было смотреть, а заодно нечего делать в харчевне или по дому, Сельма проводила время на берегу какого-нибудь ручья, наблюдая за проплывающими рыбами, или в деревне, где перед церковью собирались сплетницы. Однако ее никогда не видели в курятнике (от стоявшего там запаха она начинала обливаться слезами и чихать) или в свинарнике. Свиньи пугали ее с тех пор, как Донато рассказал, что, если оставить в их загоне мертвого человека, они сожрут его вместе с костями.

Роза смотрела на свою дочь, такую кроткую и похожую на отца, и думала, что это не особенно хорошая наследственность. Добрый мужчина, который никогда не сердится и не способен на дурные поступки, – это замечательно. Но молодая женщина с таким характером обречена на несчастливую долю.

В деревне жила одна девушка, невысокого роста, темноволосая, которая выросла на глазах у Розы и в детстве часто приходила в харчевню попросить остатки еды с кухни. Звали ее Сарина, но для всех она была Мыльнянкой, потому что из жира, цветов и диких трав варила брусочки мыла, которые чудесно отстирывали одежду.

После начала войны Мыльнянка стала худеть; когда Роза встречала ее на рынке, в корзине у девушки оказывалось всего несколько картофелин, а также морковь и репа с полей, где она собирала лаванду и розмарин. Самодельное мыло не приносило большого дохода, но братья ушли на войну, и ей приходилось одной заботиться о престарелых родителях, так что это было лучше, чем ничего; поэтому Роза покупала у нее мыло и ароматические мешочки, которые клала в ящики с бельем, хотя могла бы сделать их сама. При любой возможности она приносила девушке что-нибудь поесть, а однажды вечером, заметив, что та вернулась с полей в лохмотьях, выставила перед ее домом корзину с одеждой, оставшейся с тех времен, когда Роза была стройнее, еще до рождения детей. Мыльнянка осталась страшно довольна, словно ей подарили наряд из гардеробной королевы Елены[3].

Однажды, срезая лаванду, Мыльнянка едва не отрезала себе палец. Прежде чем потерять сознание от боли и испуга, она успела обмотать руку тряпкой и послать за донной Розой. Та поспешила на зов, прихватив с собой Сельму. Мыльнянка лежала в лучах заходящего солнца под навесом у двери – лицо белое, повязка красная от крови. Нужен был врач, нельзя же было оставить палец висеть на лоскутке кожи, но у Мыльнянки были непростые отношения с доктором Скалией, который недавно приехал в деревню: стоило упомянуть его имя, и Сарина начинала дрожать как осиновый лист. Даже теперь, когда девушка ничего не ела и загорела под солнцем в полях почти дочерна, женщины, стиравшие белье, любили посплетничать о ней; одна даже клялась, что извлекла из живота Мыльнянки мертвого младенца, прежде чем ее беременность стала заметна под одеждой, и что это был подарок от доктора Скалии, который захаживал к девице по ночам, когда ту мучили приступы кашля. Роза, услышав эту историю, осенила себя крестным знамением: Бог знает, правда это или нет, ей своих дел хватает, некогда совать нос в чужие; но с тех пор она не решалась оставлять Сельму наедине с доктором.

Рана, которую получила Мыльнянка, срезая лаванду, была очень серьезной: следовало смыть кровь чистой водой и настойкой шиповника, а затем отрезать то, что осталось от пальца, иначе девушка лишилась бы руки. Мыльнянка, пребывая в полубессознательном состоянии, не слышала ни единого слова Розы. А Сельма, которая должна была ассистировать матери на операции, побелела.

– Соберись, кто мне будет помогать, если не ты? – сказала ей Роза.

Дочь выглядела потрясенной, будто никак не могла очнуться от долгого сна, но так и не смогла взять себя в руки.

– Мама, мне нехорошо, можно я присяду?

Роза, которая любила свою дочь больше, чем Мыльнянку, разрешила ей подождать в тени. Перед сном Роза долго ворочалась в постели. Ей пришла в голову мысль, которая после будет преследовать ее каждый день. Она подумала (да простит Господь – и Сельма – ей такие мысли), что, будь отцом Сельмы Пиппо Ромито, а не Себастьяно Кваранта, она бы не перенесла то, что перенесла Роза. В конце концов Роза стала думать, к своему стыду, что побои отца сделали ее куда более стойкой, чем Сельма. Когда ночью ей не удавалось заснуть, она открывала буфет из оливкового дерева и вставала на стул, чтобы дотянуться до верхних дверец, запертых на ключ, который она всегда носила при себе вместе с ножом для самообороны: в этом тайнике, в фарфоровой супнице с ручками лежал шерстяной носок, где хранились несколько монет, отложенных за годы работы харчевни. В деревне так давно не ходили наличные деньги, что последние припрятанные монеты помнили еще руки Себастьяно Кваранты. Роза садилась на край кровати и пересчитывала деньги, отложенные для Сельмы, ломая руки при мысли, что, если с ней что-нибудь случится, ее дочь сможет рассчитывать только на горстку монет. Однажды летним вечером, как только харчевня закрылась, Роза отправилась помогать Пеппине Приско, которая рожала первенца. В те времена нечасто бывало, чтобы женщина понесла от мужа, да еще удачно, и Роза хотела помочь. Она не взяла с собой Сельму, потому что той пора было ложиться спать и потому что понимала – зрелище это не для дочери. Сын Пеппины Приско, которого назвали Франческо, родился быстро, и его мать тоже чувствовала себя хорошо. Вернувшись домой, Роза увидела, что в харчевне горит свет, а входная дверь распахнута настежь. Никого из ее троих детей внутри не оказалось. Она будто с ума сошла и кинулась обегать всю деревню – звала детей, спрашивала у всех, где ее мальчики и Сельма. В ту ночь от безумных криков Розы проснулась вся Сан-Ремо-а-Кастеллаццо. Как будто дети пропали у каждой из живущих в деревне семей. Наконец на улице появился Донато в своих коротких штанишках, его фигурку освещал теплый свет из открытой двери.

– Мама, успокойся. Мы пошли к доктору.

Роза, услышав такое, ничуть не успокоилась. Более того, она со всех ног бросилась убедиться, что ее сын действительно вышел из дома местного врача Джузеппе Скалии.

– Что случилось? Кто заболел? Что вы натворили?

Шквал вопросов Розы сменился волной паники, когда на улице позади брата появился Фернандо, не зная, куда себя деть от смущения. Не успела Роза спросить у него, что стряслось, как за спиной старшего сына возник доктор Скалия: он то и дело хихикал, его глаза сияли. Врач положил руку на плечо Фернандо, как будто тот был сопливым мальчишкой, а не рослым парнем, и обратился к Донато:

– Зачем вы заставляете мать нервничать, балбесы?

Роза вбежала в дом врача; на стуле, завернутая в слишком тяжелое для этого времени года одеяло, так что виднелись только бледное лицо и босые ноги, сидела Сельма.

– Со мной все хорошо, мама. Нандо и Донато помогли мне.

Роза опустилась на колени перед дочерью, ее сердце бешено колотилось, мышцы натянулись, будто веревки, на которых тащат коров, а мысли беспорядочно метались в голове, как мошки вокруг фонаря.

– Тебе плохо? Доктор что-то с тобой сделал?

Сельма не поняла смысла вопроса – по крайней мере, не полностью. Она ответила спокойно и правдиво, как всегда:

– Я проснулась в постели, вся в крови. Живот страшно болел. И мы пришли к доктору. – Она указала на одеяло. – Я вся грязная, но мне уже лучше. Доктор сказал мне выпить вот это.

Роза понюхала жидкость в стакане, стоявшем на столе. Вода с цитронеллой[4] – по крайней мере, так ей показалось. Под одеялом двумя красными полосами от паха до лодыжек запеклась кровь Сельмы, которая казалась еще ярче на контрасте с полупрозрачной кожей. Доктор Скалия ничего не говорил, продолжая посмеиваться над Розой и ее детьми; но Роза уже поняла все и без объяснений.

– Если позволите, почтеннейший, давайте избавим друг друга от неудобств: это дела женские, семейные.

– Конечно, конечно. – Доктор на мгновение стер с лица свою несносную ухмылку. – Лучше проводить вечера дома со своими детьми, донна Роза, чем присматривать за чужими. Особенно теперь, когда малышка уже не ребенок.

Роза с удовольствием разбила бы о его голову стакан с водой на цитронелле, а затем, вооружившись осколками стекла, передала бы горячий привет от Мыльнянки. Вместо этого она ответила почтительно и вежливо, как и подобало в разговоре с учеными людьми:

– Благодарю вас, доктор Скалия. Спокойной ночи.

Фернандо нес сестру на плечах до самого дома. Роза держала ее за руку, а Донато понуро шел рядом: братья чувствовали себя виноватыми из-за того, что не смогли все толком объяснить и избавить мать от унизительной встречи с доктором. Роза шла между сыновьями, не сводя глаз с Сельмы.

Отправив мальчиков вперед, она отвела дочь к ручью; была ночь, но Роза помогла Сельме вымыться и воспользоваться теми средствами, которые помогут ей не пачкаться так каждый месяц и не менять простыни, ночную рубашку и все остальное.

Сельма побледнела.

– Что? Каждый месяц?

Нандо и Донато легли спать в подавленном настроении, уверенные, что сделали что-то не так. А Сельма со страхом думала о том, сколько еще крови ей предстоит потерять.

Лежа на подушке, которая все еще пахла так же, как волосы Сельмы, Роза думала, что, возможно, не так уж все и плохо, раз она воспитала троих детей, которые понятия не имеют, что такое кровь. Это означало, если уж на то пошло, что в жизни они редко имели с ней дело.

Сельма

4

Никакой помады

Сельма не знала, закончилась ли война в этот вечер, в предыдущий или в другой. Но в деревне задумали устроить праздник на площади перед ратушей, и мэр с приходским священником решили, что о еде позаботится Роза.

– Что захотите приготовить, то и будет, – сказал мэр Томмазо Серрано. – Что вы хотите, донна Роза? Никаких особых изысков. Понимаете, на площади будет музыка, мы пригласим оркестр из Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере. Украсим все цветными лентами. А вам останется только приготовить несколько блюд, чтобы люди могли перекусить.

Увидев, что в харчевне есть скамейки и столы, мэр добавил, что если Роза позволит ими воспользоваться, то окажет ему услугу. И не только ему, но и всем добрым жителям Сан-Ремо. В конце концов, ее так радушно приняли тут много лет назад, а ведь она была совсем чужачкой.

Приходской священник Луиджи добавил, что в такие моменты каждый должен внести свою лепту.

– Господь тоже поможет: церковь Сан-Ремо украсит площадь свечами и цветами.

Сельме хватило одного взгляда на руки матери, спрятанные в складках юбки, – кулаки сжаты, костяшки побелели, – чтобы понять, что еще немного, и Роза крикнет мэру с приходским священником катиться к черту, устроит тарарам, который запомнится на годы. Взрыва не произошло лишь потому, что вмешался Фернандо и сказал, что они сперва обсудят все в кругу семьи, чтобы понять, можно ли это устроить.

Когда за мэром и священником закрылись двери харчевни, мать дала волю ярости.

– Совсем сбрендили! Рвешь жилы за эту грязную деревню, а они мне – мне! – говорят, что я чужачка! Те самые, кто – Господи прости – уморил бы голодом всех нас, несчастных, дай им только волю. А теперь? Нет бы отплатить мне за то, что я помогла всем выжить. Еще и ужин им подавай. Они что думают, у меня тут приют для бедняков, как в монастыре Святой Анастасии? Тех припасов, что уйдут на этот пир, нам хватило бы на два месяца.

Фернандо с протяжным вздохом опустился на свое место во главе стола.

– Мама, они попросили тебя в знак уважения.

Когда вернулся Донато – он развозил почту по четырем деревням, – Сельма в красках объяснила ему, что происходит.

– Мама говорит, что не хочет готовить, потому что накормить всех слишком дорого и потому что нечего праздновать конец войны.

– Мама права. Нахлебники и голодранцы, вот они кто, только и всего, – заключил Донато. – И что там праздновать? Кто был фашистом, тот фашистом и остался.

Нандо горько рассмеялся.

– Чушь несусветная. В деревне никогда не было фашистов.

– Были, были, – огрызнулась Роза. – Они попрятали черные рубашки в ящики с нижним бельем, но как только наступит подходящее время, сам увидишь – вмиг достанут.

Стоя перед кастрюлей, Сельма принимала от Розы тарелки с пастой и смотрела то на братьев, то на мать, надеясь хоть что-то понять.

– Разве всех фашистов не убили на войне?

– Разве что самых никчемных, – ответила ей Роза. – Большие шишки на войну не ходят, только простые люди. – Она возбужденно размахивала половником. – Эта война забрала у меня Бастьяно. Я не хочу никаких праздников в ее честь, пусть она и закончилась, а вы о ней даже не заикайтесь, не то, Богом клянусь, я за себя не отвечаю!

– Ладно, хватит уже бодягу разводить. – Нерв на щеке у Фернандо, который дергался каждый раз, когда он пытался сдержаться, затрепетал, словно травинка на ветру. – Меня тошнит от этих разговоров. Сейчас поедим, а завтра поговорим. Хорошо?

На следующий день после обеда, вернувшись с урока вышивания, Сельма застала в харчевне мэра и приходского священника. Когда те ушли, Роза вышла и стала вытряхивать скатерть, на которой всегда месила хлеб. Рукава у нее были засучены, локти побелели, фартук был припорошен мукой. Сквозь полупрозрачное облако, повисшее в воздухе, пробился раздраженный голос:

– Когда я была девчонкой, не могла даже из дома выйти. А теперь они требуют, чтоб я веселилась, хоть у меня к этому душа не лежит. Когда ж мне позволят делать то, чего мне на самом деле хочется?

В конце концов Фернандо победил.

Сельма ждала брата под глицинией, и наконец он вышел, вытирая со лба испарину – Роза пекла хлеб, в харчевне было жарко – и улыбаясь от уха до уха.

– Праздник будет. Ты рада?

– А я-то могу прийти на этот праздник?

– Почему же нет? Маму мы убедили. Теперь сама решай, приходить или не приходить.

Итак, Сельма смогла побывать на празднике в честь окончания войны, который состоялся в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо 12 мая 1945 года. Вся деревенская молодежь собралась на площади перед ратушей, чтобы помочь с приготовлениями. Был там и Сальваторе по прозвищу Скотник, который всегда ходил по деревне с коровой и предлагал надоить свежего молока. Были помощник мясника, Пьетро Бальо, и Беньямино, сын Калеки, вернувшегося с войны без ноги.

Солнце еще не село, и Сельма как раз заканчивала накрывать на столы, когда пожилые мужчины принялись рассаживаться на скамейках, принесенных из харчевни, и просить Розу налить им вина. В те дни мать постоянно жаловалась:

– Засранцы. Это последний раз, когда со мной обращаются как с прислугой.

– Пусть их жены им и готовят.

– Только гляньте, во сколько мне обходится этот праздник. Праздник для других, чтоб вы знали.

– Прекрасный человек наш приходской священник, почти святой. Войны в глаза не видел.

– Они зовут меня чужачкой. Меня! Чужачкой! А ведь я приехала в эту деревню, еще когда все тут держали скотину в доме.

Так, оскорбляя всех вместе и каждого в отдельности, ее мать наготовила для этого праздника всевозможные деликатесы, даже кассателлы с рикоттой, которые обычно пекла лишь по особым случаям. По краям площади были выстроены деревянные столы, которые Роза продолжала уставлять тарелками и подносами с едой, включая свежевыпеченный хлеб и маринованные в уксусе овощи. Блюд было так много, что Сельма не могла взять в толк, когда мать успела приготовить все это из скудных припасов, имевшихся в погребе. Ей казалось чудом, что после гневной брани, обращенной к небесам, и злобного шепота над исходящими паром кастрюлями Роза превратилась в ангела гостеприимства. Все, включая мэра и приходского священника, благодарили ее.

– Пусть Господь воздаст вам за это, донна Роза, воздаст сторицей.

Зазвучали гитары и аккордеоны. Между столами хватало места, чтобы потанцевать. Но до середины вечера никто не решался. Когда ветерок принялся теребить цветные ленты на деревьях и разогнал оранжевые облака в небе, кто-то из друзей Фернандо взял под руку другого парня, и они закружились под мелодии оркестра. Женщины тоже пришли на праздник, но не танцевали: пожилые – потому что носили темные траурные одежды, а молодые – потому что им не разрешалось вставать со скамеек. Отец Нены, той, что сидела рядом с Сельмой на уроках вышивания, крепко прижимал дочь к себе. Мара льнула к своим сестрам и кузинам, которые не танцевали, потому что все были беременны. Анджолина одну за другой поедала кассателлы и обещала брату все время быть рядом с ним.

Сельма загрустила; она смотрела на это безобразие и склонялась к мысли, что лучше бы вообще не устраивать праздник, чем сидеть навроде мумий.

Она почти пала духом, когда рядом возник Фернандо.

– Могу я пригласить вас на танец, синьорина?

Годы спустя Сельма с гордостью вспоминала праздник окончания войны в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, где она была единственной девушкой, танцевавшей на площади перед ратушей. Но в мае 1945 года, когда оркестр играл тарантеллу, а брат кружил ее в танце, она замечала лишь взгляды, которыми провожали ее подруги. Причина выяснилась на следующий день: за Сельмой принялись гоняться деревенские женщины, одни ее ровесницы, другие постарше, и все расспрашивали о Фернандо. Чем он занимается, кроме работы в харчевне, какие сладости любит, положил ли на кого-нибудь глаз. Поначалу, когда спрашивали о брате, Сельма уточняла:

– Ты о котором? У меня их двое.

Но ответ всегда был один: «О том красавчике».

Однажды вечером, прочитав молитвы и убедившись, что добрый Иисус простит ее за все плохое, сказанное или оставшееся в помыслах, Сельма отправилась в комнату матери, чтобы пожаловаться. Роза едва сдержала смех.

– Девчонки гоняются за парнями! Так обидно, что я уже слишком стара для всего этого.

Даже глядя на мрачное лицо Сельмы, она не попыталась сохранить серьезное выражение.

– Ты что ж это, ревнуешь своего брата, хочешь сама за него замуж выйти?

Сельма ответила, что ее долг – защищать брата от всех этих девиц. Но мать была другого мнения.

– Нандо давно пора приискивать жену. У твоего отца в его возрасте уже сын родился.

Однако тем летом Фернандо так и не выбрал себе жену, а в августе 1945 года ему пришла повестка в армию.

На всю семью эта новость обрушилась, словно буря. Без старшего брата Сельме было одиноко как никогда: ей не хватало смеха Фернандо, напоминавшего перестук лошадиных копыт по дороге, и его умения спокойно улаживать семейные ссоры. Без него Роза каждый день испытывала панический ужас: она вдруг начала бояться, что война вовсе не закончилась и что Фернандо, как и Себастьяно Кваранта, больше не вернется. Донато постепенно осознал, что следом за братом настанет и его черед.

– Если меня призовут, я не пойду. Пусть идут служить сыночки тех засранцев, которых у нас полно.

Шла неделя за неделей, а Донато становился все более и более сварливым. Нельзя было сказать и слова поперек – он тут же огрызался, будто цепной пес; а когда не сердился, то часами сидел на заднем дворе, уткнувшись подбородком в воротник куртки, и неотрывно таращился на горы. Мать считала, что он скучал по брату, потому что они выросли вместе, а когда у кого-то отбирают близкого человека, именно так и случается.

– Сначала они убили моего мужа, а потом забрали сына, чтобы научить его убивать чужих мужей.

На следующий день после ухода Нандо Сельма услышала, как мать включила радио, оставшееся от Себастьяно Кваранты; она, всегда ненавидевшая эту штуковину, теперь не приступала к работе, не прослушав новости и не убедившись, что на горизонте нет никакой войны, кроме той, которая только что закончилась. Радио стало звучать в харчевне постоянно – чаще, чем когда отец впервые принес его домой. Роза внимательно слушала его, пока чистила бобы. Сначала она то и дело воздевала к небесам выпачканные мукой руки:

– И на кой мне все это знать? Никогда не знала и знать не хочу.

Однако весной 1946 года, когда радио проработало уже почти год, она не только убедилась сама, но и пошла убеждать всех остальных женщин в деревне, что раз они могут голосовать, то должны проголосовать не за короля, а за республику. Ведь «республика» значит «общее дело», там у всех одинаковые права, независимо от того, мужчиной или женщиной ты родился. Потому-то она, да и все остальные женщины теперь могут голосовать наравне с мужчинами – и с богатыми.

Сельме нравился пыл Розы: пусть лучше увлекается политикой, чем таскает дочь по всем четырем деревням, заставляя готовить мази и перевязывать раны. К тому же, выступая в защиту республики, мать меньше сердилась, и бывало даже, что она целыми днями не вспоминала о Фернандо, войне и Себастьяно Кваранте.

И вот однажды утром, в начале лета, Роза разбудила Сельму так спешно, что чуть не вытряхнула из постели.

– Мама, нам тоже нужно принарядиться? Или только тебе, раз это ты голосуешь? – спросила Сельма.

Роза оделась в зеленое платье, целая пригоршня шпилек удерживала у нее на голове шляпку, которую Сельма никогда прежде не видела. На ногах – черно-белые туфли на каблуках, губы накрашены помадой – розово-лиловой, как цветок цикламена. И стала похожей на новенькую хрустящую банкноту, очень красивой.

– Пошли же, идем.

Полная радости, Роза одела Сельму в праздничное платье – воскресное, голубое в белый горох, которое к этому времени стало ей маловато и туго натягивалось на груди. Потом расчесала дочери волосы и заплела косички. Донато она тоже попросила надеть хороший костюм и поторапливаться, и сын в очередной раз зафыркал:

– Ты идешь голосовать, мама, а не на пасхальную мессу.

Шагнув за порог, Сельма сразу почувствовала праздничный дух. Оркестр на площади настраивал инструменты, звенели колокола, словно вторя ритму их шагов. В этот день была месса, но время созывать верующих в церковь еще не пришло: удары колокола должны были напомнить жителям Сан-Ремо, что в ратуше они могут проголосовать за короля или за республику.

Перед входом в ратушу развевался самый большой триколор, который Сельма когда-либо видела, а за столом, заваленным листовками, сидели два чиновника и рассказывали, что можно и что нельзя делать на избирательном участке. Уже собралась очередь. С каждым шагом Роза все больше выпячивала грудь и все выше задирала подбородок, так что шляпка непременно свалилась бы на землю, если бы не шпильки. Она единственная оделась так элегантно, и Сельма сразу это заметила, как и то, что не только ее мать – все женщины выглядели взволнованными предстоящим голосованием. В иной день они бы наверняка принялись болтать о детях и мужьях или о том, как их прихватил ревматизм после стирки в ручье, а сейчас, как и Роза, стояли очень прямо, сжимая в руках документы, подтверждавшие их право голосовать. Время от времени они обменивались вежливыми кивками, и только. Они не хотели выглядеть не к месту, боялись сказать лишнее слово или сделать лишний шаг; женщины, которые на глазах у Сельмы орали во всю мощь легких, чтобы заставить своих непослушных детей слезть с дерева, или, стоя посреди улицы, бормотали проклятия в адрес войны и всех мужчин, вместе взятых, теперь двигались организованно и молча, словно улитки на обочине.

Прошло около часа, прежде чем подошла их очередь. Пока они ждали, Сельма разглядывала собравшихся людей и читала плакаты, расставленные на столах, поэтому время пролетело быстро.

Перед триколором маршал карабинеров вежливо поприветствовал Розу и спросил, здоров ли ее сын-военный.

– Слава Богу, Фернандо в полном здравии.

Потом мать добавила, что он вскоре вернется домой, поскольку ему как главе семейства положен сокращенный срок службы.

Мэр Томмазо Серрано указал на Сельму:

– Девчушка пусть подождет снаружи, донна Роза.

Роза сказала Сельме дождаться ее у дверей в ратушу. Однако, когда женщина уже собиралась войти в кабинку, мэр снова остановил ее, почтительно выставив перед собой обе ладони, но не слишком грубо, чтобы ей не пришло в голову возмутиться.

– Не я устанавливаю правила, донна Роза. – Он достал носовой платок из внутреннего кармана своего хлопкового пиджака, который носил расстегнутым, потому что тот едва сходился на животе, и протянул Розе. – В кабинку для голосования нужно входить без помады.

На мгновение Роза утратила свое ледяное спокойствие.

– Это еще почему?

Маршал Конте, который умел объяснять куда лучше, чем мэр, сказал, что, поскольку бюллетень, как и почтовый конверт, нужно заклеивать слюной, важно, чтобы на нем не осталось никаких опознавательных знаков, не говоря уже о следах губной помады, показывающих, что голос внутри конверта принадлежит не избирателю, а избирательнице.

– Заклеивая конверт, вы можете, сами того не желая, испачкать его помадой: в таком случае, синьора, ваш голос будет недействительным.

Сельма смотрела, как мать стирает помаду – собственным платком, а не тем, который предложил ей мэр.

– Взяли бы лучше помаду с собой, донна Роза, и навели бы красоту сразу после голосования.

2 июня 1946 года Сельма Кваранта наблюдала, как ее мать перешагнула порог избирательного участка в ратуше деревни Сан-Ремо-а-Кастеллаццо: без помады, в красивом платье и с влажными ладонями, она отдала свой голос за итальянскую республику. Покинув избирательный участок, она вежливо попрощалась с карабинерами, мэром и жителями деревни, стоявшими в очереди позади нее, взяла дочь за руку и пошла к церкви, где у деревянной двери ее ждал Донато. Поскольку теперь ей казалось, что снова накрасить губы – значит пойти на поводу у мэра, Роза вложила маленький черный тюбик в руку Сельмы.

– Оставь себе, дарю.

Спустя годы Сельма накрасит губы той же помадой, когда впервые пойдет голосовать. Однако ее, в отличие от матери, никто не попросит эту помаду стереть.

5

Иголка с ниткой

В начале лета, когда было еще не слишком жарко, Сельма любила шить под открытым небом. Она выполняла задания, которые давала ей учительница вышивания, или просто экспериментировала с иглой и тканью, вдохновляясь красивой вышивкой, увиденной на чьем-то платье в церкви. Больше всего она любила заниматься шитьем на заднем дворе: с той стороны дом ограждала низкая стена, и можно было увидеть горы, а единственными звуками были шум воды в каналах, окружавших возделанные поля, звон колокольчиков на шеях скота, бродившего по лугам в поисках зеленой травы, пение птиц и шум ветра в кронах деревьев. Если не нужно было ничего делать в харчевне или по хозяйству, Сельме целыми часами никто не мешал; не то что перед домом, где мимо проходили люди и ей приходилось здороваться, поднимая голову от шитья и пропуская пару стежков. Кроме того, несколько месяцев назад она начала носить бюстгальтер и все еще не привыкла к раздражающим лямкам и крючкам. Поэтому, оставаясь одна на заднем дворе, она первым делом расстегивала его под блузкой и наконец-то начинала дышать полной грудью.

Вернувшись из армии, Фернандо занялся ремонтом двигателей и ламп; он мало времени проводил в харчевне и постоянно мотался по четырем деревням на побитом мотороллере, который сам же и починил. Теперь он ощущал себя мужчиной, его осанка стала какой-то жесткой, особенно при ходьбе. Он всегда чуть сутулился, почти пригибался, слегка наклоняя голову вперед и вытягивая шею, во всей его позе чувствовалась смесь недоверия и жгучего любопытства, унаследованных от матери. Останавливаясь, он, сам того не осознавая, расставлял ноги и сцеплял руки за спиной, принимая устойчивое положение, будто хотел занять собой весь мир. Эта манера казалась бы неприятной, даже какой-то угрожающей, если бы ее не смягчали его длинные конечности, ловкие движения и лицо, составленное из тонких линий: аккуратная челюсть, маленькие губы, прямой правильный нос, черные миндалевидные глаза, густые ресницы, широкий лоб, копна черных волос, которые Фернандо зачесывал назад. Стоило ему облачиться в воскресный костюм, и каждая девушка в Сан-Ремо поворачивала голову под вуалью, чтобы рассмотреть его, а Сельма едва удерживалась, чтобы не запыхтеть, как паровоз, прямо на скамье в церкви. Казалось, все знакомые ей женщины только и мечтали найти себе мужа – и уже не знали, как подступиться к Сельме, чтобы выведать, чем привлечь внимание Нандо.

– Может, хватит? Как будто мой брат – последний мужчина в наших краях.

– Может, и не последний, но лучший из всех, – отвечала Мара.

– Или он уже помолвлен, а ты не хочешь нам рассказывать? – добавляла Анджолина.

«Он ни с кем не помолвлен», – успокаивала их Сельма; наоборот, казалось, что Нандо думает о чем угодно, только не об этом. И она была рада, поскольку могла обманывать себя, надеясь, что день, когда брат женится, никогда не наступит и они всегда будут вместе. Больше всего Сельма любила летние вечера после ужина, когда солнце садилось и дневные заботы оставались позади: Роза сидела, задрав ноги повыше, чтобы дать им отдохнуть, и слушала радиопьесы, а Сельма вышивала на деревянных пяльцах, глядя, как Фернандо возится с очередной рухлядью из погреба. Последним его достижением стала старая масляная лампа, которая сломалась Бог знает когда, а теперь вновь освещала задний двор летом.

– Видишь, на что способны мужчины, если пораскинут мозгами? – сказал он ей, вешая лампу на выбеленную известью стену, и улыбнулся, жемчужно блеснув зубами.

А Сельма смотрела на него как на Господа Бога, отделяющего свет от тьмы.

Однажды вечером Донато уселся рядом с ними на соломенный стул. С серьезным видом, делавшим его похожим на престарелого ястреба, он заявил матери – почему-то обратившись только к ней, а не к Фернандо и не к Сельме, – что больше не может оставаться в этом доме, что Всевышний призвал его к себе. Роза, потягивавшая воду с анисом, отставила стакан, чтобы не облиться. Моргнула дважды, потом еще дважды, убеждаясь, что не спит и что перед ней действительно ее второй сын, а не видение. Сначала она не знала, смеяться или нет, но потом, видя, что лицо Донато по-прежнему серьезно, подалась к нему, собираясь засыпать вопросами. Почесывая макушку, как делала всегда, когда разбиралась со счетами в харчевне, она начала:

– Позволь-ка уточнить. Вдруг ни с того ни с сего тебя призвал Всевышний?

– Так и было.

– Но ты ходишь на мессу два раза в год, на Пасху и Рождество, и каждый раз мне приходится вести тебя туда силой, а ты морщишься, будто уксуса хлебнул.

– Я знаю, мама. Говорю тебе, так и есть.

– И ты хулишь Господа. Нечасто, но я-то помню.

– Мне есть за что просить прощения – за грехи совершённые и за грехи, которые еще предстоит совершить, – ответствовал Донато.

Сельма застыла с иголкой в руках. Следующие несколько минут она наблюдала, как на все возражения Розы ее брат с невиданным спокойствием отвечает, что больше всего на свете хочет поступить в семинарию при монастыре Святой Анастасии: приходской священник, отец Бернардо, препоручит его молодому наставнику, отцу Саверио, чтобы тот обучил его. Поначалу мать никак не отреагировала – возможно, решила, что это шутка или что Донато нашел предлог на время уехать из дома. Она просто встала со стула, сложила ладони и прошептала:

– Безумие какое-то.

Так же отреагировал и Нандо. Помрачнев, он долго расспрашивал брата, но не услышал ничего нового. Донато легко получил разрешение отправиться в монастырь Святой Анастасии, возможно, как раз потому, что никто не воспринял его заявление всерьез. Когда же он пробыл послушником целых два месяца, в доме воцарилась напряженная тишина, как перед снегопадом, хотя теперь всем было ясно, что Донато не играет и не ищет повода сбежать. Его характер полностью изменился: ничто больше не могло его рассердить или заставить повысить голос, он был ласков с сестрой и братом, чу́ток по отношению к матери. Сельма была ошеломлена, когда в харчевне провалилась крыша и куча деревянных балок упала в передний дворик, а Донато на неделю отправили домой с единственной целью – помочь Фернандо с ремонтом. Ночуя дома, Донато каждый вечер становился на колени перед кроватью и добрых полчаса шептал молитвы, уставившись на одеяло, затем целовал деревянное распятие, которое ему дали в монастыре Святой Анастасии и которое он носил на шее, и, наконец, тихо ложился спать. Теперь Роза, когда у нее возникали сомнения, обращалась за советом к Донато.

– Он еще даже не стал священником, – говорил Фернандо Сельме, – а мама уже причислила его к лику святых.

Ни с кем не посоветовавшись – и не сознавшись, у кого она их купила, – осенью 1946 года Роза подарила сыну часы Zenith с блестящим стальным корпусом и цепочкой, которая крепилась к поясу:

– Чтобы ты приходил вовремя, когда бы Господь ни позвал тебя.

Донато был тронут этим подарком – он ни разу не получал ничего от матери – и впредь никогда не расставался с часами.

Итак, Донато обучался в семинарии, а Фернандо занимался своими двигателями и прочим. Сельма тоже поняла, как приятно изо дня в день отдаваться любимому делу. Она все чаще ходила в школу вышивания или отправлялась гулять с Марой и Неной в центр деревни и все меньше времени проводила в харчевне. Вот почему девушку охватила неизлечимая тоска, когда упрямая и внезапная болезнь поселилась в ее теле и, казалось, не собиралась отступать. Сельма просыпалась вся в поту, лоб горел, кости ломило, все тело болело. Больше, чем беспощадная лихорадка, Сельму томило лишь голубое небо за окнами комнаты, которое теперь казалось очень далеким от ее промокшего матраса. Она провела много ночей в бреду, Роза кусала ногти и царапала щеки, не понимая, почему температура у Сельмы не снижается; травяными настоями и цветочными припарками, приготовленными по рецептам Медички, она избавила от недугов полдеревни, а теперь не могла сбить жар у собственной дочери. Мать никак не удавалось отогнать от постели Сельмы, она не отходила ни днем ни ночью, хотя только и могла, что сменять мокрый платок на лбу у больной и составлять ей компанию. Потом настал день, когда Сельма проснулась слепой. Ей было нелегко держать глаза открытыми, казалось, будто она смотрит на солнце, и, глядя из-под опущенных век, она различала лишь тени. Поняв, что случилось, Роза разразилась криком, перебудившим всю деревню, и упала на колени рядом с кроватью, вцепившись пальцами в матрас. Первым прибежал Фернандо, но, не сумев поставить Розу на ноги, просто стоял и смотрел, как она рыдает, пропитывая одеяло слезами и слюной. Мать плакала впервые в жизни, а Сельма не могла этого видеть. Она чувствовала запах ее страданий, одежды, которую она не успевала менять, соленый аромат пота. На лестнице раздавались шаги – сперва пришел из семинарии Донато, потом вернулся Фернандо с доктором Скалией. Доктор посоветовал купить у аптекаря целый ворох вонючих сиропов, про которые никто не понимал, для чего они нужны.

Однажды вечером явился и отец Луиджи, заинтригованный чудовищным несчастьем, постигшим Сельму.

– Скажи мне правду, Сельма, будто говоришь с Господом. – Кустистые брови священника сдвинулись, превратившись в колючую изгородь. – Скажи мне правду: были ли у тебя какие-нибудь нечистые мысли? – На этих словах он неистово перекрестился. – Что-нибудь неприличное?

Фернандо встал, и до Сельмы донесся запах табака – брат недавно начал курить.

– Чего вы хотите от моей сестры? Она еще ребенок.

– Она уже не ребенок, Кваранта. Сами видите.

Взяв приходского священника за шиворот, Фернандо доставил его к двери – тот перебирал ногами в десяти сантиметрах от пола, а Донато бежал следом, опасаясь, что брат вышвырнет гостя в окно.

– Я больше не хочу вас видеть, – прорычал Фернандо. – И клянусь честью, что брошу вас в реку, если еще раз приблизитесь к моей сестре.

Донато попробовал вмешаться, сказать, что нельзя так обращаться с духовным лицом, а Роза добавила, что задирать пасторов не к добру. Фернандо опустился на колени перед Сельмой:

– Они все с ума посходили. Теперь я буду о тебе заботиться, поняла?

Иногда Сельма слышала, как играет оркестр, и думала, что больше никогда не сможет потанцевать с братом на площади или понаблюдать, как он чинит лампы и мотороллеры. Она плакала, но Фернандо отвечал, что они могут заниматься вместе и другими делами.

– Я почитаю тебе какую-нибудь статью из газеты. Хочешь?

Покончив с обзорами радиопостановок и репортажами с велогонок, которые в равной степени наводили на Сельму тоску, Фернандо поискал дома книги, которые мог бы почитать сестре, но обнаружил только древнюю Библию и школьные учебники, поэтому объехал все четыре деревни, выясняя, где можно купить романы и сборники рассказов. Такие места нашлись, хотя их было не так уж много. В основном это были уголки, куда раз в месяц приезжала из города телега, груженная книгами. Донато тоже не остался в стороне: однажды утром он явился домой с мешком томиков, взятых в семинарии с милостивого разрешения отца Саверио, – того до глубины души тронула история младшей сестры его ученика, которая внезапно ослепла по причине, ведомой лишь Господу. «Исповедь» святого Августина, «Теология» святого Фомы, Евангелие от Марка.

– Таких церковных книг даже сам папа римский не читал, – сказал Фернандо.

В хорошую погоду, если было не слишком холодно, Фернандо и Сельма часами читали на заднем дворе. Часто ей становилось скучно, и она начинала задавать брату вопросы. Так, однажды вечером она спросила его:

– Что значит: я сделала что-то нечистое?

Фернандо прервал чтение и застыл не дыша. Он молчал так долго, что Сельма спросила:

– Ты еще здесь?

К Рождеству зрение все еще не вернулось к Сельме. Теперь Роза испытывала отчаяние, только когда дочь натыкалась на косяк или проливала суп на одежду. Фернандо, не зная покоя, объезжал книжные лавки; нередко он покупал книги, которые ему было слишком сложно читать, а Сельме – слушать. Правду сказать, ей надоело сидеть сложа руки. Больше всего, если не считать цвета предметов, ей не хватало вышивки. Однажды она попыталась снова взяться за пяльцы, но, продев нить в иглу и закрепив ткань на деревянном круге, даже не смогла определить границы рамки.

– Ничего не поделаешь, – сказала она, отдавая шитье Фернандо.

Ночью, лежа в своей постели, Сельма плакала в подушку: из всех занятий, которые ей нравились в этом мире, ни одному нельзя было предаваться без помощи глаз.

Однажды в январскую субботу – о том, что это суббота, ей сказал Нандо, собираясь в деревню за артишоками, – пришел Донато. Дни стояли холодные, но, если накинуть на плечи большую шерстяную шаль, еще можно было провести несколько часов на заднем дворе, греясь в лучах утреннего солнца. Сельма сразу поняла, что брат не один.

– Это Селеста, она пришла познакомиться с тобой.

Сельма теперь редко принимала гостей. Рина, Анджолина и другие девушки больше не спрашивали о ней у матери, а Нена, когда приходила, не знала, что сказать, и старалась поскорее уйти. Поэтому в то утро от одного только молчаливого присутствия человека, который не был ее матерью, братом или врачом, у Сельмы сжалось сердце. Сначала она подумала, как, должно быть, выглядит теперь, когда перестала выходить в люди, – косы распущены, шаль лежит как попало. И сразу затем – как выглядит Селеста: по шелесту, сопровождавшему движения гостьи, Сельма поняла, что на той юбка до щиколоток; по теплу ее тела – что та хорошо укуталась, прикрыв руки, горло и шею, как и подобает в холодный день. От незнакомки пахло сеном – значит, она приехала на телеге, – но, когда девушка приблизилась, других запахов Сельма не ощутила.

– Рада познакомиться с вами, Сельма. Меня зовут Селеста. Я из той же семинарии, что и ваш брат. Донато так много рассказывал мне о вас.

Сельма слушала Селесту, пытаясь представить тело, в котором обитает этот высокий голос, возникший перед ее закрытыми глазами. Девушка была всего на пару лет старше ее; позже Селеста сказала, что в апреле ей исполнится восемнадцать и только тогда она принесет вечные обеты[5]. Сельма считала, что странный в их семье Фернандо, постоянно ищущий для нее книги, но и Донато не отставал: он привел ей монашку.

– Вообще-то я послушница, – поправила ее Селеста с улыбкой, которую Сельма могла только слышать.

Не то чтобы она придиралась к мелочам – Селеста объяснила, что мать настоятельница и отец Саверио разрешили ей покинуть монастырь именно потому, что она была послушницей. Короче говоря, если сестре будет угодно, заявил Донато, Селеста будет приходить к ней по вторникам и субботам.

– А зачем? – спросила Сельма.

Донато ответил за послушницу, избавив ту от смущения.

– Селеста – очень хорошая вышивальщица. Ты можешь заниматься с ней, вроде как с учительницей.

– Я не могу вышивать, я же не вижу, – возразила Сельма.

Но Селеста все равно попросила ее попытаться.

– Не говорите так, Сельма. Можно учиться многому и разными способами. Поверьте, проколов палец дважды, вы больше никогда его не проколете.

Но Сельма исколола себе все десять пальцев, да так, что Селеста пообещала в следующий раз принести свою коллекцию наперстков, хотя и уточнила, что разрешит носить их, только пока Сельма не привыкнет.

В ту первую субботу Сельма до самого обеда просидела в компании Селесты. Они почти не разговаривали, но сразу же прониклись симпатией друг к другу, а именно это и требовалось, чтобы Сельма смогла проложить хотя бы две строчки. Она даже попросила не обращаться к ней на «вы»: мать всегда говорила, что женщинам лучше доверять друг другу.

– Я не против, – ответила Селеста. – Мы все будем молодыми, когда окажемся на небесах, и там никто не будет обращаться к другим на «вы».

Эта мысль заставила Сельму улыбнуться, но теперь она не знала, как правильно называть Селесту – сестрой или матерью; та ответила, что может зваться своим именем, пока не станет монахиней, а потом ей придется его сменить.

– И какое же имя ты выберешь? – спросила Сельма.

– Я хотела назваться Марией – так звали Богоматерь и мою мать, – но сестер с таким именем уже слишком много. Поэтому я возьму имя Агата.

«Это имя совсем не такое красивое, как Селеста», – подумала Сельма. Но не сказала об этом из вежливости. Роза предложила Селесте задержаться и перекусить, но послушница поспешила распрощаться: ей нужно было вернуться в монастырь Святой Анастасии с подводой, которая поедет в два часа, иначе она пропустит дневные благотворительные мероприятия.

Узнав об этом визите, Фернандо, с которым никто не удосужился посоветоваться, принялся задавать вопросы. Эта монахиня – такая же пиявка, как приходской священник, или ей можно доверять? Сельме лучше с монахиней или с родным братом?

– Когда она придет в следующий раз, мне уйти?

– Тебе не нужно уходить. Может, она порадуется, если ты ей почитаешь.

В следующий вторник Сельма сидела во дворе в удобном кресле, закутавшись в шаль и шерстяной плед. Она грела руки, ведь, когда придет Селеста, их придется держать на холоде. Фернандо читал вслух, сидя на низенькой стене напротив, а потом внезапно замолчал.

– Ты уже закончил? – спросила Сельма.

Только потом, услышав за спиной легкие шаги – все ближе и ближе, – она поняла, что Фернандо замолчал потому, что пришла Селеста. Брат внезапно встал, и теперь на Сельму попадало меньше теплых солнечных лучей – значит, он стоял перед ней и своей крупной фигурой загораживал свет.

– Я не хотела вас прерывать, извините, – сказала Селеста.

– Вы та самая синьора-швея, которая помогает моей сестре? – Фернандо даже не пытался скрыть удивление.

– Я не швея и не синьора, – ответила напарница Сельмы. – И вы можете называть меня по имени: меня зовут Селеста.

Фернандо тоже представился, громоздко и неуклюже.

– Можно мой брат останется и почитает нам? – спросила Сельма.

Селесте эта идея пришлась по душе, но при условии, что они договорятся, как поступать, когда ей потребуется остановить чтение, чтобы объяснить Сельме что-нибудь касательно вышивания.

– Просто прервите меня, – предложил Фернандо.

– Но вы потеряете нить, – возразила Селеста.

– Лучше мне потерять нить, чем вам.

Сельма помнила улыбку брата, но теперь не могла ее видеть. А вот Селеста, напротив, видела ее отчетливо.

Сельма заметила, что по утрам, когда Селеста приходила, брат тут же прерывал чтение или вставал, чтобы поздороваться. Если ему требовалось уйти раньше – починить что-нибудь или выполнить поручение Розы, – Фернандо наклонялся, чтобы поцеловать Сельму в лоб, и она ясно чувствовала, как дрожит его щека. Точно так же, как дрожали пальцы Селесты с иглой, когда Фернандо оставался читать им вслух. Теперь, лишившись зрения, Сельма понимала, чем заняты люди, просто слушая их голоса. Поэтому точно знала, когда брат во время чтения переводил взгляд со страницы на Селесту.

Однажды, когда в харчевне было слишком много народу, а на улице стоял мороз, она спросила Селесту, не хочет ли та пойти наверх. Но Селеста отказывалась, сколько Сельма ее ни упрашивала. В то утро с ними был Фернандо, который тоже предложил подняться наверх – они будут шить, а он им почитает. Когда он отошел, Селеста наклонилась к уху Сельмы:

– Я не могу зайти к тебе в дом. Пожалуйста, не проси меня больше.

Весна наступила внезапно, одним махом. Однажды в субботу Сельма и Селеста работали во дворе. Они вышивали две одинаковые салфетки, но с каждым ударом колокола обменивались и продолжали работу друг за другом. Чтобы проверить, что получается, Селеста постоянно предлагала Сельме провести кончиками пальцев по изгибам вышивки: если толщина одинакова по всей длине, если нет торчащих ниток или пустых мест, то работа сделана хорошо, и не нужно видеть, чтобы это понять. В то утро Фернандо с ними не было – его вызвали в мясную лавку, где сломалась машина для нарезки. Он вернулся как раз к обеду, когда Селеста уже уходила. Но на сей раз Роза настояла, чтобы Селеста осталась на обед, пока у них гостит Донато.

– Я провожу вас до монастыря Святой Анастасии, – сказал Фернандо. – Не придется ехать на телеге с кем попало. На мотороллере мы доберемся очень быстро, вы успеете вовремя, уверяю.

До монастыря было не меньше сорока минут езды по извилистой дороге, а маленький мотороллер Фернандо не казался Селесте подходящим средством передвижения – она никогда на таком не ездила и не знала, как это делается. Вдобавок, если в монастыре прознают, на чем и с кем она приехала, ей ни за что не позволят вернуться в Сан-Ремо. Селеста ответила Фернандо слегка дрожащим голосом:

– Вы очень добры, но я не могу согласиться. Мне нельзя оставаться наедине с мужчинами, если они не имеют отношения к церкви, нельзя ездить на транспортных средствах с мотором и нельзя приезжать в сопровождении кого бы то ни было.

Донато пресек все возражения брата:

– Господь строг, но милосерден.

Вмешалась Роза; она обратилась к Селесте напрямую, дружелюбно, но твердо:

– Мой сын Фернандо – хороший парень, в четырех деревнях его все знают. Здесь не найти людей, которым мы не помогли бы, чем могли.

«Может быть, – подумала Сельма, – Селеста не хочет, чтобы ее видели с Фернандо Кварантой, именно потому, что его все знают».

– Я высажу вас на перекрестке с улицей деи Фрати, – настаивал Нандо. – Там, где кончается асфальт. Это недалеко от монастыря, но никто не заметит, что я вас подвозил. – Его голос стал ниже, как ровное пламя под кофеваркой. – Моя мать очень хочет, чтобы вы с нами отобедали, доставьте нам удовольствие.

Ко всеобщему удивлению, Селеста приняла приглашение. На обед была паста с фасолью, и послушница постоянно отвечала на вопросы Донато и любопытной Розы, но отказывалась от вина и кофе. За всю трапезу они с Фернандо не обменялись ни единым словом. И все же, когда они исчезли из виду под густой рев глушителей, в голосе Донато прозвучало отчаяние.

– Посмотрим, не будет ли у меня из-за этого неприятностей, когда я вернусь в семинарию.

Сельма была уверена, что услышала, как мать громко рассмеялась:

– Твой брат, как и его отец, не ищет легких путей.

Что произошло между Селестой и Фернандо, Сельма так и не узнала. Но она не понимала, что здесь нелегкого. Ей все казалось простым.

– Если бы ты вдруг расхотела становиться монахиней, что бы ты делала? – спросила она у Селесты, оставшись с ней наедине незадолго до того, как они расстались навсегда.

– Если бы я расхотела становиться монахиней, я бы не знала, чем еще заняться.

– Ты могла бы стать учительницей вышивания. Ты лучше той, что в нашей деревне. Переехала бы в Сан-Ремо, и мы бы дружили всю жизнь.

Селеста улыбнулась, это было слышно по ее голосу.

– Если бы я расхотела становиться монахиней, было бы славно, выйди все так.

Но так не вышло.

Однажды утром, в начале апреля, Сельма вдруг снова начала видеть. Доктор Скалия сказал, что новые лекарства, которые привозили из Америки, – самые лучшие. Донато был уверен, что произошло чудо. Роза не переставала целовать и обнимать Сельму, как будто она родилась в тот день, а не шестнадцать лет назад.

В следующий вторник Сельма надела желтое платье, которое мама сшила для нее за эти месяцы, и так, при параде, уселась во дворике ждать Селесту. Теперь, когда к ней вернулось зрение, она видела – брат счастлив, что она стоит и весело смотрит в небо широко раскрытыми глазами. Но в то же время на его лице читалось другое, совсем не радостное чувство. Казалось, Фернандо уже знал, что Селеста больше не придет.

Ни в этот вторник, ни в следующую субботу.

6

Большая ошибка Санти Маравильи

О Санти Маравилье нужно сказать одно: на самом деле он не представлял из себя ничего особенного. Он не был плохим, по крайней мере не хуже большинства людей, и не был таким уж добрым; главным для него было получать удовольствие, а на остальное можно и рукой махнуть. Он родился в маленькой деревушке, довольно далеко и от гор, и от моря, и от больших городов, где не было ничего выдающегося – ни водных просторов, ни высоких пиков, ни едкой соли, ни диких зверей, ни красивых лодок. Там жили такие же, как он, мужчины – ни рыба ни мясо – и женщины, которым приходилось с этим мириться.

Санти бросил школу, когда ему было восемь; он не был ни умным, ни глупым. Он умел быстро считать в уме и обладал отличной памятью, но предпочитал упражняться в карточных играх и умении выпить больше анисового ликера, чем другие. Он ни разу не видел свою мать Бьянку, потому что та умерла при родах, но унаследовал от нее глаза цвета льда, очень светлые волосы и прозрачную кожу. Отец Санти, Виче Маравилья, был хорошим человеком; никто не помнил, какого цвета были его волосы до того, как поседели, и никто не знал, как ему, сгорбленному и с артритом рук, удалось жениться на Бьянке. Виче умер в 1946 году, проработав всю жизнь в карьере и чудом избежав Второй мировой войны; он оставил в наследство сыну двадцать тысяч лир, шелковый костюм и пару сделанных на заказ туфель. Санти, который и не помышлял о том, чтобы занять отцовское место в карьере, тут же собрал чемодан и покинул деревню. В соседних поселениях все женщины были рахитичные, с грязными ногтями и растрепанными космами; кое-кого изувечили и изуродовали отцы или братья. Санти же ощущал себя хозяином мира просто потому, что в его объятиях побывало чуть больше девушек, чем у других парней, и потому что у него не было ни отца, ни матери, которые указывали бы ему, как поступать. Он считал, что женщины в тех местах, где он вырос, годятся лишь на то, чтобы летом поваляться с ними в поле. Поэтому он отправился в приморские городки, но, получив скользящий удар ножом от двоюродного брата некоей Патеддары, уверился, что не стоит рисковать собственной шкурой ради трактирщиц и рыбачек. Он запрыгнул на одну из повозок, которые поднимались в горы, прослышав от товарищей по картам, что там хоть и не текут молочные реки, но, по крайней мере, всегда найдется что поесть.

Санти приехал в Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере осенью 1947 года и остался там. Несколькими годами ранее бомбардировка удачно обнажила заброшенный кремнеземный карьер у подножия горы, и, когда война закончилась и оказалось, что работников не хватает, местные принялись искать крепких молодых парней и нанимать их за американские деньги. Санти, который казался себе очень важным человеком, менее всего хотел жить той жизнью, какую вел его согбенный высохший отец; он нашел себе комнату в общежитии для рабочих на главной улице Сан-Бенедетто, но ни в первый, ни во второй день не появился в карьере. Работать ему было не по душе, но он был обходителен и умел заводить друзей: никогда не пил вина, не предложив другим, а если кто-нибудь собирался жениться или крестить ребенка, Санти без раздумий одалживал красивый отцовский костюм с туфлями, и вскоре слух об этом распространился по всей деревне, ведь среди жителей только у него имелся шелковый костюм. Санти пришелся по душе даже маршалу карабинеров, когда открыл ему хитрость, с помощью которой выигрывал в семь с половиной[6] три ночи подряд. Санти Маравилья действительно не представлял из себя ничего особенного, но вовсю эксплуатировал уникальный талант запоминаться тем, чего не существовало в природе, – например, своим выдающимся умом, который на самом деле сводился к ловкости в обращении с цифрами и шулерству. Или своим загадочным знанием мира, выгодно отличавшим его от тех, кто не видел в жизни ничего, кроме Сан-Бенедетто. И, опять же, своей внешностью, непривычной до такой степени, что болтали, будто Санти приехал из-за океана – из Америки или Австралии.

Хотя таланта к работе он никогда не проявлял и проявлять не собирался, время от времени ему все же приходилось наведываться в карьер хотя бы для того, чтобы сохранить за собой место в общежитии. В один из таких дней он случайно провалился по шею в яму с песком. Поскольку он весь вспотел под июньским солнцем, блестящая кварцевая пыль прилипла к телу и застыла коркой, словно броня. Однако Санти не сразу пошел мыться в общественные бани для рабочих. Сперва он, как был грязный, прогулялся по деревне и, возможно, напился из фонтана на церковной площади. Кто-то, должно быть, увидел его, и этому кому-то что-то почудилось, или же воображение сыграло с ним дурную шутку; короче говоря, поскольку Санти редко выходил на улицу днем и предпочитал прогуливаться по деревне в вечерние часы, распространился слух, что при свете солнца он сияет, будто стеклянный стакан, и что в тот день, проходя сквозь его худое, прозрачное, словно кварц, тело, солнечные лучи заливали церковную площадь радужным сиянием. С тех пор все, особенно девушки, стали называть его Чудо-Санти. Санти узнал об этом прозвище, и оно ему сразу понравилось; выходя вечером на улицу в куртке и жилете, он внимательно следил за тем, как деревенские девушки шептали эти слова ему вслед, напоминая, какой он красивый, утонченный и элегантный. На самом деле Санти Маравилья таким не был: он не представлял из себя ничего особенного. Но похоже, что в то время коллективное помешательство охватило всех жителей Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере, как мужчин, так и женщин. И не только их.

Сельма Кваранта, воспитанная женщиной энергичной, практичной и здравомыслящей, должна была остаться совершенно равнодушной к Санти Маравилье и вовсе не обратить на него внимание. А когда Нена пришла рассказать ей о Чудо-Санти и впервые ткнула в него пальцем на празднике в Сан-Бенедетто, Сельма должна была ответить:

– Какое чудо, какая красота, какая Америка, разве не видишь, что он просто жалкий хвастун?

Вот как должно было получиться.

Но Сельма не была героиней сказки, она была реальным человеком. И она не походила на мать, как не будет походить на нее саму ни одна из ее дочерей. И на протяжении многих лет, уже после того, как она вышла замуж за Санти Маравилью – сегодня их брак посчитали бы весьма несчастливым, но в те времена он был самым обычным, – близким Сельмы казалось, она так и не осознала, что ее муж на самом деле не представляет из себя ничего особенного.

Когда к Сельме Кваранте вернулось зрение, она стала швеей, равной которой не было в четырех деревнях. Она могла сшить платье для первого причастия меньше чем за три недели, а пальто за два дня, могла подрубить простыню за час. Но главное – говорил ей отец Антонино, преемник отца Луиджи, – Сельма вышивала так, как умеют лишь ангелы. Новый приходской священник прибыл меньше года назад, в начале 1948 года, и по совету учительницы вышивания заказал Сельме напрестольный покров для алтаря церкви Сан-Ремо. Сельма украсила белое льняное полотно каймой из сотни голубок, вышитых золотой нитью, причем все птички были похожи как две капли воды. Однажды в воскресенье после мессы ее подруга Катена Ло Скальцо рассказала, что Франческа Маннарелла по прозвищу Пряха видела ее покров с голубками и была впечатлена. Пряха держала швейную мастерскую в Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере, но посещала службы во всех четырех деревнях, и вовсе не потому, что истово верила в Бога, – она ходила разглядывать покровы и облачения священников.

Во дворе церкви Пряха сказала Нене, которая уже год работала вышивальщицей в ее мастерской, что хотела бы встретиться с той, кто выполнила покров с голубками. Сельма получила разрешение поговорить с Пряхой, хотя Сан-Бенедетто была самой дальней и самой большой из четырех деревень, причем было условлено, что Фернандо отвезет ее туда на своем маленьком мотороллере, а после уедет.

– Оставь сестру в покое, – сказала ему Роза. – И начинай строить собственную жизнь. От работы женщины умнеют. А ей, видит Бог, не помешает набраться ума, раз уж она становится женщиной.

Фернандо предпочел бы заглянуть к Пряхе, чтобы убедиться, что сестре ничего не грозит, но послушно уехал, ворча себе под нос. Сельма одиноко уставилась на дверь мастерской, стекла в которой были закрыты тонкими вышитыми занавесками. То немногое, что она слышала о Пряхе, ей рассказала Нена, которая знала подноготную всех и каждого. Пряха получила свое дело по наследству: ее мать была швеей в городе, а бабушка обшивала какую-то принцессу, поди разбери, какую именно. Переехав в Сан-Бенедетто много лет назад, Пряха сразу же принялась искать подручных, причем брала только молодых девушек, а не взрослых женщин, потому что любила объяснять, а молодежь схватывает быстрее. Когда грянула война и мужчин в деревне не осталось, попасть к Пряхе стало хрустальной мечтой многих женщин. В 1948 году на нее работали три швеи и две вышивальщицы, включая Нену. Она рассказывала Сельме, как однажды утром Пряха отлупила ее портняжным метром только за то, что Нена опоздала на работу. В другой раз за то, что Нена уколола палец иглой и запачкала кровью кружево, Пряха заставила ее до вечера отстирывать кровь, не давая ни есть, ни пить, и в конце концов матери Нены пришлось явиться за дочерью в Сан-Бенедетто. Поэтому, когда Сельма впервые увидела Пряху в дверях мастерской, ее затрясло и ей захотелось бежать следом за Фернандо. Черная юбка скрывала ноги Пряхи от щиколоток до талии, темная шаль, укрывавшая грудь и плечи, заправлена за пояс. Воротник блузки застегнут костяной булавкой, тонкой, как облатка. Плотно сжатые губы обрамляла паутина морщин, нос напоминал ястребиный клюв, маленькие глазки были похожи на клинки, а волосы стянуты в пучок.

– Вы приехали из Сан-Ремо одна?

– Меня сопровождал брат, синьора.

Темная, как крыло ласточки, бровь чуть приподнялась.

– Разве ваш брат не в семинарии?

– У меня два брата, синьора. Донато в монастыре Святой Анастасии, а меня сопровождал другой, Фернандо. Он ремонтирует разные вещи.

– Но вы дочь донны Розы?

– Да, синьора.

Тогда Пряха по-мужски протянула руку и крепко сжала ладонь Сельмы:

– Входите.

Нена первой поприветствовала Сельму в мастерской. Она сидела в углу и вышивала веточки плюща по кромке длинной простыни. И лишь легонько улыбнулась. Не встала, не прервалась, не отвлеклась. А все потому, что Пряха, как вскоре узнала Сельма, платила только тогда, когда работа была выполнена. Ей было все равно, сколько времени уйдет – неделя или месяц, – лишь бы сделано было хорошо, а пока вышивка не закончена, работница ничего не получит. Поэтому ее швеи и вышивальщицы были самыми быстрыми в четырех деревнях.

Сельма понравилась Пряхе с первого взгляда.

Насмотревшись на золотых голубок, она представляла себе Сельму глубоко несчастной особой, которой нечем похвастаться, кроме умения шить. А поскольку та дружила с Неной, Пряха предполагала, что и с ней будут проблемы. Однако Сельма была молчаливой, говорила, только когда к ней обращались, и обходилась немногими словами. Она всегда прибавляла «Как вам будет угодно» или «Если вы так считаете» и неизменно называла хозяйку «синьорой». Еще Пряхе нравилось, что Сельма была девушкой хорошенькой, но не писаной красавицей. У Нены были блестящие глаза, полные губы и длинные черные волосы, которые она носила распущенными, перекинув через плечо, чтобы подчеркнуть смуглую лебединую шею. Сельма, напротив, заплетала волосы в две тугие косы, которые укладывала на голове, и у нее было всего два приличных наряда, в которых можно было прийти в мастерскую: серая юбка с серым же жакетом и белой блузкой на пуговицах с высоким воротником – и голубое платье, закрывавшее тело от щиколоток до горла. Для Пряхи это значило, что если клиентки придут на примерку, когда Сельма шьет в углу, то сопровождавшие их сыновья, братья или мужья могут и не заметить, что в комнате находится девушка.

Настоящая же причина, по которой Пряха взяла Сельму в свою мастерскую, заключалась в том, что приходской священник Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере поручил ей изготовить все покровы и облачения для торжественного шествия в честь святого Бенедикта, намеченного на двадцать первое марта. Праздник святого Бенедикта был самым важным событием в четырех деревнях. До войны люди съезжались из окрестных поселений, чтобы увидеть, как статую святого покровителя в дорогом убранстве везут по улицам на большой платформе, выкрашенной золотой и красной красками. Теперь, после нескольких лет разрухи, отец Калоджеро хотел вернуть шествию прежнее величие и обратился к Пряхе с заказом, подобные которому случаются не каждый день. Она на время отложила все заказы, не связанные с празднеством, и вместе со своими помощницами менее чем за три месяца сшила облачение для статуи святого, одеяния для приходского священника и служек, занавеси, драпировки для платформы, а от себя еще новые алтарные покровы и пелены. Она также лично позаботилась о том, чтобы швеи и вышивальщицы получили от своих семей разрешение задержаться на празднике до вечера – нужно было все принести, одеть статую святого, а когда шествие закончится, подогнать наряды. Наконец, воздать почести святому Бенедикту – для Пряхи это означало, что она со своими помощницами примет участие в шествии, выслушивая по пути заслуженные комплименты. Пряха была женщиной строгой, но умела быть признательной за хорошо выполненную работу и могла заплатить больше оговоренного, если результат и в самом деле был отличным.

Вслед за подругами по швейной мастерской Сельма попросила разрешения задержаться на торжественном шествии в честь святого до вечера. И ей даже не пришлось долго уговаривать мать. Роза, которая за столько лет так и не смогла увидеть это знаменитое шествие, решила, что на сей раз хочет полюбоваться вышивкой дочери, святым Бенедиктом, церковью, праздником и в кои-то веки поесть того, что приготовила не она. Но прийти с пустыми руками она все же не смогла и напекла пирогов с цикорием, которые помог довезти Фернандо, а заодно – небольшой бочонок хорошего вина из подвала харчевни. Это было то самое вино, которое привозили из Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере.

– Покажем им, что мы не бедствуем и пьем их вино у себя дома, а не приезжаем только ради него, – сказала Роза.

В семь часов Пряха и ее портнихи наводнили дворик за церковью, где стояла платформа святого, а в ризнице отца Калоджеро возникла суматоха, больше напоминавшая карнавал, чем церковное шествие. Когда приходской священник зашел проверить, как идут приготовления, у него едва не закружилась голова. Не только потому, что он уже был одет в праздничное облачение и еле дышал под его тяжестью, но и потому, что отец Калоджеро был еще молод, носил черную бороду, немного длиннее, чем следовало, и поговаривали, что в другой жизни он был бы флибустьером, никак не меньше. Однако сейчас, растерянно бродя по ризнице и церкви, он скорее напоминал кролика, попавшего в силки. Работницы Пряхи вторглись во все помещения церкви Святого Бенедикта, и ему негде было укрыться от лицезрения пуговицы, дрожавшей на горле Нены, голой руки Терезы, расправлявшей драпировку на платформе, Беньямины, державшей подушечку для иголок на лодыжке. Все это могло свести с ума даже стойкого служителя Господа. Вот почему Пряха не хотела, чтобы в минуты напряженной работы мужчины путались под ногами: она считала, им не место там, где работают женщины. В ризнице Пряха тоже была бдительна и зорко следила за происходящим. Мужчины могли принадлежать Богу, но женщины, по крайней мере до тех пор, пока хорошо исполняли свои обязанности, принадлежали ей.

Сельме, которая не засучивала рукава и у которой из прически не выбилось ни единого волоска, поручили подогнать алтарные покровы; получив разрешение не участвовать в суматохе вокруг платформы, она села возле маленького окошка, через которое проникали воздух и свет, и, держа во рту иголки, принялась подшивать покров, который получился слишком длинным и норовил собраться складками как раз в том месте, где была самая красивая вышивка. Спустя какое-то время Пряха отправила к ней Нену – сказала, что вдвоем девушки справятся быстрее, но на самом деле знала, что для Нены нет худшего наказания, чем сидеть в углу, пока вокруг кипят приготовления. И действительно: когда подруга уселась рядом с Сельмой, ее лицо было мрачнее тучи, будто она только что получила выволочку.

– Все интересное происходит снаружи, а мы должны сидеть тут. Зачем нас сюда притащили, если мы ничего не делаем?

Сельма, которой не нужно было смотреть на ткань, чтобы понять, что шов ложится ровно, уставилась на подругу.

– Мы швеи, мы пришли делать свою работу. Что же еще?

Нена хитро, по-кошачьи улыбнулась; когда она так делала, Сельма всегда начинала волноваться. Например, в тот раз, когда Нена рассказала, что позволила поцеловать себя сыну деревенского пекаря, который всегда оставлял цветы у нее перед домом. К счастью, потом он умер от воспаления легких; если бы об этом прознал отец Нены, который был высок и широк в плечах, как створка ворот, он запретил бы дочери приходить к Пряхе, а в этом случае и Сельма, может статься, не смогла бы появляться в мастерской.

– Если бы мой отец узнал, цветы пришлось бы носить ко мне на могилку, – всегда говорила Нена.

Причем говорила с той самой улыбкой, которая пугала Сельму. Сельма не могла понять, что тут смешного – ее подруга может оказаться в земле за то, что целовалась с пекарем, кривозубым и одышливым. Но Нена не переставала ухмыляться по-кошачьи, даже когда смотрела, как Сельма подшивает алтарные покровы в ризнице церкви Святого Бенедикта.

– Разве ты не знаешь, что все самые красивые мужчины живут в Сан-Бенедетто?

Сельма покраснела, но позаботилась, чтобы Пряха этого не заметила, – ей не хотелось получить выговор из-за подруги.

– Думаешь, я много знаю о мужчинах, местных или из других деревень?

– Разве ты не хочешь увидеть Чудо-Санти?

– Это еще кто такой?

За несколько минут, остававшихся до начала шествия, Нена пересказала ей всю чепуху, которую болтали в деревне о Чудо-Санти. Что он приехал из Америки или, возможно, откуда-то с севера Италии. Что у него есть шелковый костюм, сшитый при дворе сицилийского принца. Что дух его матери явится на свадьбу сына, чтобы благословить невесту. Что Чудо-Санти выходит на улицу только по вечерам, потому что днем его тело сияет, как стеклянный стакан. В другой жизни, в другом месте и в другое время Нена с ее живым воображением могла бы сочинять чудесные истории. Но она плохо училась в школе и едва умела писать, а здесь и сейчас, в мгновения, украденные у работы, ее фантазии смогли лишь растревожить душу Сельмы. Та не просто поверила всему, что рассказывала Нена, – теперь ей действительно стало любопытно посмотреть на Чудо-Санти.

Набросив на головы вуали, портнихи вышли на площадь и присоединились к шествию, которое возглавляли статуя святого, укрытая золотым покровом, отец Калоджеро в богатом одеянии и Пряха в темной накидке. Сельма уже два или три раза оборачивалась, вертя головой по сторонам и пытаясь отыскать в толпе Чудо-Санти. Нена, идущая рядом, была занята тем же. И Беньямина, которая тоже все знала. И Тереза. И Беттина. И Четта. Спины, шеи и пальцы шести портних хранили память о долгих часах работы, но сейчас девушки трещали, будто дрова в костре.

– Как мы его узнаем? – спросила Сельма у Нены.

– Ты его не пропустишь. Он не такой, как все.

– Мне кажется, ты его тоже никогда не видела, – прошептала, повернувшись, Тереза, самая младшая из них.

– Да видела я! – вскинулась Нена.

– Может, его вообще не существует, – вмешалась Беньямина, самая старшая.

Нена взяла Сельму под руку.

– Теперь я буду говорить только с тобой, эти ничегошеньки не понимают.

Пряха резко повернула свою гусиную шею и одним взглядом заставила всех замолчать. Шествие началось.

Среди людей, толпившихся на обочинах главной улицы, возле лавок торговцев, которые в этот праздничный вечер были открыты, в проемах распахнутых дверей и окон, среди осенявших себя крестным знамением и среди целовавших четки при виде платформы со святым, Сельма заметила своего брата Фернандо и еще нескольких человек из Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, которые помахали ей. Сельма никак не отреагировала на приветствие, как и подобало женщине во время церковного шествия, и опустила взгляд. Однако тут же снова подняла голову и принялась высматривать Чудо-Санти. Нена показала ей его, когда портнихи уже возвращались в церковь, за что получила взбучку от Пряхи. Молодой человек, ровесник Фернандо, стоял, упираясь ногой и спиной в стену. Руки засунуты в карманы, ботинки блестят, костюм лучше, чем у жениха на свадьбе. Он был ниже ростом, чем ее брат, и намного худее. Волосы очень светлые, может, серебристые, а может, белые, цвет глаз с такого расстояния не различить. Он смотрел по сторонам так, словно ему на все плевать и будто на самом деле он находится где-то еще.

Священник произнес молитву святому Бенедикту, в которой просил защитить крестьян от бесовских злодеяний, но Сельма не слышала ни слова. Хотя если подумать, святой, пожалуй, задолжал ей свою милость в награду за то, что она вышила ему одеяние, достойное принца. А может, Сельма слишком много об этом думала. Во всяком случае, когда она смотрела на Чудо-Санти, тот вдруг поднял голову. Не для того, конечно, чтобы посмотреть на нее, а для того, чтобы найти глазами ту, кто его интересовал, – Нену. Уже некоторое время она не шла у Санти из головы: он пару раз видел, как Нена днем выходит из швейной мастерской, и влюбился в нее. Поспрашивав, он узнал, что она каждый день приходит сюда из Сан-Ремо и работает вышивальщицей у Пряхи. Ему лишь однажды удалось поговорить с ней – точнее, снять шляпу и поздороваться. Сельма тогда поспешила вперед, чтобы не упустить попутку, а Нена осталась позади, то ли разозлившись на подругу, то ли рассчитывая столкнуться с Санти, и ответила на его приветствие. В тот день для Санти все было кончено. Вспоминая девушек, которых он встречал в своих странствиях, он решил, что женится только на Нене: в конце концов, ему уже пора было обзавестись женой. Когда вечером в Сан-Бенедетто ему вновь удалось поймать улыбку Нены, он решил сделать следующий шаг.

Вот только он совершил ошибку.

Когда шествие закончилось, он познакомился с группой мужчин из Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, среди которых был Фернандо Кваранта: высокий и широкоплечий, тот шутил со всеми и пил вино, как воду, – глаза у него не тускнели, а ноги не заплетались. Санти, привыкший быть первым парнем на деревне, проникся к нему симпатией и завязал беседу. Фернандо, который после выпивки становился куда болтливее, решил, что блондин – занятный парень, и внимательно слушал. Санти рассказывал о своей жизни и о тяжелом труде в карьере, причем по его словам можно было подумать, что он и впрямь там вкалывает, а Фернандо поведал, что его сестра работает вышивальщицей у Пряхи. Санти навострил уши, будто хитрый лис, каковым он себя считал, а Фернандо махнул рукой со стаканом в ту сторону, где стояли Сельма и Нена. Санти снова впился глазами в ту, к которой его влекло. Дело было не только в том, что Сельма – как точно подметила Пряха – легко становилась невидимкой; надо учесть, что Нена, с ее горящим взглядом и черными как вороново крыло волосами, выбившимися из-под вуали, была гораздо больше похожа на родную сестру Фернандо.

И вот Санти, воспользовавшись тем, что новый друг выглядел веселым и благодушным, попросил разрешения познакомиться с девушкой, которую считал его сестрой.

– Как по-вашему, могу ли я получить разрешение приехать в Сан-Ремо, чтобы засвидетельствовать мое почтение вашей сестре?

– А что вам за дело до моей сестры?

– С вашего позволения, я хотел бы с ней познакомиться. С ней и с вашей семьей.

И Фернандо, который денно и нощно следил за сестрой, зорко, словно ястреб, в тот единственный раз согласился слишком поспешно.

– Приходите в воскресенье после обеда. Познакомитесь с моим братом и матерью, а заодно и с сестрой.

– А как зовут вашу сестру?

– Сельма.

За весь вечер Санти ни разу не взглянул на Сельму. И все же в следующее воскресенье, в час, когда те, кому было чем пообедать, переваривали пищу, а остальные укладывались под навесами, чтобы перебить голод сном, Санти Маравилья вновь надел свой красивый костюм. Купив печенье с кунжутом, он сел на телегу, которая ехала в Сан-Ремо. Дорога между двумя деревнями шла под уклон, и Санти думал о том, как ему повезло, – у девушки, которую он выбрал в жены, есть только мать и братья, а отца нет. Его настроение еще улучшилось, когда, приехав в деревню, он узнал, что Фернандо Кваранта живет на втором этаже харчевни и что именно в харчевню надо идти, чтобы с ним встретиться. По дороге, сжимая в руках печенье, завернутое в промасленную бумагу, он разглядывал улицы и дома Сан-Ремо-а-Кастеллаццо; он был бы не прочь жить в этой деревне, особенно если его жена получит в приданое место, где даже в самые плохие времена не будет недостатка в еде.

Сельма узнала, что Санти Маравилья попросил у ее брата разрешения познакомиться с ней, на следующий же день после праздника святого Бенедикта. Нена приняла эту новость не слишком хорошо, а Сельма не подала виду, что слышит, хотя это стоило ей больших усилий, прикушенного языка и проткнутого иглой указательного пальца, так что Пряха спросила, хорошо ли она себя чувствует и не хочет ли пойти домой. Но Сельма осталась сидеть, где сидела, между двумя открытыми окнами, на сквозняке, шила хуже обычного и старалась не уколоться снова, пока Нена шипела ей на ухо, что Чудо-Санти должен был выбрать ее вместо Сельмы.

В воскресенье днем она шила на заднем дворе, когда в харчевню пришел Санти. Был конец марта, и под теплым солнцем, вопреки всему, что говорила ей Нена, кожа Санти не блестела, но он все равно выглядел очень нарядно. По крайней мере, таким он показался Сельме, которая бросила на него взгляд из-за плеча Фернандо.

Санти не сразу понял свою ошибку. А когда наконец понял, было поздно: Фернандо Кваранта уже представил его своей матери Розе и брату Донато, священнику. Санти Маравилья не был глупцом, но ни с кем другим такого не случилось бы.

Санти ужасно провел время с Сельмой, а Сельма прекрасно провела время с Санти. Вцепившись в свое вышивание, словно это было единственное, за что она могла ухватиться, чтобы ее не унесло ветром, она тихо слушала звонкий голос юноши, разносившийся по внутреннему дворику. Сельма шила, изредка поднимая голову, чтобы кивнуть в ответ на его редкие вопросы, а Санти все пытался представить, как можно посчитать эту серую мышь красавицей. Но ничего не выходило: он думал только о Нене, о ее глазах и волосах, которые его околдовали. Сельма тоже думала о своей подруге, о резких словах, которые Нена бросила ей в лицо:

– Тебе никогда не было дела до парней, и теперь ты отнимаешь у меня именно того, который мне нравится? Ты не подруга, а тварь. А ведь я даже работу тебе помогла найти, стерва.

Нена плюнула Сельме под ноги, чтобы выразить свое презрение, а Сельма не проронила ни слова. Оставшись одна посреди пыльной дороги, по которой проезжали телеги, направлявшиеся в Сан-Бенедетто, она смотрела, как плевок высыхает на солнце, надеясь, что боль в груди утихнет так же быстро и что подруга когда-нибудь простит ее. Больше Нена в мастерской у Пряхи не появлялась.

После того дня Санти навел справки во всех четырех деревнях, и ему рассказали, что Фернандо Кваранте случалось приходить в неистовство по куда менее значительным поводам, чем если он узнает, что Санти ошибся и на самом деле хотел жениться не на его сестре, а на другой девушке. Санти Маравилья не был особенно умен, но не был и глуп, а прежде всего он был человеком практичным: он был бы рад иметь такого друга, как Фернандо, да и харчевня ему приглянулась. Мало-помалу, навещая Сельму, он начал представлять себя в роли мужа этой кроткой и покладистой женщины; ее же, казалось, заботило только вышивание. В конце концов, уверившись, что Сельме нравится его общество, летом 1948 года он попросил у Фернандо Кваранты руки его сестры. А Фернандо спросил мать. Если кто в их семье и недолюбливал Санти Маравилью, так это Роза.

К тому времени Розе сообщили, что Нена рассказывает всем: она первая положила глаз на Санти, а из Сельмы хорошей жены не выйдет. Роза никогда не повторяла глупости, которые слышала, потому что хорошо знала: женщины, в отличие от мужчин, потеряв доброе имя, теряют всё, – и, конечно, не хотела, чтобы брак ее дочери начался с кривотолков. К тому же Санти, заходя в харчевню, спрашивал разрешения только у Фернандо и никогда – у нее. Проводя вечера в ее доме, он почти всегда обращался к Фернандо, а Розу едва замечал.

– Ты же понимаешь, что не ты главный в этом доме? – уточнила она у сына.

Наконец Роза, поспрашивав, выяснила, что за душой у Санти ничего нет: весь его скарб состоял из того, с чем он заявился в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, то есть из хорошего костюма и бесстыжей рожи. Когда она сказала об этом Фернандо, тот ответил, что последнее слово за Сельмой и что, если та захочет, Санти Маравилья станет ее мужем.

– Будет правильно, если Сельма сама примет решение, мама. Ты всегда говорила, что у девушки не должно быть хозяев.

– Какие хозяева, мы ее семья. А по мне, этот Чудо-Санти такой же вздорный, как и его прозвище.

Поэтому в следующее воскресенье Роза захотела принять Санти Маравилью во внутреннем дворике харчевни. Рядом с ней сидела очень спокойная Сельма. Фернандо стоял позади, и толку от него было не больше, чем от столба без крыши. Санти, сидевший по другую сторону стола, чувствовал себя как на допросе.

– Мне сказали, что вы хотите жениться на моей дочери.

Роза не собиралась играть словами. Санти поискал глазами Сельму, но та смотрела на брата. Фернандо уставился прямо перед собой и на этот раз не знал, как ей помочь.

– Если ваш сын, как глава семьи, даст на это разрешение, – ответил Санти.

Даже у Сельмы вырвался вздох – ну разве можно не понимать, что ее матери такое говорить не следует?

– У моей семьи нет главы. Мы не волки и уж точно не овцы, которых нужно погонять палкой.

Санти не привык, чтобы женщина разговаривала с ним в таком тоне, поэтому замолчал. Роза же перешла к сути:

– Мне сказали, что у вас нет ни денег, ни дома, ни земли. Вы сезонный работник в карьере. Этого, по-вашему, заслуживает моя дочь – землекопа без гроша за душой?

– Я люблю вашу дочь.

Ответ Санти тронул сердце Сельмы, но задел Розу.

– Любовью сыт не будешь. Где вы собираетесь жить? На что содержать семью? А когда появятся дети, сможете их прокормить? Кто позаботится о твоей жене и детях?

Ни на один из своих вопросов Роза не получила ответа. И пришла к выводу, убедив заодно и Фернандо, что этот молодой человек – неподходящая партия для ее дочери. Сельма заметила, что мать больше не обращается к Санти на «вы», что было делом неслыханным, поскольку Роза всегда и со всеми разговаривала уважительно.

В тот день Сельма не притронулась к вышиванию – хотела показать всем, что внимательно прислушивается к разговорам, которые самым непосредственным образом касались ее. Она умела работать и слушать одновременно, но не была уверена, что другие тоже об этом знают. Поэтому она поднялась на ноги, посмотрела на Санти, потом на Фернандо и, наконец, на мать. Выпрямившись и глядя Розе в глаза, Сельма произнесла:

– Мама, я хочу выйти замуж за Санти, и я выйду за него, даже если ты не согласна. Он позаботится обо мне, а я позабочусь о нем. Вместе мы сделаем все, что сможем. А то, что не сможем, делать не будем. Благослови нас.

В тот миг, хотя у Сельмы не было ни пламенных глаз, ни алых губ, Санти почувствовал себя так, словно она вытащила его из огня на свежий воздух. В тот день, пока Роза бранила всех – живых и мертвых, присутствующих и отсутствующих, – Санти и Сельма сидели после обеда вместе на заднем дворе, где Сельма всегда любила шить в одиночестве, но теперь ей было приятно находиться там с мужчиной, который не был ее братом. Фернандо сидел на низкой стенке, как прежде, когда составлял компанию Сельме, на расстоянии, но достаточно близко, чтобы слышать, что Сельма говорила мало, а Санти рассказывал ей о местах, где бывал, о людях, которых встречал, о том, что хочет показать ей после свадьбы, – они вместе отправятся в красивые места, и он все ей про них расскажет.

Сельма снова заявила, что, как Бог свят, выйдет замуж за Санти Маравилью; Роза была в бешенстве, и в ту ночь ее преследовала мысль, что дочь сбежит с ним. Она прекрасно знала, что таких мужчин, как Себастьяно Кваранта, больше нет, а может, никогда и не было, но не хотела вверять добродетель своей дочери этому Чудо-Санти.

В ту ночь Роза тосковала по Себастьяно Кваранте сильнее, чем в любой другой день своей жизни. До самого утра она сыпала проклятиями и оскорблениями в его адрес, рычала в подушку и ломала ногти о матрас. На следующий день она сходила в церковь и исповедовалась. А вернувшись домой, дала согласие на брак.

За следующие несколько месяцев не было и дня, когда Роза не обходила бы все дома в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо и все ремесленные лавки, не заглядывала бы к соседкам, задолжавшим ей услугу, чтобы сказать, что настал момент оказать ответную любезность: как рассчитаться, пускай выбирают сами, но ее дочь Сельма выходит замуж, и все долги должны быть уплачены. Во второй половине 1948 года, когда стояла необычайно мягкая для осени погода, что редко случалось на памяти жителей четырех горных деревень, в харчевню понесли зерно, маринованные овощи, мясо и даже наличные деньги, которые Роза тут же припрятывала. Однажды к ней пришли братья Мыльнянки. Все трое чудом вернулись с войны целыми и невредимыми; старший, Вико, – с медалью на груди, которую ему вручили американцы. Кроме этого маленького кусочка металла, он неизвестно каким образом заполучил деньги, которых хватило, чтобы братья завели небольшое дело: уже несколько лет они разъезжали по четырем деревням, перекладывали обвалившиеся стены, ремонтировали водопроводы, перекрывали крыши. Должно быть, Роза сделала гораздо больше, чем просто перевязала Мыльнянке палец, чем просто приносила ей еду и отдавала старую одежду, потому что, когда Вико с братьями узнали, что пришло время возвращать долги, все трое явились в харчевню Розы и проговорили с ней два часа кряду. Наконец они вышли во внутренний дворик, и Сельма увидела, как младший из братьев, Мино, опустился на колени и поцеловал ее матери руки, словно изображению святой на алтаре.

Неделю спустя братья Мыльнянки принялись разрубать и выносить ветки и сучья, которыми был завален задний двор харчевни. Меньше чем через три месяца за старым амбаром, который Себастьяно Кваранта вместе с женой двадцать лет назад переделал в харчевню, вырос новый дом. Мебели в нем пока не было, но Роза лично позаботилась о столовой. Младший из братьев Мыльнянки, увлекавшийся резьбой по дереву, сделал по заказу Розы стол и стулья из оливы; когда работа была закончена, Фернандо помог ему перенести их в дом Сельмы и Санти. Затем Роза попросила его переставить туда и буфет, который спустя столько лет покинул комнату на втором этаже харчевни – вместе со всем, что в нем лежало. Сельма не стала перепрятывать накопленное, только убрала в надежное место ключ от буфета. Она не собиралась постоянно носить его при себе, как мать.

21 марта 1949 года, в день святого Бенедикта, Сельма Кваранта вышла замуж за Санти Маравилью в маленькой церкви деревеньки Сан-Ремо-а-Кастеллаццо. Платье цвета облаков она сшила сама всего за несколько недель, а на шее у нее была золотая цепочка – подарок брата Донато, который ждал ее у алтаря, впервые облаченный в одеяние священника. В руках Сельма держала пышный букет полевых цветов, которые с невиданным доселе тщанием собрала для нее Мыльнянка. Сельма шла через неф под руку с Фернандо, а Санти Маравилья с улыбкой ждал ее у алтаря.

Оба они, и Санти и Сельма, несмотря на все, что случится после, в день свадьбы были счастливы.

7

Кровать

Именно Пряха научила Сельму шить одежду. Показала, как снимаются мерки, как шаг за шагом создаются вещи.

– В будущем спрос на вышивку будет только падать. Тебе полезно знать, как шить то, что люди носят.

Пряха спросила, умеет ли Сельма читать, – тогда она сможет дать ей несколько модных журналов, с их помощью Сельма разберется, в каких платьях клиентки ходят в городской театр или ездят на телеге в сельской местности. Рассыпавшись в благодарностях, Сельма завернула журналы в чистую пергаментную бумагу, а придя домой, обнаружила, что существует целый мир тканей. Что на свете есть не только серый, черный и коричневый цвета, что женщины могут одеваться по-разному. Не всегда тесная одежда означает, что ее обладательница из нее выросла, молодая девушка может носить и одежду на размер меньше – так говорилось в журналах Пряхи, – если тесна она в талии, а не в плечах, если пуговицы застегиваются хорошо, а подол правильной длины.

Сельма подумала, что теперь, когда Санти Маравилья собирается на ней жениться и свозить ее в путешествие по всем четырем деревням, а заодно, быть может, в долину и на море – или, о чудо, даже в город! – она могла бы сама сшить себе модное платье. Блондинкам рекомендовали одеваться в голубое и зеленое; она станет в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо первой, у кого будет платье, сшитое по выкройке из журнала, не такое, как у других. Сельма решила, что посвятит себя голубому или зеленому платью, как только закончит свадебный наряд, который шила из тканей, подаренных на свадьбу Пряхой; она занималась этим каждый день, придя с работы и переделав все дела по дому и в харчевне. Покончив со своими многочисленными обязанностями, она садилась на матрас на втором этаже, поскольку несколько недель назад было решено, что в ее любимом заднем дворике построят новый дом, а передний дворик, по словам Розы, был неподходящим местом для того, чтобы шить свадебное платье. Сельма не любила находиться в помещении. Как только мерк свет, она начинала задыхаться и нервничать. Но все же она дошила свое белое платье в комнате на втором этаже харчевни, а во дворе потихоньку вырос дом, где она будет жить с Санти Маравильей.

Когда Роза впервые увидела дочь в новом платье, оно показалось ей слишком тесным.

– Как будто мы пожадничали и купили подержанное.

Белое платье не было тесным, оно было именно таким, как хотела Сельма: закрывает тело от шеи до щиколоток, лиф расшит волнами и застегивается сзади на тридцать маленьких пуговиц, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга. Да что ее мать знала о моде!

Свадебный пир, который Роза устраивала в харчевне, готовился с невиданным размахом. Каждый день крестьяне присылали ящики с овощами и фруктами, вино и свежее мясо. Несколько деревенских девушек пришли помогать Розе на кухне, а их парни вместе с братьями Мыльнянки достраивали дом – на этаж выше харчевни и из настоящего кирпича, а не из камня, как стены сараев. Фернандо протискивался через эту толпу, мрачный, как грозовая туча. Воспользовавшись суетой и беспорядком на заднем дворике, он решил отремонтировать две небольшие кладовые над винным погребом и обновил эти маленькие сырые комнатки – вычистил и выбелил стены, заделал трещины в полу. Потом поставил туда стол, кровать, таз для умывания и поселился там. Теперь, когда Сельма выходит замуж, сказал он, ему больше не пристало спать с матерью на втором этаже харчевни: он мужчина, ему нужно время от времени бывать одному. Роза уже несколько лет не понимала своего старшего сына, ведь ему давно пора было жениться и завести детей; но она позволила ему поступить по своему усмотрению, потому что все ее мысли в тот момент занимала подготовка к свадьбе Сельмы.

Церемония закончилась быстро. Женщины из Сан-Ремо, знавшие Сельму с детства, начали плакать, глядя, как она идет к алтарю, – светлые волосы прикрыты белой вуалью, за букетом живых цветов тянется шлейф дивного аромата. Проповедь Донато то и дело заглушали рыдания, и никто не слышал, как он читал отрывок из Евангелия о браке в Кане Галилейской, где Господь превратил воду в вино. Когда пришло время произносить свадебные обеты, те, кого не растрогало зрелище, предпочли дождаться жениха и невесту в харчевне. Сельма обходила гостей, разнося свадебные сладости – белые розочки из миндальной пасты, – и ей казалось, что на ее свадьбу пришли все; а больше всего ее ошеломил свадебный обед, плавно перетекший в ужин. Только поздним вечером, когда еда закончилась, а кувшины с вином показали дно, жители деревни принялись расходиться. Роза поцеловала Сельму, сказав, что Санти ждет ее в новом доме.

Там было так пусто, что гуляло эхо. Санти Маравилья сидел на постели, в которой еще никто не спал. Дома на кровати Сельмы сидели только ее братья, священник или доктор. Но это была не ее кровать – эта кровать принадлежала Санти: его товарищи по карьеру сколотили для них с женой ложе высотой с телегу, гораздо больше той постели, что стояла в комнате Розы, и любой другой, которую Сельма когда-либо видела. Кровать перенесли в комнату, указанную мужем, и, когда Сельма ее увидела, та уже была застелена простынями, которые она сшила себе в приданое, еще когда училась рукоделию. Еще Сельма сшила занавески на окна. И сорочку для первой ночи с мужем, но ее она забыла на подушке в комнате на втором этаже харчевни.

– Могу я на минутку вернуться к себе домой?

– Теперь тут твой дом, – вздохнул Санти. – Ты понимаешь, почему я поставил кровать в эту комнату?

– Да, понимаю.

Он говорил с ней, как учительница вышивания, когда объясняла, как пользоваться иглой, но Сельма не была глупой. Напротив, иногда она все понимала, даже не видя лиц и жестов: за месяцы слепоты она научилась не только вышивать с закрытыми глазами, но и чувствовать то, что люди скрывают. Достаточно было обратить внимание на тон, ощутить, как электризуется воздух, почувствовать движение.

Санти снял пиджак, ослабил галстук, опустил подтяжки. Он расстегнул рубашку; на груди у него не было ни единого волоска, или, возможно, в комнате было слишком темно, чтобы разглядеть их, а он был блондином со светлой, почти прозрачной кожей. Санти смотрел прямо на жену, и в этой комнате, где светила только луна, озаряя его фигуру, Сельме больше не на чем было задержать взгляд.

Снаружи пробирались по кустам лисицы, ползали по болотам змеи, совы сидели на ветвях. Ветер задувал в комнату через окно, вышитые Сельмой занавески тянулись к ней, будто руки. Утром ей помогли надеть свадебное платье, застегнув тридцать пуговиц на спине; теперь Сельма не знала, как его снять. Его расстегнул Санти, но неправильно; раздался треск рвущейся материи.

– Ничего не поделаешь. Потом починишь, – сказал он ей.

Но у Сельмы не было причин чинить свадебное платье: чинить нужно одежду, которую носишь каждый день, а не ту, что надеваешь один раз. В тот вечер на Сельме ничего не было, и весь мир, состоящий из людей, животных, тканей, журналов, иголок, братьев, сестер и родителей, оставил ее одну. Был только Санти. И Сельма любила его единственным известным ей способом: подчиняясь тому, что ей говорили делать.

– Ты молчишь.

– А что мне говорить?

– Что хочешь. Между мужем и женой нет ничего постыдного.

Даже Санти, у которого, по его словам, были женщины гораздо красивее Сельмы, в первый месяц не хотел от своей жены ничего, кроме как заниматься любовью утром и вечером. Иногда он хотел делать это после того, как она возвращалась от Пряхи, и ему было плевать, что она держит в руках журналы или хлеб, который нужно отнести матери, что сейчас день и все заметят, если они запрутся в спальне. В этой комнате, в этом новом доме Санти освоился сразу. Настолько, что желание провезти Сельму по четырем деревням и показать ей луга, море и город у него прошло. На следующий день после свадьбы он начал работать в харчевне – по крайней мере, так он говорил, поскольку Роза не пускала его на кухню. Фернандо утверждал, что он и гвоздя не сумеет забить, а Донато, когда приходил разбираться со счетами, прятал от него бухгалтерские книги. Однако клиенты наслаждались обществом Чудо-Санти и смеялись над его историями; его основной работой было ходить от стола к столу, рассыпая направо и налево веселые улыбки да советы. Так он заслужил место в харчевне Себастьяно Кваранты.

Роза считала, что если Санти Маравилья сует свой нос в дела харчевни, то виновата в этом Сельма.

– Роди ему мальчика, если сможешь. Даст Бог, тогда твой муж наконец-то перестанет мозолить мне глаза целыми днями.

На второй месяц брака Сельма уже сама раздевалась перед Санти и забиралась в постель, не заботясь о том, утро на дворе, день или ночь, прилично это или нет. Она не стонала, не закрывала глаза, на ее теле больше не было ни одного синяка. Лежала смирно, сколько требовалось, и смотрела в потолок, изучая каждую деревянную доску, каждую паутинку, до которой не удавалось дотянуться. И не двигалась, пока мужчина, за которого она вышла замуж, не падал рядом с ней, пытаясь отдышаться.

Она больше не интересовалась журналами мод, а Пряхе сказала, что потеряла те, что у нее были, или, может, их съели мыши; швея больше не давала ей журналов и решила, что лучше снова посадить ее вышивать. Но в те месяцы Сельма слишком часто ошибалась, и ей приходилось спарывать стежки и переделывать; в конце концов Пряха перевела ее к портнихам помладше, которые штопали и подгоняли одежду.

Во дворе между новым домом и харчевней стали складывать грязные сковородки и кастрюли, которые носили мыть к ручью; спустя месяцы после окончания строительства там все еще валялись инструменты каменщиков, тачки и горы вонючей штукатурки, на которых завелась плесень. При всем своем воображении и спокойном нраве Сельма не могла заставить себя шить там. Дома было еще хуже: Санти понял, что для жены вышивать означает быть свободной, и, когда она не могла найти себе занятие, их ждала постель. Прошел почти год со дня их свадьбы, а он все твердил, что она недостаточно старается, и спрашивал, не мылась ли она в юности чересчур горячей водой[7].

– Если бы мне нужна была женщина, которая вечно недовольна и даже не способна родить мне сына, – говорил он, – я бы женился на твоей матери.

Однажды в декабре Сельме стало плохо. Несмотря на зиму и холод, она задыхалась и чувствовала приливы жара, от которых почти теряла сознание. Пряха посадила ее на телегу и отвезла обратно в Сан-Ремо по скользкой дороге. В тот день мать позвала Сарину Бернабо, повитуху, и та подтвердила, что Сельма беременна; по мнению Сарины, форма ее живота означала, что точно родится мальчик.

– Мальчики – это начало любой семьи. Теперь увидишь, как все станет на свои места, – сказала ей Роза.

Весна 1950 года выдалась очень жаркой, а лето – испепеляющим. Сначала Сельму просто тошнило, а потом, по мере того как рос живот, ей опротивело все, чем она занималась. В Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере она так и не вернулась: ее место заняла другая вышивальщица, а журналы Пряхи валялись, позабытые, где-то в ящике, а может, и вовсе потерялись. Когда она с трудом выходила на бывший задний двор, рядом с грязными кастрюлями и проржавевшими орудиями каменщиков обнаруживались инструменты Фернандо, который уже давно задумал соорудить племяннику колыбель из орехового дерева. От Сельмы ждали, что она будет шить простыни и пеленки. Но с большим животом было неудобно, а стоило наклонить голову, как та начинала кружиться. В конце концов все необходимое купил Донато.

– Ты имя-то выбрала? – спросила Роза однажды вечером.

– Это решает отец.

– Отец дает ему фамилию, а имя выбирать тебе.

И поскольку Сельма твердила, что ей все равно, Санти выбрал имя Руджеро в честь одного из своих товарищей по карьеру, который погиб, упав с мостков. Роза, которая до последнего надеялась, что Сельма назовет ребенка Себастьяно, обиделась, когда ей рассказали про этого Руджеро:

– Он еще даже не родился, а мы уже называем его в честь бедолаги, который свалился в яму. Нечего сказать, добрый знак.

Однажды утром в конце августа, когда небо будто плавилось от жары, Сельма, подметавшая пол в харчевне, почувствовала, как что-то в ее теле разрывается надвое, и ей показалось, что из нее стали вытекать все возможные жидкости. Она надеялась, что растворится, изойдет водой и паром, но нет. В последующие часы она как никогда ясно ощущала, что состоит из плоти, из твердых и мягких частей, которые открывались и закрывались, внутри нее и снаружи. Куда бы она ни глянула, всюду была кровь, и она так сильно потела, что не могла даже уцепиться за простыни. Чтобы меньше возиться, ее отнесли в комнаты над харчевней, где, однако, Сельма не почувствовала аромата своей детской постели; взамен ее душил запах железа, серы и дыма: всего того, чем, по ее представлениям, приходилось дышать на войне или в обители дьявола. Сельма тужилась и кричала, повинуясь Сарине Бернабо, которая твердила: «Тужься и кричи, еще разок, мужайся». Спустя двадцать часов на свет появилась дочка Сельмы. Маленькая, красная, вся в сгустках и клочьях чего-то непонятного, с уродливой головкой, которую покрывали темные волосики. Сельма взглянула на нее и отвернулась.

– Ты говорила, что будет мальчик.

Ее тон заставил Сарину Бернабо опустить голову, ведь она никогда не ошибалась, а на этот раз ошиблась. Роза вытирала лицо малышки, радостно улыбаясь, забыв все, что говорила о сыновьях.

– У тебя дочь, посмотри, какая красавица.

Но Сельма едва могла держать глаза открытыми, да и вообще ей надоело видеть кровь. Она откинулась на подушку; от той пахло слюной и потом, но Сельма все равно заснула. Когда ее разбудили, чтобы приложить ребенка к груди, ей снился кошмар: ад, груды сучьев и сухой травы, бушующие потоки, через которые она должна была перебираться, хотя повсюду царили огонь и лед, причем одновременно. Но у Сельмы не было ни молока, ни сил держать новорожденную на руках, поэтому малышку пришлось унести. Роза позвала молодую прачку Тину, которая тоже недавно родила и у которой было так много молока, что в ее собственного ребенка оно уже не лезло; взяв в рот сосок Тины, дочь Сельмы перестала плакать. Роза смеялась, глядя, как малышка, подстегиваемая голодом и намерением выжить во что бы то ни стало, цеплялась розовыми ручками за грудь Тины, которая была больше ее головы.

– У твоей дочери есть характер, она не пропадет, – сказала она Сельме, лежавшей рядом.

Но Сельма не слушала, она уже заснула. И спала дни и ночи, так что никто не решался предложить ей вернуться к Санти в большой дом на заднем дворе харчевни. Сельма проводила время в постели, вставая только затем, чтобы сходить в туалет, дать поменять себе простыни и подкрепиться половиной стакана молока. И никогда не спрашивала о дочери. Казалось, силы покинули ее. Она чувствовала себя так же, как в детстве, когда мать вручала ей кадку с водой или корзину с бельем и заставляла тащить через всю деревню под палящим солнцем, чтобы помочь какой-нибудь больной женщине. Сельма шла, сгибаясь под тяжестью ноши и жары, надеясь не упасть в обморок, но не издавала ни звука. Если что и действовало Розе на нервы, так это женское нытье. В те редкие минуты, когда Сельме приходило в голову похныкать, Роза бросала на дочь взгляд, который был хуже, чем удар ремнем:

– Думаешь, мне никогда не хотелось пореветь? Но у меня нет времени, я занята, нам ведь надо выжить.

Девочке исполнился месяц, когда Донато напомнил, что у нее до сих пор нет имени, а без имени ее нельзя ни крестить, ни благословлять. Поскольку Санти заявил, что имя девочки его не волнует, а Роза в то утро была слишком занята на кухне и ей некогда было даже сердиться на него, Фернандо и Донато сами отправились в мэрию регистрировать племянницу. Они просидели там полчаса, размышляя, как ее назвать, но ни у одного не было идей. В конце концов, поскольку двадцать пятого августа был день святой Патриции, Донато предложил назвать ее в честь этой святой. Никто не возразил.

За все это время Санти лишь однажды зашел в комнату Сельмы. Был вечер. Она показалась ему худой, бледной и еще более уродливой, чем прежде.

– Так ты долго не протянешь.

Вот и все, что он ей сказал.

Роза сделала вид, что ничего не услышала, но на самом деле у нее заныло в груди: в четырех деревнях ходило немало историй о женщинах, у которых отбирали детей, потому что те были не в состоянии о них позаботиться. С ее семьей такого не случится.

Патрицию на время доверили кормилице, у которой по-прежнему хватало молока на всю деревню – кроме дочери Сельмы и собственного ребенка, Тина вскармливала еще двух новорожденных. Она жила на другом конце деревни, ближе к горе, но Роза постоянно ходила туда-сюда, чтобы побыть с Патрицией и, как она говорила, дать той ощутить запах семьи.

– Как коровы поступают со своими телятами? Они всегда держатся рядом. Вот и младенчиков нужно прижимать к груди, чтобы они чувствовали родную кровь и не забредали далеко.

Когда родилась Сельма, Роза несколько дней пролежала с ней в постели. А сейчас не могла понять, что не так с ее дочерью, раз та не хочет каждую минуту проводить с Патрицией.

Малышка была крепкой и энергичной; всякий раз, когда Роза брала ее на руки, Патриция наблюдала за ней так, как будто уже знала – по запаху или нет, – что это ее бабушка. Иногда Роза просила Фернандо сходить с ней, но ему эти визиты давались тяжело: Тина кормила детей грудью на улице, во дворике перед домом, или в гостиной с открытыми дверями, чтобы все в Сан-Ремо знали, что она выполняет свой долг, и никто не вздумал увильнуть от оплаты. Фернандо становилось не по себе от вида ее обнаженной плоти, и каждый раз, когда Роза говорила: «Погляди, как твоя племянница ест, она же сущий ангел», – он не знал, смотреть ему или отвернуться. В итоге, когда Роза собиралась к кормилице, Фернандо убегал и прятался. Однажды днем в поисках убежища он оказался на втором этаже харчевни, где находилась его сестра. До этого момента ему говорили, что лучше оставить ее в покое, что входить к ней в комнату могут лишь женщины, а из мужчин – только Санти. Фернандо повиновался, привыкнув серьезно относиться к приказам женщин. Однако, поднявшись по лестнице и увидев сестру, он почувствовал себя виноватым из-за того, что не пришел раньше. Сельма лежала бледная, худая, с ввалившимися щеками и волосами цвета соломы, глядя тусклыми глазами на закрытое окно. Первым делом Фернандо распахнул створки. Он знал, что Сельма любит свежий воздух, и не понимал, о чем думали остальные, когда оставили ее взаперти. Он присел на краешек кровати.

– Твоя дочь черненькая, вся в меня. Уверена, что это ты ее родила?

Сельма указала на журналы, лежавшие на столе в нескольких метрах от нее.

– Почитай мне немного.

– Сейчас не время. Тебя ждет муж, мама сходит с ума. Разве ты не хочешь увидеть ребенка?

Сельма смотрела на брата так, словно не понимала, что он ей говорит.

– Можешь сделать так, чтобы часть двора снова была только моей?

Фернандо ласково погладил ее – и содрогнулся, почувствовав, что ее кожа была грубой и холодной, будто у ящерицы.

В ту ночь Патриция так крепко заснула в постели Розы, что у той не хватило духу отнести ее обратно к кормилице. Однако посреди ночи девочка проснулась голодная, плача навзрыд, и казалось, что она задохнется прежде, чем ее отнесут в другой конец деревни к Тине. Розе надоел ее крик, она сунула девочку Сельме и заставила дочь открыть глаза.

– Ты нужна своей дочери. Пошевеливайся, веди себя как мать, и увидишь, что молоко появится.

Веди себя как мать. Поддерживай головку. Покорми ее. Вереница приказов хлестала Сельму по щекам, и она не знала, что делать. Она смотрела на свою дочь, красную от плача, мокрую от пота и слез. Из голодного ротика капала слюна. Роза схватила Сельму, расстегнула пуговицы ночной рубашки, чтобы высвободить грудь, потому что была уверена – молоко у нее есть, просто дочь не хочет потрудиться и выдавить его из себя. Найдя сосок, Патриция словно бы тоже начала драться с Сельмой – так сильно она его сжимала, царапала и никак не могла взять. В конце концов новорожденная поняла, что еды нет, и принялась кричать еще отчаяннее. Сельма смотрела на ребенка, дрожа и сдерживая слезы, пытаясь мысленно убедить себя, что этот детский плач – выдумка, что все это происходит не из-за нее. Но перед глазами маячило красное лицо дочери и горящий взгляд матери. Роза помнила, что новорожденные могут умереть от разрыва сердца, и поэтому забрала Патрицию. Однако окатила дочь безмерным презрением.

– Из всего, чему ты не смогла научиться, это худшее.

Во время этого переполоха Фернандо ходил взад-вперед у двери харчевни, пока не протоптал канаву. В конце концов, расстроенный, он ушел на задний двор. Точнее, туда, где двор когда-то был. Всю ночь он перетаскивал инструменты и сгребал в кучи мусор. Он расчистил пространство между задней дверью харчевни, входом в свои комнаты и домом, куда сестре предстояло вернуться к Санти. С первыми лучами солнца, когда все было убрано, Фернандо понял, что места больше, чем он ожидал. Он сходил к ручейку, куда Себастьяно Кваранта водил детей ловить угрей, и принялся возить в тачке гладкую белую гальку, которой засыпал голую землю во дворе. Так он проработал до позднего вечера – копал почву, прерываясь только затем, чтобы попить. За следующие несколько дней он обошел все четыре деревни в поисках хорошей древесины. Не чувствуя усталости и не слушая мать, которая твердила, что и он сошел с ума, Фернандо принялся делать деревянное кресло. Однажды утром он в одиночестве отправился к Пряхе, чтобы спросить, нет ли у той готовой подушки, которую он мог бы купить, так как его сестра Сельма больна, тяжело больна, и ей нужно удобно сидеть на свежем воздухе. Швея посмотрела на него как на дурака. Именно так он себя и чувствовал в ее присутствии.

– С кем вы, по-вашему, разговариваете, Кваранта? У меня тут не лавка старьевщика, а швейная мастерская.

Через два дня в харчевню пришла девушка с косами ниже пояса и спросила Фернандо Кваранту; краснея, она вручила ему сверток из шуршащей бумаги, похожей на бумагу для выпечки. Когда он разорвал обертку, внутри оказалась мягкая синяя подушка, расшитая цветами и голубками. Фернандо умылся, побрился и надел чистую одежду.

– Я приготовил тебе подарок. Но ты должна встать с постели и пойти со мной.

Сельма поднялась на нетвердые ноги, но лишь потому, что доверяла Фернандо – и только ему. Она накинула теплую шаль прямо на ночную рубашку, которую Роза меняла ей каждые три дня, ворча и нервно царапая дочь. Брат поддерживал ее, чтобы она не упала на лестнице.

Подарком оказался задний двор. От его прежней площади осталось меньше четверти, но он был расчищен от жестянок, инструментов и грязной посуды. Под ногами не клубилась застарелая пыль, а блестели белые речные камушки. Кресло из орехового дерева было обращено к горам. А на нем лежала подушка, которую, конечно же, сшили портнихи Пряхи.

– Садись, если хочешь.

Фернандо помог Сельме опуститься на мягкую подушку. Рядом с ней он положил вышивание, заброшенное несколько месяцев назад. Сумел убедить ее выпить стакан молока с размоченным хлебом. И остался рядом с сестрой, безмолвно глядя на горы. Уже второй раз он ждал, пока она поправится.

Через неделю Сельма сняла ночную рубашку, переоделась в платье и стала плотно есть раз в день. Она проводила все время во дворе, но не шила, просто смотрела, как клубятся облака, и слушала журчание воды в ручье.

Однажды днем появился Себастьяно Кваранта.

Ветер нес с севера на юг широкие листья пушистого дуба и заостренные – каменного. Теплые солнечные лучи, падая на Сельму, расслабляли и убаюкивали. Она закрыла глаза. Потом снова открыла. К ней медленно шагал отец. Он шел от ручья, босиком, в подвернутых холщовых штанах. Одет в простую деревенскую одежду – веревочные подтяжки, рубашка навыпуск, шляпы нет. Вокруг его живых черных глаз, таких же как у Фернандо, виднелось несколько лишних морщинок, а на щеке был шрам, которого Сельма не помнила. Он был стар и молод одновременно. Во рту отец держал длинную травинку и улыбался дочери, как будто знал тайну, недоступную прочим.

– Пойдешь со мной или останешься здесь? Как тебе больше хочется?

Себастьяно Кваранта говорил так с ней в далеком детстве, в тот раз, когда он уже перебрался через ручей, а Сельма стояла на белых камнях, не решаясь перепрыгнуть на ту сторону. Тогда отец протянул ей руки, подзывая к себе. Но Сельма испугалась бурного потока и полдня проторчала на камнях, скованная ужасом, не в силах идти вперед или повернуть назад. Стемнело. Вечером, когда они наконец вернулись домой, Роза рассердилась на них обоих, сказала, что они заставляют ее волноваться, что безрассудно находиться в лесу в такое время, что на них могут напасть дикие звери.

– Единственный зверь – это страх перед всем на свете, который гложет нашу дочь, – смеясь, возразил Себастьяно.

– Я не боюсь всего на свете, я боюсь упасть в воду.

Сейчас, в отличие от прошлого раза, Сельма не произнесла эти слова вслух. Но Себастьяно все равно их услышал.

– И все же нельзя оставаться посередине ручья. Так что или иди сюда, или ложись вон на тот камень. Ну?

– Ты иди, я приду попозже.

Как и много лет назад, Сельма пыталась убедить отца, что не умирает от страха. Но он всегда все знал. И когда он смотрел на нее, было невозможно ему соврать. Лучше было бы сказать, что да, она боится, но ведь ничего не боится только дурак или сумасшедший.

Роза вышла во двор, держа на руках Патрицию, которая сосала свои пальчики, бодрая как никогда. Из уст ребенка вырвался радостный крик, обращенный к Себастьяно Кваранте, который тут же развеялся по ветру.

– Возьми-ка свою дочь. Мне нужно перелить вино, я не могу сидеть с ней весь день.

Не дожидаясь ответа, Роза сунула Патрицию в руки Сельме. И теперь девочка смотрела точно на то место, где мгновение назад был Себастьяно.

– Ты тоже его видела? – спросила Сельма.

Патриция, потянувшись к матери, снова захихикала, потом пухлой ручкой схватила выбившуюся из ее косы прядь волос.

– Ай! Ладно, побудь тут. Только не плачь.

Сельма откинулась на спинку кресла, Патриция положила свою черноволосую головку ей на живот и пыталась ловить листья, кружившиеся в воздухе.

Себастьяно Кваранта больше не приходил к Сельме. Зато в ноябре явилась с визитом Пряха. Она хотела сделать подарок по случаю рождения ребенка, тем более после того, как ей сказали, что Сельма заболела: самая суровая швея в четырех деревнях любила Сельму, хотя никогда не призналась бы в этом. Сама она слишком недолго пробыла дочерью, а стать матерью ей было некогда. Однажды днем, когда Сельма чувствовала себя просто замечательно и укачивала Патрицию, лежавшую рядом в кроватке, которую соорудил Фернандо, Пряха вошла во двор, нагруженная корзинами. Она с любопытством наклонилась, разглядывая малышку, но прежде поставила корзины рядом с Сельмой, словно это были подарки. В корзинах оказалась груда жакетов, юбок и прочих вещей, которые нужно было починить.

– Я принесла тебе работу. Твои подруги такие копуши, что мне быстрее приехать сюда из Сан-Бенедетто, принести тебе эти вещи и забрать починенное в срок.

Это была неправда, в тот раз Пряха не торопилась. Она привезла Сельме только старые вещи, забытые в мастерской, за которыми так никто и не пришел. Решила, что Сельма повеселеет, если найдет чем занять руки; а если ее гложет тревога, как бывает с каждой женщиной, насколько было известно Пряхе, то работа – хорошее средство от всех волнений. Сельма так обрадовалась подарку, что разбудила Патрицию, вытащила ее из кроватки и передала Пряхе. К этому времени она уже умела брать дочь на руки, укладывать спать и кормить давлеными фруктами и молоком, которое кормилица сцеживала в бутылочки.

– Что мне делать? Я не хочу, чтобы она расплакалась.

Настал тот день, когда Пряха спрашивала у Сельмы, как следует поступить. Она держала Патрицию неловко, словно это был рулон ткани для штор, а не живой ребенок.

– Я тоже толком не знаю. Но Патриция храбрая, она жалуется, только если есть причина. Из-за вас она плакать не станет.

И правда, Патриция смотрела Пряхе прямо в лицо, пока та держала ее на руках; хотя ее только что разбудили, взгляд у нее был отнюдь не сонный, и она ни разу не захныкала, чему портниха сдержанно порадовалась.

Так постепенно, не спеша, Сельма начала любить свою дочь. И с этого момента все пошло на лад. Санти Маравилья, когда жена пришла в себя, помог Фернандо разровнять землю, чтобы расширить дворик за харчевней; тот не стал таким просторным, как прежде, но там удалось поставить не только кресло Сельмы, две корзины для шитья и колыбель Патриции, но и стол из орехового дерева, за который могли сесть десять человек. Однако Санти редко проводил время во дворике. Утром и днем он предпочитал болтаться у входа в харчевню, выпивать и играть в карты; порой он отправлялся на попутной телеге в Сан-Бенедетто, а в другие дни и вовсе никто не знал, где его носит.

То, что началось как забава, когда Пряха привезла корзины с тряпьем, превратилось в работу. Теперь все жители деревни приносили Сельме одежду для починки. Поначалу они расплачивались благодарностью, потом появились деньги. Заработок оставался у Санти, и Сельму это устраивало: главное, что он не возражал, когда она в одиночестве ходила возвращать починенные вещи, и не навязывался в сопровождающие, как иные мужья, которые не спускали глаз со своих жен. Сельма снова стала спать в одной постели с Санти, а он снова стал хотеть от нее всего остального. Но у изножья большой кровати теперь стояла колыбель Патриции, которая помогала ей заснуть даже в самые утомительные ночи. Когда обессилевший Санти наконец отваливался и засыпал, Сельма вставала проверить, не проснулась ли дочь. Было достаточно взглянуть на нее, такую тихую и пухленькую, чтобы дыхание снова стало ровным, а сердце перестало скакать в груди.

От такой жизни весной 1952 года Сельма снова забеременела. Но на этот раз все было по-другому. Она знала, что живот вырастет и будет доставлять ей все мыслимые неудобства. Знала, что не стоит спрашивать Сарину Бернабо, кто родится – мальчик или девочка, что в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо никогда не было ведьм, предсказывающих будущее. Санти прилюдно гладил живот Сельмы, гордо и торжественно заявлял, что на этот раз точно будет мальчик, она улыбалась и позволяла ему в это верить. Но как-то раз, когда Сельма умывалась у ручья, Роза взглянула на ее живот и сказала:

– Как пить дать девочка.

И хотя она никому не говорила об этом, даже матери, Сельма была уверена, что так оно и есть. Но в глубине души для нее не было разницы, мальчик это или девочка. Ей казалось, что она стала нечувствительной почти к любой боли и даже к некоторым радостям. После трех лет брака она стала равнодушна к своему мужу, и все, что она считала любовью, ее больше не волновало. Не волновало и соблюдение формальностей, которым она научилась в школе, в церкви, у своей матери. Мечты о разноцветных платьях казались ей теперь глупыми, хотя она с удовольствием сшила себе пару новых нарядов цвета мяты. Внутри у нее и в ее внешности словно что-то застыло: она была еще молода, очень молода, но ей казалось, что она живет на этом свете уже очень давно. Злорадство было ей незнакомо, а вот недоверчивость, напротив, стала верной спутницей и мешала жить в том простом мире, в котором она жила когда-то, – зато и не давала расстраиваться, если судьба дарила ей что-то прекрасное, а потом забирала обратно.

Однажды утром, набравшись сил, Сельма попросила Фернандо отвезти ее на телеге к Пряхе, чтобы вернуть вещи, которые – на этот раз по-настоящему – ей принесли в починку три дня назад. К этому времени швея состарилась и стала домоседкой; только что-то поистине важное могло заставить ее выехать из Сан-Бенедетто. Бедняжке не суждено было пережить 1955 год: вскоре она умерла, зимой, никого не предупредив, а через несколько месяцев ее мастерскую занял сосед-мясник и стал хранить там колбасы и сосиски. Но в те дни в портновской мастерской, за вышитыми занавесками, еще шла напряженная работа. Портнихи устроили вокруг Сельмы такую кутерьму, какой не удостаивалась никакая другая женщина. Пряха осмотрела ее с ног до головы, удивляясь тому, что она выглядит крепкой, несмотря на большой срок беременности.

– Ты прекрасна – белокурая, с розовой кожей. Ты похожа на деву Лавинию[8].

Так Сельма и назвала дочь.

Лавиния родилась в декабре и была полной противоположностью Патриции. Белокожая, гладенькая, с золотыми волосами и голубыми глазами.

– Самый красивый ребенок, что родился на земле со времен Господа нашего, – сказала Роза, осенив себя крестным знамением.

Лавинию тоже попытались отнести к кормилице, но малышка имела обыкновение просыпаться ночью, каждые два часа, и кричать резким голосом, как сорока; просыпались остальные младенцы, и в комнате стоял сплошной плач. Поэтому, как только Лавиния научилась сосать из бутылочки, кормилица послала к Сельме, чтобы та пришла и забрала свою крикливую дочь. На случай, если ночью ребенок раскричится так, что начнет задыхаться, она посоветовала дать девочке несколько капель коровьего молока, разведенного в воде, а в остальном положиться на Бога.

Однако Сельме крики Лавинии, возможно, спасли жизнь.

В спальне это продолжалось всего две ночи – две кошмарные ночи, когда Лавиния просыпалась и кричала своим сорочьим голосом, а Патриция присоединялась к сестре и тоже начинала плакать. Санти Маравилья пытался уснуть, накрыв голову подушкой, но не мог сомкнуть глаз. Устав от бессонницы, он обратился к Сельме с предложением:

– Почему бы тебе завтра не переехать к матери на второй этаж харчевни? Ты займешься младшей, а она возьмет другую. Может, тогда мне здесь удастся хоть немного поспать.

Сельма так и поступила – вместе с дочерьми она перебралась на верхний этаж харчевни. Весь дом был в их распоряжении. Теперь, когда ей помогала Роза, по ночам стало гораздо легче: Лавиния, которая на руках у Сельмы орала как сумасшедшая, тут же успокаивалась, стоило только бабушке забрать ее; Патриция, не слыша крика сестры, стала такой же спокойной, какой была раньше. Роза, однако, продолжала просыпаться, стоило любой из внучек громко вздохнуть. И не спешила будить Сельму, если в том не было острой необходимости.

Патриция

8

Хорошее вино

Когда объясняла мать, Патриция все понимала.

У нее завелись вши, и пришлось вымыть волосы уксусом, а потом обрезать их, оставив всего полпальца. Глядя, как угольно-черные пряди падали к ее ногам, Патриция спросила у мамы, почему в семье все светловолосые и только у нее волосы черные. Мать блондинка, бабушка блондинка, сестра Лавиния блондинка. Даже отец блондин. Учительница Петра объясняла, что от черного петуха и черной курицы родится черный цыпленок. В крайнем случае серенький. А у белой курицы с белым петухом и цыплята должны быть белыми. Патриция болтала ногами, сидя на стуле, который стоял в засыпанном щебнем дворе. Черные пряди потрескивали в жаровне вместе со всеми вшами, а Сельма, сидя в кресле, дошивала головную повязку с красным бантиком.

– У твоего дяди Фернандо такие же волосы, как у тебя.

– Но почему только у нас?

– Потому что ты похожа на Себастьяно Кваранту. Иногда дети больше похожи на бабушек, дедушек, дядей и теть, чем на родителей, такое случается. А теперь примерь, посмотрим, идет ли тебе.

Повязка с красным бантом держала остриженные волосы Патриции даже лучше, чем раньше – косички. Ее подруги Тинетта и Козима похвалили обновку. И бабушка Роза. И дядя Донато, когда приехал в гости. Только Санти не понравилась новая стрижка.

– С этой прической ты похожа на моего дружка Брази.

Брази был завсегдатаем харчевни, Санти крестил его сына; он был высокий, долговязый и лысый, только за ушами торчали пучки волос. Может, Патриция и вправду была похожа на Брази, как говорил отец, а может, была красивее куклы Каролины, как считал дядя Фернандо, но уже через несколько недель женщины в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо захотели цветные повязки для своих дочерей, остриженных из-за вшей.

– Видишь? – сказала Сельма. – Мы ввели новую моду. В журналах такого еще нет. Глянь, глянь.

Патриция листала журналы, пока мать шила. Иногда Сельма просила ее почитать вслух статьи рядом с фотографиями женщин и девушек, одетых в узкие или пышные юбки, вышитые блузки и полосатые джемперы, шляпки с перьями, лентами и цветами. «Руки кудесницы», «Модный трикотаж», «Всё из шерсти». В Сан-Ремо таких журналов не продавали, и Сельма просила привезти их каждый раз, когда Фернандо ехал в Сан-Квирино или в Сан-Бенедетто. Когда появилась экспресс-почта, она стала заказывать журналы домой. Сельма очень трепетно к ним относилась, настолько трепетно, что Патриция лишь раз видела, чтобы мать сердилась. Рассердил ее Джиджу Бальо, который развозил почту на велосипеде и, как говорили, подворовывал. Сельма заметила, что в корзине его велосипеда лежат одни конверты, и во весь голос кричала ему вслед:

– Чтоб у тебя глаза вытекли, собачий сын, я знаю, что ты делаешь с моими журналами!

Джиджу молча выслушивал оскорбления и крутил педали, летя на полной скорости по широкой улице. Журналы он так и не вернул. Это был худой тринадцатилетний оборванец, Бог весть, где он брал силы, чтобы разъезжать на велосипеде по всей деревне. Патриция спросила у матери, что Джиджу делает с журналами мод.

– Патри, ну хоть ты не лезь.

На этом разговор был окончен.

Свои журналы Сельма листала осторожнее, чем Библию. Если на обложке была фотография Грейс Келли, Сельма откладывала журнал в сторонку – и пожирала глазами тюлевые юбки и банты Грейс, повторяя, как заклинание: «Вот была бы у меня подходящая ткань…» Но другие фотографии Патриции разрешалось вырезать, чтобы сделать из них бумажных куколок. На последних страницах печатались фигурки в купальниках, поэтому Патриция аккуратно вырезала жакеты, юбки, туфли и шляпки с других страниц, оставляя по два маленьких кусочка бумаги, чтобы можно было загнуть их и зацепить за плечи девушек в купальниках. На фото в журналах были только девушки, поэтому в придуманных Патрицией историях мужчины либо работали где-то в другой стране, либо погибли на войне, как Себастьяно Кваранта.

Она увидела на прикроватной тумбочке мамушки Розы фотографию Себастьяно Кваранты и убедилась, что у него такие же черные волосы, как и у нее, но не перестала задавать вопросы. Не сохранилась ли губная гармошка дедушки Себастьяно? Почему Пряхе приносят цветы на могилу, а ему – нет? И где она вообще, могила Себастьяно? Почему женщины остаются вдовами, а мужчины ищут новых жен? Наконец мамушка взяла ее за шиворот, как котенка, и выставила из кухни.

– Патри, ты мне всю плешь проела!

Это значило, что пора прекратить ее мучить и убраться с глаз долой. Но с мамушкой Патриции было весело. У нее всегда было чему поучиться, и каждый раз, когда она прибегала на кухню, Роза показывала ей, как обращаться с новым ножом. У бабушки была целая коллекция ножей – подарок знакомых, приехавших из Испании после войны: они прятались от призыва в Толедо, но при первой же возможности вернулись в родную деревню. Патриции больше всего нравился один нож с узким лезвием и острым кончиком. Роза говорила ей, что ножи похожи на слова.

– Может, они не всегда нужны, но главное, чтобы оказались под рукой, когда потребуются.

Когда Патриция наблюдала, как мамушка готовит, стоя у кастрюли в облаке дыма и пара, та казалась ей настоящей ведьмой. А однажды в харчевне какой-то мужчина заявил, что Роза наложила на него заклятье и он не перестает думать о ней ни днем ни ночью. Патриция рассказала об этом бабушке, а та посоветовала не слушать глупости, которые говорят мужчины, и сказала, что харчевня – не место для маленьких девочек.

– Но когда мама была такой, как я, она все время была тут.

– Твоя мать, в отличие от тебя, мало говорила и много работала. И хватит, заболтала меня вконец. Брысь отсюда!

Не сосчитать, сколько подзатыльников Патриция получила от Розы за то, что лезла туда, куда не следовало. И каждый раз дядя Фернандо находил ее на заднем дворике – она угрюмо сидела на ступеньках, опираясь локтями на колени.

– Что, опять тебе хвост накрутили?

И, даже не дожидаясь ответа, каким-то образом всегда умудрялся рассмешить ее.

У дяди Фернандо был черный мотороллер, и Сельма разрешила дочери на нем кататься – лишь бы мамушка не знала. Фернандо возил Патрицию в Санта-Анастасию собирать шелковицу, в Сан-Бенедетто – смотреть фейерверк и в Сан-Квирино, где на площади показывали кукольный спектакль. Из всего перечисленного ее сестра Лавиния ездила только смотреть на кукол: фейерверки ее пугали, а от шелковицы у нее чернели зубы. Спектакли Лавиния тоже любила, только вот Патриции не нравилось смотреть их с ней. Сестра постоянно цеплялась за нее и во всем ей подражала, но была маленькой и неуклюжей; там, где Патриция перебиралась через ветки и ручьи, Лавиния царапала коленки и падала в воду, а вылезала мокрая с головы до ног. А если Патриция сердилась и говорила, что сестра и шагу не может ступить, чтобы не вляпаться в неприятности, Лавиния с плачем убегала к маме и бабушке.

– Будь умницей, Патри, твоя сестра младше, и ты должна быть к ней внимательна, – говорила Сельма.

– А если она поранится, я тебе всыплю, – добавляла мамушка.

Вот так Патриция получала и за себя, и за Лавинию. Когда Сельма брала с собой обеих дочерей, то всегда держала их за руки и одевала похоже: Патрицию в красное, Лавинию в голубое. А поскольку одна была худенькой и черноволосой, а другая – пухленькой и белокурой, обе выглядели как куколки.

– Ну разве мы должны всегда одеваться одинаково, мам? Это же курам на смех, – протестовала Патриция.

– Почему бы и нет, вы же сестры. Так принято.

Когда они отправлялись куда-нибудь втроем, дядя Фернандо брал не мотороллер, а телегу, которая Патриции нравилась куда меньше, потому что ехала медленно и воняла лошадиным навозом.

– Не куксись, – утешал ее Фернандо, – через несколько лет уже не будет ни лошадей, ни телег.

Именно дядя Фернандо приносил домой все новое. Он заменил масляные лампы на электрические в обоих домах и в харчевне. Установил на заднем дворике водяной насос, и теперь не нужно было идти к ручью, чтобы помыться. Летом 1961 года он подарил Сельме изящную швейную машинку – черную, блестящую, закрепленную на специальном деревянном столике, по краю которого была нарисована лоза с розами. Сельма умела пользоваться машинкой еще с тех времен, когда работала у Пряхи, но та машинка была громоздкой и сложной в обращении, и Сельма сразу ее возненавидела. А машинка дяди Фернандо была не такой большой и не такой уродливой, как те, на которых Сельма работала у старой портнихи; напротив, она оказалась настолько изящной, что ею, казалось, могла бы пользоваться даже Патриция. Девочка повернула железное колесо, и игла длиной в палец начала подниматься и опускаться над столом. Бабушка тут же оттолкнула внучку от машинки.

– Это тебе не игрушка. Видишь, какая большая игла? Если проткнешь палец, нам придется отрезать его и бросить в ручей рыбам.

– Если хочешь научиться работать на ней, я научу, Патри. Но только под моим присмотром. Не трогай машинку без меня, – сказала Сельма.

– Хорошо, – ответила Патриция.

– И за сестрой присматривай.

Лавиния спряталась за спину бабушки.

– Я не буду ее трогать. Я же не хочу, чтобы вы отрезали мне палец.

Остаток лета Патриция провела, осваивая «Зингер» – это слово было написано витиеватыми золотыми буквами на боку швейной машинки, – и к сентябрю Сельма разрешила ей самой подшивать штаны.

Лето было у Патриции любимым временем года. Не нужно ходить ни на занятия по катехизису, ни в школу. И можно гулять допоздна, ведь солнце заходит не раньше девяти. Она лежала на траве, опустив ноги в ручей. И если она не приносила домой вшей и не возвращалась вся в царапинах, никому не было до нее дела. В обед она ела то, что подавали в харчевне. Вечером, однако, кухня закрывалась, и вся семья ужинала на заднем дворе. Мама и бабушка сидели по обе стороны длинного стола, каждая спиной к своему дому – так проще было сходить за хлебом или оливковым маслом. Дядя Фернандо занимал один конец стола, отец – другой, а его дочери садились по бокам, Лавиния – рядом с Розой, Патриция – подле Сельмы. Если она качалась на стуле или роняла на землю кусок арбуза, отец отвешивал ей затрещину:

– А ну веди себя прилично, дикарка ты этакая.

Иногда по вечерам папа никак не оставлял ее в покое: смотрел на нее так, будто у нее снова были вши, говорил, что она похожа на дружка Брази, и смеялся. После ужина он отправлялся в Сан-Бенедетто выпивать с приятелями, а Патриция с Лавинией должны были помогать маме и бабушке убирать со стола. Когда во дворе воцарялся порядок, Сельма принималась за вышивку. Роза включала радио, а Лавиния садилась рядом с ней и слушала вечерние передачи. Дядя Фернандо лежал на белой гальке у ручья и курил, а Патриция устраивалась рядом с ним: вместе они соединяли звезды в небе, вычерчивая воображаемые фигуры, и пытались увидеть силуэты животных и лица людей. Эти моменты Патриция любила больше всего.

Но только не зимой. Зиму она терпеть не могла.

Ужинать во дворе было нельзя, такая стояла холодина, а порой и снег шел. Мамушка с дядей Фернандо ели в харчевне, а они вчетвером – в большом доме, рядом с очагом. У Патриции от вони горящих дров сводило живот и щипало глаза. Но хуже всего было сидеть за столом рядом с отцом, когда на дворе стояла зима, а в доме были только они четверо.

«Ты сегодня похожа на фасолину», – насмехался над ней Санти. «Сядь прямо». «Сходи за маслом к бабушке». «Включи свет, а то мне кажется, что я на кладбище». «Достань из погреба хорошее вино, сегодня мне хочется праздника».

– Почему я должна нести вино, если пить его собираешься ты? – сказала ему Патриция однажды вечером.

И отцовская ладонь сильно, сильнее, чем обычно, приложила ее по виску. Сельма попыталась было встать, но одного ледяного взгляда Санти хватило, чтобы она уселась на место и сцепила руки на животе.

– Иди за вином, живо.

– Я схожу, папа. – Лавиния вскочила на ноги.

– Нет. Пусть она сходит.

Санти занес ладонь для нового удара, подтверждая приказ, на случай, если дочь вновь примется спорить.

Поэтому Патриция надела куртку и, чувствуя, как мать и сестра провожают ее страдальческим взглядом таких же голубых, как у нее, глаз, побрела по снегу за вином. В другой раз это было масло или еще что-то, что вдруг взбредало в голову отцу.

В октябре 1961 года дяде Фернандо предложили работать подмастерьем в местечке Фальсопьяно, внизу, в долине, где только что построили гидроэлектростанцию. Там была мастерская, где всех желающих обучали работе с электрикой. И поскольку Фернандо был уверен, что в ближайшие несколько лет это дело станет самым выгодным, он подал заявку. Кое-что он уже умел и сам – научился, ремонтируя разные приборы. Вот только на работу, как выяснилось позже, брали только семейных, которым нужно было содержать жен и детей.

– Наконец-то в этой дерьмовой стране вспомнили об отцах семейств, – заявил Санти.

Он сидел в харчевне, как петух в курятнике, и даже не думал отправиться в долину, чтобы научиться менять лампочки; ему просто нравилось спорить с Фернандо, особенно когда у него было то, чего у шурина не было.

– А я говорила, что тебе пора жениться, говорила, – повторяла Роза целыми днями, гоняясь за Фернандо. – Вспомни, сколько лет я тебе это твержу! Так нет же: решил, видите ли, пожить в свое удовольствие, ишь! И вот результат.

Наконец однажды днем Фернандо пришел в большой дом, чтобы попросить Сельму о помощи, которую могла оказать только она. Он хотел взять с собой Патрицию и выдать за свою дочь на собеседовании с управляющим, который распределял рабочие места. Если бы речь шла о поездке в одну из четырех деревень, Фернандо придумал бы что-нибудь другое, но в городке за пятьдесят километров от дома, у подножья горы, был совершенно другой мир, где он никого не знал и никто не знал его. Поэтому нехитрый обман мог сработать, и он рассказал Сельме свой план.

– Возьму с собой Патрицию, она все быстро схватывает и похожа на меня, как родная дочь. Что плохого в том, чтобы помочь дяде?

Патриция, прятавшаяся за занавеской, все слышала и была страшно горда тем, что дядя выбрал ее, а не Лавинию. Сельма, хотя и не очень настойчиво, попыталась убедить Санти отпустить Патрицию с Фернандо. И, незнамо каким образом, ей это удалось.

– Иди с дядей, иди, – сказал ей Санти в тот вечер. – Сделаем ему одолжение, раз уж он не смог завести собственную дочь и берет взаймы моих.

Вдвоем с дядей Фернандо, без отца и без сестры. Вот это будет приключение!

Для этой поездки не годились ни телега, ни даже мотороллер, и дядя Фернандо одолжил фургон у Вико, брата Сарины-Мыльнянки. Патриция никогда не ездила ни на чем, кроме трактора и дядиного мотороллера; фургон Вико был таким высоким, что Фернандо пришлось подсадить племянницу, чтобы та смогла забраться на кожаное сиденье.

Фернандо рулил и рулил по извилистым горным дорогам, проезжая места, где бывал лишь однажды, много лет назад, когда служил в армии. Но все было иначе, так он говорил Патриции.

– Раньше тут были только лошади и американские грузовики, а теперь все изменилось.

Она слушала дядю краем уха, но больше ее занимали звуки гор, которые все отдалялись и отдалялись по мере того, как дорога спускалась вниз и становилась ровнее. Дядя Фернандо был прав, в долине шла совсем другая жизнь. И казалось, она текла гораздо быстрее, чем в их родной деревне. Все вокруг ездили на мотоциклах, а те, у кого их не было, – на юрких маленьких машинках, похожих на мышей, которые, точь-в-точь как мышки, проскакивали мимо громоздкого фургона Вико и уносились прочь. Телег, запряженных лошадьми, попадалось очень мало, лишь немногочисленные ослики тянули тачки торговцев фруктами и овощами, но казались совершенно ошалевшими от этой кутерьмы. Девушки носили цветную одежду, а некоторые, хотя и были ненамного старше ее, гуляли вдвоем с мальчиками. Патриции хотелось посмотреть на город, но сначала нужно было сделать дело – зайти к человеку, который набирал учеников в мастерскую электрика. Так они и поступили. Фернандо привел Патрицию к бригадиру, с которым у него была назначена встреча. А может, и не была, поскольку тот очень удивился, когда Фернандо появился из ниоткуда вместе с девчушкой. Управляющего звали Винченцо Скаммиа, это был мужчина с огромными руками. Он взъерошил волосы Патриции и пожал руку ее дяде.

– Вы с дочерью так похожи.

– Да, нам все это говорят, – ответил Фернандо.

На этом правда закончилась, и дядя Фернандо принялся рассказывать синьору Скаммии всякие выдумки, которые Патриция даже не слушала, зачарованно наблюдая за тем, как молодые люди выгружают перед мастерской какие-то белые металлические кубы с круглыми окошками. Они напоминали газовые плиты, но на самом деле не были похожи ни на что из того, что она когда-либо видела.

– Это стиральная машина, – объяснил Винченцо Скаммиа, заметив ее восхищенный взгляд, и указал пальцем на белый куб. – Новинка из Америки. Она нужна, чтобы стирать одежду.

Вместе со стиральной машиной в мастерскую привезли и другие странные предметы – «бытовую технику». И они были лишь частью того, с чем дядя Фернандо научится управляться, если устроится сюда.

Они вышли на улицу. Фернандо выглядел ошарашенным.

– Здесь совсем другой мир, Патри. Не знаю, смогу ли я найти в нем место.

На ночлег они устроились в общежитии в центре города. Съели по булке с копченой колбасой и сыром, которые захватили с собой из Сан-Ремо. Затем Фернандо отодвинул занавеску и выглянул в окно, выходящее на площадь.

– Что скажешь, Патри, прогуляемся?

Шагая за руку с дядей, Патриция рассматривала Казуцце – небольшой городишко с белыми улочками и облупленными домами. Церковь была не из дикого камня, а тоже белая, с цветными окнами и шатким крестом наверху. Смотреть тут было особо не на что, воздух был влажным, и казалось странным, что вокруг нет гор. Они уже собирались вернуться в общежитие, когда внимание Патриции, а затем и Фернандо привлекло место, похожее на их харчевню. Нитяная занавеска у входа была поднята и завязана узлом наверху. Внутри стояло несколько столиков и прилавок, заставленный бутылками, а снаружи толпился народ. Человек двадцать сидели и не меньше – стояли рядом. Молодые и уже в возрасте, в куртках и перчатках без пальцев, – была осень, – они жались у жаровен и держали в руках грелки, ожидая чего-то, как в церкви. Таща за руку дядю Фернандо, Патриция направилась к бару. Мимо них проплывали стаканы с молоком, ликером, вином; салями и булочки с начинкой, печеный картофель, печенье и куски деревенского пирога. Совсем как в харчевне, только места поменьше. Девушка с подносом в руках, одетая в вышитую блузку, улыбнулась Фернандо:

– Вы с малышкой проходите внутрь. Там есть свободный стул, сможете посмотреть сеанс.

Над входом белой краской было написано «Чирколо 23». Фернандо взглянул на Патрицию.

– Ну давай посмотрим сеанс.

Они вошли внутрь как раз в тот момент, когда на громоздком черно-белом телевизоре началась трансляция. Патриция знала, что это такое, но собственными глазами никогда не видела. И Фернандо тоже.

– Матерь Божья, это ж какую штуку мы нашли, – сказал ее дядя.

Он сел на стул, указанный девушкой, в третьем ряду, между пожилой женщиной, закутанной в платок, и мальчишкой, который, по-видимому, пришел один. Патриция уселась к Фернандо на колени, хотя была уже большой и ни при каких других обстоятельствах не стала бы этого делать. Дядя заказал стаканчик анисового ликера.

На экране поднялся занавес, и на сцену вышли крохотные фигурки – двадцать мужчин и двадцать женщин, одетых в блестящие костюмы, каких Патриция не видела даже в журналах Сельмы. Затем танцоры покинули сцену, а на их месте из ниоткуда появились две женщины. Близняшки, светловолосые и очень красивые. На них были не платья, а что-то вроде серебристых облегающих кальсон; выше талии был лиф, как у принцесс, а ниже – только шлейф. На головах у обеих колыхались плюмажи. Ноги, очень длинные, в черных чулках, рассекали воздух под звуки веселой песни. Все, не только дядя Фернандо, разинули рты. Патриция никогда не видела, чтобы женщины так одевались – или скорее раздевались. Ее дядя был словно околдован.

Дома дядя Фернандо рассказывал всем о том, как живут люди в долине, об автомобилях, похожих на мышей, о стиральной машинке, но в основном – о близняшках Кесслер[9]. Патриция помогала ему объяснять, вмешиваясь, когда он что-то пропускал или, наоборот, слишком увлекался и забывал важные детали. Например, именно она подробно объяснила Сельме, как были одеты две женщины в телевизоре.

– Да какое мне дело до всех этих непотребств! – воскликнула Роза и заявила, что у нее уже есть радио.

Лавиния же, напротив, требовала, чтобы Патриция снова и снова рассказывала ей о телевизоре. Но хуже всех эти рассказы принял Санти Маравилья: он разве затем отослал их в долину, чтобы они вернулись хвастаться увиденным?

Несколько вечеров спустя, когда они ужинали куриным бульоном, Санти повернулся к Патриции, которая с шумом хлебала через край тарелки.

– Долго еще будет продолжаться этот концерт?

Она перестала есть. Но отец все равно был недоволен.

– Ты этому научилась в долине со своим дядей? Это показывают по телевизору? Или только в моем доме ты ведешь себя как дикарка?

Патриция, разозлившись, принялась хлебать еще громче. Пощечина не заставила себя ждать, и девочка облилась горячим бульоном. Сельма тут же вскочила и бросилась к дочери.

– Ты не обожглась?

– Да вовсе она не обожглась. Здесь холодина, пусть скажет мне спасибо, ей сейчас лучше, чем всем нам. Кстати, раз уж ты согрелась, сходи в погреб и принеси мне хорошего вина.

В этот вечер затевать спор не стоило. Патриция и сама прекрасно видела, как отец взвинчен и как мало ему нужно, чтобы сорваться. Но она не могла смириться с тем, что последнее слово всегда остается за ним. Внизу, в долине, девочки одевались как хотели, смотрели телевизор и гуляли сами по себе. А она должна вечно всем подчиняться и таскаться за этим несчастным вином. Поэтому Патриция скрестила руки и откинулась на спинку стула, глядя отцу прямо в глаза.

– Нет, не пойду.

Санти перегнулся через стол.

– Не расслышал. Что ты сказала?

– Я сказала, что не пойду. Сам иди и принеси свое чертово хорошее вино!

За столом все перестали есть.

Лавиния переводила взгляд с Патриции на Санти, потом на Сельму и снова на Патрицию. Даже она, самая младшая в семье, понимала, что вечер закончится плохо. Сельма бросила на Патрицию самый суровый взгляд, на какой была способна.

– Патри, извинись перед отцом и немедленно сделай то, что он тебе сказал.

– Не лезь. Я разговариваю со своей дочерью.

Услышав это, Сельма села обратно. Ее грудь вздымалась и опускалась. А Патриция под пристальным взглядом отцовских глаз цвета льда уже не ощущала тепла от вылившегося на платье бульона и чувствовала лишь, как стынет в жилах кровь. На сей раз она влипла по-крупному. Поэтому она вскочила на ноги:

– Папа, прости. Я пойду принесу вина.

– Сядь. Я не разрешал тебе вставать.

Патриция села, сжав за спиной кулаки.

– Теперь можешь говорить. И скажи мне то, что должна сказать.

– Папа, прости за эту выходку.

Сельма взволнованно дышала, Лавиния затаилась, а Патриция не сводила глаз с отца. Наконец тот улыбнулся.

– Хорошо. Поцелуй меня.

Патриция подошла, чтобы поцеловать светлую бороду Санти. Сельма улыбнулась, а Лавиния вновь принялась за еду, и ее сестра подумала, что все сделала правильно. Но тут Санти встал из-за стола.

– Надевай пальто и пойдем со мной.

– Куда вы? – спросила Сельма с тревогой.

– Я же сказал – не лезь.

В толстом шерстяном пальто, шарфе и шапке Патриция вышла во двор следом за отцом, который накинул на плечи куртку из овчины. Санти подтолкнул дочь к погребу. Протянул ей большой кувшин. И остановился на верхней ступеньке лестницы.

– Налей доверху хорошего вина и принеси мне.

Патриция поняла, что на этот раз нужно немедленно подчиниться, и быстро спустилась в погреб. Открыла кран на большой бочке и, когда кувшин наполнился до краев, поднялась обратно. Передала вино отцу – а тот, не раздумывая, выплеснул все до последней капли на белую гальку двора. И вернул ей пустой кувшин.

– Принеси еще один.

Патриция повторила все сначала: спустилась по лестнице, открыла кран, наполнила кувшин, поднялась обратно. Санти снова выплеснул все содержимое на белые камни. Из его узких губ вырвалось облачко пара:

– Принеси еще один.

Подошла Сельма. Лавиния молча всхлипывала за спиной матери.

– Санти, пожалуйста.

Но он заставил ее замолчать одним лишь взглядом своих серебряных глаз. Двадцать раз Патриция спускалась и поднималась по лестнице в погреб тем холодным вечером, принеся отцу в общей сложности сорок литров вина. К тому времени, когда под его ногами растеклась лужа красно-коричневой грязи, Патриция не могла больше выдержать. Ее пальцы, мокрые и пропахшие вином, закоченели от холода. Из носа текло, а губы потрескались на ночном ветру. Ноги и руки болели от напряжения.

Санти снова протянул ей кувшин:

– Принеси еще один.

Но в этот момент во двор вышел дядя Фернандо.

– Что ты делаешь? Что за грязь вы здесь развели?

– Я что, не могу поучить уму-разуму собственную дочь? Я уже и в своем доме не хозяин?

– Не мог выбрать другой способ? Здесь холодно. Ребенок подхватит воспаление легких.

Но и Санти, и Фернандо знали, что, невзирая на злость, они оба не станут вмешиваться в дела друг друга. И быть может, Патриции пришлось бы спуститься в погреб и подняться обратно еще раз – или три, четыре, – если бы Роза не привела решающий аргумент. Единственный, который заставил Санти прекратить этот спектакль.

– Маравилья. За вино, которое ты разбазариваешь, плачу я. Не ты.

Патриция застыла, стуча зубами, ожидая приказа от отца или от кого-нибудь еще. Но никто ничего не сказал.

Сельма отвела Патрицию в дом и мыла ее мягкой губкой в горячей воде, пока девочка не перестала дрожать. Потом вскипятила молоко с перцем для нее и для Лавинии, плотно укутала обеих одеялами. Санти, несмотря на холод, ушел, как делал летом, и вернулся поздно. Патриция знала это, потому что не могла сомкнуть глаз. Она притворилась спящей, когда отец заглянул к ним; в комнату ворвался луч света, но Санти не переступил порог.

Минуту Патриция дрожала с закрытыми глазами, представляя, как отец стоит в дверях с суровым взглядом и ремнем в руке. Но через несколько мгновений дверь закрылась. Свет погас. И той ночью с Патрицией больше ничего не произошло.

9

Дисциплина Святой Анастасии

Как и все сироты из четырех деревень, Пеппино Инкаммиза учился в пансионе при монастыре Святой Анастасии. Но, закончив пятый класс, решил уйти из пансиона и повидать мир. Поскольку денег у него не было, а писал он как курица лапой, он добрался лишь до Палаты труда[10] в Сан-Квирино, где его в основном заставляли носить по кабинетам корреспонденцию, документы, которые нужно было срочно подписать, и письма, отправляемые в штаб-квартиру партии. В те дни секретарем Палаты труда был Этторе Бонфильо; своими выступлениями на митингах он снискал славу у рабочего люда во всех четырех деревнях, поскольку страстно излагал свои революционные идеи, обличал власть имущих и предавал анафеме орудия капитализма. Как раз во время одного из таких митингов его жена Бенедетта, находившаяся на седьмом месяце беременности, рассказала товарищам по партии, как к ней подошли двое мужчин и предупредили, что Этторе лучше бы сидеть дома с женой и будущим ребенком, чем расхаживать по улицам и баламутить народ. В 1961 году он был кандидатом от Коммунистической партии на административных выборах, но не дожил ни до избрания, ни до рождения сына: тринадцатого октября, вскоре после пяти часов вечера, когда он возвращался из штаб-квартиры партии, ему в спину выпустили несколько пуль из-за стенки в считаных метрах от двери его дома. Под крики жены Бонфильо упал на холодную землю.

Пеппино три года слушал телефонные разговоры Этторе Бонфильо, его ссоры с товарищами по Палате труда и научился верить в народную революцию, которая непременно примирит и объединит всех людей. Заставит их осудить насилие и все прочие орудия капитализма, считать справедливым, чтобы дети и женщины работали меньше, но при этом женщины имели равные права с мужчинами. За годы работы мальчиком на побегушках Пеппино и словом не перекинулся с Бонфильо, но рядом с ним ощущал себя полезным. После смерти Этторе Пеппино покинул Сан-Квирино быстрее, чем буря, которая свирепствовала той ночью в горах. Но он не знал, куда податься, кроме места, где он вырос.

Донато Кваранта подобрал его на рассвете у дверей пансиона Святой Анастасии, в которые Пеппино поскребся, мокрый от дождя и страха. Юноша едва дышал от ярости, безумного бега и холода. Донато дал ему вымыться горячей водой и переодеться в сухое, потом накормил его молочным супом с размоченным хлебом, а сам в это время сидел на неудобной скамье в трапезной и наблюдал, как тот ест, – жадно, будто постился несколько дней. Коммунисты были Донато поперек горла, но Пеппино ему приглянулся, поэтому Донато наврал всем, даже отцу Бернардо, чтобы мальчика снова взяли в пансион. Он сочинил историю о том, что Пеппино оступился и попал в дурную компанию, где с ним плохо обращались, но потом услышал зов Господень и только благодаря милосердию Отца Небесного вернулся в лоно обители. Донато сознался на исповеди и раскаялся в этой лжи, но в глубине души был уверен, что Бог простит его, потому что он лгал, дабы защитить мальчика, до которого не было дела никому, даже народной революции. В конце концов отец Бернардо, желая покончить с этим, принял Пеппино и отдал под строгий надзор самого Донато Кваранты.

– Останешься со мной, если пообещаешь взяться за ум, хорошо учиться и не болтать попусту.

Донато пообещал, что, когда Пеппино исполнится шестнадцать лет, он купит тому билет на поезд и устроит чернорабочим во Франции, в Лионе, куда много лет назад эмигрировал его друг детства Тореддо. Эта идея сразу же понравилась Пеппино.

– Среди рабочих я смогу служить народу.

Но подзатыльник напомнил ему о его обязанностях. Донато отправил Пеппино с граблями в сад собирать сухие листья вместе с другими пансионерами.

– Прежде чем идти в народ, начни служить Господу нашему учением и трудом. Народу не нужны болваны вроде тебя.

В общем, никаких революций в стенах пансиона.

В то время, когда Пеппино Инкаммиза вернулся под кров святой Анастасии, Патриция ничего не знала о революции. И все еще была уверена, что из всех мужчин, живущих на земле, ее дядя Донато самый скучный. Даже внешность у него была непримечательная. Было невозможно сказать, какого цвета у него волосы, потому что он стриг их очень коротко, почти под ноль, а глаза, скрытые за круглыми стеклами очков, тоже были какого-то неопределенного оттенка. На его лице не было никаких примечательных черт, кроме орлиного носа и длинной вертикальной складки, которая появлялась между бровями в минуты раздражения. Как и все священники, он носил длинную, до щиколоток, сутану и белый воротничок, жесткий, как американская жвачка, – порой Патриция видела, как ее жевали возчики, приезжавшие из долины. Иногда, если день выдавался солнечный или холодный, Донато надевал широкополую шляпу, но только не в ветреную погоду, когда ее могло унести. Не худой и не толстый, не высокий и не низкий, дядя Донато издалека и со спины был похож на любого другого священника. У него не было машины. Он не носил с собой молитвенник. Глубоко засунув руки в карманы сутаны, дядя Донато вышагивал по дорогам всех четырех деревень. Периодически он останавливался, чтобы посмотреть время на старых часах Zenith со стальным корпусом, которые пристегивал к поясу цепочкой.

Патриция не могла объяснить, чем ее дядя занимается каждый день.

– Он священник и делает то, что делают такие, как он, – ответила ей однажды мамушка Роза.

– И что же?

– Откуда мне знать, Патри? Я что, похожа на священника?

Однажды весной, в воскресенье, после обеда, мужчины подозвали Патрицию к столу. Дядя Фернандо курил. Санти наблюдал за дочерью, как наблюдают за ядовитым пауком, который может внезапно напасть – а может и не напасть. Дядя Донато заговорил первым, растопырив длинные пальцы на скатерти.

– Садись, Патриция. – Дядя посмотрел на нее. – Ты уже закончила пятый класс?

Патриция кивнула.

– Отвечай вслух. Ты закончила пятый класс в школе?

– Да, дядя.

Донато потянулся к ней через стол.

– Твой отец говорит, что ты не любишь учиться. Это правда?

Санти с самого начала разговора казался взволнованным.

– Неужели мое слово так мало значит, что ты спрашиваешь ее?

– Мне нравится учиться. Мне нравятся сочинения, а еще история, география и естественные науки. Арифметика, когда я все понимаю, мне тоже нравится.

Дядя Донато уставился на нее своими бесцветными глазами.

– Тогда почему ты больше не ходишь в школу?

Патриция повернулась к Санти и, прикрываясь паром, поднимавшимся от кофейных чашек, и дымом от сигареты дяди Фернандо, сказала правду:

– Папа говорит, что мне не надо больше учиться. Он говорит, что лучше я буду помогать здесь, в харчевне, и шить с мамой.

– Ты знаешь, куда твой дядя хочет тебя отправить? – вмешался Санти. – В школу-пансион в Санта-Анастасии. Он хочет, чтобы ты бросила свою мать, сестру, бабушку и уехала. Будешь там жить, пока тебе не исполнится восемнадцать, среди священников и монахинь, совсем одна.

Санти не хотел, чтобы Патриция ехала в пансион. Он считал, что уметь писать и считать – уже слишком много для женщины.

– Она что, адвокатом собирается стать?

Дядя Фернандо говорил, что пансион Святой Анастасии не для Патриции: она и десяти минут не может усидеть на месте, разве станут монахини с ней возиться?

– Как раз монахини ее и усмирят. А когда она вырастет, то будет нам благодарна, – возразил дядя Донато.

– Чем отправлять ее в ученье к монашкам, оставим ее дома и сами выбьем из нее всю дурь, – предложил Санти.

Позже дядя Донато подошел к Патриции, когда та мыла бабушкины ножи под струей насоса. Он прочистил горло, как обычно делал в церкви, готовясь читать проповедь.

– Слушай меня внимательно, Патри. Навостри ушки, потому что этот разговор не повторится. – Дядин палец, длинный, как карандаш, двигался вверх-вниз у нее перед носом. – Если хочешь и дальше учиться в школе, если тебе нравится идея окончить восемь классов, а то и поступить в гимназию, то выход только один: ты должна поехать в пансион Святой Анастасии.

– Но если я пойду в пансион, то мне придется стать монахиней?

Дядя Донато разразился смехом.

– Монахиней? Ты станешь монахиней, если этого захочет Господь. А если не захочет, то ты просто отправишься в школу-пансион, где научишься хорошо себя вести, получишь знания и станешь благоразумной девушкой. Или ты хочешь всю жизнь оставаться дикаркой?

Патриция, сидя на краю чаши у насоса, смотрела на свои туфли, усеянные каплями воды. Дядя забрал ножи из ее мокрых рук.

– Знаешь, для чего нужна учеба, Патри? Чтобы тебе перестали указывать, что ты должна и чего не должна делать. Когда ты знаешь больше всех, ты и командуешь остальными.

После этих слов Патриция уверилась в том, что ей нужно в пансион Святой Анастасии.

Донато поговорил с матерью настоятельницей, которая руководила отделением для девочек, и добился, чтобы Патрицию приняли в шестой класс, хотя она и была старше соучениц. Сельма сразу же села за швейную машинку и несколько дней только и делала, что шила вещи, которые потребуются Патриции летом и зимой в Санта-Анастасии. Два комплекта с жакетом и юбкой, антрацитового цвета для зимы, светло-серого для лета; гольфы до середины икры, четыре белые рубашки с воротничком в форме сердца, четыре теплые и легкие кофты. Узнав, что Сельма хочет вышить имя Патриции на воротничках, дядя Донато это запретил.

– Форма в пансионе должна быть одинаковой для всех, никаких излишеств. Чтобы не отличаться от бедных.

– А что, мы теперь богатые?

– Мы и не бедные.

Но когда никто не видел, мама все же вышила алой нитью переплетенные буквы П и М внутри каждого жакета.

– Не обращай внимания на то, что говорит твой дядя. Богатая ты или бедная, у тебя есть имя и фамилия, и это правильно, если ты будешь их помнить.

Родители и дядя Фернандо привезли Патрицию в Санта-Анастасию, снова одолжив фургон у Вико. Донато ждал их у входа в монастырь. Санти взъерошил дочери волосы.

– Постарайся стать умнее своей матери, но не такой умной, как твоя бабушка.

Ради такого дела он поцеловал ее в лоб, чего прежде не случалось. Дядя Фернандо донес ее чемодан до ворот монастыря, и после того, как Патриция обняла его на прощание, аромат табака долго не выпускал ее из объятий. Сельме не хотелось плакать в присутствии монахинь, поэтому она быстро приласкала дочь и ушла, но Патриция знала, что мать положила в чемодан запасное белье, три журнала мод, всех ее бумажных кукол, сушеный миндаль, приготовленный Розой, комикс «Маленький шериф» и две вышитые ленточки. Так проявлялись ее чувства к дочери.

В Святой Анастасии ее ждал холодный прием.

Сестра Мария Сервитриче, на чье попечение Донато, едва переступив порог, передал Патрицию, даже не дала ей времени попрощаться с дядей.

– Подойди ко мне, молча.

Новые туфли Патриции на мягкой подошве были ужасно скрипучими, но на сером мраморном полу, среди темных деревянных распятий, они как будто бы тоже притихли. Рыжие брови и зловещие, морковного цвета волосы, которые молодая монахиня прятала под покровом, не предвещали ничего хорошего. Войдя в женскую спальню, Патриция увидела двадцать одинаковых кроватей, застеленных серыми простынями и одеялами; над каждой кроватью на белой стене висело деревянное распятие. Монахиня указала Патриции ее место, последнее в ряду, почти под самым окном. Потом сестра Мария Сервитриче вытряхнула содержимое чемодана Патриции. Оставила только одежду, необходимую для школы. Все остальное она окинула взглядом – журналы, запасное белье, ленточки, – сгребла горстями, будто труху, и выбросила в какую-то корзину.

– Мои вещи! Куда вы их несете?

Только в этот вечер Патриции было позволено задать подобный вопрос. Позже она узнала, что с сестрой Марией Сервитриче разрешалось говорить, только если она к тебе обращалась, и всегда требовалось заканчивать фразу словами «сестра» или «преподобная сестра». В этот вечер, несмотря на непослушание, монахиня ответила:

– Все, что не нужно, оскорбляет Господа и должно быть выброшено.

Хотя от Санта-Анастасии до Сан-Ремо-а-Кастеллаццо было всего несколько километров, когда Патриция впервые надела свою светло-серую форму, ей показалось, что она страшно далеко от дома. О нем напоминали только красные буквы, вышитые Сельмой на жакете. Она обнаружила, что жалеет даже о своих красных платьях, таких же как голубые платья Лавинии. Первым делом она начала скучать по сестре: теперь, когда больше не нужно было беспокоиться о ее разбитых коленках, Патриция чувствовала себя так, будто потеряла цель в жизни. Кто знает, вспомнит ли ее Лавиния после долгой разлуки: она маленькая и не слишком смышленая, того и гляди забудет. В тот вечер во время ужина за столом было множество незнакомых лиц, чьи обладательницы смотрели на нее без всякого интереса или, наоборот, слишком настойчиво. Патриция усвоила, что нужно молчать и сидеть прямо, сжав под столом колени и прижав локти к телу; с каждой ложкой безвкусного картофельного супа она все больше тосковала по бабушке. Но хуже всего пришлось в первую ночь, под одеялом; свет погасили в то время, когда дома Патриция обычно еще только помогала убирать со стола. Она не только не хотела спать – в одной комнате с ней находились еще девятнадцать девочек, и звук их дыхания был невыносим, как и похожие на тиканье настенных часов шаги монахинь, которые, как солдаты, расхаживали под дверью дортуара. Из зарешеченного окна рядом с кроватью падали на пол длинные грозные тени. Дома, за исключением зимы, мать всегда оставляла окна открытыми, чтобы впустить теплый воздух, и, если бы Патриция в этот вечер в начале сентября вдруг оказалась в своей комнате, она почувствовала бы, что со двора тянет запахом табака дяди Фернандо, и, возможно, услышала бы, как он беседует с Санти за столом из орехового дерева. Отец ведь предупреждал ее, чтобы она не уезжала в школу-пансион.

– Ну и глупая же ты, – услышала Патриция голос Санти в своей голове. – Теперь тебе придется навсегда остаться тут, с монахинями. Глупая, глупая.

Первые несколько месяцев дались ей тяжело.

Монахиню, присматривавшую за дортуаром Патриции, звали сестрой Анжеликой, и это ангельское имя ей совершенно не подходило. Она прохаживалась между столами, проверяя – вдруг кто-то ест слишком много или слишком мало или вообще не ест. Она присутствовала на всех уроках и сидела в конце класса на высоком табурете. Она следила за девочками в саду, в швейных мастерских, в библиотеке, на скамьях для богослужений. Именно она каждый вечер в восемь тридцать объявляла, что свет в дортуаре пора гасить. Если она замечала, что кто-то не ест, разбрасывает еду или объедается, если слышала, что какая-нибудь девочка говорит во время урока, когда ее не спрашивают, если во время дневной работы видела, что кто-то отлынивает или хитрит, если обнаруживала, что какая-то девочка не спит после отбоя, то подходила и зловеще спокойным голосом говорила:

– Встань, благословенное дитя.

После чего с неизменным спокойствием уводила несчастную за собой в часовню мученицы Анастасии и заставляла встать на колени перед золотым алтарным образом святой. Там сестра Анжелика снимала с пояса четки – длиной с вожжу, из деревянных шариков размером с оливку, – и стегала ими по спине тех, кто плохо себя вел. Десять или двадцать ударов, в зависимости от тяжести проступка, и потом еще нужно было стоять на коленях со сложенными руками, глядя в глаза мученице Анастасии, столько, сколько сестра Анжелика сочтет уместным. Но не это было самым страшным наказанием. Тех, кто вел себя особенно плохо, отправляли в кабинет матушки Сальватриче, матери настоятельницы монастыря.

Высокая, как дерево, тощая, как веретено, с длинными худыми пальцами и фиолетовыми венами, ветвившимися под прозрачной кожей рук, настоятельница не тратила времени на упреки и никого не била. Ее кабинет представлял собой огромную красивую комнату – стены увешаны полками, забитыми старинными и редкими книгами, частью под стеклом, частью без; позади массивного деревянного письменного стола большое окно, за которым видны горы. С другой стороны комнаты была дверь, которая вела в пустой чулан, размером не больше шкафа и без окон: тех, кто не подчинялся правилам, запирали там и выпускали, только когда настоятельница сочтет, что они достаточно наказаны. Рекорд – по слухам – принадлежал некоей Рине Малавенде, которая пять лет назад провела в чулане целых два дня без еды и питья. Так, по крайней мере, рассказывали Патриции.

Об этих наказаниях она узнала рано. В первые месяцы в пансионе Патриция куда реже лежала в постели, чем стояла на коленях перед ликом мученицы Анастасии, куда меньше сидела за партой, чем в чулане матушки Сальватриче. Темнота и удары четок поумерили ее желание бунтовать, но она снова и снова ошибалась, снова и снова находились правила, о существовании которых она не знала. Будь у нее подруга, которой можно пожаловаться, было бы другое дело, но за несколько месяцев в пансионе Патриция так и не нашла себе компанию.

Большинство девочек были сиротами: в одной только комнате, где спала Патриция, их насчитывалось четырнадцать из двадцати, а во всем пансионе гораздо больше. Они словно появились на свет прямо там и никогда не смели перечить монахиням. Их называли Сонями, потому что они всегда казались полусонными. Кроме них, в монастыре Святой Анастасии жили Богачки – дочери зажиточных семей из четырех деревень, которых отправили в монастырь, чтобы они получили образование и остались непорочными. Две из них, Туцца Палаццоло и Мария Кончетта Конте, жили в одном дортуаре с Патрицией и в будущем готовились принять обеты. Если бы дядя Донато не объяснил, что ей не обязательно становиться монахиней, то, учитывая, что у них была харчевня в Сан-Ремо, а ее мать славилась своим шитьем, благодаря чему семья Кваранта снискала известность во всех четырех деревнях, Патриция рискнула бы присоединиться к Богачкам. Вместо этого она была одной из четырех Бандиток своего дортуара: их так прозвали потому, что думали, будто они совершили что-то плохое, потому и оказались в Санта-Анастасии. Джаннетта Сперанца и Туллия Паламара были родом из Сан-Квирино, и, хотя одна была смуглой и невысокой, а другая – рыжей и худой, одна – застенчивой и робкой, другая – непокорной и энергичной, они притворялись подругами. На самом же деле Туллии нравилось командовать, а Джаннетте надоело подчиняться; Патриция постоянно видела, как они препираются, была уверена, что они уже давно мечтают задушить друг друга во сне, и не хотела в это впутываться. Рита Беккало, дочь садовника Саро Беккало, который работал в монастыре и в пансионе, приехала на той же неделе, что и Патриция; отец запер ее тут, потому что в тринадцать лет она была красива, как сама Богоматерь, и он боялся, что кто-нибудь завлечет ее на кривую дорожку. Саро был готов работать бесплатно, лишь бы мать настоятельница держала его дочь в пансионе столько, сколько сможет, под присмотром персональной опекунши – сестры Береники, доброй старушки, которая следила за Ритой круглые сутки и никогда не выпускала ее со двора. Рита была молчаливой и всегда казалась грустной; если не было занятий, она сидела в саду, читала и ждала, когда придет отец. Патриция, хоть и не была такой красивой, как Рита, тоже всегда была одна. Монахини, узнав, что она дочь Сельмы Кваранты, очевидно, ждали, что она поступит в швейную мастерскую. Они говорили ей, что именно монахиня из Санта-Анастасии в юности научила ее мать искусству вышивки, но Патриция не очень-то в это верила: за эти месяцы она поняла, что монахини только притворяются скромными и смиренными, а на самом деле любят приписывать себе заслуги, которые не могут доказать. Как бы то ни было, Патриция держалась подальше от швейной мастерской, потому что там постоянно крутились проворные Богачки, хвастаясь тем, как красиво и аккуратно вышивают. Да и шить ей нравилось только вместе с матерью. Она предпочитала сидеть в библиотеке, где ее никто не трогал и где обычно бывали только неприметные Сони. Поначалу она приходила туда заниматься, но со временем стала проводить в библиотеке каждую минуту, свободную от уроков, молитв и «женских занятий», то есть всякой ерунды вроде посадки цветов или варки варенья, которой не занималась ни одна знакомая ей женщина, включая маму и бабушку. Помимо сотни изданий Библии и пыльных томов, написанных бородатыми мужчинами, жившими тысячу лет назад, Патриция нашла в библиотеке стопку прекрасных книг. Читая жития святых, она представляла себе струи крови, бьющие из изуродованной груди святой Агаты, или святую Лючию, которая держит на блюде собственные глаза. Она взахлеб читала письма Екатерины[11], которая противостояла двум папам. И полюбила Жанну д'Арк – та нравилась всем, пока выигрывала войну, а когда она перестала быть полезной, ее сразу же объявили ведьмой и сожгли на костре.

Иногда дядя Донато заходил спросить, как дела у Патриции.

– Она постигает Божью благодать, – отвечала мать настоятельница.

Об этом же свидетельствовал ее табель успеваемости за полугодие. В самом низу листа значилось, что монахини монастыря Святой Анастасии по-прежнему считают Патрицию нелюдимой и строптивой, но с удовлетворением отмечают, что с тех пор, как она стала проводить время в библиотеке, у нее пропал всякий интерес к бунтарству. Ее больше не наказывали, и оценки были отличными. Теперь, когда она возвращалась домой, Санти Маравилья уже не знал, как придраться к дочери, которая сидела настолько прямо и говорила настолько вежливо, что у него не находилось ни единого повода поддразнить ее или отругать.

В июне 1963 года в пансионе Святой Анастасии словно бы начались каникулы. Только что умер папа Иоанн, и все священники и монахини из монастыря уехали в Рим, где им предстояло ждать избрания нового понтифика. Мать настоятельница и отец Бернардо первыми отправились в собор Святого Петра; вместо них всем заправляли сестра Анжелика и отец Донато Кваранта. Могло показаться, что это плохая новость, ведь всю полноту власти получила самая рьяная истязательница в женском пансионе. Но на самом деле она была так занята повседневными хлопотами и священными обязанностями преподобной матери, что за это время никого не наказали. Единственная пытка, которой сестра Анжелика подвергала обитательниц пансиона, заключалась в том, что раз в четыре часа они должны были бросать все свои занятия, собираться в столовой и слушать по радио новости о выборах понтифика. Патриция всякий раз складывала руки и начинала молиться; монахини нахваливали ее набожность и завидную дисциплину, а она молила Господа, Деву Марию и мученицу Анастасию, чтобы дым над Ватиканом снова был черным и ей перепал еще один день в раю[12].

В другой части монастыря, в пансионе для мальчиков, Пеппино Инкаммиза считал дни до своего шестнадцатилетия, которое должно было наступить 21 июня 1963 года; Донато Кваранта пообещал, что после этого отправит его во Францию, где Пеппино научится жить как настоящий мужчина. С тех пор как Донато занял место отца Бернардо, они с Пеппино еще усерднее притворялись, что их ничего не связывает; однако, если нужно было поручить кому-то не слишком тяжелую работу или отметить чьи-то заслуги в монастырских книгах, Донато всегда выбирал Пеппино. А тот в свою очередь исполнял просьбы Донато с абсолютным и беспрекословным послушанием. Пеппино ходил по монастырю тихо и молча, сжимая в руках словарь французского языка, и даже не заикался о революции.

В начале лета сад школы-пансиона наполнился цветами, а воздух был таким мягким, что казалось постыдным проводить время в помещении. А поскольку солнце и свежий воздух полезны всем, и мальчикам и девочкам, вступило в силу правило: кто сделал домашнее задание к обеду, может на перемене погулять в саду. В женских дортуарах разверзся ад: кое-кто хихикал в ночной тишине, а те, кто посмелее, даже опаздывали на дневные занятия. Уже через несколько дней после того, как девочкам и мальчикам разрешили вместе гулять в саду, сестра Анжелика не знала, как управлять всей этой буйной энергией молодости, расплескивавшейся по мраморному полу и сотрясавшей стены монастыря Святой Анастасии. Если бы даже она решила наказать всех, ей бы понадобился помощник.

Поскольку в саду теперь гуляли и мальчики, Рите Беккало приходилось сидеть в помещении, и Патриция без раздумий заняла местечко, которое раньше всегда выбирала Рита, – деревянную скамейку в тени душистого платана. Там она и сидела, повторяя пятое латинское склонение к завтрашнему опросу, когда к ней подошла Богачка из другого дортуара и постучала пальцами по обложке книги.

– Правда, что твой дядя прячет в семинарии коммуниста?

Патриция вынырнула из антологии.

– Что?

– Мой двоюродный брат учится в пансионе для мальчиков, и там говорят, что твой дядя прячет среди них коммуниста. Говорят, очень опасного.

– Мой дядя не станет связываться с коммунистами.

Позади капризной Богачки маячили две застенчивые девушки, наверняка Сони. Одна из них негромко произнесла:

– Я же вам говорила, что это невозможно.

– А я думаю, что это правда, – возразила Богачка.

С той самой минуты, потому ли, что Патриция впервые столкнулась со сплетнями, или потому, что речь шла о ней, в дортуарах она только и слышала что об этом коммунисте и его сообщнике, дяде Донато. Говорили, что он каждый вечер ходил на собрания коммунистов, где решался вопрос, сжечь ли их пансион; коммунисты-де замышляли поджог, потому что ненавидели всех монахинь и священников, кроме дяди Донато, который был одним из них. Он прятал в пансионе шпионов, убийц и агитаторов, которые готовились устроить революцию. Так заявила Богачка Мария Бранкато, чуть младше Патриции, дочь бывшего члена управы Сан-Квирино, который теперь состоял в региональном совете от Христианско-демократической партии. Мария уверяла, что знает о коммунистах все, и говорила, что, будь их воля, война бы до сих пор не закончилась. Патриция же знала только то, что прочитала на плакатах во время выборов, и то, что однажды услышала от бабушки:

– Я вот вполне понимаю, почему этим безбожникам-коммунистам не по нутру мерзавец-мэр и ворье, с которым он водится.

Сколько Патриция себя помнила, бабушка Роза считала засранцами всех мэров Сан-Ремо. Однако дома никто не интересовался политикой, кроме мамушки, которая регулярно слушала радио и высказывала свое мнение по поводу новостей. Сельма никогда об этом не говорила. Санти твердил, что теперь никакой разницы нет. Дядя Фернандо утверждал, что слишком занят, чтобы ходить на избирательный участок, а дядя Донато, если хорошенько подумать, являл собой огромную загадку.

Однажды днем, во время перемены, назойливая Богачка вернулась. Ее звали Джемма Пертикато, и она считала себя хозяйкой своего дортуара. Она указала Патриции на высокого рыжеволосого кудрявого мальчика, который читал, присев под стеной:

– Вон он, коммунист. Он все время читает Карла Маркса, мне двоюродный брат рассказывал. – И продолжала: – Нам, девочкам, не разрешают ни листать комиксы, ни слушать песни с фестиваля в Сан-Ремо, а в пансионе для мальчиков можно читать Карла Маркса. А все потому, что твой дядя коммунист.

– Мой дядя не коммунист. – Патриция покраснела от гнева. – И я уверена, что этот мальчик тоже никакой не коммунист.

– Тогда пойди и скажи ему, чтобы он показал нам, что читает. Если это не Карл Маркс, можешь вечером съесть мой яичный крем.

Патриция, нахмурившись, посмотрела на Джемму. Она доверяла Джемме меньше, чем всем коммунистам, вместе взятым. Небось та спит и видит, как Патрицию сажают в чулан матери настоятельницы. Но поскольку Патриции не нравилось, когда о ее семье говорили гадости или неправду, даже о дяде Донато, она решила разобраться с этим раз и навсегда.

Быстрым шагом она подошла к мальчику.

– Ты читаешь Карла Маркса?

Он на миг поднял голову и, взглянув на Патрицию, вернулся к чтению.

– Так и знала, что ты не читаешь Карла Маркса.

– Да ты даже не знаешь, кто такой Карл Маркс.

– И я уверена, что ты не коммунист.

Вздохнув, мальчик показал ей обложку. «Французско-итальянский, итальянско-французский словарь».

– Так и знала! – возликовала Патриция. – Ты должен пойти со мной и рассказать девочкам, а то они никогда от меня не отстанут.

Мальчик вытянул шею и посмотрел туда, куда указывала Патриция. За ее спиной толпилась группка девочек, которые смотрели на него, как на дикого зверя.

– Я думал, вам нельзя разговаривать с мальчиками. Не боишься, что тебя накажут?

– Я ничего не боюсь.

– Приятно слышать.

Он поднялся на ноги. Конечно, он был выше ее, но заодно он был выше всех остальных мальчиков в пансионе.

– Как тебя зовут?

– А тебе какое дело? Давай, идем со мной.

– Если не скажешь, как тебя зовут, я никуда не пойду.

– Патриция Маравилья.

– Я Пеппино. Но даже если бы я был коммунистом, какое тебе и твоим подругам до этого дело?

– Они мне не подруги, они просто любопытные и нахальные Богачки. И они хотят убедиться, что ты не читаешь Карла Маркса.

Пеппино закрыл словарь и, как назло, спрятал его под мышкой.

– А это точно не ловушка, чтобы я пошел туда и меня наказали? Нам ведь тоже запрещено разговаривать с женщинами, если они не сестры и не родственницы.

– Сестры – тоже родственницы, балда, – поправила Патриция.

– Ну раз ты меня оскорбляешь, я вообще никуда не пойду. А теперь уходи, ты меня отвлекаешь.

Он снова сел на корточки и уткнулся в книгу.

Когда Патриция вернулась к Богачке, та не поверила, что парень не коммунист, поэтому в тот вечер она не получила яичный крем. Следующие несколько дней лил дождь, никто не выходил в сад. Сплетни поутихли. Но в первую же перемену на свежем воздухе Пеппино подошел к Патриции.

– Могла бы и сказать, что ты племянница отца Донато. Он посмеялся надо мной, когда я сказал, что ты шпионка.

– Шпионка?! – взвилась Патриция. – Я?!

Пеппино присел рядом на скамейку под платаном.

– Что ты читаешь? – Он взглянул на обложку ее учебника по алгебре.

Патриция подняла голову.

– Тебе нельзя здесь сидеть.

– Потому что я коммунист?

– Потому что мальчикам нельзя сидеть рядом с девочками.

– Значит, тебе уже неинтересно, коммунист я или нет.

– Мне и раньше было неинтересно. Это те дурочки захотели узнать. А теперь убирайся отсюда, а то меня накажут.

– Ага, так они и накажут племянницу отца Донато.

Патриция украдкой скользнула взглядом по собеседнику. Краем глаза она заметила ямочку, которая появлялась в уголке его рта, когда он улыбался, и этого оказалось достаточно, чтобы она покраснела и тут же пожалела, что посмотрела на него. Пеппино, казалось, это развеселило, и он достал из внутреннего кармана куртки томик с зеленой обложкой, который, хотя и был перегнут, помят и потрепан, напоминал Библию. И положил книгу на деревянную скамейку между ними.

Карл Маркс, «Капитал».

У Патриции глаза полезли на лоб. Наказание, которое грозило ей за то, что она сидела рядом с мальчиком, меркло перед тем, что случится, если ее застукают с коммунистом.

Пеппино развалился на скамейке с лукавым и довольным видом. Теперь у него на щеках появились две ямочки.

– Тебе по-прежнему неинтересно, да?

– Ты шпион, убийца и революционный агитатор?

– Ничего из перечисленного.

– Ты бы хотел, чтобы война продолжалась до сих пор?

– Какая война?

– Не знаю. Последняя война.

– Нет, не хотел бы.

– Слушай, я не против того, что вы, коммунисты, хотите сжечь пансион. Но только если люди успеют выйти.

– Но если мы сожжем пансион, где я буду жить?

Патриция посмотрела на Пеппино, приподняв бровь.

– Ты шутишь?

– Нет. Пока мне не исполнится шестнадцать, я должен оставаться здесь. Зачем мне сжигать пансион?

– А когда тебе исполнится шестнадцать?

– Уеду во Францию.

Белый дым поднялся над Ватиканом через несколько дней, но братия Святой Анастасии пробыла в Риме в общей сложности пару недель; все это время Патриция и Пеппино каждую перемену проводили вместе. Они не сидели рядом, потому что это было запрещено, зато гуляли и разговаривали каждый день по два часа после обеда. Пеппино рассказывал ей, как работал мальчиком на побегушках в Палате труда. Патриция описывала ему харчевню и дворик, где ее мать шила, сестра ныла, дядя Фернандо курил, а бабушка точила ножи. Пеппино одолжил ей «Капитал», и Патриция умудрилась спрятать его под матрасом, а потом читала по ночам при луне, светившей через железные прутья закрытого окна. Но все равно не была убеждена в том, что революция – это хорошо.

– Да что ты такое говоришь? Революция избавит нас от голода, несправедливости, войны, – настаивал Пеппино.

– А что, разве революция – это не война?

– Это война, но только для определенных людей.

– Если для определенных людей, то это хуже, чем война.

Их споры прерывал только звон трехчасового колокола, возвещавший окончание перемены во всем пансионе: Пеппино шел в здание справа, где без труда смешивался с семинаристами последнего года обучения, Патриция же возвращалась через железную дверь слева, отделявшую пансион для девочек от внешнего мира.

Дядя Донато, в отличие от своих братьев и сестер во Христе, обратил внимание на эту парочку; но, поскольку никто из двоих не стремился попасть в беду, поскольку настроение у Патриции улучшилось, да и оценки Пеппино стали получше, у Донато не хватило духу вмешаться. Зато он не был удивлен, когда 21 июня 1963 года, в день избрания папы Павла VI, Пеппино пришел к нему и сказал, что передумал и больше не хочет ехать во Францию.

– А как же народная революция? – спросил его Донато.

– Народу не нужны невежды.

Так Пеппино остался в Санта-Анастасии.

В школе-пансионе для девочек уже не только Богачки, но и все воспитанницы называли Патрицию подружкой коммуниста. Но ей было все равно. Слыша, как о ней говорят за спиной, она старалась не обращать внимания на сплетниц, как поступала дома, когда отец начинал придираться. Пусть болтают что угодно; с Пеппино куда интереснее, чем с дурочками-пансионерками.

10

Чудовища в Сан-Ремо

В январе 1964 года, когда Патриция готовилась встречать в пансионе свою сестру Лавинию, Сельма забеременела.

Ей было уже тридцать три года, и женщины, которых приводила Роза, твердили, что она старая.

– Ваша дочь уже старая, слишком старая, чтобы иметь детишек.

И Патриции казалось, будто мать убедила саму себя, что она действительно слишком стара для всего, и потому решила сидеть в кресле и ничего не делать. Лавиния так и не приехала в пансион, потому что дома требовалась молодая женщина, которая будет помогать Розе и выполнять все обязанности Сельмы – например, мыть посуду у ручья и чистить бугристый плиточный пол. Странно было приходить на задний двор и не слышать даже привычного звука швейной машинки.

– Ты не волнуйся, – сказал дядя Фернандо. – Твоя мама всегда странно себя ведет, когда ждет девочку. Когда ждали тебя, она тоже была такой.

– А почему вы все уверены, что родится девочка? – спросила Патриция.

Однажды зимним утром Санти выскочил на мороз в кальсонах и овчинном тулупе и прибежал к Розе, которая всегда просыпалась раньше всех в харчевне.

– Мне приснилась моя дочь. Она говорила, чтобы я убирался отсюда куда глаза глядят. Мне снилось, как она играет в куклы на городской мостовой.

Роза, которая никогда не прислушивалась к тому, что болтает Санти Маравилья, и, откровенно говоря, всегда считала его полудурком, на этот раз слушала очень внимательно. Она сказала ему держать эти мысли при себе и не делиться ими ни с кем, кроме семьи. Но каким-то образом пошли слухи, и скоро вся деревня знала, что в животе у Сельмы растет девочка, которая ненавидит ее дом.

Патриция не была суеверной, но шли месяцы, она приезжала домой из пансиона, и ей приходилось признать, что творится очень много странностей. Внешность Сельмы преображалась день ото дня. Рос только живот, а плечи горбились, ноги тощали, зад усыхал, щеки вваливались – кожа да кости. Вся Сельма худела, уменьшалась и скрючивалась. Под глазами залегли некрасивые черные тени, и сами глаза так сильно запали, что даже не было видно, что они голубого цвета. Нос стал узким, как вязальный крючок, а волосы – тонкими и клочковатыми. Патриция никогда не видела свою мать такой уродливой. Однажды она была в своей комнате, когда в дом пришли женщины, и испугалась, услышав их разговоры.

– Дурная родится девчонка, – твердили они. – Уже сейчас крадет то, что есть красивого в матери.

По словам мамушки Розы, суеверия повитух годились только на то, чтобы пугать молодых и наивных женщин, но в этот раз она была склонна поверить, что в ее доме действительно поселилось какое-то зло. Когда до рождения ребенка оставалось меньше двух месяцев, Санти уехал на фургоне Вико в город, и неделю о нем ничего не было слышно. Потом он вернулся домой и прошел прямо на задний двор к жене, которая отдыхала, положив ноги на подушку с голубками. Поцеловал ее в губы и восторженно заявил:

– Я купил дом в городе.

В тот вечер Патриция одна приехала в Сан-Ремо на телеге, чтобы навестить семью, как делала каждый месяц. Солнце еще не село. Харчевня была закрыта для посетителей, но люди все равно толпились перед ней, прислушиваясь к обрывкам фраз, бормотанию и редким ударам. Еще изнутри доносились оживленные голоса дяди Фернандо и дяди Донато, а значит, случилось что-то серьезное. Столы были накрыты, стулья расставлены, но впервые в жизни Патриция, войдя в харчевню, не почувствовала запаха еды. Под кастрюлями тлели угли, и первая мысль, от которой у нее кровь застыла в жилах, была о том, что вместе с огнем на кухне угасла ее бабушка. Но стоило выйти на задний двор, и стало понятно, что она ошиблась: бабушка была в порядке, по крайней мере по части здоровья, но в таком гневе, что походила на чудовище. Волосы стояли дыбом, глаза налились кровью, пальцы, скрюченные, будто когти, тянулись к Санти, словно Роза хотела свернуть ему шею, как индюшке.

– Негодяй, это были наши деньги! Дьявол тебя забери! Будь ты проклят! Вор! Будь ты проклят!

Патриция не могла поверить своим ушам и глазам: бабушку Розу охватила слепая ярость, какой она еще ни в ком не видела. Лавиния цеплялась за ее юбку, пытаясь удержать ее и оттолкнуть, когда она набрасывалась на Санти. Дядя Фернандо и дядя Донато тоже пробовали удерживать Розу. Но сил двух мужчин и маленькой девочки было недостаточно: тут не хватило бы и десятка солдат в полном вооружении. Санти Маравилья не просто прикарманивал каждую монетку, которую его жена заработала шитьем; он достал из буфета оливкового дерева все сбережения, предназначенные для Сельмы, – а Роза откладывала много лет, – и купил на них дом в городе. Дом над лавкой колбас и сыров, если точнее; лавка входила в сделку.

– Бесстыдник, я всегда знала, что ты вор! – кричала Роза. – Это деньги моей дочери, как ты смеешь?

– Деньги моей жены – мои деньги, – ответил Санти.

И тут Роза бросилась на него с такой яростью, что никто не смог ее удержать. Эта рукопашная схватка навсегда отпечаталась в памяти Патриции. Отец вышел из нее с расцарапанным лицом, двумя ушибленными ребрами и ободранными локтями. Но и мамушка осталась ни с чем: Санти не имел права ничего брать из харчевни, но все, чем владела Сельма, на самом деле принадлежало ее мужу по закону.

«По закону» – именно так сказал Патриции и дяде Донато нотариус Беккафико, когда несколько дней спустя они отправились к нему в Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере, чтобы узнать, можно ли заставить Санти вернуть деньги. От нотариуса они услышали, что Санти – глава семьи, единственный, кто может распоряжаться всем их имуществом и даже жизнями. Он может купить дом в городе, никому об этом не сказав, и заставить Сельму, Патрицию и Лавинию жить там. Повезло только в том, что любое решение должно было быть отложено до рождения ребенка.

Маринелла Маравилья выбрала самое неудачное время, чтобы появиться на свет. Она единственная родилась в отсутствие Розы; впрочем, бабушка больше ни с кем не разговаривала, так что, возможно, это было к лучшему. С тех пор как они с Санти поссорились, все старались сделать так, чтобы эти двое находились подальше друг от друга, и не давали им встречаться; это было несложно, ведь Санти не видели в харчевне с тех пор, как он объявил о покупке дома, и одному Богу известно, где он все это время болтался. Несколько недель назад дядя Фернандо наконец устроился на работу в Фальсопьяно – потребовалось, чтобы двое рабочих получили увечья и вмешался Донато, у которого были связи среди священников в долине, но в конце концов место подмастерья электрика досталось Фернандо. Он теперь не жил в харчевне, но опять стал вести себя как глава семьи, которым никогда не был: после драки с Розой он схватил Санти за шиворот и вышвырнул на улицу.

– Верни все или пеняй на себя, – сказал он Санти сквозь зубы.

Лавиния постоянно следила за бабушкой, чтобы та не натворила каких-нибудь глупостей, вроде того раза, когда она угрожала ножом человеку, который требовал накормить его, хотя харчевня была закрыта. Роза даже спалила половину кухни, заявив, что лучше сожжет тут все, чем будет смотреть на то, как этот ублюдок уничтожает труд ее жизни. А еще она день и ночь ворчала на Себастьяно Кваранту: спрашивала у него совета, осыпала его упреками, даже обвиняла в том, что он мертв.

– Ты должен был быть здесь, чтобы защищать наш дом от воров, Бастьяно. А ты бросил меня одну, и вот результат. Теперь ты доволен? И ради чего, хорошо повеселился на этой паршивой войне?

Патриция первой познакомилась с Маринеллой, когда та появилась на свет.

Повитухи обмыли ее, вытерли красное усталое лицо Сельмы и положили ребенка в руки матери. Малышка не выглядела злобным чудовищем. Маленькая девочка с круглой белокурой головкой, острым носиком и розовыми губками, похожими на цветок.

– Можно мне посмотреть на нее поближе?

– Конечно. Ты всегда должна быть рядом со своей сестрой.

Патриция села на край кровати и приблизила лицо к личику новорожденной.

– У нее глаза цвета моря, назовем ее Мариной.

Хотя, добавила Патриция, они ни разу не видели моря.

Сельма улыбнулась:

– Маринелле повезет больше, она его увидит.

Несколько мгновений они молчали, глядя на новорожденную. Затем Сельма вздохнула:

– Такой беспорядок устроили. Орут, кричат. Что там за шум?

Патриция пожала плечами.

– Они думают, что я ничего не слышу. А я всю жизнь только и делаю, что слушаю. – Сельма придвинулась ближе к Патриции. – Когда меня не станет и твоей бабушки тоже, придется тебе присматривать за сестрами.

После рождения Маринеллы все немного утихло. Она была таким хорошим и спокойным ребенком, что ее невозможно было не любить. И все же в душе Розы таилось предубеждение против новорожденной, легкое, но раздражающее, будто песок на коже, – она была искренне убеждена, что девочка во сне подсказала Санти Маравилье худшую из его идей.

Отец, напротив, сразу влюбился в Маринеллу, он видел в ней некий знак судьбы. На Патрицию и Лавинию он никогда не обращал внимания, ни в детстве, ни когда они повзрослели, зато мог часами любоваться, как Маринелла трясет кулачками в колыбели. Он разговаривал с ней шепотом, когда думал, что его никто не видит и не слышит. За несколько месяцев Сельма восстановила силы и вновь стала такой же розово-белой, как в годы своей изящной юности; она была ласкова с Маринеллой, как никогда и ни с кем раньше, постоянно целовала ее и напевала ей песенки. Все это, безусловно, только убеждало Санти в том, что его дочь – Божий дар, а не очередная женщина, висящая у него на шее.

Теперь Патриция приезжала домой каждую неделю. И всякий раз, когда она возвращалась в пансион, ее не покидало тревожное чувство. Она пыталась рассказать Пеппино, но тот не понимал, о чем речь.

– У меня дома воздух будто наэлектризован. Так бывает перед тем, как грянет революция?

– И кто же устроит эту революцию? – спрашивал Пеппино.

Революцию устроила мамушка Роза осенью 1965 года.

Однажды днем в сентябре Патрицию вызвали в кабинет настоятельницы, матушки Сальватриче, что всегда было дурным знаком: даже если она была совершенно уверена, что не сделала ничего плохого, все равно нельзя знать наверняка. Мать настоятельница предложила Патриции сесть в маленькое кресло по другую сторону большого стола.

– Настало время прощаться. Должна сказать, мне очень жаль, – начала настоятельница.

Патриция не закончит учебу в школе-пансионе Святой Анастасии, ее заберут до конца года.

– Заберут? Почему? – спросила Патриция.

– Мне не сказали, а я не имею привычки совать нос в семейные дела.

Патриция узнала все в следующее воскресенье, когда к столу подали горячий картофельный суп: Санти Маравилья закончил ремонт дома в городе и объявил, что всей семье пора туда переезжать. Сельма разливала щедрые порции супа по тарелкам, ничуть не беспокоясь, словно речь шла не о ее жизни и не о жизни всей семьи.

Мамушка поднялась со стула:

– Я решила продать все здесь, всю харчевню.

И не только дом. Роза выставила на продажу стулья, столы, кастрюли и сковородки, скатерти, все, что Себастьяно Кваранта купил в 1926 году и чему она посвятила жизнь.

– Но почему? – спросила Патриция.

– Потому что не хочу умереть в этих стенах без своей дочери.

Дядя Фернандо принял эту новость не очень хорошо. Казалось, он внезапно осознал, что в харчевне ему не принадлежит даже кусок цемента. Он никогда тут не работал, не захотел перенять семейное дело, когда пришло время, предпочитая копаться в моторах и проводах. Теперь же, когда он решил переехать ради работы в Фальсопьяно, у него не было права голоса. Патриция сидела рядом с дядей на белой гальке, вдыхая сырой вечерний воздух. Фернандо повернулся спиной ко дворику, который обустроил, когда Сельма занемогла от тоски.

– Ты права, Патри, что всегда поступаешь так, как тебе хочется. Я всю жизнь делаю то, что мне говорят. И смотри, мне нет места в этом раскладе. – Патриция никогда не видела дядю таким подавленным. – Хочешь знать, о чем я думаю? О том, что тем, кто рождается первым, вечно не везет.

Сказав это, Фернандо мрачно замолчал.

В те дни, когда все держались сами по себе, словно бы невидимая нить связала Лавинию с Розой. Бабушка позволяла ей сопровождать себя повсюду: они собирали последние долги с крестьян, подписывали бумаги с покупателями и с теми, кто увозил из харчевни мебель, тарелки и стаканы; если они переходили проезжую дорогу, Роза брала внучку за руку, а если из фургона торчала балка, напоминала ей быть внимательной. Патриция могла бы поклясться, что порой мамушка даже улыбалась Лавинии, только ей; но если бы она могла посмотреть на свою бабушку против света, как на лист тонкой бумаги, и рассмотреть ее насквозь, то увидела бы, что сердце в ее груди разорвалось надвое. Каждый вечер перед сном Лавиния приносила мамушке кружку горячей воды с валерианой. Однажды Патриция ночевала дома и поднялась в комнаты над харчевней вместе с сестрой. Бабушка сидела на краю кровати, поникнув, как цветок: длинные светлые волосы, уже седые, рассыпались по спине, ниспадая на простыню, белая ночная рубашка не отличалась цветом от босых ног на полу. Роза смотрела на фотографию Себастьяно Кваранты на прикроватной тумбочке, а он улыбался ей – или, возможно, что-то говорил, потому что бабушка слушала его с полным вниманием. Патриция впервые в жизни спряталась за спиной у сестры; насколько Лавиния чувствовала себя как дома в комнате бабушки Розы, настолько сильно сестра ее дрожала и стучала зубами, как будто попала в сказку о привидениях. Лавиния поставила дымящуюся кружку на вторую прикроватную тумбочку, где не было фотографии.

– Спокойной ночи, бабушка, – сказала Патриция.

Сестра покачала головой:

– Когда она говорит с Себастьяно Кварантой, то не слышит тебя.

Если бы все зависело от Пеппино Инкаммизы, он бы своими руками запер Патрицию в чулане матери настоятельницы, лишь бы та не уезжала.

– Мы с тобой можем сбежать. Никто не заметит, – предложил он во время последней перемены, которую они проводили вместе в саду.

В тот день Патриция многое хотела сказать Пеппино Инкаммизе; она никогда не задумывалась о том, как краток последний миг, проведенный вместе с человеком, с которым она, возможно, больше никогда не увидится.

– Пока я не перееду в новый дом, оставайся тут, в Санта-Анастасии: так я буду знать, куда тебе писать, – сказала она ему, когда прозвенел трехчасовой колокол.

Обниматься мальчикам и девочкам в пансионе не разрешалось.

В ноябре 1965 года у дверей харчевни Себастьяно Кваранты уснул от холода куст глицинии. Он проснется весной, когда их всех здесь давно уже не будет. Санти вскарабкался в фургон и сел за руль. Рядом с ним сидела Сельма с Маринеллой на руках. Сзади, под брезентовым тентом, натянутым на планки, были сложены все их вещи. Дядя Фернандо несколько дней помогал грузить фургон, но в день отъезда не пришел; Патриция чувствовала в воздухе запах его сигарет, но самого дяди нигде не было. Она будет скучать по Фернандо, как будет скучать по ручью, горам, сверчкам на лугах, запаху навоза осенью и жасмина летом и по всему тому, что всегда считала домом. Будет скучать по Пеппино, хотя она так и не смогла ему в этом признаться, вот дура.

– Ну что, едем? Хочу приехать в новый дом до заката. Покажу вам его при свете дня.

Голос Санти раскатился по всему фургону, и Патриция вжалась спиной в брезент. Лавиния, сидевшая рядом с ней, высунулась позвать мамушку:

– Бабушка, мы тебя ждем.

Роза уже несколько дней прощалась с каждым жителем деревни и окрестностей. Крестьяне, прачки, старые и молодые, почтальон со своим сыном, кузнец, молочник, мясник, маршал и его карабинеры, даже мэр. Но и сейчас перед харчевней стояли люди, которые пришли пожать ей руку, вручить свежий сыр качотту или пучок петрушки. Патриция увидела, как бабушка посмотрела на харчевню взглядом долгим, как вся ее жизнь. Темная, молчаливая тень мамушки, занимавшая на асфальте не больше места, чем она сама, стала расти вместе с облаками, которые стремительно понеслись по молочно-белому небу. Тень становилась все больше и больше, пока не накрыла передний двор, харчевню и все, что ее окружало. Начал падать легкий снег, похожий на пепел.

Санти фыркнул, двигатель фургона чихнул, потом завелся.

– Вот как это паршивое место нас провожает, снегом. Вот увидите, в городе такой холодины не будет. Там морской воздух.

Но Патриции, которая ненавидела мороз, этот снег вовсе не казался холодным. Когда она высунула руку из фургона, на ладонь легла снежинка и растаяла не сразу. Девочка смотрела, как снежинка сверкает в белом свете, будто осколок стекла, а харчевня в конце главной улицы Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, вымощенной булыжником, становилась все меньше и меньше.

11

Продавец сыров

Вот каким был их новый дом.

Полы во всех комнатах были из мраморной крошки, и, когда мамушка Роза их полировала, они блестели, будто камни на дне ручья. Если бабушка натирала полы воском, приходилось ходить в тапочках, что Патриция ненавидела всей душой: во-первых, равновесие никогда не было ее сильной стороной, а во-вторых, она никак не могла донести до остальных, что тапочками нельзя меняться, потому что это ужасно противно – совать свои ноги туда, где уже побывали чужие. Поскольку она была единственной, кто так считал, никто ее не слушал и все, приходя, надевали первую попавшуюся пару из кучи тапочек, стоявших перед дверью их городской квартиры в доме тринадцать по улице Феличе Бизаццы.

Прихожая переходила в длинный коридор, в конце которого находилась гостиная. Там теснились обеденный стол, стулья, буфет из оливкового дерева – его привезли из дома в Сан-Ремо – и новехонький диван. В деревне у них никогда не было дивана, но в городе Санти первым делом захотел его купить.

– Это уже не деревенская харчевня, а городской дом, где принимают гостей. Нам нужен диван.

И он купил голубой диван, который не сочетался с остальной мебелью и на котором никогда не сидел ни один гость. По правде говоря, семья тоже на нем не сидела: чтобы обивка не пачкалась и не протиралась, отец так и не снял с дивана пластиковый чехол.

– Мне нравится этот пластик, он не пачкается и хорошо выглядит, – заявил Санти.

В новом городском доме все лампы были электрическими и очень уродливыми с виду: круглые стеклянные плафоны висели на стенах и потолке, к началу лета в них набивались мухи и мошки, неизвестно как попавшие внутрь; чистить их было обязанностью Патриции, потому что Лавиния ненавидела насекомых. Что было хорошо, так это то, что квартира находилась на верхнем этаже и выходила на принадлежавшую им террасу, площадью вдвое больше гостиной, – летом там могли с комфортом поужинать двенадцать человек, хотя их в семье было всего шесть. Здесь же разместилась коллекция живых растений в горшках – последнее увлечение Патриции: она наконец-то заинтересовалась этим женским занятием и каждую субботу ходила на цветочный рынок под предлогом, что там продают овощи и фрукты. Крестьяне, приезжавшие из горных деревенек, наводили тоску на бабушку Розу, но Патриция в их компании вновь чувствовала себя ребенком. Ей нравились их диалекты с узкими гласными, такими непохожими на открытые дифтонги в речи горожан, и, покупая апельсины и кабачки, она обязательно добавляла в корзину семена, саженцы жасмина и что-нибудь в том же духе.

Справа по коридору располагались спальни. Первой шла комната родителей, куда поставили кровать, подаренную Санти товарищами по карьеру, и шкаф, повесили занавески, вышитые Сельмой; сначала Маринелла спала там же, в белой колыбельке, которую Санти купил для нее в городе («Да чтобы я позволил своей дочери спать в деревянной люльке, как какой-то деревенщине», – говорил он), но, когда девочке исполнилось три года, ее переселили в комнату к Патриции, а Лавиния с бабушкой заняли комнату в самом конце коридора.

Комната Патриции была тесной даже для одного человека, но они с Маринеллой умудрились там уместиться. Их поселили вместе, потому что Маринелла была спокойным ребенком, но, чтобы развлекать ее, требовалось немало энергии, упорства и изобретательности, а единственным членом семьи, у которого всегда имелась куча хороших идей, была Патриция. Именно она после школы водила сестру на виллу Джулия посмотреть на льва[13]. Именно она придумывала истории, которыми усыпляла Маринеллу по вечерам; например, рассказывала сказку о кузнечике и муравье, только у нее кузнечик был Иудой, а муравей – Иисусом. Иисус сказал Иуде, что не будет кормить его зимой, потому что тот все лето бездельничал и веселился; Иуда, обидевшись, предал Иисуса и на вырученные деньги закатил пир горой; когда Иисуса распяли, Иуда пожалел о том, что бездельничал, но было уже поздно. В другой сказке святой Михаил убивал Люцифера; слушая, как архангел топчет дьявола ногами и протыкает длинным мечом, переваливая склизкое тело с боку на бок, Маринелла ликовала и восторженно хлопала в ладоши. Но Санти, услышав эту сказку, возмутился.

– Такое ребенку рассказывать нельзя, – заявил он.

Тогда Патриция, обиженная, что отец не оценил плоды ее воображения, передоверила Лавинии обязанность рассказывать сказки. Вскоре выяснилось, что принцессы Маринелле не нравятся, как и любые истории, если их не разыгрывают по ролям и в процессе не поют смешных песенок. А все потому, что у Патриции, помимо прочего, был актерский талант: она зажимала черную прядь между верхней губой и носом и превращалась в усатого святого Евстафия, который встретил в лесу говорящего оленя; в белом плаще из простыни, которой она укрывалась летом, Патриция становилась ангелом, который с нечеловеческой силой отваливал камень от гробницы, где воскрес Господь, и сообщал благую весть Марии Магдалине. Она даже устраивала театр теней: в детстве она вырезала фотографии девушек из журналов о моде, а теперь делала фигурки животных, святых и ангелов из спичечных коробков. Стоило включить лампу на тумбочке и расставить персонажей у стены, как истории Патриции оживали на глазах, и Маринелла была счастливее всех на свете. И Роза с Лавинией тоже: они частенько приходили послушать сказки Патриции и, когда Маринелла засыпала, просили ее продолжать.

В городе дни Патриции были забиты под завязку. Несколько лет она провела в монастырском пансионе, а теперь, попав в новый класс, где учились одни девочки, одетые в юбки до колен и гольфы с каймой, причесанные под Мину[14] или еще по какой-нибудь моде, чувствовала себя так, словно выиграла в лотерею. Учиться без угрозы наказания было гораздо проще, и ей казалось, что и предметы стали полегче, поскольку в школу, как говорил отец, ходили все кто ни попадя. Патриция постоянно была лучшей ученицей в классе, не только потому, что ей было интересно все, что рассказывали учительницы, но и потому, что все свободное время она тратила на чтение книг и уход за цветами. Иногда она читала даже в те минуты, когда поливала свои растения или обрезала сухие листья. В городе найти магазины и киоски с книгами было проще простого, не то что в Сан-Ремо и Санта-Анастасии. В зеленом киоске, сразу за цветочным рынком, продавались только приключенческие романы, которые были страстью Патриции; они стоили очень дешево, и ей хватало сдачи, которую давал зеленщик, чтобы купить новую книгу и начать ее читать уже по дороге домой. Подруг у нее было немного, да она и не стремилась их заводить, но Патриция хорошо ладила со всеми одноклассницами и помогала им с домашними заданиями, когда они просили. После уроков она иногда задерживалась на ступеньках перед входом или на скамейке в парке у школы, чтобы объяснить стихотворение Катулла или тригонометрию какой-нибудь отчаявшейся ученице; если той удавалось разобраться, она угощала Патрицию пиццей-фритта или аранчини с маслом[15]. Однако, разделавшись с этим, Патриция сразу же мчалась домой, где помогала Лавинии с домашним заданием, играла с Маринеллой или подсобляла Сельме с шитьем. Всё потому, что ей постоянно твердили, что без ее помощи им всем не обойтись. А еще она была нужна отцу в магазине. Вместе с квартирой на улице Феличе Бизаццы, купленной на сбережения, которые принадлежали всем, кроме него самого, Санти приобрел продуктовую лавку на первом этаже дома. Там продавались колбасы, хлеб, яйца, молоко, соль и табак, гвозди, пуговицы и прочая галантерея. Ни у кого в семье, и тем более у Санти, не было опыта ведения подобного дела.

– Я много лет тащил на себе харчевню, уж с лавчонкой-то как-нибудь совладаю.

Санти решил, что с этого момента будет жить за счет своей лавки, которую приобрел сам и в которой женщины не будут им помыкать. Так он и заявил. А Роза ответила, что раз так, то она ничего не хочет об этом знать: она и так не скучала в этой новой жизни, поскольку готовила обеды и ужины, прибиралась в доме, бегала по делам, насколько позволяли усталые ноги, и время от времени, тайком от всех и особенно от Лавинии, ходила послушать, о чем говорят на своих собраниях коммунисты, чтобы было о чем посплетничать с другими женщинами после воскресной мессы. В этом отношении город ее разочаровал: даже здесь, в современном мире, как и до провозглашения республики, всем заправляли мэры и священники. Как бы то ни было, Роза довела до сведения Санти, что работы у нее по горло: за три года она едва ли один раз заглянула в магазин.

– Мы без нее, может, и получше управимся. Я же мужчина, у меня стержень есть.

Санти потребовалось совсем немного времени, чтобы понять – недостаточно быть милым и дружелюбным, чтобы бизнес процветал. А без Розы, которая всем заправляла, Донато, который вел счета, и Фернандо, который решал всевозможные проблемы, ему приходилось совсем туго. К тому же надо заметить, что в городе Санти не очень-то любили. По крайней мере, так казалось Патриции, поскольку торговля шла куда бойчее, когда за кассой угрюмо стояла она, чем когда торговал отец с его великосветскими ужимками. Поначалу дела в лавке шли плохо, очень плохо, и мамушка Роза не знала, что ей делать – торжествующе потирать руки (она ведь говорила, что Санти Маравилья их всех разорит) или биться головой о стену.

В феврале 1967 года, вскоре после обеда, Патриция одиноко дежурила в лавке, надеясь, что никто не зайдет: она не любила разговаривать с людьми, и ей не нравилось целыми днями изображать из себя продавщицу, торча среди колбас и сыров. Она читала у Жюля Верна о воздушных шарах, сидя за кассой на высоком табурете, болтала ногами и наматывала косичку на палец, когда колокольчик над дверью звякнул и в лавку вошла Сельма.

– Мама, тебе что-то нужно?

– Да ничего мне не нужно. Разве я не могу побыть здесь с тобой?

Патриция вспомнила, как, поселившись на улице Феличе Бизаццы, мать однажды призналась ей, что чувствует себя будто в тюрьме, если безвылазно сидит дома, и что ей нужна какая угодно причина, чтобы выйти на улицу.

– Тебе не нужна никакая особая причина, чтобы быть на улице, мама. Если хочешь выйти, выходи.

Однако в тот день Патриции показалось, что мать бродит среди стеллажей, будто это библиотека, а не колбасная лавка. Сельма то проводила пальцем по какой-нибудь полке, то поправляла жестяную банку с резаными томатами, но по большей части просто глазела по сторонам. Наконец колокольчик прозвенел снова, и вошла покупательница – невысокая старушка с седыми волосами, собранными в пучок, и поджатыми губами. Поскольку Патриция стояла за кассой, женщина уверенно направилась к ней.

– У вас есть хороший сухой пекорино?

Приключения, о которых читала Патриция, все еще роились у нее в голове, как мухи. Она и так-то с трудом отличала качо от моцареллы, а сейчас с недоумением оглядывалась по сторонам. Пауза затягивалась, синьора начала проявлять нетерпение.

– Так есть или нет?

И тут вмешалась Сельма:

– Вы хотите его натереть или нарезать кусочками?

Дама с пучком на голове потеряла интерес к Патриции и повернулась к Сельме:

– Хочу сделать спидини[16].

– А, тогда лучше взять не слишком сухой.

И Сельма, словно всю жизнь только этим и занималась, встала за мраморный прилавок, где лежали деревянная разделочная доска и большой острый нож. Она отрезала кусок пекорино, завернула его в промасленную бумагу и положила на алюминиевые весы. Патриции, которая, в отличие от матери, знала цену за килограмм товара, осталось только назвать сумму даме с пучком на голове. Но та не торопилась расплачиваться, а вместо этого принялась обсуждать с Сельмой рецепты спидини: добавлять ли пекорино и сало, а то, может, взять качокавалло[17], чеснок, петрушку и панировочные сухари.

– Попробую вечером сделать их с красным чесноком, который у нас тут висит, – сказала Сельма.

– Тогда дайте и мне косичку чеснока.

Фразы сыпались, как горошины из стручка, и под разговор Сельма продала кусок пекорино, другой – пряного качокавалло, косичку красного чеснока, банку вяленых помидоров и баночку цитросодина[18]. Чуть позже зашла другая покупательница в поисках пуговиц для траурного наряда; Сельма вежливо поинтересовалась, кто умер, и, выразив соболезнования, рассказала, как в деревне ей однажды пришлось шить саваны для целой семьи, которая отравилась грибами.

– Один завсегдатай нашей харчевни, который всегда заходил пропустить стаканчик, говорил им, что грибы ядовитые, но ему не поверили, решили, что он просто перепил. А потом они все умерли.

Патриция потеряла дар речи: она никогда не видела, чтобы ее мать столько болтала даже с родными, что уж говорить о незнакомых людях. Рассказ Сельмы так взволновал даму с пуговицами, что та вернулась на следующий день. И через день. В один раз она купила яйца, в другой – палку сухой колбасы, в третий – спички для плиты и несколько пакетиков смеси для приготовления шипучего лимонада. Всю жизнь Сельме говорили, что она не отличает сало от жира, а теперь оказалось, что она знает все о кулинарных ингредиентах; и, конечно, она разбиралась в галантерее, а также виртуозно жонглировала сигаретами, сигариллами и трубочным табаком. Но главное, она могла продать людям не только то, за чем они пришли, но и то, что им и в голову не пришло бы купить. Через несколько дней Санти пришлось признать, что в лавке никогда раньше не было столько покупателей, и вскоре Сельма получила ее в свое распоряжение.

– А синьоры сегодня нет? – спрашивали клиентки, обнаружив за кассой Санти или Патрицию.

Теперь они покупали только у синьоры Сельмы.

С понедельника по субботу Сельма работала в лавке с девяти утра до семи вечера, а Санти обходил поставщиков, поскольку у него куда лучше получалось торговаться. Если дел у Сельмы было немного, она брала с собой в лавку Маринеллу и оставляла ту играть на широком тротуаре перед входом. Девочка строила что-нибудь из пустых коробок или таскала туда-сюда на веревке деревянную повозочку, которую ей подарил Санти. Все покупательницы, прежде чем войти в лавку, гладили малышку по голове или одаривали улыбкой.

– Какая милашка. Такая светленькая, такая красивая, – приговаривали они.

По воскресеньям лавка была закрыта, и, если неделя выдавалась удачной, после мессы Санти вез всех в открытой коляске на пристань. Роза после богослужения оставалась дома – море ее не интересовало, и она утверждала, что лишь в одиночестве отдыхает умом, хотя по возвращении семья частенько обнаруживала, что она слушает на полной громкости новости по радио и ругается на них. А они впятером разъезжали по городу в своих лучших нарядах. Зимой Сельма надевала шляпку с пером, летом – с лентой, и на ходу обе они трепетали, как у дам, которых Патриция видела на иллюстрациях в своих книгах. Частенько Санти обнимал Сельму.

– Я разве не обещал, что отвезу тебя в город? А потом на море.

В другое время она сажала к себе на колени Маринеллу, которая показывала пальцем на все, что видела. Лавиния всегда просилась сесть впереди рядом с кучером, потому что ей нравились лошади, а Патриция с удовольствием смотрела сверху на проезжающие мимо машины, которые уже не казались ей такими необычными, как в тот раз, когда она впервые увидела их в долине, приехав туда с дядей Фернандо. Прогулка на коляске заканчивалась в парке Форо-Италико; здесь Патриция и Лавиния могли летом полакомиться мороженым, а зимой – миндалем в карамели.

– Нам нельзя есть сладкое до обеда, мы испортим аппетит, – говорила Лавиния.

– Можете делать все, что захотите, ешьте мороженое и радуйтесь. Живите своей жизнью, – отвечал Санти.

Миндаль они делили поровну. Мороженое Патриция предпочитала фисташковое, а сестра – с шелковицей и лимоном. Дома бабушка сердилась, что у них нет аппетита.

1967 год был замечательным. На Рождество Санти пригласил домой фотографа. Обычно люди сами ходили в их темные студии, провонявшие желатином, но Санти Маравилья решил, что в конце года хочет сделать семейный портрет в собственной гостиной. Ради этого он на день распаковал диван и усадил всех на голубую обивку. В центре сидела Сельма в темно-сером платье в мелкий белый горошек и держала на руках Маринеллу с большим бантом на голове, в кремовом платье, коротких чулочках и крошечных сандаликах. Лавиния сидела между Сельмой и бабушкой Розой, которая держала ее за руку. Патриция устроилась было рядом с матерью, на противоположной стороне от сестры, но Санти тут же заставил ее встать.

– Ты старшая, я хочу, чтобы ты была рядом со мной.

Отец захотел сфотографироваться, положив руку ей на плечо. Патриция старалась не показывать своих чувств, но ее сердце переполняла гордость, и она хотела, чтобы эта фотосъемка длилась вечно. Но вспышка ослепила их лишь на мгновение. Потом все встали, и фотограф уже убирал камеру, когда Санти остановил его:

– Одну минуту. Я хочу фотографию, на которой только моя жена.

– Пустое, Санти, зачем ты меня позоришь?

Но он настаивал:

– Сфотографируй мою жену, чтобы, когда она состарится, я помнил ее такой, какая она сейчас.

Проработав год в лавке, Сельма сделалась своеобразной достопримечательностью района, а ее семья вызывала у соседей любопытство. И желание посплетничать. Поговаривали, будто муж лавочницы – бездельник и теща его за это прокляла. Говорили, что дочери Сельмы от разных мужчин и только младшая – от мужа. Еще со времен школы-пансиона Патрицию раздражали сплетни, она не понимала, почему люди не могут просто заниматься своими делами, а вечно сочиняют небылицы о других. Поэтому она держала ухо востро, слушая, о чем разговаривали женщины возле лавки, когда стояли в очереди на вход или останавливались посудачить, повесив на руку пакеты.

– Да нет, она не живет с мужем, это фиктивный брак.

– Что вы такое говорите?

– То, что вы слышите. Синьора Сельма путается с продавцом сыров, это всем известно.

Продавец сыров имел ярко-зеленые глаза и носил начищенные ботинки. Возможно, он был молод, но, возможно, и нет. Его работа заключалась в том, чтобы ездить по городу и убеждать бакалейщиков и колбасников продавать именно его сыры, а не чьи-нибудь еще. Он приходил в их лавку каждую неделю, так как торговал не только сыром, но и молоком, а еще некоторыми видами качотты в небольших упаковках, которые пользовались большим спросом у детей. Но в основном он продавал сыры под маркой «Сусанна». С упаковки радостно улыбалась маленькая девочка со светлыми волосами и розовыми щечками, похожая на Маринеллу. Первым это сходство подметил как раз продавец сыра.

– Какая у вас красивая дочурка, так похожа на Сусанну.

В тот раз ее мать искренне рассмеялась.

– И правда похожа.

Не всегда было понятно, зачем продавец сыров приходил в их лавку: частенько он не приносил ни бумаг на подпись, ни коробок с товаром на пробу, а порой и вовсе, по его словам, заходил просто поздороваться. Сельма была рада пообщаться, он казался ей приятным воспитанным молодым человеком. Однажды она надела мятно-зеленое платье, которое ей очень шло; в другой день провела добрых полчаса за туалетным столиком в своей комнате, завивая локоны на висках, – Патриция никогда раньше не видела у нее такой прически.

Однажды ближе к вечеру продавец сыров вышел из своей «Альфа-Ромео», держа в руках огромную Сусанну. Это была большущая надувная кукла, размером с Маринеллу и уже надутая. Маринелла обезумела от радости и ни на шаг не отходила от нее. Куклу Сусанну дарили вместе с сырами, но только клиентам, которые покупали большие партии.

– Наконец-то нам что-то перепало за все те деньги, которые мы ему отдали, – заявил Санти за ужином в тот вечер.

Однако Патриция прочитала в газете, что куклу Сусанну можно получить, если покупать много сыров, но для этого нужно выиграть в конкурсе. Ее мать исправно покупала сыры, но ни в каком конкурсе не участвовала. Продавец просто привез эту куклу, и все.

Однажды дождливым утром, когда учительница рассказывала о жизни Марии Монтессори[19], в спортивном зале обрушилась крыша, и учеников, включая класс Патриции, отправили по домам на неопределенное время, чтобы сделать ремонт без риска. Патриция вернулась домой в одиннадцать часов, шлепая по грязным лужам в перепачканных туфлях и чулках. Ее водонепроницаемая накидка оказалась не такой уж водонепроницаемой, с нее текло, и девочка расстроенно думала о том, что в покоробившемся кожаном портфеле мокнут книги. Вместо того чтобы подняться на верхний этаж, она решила укрыться в лавке. Покупателей не было – возможно, их отпугнула плохая погода. Зато была ее мать, которая оживленно болтала с продавцом сыров и смеялась вместе с ним, как будто они смотрели какое-то эстрадное шоу, пока на улице шел дождь. Когда Патриция застыла в дверях, широко расставив ноги и сжав кулаки, они отодвинулись друг от друга и замолчали, будто говорили о чем-то не предназначенном для ее ушей. Мать продолжала улыбаться.

– Патри, что случилось, почему ты не в школе?

– Крыша провалилась, и нас отправили домой.

– С ума сойти. Иди в дом и вытрись, а то простудишься.

Патриция так долго не сводила глаз с продавца сыров, что тот уже не знал, куда смотреть, и улыбнулся ей.

– Такие глаза, черные-черные. В кого это?

– Я похожа на своего дедушку.

– Лучше слушайся маму, а то простудишься.

– А ты никогда не простужаешься? Вечно торчишь здесь, даже в дождь.

– Патриция, что за тон? – оборвала ее Сельма. – Иди домой, а потом мы займемся счетами.

Мать повернулась к продавцу сыров и покачала головой так, что жар хлынул от сжатых кулаков Патриции вверх по рукам до самой груди и зашипел там, словно вода для пасты, закипающая на плите. Когда пришло время обеда, Сельма поднялась в дом. Лавиния еще не вернулась из школы, а мамушка Роза на кухне разогревала фасолевый суп, оставшийся с вечера. Сельма подождала, пока они с Патрицией останутся вдвоем, наклонилась над столом и набросилась на дочь с упреками:

– Патри, слышал бы твой отец, как ты разговариваешь с незнакомым человеком. Что это за поведение?

Патриция молча сидела за столом, мрачно глядя себе под ноги и вцепившись ногтями в не до конца просохшую юбку. Котел гнева в ее груди продолжал кипеть и бурлить.

– Немыслимо, ведь ты уже не ребенок. Когда ты научишься вести себя прилично? – Сельма снова опустилась на стул и вздохнула. – Ты иногда заставляешь меня краснеть.

Котел взорвался.

– Это ты заставляешь меня краснеть! Все в округе смеются над нами и болтают про нас гадости. Разве ты не слышишь, что они говорят, или тебе все равно? Говорят у нас за спиной всякие мерзости из-за тебя. Из-за вас с продавцом сыров! Мне стыдно за тебя.

Договаривала Патриция, уже вскочив на ноги; она наполовину стянула со стола скатерть вместе с тарелками и стаканами, лицо ее было красным, а дыхание тяжелым, как у человека, пробежавшего без остановки не меньше мили. Сельма же, наоборот, застыла. Ее прямая спина опиралась на спинку стула, кожа была цвета бумаги, как и платье, глаза блестели, а губы дрожали. Патриция на несколько секунд задержала взгляд на матери, надеясь в глубине души, что заставит ее заплакать и выиграет эту битву. Но Роза вышла из кухни в гостиную как раз вовремя, чтобы разрушить невидимые чары. Патрицию вытолкали из комнаты.

– А ну-ка, убирайся в свою комнату, негодяйка. Никакого обеда и ужина, пока не научишься вести себя, как все нормальные люди.

Патриция отправилась в свою комнату, громко топая по коридору. Она захлопнула дверь и бросилась на кровать, гневно вцепившись ногтями в покрывало и пыхтя от унижения, как тогда, когда приходилось терпеть наказания сестры Анжелики. Через несколько секунд до нее донеслись столь же решительные шаги бабушки. Патриция задрала нос, сглатывая слезы, намеренная показать мамушке, что она не сломается и может голодать хоть месяц, если это докажет ее правоту. Но бабушка даже не удосужилась войти – вместо этого она вытащила ключ изнутри и вставила его в замочную скважину снаружи. В ее светлых глазах сверкали молнии, как в грозу, и она прошипела себе под нос:

– Еще раз это скажешь или отмочишь что-нибудь подобное, когда твой отец будет дома, и я тебя не выпущу из этой комнаты. Клянусь собственным именем и чистой душой твоего дедушки.

Прежде чем Патриция нашлась с ответом, Роза захлопнула дверь и трижды повернула ключ в замке.

Патриция просидела взаперти в своей комнате до следующего утра. В семь часов ключ громко повернулся, и дверь открылась. На пороге появилась Сельма, уже одетая и причесанная, и поставила перед Патрицией теплое молоко и хлеб с медом. Три ломтика хлеба вместо одного, целая чашка вместо половины.

– Ешь, ты же голодная со вчерашнего дня.

Патриция посмотрела на мать и увидела, что под глазами у нее залегли уродливые темные круги, как у человека, который спал хуже, чем сама Патриция. Внезапно все, что кипело у нее в груди, утихло, и только ядовитый пар стоял в желудке, в легких, в горле. Не произнеся больше ни слова, мать вернулась на кухню. А Патриция, хоть и не ела целый день накануне, потеряла аппетит.

В то утро она, как обычно, пошла в школу, но все время просидела, подперев голову рукой, и смотрела, как рабочие, перестилающие крышу, лазают по лестницам. Ей никак не удавалось сосредоточиться на учебе, отчасти из-за шума, мешавшего думать, отчасти из-за пустого желудка и недосыпа, а отчасти из-за всего остального. Вернувшись домой, она не успела поставить на пол портфель, как до ее слуха донеслось стрекотание швейной машинки. Мать сосредоточенно работала, стачивая сарафанчик для Маринеллы.

– Почему ты не в лавке, мама?

Сельма даже не подняла голову, не отвела глаз от иглы.

– Там твой отец. Я сегодня не пойду, плохо себя чувствую.

На следующий день, вернувшись из школы, Патриция снова застала мать за шитьем. И на следующий день. И на следующий. Сельма больше не ходила в лавку, и они перестали есть сыры. Маринелле через какое-то время надоело играть с куклой Сусанной. В сущности, никто больше не видел эту куклу у них в доме.

12

Письма

Пеппино и Патриция никогда не прекращали писать друг другу.

Точнее, он почти всегда писал первым – царапал как курица лапой, – даже когда пошел в армию. Патриция отвечала, только если ей было что рассказать. Она не хотела выглядеть в его глазах одной из тех девушек, которые все время поливают растения и занимаются домашними делами; хотела, чтобы Пеппино, читая ее письма, думал, будто ее приключения куда интереснее, чем его собственная жизнь. На то, чтобы ответить на очередное письмо Пеппино, у Патриции уходило две, а то и три недели, так тщательно она перечитывала свои черновики. И при этом сильно расстраивалась, если он не отвечал в течение нескольких дней. Нетерпеливо перерыв почту и не найдя ничего для себя, она всякий раз мрачнела и уходила в свою комнату, так что нетрудно было понять – письма от Пеппино нет. Лавиния, которая теперь регулярно читала журналы Grand Hotel и Sogno[20], заглядывала в дверь и пыталась успокоить сестру.

– Может, ему не доставляют почту на фронт.

– Что за чушь ты несешь? Пеппино не на фронте, он просто проходит военную службу в Мерано[21].

В одно из писем Пеппино вложил фотографию, где он в зеленой солдатской форме размашисто вышагивал по улице, и Лавиния разразилась хохотом.

– По-моему, он похож на брокколи, – заявила она.

Патриция посмеялась вместе с сестрой, но, оставшись одна, вновь и вновь разглядывала фотографию Пеппино: она не помнила, чтобы раньше у него были такие широкие плечи и такая красивая осанка, но его смех звучал у нее в ушах, когда она видела ямочки у него на щеках и веселые темные глаза. Она вложила снимок в учебник по итальянской литературе, и в школе его время от времени замечали одноклассницы.

– Кто этот солдат, твой парень?

– Нет же, я понятия не имею, как эта фотография сюда попала.

В конце концов письмо от Пеппино всегда приходило, а в конверте оказывался еще и листок с неизвестного ей дерева или цветок, которого она никогда прежде не видала, хотя в Мерано такие росли на каждом шагу. Однажды она написала ему ответ на четырех страницах, но последнюю пришлось порвать и переписать заново. Там говорилось: «Когда тебе наконец дадут отпуск, можешь навестить меня в городе». Но это была не очень умная просьба, а ведь Патриция была очень умной девушкой.

Настолько умной, что в мае 1968 года, когда прозвенел звонок с уроков, ее вызвала к себе директриса Энрика Ди Франческо, которую прозвали Разумейкой, потому что она любую фразу начинала с протяжного «разуме-е-ется», была высокой и крупной женщиной, с пышными острыми грудями, едва прикрытыми серым платьем.

– Садись, Маравилья.

Патриция села в одно из двух бархатных кресел, стоявших перед столом директрисы. «Что я сделала не так?» – спрашивала она себя. И продолжала волноваться, даже когда директриса велела ей успокоиться. Говоря, директриса рылась в бумагах и что-то искала, пока не наткнулась на длинный конверт с прозрачным пластиковым окошечком, который и протянула Патриции через стол:

– Это тебе. Открой сейчас, и, если тебе что-то будет непонятно, можешь спросить у меня.

Патриция повертела письмо в руках. Сквозь прозрачный пластик было видно напечатанное на машинке «Синьорине Патриции Маравилье» – этой синьориной была она. Разорвав конверт с краю, она вытащила лист бумаги, испещренный такими же аккуратными печатными буковками. Патриция прочла письмо, дойдя до конца, перечитала с начала, потом еще раз. В общей сложности трижды. Наконец она подняла глаза.

– Здесь написано, что у меня есть стипендия.

– Разумеется. Благодаря твоим оценкам. Мы с тобой должны гордиться: впервые конкурс выиграла ученица, и впервые – ученица нашей школы.

Патриция сгорала от любопытства, ведь она никогда в жизни ничего не выигрывала.

– То есть это деньги?

– Разумеется, деньги. Сможешь потратить их на учебу.

– Тогда они опоздали с этим письмом. Я закончу школу через месяц.

– Нет-нет, стипендия предназначена для университета.

Патриция открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыла его. Вместо нее заговорила директриса:

– Разве ты не хочешь поступить в университет? У тебя отличные оценки по всем предметам, учеба дается тебе легко. Ты когда-нибудь думала о том, чем хочешь заняться после школы?

– Я читала в газете, что сейчас, когда все дети ходят в школу, даже в деревнях, не хватает учителей. Я бы хотела их учить. Я рассказываю сказки своей младшей сестренке, а когда объясняю латинские неправильные глаголы второй сестре, она все прекрасно понимает. Думаю, я могу стать учительницей.

– Разумеется. И после университета ты сможешь преподавать где угодно, не только в начальной школе. – Энрика Ди Франческо откинулась в кресле. – Мне бы в мое время такую возможность.

Патриция смотрела на письмо так, словно это был билет в Америку в один конец или путевка в кругосветное путешествие на воздушном шаре.

– Можно оставить письмо себе?

– Разумеется. Пусть папа с мамой прочитают. Прими правильное решение. А теперь иди, до свидания.

Патриция сунула письмо в карман юбки и ощупывала бумагу, пока шла домой; это ощущение успокаивало. Дело сложное, лучше подумать после выпускных экзаменов. Поэтому она спрятала конверт с окошечком в пачке писем Пеппино и очень старалась не думать ни о нем, ни о стипендии в следующие недели. Она полностью посвятила себя экзаменам. 8 июня 1968 года она написала сочинение по «Наслаждению» Габриэле Д'Аннунцио, на следующий день – длинное сочинение по методу Монтессори, на устном экзамене выбрала «Гробницы» Уго Фосколо и в конце месяца окончила школу с высшим баллом. Не только Сельма – даже Роза ждала ее после экзаменов. За бабушкину руку держалась Лавиния, но ни одна из них не хотела заходить внутрь; когда Патриция выбежала к ним, выкрикивая свои оценки, Сельма растрогалась, а Роза принялась вытирать глаза вышитым платочком, повторяя: «Радость-то, радость-то какая». Лавиния все время расспрашивала, какие вопросы ей задавали, как вели себя учителя и члены экзаменационной комиссии. Вечером они ужинали дома на террасе среди душистого жасмина. Санти отправил Лавинию на кухню за чистым бокалом. Он налил красного вина почти до краев и захотел поднять тост вместе с Патрицией; она не притронулась к напитку, потому что ее с детства тошнило от одного только запаха вина, но хрустальный звон ее бокала, соприкоснувшегося с бокалом Санти, привел Патрицию в великолепное расположение духа. Отец пожелал чокнуться с ней, не с бабушкой, не с Сельмой и не с Лавинией. Только с ней. Поэтому она решила не спешить с новостью о стипендии: в конце концов, несколько дней ничего не изменят.

В тот летний день Патриция в одиночестве читала в лавке, сидя на табурете за кассой. Время от времени она продавала несколько брусков марсельского мыла, пуговицы, немного сигар – то, что обычно покупают в субботу после обеда, – и, как дрессированная собачка, вскакивала каждый раз, когда звенел колокольчик над дверью. Колокольчик над входом зазвенел снова, и перед ней появился не кто-нибудь, а военный, одетый в оливково-зеленую форму. Патриция не сразу поняла, что это Пеппино Инкаммиза. Возможно, она так и не узнала бы его, если бы тот не снял пилотку.

– Патри, это я. Пеппино.

Он уже не был таким тощим, как раньше, рубашка натянулась на плечах, а брюки были коротковаты и открывали щиколотки, словно предназначались для человека ниже ростом. Его кудрявые волосы были коротко подстрижены, на щеках виднелась рыжая щетина, очень короткая, потому что в армии не разрешалось носить бороду. Он не был похож на Пеппино, он выглядел как настоящий мужчина.

Патриция стояла как вкопанная у своего табурета, и он подошел ближе.

– Ты меня узнала или нет?

– Конечно, узнала, я же не дура.

В этот момент она почувствовала, что ее тело застыло, будто бревно, и это бревно привлекло внимание невидимых насекомых и птичек, которые запрыгали по ней, вызывая зуд, жар и желание содрать с себя одежду и броситься в ванну с ледяной водой.

– Как ты здесь очутился?

Пеппино подсунул пилотку под погон.

– Приехал с товарищами в отпуск. Идем, я тебя с ними познакомлю.

Пеппино взял ее за руку и, наверное, собирался вытащить на улицу, а то и вовсе отвести к своим сослуживцам. Патриция вывернулась. Яркие глаза Пеппино не изменились, но от близости его тела ей стало не по себе.

– Разве ты не рада меня видеть? Я ехал два дня. Я отправился прямо сюда, даже не заходил в казармы, только чтобы увидеть тебя.

– Ты должен был предупредить меня о своем приезде. Должен был написать письмо.

– Я написал тебе целую кучу писем.

– Я не могу сейчас уйти, отец сказал, что я должна сидеть за прилавком.

– Тогда я вернусь завтра днем. Будь готова.

Снаружи ждали два солдата, одетые так же, как Пеппино; когда он вышел, они трижды нажали на клаксон белой машины. Патриция видела такую в каком-то фильме в кинотеатре «Фьямма», куда иногда ходила с Лавинией.

На следующий день она вышла из дома после обеда – оставила записку, что пошла купить землю для растений, и на всякий случай заявила об этом вслух, пока женщины были заняты делами, а отец дремал на диване. Ей хотелось надеть платье покрасивее, она бы выбрала белое с маками, но был риск, что на это обратит внимание Лавиния – сестра только такие вещи и замечала, уж на них у нее глаз был наметан. Поэтому Патриция просто вышла на улицу, как делала обычно, когда отправлялась покупать новые растения.

Пеппино, как они и договаривались, появился на углу улицы Серрадифалько в той же белой машине, что и накануне. Автомобиль принадлежал одному из двух солдат, с которыми он приехал из Мерано, но Пеппино сидел за рулем так, словно машина была его. Они выехали из центра, проехали по кольцевой развязке имени Моряков Италии, миновали большой парк с высокими деревьями на границе города. На берегу моря они взяли по рожку мороженого и отправились бродить среди семей, молодоженов и девушек в пышных юбках. Пеппино держал руку в кармане зеленых брюк, его галстук болтался поверх рубашки с короткими рукавами. Патриция разглаживала пальцами складки на простенькой юбке, которую ей сшила мама, – на каждый день, уж точно не для прогулок по пляжу с Пеппино Инкаммизой. Он болтал без умолку, как в те дни, когда они учились в пансионе и на каждой перемене он рассказывал ей новую историю про коммунистов.

– Мы с товарищами заполнили налоговую декларацию за нашего капрала. Он сэкономил на услугах бухгалтера, вот и отпустил нас на неделю в отпуск домой.

– Кто знает, что вы там наворотили в этой декларации. Когда он во всем разберется, то прибавит вам еще минимум неделю службы.

Патриция заявила это со всей серьезностью, но Пеппино, не обидевшись, захихикал и продолжил болтать. Патриция слушала, стараясь не испачкаться каплями фисташкового мороженого, стекавшими по вафельному рожку, и смотрела на Пеппино. Прислонившись спиной к блестящей белой стене знаменитого танцевального клуба «Ла Сиренетта», она набралась смелости и спросила:

– Почему бы тебе не прийти завтра на ужин? Познакомишься с моей семьей.

– Нет, не могу. Мне нужно возвращаться в Мерано, ехать далеко.

– Приходи, хотя бы кофе выпьешь. Это быстро, потом сразу уедешь.

Пеппино тряхнул своей головой, на которой больше не было кудрей.

– Если я вот так, ни с того ни с сего, заявлюсь к тебе домой, твой отец пристрелит меня из обреза. И будет прав.

– Обрезы у твоих приятелей из деревни, у моего отца его нет. И я никогда не видела, чтобы он стрелял. Почему ты не хочешь с ним познакомиться?

– Патри, я не могу просто так прийти к тебе домой. Твой отец наверняка решит, что я хочу на тебе жениться. Можешь представить, что будет, если мы с тобой поженимся? Я буду как голубь, который попал в клетку ко льву на вилле Джулия: или загрызут, или сам от страха помру. Боже сохрани!

Подтянувшись на загорелых руках, Пеппино уселся на стенку рядом с Патрицией и залился резким, немного скрипучим смехом. Не то чтобы Патриция когда-либо задумывалась о замужестве, но эта идея уж точно не казалась ей настолько комичной. И речь точно не шла о том, чтобы заключить брак со свирепым зверем вроде знаменитого льва с виллы Джулия, который так нравился Маринелле, когда они вместе ходили смотреть на него.

– Я девушка. Я выйду замуж, как и все.

Патриция увидела, как Пеппино схватился за живот от хохота. И чуть не столкнула его со стенки.

– Бедный твой муж, не хотел бы я оказаться на его месте.

Он, конечно, шутил – и думал, что ужасно остроумно. Но в груди Патриции разливалась обжигающая волна, поднималась к голове. Руки покалывало, ее так и подмывало спросить Пеппино Инкаммизу, не затем ли он писал все эти письма и не затем ли проделал весь этот путь из Мерано, чтобы рассмеяться ей в лицо. Какая-то часть ее не могла отделаться от мысли, что, может быть, в том платье с маками, которое Патриция не решилась надеть, она была бы больше похожа на девушку и меньше – на страшного зверя, и парень бы и не подумал над ней насмехаться. Однако в тот момент ее раздражало буквально все в привлекательном лице Пеппино: длинные ресницы, прямой нос, лукавая улыбка. Неужели его внешность или то, что он приезжал и уезжал когда вздумается, давали ему право вести себя так, будто он лучше нее? Ничего из этого она не произнесла вслух. С усилием подавив гнев, она задрала нос, который с годами становился все более орлиным, все больше похожим на нос Себастьяно Кваранты и дяди Донато, и повернулась прямо к ухмыляющемуся Пеппино:

– И вообще, у меня другие планы. В сентябре я поступаю в университет.

Пеппино прекратил смеяться.

– Такая важная новость, а ты говоришь мне только сейчас. Расскажи подробнее.

Даже если Пеппино не хотел брать ее в жены, он все равно был единственным, кому Патриция могла рассказать все как есть. И действительно, он внимательно слушал ее, пока они шли от клуба к машине, а потом возвращались на улицу Серрадифалько, где встретились.

– А ты рассказала дяде Донато про университет? Он разберется с этим за полдня.

Патриция покачала головой с надменным видом, унаследованным от отца, Санти Маравильи.

– Да при чем тут дядя?

Только такой невежда, как Пеппино, мог подумать, что дядя Донато знает, как решать столь важные вопросы. Презрительный тон Патриции выбил Пеппино из колеи, но он настаивал:

– Твой дядя горы свернул, чтобы меня взяли в пансион Святой Анастасии, а ведь это мелочь. Ради того, чтобы его племянница поступила в университет, он дойдет до самого Отца Небесного.

В тот день они проговорили несколько часов – хоть и не виделись так долго, а будто попрощались только вчера. И расставание вышло грустным: Пеппино сидел в белом автомобиле, Патриция стояла на тротуаре в своей юбке на каждый день. Она холодно простилась и снова поклялась себе больше никогда не отвечать на его письма. Ничего не понимающий Пеппино смотрел, как она уходит, и думал, не лучше ли провести следующий отпуск в другом месте.

Дома никто не спросил у Патриции, где земля для цветов, за которой она отправилась несколько часов назад. Она укрылась на террасе и принялась обрывать сухие листья и подметать опавшие лепестки и веточки, плача от ярости и от пыли, поднимавшейся в воздух после каждого взмаха метлы. Когда Лавиния пришла вылить на олеандры воду, в которой замачивали фасоль, туча Патриции разразилась бурей. В два шага она пересекла террасу, подбежала к сестре и выбила у нее из рук деревянную миску.

– Ну ты и тупая. Сколько раз я говорила, чтобы ты не поливала мои растения грязной водой?!

– Она не грязная, в ней была фасоль.

– А фасоль что, чистая? Нет. В ней полно грязной земли, жучков и всякой гадости. Так что вода тоже грязная.

Лавиния надулась, а Патриция разозлилась еще сильнее и накинулась на нее свирепо, как лев с виллы Джулия, про которого все думали, что она на него похожа.

– Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Ты что, тупая или глухая?

Видя ее ярость, Лавиния так испугалась, что расплакалась, как в детстве.

– Почему ты всегда со мной так говоришь? Я была не права, прости.

Сельма оторвалась от шитья и встала, чтобы посмотреть, что за шум на террасе.

– Патри, разве можно так разговаривать с сестрой?

– Ты всегда ее защищаешь. Даже когда она убивает мои цветы, ты ее защищаешь.

– От этих твоих цветов грязь одна, – вмешалась Роза. – Занялась бы делом.

Когда позже Лавиния принесла сестре в комнату чашку горячей воды с валерианой, Патриция раздраженно прогнала ее. Однако ей хватило одного глотка настойки, чтобы заснуть. Все лучше, чем удар по голове.

Дядя Донато заглядывал к ним раз в месяц – обычно он приходил пообедать в воскресенье, когда не нужно было служить мессу. Но путь был долгим, и, чтобы побыть с семьей подольше, он приезжал в субботу и останавливался в монастыре при церкви Святого Антонина в получасе ходьбы от их дома. На самом деле ближайшим приходом в квартале Ноче был другой, при церкви Святой Клары, но среди вечно сердитых клариссинок[22] дядя Донато никого не знал, а в монастыре Святого Антонина у него были приятели и гарантированный ночлег, когда бы он ни пожелал.

В тот субботний день дядя Донато ужасно удивился, когда в монастырь заявилась его племянница. Он сидел за маленьким железным столиком, играл в скопоне[23] с тремя священниками и пил анисовый ликер. Заметив племянницу, он встал и подошел к ней.

– Что случилось, Патри, что ты здесь делаешь?

– Я должна тебе кое-что сказать, дядя. Только тебе.

Патриция этого не знала, но, пока ее дядя извинялся перед братьями по вере, у него чуть не случился сердечный приступ: Донато успел представить, что Патриция влюбилась в какого-нибудь негодяя или попала в серьезные неприятности. Так что, услышав новость о стипендии, он испытал не только гордость, но и облегчение и обнял племянницу с такой теплотой, какой в нем никогда не вызывала ни она, ни кто-либо еще.

– Я знал, знал, – повторял он, притопывая ногами, будто исполнял какой-то безумный танец. – Я всегда знал, что ты поступишь в университет.

Патриция смотрела, как дядя достает из конверта письмо и внимательно читает, и надеялась, что он придумает, как поступить дальше. Она понятия не имела, сколько стоит учеба в университете, не знала даже, где этот университет находится: в переулке делле Сьенце или у моря? А если женщина поступает в университет, она становится главой семьи? Во всяком случае, Патриция не знала никого, ни женщин, ни мужчин, кто бы учился в университете.

Дядя Донато прочел письмо дважды или трижды и наконец аккуратно убрал его обратно в конверт.

– Больше ни о чем не беспокойся. Ты правильно поступила, придя ко мне: теперь университет – моя забота.

На следующий день, обедая вместе с семьей, дядя Донато не упомянул об их встрече и вел себя так, словно ничего не произошло. Втайне от остальных он назначил Патриции встречу в следующую субботу в ризнице церкви Святого Антонина. Когда Патриция пришла, ее сердце билось вовсю, словно у карбонария[24] перед собранием борцов за объединение Италии. И забилось еще сильнее, когда она увидела, что вместе с дядей Донато за железным столом сидел дядя Фернандо. В тот раз никто не играл в скопоне, другие священники исчезли. Только ее дяди и она среди железных столов.

Фернандо теперь жил и работал в долине, в Фальсопьяно; он знал все о стиральных машинах, тостерах, блендерах и других новомодных приборах, которые привозили из Германии и США. Свои волосы, все еще смолянисто-черные, он зачесывал назад и укладывал волнами, как у Пола Анки[25]; он носил рубашку с короткими рукавами и карманами на груди – последний писк моды у американцев, как объяснила Патриции Сельма, листая журнал. После переезда в город они почти не виделись с дядей Фернандо. Патриция часто вспоминала его и летние вечера в Сан-Ремо, когда они смотрели на звезды, лежа во дворе. Вспоминала кукол и фейерверки. И все те случаи, когда дядя Фернандо защищал ее от других. Временами Патриции казалось, что эти воспоминания неправдивы, что это все ей приснилось или она это выдумала. А иногда у нее перехватывало дыхание, когда она думала, что дядя, возможно, тоже забыл о ней – или что в глубине души он никогда не любил ее так сильно, как ей казалось.

– Садись, Патри, мы должны рассказать тебе, что решили.

И вот они сидели втроем в саду у ризницы Святого Антонина. Дядя Донато достал из кармана сутаны желтую книжечку.

– Это тебе. Сберегательная книжка. Мы с твоим дядей поспрашивали, сколько денег тебе нужно на образование. Того, что мы положили на сберегательную книжку, вместе со стипендией, которую ты получила, хватит, чтобы оплатить университет. Мы будем класть сюда деньги каждый год, но ты будешь тратить их на учебу. Только на учебу.

Дядя Фернандо потянулся к племяннице через стол и взял ее за руку.

– Послушай меня, Патри: матери, бабушке, сестрам ты должна говорить, что оплачиваешь университет только за счет стипендии. То, что мы дали тебе деньги, останется между нами. Только мы трое будем знать эту тайну. Обещаешь?

– Это важно. Пообещай, – подхватил дядя Донато.

– Обещаю.

Фернандо снова заговорил, очень настойчиво:

– Еще одна вещь. Даже важнее. Никогда не говори об этой сберкнижке своему отцу. Ты поняла? Спрячь ее, а ему тоже скажи, что заплатила за все со стипендии. Нельзя, чтобы он узнал о существовании сберкнижки.

Патриция смотрела на маленькую желтую книжечку, лежащую на столе. На горбатый нос дяди Донато. На собственную руку, которую сжимали пальцы дяди Фернандо. И снова на книжечку. И наконец, на серьезные лица маминых братьев.

– Хорошо.

Фернандо подвез Патрицию на своей «Веспе». Как и ожидалось, он не захотел заходить в дом.

– В следующий раз загляну, но сегодня лучше не надо.

Патриция опустила голову и катала носком туфли черные катышки битума, рассыпанные по улице Серрадифалько, которую только что заново заасфальтировали на деньги, присланные с материка.

– Ты правильно сделала, что пришла к дяде Донато и рассказала ему об университете. Если тебе что-нибудь понадобится, тебе, твоим сестрам, бабушке или матери, обращайся к нам. Поняла, Патри? Иди прямиком ко мне и к дяде Донато.

Вечером Патриция рассказала всем, что получила премию за отличные оценки на выпускных экзаменах. И показала Санти письмо, в котором говорилось о стипендии; она боялась, что отец не разрешит ей учиться, но вместо этого Санти задорно улыбнулся:

– Моя дочь в университете. С ума сойти!

И этого было достаточно.

12 сентября 1968 года Патриция Маравилья, первая из всей семьи, отправилась в переулок делле Сьенце получать высшее образование. Факультет литературы и философии. Первым делом она записалась на курс итальянской лингвистики. На лекции профессора Анджелино Панфило в аудитории были всего три девушки, кроме нее, и целая толпа незнакомых мужчин в свитерах под горло, хотя на улице было еще тепло. Патриция разглядывала их скорее из любопытства, чем из подлинного интереса.

Пеппино Инкаммиза написал ей письмо, как только вернулся в Мерано: он сообщал, что его отправляют работать в контору и что ему больше не придется патрулировать улицы под палящим солнцем, спрашивал, как у нее дела и решила ли она насчет университета. Она не ответила, но положила письмо в ящик стола вместе с остальными. Через месяц пришло еще одно письмо, в котором Пеппино рассказывал о зиме и прочих скучных вещах. Последнее письмо, пришедшее в квартиру на улице Феличе Бизаццы, Патриция выбросила прямиком в корзину для мусора.

– Не будь такой жестокой, – запротестовала Лавиния.

Ее сестра была слишком мягкой, и виной тому чепуха, которую она вычитала в журналах. Рано или поздно мужчины сожрут ее с потрохами, как кассателлу, если никто не объяснит ей, как все устроено. Но Патриция может позаботиться о себе сама. Она бросила последний взгляд на конверт в корзине, а потом опустила крышку.

И больше не думала о Пеппино Инкаммизе.

Лавиния

13

Вирна Лизи

Пожив некоторое время в городе, Лавиния стала по воскресеньям после обеда ходить в кино вместе с отцом. Кинотеатр «Фьямма» находился на площади дельи Абети, и до него можно было дойти пешком, прогулявшись по приятным зеленым переулкам, ведущим к Английскому саду. Санти Маравилья быстро устал от кинотеатра, как уставал от всего остального; Лавиния могла продолжать ходить туда, но не одна, а с кем-нибудь из членов семьи. Время от времени ее сопровождала Патриция, но без особого рвения. Уговорить мать было невозможно: Сельма не любила темноту, замкнутые помещения и громкие звуки, тогда как Лавиния именно из-за этого любила ходить в кино даже больше, чем смотреть телевизор. В какой-то момент ей ничего не осталось, как пойти к мамушке.

– Бабушка, ты сходишь со мной в кино?

Роза, обжаривавшая на сковороде белокочанную капусту, не знала, смеяться ей или фыркнуть в ответ.

– Господи, прости меня и избави от греха.

Но Лавиния уже так много времени провела с бабушкой, что теперь могла убедить ее сделать что угодно. Это было несложно: требовались лишь терпение, обходительность и смекалка.

– Не надо бояться, бабушка. Сначала, конечно, бывает страшновато, потому что вокруг темно и картинка на экране огромная, но потом ты привыкнешь и все будет в порядке.

Роза погасила огонь под шкварчащей кастрюлей и добавила соли, даже не взглянув на внучку.

– При чем тут страх? Я не боюсь этой гадости, я просто не хочу идти.

– Папа сказал, что я могу пойти, только если ты со мной пойдешь.

– С каких это пор твой отец говорит тебе такие глупости? Отстань, я занята.

– Именно так папа и сказал: ты пойдешь в кино только со мной или с бабушкой. Это потому, что ты главная в семье после него, или потому, что он уверен, что ты все равно откажешься?

Роза стояла лицом к плите, но по напряженной бабушкиной спине Лавиния поняла, что она на правильном пути.

– Значит, я могу что-то делать только с папой? Или не делать вовсе? Патриции вы разрешаете делать все, что ей захочется, а я постоянно сижу дома взаперти, потому что ей так удобнее.

И последний удар.

– Даже маленькой Маринелле живется лучше меня. Несправедливо, что в этом доме только мне плохо быть девочкой.

Когда-то Розе достаточно было погрозить деревянной ложкой, чтобы обратить в бегство Лавинию или кого бы то ни было, но теперь внучка понаторела в жалобах.

– Лави, Богоматерь святая, ты мне уже дырку в голове проела. Хватит.

Лавиния смотрела на бабушку блестящими, широко распахнутыми глазами, которые были под стать ее актерскому мастерству. Еще она умела по своей воле заставить губы дрожать, изображая безутешное горе, что неизменно поражало бабушку в самое сердце. По окончании представления ей оставалось только ждать. Вот и в этот раз Роза глубоко вздохнула, глядя на вытянувшееся лицо внучки. Ложку она положила на край горячей сковороды.

– Какой фильм ты хотела бы посмотреть в кино? Ну-ка, расскажи.

Итак, Лавиния и Роза впервые пошли в кинотеатр «Фьямма» вместе. Шел фильм «Уж лучше быть вдовой» с Вирной Лизи и Габриэле Ферцетти[26]. Мамушка никогда не была в кино, хотя слышала о нем очень много с тех пор, как переехала в город; первые полчаса она вздрагивала и чертыхалась всякий раз, когда на экране к ней приближался персонаж шестиметрового роста. Хорошо еще, что Лавиния настояла на том, чтобы сесть в последнем ряду. Всю первую половину фильма мамушка неподвижно просидела на краешке красного кресла, положив сумку на сжатые колени и не снимая пальто; Лавинии удалось уговорить ее снять лишь шляпку. Однако мало-помалу Роза расслабилась, откинулась на спинку кресла, и Лавиния даже заметила, как она улыбается. В фильме речь шла о мафии, а пейзаж напоминал деревушки ниже Сан-Ремо-а-Кастеллаццо; там некий инженер влюблялся в красивую и отважную девушку, которую, кстати, тоже звали Розой. Эту героиню играла Вирна Лизи. В одной из сцен на ней было желтое платье без рукавов, а на волосах повязка в тон. Лавиния в тот день была одета похоже. Перед антрактом Роза шепнула ей на ухо:

– Ты знаешь, что похожа на Вирну Лизи?

Так и осталось тайной, по собственной ли воле Лавиния в детстве вечно путалась под ногами у бабушки, или это Роза не отпускала ее от себя. Во всяком случае Лавиния научилась у нее вещам, которых не знал никто другой. Когда Маринелла прищемила дверью палец и тот посинел и распух, именно Лавиния перевязала его, уложила в лубок и каждый вечер лечила, прикладывая лед и кашицу из спелого картофеля и молока. Она не могла унять истошные крики младшей сестры – с этим справлялась только Патриция, разыгрывавшая спектакли, – но благодаря Лавинии палец Маринеллы снова стал прямым и здоровым. Лавиния могла в точности повторить блюда, которые готовила Роза; когда они вместе ходили на рынок, бабушка учила ее выбирать тыквенные ростки и спелые дыни; а когда возвращались, нагруженные покупками, чуть не падая в обморок от жары, Роза смотрела, как Сельма работает, склонившись над швейной машинкой.

– Ах, что бы я без тебя делала, – громко, чтобы всем было слышно, говорила она внучке.

Роза и Лавиния спали на двух узких кроватях, разделенных тумбочкой, на которой стояла фотография Себастьяно Кваранты. Каждый вечер, прежде чем выключить светильник, висевший на стене у кровати, бабушка несколько минут что-то быстро шептала, и Лавиния понимала, что она не читает молитвы, а разговаривает с мужем. Роза говорила, что Сельма унаследовала ее доброту, но Лавиния, как и дедушка, умеет сделать так, что в комнате становится светлее, стоит ей переступить порог. Ему бы наверняка понравилось ходить в кино.

Вирне Лизи в 1968 году было тридцать два года, но Лавинии она казалась куда более молодой – и неизменно прекрасной. Она еще несколько раз пересмотрела фильм «Уж лучше быть вдовой» и решила, что хочет во всем походить на Вирну Лизи. Однажды на страницах модного журнала Лавиния встретила ее фотографию в стеганом пальто с большими пуговицами. Она вырезала картинку, чтобы показать маме и спросить, может ли та сшить ей такое же пальто. Сельма подержала фотографию у себя несколько дней, чтобы получше изучить покрой, а потом вернула; фотография так понравилась Лавинии, что она хранила ее между страницами латинского словаря, чтобы не помять. Однажды на уроке она положила словарь на парту между собой и Эрсилией, которая сидела с ней рядом с первого дня в школе.

– Боже, как хорошо ты выглядишь на этой фотографии, – промурлыкала соседка.

Лавиния захихикала:

– Да это же Вирна Лизи.

Эрсилия присмотрелась к фотографии.

– Точно. А так похожа на тебя. У вас даже родинки одинаковые.

По дороге домой Лавинию переполнял восторг. Она то и дело смотрелась в витрины и окна машин. Теперь каждое утро, прежде чем выйти из дома, она брала мамин карандаш для глаз и подкрашивала родинку, чтобы та была заметнее. Она проделывала этот трюк на протяжении многих лет, даже после того, как прошла ее привязанность к Вирне Лизи, и никто ничего не замечал.

В какой-то момент мужчины тоже стали говорить, что она похожа на Вирну Лизи. Первым был новый учитель итальянской литературы Вильфредо Торба, но Эрсилия посоветовала Лавинии держаться от него подальше; когда они окончили третий класс, его отправили в одну из деревень в долине под Сан-Ремо, и следы его затерялись.

– Когда мужчины к тебе цепляются, просто смотри под ноги и шагай быстрее, не разговаривай с ними, – всегда наставляла дочь Сельма.

На рынке появился новый продавец овощей – симпатичный парень чуть старше ее. Он напоминал актера, сыгравшего Улисса в сериале, который показывали по телевизору[27]. Звали его Витале. Когда Лавиния гуляла с бабушкой, он вежливо здоровался; а когда она приходила за фруктами с сестрой, всегда заставлял ее остановиться перед его тележкой.

– Прекрасная синьорина Вирна Лизи, скажите, что вам нужно? С такими губками вы можете назвать все, что захотите.

Все вокруг смеялись и глазели на Лавинию. Патриция оттаскивала ее, возмущенно покачивая головой:

– Некоторые мужчины больше похожи на животных, чем на людей.

Лавиния всегда старалась поддакивать сестре, но что плохого в том, чтобы стать предметом внимания? Да и вообще, не ее вина, что она похожа на Вирну Лизи и что Вирна Лизи – самая красивая женщина, которую когда-либо видел свет.

– Смотри, провалишься в это свое зеркало, – говорила мамушка Роза из-под одеяла, если замечала, что Лавиния слишком долго расчесывает волосы перед сном.

– Как ты думаешь, я могла бы стать актрисой, как Вирна Лизи?

– А ты умеешь играть? Не умеешь. Вот и весь сказ.

Существовали школы для обучения актерскому мастерству не только в Риме или на севере страны, но и в том городе, где они жили. Но отец ни за что не разрешит ей посещать такую школу.

– Я могла бы стать моделью, наверное.

Бабушка перевернулась на другой бок и положила голову на прохладную часть подушки.

– Лучше думай о том, как бы не стать пустышкой, которая никому не нужна.

Патриция сказала, что она дура, если действительно думает, будто похожа на Вирну Лизи. Сестра похлеще Санти Маравильи могла испортить Лавинии настроение. Хорошо, что сестра у нее не одна.

– Маринелла, а это кто?

Белокурая малышка немного подумала, а потом улыбнулась:

– Лавиния.

Сельме, похоже, тоже понравилось, что Лавиния хотела одеваться, как синьора Вирна Лизи.

– Кое-что из того, что она носит, я тебе сшить не могу, иначе твой отец и бабушка заругают нас обеих, – сказала она. – Но нет ничего дурного в том, чтобы девушка одевалась элегантно.

Лавиния сокрушалась, что так и не научилась пользоваться швейной машинкой, но ей нравились журналы мод, и она чувствовала себя счастливой, когда они с Сельмой рассматривали фотографии Вирны Лизи и других актрис.

– Мама, как ты думаешь, я могла бы стать актрисой, как Вирна Лизи?

Сельма пожимала плечами, прижимая ткань под иглой:

– А почему бы и нет?

Когда осенью 1968 года Патриции разрешили пойти в университет, Лавиния решила заняться собственным будущим. Путь ей подсказал ее любимый журнал Grand Hotel. В октябрьском номере после каждого фотокомикса и в конце рубрики «Письма от всего сердца» печаталось объявление в розовом квадратике: «Хочешь стать новым лицом Grand Hotel? Если тебе от 15 до 21, пришли нам фотографию и рассказ о себе. Пройди кастинг в Милане и стань звездой».

Лавиния перечитывала это объявление, розовое, как все ее надежды и мечты, десять, двадцать, тридцать раз. В конце стоял адрес миланской редакции. Она уже представляла себе офис Grand Hotel – большое здание со множеством людей в самом центре города. Из окон открывается вид на Миланский собор, все женщины утонченные, в красивых шляпках, как Франка Валери в «Знаке Венеры». Лавиния переедет в Милан и бросит школу, ведь, когда она станет кинодивой, латынь и геометрия ей не пригодятся.

В воскресенье Лавиния надела голубую юбку и такой же жакет, блузку с бантом и блестящие туфли. Волосы она зачесала на правую сторону, а локон над левым виском закрепила заколкой. После мессы в монастыре Святого Антонина, пока ждали к обеду дядю Донато, бабушка вручила Лавинии триста лир и отправила ее в кондитерскую «Рекуперо» купить канноли[28]. Двести лир Лавиния потратила на сладости, а на остальные сто сделала фотографии, чтобы отправить их в Grand Hotel. Дома бабушка спросила, почему внучка принесла так мало канноли.

– Наверное, кондитер поднял цены. Я отдала ему все деньги, что ты мне дала.

– Вот же засранец, – сказала Роза.

Мечты Лавинии улетели в Милан в белоснежном конверте, найденном в ящике стола в комнате Патриции. Она написала, что всегда читает Grand Hotel, не только из-за фотокомиксов, но и из-за статей о моде и высшем свете. Что ее любимая актриса – Вирна Лизи, что она тоже хочет стать актрисой, которую будут знать в Италии и Америке.

У нее возникло искушение попросить Патрицию исправить ошибки. Но тут же вспомнилось, как, еще в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, Лавиния нашла на улице слепого белого котенка, сплошь израненного. Мама-кошка бросила его и перестала кормить. Лавиния подобрала кроху и завернула в шерстяное одеяло, а затем стала капать коровье молоко в его крошечный ротик. Несколько дней спустя котенок выглядел получше и уже почти вставал. Тогда Патриция пришла посмотреть, чем занимается сестра, и, обнаружив, что та ухаживает за котенком, сказала, что котят нельзя пеленать, это же не дети, нужно посадить его на солнце, пусть греется, и что ему полагается не сосать, а есть из миски, специально для него предназначенной. Лавиния, как всегда, поблагодарила сестру за ценный совет и послушалась, а на следующее утро нашла котенка мертвым. Он лежал на плиточном полу под солнцем, облепленный жужжащими мухами.

– Если мама-кошка его бросила, значит, на то была причина. Хочешь сказать, что знаешь лучше нее?

Лавиния не могла рисковать тем, что ее мечты о Милане погибнут от руки Патриции так же, как тот котенок из Сан-Ремо. На этот раз она должна сохранить их в тайне и поступить по-своему.

Несколько месяцев в Grand Hotel ничего не писали о конкурсе. А в феврале на последней странице журнала появилось объявление, что по итогам октябрьского конкурса выбрали новую модель – ею стала некая Фоска Мариани из тосканской Сиены, шестнадцати лет, студентка. С фотографии в овальной рамке смотрела очень красивая девушка, блондинка с ангельским личиком. Мечта Лавинии разбилась, как стекло, под ударами молотка зависти. Пережив разочарование, она поздравила себя с тем, что не втянула в эту историю остальных членов семьи.

В конце концов, все к лучшему.

Весной 1969 года Патриция поставила перед собой задачу научить Маринеллу буквам и цифрам прежде, чем та пойдет в начальную школу.

– Гляньте, как она рисует, кажется, будто она родилась с карандашом в руке.

Лавинии казалось, что Маринелла, как и подобает ребенку ее возраста, просто получает удовольствие от рисования, но старшая сестра не слушала возражений и пачками изводила бумагу, занимаясь с младшей. Однажды днем Лавинию отправили в комнату Патриции – поискать линованную бумагу в беспорядке на столе и полках.

– В этом бардаке ничего невозможно найти, – пробормотала Лавиния.

И решила заглянуть в ящик стола Патриции. Бумагу она не нашла, но под кучей распечатанных конвертов ее внимание привлекло письмо с марками и надписью, выполненной узнаваемым угловатым курсивом. «Дорогая Лавиния Маравилья, благодарим за вашу фотографию, которую мы получили и с удовольствием рассмотрели. Если вы свободны, мы будем рады встретиться с вами 20 января 1969 года на собеседовании в нашей редакции по адресу: Милан, проспект Ди Порта Нуова, д. 3. Просим вас прийти в сопровождении родителя, родственника или другого лица, которое может выступить в качестве вашего полномочного представителя и обсудить контракт. Пожалуйста, принесите копию фотографии, которую вы нам прислали, и две смены одежды. Мы с нетерпением ждем вашего ответа на это письмо. Наш офис свяжется с вами для уточнения деталей. Поздравляем». Подпись: секретариат редакции. Штамп. Название: Grand Hotel. Неразборчивая подпись.

Лавиния перечитала письмо раз десять, как несколько месяцев назад перечитывала журнальное объявление в розовой рамочке. Под конец она видела только отдельные слова. Дорогая. Лавиния. Маравилья. Благодарим. Если вы свободны. Встретиться. 20 января. 1969. Редакция. Милан. Ди Порта Нуова. Просим вас. Родитель. Родственник.

Тут она бросила читать, потому что кровь прилила к голове, а глаза затянула красная пелена. Ногти вонзились в ладони, и она заплакала от боли и унижения.

– Кто разрешил тебе рыться в моих вещах?

В комнату вошла Патриция – и начался настоящий ад. Лавиния бросилась на нее, держа письмо в правой руке, толкнула к деревянной двери, та распахнулась, и обе девочки рухнули на пол. Голова Патриции ударилась об пол, колени Лавинии уперлись в ребра сестры.

– Ну почему, почему, почему ты всегда все забираешь? Это было мое. Почему, почему?

Лавиния колотила сестру кулаками, Патриция пиналась, пытаясь вырваться.

– Помогите, мама, бабушка! Помогите, она сошла с ума!

Патриция задыхалась, замирала под ударами, застигнутая врасплох небывалой яростью младшей сестры. А ведь она не понаслышке знала, что такое ярость. Если бы не подоспели бабушка и Сельма – одна ухватила Лавинию под мышки, другая подняла Патрицию с пола, – дело могло бы закончиться плохо.

– Ненавижу тебя, видеть тебя не могу! Не хочу жить с тобой, не хочу больше никогда с тобой разговаривать! – кричала Лавиния сестре, стиснув в кулаке письмо из Grand Hotel.

Бабушка удерживала ее, не подпуская к Патриции.

– Что ты ей сказала, Патри?

– Мама, посмотри, что она со мной сделала, – причитала Патриция, прижимаясь к груди матери.

Одним глазом Сельма изучала ее кровоточащую губу, а другим пыталась разглядеть в свирепом взгляде Лавинии ту добрую девочку, которая никогда не доставляла проблем.

– Знаете, что будет, если отец вас застанет в таком виде? Пошли, приведем тебя в порядок.

Ничего не понимающая Маринелла принялась плакать так бурно, словно проявляла солидарность с обеими сестрами. Она проревела целый час и наконец заснула на кровати Сельмы. Патриция благоразумно укрылась в ванной, чтобы в одиночестве обработать свои раны. Лавиния плакала, вцепившись в покрывало, и даже слова бабушки Розы не принесли ей облегчения.

– Злиться не вредно, но нельзя поднимать руку на родную кровь.

– Я ее ненавижу, не хочу, чтобы она больше была моей сестрой.

– Что за глупости ты говоришь? Твоя сестра останется с тобой, когда мы все уйдем. Ты должна любить ее, а она должна любить тебя.

– Но она не любит меня. И никогда не любила.

Роза продолжала утешать Лавинию, пока не вошла Сельма. Лавиния почувствовала, как матрас легонько прогнулся под весом матери, еще до того, как услышала ее голос:

– Твоя сестра сожалеет, она хочет попросить у тебя прощения. И ты должна попросить у нее прощения за то, что побила ее. Ей можно войти?

– Нет, я не хочу ее больше видеть.

Лавиния услышала долгий, прерывистый вздох матери.

– Мне тяжело слышать такое от тебя.

– Ты считаешь, что она всегда права. Вы все против меня, хотите, чтобы я и носа из дома не показывала, ведь кто тогда будет стирать, гладить, присматривать за Маринеллой. Для вас я служанка, и только.

Лавиния принялась всхлипывать.

– Неужели ты думаешь, что забота о семье – это обязанность служанки? Тогда кто же я, по-твоему? Главная служанка?

– Ты же мама, – хлюпнула Лавиния, – при чем тут это.

Еще один долгий вздох.

– Патриция поступила неправильно, но она сделала это, чтобы уберечь тебя. Почему ты никому не сказала, что хочешь участвовать в этом конкурсе? Ты даже украла деньги у бабушки, чтобы сделать фотографии. Разве так можно?

Теперь, когда дыхание матери слышалось совсем рядом, Лавиния заметила, что оно немного прерывистое, как будто Сельме трудно дышать.

– Лави, послушай меня. Вы – сестры, вы всегда должны быть вместе.

– Нет, я должна строить свою собственную жизнь.

– Но у тебя предостаточно времени. Еще слишком рано.

Лавиния повернулась и встретила непроницаемый взгляд матери. Сельма выглядела усталой, и, возможно, так оно и было, отчасти по вине самой Лавинии.

– И когда же придет это время? Когда тебе будет сто лет, а мамушке и того больше? Мы так и будем жить все вместе в этом доме?

– Разве плохо было бы, если бы можно было прожить так долго?

Лавиния помрачнела.

– Это было бы безумием.

Ей удалось рассмешить мать, но потом та раскашлялась.

– Мамочка, я сделаю тебе мед с валерианой. Это полезно для горла.

– Отдыхай, Патриция сделает.

– Нет, она не умеет.

Патриция, такая умная, буквально одержимая своими растениями в горшках, вместо валерианы постоянно хватала ромашку. Она даже не могла отличить белый цветок с желтой сердцевиной от нежно-розового.

14

Крепкий сон

В 1969 году на Пасху дядя Донато перебрался в монастырь Святого Антонина, где раньше останавливался только на ночлег. Он сказал, что устал преподавать в пансионе Святой Анастасии и ходить по всем четырем деревням; городской приход – именно то, что ему нужно, чтобы меньше уставать и быть поближе к семье. «Возможно, – подумала Лавиния, – с годами даже священникам становится одиноко».

Каждое воскресенье после обеда, видя, что она лежит на кровати и читает фотокомиксы, дядя говорил:

– Почему бы тебе не сходить в ораторий[29], вместо того чтобы портить глаза этой ерундой?

И вот однажды дождливым днем, когда дома было скучно, Лавиния решила посмотреть на этот самый ораторий Святого Антонина. Дядя Донато как раз занимался обедом для бедняков, и Лавиния, привыкшая помогать в подобных делах, сразу же присоединилась. Она приготовила фасолевый суп, да еще и положила туда корочки засохшего сыра, как научила ее мамушка Роза. На следующей неделе, когда Лавиния пришла, еда уже была готова, но девушка осталась, чтобы помочь ее раздать.

Каждый понедельник и среду Донато учил соседских детей читать и писать; тут Лавиния не порывалась ему помогать, но точила для всех карандаши и раскладывала на столах чистые листы бумаги. Если кухня была свободна, она пекла булочки с кунжутом: учеба – дело утомительное, после нее в самый раз подкрепиться чем-нибудь вкусненьким. В ответ дядя Донато взялся помогать ей с учебой; в отличие от Патриции, он не выходил из себя и не заставлял Лавинию часами сидеть над одним и тем же уравнением, не давая ни есть, ни пить, пока она его не решит. В результате она впервые получила хорошую оценку по математике. А бабушка Роза испекла кассателлы, собираясь отпраздновать то, что Лавиния наконец-то взялась за ум.

Но больше всего ей нравилось помогать синьору Курцио Спино поддерживать чистоту в церкви. В церкви Святого Антонина царили прохлада и спокойствие, которых Лавинии так не хватало дома; кроме того, Курцио Спино мало говорил и всегда был добр к ней. За исключением тех случаев, когда видел, как она приходит в ораторий с каким-нибудь молодым человеком: тогда у него на лбу появлялись морщины, и он спешил рассказать обо всем дяде Донато.

Соседские мальчишки смотрели на Лавинию как на булочку с кунжутом, и ходили за ней по пятам, выдумывая разные предлоги. Даже в оратории они таскали ей на кухню мешки с картошкой из кладовки или держали ковер, пока она его выбивала, а те, что посмелее, приглашали ее поесть мороженого или пиццу-фритта в центре города. Но, хотя Лавиния ценила их внимание, никто из них ее особенно не интересовал; во всяком случае, не так, как мужчины на экране – красивые и элегантные, с чистыми ногтями и низкими голосами. Лавиния мечтала, чтобы и в жизни мужчины выглядели так же. Однако реальные парни были совсем не похожи на Марчелло Мастроянни и Алена Делона – о них она думала жаркими ночами, которые все чаще и чаще проводила без сна.

Как-то раз на рынке Лавиния услышала, как одна женщина рассказывала бабушке, что дочь их общей знакомой и соседки попала в беду. Женщина говорила, что приличная девушка не должна спать одна, когда ей становится шестнадцать, потому что в этом возрасте в голову так и лезут грязные мысли. Мамушке было куда интереснее обсуждать новости и ругать события, произошедшие в мире, чем совать нос в чужие дела, и она не давала веры сплетням; Лавиния же, напротив, внимала с открытым ртом. В нее словно был вмонтирован особый радар для подслушивания женских секретов, и, участвуя в разговорах, не предназначенных для чужих ушей, она чувствовала себя так, будто ее приняли в тайное общество. История о девушке с грязными снами поразила ее сильнее, чем прочие; с тех пор, когда по ночам при мысли о мужчинах у нее становилось горячо между ног и в других местах, куда легко было дотянуться пальцами, она поворачивалась и смотрела из-под одеяла на бабушку Розу, спавшую в своей кровати, убеждаясь, что не разбудила ее своими стонами. Ей повезло, что она жила в одной комнате с мамушкой: из-за того, сколько усилий она прилагала, чтобы не шуметь, ее мысли пачкались не слишком сильно. Не настолько, чтобы дело нельзя было поправить исповедью после воскресной мессы.

– Дитя мое, у тебя возникают нечистые помыслы только об этих актерах и вымышленных персонажах – или твое сердце волнует какой-нибудь мальчик?

– Такое случается только с актерами, падре.

После исповеди духовник даровал ей отпущение грехов и советовал перед сном повторить сотню раз «Аве Мария», вместо того чтобы думать о вещах, недостойных христианки.

Начав регулярно посещать ораторий Святого Антонина, Лавиния стала исповедоваться куда реже, целомудреннее и сдержаннее: ей не слишком хотелось рассказывать дядиным собратьям о ночных романтических приключениях в Риме или Париже. Не в последнюю очередь потому, что дядя Донато с некоторых пор стал стеречь ее, будто цепной пес. В отличие от Санти Маравильи, дядя никогда не отвлекался от своего дела, и горе было ухажерам Лавинии, коли те осмеливались переступить порог оратория. Многие славные ребята были изгнаны оттуда только за то, что лишний раз задержали взгляд на собранных в конский хвост волосах Лавинии. Братья-священники требовали, чтобы Донато объяснил, по какой причине опустошает ораторий, но, поскольку характер у дяди был все тот же, в конце концов они стали повиноваться без вопросов.

В газетном киоске перед ораторием торговал парень по имени Калоджеро Фалько, который всегда говорил Лавинии:

– Можешь звать меня Джеро.

Он вовсе не был уродом – большие черные глаза, красивая белозубая улыбка, – но каждый раз, когда Лавиния оказывалась с ним лицом к лицу, ей хотелось попятиться из-за его упрямой манеры постоянно тянуться к ней руками, лицом, всем телом. Тем не менее Джеро Фалько запомнил все журналы, которые ей нравились, и каждое утро откладывал их для нее. Она могла часами читать, стоя перед газетным киоском: ему нравилось смотреть на нее, даже если в итоге она ничего не покупала. Но однажды вечером он сболтнул что-то в соседнем баре о племяннице отца Донато Кваранты; то ли перепил, то ли кровь ударила в голову. Кто-то передал его слова Донато Кваранте, и на следующий день в киоск нагрянул Курцио Спино. Смотритель был стар и вдов, но в молодости занимался боксом; он выразительно хрустел суставами пальцев, разъясняя Джеро Фалько то, что велел сообщить отец Донато: Господь опекает всех, кроме тех, кто не умеет вести себя с молодыми девушками. Лавинии рассказала об этом ее подруга Эрсилия, которая тоже посещала приход.

– Говорят, что Джеро Фалько теперь переходит на другую сторону улицы каждый раз, когда видит твоего дядю.

– Я точно знаю, что отец Донато прихлопнет его, как крысу, если еще раз увидит здесь, – добавила Джованна, еще одна знакомая из прихода Святого Антонина.

Обе были так взволнованы, будто стали героинями светской хроники княжества Монако. После этого случая Джеро Фалько положил конец благотворительности и стал требовать, чтобы Лавиния платила за все журналы, которые читала.

Однажды днем в начале июня Лавиния сидела вместе с Курцио Спино в ризнице церкви Святого Антонина и полировала чаши для причастия. Они расположились между дверью и садом, на двух стульях, где священники раскладывали облачения после мессы; сиденья были жесткими и неудобными, а работа была утомительной и требовала внимания. Если испортить потир, церковь Святого Антонина не скоро найдет деньги на новый. Поэтому Лавиния и Курцио молча трудились каждый над своим золотым кубком. Чудесный воздух раннего лета приносил ароматы последних роз и первых гераней.

В тот день Пеппино Инкаммиза ошибся дверью и попал не в церковь и не в ораторий, а в сад ризницы. Увидев перед собой не священников, а светловолосую девушку и старика с плоским носом, он резко остановился. Затушил сигарету о подошву ботинка, положил окурок в карман и, коснувшись пальцами лба, поздоровался сначала с Лавинией, а затем и с Курцио Спино.

– Я ищу отца Донато Кваранту. Где я могу его найти?

Лавиния много слышала о Пеппино Инкаммизе от Патриции, которая сперва превозносила его до небес, а теперь в грош не ставила, но видела его только один раз на фотографии и никогда не встречала лично. Она даже не узнала его. Перед ней стоял не Пеппино, а долговязый молодой человек с вьющимися волосами цвета красного дерева и улыбкой, как у актера из фотокомикса. Он был хорошо одет – белая рубашка, светлые брюки, ремень сочетается с туфлями. Он сунул в рот новую сигарету, вынув ее из мягкой пачки, но прикуривать не стал.

Курцио Спино поднялся и попросил не курить здесь.

– Вы ошиблись входом, вам нельзя здесь оставаться. Отец Донато занят, у него нет времени.

– А если я назову вам свое имя, вы ему передадите? Думаю, что, как только вы скажете, кто его ждет, он найдет для меня время.

Курцио уже успел разозлиться из-за сигареты и прочего.

– Отсюда вы должны уйти. Немедленно.

– Я Пеппино Инкаммиза. Узнайте, сможет ли он со мной встретиться.

Лавиния, которая смотрела на молодого человека с открытым ртом, держа на коленях чашу, а в руке тряпку, вскочила на ноги, как подброшенная пружиной.

– Я отведу его к дяде Донато.

Пеппино в два шага оказался рядом.

– А ты кто?

– Лавиния Маравилья.

Во взгляде Пеппино удивление сменилось искренним расположением и мгновенной симпатией, как будто они уже давно знали друг друга.

– Сестра Патриции? А как поживает Патриция? Сдала экзамены в университет? Получает мои открытки? Она все еще злится на меня?

Лавиния понятия не имела, как вставить хоть слово в эту пулеметную очередь.

– Спроси у нее сам, сердится она на тебя или нет.

– Она не желает со мной встречаться.

Теперь, когда Лавиния увидела юношу собственными глазами, такого вежливого и привлекательного, она бы тоже рассердилась на месте сестры.

Дядя Донато вспыхнул, будто лампада, увидев Пеппино, и бегом бросился к нему – сутана развевалась за спиной, очки сползли на кончик носа. Он обнял юношу и похлопал по спине – это он-то, который едва здоровался с семьей во время воскресного обеда! – будто тот доводился ему родней. Сияя, дядя провел его в свой кабинет, а Пеппино отвечал ему со всем почтением, как и полагается обращаться к священнику или старому учителю.

– Принеси нам кофе, Лави, – велел дядя Донато. – И пусть никто меня не беспокоит.

Пеппино Инкаммиза пришел к отцу Донато, чтобы рассказать, что получил работу в бухгалтерии новой строительной компании, которая возводила многоэтажные дома вдоль проспекта Микеланджело: поговаривали, что с ними Палермо станет похож на современные города, которые можно увидеть в журналах. Теперь, когда у него появилась работа, Пеппино хотел вернуть деньги, одолженные у священника несколько лет назад. Лавиния услышала это, стоя за дверью с подносом. Но Донато Кваранта не хотел брать эти деньги. Он попросил Пеппино навести порядок в приходской отчетности, состояние которой его беспокоило: помимо столовой для бедняков, дневных развлекательных мероприятий и помощи безработным, дядя Донато строил амбициозные планы развития прихода и хотел быть уверенным, что денег хватит. Тут Лавинии пришлось перестать подслушивать, потому что Курцио Спино позвал ее обратно в ризницу.

Со следующего дня Пеппино Инкаммиза стал приходить в кабинет дяди Донато к пяти часам вечера и работать со счетами за закрытой дверью. В обязанности Лавинии входило принести ему кофе и стакан воды, а затем сразу же уйти, чтобы не мешать. Эрсилия и Джованна согласились, что Пеппино очень красив, и каждый вечер в пять часов они бросали все свои дела, – которых, по правде сказать, у них было не так уж много, – и торчали перед входом в ораторий. Когда Пеппино появлялся, зажав под мышкой сумку и пиджак, то обычно был слишком занят прикуриванием сигареты, чтобы заметить поджидающих его девушек: тогда Эрсилия и Джованна ангельскими голосочками провозглашали «Добрый вечер!», словно хористы, распевающие гимны на Рождество, и ждали, пока Пеппино вежливо поднимет взгляд:

– Добрый вечер, девушки.

Лавиния никогда не стеснялась мальчишек, но обычно молодые люди просто составляли ей компанию – недолго шли рядом или говорили комплименты, когда она проходила мимо. Памятуя, сколько времени она тратила утром и вечером на то, чтобы причесаться, и с какой тщательностью подбирала юбки в тон блузкам, Лавиния полагала, что заслуживает и более существенных знаков внимания. Пеппино же с первой их встречи не делал ничего подобного. То ли потому, что слышал о ней, еще когда она была ребенком, то ли потому, что тонкие губы Лавинии напоминали ему губы отца Донато, а разрезом глаз она походила на Патрицию, но Лавиния сразу стала для него родней. Он относился к ней не как к Вирне Лизи, а как к Лавинии Маравилье. Принося поднос с кофе в кабинет дяди Донато и унося посуду обратно, Лавиния спрашивала у Пеппино, как так вышло, что он настолько ловко управляется с цифрами, а он отвечал, что в школе совершенно не понимал математику и что подсчеты даются ему легко, только если у них есть цель. Пеппино пил свой кофе с половиной чайной ложки сахара и спрашивал, чем Лавиния кормит бедняков в трапезной; она рассказывала, какие блюда готовит для посетителей дяди Донато, и пересказывала рецепты супов и пирогов бабушки Розы, которая отругала бы ее, узнай она, что Лавиния раскрывает эти секреты чужаку. Пеппино был без ума от кино, особенно от фильмов о Джеймсе Бонде. Когда Лавиния сказала, что мечтает стать актрисой, он не засмеялся и не счел ее дурочкой, однако сказал, что – конечно, он просит за это прощения – не видит никакого сходства между ней и Вирной Лизи.

– Да и вообще, разве приятно походить на какую-то знаменитость? Если хочешь стать актрисой, лучше пусть тебя не путают ни с кем другим.

Ежедневные встречи с Пеппино стали настоящей причиной того, что Лавиния накручивала на ночь бигуди и надевала сеточку для волос. Казалось, что утро в школе тянется лет сто, как и обед дома, и все, что происходило с ней до пяти часов вечера. День обретал смысл, только когда она входила в кухню ризницы, собираясь приготовить кофе для Пеппино, которому уделяла не меньше сил, чем пасхальному пирогу с рикоттой.

Стоило Пеппино улыбнуться, как день Лавинии становился лучше. И каждый раз, когда он просил ее сесть в кресло рядом, рассказать о том, как прошел день в школе, или о фильме, который она собиралась посмотреть в воскресенье, она не могла скрыть своей радости и начинала болтать без умолку, – слишком боялась, что в то мгновение, когда она будет переводить дух, Пеппино перестанет смеяться вместе с ней и решит вернуться к своим бумагам. В те дни, когда он был погружен в подсчеты, потому что цифры не сходились, или когда у него было плохое настроение по личным причинам, Лавинии оставалось только покорно вздохнуть и с грустным лицом закрыть за собой дверь. Но один вопрос был хуже всех прочих:

– А как поживает Патриция?

Лавиния рассказала сестре, что Пеппино каждый день бывает у Святого Антонина, работая на дядю Донато, и что он всегда спрашивает о ней. От последней фразы у нее во рту было горько, как от касторки, но она все равно это сказала. Было утро воскресенья, бабушка Роза отправила ее развешивать постельное белье на террасе, где Патриция поливала цветы. Сестра покраснела, и у нее затряслись руки.

– Я не хочу слышать имя этого бездельника. Как мне сказать, чтобы ты это поняла, по-турецки?

Лавиния ответила Пеппино, что у Патриции все в порядке, но она слишком занята учебой, чтобы встретиться с ним. Иногда она думала, что сестра – идиотка, раз дуется на человека, который так ее любит, и что Патриция умеет только отпугивать от себя людей, как насекомых, которые сидели на ее любимых растениях. Иногда же смотрела чуть глубже и приходила к выводу, что единственная идиотка здесь – она сама, ведь никто лучше нее не знал, что Патриция не станет делиться, она сжирает целиком, разбивает или зарывает в землю все, что берет. Лавиния не желала Пеппино Инкаммизе ничего подобного: ей нравилось, когда он был рядом, или, по крайней мере, нравилось представлять его рядом, как в ее мечтах о киноактерах.

Порой, конечно, ее воображение слишком уж разыгрывалось, и ей приходилось прилагать вдвое больше усилий, чтобы отогнать грязные, приторные мысли, которые, словно мухи, попавшие в горшок с медом, вились вокруг, стоило ей оказаться рядом с Пеппино. Однажды днем разразилась гроза, дождь лил как из ведра, грохотал гром, сверкали молнии; Пеппино попал под ливень, когда добирался до церкви Святого Антонина, и промок до нитки. В кабинете он снял пиджак и рубашку, чтобы немного обсохнуть; когда Лавиния принесла кофе, на нем была только майка, и девушка, бросив взгляд в его сторону, покраснела до корней волос. Пеппино заметил это, а может, и нет, но предпочел отшутиться:

– В чем дело, Лави, чего стесняешься? Думала, у меня рубашка к телу пришита? Подойди ближе, я тебя не укушу, честное слово.

Но она смутилась и поспешно ушла, и ее не видели в оратории целых два дня. Лавиния всегда говорила себе, как ей повезло жить в одной комнате с мамушкой Розой: если бы в те грозовые ночи она спала одна, кто знает, насколько грязными стали бы ее мысли. Вместо этого Лавиния молилась Деве Марии, чтобы бабушка и дальше спала крепко – и чтобы во сне к Лавинии снова пришел Ален Делон и поцеловал ее у бассейна во Франции, а не Пеппино Инкаммиза в ризнице Святого Антонина.

Однажды Лавиния застала Пеппино в кабинете вместе с дядей Донато – они изучали какие-то цифры в гроссбухе. Дядя Донато был счастлив, что все приходские счета наконец-то были в порядке и что доходы значительно превышали расходы, в том числе благодаря пожертвованиям верующих, которым нравилась его торопливая, но искренняя манера читать проповеди. Однако все это значило, что работа Пеппино здесь закончена. Лавиния, которая теперь не спала ночами и была очень рассеянна днем, даже отчасти обрадовалась скорому избавлению от мук.

– Значит, мы больше не увидимся, – сказала она ему.

Пеппино заговорщицки подмигнул дяде Донато:

– Вообще-то через десять дней ты снова увидишь меня у Святого Антонина. На этот раз в церкви.

Смех дяди Донато напоминал звук клавиш на калькуляторе.

– Подумать только, когда-то ты был коммунистом.

Пеппино Инкаммиза – так было написано на листовках, расклеенных с утра у церкви, – собирался жениться на Лючетте Сангрегорио в субботу, 12 июля 1969 года. Жених с невестой и их семьи возвещали эту радостную новость всем. На самом деле семья имелась только у Лючетты, дочери главы инспекции безопасности дорожного движения. У нее было десять братьев, шестеро старше ее. Одни только ее родственники займут половину скамеек в церкви.

Лавиния при этом известии помертвела лицом. Дядя Донато обвил рукой ее плечи – как будто змея приготовилась обездвижить добычу. А Пеппино приблизился, словно собираясь нанести ядовитый укус.

– Лави, не хочешь прийти ко мне на свадьбу? У меня нет никого из родни, кроме твоего дяди. И пожалуйста, пригласи Патрицию.

– Сестра к тебе прислушивается, – добавил дядя Донато. – Сделай это для Пеппино, вы же подружились?

Лавиния почувствовала, как ее сердце сморщилось, будто вяленый помидор, и направилась к Патриции, чтобы передать приглашение, но ответ был именно таким, какого она ждала.

– Да пусть их разорвет, Пеппино Инкаммизу и эту его Лючетту.

– Патриция нездорова и не сможет прийти, – сообщила Лавиния несколько дней спустя в ризнице. – Но я с радостью приду.

В тот злополучный день, когда Пеппино женился – и не на ней, – Лавиния вошла в церковь Святого Антонина с гордо поднятым подбородком, высоко задрав нос. Она надела васильковое платье и туфли с открытым носом, на каблуках, которые прибавляли ей десять сантиметров роста. На деревянных скамьях со стороны жениха сидела горстка молодых друзей Пеппино, и Лавиния всю церемонию старалась не шевелиться, потому что они то и дело выворачивали шеи, глазея на нее.

Все время, даже когда дядя Донато объявлял Пеппино и Лючетту мужем и женой, Лавиния думала о том, как прекрасен Пеппино в своем костюме жемчужного цвета. Лючетта же даже в свадебном наряде, с макияжем и прической была похожа на мышь; если у них родятся дети, похожие на грызунов, это будет ее вина.

После угощения, когда жениху и невесте пришла пора отправляться домой, Пеппино захотел обнять Лавинию.

– Знаю, ты очень старалась убедить Патрицию, но я и не ждал, что она придет. Однако я рад, что пришла ты: мы одна семья.

Это «мы» согрело Лавинию лучше, чем июльское солнце и игристое вино, которое дядя Донато разрешил ей попробовать; в эту ночь ей снились свадьбы, банкеты, тосты, ну и все то, что бывает после. Не то чтобы Лавиния много знала об этих вещах; по большей части она воображала.

Повезло, что мамушка спала крепко.

15

Возвращение с Луны

Все мужчины прилипли к экранам телевизоров, как будто это благодаря им американские астронавты отправились на Луну.

На улице Феличе Бизаццы почти ни у кого дома не было телевидения, но в баре на перекрестке улиц Серрадифалько и Аверсы имелся большой телевизор. Включать его не разрешалось никому, кроме Козимо Пассалаквы, который унаследовал бар от отца. Козимо был вежлив, ко всем относился учтиво, но горе тому, кто прикасался к его телевизору. Он включал его, как только начинались передачи, а когда все программы заканчивались и посетителям пора было уходить, Козимо поворачивал ручку, и изображение сжималось в белую точку по центру экрана. В тот вечер Санти Маравилья был охвачен трепетом. Он во что бы то ни стало хотел, чтобы Патриция сопровождала его в бар и прихватила с собой Маринеллу, потому что такого они больше никогда не увидят. Однако нужно было поторапливаться и ужинать быстро, потому он принялся орать на весь дом, требуя накрывать на стол.

Вот только Сельма в тот июльский вечер 1969 года была слишком слаба, чтобы встать с постели. Лоб у нее был горячий, и, осмотрев горло, Роза увидела, что ее миндалины похожи на два арбуза. Ей требовалось питье с мятой и компрессы из горячей воды с ароматическими травами на грудь. Когда Лавиния вернулась из аптеки, мамушка помогала Сельме дышать горячим паром, и это занятие – плюс температура под сорок – лишило мать последних сил. Тем временем Патриция сварила нут, чтобы поскорее поесть и добраться до бара, пока не началась прямая трансляция из Америки, и Санти дрожал, будто это у него была горячка. Он без возражений проглотил пресную стряпню Патриции, лишь бы побыстрее. Потом вошел в спальню, где, обливаясь потом, лежала Сельма.

– Ты что же, не пойдешь смотреть телевизор? Давай быстрее, ну же.

Бабушка Роза ответила вместо дочери:

– Разве не видишь, что она больна? Катись к черту вместе со своими американцами.

Санти Маравилья обиделся, что Роза не ценит гениальность мужчин. Надевая туфли перед входной дверью, он посмотрел на Патрицию, Лавинию и Маринеллу так, словно готовился изречь пророчество.

– Через двадцать лет мы все будем летать на Луну, все, кроме вашей бабушки, которая была старухой, старуха есть и будет старухой всегда. – И повернулся к Лавинии. – Сиди дома с матерью и бабушкой. Все равно ты ничего в этом не смыслишь.

На самом деле Лавиния читала о ракете, которая могла долететь до Луны, еще когда подолгу задерживалась у киоска Джеро Фалько. Вопреки мнению Джеро, ее интересовали не только интервью с женами астронавтов и меню воскресных обедов в космосе. Лавиния выучила наизусть имена всех участников миссии «Аполлон-11», не только Нила Армстронга и Базза Олдрина. Она до мельчайших подробностей знала, что произойдет от старта до высадки на Луне, и жадно разглядывала фотографии базы НАСА в Хьюстоне, штат Техас, США. Хотя, честно говоря, Хьюстон немного напоминал ей Сан-Ремо-а-Кастеллаццо. На всей улице Феличе Бизаццы не было человека, который знал бы об этой миссии больше, чем Лавиния. Она бы с удовольствием посмотрела телевизор вместе со всеми, не в последнюю очередь потому, что Козимо Пассалаква всегда был с ней любезен, а газировка, которую он готовил в своем баре, была самой вкусной во всем городе. Но вот минуло девять часов вечера, а Лавиния сидела на кровати матери и кормила ее нутовой похлебкой, которую сделала Патриция.

– Я даже не чувствую вкуса того, что ем, – сказала Сельма.

Лавиния все равно предложила ей еще одну ложку.

– Это к лучшему, мама. Готовила Патриция, и вышла дрянь.

Сельма поднесла ко рту платок, чтобы не выплюнуть нут на постель, потому что ее одолели одновременно смех и кашель; именно тогда, взглянув на белую ткань, Лавиния заметила кровь. Когда она рассказала об этом бабушке, та велела немедленно вызвать доктора Ла Мантиа. Но ничего нельзя было добиться: все сидели перед телевизорами, дома или в гостях, и следили за полетом к Луне.

– Попробуем перезвонить ему завтра, – решила Роза. – Прилетит эта паршивая ракета к завтрашнему дню или нет?

Ракета прилетела по расписанию, двадцатого июля. Лавиния не видела, как она взлетела и как прилунилась. Американские астронавты погуляли по Луне, а на следующий день только и показывали, что фотографии Нила Армстронга, скачущего между кратерами, да звездно-полосатого флага, прочно утвержденного на белом песке. Прошла неделя, а доктор Ла Мантиа так и не пришел осмотреть Сельму.

– Да это сапожник, а не врач, – заключила Роза.

Поэтому она послала Лавинию на рынок купить кучу трав, кореньев и семян, и уже через несколько дней Сельма почувствовала себя немного лучше и встала с постели. Она села за швейную машинку, на синюю подушку с голубками, которая, как всегда, лежала на стуле, и вернулась к обычной жизни. Лавиния первой заметила, что мать стала носить только красное. После того как на блузку Сельмы упало несколько пятнышек кровавой слюны, Маринелла забила тревогу:

– Мама, у тебя кровь.

Только эти алые оттенки ей совсем не шли, и Санти Маравилья не упускал случая это прокомментировать.

– В этом платье ты похожа на ангела Страшного суда.

– Хоть на солнце иногда выходи, жена. Похожа на тряпку.

– Я женился на ангеле небесном, а тот превратился в ободранную кошку.

Иногда Сельма усмехалась в ответ, а если была в настроении, щипала себя за щеки, глядя в зеркало, и поправляла воротник блузки. В остальное время она, казалось, даже не слышала, что он говорит, и смотрела на Санти так, словно видела впервые в жизни.

– Нигде не написано, что ты должна нравиться всем, – сказала Лавиния однажды вечером.

Отец стукнул кулаком по столу.

– Всем не должна, а мужу должна. А ты чего выступаешь, тебя кто-то спрашивал?

– Нельзя вставать между мужем и женой, – сказала ей в тот вечер бабушка Роза. – Если твоя мать не знает, как заставить себя уважать, то теперь уже ничего не попишешь.

Случалось, что Лавиния, увидев, как у Сельмы торчит из-под подола нижняя юбка, останавливалась, чтобы поправить ей одежду; а когда они оставались вдвоем, дочь вставала за спиной у матери и спрашивала, можно ли уложить ей волосы, пока она шьет.

– Не надо, все равно растреплются, – отвечала Сельма, снова закалывая локоны.

– Ну и что? Мы же застилаем кровать утром, даже если вечером все равно туда ляжем. Я причешу тебя, а если разлохматишься, причешу снова.

Волосы Сельмы были тусклыми и редкими, как только что проросшие травинки, кожа на висках и шее – такой белой и тонкой, что почти просвечивала, а руки, которые перекладывали ткань и работали на швейной машинке, – такими хрупкими, что Лавиния боялась, как бы игла не проколола ей палец насквозь.

В сентябре было жарко, как в августе, но Сельма попросила переставить машинку в тот угол, куда свет падал до позднего вечера; она работала, закутавшись в шерстяную шаль, и на нее было душно даже смотреть. Шаль тоже была красная.

Лавиния вспоминала, как всего несколько лет назад о ее матери сплетничали все соседи, сочиняя безумные истории, – например, что та крутит роман с продавцом сыров. Она продолжала прислушиваться к женским пересудам даже сейчас, когда Сельма не покидала квартиры и соседи почти забыли о ее существовании. До Лавинии дошел слух, будто Санти Маравилья, уходя из дома, развлекается с одной женщиной, владелицей галантерейной лавки, в которой ее мать не совершила ни одной покупки. Лавиния не могла ни с кем поговорить об этом, не могла опровергнуть слух, как злой наговор. Все, что она могла, – смотреть, как мать с каждым днем становится все тоньше, чувствовать, как ее всегдашний аромат цветов и чистого белья превращается в бальзамическое зловоние травяных чаев, полезных для горла, слушать, как пронзительный, клокочущий звук ее кашля отражается от стен.

Дядя Донато приглашал к Сельме лучших врачей, которых знал, священников и мирян. Но когда все эти чужие руки стали касаться ее и раздевать, заставляя ежиться от холода и волноваться, Сельма попросила оставить ее в покое.

Несколько раз, по вечерам, приходил дядя Фернандо.

Устроившись в кресле поближе к Сельме, он разговаривал с ней так, будто остальные ничего не значили, а может, их и вовсе не существовало. Время от времени он подзывал Лавинию и просил о чем-нибудь.

«Лави, принеси маме стакан воды». Или: «У тебя есть что-нибудь, что я могу ей почитать, чтобы она отвлеклась?» Больше всего Лавинию возмущало то, что дядя Фернандо, казалось, действительно владел каким-то тайным ключиком от сердца Сельмы: когда он был рядом, ее мать улыбалась, работала и ела с удовольствием. Даже с благодарностью слушала его запинающееся чтение, которое особенно сильно действовало Лавинии на нервы.

– Дядя, может, лучше я почитаю вам с мамой?

Фернандо взглядывал на нее исподлобья и едва не рычал в ответ:

– Уйди. Я позову тебя, если мне что-нибудь понадобится.

– Будь умницей, Лави. Дай дяде почитать, я хочу немного послушать его голос.

Однажды Лавиния увидела, как Фернандо вошел на кухню, полный ярости.

– Твой отец убил ее, – заявил он. Вот так, ни с того ни с сего. – Запер ее в этом доме, где она умрет, так и не выйдя на свежий воздух. Когда Сельмы не станет, убирайтесь из этого чертова дома. Потому что он проклят так же, как проклят Санти Маравилья.

Фернандо велел передать Патриции, чтобы позвонила ему, если им что-нибудь понадобится, и ушел. Он первым набрался смелости сказать вслух, что Сельма умирает. У Лавинии мурашки побежали по телу, когда эти слова, словно ледяное дыхание, вырвались из уст ее дяди и перестали быть только ее собственными мыслями, колотящимися в виски.

Она была рядом с матерью всегда, когда могла.

Каждый день после обеда Лавиния сидела подле Сельмы и делала вид, что раскатывает тесто для хлеба, начищает туфли, следит, как Маринелла читает, или делает домашнее задание. Но у нее больше не было ни аппетита, ни желания наряжаться. А голос младшей сестры интересовал ее намного больше, чем школа. В то время ей казалось, что нет ничего более глупого, чем тратить утро за утром на латынь и историю; когда она сказала учительнице Салавандре, что латинская литература волнует ее меньше всего на свете, та тут же влепила ей двойку и вручила записку, которую должны были подписать родители. Лавиния сама нацарапала на бумаге имя отца, и никто об этом не узнал. Только когда ее оценки стали совершенно ужасными, в феврале 1970 года, дядя Донато вскрыл эти махинации; он сделал Лавинии такой выговор, какой от него никто никогда не слыхал, и голос его звучал будто глас Господень.

– Завтра пойдешь в школу, иначе я тебя вздую. Если твой отец ни на что не годится, то я сам научу тебя, как себя вести.

Лавиния отложила ложку, которой ковырялась в рагу, и невозмутимо ответила:

– Сам иди в свою школу, если тебе так нравится. Я больше не буду тратить на это время. Я там, где должна быть.

Донато уже поднял ладонь, чтобы залепить ей заслуженную пощечину. Но в этот момент на кухню вошла Роза.

– Ну-ка, прекрати, а то получишь, как в детстве.

На следующий день Донато действительно отправился в школу, где училась Лавиния. Просить, даже умолять синьору Салавандру, чтобы племянницу не оставляли на второй год. Для этого потребовалось, чтобы ораторий Святого Антонина сделал пожертвование педагогическому училищу Монтессори, а Донато выдал хвалебное рекомендательное письмо родственнице преподавательницы, которая хотела венчаться в церкви, хотя у нее уже был ребенок. Лавиния вернулась в школу, но всего на несколько недель. Пару раз после занятий она гуляла с Эрсилией и Джованной, и ей казалось, что сломанные часы снова пошли. Она помогала Патриции, разрывавшейся между университетом и лавкой, заниматься с Маринеллой, помогала Розе по дому и на кухне. Дядя Донато, проходя мимо Лавинии, громогласно заявлял, чем бы та ни занималась:

– Брось эту ерунду, иди учиться. Бессовестная лентяйка.

Иногда по вечерам Лавиния, вздыхая, клевала носом над раскрытой книгой. Маринелла воровала у нее из-под носа карандаши.

– Поможешь мне нарисовать?

– А ты получишь за меня аттестат? – спрашивала в ответ Лавиния.

– Да она его раньше тебя получит, – замечала Патриция, не сводя глаз с иглы швейной машинки.

Последние заказы на пошив одежды закончила она; таланта матери у нее не было, но глаза были зорче, а пальцы проворнее. Сельма больше не садилась за машинку и не брала новую работу, боясь не закончить в срок.

Так продолжалось, пока однажды днем, в апреле 1970 года, Сельма Кваранта не сказала, что ей неудобно сидеть и лучше бы лечь. Лавиния проводила ее в комнату, сняла тапочки, помогла улечься и укрыться стеганым одеялом в цветочек. Присев на край кровати, она взяла мать за руку, как та просила.

– Чувствуешь, как я дрожу, Лави? Это нормально, как думаешь?

Лавиния не знала, что ответить. Из приоткрытого окна тянуло сквозняком, и пальцы матери трепетали, будто сухие веточки.

– Ты дрожишь, потому что еще слишком холодно, чтобы оставлять окно открытым, мама. Давай я закрою.

Сельма удержала ее с неожиданной силой.

– Нет, оставь его открытым. Ветерок дует, пусть побудет так немного.

Мать закрыла глаза и откинулась на подушки. И вдруг перед Лавинией материализовалось время. Уже не как галактика, состоящая из незримых пылинок, которые ее окружали, – и не то беспредельное и неисчислимое время, которое никогда не закончится, потому что она молода, ее жизнь только началась и будет длиться вечно. Теперь время сидело рядом, такое тяжелое, что матрас Сельмы просел, словно на него положили триста килограммов. Время было в стрелках, которые, будто острые ножи бабушки Розы, отсекали секунды, минуты, часы, дни, которые ей оставалось провести вместе с мамой. Лавиния думала о том, сколько времени потратила впустую, лежа на кровати и мечтая, читая перед газетным киоском о ракетах и астронавтах, летевших на Луну, обмениваясь на улицах невесомыми взглядами с мужчинами и мальчиками, которых даже не существует, пока рядом с ней Бог знает сколько месяцев умирала мать. Все, что она помнила наизусть: бабушкины рецепты, как накручивать волосы на бигуди, «Одинокий дрозд» Джакомо Леопарди, фильмы, в которых снималась Вирна Лизи, финальная фраза Розеллы О'Хары[30], «Ventiquattromila baci»[31] Челентано, «Non sarà un'avventura»[32] Баттисти, цвет волос Пеппино Инкаммизы и цвет осенних листьев на заднем дворе дома в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, – все это вылетело из головы Лавинии и улетело за пределы Солнечной системы, поскольку больше ни для чего не было нужно и поскольку ему не нашлось места в новом порядке вещей. Размышляя об этом, она сжала руку Сельмы.

Три месяца Лавиния не отпускала руку матери, не отпустила и после ее смерти. Землетрясение началось и закончилось – легкая дрожь земли по сравнению со всем остальным. Патриция, Маринелла, мамушка – все они были рядом, когда Сельма ушла. Глаза ее были закрыты, грудь неподвижна. Но руки были теплыми, а на безымянном пальце правой руки виднелась маленькая ранка – наверное, она поранилась о деревянные пяльцы несколько дней назад; на поврежденной коже запеклась кровь, рука была живая, и Лавиния не хотела с ней расставаться. Все, что до сих пор было лишено плоти, теперь обрело форму и вес. И цеплялось за Лавинию, чтобы удержать ее на Земле, где ей никогда не нравилось и где она вдруг очутилась – лучше поздно, чем никогда, – прожив семнадцать лет в невесомости.

16

Окна

С тех пор, как установили новые венецианские жалюзи, в доме постоянно было темно. В семидесятых годах такие поставили во всех домах по улице Феличе Бизаццы. Никто не знал, почему они назывались венецианскими. Деревянные планки, соединенные между собой цепочками, поднимались и опускались при помощи шнурка. Когда жалюзи закрывали, комнаты погружались в темноту, непривычную для Лавинии. Она всегда спала при свете луны и уличных фонарей, который лишь слегка приглушали прозрачные занавески; теперь она не знала, когда привыкнет к мраку. Венецианские жалюзи весь день колыхались на окнах, и даже когда светило солнце, в квартире царила полутьма. Свет проникал сквозь щели, и по комнате порхали крошечные хрустальные пылинки. Они проносились над пластиком, укрывавшим драгоценный диван, перелетали на стол из оливкового дерева, ложились на швейную машинку Сельмы Кваранты. Лавиния лишь однажды сняла с «Зингера» деревянную крышку. Внутри по-прежнему лежали ножницы, иголки и катушки с нитками. Первое время Лавиния целыми днями бродила по комнатам так, словно и сама была сделана из пыли, – бесцельно шаталась из угла в угол и старалась как можно реже прикасаться к вещам. Ей были ненавистны все необходимые ежедневные дела, вынуждавшие ее открывать дверцы, за которыми мать хранила отрезы тканей, пустые стеклянные банки, щетки и бигуди. Ночами было еще хуже: она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и на ощупь искала на соседней кровати руку бабушки. Но уже через несколько дней после смерти Сельмы Кваранты под шкафчиками и в корзинах начали гнить овощи, стали расти груды грязного белья, легкая пыль скаталась по углам в серые мохнатые шарики, похожие на мышей. Лавиния не могла продолжать бездельничать. Поэтому она принялась драить кухню и вымыла пол под столом, где Маринелла ела вместе с теми, кто составлял ей компанию в этот момент; но шерстяная тряпка всегда замирала на пороге спальни и не добиралась даже до того угла гостиной, где больше не шила Сельма. Витиеватая золотая надпись «Зингер» на железном боку швейной машинки поблекла, но в темноте этого никто не замечал.

Именно Лавиния меняла простыни в спальне, куда больше не ступала нога Санти Маравильи: теперь он если и бывал дома, то засыпал на кресле в гостиной или на террасе. Поэтому спальня оставалась безупречно чистой, и, когда Лавиния, проходя мимо двери, замечала складку на одеяле, она входила и разглаживала ее рукой. В шкафах лежала вся одежда Сельмы, кроме красного платья, расшитого черными розами, которое она надела, отправляясь на тот свет. В первой корзине с чистым бельем Лавиния нашла нижние юбки матери, выгладила их, сложила и убрала обратно в шкаф. Долгие годы после этого она не открывала дверцы.

Сельма была мертва уже год, когда дядя Донато устроил поминальную службу. Пеппино Инкаммиза пришел в церковь Святого Антонина, а вместе с ним пришла и его жена Лючетта на седьмом месяце беременности. В другое время Патриция метала бы громы и молнии, увидев рядом с Пеппино эту пухлую женщину со скучной мышиной мордочкой. Но сейчас она даже не взглянула на него, хотя он сел рядом, как и на похоронах годом ранее. На мессу в память о Сельме Кваранте Пеппино пришел так, словно предвидел, что в этот день будет очень занят, – без пиджака, в черной рубашке и жилете. Ему пришлось поддерживать дядю Донато, у которого во время службы голос срывался чаще, чем он взывал к Господу. Дядя Фернандо ни на минуту не переставал рыдать, как теленок; в какой-то момент Пеппино принес ему стакан воды из ризницы, потому что кровь ударила Фернандо в лицо. Не успела служба закончиться, как перед глазами у Патриции загорелись огоньки, она покрылась потом, потеряла сознание и свалилась прямо на Пеппино Инкаммизу, будто мешок картошки.

Дома доктор Ла Мантиа спросил:

– Как долго эта девочка не ела?

При этом он смотрел в глаза Лавинии, как будто это она была виновата в том, что весь последний год ее сестра пыталась уморить себя голодом. Врач обнаружил, что Патриция весит на десять килограммов ниже нормы, у нее низкое давление, лезут волосы и очень сухая кожа. Лавиния перепугалась, поскольку те же симптомы были перед смертью у матери, и спросила, не заразна ли болезнь Сельмы.

– Печаль может быть заразной, – ответил доктор.

Он прописал Патриции пилюли, возбуждающие аппетит, и успокаивающие капли, порекомендовав есть мясо с кровью. В тот же день Пеппино отправился в аптеку и мясную лавку. Только завез жену домой, считая, что вся эта суета для нее слишком утомительна.

– Не волнуйся, я быстро. Моргнуть не успеешь, и я снова буду дома, – сказал он ей.

А сам вернулся глубокой ночью. Притворяясь спящей, Лючетта лежала на спине с закрытыми глазами, взволнованная и обиженная неизвестно на кого и на что. Вот уже год она мирилась с тем, что ее муж все свободное время проводит на улице Феличе Бизаццы, – это было больше, чем можно было ожидать от менее кроткой или менее мудрой женщины. Но в одном Лючетта была уверена: она не собирается становиться посмешищем для соседей по вине мужа.

Пока Патриция не встала на ноги, Пеппино приходил к ней каждый день и приносил то мясо и хлеб, то свежие цветы и кассателлы, горячие, только из печи.

Каждый раз, когда он приходил к ним домой, мамушка не сводила с него глаз. Когда он входил, она сидела на террасе спиной к дому, делая вид, что не замечает его, как не замечала рабочих, которые приходили раз в три месяца заправлять газовый баллон на кухне; но стоило Пеппино лишь на миг отвернуться, и он чувствовал спиной взгляд прозрачных глаз Розы, которая наблюдала за ним, как наблюдала за незваными гостями. Время от времени он останавливался, чтобы выразить свое почтение.

– Добрый вечер, синьора. Если вам что-нибудь понадобится, я всегда в распоряжении вашей семьи.

И наклонял голову так низко, словно отвешивал поклон.

Розу это совершенно не впечатляло.

– Вы очень добры, но нам ничего не нужно. Возвращайтесь к своей жене.

Двенадцать слов – а затем ее заостренный нос вздергивался к небесам в надменном презрении, которое делало ее похожей на императрицу, а не на деревенскую трактирщицу. И она поворачивалась к нему спиной.

Бабушке даже не нужно было заходить к ним на кухню, чтобы и Пеппино, и Лавиния чувствовали, что за ними наблюдают, – отчетливее, чем если бы рядом сидела собака, – и порой Лавинии казалось, что Роза поступает так нарочно, чтобы Пеппино чувствовал себя не в своей тарелке. Не в силах ни на чем сосредоточиться, он просто стоял рядом, пока Лавиния выкладывала покупки, и смотрел на закрытую дверь в комнату Патриции.

– Можно мне войти и взглянуть, как она?

– Ни в коем случае, еще чего. Кроме того, Патриция не хочет тебя видеть.

Лавиния и без того нервничала, а присутствие унылого Пеппино и вовсе выводило ее из себя. Однажды, рассердившись, она грубо заявила:

– Если мой отец застанет тебя здесь, то выгонит из дома, и меня заодно. И вообще, ты видел, как на тебя смотрит бабушка?

Пеппино не принял эти слова близко к сердцу.

– Лави, да какое мне дело до твоего отца и бабушки? Я беспокоюсь о Патриции, и ты тоже должна беспокоиться. Ты ей сестра или как?

Он повысил голос, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Лавиния почувствовала себя ужасно. Хлопнув ладонями по мраморной столешнице, она вышла из кухни с вытянувшимся от обиды лицом. Вечно она становится козлом отпущения, а Патриции достаются все пряники. И без того плохое настроение испортилось еще больше, когда она вошла в комнату сестры и увидела, что Маринелла свернулась клубочком на ее кровати, будто кошка. Обе притворялись, что спят. Терпение Лавинии лопнуло, и она тряхнула Патрицию за плечо.

– Слушай, я не знаю, что у тебя на уме, но теперь мы остались одни. Тебе придется заняться делом.

– Каким делом? Что мы с тобой умеем делать? Ничего. Мы обе совершенно бесполезны, – пробормотала Патриция. Она прижималась к Маринелле, не открывая глаз. – Как только все узнают, что мы ни на что не годны, они заберут ее у нас, как Бог свят, заберут. Они это могут. Но сначала я убью их, а потом покончу с собой.

– Нет, нет, нет. Я хочу быть с вами. С вами двумя, с бабушкой и с папой. Я не хочу, чтобы меня забирали! – воскликнула Маринелла.

Она вся дрожала, ее глаза блестели, как две льдинки.

Чуть смягчившись, Лавиния заговорила с ней:

– Конечно, ты останешься с нами, где еще тебе быть? Не слушай свою глупую сестру. Мы будем жить вместе, как раньше. Как когда мама была с нами.

На ее ласку Маринелла ответила тем, что спрятала лицо на груди у Патриции. Лавиния подняла голову, ожидая увидеть, что старшая сестра смотрит на нее привычным взглядом – будто на глупую мышь, угодившую хвостом в ловушку. Но сейчас все было не так. Сейчас этой мышью была Патриция, это она попала в капкан и потеряла не только хвост. Как давно она перестала посещать университет? Когда Лавиния в последний раз видела, что сестра за столом ест, а не просто дует на суп в ложке Маринеллы? Уже много месяцев она не приносила домой цветы и рассаду, так что на террасе все давным-давно засохло. Лавинии захотелось лечь с ними в постель, разрыдаться и спросить у Господа, почему из всей их семьи он забрал именно маму. Но она решила прикусить язык, чтобы не пенять вслух на несправедливую судьбу, и проявить в этот день святую добродетель терпения. В конце концов, Пеппино прав – если не она позаботится о своих сестрах, то кто?

– Марине, иди на кухню, нам с Патрицией нужно поговорить.

– Я тоже хочу услышать, о чем вы будете говорить, – возразила девочка.

– На кухне Пеппино раскладывает продукты. Иди помоги ему, он не знает, где что лежит. Давай, иди.

Когда Маринелла закрыла за собой дверь, Патриция обожгла Лавинию взглядом:

– Я не хочу, чтобы он тут торчал.

– Пока ты не возьмешься за ум, мне все равно, чего ты хочешь.

– Это мой дом. Я решаю, кому здесь место, а кому нет.

– Будешь решать, когда встанешь с постели. А пока, раз всё на мне, то мне и решать.

Эти слова больно ударили по гордости Патриции. В тот вечер она съела кусок конины с отварным шпинатом под пристальным взглядом Лавинии, которая проследила, чтобы сестра доела содержимое тарелки и выпила три больших стакана воды. Она пролежала в постели еще несколько дней, восстанавливая силы с помощью конины, которую покупал Пеппино и готовила Лавиния, но в конце концов встала на ноги, как и всегда.

Оправившись, Патриция в первую очередь была вынуждена заняться галлюцинациями бабушки Розы. Лавиния не любила называть их так – для нее это были просто разговоры.

Когда Сельма лежала в гробу, Роза долго смотрела на лицо дочери, ласково гладила складки и вышивку на ее красном платье с черными розами и шептала все тише:

– Мой Бастьяно, ты не видел ее в подвенечном платье, так, может, увидишь в погребальном.

Всем показалось, что это просто грустная мысль, одна из тех, какие бывают в подобные моменты. Но на самом деле после смерти Сельмы Роза разговаривала с Себастьяно Кварантой чаще, чем с живыми людьми. И не только перед сном. Теперь нередко можно было услышать, как бабушка о чем-то спорит сама с собой, пока в одиночестве взбивает на кухне яйца или снимает высохшие простыни на террасе.

– Ты всегда так говоришь, Бастьяно. Не волнуйся, не волнуйся. Уже столько лет прошло, а ты все еще твердишь эту ерунду.

– Если бы не я, мы бы умерли с голоду, и никакой войны не надо.

– Повезло тебе. Смотри, где я умру: на крыше, как ворона.

Доктор Ла Мантиа пришел в понедельник днем, чтобы осмотреть Розу; проведя с ней в комнате полчаса, он сказал, что беспокоиться не о чем. Он видел много женщин, которые плохо переносили горе. Доктор сказал, что в таком возрасте у многих винтика в голове не хватает. Лавиния была уверена, что бабушка, если бы это услышала, не преминула бы рассказать доктору, куда он может засунуть себе этот винтик.

Пока Роза продолжала беседовать с мужем, Патриция искала поддержки у всех остальных.

– Она ведь не с духами разговаривает, а с мужем. В чем проблема? – пожал плечами дядя Фернандо.

– Господь говорит с нами по-разному. Если мертвые хотят ей что-то сказать, лучше к ним прислушаться, – заключил дядя Донато.

В конце концов Патриции пришлось смириться. Взамен она снова взяла на себя скучную бухгалтерию. Не в последнюю очередь потому, что – это понимала даже Лавиния, мало смыслившая в цифрах, – лавка была сущей занозой: только Сельме удалось на короткое время заставить ее приносить прибыль, но ни Санти, ни Патриция не годились в торговцы. Заговорили о том, чтобы продать лавку, и в ней стали появляться люди, которые подумывали ее купить. Для встреч с потенциальными покупателями Санти Маравилья наряжался и причесывался, вытаскивая наружу то немногое, что осталось в нем от Чудо-Санти.

Благодаря умению отца пускать пыль в глаза, доверию, которое внушала сутана дяди Донато, и убедительным речам Патриции и Пеппино на лавку скоро нашелся хороший покупатель. Оставалось понять, не придется ли рано или поздно избавиться и от дома. Всякий раз, когда об этом заходила речь, Роза решительно качала головой:

– Я отсюда никуда. За свою жизнь я перевидала слишком много домов, пора и отдохнуть.

13 декабря 1971 года святая Лючия принесла с собой зиму – на несколько дней раньше срока, да такую, подобной которой город еще не видывал. Дождь лил как из ведра, низкое небо цеплялось за крыши многоквартирных домов, которые возводили на проспекте Микеланджело. В семидесятых годах каждый имел право на жилье. И вот вдоль дороги, ведущей на запад, появлялись из ниоткуда эти серые здания, новые «дворцы», выстроенные из чего попало. Не прошло и нескольких месяцев с тех пор, как они выросли из земли, а дождь и град уже превратили их в подобие дуршлага с дырами и шелушащейся зеленой плесенью. Непогода навредила всему городу. Эстакаду проспекта Реджоне затопило ливнем, и два человека утонули, пытаясь выбраться из своих машин. Мост через реку обрушился. Море затопило пляж и танцевальный клуб «Ла Сиренетта», просолив столы, стулья и даже помещения кухни. В разгар этого светопреставления, в день, который казался темнее самой глубокой ночи, шторм разразился и в груди Розы. Она взбивала яйца – и вот ложка упала на пол вместе с керамической миской, та разбилась, желтки и белки расплескались по полу.

– Ай-яй-яй, Лави, ай-яй-яй!

Прибежав на кухню, Лавиния обнаружила бабушку на полу. Привалившись спиной к деревянным шкафчикам, она размахивала одной рукой, а другой держалась за сердце.

– Ай-яй-яй, Лави, ай-яй.

Больше она ничего не могла сказать. Казалось, что молния все еще сотрясает ее тело.

Помощь пришла незамедлительно. Это был не доктор Ла Мантиа со своей кожаной сумкой, а белая машина скорой помощи с четырьмя врачами и медсестрами, которой в тот апокалиптический день не оставалось ничего другого, как колесить по городу под вой сирен, подбирая пострадавших от травм и инфарктов, подобно бабушке Розе. Мамушка очнулась на следующее утро в десять часов, в больничной палате, бледная и растерянная. Лавиния и Патриция тоже впервые оказались в больнице; они обрадовались, когда приехали дяди. Бабушка сразу же попросила позвать Лавинию.

– Куда вы меня привезли?

Лавиния сжала руку Розы – белую, в фиолетовых прожилках.

– Врачи говорят, что тебе нужно успокоиться, ты уже не молода, и у тебя слабое сердце.

Вопреки ожиданиям, Роза не возражала против того, чтобы побыть в больнице.

– Пусть уйдут, Лави. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Не то чтобы Роза была одна в палате: на соседней койке лежала худая, как сушеная сардина, старуха, которая дышала ртом и то разжимала, то снова сжимала пальцы, словно кого-то подзывала. Но Розе было наплевать на то, что у этой несчастной тоже есть уши.

– Лави, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для своей мамушки. Прежде чем я умру. Найди Себастьяно Кваранту. Может, он жив, тогда скажи ему, что я здесь. Может, они позволят мне еще разок с ним увидеться. Если тебе покажется, что он тебя не слушает, так это потому, что немцы, засранцы, оторвали ему ухо, но все равно скажи ему.

– Бабушка, что ты такое говоришь? Себастьяно Кваранта умер много лет назад. Где я, по-твоему, должна его искать?

Роза приподнялась на койке, недоверчиво оглядывая пол, потолок, окно и задыхающуюся старуху рядом.

– Он не умер, он в Сан-Квирино.

Она рассказала Лавинии все. Себастьяно Кваранта лежал в госпитале Сан-Квирино, на горе, где сходились дороги из всех четырех деревень. Если он не умер, то сидит там в заточении с самой войны. Если он не в своем уме и едва живой, Роза хочет его увидеть. Если он покинул этот мир, она намерена это выяснить.

– Прежде чем попасть в ад, я хочу знать, где Бастьяно.

Лавиния никогда не верила, что у бабушки галлюцинации, что та сошла с ума или видит призраков, но в этот момент в ее душу закрались сомнения. Конечно, Роза была дезориентирована, бледна и разбита, но для сумасшедшей она давала слишком точные указания – как если бы посылала внучку на рынок за персиками.

– Но слушай, что я тебе скажу. – Роза придвинулась ближе и заерзала. – Ты не должна идти в Сан-Квирино одна. Пусть тебя сопровождает мужчина. Поняла? Одна туда не суйся.

Задыхаясь, Роза прижала руку к сердцу. Вошли три человека в белых халатах. Лавинии пришлось подождать в коридоре, пока они закончат с бабушкой.

Рождество было почти на пороге. Маринелле по ночам стали сниться кошмары, она писалась в постель и твердила, что младенец Иисус тоже умер и в этом году не принесет ей подарков. Патриция решила, что отведет ее на улицу Руджеро Сеттимо, покажет ей витрины магазинов и убедит выбрать подарок, потому что младенец Иисус точно жив.

– Куплю ей мелки, которые она так хочет. Потратим меньше на рождественский ужин, – решила сестра.

Лавиния знала, что Пеппино уже подарил Маринелле восковые мелки – втайне от жены, французской марки, пятьдесят цветов, пахнут, как церковные свечи. А рождественский ужин приготовить некому, кроме них с бабушкой. Но у Лавинии не было сил взваливать на себя еще и эти заботы. Лучше пусть Патриция и дальше верит, что у нее все под контролем. Но именно благодаря этой вере ее сестра каким-то образом устроила празднование Рождества в 1971 году. Пока Лавиния дежурила в больнице у постели Розы, все остальные посетили мессу, а Патриция приготовила пасту аль форно[33]. Дяди сидели за одним столом с Санти Маравильей – снова, спустя столько лет, – и казалось, что день проходит спокойно. Патриция даже принесла в больницу тарелку со всякой всячиной – для Лавинии и для бабушки, если той станет лучше. Но Лавиния, попробовав пасту, решила, что мамушку от такой стряпни хватит второй инфаркт, и не стала ее угощать. Вместо этого она показала Розе рисунок, который передала Маринелла: дом в горах, раскрашенный французскими восковыми мелками Пеппино. Ей удалось заставить бабушку улыбнуться. Перед тем как пришли люди в белых халатах, Роза подозвала Лавинию к себе и в тысячный раз повторила:

– Ты ездила туда? Нашла Себастьяно Кваранту?

Чтобы отправиться в Сан-Квирино, Лавиния дождалась новогодних праздников и обратилась за помощью к Пеппино. По ее разумению, только он мог ей помочь: отчасти потому, что когда-то жил в Сан-Квирино, но прежде всего потому, что не посчитал ее сумасшедшей, когда она попросила съездить с ней в знаменитый военный госпиталь, чтобы раз и навсегда успокоить бабушку. Лавиния хотела сохранить эту поездку в тайне, и для Пеппино так было лучше: иначе ему пришлось бы придумывать, как объяснить Лючетте Сангрегорио, почему он отпросился с работы и отправился гулять с Лавинией. Пеппино остановил свой «Фиат-124» напротив таблички «Продается» в окне лавки; Лавиния ждала его, закутавшись в свое синее пальто. Дорога до Сан-Квирино заняла полтора часа. Пеппино не бывал там с юности, когда работал мальчиком на побегушках в Палате труда, и теперь ему казалось, что кто-то взял и передвинул стрелки башенных часов на площади Делла Бадиа вперед не на десятилетие, а на целых два века. На площадь, имевшую форму ракушки, давили выросшие вокруг коричневые многоэтажки. Повсюду сновали автомобили и мотоциклы. Пеппино думал, что ему придется сбежать в долину, чтобы оказаться в городе, а в итоге город сам пришел в горные деревеньки. Из всех баров на площади Делла Бадиа он едва помнил один, который раньше служил одновременно почтой, бакалеей и табачной лавкой; теперь там было четыре закусочных, и над каждой светилась вывеска «Кока-Колы». Пеппино обнаружил, что думает о своем старом друге Этторе Бонфильо, которого убили выстрелами в спину за коммунистические идеи; как знать, понравилось бы ему то, во что превратилась страна. Пеппино все еще торчал на площади, озираясь, когда Лавиния окликнула его:

– Пеппи, что стоишь, как заколдованный? Пошли!

Госпиталь Сан-Квирино представлял собой тесное, очень сырое здание из туфа. Ряд кривых табличек, помимо прочего, указывал путь к кабинетам администрации. На входе в центральный коридор их остановил карабинер. Лавиния испугалась плесени, людей в белых халатах и костылей, на которые опирались пациенты без ног, без рук, закованные в тяжелый гипс или обмотанные бинтами. Она уже пожалела о своей глупой затее приехать в Сан-Квирино.

Карабинер рассмеялся, когда Пеппино сказал, что им нужно встретиться с главным врачом больницы, чтобы расспросить о пациенте, который лежал здесь много лет назад, во время войны.

Они что, сумасшедшие, что ли, явились ни с того ни с сего, без предварительной записи, и требуют главного врача? Сан-Квирино уже много лет не военный госпиталь, сюда приходят лечиться обычные люди, и нельзя бегать по отделениям просто так. А насчет главного врача – он занят. Всегда.

– Будьте добры, скажите ему, что мы подождем, пока у него не появится свободное время. – Пеппино попытался ответить на грубость военного вежливо, но безуспешно.

– Просто так он вас не примет. Нужна веская причина, а у вас ее нет. А теперь уходите. Прочь. Пошли. Вон!

Карабинер уже положил руки на плечи Пеппино, толкая и дергая его, и Лавиния поняла, что, как всегда, просить – худший способ добиться своего. Вдоль стен стояли стулья. Она устроилась поудобнее на одном из них и положила ногу на ногу.

– Скажите главному врачу, что у нас нет других дел. Мы подождем, пока он освободится. Подумайте, что лучше: держать нас здесь весь день или дать нам поговорить с ним, чтобы мы ушли.

Пеппино надеялся, что Лавиния не собирается провести в Сан-Квирино весь день, ведь ему нужно было вернуться домой к четырем, иначе будут неприятности. К счастью, карабинер проявил благоразумие и решил привести кого-нибудь, кто сможет решить проблему. Пришел не главный врач, а человек в галстуке под белым халатом и в очках. Его звали Эцио Бадаменто, он заведовал ортопедическим отделением, в котором они находились. Он любезно объяснил, что главврач не занимается такими вещами и что на их вопросы при всем желании нельзя ответить немедленно. Но больница наведет справки; если Лавиния оставит свой адрес, он сам ей напишет, как только узнает что-нибудь о человеке по имени Себастьяно Кваранта.

– Лави, это лучшее, на что мы можем здесь рассчитывать. Давай сделаем так и уйдем, – предложил ей Пеппино.

– Если через две недели от вас не будет вестей, я вернусь и прикую себя к стулу, – заявила Лавиния.

– Даю слово, синьорина, что сообщу вам хоть какую-то информацию.

Через десять дней Лавиния получила конверт кофейного цвета. Отправителем значился Эцио Бадаменто. Он сообщал, что ему удалось найти Себастьяно Кваранту, и уже одного этого хватило, чтобы Лавиния опустилась на стул. Ее дед пролежал в госпитале Сан-Квирино до марта 1945 года и умер от дифтерии. Когда война закончилась, удалось выяснить, что в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо живет его вдова, с которой можно связаться; но к тому времени тело Себастьяно затерялось. В конце письма содержались точные указания, как добраться до общественного кладбища при госпитале. Эцио Бадаменто писал, что, если Лавиния пожелает, на кладбище за две тысячи триста лир можно установить крест в память об умершем. Затем он выражал ей свое почтение. Ниже стояла неразборчивая подпись. Вечером Лавиния показала письмо Розе и медленно прочитала его вслух, чтобы бабушка все поняла. Роза лежала неподвижно, прижавшись щекой к подушке, как будто ей возвещали волю Божью на горе Синай.

– Ты ведь не одна ездила в Сан-Квирино?

– Я ездила с Пеппино, не волнуйся.

– Я перестану волноваться, когда ты найдешь себе мужа. Не того, что женат на дочери главы инспекции безопасности дорожного движения, и не того, кого хотела твоя сестра.

Лавиния чуть не захлебнулась слюной. А еще говорят, что Роза сошла с ума и у нее галлюцинации.

– А теперь отдохни, бабушка.

– Не обращайся со мной как с дурой. Ты же видишь, в нашей семье женщины что надо.

Лавиния покраснела, будто ее отругали, как в детстве. Но бабушка уже не смотрела на нее.

– Я сделала то, что должна была сделать, Бастьяно.

Она уставилась в точку на стене перед собой и говорила уже не с Лавинией, а с Себастьяно Кварантой. И он слушал ее.

Роза так и не вышла из больницы.

Дядя Донато каждый день требовал, чтобы врачи дали ей умереть дома, но когда он заговаривал об этом с самой Розой, та отвечала:

– Это не мой дом, но и тот моим не был. Я оставила свой дом много лет назад. Какая разница, где родиться, какая разница, где умереть.

Прикованная к больничной койке, бабушка до самого конца проявляла здравомыслие и упрямство. Ухаживать за ней было невозможно, потому что она не позволяла кормить себя и поддерживать при ходьбе; если она не могла что-то сделать, то просто не делала это. Донато так много времени проводил, положив голову на матрас Розы, что казалось, будто в кои-то веки он исповедуется, а не принимает исповедь. Фернандо плакал и сквозь зубы проклинал невезение, болезни, смерть и все худшее, что свалилось на его семью с тех пор, как Себастьяно Кваранта ушел на войну.

– Когда кто-то умирает, всегда чувствуешь себя виноватым, – сказал ему Санти однажды утром, наверное, чтобы подбодрить.

– Тебе бы не помешало почувствовать себя виноватым, – ответил Фернандо.

Каждый день Патриция привозила Маринеллу в больницу – попрощаться с бабушкой. А Роза думала, хватит ли ей времени, чтобы научиться любить и младшую внучку: она так и не простила девочке сходство с Санти Маравильей. А пока что она велела Патриции стать наконец-то главой семьи, ведь именно для этого ее растили.

– Помнишь, как тебе доставалось в детстве? Теперь твой черед раздавать пощечины, Патриция. Прямо сейчас, потому что завтра будет уже поздно.

Роза провела последние дни, раздавая советы и прощаясь со всеми, словно готовилась отправиться в путешествие. Только для Лавинии у нее, казалось, ничего не было припасено. Может, она уже все ей рассказала, может, больше не нуждалась в ее компании, раз уж та выяснила насчет Себастьяно Кваранты. Но на самом деле мамушка приберегла для внучки главное.

Она всегда просила, чтобы Лавиния оставалась в ее палате на ночь. Пусть это и означало, что ни одной не удастся отдохнуть как следует, – обе ощущали затишье перед бурей, когда ветер жалит током и венецианские жалюзи стучат по подоконнику.

По словам врачей, сердце Розы уже несколько дней билось слишком быстро. Однажды днем она пожаловалась на боль в левой руке, и за ней стали наблюдать пристальнее. Старушка, которая лежала с ней в одной палате, умерла два месяца назад, и на ее место никого не положили, поэтому Лавиния и Роза проводили ночи вдвоем. В тот мартовский вечер Роза жаловалась, что врачи нарочно закрыли окна, чтобы не давать ей дышать свежим воздухом – пусть поскорее умрет и освободит койку. И так измучила Лавинию своими жалобами, что та в конце концов открыла окна.

– Смотри, как холодно, бабушка.

– Просто оставь их открытыми.

Только теперь Роза заснула, аккуратно укутанная в одеяло. Лавиния выключила свет и в темноте нащупала свое привычное кресло, где и примостилась под старым клетчатым одеялом, найденным в непонятно каком углу больницы.

Этой ночью пришел Себастьяно Кваранта.

Сквозь узкие окна врывался ледяной ветер, пахнущий горами. Странный свет освещал палату – окна были открыты, а потрепанные занавески сдвинуты в сторону. В центре неба, почти полностью скрытая облаками, висела яркая луна. Острый луч указывал прямо на Лавинию – маяк в темноте, который не давал задремать. Она закрыла глаза. И снова открыла их. Рядом с ней стоял мужчина. Черные волосы с проседью. Костюм из темной ткани в светлую полоску и блестящие туфли. Глаза как у ее сестры Патриции, улыбка как у дяди Фернандо, когда тот еще умел улыбаться. Себастьяно Кваранта собственной персоной.

– Не уступишь мне место?

Лавиния уступила ему кресло, как сделала бы для деда, если бы тот был жив. Он поблагодарил ее, как благодарят почтительную внучку.

– Ты похожа на свою бабушку в молодости. Точь-в-точь она.

Роза проснулась.

– С ума сойти можно, она хочет быть похожей на Вирну Лизи, а ты ей говоришь, что она похожа на меня.

– Вирна Лизи – это актриса, – добавила Лавиния.

– Да хоть кто. Как по мне, ты похожа на свою бабушку. – Он сел. Его длинные ноги доставали до края кровати. – Ты искала меня в Сан-Квирино. Для такого поступка нужна храбрость.

– Если бы не Лавиния… – Роза улыбнулась.

Но потом пальцы Себастьяно Кваранты переплелись с ее пальцами, и теперь бабушка смотрела только на него. Себастьяно уперся лбом в костяшки жены и просидел так, держа ее за руки, бесконечно долго. В полутьме шеи Лавинии коснулось дуновение ветра. Но это был не тот холодный воздух, что прежде, и дуло не из окна. Теплый северо-восточный бриз уносил облака, кислотного оттенка луну, пиканье приборов, к которым была подключена Роза, прошедшие годы, стены и дома, все заботы.

– Ты простил меня, Бастьяно?

Мамушка Роза произнесла свои последние слова.

И Себастьяно Кваранта забрал ее.

17

Синьора Каролина

К 1975 году лавку все еще не продали, и Патриция, которая уже много лет вела домашние счета, обнаружила, что отец не наскребает и восьмидесяти тысяч лир в месяц.

– Мне кажется, он тратит деньги в другом месте, – сказала Лавиния, когда они впервые заговорили об этом после смерти бабушки Розы, и уже тогда она была уверена в своей догадке.

– Так или не так, а нам с тобой придется заняться делом.

Лавиния нашла работу в кинотеатре «Фьямма», где ее знали с детства. Ее взяли с радостью, потому что старшая сестра Джованны, ее подруги по ораторию, была одноклассницей жены директора кинотеатра Франко Баратто и никто не подходил для работы в кинотеатре лучше, чем Лавиния Маравилья. Она знала все фильмы, которые выходили на большой экран, и узнавала, какие из них будут показывать в кинотеатре, еще до того, как появлялись афиши. Иногда ей даже казалось, что это и не работа вовсе: ей платят за то, что она смотрит фильм столько раз, сколько захочет. Лавиния работала шесть дней в неделю и зарабатывала сто двадцать тысяч лир в месяц.

Патриция не рассказывала дядям, как сильно отстала от учебной программы в университете, потому что не хотела их разочаровывать, а может, была уверена, что рано или поздно вернется к занятиям. Но пока что она устроилась секретаршей к нотариусу Гаравалье, контора которого находилась на улице Кавура; за то, что она отвечала на звонки и разбирала документы, ей платили пятьдесят тысяч лир в неделю. Кроме того, четыре вечера из семи Патриция проводила в баре на перекрестке улиц Серрадифалько и Аверсы, где Козимо Пассалаква поручал ей закрывать кассу и вести бухгалтерию за двадцать тысяч лир в неделю. А еще он угощал ее ужином и каждый вечер подвозил домой. Последнее не входило в договор, но Патриция нравилась Козимо, и ему казалось, что покатать ее несколько минут на «Веспе» перед тем, как распрощаться, – неплохой компромисс на то время, пока он набирается смелости пригласить ее на свидание. Козимо было едва за тридцать, но выглядел он лет на десять старше. Он уже начал лысеть, и остатки волос на его голове образовывали букву М; он отпустил длинную бороду и носил мешковатые джинсы с рубашкой в вертикальную полоску. Он слушал Де Грегори, но больше любил Гуччини[34], читал газету L'Unità[35], голосовал за коммунистов, а по утрам в воскресенье, вместо того чтобы идти в церковь, открывал бар для встреч товарищей по партии. На этих встречах он легко раздражался, что шло вразрез с его обычным добродушием; казалось, в политических спорах он выпускает пар и забывает о своих невзгодах: о том, что потерял обоих родителей, когда ему еще не исполнилось двадцати пяти; о том, что его отец на смертном одре не сомневался, что Козимо всю жизнь будет барменом; о том, что заурядная внешность делает его невидимкой для женщин. Другой на его месте только и делал бы, что копался в себе и жаловался на несправедливость, но Козимо предпочитал в свободное от работы время сетовать на социальное неравенство и диктатуру капитала. Ему достаточно было провести воскресное утро в бурных дискуссиях с товарищами по партии и немного поругаться на новости по телевизору, чтобы снова вести себя вежливо и обходительно с посетителями бара и со всем человечеством. В конце концов, политика, как он всегда говорил, должна улучшать жизнь человека; похоже, что в его случае так и было.

Поначалу Патриция стала приходить по воскресеньям, чтобы помогать ему разносить напитки и еду товарищам из партячейки, только ради еженедельной прибавки к зарплате в тысячу лир. Но со временем эти встречи стали вызывать у нее интерес, как и сам Козимо. При ближайшем рассмотрении он оказался не таким уж и скучным: на одной из встреч она узнала, что он дважды побывал в Советском Союзе, один раз в Чехословакии и один раз в Югославии. Она-то нигде не была. Однажды разоткровенничавшись, что случалось нечасто, она призналась Лавинии, что Козимо – первый мужчина, который, говоря с ней, рассказывал, а не объяснял. Он не читал нотаций и, заканчивая очередную историю, каждый раз спрашивал: «Что думаешь, Патри? Мне интересно твое мнение». Постепенно Патриция стала высказываться все охотнее, ведь дома ее никто никогда ни о чем не спрашивал.

Лавиния считала, что все эти встречи с коммунистами и бунтарями не идут ее сестре на пользу. Патриция перестала убирать в квартире и пользоваться швейной машинкой, которую называла не иначе как инструментом угнетения женщин: теперь в дополнение к прочим обязанностям Лавинии еще и приходилось подшивать подолы платьев Маринеллы.

Было решено отправить сестренку в среднюю школу монахинь-кармелиток при том же училище, где она заканчивала началку, но в первый же день сестра Мария Беатриче отослала девочку домой с запиской в тетради: красивым круглым почерком там значилось, что форма Маринеллы Маравильи недостаточно аккуратна, и доводилось до сведения родителей или лиц, исполняющих их обязанности, что школа для девочек закроет глаза на такую небрежность лишь один раз. После второго предупреждения ученица может быть исключена.

– И что это значит? – спросила Лавиния, изучая записку учительницы, словно там были иероглифы вместо букв.

– То, что вы заставляете меня ходить в обносках. – Маринелла приподняла обтрепанный подол юбки. – Взгляни.

– Не говори ерунды. Я не виновата, что эта форма страшна как смертный грех. Из этой ткани для монахинь трудно шить.

– Нет, это ты плохая швея.

– Марине, прекрати, ты поняла? Мы тут из кожи вон лезем, чтобы ты могла учиться. Разве так говорят спасибо?

– Я не вернусь в эту школу.

Лавиния уже готовилась отвесить надувшейся Маринелле пощечину, но вмешалась Патриция. Осмотрев юбку, она приняла окончательное решение.

– Сшито паршиво. Но мне не нравится, что монашки вдруг решили, будто могут учить нас, как одеваться. И вообще, эта форма – фашизм. – Она наставила палец на Маринеллу. – Завтра я запишу тебя в государственную школу, и мы раз и навсегда перестанем смотреть в рот монашкам.

Пока дядя Донато не узнал об этом и не обиделся, Лавиния попросила Эрсилию порекомендовать среднюю школу, и подруга посоветовала ту, в которой училась она сама, – большое здание на площади Маласпина, где Маринелла, хоть и с ворчанием, сразу освоилась.

Патриция заставила перетащить «Зингер» в ее комнату, чтобы спасти от Лавинии, боясь, что та своим неумелым обращением сломает машинку. В углу гостиной осталось пустое место.

Однажды в воскресенье, в конце сентября, Лавиния накрывала к обеду. Она приготовила два больших противня пасты аль форно и, поскольку не работала в тот день, собиралась отнести один из них в ораторий, на кухню для бедных. Явился Санти Маравилья, бодрый, как петушок на птичьем дворе. Теперь Санти, Патриция, Лавиния и Маринелла нечасто сидели вместе за столом, и отец редко бывал весел. Лавиния понадеялась, что ему удалось продать лавку.

– Не-не-не. У меня есть новость получше, – бодро заявил отец.

Пока он искал в кладовке бутылку хорошего вина, Патриция успела встревожиться.

– И что же это за новость?

– Хочу вам кое-кого представить. У нас к обеду гости. – Санти повернулся к Лавинии. – Поставь на стол еще одну тарелку. Нет, стой, убери все. Поставь праздничный сервиз.

Сестры помогли Лавинии накрыть стол белой скатертью Сельмы – льняной, расшитой зелеными листиками – и расставить расписанные вручную тарелки, которые были подарены на свадьбу. Санти велел выставить большие бокалы и открыл бутылку. Патриция терпеть не могла запах красного вина, ее от него тошнило. Лавиния уже думала, как избавиться от пятен, – Санти закапал мамину скатерть вином. Отец взял Маринеллу за руку и повел к двери, чтобы встретить гостя, которого теперь все ждали с нетерпением.

В гостиную вошла женщина. У нее была смуглая кожа, темно-карие глаза и темные волосы, уложенные в высокую прическу. Она была одета в полуночно-синее платье и закутана в голубой шелковый палантин с длинной бахромой. Когда она стояла, выпятив грудь и расправив широкие плечи, казалось, что она занимает собой всю комнату.

– Познакомьтесь с Каролиной, – сказал Санти. – Мы любим друг друга уже много месяцев. Поэтому я решил, что пора на ней жениться. И она переезжает жить сюда. Слишком долго в этом доме не было матери, которая заботилась бы обо всех нас.

«Была бы жива мамушка Роза».

Вот о чем сразу подумала Лавиния. Будь мамушка с ними, Санти Маравилья никогда бы не привел в дом другую женщину. После смерти Сельмы, пока бабушка была жива, он держался скромно и сдержанно. До этого момента Санти был словно гостем в семье: ему нравилось, и весьма, покрикивать на женщин, но он знал, что права голоса у него здесь нет. В тот день за обедом Санти Маравилья начал новую жизнь. Он объявил о своей женитьбе тоном, который напомнил Лавинии громкоговоритель точильщика, проезжавшего по улице утром в субботу. Санти проводил Каролину к накрытому столу и посадил ее так, чтобы она смогла расставить локти и возвести очи горе, словно ей открылся невероятный вид или она смотрела оперу из королевской ложи театра Массимо.

Каролина Бранкафорте каждый день молилась святой Рите, чтобы та помогла ей найти мужа, но ей было тридцать семь лет, и казалось, что тут бессильна даже святая, которая делает невозможное. Однако, как говорится, молись, и святые тебе помогут. В конце концов религиозное рвение Каролины принесло плоды. Возможно, именно святая Рита привела Санти Маравилью в Борго-Веккьо, где жила Каролина Бранкафорте. А может, сам дьявол.

– С Маринеллой я уже знакома. Ты, должно быть, Лавиния. А ты Патриция. – Каролина улыбнулась, но морщины на ее лице не разгладились. – Вы не похожи на своего отца, но легко догадаться, кто из вас кто.

Лавиния переводила взгляд с одной сестры на другую. Выражение лица Патриции напомнило ей жестокую игру, в которую они играли детьми в Сан-Ремо, – ловили стеклышком солнечный луч и направляли его на муравьев, сжигая заживо.

Маринелла, напротив, смотрела на чужую тетю с открытым ртом, как будто в доме объявился зеленый пришелец с антеннами на голове прямиком со страниц комиксов.

Никто не поддержал разговор, и Лавиния взяла в руки бутылку.

– Синьора, вы не откажетесь от вина?

– Можешь называть меня синьора Каролина, если хочешь. И давайте будем обращаться друг к другу на «ты». Мы одна семья, а сейчас семьдесят пятый год. Времена меняются.

Лавиния налила ей и отцу по бокалу. Санти потребовал, чтобы она налила и Маринелле, которая была слишком юна, и Патриции, которую тошнило от одного запаха.

– За воскресенье в кругу семьи, – сказал Санти.

За столом Каролина начала проявлять один из своих самых выдающихся талантов – способность ставить людей в неловкое положение.

– Ты такая высокая, Патриция, очень необычно для девушки.

– Лавиния, ты так хорошо готовишь и все еще не замужем?

– Маринелла, твой отец говорит, что ты самая умная из его дочерей.

Поскольку на такое нельзя было ответить вежливо, Лавиния поставила перед собой задачу не дать сестрам раскрыть рты.

– Меня научила готовить бабушка. Она умела делать по дому все. А ты хорошо готовишь, синьора Каролина?

– Увы, моя бедная мама не успела меня всему научить: она ушла из жизни, когда я была еще ребенком.

– И наша мама тоже, – вставила Маринелла.

Патриция тут же обожгла ее взглядом и заставила замолчать.

Каролина одарила Лавинию невыразительной улыбкой.

– Мне-то не так повезло, как тебе, милочка. Я всю жизнь работала, чтобы содержать семью: маму, пока она была жива, моего бедного отца – мир его праху, пьянство убило его два года назад – и моего брата Валентино, которому никогда не везло с работой. – Она не сводила глаз с Лавинии. – Хотела бы я иметь возможность посвятить себя дому, как твоя бабушка.

– Вообще-то у бабушки Розы была харчевня в деревне. Она проработала там много лет.

– Лави, какое дело Каролине до твоей бабушки? – Санти рассмеялся, но чувствовал себя неловко, и это было заметно. – Девочка моя, тебе и правда нужно научиться общаться с людьми.

Лавиния сжала кулаки под столом – в первый раз, но далеко не в последний.

– А чем ты занималась, чтобы содержать семью, синьора Каролина? – спросила Патриция ледяным тоном.

– Я работала на кирпичном заводе братьев Фацио, поэтому мои руки теперь не очень-то красивы. – На лице Каролины снова застыла улыбка. – Ты знаешь, что по рукам можно узнать многое из того, о чем люди не хотят говорить?

– Ты видела, какие руки у моего отца? Он уже давно не работает.

– Патри, не начинай. – Санти помрачнел. – Мы же за столом. Я привел гостью. Не зли меня хотя бы сегодня.

Лавиния напряглась, увидев, как на лице сестры расцвела вызывающая ухмылка. Ей показалось, что она снова очутилась в большом доме в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, пятнадцать лет назад.

– А теперь ты там не работаешь? – спросила она у Каролины, надеясь сменить тему.

– Фабрика закрылась. Знаете карьер у виллы Аманда, где строят новые районы? Карьер истощился, а возить глину из деревень в долине наследникам директора Фацио не по карману. Нас всех отправили по домам, мы стали не нужны.

– Значит, вы ищете работу.

– Нет, нет, нет. Пятнадцать лет дышать пылью и давить тараканов среди кирпичей – этого с лихвой хватит для любой женщины.

– А мы-то надеялись, что папа принесет нам известие о том, что нашел работу, – продолжала Патриция. – А вместо этого он притащил к нам тебя. Вот это новость!

Ее отец не мог не отреагировать, как в те дни, когда они жили в Сан-Ремо. Он вскочил и с силой хлопнул по столу обеими руками. От сотрясения вино из бокалов выплеснулось на скатерть. Но Санти не успел ни накричать на Патрицию, ни отвесить ей подзатыльник, ни придумать для нее наказание, потому что заговорила Маринелла. Голос у нее был тоненький, как волосок, но она хотя бы не молчала.

– Папа, можно я встану из-за стола? Мне, кажется, плохо от вина, и теперь нужно в туалет. Пожалуйста.

Лед в глазах отца не растаял, вовсе нет, но, когда он взглянул в напряженное лицо Маринеллы, на боку ледника показалась крошечная трещинка. Санти сел и откинулся на спинку стула.

– Иди. И забери свою сестру, чтоб глаза мои ее не видели.

Патриция встала из-за стола следом за Маринеллой. Перед тем как выйти из комнаты, она отвесила синьоре Каролине короткий издевательский поклон.

– С твоего позволения, синьора.

Лавиния поняла, что все кончится плохо, когда Санти, проводив домой синьору Каролину, велел средней дочери купить ему сигарилл и взять Маринеллу с собой. В тот вечер ярость Санти Маравильи обрушилась на Патрицию, на часть буфета из оливкового дерева со всеми стоявшими внутри бокалами и на керамический контейнер с пастой аль форно. Ему возразили, его унизили, да еще на глазах у Каролины, – такого он спустить никак не мог. Потом Санти целую неделю ходил с перевязанной рукой, и потребовалось время, чтобы он снова смог нормально сидеть, поскольку Патриция яростно пиналась, защищаясь. Но ей пришлось куда хуже. Лавиния нашла сестру у туалетного столика. Патриция вытирала окровавленную бровь салфетками для снятия макияжа, и в ране оставались белые катышки. Губа у нее распухла, а по челюсти расплывался синяк. По тому, как скованно сестра двигалась, Лавиния поняла, что ей серьезно досталось. Убедить ее раздеться не удалось, и пришлось ограничиться промывкой ссадин на лице.

– Он никогда так не поступал.

Это было все, что смогла сказать Лавиния. Патриция, казалось, не знала, смеяться ей или плакать.

– Он сказал, что я должна вести себя как взрослая женщина. Это подарок от него, потому что я – старшая дочь.

– Если бы мамушка была жива…

– Она бы прикончила его собственными руками.

Они посмотрели друг на друга. Патриция скривилась, потому что Лавиния слишком сильно надавила на бровь, промывая рану спиртом.

– Где Маринелла?

– Я здесь.

Маринелла стояла в дверях.

– Да подойди сюда, что ты там застыла? – позвала ее Патриция.

Маринелла остановилась у туалетного столика.

– Это все папа сделал?

– Ничего особенного. Мы поцапались и сцепились, только он мужчина, он крупнее, и он причинил мне больше боли. Но я тоже защищалась, не думай. И в следующий раз…

– В следующий раз, Патри, ты должна молчать, – вмешалась Лавиния. – Посмотри, как ты выглядишь. Ты похожа на этого боксера – как там его? – Бенвенути[36]. Что мы теперь всем скажем?

– Расскажем всё Пеппино. Он крупнее папы.

– Нет. Пеппино – нет, – ответили хором Лавиния и Патриция, глядя в расширенные глаза Маринеллы.

– Тогда дяде Фернандо?

– Мы никому не скажем, – оборвала ее Патриция. – Мы сами всё уладим, как всегда.

Вечером Лавиния склонилась над кухонной раковиной, пытаясь отстирать со скатерти красное вино и кровь, когда словно из ниоткуда появился ее отец. Он застыл, прислонившись к дверному косяку, нос у него был красным, глаза потемнели, как у человека, который выпил лишнего.

– Патриция? – спросил он.

Лавиния яростно теребила ткань и не смотрела ему в лицо.

– Она спит. И Маринелла тоже.

– А ты не собираешься ложиться?

– Закончу здесь и пойду.

Тишина. Санти шмыгнул носом.

– Понимаешь, я всего лишь хотел дать ей пару пощечин за то, как она вела себя в присутствии Каролины. Если бы она просто сидела и молчала, на этом бы все и закончилось. Но твоя сестра всегда хочет быть права.

Лавиния вытащила скатерть из раковины. Скрутила ее в длинный жгут, отжала, будто душила большую змею, и положила в таз. Потом проделала то же самое с салфетками.

– Нельзя поднимать руку на родную кровь, – произнесла она тихим голосом, которого не было слышно за шумом воды, утекающей из раковины.

– Что?

– Мамушка говорила: нельзя поднимать руку на родную кровь.

– Мамушка. Мамушка. Вечно эта мамушка. Разве ты не можешь думать сама?

Патриция провела дома неделю, не ходя на работу, а Лавинии пришлось зайти туда и сказать, что сестра отсутствует, потому что подхватила свинку. Никто из ее начальников не возражал, но мужчины были не так глупы, как думали сестры. Однажды днем Козимо Пассалаква явился к ним домой, чтобы справиться о здоровье Патриции; Лавиния отговорилась тем, что не может впустить его, поскольку ей не разрешено приводить домой мужчин без согласия отца.

– Да, конечно, я понимаю. Но будьте добры, передайте: если ей что-нибудь понадобится, я всегда готов помочь.

Перед уходом он отдал Лавинии пакет с жареным миндалем, который, очевидно, был любимым лакомством Патриции. Лавиния уже собиралась закрыть дверь, когда появился Пеппино.

– Как Патриция, могу я ее увидеть?

Он проскользнул в дом, словно хозяин, не дожидаясь ответа, и готовый уйти Козимо остановился. Взглядом он смерил Пеппино с головы до ног и провозгласил перемирие. Мысленно Лавиния сделала пометку – напомнить сестре, чтобы та, как только встанет на ноги, объяснила Козимо, кто такой Пеппино Инкаммиза и что ему не стоит завидовать. Она бы и сама объяснила, если бы была в этом уверена. Впрочем, с Пеппино Лавиния стояла на своем и умела скрывать от него разные вещи, а вот дядя Фернандо ее пугал. Он и не думал верить, что Патриция заболела свинкой; расставив ноги, он стоял перед кинотеатром и не отпускал Лавинию домой, пока не узнал правду. Точнее, часть правды. Лавиния не могла предать сестру; она никогда, никогда не унизила бы Патрицию, рассказав, что ее поколотил Санти Маравилья. Но ей пришлось открыть дяде Фернандо, что у отца роман с синьорой Каролиной, – эта новость была достаточно серьезной, чтобы отвлечь его от синяков Патриции. Фернандо вышел из себя. Через несколько дней он появился на улице Феличе Бизаццы, изрыгая пламя.

– Позор всей семьи. Я тебя пинками с лестницы спущу. Выставлю обратно на улицу, с которой ты пришел. Ты, шелудивая псина.

Он повторял, что вышвырнет Санти из дома прежде, чем в постели Сельмы появится другая женщина, и не оставит своих племянниц в руках незнакомки. Дядя Донато только что дьявола не призывал, пытаясь убедить Санти Маравилью, что за этот смертный грех его постигнет заслуженная кара. Донато твердил, что траур и вдовство столь же священны для мужчины, как и для женщины, независимо от того, сколько времени прошло после смерти супруги.

Прежде Санти Маравилья испугался бы ярости Фернандо и проклятий Донато – и, возможно, в конце концов отказался бы от идеи жениться повторно. Но теперь он не был один против всех, как раньше: рядом с ним была Каролина Бранкафорте, особа на редкость решительная, которая в одиночку тянула отца-пьяницу и брата-бездельника. Она говорила, что станет новой женой Санти Маравильи меньше чем через полгода, а все потому, что святая Рита одарила ее своей милостью: Каролина была беременна.

– Одно дело – выгнать на улицу женщину, другое – ребенка, – сказал дядя Донато. – Что мы можем с этим поделать?

И он укрылся в стенах оратория, как будто в доме на улице Феличе Бизаццы теперь обитали призраки и он не хотел, чтобы они завладели его телом и душой.

– А нам что делать? – запротестовала Лавиния.

Всю жизнь ее дяди что-то из себя строили, а теперь отступали перед ребенком, в котором лишь наполовину текла кровь Санти.

– Вы должны уехать из этого дома. Я говорил тебе об этом много лет назад, – ответил Фернандо.

И добавил, что, если уж на то пошло, дом принадлежал Санти Маравилье в большей степени, чем остальным членам семьи: он его захотел, он его купил, он поставил свое имя в заверенных нотариусом бумагах, и теперь он мог поселить там Каролину или кого угодно. А что он купил этот дом на чужие деньги, кого это волнует?

– Как это – кого волнует? Меня волнует.

Разочарованная и рассерженная Лавиния передала слова дяди Фернандо Патриции. Сестра, когда сердилась, начинала выражаться так, что, если бы монахини из пансиона Святой Анастасии ее услышали, не миновать бы ей наказания.

– Черта с два мы уедем, – заявила она. – Дядя Фернандо может говорить все, что хочет, но дом наш.

20 ноября 1975 года Санти Маравилья женился на Каролине Бранкафорте.

Лавиния и Патриция с радостью пропустили бы церемонию, но отец захотел, чтобы Маринелла была подружкой невесты, и она рыдала в три ручья, уговаривая сестер не бросать ее одну:

– Что подумает мама, если увидит с небес, как я несу шлейф этой тетки?

– Какая разница, ты будешь там только потому, что этого хочет папа, – ответила Лавиния.

– Пожалуйста, давайте вы пойдете со мной.

Они поддались на уговоры, но никто не мог отнять у них удовольствие явиться на свадьбу в трауре. На отворотах их одинаковых черных жакетов были вышиты красные цветы, такие же, какие незадолго до смерти вышивала Сельма.

Через несколько недель после бракосочетания выяснилось, что Каролина на самом деле не беременна. Ложная тревога, может, волнение или стресс, кто знает: обычно месячные у нее были регулярными и лишь в тот раз задержались настолько, что она решила, будто беременна.

– Бывает и такое, – сказала она.

Единственным, кто купился на это смехотворное оправдание, был Санти Маравилья, который глаз не сводил с Каролины. Он всем твердил: «Моя жена, моя жена», – с Сельмой такого не бывало.

Выйдя замуж, Каролина первым делом нашла покупателя на продуктовую лавку. Им оказался безмозглый дружок ее брата Валентино, который ездил в Аргентину и вернулся, заработав на компании, доставлявшей грузы в Америку.

Он был настолько туп, этот Саверио, которого называли Хавьером, что заплатил втридорога за конуру с облупившимися стенами, а Каролина уговорила его сделать Валентино управляющим. На самом деле счетами занималась она, но ее брату нравилось прогуливаться по улице Феличе Бизаццы с таким видом, будто он здесь хозяин. Санти и Валентино сразу друг другу понравились; они в складчину купили красную «Альфетту»[37] и теперь круглые сутки разъезжали по городу с напомаженными волосами, сигналили и болтали со всеми подряд. Некоторые смеялись над ними, считая, что в своем возрасте они выглядят нелепо, но они не замечали, а может, им было плевать. Все думали, что Санти – добродушный простофиля, раз позволяет Валентино вертеть собой как угодно; шурин не только завладел его лавкой, но и заставлял Санти платить за него в баре и заправлять «Альфетту». Он уговорил Санти избавиться от старого фургона, который много лет исправно служил лавочнику; доставку товаров Валентино заказывал у своего друга, который брал с него кучу денег, а порой прихватывал и несколько корзин яиц.

Патриция возненавидела Валентино с первого взгляда. Увидев, как он слоняется около дома и скалит зубы, она каждый раз прогоняла его прочь, будто шелудивого пса.

– Убирайся с дороги, бездельник. Ты постоянно торчишь тут и ничего не делаешь. Разве у тебя нет ямы на кладбище, чтоб там валяться?

Валентино, казалось, забавлял этот обмен любезностями.

– Да я тут работаю, принцесса на горошине.

Лавиния завидовала остроумию сестры, она-то не успевала и рта раскрыть, если, проходя мимо лавки, слышала, как Валентино с приятелями свистят ей вслед. Когда-то ей нравилось ловить на себе мужские взгляды, но Валентино не был похож на мальчишек в оратории; бóльшую часть его лица скрывали черная борода и взъерошенные волосы, но то немногое, что оставалось на виду, не предвещало ничего хорошего. Патриция была права, когда говорила, что он выглядит так, будто вылеплен из улиточьей слизи. Несколько раз, услышав свист, Лавиния поднимала глаза и видела перед собой голодные лица, как у бедняков, приходивших за бесплатной едой. И потела от страха всегда, когда сестра останавливалась, чтобы поругаться с ними и подразнить их. Патриция, в свою очередь, бесилась, когда Лавиния ускоряла шаг и дрожала как осиновый лист перед четверкой засранцев – Валентино и его дружками.

– Давай, молодчина, теперь они думают, что мы боимся. Ну ты и дура.

Но Лавинии не было стыдно признаться, что она боится. Она умоляла сестру договориться, чтобы Козимо Пассалаква не высаживал ее вечером на углу через две улицы от дома, а довозил до парадной двери. Маринелле она посоветовала подниматься домой через черный ход, со стороны мусорных баков, чтобы не попадаться на глаза Валентино и его приятелям, которые подолгу торчали перед лавкой.

– Если это он – шелудивый пес, почему мы лазаем по помойке, чтобы попасть в дом? – спросила однажды Маринелла, безуспешно вытирая туфли о половик.

– Скажи спасибо синьоре Каролине – это благодаря ей у нас на улице появились такие милые визитеры, – ответила Лавиния.

С началом нового года Каролина решила обновить квартиру на улице Феличе Бизаццы.

– Вы должны ее понять, – сказал Санти. – В этом доме повсюду следы другой женщины, они бросаются ей в глаза.

– Будь моя воля, я бы ей глаза выколола, – пробормотала Патриция, следя за тем, чтобы никто не услышал.

Она не могла позволить себе еще неделю не ходить на работу.

Каролина велела вынести из столовой стол и стулья, но оставила буфет из оливкового дерева со всей утварью: главным его достоинством она считала не то, что он сделан из дерева – она говорила, что деревянная мебель для деревенщин, – а то, что он запирался на ключ. Внутрь буфета, рядом с вещами Розы и Сельмы, она поставила привезенные из дома безделушки. Потом дважды повернула ключ и спрятала его в складках своей юбки. Теперь Лавинии, когда она накрывала на стол, приходилось спрашивать у Каролины разрешения взять мамины тарелки и бабушкину супницу.

Однажды вечером Маринелла пришла к сестрам очень встревоженная.

– Синьора Каролина ворует мамины вещи.

– Она их не ворует, – вздохнула Лавиния. – Она убирает их, куда ей вздумается, но все остается дома.

– Неправда. Она роется в шкафу и берет то, что ей нравится. Я видела, как она надевает мамин шерстяной палантин и даже берет сумочку.

Лавиния и Патриция переглянулись.

– Разве мы не забрали мамины вещи из шкафа?

– А почему мы должны были их забрать? Разве мы знали, что к нам в дом залезут воры?

Лавиния до последнего не хотела в это верить. Однажды утром, когда новая жена Санти ушла по делам, она зашла в супружескую спальню. Каролина заменила брачное ложе – то самое, которое подарили Санти его товарищи по карьеру еще в Сан-Ремо, то, где умерла Сельма. На его месте стояла кровать из кованого железа. Однако льняные простыни, расшитые розами, она оставила. Как и занавески с листьями. Здесь уже не пахло пудрой Сельмы, а висел аромат ландыша, который везде сопровождал Каролину. На туалетном столике стояли незнакомые флаконы и лежала щетка, на которой остались длинные каштановые волосы. Однако в шкафу, как и утверждала Маринелла, не оказалось шерстяного палантина Сельмы, шляпки с шелковой лентой и блестящей кожаной сумочки. Лавиния прекрасно помнила одежду своей матери: она сама сложила все и убрала в шкаф. Ее захлестнул гнев, и она с радостью перевернула бы всю комнату вверх дном, чтобы найти эти вещи; но куда бы они ни делись, было ясно, что Каролина их присвоила.

Предложение Патриции зайти в комнату Каролины с ножницами и наделать из ее тряпок симпатичных лоскутков уже не казалось Лавинии абсурдом. Она сходила на кухню за ножницами, которыми разделывала курицу, и набросилась на ночную рубашку синьоры Каролины, лежавшую под подушкой. Но потом сдалась. Ей не хотелось нарваться на наказание, а главное, у нее было мало времени – нужно было спасти оставшиеся вещи матери. Каролина отперла дверцы шкафа и запустила руки в ящики, выбирая то, что ей по вкусу, будто на улице Руджеро Сеттимо в неделю распродаж, – теперь Лавиния аккуратно собрала одежду и аксессуары Сельмы и переложила их в свой гардероб. С того самого дня Лавиния и Патриция заставляли предметы исчезать прямо из-под носа у Каролины, будто по волшебству. Стоило ей взглянуть на испанские ножи бабушки Розы, как на следующий день те чудесным образом пропали. И подушка Сельмы, синяя, с вышитыми голубками, подарок Пряхи; она исчезла после того, как провела вечер под Каролиной. Многие вещи удалось спасти, но для остальных оказалось поздно. Патриция была уверена, что Каролина тайком продает на каком-нибудь рынке то, что не выбрасывает. Маринелла клялась, что видела, как она носит шляпки и сумочки Сельмы, но не одежду, потому что та была ей слишком тесна. Лавиния не знала, чему верить; ясно было только, что эти вещи потеряны навсегда.

В 1976 году Каролина забеременела по-настоящему. Лавиния не верила в это, пока не стал заметен живот, но уж потом он раздулся, как воздушный шар, и 16 ноября на свет появился Иларио Маравилья. Крупный – почти четыре килограмма, – светловолосый и пухленький, похожий на пупса.

У Иларио была колыбель размером с «Америго Веспуччи»[38], комоды, шкафы, сундуки, а вещей больше, чем у принца Персии. Поскольку малышу требовалось место, Маринеллу и Патрицию отправили в спальню Лавинии: в конце концов, сказал Санти, слишком жирно ей одной занимать целую комнату. Оказалось даже забавно спать вместе, втроем, хотя в спальне было не протолкнуться от спасенных вещей.

Синьора Каролина не ограничилась тем, что выгнала их из комнаты. Всякий раз, когда Санти уделял внимание Патриции, Лавинии или Маринелле, она появлялась рядом с сыном на руках; а поскольку Иларио был очень милым ребенком – и, главное, мальчиком, – Санти был им буквально очарован. Никого, кроме сына, для него теперь не существовало.

Маринелла единственная с энтузиазмом приняла известие, что у нее появится брат: она говорила, что наконец-то перестанет быть младшей в семье и почувствует, каково это – заботиться о малыше. При любой возможности, когда синьора Каролина была занята или отвлекалась на что-нибудь, Маринелла подходила к Иларио, разговаривала с ним, пела ему песенки и смешила его. Иларио тоже, казалось, симпатизировал Маринелле; именно к ней был обращен его первый лепет. Но слово синьоры Каролины было решающим в деле воспитания сына, и вскоре эти телячьи нежности прекратились.

Лавиния уже не знала, как убедить младшую сестру поступать так же, как они с Патрицией, то есть держаться подальше от этого ребенка, который приносил одни неприятности. Маринелла упрямилась.

– Разве он виноват, что у него такая мать? Он всего лишь ребенок.

Когда Иларио научился сидеть, интерес Маринеллы к нему еще больше возрос. Однажды днем, когда они играли вместе, она отвлеклась всего на мгновение, но Иларио успел грохнуться на пол из мраморной крошки и удариться лбом. Он не пострадал, только чуть-чуть поранил лоб; Маринелла сто раз так падала в детстве, и на твердые деревянные половицы дома в Сан-Ремо, и на этот пол в городе. Но синьора Каролина смотрела на вещи иначе. Она пришла в неистовство и принялась осыпать Маринеллу оскорблениями:

– Ты, негодяйка, хочешь его убить! Вы все спите и видите, как бы пристукнуть моего сына! Да будьте вы прокляты! Даже не приближайтесь к нему, змеюки подколодные!

Маринелла не привыкла, чтобы с ней так говорили; она разрыдалась, и чем больше крови было на личике Иларио, тем сильнее она ощущала свою ответственность за непростительное преступление. Вернувшись домой, Лавиния обнаружила, что младшая сестра лежит ничком на постели, терзаемая чувством вины. Она рассказала, что произошло, голосом раскаивающейся преступницы, словно сознавалась в том, что заложила бомбу в поезд:

– Синьора права. Бедненький Иларио пострадал из-за моей рассеянности.

Лавиния гладила ее по волосам, сидя рядом на постели.

– Да не так уж ему и больно. Если у него лоб хотя бы вполовину такой твердый, как у родителей, думаешь, ему навредит маленькая царапинка?

Маринелла, однако, не видела в случившемся ничего смешного.

– Я должна была присмотреть за ним, он мой брат.

– Марине, как еще мне тебе объяснить, что он не твой брат? Он сын другой женщины.

– Но у нас же один отец? Да. Значит, он мой брат.

Ничто не могло ее утешить. Когда вернулся Санти Маравилья, она получила еще одну пощечину. На этот раз Лавиния не смогла ее защитить. Но Маринелла почти ничего не почувствовала: уверенность, что Каролина теперь отнимет у нее еще и Иларио, жгла ее сильнее, чем отпечаток ладони на щеке.

– Синьоре следует быть осторожнее. Некоторые гадюки давят своих детей в собственном гнезде, – заметила по этому поводу Патриция.

Лавиния не могла желать зла Иларио – ведь он был еще ребенком, – но ничего к нему не чувствовала. Что, пожалуй, было еще хуже. Однажды она возилась на кухне, готовя спидини с мясом, а Иларио лежал в колыбели и смотрел на нее большими темными глазами. Каролина оставила его на минутку, чтобы ответить на звонок; в руке ребенок держал стебель сельдерея, чтобы чесать режущиеся зубки. Внезапно Лавиния услышала, как Иларио закашлялся – у него в горле застрял кусок. Он покраснел и стал задыхаться, а глаза чуть не выскочили из орбит. Первым побуждением Лавинии было броситься к малышу и вытащить предательский кусок сельдерея. Но она остановилась на полпути, держа руки на весу. Зачем ей вмешиваться? Каролина наверняка найдет способ отплатить ей, даже если Лавиния спасет ее сына от удушья. Поэтому она стояла и смотрела, как Иларио краснел, зеленел и белел. В конце концов его вырвало кусочком сельдерея, а затем он отчаянно заревел. На крик сразу же прибежала Каролина.

– Что такое? Что ты с ним сделала? – зарычала она на Лавинию, схватив на руки сына, перепачканного рвотой и слюной.

Иларио не переставал хныкать, но Лавиния подняла руки, все в сухарях и петрушке, показывая, что даже не прикоснулась к ребенку. Ее хладнокровие поражало ее саму.

– Детям, у которых режутся зубы, нельзя давать сельдерей. В нем много жестких волокон. Это опасно, ребенок может подавиться.

Каролина с ненавистью зыркнула на нее.

– Мой сын был бы в большей безопасности среди волчиц, чем здесь, с вами. У-у-у, змеюки!

Лавиния все думала и думала о том дне. Годовалый ребенок мог задохнуться у нее на глазах. А ей было бы все равно. Правду сказать, стало бы одной проблемой меньше.

К этому времени атмосфера ненависти стала привычной в доме; все уже привыкли к ней, кто-то больше, кто-то меньше. Все равно что слышать, как чайник свистит на огне, и никто не удосуживается снять его с плиты. Каролина находила все новые способы заставить Патрицию пожалеть о своей дерзости, а Лавинию – о своей заносчивости, продолжая вести себя по-хозяйски. Например, когда Каролина купила стиральную машину, она настояла на том, что будет сама отмерять стиральный порошок стаканчиком, поскольку сестры насыпают слишком много и порошок расходуется быстро. Или взять тот раз, когда она выбросила в мусорный бак половину растений с террасы, потому что ей доставили новую плетеную мебель. Не говоря уже о множестве книг, одежды, мелков, тарелок, которые исчезли или оказались заперты в ящиках.

Каролина избавила дом от всех напоминаний о женщинах, живших в нем до нее, надеясь сломить дух сестер. Но в Лавинии жило бабушкино презрение, а в Патриции – материнская твердость, и обе нацелили это свое оружие на Каролину. По вечерам, когда все были дома, дочери Санти Маравильи укрывались в единственной оставшейся у них комнате. Патриция снова начала пользоваться швейной машинкой, возможно, потому, что из всех орудий угнетения женщин именно машинка доставляла ей наибольшее удовольствие. Она подгоняла одежду Сельмы для сестер и для себя; многие вещи вышли из моды, но из некоторых она сшила блузки и юбки. Это лучше, чем хранить вещи в сундуках, согласилась Лавиния. По вечерам, сидя на голубом диване в гостиной, Каролина слышала их болтовню и смех. Голоса сестер действовали ей на нервы почти так же сильно, как стрекот швейной машинки, хуже, чем звук сверла над ухом; иногда ей казалось, что эту пытку подарила ей сама Сельма Кваранта, которая вернулась из мира иного с единственным желанием – вогнать иглу «Зингера» Каролине в голову.

18

Конец света

Лавиния свернула их матрасы в три больших рулона, перевязала толстой веревкой и снесла по лестнице один за другим. Она стащила их вниз, толкая по ступенькам, спеша, чтобы Патриция не успела опомниться. Сестра не сдвинулась ни на миллиметр с кровати, на которой сидела. Только сказала:

– Мне нужна всего минута.

Она сжимала в кулаке ручку ножа, лезвие которого было испачкано чужой кровью.

Маринелла сама собрала чемодан: зубные щетки, нижнее белье, по паре смен одежды для каждой, фотографии мамы и бабушки в рамках. Обо всем остальном можно позаботиться позже. Ей хотелось действовать быстро, но она старалась ничего не забыть. Лавиния даже не стала проверять, что Маринелла положила, просто доверилась младшей сестре. Она опустилась на колени перед Патрицией, которая словно бы находилась где-то в другом месте.

– Пора идти, Патри.

Но когда Лавиния попыталась отобрать у сестры нож, та встрепенулась.

– Это останется у меня.

Из-под кровати Патриция достала деревянную шкатулку с ножами бабушки Розы и положила окровавленный нож к остальным. Она встала, нетвердо держась на ногах, но твердо решив поскорее покинуть этот дом.

– Я спущусь вниз и гляну, приехал ли дядя Фернандо.

Маринелла понесла чемодан.

– Я сама справлюсь, мне не нужна помощь.

Если кто-то предлагал помочь, она начинала кричать, поэтому сестры отступились. Им нужно было за что-то ухватиться. Матрасы, ножи, чемоданы, фотографии. Лавиния накинула жакет; он был совершенно не к месту в этот теплый майский вечер, но что поделать, если она дрожала не переставая. Возможно, ее всегда будет знобить во время переездов.

3 декабря 1976 года, примерно семь месяцев назад, Лавинии Маравилье исполнилось двадцать четыре года, и она купила свои первые джинсы с широкими штанинами. Это были настоящие синие джинсы, и она носила их с ботильонами цвета шампанского, водолазкой и жакетом из верблюжьей шерсти. Начав работать, Лавиния каждый месяц, двадцать седьмого числа, брала десять тысяч лир из своей зарплаты и откладывала; раз в два месяца она покупала себе новую одежду вроде той, что видела на моделях в журналах Grand Hotel, Annabella, Vogue и Cosmopolitan. Она отмечала понравившиеся фасоны, загибая уголки глянцевых журнальных страниц. Иногда она приходила с журналом к Патриции и спрашивала, сможет ли та перешить по моде старые жакеты, рубашки или юбки, принадлежавшие ранее бабушке и матери. Патриции тяжело давалась перекройка старья, тем более что она не унаследовала терпеливость Сельмы, но она пыталась; все равно ей было нечего делать по вечерам, если она не проводила время с Козимо. Они уже давно начали меняться одеждой, и теперь, выходя за покупками, Патриция отмахивалась от продавцов, как от мух, потому что доверяла только мнению Лавинии. Она также прислушалась к ее совету сменить прическу; теперь Патриция стриглась коротко, как Росселла Фальк[39], и ей очень шло.

Каждую третью пятницу месяца, убрав со стола в трапезной оратория, Лавиния находила время для вещевого развала в монастыре Святого Антонина; она рылась в корзинах с вещами, собранными для бедных, и временами находила настоящие сокровища. Например, черную рубашку в цветочек с надписью Rocco Barocco на этикетке. Патриция укоротила ее, сузила плечи, и теперь Лавинии не терпелось надеть ее вместе с широкими джинсами, купленными на день рождения. Она не могла позволить себе их на те деньги, которые откладывала с зарплаты, но у нее был день рождения, и она имела полное право хотя бы раз сделать себе подарок, который ее порадует. Патриция купила ей пластинки, подруги Эрсилия и Джованна тоже. Но синьора Каролина не любила, когда дома звучала музыка, поэтому Клаудио Бальони[40] и Santa Esmeralda[41] присоединились к остальным пластинкам в ящике письменного стола. Маринелла купила ей серьги в киоске на вилле Гарибальди, очень красивые, с разноцветными агатами, однако у Лавинии не были проколоты уши.

– Но если ты решишь их проколоть, у тебя уже будут серьги, – заявила младшая сестра, да и в любом случае важнее было внимание.

От дядей Донато и Фернандо Лавиния получила деньги, которые всегда кстати. От отца тоже, но поменьше. Лучший подарок ей преподнесла Каролина, уйдя на весь день по делам. Лавиния смогла пройтись по магазинам, вернуться домой, примерить новые джинсы и повертеться перед зеркалом в обновках – и никто, ни взрослый, ни ребенок, не орал у нее над ухом.

Дома был ад. Но снаружи жизнь текла своим чередом.

Дома Патриция до крови сбивала костяшки пальцев о столешницу и дверные косяки. Снаружи она продолжала встречаться с Козимо Пассалаквой. Они подолгу гуляли в большом парке на окраине города, ходили по набережной, и Патриция много смеялась, слушая, как он рассказывает о своих путешествиях и о забавных личностях, с которыми столкнулся за время работы в баре. Кроме того, хоть Козимо и выглядел серьезным, у него было полно друзей – товарищи по партии, соседи по дому, завсегдатаи бара. Каждое воскресенье кто-нибудь приглашал их с Патрицией поесть жаркое и поиграть на гитаре.

Дома обсуждали стремительно падающую успеваемость Маринеллы, и Санти грозился отправить ее в пансион, как Патрицию, если дочь не возьмется за ум. Снаружи у Маринеллы была подруга – ее одноклассница Розария Петраццола, с которой они стали неразлучны. Девочки проводили все дни дома у Розарии или на площади, а поскольку Розария обладала веселым и спокойным нравом, все были только рады их дружбе.

Дома у Лавинии откалывались кусочки эмали с зубов – так крепко она их стискивала, беззвучно рыча на кухне. Снаружи у нее была работа в кинотеатре, подруги, а главное, Пеппино Инкаммиза.

Днем третьего декабря, перед началом ее смены, он подошел к ней у кинотеатра «Фьямма» и протянул конверт. На мгновение Лавиния подумала, что там тоже деньги, но этого не могло быть: Пеппино единственный за все годы ни разу ее не разочаровал. И действительно, в конверте лежали два билета на спектакль «Севильский цирюльник» в театре Массимо в канун Нового года.

– Ты говорила, что никогда не была в Массимо, вот я и решил восполнить пробел.

Сердце Лавинии чуть не разорвалось от счастья, когда она представила себя в красном бархатном кресле самого красивого театра в городе. Она уже видела, как входит в театр в длинном платье, под руку с Пеппино, элегантная как никогда. А есть ли у Пеппино Инкаммизы смокинг? Ей вот точно придется купить платье, не может же она пойти в театр в новых джинсах.

– Ты рада? – спросил Пеппино.

Фантазия Лавинии понеслась куда-то, набирая скорость, будто машина летом по шоссе, ведущему к морю.

– Я рада, что у нас два билета.

– Можешь пойти с Патрицией. Или с кем захочешь.

Лавинии показалось, что она слышит звук, который издают машины на шоссе, ведущем к морю, когда на светофоре загорается красный сигнал и они вдруг начинают тормозить одна за другой. Под визг тормозов ее мечты о бархате, вечернем платье и смокинге разбились о грунтовую дорогу суровой реальности, когда она поняла, что Пеппино в подарок не входит.

– Я думала, ты пойдешь со мной.

– Нет, разве я могу? Лючетта хочет, чтобы мы встретили Новый год с ее семьей на побережье. Хотя у меня, да и у Сары, крутит живот от того, как море воняет зимой.

У Лавинии крутило живот всю вечернюю смену. Она знала, что Пеппино Инкаммиза – всего лишь мечта ее юности, но это была последняя мечта, которая у нее оставалась, и она не хотела от нее отказываться.

Однажды Лавиния провела его в кино бесплатно, и Пеппино два раза подряд посмотрел «Человека с золотым пистолетом»; потом они пошли гулять и поужинали рожком мороженого и миской панелле[42]. Вечером Пеппино сказал, что только с ней он счастлив, как ребенок, и Лавинии показалось, что пол под ее ногами исчез, а заодно стены и потолок. Но, может, Пеппино чувствовал бы себя точно так же и с Патрицией, если бы та стала к нему хоть чуточку добрее и согласилась проводить с ним время. Не проходило дня, чтобы Пеппино не вспоминал о том времени, когда они оба учились в Святой Анастасии, или не рассказывал истории из своей юности, которые каждый раз оказывались про ее сестру. А что до подарков, то по ним, конечно же, невозможно определить, что человек влюблен. Иначе Лавинии пришлось бы поверить, что Пеппино без ума от Маринеллы, учитывая, сколько он притаскивал ей сладостей, книг и всякой ерунды. По правде говоря, если подумать, Лавиния приходила к выводу, что Пеппино никак ее не выделяет. И от этого ей становилось грустно, очень-очень грустно. Но с другой стороны, она испытывала облегчение, ведь, пока Пеппино так упорно избегает влюбляться в нее, за ними не будет никакого греха.

В конце концов, Пеппино Инкаммиза был человеком порядочным и не грешил. Каждый день он просыпался, пил кофе и шел на работу: начав с должности бухгалтера, через несколько лет он стал руководителем небольшой конторы из четырех человек. Ему повезло, что он получил это место, хотя работа с деньгами застройщиков противоречила всему, чему его учили. Так, три раза в неделю после работы он отправлялся в ораторий Святого Антонина и оставался там до ужина – предлагал помощь и давал консультации беднякам, которых привечал отец Донато и у которых не было ни работы, ни дома, когда они просили помочь заполнить бланки для получения субсидий и налоговых вычетов. Но иногда даже этого было недостаточно, и он чувствовал недомогание, причину которого не знал. Может, дело было в новостях, или у него снова болела спина, или он чувствовал себя виноватым из-за того, что смеет жаловаться, – ведь теперь у него было все, а Пеппино очень хорошо знал, что значит не иметь ничего. Он не мог не задаваться вопросом, что же случилось с тем мальчиком, который читал «Капитал» и хотел поехать во Францию, чтобы делать революцию. Он читал в новостях о покушениях, об убийствах журналистов, о главном прокуроре, которому прострелили голову, о маршалах карабинеров и лейтенантах полиции, расстрелянных из пулеметов, и понимал, что он не только не устроил революцию, но и живет в худшем месте на свете. Когда на него снова находило, лишь одна вещь могла поднять ему настроение надежнее, чем даже игра в конструктор с дочерью Сарой. Он шел в кинотеатр «Фьямма», ждал, пока Лавиния Маравилья тайком проведет его в зал через занавешенную дверь, и наслаждался полуторачасовым фильмом о Джеймсе Бонде в исполнении Роджера Мура.

Пеппино прекрасно понимал, что Лавиния неравнодушна к нему, даже идиот понял бы это, а он идиотом не был. Он не был ни слепым, ни святым, он и сам видел, что Лавиния с каждым днем становится все прекраснее, но он был не из тех, кто нарушает правила. Он не мог пойти с Лавинией в театр: его жена Лючетта дулась всякий раз, когда он помогал Лавинии донести покупки до дома, что и говорить о том, чтобы променять отпуск в домике у моря на оперу. Но не было ничего плохого в том, чтобы дождаться, пока Лавиния закончит работу, и подвезти ее домой, и не было ничего плохого в том, чтобы проделать еще более долгий путь ради двух порций панелле в «Порта Карбоне»[43]. Не было ничего плохого в том, что иногда он ходил в кино и по субботам, и по воскресеньям, притворяясь, будто отец Донато вызвал его в ораторий. Не было ничего плохого в том, что в декабре 1976 года Пеппино зашел поздороваться с Лавинией, которая работала даже двадцать пятого декабря. Не было ничего плохого в том, что из всех женщин, которые чего-то от него ждали, смотрели на него с укоризной, давали ему поручения и требовали соблюдать свои обязательства, единственной, кто любил Пеппино таким, каким он был, оставалась Лавиния. Бывали дни, когда ему казалось, что он всю жизнь задерживает дыхание и может перевести дух, только когда ест с ней панелле.

В опере «Севильский цирюльник» есть ария, которая начинается со сравнения клеветы с ветерком[44]. Легкий, как дуновение ветерка, слух о Лавинии Маравилье и Пеппино Инкаммизе разнесся по всей округе. Вот позор – Пеппино домогается племянницы отца Донато Кваранты после всего, что тот для него сделал. Сплетницы в церкви болтали только об этом, притворяясь добрыми христианками, какими никогда не были. В кинотеатре «Фьямма» говорили, что высокий молодой человек, который ходит на вечерние сеансы, – любовник Лавинии, но, поскольку у него есть жена и дочь, он пробирается в зал тайком. Дело усугубляли привлекательная внешность Пеппино и блистательная красота Лавинии; будь оба некрасивы, никому бы и дела не было до того, что между ними происходит. Внезапно женщины и девушки, с которыми Пеппино когда-то поздоровался слишком прохладно, по невнимательности или потому, что глубоко задумался, принялись заявлять, что сразу было ясно – это человек несерьезный; достаточно сравнить, сколько времени он проводит на улице Феличе Бизаццы, а сколько дома. И все мужчины, которых Лавиния обделила вниманием, шипели о ней сквозь зубы, что она ветреная женщина – и даже хуже, судя по тому, как вызывающе она одевается. Кем вообще она себя возомнила?

Ветерок клеветы, с которым Пеппино и Лавиния ничего не могли поделать, обвевал всех в округе. К тому времени, когда слухи дошли до Лючетты Сангрегорио, он был всего лишь вдвое слабее трамонтаны. Лючетте никогда не нравилась Лавиния, и, возможно, именно поэтому она не раздумывая оставила дочь с бабушкой и дедушкой, чтобы проследить за мужем до кинотеатра «Фьямма». Ей достаточно было увидеть, как Пеппино выходит с Лавинией и садится с ней в свой «Фиат-124», чтобы убедить себя в правдивости наговоров. Изжелта-бледная, Лючетта отдалась во власть слепой ярости. Та самая женщина, которая в день своей свадьбы обнимала Лавинию с искренней симпатией свежеиспеченной кузины, теперь давала всем понять, что в семье Маравилья все женщины – негодяйки: вот что бывает, когда мать не учит дочерей, как правильно себя вести. Гадости, которыми Лючетта отвечала на постигшее ее унижение, долетали с мощными порывами ветра и до улицы Феличе Бизаццы, где дошли даже до Патриции, но после происшествия с матерью и продавцом сыров та научилась не обращать внимания на слухи. Как раз тогда, когда ее ярость могла бы послужить Лавинии – лучше, чем Сельме много лет назад, – Патриция не стала вмешиваться. То ли потому, что ей смешно было представлять, будто у сестры интрижка, то ли потому, что она уже давно устала от надменного поведения Пеппино. Она только обсудила все с Козимо, но тот тоже не любил сплетен; тем не менее он позволил себе задать пару вопросов, чтобы выяснить, действительно ли Инкаммиза ест из двух кормушек сразу. В ответ он услышал, что это зазнайка и дамский угодник, и его давняя неприязнь к Пеппино вышла на новый уровень.

К тому времени, когда слухи дошли до самого Пеппино, ветер превратился в бурю. Лючетта дождалась, пока Сара уйдет в школу, и устроила мужу сцену, достойную прайм-тайма на канале Rai; когда же она пригрозила, что уедет в домик у моря и никогда больше не позволит ему увидеться с дочерью, у Пеппино не осталось выбора. Он не грешит, он не такой. Но у него не было ни времени, ни случая объяснить Лавинии, что за беда стряслась; ему не хватило слов и мужества.

Без Пеппино Лавинии вновь стало одиноко. Она не чувствовала такой тоски с тех пор, когда потеряла мать и бабушку. Отчасти она сама больше никого не хотела видеть, отчасти Эрсилия с Джованной находили тысячу отговорок, чтобы не знакомить ее со своими женихами. В конце концов их «нет» стало звучать слишком настойчиво, и общение со старыми подругами прекратилось. Потом ее стали презирать и сторониться коллеги по кинотеатру, особенно когда приходили с мужьями; она не потеряла работу лишь потому, что была пунктуальнее всех, знала все фильмы и часто брала неоплачиваемые сверхурочные смены.

– Что с тобой такое? Выглядишь как покойница, – сказал ей однажды вечером Санти Маравилья в своей обычной манере, заметив, что Лавиния ничего не ест и сидит за столом, глядя перед собой.

– Ничего, папа, я просто устала.

– Дети. С ними всегда полно забот, – заключила Каролина, взяв на руки собственного ребенка.

Сплетни о Лавинии превратились в жалящий сирокко к тому времени, когда дошли до ушей Валентино Бранкафорте, бездельничавшего в своей штаб-квартире – перед лавкой, некогда принадлежавшей Санти Маравилье. Всякий раз, когда Лавиния проходила мимо лавки, Валентино подталкивал локтем своих гадких дружков и не упускал возможности поулыбаться ей и окинуть ее с ног до головы долгим взглядом. От его гнусных манер у Лавинии по спине пробегали мурашки. Не заговаривая с ним, она ускоряла шаг и не отрывала глаз от земли, как всегда советовала мама.

Валентино был из тех мужчин, которые уверены, что девушки всегда говорят «да», даже если настойчиво повторяют «нет». Однажды утром, когда Каролина с ребенком ушла по делам, а Санти разъезжал по городу на «Альфетте», Валентино поднялся по лестнице следом за Лавинией. Он увидел, как она вошла в дом с черного хода, и запрыгал через ступеньку, чтобы встретить ее у двери в квартиру.

– Что тебе нужно? – спросила его Лавиния.

– Что мне нужно? Это дом моей сестры. Впусти, она просит принести бумаги, которые ей нужны в моей лавке.

Хотя Лавиния дрожала как осиновый лист, это самонадеянное заявление – мол, дом принадлежит Каролине, а лавка принадлежит Валентино – вывело ее из себя. Уроки дерзости, которые ей давала Патриция, взяли верх над советами Сельмы проявлять благоразумие.

– Скажи Каролине, пусть сама придет за бумагами. А я тебя в свой дом точно не пущу.

– Ты что, боишься меня? Я порядочный человек, что ты там себе напридумывала?

С тех пор он настоял на том, чтобы Каролина каждое воскресенье приглашала его на обед. Эти обеды были такой пыткой, что Патриция старалась побыстрее разделаться со своей порцией, чтобы уйти из дома и забыть о том, как она сидела за одним столом с Валентино Бранкафорте, которому мамушка Роза не позволила бы даже подбирать с пола объедки в харчевне Сан-Ремо. Именно отвращение в сочетании с желанием оказаться подальше от дома заставило ее забыть о своем обещании всегда защищать младших сестер. Патриция отвлеклась всего на несколько недель, но этого хватило, чтобы произошло то, что она запомнила на всю оставшуюся жизнь.

Однажды в воскресенье Патриция ушла с Козимо сразу после обеда. Каролина укладывала Иларио в спальне, Санти, пригревшись на солнце, задремал на террасе и громко храпел. Лавинии пора было на смену, и она пошла переодеваться. В двери всех комнат были вставлены ключи, но Лавиния так и не привыкла закрываться. Возможно, потому, что в детстве, когда они проказничали, мамушка прибегала к страшному наказанию – запирала их на ночь без ужина, – и с годами разум Лавинии стал сопротивляться идее добровольно сесть в тюрьму. Конечно, до этого момента ей и в голову не могло прийти, что нужно защищать себя в собственном доме. Валентино проводил Лавинию взглядом, а затем, будто волк, потрусил по коридору прямиком к ее комнате. Он вошел внезапно, не спросив разрешения. Не то чтобы это имело большое значение, но если бы он спросил, то Лавиния хотя бы не испугалась так сильно.

– Выйди. Ты вообще в своем уме?

По лицу Валентино расплылась хищная ухмылка. Лавиния вспыхнула от унижения, смешанного со страхом, и на секунду замерла в одном лифчике, с юбкой в руках, прежде чем укрыться за дверцей шкафа. Грязная кровь Валентино вскипела от вида обнаженного тела, которое он пожирал глазами. Но тут пришла Маринелла и вытолкала мужчину вон, закрыв дверь у него перед носом.

– Это наша комната, ты ошибся. Комната Каролины дальше по коридору.

Она смотрела на него холодно, как зрелая женщина, и другой бы на месте Валентино провалился сквозь землю от смущения. Но Валентино не знал, что такое стыд.

– Спасибо, девчуля.

Маринелла привалилась спиной к двери и стояла так, пока Лавиния, побагровев и сверкая глазами, одевалась в рабочую униформу.

– Расскажем об этом Патриции?

Лавиния почувствовала себя соучастницей и преступницей в одном лице.

– Что мы ей расскажем? Он вечно напивается после обеда.

– Значит, мы держим в доме мужчину, который всегда пьян?

– Послушай, Марине. Не говори ничего Патриции, а то случится конец света.

Лавиния была уверена, что Валентино просто развлекается. Рано или поздно ему надоест, и он снова начнет проводить воскресные дни в компании друзей. А пока что она стала запирать дверь, когда раздевалась.

Но Валентино вскоре придумал себе другие игры.

Иногда он корчил Лавинии непристойные гримасы, высовывая язык, пока никто не видел. Однажды днем он прижал ее к стене в коридоре, и, когда она попыталась уйти, руки Валентино оказались там, где не должны были находиться. К Лавинии никогда не прикасались мужчины, кроме ее отца, дяди и врача. Даже Пеппино все эти годы едва дотрагивался до нее. Валентино почувствовал, что перед ним открылся путь к иным видам взаимодействия. Лавиния выключала конфорку под кофейником, когда он впервые потерся о ее спину, притворившись, что просто проходил мимо. Кофейник выскользнул из ее пальцев, упал на пол, и кипящий кофе выплеснулся, обварив ей лодыжки и ступни. Лавиния сидела, поставив ноги в тазик и не сводя глаз с запертой двери, и чувствовала себя дурой из-за того, что могла лишь истерично рыдать. Обожженные ноги болели несколько недель. Но еще сильнее жгла бессильная ярость – всякий раз, когда Валентино развлекался с ней в том месте, что когда-то было ее домом. Мама объясняла ей, как вежливо избегать мужчин, которые распускают руки на улице, но Лавиния не могла уложить в голове, что должна защищаться в гостиной, где Сельма когда-то сидела за швейной машинкой, или на кухне, где Роза учила ее обвязывать буженину бечевкой. Все знания, что передали ей бабушка и мать, были направлены на выживание, словно Лавиния была олененком или каким-то другим зверьком, глупым, но при этом аппетитным, чье единственное назначение в жизни – стать пищей для тех, кто уродился хищником. Она чувствовала себя чем-то средним, ни маленьким, ни большим, из тех предметов, что не шумят и не занимают места. Именно поэтому Валентино выбрал ее.

Лавиния могла бы пережить и это. Но нипочем не сумела бы защитить себя или попросить о помощи.

За нее это сделала Маринелла.

В очередной воскресный день, как только Санти ушел спать, а Каролина закрылась в спальне с сыном, Маринелла удержала Патрицию дома перед тем, как Валентино, подобно стервятнику, спикировал на Лавинию. Сперва Маринелла заметила, что синьора Каролина ворует мамину одежду, а потом решила приглядывать и за Валентино, чуя, что намерения у него дурные. Наблюдая за ним, она узнала много нового о мужчинах, и, возможно, рано или поздно она поблагодарила бы его за эти жестокие, но действенные уроки; в тот момент, однако, она хотела только убить его собственными руками. К сожалению, руки у нее были слишком малы. Поэтому она, не раздумывая, отправилась к Патриции, уверенная, что сестра, как всегда, все исправит. Маринелла не понимала, что, когда Лавиния умоляла ее ничего не говорить Патриции, иначе случится конец света, она говорила буквально.

В то майское воскресенье ее старшая сестра ворвалась на кухню – глаза пылают гневом, лицо искажено боевой гримасой, подошвы туфель цокают по полу, словно копыта быка на корриде. В кулаке Патриция сжимала один из бабушкиных ножей, тонкий и остро отточенный. На мгновение Валентино утратил свою обычную самоуверенность.

– Это еще что, мы теперь на ножах?

– Отойди от моей сестры и убирайся из этого дома. Или, клянусь матерью и бабушкой, я вспорю тебе брюхо, как свинье.

– С ума сошла. Ты серьезно?

– Убирайся, – повторила Патриция. Точнее, прокричала: – Убирайся из моего дома! Убирайся!

Она бросилась на него, и Валентино отступил как раз вовремя, иначе нож распорол бы его, как распарывают сосиску перед жаркой. Но поскольку лезвие было очень острым, у него на руке остался вертикальный порез от локтя до запястья. Кровь закапала на мрамор. Маринелла бросилась к Лавинии, которая прижала ее к себе, прячась за ней, как за щитом.

Валентино посмотрел на свою руку.

– И впрямь свихнулась. Ты что же, хочешь меня убить?

Патриция единственная выглядела так, словно ее ничто не впечатляло. Ни кровь, ни она сама.

– Бог свидетель, я сказала тебе убраться из этого дома. Иначе я правда тебя убью.

На крики прибежали Каролина и Санти.

– Что за чертовщина здесь творится?! – прогремел Санти.

Иларио плакал, оставшись один в темной комнате в глубине коридора. Каролина сразу же все поняла.

– Ты пыталась зарезать моего брата?

Рука все еще кровоточила, и Валентино обернул ее кухонным полотенцем. Патриция выставила перед собой бабушкин нож, будто меч.

– Эту свинью, твоего брата, на куски надо порубить за то, что он задумал сделать с моей сестрой.

На мгновение, всего на одно мгновение, в глазах Санти мелькнуло подозрение по отношению к Валентино.

– Почему, что ты с ней сделал? – вырвалось у него.

– И ты в это веришь? Тогда ты еще глупее, чем они. Что я с ней сделал? Я сделал ей пару комплиментов. Разве нельзя сказать что-то приятное красивой девушке?

Валентино рассказал, что Лавиния улыбалась ему, провоцировала его, заигрывала с ним. Он увлекся ею, но не делал ничего плохого.

– Она меня провоцировала, а я же мужчина. Что я должен был делать?

Каролина набросилась на Лавинию.

– Я так и знала. Я слышала, что о тебе болтают в округе. Но в моем доме! С моим братом!

– Это не твой дом, – вмешалась Маринелла.

Санти глянул на нее:

– Замолчи, это не твое дело. И вообще, убирайся с глаз моих.

Маринелла не сдвинулась с места ни на миллиметр.

– Нет. – Она прижалась к боку Лавинии. – Я останусь со своими сестрами.

Слабость Санти быстро прошла. Он вновь уставился Лавинии в глаза так, словно она была тараканом в кладовке.

– С завтрашнего дня будешь выходить из дома только на работу, вот и перестанут про нас шептаться. – Затем он указал на Валентино. – А ты, если у тебя и были какие-то мысли, выброси их из головы. Ты для нее староват.

Даже будь она в состоянии выдавить хоть слово, Лавиния не знала, что сказать. Она чувствовала отвращение, и ей не хватало воздуха. Она думала только о Маринелле, которая до конца своих дней будет считать ее ничтожеством. И о маме, где бы та ни находилась, – в конце концов, ее дочь поступила неблагоразумно. Что до мамушки Розы, Лавиния надеялась, что та слишком занята, наверстывает упущенное с Себастьяно Кварантой, ведь, если бы у мамушки нашлось время взглянуть на нее с небес, она бы схватилась руками за голову, поняв, насколько глупа внучка.

Пока Лавиния молчала, терзаясь стыдом и виной в яме, которую сама себе вырыла, настало время Патриции взорваться. Внезапно, словно кто-то откупорил крышку, ее гнев вырвался на волю, будто лава из жерла вулкана.

В ярости она подступила к отцу.

– Что за чушь ты несешь? Эти люди проникли в наш дом, обокрали нас, напали на нас. И ты вымещаешь все на Лавинии? – Ее тяжелая поступь и нож в руках заставили Каролину отшатнуться. Патриция сказала ей: – Если этот пес тронул хоть волосок на голове моей сестры, ты следующая. Это ты во всем виновата, ты привела его в наш дом. Ты дьяволица во плоти.

– Я вызываю карабинеров, она опасна. Я боюсь за своего сына и за свою жизнь. Посмотри, что она сделала с моим братом.

Каролина закричала на Санти и бросилась прочь, стремясь защитить своего драгоценного ребенка и свою еще более драгоценную персону. Лавиния никогда не видела синьору Каролину столь потрясенной; она будет дорожить этим воспоминанием долгие годы, и оно останется ее единственной местью этой женщине.

Санти посмотрел, как убегает жена, и в его ледяных глазах всколыхнулось все худшее, что было в нем.

– Патри, хватит. – Он посмотрел на кровоточащую руку Валентино, который теперь тихо стоял в углу и, казалось, потерял всякий интерес к играм. – Прекрати истерику. Разве того, что ты сделала с Валентино, недостаточно?

Наконец ледяной взгляд Санти встретился с пылающими глазами Патриции. Он был способен бросить ей вызов, даже сейчас.

– Опусти нож, иначе это плохо кончится.

В последний раз Лавиния видела, что ее сестра противостоит отцу, как делала всю жизнь.

– Эти люди довели нас до ручки. Они воры, негодяи.

– Послушай, что ты говоришь. Каролина – моя жена, мать моего ребенка.

Патриция не замечала, что поднимала нож все выше и выше и в какой-то момент наставила его на грудь отца. Ее слепили слезы.

– А моя мать? Она умерла из-за тебя. Это ты виноват. Ты забрал наш дом. Все наши вещи. И теперь хочешь, чтобы нас убили из-за тебя? Нет уж, ты сдохнешь первым.

Санти Маравилья уставился на нож, которым тыкала в него Патриция. Если бы ему сказали тогда, после праздника в Сан-Бенедетто, когда он встретил Сельму Кваранту, что эта маленькая хрупкая женщина родит ему дочь, способную наброситься на него с ножом, Чудо-Санти сбежал бы на все четыре стороны, лишь бы не жениться. Именно эта мысль читалась в его прозрачных глазах, когда он уставился на Патрицию, которая впервые грозила ему, и произнес без выражения:

– Собирай свои вещи и убирайся из моего дома. – Стиснув зубы так, что челюсть, казалось, была готова расколоться, как грецкий орех, он повернулся к Лавинии. – Убирайтесь обе.

Патриция опустила нож, ее покрасневшие щеки были мокрыми от слез.

– Что ты за отец такой?

Санти обратился к Маринелле – малышке, которая явилась ему во сне, суля богатство и процветание:

– Решай, на чьей ты стороне. Если останешься со мной, то знай, что все изменится. А если уйдешь с сестрами, то не смей больше попадаться мне на глаза.

– Я не останусь в этом доме, даже если умру.

Если Санти Маравилья и страдал в тот день, его дочери этого не заметили. Он уже давно не был Чудо-Санти, не был прозрачным и сияющим.

В тот вечер Лавиния свернула матрасы, чтобы вытащить их на улицу. Они воспользовались тем, что Санти и Каролина повезли Валентино в больницу, предполагая, что ему нужно наложить швы на руку. Патриция велела Маринелле позвонить дяде Фернандо и попросить, чтобы тот забрал их на своем рабочем фургоне.

Сверху, из окна, их матрасы на тротуаре напоминали большие конфеты. Маринелла спускалась по лестнице целую вечность, спотыкаясь на каждом шагу о свой чемодан, но наконец Лавиния увидела, как сестра выскочила на улицу рядом с Патрицией. Сестры тоже казались ей конфетами, правда, маленькими. Крошечными. Прежде чем навсегда покинуть дом, где она видела смерть матери и подарила покой бабушке, Лавинии нужно было сделать еще одно дело. Она сняла трубку телефона в прихожей и набрала номер, который знала наизусть. Прозвучало три гудка. Она надеялась, что к телефону подойдет не Лючетта Сангрегорио.

– Алло?

Услышав голос Пеппино, она почувствовала, будто ей накинули на плечи теплое одеяло. Последним воспоминанием из этого дома, где Сельма шила, а бабушка готовила, маленькая Маринелла рисовала, а Патриция поливала растения, было то, как она набралась смелости и позвонила Пеппино Инкаммизе.

– Пеппи, это Лавиния. Мне нужна твоя помощь.

Маринелла

19

Змеючесть

В тот вечер, когда они покинули дом на улице Феличе Бизаццы, Маринелла и представить себе не могла, что всего через год она увидит похороны Валентино Бранкафорте на кладбище Ротоли и получит от этого такое же удовольствие, как от прохладного миндального мороженого на языке. Мама всегда говорила, что смерти нельзя желать никому, потому что хуже ее ничего нет. Но что мама знала о смерти? Если бы она знала хоть что-то, то была бы жива. Маринелла же, напротив, не знала ничего, кроме смерти. Последние восемь лет Патриция и Лавиния водили ее на кладбище Ротоли каждую неделю; Аккурсио Карузо, сторож, работавший по нечетным дням, упорно называл ее Мариной и радовался встречам с ней; Пьетро Балистрери, сторож, работавший по четным дням, твердил: «Ну как же выросла эта малышка», хотя и не был ее родственником.

Маринелле нравилось кладбище, потому что там все оставалось на своих местах и не двигалось. На могилах важных людей стояли запертые домики с витражами и статуями детей, которые поддерживали часы. Вдоль главных аллей тянулись пышные могилы знати с крестами и ангелами из камня. Но больше всего было таких могил, как у мамы и бабушки: имена, выгравированные на бетонной или мраморной стене, маленькая овальная фотография, две даты. Благодаря связям дяди Донато Сельма и Роза лежали рядом на половине высоты стены, ни высоко, ни низко, ни в середине, ни с краю. На надгробии Сельмы был прикреплен ее портрет, снятый много лет назад на улице Феличе Бизаццы. Серьезный вид, отстраненный взгляд – такой Маринелла и помнила свою мать; возможно, потому, что знала ее больше по фотографиям. Мамушка Роза смотрела прямо перед собой, вздернув подбородок, совсем юная; вообще-то на той фотографии рядом с ней был и Себастьяно Кваранта, но отрезанная от фото часть хранилась где-то у Лавинии. Через несколько месяцев после того, как бабушку положили рядом с мамой, между двумя могилами пророс кустик зеленого вьюнка, и однажды весенним днем сестры обнаружили на нем красные цветы.

– Даже цветы сами распустились, – сказала Патриция и позаботилась о том, чтобы ни Аккурсио Карузо, ни Пьетро Балистрери не выпололи вьюнок, который теперь оплел обе могильные ниши, теряя листья в холода и выпуская цветы в мае.

В глубине кладбища Ротоли находились могилы, за которыми некому было ухаживать, – маленькие погребальные ниши в грубом камне, часто без фотографий, заросшие сорняками. В детстве Маринелла каждый раз хотела дойти до них, потому что ей нравилась загадочная атмосфера на могилах этих неизвестных бедолаг, почти как в сказке «Таинственный сад»[45]. Но однажды ее ужалила оса, и Патриция больше не отпускала ее одну.

В день похорон Валентино Бранкафорте Маринелла вернулась на кладбище. В то утро она прогуляла школу, потому что уже научилась подделывать подпись Патриции лучше прожженного фальшивомонетчика. А если этого окажется недостаточно, ее прикроет Розария.

Пробравшись через черный ход, чтобы скрыться от бдительного взора Пьетро Балистрери, Маринелла стала бродить по кладбищу в поисках погребения, которое, согласно некрологу, должно было состояться в девять часов. Но увидела совсем не то, чего ожидала. Она нашла нужную могилу по чистой случайности. Проститься с усопшим не пришел почти никто. Два могильщика в рубашках с короткими рукавами и четверо зевак – вероятно, последние друзья Валентино. В стороне возвышался внушительный силуэт синьоры Каролины в черном макинтоше.

Маринеллу никто не заметил. Могильщики засунули выцветший деревянный гроб в отверстие в стене и закрыли его каменной плитой, заостренные буквы на которой складывались в надпись: «Валентино Бранкафорте, 1927–1978». Розария, которая все еще жила в квартале Ноче, рассказала Маринелле, что Валентино погиб, врезавшись на своей «Альфетте» в стену на проспекте Микеланджело. Говорили, что он был пьян. Маринелле не было дела до того, как он умер; она просто хотела убедиться, что он и вправду подох. Ни за что и никогда она не станет жалеть о том дне, когда Валентино воссоединился с червями и жуками. Еще больше ее порадовала бы возможность открыть гроб и увидеть его изуродованное тело, но и так сойдет.

Главное, что заклинания мамушки наконец сработали.

В голове Маринеллы до сих пор отчетливо звучал голос бабушки, когда она злилась на кого-то: «Да пусть бы они все сдохли, сукины дети» и «Будь проклято мое имя, если я не пообломаю им рога». В отличие от мамы, бабушка очень даже желала смерти всем, кто ее заслуживал, изобретательно и в подробностях. В те времена, когда они еще жили в деревне, о бабушке Розе поговаривали, что она ведьма, раз умеет делать целебные настои и мази. Говорили также, что она умеет накладывать проклятия, особенно на мужчин, которые ее рассердили.

Когда Маринелла спросила об этом у Патриции, та рассмеялась. Лавиния же, напротив, выразилась неопределенно:

– Ведьма мамушка или нет – понятия не имею, но она точно знает кое-какие заклинания. Попробуй поговорить с ней сама.

Маринелле было лет шесть, когда мама слегла. Тогда она отправилась к бабушке и попросила научить ее каким-нибудь заклинаниям. Роза опустилась на колени, чтобы заглянуть Маринелле в глаза, и совершенно серьезно прошептала, что действительно знает одно заклинание.

– Но оно очень сильное, Марине. Если с его помощью ты пожелаешь кому-то зла, то ему будет очень плохо. Поняла? Подумай о том, чего хочешь. Потом засунь персиковую косточку в сырую землю и трижды прыгни спиной вперед, держа ноги вместе. И все сбудется, вот увидишь.

Маринелла утыкала персиковыми косточками все горшки на террасе, загадывая, чтобы мама поправилась, но ничего не вышло. Спустя годы – новая попытка: она скакала кузнечиком и всем сердцем желала, чтобы синьора Каролина убралась восвояси. И вновь ничего. Но потом Валентино Бранкафорте стал приставать к Лавинии, и Маринелла усеяла персиковыми косточками и обпрыгала задом наперед всю виллу Мальфитано, горячо желая, чтобы этот гад исчез с лица земли. Потребовалось время, но наконец заклинание сработало – лучше поздно, чем никогда. Маринелла смотрела на надгробие Валентино, почти уверенная, что злое колдовство удается ей лучше, чем доброе; говорили же сестры, что еще до рождения она явилась во сне Санти Маравилье, чтобы предсказать ему всяческие блага.

Маринелла никогда не говорила об отце. С того вечера, когда он выгнал их из дома, Санти не искал дочерей, а они не искали встречи с ним. Маринелла часто думала о нем, но не костерила его, как Патриция, и не убивалась, как Лавиния; она не могла выразить словами, что чувствовала. Ее ощущения напоминали ощущения человека, который спасся от пожара, но вдохнул столько черного дыма, что легкие опалило ядовитой пылью, в горле пересохло и язык стал похож на деревяшку. Когда она слышала, как сестры или дяди говорят о Санти Маравилье, темная сажистая пелена поднималась из груди к голове и затуманивала зрение. Лавиния называла такое состояние змеючестью, и, когда оно находило на Маринеллу, бесполезно было говорить с ней или пытаться взывать к ее разуму. Змеючесть овладевала ее телом, будто спазм; но вместо того, чтобы заставить ее потерять контроль над собой и в ярости наброситься на кого-то, она обездвиживала, заставляла одиноко забиваться в какой-нибудь угол, вжав голову в колени и закрыв глаза, и никто не мог вытащить Маринеллу оттуда, если она сама этого не хотела. Змеючесть сидела на Маринелле, как зимняя куртка на три размера больше, – смотрится не очень, но греет и дает уверенность, что рано или поздно спасет тебе жизнь.

4 мая 1978 года, когда Валентино Бранкафорте положили в стену на кладбище Ротоли, Маринелла уже почти двенадцать месяцев жила с сестрами в доме дяди Фернандо в начале улицы Орето, за центральным вокзалом. Дядя переехал сюда после смерти Сельмы, решив быть поближе к семье, и вот наконец пришло время воплотить намерение в жизнь. В тот вечер, когда Санти Маравилья выгнал их из дома, дядя Фернандо приехал к дому тринадцать по улице Феличе Бизаццы. Колеса фургона завизжали, оставляя след на свежем асфальте, положенном всего пару дней назад. Дядя Фернандо выпрыгнул из кабины, натянутый как струна, не глядя на Маринеллу, Патрицию и Лавинию, не обращая внимания на их матрасы, лежавшие на тротуаре. Он бросился вперед, словно не видел ничего и никого, подскочил к закрытой двери лавки и принялся колотить по ней руками и ногами.

– Кусок грязи! Паршивец! Деревенщина шелудивая! Выходи, спускайся, разберемся с этим раз и навсегда!

Дядя Фернандо пинал дверь лавки, сыпал оскорблениями и ругательствами, не обращая внимания на Лавинию, которая умоляла его успокоиться, и Маринеллу, которая повторяла, что Санти Маравильи даже дома нет.

– Санти, будь ты проклят, сучий ты сын, прям как твой отец и дед! Спускайся, я тебя убью!

Так прошло полчаса. Фернандо громил дверь и выкрикивал страшные угрозы: «За сестру я тебя не убил, а за племянниц убью! Спускайся, засранец, черт тебя дери! Выходи!» Приехали карабинеры, которых вызвал кто-то из соседей, опасаясь, что дело кончится скверно. Из машины вышли трое солдат лет двадцати с небольшим и набросились на дядю Фернандо, который, похоже, был настроен серьезно: двое его скрутили, а третий стал вызывать подкрепление, держа руку на кобуре пистолета. Время было не то, чтобы устраивать скандал. Каждый день в городе убивали карабинеров, генералов, судей; силы правопорядка были на взводе и не церемонились с подозрительными лицами. Еще чуть-чуть, и дядя Фернандо в наручниках поехал бы в полицейский участок. Этого не произошло только потому, что прибыл Пеппино Инкаммиза. Он появился как раз вовремя. Пеппино вышел из своего «Фиата-124», окруженный облаком дыма и пахнущий розмарином; должно быть, так пах его воскресный вечер, перед тем как позвонила Лавиния и он, затушив сигарету, выскочил из-за стола, оставив жену одну.

Маринелле достаточно было взглянуть в лицо Лавинии, на котором сменяли друг друга вина, страдание, облегчение и обожание, чтобы понять: это она ему позвонила. Карабинеры сразу почувствовали расположение к Пеппино, поверили в историю о семейной ссоре, зашедшей слишком далеко, и позволили убедить себя, что дядя Фернандо – хороший человек, просто не умеет сдерживать гнев. Раздались смешки, от зажигалок зажглись сигареты. Но никто из мужчин в форме не спросил у Маринеллы и ее сестер, как так получилось, что они стоят на тротуаре со свернутыми матрасами. Самый тощий из троих карабинеров покачал головой, обращаясь к Пеппино:

– Вечно с такими неприятностями приходится разбираться мужчинам.

Он подмигнул Лавинии, после чего сел за руль и вместе с коллегами уехал с улицы Феличе Бизаццы.

Пеппино Инкаммиза некоторое время убеждал дядю Фернандо, что его выходки не помогут исправить положение – он выразился именно так – и что он должен взять себя в руки и сделать все возможное, чтобы позаботиться о племянницах. Дядя Фернандо, с его сильными руками и широкими плечами, с густой копной черных волос, кивал, слушая эти слова, будто змея, очарованная мелодией флейты. Пеппино достал из кармана брюк пачку сигарет, предложил одну дяде, а другую закурил сам, держа ее нервными пальцами. Маринелле оставалось только думать, что ни дядя Фернандо, ни Пеппино так ничего и не исправили: Санти Маравилья вышвырнул их на улицу, и они втроем все еще были на улице. Пеппино помог им погрузить багаж в фургон, а дядя Фернандо, когда к нему вернулась способность соображать, отвез их на улицу Орето.

Когда они приехали к дому со своими матрасами и чемоданом, входную дверь открыла женщина, ровесница Патриции. Большие круглые зеленые глаза, раскрасневшиеся щеки, как у человека, только что вставшего с постели.

– Я Ада, добро пожаловать в наш дом.

У нее был сонный, теплый и приторный голос, будто аромат ромашки. Дядя Фернандо поцеловал ее и спросил, есть ли что-нибудь перекусить. В его голосе звучало нечто среднее между вежливой просьбой и категоричным приказом, и Маринелла вспомнила, как директор Ранца, застав учеников в коридоре под конец перемены, загонял их в класс, словно стадо овец, одурманенное колокольчиком-звонком.

– В класс, девушки. В класс, юноши.

Директор Ранца был похож на пастуха посреди стада овец, и точно так же дядя Фернандо руководил действиями Ады в этом маленьком доме.

– Я положу матрасы сюда, а ты передвинь стол.

– Возьми вон там чистые простыни.

– Не вставай к плите, хлеба и колбасы хватит.

Дядя Фернандо всякий раз обращался к Аде с мудрым видом главы семьи, но без той властности и грубости, с которыми, насколько помнила Маринелла, Санти Маравилья всегда обращался к Сельме.

– Потому что он ей не муж, – объяснила Лавиния.

– Почему дядя Фернандо не женился на ней? – спросила Маринелла.

– Видно же, что это женщина современная.

То, что Ада была современной женщиной, несмотря на круглые сонные глаза, Маринелла поняла с первых часов пребывания в этом доме. Во-первых, она «жила со стариком» – об этом шепотом говорили ее сестры. Во-вторых, добавила Лавиния, Аде было «наплевать, что о ней думают люди, и правильно». А еще она целыми днями ничего не делала. Заходила на кухню только для того, чтобы достать из ящика скатерть, высыпать в воду пакетик шипучего порошка или нарезать хлеб. И пока Лавиния готовила обеды и ужины, Ада курила на балкончике с дядей Фернандо, хихикая и целуясь. Работы у нее не было; она сказала Лавинии, что живет на ренту, оставленную покойным отцом, и рассмеялась, когда та спросила, не боится ли она, что деньги закончатся.

– Я раньше умру, чем потрачу все отцовские деньги.

Ада была первой женщиной на памяти Маринеллы, которая умела водить машину: она ездила за покупками или по поручениям дяди Фернандо – например, забирала его рубашки из химчистки, потому что сама не стирала и не гладила. В крайнем случае она загружала белье в стиральную машинку и развешивала его на балконе. Лифчик она не носила; по крайней мере, Лавиния клялась, что никогда его на ней не видела. Приходя домой из школы, Маринелла видела, как Ада читает на диване или курит на балконе.

Дядя Фернандо казался счастливее оттого, что теперь они жили вместе; однажды вечером, когда Маринелла пришла пожелать ему спокойной ночи, он потрепал ее по голове, как щенка.

– Я рад, что вы здесь.

И, наверное, это было правдой, потому что он больше не возвращался к Санти Маравилье, чтобы отомстить.

Дядя Донато, напротив, приложил немало усилий, чтобы вернуть им дом на улице Феличе Бизаццы. С того дня, когда Санти Маравилья выгнал их, Донато как заведенный принялся ходить по всем своим знакомым. Он беспокоил адвокатов, нотариусов, бухгалтеров; в конторе Пеппино Инкаммизы он встречался с самыми подлыми торговцами недвижимостью, чья работа заключалась в том, чтобы под любым предлогом вышвыривать людей на улицу. Но ничего нельзя было поделать. Синьора Каролина была законной женой Санти Маравильи, и у нее имелся маленький ребенок, Иларио, его законный сын. Кроме того, Санти был хозяином дома, поскольку на купчей стояла его подпись, а не подпись Сельмы. Вдобавок Патриция и Лавиния были совершеннолетними и могли покинуть отчий дом, когда захотят; доказать, что Санти их выгнал, было невозможно. Единственной, чье место было на улице Феличе Бизаццы, оказалась Маринелла. Пеппино познакомил дядю Донато со своим другом, который считался королем судов, и тот посоветовал:

– Лучше не ворошить осиное гнездо. Если отец решит, что хочет вернуть девочку, придется отдать ее, иначе будут неприятности.

Поэтому Патриция обиделась на Донато, на Пеппино, на короля судов, на кого угодно.

– Моя сестра будет жить там же, где и я. Если он попытается отнять ее у меня, клянусь матерью, на этот раз я воткну в него нож по самую рукоять.

До мая 1978 года Маринелла почти час добиралась на автобусе с улицы Орето до своей школы при Институте Парето на улице Бригата Верона и почти час – до дома Розарии на улице Серрадифалько. Но после похищения председателя Альдо Моро[46] Лавиния решила, что ей больше не нравится думать о том, как сестра ходит или ездит на общественном транспорте одна.

– Одно дело – пройти пару улиц, а теперь тебе нужно кататься из одного конца города в другой. Разве ты не видишь, что в этой стране каждый день что-то случается?

– Не понимаю. Даже если какие-то люди убивают друг друга, я-то тут при чем?

– Марине, прекрати и послушай, что говорит Лавиния, – вмешалась Патриция. – Она права: отсюда до школы слишком далеко, чтобы ездить одной. Попроси Аду возить тебя.

Какое-то время Маринелле удавалось выкручиваться, врать, что мать Розарии каждый день подвозит ее домой, но потом бывшего премьер-министра Моро нашли мертвым, и теперь Лавиния держала ухо востро. В тот же день, как будто этого было мало, убили Пеппино Импастато[47]; на это Лавиния заявила, что погибнуть в один день с Моро – двойное невезение.

Маринелла терпеть не могла, когда Ада отвозила ее в школу. С утра дядина подружка забрасывала ее вопросами, а Маринелла терпеть не могла людей, которые много говорят до завтрака. В обед Ада включала радио в машине на всю громкость и требовала подпевать вместе с ней. Хорошо еще, что Маринелле нравилась эта музыка: с Бобом Диланом, Кейт Буш и Дэвидом Боуи она могла наконец-то отдохнуть от нытья Хулио Иглесиаса, которого слушала Лавиния, и печальных авторов-исполнителей, которые нравились Патриции. Маринелла старалась быть благодарной, она прекрасно понимала, что дядя Фернандо помогает им, а в том, что дела так плохи, виноваты не они, а Санти Маравилья, синьора Каролина и этот проклятый Валентино Бранкафорте. Но она не понимала, почему Патриция не может со всем разобраться, ведь сестра всегда находила выход, она не сломалась, когда ее отдали в пансион или когда Санти Маравилья избил ее до полусмерти. А теперь казалось, что ее интересуют только прогулки с Козимо Пассалаквой. Они болтали обо всяких глупостях, а после Козимо привозил Патрицию к дому дяди Фернандо, день ото дня все позже, и они еще с час целовались и вздыхали, сидя на его «Веспе». Глядя на них с балкона, Маринелла едва сдерживала тошноту. Ее ревность к Козимо Пассалакве, занимавшему то немногое свободное время, которое оставалось у Патриции, постепенно переросла в острую неприязнь: она не могла понять, почему сестра, такая гордая, спуталась с этим уродом. Однажды она спросила об этом у нее самой, и Патриция ответила, что Козимо – хороший человек, а это самое главное.

– Что значит – хороший, чем он хорош?

– Это значит, что он добрый, Марине, и хорошо ко мне относится. Даже мамушка говорила, что добрые мужчины – на вес золота.

Маринелла не помнила, чтобы бабушка говорила такое; вероятно, не помнила и Лавиния – у нее вкус по части мужчин был еще хуже. Брехня, что она ходила за покупками на рынок на улице Бираго, рядом с вокзалом; она продолжала таскаться в супермаркет «Джолли», надеясь встретить Пеппино Инкаммизу – Маринелла находила чеки на дне пакетов, когда разбирала фрукты. А порой Лавиния говорила, что идет есть мороженое с Эрсилией и Джованной, хотя Маринелла знала, что они больше не общаются. Еще она знала, что сестра врет про вечерние смены в кинотеатре «Фьямма». Однажды днем она пошла с Розарией на «Лихорадку субботнего вечера», зная, что сестра сейчас на работе и не возьмет с них денег, но в кинотеатре ей сказали, что Лавиния поменялась сменами и ушла пораньше. Маринелла готова была руку дать на отсечение – Пеппино Инкаммиза точно знал, где она сейчас. Домой сестра пришла в форме, будто и впрямь работала допоздна, и заявила, что в кинотеатре показывали «Гонорар за предательство» с Нино Манфреди.

Однажды поздним утром в конце мая в приемной нотариуса Гаравальи зазвонил телефон, стоявший на столе у Патриции. На второй трели Патриция подняла трубку. Директор Ранца пригласил ее зайти к нему в кабинет в два часа дня, когда закончатся занятия, чтобы обсудить поведение Маринеллы Маравильи. Патриция потеряла половину дневного жалованья и, поговорив с директором, узнала, что профессор Бьянко застукала Маринеллу вместе с Розарией Петраццолой и Таней Вальо, когда они курили в женском туалете. Патриция сидела по эту сторону стола впервые со времен учебы в пансионе Святой Анастасии.

– Я вызвал вас, синьорина, потому что вы всегда отвечали за Маринеллу. Но в следующий раз я позвоню ее отцу.

– Следующего раза не будет. Я разберусь с сестрой.

Дело было не только в курении и неуважительном отношении к синьоре Бьянко: на Патрицию вывалили целый список проступков Маринеллы за текущий учебный год, включая ряд прогулов и плохо выполненных классных работ, на которых была подделана подпись Патриции. Этот обман, выговор директора и мысль о том, что в следующий раз дело дойдет до Санти Маравильи, вывели Патрицию из себя. Когда Маринелла вышла из школы, она стиснула руку сестры, будто клещами.

– Ай, ты делаешь мне больно. Зачем так сжимать?

– Мне и вправду стоит сделать тебе больно. Ты с ума сошла? Куришь? В школе?

– Ну и что? Здесь много кто курит.

Маринелла давно решила делать худшее, на что способна. Она считала, что имеет на это право, ведь сестры обращали на нее внимание только тогда, когда запрещали выходить из дома и указывали, как ей себя вести. Кроме того, все мужчины, которых она знала, курили, да и Ада тоже.

– Еще и пререкаешься со мной после всего, что натворила. – Патриция стояла посреди тротуара, испепеляя сестру взглядом. – Если мне еще раз позвонят из школы и расскажут, что ты учудила что-нибудь в этом духе, я запру тебя дома на месяц. Клянусь!

– Ты запрешь меня дома? – Маринелла разразилась хохотом, глядя так дерзко, словно напрашивалась на пощечину. – Да у нас даже дома нет!

Патриция сдержалась только потому, что мамушка говорила – нельзя поднимать руку на родную кровь. Однако она сильно дернула сестру.

– Послушай. Не смей так себя вести со мной, поняла? Я твоя старшая сестра, и ты должна делать то, что я говорю.

Глаза Патриции потемнели так, что стало страшно. Но воздух вокруг Маринеллы стал еще чернее.

– Отпусти, мне больно.

Змеючесть сидела в ней, как паразит, и она все чаще думала, что жить с сестрами отвратительно – просто тошно! – и что если бы она знала, как все обернется, то сто раз передумала бы и осталась дома с синьорой Каролиной. Если уж кому-то вздумается придираться к ней, так пусть это хотя бы будет чужой человек. Маринелла наградила Патрицию ледяным взглядом.

За ужином она, как обычно, отмалчивалась, и Патриция рассердилась еще сильнее, чем когда сестра ругалась. Но никто не спрашивал, что случилось. Ада не склонна была вмешиваться в таких случаях, а дядя Фернандо считал, что ссоры между женщинами все равно невозможно разрешить. Лавиния тоже не пыталась утешить одну из сестер и успокоить другую: этот дипломатический жест Патриция сочла бы трусостью, а Маринелла – личной обидой. В ту ночь, одну из многих, Маринелла укуталась своей змеючестью, словно пуховым одеялом, и уснула. На следующий день, когда Ада высадила ее перед дверями школы, она, вместо того чтобы войти внутрь, отправилась в долгий путь к Английскому саду. Там она посадила персиковую косточку в сырую землю и трижды прыгнула спиной вперед, держа ноги вместе и желая, чтобы произошло что-нибудь – пусть даже плохое, так и быть, – лишь бы убедить сестер съехать из дома дяди Фернандо.

20

Как отец

Бывали дни, когда Ада и носа не высовывала из дома, только по хозяйственной надобности. Она не гуляла с подругами, не ходила в кинотеатр, никогда не хотела полакомиться мороженым на набережной моря. Вообще ничего. По ее словам, дяде Фернандо было гораздо спокойнее, когда она дома.

– Он беспокоится обо мне, и не зря: каждый раз, когда я ухожу из дома, со мной случаются неприятности.

Но Маринелла не замечала, чтобы у Ады было так уж много неприятностей, когда девушка выходит из дома одна, – разве что купит не то мыло для посуды или забудет забрать рубашки из химчистки.

С другой стороны, однажды Ада сходила в хозяйственный магазин, чтобы купить нужную деталь, потом сама залезла под раковину и заменила ее.

– Если Фернандо узнает, что я починила кран, он очень расстроится. Мы ему не скажем, хорошо?

Когда дядя был дома, Ада не могла забраться на стул, чтобы снять вазу со шкафа, или высунуться с балкона, чтобы достать прищепку с дальней бельевой веревки, – он тут же бежал к ней, как будто она вот-вот упадет со скалы. И говорил что-то вроде: «Что, мы сегодня решили пораниться?» или: «Я сам сделаю, Ада. Почему ты не просишь помочь?»

Порой Маринелла раздражалась, когда он брал из рук Ады пачку сигарет и открывал или когда придвигал к ней поближе бокал с вином. Порой она засыпала, глядя, как Фернандо и Ада стоят на балконе, сгорбив плечи, окутанные белым сигаретным дымом, и не могла вспомнить, чтобы ее мать с отцом занимались чем-либо подобным вместе.

Аде приглянулась Маринелла.

– Пообещай, что, если тебе кто-то понравится, ты расскажешь мне об этом первой. Я буду держать язык за зубами, никому не скажу.

– Если я тебе это пообещаю, обещаешь, что научишь меня водить машину?

– Зачем тебе водить? Я отвезу тебя куда надо.

– Нет. Когда мне исполнится восемнадцать, я хочу получить права, а потом устроиться на работу и купить себе машину. Я хочу сама делать свои чертовы дела.

А не садиться на «Веспу» Козимо Пассалаквы и не звонить Пеппино Инкаммизе по каждому пустяку.

– Я не против тебя поучить, но ты же видишь, я сама не очень-то хорошо вожу. Твой дядя все еще не разрешает мне ездить по автостраде, да и мне самой спокойнее, когда за рулем сидит он. – Ада замолчала, словно обдумывая сказанное. – Вот что, мы не скажем об этом Фернандо.

И они не рассказывали ни дяде, ни кому-либо еще об уроках вождения – даже Лавиния рассердилась бы, если бы узнала. Дождавшись, пока останутся одни дома, они ехали на «Фиате-500» к стоянке за вокзалом, которая всегда пустовала, – ходили слухи, будто там орудуют угонщики. Маринелла научилась заводить двигатель, затем освоила тонкую работу со сцеплением, коробкой передач и педалью газа, а потом Ада объяснила, как сдавать задом, глядя в зеркала. К марту 1980 года Маринелла уже умела лавировать среди такси на двух улицах у центрального вокзала, и Ада утверждала, что тот, кто может ехать следом за такси, сможет ездить везде. Лишь однажды Маринелла разбила зеркало «пятисотки», выезжая со стоянки, но Аде удалось убедить дядю, что «Фиат», должно быть, задела машина, которая пронеслась по улице Орето на полной скорости. Дядя поверил, потому что с его фургоном такое уже случалось; Ада об этом знала, потому и выдумала такую историю.

Уроки проходили замечательно, никто не раскрывал их тайну, и Маринелла думала, что через несколько месяцев сможет водить на улице, а через год накопит денег на экзамен по теории и прежде, чем ей исполнится восемнадцать, вооруженная этим опытом, пристыдит инструкторов на последнем экзамене.

Однажды днем Маринелла вернулась из школы с неудом по литературе, но ей было все равно: у нее не было времени изучать «Чистилище» Данте, она была слишком взволнована мыслью о том, что после двух месяцев занятий завтра наконец-то поедет по улице Орето в потоке других машин. Ада пообещала ей это, и весь день Маринелла не могла думать ни о чем другом. Однако, когда она вернулась домой, наставница не ждала ее на диване и не курила на балконе. Она заперлась в ванной и сидела там уже неизвестно сколько. Маринелла громко объявила о своем приходе, потопала ногами, бросила портфель на пол и пошумела, но ответа не получила. Только услышав, что из ванной доносятся всхлипывания, она приложила ухо к двери и забеспокоилась.

– Ада, это Маринелла. Тебе нехорошо?

– Нам придется отложить сегодняшний урок, Марине.

– Может, тебе что-нибудь нужно?

Ада сказала, чтобы она не волновалась, через несколько минут ей станет лучше, но сегодня она просто не может сесть за руль. Спустя полчаса Маринелла все еще стояла, прижавшись ухом к двери ванной: было слышно, как дядина подружка рыдала от боли так, словно ее легкие готовы были выпрыгнуть из груди прямо в окно.

– Ада, мне позвонить дяде? Скажи что-нибудь! Что мне делать?

– Ради Бога, не звони никому. Мне уже лучше, я выхожу.

Но ей вовсе не стало лучше. Всхлипывания сменились криками, как будто по ту сторону двери Аду кололи раскаленными булавками, и крики продолжались долго, перемежаясь тяжелым дыханием человека, изо всех сил пытающегося не утонуть. Маринелла сидела под дверью и не могла бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем та открылась. Ада появилась на пороге, держась за косяк и придерживая руками живот. Ванная комната напоминала лавку мясника: на унитазе и биде, на полу и в ванне была кровь, багровая и густая. Даже на стенах были кровавые полосы. Струя желчи поднялась из желудка Маринеллы, и ее бы вырвало, если бы Ада не зашаталась в коридоре, рискуя рухнуть на пол. Маринелла схватила ее под мышки и каким-то образом затащила в спальню. Свернувшись под одеялом, как червяк в норе, Ада схватилась за низ живота: оттуда хлынула кровь, окрасив ее ноги выше колен.

– Позвони Фернандо, Марине. Мне нужно в больницу.

Вместо этого Маринелла вызвала скорую помощь по номеру, который Патриция предусмотрительно оставила рядом с телефонной книгой. Через пятнадцать минут появились четверо мужчин в белой одежде и с носилками. Самый молодой из них, со светлыми волосами и суровыми глазами старика, был врачом, судя по тому, как он читал будущее по запястью и глазам Ады. Он говорил громко, скорее торопливо, чем грубо.

– Это твоя мама, сестра?

– Моя тетя.

– Твоя тетя. И держу пари, ты не знала, что она беременна. – Доктор покачал головой и велел положить Аду на носилки. – Этого можно было бы избежать, если бы вы приехали в больницу. Раньше закона не было, и вы все о нем мечтали, а теперь закон есть, и вам на него наплевать[48]. Всегда хотите поступать по-своему, так, что ли?

Маринелла, конечно, не жила в лесу и понимала, о каком законе говорит доктор; но еще она знала, что одно дело – закон, а другое – реальность. Может, Ада немного сумасшедшая, но уж конечно, она предпочла бы все сделать как надо, а не купаться в собственной крови. Может, она уже обращалась в больницу, но врачи прогнали ее по какой-то идиотской причине, например, потому, что она не замужем, или потому, что она не уложилась в положенный срок, как постоянно случалось со счетами за электричество, которые она оплачивала с опозданием. Может, Ада не доверяла врачам, как было с бабушкой Розой, а может, не хотела, чтобы дядя Фернандо волновался – он все время был рядом. Возможно, она хотела оставить случившееся при себе и не стремилась выслушивать нотации от всех врачей-мужчин в клинике. Маринелла знала только, что это Ада сейчас корчится от боли, а не светловолосый врач, и, честно говоря, до сих пор не была уверена, правильно ли поступила, вызвав скорую. Она до крови изгрызла все ногти, пока ехала в больницу, сидя на неудобной скамейке в кузове машины скорой помощи среди загадочных предметов, которые свисали с металлических стен и бились о них на каждом повороте. Ада лежала на боку, глядя из-под полуопущенных век. В клинике к Маринелле снова подошел светловолосый доктор.

– Тебе надо кому-то позвонить? Вон телефон. И не волнуйся, с твоей тетей все будет хорошо. Самое страшное уже позади.

Дяде Фернандо, и только ему, разрешили зайти в палату Ады: он сказал, что она потеряла много крови, что ее нужно оперировать, что он сам не знает, как она додумалась до такого. В тот день в коридоре он выглядел старше, чем когда-либо, – желтые глаза, впалые щеки, на челюсти подергивается нерв. Патриция села рядом с ним, и, спрятав лицо в ладонях, он расплакался, будто ребенок. Потолочный светильник, полный мух, мигал над его головой, как проблесковый маячок автомобиля. Горит, не горит, горит, не горит.

Придя домой, Маринелла обнаружила, что Лавиния меняет постельное белье в комнате Ады и дяди Фернандо и отмывает ванную комнату сверху донизу. Но, сидя на краю ванны, вдыхая приторный аромат туалетного мыла и вони отбеливателя, глядя на белые плитки пола, пористые стыки которых Лавиния, стоящая на коленях, отмывала и оттирала жесткой щеткой, как учила бабушка Роза, Маринелла все равно ощущала запах пота и жидкостей человеческого тела, запах живого существа, которое теперь было мертво.

Ада вернулась домой через неделю. Она поблагодарила Лавинию за помощь, заверила Патрицию, что с ней все в порядке, и сжала в своей ледяной ладони руку Маринеллы. Опираясь на стены коридора, она потащилась в свою комнату.

– Пусть отдохнет, выйдет, когда почувствует себя лучше, – сказал дядя Фернандо.

На следующий день Патриция быстрыми шагами вошла в кухню и раскинула руки.

– Пора искать собственный дом, мы не можем здесь больше оставаться. Даже мне тут нечем дышать.

Заклинание бабушки Розы сработало: наконец-то что-то случилось.

Поиски нового дома начались, как обычно, с драмы.

Лавиния обратилась за помощью к Пеппино Инкаммизе, и Патриция не знала, как удержаться и не ударить младшую сестру.

– Почему ты всегда его втягиваешь? Сколько раз я тебе говорила, что не хочу, чтобы он лез в наши дела?

– Я не понимаю. Ты можешь просить помощи у Козимо, который совершенно не разбирается в домах, но стоит мне спросить совета у Пеппино, как ты выходишь из себя. Ты хочешь всегда быть главной, вот и все.

– Да при чем тут это? Пеппино Инкаммиза лезет в наши дела, а Козимо просто дал мне пару советов.

– Ну а я спросила совета у Пеппино.

– Я разве не говорила, что поиски дома – это только наше дело? Говорила или нет? Марине, я говорила это? Или я сошла с ума?

– Да, говорила.

Неприязнь Маринеллы к Козимо Пассалакве не шла ни в какое сравнение с яростью, которую вызывал у нее Пеппино: он вечно вертелся возле них с этими своими аккуратно причесанными волосами, похожий на волшебника Дзурли[49]. Короче говоря, Патриция покричала, Лавиния похныкала, но в то жаркое августовское утро 1980 года они вышли очень рано, встали на углу улицы Орето и стали ждать, когда появится «Фиат-124» – Пеппино Инкаммиза вез их в порт смотреть выставленную для сдачи мансарду, которую нашел благодаря своему нынешнему боссу.

Еще не было восьми, но глаза уже лезли на лоб от жары. Лавиния обмахивалась веером, Патриция протирала солнечные очки замшевой тряпочкой, Маринелла пыхтела, как баржа.

– Зачем вы тащите меня с собой? И вообще, когда это Пеппино Инкаммиза хоть что-то для нас делал?

Лавиния толкнула ее плечом.

– Марине, сегодня ты получишь по зубам, если не заткнешься.

– Прости, если я обидела твоего кавалера.

– Хватит нести чушь. – Патриция надела солнцезащитные очки, но предварительно обожгла их обеих взглядом. – Мы собираемся жить в этом доме втроем? Тогда и выбирать будем втроем, так и никак иначе.

«Фиат-124» приехал через пять минут. На пассажирском сиденье Сара Инкаммиза ела рожок размером с ее голову.

– Я везу ее в ораторий Святого Антонина, там до четырех часов будут летние занятия, – сказал Пеппино. В руках он держал приятно пахнущий пакет. – Завтрак для всех.

Прежде чем сесть в машину, Патриция взяла Маринеллу за руку.

– Пока здесь его дочь, я не хочу слышать от тебя никакой чуши, Марине. Ты меня поняла?

Перед носом у нее колыхались волнистые волосы Сары Инкаммизы, пахнущие клубникой.

– Ты же помнишь папиных друзей, Сара? Это Патриция, это Лавиния, а это Маринелла. Они знают тебя с самого рождения.

Девочка встала на колени, повернувшись спиной к лобовому стеклу, и посмотрела на них. У нее были золотистые глаза, немного удлиненные, как у матери, но она не унаследовала ее мышиное личико, как говорила Лавиния. В остальном она была похожа на отца, включая волосы цвета ржавчины и веснушки на носу.

– Вы сестры? Вы похожи, особенно ты и ты. – Она указала на Лавинию и Маринеллу. – А с мамой вы тоже дружите? А папа помогает вам купить дом?

– Сядь ровно, – ответила Патриция. – Если он резко затормозит, ты ударишься о стекло и умрешь.

– Мы не дружим с твоей мамой, – добавила Лавиния.

Маринелле захотелось прижаться к окну и заткнуть уши. К счастью, вскоре отец отвел девочку в ораторий. Выходя из машины, она помахала им рукой:

– Пока! Надеюсь, вы найдете дом.

Лавиния покачала головой:

– Какая она уродливая. Вся в мать.

Патриция опустила солнцезащитные очки на кончик носа:

– Копия отца.

Полчаса спустя Маринелла бродила по предложенной Пеппино мансарде. В окне гостиной виднелись краны на верфи, напротив – башни тюрьмы.

– Так что, нравится?

Раздувшись от гордости, словно дом принадлежал ему, Пеппино ловил взгляд Патриции, но у нее не было слов – только тоскливые мысли о пустых комнатах. На что они купят мебель, если денег не хватит даже на аренду?

– Лави, тебе нравится? Скажи что-нибудь.

– Да, мне бы понравилось, если бы у нас был такой дом.

– Вообще-то на улице Феличе Бизаццы гостиная была в два раза больше, а еще там была терраса, – вмешалась Маринелла, потому что всему есть предел. – А еще там не воняло дохлой барабулькой.

– Правда, что за вонь? – Патриция принюхалась.

– Мы же рядом с портом, – спокойно ответил Пеппино. – Чем тут должно пахнуть?

– Гадость. И ты хочешь, чтобы мы сюда переехали? Нет, спасибо.

– Маринелла. – Лавиния выразительно посмотрела на сестру. – В любом случае арендная плата слишком высока, мы не можем позволить себе платить пятьдесят тысяч в неделю. Говоришь, у тебя есть на примете еще одна квартира, которую можно посмотреть?

Вторая квартира находилась на улице Ауриспы, но и она никуда не годилась: слишком темная, слишком сырая.

– Нам нужен такой же дом, как первый, но в этом районе, – сказала Лавиния. – И чтобы стоил на десять тысяч в неделю меньше.

Патриция прервала ее:

– Хватит. Через сорок минут я должна быть на работе.

Пеппино прикурил сигарету.

– Я подвезу тебя, не проблема. И тебя, Лави. Куда тебе надо, в кинотеатр?

– Не нужно, – сказала Патриция. – Мы вдвоем поедем на автобусе. Ты отвезешь Маринеллу домой.

– Я тоже хочу на автобусе, – заныла Маринелла.

Бесполезно. Оставалось лишь демонстративно молчать всю дорогу, сидя в машине рядом с Пеппино.

– Ох и нелегко с вами, женщинами из семьи Маравилья.

– Какую квартиру вы рассчитываете снять на зарплаты Патриции и Лавинии?

– И я не понимаю, чем вам не угодил дом дяди Фернандо, ему с вами не одиноко. Он кажется спокойнее, когда вы рядом.

А в ответ ни словечка от Маринеллы.

После светофора на улице деи Кантьери машин стало больше. Пеппино включил нейтральную передачу, потом первую, потом снова нейтралку – Маринелле на уроках с Адой это всегда давалось с трудом.

– Когда-то твоя сестра Патриция дулась на меня три года. Чтобы сравняться с ней, тебе придется постараться, понимаешь?

– А ты замечал, что говоришь только о Патриции? Мог бы ее позвать замуж, а не свою теперешнюю жену.

– Мне это говорят не в первый раз. – Пеппино включил первую передачу. – Хотя твой дядя Донато всегда надеялся, что из них я выберу Лавинию.

– И почему же ни одна из них тебе не подошла? Разве мы, женщины из семьи Маравилья, недостаточно хороши для тебя?

– Хочешь предложить свою кандидатуру?

Маринелла высунулась из окна подышать воздухом и не заметила насмешливой ухмылки Пеппино.

– Фу, я скорее утоплюсь, чем свяжусь со стариком.

– Хорошенькое дело. Сколько, по-твоему, мне лет?

– Да мне плевать, если хочешь знать.

В открытые окна задувал ветерок с моря, лишь слегка охлаждая кожу Маринеллы, покрытую капельками пота. Пеппино достал из бардачка пачку сигарет.

– Не возражаешь, если я закурю?

– Машина твоя, Пеппи. Кури, бейся головой о стекло. Только поезжай быстрее, чтобы я могла отсюда вылезти.

Она услышала щелчок зажигалки. Запахло тлеющей сигаретой.

– Знаешь, где я встретил твоего дядю Донато? В пансионе Святой Анастасии. У меня не было ни семьи, ни товарищей, ни гроша в кармане, и я едва умел читать и писать. Даже коммунисты не хотели меня к себе брать.

– Да знаю, я слушала эти истории много лет подряд.

– Но ты спросила, почему я не женился на твоих сестрах. Поэтому. Ты бы вышла замуж за родственника?

Маринелла повернулась и посмотрела на Пеппино, который дважды стукнул пальцем по сигарете, стряхивая пепел.

– О чем ты говоришь? Мы не родственники.

– А ты послушай. Человек дарит тебе кров, одевает тебя. Кормит тебя, дает тебе советы и платит за твое образование. Разве он тебе не отец? Донато делал все это для меня. Если бы не он, кто знает, где бы я сейчас был. Так что для меня он как отец.

Пеппино затормозил на перекрестке с популярной у туристов набережной, где стояли лотки торговцев панелле, и к запаху тлеющей сигареты прибавился аромат жареного. Маринелла откинулась на спинку сиденья.

– Можно мне одну? – Она указала на красно-белую пачку в бардачке.

– Если Патриция узнает, у меня будут неприятности.

– Я ей не скажу. – Маринелла скрестила указательные пальцы и поцеловала их сперва с одной стороны, а потом с другой. – Слово даю.

Пеппино повернулся посмотреть на верфи, выставив в окно локоть.

– Я отвернусь, бери так, чтобы я не видел.

Он бросил в бардачок металлическую зажигалку.

Маринелла закурила и сделала длинную затяжку. Ее окружило облако дыма, и она вдохнула его запах, смешанный с запахом моря и масла, на котором жарились панелле. Мамушка постоянно твердила: чтобы жаркое удалось, масло должно сильно пахнуть.

– Если дядя Донато – твой отец, то Патриция – мой.

Пеппино затушил сигарету в пепельнице.

– Что?

– Патриция ищет для меня дом. Это она меня одевает, это она дает мне советы и платит за школу, кино, еду. Если верить тебе, моя сестра мне как отец. И Лавиния тоже как отец. Но она слишком большая заноза.

Когда они отъехали от моря, машин стало меньше. Пеппино включил вторую передачу, и салон стал лучше продуваться.

– Марине. У тебя есть отец.

– Да ну? И где же он?

Может быть, Санти Маравилья водит Иларио в ораторий, чтобы тот поиграл на свежем воздухе с другими детьми? Но после смерти Сельмы он ни разу не подумал, что для его маленькой дочери сходить туда будет куда полезнее, чем скорбеть в компании сестер. И как знать, достается ли Иларио, – или мальчиков лупить не полагается? Маринелла сглотнула комок горькой слюны со вкусом горящего табака, который ей так нравился. Но она не собиралась плакать в салоне «Фиата-124» Пеппино Инкаммизы.

– Пеппи, высади меня здесь, я прогуляюсь.

– Патриция сказала, чтобы я высадил тебя перед домом.

– Останови, я пойду пешком.

– Послушай, Марине. Я знаю, что ты обижена на своего отца. Он упрямый как баран и плохо с вами обращался. Но он готов на все ради тебя, ты же его дочь. Я знаю, потому что у меня тоже есть дочь.

– Да что ты знаешь, Пеппи? Что ты знаешь? – Маринелла захихикала, словно у нее заело пластинку, – верный признак начинающегося приступа змеючести. – Ты вырос в Святой Анастасии, потому что священник-лопух решил, что ты слишком глуп, чтобы выжить в одиночку. Дядя Донато не твой отец, он приходской священник. А знаешь, чем занимаются приходские священники? Помогают сиротам, шлюхам и придуркам вроде тебя. А теперь останови эту паршивую машину и выпусти меня.

Поскольку Маринелла уже открыла дверь, Пеппино был вынужден затормозить на обочине перед центральным вокзалом.

– Иди прямиком домой.

– Может, Патриция и мой отец, но ты не моя мать. Оставь меня в покое.

В конце концов Пеппино Инкаммиза смирился с мыслью, что его помощь в поисках жилья не нужна. В конце января 1981 года одна дама, посещавшая кинотеатр «Фьямма» каждый вторник после обеда, когда показывали комедии шестидесятых, спросила, не знают ли работники кинотеатра кого-нибудь, кто ищет квартиру, и таким образом весть дошла до Лавинии, а затем и до Патриции. Квартира находилась в переулке, выходившем на улицу Данте, таком маленьком, что на картах его обозначали римской цифрой V, потому что это был пятый перекресток, если считать от центра, но поговаривали, будто в городском совете идут дебаты о том, чтобы дать переулку название.

Квартира располагалась в мансарде, и арендная плата была низкой, потому что лифт не ходил на пятый этаж. Но у сестер были молодые ноги, привычные к лестницам, и квартира им сразу понравилась.

Одним солнечным февральским днем Патриция попросила Маринеллу сходить с ней в банк. Обе оделись как можно элегантнее, никаких джинсов и кожаных полусапожек. Им предстояла беседа с уважаемым человеком, неким Луиджи Бенефонте. Это был мужчина лет шестидесяти, седой, черноусый, одетый в белую рубашку и красный галстук.

– Я Патриция Маравилья, а это моя сестра Маринелла. Меня прислал нотариус Гаравалья, он назначил эту встречу.

Имя нотариуса сработало лучше, чем заклинание «Сезам, откройся!», и двери большой конторы Луиджи Бенефонте сразу же широко распахнулись.

– Эта сберегательная книжка оформлена на мое имя. В ней стоят подписи моих дядей, Донато и Фернандо Кваранты, братьев моей матери. Вот документы, можете проверить.

Маринелла не знала, откуда все это взялось и где Патриция до сих пор хранила бумаги и бумажки, которые теперь вывалила на стол перед Бенефонте. А он и не стал ничего проверять – может, кто-то другой уже разузнал все за него.

– Синьорина, вы знаете, что после закрытия книжки ваши дяди больше не смогут класть на нее деньги? Для этого им понадобится номер нового счета.

– Да, я знаю, ничего страшного, они уже много лет не кладут на нее деньги. Достаточно того, чтобы это смогла делать я.

– Конечно, сможете, счет будет на ваше имя.

– Вот именно об этом я и хотела спросить. – Патриция взяла Маринеллу за руку. – Я бы хотела открыть счет на имя моей сестры.

Бенефонте снял с носа очки. И стал внимательно разглядывать Маринеллу, словно только сейчас ее увидел.

– Однако синьорина еще не достигла совершеннолетия.

– Да. Когда ей исполнится восемнадцать, деньги будут принадлежать ей. Для этого, я так понимаю, вам нужна подпись Маринеллы.

Банкир снова надел очки и быстро прочитал лежавшие перед ним бумаги. Потом вышел из комнаты и через пять минут вернулся с новыми документами. Они с Патрицией стали обсуждать прочие банковские вопросы, но Маринелла ничего не понимала. Ее слух выхватывал цифры, имена ее дядей, необходимость использовать эти деньги как залог за аренду квартиры в мансарде и еще кучу всего.

– Тебя зовут Маринелла, верно? У меня дочь твоего возраста.

Маринелла кивнула. Но ее тут же толкнули локтем:

– Отвечай вслух, Марине. Мы научили тебя говорить.

– Да, меня зовут Маринелла.

Бенефонте посерьезнел.

– Твоя сестра доверяет тебе большие деньги. Даже если ты пока не сможешь ими воспользоваться, тебе следует понимать, что это значит. Не всем так везет, очень важно иметь семью, которая думает о тебе.

Маринелла посмотрела на Патрицию. Поджав губы, как делала всегда, когда пыталась промолчать, сестра подалась ближе к столу. Бенефонте тоже наклонился вперед, будто последний вопрос был сложнее прочих.

– Да, кстати. Маринелла вроде как не совсем наша, не было суда, который бы решил, что она должна остаться с нами. – Патриция почесала висок. – Как думаете, нам нужен какой-то документ, где бы говорилось, что мой отец не может забрать эти деньги?

Бенефонте откинулся на спинку кресла и, поглядывая на Маринеллу, разъяснил Патриции, что у банков свои правила: в договоре будет четко указано, кто может распоряжаться деньгами на этом счете, так что беспокоиться не стоит, если только Санти Маравилья не захочет попасть под суд.

Когда сестры шли домой, казалось, что на плечах у Патриции лежит груз в тысячу килограммов. Маринелла слегка подтолкнула ее.

– Эй, можешь объяснить, что это такое: твоя последняя воля?

Патриция не улыбнулась в ответ, но взяла сестру под руку.

– Я же сказала: дом – наше дело, и точка. По сути, он теперь твой. Береги эти деньги и смотри, чтобы нас снова не выставили на улицу.

Когда они вернулись, Лавиния поинтересовалась, на кого больше похож Бенефонте – на Роберта Редфорда или на Джанкарло Джаннини[50], и была разочарована, когда ей ответили, что он похож на Ландо Будзанку[51]. Маринелла сразу поняла, что Лавиния тоже замешана в происходящем, даже если основной труд взяла на себя Патриция.

– Теперь, когда ты выросла, Марине, береги то, что у тебя есть. Не будь как бабушка, как мама и мы с Патрицией. Если кто-то захочет отнять у тебя то, что твое по праву, плюнь ему в лицо.

Сразу же было решено, что комната на чердаке будет принадлежать Маринелле, что у нее наконец-то появится собственный угол, а остальные хоть на несколько часов в день избавятся от ее ворчания и жалоб. Лавиния и Патриция поделили между собой спальню, хотя до следующей зарплаты матрасы просто лежали на полу – не было ни кроватей, ни рам, – а одежда оставалась в чемодане. Столовая была такой крошечной, что стол и четыре стула, подаренные хозяйкой, заняли все место. Зато на кухне были духовка, плита с газовым баллоном, раковина с двумя отделениями и просторный буфет, в котором стояли кастрюли и сковородки, купленные на распродаже, а также посуда и непарные стаканы из бара Козимо. Окно комнаты Маринеллы выходило прямо в небо, и она могла высунуться в него по пояс, так высоко над зданиями, что, когда она курила, запах табака не проникал в комнату.

Синьора Мария Ассунта, домовладелица, унаследовала недвижимость от покойного мужа; она не рассчитывала много зарабатывать на аренде, но хотела быть уверена, что сестры смогут ежемесячно выплачивать запрошенные ею сто тридцать тысяч лир. Нотариус Гаравалья составил для Патриции гарантийное письмо и увеличил ей жалованье до трехсот тысяч лир в месяц.

– Больше, – сказал он, – я не могу дать, моя красавица.

Весной 1981 года все было готово к переезду, и осталось самое сложное – рассказать дядям. Донато не находил себе места, когда узнал, что с домом разобрались без его участия. Он злился и на Пеппино:

– Какой от тебя прок, если я узнаю обо всем последним?

Патриция не решалась представить, как бы он принял известие о том, что деньги на книжке, которые в другое время, в другой жизни предназначались для оплаты университета, теперь служили залогом за аренду квартиры в мансарде.

– Давайте оставим всю эту историю с банковским счетом между нами, – предложила она сестрам.

Лавиния на этот раз не сказала даже Пеппино. Маринелла была нема как могила, впрочем, как и всегда.

Для дяди Фернандо удар оказался еще тяжелее.

Однажды за ужином Патриция сообщила ему, что на следующей неделе они съезжают. Ада тут же захотела узнать все о квартире в мансарде: как они ее нашли, на какую сторону улицы Данте выходят окна, когда она сможет прийти в гости.

– Там пять этажей без лифта, – ответила ей Лавиния.

– Хорошо, разомнусь немного.

Не успел закончиться ужин, как она отозвала Маринеллу в сторону.

– Помни, у нас с тобой есть невыполненный уговор.

Какое-то время назад они возобновили уроки вождения, но Ада обещала, что продолжит тренировать ее до самого экзамена.

Ада взяла руку дяди Фернандо, лежавшую на скатерти.

– Снова мы останемся вдвоем, Ферна. Видишь, как странно устроена жизнь?

Дядя поднялся из-за стола.

– Я рад, что вы обзавелись собственным домом. Я всегда здесь, если вам что-то понадобится.

Дядя Фернандо никогда не ложился спать, не выпив полчашечки кофе, и в тот вечер Лавиния отправила Маринеллу с напитком к нему в спальню. Она не заходила туда со дня, когда произошла та история с Адой, да и тогда не посмотрела на ту сторону кровати, где спал дядя Фернандо. Однако в этот вечер, прежде чем подойти к нему, – он сидел на постели, – Маринелла обратила внимание на прикроватную тумбочку. Там она увидела портрет в рамке из корня – дядя Фернандо, совсем юный, вместе с братом и сестрой. Он стоял прямо, высокий, как береза, с прической как у актеров из старых фильмов, которые нравились Лавинии; рядом стоял дядя Донато, еще без сутаны, в штанах с подтяжками, на орлином носу – очки с толстыми стеклами; у Сельмы – на фото ей было столько же, сколько сейчас Маринелле, или чуть больше – были косы, и она выглядела еще серьезнее, чем когда-либо. Рядом обнаружился маленький снимок – тот же, что и на надгробии бабушки, только здесь Роза была сфотографирована вместе с мужем, оба такие элегантные. Себастьяно Кваранта и дядя Фернандо в молодости были необыкновенно похожи, разве что карточки были разного размера.

– Ты помнишь свою бабушку?

Дядя тоже смотрел на фотографии.

– Конечно, помню.

– Была бы ее воля, я бы женился в двадцать лет. Она говорила, что я похож на отца, что я тоже хороший человек. Из тех, что должны заводить детей сразу, иначе никогда их не заведут, а жаль.

– Мамушка всегда хотела всеми командовать. А если кто не делал, как она хотела, начинала дуться.

– Мой отец никогда никем не командовал, потому что ему было наплевать на то, он командует или им командуют. Ему было чем заняться. Он гулял, играл на губной гармошке. Все его любили. – Фернандо указал на фотографии. – Он и правда был замечательным человеком.

Маринелла села на кровать рядом с ним.

– Если бы у меня был сын, я бы назвал его в честь отца. Себастьяно Кваранта. Но я слишком долго ждал, и в конце концов твоя бабушка оказалась права. Во имя всех святых, она всегда и во всем была права.

Дядя Фернандо встал.

– Пойдем, выпьем кофе с твоими сестрами. Хочу еще немного посмотреть на племянниц.

Маринелла искала что сказать, но так и не придумала ничего умного. На фотографии Себастьяно Кваранта, крепко держа за руку бабушку Розу, улыбался, как человек, который только что заключил лучшую сделку в своей жизни. Но чем больше Маринелла смотрела на снимок, тем больше ей казалось, что дедушка поглядывает то направо, то налево. Она дважды моргнула и решила, что ей тоже лучше встать с кровати дяди Фернандо, иначе она сойдет с ума, глядя на портрет Себастьяно Кваранты.

Мало что производило на нее такое сильное впечатление, как старые фотографии.

21

Обломилья

В какой-то момент у Маринеллы под блузкой взорвались две бомбы. В это невозможно было поверить, это было чудо, которого женщины семьи Маравилья не видывали. Однажды утром Патриция подводила глаза черным карандашом и разинула рот, увидев в зеркале, как Маринелла выходит из-за душевой занавески.

– Неудивительно, что ты так хорошо научилась плавать. С такими буйками не потонешь.

Прошлым летом Розария привела Маринеллу на пляж, тянувшийся вдоль дороги в аэропорт, взяла ее за руку, хотя нужно было отойти от полосы прибоя почти на километр, чтобы не достать до дна, и объяснила, как грести руками, высовывая нос, когда голова погружается под воду. Еще она одолжила подруге купальник, потому что Маринеллу злила необходимость просить у сестер денег на его покупку. В конце концов, набравшись терпения и вдоволь нахлебавшись соленой воды, она научилась держаться на плаву, а набравшись еще больше терпения – бить ногами и грести руками. Наконец она почувствовала себя настолько уверенно, что вместе с Розарией заплыла на глубину. Когда Маринелла стала плавать быстрее подруги, они принялись соревноваться, кто первой доберется до скал, а потом загорали, сидя на склизких камнях, покрытых водорослями. Маринелла больше не боялась испачкать чужой купальник, потому что Розария подарила ей на день рождения собственный. В нем было очень удобно плавать.

Фамилия Розарии была Петраццола, как у ее матери Вивианы; кто ее отец, Маринелла не знала, он даже сам не был в курсе, что у него есть ребенок, а мать никогда не говорила дочери, как его звали. Поскольку в распоряжении Маринеллы была собственная мансарда, Вивиана разрешала Розарии ночевать у подруги через день; Патриции и Лавинии она доверяла, а они обе видели в этом возможность отплатить за все те дни, когда Вивиана кормила маленькую Маринеллу и позволяла ей оставаться на ночь. Маринелла и Розария всегда были вместе: вместе шли в школу и возвращались домой, вместе обедали, вместе делали уроки, вместе прогуливались по улице Руджеро Сеттимо. Иногда они присоединялись к небольшой компании одноклассниц. С Таней Вальо им всегда было весело, особенно когда она вбила себе в голову, что похожа на Брук Шилдс[52]. Ее брат Лучано был старше на три года и держал магазин пластинок «Тамбурин» на улице Армафорте. Напротив, отец Катерины Боккадамо редко выпускал дочь погулять; она была преданной и привязчивой, никогда ни о ком не отзывалась плохо. Пина Фонтадоро была дочерью школьного сторожа Чезаре, поэтому знала в школе всех и могла рассказать всю их подноготную. По субботам ребята из школы устраивали вечеринки – так часто, что Маринелле казалось, будто ее одноклассники множатся, как грибы после дождя, и у всех родители по выходным уезжают к морю, оставляя дом в распоряжении детей.

Маринелла рассказывала Розарии обо всем: о тайных уроках вождения с Адой и о том, как Аду отвезли в больницу; о том, как у нее сводило живот, когда перед сном, лежа в темноте, она крепко зажмуривалась и пыталась вспомнить, какого цвета были глаза у мамы. Голубые, зеленые, серые? Розария была с Маринеллой в тот день, когда они встретили на улице Серрадифалько Санти Маравилью; отец оглянулся на дочь, дочь оглянулась на отца, но ни тот ни другая не остановились. Тогда Розария взяла подругу под руку и ускорила шаг.

– Пойдем отсюда, Марине, этот район – просто пустыня какая-то. Здесь нечего делать.

Взамен Маринелла хранила два самых больших секрета Розарии. Первый – об учителе естествознания, который в восьмом классе трогал ее между ног, когда она получила неуд по биологии и он оставил ее после уроков, чтобы опросить; когда он уходил на пенсию, они выяснили, в каком из многоквартирных домов на улице Самполо он живет, и затолкали ему в почтовый ящик дохлого голубя.

Второй секрет был самым ценным: Розарии нравился Умберто Каварретта из десятого «Б». Маринелле Умберто напоминал палочника – худой и долговязый, с пучком темных волос и треугольным носом. Она изо всех сил пыталась убедить Розарию, что он страшный урод. Однако ее лучшая подруга настаивала, что он похож на Клаудио Бальони, и исписывала дневники, тетради и поля школьных учебников их с Умберто именами в окружении сердечек, звездочек и строчек из песен. Иногда в школьном коридоре они проходили мимо него и его дружков-идиотов, и Розария по-черепашьи тянула шею, чтобы поздороваться; Маринелла думала, что Умберто, наверное, в детстве ударился головой, потому что он ни разу даже не кивнул в ответ.

Розария могла попасть под грузовик, если бы Маринелла не удержала ее за руку, когда они после школы переходили улицу вслед за Умберто, чтобы издалека проследить за ним до дома. Однажды они выяснили, что он живет на улице Крочи, на следующий день – что его мать делает покупки в продуктовом магазине на улице Вентура, а Умберто покупает пластинки в магазине Лучано Вальо на улице Армафорте. Маринелле приходилось следить, чтобы Розария не лишилась последнего ума из-за Умберто, иначе подруга часами караулила бы его, спрятавшись за деревьями, и совершала бы прочие глупости. У нее не было сестер, с которыми можно было поговорить, а мать никогда ничего ей не рассказывала. Еще несколько месяцев назад она была уверена, что забеременеет, если поцелуется с языком.

– Если бы этого хватало, Патриция была бы беременна двенадцать месяцев в году, – объяснила ей Маринелла.

Патриция постоянно обжималась с Козимо на сиденье «Веспы» и по крайней мере пару раз в неделю не ночевала дома. Очевидно, она знала, как избежать неприятностей.

Розария была первой, кому Маринелла показала две штуки, проклюнувшиеся у нее под блузкой. Однажды в мае, после уроков, они занимались переводом с французского, и Розария сказала, что уже жарко и что, если Маринелла хочет, они могут сходить на море в субботу днем. Пролистав словарь до буквы V, потом обратно до C и успев забыть, что она там искала, Маринелла ответила, что никогда больше не пойдет на море.

– Твой купальник мне не подходит, а денег на новый у меня нет.

– Но в прошлом году подходил.

– Именно. Спорим, что теперь я в него не влезу?

Во многих вещах Розария была менее сообразительной, чем Маринелла, и часто витала в облаках. Однако она умела читать свою подругу, как открытую книгу, и листала ее быстрее, чем словарь французского. Она прикусила нижнюю губу, как делала всегда, когда искала подходящие слова.

– Хочешь сказать, что у тебя выросла грудь?

Маринелла покраснела до корней волос.

– Если уже знаешь, зачем спрашиваешь?

Уже несколько недель Розария замечала, что Маринелла носит только свободные блузки, а в коридорах, когда на нее смотрят мальчики, ускоряет шаг и скрещивает руки на груди. У нее на такие вещи глаз был наметан: она всю жизнь боролась с прыщами и нашла сотню способов замазывать щеки и лоб.

– Марине, ты знаешь, сколько девчонок хотели бы такие титьки? По сравнению с тобой мы все плоские, как доски. Посмотри на меня. А Таня еще хуже.

Маринелла знала. Но еще она знала, что Таня только и болтает о том, у кого из девочек какая грудь, одержимая мечтой о том, чтобы у нее самой грудь стала размером с дыню.

– Какая тебе разница, пусть болтает, – сказала Розария.

– Мне все равно, но на пляж я не пойду.

И тут Розарии пришла в голову идея. У ее матери грудь больше, чем у Маринеллы, и совершенно нет времени ходить на пляж. Через две минуты Розария вернулась с охапкой купальников и бросила их на кровать, а потом заставила Маринеллу их примерить, прячась за дверцами шкафа.

– Роза, этот не годится. Тут все видно.

– Да этот купальник надели бы даже монахини Святой Кьяры. Что там видно? Руки да ноги.

– Я надену поверх футболку.

– Попробуй черный, он более закрытый.

Но каждый раз, глядя в зеркало, Маринелла видела только эти две огромные штуки, под тяжестью которых едва не сгибалась пополам. Ей казалось, что вместе с ними выросло и все остальное. В последний раз, когда они с Лавинией ходили по магазинам, она забилась в угол примерочной и накричала на сестру:

– Я больше не пойду с тобой за покупками! Ты нарочно находишь для меня самую отстойную одежду во всем магазине. И вообще, ты специально водишь меня в самые отстойные магазины.

Лавиния посмотрела на нее так, словно Маринелла была каким-то мифическим животным. Моби Диком. Лернейской гидрой. Первой женщиной в семье Маравилья, у которой выросла грудь.

– На что ты жалуешься, Марине? Тебе очень повезло, ты красавица. Точно не в нас с Патрицией, и даже не в маму с бабушкой, они обе были тощие, как палки. Может, по папиной линии у кого-нибудь из женщин были такие формы, как у тебя?

В общем, как обычно, все самое плохое исходило от Санти Маравильи.

Однако в конце концов Розария убедила Маринеллу взять черный купальник Вивианы Петраццолы и положить его в школьную сумку, чтобы в субботу они были готовы сходить на пляж. Маринелла надеялась, что пойдет дождь – ее бы устроила небольшая гроза, ничего серьезного, – но вместо этого к концу недели термометр в полдень показывал тридцать два градуса. На перемене Розария обмолвилась Тане, что они собираются на пляж, и та рассказала Пине, которая пригласила Катерину – как раз в тот день отец разрешил ей прогуляться. До этого момента Розария всегда позволяла Маринелле решать, куда пойти, и она выбирала пляж вдоль дороги в аэропорт, где было меньше всего людей и где она научилась плавать. Но когда они обошли весь город, чтобы Таня, Пина и Катерина взяли купальники и пляжные полотенца, выяснилось, что добираться до пляжа у аэропорта придется еще полдня.

– Пойдем к «Сиренетте»? – предложила Таня. – Туда на автобусе ехать десять минут.

Маринелла поспешно возразила:

– Вот еще, купаться у «Сиренетты». Там рестораны выбрасывают мусор в море.

– У «Сиренетты» бывают мальчики, – сказала Таня, глядя в упор на Розарию. – Мальчики из десятого «Б» тоже.

Пина подтвердила – уж она-то знала. Розария вцепилась в руку Маринеллы, сделав умоляющее лицо:

– Марине, пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста. Сделай это для меня, только сегодня, давай сходим к «Сиренетте». Я уверена, что Умберто будет там. Я больше не буду ни о чем тебя просить, никогда. Но сегодня скажи «да», пожалуйста.

Так Маринелла оказалась на пляже у «Сиренетты» в два часа дня в первую субботу мая – в день, когда горожане по традиции открывали купальный сезон. В шестидесятых годах в танцклубе «Ла Сиренетта» еще танцевали под живую музыку, но клуб давно закрылся. В заброшенном здании, побелевшем от соли бесчисленных штормов и посеревшем от пожаров, был устроен нелегальный пляж; туда все и ходили, потому что пляжный зонтик и шезлонг стоили недорого, а то и вовсе ничего, если удавалось стащить их из-под носа у старого смотрителя Леванте, который раньше был рыбаком и остался без руки. У фундамента «Сиренетты», где море за долгие годы вырыло в кромке берега целые гроты, в тот день собралось полгорода: светлокожие девушки лежали между ржавыми опорами, матери заворачивали хлеб и фриттату[53] в салфетки, а дети не слушались и ели, шлепая по воде.

– Может, нам тоже спуститься туда, где попрохладнее? – спросила Таня.

Маринелла прикрыла глаза рукой и рассмотрела в толпе возле здания знакомые лица. Кто-то плескался у берега с мячом, кто-то доставал панелле, завернутые в промасленную бумагу, были и те, кто дремал на солнце, пытаясь отоспаться за неделю. Она не помнила, как их всех зовут, а может, и не знала никогда, но была точно уверена, что не хочет раздеваться перед парнями из своей школы.

– Идите куда хотите, а я останусь здесь.

– Нет, с чего бы? Мы останемся с тобой. – Розария придвинулась к Маринелле поближе. – Если увидишь Умберто, скажи мне. Только заранее, чтобы я успела подготовиться и не вела себя как дура.

Они надели купальники – все, кроме Маринеллы. Солнце палило вовсю. Пляж у «Сиренетты», в отличие от пляжа у аэропорта, был покрыт стеклянным песком, который засыпался во все щели и словно бы притягивал горячие лучи. Пока Маринелла ела горячие кальцончини[54], ей стало ужасно жарко. Купальник Вивианы Петраццолы под футболкой пропитался потом и прилип к коже. После обеда к ней пристала Пина, белокожая, в белом бикини.

– Марине, почему ты не раздеваешься? Мне на тебя смотреть больно.

– Так не смотри на меня, Пини.

– Тебе стыдно ходить в купальнике перед нами? – спросила Таня.

Катерина уселась на пляжное полотенце.

– Не волнуйся, Марине. Я уродина, но мне плевать.

– Ты не уродина, и она тоже, – вмешалась Розария. – Давай, Марине, раздевайся, и пойдем купаться.

– Я не хочу купаться, потом будет холодно.

Пина поднялась на ноги.

– Ну, смотри не простудись, Марине. Если меня кто-то будет искать, я в воде.

Таня и Катерина пошли за ней. Розария посмотрела на Маринеллу.

– Это просто смешно.

– Можешь пойти с ними, ты не обязана сидеть со мной.

– Да пошли. Забежим в воду, охладимся, ты выйдешь и снова наденешь футболку. По крайней мере, не схватишь солнечный удар.

Через полчаса уговоров, когда стало еще жарче, а люди на пляже стали засыпать на солнце, Маринелла залезла в воду. И почувствовала, как кожа зашипела, словно чеснок на сковородке. Сначала она сидела по шею в воде, разглядывая крошечный купальник Пины, загар Тани, веснушки Катерины и волосы Розарии, отливавшие фиолетовым под лучами солнца. Но потом подруги начали дурачиться, плескаться, кувыркаться и махать ногами, будто танцоры в «Фантастико»[55]. Пина устроила целое представление, рассказывая о своей подруге: они вместе учились в начальных классах, а потом подруга уехала в Рим и теперь танцевала в массовке на съемках передач телеканала Rai, где выступали сестры Годжи[56]. Тогда Маринелла наконец-то забыла о своем чудовищном теле, которое было вдвое больше, чем у подруг, и стала веселиться так, словно у нее не было ни веса, ни фигуры. Когда Катерина пожаловалась, что у нее пальцы стали похожи на чернослив, они улеглись в полосе прибоя, так что волны омывали им спины. Маринелла оперлась на руки, повернув лицо к солнцу и закрыв глаза, и стала слушать сплетни Пины. Она не заметила, что в ее сторону летит кожаный мяч. Мяч попал ей в висок, так сильно, что она упала прямо на Розарию. В голове запульсировала боль, к которой присоединились шок и ощущение унижения оттого, что ее ударили по лицу на глазах у всего пляжа.

– Ай, чтоб вас всех разорвало! Ну неужели надо непременно играть рядом со мной? Тут что, других мест мало?

Розария осмотрела ее голову со знанием дела, как врач в приемном покое.

– Марине, тебе плохо? У тебя лицо распухло, давай смочим водой.

Перед глазами у Маринеллы сверкали звезды, ей было трудно держать голову. Когда она встала, ее повело в сторону.

– У меня правда лицо распухло?

Катерина в ужасе ломала руки.

– Если ты начнешь терять сознание, нужно ехать в больницу. Может, сейчас у тебя и нет никаких симптомов, но вдруг ты приедешь домой и умрешь?

Пина закатила глаза.

– Катери, что за чушь ты несешь?

Вслед за мячом к ним подбежал парень, и Маринелла услышала, что ее подруги внезапно замолчали. Парень остановился перед ней, и, несмотря на гудящую голову и туман перед глазами, она узнала Эдуардо Канчелларо.

– Прости, я не нарочно. Больно?

Он учился в десятом «Б» и к тому же был лучшим другом Умберто Каварретты, потому-то Розария и обрадовалась. У Эдуардо был мотоцикл, и ходили слухи, что через пару месяцев, получив диплом (раз уж пообещал отцу), он поедет на поезде в Рим и будет отбираться в «Лацио». В школе об этом каждый раз рассказывали по-разному, и Маринелла не понимала, как «Лацио» мог выбрать Эдуардо Канчелларо. Теперь, когда от его удара у нее подгибались ноги, она вообще не была уверена, что в этой истории есть хоть капля правды.

– Я сделал тебе больно? – Эдуардо повторил вопрос, видя, что никто из девочек не спешит отвечать.

– Нет, что ты, с ней все хорошо.

Пина улыбнулась, Катерина передала ему мяч, а Таня и Розария наградили его долгими взглядами через плечо.

Маринелла почувствовала, что на нее опять находит змеючесть.

– Да, ты сделал мне больно. Надо быть настоящим придурком, чтобы так сильно кидать мяч на пляже. А вдруг вместо меня ты попадешь в ребенка?

– Ты права, извини. Ты Маравилья, верно? Из восьмого «В»? Дай я посмотрю, что с тобой.

– Не смей меня трогать.

Эдуардо повернулся к Пине, которая, как ему показалось, бойчее остальных реагировала на его улыбки.

– Ваша подруга всегда такая милая или только со мной?

– Нет, она правда милая. Только стеснительная.

Маринелла злобно глянула на Пину. Эдуардо продолжал говорить:

– Придете ко мне на вечеринку? У меня дом с большой террасой на улице Сегеста, а родители уехали.

На этот раз первой ответила Таня:

– Конечно, придем. Во сколько?

Эта дурочка Катерина даже достала из школьной сумки дневник, чтобы записать адрес.

– В девять часов. Улица Сегеста, дом одиннадцать, шестой этаж. – Эдуардо уставился на Маринеллу. – Ты ведь тоже придешь?

Розария даже не дала ей времени ответить.

– Да, она придет.

Через десять минут Эдуардо Канчелларо вернулся к своему другу Умберто и сообщил, что Маравилья из восьмого «В» в купальнике выглядит лучше, чем в одежде, и что он пригласил ее с подругами на вечеринку. Умберто бросил взгляд на девушек, игнорируя всех, особенно Розарию. Ибо фраза, что любовь велит любимым любить в ответ[57], – пожалуй, самая жестокая ложь среди всего когда-либо написанного.

Как только Эдуардо вернулся к своим товарищам, девушки принялись спорить.

– Я не пойду.

Маринелла была возмущена тем, что ее вообще спросили об этом.

– Марине, ты с ума сошла? Когда еще нас пригласят на вечеринку к десятиклассникам? – спросила Таня.

– Отец ни за что меня не отпустит, придется сказать, что я ночую у кого-то из вас, – беспокоилась Катерина.

– Скажи, что останешься у меня, – предложила ей Таня.

Пина насела на Маринеллу:

– Разве ты не заметила, как он на тебя смотрел? Он пригласил тебя, потому что ты ему нравишься.

– Да, я ему нравлюсь. Но он меня даже не знает.

– Ну и что, он тебя увидел, и ты ему сразу понравилась, – вмешалась Катерина. – Это как удар молнии, таких историй полно в фотокомиксах.

Теперь Катерина эхом вторила Пине:

– Пини права, он смотрел только на тебя. Нас вообще не замечал.

– Хотела бы я, чтобы его ударило молнией по голове после того, как он мне врезал. Эти парни из десятого «Б» ведут себя как короли, что в школе, что на пляже, а все из-за вас, тупиц, потому что вы все время смотрите им в рот.

– Марине, почему ты такая зануда? – не выдержала Пина. – Эдуардо Канчелларо, по которому все с ума сходят, выбрал тебя, а ты ломаешься? Сказала бы ему спасибо за то, что он вообще на тебя посмотрел.

– Отвали, Пини.

Маринелла собрала свои вещи и ушла по горячему песку.

На несколько секунд среди ее подруг повисла тишина, столь же трагическая, как если бы руины «Сиренетты» обрушились и погребли под собой купальщиков. Пина и Таня обменялись ядовитыми взглядами, и у обеих появилась одна и та же ядовитая мысль.

– С тех пор как мальчишки стали обращать на нее внимание, она слишком много о себе возомнила.

– Маринелла всегда воображает о себе черт-те что.

Катерина промолчала, придумывая, как соврать отцу насчет вечеринки, но Розария вскинулась, будто атакующая кобра.

– И стоило портить такой прекрасный день?

Она кое-как запихала свои вещи в сумку, чтобы догнать Маринеллу раньше, чем та сядет в автобус, поскольку чувствовала себя ответственной за случившееся. Догнав подругу, она попыталась спасти вечеринку.

– Марине, ты же видишь, что Пина все равно тебя любит.

– Давай, помирись с ней. Сделай это ради меня.

– Ну когда еще нас пригласят на вечеринку, где будет Умберто.

– Мы побудем только до десяти и сразу пойдем домой.

– Потом я сделаю все, что ты попросишь.

Розария начала говорить еще на пляже и не замолкала. Ее голос звенел в голове Маринеллы, не давая передышки. Наконец изнеможение и любовь к подруге заставили ее согласиться.

– Я приду на вечеринку, Роза. Но поклянись, что в следующий раз мы пойдем на пляж без Пины. Я вообще не хочу ее больше видеть.

Розария дважды поцеловала скрещенные пальцы.

– Клянусь-клянусь.

Вивиана Петраццола разрешила Розарии в субботу переночевать в мансарде. А Патриция была непреклонна:

– Дома в одиннадцать. Когда вернется Лавиния, вы уже должны быть в постели.

Маринелла перерыла свой гардероб и гардеробы сестер. Единственной вещью, в которой она не напоминала занавес в цирке Орфей[58], было старое черное платье без рукавов, которое Лавиния купила по ошибке и которое Патриция должна была ушить, если они когда-нибудь вернут себе «Зингер». Увидев его, Розария завопила:

– Марине, ты серьезно? Ты словно на похороны собралась.

Но спорить по этому поводу они не стали.

Отец Катерины так и не отпустил дочь. Так что на террасе дома Эдуардо Канчелларо на улице Сегеста Розария и Маринелла застали только Таню и Пину. Они болтали с двумя мальчиками из десятого «А» и, похоже, были не рады, что их прервали.

– Умберто здесь, вон он, дальше, – прошептала Таня, и Розария заволновалась.

– Марине, скажи, смотрит он на меня или нет.

– Не смотрит.

– А сейчас смотрит?

– Роза, он не смотрит на тебя. Тебе обязательно спрашивать каждую минуту?

Розария спрашивала ее каждые полминуты. Наконец Умберто получил локтем в бок от Эдуардо Канчелларо; они перекинулись парой слов, а потом Умберто подошел к девочкам.

– Тебя зовут Розария? Я Умберто.

Несколько слов, рукопожатие – а Розария уже покраснела и вспотела.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Нет, она не пьет, – ответила Маринелла.

– Даже стакан воды в такую жару?

На вечеринке собралось много людей. Какая-то пара прошла между ними, Маринелла на секунду отвлеклась, и Розария исчезла.

– Таня, ты не видела Розарию?

Подруга фыркнула – вопрос снова оторвал ее от болтовни. На этот раз она трепалась с парнем из восьмого «А», которого Маринелла прозвала Молотоголовым.

– Она с Умберто, Марине. Оставь ее в покое. И сама успокойся. Пина права, ты и правда зануда.

Но Маринелла никак не могла успокоиться. На вечеринках они с Розарией всегда держались вместе, словно привязанные. А на террасе чувствовался запах, от которого у нее кружилась голова: он исходил от странных сигарет, которые курили все и которые не были похожи на те, что Маринелла нюхала или видела раньше. Когда она во второй раз обходила террасу в поисках Розарии, путь преградил Эдуардо Канчелларо.

– Наконец-то ты пришла.

– Уйди с дороги, мне надо найти подругу.

– Забудь о ней, она развлекается с Умберто. Он хороший парнишка.

– Ты видел ее? Где она?

Он указал на Розарию и Умберто, которые весело болтали у столика с напитками.

– Я же сказал, он хороший парнишка. Поверь, он просто ее немного повеселит и вернет тебе счастливой. Я за него ручаюсь.

– Какая мне разница, что ты за него ручаешься, кто тебя знает? Чего ты вообще от меня хочешь? Мы говорили две минуты, а ты ведешь себя так, будто мы друзья.

– Давай поговорим еще, раз уж ты пришла на мою вечеринку.

– Мои подруги захотели прийти. Я бы лучше посидела дома.

– Как хочешь, но сейчас ты здесь. Я рад.

Эдуардо Канчелларо не был дураком. У него были хорошие оценки в школе, и, если бы он не увлекся футболом, отец с радостью оплатил бы ему учебу в университете. Может, позже он действительно взялся за ум и стал лучше, чем был в 1981 году. А может, и нет. Немало людей поступили в университет и совершенно не изменились, а то и стали хуже. В тот вечер, чтобы остаться наедине с Маринеллой, Эдуардо поручил Умберто отвлечь Розарию.

– Хочешь сигарету? – спросил он. И достал из заднего кармана джинсов пачку табака и несколько прозрачных бумажек. – Могу скрутить.

Маринелла внимательно изучила пачку.

– Я никогда не видела таких сигарет. Это они так странно пахнут?

– Эти пахнут жженой травой. Но тот запах, о котором ты говоришь, – это не совсем табак. Что выберешь?

Маринелла не поняла, о чем речь, но ей не хотелось задавать слишком много вопросов и показывать, что она ничего не знает.

– Подойдет одна из тех, которые куришь ты.

Эдуардо вынул из портсигара тонюсенькую прозрачную бумажку и положил себе на ладонь. Потом вытряс из пачки зеленые и коричневатые листики и рассыпал по всей бумажке. У него были тонкие пальцы с крупными суставами и короткими чистыми ногтями. Маринелла привыкла наблюдать за руками людей еще с тех времен, когда жила с синьорой Каролиной. «У хороших мужчин красивые руки, у опасных женщин – уродливые», – говорила та. Маринелла вынуждена была признать, что у Эдуардо Канчелларо руки красивые. На один конец тонкой бумажки он положил кусок бумаги поплотнее, оторванный от автобусного билета. Затем свернул бумагу, и получилась сигарета, похожая на те, что продаются в пачках. Все это Эдуардо проделал с таким серьезным выражением черных глаз, словно переживал важнейший момент в своей жизни. Заметив, что Маринелла смотрит на него, он просиял.

– Если будешь на меня смотреть, я отвлекусь и не заклею как следует.

– Да кто на тебя смотрит? Просто хочу знать, что ты туда положил.

– Только не говори, что ты тоже веришь во всю эту ерунду о том, как парни накачивают девушек наркотиками на вечеринках, – рассмеялся он. – Кто вбил тебе это в голову, твоя мать? Скажи ей, чтобы она поменьше смотрела телевизор.

– У нас нет телевизора.

С минуту они молчали. Затем Эдуардо протянул ей сигарету.

– Хочешь заклеить?

Маринелла взяла сигарету и осмотрела.

– Что я должна сделать?

– Лизнуть ее, вот здесь, с краю.

– Фу, зачем это?

– Потому что бумага липкая: если ее лизнуть, она прилипает, как марки. Неважно, я понял, сам заклею.

Эдуардо провел языком по прозрачной бумаге справа налево и слева направо, а потом засунул сигарету в рот и прикурил, вытащив спички из того же кармана джинсов, где носил табак.

– Держи. Курить-то умеешь?

– Получше тебя. Фу, она вся в твоих слюнях.

Эдуардо оперся спиной на перила террасы рядом с Маринеллой.

– Разделим?

– Да хоть совсем ее забирай, обслюнявил всю.

Эдуардо сделал затяжку. В отличие от многих сверстников, он не носил ни длинных волос, ни бородки. Только идеальная челка, чуть длинноватая, спадала на лоб при каждом движении.

– Как тебе моя вечеринка, нравится?

– Вообще-то, по-моему, глупо здесь пить и курить. Даже музыки нет, не потанцевать. Не люблю такие вечеринки.

– Я не против. Давай займемся чем-нибудь другим.

Она вернула ему сигарету.

– Ничем мы не займемся. Я возвращаюсь к Розарии.

– Подожди, куда ты идешь? Твоя подруга внизу.

– Внизу?

– Я видел, как она ушла вниз с Умберто. Видно, что она ему понравилась и он захотел побыть с ней наедине.

Теперь Маринелла жаждала врезать прямо по красивому лицу Эдуардо. Какого обращения заслуживает лицо Умберто Каварретты, она еще не решила.

– Тогда идем вниз. Давай, веди.

Если с Розарией что-нибудь случится, Вивиана Петраццола с нее кожу снимет, но прежде Маринелла собственными руками разорвет Умберто Каварретту на части.

Эдуардо указал Маринелле на лестницу, которая вела с террасы вниз, в квартиру. В другой момент она бы обратила внимание на большой книжный шкаф, уставленный томами, и проигрыватель для пластинок рядом с бархатным диваном. Сейчас она думала только о том, что сюда спускаются те, кто хочет остаться наедине.

– Куда идти? – спросила она Эдуардо.

– Туда, по коридору.

В поисках Розарии Маринелла заглядывала в каждую комнату, а если двери были закрыты, стучала. Эдуардо трижды говорил ей:

– Не надо, она не здесь. – Наконец он остановился перед одной из комнат. – Она здесь.

Маринелла без раздумий ворвалась внутрь. В комнате висели плакаты футболистов, из которых она никого не знала, на полках стояли спортивные трофеи, у самой длинной стены – закрытый шкаф и письменный стол, на котором лежали словарь английского языка и тетради. Кровать была идеально заправлена.

– Здесь никого нет.

Эдуардо закрыл за собой дверь.

– Что значит «никого»? Здесь ты и я.

– Розарии здесь нет.

– По-твоему, я привел тебя в свою комнату, чтобы ты тут поискала свою подругу? – Эдуардо рассмеялся. – Маравилья, я тебя раскусил: своими глазищами ты видишь дальше, чем другие девушки. – Он отклеился от двери. – «Не люблю вечеринки». «Сделай мне сигарету». «Пойдем поищем мою подругу». Мне нравится, что ты говоришь «нет», чтобы сказать «да», раньше со мной такого не случалось.

У Маринеллы всегда был готов ответ на любой вопрос, но в этот момент она не могла и слова вымолвить. Только внимательно следила за движениями Эдуардо, как будто очутилась в клетке со львом на вилле Джулия.

– У тебя на щеке не осталось и следа от мяча.

– Убери руку, не трогай меня.

Он внимательно ее разглядывал. Особенно что-то на уровне груди.

– Ну же, покажи мне их.

– Что?

– Что, что. Мы пришли сюда? Ты пришла на вечеринку? Давай, вываливай.

Эдуардо протянул свои красивые руки к Маринелле, и она замахала своими, не замечая, во что попадает.

– Отпусти меня, что ты делаешь?

– Что значит «отпусти»? У нас есть дельце на сегодня.

Маринелла так до конца и не поняла, что произошло дальше, и приложила все силы, чтобы забыть об этом. Настолько, что с годами начала сомневаться – уж не приснилось ли ей это. Не в последнюю очередь потому, что у нее кружилась голова, а в горле все еще ощущался сладковатый привкус странной сигареты Эдуардо. Казалось, у него десять рук и сто глаз: когда она опускала подол, он пытался залезть в ворот ее платья; когда Маринелла хваталась за молнию, он пытался протиснуться между ее ног. Он тряс головой, как разъяренный пес, лаял и скалил зубы. Как будто не слышал, что Маринелла без остановки твердила: «Отпусти меня». В какой-то момент он схватил ее руку и засунул себе в трусы.

– Давай, шевелись. Сделай что-нибудь.

Почувствовав в ладони нечто странное, бугристое и влажное, Маринелла застыла, будто мраморная статуя.

– Сделай что-нибудь, или я порву на тебе это чертово платье!

И Маринелла что-то сделала, хотя не смогла бы объяснить, что именно. Похоже, это сработало. Эдуардо начал размякать, его скрюченные пальцы ослабили хватку; теперь он кивал и давал ей указания, словно Ада на уроках вождения, когда приходило время парковаться. Направо. Осторожно, впереди. Полегче со сцеплением. Наконец потекла вязкая струйка, и она поняла, что все закончилось. Эдуардо отвлекся, рассматривая свои трусы так, словно видел их впервые в жизни, и Маринелла, воспользовавшись моментом, проскользнула мимо и выскочила за дверь.

Она нашла Розарию в углу террасы, примерно там же, где и оставила. Подруга болтала с Таней и еще одной девушкой, Умберто нигде не было видно. Маринелла вспыхнула, подумав, что Розария, вероятно, и не уходила никуда, а Эдуардо обвел ее вокруг пальца.

– Марине, где ты была?

– Я ухожу. Делай, что хочешь.

Розария посмотрела на нее в замешательстве:

– Уходишь? Но еще так рано. Почему?

В этот момент на террасу выскочил Эдуардо, все еще с расстегнутым ремнем.

– Мы могли бы повеселиться, Маравилья. А ты все обломала.

Всю дорогу до дома Розария молча шла рядом с Маринеллой, кусая губы и не решаясь открыть рот. Маринелла шагала, обхватив себя руками и стараясь не высказать вслух те гадости, о которых думала. В том, что она оказалась в такой ситуации, была виновата Розария: если бы она не заставила ее надеть купальник, прийти на пляж, пойти на эту вечеринку, ничего бы не случилось. Маринелле уже не хотелось проводить с ней ночь в одной кровати, но было поздно отправлять подругу домой. Они вернулись без чего-то десять, и Патриция удивилась, увидев их так рано и с такими мрачными лицами. Маринелла забросила платье Лавинии в дальний угол шкафа и приняла душ, а затем легла в постель.

– Спокойной ночи.

Долго они лежали молча – одна смотрела в пол, другая в потолок. Потом Розария набралась смелости:

– Марине. Ты спишь?

– Не сплю. Чего тебе?

– Я не смогу уснуть, если буду и дальше об этом думать. – Она шмыгнула носом. – Эдуардо тебе что-то сделал?

– Он повел себя по-свински. Как и все ему подобные.

Розария села.

– Он сделал тебе что-то малое, среднее или большое?

– Он ничего в меня не вставлял, если ты это хочешь знать. – Маринелла повернулась лицом к подруге. – Я говорила тебе, что они все такие, но ты никогда меня не слушаешь. Ты заставила меня пойти на эту вечеринку, и вот что получилось. Теперь ты довольна?

Розария заплакала, уткнувшись лбом в колени. Увидев, как она всхлипывает, Маринелла тут же пожалела, что рассердилась.

– Ну что ты плачешь, Роза?

– Ты даже не хотела идти на вечеринку.

– Ладно, не думай об этом сейчас. Ничего не случилось.

– Ты сердишься на меня?

– Не сержусь. Давай, ложись спать.

Розария поплакала еще немного, а потом смирилась и положила голову на подушку. Лицом к лицу с Маринеллой.

Со следующего понедельника все в школе стали называть Маринеллу Обломильей. Особенно старались мальчики и девочки из десятого класса, которым эту историю рассказал сам Эдуардо. Розария говорила, что прозвище скоро забудется, что такие вещи рано или поздно надоедают. Но вот десятиклассники сдали экзамены на аттестат зрелости, узнали оценки, Эдуардо Канчелларо переехал в Рим и стал футболистом, а может, и нет, но все вокруг по-прежнему называли ее Обломильей.

Таня рассказала, что ее брат Лучано всегда ищет на лето помощников в свой магазин пластинок. Когда Маринелла пришла туда, Лучано Вальо задал пару вопросов о том, какую музыку она слушает, уточнил, говорит ли она хоть немного по-английски и сможет ли работать до девяти часов вечера даже по субботам, а после взял на работу. Он платил ей сто тысяч лир в месяц, и Патриция сказала, что это совсем неплохо. Лучано был добр к Маринелле, и ей нравилась эта работа, поэтому она всегда старалась быть с ним вежливой. За несколько дней до начала занятий Маринелла сидела в магазине, заполняя заявление о переходе на девятый год обучения. Потом Таня с хохотом рассказала, как ее брат с изумлением признался, что всегда был уверен, что фамилия Маринеллы – Обломилья.

22

Путешествие «Зингера»

Донато Кваранта покинул этот мир так же, как пришел в него: без крика, без боли. Проснувшись ранним ноябрьским утром, он опустил ноги на холодную плитку, нащупывая тапочки, – и почувствовал головокружение, тяжесть в животе и покалывание, распространившееся от руки к противоположной стороне тела. Он подумал, что подхватил сезонный грипп, потому что в его комнате над ризницей холодно, – надо бы попросить подбавить тепла, хоть и придется доплатить за отопление из собственного кармана, – и, дрожа, залез обратно под одеяло. Разок можно позволить себе не быть пунктуальным. Инфаркт настиг его во сне. Курцио Спино решил отменить ранние исповеди и отложить мессу до одиннадцати часов. Около двенадцати он поднялся в комнату отца Донато и нашел его в шерстяном колпаке, под двумя одеялами, натянутыми до самого носа. Далеко не сразу Курцио понял, что отец Донато не дышит. Будучи верным солдатом веры, он трижды осенил себя крестным знамением – этот священник был для него полковником. А Пеппино Инкаммиза поспешил в монастырь Святого Антонина, как будто смерть была всего лишь очередным затруднением, которое он мог разрешить одним своим присутствием. Он тряс, крутил и переворачивал с боку на бок тело Донато, словно умел воскрешать мертвых не хуже Господа Бога.

– Скорая помощь. Вы до сих пор ее не вызвали, чего ждете? – спросил он у Курцио Спино. Затем снова повернулся к Донато. – Вам нездоровится, падре, вам сегодня нездоровится.

Эта чехарда продолжалась добрую четверть часа. Когда Курцио снова вошел в комнату, Пеппино стоял у стены с ошарашенным видом, вздернув брови, словно повешенная на гвоздь марионетка. В руках он держал черную сутану Донато.

– Что мне теперь делать? – спросил его Курцио.

– Кофе, – Пеппино дважды моргнул. – Сделайте мне кофе, это поможет мне думать.

– Кофе, – повторил Курцио.

– Это поможет мне думать.

Санитары скорой помощи сказали Пеппино, что отец Донато – вне всякого сомнения – мертв, и только после этого он осознал случившееся. Пеппино не знал, как назвать то, что он чувствовал к этому священнику, и не знал, кем он сам ему приходился: не племянник и не сын – он никому не был ни племянником, ни сыном, – но за эти годы его любовь к Донато Кваранте выросла до огромных размеров. И вот теперь Пеппино снова остался один. Желудок у него крутило, а сердце разорвалось надвое.

К великому таинству смерти нужно относиться уважительно, чтобы не выглядеть олухом вроде Пеппино Инкаммизы. Маринелле казалось, что обе ее сестры на это мастерицы. В конце концов, они выросли в атмосфере похорон и знали, как все сделать правильно, даже если придется выглядеть глупо. Например, Патриция убедила всех, что мама хотела бы лечь в гроб в красном платье, с волосами, уложенными как на Рождество; а Лавиния рассказывала, что сам Себастьяно Кваранта пришел забрать мамушку Розу из больницы, чтобы сопроводить на тот свет.

Когда пришло время дяди Донато, Лавиния взяла на себя руководство церемонией – от погребальных пожертвований церкви Святого Антонина до цветочных украшений на алтаре. Она составила список в блокноте и вычеркивала карандашом каждый выполненный пункт. Патриции было поручено торговаться: она всем говорила, что похороны должны быть достойны великого человека, каким был дядя Донато, но не должны противоречить идеалам бедности, которые он проповедовал всю свою жизнь.

Когда Маринелла думала о дяде, который всегда ворочал деньгами и сговаривался с разными людьми о сделках, ей никак не казалось, что он был беден. Но она была потрясена, узнав, как мало денег сестры потратили на шикарные похороны. Через два дня после смерти дядя Донато лежал перед алтарем церкви Святого Антонина в ореховом гробу, облаченный в черную сутану с бархатной отделкой, утопая в море пурпурных гладиолусов, которые заполняли каждый уголок церкви, испуская сладковатый, резкий аромат. Похоронно зазвонили колокола, и прихожане со всей округи устремились в церковь. За несколько минут ее единственный неф заполнился людьми в наряднейших платьях, и по скамьям побежал соболезнующий шепоток. Маринелла сидела рядом с сестрами, Адой и дядей Фернандо, чувствуя себя изгнанницей. Прежде чем Санти Маравилья прогнал их в тот вечер, когда Патриция наставила на него нож бабушки Розы, они росли на этих улицах, и люди хорошо их помнили.

Было много знакомых лиц, даже Маринелла их узнавала. Торговка рыбой с губами в форме сердечка; газетчик, похожий на бульдога; галантерейщица с косичками; все они постарели, но Маринелла помнила, как встречала каждого из них в другое время, в другой жизни, когда они с матерью ходили по делам.

– Когда будем на улице и в магазинах, всегда держись рядом со мной. Поняла, Марине? А если заблудишься, нужно позвать карабинеров.

И Маринелла сжимала пальцы Сельмы или цеплялась за ее маленькую авоську.

– Какая славная девчушка, какая красавица, так похожа на куклу Сусанну, – соловьем заливалась синьора Ньяция из молочной лавки и каждый раз давала ей карамельку «Амброзоли».

В то утро 1981 года синьора Ньяция тоже сидела на скамье в церкви Святого Антонина. Теперь она была седой морщинистой старушкой, но все же, когда она наклонилась поцеловать сестер, рассыпаясь в горестных соболезнованиях, Маринелла ощутила запах молока и меда, который так хорошо помнила.

Донато отпевал молодой светловолосый священник. Ему помогал служка, который постоянно овевал священника облачком ладана. Пеппино Инкаммиза сидел справа, через два ряда от сестер, в стороне от всех, как он всегда делал в церкви, потому ли, что был коммунистом (так говорили все), или потому, что не знал, к кому приткнуться, поскольку его жена (так сказала Лавиния) даже не соизволила пойти с ним, никчемная.

Маринелла наблюдала за Пеппино поверх голов верующих, среди которых были даже монахини из монастыря Святой Анастасии; она впервые видела его без бриолина и обычной самодовольной улыбки. Когда священник начал читать «Реквием», он заплакал, закрыв лицо руками и подергивая плечами. Церемония продолжалась, и над скамьями церкви Святого Антонина, будто флаги капитуляции, замелькали белые платки, тканевые и бумажные. Патриция предпочла держать за руку Маринеллу, а не Козимо. Лавиния сидела неподвижно, не обращая внимания на команды встать и сесть, которые отдавал молодой священник. Маринелла тоже пыталась подумать о чем-нибудь грустном, чтобы поплакать и пожалеть о дяде Донато. Но она мало что помнила о нем. Он был серьезным человеком с твердыми взглядами. Несколькими неделями ранее он настоял на том, чтобы Маринелла наконец-то пришла на катехизацию и причастилась, иначе она не сможет венчаться в стенах церкви.

– Понимаешь, потом, через несколько лет, ты встретишь хорошего юношу и пожалеешь, что не сможешь выйти замуж перед лицом Господа.

Маринелла пожала плечами:

– Я все равно никогда не выйду замуж, ни перед лицом Господа, ни стоя рядом с Ним.

Дядя Донато глянул на нее так, словно она была комаром, который только и делал, что досаждал ему своим писком, и этот укоризненный взгляд был последним воспоминанием Маринеллы о нем. Точно не то, что могло бы заставить ее плакать на похоронах.

Донато Кваранту похоронили на кладбище монастыря Святого Антонина, сколько Фернандо ни просил хотя бы попытаться узнать, есть ли свободные места рядом с Сельмой и Розой на кладбище Ротоли; братья-священники были непреклонны.

В последующие недели траур принял знакомые Маринелле очертания, а Рождество вышло грустным – дядя Донато потащил бы их на мессу двадцать четвертого числа, а на следующее утро явился бы с неожиданными подарками. Наступил следующий год, и в один из воскресных дней, еще на каникулах, Маринелла увидела, как Лавиния бегает по дому в бигуди. Затем она напялила красное бархатное платье и рассыпала по плечам распущенные волосы. И наконец, вбежала в спальню в туфлях на платформе. Маринелла поймала сестру, когда та густо накладывала тени на веки, словно готовилась к новогоднему балу.

– Мы ждем кого-то в гости?

– Пеппино придет, – ответила Лавиния, глядя в зеркало. – Ты готова?

– К чему готова?

– Иди приготовь кофе, живо.

Пеппино Инкаммиза появился ровно в пять. Его волосы не были уложены бриолином, он был одет в черный джемпер и брюки, воротник пальто был поднят. Он выглядел постаревшим. Патриция прохладно произнесла «Добрый вечер», сидя за столом в столовой – спиной к стене, лицом к Пеппино, голова задрана, локти опираются на деревянную столешницу, подбородок покоится на кончиках пальцев. В начале 1982 года Патриция носила черные волосы длиной до плеч и прямую челку, рисовала на глазах черные стрелки; в своем охристом платье-тунике, с неподвижным взглядом, она была похожа на сфинкса.

– Хочешь кофе, Пеппи?

– С удовольствием, спасибо.

Лавиния сняла с его плеч пальто, словно раздевала святого отца, а затем побежала снимать с плиты кофейник. Она протянула ему чашку и стояла рядом, глядя, как он делает глоток.

– Я уже положила сахар.

– Спасибо, Лави, твой кофе – это то, что мне было нужно.

Маринелла наблюдала за Пеппино, который впервые оказался в их квартире с мансардой, и ей казалось, что взрослый человек заглядывает в миниатюрные комнаты кукольного домика.

– Кухня просторная.

– Там есть лестница наверх.

– А здесь что? А, ванная.

Патриция указала ему на один из трех свободных стульев у стола.

– Ты сказал, что должен сообщить нам что-то важное.

Пеппино Инкаммиза закурил. Ноздри Маринеллы наполнились запахом тлеющего табака.

– Ваш дядя оставил мне указания. – Он достал из кожаной папки, которую принес с собой, пачку бумаг. – Еще при жизни отец Донато сообщил мне свою волю относительно сбережений. – Бумаги, которые Пеппино протянул Патриции, несомненно, были написаны рукой дяди Донато. – Он хотел, чтобы я выделил из этой суммы по миллиону каждой из вас – в общей сложности три миллиона для его племянниц.

Маринелла превратилась в соляной столп, а вместе с ней и Лавиния. Они подошли к Патриции, которая листала бумаги. Дядя Донато оставил им состояние, целое состояние. Теперь они смогут заплатить за квартиру вперед и на время забыть об этом. Или отдохнуть в домике у моря, как богачки.

– Это большие деньги, Патри. Дай-ка взглянуть.

Патриция выхватила бумагу из пальцев Лавинии, прежде чем та успела рассмотреть хоть что-то.

– Стой спокойно. И вообще, сядьте обе.

Лавиния села за стол вместе с Маринеллой, и их улыбки потухли. Во взгляде Патриции ничего нельзя было прочесть, но она не походила на человека, получившего большое наследство.

Пеппино указал на бумаги.

– Донато велел, чтобы вам также передали его четки из оникса в серебряной оправе. И парадные облачения, которые синьор Курцио нашел в сундуке в комнате: очевидно, ваша мама вышила их для него, когда он поступал в семинарию.

– Точно не когда он поступал в семинарию. – Патриция подняла глаза на Пеппино. – Когда дядя Донато поступил в семинарию, мама была еще маленькой. Должно быть, это талар[59] цвета слоновой кости, который она вышила, когда он приносил обеты.

– Это облачение теперь переходит к вам. Вместе с серебряными четками.

Патриция положила бумаги на стол.

– Значит, дядя Донато оставляет нам три миллиона, четки и талар, вышитый мамой. Я правильно поняла?

– Так здесь написано.

– А все остальное?

– Что остальное?

Маринелла переводила взгляд с одного на другого, словно они играли в скопоне. Лавиния придвинулась к сестре и заглянула в завещание.

– Чего-то не хватает, Патриция?

– У дяди было еще несколько миллионов.

– Я тоже так думал, но нет. Больше ничего, кроме пожертвований для монастыря Святого Антонина и того, что он оставил братьям.

Но Патриция, казалось, не слушала.

– Были часы. Со стальным корпусом и длинной цепочкой. Дядя всегда носил их на поясе. Что с ними случилось?

Все помнили старые часы Zenith дяди Донато: из нагрудного кармана к поясу сутаны всегда тянулась металлическая цепочка. Ни один человек в мире не проверял время так часто, как он. Пеппино затушил сигарету в пепельнице.

– Он пожелал оставить их мне.

– Их ему подарила моя бабушка.

– Если ты прочитаешь эти бумаги, то увидишь, что там так и написано. – Пеппино косо посмотрел на Патрицию. – Донато был мне отцом. И ты это знаешь, как никто другой.

– Так значит, это ты забрал все его вещи?

– Я ничего не забирал. Твой дядя передал мне на хранение свое завещание, в котором написал, что отойдет мне, что вам, а что Фернандо. Все написано в этих бумагах, черным по белому. – Возможно, потому, что Лавиния пристально смотрела на него, Пеппино вздохнул и прикурил новую сигарету. – Простите, нервничаю. Я немного устал.

Ни один мускул не дрогнул на лице Патриции. Вместо ответа она подвинула к нему документ, лежавший на столе.

– Можешь оставить деньги себе, мы обойдемся без них. Как обходились до сих пор.

Маринелла смотрела, как бумаги ускользают от нее вместе с мечтой об отдыхе и о покупке машины в восемнадцать лет.

– Патри, давай подумаем еще минутку, пожалуйста, – вмешалась Лавиния, пока Патриция и Пеппино жгли друг друга взглядами. – Будет справедливо, если каждый из нас получит что-то от дяди. Да и зачем нам мужские часы?

– Ну надо же, а ведь моя сестра когда-то была на моей стороне. Лави, неужели ты думаешь, что дядя за всю жизнь скопил всего три миллиона? Неужели ты настолько глупа? – Патриция гневно посмотрела на Пеппино. – Из всех воров, которые встречались на нашем пути, ты – самый ловкий.

Пеппино вскочил на ноги, возвышаясь над ними, как вздыбившийся жеребец.

– Патри, знаешь, как ты мне надоела? Я пришел в ваш дом не затем, чтобы вас обворовывать.

Маринелла никогда не видела, чтобы Пеппино сердился или повышал голос на кого-либо, а уж тем более на Патрицию. По правде говоря, она уже много лет не видела, чтобы мужчина сердился; первым ее побуждением было спрятаться за спину старшей сестры.

– Я сказал тебе то, что должен был сказать. Если тебе не нужны деньги, если тебе интересно только срывать злость на мне, дело твое, поступай как хочешь.

Он вылетел из квартиры, как порыв трамонтаны, хлопнув дверью так, что содрогнулись стены и потолок.

Лавиния тоже не могла поверить своим глазам. Она уже надевала пальто, чтобы догнать Пеппино, когда до ее слуха донесся голос Патриции:

– Если пойдешь за ним, я сменю замок и больше не пущу тебя в дом.

– Ты похожа на папу, когда так говоришь, – сказала ей Лавиния и вышла.

Маринелла ждала, что Патриция в любой момент начнет с ревом бить и пинать все вокруг, как случалось, когда они жили с синьорой Каролиной. Вместо этого сестра отбросила с лица челку.

– Мы окружены, Марине. Воры повсюду. Но мне это надоело, понимаешь? Теперь ты все видела своими глазами. Пошли.

– Куда?

– Куда я скажу. Давай, шевелись.

На перекрестке с улицей Серрадифалько Маринелла поняла, что сестра нацелилась на улицу Феличе Бизаццы.

Зеленая дверь выглядела так же, как тогда, когда они ушли; на ней сохранился след с того раза, когда Маринелла задела ее трехколесным велосипедом, доставшимся ей от сына цветочницы. Патриция нажала пальцем на кнопку домофона. Раздался голос синьоры Каролины:

– Кто там?

– Патриция. Открой, мне нужно увидеться с отцом.

Повисло молчание, и Маринелла на миг поверила, что синьора Каролина продержит их под дверью весь вечер. Это было бы похоже на нее – и куда логичнее, чем если они поднимутся по лестнице, словно и не было всех этих лет. Патриция, конечно, будет в ярости, но успеет успокоиться, пока будет бежать обратно на улицу Данте. Вместо этого, к удивлению Маринеллы, домофон дважды пискнул и входная дверь открылась. Патриция за руку потянула Маринеллу внутрь.

– Идем, – повторяла она как заведенная на каждом шагу, пока они не поднялись на второй этаж.

Каролина Бранкафорте была такой же, какой Маринелла ее помнила, до последнего волоска на голове. Она стояла в дверях, выпятив грудь и широко расставив руки, занимая собой все свободное пространство – шаль с бахромой, волосы высоко уложены, глаза горят. И смотрела на них, как на двух бабочек-вредительниц, выпорхнувших из банки с макаронами.

– Гороскоп предупреждал, чтоб я береглась сглаза в первой половине года, но я думала, что у меня еще несколько дней в запасе.

– Я ищу отца, – сказала Патриция.

Каролина подалась вперед, чтобы рассмотреть Маринеллу.

– Ты выросла. Я всегда говорила вашему отцу, что вы не голодаете.

Патриция задвинула Маринеллу себе за спину.

– Он дома или нет?

– Мне жаль. И ему тоже будет жаль, что он пропустил эту встречу. Санти нет дома, можешь уходить.

Она уже закрывала дверь, когда рядом с матерью появился Иларио Маравилья – почти метр ростом, с каштановыми волосами и прозрачными глазами Санти Маравильи.

– Кто это, мама?

– Никто, радость моя, никто. Возвращайся в дом. – Каролина заслонила его от взгляда Патриции, словно от когтей свирепого зверя.

– Как он вырос.

Маринелла не думала, что произнесла это вслух, глядя на веселого ребенка, у которого были та же фамилия, тот же цвет глаз и тот же отец, что и у нее.

– Он уже умеет читать и писать, хотя занятия начинаются в сентябре. – Взгляд синьоры Каролины на мгновение стал менее пугающим. – Такого умного ребенка свет не видывал.

– Ну тогда, может, хотя бы он услышит то, о чем я хочу у тебя спросить. Может, мне больше понравится говорить с твоим гениальным сыном, чем с тобой.

Патриция говорила презрительным тоном, и на лице Каролины вновь появилось недовольство.

– Если тебе нужны деньги, я не могу тебе их дать. Но предупреждаю, у твоего отца их сейчас тоже просить не стоит.

– Мне нужны вещи моей матери, Кароли, – выпалила Патриция на одном дыхании. – У тебя тут вещи, которые вам не принадлежат. Я забираю их раз и навсегда.

Синьора Каролина на мгновение потеряла дар речи, возможно, потому, что была поражена до глубины души. И Патриция воспользовалась этим, чтобы продолжить:

– Мы зайдем в дом, заберем свои вещи, и ты нас больше никогда не увидишь. Слово даю.

Каролина прислонилась к дверному косяку, вцепившись пальцами в шаль.

– Ну тогда покажите, что вы хотите забрать.

Может, синьора Каролина растеряла волю к борьбе. Может, сейчас ее волновал только ее гениальный сын.

Дом на улице Феличе Бизаццы стал совсем другим, Маринелла не узнавала ни одного уголка. На месте голубого дивана, гордости и радости Санти Маравильи, теперь стоял длинный белый кожаный Г-образный диван в окружении журнальных столиков, уставленных вазами и кувшинами. Исчез даже буфет из оливкового дерева, который закрывался на ключ: Каролина поставила полированную мебель, изящные стулья и столы с алюминиевыми ножками. Вместо старых стеклянных светильников на потолке появились новые, плоские, зеленоватые, как в больнице. Даже пол из мраморной крошки был почти полностью скрыт нелепыми ворсистыми коврами. Маринелла могла только представить, каких усилий стоило Патриции не смотреть на свою любимую террасу, где она когда-то проводила целые дни, сажая луковицы и подрезая лозы. Сестра твердым шагом направилась в комнату, где они когда-то спали втроем и где она каждый вечер придумывала для Маринеллы истории о пиратах и призраках. Каролина сделала из этой комнаты что-то вроде гладильной, кровати исчезли, как и шкаф со всем его содержимым. А как тщательно Лавиния прятала мамины вещи в гардероб, словно они должны были храниться там вечно. Маринелла и Патриция посмотрели в угол комнаты: там, полускрытый неглаженым бельем и двумя длинными шторами, которые нужно было подшить, стоял «Зингер».

– Марине, – сказала Патриция, указывая подбородком, и они принялись раскапывать швейную машинку с таким рвением, что синьора Каролина тут же выхватила вещи, которые лежали сверху.

– Только попробуйте порвать мне новые шторы, и я вас заставлю заплатить за них.

Черный металл нуждался в полировке, как и инкрустированный деревянный столик; несмазанная педаль скрипела, а игла начала чернеть. Но когда золотая надпись на боку ослепительно блеснула в лучах света, Маринелла, не дожидаясь, пока Патриция попросит, обошла вокруг машинки и встала с другой стороны. Вместе они извлекли «Зингер» из угла. Синьора Каролина и пальцем не пошевелила, чтобы помочь, но и мешать не стала. Иларио торчал перед входной дверью, и она отодвинула сына в сторонку, чтобы сестры вышли. Привалившись боком к косяку, она смотрела на сестер, пока те обсуждали, как спустить «Зингер» по лестнице. Патриция подняла глаза:

– Можешь закрывать, Кароли. Или тебе еще что-нибудь нужно?

– Здесь рядом, в одиннадцатом доме, живет человек, который перевозит мебель.

– Нам он не нужен. Мы сами отнесем машинку домой.

– Мне что-то еще передать Санти?

Но сестры больше ничего не сказали.

Вечером 10 января 1982 года жители улиц, расположенных к востоку от квартала Ноче, – те, конечно, кто отважился в такой холод выглянуть из окон и выйти на террасы, – могли наблюдать, как Патриция и Маринелла Маравилья тащили «Зингер» Сельмы Кваранты километр четыреста метров до переулка V, примыкающего к улице Данте. Потом Патриция проверила расстояние по карте: она очень гордилась этим приключением, да и к тому же оно ее успокоило. Дома она, конечно, не преминула помучить Лавинию:

– Ты заставила Пеппино Инкаммизу вернуть миллионы дяди Донато? Что, нет? Тогда зачем ты за ним гонялась?

Но в душе она уже примирилась с сестрой. Пусть Пеппино оставит себе деньги, часы и все остальное. Она забрала «Зингер».

Как всегда в таких случаях, Лавиния решила промолчать и не задавать вопросов. Вместо этого она взяла ведро, встала на колени и отполировала швейную машинку водой со спиртом. Затем натерла дерево пчелиным воском и смазала маслом все шестеренки. «Зингер» снова засиял черным и золотым, как тогда, когда мама проводила за ним по десять часов в день. У нее были очень ловкие пальцы. Маринелла никогда не видела, чтобы мама носила наперстки и напальчники, – и не видела, чтобы та прокалывала палец иглой. Одной ногой она нажимала на педаль, а другой притопывала в такт музыке. Сельма предпочитала радио телевизору и почти никогда не смотрела с Санти «Лучшую песню»[60]. После ужина, когда мамушка Роза укладывалась спать, Маринелла ложилась навзничь на подушку с голубями, теперь тоже утерянную, и засыпала под мелодию швейной машинки.

– Ты помнишь эту песню, Лави? – Маринелла смотрела, как сестра убирает излишки пчелиного воска шерстяной тканью. – «Что ты добавила в кофе, который я пил у тебя?»

Лавиния подняла голову, оторвавшись от своего занятия.

– Я-то – да, но как ты могла это запомнить? Ты была совсем маленькой.

– «Я даже не знаю, какой сегодня день, но каждый день я буду у тебя».

Удивительная память Лавинии на песни и фильмы сохранила все куплеты и припев.

– Она участвовала в фестивале в Сан-Ремо, ее ставили на радио по десять раз на дню. Когда мама слышала ее, то кричала из своей комнаты, чтобы сделали погромче.

«Вот та песня, которая мне нравится. Про кофе. Сделаете погромче? – Голос Сельмы долетал до кухни, и Лавиния или Роза – смотря кто из них стоял в тот момент у плиты – поворачивала ручку громкости еще на два деления. – Марине, тебе нравится эта песня? "Что ты добавила в кофе, который я пил у тебя? Теперь во мне что-то не так, я не понимаю себя. Если там яд, я умру, я готов умереть, любя. Раньше я не любил, а теперь мне не жить без тебя"».

– Ты хоть знаешь, кто ее пел, Лави? Я хочу ее найти.

– Я не знаю, чья она, – призналась Лавиния. И объяснила, что в то время десятки певцов исполняли подобные песенки, популярность которых угасала спустя несколько месяцев. – Через несколько лет мы и не вспомним ту музыку, которая сейчас в моде.

Нет, Лавиния не помнила ни названия песни, ни названия той старой пластинки, которая нравилась маме. В конце концов, эта песня вышла больше десяти лет назад. Поди узнай, кто ее пел.

23

Италия – Германия – 3:1

Лучано Вальо потребовалось десять минут, чтобы найти песню про кофе. Он уверенным жестом запустил руку в ящик, стоявший около витрины, и достал старую долгоиграющую пластинку в красном конверте с выцветшим задником.

– Риккардо Дель Турко[61], «Cosa hai messo nel caffè»[62], Сан-Ремо, 1969. Песня прошла в финал, но заняла последнее, четырнадцатое место.

Светлые брови Маринеллы поднялись так высоко, что едва не уперлись в потолок магазина.

– Четырнадцатое место? С ума сойти!

На улице Армафорте всегда был магазин пластинок. Лавиния рассказывала Маринелле, что когда-то им управлял старик с тростью, который держал в витрине огромный латунный граммофон. Именно от этого старика, «величайшего знатока барочной музыки, которого я когда-либо знал», магазин перешел к Лучано Вальо. Он окончил университет по специальности «электротехник», но трудно было найти человека менее пригодного для работы с электричеством; на самом деле его интересовала музыка. Поэтому, узнав, что пожилой коллекционер ищет управляющего в магазин, Лучано предложил свою кандидатуру.

– Я тоже немного разбираюсь в музыке. Не в барочной, но, если вам интересно, я знаю пару местечек, где можно купить пластинки за треть цены. И поддерживаю связи со всеми студиями звукозаписи, которые утилизируют старые лонгплеи.

Представившись подобным образом, Лучано принес с собой пару примеров: редчайший скрипичный концерт Моцарта и знаменитую вторую пластинку Дэвида Боуи 1969 года. Старый коллекционер был впечатлен, и так, всего в девятнадцать лет, Лучано Вальо стал управляющим магазином пластинок на улице Армафорте.

Он освежил интерьер, расставил товар на стеллажи и разложил в ящики по жанрам и исполнителям, а также выделил категорию «Раритеты»; его поставщиками стали все лучшие контрабандисты и воры города, многие из которых уже знали его как очень хорошего клиента. А еще он переименовал магазин в «Тамбурин» – в честь человека, который не одобрил бы его манеру вести дела[63]. В 1982 году пошел третий год, что Лучано управлял магазином. В витрине, где раньше, как помнила Лавиния, величественно стоял старый граммофон, теперь каждую неделю менялась выкладка, и она стала своего рода библией для местных меломанов: пластинки, которые Лучано Вальо выставляет на витрине, обязательно нужно купить.

– Я серьезно. «Cosa hai messo nel caffè» заняла четырнадцатое место в Сан-Ремо? «Sarà perché ti amo»[64] в прошлом году заняла пятое.

Маринелла взяла пластинку из рук Лучано.

– Я думала, в твоем магазине запрещено говорить о Ricchi e Poveri.

– Вообще-то да, потише, а то распугаешь мне всех покупателей.

Прошлым летом, когда Маринелла проработала в «Тамбурине» уже месяц, Лучано объяснил ей, что бо́льшая часть клиентов делится на четыре типа: те, кто относится к музыке как к телевизору и перескакивает с одной пластинки на другую, не задерживаясь ни на чем; те, для кого пластинки священны, словно археологические реликвии, – эти специально приходят поискать самые странные вещи, чтобы потом пойти к своим еще более странным друзьям и сказать: «"Тамбурин"? Да там нет ничего стоящего»; те, кто копит и копит, благодарно скупая весь музыкальный хлам: им можно сбыть все худшее, что выходит на пластинках, включая Оливию Ньютон-Джон[65] и Мэла[66]; наконец, были те, кто доставлял удовлетворение, те, кто однажды случайно открывал для себя Dire Straits и возвращался в магазин, зная все о Марке Нопфлере[67]. Эти покупатели, по словам Лучано, и были причиной, по которой он до сих пор не закрыл магазин.

– Сколько я должна тебе за пластинку с кофе?

– Тебе отдам за тысячу, хотя это оригинальное издание шестьдесят девятого года.

– Держи восемьсот. Двести отдам в следующий раз.

– Забей, мы в расчете. – Лучано указал на пластинку Риккардо Дель Турко, которую держала Маринелла. – Мне продолжать откладывать для тебя пластинки Toto или у тебя изменились вкусы?

– Придержи их для меня до следующего месяца. Дома сломалась раковина, и сестра меня загрызет, если я снова попрошу у нее денег.

Если бы не Лучано Вальо, который откладывал для нее пластинки, коллекция Маринеллы давно перестала бы пополняться. Лопнувшая водопроводная труба, зимнее пальто, расходы на содержание подъезда и взносы за пользование стиральной машинкой – всегда находилось что-то, из-за чего ей отвечали, что деньги не растут на деревьях, что нужно быть терпеливой и приносить жертвы. Однако Патриция даже не помышляла принести жертву и помириться с Пеппино Инкаммизой. Она дулась на него с того дня, когда они набросились друг на друга из-за наследства дяди Донато. Все ждали, что рано или поздно кто-то из них уступит, но этого не происходило: Патриция хотела знать, что случилось с миллионами дяди Донато, Пеппино твердил, что никаких миллионов не было и что часы останутся у него. Ни Маринелла, ни Лавиния не могли образумить сестру, но без ее согласия не решались взыскивать с Пеппино наследство, пусть даже про него было черным по белому написано в документах. Однако Маринелла скучала по деньгам, а не по Пеппино Инкаммизе. Чтобы наскрести несколько лир, она всегда была готова съездить на другой конец города и отвезти дяде Фернандо большую порцию пасты аль форно или пару бутылок соуса; он получил свою долю наследства и не хотел встревать в отношения Патриции и Пеппино. Ада же, казалось, была рождена для того, чтобы раздавать чаевые и подарки.

– Оставь себе сдачу за сигареты, Марине.

– Купишь мне чулки в галантерее? Возьми пару и себе, и сдачу тоже забери.

– Марине, я видела в том магазине на улице Руджеро Сеттимо фиолетовую блузку, точно такую же, как у актрисы из фильма «Американский жиголо». Сходи купи ее, я думаю, она тебе как раз по фигуре.

Маринелла ненавидела покупать одежду – ей никогда ничего не подходило, особенно вещи на пуговицах, – поэтому все деньги, которые давала ей тетя, тратила на пластинки. Это было куда лучше, чем покупать рубашки, чулки и пояса, а Лучано, в отличие от продавщиц из магазинов одежды, всегда мог порекомендовать ей что-то новое. Он помог ей открыть для себя гитару Джони Митчелл[68] и долго объяснял, что Genesis Питера Гэбриэла лучше, чем Genesis Фила Коллинза; Маринелле, однако, все равно больше нравился Фил Коллинз, и она без конца переслушивала «In the Air Tonight»[69].

– Да к тому времени, как ты сможешь купить эту пластинку, Toto уже выпустят новую.

Лучано Вальо коротко стриг волосы на затылке и отпускал спереди; их цвет представлял собой нечто среднее между блондином и шатеном; парень постоянно убирал пряди руками, когда они лезли в глаза.

– Не хочу показаться навязчивым, но, если тебе нужны деньги, для тебя здесь всегда найдется работа.

– Летом тебе опять нужна помощь в магазине?

– Она нужна всегда, я тут один. Тебе интересно?

– Да, интересно. Но я должна спросить у сестер, разрешат ли они мне работать тут в этом году.

– Условия те же: сто тысяч в месяц, и ты выходишь на работу в первый понедельник после окончания занятий в школе.

Маринелла подсчитала, что если в прошлом году она работала только в августе, то в этом, работая с июня по сентябрь, заработает целое состояние. И потом, Лучано Вальо всегда был добр к ней, платил вовремя и делал скидку на пластинки. Именно об этом Маринелла рассказала сестрам в тот вечер за ужином.

– Из ста тысяч, которые я буду получать в месяц, двадцать пять я оставлю себе, а остальное буду отдавать вам.

– Не понимаю, зачем тебе трудиться в твоем возрасте, – заметила Лавиния. – Ты ведь знаешь, что если будешь работать, то не сможешь гулять с друзьями? Придется сидеть в магазине.

– Я знаю, Лави. В прошлом году я тоже работала.

– И зачем тебе деньги? Разве тебе чего-то не хватает?

Патриция была другого мнения.

– Пусть, от работы женщины умнеют. Но зарплату ты будешь откладывать: пятьдесят тысяч откладываешь, двадцать пять оставляешь себе и двадцать пять отдаешь Лавинии. Так ты научишься грамотно распоряжаться своими деньгами.

13 июня 1982 года в Испании начался чемпионат мира по футболу, и вечеринку по случаю окончания учебного года отменили. Маринелла и Розария шли по опустевшей улице Руджеро Сеттимо.

– С этим скучным Кубком мира нормальных вечеринок не будет до июля, – фыркнула Розария. – А если ты с завтрашнего дня будешь работать в магазине, когда мы будем видеться?

– Вечером.

– Может, я смогу приходить к тебе в магазин по утрам или днем? – настаивала Розария.

И поскольку подруга выглядела по-настоящему расстроенной, Маринелла ответила вымученной улыбкой.

– Прекрасная идея. Приходи когда захочешь.

Но она надеялась, что этого не случится. Розария покупала только пластинки Клаудио Бальони; это поставило бы Маринеллу в неудобное положение перед Лучано.

В тот вечер первый матч чемпионата мира по футболу закончился поражением команды Аргентины, в составе которой был сам Марадона; все твердили, что лето начинается с невероятного: где вообще видано, чтобы Бельгия обыгрывала Аргентину?

На следующий день Маринелла начала работать в «Тамбурине». Как и в прошлом году, Лучано попросил ее встать на кассу; ее обязанностью было пробивать чеки и помогать распределять новые пластинки по стеллажам и ящикам. Лучано занимался покупателями, он знал, где какие отделы находятся, и всегда понимал, что люди ищут. Он не отмахивался ни от одного вопроса и феноменально удовлетворял даже самые загадочные просьбы. Утром пришла девушка и спросила:

– Нет ли у вас песни, где поют вот так: «пло-пло-пло-пло-пло-пло»?

И Лучано сразу понял, что речь идет о песне Донателлы Ретторе «Lamette»[70]. Перед обедом другая попросила «на-на-на-на Парадайз», и он пошел за долгоиграющей пластинкой с саундтреком к фильму «Голубая лагуна».

– Я не мог ошибиться, сестра прожужжала нам все уши с этим фильмом, уже голова болит. И от песни тоже.

– Она на нем помешалась, потому что похожа на Брук Шилдс.

Лучано рассмеялся:

– Ну да, как же. Как две капли воды.

В обед у Маринеллы был часовой перерыв, чтобы сходить домой. Но она пообещала самой себе рассортировать все новые пластинки до часу дня, и оставалось еще три коробки. Она попросила у Лучано разрешения остаться и закончить работу.

– Тебе все же нужно сделать перерыв. Если не хочешь идти домой, можем перекусить здесь.

– Бесит, что тебе придется остаться из-за того, что я не закончила работу.

– Я всегда ем в магазине. И буду рад компании, хотя бы иногда.

Лучано приспустил рольставни и захотел взять два аранчини в закусочной «Вастидда» на углу у Археологического музея, чтобы съесть их, сидя на низенькой стенке перед магазином. Маринелла не сумела всучить ему двести лир за свою еду.

– Взял и с маслом, и с мясом, потому что не знаю, какие ты любишь.

– С маслом.

Теперь, когда школы закрылись, а магазины опустили ставни на время обеда, казалось, что на улице Армафорте кто-то поднял иглу проигрывателя: тишину прерывали лишь редкие гудки клаксонов, доносившиеся с главной дороги, на веревках развевались под июньским солнцем душистые простыни и трехцветные флаги.

– Слышишь, какая тишина? Все ждут игру. – Лучано откусил от своего аранчини с мясом. – Если хочешь, можешь уйти домой, когда закончишь разбирать коробки. Мы закроемся рано, в четыре, чтобы быть у телевизора, когда начнет играть Италия.

– Ты тоже помешан на чемпионате мира по футболу?

– А ты разве нет?

Маринелла пожала плечами:

– У нас дома нет телевизора.

– А мы смотрим телевизор все вместе на террасе. Разве Таня тебе не рассказывала? Приходи. Или пойдем вместе, когда закроем магазин.

Лавиния не поверила своим ушам, когда Маринелла позвонила и заявила, что будет смотреть, как играет Италия, у Тани Вальо. Таня сама была ошеломлена, когда увидела ее на террасе.

– Как здорово, что ты все-таки пришла! Розария не захотела.

Маринелла никогда не ходила на вечеринки – да и вообще никуда не ходила – без своей лучшей подруги Розарии.

– Идем, я тебя со всеми познакомлю!

Следующие пять минут Таня шумно и весело таскала Маринеллу по всей террасе, заставляя пожимать руки куче незнакомцев – женщинам и мужчинам, мальчикам и девочкам.

– Это моя подруга Маринелла, – повторяла она, и, по правде говоря, на нее нельзя было за это обидеться.

На Тане было очень короткое зелено-бело-красное платье, и с длинными распущенными волосами она в самом деле была похожа на Брук Шилдс. Тем временем на террасе собрались смотреть игру не только жители дома – казалось, сюда пришел весь район. Таня и Лучано Вальо жили на площади Принчипе Ди Кампореале, в шестиэтажных домах, выходивших окнами на виллу Мальфитано. Все, кто приходил в тот вечер на террасу, приносили пластиковые стулья, одеяла для пикника, ведра с бутылками пива Peroni, здоровенные арбузы, багеты, помидоры, спирали от комаров. И все, кто теперь знал подругу Тани Маринеллу, предлагали ей что-нибудь выпить или съесть.

– Хочешь арбуза? – спросил Лучано.

Маринелла ненавидела арбузы, но ей хотелось пить, и она давно не ела арбузов, поэтому решила дать им еще один шанс. Она откусила немного красной мякоти – и сморщила нос от вялой сладости.

– Эти арбузы из морозилки – дрянь. В следующий раз куплю на рынке. – Женщина со смуглой кожей и серыми глазами, такими же как у Лучано, выхватила ломтик арбуза у нее из рук. – Оставь это, девочка. Ты Маринелла, да? Приятно познакомиться. Я Серена, мама Лучано.

– Вообще-то и моя мама тоже, – пробормотала Таня.

До того как взять фамилию Вальо, Серена Беккаритто была «Мисс Ривьера-ди-Корчина» – своей родной деревни, расположенной к югу от города, у самого моря. Они с отцом Тани познакомились, когда Серена, будучи королевой красоты, ездила по деревенским праздникам и ярмаркам. Сальваторе Вальо, сорок лет проработавший в паспортном столе, был типичным муниципальным служащим – невысокий, без единого волоска на голове, с седой козлиной бородкой и большими живыми глазами. Он расхаживал по террасе, засунув руки в карманы, и улыбался; за десять минут он уже раз пять представился одной только Маринелле: «Я Сальваторе, отец Тани». Любой, кто хоть мельком видел чету Вальо, удивлялся, как такая эффектная женщина выбрала такого невзрачного мужчину: она была похожа на Софи Лорен, он – на Карло Понти[71]. Но они прожили вместе двадцать пять лет и словно бы выстроили у себя дома отдельный город.

– Это ты помогаешь Лучано в магазине? – Синьора Серена рассматривала Маринеллу с легкой улыбкой. – Как ты его уговорила? Меня он туда вообще не пускает.

– Потому что Маринелла помогает, а ты нет, мама, – ответил Лучано.

На дальнем конце террасы несколько мужчин возились с кабелями большого телевизора, стоявшего у стены. Что-то зашипело, и на экране высветилось изумрудно-зеленое футбольное поле в Виго, маленьком городке на севере Испании. Матч еще не начался, команды даже не вышли на поле, но отсутствие звука вызвало на террасе дружный рев разочарования.

– Звук! – крикнул кто-то сзади.

– Луча, включи звук.

Лучано Вальо побежал к телевизору. Очевидно, он единственный знал, как регулировать громкость. Как раз в ту минуту, когда футболисты вышли на поле, на крыше многоэтажки раздался хриплый голос комментатора. Люди, которые сидели и стояли у столов с едой, зааплодировали, и через мгновение вся терраса уже пела гимн Мамели[72]. Маринелла обнаружила, что прекрасно знает слова, хотя и не могла вспомнить, где и почему их выучила. В детстве она слышала только, как монахини пели «Радуйся, Царица Небесная».

Несмотря на всеобщий энтузиазм и количество заготовленной провизии – брускетт, арбузов, миндальных пирожных, алкогольных и безалкогольных напитков, – первый матч Италии на чемпионате мира в Испании не ознаменовался ничем особенным. Счет был 0:0. И даже четыре дня спустя, в матче с Перу, Италия налажала; конечно, Бруно Конти забил гол, а синьора Серена купила на рынке очень сладкие арбузы, но игра сборной не становилась лучше.

Маринелла, в свою очередь, не могла увлечься этим видом спорта: она не понимала правила, не видела разницы между красивым голом и случайным везением и, откровенно говоря, путала игроков. Для нее оставалось загадкой, как комментаторы всегда с такой уверенностью определяют, кто владеет мячом. Лучано Вальо хохотал от души, когда она признавалась ему в этом, сидя на стенке перед «Тамбурином». Лавинию вполне устраивало, что Маринелла не приходила домой в час, потому что так ей не приходилось кормить сестру обедом перед своей сменой в кинотеатре. Но она хотела быть уверена, что сестра хорошо питается, поэтому стала давать ей с собой большие порции пасты аль форно, фриттаты из кабачков и баклажанов с пармезаном. Маринелла запихивала все в свою холщовую сумку, но только для того, чтобы каждый день делиться едой с Лучано.

– Раз уж ты никогда не берешь с меня денег за обед, могу предложить тебе то, что готовит моя сестра. Глянь на эти порции, я же столько не съем.

На самом деле, обедая дома в одиночестве, Маринелла накладывала себе гораздо больше, чем давала ей Лавиния, и все равно не всегда наедалась; но перед Лучано она притворялась, что у нее нет аппетита, только чтобы уговорить его вместе съесть обед, приготовленный Лавинией.

– Твоя сестра хорошо готовит. Это мама ее научила?

– Бабушка. Она все умела делать, в молодости у нее было в деревне что-то вроде ресторана. А вот мама, по-моему, не готовила, может, потому, что ей не нравилось. Но я плохо ее помню, я была маленькой, когда она умерла. Ты знаешь, что в день ее смерти было землетрясение?

– Когда она умерла, в шестьдесят восьмом? Я помню это землетрясение.

– Нет, это было другое землетрясение, маленькое. Казалось, все вокруг трясется только из-за нее. Мы все забрались под кровать, ну, точнее, не все, только мы с Патрицией. Бабушка и Лавиния сидели на кровати рядом с мамой. Когда толчки прекратились, мама уже умерла. Тогда бабушка затряслась, и от этого тряслась вся кровать, потому что она била кулаками по одеялу. И я не помню, чтобы Лавиния когда-нибудь еще так плакала. Только Патриция не проронила ни слезинки, и я тогда подумала: если она не плачет, то почему я должна? Вот же дурочка.

Маринелла впервые рассказывала чужому человеку – не члену ее семьи, а кому-то, кто не знал этой истории, – о смерти матери. Точнее, о том немногом, что запомнила из того дня.

– Мама лежала в постели, но не спала. Она все время шила и хотела, чтобы мы были рядом, как кошки.

Она зажмурилась, напрягая память, пытаясь облечь в слова те образы, которые вспыхивали перед глазами и мгновенно исчезали. Тяжелое дыхание засыпающей матери. Игла втыкается в ткань и рисует на хлопке загогулины, которые складываются в буквы и слова: «П» – Патриция, «Л» – Лавиния, «М» – Маринелла, «М» – Маравилья. Сухой кашель, похожий на звук барабана, от которого содрогается вся кровать. Рассказывать об этих вещах Лучано было легко, и ей уже не казалось постыдным сознаться, что она не различает футболистов и не любит арбузы.

– Я не знаю, как сказать твоей маме, чтобы не обидеть. На каждом матче сборной Италии она пытается накормить меня арбузом. Но я не люблю арбузы.

– Я скажу ей в следующий раз, что-нибудь придумаю, – пообещал Лучано.

Ему было весело с Маринеллой, и он хотел, чтобы она и дальше приходила на игры сборной Италии.

Во время матча с Камеруном синьора Серена уже не предлагала ей арбузы – только холодную воду и брускетты с хлебом и помидорами. Игра снова выдалась не особенно яркой, но Лучано настаивал, что свою сборную нужно поддерживать, потому что она умеет совершать подвиги в самые трудные моменты. Мужчины на террасе подшучивали над ним, называя мальчишкой и романтиком.

– Может, я и романтик, – отвечал Лучано, – но тут все дело в статистике.

Раньше Маринелла слышала только, как романтичной называли ее сестру Лавинию, а в устах Патриции это слово звучало как оскорбление:

– Тебе повезло, что ты можешь быть романтичной, а я-то работаю и содержу нас всех.

Чаще всего она говорила это, когда Лавиния отрабатывала в кинотеатре вторую смену без оплаты только ради того, чтобы задержаться и второй раз посмотреть понравившийся ей фильм. В магазине Лучано Вальо был целый отдел под названием «Романтика», и там Маринелла обнаружила много прекрасной старой музыки шестидесятых и пятидесятых годов – джаз, рок, итальянские певцы. Она спросила, не лучше ли расставить эти пластинки по жанрам и исполнителям. Лучано был категорически против.

– Шутишь? Без влюбленных магазин прогорит. Оставь все как есть.

Четвертый матч состоялся 29 июня, и в этот жаркий вечер статистика и романтизм Лучано принесли свои плоды: Италия выиграла у Аргентины со счетом 2:1, и даже Маринелла, которая ничего не понимала, сообразила, что матч был эпичный, – желтые и красные карточки, победа Тарделли над Марадоной, на террасе и во всем городе кричат от радости. Маринеллу захватила эта эйфория, она прыгала вместе с Таней и обнималась с кучей незнакомцев, хотя обычно испытывала отвращение к объятиям. Как могло случиться, что за почти восемнадцать лет жизни она ни разу не слышала о чемпионате мира по футболу? Сколько всего она пропустила?

– Пойдем со мной в дом, хочу взять несколько пластинок, чтобы поставить их в честь праздника. А ты поможешь выбрать, – сказал ей Лучано.

Маринелла была ошеломлена царящим вокруг энтузиазмом и, чтобы отпраздновать победу, даже решила тайком выпить пива с Таней.

– Не волнуйся, Марине, ты не опьянеешь от нескольких глотков. Тебе просто станет чуть-чуть веселее, – сказала ей подруга.

На самом деле Маринелле было ужасно весело от мысли, что Лучано хотел посоветоваться с ней о музыке. Следом за ним она спустилась на третий этаж. Таня и Лучано спали на двухъярусной кровати. Подруга, наверное, располагалась внизу, где стена была увешана постерами Саймона Ле Бона[73] и афишами фильмов, включая «Голубую лагуну». Чтобы найти следы Лучано, нужно было смотреть выше, где стены скрывались под полками и стеллажами, на которых бок о бок стояли сотни пластинок.

– Это всё твои?

– Нижние – папины и Танины. Возьмем эти и отнесем наверх? Что скажешь?

В руках у Лучано были Queen, Рино Гаэтано[74] и знаменитая пластинка Toto, о которой мечтала Маринелла. Он так радовался победе Италии, что рассмеялся, увидев ошеломленное лицо Маринеллы. Столько пластинок сразу она видела только в магазинах.

– Если тебе что-то приглянулось, можешь взять на время, я знаю, что ты вернешь.

– Нет, я не знаю, что выбрать.

Лучано уверенно направился к полкам и достал сверху долгоиграющую пластинку в сером конверте.

– Знаешь эту? Давай начнем с нее. Я бы поставил ее прямо сейчас, но наверху так шумно, что ничего не будет слышно. Возьми ее домой, а потом расскажешь, как она тебе. Это очень ценная пластинка, у меня ее даже в магазине нет, так что постарайся не потерять. А теперь идем обратно наверх.

Маринелла в кои-то веки оказалась не самой умной среди сверстниц. Мало того, что Лучано ею командовал: пошли вниз, пошли наверх, пошли на террасу – и что она на все отвечала «да». Мало того, что она отменила обеденный перерыв, отдавала ему все баклажаны с пармезаном, приготовленные Лавинией, – блюдо, которое Маринелла любила больше всего на свете, – и перестала испытывать голод. Город отмечал победу над Аргентиной и готовился к матчу с Бразилией, а Маринелла все выходные пролежала на полу мансарды, слушая пластинку, которую ей одолжил Лучано Вальо. Как она могла не слышать о Брайане Ино[75], какой дурой она должна казаться Лучано?! В выходные было сорок градусов, солнце плавило асфальт, а пляжи кишели людьми, и Патриция начала беспокоиться о Маринелле, которая десять часов не высовывала носа из своей комнаты. Патриция поднялась в мансарду, чтобы позвать ее к ужину.

– Ты что же это, не обедала и ужинать не собираешься?

– Завтра поем.

Сестра с подозрением осмотрела Маринеллу.

– Ты больна?

– Нет.

– Ты все время лежишь здесь. А как же Розария? Почему ты не выходишь? Ты больше не ходишь смотреть матчи со своими друзьями?

– Патри, не трепи мне нервы. Что тебе нужно?

Патриция вернулась вниз вся красная, крича, что они воспитали распутную девчонку и что если бы она в свое время так ответила мамушке, то света белого не увидела бы из-за тумаков. Лавиния вздохнула.

– Патри, оставь ее в покое. Ты ей не бабушка и не мать. Поест, когда проголодается.

Когда сестра отступала, Маринеллу начинала мучить Розария. Каждый вечер около девяти часов она начинала звонить в домофон и не прекращала, пока подруга не спустится. Она не сердилась на то, что Маринелла все это время ходит на террасу без нее, но донимала ее расспросами – что там происходит, как долго длятся матчи.

– Ты хоть понимаешь, что творится на поле?

– Это несложно, Роза: кто забьет больше голов, тот и выиграет.

– Но есть же группы, разница голов. Ты понимаешь, что это такое?

В конце концов Маринелле это надоело, и, чтобы подруга не мешала ей валяться на полу в мансарде и слушать пластинки, она пригласила ее на террасу.

– Приходи на следующую игру. Таня будет рада.

Вечером 5 июля 1982 года Италия играла с Бразилией, и напряжение в воздухе можно было резать ножом. Лучано сидел между Маринеллой и Розарией, и это было куда лучше, чем слушать комментатора, поскольку Вальо знал всю подноготную бразильских игроков и их полные имена. Первый гол забил Паоло Росси, и терраса взорвалась радостью, но затем Сократес сравнял счет. Когда Росси забил второй гол, Лучано наклонился к Маринелле:

– Мы выиграем, я чувствую.

Казалось, что Бразилия ослабла, и напряжение на террасе стало рассеиваться. На шестьдесят восьмой минуте Фалькао сравнял счет, 2:2. Но на семьдесят четвертой Паоло Росси забил снова. И здание чуть не рухнуло, так все запрыгали от радости. Игра закончилась со счетом 3:2 в пользу Италии. Если в матче с Аргентиной она просто одержала победу, то сегодня был триумф. Италия вышла в полуфинал. Все были на седьмом небе от счастья, пели Рино Гаэтано и национальный гимн, «We Are the Champions»[76], старую самбу, слов которой никто не знал, но достаточно было напевать «Бразилия, на-на-на-на-на, Бразилия». Возможно, если бы на следующий день кто-то пришел в магазин и попросил эту пластинку, Лучано нашел бы ее.

Все обнимались друг с другом, так что Маринелла и не заметила, как Лучано вдруг стиснул ее в объятиях. В другое время у нее возникла бы масса проблем – обнимать ли его в ответ, куда положить руки и, главное, куда их не класть, – но в этот раз она тоже обняла его, не слишком задумываясь о происходящем. Просто поступила так, как пришло ей в голову.

– Пойдешь со мной за пластинками? – спросил Лучано.

Когда она хотела уйти с террасы, Розария схватила ее за руку:

– Куда ты идешь, Марине?

Щеки Маринеллы раскраснелись, глаза блестели, как у пьяницы или футбольной фанатки, хотя она не была ни той, ни другой.

– В комнату Лучано, на третьем этаже. Там миллион записей, сходи посмотри.

У Розарии глаза полезли на лоб.

– Ты с ума сошла? После того, что произошло между тобой и Эдуардо Канчелларо?

Сердце Маринеллы замерло, и ей показалось, что пол под ногами рушится и она проваливается не на третий этаж, а ниже, ниже, на лестницу, на подземную парковку и дальше, к центру Земли.

– Зачем ты об этом вспомнила? Он не такой, он брат Тани.

– Он всегда рядом с тобой, шепчет что-то на ухо, прикасается к тебе. – Розария закатила глаза. – Ты правда думаешь, что Лучано Вальо нужна твоя помощь в магазине? Как же он тогда работает зимой?

– Зимой в его магазине меньше народа.

– Он продает пластинки, Марине, а не купальники. Почему это зимой покупателей должно быть меньше? А еще считаешь меня глупой.

На следующий день Маринелла сказала Лавинии, что плохо себя чувствует – болит живот, а может, голова. Пусть сестра передаст Лучано Вальо, что Маринелла не придет сегодня в магазин. Прежде чем отправиться за покупками, сестра заглянула в «Тамбурин» и рассказала Лучано Вальо эту сказку. Маринелла весь день проспала в своей мансарде. В пять часов к ней поднялась Лавиния.

– Тебя ищет тот паренек из магазина, Лучано.

– Я больна, проваливай.

– Мне так ему и сказать?

– Просто скажи, что я больна.

И Лавиния сказала Лучано, что у Маринеллы мононуклеоз и ей лучше ни с кем не встречаться. Она вернется в магазин, как только сможет, большое спасибо за терпение.

– Наплевать на работу, лишь бы она поправилась. Я бы не хотел, чтобы она подхватила что-нибудь на террасе. Все пьют из чужих стаканов, это не очень-то гигиенично.

– Нет, у нее уже было такое. Это второй раз, – ответила Лавиния.

Лучано вручил ей пакет с пятью пластинками в потрепанных конвертах:

– Передашь ей? Я вчера не успел.

Лавиния поднялась в мансарду с охапкой пластинок.

– Это тебе.

Маринелла едва не спрыгнула с кровати, чтобы посмотреть, что принесла Лавиния.

– Он разозлился?

– Нет, он волновался. Я сказала ему, что у тебя мононуклеоз.

– Какая гадость, Лави. Неужели не придумала ничего получше?

– Мне на ум пришло только это, знать ничего не знаю. – Лавиния рассматривала пластинки, которые держала в руках. – Когда я была в твоем возрасте, все парни в нашем районе увивались за мной. Дядя Донато не знал, как удержать меня дома. Ты помнишь? Бабушка говорила мне остерегаться мальчиков, мама – смотреть в землю. Это были не самые лучшие уроки, но тебя мы даже этому не научили.

– И не надо, я все знаю сама.

– Что тебе сделал этот паренек, что ты больше не хочешь его видеть?

– Ничего, я больна и не хочу, чтобы он подхватил лихорадку.

– А еще ты не хочешь, чтобы лихорадку подхватила Розария?

– Да. А теперь убирайся, я хочу спать.

Лавиния встала с кровати.

– Мне нравится этот Лучано, но вам с Розарией не стоит ссориться из-за него. Такое часто бывает. Найдите себе по парню каждая, и сможете ходить на свидания вчетвером.

Маринелла уже перестала удивляться тому, насколько ее сестры не понимают, что с ней происходит. В последнее время Лавиния казалась еще более странной, чем обычно. В кинотеатре у нее появилась новая коллега, Мара, милая девушка, она познакомила Лавинию со своим братом, летчиком Марчелло, и они встречались уже несколько месяцев. Непохоже было, что у них большая любовь, но Маринелла была рада, что сестра наконец-то рассмотрела вариант влюбиться не в Пеппино Инкаммизу, а в кого-то еще. О том, чтобы обсудить эти темы с Патрицией, не могло быть и речи: ту волновало только, чтобы у Маринеллы были хорошие оценки и чтобы она не попадала в неприятности. А стоило включить в мансарде одну и ту же песню четыре раза подряд, как Патриция начинала стучать метлой в потолок. Поэтому Маринелла потащилась домой к дяде Фернандо, прихватив с собой пластинки, которые ей одолжил Лучано. Вместе с Адой они двадцать раз прослушали «Wuthering Heights»[77], чтобы убедиться, что история там не отличается от рассказанной в книге.

– Где ты купила эту пластинку? Она замечательная, ты должна и мне такую купить. Я дам тебе денег, – сказала Ада.

– Это мне дал брат подруги, он разрешает мне работать в его магазине, «Тамбурин», знаешь такой? На улице Армафорте. Его зовут Лучано, он знает все о музыке, и у него полная комната пластинок, так что он одолжил мне несколько, чтобы я тоже могла узнать что-то новое.

– А откуда ты знаешь, что у него полная комната пластинок?

– Я была там в прошлый раз.

Ада нахмурилась.

– Но мы сразу же вернулись на террасу, где были все остальные. Мы вместе смотрим матчи у них дома, когда играет сборная.

– А какой он, этот Лучано?

– В каком смысле?

– Высокий, низкий, блондин, брюнет, симпатичный?

Маринелла пожала плечами:

– Ну да.

– Что «да»? – Ада понизила голос, чтобы ее не услышал дядя Фернандо. – Марине, упущенного не вернешь. Неужели ты хочешь закончить, как твоя сестра Лавиния?

В тот вечер Маринелла заглянула к Розарии. Вообще-то она не умела рассказывать о себе: хихикала, перескакивала с одного на другое, скупо роняла жалкие крошки, держа основную часть истории при себе. Однако в этот раз Маринелла сама себя не узнавала: ее сердце распахнулось, словно окно в лето, а язык развязался, стоило ей встретиться с лучшей подругой. Розария пообещала себе приглядеть за ней во время следующего матча, с Польшей. Лучано места себе не находил. Прислонившись к красной бетонной стене рядом с телевизором, он покусывал ноготь на большом пальце. Его волнение не улеглось даже после того, как Италия выиграла со счетом 2:0 благодаря дублю Паоло Росси, и он почти не говорил с Маринеллой.

– Привет, ты выздоровела?

– У меня не было мононуклеоза. Сестра вечно преувеличивает.

– Завтра пятница, тебе не надо приходить в магазин. Отдохни.

– Хорошо.

– В понедельник мы станем чемпионами мира. Я это чувствую.

– Если так говорить, накличешь несчастье.

– Счастье тут ни при чем, это статистика. Видела, какая сегодня игра?

Подруги шли домой молча, и Маринелла изо всех сил сдерживала слезы. Во всем виновата Лавиния. Мононуклеоз! Как ей такое в голову пришло? Розария покусывала губу, пытаясь разрядить атмосферу:

– В этом году все мужчины сошли с ума из-за этой сборной. Только о ней и думают. Хорошо хоть, что через три дня все закончится, даже если мы не выиграем.

– Я не приду на следующую игру, Роза.

– Как это? Финал же.

В воскресенье 11 июля 1982 года над шестиэтажным жилым домом на площади Принчипе Ди Кампореале развевался флаг, огромный, словно ковровая дорожка, которой застилают ступени театра Массимо на Рождество, только не красный, а зелено-бело-красный. Его закрепили на бельевых веревках и накрыли им всю террасу. Подойдя поближе, Маринелла поняла, что это не одно полотнище, а несколько флагов, собранных в один огромный. Прохладный, влажный вечерний ветер надувал этот гигантский флаг, словно парус, и опускал его на ряды стульев, окрашивая напряженные лица сидевших там людей в красный, белый и зеленый цвета.

Даже спустя годы Маринелла помнила воодушевление перед началом матча. Таня скакала как кузнечик: она услышала, что стену снесут, если Германия выиграет этот матч. Маринелла не слышала разговоров и в то же время слышала все. Шипение откупоренного Peroni, запах лука и помидоров, поднимающийся от сковородок со сфинчоне[78]. Розария обнимает ее рукой, словно Маринелла собирается выйти на поле вместо Паоло Росси. Влажный ветер под навесом из итальянских флагов. И Лучано, который появился из ниоткуда и сел на корточки рядом с ее стулом в предпоследнем ряду, где триколор окрашивал лица в красный цвет.

– Марине, я должен спросить тебя сейчас. Сегодня Италия победит, и завтра я не открою магазин. Ты поедешь со мной на море? Вдвоем, как все нормальные люди. Моя сестра говорит, что я тебя достал разговорами о музыке, поэтому ты больше не работаешь в магазине. Но, честное слово, я докажу, что могу говорить и о других вещах, кроме музыки. Завтра. Ты поедешь?

– А если Италия проиграет?

– Поверь мне, она не проиграет.

Для Лучано Вальо удача, доверие, романтика не имели никакого значения. По его мнению, Италия не могла проиграть. Это был вопрос статистики.

24

Осколки

Если они не были в магазине, то прогуливались по набережной. А если не гуляли, то сидели на скамейке в парке Форо Италико и говорили обо всем: от смерти генерала Далла Кьезы и Грейс Келли[79] до пресловутых компакт-дисков, которые скоро придут на смену виниловым пластинкам. Нужно быть во всеоружии, чтобы не прогореть. Маринелла и Лучано провели вместе все лето. По субботам они ходили на пляж, а если шел дождь – в кино, хотя Маринелла отказывалась идти во «Фьямму», где работала Лавиния. Они с Лучано бродили туда-сюда, сидели на скамейках, разговаривали, слушали пластинки, но в основном целовались. Сначала он целовал ее только в губы, потом везде. Маринелла решила, что ее грудь не такое уж и наказание: если она нравится Лучано – а ему она нравится, – то почему не должна нравиться ей? В моду вошли купальники из лайкры, обтягивающие, но удобные, и Маринелла купила два – черный и красный. В общем, ей было хорошо.

Осенью Маринелле пришлось уйти из музыкального магазина и вернуться в школу, как было условлено. Теперь, когда они виделись реже, желание целоваться стало гораздо сильнее, и вот однажды днем, уверенная, что сестры вернутся только вечером, Маринелла пригласила Лучано в мансарду. Они начали целоваться, еще не закрыв входную дверь, и голос Патриции прозвучал как гром среди ясного неба:

– Маринелла.

Мало что так пугало Маринеллу, как голос старшей сестры, который произносит ее полное имя.

– Не думала, что ты здесь.

– Мы как раз уходим.

– Могла бы и сказать, что будешь дома.

Этих трех фраз хватило, чтобы Патриция взвилась, словно разъяренный бык.

– Если я тебе мешаю, я уйду. – Ее черные глаза сфокусировались на бледном лице Лучано, как сценические прожекторы. – А ты кто?

– Лучано Вальо, синьора.

– Какая еще синьора, это моя сестра.

– И что, она не синьора?

– Я не знаю, синьора я или нет, зависит от того, кто ты такой. Сколько тебе лет, двадцать пять, тридцать?

– Двадцать два.

– Ей через месяц будет восемнадцать.

– Патри, перестань.

Маринелла смотрела так умоляюще, что Патриция немного ослабила напор.

– Ты тот парень из магазина пластинок?

– Да, синьора, – повторил Лучано.

– Опять ты с этой синьорой. Слушай, так еще хуже, она чувствует себя более важной, чем на самом деле.

– Марине, я бы на твоем месте заткнулась, – прошипела Патриция. Затем повернулась к Лучано: – А я не синьора.

Лучано кивнул.

– «Но та, в чьей жизни есть все звезды».

Патриция посмотрела на него, прищурившись.

– Лоредана Берте. Это ее песня[80].

– Нам пора.

Маринелла вклинилась между ними и уже тащила Лучано к выходу, когда входная дверь распахнулась. Вошла Лавиния, нагруженная пакетами с покупками.

– У нас гость?

Поскольку беда никогда не приходит одна, в эту среду, когда дома никого не должно было быть, Маринелла попалась не одной, а сразу двум любопытным сестрам.

– Мы как раз собрались уходить.

– Нет, зачем же? Оставайся на ужин, Лучано, я готовлю пармиджану.

– Ему нужно идти.

– Вообще-то я могу остаться на ужин. Спасибо.

Лавиния просияла: дай ей волю, и она бы устраивала ужины и приемы каждый вечер.

– О, я так рада. Марине, иди помоги мне. Порежь баклажаны, а я приготовлю соус.

Уныло бредя за сестрой на кухню, Маринелла услышала позади голос Патриции:

– Лучано, да? Садись. Тебе правда хватает на жизнь дохода от магазина пластинок?

Маринелла тяжело вздохнула.

Ужин, однако, прошел не так уж плохо.

Взаимодействие Лучано и Патриции поначалу напоминало рукопашную, но еще до мороженого почти превратилось в нормальную беседу. По части рок-музыки они не сошлись, но во взглядах на «Антологию Спун-Ривер»[81] и творчество Фабрицио Де Андре[82] достигли взаимопонимания. С Лавинией же все сложилось как нельзя лучше: Лучано постоянно хвалил ее пармиджану и домашний хлеб, а она то и дело хвалила его за предприимчивость в бизнесе. Маринеллу это устраивало. Она только не понимала, почему Лучано говорит Патриции «вы», а Лавинии тыкает. Как бы то ни было, вечер закончился без потерь. Лучано настоял на том, чтобы помочь убрать со стола, чем угодил обеим сестрам и заслужил право провести двадцать минут наедине с Маринеллой в гостиной, пока те мыли посуду на кухне.

– Моя комната наверху.

Лучано, не будучи дураком, уже прозвал Патрицию тигриным глазом[83] и не помышлял сунуть нос в комнату Маринеллы.

– Буду иметь это в виду в следующий раз.

А пока он с любопытством подошел к стене в коридоре, где в рамках из корня под полированным стеклом висели пять фотографий.

– Можно посмотреть?

Эта композиция была гордостью и радостью Патриции. Маринелла частенько забывала об этом маленьком алтаре, хотя и проходила по коридору по сто раз в день, направляясь в свою комнату.

– Если хочешь.

Лучано разглядывал стену так, словно попал в картинную галерею на вилле Дзито, – переводил взгляд с одного снимка на другой, откидывая волосы с лица, скрещивал руки на груди, указывал на фотографии.

– Вот это наверняка твоя мама, она очень похожа на Лавинию.

– Нет, это моя бабушка Роза. Вот мама.

Если Лучано и пригляделся к фотографии Сельмы, то это был тот взгляд, которым он осматривал подержанные пластинки перед тем, как приобрести их для магазина, – взгляд хирурга, выискивающий царапины и потертости.

– Не могу сказать, что ты похожа на маму.

– Конечно, нет. Мама была тощей, как Патриция.

– Патриция похожа на твоего отца. Это он, да?

– Это не мой отец, это Себастьяно Кваранта. Мой дед.

Маринелле стало не по себе оттого, что Лучано смотрел на нее, как на подопытное животное. Казалось, что в любой момент она может оказаться на стекле под микроскопом. Поэтому она схватила его за руку и потащила прочь от алтаря Патриции.

– Тебе лучше уйти. Мои сестры устроят тебе еще один допрос, когда выйдут из кухни. Мне жаль, что тебе пришлось их терпеть, я хотела побыть вдвоем.

– Побудем вдвоем завтра. Приходи в магазин в обеденный перерыв, после школы.

Лучано поцеловал ее, попрощался с Патрицией и Лавинией, которые еще были на кухне, – поток благодарностей и расшаркиваний занял полчаса – и ушел.

– Мне этот парнишка понравился, – заметила Лавиния, как будто кто-то спрашивал ее мнения.

– Маринелла, иди сюда.

Патриция вновь произнесла ее полное имя зловещим голосом. Приготовившись к взбучке, какой она давно не получала, Маринелла вошла в спальню сестер. Патриция сидела за туалетным столиком и мазала лицо ночным кремом. Откинутая назад челка была перехвачена повязкой.

– Что я сделала?

– Ты знаешь, что сделала, не придуривайся. Меня не обманешь, я сама была в твоем возрасте. – Сестра сурово смотрела на нее из зеркала на комоде. – Этот твой Лучано. Почему Лавиния все знала давно, а мне ты ничего не рассказываешь?

– Потому что Лавиния никогда не лезет не в свое дело.

Патриция дернула углом рта, продолжая втирать крем в скулу.

– И кто он тебе? Друг, парень?

– Патри, чего тебе надо? Я разве спрашиваю, что у тебя с Козимо? Нет, Боже упаси. Вот и ты ко мне не лезь.

– Марине, я тебе по щекам надаю, если не прекратишь. Где, по-твоему, ты находишься? Пойми – даже когда тебе исполнится восемнадцать, под этой крышей главная – я. И если я решу, что этот Лучано тебе не подходит, ты сделаешь, как я скажу. Поняла? Кивни, если поняла.

Маринелла пожала плечами:

– Все равно я ему скоро надоем.

Патриция переключилась на другую скулу и дернула другим углом рта.

– Ты понимаешь, что тебе не надо прятаться? Я не Санти Маравилья. Если захочешь встретиться со своим парнем, спроси меня: «Патриция, можно я приведу его домой?» И я отвечу «да» или «нет». Хорошо?

– Хорошо.

– И не надо вот этого – «я ему скоро надоем». Почему ты должна ему надоесть? Если ты нравишься ему сегодня, то будешь нравиться и завтра. А если завтра ты ему разонравишься, значит, он дрянь, и ты найдешь другого. – Патриция вытерла остаток крема с одной руки, потом с другой. – Так ты поняла?

– Поняла.

Сестра вздохнула.

– Теперь открой ящик моей тумбочки. Там жестяная коробка, принеси сюда.

Маринелла подошла к кровати, которая стояла справа, у двери, достала из верхнего ящика прикроватной тумбочки расписанную вручную коробочку из-под печенья и поставила ее на комод перед Патрицией.

– Хочешь печеньица перед сном?

Сестра открыла крышку и достала тонкий пакетик, похожий на пластинку жевательной резинки.

– Знаешь, что это такое?

Патриция явно заманивала ее в ловушку.

– Нет, не знаю.

– Не глупи, Марине.

– Это презервативы.

Таня носила их в рюкзаке с прошлого лета и показывала одноклассникам, которые передавали их из рук в руки, будто реликвии. Вспомнив об этом, Маринелла задумалась, где подруга их взяла. Может, стащила у брата? Ее беспокоило, что у Лучано есть презервативы. Патриция, напротив, была бы только рада об этом узнать.

– Знаешь, как ими пользоваться?

– Что вы здесь делаете? – В комнату вошла Лавиния и, поглядев на комод, покраснела, как мак. – Патри, ты серьезно?

– У нас с Маринеллой разговор, который тебя не касается. Так что оставь нас в покое.

Лавиния посмотрела большими глазами сначала на одну сестру, потом на другую.

– Так ты уйдешь или нет? – повторила Патриция.

– Нет. – Сложив руки на груди, Лавиния села на кровать.

Патриция возвела очи горе, как делала много-много лет назад, когда рассказывала Маринелле сказку о кузнечике и муравье, только вместо насекомых были Иуда и Иисус; тогда даже Лавиния зашла послушать, хотя ее никто не приглашал. Маринелла навсегда запомнила этот вечер и пообещала себе рассказать дочерям и внучкам, если они у нее когда-нибудь появятся, о том, как сестра Патриция учила ее натягивать презерватив на деревянную щетку.

Однако Лучано Вальо, похоже, не собирался испытывать на практике приобретенные Маринеллой навыки. Она придумывала сложные схемы – приглашала его к себе, когда сестер не было дома, заглядывала в магазин в обеденный перерыв, когда он был совершенно один, – но Лучано всякий раз отказывался сделать еще один шаг. И это выглядело естественно, даже когда Маринелла была уже настолько уверена в их чувствах, что все эти заминки разрывали ее сердце на части. Если она пыталась настаивать, Лучано деликатно отстранялся. Если протесты Маринеллы перерастали в упреки, он смеялся:

– Потерпи, Марине. А то у меня будут неприятности из-за тебя.

Розария заявила, что Лучано Вальо – джентльмен и что Маринелла должна радоваться тому, как ей повезло. Таня заткнула уши и сказала, что не хочет знать, что у Маринеллы с ее братом, чтобы не волноваться; а жаль, ведь она единственная могла дать Маринелле хороший совет насчет Лучано. Однажды днем, когда расстроенная Маринелла вместе с Розарией и другими подругами сидела на стенке у «Тамбурина», наблюдая, как Лучано расставляет на полках новые поступления, ее просветила та, от кого она ничего подобного не ожидала, – Катерина Боккадамо, которая рисковала умереть непорочной, так и не дождавшись, когда отец разрешит ей погулять с мальчиком. Послушав разговор девочек, Катерина заявила:

– Что тут непонятного? По-моему, очевидно, что твой Лучано ждет, пока тебе исполнится восемнадцать. Раньше нельзя.

Внезапно водительские права перестали быть главной причиной, по которой Маринелла не могла дождаться, когда наступит 23 октября.

Обычно день рождения не имел для нее никакого значения, но в ту субботу, когда ей исполнялось восемнадцать, Маринелла распахнула глаза уже в семь утра. С рассвета Лавиния плакала на кухне, приговаривая, что время бежит слишком быстро, – Маринелла родилась лишь вчера, а сегодня она уже совершеннолетняя. На завтрак сестра испекла ее любимый пирог из песочного теста с рикоттой, а остаток утра провела у плиты, готовя обед на двадцать персон, хотя ждали только дядю Фернандо и Аду. Патриция сделала сестре лучший подарок, не пригласив Козимо: тот пожелал Маринелле всего хорошего, и этого было достаточно. Перед обедом в домофон позвонил Пеппино Инкаммиза; Маринелла спустилась и поднялась обратно с огромным букетом цветов и пластинкой «Love over Gold»[84] группы Dire Straits. Патриция сморщила нос – чего она не выносила, так это того, как ловко Пеппино Инкаммиза выбирал подарки. В остальном праздник прошел так же, как прочие; в день рождения она больше обычного скучала по Сельме и Розе.

Дядя Фернандо и Ада завалили ее подарками: куча новых пластинок, включая последний альбом Фила Коллинза, пара тех рваных джинсов, которые Патриция не одобряла, и, конечно же, столь желанный курс в автошколе. Дядя Фернандо предложил купить ей машину, когда придет время, но Патриция отрезала:

– Посмотрим.

После торта Лавиния поставила на стол синюю бархатную коробочку.

– Это от нас. Такую же носила мама: она бы отдала тебе свою, но кто знает, где она теперь.

Патриция закатила глаза.

– Кто знает, где она теперь… В ящике у синьоры Каролины. Где еще ей быть, скажи на милость?

Маринелла посмотрела на золотую цепочку, утопленную в бархате.

– Спасибо, очень красиво.

Она уже знала, что никогда не наденет эту вещь, – потому, что побоится ее потерять, и потому, что цепочка выглядит так, словно ей тысяча лет. Но главное – внимание, не говоря уже о том, сколько денег сестры потратили на цепочку, бедняжки.

Впрочем, Маринелле было наплевать на драгоценности, даже если бы это были сокровища короны: она не могла дождаться, когда дядя Фернандо с Адой уйдут, чтобы наконец начался ее настоящий день рождения. Розария ждала на углу улицы Серрадифалько, чтобы вместе отправиться на вечеринку, которую устраивали для нее на своей террасе Таня и Лучано; словно нарочно, 23 октября в город на один вечер вернулось лето, так что Маринелла надела новенькие джинсы и одно из своих любимых боди. Она взяла с собой сумочку и положила туда кошелек, ключи и драгоценные презервативы Патриции.

– Я ухожу, пока! – крикнула она и, не дожидаясь ответа, спустилась по лестнице, прыгая через две ступеньки и не держась за перила, а затем торопливо зашагала по тротуару.

И остановилась, услышав голос:

– Привет, Марине.

Санти Маравилья стоял, прислонившись спиной к стене. Руки в карманах серых парусиновых брюк со стрелками, ботинки начищены до блеска, как ему всегда нравилось. Он как будто стал ниже ростом, а может, и нет, но точно похудел, щеки ввалились, а глаза были какими-то водянистыми. Он почесал голову, покрытую серебряными волосами, огляделся по сторонам и перевел взгляд на Маринеллу. Ей пришлось моргнуть два, три, четыре раза, чтобы убедить себя в том, что все это ей не привиделось и отец действительно здесь, перед их домом на улице Данте. Он выглядел хрупким, как хрустальные статуэтки, которые держала в витрине синьора Романа из лавки бонбоньерок на площади Лолли.

Санти подошел, вытянув шею и ступая настороженно, как бродяга, который часто приходил порыться на помойке. Маринелла столь же осторожно отошла в сторону, чтобы сохранить дистанцию.

– Всего самого наилучшего от отца, с днем рождения.

Маринелла сжала ремешок сумочки так крепко, что впилась ногтями в ладонь.

– Спасибо.

Это слово застряло у нее в горле.

– Ты выросла. Стала женщиной. – Глаза Санти были влажными, радужная оболочка казалась потускневшей. Он сделал еще один шаг. – Может, купим что-нибудь, мороженое на палочке?

Маринелла уже десять лет не ела мороженого на палочке, и, возможно, ей стоило сказать об этом отцу. Но она просто мотнула головой:

– Меня ждут друзья.

– И что, они не подождут? Ладно, постой минутку. – Санти достал из кармана пиджака конверт. – Это тебе. – Внутри лежали триста тысяч лир. – Купи себе, что захочешь. Это подарок.

– Тут слишком много. Если Патриция узнает, это плохо кончится. – Маринелла закрыла конверт. – Кроме того, ты не обязан дарить мне подарок.

Санти пригладил серебряную прядь, выбившуюся из набриолиненной прически. Секунду-другую ей казалось, что он собирается что-то сказать, но в конце концов все мысли вернулись на свои места. А конверт с деньгами – в карман пиджака.

– Мне пора, – сказала Маринелла.

И Санти, который до этого момента смотрел на мир неподвижным взглядом человека, находящегося в каком-то другом месте, встал у нее на пути.

– Маринелла, ты должна сделать папе одолжение. Ты должна сказать Патриции, чтобы она навестила меня. Мне нужно кое-что ей объяснить, кое-что очень важное. И вообще, приходите все ко мне.

Над редкими бровями Санти Маравильи, от виска к виску, под прозрачной кожей пролегла длинная голубая жилка. Нервные пальцы убирали волосы со лба, чесали нос, массировали подбородок, рылись в карманах, разыскивая его любимые сигариллы Montecristo.

– Скажешь? Может, хотя бы к тебе она прислушается. Даже если вы навестите меня всего один раз, ничего страшного. Скажешь ей?

К счастью, это был не тот вечер, когда Лучано Вальо решил сделать Маринелле подарок, которого она так ждала; было бы странно, если бы после столь долгого ожидания, впервые занимаясь любовью, она думала бы только о Санти Маравилье.

Маринелла почти не улыбалась в свой восемнадцатый день рождения. Даже Розария не понимала, что с ней такое; тем, кто спрашивал, она отвечала, что Маринелла никогда не любила праздновать. Лучано Вальо несколько недель искал кое-какие редкие пластинки, чтобы подарить ей; они обошлись ему в целое состояние, и Маринелла не поверила своим глазам, когда открыла подарок. Но в последующие дни, видя, что она задумчива и мрачна, Лучано спросил, не разочарована ли она.

– На улице Руджеро Сеттимо есть один магазинчик, там продаются разноцветные браслеты из бисера. Мы можем пойти туда, и ты выберешь себе один. Может быть, тебе больше не нужны пластинки?

Маринелла покачала головой:

– Нет, ну что ты. Мне не нужны другие подарки, мне нравятся те, которые я уже получила.

Но настроение ее не улучшилось.

После дня рождения Маринеллы Санти Маравилья стал появляться на улице Данте регулярно. Обычно он приходил туда около двух часов. Когда Маринелла возвращалась из школы, он стоял, прислонившись к стене и загородив дверь ногой, и курил сигариллу. Его шевелюра цвета металла всегда была аккуратно зачесана назад, как в юности, когда по какой-то загадочной причине в него влюблялись все девушки.

– Пойдем поедим мороженого, которое я собирался купить тебе на день рождения, – сказал он ей однажды.

И Маринелла пошла с отцом в бар «Серпелло» на площади Кастельнуово – она никогда там не была, и потому ей показалось хорошей идеей привести туда Санти. Мужчина размером с платяной шкаф вытащил из пальцев Санти Маравильи двести пятьдесят лир и, указав на холодильник, проследил, чтобы Маринелла взяла только кремино[85], которое попросила.

– Ты ничего не будешь брать? – спросила она у отца, снимая с мороженого цветную обертку.

– Нет. Давай присядем на минутку.

Он сел на один из двух плетеных стульев, которые стояли перед входом в бар, рядом с железным столом. Когда Маринелла откусила кусочек кремино, Санти глянул на нее с каким-то несчастным видом.

– Ну как, вкусно?

Честно говоря, Маринелла еще не обедала, и ей совершенно не хотелось сладкого. Но странное дело – стоило Санти Маравилье оказаться рядом, и она уже не помнила, что хочет есть или пить, что ей холодно или жарко; если отец о чем-то просил, Маринелла просто соглашалась.

Однажды ноябрьским днем, когда для мороженого на палочке было уже холодновато, Санти предложил прогуляться до театра Политеама.

– Давай просто побудем вместе, не обязательно что-то есть.

Маринелла пришла из школы голодная, а утром не завтракала; но она не стала возражать, просто прижала руками урчащий под пальто живот. Отец шагал рядом, а вдоль улицы, которая шла мимо театра, стояли коляски с лошадьми, украшенными перьями и лентами, хотя теперь на них катались только туристы.

– Ты не можешь помнить, потому что была еще слишком маленькой, но каждое воскресенье мы катались на коляске. Вам всем это нравилось.

Запах лошадей напомнил Маринелле зимний воздух, врывавшийся в окно коляски, и ей показалось, что шеи вновь касается лента, которая развевалась на шляпе матери, когда Маринелла сидела у нее на коленях. Но отцу она солгала:

– Нет, не помню.

И ускорила шаг.

Однажды днем Санти Маравилья почувствовал себя плохо. Маринелла увидела, как он по-стариковски сидит на скамейке у виллы Мальфитано. Запыхавшийся, со слезящимися глазами, Санти поочередно засовывал дрожащие руки в карманы пальто, не желая тушить сигариллу.

– Пойдем в бар, сегодня слишком холодно для прогулок.

– Ну еще чего, – заспорил отец. – Когда ты была маленькой, мы ходили по нескольку километров, искали жуков. Понятия не имею зачем. И кого мы тогда искали, тараканов?

Они искали божьих коровок, ходили туда-сюда по улице Феличе Бизаццы, потому что кто-то сказал Маринелле, что божьи коровки приносят удачу, и она захотела каждый день находить хотя бы одну.

– Ты сказала Патриции, что она должна прийти ко мне? – пробормотал Санти.

– Сказала, – солгала Маринелла.

– Я стар, Марине. – Санти выдохнул холодное облачко, которое смешалось с дымом от тлеющей сигариллы. – Почки больше не работают, мне постоянно хочется помочиться, но я не могу, и мне больно. Скажи Патриции, что она должна прийти. Вы все должны прийти.

Несколько дней Санти не появлялся. Поэтому однажды после ужина Маринелла решилась рассказать сестрам о своей встрече с отцом. Она не стала говорить, что виделась с ним несколько раз и ходила в разные места, рассказала только, как вечером в день рождения Санти встретил ее у дома, поздравил и попросил о встрече со всеми тремя дочерьми.

Сестры сидели и слушали, не перебивая. Лавиния не выспрашивала дурацкие подробности, как делала обычно, Патриция не вставала и не расхаживала нервно по комнате. В конце концов, видя, что сестры пялятся на нее, как две рыбки в аквариуме, Маринелла сама спросила:

– Ну, что будем делать?

Патриция Маравилья дважды стукнула ногтем безымянного пальца по деревянному столу – тик-так, – как судья молотком. Потом вздохнула.

– Марине, я, кажется, все выбирала за тебя с самого твоего рождения. Книги, школу, одежду, дома. Правильно я поступала или неправильно? Кто знает. – Патриция смотрела в никуда, но за ее взглядом хотелось следить, хотелось увидеть его выражение. Этот талант она унаследовала от Санти Маравильи. Наконец она решилась: – Я должна подумать об этом.

Лавиния тем временем принялась убирать со стола.

– А ты что скажешь? Может, он и правда болен.

Но сестра не проронила ни слова и ушла на кухню, держа в руках тарелки. На следующее утро Лавиния проснулась до рассвета, чтобы пойти на рынок, как учила ее мамушка – «Зимой лучшие артишоки достаются тому, кто приходит первым», – и Маринелла не застала ее на кухне, когда вышла к завтраку. Вместо Лавинии на кухне была Патриция. Она только что сварила кофе и налила себе чашку. Потом плеснула немного в теплое молоко Маринеллы и прокашлялась.

– Если он снова спросит о нас, скажи, что мы с Лавинией заняты. А ты, если захочешь пойти к нему домой, иди. Он твой отец.

Есть вещи, в которые невозможно поверить, когда слышишь или читаешь о них. Санти Маравилья умер в то самое декабрьское утро. Примерно тогда, когда Маринелла принимала холодный душ. Водонагреватель в доме всегда ломался с наступлением зимы, и Маринелла поспешно и сердито звонила дяде Фернандо, чтобы тот его починил. Однако в то утро телефон был занят, и ей пришлось мыться холодной водой; Фернандо разговаривал с синьорой Каролиной, которая поручила ему сообщить сестрам, что Санти умер. У него были больные почки, и болезнь была очень серьезной.

В то утро Маринелла не пошла в школу, но не предупредила Розарию о своем отсутствии. Ей нужно было многое рассказать подруге, и она сделает это позже, но сейчас она бежала по улице Феличе Бизаццы, от одной автобусной остановки до другой, как в дни забастовки водителей. Она и сама не знала, зачем ей бежать. Как в дни забастовки водителей.

Синьора Каролина ждала у двери и плакала, а может, она была вне себя от ярости на мужчин, которые напивались до беспамятства, а потом врезались на машине в стены или умирали во сне из-за того, что отключились почки и печень. Могли бы заранее подумать о последствиях, заранее, а не тогда, когда их дети уже остались сиротами. Иларио она даже не пускала в комнату.

– Мой милый мальчик, что толку ему видеть папу мертвым? Отец был нужен ему живым.

Маринелле этот ребенок казался каким-то инопланетянином – он не моргал, не говорил ни слова, оставался там, куда мать его приткнет. Словно не распоряжался даже собственным телом, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно передвигаться по дому. Когда-то Маринелла мечтала о брате, младшем брате, которого могла бы учить тому, что объясняли ей Патриция и Лавиния. Но теперь это уже не имело значения.

Санти ждал Маринеллу в спальне.

Комната была другой, и, конечно, синьора Каролина первым делом сменила матрас. Тем не менее Санти Маравилья умер там же, где умерла Сельма. Конечно, у него не было ни Патриции, чтобы стеречь дверь, ни Лавинии, чтобы сидеть у постели: но у него была Маринелла, которая сидела на одеяле в ногах и могла только смотреть на него. На свою мать она тоже могла только смотреть.

Патриция просидела всю ночь за деревянным столом, не сомкнув глаз. Она смотрела на стену с фотографиями, которые так любила и среди которых не было ни одного портрета отца. Сперва она сказала, что не пойдет на похороны – «Ты иди, мне не хочется», – но потом Маринелла заметила ее у деревянной двери церкви Святого Доминика. Темный силуэт, будто укрытый черным покрывалом грозовых туч, которые преследовали ее всю жизнь. Патриция не посетила погребение на кладбище Ротоли, где похоронили Санти, и прошло много лет, прежде чем она решилась принести цветы на его могилу. Но и тогда она стала приходить совсем ненадолго, и каждый раз после этих визитов у нее портилось настроение и болела голова.

– Мне не хочется, Марине. Прости, но мне просто не хочется.

Отказываясь идти на похороны Санти, Лавиния употребила те же слова, что и Патриция, но, в отличие от сестры, не пришла и в церковь. Когда Лавиния принимала решение, никто не мог ее переубедить: будь жива бабушка, возможно, она бы ее уговорила, сказала бы, что надо все обдумать и что внучка потом пожалеет. Но бабушки не было, как не было никого, кто мог бы понять Лавинию.

– Я снова встречу его, когда придет время, и спрошу, о чем он думал всю жизнь. В нашем распоряжении будет целая вечность: он успеет все объяснить, а я успею понять, – сказала Лавиния, меча молнии сухими глазами. – Если не пойму, значит, я действительно тупая. А он все это время был прав.

На похороны не пришел и дядя Фернандо, и уж тем более Ада. Зато через десять минут после начала службы появился Пеппино Инкаммиза: он слишком много о себе мнил и всегда хотел, чтобы за ним оставалось последнее слово, но в их семье не было ни единой смерти – хорошей или плохой, Кваранты или Маравильи, – свидетелем которой он бы не был.

Лучано решил сопровождать Маринеллу. Она долго отказывалась, но в конечном итоге была рада, что он рядом. В тот вечер она не лгала сестрам: они обе знали, что она с Лучано. На террасе жилого комплекса на площади Принчипе Ди Кампореале, в шестиэтажном доме, выходившем окнами на виллу Мальфитано, несмотря на то что ночью на улице было холодно, Маринелла, плача на плече у Лучано, рассказала ему всю историю Санти Маравильи. Рассказ вышел бессвязный, и Лучано понял не все. В потоке разрозненных эпизодов, исторгавшихся из уст Маринеллы, были и ножи мамушки Розы, которыми Патриция орудовала, как мечами, в тот вечер, когда отец выгнал их из дома, и воспоминания о лавке на улице Феличе Бизаццы, где Санти проводил инвентаризацию деликатесов и время от времени угощал Маринеллу сыром марки «Сусанна». У нее жгло в носу от краж синьоры Каролины, от матрасов, которые Лавиния несла по лестнице, от сострадания Пеппино Инкаммизы, от того, как дядя Фернандо подобрал их на улице, словно бездомных котят. И все эти унижения смешивались с проклятиями бабушки Розы и закопанными персиковыми косточками, а в груди сплетала кольца змеючесть при мысли о годах, которые отец потратил впустую, храня упрямое молчание и не желая видеть дочерей.

Лучано слушал эту эпопею, дуя на свои замерзающие руки и бдительно следя, чтобы истерические слезы Маринеллы не перешли в рыдания, от которых перехватывает горло и начинается мучительный кашель, а если такое все же происходило, он стучал ее по спине, как будто ей вода попала не в то горло.

– Спокойно, Марине, спокойно.

Он пытался упорядочить все эти истории и в глубине души надеялся, что ему не придется когда-нибудь отвечать на связанные с ними вопросы, потому что, честно говоря, понял хорошо если половину. Но он остался и выслушал все. И еще до рассвета дал Маринелле то, чего она так хотела, – на жестком полу террасы, поверх груды одеял, принесенных именно ради этого. Когда она спросила, почему он ждал так долго – хотел, чтобы она достигла совершеннолетия? – Лучано рассмеялся.

– Марине, я тебе что, инструктор по вождению? Я ждал, потому что люблю тебя.

В ту ночь Маринелла не сомкнула глаз. Причин тому было много, плохих и хороших. Лучано, хоть и обещал, что тоже не будет спать, храпел рядом, как пастушья собака; стараясь не разбудить его, она натянула одеяло до подбородка и лежала на спине, глядя в небо над террасой. Из голубого оно стало фиолетовым, затем розовым и оранжевым. Эти цвета предвещали солнечный день, и первые робкие лучи на востоке были почти теплыми, даже в этом странном декабре. Маринелла вытянула руки перед собой, ладонями к небу, разжимая и сжимая пальцы, чтобы разогнать кровь. И солнце проникало сквозь тонкую кожу ее рук, заставляя их сверкать, подобно стеклу, прогоняя оцепенение и холод ночи.

25

Манчестер

Нотариус Гаравалья утверждал, что дочерей не могут лишить наследства. Он даже привлек к делу друга-адвоката, который брал за свои советы часть ежемесячного заработка Патриции, прямо из конверта. Однако после смерти Санти Маравильи прошло уже семь месяцев, и, хотя синьора Каролина заявляла, что в ее интересах все исправить и что она не хочет показаться жадиной, ни одной лиры сестры пока не увидели. Зато на улицу Феличе Бизаццы каждый день прибывали фургоны и грузовики для крупногабаритных вещей. Дядя Фернандо, который всегда говорил, что этот дом нужно бросить, потому что он проклят, теперь торчал там и докладывал обо всем, что делала Каролина; оставалось неясным, переезжает она, продает мебель или просто обновляет всю квартиру. Фернандо еще усерднее, чем Патриция, рыскал по городу в поисках экспертов, которые объяснили бы, как вернуть дом.

Но ничего не добился.

В такой обстановке Маринелле совершенно не хотелось сообщать родным о результатах теста на профпригодность. Между тем в мае 1983 года, за пару недель до выпускных экзаменов, где она надеялась блестящим устным ответом исправить «неуд» по экономике предприятия, во всех отделениях Института Парето прошло тестирование, призванное помочь ученикам выбрать наиболее подходящую «карьеру после получения диплома». Маринеллу рассмешило слово «карьера», которое напоминало о каких-то американских фильмах с небоскребами – а она не могла даже представить себя в небоскребе, – и они с подругами обхихикались, рассуждая о будущем и своих «карьерах».

В школе Маринелла училась не очень плохо, но и не особенно хорошо; ее не интересовал ни один предмет, но больше всего она ненавидела экономику и право. Однако, несмотря на то что у влюбленных учеба обычно идет хуже, с тех пор как Маринелла начала встречаться с Лучано, ее успеваемость значительно улучшилась. Каждый раз, когда она приносила в магазин учебники, чтобы подтянуть историю или закончить упражнения по алгебре, Лучано подходил к ней, задавал вопросы и качал головой, жалуясь, что ничего не знает и что эта паршивая электротехническая школа сделала из него невежду. Тогда Маринелла, уверенная, что Лучано Вальо – самый умный человек на свете и поймет все гораздо быстрее нее, пересказывала ему содержание уроков итальянской литературы и учебников по юриспруденции.

Она училась во имя любви уже почти год, и к моменту тестирования у нее были отличные оценки по всем предметам, кроме экономики. Продолжив учебу, она могла бы «преуспеть в любой университетской специальности, научной, технической или гуманитарно-художественной». Более того, ее оценки по английскому языку привлекли внимание экзаменатора: в личном письме некий Мариолино Кало, сотрудник регионального инспектората, советовал ей получить сертификат – он очень пригодится потом, какой бы университет Маринелла ни выбрала. Для этого нужно было пройти летом полуторамесячные интенсивные курсы английского языка в Великобритании, в Манчестере.

Маринелла пообещала себе подтереться этой бумажкой с предсказанием будущего, которое казалось ей еще более фантастическим, чем то, что говорили клиентам гадалки на Форо Италико, возлагая руки на хрустальные шары, но у нее не хватило смелости пошутить над бумажкой вместе с подругами. Она боялась насмешек Тани и Розарии не меньше, чем восхищения Лучано. А по ночам, лежа в постели и уставившись в потолок, она думала не столько об университете, сколько о курсах английского, представляла себя в поездке – она ведь никогда никуда не ездила, – за пределами города, за границей, в стране, откуда родом ее кумиры: Dire Straits, Кейт Буш, Фил Коллинз. Наверняка из Манчестера в столицу, Лондон, ходит поезд; интересно, выглядит ли там все так же, как на обложках пластинок.

На следующей неделе после тестирования учительница английского языка, Бенедетта Савароло, попросила ее задержаться в классе после звонка: она хотела узнать, решила ли Маринелла насчет курсов английского, понимает ли, какая это возможность для девочки ее возраста. И, думая, что делает доброе дело, что подталкивает ученицу в верном направлении, снабдила ее всеми буклетами, бланками заявлений и прочими документами, необходимыми для записи на курсы. В пакете были даже готовые квитанции: пятьсот тысяч лир нужно было заплатить вперед, еще миллион и пятьсот тысяч за неделю до отъезда. Не считая «мелких расходов», как выразилась Савароло, – на паспорт и другие вещи, например дождевик, который пригодится в поездке. Маринелла едва не рассмеялась учительнице в лицо: для нее, да и, пожалуй, для любого другого человека, эта сумма была целым состоянием.

– Я бы хотела поехать, но у меня нет таких денег. Мне очень жаль.

Вот и все. Конечно, ей было грустно, но она всю жизнь видела в магазинах пластинок, на полках книжных лавок, в бутиках на центральных улицах вещи, которые не могла себе позволить. Эта поездка была всего лишь очередной вещью, от которой придется отказаться. К тому же впереди у нее долгая жизнь. Возможно, когда-нибудь она поедет в Лондон с Лучано, когда у нее будут работа и деньги. Они заедут в Ливерпуль, чтобы посетить студию, где записывались Beatles, и поедят фиш-энд-чипс.

Однако в мае 1983 года профессор Савароло решила побороться за Марину Маравилью; девочка была умна и подавала надежды, будет жаль, если она упустит такой шанс. То же самое учительница сказала Патриции, пригласив ее в школу. Еще она показала сочинения на английском языке, и Патриция пробежала их глазами, словно они были написаны иероглифами, но затем улыбнулась, как ее дед Себастьяно, и заверила учительницу, что Маринелла непременно поедет в Манчестер.

– Я заполню форму регистрации прямо сейчас. Маринелла – девочка разумная и старается не быть обузой, но у нас есть деньги, чтобы отправить ее учиться. Даже не сомневайтесь.

Вечером, дома, Патриция орала так, что ее слышал весь город:

– Да как тебе только в голову пришло изображать перед своей учительницей, что ты тут с голоду помираешь? Теперь она подумает, что у нас проблемы с деньгами!

– А что, разве нет? У нас и правда проблемы с деньгами.

– Это значит, что мы будем экономить на всякой ерунде. Начиная с пластинок.

– Патри, почему ты всегда меня достаешь? Какая тебе разница, поеду я в Манчестер или не поеду? Скажи спасибо, что я ни о чем тебя не прошу, что я довольна тем, что у меня есть.

– Ах, ты довольна тем, что у тебя есть? Довольна тем, что стоишь за кассой в этом захудалом магазинчике со своим парнем? Не надейся, не отсидишься. Я отправлю тебя в Манчестер, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни. И попробуй только бросить учебу!

Маринелла обхватила себя руками, словно пытаясь удержать змеючесть, которая уже сжимала кольца.

– Значит, я обязана туда ехать? Вечно ты командуешь.

Глаза Патриции вспыхнули, к щекам прилила кровь.

– Да, я тут командую. Как так можно? Школа дала тебе такой шанс, а ты нам даже не рассказала?

Раздался голос Лавинии. Как всегда в таких случаях, она говорила тем же спокойным тоном, к которому когда-то прибегала мать.

– Марине, Патриция права. Для чего мы гнем спины, если не для того, чтобы ты училась? Нам бы в наше время такую возможность поехать за границу, узнать что-то новое.

– А если я не хочу узнавать что-то новое?

Патриция ткнула в сестру пальцем:

– Захочешь. Или я запру тебя в доме и выброшу ключ.

– Делай что хочешь. Мне наплевать.

Змеючесть победила: униженная упреками, от которых она чувствовала себя ничтожеством, Маринелла утопала в свою комнату и хлопнула дверью так, что стены задрожали.

Следующие несколько дней Патриция провела в кровати, обложившись листками бумаги, на которых с точностью до цента высчитывала, сколько сможет отложить, работая сверхурочно и экономя на парикмахере, автобусе, удобрениях для цветов. Лавиния приносила ей чай с перцем и стейки из конины, чтобы поднять давление, а также транквилизаторы, которые сестра принимала всю жизнь и которые аптекарь отпускал уже без рецепта.

– У нее есть деньги на сберкнижке, – напомнила Лавиния.

Но Патриция ответила, что те деньги трогать нельзя, потому что они – гарантия по аренде и неприкосновенный запас на случай непредвиденных трудностей: после того, что учинил Санти Маравилья, доверять нельзя никому. Дядя Фернандо может сойти с ума, Козимо может исчезнуть с радаров, Пеппино может их обмануть; сестрам необходимо всегда иметь крепкий тыл, особенно Маринелле, которая в свои юные годы уже повидала слишком много домов. Теперь ей нужны стабильность, крепкие стены и твердая почва под ногами.

– Твоя сестра витает в облаках, только и думает, что о мальчишке, с которым встречается, – сказала Патриция Лавинии. – Пора бы ей начать рассуждать здраво и найти какое-нибудь дело. А то мама мне не даст спать по ночам, если глянет с небес и увидит, что, сколько я ни стараюсь, у меня нет денег, чтобы отправить сестру учиться.

Маринелла подслушивала их разговоры и насмешливо качала головой. Змеючесть уступила место безжалостному подтруниванию над сестрами: она была уверена, что им ни за что не удастся за несколько недель собрать деньги на курсы английского. Но она ошиблась. Меньше чем за месяц Патриция и Лавиния накопили пятьсот тысяч лир. Они работали на двоих по двадцать с лишним часов в день: Лавиния брала по две смены в кинотеатре, уходила в два часа дня и возвращалась в час ночи; Патриция уходила к нотариусу в семь утра и оставалась на работе до восьми. Она никогда не была такой худой, как в мае 1983 года, – едва пятьдесят килограммов веса, острые локти, колени, выпирающие ключицы, – и стоило ей сделать лишнее усилие, например забросить простыни на бельевую веревку или побежать за автобусом, как у нее начинала кружиться голова и она рисковала потерять сознание. Встречи с Козимо Пассалаквой становились все более редкими: по вечерам у Патриции просто не было сил на то, чтобы красиво одеться и дойти до бара. Она предпочитала оставаться дома, ухаживала за растениями или читала за столом, но чаще всего падала замертво и засыпала.

Итак, задаток за курсы английского в Манчестере был внесен в срок. Благодаря этому успеху, основанному на безошибочном математическом расчете, ради которого Патриция и Лавиния на время пожертвовали собственными жизнями, поездка Маринеллы начала становиться реальностью. Не в последнюю очередь потому, что задаток – это было указано в нескольких местах на бланке для регистрации – не подлежал возврату. Однажды воскресным утром, перед началом смены, Лавиния позвала Маринеллу посмотреть макинтош в витрине магазина на улице Руджеро Сеттимо: по ее словам, он идеально подходил для дождливой погоды, да и стоил не так уж дорого. Она расстроилась, когда Маринелла напомнила, что после пятисот тысяч нужно собрать еще полтора миллиона.

– Умеешь же ты испортить настроение. С этой суммой мы разберемся позже. А пока главное – не пропустить срок приема заявок, так?

Так или не так, но, видя энтузиазм Лавинии и самопожертвование Патриции, Маринелла мало-помалу решилась ехать. Она рассказала о Манчестере подругам и Лучано. Таня и Розария уже принялись составлять список актеров и музыкантов, которых она должна разыскать в Лондоне, хотя Маринелла объяснила им, что Саймон Ле Бон ее там не ждет. Лучано, напротив, отреагировал чересчур практично.

– Но смогут ли твои сестры собрать эту сумму? Ладно пятьсот тысяч, но остальное? И когда ты окажешься там, тебе понадобятся деньги на жизнь.

Маринелле впервые пришлось посмотреть правде в глаза.

– Я знаю. Мы с сестрами думаем об этом, мы же не тупые.

Она грубила, потому что не хотела показаться глупой, особенно Лучано. Но он первым заговорил о том, что пугало и ее саму: пятьсот тысяч лир пропадут даром, ведь задаток не возвращается, но ни в какой Манчестер она не поедет.

Второй раз горькая правда настигла Маринеллу в полдень, когда она повторяла Леопарди, – поговаривали, что в этом году выпускное сочинение будет по нему. Она сидела голодная и подавленная – Лавиния не успела купить продукты и на кухне имелся только сморщенный нектарин, – когда в дверь позвонили. На пороге стоял человек, которого она точно не ожидала увидеть, – Козимо Пассалаква.

– Привет, Марине. Можно войти?

Козимо был из тех, кто все еще слушал Inti-Illimani[86] и, хмурясь, читал L'Unità; Маринелла была уверена, что морщины у него на лбу уже не разгладятся. Конечно, этому способствовал и преклонный возраст. Козимо никогда не казался ей молодым, но в этот жаркий день он выглядел еще более подавленным и потрепанным, чем обычно.

– Патриции нет дома, – сказала она.

Не ее – и вовсе не его – вина в том, что Маринелла испытывала к нему инстинктивную, первобытную неприязнь, как собака к кошке.

– Я знаю, что ее нет, – ответил гость. – Я хотел поговорить с тобой. Позволишь?

Помимо прочего, Козимо Пассалаква всегда придерживался формального, вежливого стиля общения, который действовал Маринелле на нервы. «Если позволишь». «Если не возражаешь». «Пожалуйста». «Будь так любезна». Однако Маринелла не могла скрыть своего любопытства – она не могла придумать ни одной причины, по которой парень Патриции мог захотеть с ней поговорить.

– Ладно, заходи. Я занималась.

Козимо указал на стол в гостиной, заваленный книгами по литературе, и в его темной бороде мелькнуло подобие улыбки.

– У тебя в этом году выпускной экзамен.

– Очень скоро. И мне еще много чего надо выучить.

Козимо понял намек.

– Я не задержу тебя надолго.

Он без приглашения сел в кресло, откинулся на спинку и вытянул ноги. Потом достал из кармана рубашки – Маринелла только сейчас заметила, как он оттопыривался, – синюю бархатную коробочку и положил на стол перед девушкой.

– И что это?

Козимо кивнул:

– Открой, пожалуйста.

Сердито вздохнув, Маринелла подняла красивую гладкую крышку. Внутри на блестящем атласе сверкало кольцо из белого золота с маленьким, но ослепительным бриллиантом.

– Тебе нравится? – спросил Козимо.

Ювелирные украшения нервировали Маринеллу, она всегда боялась что-нибудь повредить, сломать застежку или потерять камень, но это кольцо при всем своем изяществе казалось прочным и долговечным.

Сердце Маринеллы замерло.

– Ты хочешь жениться на Патриции?

– Конечно, я хочу на ней жениться. Я набрался храбрости и сказал ей: «Знаю, я не красавец, я не молод, я совсем не похож на твоего друга Пеппино. У меня есть только бар и кучка приятелей. Но я по-настоящему люблю тебя, и если ты выйдешь за меня замуж, то сделаешь меня самым счастливым человеком на свете». И знаешь, что она ответила? Я не мог в это поверить, но она сказала «да».

Язык Маринеллы вдруг стал шершавым, как бархат коробочки. Из глубины груди, по всем венам и артериям, по легким, горлу, челюсти, щекам и вискам поднялась паника, кровь застучала в ушах. Козимо женится на Патриции. Патриция будет жить отдельно. Почему она ей не сказала?

– Ты хочешь жениться на Патриции?

В этом вихре мыслей и чувств Маринелла смогла лишь повторить свой вопрос. Как будто у нее заело пластинку.

Козимо, однако, тоже казался погруженным в собственные мысли: он взял коробочку и разглядывал ее, как Гамлет череп, размышляя над неразрешимой дилеммой.

– Патриция сказала «да», но затем добавила: «Не сейчас, позже. Сначала я должна пристроить сестер». – Он поднял глаза на Маринеллу. – Знаешь, когда это было?

Коробочка в руках Козимо захлопнулась.

– В июне 1977 года.

Паника никуда не делась, но дыхание у Маринеллы начало восстанавливаться. В голове крутилось множество мыслей. «Ты заберешь Патрицию к себе – это очень плохо, – но будем ли мы хоть иногда видеться с ней наедине или ты каждый раз будешь торчать рядом? Как же мы без нее, ведь мы всегда были втроем. Останемся ли мы с Лавинией здесь – или она тоже в конце концов съедет? А мне придется найти работу и самой о себе заботиться? Да откуда нам знать, хорошо ли ты будешь обращаться с Патрицией. А Лавиния знает об этом? Потому что я-то не пропаду, но Лавиния одна и месяца не протянет. Кто знает, сколько всего они с Патрицией мне не рассказывали».

Но когда она открывала рот, ей не удавалось облечь в слова ни одну из этих фраз. Все они оставались у нее в голове.

– Марине. Я знаю, что не нравлюсь тебе, и, по правде говоря, это чувство взаимно. Иногда я не понимаю, как Патриции удается не биться головой о стену. Но клянусь, я действительно люблю твою сестру и буду относиться к ней так, как она заслуживает. Она никогда ни в чем не будет нуждаться. И если я женюсь на ней, вы с Лавинией тоже станете моей семьей. В семье бывает, что тебе кто-то не нравится, но ты же все равно любишь этих людей. Так?

– Так, – пискнула Маринелла.

– Но ты должна мне помочь, иначе я сойду с ума. Пожалуйста, умоляю тебя. – На мгновение Маринелла подумала, что Козимо встанет перед ней на колени. – Сначала твой отец, потом мачеха, потом деньги на аренду и смерть твоего дяди. Теперь поездка в Англию. Когда же Патриция будет свободна?

Маринелла выгнала бы Козимо из дома и за меньшее. Или, еще лучше, просто рассказала бы сестре об этом разговоре, и та порвала бы с ним сама. Но сейчас она словно окаменела.

– Я не виновата, – выдавила она, как в детстве, когда мамушка Роза ругала ее за разбитую кем-то еще тарелку. – Я не виновата в том, что делает Патриция.

– Конечно, ты не виновата, Марине. Но ты ее сестра, и – может, ты этого и не знаешь – Патриция всегда полагается на твое мнение. Она говорит, что ты первой все замечаешь. – Козимо вздохнул. – Поговори с ней. Скажи, что пришло время позаботиться о себе. Думать о семье – это прекрасно, но сейчас все зашло слишком далеко. Ты видела, как она похудела, как устала? Ты не боишься, что она заболеет?

Маринелле пришлось закусить губу, чтобы не дрожать в присутствии Козимо.

– А почему она должна заболеть? Патриция знает, что делает, я не обязана ей говорить. И она никогда меня не слушает. Я говорила ей – зря она вбила себе в голову, что я должна поехать в Англию. Но она всегда поступает так, как ей хочется. – Сердце билось так быстро, что ей не хватало дыхания. – Что я могу с этим поделать?

Козимо выслушал ее бессвязный монолог и кивнул, торжественно, как пристало человеку его возраста, с бородой и морщинистым лбом.

– Ты права, Марине. Но я должен был хотя бы попытаться прийти к тебе. – Он положил коробочку обратно в карман. – В конце месяца я снова попрошу ее выйти за меня. Я должен это сделать. Буду просить, пока она не решится. Рано или поздно она решится.

Маринелла никому не рассказывала о разговоре с Козимо. Он так и остался в ее памяти где-то между кратким изложением «Рая» Данте и балансом компании. Между тем в холодильнике каждый день можно было найти недоеденный ужин Патриции, а в сливе душа скапливались пряди ее волос, черных и тонких. Такова была цена курсов английского для Маринеллы.

После окончания занятий в школе прошла неделя. В три часа должны были вывесить списки с именами и оценками тех, кто был допущен к экзаменам; Маринелле не грозило пролететь, но ей было любопытно узнать, сколько у нее по экономике. Однако в тот день, перед тем как заглянуть в школу и отправиться в магазин Лучано, она пошла на улицу Принчипе Ди Палагония.

Там стояло красивое здание с колоннами и фигурными балкончиками. У фонтана во внутреннем дворе к ней подошел охранник – невысокий лысеющий мужчина в шикарном костюме, похожий на президента.

– Чем могу помочь, синьорина?

– Мне нужен Пеппино Инкаммиза, он здесь работает. В офисе строительной компании «Малаго».

Мужчина не впустил ее сразу, но был вежлив. Попросив ее подождать, он позвонил по внутреннему телефону; на другом конце провода кто-то, а может быть, сам Пеппино, попросил передать синьорине, чтобы она подождала еще минутку. Именно это охранник и передал Маринелле. Не успела она сказать еще что-нибудь, как во дворике с фонтаном появился Пеппино Инкаммиза. Он был элегантен, как адвокат, но при этом адвокатом не был, и к лучшему.

Запыхавшийся Пеппино подбежал к ней.

– Марине, что случилось? У тебя проблемы? У Патриции проблемы? У Лавинии проблемы?

– Ни у кого нет проблем, Пеппи. Но мне нужно с тобой кое о чем поговорить. Если ты можешь сейчас – отлично, если нет, я подожду, пока ты закончишь работу.

Пеппино поднялся в офис и предупредил, что отлучится, а потом сел вместе с Маринеллой в баре, куда иногда ходил. Во дворике под желтым навесом с надписью «Альгида» стояло с десяток столиков, но все они были пусты. Возможно, из-за жары, а возможно, из-за времени – уже не утро, еще не день. Они впервые оказались вдвоем не в квартире на улице Феличе Бизаццы, не в церкви и не в машине. Маринелла барабанила пальцами по железному столику, оглядываясь по сторонам; Пеппино ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и запонки, закатал рукава до локтей. Маринелла заказала кока-колу, Пеппино – кофе.

– Марине, так ты мне расскажешь, в чем дело? Что у тебя стряслось?

Она задержала дыхание, наполнив легкие кислородом, как будто собиралась прыгнуть со скалы в море, и вывалила все на выдохе:

– Мне нужно полтора миллиона. Из наследства дяди Донато, от которого Патриция отказалась; сейчас оно мне нужно. Если у тебя больше нет этих денег, мне нужно, чтобы ты мне их одолжил. Я верну их, как только у меня появится настоящая работа, как только я буду достаточно зарабатывать. Но прямо сейчас они мне нужны.

Она рассказала о тесте на профпригодность, о курсах английского, о пятистах тысячах лир, которые ее сестры уже заработали, и о сумме, которую еще предстояло собрать. Рассказывая, Маринелла путала порядок событий и не могла определиться со своим отношением к этому делу: отчасти ей хотелось в Манчестер, отчасти не хотелось расставаться с сестрами на полтора месяца; она не хотела, чтобы они уработались до смерти, но эта парочка – черт бы их побрал! – никогда ее не слушает. Пеппино старался не потерять нить, кивал и качал головой, надеясь не запутаться, и временами растерянно чесал в затылке. Маринелла выложила на стол буклеты и копии документов о зачислении на курсы английского языка, включая квитанцию о внесенном залоге. Пеппино надел очки и прочитал все от корки до корки, обращаясь с бумагами бережно, словно они не пропутешествовали уже сто раз из дома в школу и обратно. Наконец он аккуратно сложил листы стопкой и вернул Маринелле.

Теперь он смотрел на нее, как инспектор Джинко[87].

– Патриция знает, что ты пришла ко мне?

– А ты как думаешь?

– Если она узнает, разверзнется ад.

– Я знаю. Но ничего не поделать.

– Ничего не поделать, потому что если Патриция разозлится, то разозлится на меня. – Он зажег сигарету. – Ничего, если я закурю?

На Маринеллу повеяло запахом тлеющего табака. Она занервничала. Конечно, она не думала, что Пеппино сразу вручит ей чемодан с деньгами, но и такого допроса не ожидала.

– Марине, я знаю Патрицию гораздо дольше, чем ты. Скажи правду. Это она тебя послала? Она до сих пор уверена, что деньги твоего дяди лежат у меня под матрасом?

– Я же сказала, она не знает, что я здесь. Ладно, Пеппи, не хочешь давать мне деньги – не давай. Так и скажи. Попрощаемся и будем друзьями, как раньше.

Пеппино успел схватить Маринеллу за локоть, прежде чем она вскочила на ноги. Половина кока-колы выплеснулась на землю через дырки в железном столике.

– Сядь. Ну у тебя и характер.

Она шлепнулась на стул.

– Ты всю жизнь лезешь к нам со своей помощью. А теперь, когда я прошу об одной вещи, ты устраиваешь мне допрос.

– Эта вещь – три миллиона лир.

– Половина этой суммы. Все три мне сейчас не нужны. И в любом случае эти три миллиона мои. Ну, дяди Донато, но он оставил их мне.

– Вообще-то он оставил по одному миллиону каждой из вас.

– Но я устроюсь на работу, когда приеду из Манчестера, и верну сестрам их долю. Я не хочу забирать у них деньги. Я же беру взаймы. Или ты думаешь, что я собираюсь их обокрасть? – Маринелла скрестила руки на груди и надулась. – Неважно, я все поняла. Просто сделай вид, что я тебя ни о чем не просила.

Пеппино посмотрел ей в лицо. Потом откинулся на спинку стула, пофыркал, повздыхал и рассмеялся. Во всю мощь своих легких. Он хохотал как сумасшедший, так, что слезы на глазах выступили.

– Отлично, я тебя рассмешила. Но знаешь что, Пеппи? Пошел ты, если думаешь, что я буду сидеть здесь, пока ты надо мной смеешься.

– Стой.

Из кармана пиджака, висевшего на стуле, он достал черную лакированную авторучку.

– Марине, должен тебе сказать, что я еще не встречал таких плохих просителей, как ты. – Из кожаной сумки, которую он принес с собой, появилась на свет чековая книжка. – Ты даже хуже, чем Патриция. – Он покачал головой и, все еще посмеиваясь, принялся писать. – Черт побери, если она узнает, то заставит меня сожрать эти четыре миллиона. Не чек, нет. Она засунет мне в глотку всю сумму купюрами по пятьдесят лир.

– Три миллиона.

– Три миллиона – то, что оставил твой дядя. Я добавлю немного от себя. Увидишь, в Англии деньги тебе пригодятся.

Маринелла не сводила глаз с чека на четыре миллиона. Он был легким, как бумажная салфетка, но гораздо приятнее на вид.

– Береги его, не потеряй.

– Спасибо, Пеппи, клянусь, я верну тебе все до последней лиры!

– Постой, что ты сказала?

– Я сказала, что верну тебе деньги. Получу диплом и найду работу, настоящую работу, и понемногу буду возвращать тебе деньги. Увидишь, уже через месяц…

– Нет, что еще ты сказала?

– Что?

– Ты случайно не говорила «спасибо»? Я слышал, как ты это произнесла.

Когда мамушка Роза лежала в больнице, Пеппино Инкаммиза подарил Маринелле на Рождество коробку разноцветных восковых мелков. Прошло несколько дней, прежде чем Маринелла осмелилась прикоснуться к одному из них, и еще больше – прежде чем она отважилась порисовать. Но даже тогда она рисовала ими раз пять или шесть. И дрожала от страха, что мелки закончатся, – кто знает, когда у нее снова появится что-нибудь столь же красивое. Мелки напоминали церковные свечи с мягкими кончиками. Достаточно было легонько провести ими по шершавому листу бумаги, чтобы они оставили ароматную полоску. Наверное, в наборе было пятьдесят цветов, коробка была длиной почти со стол в гостиной. Время от времени Маринелла задавалась вопросом, что случилось с мелками. Наверняка синьора Каролина их выбросила. Если бы она знала, то рисовала бы ими до тех пор, пока они не превратятся в огрызки.

Пеппино снова закурил.

– Ты мне ничего не должна. Деньги Донато ваши, остальное – подарок.

Маринелла смотрела на дым, поднимавшийся над их головами.

– Можно мне тоже?

– Только одну. Если Патриция узнает, она меня самого скурит. – Он дал ей прикурить и положил пачку обратно в карман. – Идем, я отвезу тебя домой.

– Мне нужно в другое место.

– Тогда отвезу туда, куда тебе нужно.

«Фиат-124» был уже не новым, но Пеппино хорошо ухаживал за автомобилем, и он всегда производил впечатление. Он припарковался перед Институтом Парето и вышел попрощаться с Маринеллой в своем элегантном костюме и с сигаретой во рту. Таня по-черепашьи вытянула шею, и перед тем, как подойти к спискам, Маринелле пришлось отбиваться от подруги.

– Cкажи, кто это был, или я все расскажу брату.

– Кто?

– Тот высокий, на большой машине. Брось это, Марине. Не забывай, Лучано – мой брат.

– Ты с ума сошла? – Маринелла посмотрела вслед автомобилю. – Это Пеппино, он мне вроде родственника.

– И какой же он тебе родственник?

– Таня, не лезь не в свое дело, ладно?

Маринелла получила по экономике шесть баллов и смогла вздохнуть с облегчением. Как и Таня, которая тоже едва-едва проскочила. Она хотела знать все о Пеппино Инкаммизе. И не поверила, когда Маринелла сказала, что это ее кузен, сын дяди-священника.

Пеппино и Маринелла рассказывали всем, что дядя Донато оставил не три миллиона, а четыре: дескать, Пеппино припрятал четвертый, а теперь, мучимый совестью, решил отдать его Маринелле.

– Так Патриция будет уверена, что деньги все это время были у тебя.

– Я знаю. Но ничего не поделать.

Пеппино считал, что это единственное объяснение, которое сестра примет.

И оказался прав. Патриция восприняла известие о вновь обретенном наследстве дяди Донато как личную победу. Неважно, что речь шла всего лишь о миллионе лир, что в этой версии было полно дыр, что Маринелла без разрешения ходила к Пеппино, чтобы забрать деньги; Патриции было достаточно знать, что она всегда была права, или, по крайней мере, убедить себя в этом. Мириться с Пеппино она пока не собиралась, но все знали, что рано или поздно это произойдет. Конечно, она будет дуться и заставит его дорого заплатить, но в конце концов предпочтет победу продолжению спора.

– Я знала, что рано или поздно он пожалеет о том, что взял наши деньги. Пеппино Инкаммиза – тряпка, он не умеет облапошивать людей. Теперь, когда он отдал тебе деньги, мне стало спокойнее.

Лавиния ни за что бы не поверила в историю с наследством дяди Донато: она готова была руку дать на отсечение, что за этой историей скрывается очередной подарок Пеппино Маринелле. Вроде тех восковых мелков, которые она сама положила в шкаф на улице Феличе Бизаццы вместе с маминой одеждой. Когда Лавиния невзначай спросила у Пеппино, так ли это, он ответил улыбкой, которой она по-прежнему не могла ничего противопоставить:

– Лави, давай забудем об этих деньгах. Вернемся к тому, что было прежде, чем мы поссорились из-за этой ерунды.

Так и вышло, что в тот самый момент, когда летчик Марчелло, казалось бы, сумел заставить Лавинию забыть о давней привязанности, щедрость Пеппино Инкаммизы – и все прочее – заставили ее сердце биться еще сильнее, чем в те времена, когда они встречались в оратории Святого Антонина.

Обе сестры охотно потратили полученные деньги на поездку Маринеллы. Дядя Донато так и не увидел, как Патриция учится в университете, а с Лавинией у него не было ни единого шанса; может, хоть младшая племянница рано или поздно доставит ему такое удовольствие. Кроме того, обе были рады перестать работать сверхурочно.

Маринелла отблагодарила Пеппино Инкаммизу, посвятив ему свое выпускное сочинение, которое основывалось на утверждении, что Леопарди был буржуазным капиталистом; говоря о прогрессе, она даже умудрилась сослаться на песню Джони Митчелл «Big Yellow Taxi»[88]. Глава комиссии не возражал; наоборот, он так увлекся дискуссией на устном экзамене, что не успел задать ни одного вопроса по экономике.

7 июля 1983 года Маринелла Маравилья окончила среднюю школу, набрав 54 балла из 60 возможных. Неделю спустя Патриция объявила о своей помолвке с Козимо Пассалаквой. Однако свадьба должна была состояться только в сентябре, когда Маринелла вернется из Манчестера.

Девичья фамилия

Маринелла коротко подстриглась. Все говорят, что у нее прическа «как у принцессы Дианы», но она настаивает, что у нее такие же волосы, как у Мадонны, только не обесцвеченные, а просто светлые. Светлые, как у Сельмы, светлые, как у Розы. «Правда ли, что в Англии всегда идет дождь?» «Ты понимала, что тебе говорят?» «Еда отстойная, или можно найти что-то нормальное?» По тому, как все заваливают ее вопросами, кажется, что свадьба больше никого не интересует. Патриция испытывает облегчение: по крайней мере, ей не придется постоянно быть в центре внимания. Бриллиантовое кольцо Козимо Пассалаквы ей все еще великовато, но уже держится надежнее, чем раньше, и ей осталось набрать всего несколько килограммов, чтобы свадебное платье село по размеру. Если бы белое платье, сняв мерки, сшила мама на своем «Зингере», оно бы точно сидело идеально, но все швеи, к которым обращалась Патриция, либо ничего не умеют, либо заломили заоблачную цену. Приходится выбирать готовое в магазине Маццолы на улице Рома. Еще вопрос, смогут ли тут подогнать его и будет ли вышивка хоть отдаленно напоминать вышивку Сельмы.

За час Патриция уже трижды выгоняла продавщиц из примерочной. Она вертится перед высокими зеркалами, а сестры разглядывают ее, подняв брови.

– Хорошо сзади? Или я буду похожа на куклу?

– Не слишком простое? В этом году в моде рукава-баллоны и длинные шлейфы.

– Мне надеть перчатки?

Лавиния сохраняет спокойствие вместо нее и неукоснительно отвечает на все вопросы.

– Сзади идеально. Ты худенькая, пышные рукава тебе не пойдут. И зачем тебе перчатки?

У Маринеллы уже в глазах рябило от кружев. Видя, как старшая сестра крутится перед зеркалом в облаке белой ткани, она, не удержавшись, фыркает:

– Ты слишком нервничаешь, Патри. И меня заставляешь волноваться. И было бы из-за чего. Подумаешь, платье.

Лавиния укоризненно смотрит на нее и спешит поправить кружевной шлейф у ног Патриции.

– Не слушай ее, ты же знаешь, как она одевается. Как уличная девка. Мамушка Роза швырнула бы в нее чесноком, чтобы отвести сглаз.

– Ты ископаемое, Лави. Не видишь, мир вокруг изменился.

– Перестаньте, а то в следующий раз я пойду примерять это паршивое платье одна. – Патриция стоит, уперев руки в бедра и закусив губу. – Может, еще немного утянуть в талии?

Маринелла смотрит в зеркало:

– Да, чем туже, тем лучше.

– Слишком туго нельзя, будет некрасиво, – возражает Лавиния.

К свадьбе сестры она купила себе длинное платье с юбкой-солнцем. Платье сидит на ней так хорошо, что в последующие годы она наденет его еще не раз: на ужин в офицерском клубе, на крестины сына своей подруги Мары, на новогоднюю вечеринку в Риме, где всю ночь напролет будет танцевать с весьма привлекательным молодым человеком, который окажется актером. Но сколько бы захватывающих дней и вечеров она ни провела в этом платье, лучше всего Лавиния будет помнить свадьбу своей сестры, когда Пеппино Инкаммиза заставил ее – а не невесту – танцевать с ним медленный танец.

Лавинии тридцать один год, но фигура у нее как в двадцать. Она похожа на Вирну Лизи, но еще и на свою бабушку Розу. Мамушка всегда говорила, что она та еще упрямица. Время от времени по ночам Лавиния протягивает руку с кровати и касается бабушкиных пальцев. Порой это ощущение настолько яркое, что она садится и переводит дух, осознавая, что рядом с прикроватной тумбочкой только стена. Но порой она не желает возвращаться в реальность и остается лежать на животе, закрыв глаза и переплетя пальцы с пальцами мамушки.

Когда Лавиния смотрит на сестру, закутанную в белый шелк, у нее нет сомнений.

– Платье и так прекрасно сидит, не нужно его утягивать.

Патриция склоняет голову набок: когда дело касается одежды, она доверяет только Лавинии. Что до прочих вопросов, ей бы хотелось, чтобы рядом были бабушка и мама. Может быть, дело не в том, что свадебное платье плохо сидит, а в том, что она теперь редко видит сестер. А может, все так, как бабушка Роза говорила о мужьях, а мама о платьях: «Ко всему привыкаешь, Патри, снимешь мерки и больше об этом не думаешь».

Козимо не стал задавать вопросов, когда она переехала в его дом и среди чемоданов с немногочисленными платьями и книгами обнаружилась деревянная шкатулка с бабушкиными испанскими ножами. Но Патриция все равно решила объяснить.

– Я оставила «Зингер» сестрам, а ножи должна была взять с собой.

Подняв крышку, она показала ему острые лезвия.

– Будешь ими пользоваться или отложишь? – спросил Козимо.

– Пока не знаю, со временем будет ясно.

Она не сказала ему, куда их спрятала. Патриция надеется, что бабушке и матери никогда не придется вмешиваться в ее семейную жизнь; но, если им все же захочется взглянуть, как у нее дела, они будут рады узнать, что ножи у нее при себе.

– Можно спросить? – Маринелла встает. – Оставишь свою фамилию?

– Мою?

Лавиния кивает.

– Теперь по закону ты можешь оставить свою фамилию или, если захочешь, добавить ее к фамилии мужа. То есть к фамилии Козимо. – Она смотрит сначала на одну сестру, потом на другую. – Я читала об этом в газете.

Маринелла тоже смотрит на нее в зеркале.

– Плевать, что там пишут в газетах, достаточно, чтобы ты сама так представлялась: «Рада познакомиться, Патриция Маравилья».

Патриция поправляет шелковый пояс и смотрит на сестер, вздернув нос.

– Вы же знаете, что девичьих фамилий не существует. Мы всю жизнь носим фамилии мужчин.

– Ну и что? Женщина может сказать: «Отныне я ношу свою фамилию и больше ничью». – Даже Лавиния воодушевлена, хотя ее никогда никто не звал Маравильей. – Для начала ты оставь свою фамилию, а там посмотрим.

Маринелла убежденно кивает, и Патриция повторяет за сестрой.

– Так ты ее оставишь или нет?

– Конечно. Конечно, оставлю.

Маринелла ни минуты в этом не сомневалась. Всегда лучше называться Маравильей, чем Пассалаквой.

Благодарности

«Девичья фамилия» не появилась бы на свет без литературной школы Bottega di narrazione: я постаралась научиться всему, чему могла, у этой выдающейся компании писателей и писательниц. Спасибо Эмануэле Канепе и Клаудии Грендене, которые были – и всегда будут – моими наставницами. Другим товарищам, которые разделили со мной это приключение – и не только: Элизабетте Карбоне, Джулии Пескаре, Стефании Сорбаре (моей первой читательнице) и Андреа Вальбусе. Клаудии Лантери – за внимательное чтение, правки и бесценную дружбу. Вики Сатлоу – за незаменимые советы, поддержку и страсть. Прекрасным людям из издательского дома Feltrinelli, Лауре Черутти – за заботу о моей истории. Хелене Янечек, с которой было интересно с самого первого момента. Чикке Профумо – за то, что научила меня рассказывать истории.

Лоренцо Баньоли – за то, что разглядел во мне писательницу, когда ее еще и в помине не было.

Примечания

1

Кассателлы (итал. cassatelle) – сладкие пирожки из песочного теста с разными начинками, включая рикотту, шоколад и миндаль. – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

2

Сражение между итальянскими и австро-венгерскими войсками у реки Пьяве во время Первой мировой войны (15–23 июня 1918 года), последнее наступление австро-венгерских сил перед капитуляцией осенью 1918 года.

3

Елена Черногорская (Елена Савойская, 1873–1952) – урожденная принцесса черногорская, супруга Виктора Эммануила III, королева Италии и Албании, императрица Эфиопии.

4

Цитронелла – лимонная трава, многолетнее ароматическое растение.

5

Вечные (постоянные) обеты в католичестве приносятся на всю жизнь, а не на какой-либо определенный срок; обычно речь идет о монашеских обетах.

6

Семь с половиной (итал. sette e mezzo) – карточная игра, итальяно-американский вариант блек-джека со схожими правилами, для которого используется колода в сорок карт. Игроки стараются набрать в общей сложности семь с половиной очков.

7

По народным поверьям, слишком частое купание, как и купание в очень горячей воде, приводит к бесплодию.

8

Лавиния – персонаж римской мифологии, дочь царя Латина, жена Энея.

9

Сестры-близнецы Алиса и Эллен Кесслер (род. 1936) – певицы и актрисы, которые в пятидесятых годах XX века были очень популярны в Европе, особенно в Германии и Италии.

10

Палаты труда – территориальные межотраслевые организации Всеобщей итальянской конфедерации труда.

11

Святая Екатерина Сиенская (1347–1380) – монахиня в миру доминиканского ордена, итальянская религиозная деятельница и писательница XIV века.

12

По традиции черный дым из трубы Сикстинской капеллы означает, что новый папа еще не избран. Когда конклав кардиналов принял решение, дым белый.

13

Вилла Джулия, или сад Флора, – первый и самый знаменитый публичный сад Палермо. В конце 1960-х – начале 1990-х годов на территории парка стояла клетка с живым львом по кличке Чиччо (Толстяк), которого передал администрации города богатый предприниматель из Венеции Армандо Фурланис.

14

Анна Мария Кваини, известная под псевдонимом Мина, (род. 1940) – итальянская певица, актриса и телеведущая.

15

Пицца-фритта (итал. pizza fritta) – жаренная во фритюре вариация классической пиццы, внешне напоминающая пирожок. Аранчини (итал. arancini) – обжаренные или запеченные шарики из риса, обычно начиненные мясом, иногда вместе с моцареллой, томатным соусом или зеленым горошком.

16

Спидини (итал. spiedini) – «итальянский кебаб» из мяса и других продуктов, надетых на деревянные шпажки.

17

Качокавалло (итал. caciocavallo) – вытяжной полутвердый сыр из овечьего или коровьего молока.

18

Цитросодин – пищевая добавка на основе цитрата натрия.

19

Мария Монтессори (1870–1952) – итальянский врач и педагог, наиболее известна уникальной педагогической системой, основанной на идее свободного воспитания, которая носит ее имя.

20

Grand Hotel (англ. «Гранд-отель») – итальянский женский журнал, публикует преимущественно истории о знаменитостях. Sogno (итал. «Мечта») выпускает фотокомиксы со снимками реальных людей.

21

Мерано – город в автономной провинции Больцано (Южный Тироль) в Северной Италии.

22

Клариссинки (клариски) – францисканский женский монашеский орден, названный по имени основательницы, святой Клары.

23

Скопоне (итал. scopone) – одна из самых популярных карточных игр в Италии.

24

Карбонарии – члены тайных политических организаций в Италии и ряде европейских стран.

25

Пол Альберт Анка (род. 1941) – канадско-американский автор-исполнитель и актер ливанского происхождения.

26

Вирна Лизи (1936–2014) – итальянская актриса, лауреат ряда кинематографических наград. Габриэле Ферцетти (настоящее имя – Паскуале Ферцетти; 1925–2015) – итальянский актер театра и кино, принес в кинематограф неореализма новый образ элегантного и аристократичного героя.

27

Речь идет о мини-сериале «Одиссей», основанном на поэме Гомера, в котором главную роль сыграл югославский актер албанского происхождения Беким Фехмию (1936–2010).

28

Канноли (итал. cannoli) – традиционный сицилийский десерт, распространенный во всей Южной Италии: вафельная хрустящая трубочка с начинкой из сыра, пропитанная сиропом, ликером или розовой водой.

29

Ораторий – небольшой храм, предназначенный, в отличие от приходской церкви, для узкого круга верующих или отдельной общины.

30

Итальянская адаптация имени Скарлетт О'Хара, героини «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл.

31

«Двадцать четыре тысячи поцелуев» (итал.).

32

«Это не будет приключением» (итал.).

33

Паста аль форно (итал. pasta al forno) – блюдо из макарон, запеченных под соусом бешамель, томатным соусом и сыром.

34

Франческо Де Грегори (род. 1951) – итальянский автор-исполнитель. Франческо Гуччини (род. 1940) – итальянский певец, журналист и прозаик.

35

L'Unità (итал. «Единство») – газета, основанная в 1924 году Антонио Грамши. До 1991 года была печатным органом Итальянской коммунистической партии.

36

Нино Бенвенути (род. 1938) – итальянский боксер шестидесятых годов, олимпийский чемпион 1960 года.

37

«Альфетта» – гоночная модель автомобиля марки «Альфа-Ромео». – Прим. ред.

38

«Америго Веспуччи» – трехпалубный парусник, учебное судно офицеров морской академии итальянских ВМС, один из символов Италии.

39

Росселла Фальк (1926–2013) – итальянская актриса театра и кино.

40

Клаудио Бальони (род. 1951) – итальянский певец и композитор.

41

Santa Esmeralda (фр. «Святая Эсмеральда») – франко-американская группа, исполняющая музыку в жанрах диско и фламенко.

42

Панелле (итал. panelle) – жареные оладьи или блинчики из нутовой муки, традиционная уличная еда в Палермо.

43

«Порта Карбоне» (итал. Porta Carbone) – известный семейный ресторан традиционной кухни в Палермо, существующий с 1943 года.

44

Речь идет об арии Дона Базилио «Клевета» (итал. «La calunnia è un venticello»).

45

«Таинственный сад» – роман англо-американской писательницы Фрэнсис Элизы Бернетт.

46

В марте 1978 года политика Альдо Моро (1916–1978) похитили, а через 54 дня убили. Ответственной считается леворадикальная группировка «Красные бригады» (итал. Brigate Rosse).

47

Джузеппе (Пеппино) Импастато (1948–1978) – итальянский левый активист и журналист, занимался разоблачением деятельности мафии, за что и был убит.

48

Закон № 194 от 1978 года декриминализовал аборты в Италии. Женщина имела возможность прервать беременность в течение первых 90 дней по медицинским, семейным, социальным или экономическим причинам.

49

Волшебник Дзурли (итал. Mago Zurlì) – популярный телеперсонаж, которого играл Чино Торторелла.

50

Джанкарло Джаннини (род. 1942) – итальянский актер, номинированный на премию «Оскар» за роль в фильме «Паскуалино "Семь красоток"».

51

Джерландо «Ландо» Будзанка (1935–2022) – итальянский актер и певец, знаменитый своими ролями во фривольных комедиях.

52

Брук Криста Шилдс (1965) – американская актриса и модель, которую прославил фильм «Голубая лагуна».

53

Фриттата (итал. frittata) – итальянская яичница, которую готовят с начинками из сыра, овощей, колбасы или мяса.

54

Кальцончини (итал. calzoncini) – маленькие кальцоне (итал. calzone), разновидность закрытой пиццы.

55

«Фантастико» (итал. Fantastico) – вечернее развлекательное телешоу.

56

Лоретта и Даниэла Годжи (род. 1950 и 1953) – актрисы, которые снимались в том числе в телешоу «Фантастико».

57

Цитата из «Божественной комедии» Данте («Ад», V, 103, пер. М. Л. Лозинского).

58

Семейный цирк Риккардо Орфея и Виолетты Агаты, дело которых продолжила их дочь Мойра (Миранда) Орфей.

59

Талар – разновидность одеяния католического священника. – Прим. ред.

60

«Лучшая песня» (итал. «Canzonissima») – передача, выходившая в эфир с 1956 по 1975 год на телеканале Rai. Со временем основной ее частью стал конкурс песен молодых исполнителей.

61

Риккардо Дель Турко (род. 1939) – итальянский певец и продюсер.

62

«Что ты положила в кофе» (итал.).

63

Вероятно, речь идет о песне Боба Дилана «Мистер Тамбурин» (англ. «Mr. Tambourine Man»).

64

«Возможно, потому, что я тебя люблю» (итал.) – песня итальянской поп-группы Ricchi e Poveri.

65

Оливия Ньютон-Джон (1948–2022) – британско-австралийская актриса и певица.

66

Пол Брэдли Кулинг (род. 1944), известный под псевдонимом Мэл, – британский певец, член группы Mal and the Primitives.

67

Марк Нопфлер (род. 1949) – британский певец, лидер рок-группы Dire Straits в 1977–1995 годах.

68

Джони Митчелл (род. 1943) – канадско-американская певица, автор песен и мультиинструменталистка.

69

«В воздухе этим вечером» (англ.) – первый сингл в сольной карьере Фила Коллинза, выпущенный им после ухода из группы Genesis. – Прим. ред.

70

«Лезвия» (итал.) – в этой песне бэк-вокалисты хором поют «plop, plop, plop, plop».

71

Карло Понти (1912–2007) – итальянский кинопродюсер, муж Софи Лорен, который был старше ее на 22 года.

72

Гимн Италии называют гимном Мамели в честь автора слов, Гоффредо Мамели.

73

Саймон Джон Чарльз Ле Бон (род. 1958) – британский певец и музыкант, вокалист группы Duran Duran.

74

Рино Гаэтано (1950–1981) – итальянский певец.

75

Брайан Ино (род. 1948) – британский композитор, автор электронной музыки неакадемических жанров и стилей.

76

«Мы – чемпионы» (англ.) – песня британской рок-группы Queen.

77

«Грозовой перевал» (англ.) – первый сингл английской певицы Кейт Буш, вдохновленный романом Эмили Бронте. – Прим. ред.

78

Сфинчоне (итал. sfincione) – сицилийская пицца из дрожжевого теста.

79

Карло Альберто Далла Кьеза (1920–1982) – заместитель командующего корпусом карабинеров (1981–1982), префект Палермо. 3 сентября 1982 года убит вместе с женой и сотрудником охраны. Актриса Грейс Келли (1929–1982) попала в автокатастрофу 13 сентября 1982 года и была подключена к аппарату искусственного дыхания, от которого ее позже отключили.

80

Речь идет о песне «Я не синьора» (итал. «Non sono una signora»).

81

«Антология Спун-Ривер» – произведение американского писателя Эдгара Ли Мастерса (1868–1950) в виде собрания стихотворных эпитафий жителей вымышленного провинциального городка.

82

Фабрицио Кристиано Де Андре по прозвищу Фабер (1940–1999) – итальянский автор-исполнитель.

83

Отсылка к песне «Глаз тигра» (англ. «Eye of the Tiger») американской группы Survivor, написанной по просьбе Сильвестра Сталлоне для фильма «Рокки-3».

84

«Любовь дороже золота» (англ.)

85

Кремино (итал. cremino) – трехслойный шоколадный десерт. – Прим. ред.

86

Inti-Illimani (исп. «Инти-Ильимани») – чилийская фолк-группа, которая в период диктатуры Аугусто Пиночета жила в Италии.

87

Инспектор Джинко – персонаж экранизированного комикса «Дьяволик» (итал. Diabolik) сестер Анджелы (1922–1987) и Лучаны (1928–2001) Джуссани.

88

«Большое желтое такси» (англ.)

Content

Аврора Тамиджо
Девичья фамилия

«М» значит Маравилья

Роза

1 Людской закон

2 Где Себастьяно?

3 Чужая кровь

Сельма

4 Никакой помады

5 Иголка с ниткой

6 Большая ошибка Санти Маравильи

7 Кровать

Патриция

8 Хорошее вино

9 Дисциплина Святой Анастасии

10 Чудовища в Сан-Ремо

11 Продавец сыров

12 Письма

Лавиния

13 Вирна Лизи

14 Крепкий сон

15 Возвращение с Луны

16 Окна

17 Синьора Каролина

18 Конец света

Маринелла

19 Змеючесть

20 Как отец

21 Обломилья

22 Путешествие «Зингера»

23 Италия – Германия – 3:1

24 Осколки

25 Манчестер

Девичья фамилия

Благодарности

Примечания