Саймон Ван Бой

Сипсворт

Simon Van Booy. Sipsworth

© Simon Van Booy, 2024

© Е. Владимирская, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

International Rights Management: Susanna Lea Associates

Джошуа и его отцу Дейлу

Увертюра

Хелен Картрайт была старенькая, судьба ее в свое время переломилась, как она и представить себе не могла.

Ходьба помогала, и Хелен старалась выбираться из дому ежедневно, даже в ливень. Но жизнь для нее кончилась – она это знала и принимала. Каждый день повторял предыдущий, лишь чуточку проползая вперед, как будто и к смерти стояла очередь.

Ни один из наблюдавших, как сухонькая старушка бредет вниз по Вестминстер-кресент, не мог сказать, что знаком с ней. Она оставалась просто частью фона, на котором постоянно протекали их собственные жизни. На самом-то деле Хелен Картрайт была местной уроженкой – родилась в старой больнице Парк-хоспитал, пока ее отец сражался на море. Больницу давно снесли, но кирпичный коттедж, где росла Хелен, все еще стоял на месте. Время от времени она ходила оттуда в городок. Палисадник залили бетоном, но свозь трещины в нем порой пробивались цветочки, знакомые ей по именам, как будто прямо под поверхностью этого мира продолжают существовать те, кого мы помним.

Домом ей теперь стал пенсионерский коттедж на отшибе, с дверью горчичного цвета. Она купила его через интернет, прожив шестьдесят лет за границей.

За шесть десятилетий много чего может случиться. Места меняются. Но сама она не изменилась.

Это Хелен поняла, как только выбралась из такси, которое привезло ее из аэропорта к новообретенному жилищу на Вестминстер-кресент. В дом, оставленный ею на другом конце света, наверняка уже въехали другие люди. Ей представлялось, как они разворачивают газеты, высвобождая ценные или хрупкие предметы, но по большому счету – просто звенья цепочки, ведущей тебя обратно к началу.

Нет, нисколько она не изменилась.

Просто знаний поднабралась от пережитого. И вопреки сказкам, которые ей рассказывали на ночь в детстве, все ценное, что вернулось с ней домой, оставалось для всех, кроме нее, невидимым.

После того как такси укатило обратно в Хитроу, Хелен зашла в дом и устало поставила чемодан у подножия лестницы. Как и в любом жилище, здесь стоял особый запах, который исчезнет, только когда она к нему привыкнет. Под ногами, на полу прихожей, валялись письма, адресованные незнакомым ей людям. Она задумалась о прежних здешних обитателях. Попыталась вообразить, как они жили, но память упорно возвращала ее к мужу и сыну, до которых теперь никак не дотянуться.

Не снимая пальто, пропахшего самолетом и звенящего монетками, которые вечно проскальзывают за подкладку, Хелен прошла через кухню и остановилась в пустой гостиной.

Засмотрелась в окно, выходящее на улицу.

Наверное, сто раз она девчонкой бегала, прыгала и каталась на дребезжащем велосипеде вокруг этого дома. Наверное, сто раз девчонкой не думала, что однажды вернется сюда, чтобы замкнуть свою жизнь в непрерывный круг.

В свой восьмидесятый день рождения Хелен с утра до вечера наводила порядок в кухонном шкафу. Протирала полки. Пылесосила ступеньки. Отворачивалась от всякого лица, являвшегося ей среди пыли или в темноте между жестяными банками.

Три года проходят, не наполненные абсолютно ничем.

А потом, однажды рано утром, кое-что случается.

Пятница

1

Уже за полночь, но еще совсем темно, день от ночи пока не отделился. Хелен Картрайт стоит у окна спальни в ночной рубашке и тапочках. Отдернула занавеску, совсем чуть-чуть, только взглянуть на мир, пустующий в этот глухой час. Раз уж не спится, она, пожалуй, спустится вниз и включит телевизор – но тут улавливает какое-то движение. Придвинувшись поближе к холодному стеклу, она вдруг теряет улицу из виду – стекло запотевает от дыхания. Когда туманное пятно исчезает, становится видно соседа в халате и тапочках, он тащит черные мешки к утреннему сбору мусора. Хелен наблюдает, как он сбрасывает свою ношу на землю и затем возвращается в дом. Но калитку не запирает, а наоборот, подпирает кирпичом, чтобы не захлопнулась. Потом вперевалку выходит с огромным ящиком, который с величайшей осторожностью старается угнездить поверх пластиковых мешков.

За последние месяцы Хелен прониклась любопытством: что люди выбрасывают? Несколько раз даже ходила проверить, вдруг попадется нечто занятное, какой-нибудь предмет, по ошибке отправленный на свалку преждевременно. Глухой стук обычно означал деревянное изделие, фарфор отзывался нежным звяканьем. Если что-то хлюпает, лучше держаться подальше.

Так что, после того как сосед накинул на калитку щеколду, скрылся в доме и запер входную дверь, Хелен надевает свои клетчатые тапочки и идет на нижний этаж. Убедившись, что на улице ни души, она натягивает пальто и выскальзывает во чрево ночи. Видимо, прошел дождь – дорога выглядит мягкой влажной лентой. Мешки Хелен вниманием не удостаивает, ее влечет вынесенный соседом ящик, который и не ящик вовсе, а стеклянный аквариум, заполненный всяким барахлом. Ничего особенного, кроме вещицы, лежащей сверху. Эта детская игрушка ей знакома, кусочек декорации от давно прожитой жизни, словно отвалившийся осколок воспоминания, каким-то образом нашел обратный путь, прямо к ней в дрожащие руки.

Форма и текстура игрушки наводят Хелен на мысль, что, может, она на самом деле крепко спит в своей кровати и вот-вот откроет глаза в мутной тишине комнаты. Оторвавшись от созерцания выброшенной вещицы, она окидывает взглядом длинный ряд домов на Вестминстер-кресент. Вдруг что-нибудь – загоревшийся свет, хлопнувшая дверь или соседская кошка – проявится и разорвет ткань сновидения.

Но ничто не шевелится.

Никто не приходит.

Это обитатели улицы, женщины в ночных рубашках и мужчины в пижамах, погружены в сон, а она нет. Только ее сознание фиксирует этот момент.

Хелен переворачивает игрушку, пластикового аквалангиста. Трогает акваланг и ласты. Нарисованные глаза под дайверской маской как будто узнают ее. Точно такую же штуку она купила в подарок сыну на тринадцатый день рождения. Аквалангист тогда входил в игрушечный набор. Ей становится интересно, что там в картонных коробочках под ним. Может, этот тоже из набора и остальные детали появятся одна за другой, как будто нанизываясь на длинные нити печали.

Не раздумывая, Хелен поднимает аквариум вместе с аквалангистом и грязными картонными коробочками. Он тяжелее, чем ей казалось, и к тому же, хотя до дома недалеко, на полпути разверзаются небеса. Все содержимое аквариума мгновенно промокает насквозь. Водяные змейки сползают по щекам Хелен. Холод вибрациями отдается в голове, волосы липнут к коже. Идти-то совсем близко, метров пятнадцать еще, вот только дождевые капли, стремительно набираясь, утяжеляют груз. Но хотя ее узловатые руки уже трясутся от перенапряжения, опускать его на землю Хелен не намерена. В доме она сможет рассмотреть содержимое и решить, что делать дальше. Вот так, в рамках физического мира, воспоминания прежде к ней не являлись. Они всегда были невесомы, достаточно сильны, чтобы испоганить день, но ни разу еще не позволяли себя потрогать и подержать в руках.

Аквариум вместе со всем, что внутри, весит плюс-минус как крупный ребенок, и Хелен упрямо идет дальше, подогреваемая тлеющими углями инстинкта.

Пропихнуть аквариум в дверь не так-то просто, надо извернуться. Мышцы рук и шеи сводит, она готовится к удару разрывающей боли в грудь – но откуда-то берутся силы на это последнее испытание. Протиснувшись в дом, она тяжело топает в гостиную и с глухим стуком опускает аквариум на журнальный столик.

Обтерев лицо бумажной салфеткой в уборной на первом этаже, Хелен втаскивает себя наверх по лестнице и сбрасывает мокрую одежду. Набирает ванну, добавив немножко эвкалиптового экстракта. Дрожащее тело блаженно погружается в воду.

В теплой влажной тишине она задумывается об игрушечном аквалангисте. Теперь-то ясно, он всю ее жизнь до сих пор удерживал на месте, точно якорь, брошенный много лет назад и позабытый. Но с какой целью ее не пускают за край? Все, кто был нужен и любим, уже ушли, и за тонкой завесой страха в ней живет желание оказаться там же, где они.

А теперь внизу лежит предмет, норовящий оттащить ее от края, детская игрушка, которая принадлежит ее памяти не меньше, чем чьему-то чужому прошлому.

Вообще-то она с подобными вещами покончила. В этом доме и взглянуть-то не на что. Ни поздравительных открыток, ни писем. Даже фотоальбомы не отправились с ней в большой переезд три года назад. Ну то есть как – она их сожгла. На подъездной дорожке под террасой. Так надо было. Не уцелел даже тот, где запечатлено было путешествие в Новую Зеландию, с девятилетним Дэвидом, когда они всей семьей ели мороженое, сидя на низком парапете и наблюдая, как лодочки устремляются в открытое море, словно покидающие отчий дом дети.

Пар на лице ощущается как прикосновение рук. Хелен снова опускает голову на свернутое валиком полотенце. Закрывает глаза, отгораживаясь от пустых комнат своего дома.

Не будь ее тут, дом мог бы быть чьим угодно.

Когда она приехала, кое-какая мебель здесь была. Кровать без матраса, комод, в прихожей столик на латунных ножках. Ковры и занавески тоже имелись. Все остальное она заказывала по каталогу. Под присмотром Хелен двое мужчин и женщина затаскивали в дом тюки, которые им предстояло распаковать и собрать. Она налила им чаю и дала тарелочку печенья, но большую часть времени просидела наверху, чтобы они могли спокойно переговариваться и работать, не оглядываясь на хозяйку. Ранним вечером двое вынесли упаковочные материалы. Третий завел двигатель и сидел в грузовичке. Стоя на пороге, Хелен предложила дополнительно оплатить им нормальный ужин. В городке было много пабов – если Хелен открывала окно в ночь с субботы на воскресенье, до нее издалека доносились взрывы смеха и пение, точно рябь на поверхности ночи.

Когда она была маленькая, многие местные жители работали на заводах. Один находился неподалеку от ее дома, на другом берегу канала. В первый год жизни на Вестминстер-кресент Хелен каждый день слышала полуденный гудок. Но за шестьдесят лет ее отсутствия там все снесли подчистую, и гудок куда-то уехал среди кучи разбитых кирпичей.

Возвращаться спустя столь долгое время было непросто. Жизнь без нее продолжалась себе дальше, как будто Хелен не существовало вовсе. Уличный рынок, где мама любила поболтать с продавцом рыбы, превратился в автостоянку. На месте рыбного прилавка торчал высокий автомат, берущий деньги за парковку. Магазинчик возле школы, работавший допоздна, чтобы люди туда успевали по дороге домой с завода, никуда не делся, но выглядел и пах он теперь по-другому. Бордовый навес, трепыхавшийся на ветру, сменила белая пластиковая вывеска, подсвеченная изнутри. И касс стало несколько, а раньше только одна держала оборону перед стеной из мармеладок, леденцов и шербета.

Вернувшись через шестьдесят лет, Хелен ощущала свои личные обстоятельства как особенные: когда-то она была избрана для счастья, а теперь точно так же стала мишенью для безысходности. Но позже, прожив столько месяцев подряд в одиночестве, она пришла к осознанию, что подобные чувства – неизбежное следствие старости и более или менее одинаковы для всех. Те, кто на протяжении жизни скупился на любовь, наверное, ожесточаются. А такие люди, как она, каждый свой день наполнявшие до краев, оказываются привязаны к россыпи воспоминаний. Так или иначе, на нее, как и на других, надвигалась великая буря. Вон уже поднимается на горизонте, готовая разразиться. Придет и снесет даже самые заурядные вещи, ни следа не оставит от всего, что, как казалось, ей, Хелен, принадлежит.

2

Хелен открывает глаза. Вода в ванне остыла. Пошевелив руками и ногами, она смотрит в сторону коридора. Ковер тоненький. Когда-то был синий, а теперь бледно-голубой, как утреннее небо. Дверь в санузел она всегда держит открытой – даже когда подтирается, сидя на унитазе, – потому что слушает дом. Услышать там, конечно, нечего, но пустота успокаивает: мысли могут спокойно бродить, разворачиваться, не сталкиваясь. Хелен вылезает из воды и вытирается полотенцем. Рассвет уже наступил, и утро улеглось на мир своей плоской бледной щекой.

Грязный аквариум стоит внизу, протекает.

Хелен одевается и расчесывает волосы. От украшений она давно отказалась, даже от обручального кольца. Это было самое трудное. Но Лен ушел и назад не соберется. Еще она променяла классические дамские тапочки на более грубые, клетчатые, с эластичными задниками и на резиновой подошве. Хелен, конечно, готова к уходу, довольно давно готова, однако если она рухнет с лестницы, утратив способность двигаться, и найдут ее, допустим, через год, это будет как-то несимпатично. Трудно в точности сказать, почему она так считает, – но в детстве ей довелось упасть в заброшенный колодец и просидеть там два дня.

Внизу Хелен заваривает чай, включив радио в прихожей. Молодой мужской голос читает утренние новости. Когда речь заходит о погоде, обещает периодические дожди по всем низменным равнинам. Ничего нового. Но голос заполняет дом, как будто он тоже здесь живет.

Слышал, дома в Англии день и ночь хлещет.

Это было чуть ли не первое, что сказал ей Леонард. Вопрос в форме утверждения.

Они танцевали.

На дворе был 1960 год.

Для танцев она купила новые туфли в «Гулливере» – на каблучках-рюмочках, с пряжками. Но никто не замечал ее пряжек и переливающихся в них крошечных отблесков жизни. С Леном Хелен познакомилась на остановке автобуса № 7 неделю назад, и вот они пришли на первое нормальное свидание.

– Осталась бы ты в Австралии, милая…

Юная Хелен в новых туфельках продолжала танцевать.

– Это еще зачем, Лен? Потому что здесь все время солнце?

Их тела растворились в музыке; они смотрели друг на друга из двух своих миров, движимых больше желанием, чем опытом.

– Не только из-за погоды, Хелен. Думаю, ты могла бы здесь устроиться, если бы захотела. Пойти в колледж. Выбрать себе занятие по душе. Может, в какой-то момент свить гнездо со славным парнем по имени Лен.

Наверное, это именно тогда, думает она. Не когда сказал «люблю тебя» позже на дощатом тротуаре, не еще позже, когда «согласен» прозвучало в деревянной церкви… Но там, тогда, в задымленном танцзале с бесплатным лимонадом и обтрепанными занавесками, в водовороте музыки, которой заканчивалось детство.

Воспоминание было таким живым, что Хелен могла бы опустить взгляд и потрогать пуговицу на его рубашке.

Она не выключает радио. Несет кружку в гостиную. Звучит английская опера, на которую она однажды ходила, очень давно. Она стоит у журнального столика, прихлебывая горячую жидкость, а со столика в прихожей стонет тихий, но полный страсти голос Дидоны. В комнате аквариум выглядит более внушительным. Хелен поражается, как сподобилась дотащить его до дома. Лен бы ей аплодировал. Но тут ее посещает раздражающая мысль: может, она упустила какие-то еще сокровища, лежавшие в черных мешках.

Не сходить ли еще раз?

Дождь перестал, но наверняка начнется снова. И люди уже будут гулять с собаками. Дети потопают в школу.

Нет. Этот этап дня для нее бесповоротно завершен. Если она и выйдет на улицу, то в роли покупательницы в магазине или гуляющей старушки, а не старьевщицы, копающейся в мусоре.

Хелен решает растянуть удовольствие от добычи на все выходные, пока большинство людей торчат перед телевизором или петляют по ярко освещенным магазинам в поисках чего бы прикупить и увезти домой. В субботу утром она начнет выуживать коробочки по очереди, изучать содержимое, тщательно отмывать каждый предмет и откладывать для более подробного анализа в воскресенье – пока что-нибудь будет печься в духовке. У Хелен как раз припасены несколько пар колготок, недавно угодивших в опалу по причине дырявости на больших пальцах, так что дефицита очистительных тряпиц не предвидится.

В кухню она возвращается до странности бодрой. Наполняет водой чайник, чтобы сделать еще чаю. Когда все готово, Хелен снимает с полки жестяную коробку с печеньем и уносит с собой в гостиную несколько хрупких кружочков вместе с источающей пар кружкой. Просто созерцать игрушечного аквалангиста на его аквариуме – достаточно на сегодня, думает она. Главное – иметь план и не торопиться.

Когда с печеньем покончено и сладкий чай наполовину выпит, Хелен поднимает ноги на диван и опускает голову на подушку. Смотрит на стоящий перед ней аквариум. Под пластмассовым аквалангистом и картонными коробочками видны цветные предметы, тоже пластмассовые, непонятных ей форм. Хелен пытается представить себе человека, который прикасался к этим штукам последним. Где сейчас эти руки, чем они заняты?

Как случается очень часто, последняя ее мысль перед сморившей дремой возрождается в виде сна: она стоит рядом со своим сыном Дэвидом. Они вышли на террасу второго этажа. Солнечно, ужасно жарко. Одежда на них разноцветная, в кронах деревьев за домом переругиваются большие птицы. На птиц никто никогда не обращает внимания, это просто привычный звуковой фон. Трава на некошеном газоне во дворе темная и шелковистая, множества оттенков. Лен в солнцезащитных очках, которые она для него выбрала в аптечной витрине. Терраса тянется вокруг всего дома, выйти на нее можно из любой комнаты, кроме туалета. Хелен тридцать восемь лет, она стоит босиком. Ступни выглядят миниатюрными и мягкими на плитках пола. Их сын готовится открыть подарок. Он знает, что там, ведь неделю назад родители торжественно сопроводили его в зоомагазин, чтобы помочь все выбрать и упаковать. Но они все равно завернули подарок, потому что с детьми так положено. И торт где-то есть. Во сне Хелен его не видит, но знает, что он на стойке, сразу за раздвижной дверью. Спустя все эти годы. После всего, что произошло. Подумать только: есть место, где торт ко дню рождения твоего ребенка все еще ждет, когда его съедят.

3

Хелен спит далеко за полдень. Дожди, как и было обещано, не прекращаются. Мир снаружи мягкий, весь промокший. Радио все играет, и фортепианная мелодия журчит по дому, как будто она тоже дождь, только другой.

Кружка с чаем холодная на ощупь – так Хелен определяет, сколько продремала. Иногда кажется, что несколько часов, а на самом деле минут десять. Но тут легко разобраться, тогда бы кружка еще была чуть теплая.

Однажды, пару месяцев назад, Хелен проспала весь вечер, почти до ночи. Проснулась в деловитой компании десятичасовых новостей Би-би-си. Вот уж досада: ужинать уже поздно, а сна ни в одном глазу. Куда деваться, пришлось смотреть телевизор, пока новая волна усталости не загнала ее наверх. В прежние времена, вспоминает она, телевещание в надлежащий час заканчивалось. Сотрудники телеканала отправлялись по домам, в объятия накрахмаленных постелей. А теперь программы идут всю ночь. Бесконечная череда голосов. Даже если в студии никого и у экранов ни одного зрителя, вещание продолжается, пытается заполнить пустоту, но лишь делает ее ощутимее.

Лежа на диване и постепенно возвращаясь в реальность, Хелен упрекает себя в глупости: как можно было приволочь домой нечто столь явно просящееся на свалку? Ну смотрите: огромный грязный аквариум, наверняка в нем трещина где-то под коробками, в которых, скорее всего, лежат унылые немытые запчасти от какого-нибудь прибора, более не подлежащего сборке.

Но аквалангист… в нем определенно что-то есть.

Хелен садится на диване и рассматривает игрушку. Никогда еще к ней таким путем не возвращалось что-то настолько личное. Интересно, не связано ли это как-то с тем, что она находится в родном городке. А вдруг еще каких осколков прошлой жизни сюда принесет?

Оставшееся до вечера время Хелен сначала расставляет по цветам продукты в холодильнике, потом смотрит детские передачи, которые начинаются в четыре, а в пять сменяются мыльной оперой.

Искусственный пафос шестичасовых новостей (они есть на всех каналах) уступает место телеигре. Потом комедия или драма. Иногда бывают программы, где в студии сидит публика. Эти еще ничего. Если машинально смеяться вместе с людьми, ты немножко как будто рядом, попалась в одну с ними сеть.

Когда сгущаются сумерки, Хелен смотрит в садик за домом. Он изрядно зарос, но в конце лета, когда ветер переворачивает все вверх дном, смотрится очень даже мило. Хорошо хоть площадку перед домом давно замостили, так что проходящие мимо пешеходы не бросают озабоченных или укоризненных взглядов.

В пятницу на ужин обычно замороженный пирог, приготовленный в духовке. На этикетке написано, что он рассчитан на две порции, но на самом деле его хватило бы только полутора едокам. Хелен подумывает сварить к нему картошки, но картофелечистки в положенном месте не обнаруживается, а когда удается ее найти, пирог уже пропекся.

По завершении девятичасовых новостей пора отправляться в кровать.

Но, поднимаясь по ступенькам, Хелен зависает на полушаге, точно заводная игрушка, у которой кончился завод. Не принять ли еще разок ванну? Обычно, когда возникает такое желание, она спускается обратно, выходит за французское окно и стоит там минут двадцать, чтобы хорошенько промерзнуть.

Но уже поздно – и по факту, и по ощущениям.

Свет внизу выключен, а завтра предстоит потрудиться, аквариум разобрать. Если заставить себя лечь, время пролетит мигом, и вот она уже будет за чаем с тостом нарезать колготки для ожидающего ее приключения.

Хелен продолжает подъем, ступеньки как будто бы кряхтят под ногами. Не включая лампу, она нашаривает ночную рубашку, затем ныряет между прохладных, чуть влажных простыней. Спит она, как правило, на боку, но если очень устала, то на спине.

Посреди ночи она открывает глаза.

Хелен сама не понимает, отчего проснулась, и просто плывет дальше по равномерным волнам дыхания. Может, это оно. Окончание. Но тут она слышит что-то внизу.

Она снова прислушивается. Очень слабый звук, но совершенно отчетливый.

Она не шевелится – точно так же ее сын Дэвид притворялся спящим, когда она поздно возвращалась домой с работы. Мальчик не открывал глаз, но знал, что мама уже пришла.

Звук негромкий, но настойчивый.

На первом этаже ее дома на Вестминстер-кресент происходит нечто такое, чего прежде не случалось. Кто-то лезет внутрь? Ограбления в городе бывают, это ей известно из местных газет. Но что у нее красть? Все ценное отсюда забрали давным-давно.

Хелен выбирается из-под одеяла и крадется к открытой двери спальни. Двигаться приятно, это помогает стряхнуть страх и затолкать его подальше. Теперь ей уже очевидно, что звук производится намеренно и в нем есть какой-то смысл. Это не ветки скользят по французскому окну, не вода капает из плохо закрученного крана в нижней уборной. Это стук – тихое-тихое постукивание, как будто кто-то крошечный или ужасно застенчивый стоит снаружи и хочет войти.

Суббота

4

Когда спустя несколько часов Хелен снова открывает глаза, ночное происшествие постепенно возвращается к ней во всех подробностях. Она стояла у двери спальни, прислушивалась, пока не заныли ноги и не пришлось лечь обратно в кровать. В тумане беспокойного сна она убедила себя, что это какая-то ерунда, о которой сразу не догадаешься: смятая бумага в мусорной корзине распрямляется… разболтавшаяся труба в стене постукивает…

Точно это был не призрак, исключено. В них она давно перестала верить.

Хелен завязывает пояс на халате и надевает свои клетчатые тапочки. Спустившись вниз, она обследует дом на предмет каких-либо странностей. Но все вещи находятся в точности там же, где и были. Ни один предмет в помещении не сдвинулся с места, насколько она помнит их расположение.

Она включает радио и запускает тостер.

Наполняет водой чайник.

Выбирает нож, кладет его между тарелкой и масленкой.

Субботнее утро. Мимо ее окна, выходящего на улицу, проносятся дети на велосипедах и самокатах. Постели оставлены незаправленными. Хлопают двери машин – семьи отправляются по магазинам.

Пока готовятся тосты, Хелен заглядывает в гостиную – просто проверить, как там аквариум. Шаркая, подходит к французскому окну. Отдергивает занавеску. Оконная ручка была разболтана, еще когда она сюда въехала. Хелен ее разглядывает, не похоже ли, что кто-то с ней возился. Но даже заросший садик на заднем дворе, жужжащий роями насекомых, выглядит непотревоженным.

Переодевшись на втором этаже, она спускается послушать новости и прогноз погоды. Колготки уж нарезаны на квадратные тряпочки, Хелен их забирает в гостиную. Чтобы не таскать вскрытые коробочки к раковине, она наполняет пластиковый тазик теплой мыльной водой и ставит его на журнальный столик рядом с аквариумом. Так и телевизор можно посматривать в перерывах.

Она разрезает целлофановый пакет и расстилает его между аквариумом и тазиком, намереваясь по очереди класть сверху выуженные из коробок предметы.

Первоочередная задача Хелен – погрузить в мыльную воду аквалангиста и приступить к его отмыванию. Перчатки скрипят по пластику, и все поблескивает из-за мыльных пузыриков. Это и впрямь точно такая же игрушка, как та, что доставила столько радости Дэвиду, когда он страстно увлекался тропическими рыбками. Почему-то ей вспоминаются его отросшие лохмы. Разумеется, его раздражало, когда она отбрасывала их ладонью с его лица, но мама есть мама.

Когда игрушка вымыта и вытерта насухо, Хелен чувствует, что надо сделать перерыв, и заваривает чай. Торопиться некуда, напоминает она себе. Пластмассовый аквалангист уже столько мути поднял со дна, что совершенно естественно дать себе немного успокоиться, прежде чем приниматься за коробочки.

Выпив две чашки чаю с диетическим печеньем, Хелен садится. Выдыхает. Делает глубокий вдох. Но ее возбуждение рассеивается, когда она перекладывает первую коробочку из аквариума на пакет. Там пусто. Пусты и вторая, третья, четвертая, пятая, шестая коробочка, она их открывает просто для очистки совести. Накатывает разочарование.

Теперь у нее остались только разноцветные пластиковые штучки на дне аквариума, да еще одна большая грязная коробка, так и не просохшая после ливня. В процессе отмывания Хелен догадывается, что это, видимо, детали конструктора. Одна в форме замка с четырьмя башенками. Еще одна – просто короткая трубка. Хелен выкладывает обе детали на пакет, затем достает вогнутый синий диск, его можно раскрутить вокруг своей оси, как колесико, – малыша такая игра наверняка бы позабавила, но она-то на другое надеялась. Тем не менее она добросовестно начищает каждый предмет и возвращает на пакет, сушиться.

После полудня остается только последняя коробка, промокшая и вонючая. Она такая замызганная, что Хелен решает ее не трогать, пусть так и стоит в аквариуме. Запах напоминает, как пахла утрамбованная земля на дне заброшенного колодца, в который Хелен случайно упала в детстве.

Она поворачивается к французскому окну, смотрит в сад. Пусть воспоминания оседают на одичавших растениях.

Скоро похолодает.

Может, даже снег выпадет к Рождеству. Хелен вспоминает, как последний раз выходила померзнуть перед повторной ванной. Тогда к ее тапочке прилепилось крошечное перышко.

И ни с того ни с сего все предвкушение смысла, который она якобы обретет от притащенного в дом аквариума, исчезает. Хелен даже не пытается его вернуть. Все это была одна сплошная глупость.

Теперь ей уже хочется только одного – поскорее вынести свою добычу обратно на улицу, всю, даже аквалангиста.

Когда-то такой же был у ее сына. И вот тут кроется жестокий парадокс человеческого существования: он не в том, что ты умрешь, а в том, что все испытанное счастье рано или поздно обернется против тебя.

5

Хелен мучает какое-то онемение, пока она собирает со столика коробки и пластиковые игрушки. Она уже готова бросить их обратно в аквариум, как вдруг из отверстия в заляпанной грязью коробке высовывается розовый носик и два крошечных глаза. Хелен спокойно кладет все на ковер. Склонности визжать за ней не водилось, да и страшного ничего нет, просто маленький серый треугольник, усатая мордочка, как у любой мышки в любой книжке из тех, что она читала маленькому Дэвиду.

Когда она наклоняется, мышиная голова вновь исчезает во тьме коробки, которая все-таки оказалась в итоге не пустой.

Хелен отправляется на кухню. Выдвигает ящик со столовыми приборами, потом задвигает его обратно. Включает горячую воду в кране, выключает. Облокачивается на кухонный стол. Открывает холодильник, не видя своих залитых холодным светом продуктов. Переводит взгляд на чайник, просто смотрит. Дыхание учащается, и в середине груди образуется какое-то давление, будто там кто-то снова и снова нажимает кнопку.

Когда она наконец возвращается в гостиную, там не наблюдается ни малейших изменений. Сухой аквалангист неподвижно сидит на расстеленном пакете. Пустые коробочки и игрушки лежат как попало на ковре, куда она их опустила. Мыльная вода в тазике уже не пузырится, остывшая мутная жижа.

Хелен осторожно подходит к аквариуму. Наклонившись, заглядывает в самую настоящую мышиную нору – теперь-то ясно, что это именно она.

Хотя зверек не появляется, слышно, как он шебуршит внутри, стучит лапками по картону, жует что-то, издавая щелкающие звуки.

Одинокое существо наверняка перепугано, угодив в плен гостиной на Вестминстер-кресент, ему невдомек, что кто-то слушает, кто-то наблюдает там, за пределами темного уголка, куда оно пришло доживать свои дни.

6

Прослушав дневной прогноз погоды, Хелен принимает решение. Она надевает шапку, пальто, ботинки, все еще влажные после вчерашнего дождя.

В доме грызуна держать нельзя.

Совершенно исключено.

Нет.

Один только запах чего стоит, это же будет невыносимо.

Она выуживает из шкафа в прихожей складной зонт. Открывает сумочку – проверить, все ли там на месте. Напоследок еще разок оглядывает гостиную, где аквариум уже накрыт сверху пищевой пленкой на случай поползновений к побегу.

Входная дверь захлопывается, стучит, как обычно накладка на щели для писем, но Хелен задерживается на крыльце, опять вспомнив, как упала в колодец, не наполненный водой.

Потом еще не один месяц обнаруживались еле видные частицы земли, прилипшие к коже головы под волосами. Вниз она рухнула мгновенно, рот и нос залепило грязью. И темнота, в которой даже не поймешь, ослепла ты или что. Конечно, она кричала – но с каждым разом голос становился все тише, пока не сорвался совсем, и потом уже только вспышки воображения поднимали ее вверх, ветром разнося повсюду, но оставляя невидимой для мамы с папой, которые ломились сквозь кусты, забрасывая во мрак имя дочери, как маленький невод.

Полицейские и пожарные прочесывали лес и поле до сумерек. Потом, вместе с волонтерами из лиги ветеранов и союза учителей, они продолжали поиски всю ночь, подбадривая себя сладким чаем и передавая друг другу сигареты.

Ее отец всего год как пришел с войны и вернулся к преподаванию в местной школе, где ковылял по коридорам при помощи трости, обитой снизу резиной. Некоторые дети смеялись над его походкой, подражая ей на детских площадках, чтобы хохотом заглушить тоску по собственным отцам, лежащим на морском дне или невесть где разорванным на части – а там скоро все зарастет травой. Но слова и поступки детей не задевали Хелен. Сколько раз по ночам, лежа в кровати, она умоляла Господа вернуть папу домой. Даже предлагала в обмен свою жизнь.

Очутившись глубоко во влажном череве земли, она задавалась вопросом, не расплата ли это по заключенному уговору.

В конце концов ее спасли под утро в пятницу благодаря соседской собаке, которой дали понюхать принадлежавшую ей вещь – вышитый платочек. Поисковой группе оставалось только следовать за псом. Мама пыталась его покормить, но пес отказывался от еды, пока не нашел ребенка.

Сама не понимая почему, Хелен отыскивает ключи и решительно заходит в дом. Берет маленький острый нож из ящика между плитой и холодильником. Так и не расстегнув пальто, Хелен идет с ножом в гостиную, где быстро прокалывает шесть дырочек в пленке, туго натянутой поверх аквариума. Она надеется что-нибудь услышать или увидеть, но маленький мир под пленкой погружен в тишину, как будто зверек знает, что его жизнь окончена, и смирился с этим.

7

Небо снаружи свинцовое. Надвигается непогода, а до городка минут двадцать тащиться в горку. Там Хелен рассчитывает найти магазин хозтоваров, где кто-нибудь ей подскажет, что делать.

По пути к магазинам дождь ее не настигает, но ветер подхватывает листья, пытаясь пронести их по воздуху как можно дольше. Когда вся эта мышиная история завершится, она вознаградит себя горячей ванной. И никаких самоистязаний на холоде в одной ночнушке за французским окном.

Хелен проходит мимо работающего допоздна магазина с белой вывеской, рядом толпятся говорливые голуби. Дальше тянется длинная дорога к школе, усеянная всяким мусором, включая мокрый носок. Вскоре она уже на Черч-стрит, где люди мечутся между магазинами, торопясь успеть домой, пока погода совсем не испортилась. Спасибо объявлению в бесплатной газете, Хелен знает, куда ей надо – в здание на краю городка, возле большого кругового перекрестка, откуда дороги ведут ко всем крупным магистралям, к стоянке дальнобойщиков и к новой больнице Мидоупарк со стеклянными стенами и произведениями искусства в вестибюле. Эти подробности она выяснила из еженедельного проспекта с картинками. Астролог из телешоу «Доброе утро, Британия!» приезжал из Лондона, чтобы разрезать ленточку на открытии.

По мере того как Хелен приближается к своей цели, улица сужается, и ей нетрудно воображать, как здесь все выглядело сотни лет назад, когда скот по утрам гнали на рынок по грунтовым тропинкам, а потом, в сумерках, пустые повозки с грохотом разъезжались восвояси мимо питейных заведений – гомон голосов и звон тарелок выплескивались из окон на безлюдные проезды, усеянные кучами навоза и следами копыт.

Хелен помнит времена, когда не было ни транспортных развязок, ни магистралей. На месте магазина хозтоваров был двор каменщиков, а на месте кругового перекрестка – пивоварня и бутылочная фабрика, где вечно кипела работа. А дальше, за коваными воротами эпохи Ватерлоо и Трафальгарской битвы, лежали сплошь непаханые поля, заросшие дикими травами и маргаритками.

Несмотря на сильный ветер, ноздрей Хелен достигает сладковатый механический запах дизельного топлива от бесконечного потока машин и от грузовиков, стоящих с включенными двигателями. Тут она замечает вдалеке желтую вывеску американского фастфуда. Дэвид любил эти ресторанчики, пока рос в той, другой стране, где Хелен прожила шестьдесят лет. Ее муж и сын иной родины не знали, и здесь им многие вещи показались бы совершенно непривычными. Но она родилась в этих краях и сюда же вернулась теперь, когда дело ее жизни завершилось.

Когда Хелен открывает дверь, раздается звонок. Из глубины помещения чей-то голос кричит ей приветствие – местное выражение, которое жители больших городов за транспортной развязкой, вероятно, сочли бы забавным.

К ней выходит кругленький господин в отглаженном рабочем халате. Седые волосы коротко подстрижены, на щеках румянец от летних послеобеденных посиделок в пивном дворике.

– У меня мышь, – объявляет она.

Уже много недель Хелен не доводилось говорить вслух. Владелец магазина сочувственно кивает, как будто ему известно все, что шаг за шагом привело ее к визиту на эту аллею со швабрами и электрическими лампочками.

– Экскременты или погрызенные упаковки в кладовой?

– Ни то ни другое, – отвечает она. – Зверушка просто выглянула ко мне из коробки, в которой живет.

Хозяин магазина хмурится.

– Нахальные вылазки крайне нетипичны для Mus musculus и могут означать кое-что чуток посквернее. Пену не видели?

– Пену?

– Пену вокруг пасти, мэм.

– Господи, нет. Это же мышка, не оборотень какой.

– Можете предположить, откуда она взялась?

Хелен переминается с ноги на ногу.

– Похоже, я сама ее принесла.

– Ого, а каким образом? – оживляется хозяин.

– Кое-что приобрела на днях.

– Антиквариат?

– Вроде того.

– Аукционные дома частенько кишат… ки-шат… всякой заразой. Надо приглядеться, вдруг мышь не одна, они по природе существа социальные.

Хелен пожимает плечами.

– Они же с виду все одинаковые, нет?

– Для неопытного наблюдателя – несомненно. Но обычно масштаб инфестации можно определить не по частоте появлений, а по объему отходов.

– Отходов?

Ее собеседник потирает большой палец об указательный для наглядности.

– Помета, мэм. Хотя мышиные самцы, особенно молодые, чаще скорее одиночки, так что, если вы не слишком много шума слышите и не слишком много экскрементов находите, вероятно, там всего один малыш.

Хелен вспоминает разбудивший ее стук.

– А что люди обычно делают в такой ситуации, ну в смысле – чтобы убрать животное?

– Да тут только один выход, – говорит хозяин магазина, проводя себе пальцем по шее.

Хелен открывает сумочку и снова закрывает, так и не заглянув внутрь.

– А просто в сад выпустить нельзя? – спрашивает она, удивляясь, как не додумалась до этого раньше. И в город бы тащиться не пришлось.

– Законом это не запрещено… – следует ответ. – Но если зверушка привязалась к вашему дому, она найдет способ просочиться обратно. Помяните мое слово, они способны протискивать свои тельца сквозь самые крошечные щели.

Хозяин магазина разворачивается, и Хелен идет за ним к стеллажу, заставленному яркими упаковками.

– Есть классические мышеловки с пружинным механизмом, пакетики с ядом… но тут высокий риск, что мышь сдохнет где-то в стене и провоняет весь дом. Надежнее всего клеевые ловушки.

Хелен наклоняется к большой упаковке с клеевыми ловушками.

– Это комплект из трех штук, – говорит хозяин, сверяясь с наклейкой на задней стороне. – Ясное дело, зверушка будет живая, когда вы ее найдете… обычно это бывает утром… но клей промышленный, так что никакая пристрявшая к нему живность нипочем не вырвется, как бы она ни паниковала. Просто поднимаете ловушку, если хотите, можно на палке, и выбрасываете в мусорный контейнер на улице. За пару дней мышь там сдохнет от страха или голода.

Хелен выдыхает. Все, что сейчас происходит, она навлекла на себя самостоятельно. Она берет из рук хозяина упаковку клеевых ловушек и делает вид, будто внимательно ее рассматривает.

Владелец магазина сует руки в карманы халата.

– Насколько я знаю, чаще всего люди просто прихлопывают мышь тапком, целясь плюс-минус в голову. Когда она уже застряла, это самый быстрый способ.

– А нет ничего такого, что позволяло бы поймать ее живой?

Он потирает нос.

– Могу заказать, но ждать примерно неделю. И, как я уже говорил, если вы только не отвезете ее на край света, она, скорее всего, найдет обратную дорогу в дом. Можно месяцами ловить и отпускать одну и ту же мышь. Глядишь, эта мелкая зараза решит, что с ней так играют.

Хелен уже устала.

– Нет-нет, я хочу от нее избавиться.

– Просто поставьте ловушку возле плинтуса или в ящик буфета и подождите. Когда мышь попадется, вы сразу поймете.

– Как?

– Да они такого шороху наводят, пытаясь вырваться! Иногда даже визжат.

Хелен хмурится.

– Звучит как-то не очень. Вдруг я буду в кровати.

– Если повезет, ее прямо там сразу и хватит удар.

У Хелен начинает кружиться голова, ноги подкашиваются. Когда совсем откажут, может, она здесь и упадет, врезавшись головой в нижнюю полку?

Владелец магазина бросает ловушки и протягивает руки, готовый ее подхватить.

– Тихо-тихо, леди, в обморок не падаем!

Ощущение длится всего несколько секунд, но Хелен успевает почувствовать, как почти закрылись глаза.

Перед уходом из магазина она извиняется перед хозяином, заверяя его, что все в порядке, в полнейшем порядке.

– Ерунда, честное слово, – говорит она, не упоминая, как ее муж Лен схватился за грудь и рухнул вбок со стула во время воскресного обеда на террасе.

Вот так, мгновенно.

К моменту, когда они проглотили что там у кого было во рту, его уже не стало.

8

Ливень начинается, когда Хелен на обратном пути проходит через центр городка.

Болтается целлофановый пакет, свисающий с ее жилистых пальцев. В нем клеевые ловушки, сумочка и вантуз, который она заметила рядом с кассовым аппаратом, – продавался со скидкой. Деревянная ручка торчит из пакета и навевает мысль о носе Пиноккио. Хелен копается там в поисках зонта, но вспоминает, что положила его на столик в прихожей, когда зашла обратно в дом.

– Черт! – вырывается у нее. Она злится на себя за то, что приволокла чужой мусор в свою гостиную на Вестминстер-кресент.

Не желая мокнуть, Хелен заходит под крышу рынка и останавливается возле застекленного прилавка, набитого всяким барахлом. Отряхивает воду с пакета, вытаскивает из ботинка одну ногу, чтобы посмотреть, промокли ли колготки. Девушка спрашивает, не хочет ли она чего-нибудь. Хелен отвечает, что зашла только из-за погоды, и, шаркая, уходит дальше. Ей и правда чего-то хотелось, но после вопроса показалось, что это как-то нелепо и глупо.

Следующая остановка – у ярко освещенной витрины с игрушками. Хелен задумчиво их разглядывает. Тут и плюшевые мишки, и кукольные домики, и волчки, и головоломки, и пожарные машины, и наборы «Лего», и динозавры, и машинки на батарейках с резиновыми колесиками.

Дэвиду это местечко бы понравилось. Разверзшиеся небеса послужили бы отличным поводом зайти.

Пока она топчется у витрины, накатывают не какие-то конкретные воспоминания, а скорее обрывочные фрагменты: например, как он тянул ее за руку, даже когда она говорила, что нет, это мы тебе не купим; как прижимался к ней всем своим детским телом, не чтобы добиться своего, но словно заверяя ее в чем-то, чего они никогда не произносили вслух.

И еще разные памятные моменты кружат над головой, только выбирай. Но вместо этого она выходит на мокрую мостовую и тащится домой без дурацких приобретений.

Хелен опускает целлофановый пакет сразу за входной дверью, где кончается линолеум и начинается коврик. Из-за вантуза пакет не расплющивается по полу. Она снимает мокрые ботинки, ставит на резиновый коврик, рядом с абсолютно сухим зонтом. Колготки насквозь мокрые. Пальто она вешает на высокий крючок и представляет, как под ним натечет лужица.

Мгновение спустя радио уже работает. Слова долетают до кухни, где Хелен наполняет водой электрический чайник. Группа людей взорвала другую группу людей; айсберг тает быстрее, чем рассчитывали специалисты; некий ясновидящий из телевизора неожиданно погиб в результате несчастного случая; спор между двумя странами о том, где кому разрешено ловить рыбу, вылился в бессмысленное противостояние в открытом море за сотни миль от берега.

Все это никак ее не затрагивает. Этот мир больше не принадлежит Хелен, и нет смысла о нем переживать. Ее сознание воспринимает новости как одно и то же по бесконечному кругу, единственный нюанс – другим людям кажется, будто они их слышат впервые.

Она забирает кружку с собой наверх. Включает краны над ванной. Прихлебывает обжигающе горячий чай, пока водная струя разбивается о ванну. Теперь она не сомневается по поводу судьбы сидящего внизу существа. Поход в город обернулся бездарной тратой времени, полезен разве что новый вантуз, на случай если какой экскремент зависнет в унитазе, не желая спускаться. Закрутив краны, Хелен по очереди снимает каждый влажный предмет одежды и осторожно залезает в прозрачную воду. Немедленно по телу разливается тепло, пробирает до самых глубин. Кто бы знал, что в почтенном возрасте чувственное удовольствие она будет получать от сидения в пластиковой ванне с горячей водой, точно какое-то тропическое насекомое.

Радио по-прежнему включено, и до Хелен доносятся набирающие силу звуки оркестра.

После ванны Хелен лежит на кровати, завернувшись в полотенце; спать она не собирается, просто надо дать отдых ногам после долгой ходьбы. Когда чувство голода становится грызущим, она надевает ночную рубашку и тяжело топает вниз. Хелен казалось, что сейчас часов шесть, но на самом деле уже восемь. Улица за окном еще мокрая от прошедшего днем дождя. Она выключает радио, и дом обволакивает одеяло тишины.

Ужинать уже поздновато, поэтому Хелен берет немного хлеба, рыбный паштет и нож. Ставит вариться яйцо. Дважды разрезает сэндвич, чтобы сделать четыре кусочка. Медленно пережевывает каждый квадратик, наблюдая, как над кастрюлькой поднимаются завитки пара. Яйцо постукивает о края кастрюльки в кипящей воде, и Хелен задумывается: проголодалась ли мышь? Чует ли ее скромную трапезу? Она вытаскивает на кухонный стол свою чековую книжку. Читает условия реализации, напечатанные мелким шрифтом внизу каждого прямоугольника, прямо над пунктирной линией отреза. Затем очищает яйцо под холодной водой. Ест его ножом и вилкой. Покончив с этим, Хелен моет посуду. Оставляет ее сушиться на полотенце. Вытирает губкой кухонный стол. Сливает воду из кастрюльки, споласкивает ее и переворачивает, чтобы стекли капли.

После возвращения из города Хелен еще не заходила в гостиную – ей не хочется ничего там ни видеть, ни слышать. Но сейчас она стоит над аквариумом, уперев руки в бока, и ждет, может быть, даже с надеждой, какого-то знака, который оправдает ее дальнейшие действия.

Возможно, следовало бы включить телевизор, но она опасается, как бы звуки аплодисментов или музыки не вызвали зверька на его картонную сцену, словно крошечного ведущего в вечернем шоу.

Снаружи ветер треплет все подряд, как ему вздумается. Пора покончить с этим делом, решает Хелен и решительно подходит к французскому окну. Распахивает его настежь, повозившись с замком. Ее обдает струями холодного воздуха, но Хелен уже спешит обратно к столику, одним движением подхватывает аквариум, бегом выносит его в заросший садик и опускает посреди мощеной площадки, как будто сделав заключительный ход в игре. Она срывает пленку с дырочками. Разворачивается и мчится назад в дом, сгребает в охапку коробочки и цветные пластмассовые игрушки. Сбрасывает их на площадку рядом с аквариумом, удовлетворенно хмыкнув.

Вернувшись в дом, тяжело дыша от перенапряжения, Хелен запирает французское окно.

Ну вот.

Дело сделано.

Зверек свободен, вреда ему не причинено. Аквариум может торчать в садике хоть вечность, ей все равно.

Хелен отправляется на кухню. Открывает холодильник. Решает отпраздновать свой благоразумный поступок – не лимонадом, а стаканчиком йогурта. Таким, который с крышечкой из фольги и фруктовым сиропом на донышке. Она забирает в гостиную йогурт вместе с ложкой, бесплатно прилагавшейся к коробке кукурузных хлопьев, купленной два года назад на Пасху. Включает телевизор. Кладет ноги на журнальный столик. Субботний вечер, в конце концов, много хороших передач идет. Хелен переключает каналы, но выбрать не может. А хочется на чем-то остановиться, пока лакомство не кончилось, поэтому она все-таки откладывает пульт, найдя снятую Би-би-си драму о старой женщине.

К десяти часам Хелен чувствует, что глаза закрываются. Она заставляет себя встать с дивана. Относит на кухню пустой стаканчик из-под йогурта и ложку. Споласкивает ложку. Отмывает пластиковый стаканчик под струей теплой воды.

Перед тем как выключить свет и отправиться вверх по лестнице в спальню, Хелен перебирает в памяти события дня. Для очистки совести она берет ножницы и идет с ними в прихожую. Достает клеевые ловушки из еще не просохшего пакета. Встает над журнальным столиком в гостиной. Отрезает край упаковки по пунктирной линии. Осторожно снимает защитную пленку с двух ловушек. Установив их в стратегических точках на ковре возле французского окна, Хелен вспоминает, как владелец магазина хозтоваров рассказывал, что мыши возвращаются в дом и норовят там поселиться.

Нет никаких причин расстраиваться. Вообще никаких.

Она дала зверьку шанс сбежать и вернуться в свою среду обитания – в эти потайные уголки бытия, куда никто не догадывается заглянуть. Просто это существо происходит из немного другого мира, но момент и случай выбросили его в кратковременный плен на Вестминстер-кресент.

9

В ночи город стискивает плотная перевязь низкого давления. Дом кряхтит, словно какая-то сила пытается его выдрать из земли. Между раскатами грома занавески посверкивают белизной, как оскаленные зубы. Снаружи садовая мебель перетасовывается наподобие фрагментов настольной игры.

Лежа в кровати, прижав ступни друг к другу, Хелен беспокоится, как бы не вышибло стекла. Представляет, как закладывает картонками оконные проемы.

Она поворачивается к стене, надеясь снова провалиться в сон, но ливень яростно стучит в окна. Вспоминается книжка об одинокой смотрительнице маяка, которую папа читал ей на ночь. Сюжет она знала наизусть, но ей всегда было интересно, какими судьбами старушку занесло жить на маяке. Ни текст, ни картинки ничего об этом не говорили. Хелен размышляет о своем детском желании дотянуться до этой женщины и рассказать ей, что по другую сторону книжки есть люди – надо только выглянуть со страницы, и она их увидит.

Хелен переворачивается на другой бок. Нащупывает лампу на прикроватной тумбочке. Барабанящий по стенам дождь застал ее в теплой постели, она в безопасности. Но в голову лезет аквариум на заднем дворике. Не отпускает мысль: что там сейчас происходит? Наверняка же зверек убежал? Разве не дала она ему все возможности, чтобы покинуть свой разрушенный мирок и поискать место получше на остаток своих дней?

Но если он не решился высовываться – из страха или от безнадежности, – аквариум-то наполняется водой. Разумеется, он сумел выпрыгнуть. Мыши славятся акробатическими способностями. Хелен пытается вспомнить, насколько высоким казался аквариум, когда она держала его в руках.

И снова она чувствует присутствие отца. Только она, в отличие от Орфея, знает, что нельзя смотреть глазами.

Вот и он. В прихожей, принес книжку про маяк. Вот он готовится вытащить ее из колодца. Хелен воображает его корабль.

Вот и корабль. Между сумраком и глубокой синевой. Через мгновение торпеды разорвут обшивку.

В глазах испанских рыбаков, которые нашли его болтающимся на волнах без сознания, он был просто молодым моряком – не отцом, не мужем, не единственным сыном.

Потом он много лет подряд писал тем рыбакам, посылал маленькие полароидные снимки жены и дочери – в саду, на пляже в солнечных очках, за мытьем автомобиля в воскресенье, когда они обмакивали тряпки в металлическое ведро. И еще рождественские, когда они сидели в дурацких колпаках и со стаканами шерри, а его обитая резиной трость надежно пряталась под стулом.

Хелен отбрасывает слои одеял. Сует ноги в клетчатые тапочки. По пути вниз половицы скрипят, точно их разбудили. Она зажигает свет в прихожей. Ощупью идет через темную гостиную к французскому окну.

Хоть гроза и прекратилась, дождь никак не угомонится.

Аквариума совсем не видно. Стекло французского окна черно, пятна света на нем как серебристые глаза. Когда звук усиливающегося ливня поднимается на октаву, Хелен делает глубокий вдох. Возится с замком. Выходит на мощеную площадку, и под ночную рубашку забирается холод. Ледяные капли разбиваются о голову. Она делает несколько шагов к аквариуму и уже может разглядеть, что он начал наполняться. Коробка на месте, мягкая, размокшая, но зверька как будто и след простыл. Хелен полагает, что он где-то в кустах, в сухом укрытии, хихикает, прикрыв морду лапкой.

На всякий случай она наклоняется. Хватается за стеклянные стенки. Переворачивает аквариум на бок. Поток холоднющей склизкой жижи целиком накрывает ее тапки.

– Черт! – вскрикивает она, отскакивая назад к дому.

Благополучно спрятавшись внутри, она запирает окно – но когда тянется к занавеске, чтобы ее задернуть, левый тапок наступает на что-то мягкое.

Хелен замирает. Как же это он умудрился?..

И тут до нее доходит.

– Да ну черт подери!!!

Пытаясь куда-то шагнуть существенно удлинившейся ногой, она наступает и на вторую ловушку.

В пылу гнева она неуклюже ковыляет по кухне, похожая на рехнувшегося клоуна. Ощупав тостер, находит чековую книжку, скручивает ее в трубочку и принимается по очереди околачивать тапки в попытках выбраться из своего бедственного положения.

Воскресенье

10

Когда Хелен просыпается на следующий день, уже почти двенадцать. Пытаясь нащупать ногами тапки у кровати, она вспоминает ночную битву при участии чековой книжки.

Спускаясь вниз босиком, замечает, как истончен ковер.

Она включает радио, потом заходит на кухню, где ее взору предстают клетчатые тапки, намертво спаянные каждый со своей клеевой ловушкой. А также дорожка из грязи с обрывками жухлых листьев и обломками тонких веточек.

Спокойно принимая чувство неловкости, Хелен набирает воды в чайник, а затем заглядывает в нижнюю уборную за туалетной бумагой. Помещение крошечное, и в нем всегда влажно, но иногда стоит им воспользоваться, чтобы не тащиться лишний раз наверх.

Протерев кухонный пол, она переходит в гостиную. Ковер в том месте, где она ступила на него со двора, выглядит плачевно. Тут не только листья, но и комья буро-зеленой субстанции. Хелен возвращается на кухню, чтобы принести тряпку, намоченную в горячей воде. Отчищая ковер на четвереньках, она улавливает какое-то движение по ту сторону окна.

Это мышь – уселась сверху на потрепанную коробку, которая вывалилась из аквариума, когда Хелен его перевернула. Вид зверек имеет несомненно внушительный для столь малого существа. Сидит на задних лапках, а передние сложил под мордочкой, словно средневековый молельщик.

«Так мал, что презирать его не грех, – вспоминается ей из школьной программы. – Отброшен с глаз долой без страха перед Богом»[1]. Хелен жестикулирует, обращаясь к зверушке через стекло:

– Вон там отличные кустики. Можно спрятаться от ветра. Ну же, брысь!

Звук собственного голоса заставляет ее вздрогнуть, как будто это кто-то другой заговорил.

Мышь поворачивает голову не в том направлении.

– Не там, дурачок! Вон там! Где зеленое, с листочками.

Мышь снова смотрит на окно, и Хелен приходит в голову, что, возможно, она принимает свое отражение за другую, похожую на себя мышь. Хелен придвигается к стеклу, так близко, что оно затуманивается от дыхания.

– Я же тебе все устроила, беги не хочу, не понимаю, почему ты так себя ведешь. Утекай, пока можешь.

По ту сторону окна мышь открывает и закрывает рот, словно подражая ей. Хелен это напоминает карпа из пруда.

Когда она встает на ноги, мышь ныряет через входное отверстие в свою коробку.

– Значит, меня заметили, – произносит вслух Хелен, быстро направляясь в прихожую. В пакете осталась еще одна ловушка. Можно на этот раз поставить ее возле мышиной коробки. А сверху, например, положить что-нибудь. Зернышко? Хрустяшку? Чуть-чуть маргарина? Она понятия не имеет, что любят мыши.

Затем ее посещает мысль: почему бы не переобуться и просто не отнести коробку в кусты?

Дэвид посоветовал бы ей именно так и сделать.

Она представляет его здесь, в доме, в футболке и длинных шортах. Он стоит, облокотившись на кухонный стол. Изучает предметы, заполнившие жизнь матери в его отсутствие. Хелен прекращает чем-либо заниматься. Пусть память сама перетасует колоду. Теперь они на кухне их старого дома в Австралии. Последняя неделя школы. В этой картине нет звука, но Хелен и так знает, что они говорят о выпускных экзаменах. Дэвид поправляет очки, и она обещает в субботу отвезти его после работы к мастеру в Вестфилд, чтобы подтянуть оправу. Он не хочет ехать. Говорит, это его единственная физкультура. Они смеются. Он выбирает яблоко из вазы и протирает его о шорты. Через пару месяцев он уже будет в университете, а ее будут поддерживать такие вот воспоминания. Ей будет хотеться звонить каждый день, но она будет понимать, что не стоит, – он должен научиться жить без нее.

Хелен облокачивается обеими руками на кухонный стол. Улыбается чайнику. Эх, занятно выходит. Ты можешь сжечь все фотографии, альбомы, учебные табели и сертификаты, но в итоге они все равно пробираются обратно.

Она последует совету Дэвида. Просто выйдет в сад и перенесет коробку в заросли. Не надо больше никакого клея и никакого кровопролития.

Но сначала – чашка чаю. И тост. И разрезанное на четвертинки яблоко.

И может, часик или два посидеть перед телевизором. Кажется, «Путешествие по древностям»[2] как раз идет.

Спешить-то, в самом деле, некуда. Воскресенье, а зверек после дождя и сам наверняка занят по горло, доедает остатки своих пищевых запасов.

Главное, до темноты успеть сходить. Надо, чтобы к этому времени все было сделано.

11

К вечеру повсюду разлит Бог. На Би-би-си-Один поют хористы из Эбердина, а по Ай-ти-ви показывают интервью с верующими разных конфессий, где их спрашивают, какие молитвы они знают наизусть и произносят в трудные времена.

Хелен не посещала церковь десятилетиями. Последний раз была, когда отпевали Дэвида. На службу пришла почти вся школа, где он работал директором. Некоторым детям не удавалось сидеть тихо. Они возились с игрушками или просто баловались с собственными пальцами.

Благочинная паства на экране восхищает Хелен. Сидят рядами, безмолвные, лица застыли, только шаги по древним камням разносятся эхом. Один за другим выходят вперед, к телу Христову, и смачивают губы вином, символизирующим кровь. Видимо, им сказали не смотреть в камеру, чтобы сидящие по домам зрители могли почувствовать себя там, рядом с ними.

Когда подходит время молитвы, Хелен закрывает глаза вместе со всеми. Опускает голову. Она ни о чем не просит, но надеется, что ее присутствие ощутят в принадлежащем ей уголке Вселенной, где бы он ни находился.

Когда она открывает глаза, дети в белых одеждах зажигают свечи. Каждый фитилек расцветает пламенем в абсолютной тишине. Телевизор – он тоже как свеча. Мерцает и светится в сумерках.

Во время заключительного гимна по экрану бегут титры, перекрывая лица поющих. Хелен наблюдает, как открываются и закрываются их рты. Это напоминает ей: нужно кое-что сделать.

Пока она надевает ботинки, на глаза попадается пустая коробка из-под пирога, стоящая на кухонном столе с пятницы. Она выдвигает ящик. Достает чистый нож. Вырезает небольшую дырочку на верхней стороне коробки. Закончив, Хелен закрывает клапаны по бокам, чтобы для входа и выхода оставался только один путь. В нижней уборной она отрывает несколько квадратиков туалетной бумаги. Проталкивает их внутрь через прорезанное отверстие. Скоро по ночам станет совсем холодно. Она уже предчувствует, как ледяные когти заскребут по дверям и окнам.

Выйдя во дворик, Хелен смотрит сверху вниз на старую промокшую коробку. Откашливается, чтобы сообщить зверьку о своем присутствии. В отверстии ничего не шевелится, никто из него не показывается, так что она поднимает мышиный дом и торопливо несет его к разросшемуся кустарнику. Ставит на землю, а рядом – новый домик из-под пирога, который держала в другой руке. По весу обе коробки примерно равны, следовательно, полагает Хелен, старая мокрая уже опустела. Надо думать, в течение дня зверушка куда-то убежала и теперь обретается вместе с себе подобными, их плюшевые тела кувыркаются, переплетаясь, чтобы согреться и развлечься.

Когда обе коробки надлежащим образом установлены, Хелен задвигает новую еще поглубже под кусты, на случай если ночью снова пойдет дождь.

– Ну все, как смогла, – говорит она.

Однако, зайдя в дом, соображает, что смогла бы и еще кое-что. Когда она смотрела на мышь через французское окно, та открывала и закрывала рот. Мать подобные сигналы считывает легко. При ярком кухонном свете Хелен мечется в поисках чего-нибудь маленького, чтобы пролезло в крошечное отверстие. Наконец вспоминает про форму для выпечки, в которой осталась россыпь овсяных хлопьев. Хелен берет щепотку и спешит обратно в садик. Там никаких признаков жизни, и стоящие бок о бок коробки выглядят так, словно их ветер принес из контейнера для вторсырья. Где бы зверек ни находился, Хелен все-таки рассыпает твердые овсяные язычки, проследив, чтобы сколько-то хлопьев провалилось в грубо вырезанную дырку на коробке из-под пирога.

Если мышь ушла, думает Хелен, угощение может привлечь ее обратно. Вспоминаются слова владельца магазина хозтоваров: он ведь предупреждал, что не следует позволять животному «обустроиться».

Она запирает французское окно и задергивает штору. Это всего одна порция еды. И сухое местечко для сна. В детстве отец всегда говорил ей: «Постарайся». Хелен и сейчас его слышит, как будто он стоит прямо за дверью и вот-вот войдет, чтобы выпить чаю.

Ванна быстро наполняется водой и паром. Хелен сворачивает полотенце, чтобы подложить под голову. Снимает одежду, забирается в ванну. Еще не поздно, но она успела поужинать – воскресенье же. Видит бог, ей необходимо нормально выспаться. Понедельник – день похода за продуктами. Дойти до супермаркета проблемы нет. Но тащиться домой, когда набитые сумки оттягивают руки и врезаются в пальцы? Хелен представляет себя со стороны: угрюмая ссутуленная фигура медленно топает по улице.

Однако понедельник спасают фильмы в два часа дня, для них она специально покупает себе бейкуэллский пирог.

Уже в ночной рубашке Хелен выглядывает за штору. Между уличными фонарями припаркована машина. Внутри разговаривают двое. Оба одеты в пальто и время от времени поворачиваются на сиденьях, словно стремятся во что бы то ни стало донести свою точку зрения.

Кровать поскрипывает, пока Хелен ищет удобную позу. Скоро придется включать батареи, иначе стекла покроются инеем изнутри. Прошлой зимой такое уже было. Хелен проснулась в клубах собственного дыхания, точно дракон.

Вроде бы дорога на понедельник свободна, и Хелен чувствует, как наваливается сонливость. Но снаружи раздается вопль, и она садится в кровати. Поначалу кажется, что это кричит женщина из машины. Но следующий вопль прорывается сквозь спальню, как невидимый пожар. Хелен знает, что это, уже доводилось слышать. В первый раз она приняла крик за младенческий. Но потом в нем стали безошибочно угадываться кошачьи интонации.

Хелен падает обратно на подушку. Приятное воскресное настроение уничтожено и валяется в осколках у подножия понедельника. Она закрывает глаза. Выдыхает. Расслабляет мышцы. Ждет, когда новая волна дремоты унесет ее прочь.

Но визги не умолкают, хлещут ее плетьми из разорванных струн.

Если бы она только развернулась тогда ночью на улице, просто ушла от поблескивающего аквариума и кучи пакетов. Она могла бы принять ванну и потихоньку уплыть далеко-далеко от стальных челюстей мусоровоза, смалывающих стекло и мокрые коробки в единую массу. Она бы ничего не знала о застрявшей там внутри жизни. Ничего бы не почувствовала от угасания крошечного огонька.

Понедельник

12

Спустившись по лестнице в паутине света от уличных фонарей, Хелен находит свои ботинки и обувается. Пройдя через кухню, она возится с замком французского окна и выходит в садик, охваченная ощущением дежавю. Но в темноте все выглядит запущенным и незнакомым. Она стоит за порогом, дрожит – и слышит звериное шипение, словно раскаленный металл погрузили в воду. Грязная коробка и коробка от пирога лежат точно там же, где она их оставила. Хелен наклоняется, разглядывая землю в поисках разорванного тельца или признаков борьбы. Но вполне возможно, что кошка забрала мышь целиком, чтобы потом бросить неподвижный пушистый комок туда, где его увидит хозяин.

Акт любви, осуществленный через акт насилия.

Хелен вздрагивает: отвратительно. Не это ли великое лицемерие, из-за которого мы не можем примириться с Господом и обрести свободу? Ей вспоминаются люди, распевавшие гимны по телевизору. Теперь они кажутся ей глупцами.

На улице так холодно, что не получается унять дрожь. Интересно, не наблюдает ли за ней с дерева или забора кошка, напуганная скрипом створок, но выжидающая, когда можно будет возобновить охоту. Не исключено, что мышь давно сбежала и понятия не имеет, что тут из-за нее творится. Холод щиплет Хелен за руки. Теперь-то уж ничего не остается, кроме как забрать обе коробки и унести их в дом.

В безопасности, когда французское окно заперто, дом кажется особенно тихим, как будто каждая комната затаила дыхание.

Хелен склоняется над раковиной. Скорее всего, обе коробки пусты, но на всякий случай она насыпает еще щепотку овсяных хлопьев, которые стучат по картону как маленький камнепад.

Тяжело топая вверх по лестнице в спальню, она снова вспоминает пение по телевизору. Движения губ, вызванные больше верой, нежели уверенностью.

Когда маленькая Хелен расстраивалась, мама напевала ей гимны и гладила по голове. Иногда там слова были красивые. Под собственный тихий мотив Хелен раздевается и забирается под одеяло. Луна вышла, и все на ее пути уже промокло насквозь.

13

Наутро Хелен лежит неподвижно с открытыми глазами. Если две коробки в ее раковине пусты, то сегодня просто будет обычный понедельник. Они их выкинет, начисто вымоет раковину, и дело с концом.

Если же нет, придется нащупывать какое-то решение.

Спустившись вниз, она погружается в рутинные ритмы. Проходя через прихожую, включает радио. Следующая остановка – чайник, который надо поднять с подставки, чтобы наполнить водой. Но на полпути к раковине она замирает. Мышь сидит на задних лапках, жует овсянку, словно играет на маленькой гармошке. Заметив ее, зверек прекращает трапезу, но продолжает вертеть еду в передних лапках. Хелен никогда не видела грызунов вблизи, и ее удивляет нежная шкурка. Она бы скорее предположила, что мех животного окажется заляпан грязью, но все мягкие изгибы чистенькие, гладкие. А уши огромные, что твой слоник, да к тому же полупрозрачные, с тоненькими веточками кровеносных сосудов.

Оправившись от изумления, Хелен отступает назад, к нижней уборной, где наполняет чайник, не представляя себе, что теперь делать, кроме как выпить чаю. Пока она ставит чайник обратно на подставку, мышь подбирается к самому краю коробки от пирога. Потрогав металл вытянутой лапкой, зверек соскальзывает с коробки, шустро подбегает к затычке сливного отверстия и пьет воду из лужицы капель, натекших за ночь.

Когда чайник закипает, от щелчка выключателя мышь стремглав уносится в свой новый картонный домик. Хелен тянется к раковине. Подхватывает старую грязную коробку. И выбрасывает ее в мусорное ведро, почти улыбаясь.

Она заваривает чай. Снова открывает мусорку. Смотрит, как горячий пакетик плюхается рядом с коробкой, которую зверек оставил ради новой – той, что она ему предложила. Затем в чай падают два кубика сахара. И немного молока. И ложечка.

Делая первый глоток, Хелен снова открывает холодильник. Вынимает почти опустевшую бутылку лимонада. Откручивает крышечку и несет в нижнюю уборную. Сполоснув, наливает в нее чуть-чуть воды. Со всей осторожностью Хелен ставит крышечку в раковину. Ждет. Наблюдает. Поскольку ничего не происходит, она относит свой чай в гостиную, где можно его выпить с удовольствием, не боясь, что мышь снова покажется и еще что-нибудь сделает.

Чего Хелен понять не может, так это почему мышь не боится сильнее. Как такое маленькое, мягкое, доверчивое существо выжило в этом суровом мире? Глоток за глотком она попивает чай. Прислушивается к радио. Но там не музыка, а голоса, слишком тихие, ничего не разобрать. Видимо, в кротости что-то есть, размышляет она, какая-то великая сила, которой люди просто не осознают. Не желая зацикливаться на живом существе в собственной раковине, она выковыривает пульт, застрявший между подушками. Но по телевизору все еще идут эти раздражающие утренние ток-шоу, где люди сидят на диванчиках и обсуждают полнейшую ерунду.

Придя снова на кухню, Хелен слышит, как мышь возится в коробке от пирога, а в дырочке мелькает белое – похоже, туалетная бумага перемещается. Надо полагать, мышь готовится ко сну, поужинав и выпив свою порцию воды. Она всматривается в лимонадную крышечку, но не может определить, прикасались ли к ней.

Когда шебуршение прекращается, Хелен берет листок из ящика, где держит фольгу, пергамент, кулинарную нить и всякие купоны, вырезанные из бесплатных журналов, которые дают вместе с бумагой. Ручка всегда лежит слева от хлебницы.

Она снова кипятит чайник и делает тост, гадая, не выманит ли запах зверька. Даже позволяет себе представить, каково ему там сейчас. Закрывают ли мыши глаза, когда спят? Клубком они сворачиваются – это ей известно. Так многие животные делают. И еще дыхание у них замедляется, точно как у людей.

Когда она возвращается на диван со второй чашкой чаю и тостом, по радио гремит Шестая симфония Бетховена, «Пасторальная». Хелен снова пытается решить, что делать дальше, но ни о чем, кроме списка, думать не получается. Как-никак, сегодня понедельник. А значит, в магазин сходить надо.

«Радио таймс»

Виноград – если крепкий

Три молодые картофелины

Три морковки

Два пастернака или одна хорошая небольшая брюква

Горох замороженный

Чай

Лимонад

Йогурт

Яйца

Сыр (дабл-глостер)

Молоко

Туалетная бумага?

Хлеб

Бейкуэллский пирог

Сливочные крекеры

Диетическое печенье

Хелен записывает продукты в том порядке, в каком будет находить их, следуя по привычному маршруту в супермаркете. Маргарина у нее еще на две недели хватит, туалетной бумаги в вентиляционном шкафу три рулона стоит. Лекарств она никаких не принимает, мази, присыпки, тоники и пастилки от кашля ей тоже не нужны. Единственные неоспоримые приметы ее преклонного возраста – это хроническое, неотступающее чувство безысходности да ноющие суставы, а еще способность оставаться невидимой для всех, кто старше пяти и моложе пятидесяти.

Хотелось бы купить побольше консервированных овощей, чтобы избежать мороки с их мытьем и нарезанием, но вот ноги в таком состоянии, что столько ей попросту не утащить. А если брать такси, то придется разговаривать. Выслушивать вопросы, стучащие в те двери, которые она держит запертыми.

14

До супермаркета двадцать минут ковылять в горку, а потом еще десять по бывшему сенному рынку. Проходя мимо школы, Хелен чувствует запах столовой и представляет, как ученики сидят неровными рядами, уплетая картошку с подливкой, яблочный пирог и заварной крем с комочками.

А за школой – детский сад, с игровой площадки доносятся крики и топот. Когда Хелен идет мимо, воспитатель трясет в руке колокольчик, и стайки малышей начинают рассеиваться.

Она шагает дальше, сворачивает возле библиотеки направо, а потом, возле паба «Бутчерс армс», – налево, в проулок. В конце Магдален-роуд Хелен останавливается на перекрестке. Задумчиво глядит на узловатые ветви дуба, в которых гуляет распоясавшийся ветер. Одни листья опадают, другие цепляются за память о прошедшем лете.

Почти добравшись до цели, Хелен останавливается. Не может вспомнить, положила ли в сумочку список. Но стоит открыть ее, как вот он – торчит язычком среди монеток. Тут ее накрывает ужас от всей этой внезапной драматической истории с мышью. Ее дом подвергся вторжению. И как ей теперь надлежит поступить? Похоже, одинокое создание живет само по себе. Судя по тому, как оно скачет из коробки и обратно, его родня давно куда-то подевалась и, скорее всего, стерлась из памяти, но его крошечный дух не сломлен ни страхом, ни обстоятельствами. Может, по дороге домой ей станет понятнее, какие принимать меры.

Хелен расстегивает пуговицы пальто. Дергает тележку за красную ручку, чтобы она с грохотом отделилась от другой такой же. «Радио таймс» лежит стопкой рядом с рождественскими украшениями. Взяв себе один экземпляр, Хелен пускается в путь по ярко освещенным проходам и собирает продукты по списку под пиканье кассовых аппаратов вдали. Сотрудники в белых халатах набивают морозильные камеры упаковками мяса, яиц по-шотландски и пирогами с разной начинкой. Хелен вместе с тележкой подходит поближе, чтобы приглядеться к колбаскам с травами, сплющенным под пленкой. Представляет, как солененькие колбаски будут шкворчать на весь дом. Повертев упаковку в руках, она кладет ее на место. Так часто бывало, купишь нечто вроде бы заманчивое, а потом дома оказывается, что аппетит уже и угас.

Бейкуэллский пирог, однако, составляет у нее исключение.

Когда Хелен приближается к отделу со свежей выпечкой, ее усталое сердце начинает биться быстрее: под стеклянной витриной лежат всего два последних пирога. Перед ней в очереди только один покупатель – молодой человек, который указывает, к облегчению Хелен, на полку ниже, чтобы взять довольно унылый с виду кусок ежевичного наполеона.

Подходит очередь Хелен, и она замечает, что красный льняной фартук на девушке за прилавком сильно ей велик, как будто снят с кого-то другого. Может, девочка новенькая и проходит испытательный срок? Или забыла свой дома из-за того, что накануне вечером поругалась с мужем по поводу придирок со стороны его матушки? Или пролила что-то на себя, подавая кашу престарелому отцу? Хелен так долго была одна, что теперь находит утешение в маленьких воображаемых драмах.

Заботливо пристроив в тележке бейкуэллский пирог, Хелен окидывает взглядом других покупателей, заполняющих банками и упаковками свои корзины. И тут ей вспоминается собственная драма: бесприютное существо поселилось в раковине и ждет ее возвращения домой. Возможно, оно даже проголодалось и учует еду в ее сумках, когда она переступит порог, утомленная долгим походом. В моменты нерешительности ей часто слышатся голоса Лена, Дэвида или мамы с папой, будто вот-вот – и увидишь их воочию. Но на сей раз Хелен чувствует себя как-то одиноко, словно что-то новое в жизни приходит за счет чего-то старого.

Последняя остановка перед кассой – бакалейный отдел, где Хелен вытягивает с полки длинную пачку диетического печенья. Внезапный порыв заставляет ее пристроить тележку в сторонке и вернуться в другой конец прохода, где висят на крючках пакетики с несолеными орешками. У нее есть пирог и печенье, так почему бы и зверьку что-нибудь не принести? Его жизнь наверняка клонится к закату, ведь только старая мышь, которой уже нечего терять, может проявлять такую благодарность и доверчивость.

По пути к кассе Хелен натыкается на витрину с искусственной травой и контейнерами клубники, которые выстроены высокими столбиками.

Нет, думает она. Ну уж нет.

Орешки у него уже есть. И хватит.

Много лет назад она бы прихватила ягоды домой. Сполоснула бы их в раковине одним вращательным движением. Оторвала бы хвостики. Нарезала бы самые крупные ягоды на четыре части и разложила на блюдце, а потом отнесла бы к нему в комнату. Дэвид сидел бы за книгами. Не поднимая глаз, он бы потянулся к блюдцу и сцапал первый попавшийся кусочек.

Хелен так и стояла бы рядом. «Спасибо, мамочка», – произнесла бы она ехидно. «Пожалуйста», – ответил бы он, все еще не отрываясь от книг, но уже с улыбкой.

Была у них такая шутка в репертуаре.

– Да к черту всё, – произносит Хелен и протягивает руку за контейнером. На сей раз опасность ощущается не столь близкой, как будто настоящее наполнено чем-то, чего прошлому не вытеснить.

Когда подходит ее очередь на кассе, она перекладывает продукты из тележки на движущуюся ленту. Провожает взглядом каждый предмет, чувствуя, что постаралась как могла. В конце концов, не факт, что мышь доживет до следующего лета, так почему бы не дать ей напоследок испробовать подлинный вкус жизни?

15

Дома Хелен ставит сумки с покупками на кухонный стол рядом с хлебной корзинкой. Мышь лежит на своей коробке от пирога и жует картон по краю дырки. Растянувшееся тельце напоминает Хелен колбаску в пушистой шкурке. Лимонадная крышка наполовину опустошена, а значит, в ее отсутствие что-то происходило. Интересно, думает Хелен, понимает ли мышь, что крышечку сюда поставили специально для нее. Теперь она уже вполне уверена, что мышь мужского пола. Не только из-за его шумной манеры жевать – между задних лапок явно кое-что имеется, шерсть там потемнее, и отчетливо видно два бугорка.

Она открывает холодильник и размещает в нем новоприобретенные продукты, слегка изумляясь своему спокойствию, притом что в раковине у нее обитает дикое животное.

Убрав по местам всю еду, Хелен бросает взгляд на часы над духовкой: до дневного фильма по Би-би-си-Два осталось всего восемнадцать минут. Она вытаскивает сочную клубничину из контейнера, режет ее на разделочной доске крошечными дольками. Когда Хелен насыпает угощение в паре сантиметров от мышиного хвоста, зверек разворачивается и хватает кусочек. Присев на задние лапы, вертит его в передних, словно выбирая, откуда лучше начать. Похоже, этот вкус ему знаком, думает Хелен, он такое уже пробовал, а значит, мыши умеют помнить, что с ними происходило, – точно как люди. Она завороженно наблюдает, как мышь широко открывает рот, так что можно разглядеть розовый язык и два ряда микроскопических, буквально как точки, зубов.

Хелен убирает пустые хозяйственные сумки в нижний ящик кухонного шкафа, затем наполняет водой чайник в уборной.

Всего за шесть минут до начала фильма она несет на подносе в гостиную чашку чая с бейкуэллским пирогом. Снаружи поднялся сильный ветер, и небо немного прояснилось. Мягкие груды облаков раздвинулись, и на предметы в ее садике пролился солнечный свет. Игрушки и пустые коробки лежат все там же на позеленевших камнях мощеной площадки, а с ними и аквариум, перевернутый набок, точно затонувший корабль.

Расположившись на диване, Хелен засовывает ступни под подушку. Ноги после утреннего похода побаливают, и она вспоминает, что в углу кухни так и стоят ее клетчатые тапочки, намертво прилипшие к ловушкам.

К ее абсолютному восторгу, фильм показывают черно-белый – настоящее кино. Хелен прибавляет звук, чтобы слышать потрескивание. Как она любила те воскресные утра, когда они с мамой направлялись пешком к «Одеону», где всегда выстраивалась очередь. В очереди было много знакомых по школе лиц, но без школьной формы все выглядели как-то по-другому, будто уже приобщались к миру взрослых, ждавшему их впереди. Наверное, дети тоже это чувствовали, судя по тому, как смирно они ждали открытия кассы. У многих отцы не вернулись с войны, и поэтому за билетами с Хелен всегда ходила только мама. В то время соблюдать приличия было важно. Столько людей ради этого погибло.

Хелен смакует пирог. Музыка тем временем затихает, и начинается фильм: женщина собирает цветы у подножия каменной стены. Кто-то зовет ее по имени, и она оборачивается к камере. Хелен вспоминает свои волосы, когда они еще были длинные и роскошного цвета. Лен любил пропускать их сквозь пальцы, чтобы они струились каскадами, как вода. Довольно скоро после похода на танцы она написала домой, что встретила мужчину и с родительского благословения готова назначить дату свадьбы.

Теперь актриса гуляет в одиночестве по фруктовому саду. Хелен уже предчувствует, что это будет хорошая история.

Примерно на половине фильма, когда пирог почти доеден, чай выпит и судьба целой семьи зависит от героини, затерянной посреди моря, Хелен осознает, что с мышью надо что-то делать. Нельзя же и дальше пользоваться нижней уборной. Раковина там слишком мала для мытья посуды, пол холодный, а тусклый, мутноватый свет вгоняет в уныние.

Зверька с его коробкой нужно будет переселить. Но куда?

Пока героиня отчаянно машет проплывающему вдалеке кораблю, Хелен размышляет о соседской кошке, которая наверняка прекрасно знает, где мышь была замечена в последний раз. Значит, обратно на улицу зверьку хода нет, ни в коем случае, тем более что ему, похоже, интересно только поглощать клубнику и дрыхнуть.

Как же он не понимает, что мир полон опасности и страданий? А вдруг он больной? Разве не грызуны в 1665 году принесли с собой смертельный недуг, заполонив Лондон? Они как персонажи греческой трагедии, рассуждает про себя Хелен, обречены были на муки по воле капризных высших сил.

По крайней мере с покупками она разобралась.

Хелен кладет в рот еще кусочек пирога, наслаждаясь мгновением, когда на языке глазурь смешивается с тестом.

По окончании фильма она ложится на диван. Глаза закрываются. Можно было бы и уснуть, но не дает одна любопытная мысль. Нет ли где приюта для диких животных, который мог бы прислать сотрудника в белом фургончике и забрать мышь к себе?

Наверное, у них есть специальные места, где мыши доживают свои последние недели или месяцы. Или, может, они его научат жить в дикой природе. Ведь животным там и положено обитать, правда?

С теплым чувством умиротворения Хелен погружается в дрему. Просыпается она спустя несколько часов, под шестичасовые новости, то есть ужинать уже вот-вот станет поздно. Хелен зажигает свет на кухне, но мыши нигде не видно. Надо думать, переваривает клубнику во сне. Она отдаст и остальные ягоды сотруднику приюта. Вряд ли у подобных учреждений есть бюджет на дорогие фрукты. Можно даже поделиться с другими мышами. Это поможет зверьку найти друзей.

Духовка оживает по щелчку, и Хелен вываливает замороженный пирог в форму для выпечки. Закрыв дверцу, она смотрит на оставшуюся в руках коробку. Белый фермерский домик утопает в зелени долины, к штрихкоду поднимается дымок из трубы. Хелен представляет кого-то вроде себя, живущего в этом коттедже, и множество живых существ, скрытых между холмов и в долине, как скрыты в складках подсознания сны.

Эта коробка от пирога просторнее предыдущей, что наводит Хелен на мысль. Если зверек поедет в приют, неплохо было бы его накормить досыта, а то ведь никаких гарантий, что его там ждут регулярные трапезы. Вдруг там как в «Уэнтворте», сериале про тюрьму? Только в мышином варианте. И кто его знает, как долго у них длится карантин для новоприбывших. Наверняка там работают сплошь одни волонтеры, на которых, исходя из опыта Хелен, совершенно нельзя положиться.

Пока пирог набухает от горячего воздуха, Хелен берет целую клубничину из контейнера, кусочек хлебной корки, несколько овсяных хлопьев и несоленый орешек. Мелко режет ягоду и хлеб. Орешек и хлопья разламывает пальцами. Отрывает свежий квадратик туалетной бумаги в нижней уборной. Собирает на нем всё в маленькую горку. Возвращается в туалет, чтобы наполнить водой кастрюльку. Ставит ее на включенную конфорку. Насыпает мороженый горошек. Ждет.

Когда пирог готов, Хелен выключает духовку. Опускает дверцу – жар обдает лицо. Она снимает кастрюльку с плиты. Сливает в нижней уборной воду из горошка. Переворачивает дуршлаг над тарелкой, чтобы высыпать горошек рядом с пирогом, от которого поднимается пар.

Когда Хелен берет в руки туалетную бумагу с мышиным кормом, от неловкого движения все рассыпается. Ничего не собирая, она рывком открывает ящик со столовыми приборами. Хватает нож и вилку. Быстро удаляется со своим ужином в гостиную.

По телевизору идет сериал о семье, живущей на ферме. Тарелка с горячей едой стоит у нее на коленях, но Хелен, вместо того чтобы ужинать, разглядывает свои старые, ненадежные руки. Ни одна живая душа не поверила бы, какие чудеса они когда-то умели творить.

Она старается сосредоточиться на сериале, но голоса доносятся словно издалека, как будто никак не связанные с ее жизнью на Вестминстер-кресент, и еще дальше они от жизни в Австралии – кто бы мог подумать, что она закончится так, как закончилась.

Хелен перемещает тарелку с нетронутым ужином на журнальный столик и встает. Если бы в нее кто-то вот так швырнул еду, она бы тоже к ней не притронулась, даже если бы умирала с голоду. Она воображает, как спорит о мышином достоинстве с владельцем магазина хозтоваров. «Смотрите, – говорила бы она, показывая на серое брюшко, – не абстрактное животное, не оно, чистит себя и разглаживает. Это делает он, своими лапками и языком…»

Когда она приходит на кухню, его нигде не видно.

В нижней уборной Хелен отрывает еще кусочек бумаги и кладет его на дно раковины. Затем тщательно собирает каждую ягодную, хлебную, овсяную и ореховую крошку и аккуратно раскладывает на белом квадратике. Когда все готово, еда выглядит симпатично, и Хелен рада, что не поленилась ради этого встать. Перед тем как вернуться на диван, она заглядывает в коробку, где серая мордочка с длинными усами уже тянется к выходу.

Глаза как две черные бусинки, но в них светится нечто знакомое – знакомое по лицам тех, кто до сих пор не дает ей покоя.

16

Хелен не спешит вылезать из ванны. Веки смыкаются. Руки и ноги окутаны теплом. Еще один понедельник миновал, но на сей раз он был… нестандартным.

В спальне она снимает ночную рубашку с батареи и готовится ко сну. Час еще не поздний, но в доме тишина, которая и пребудет здесь до утра. Она откидывает одеяло. Устраивает голову на мягкой подушке. Тянется к ночнику.

С тех пор как она вернулась в городок своего детства, Хелен часто гадала, в какой день уйдет. Она сдвигает поплотнее ноги под одеялом. Если сегодня, хочется надеяться, что это произойдет мгновенно. Волна унесет ее без всякой суеты.

Еще мгновение – и она провалится в сон, но тут приходит ужасающая мысль.

Хелен открывает глаза и садится в кровати.

Если ночью она умрет, он останется один. Лимонадная крышечка будет вылизана досуха за день. Еды хватит на чуть более долгий срок. Из раковины никак не сбежишь, и судьба получится еще хуже, чем если бы она бросила живое существо на милость ливня и соседской кошки.

Реальность сплошь состоит из поворотов и острых углов. А тут наваливается и еще менее приятная правда: Хелен больше не может умереть.

То, чего она так долго желала и боялась, отныне невозможно. Стиснув кулаки, она резко поворачивается к прикроватной тумбочке:

– Это как ребенка завести! В восемьдесят три года!

Словно отпущенное на волю гневом, к ней легким перышком спускается воспоминание: а ведь она видела раньше игрушки, лежащие на площадке в саду. В зоомагазине в Вестфилде. Она была там с Дэвидом. За несколько дней до его тринадцатого дня рождения. Они пошли выбирать аквариум ему в комнату. Игрушки стояли на полке рядом с клетками. Зачем было их разглядывать, она не помнит, но они были расставлены в ряды, с наклеенными ценниками. Точно такие же предметы. Колесико. Трубка. Синий замок с башенками и отверстиями по углам.

Значит, выходит, что аквалангист все-таки был частью набора.

Хелен становится интересно, чего еще она не помнит и почему память столько всего от нее прячет. Вопрос посерьезнее: к чему все происходящее? Возможно ли, что кажущиеся совпадения на самом деле неслучайны, а их значение намеренно сокрыто? Это предполагало бы замысел. Какого-то Бога. Но что это за Бог, который сразил бы отца мальчишки среди бела дня? А потом дал бы мальчишке вырасти прекрасным добрым человеком, только чтобы сцапать и его?

Если там все-таки что-то есть, размышляет Хелен, и оно не злобное, но любящее, тогда, значит, оно маленькое и временами беспомощное, примерно как мышь в ее раковине.

Она уже снова улеглась, когда приходит осознание: а ведь Дэвид сначала хотел именно мышь. Ну конечно! Потому-то они и торчали в отделе мелких питомцев, разглядывая игрушки. Он мечтал заботиться о мышке. Но она тогда работала допоздна и опасалась, что, если Дэвид не станет ухаживать, эта забота ляжет на ее плечи. По вечерам, придя домой и приготовив ужин, Хелен только и могла, что без сил рухнуть перед телевизором. Рыбки – это ерунда, заверял хозяин зоомагазина, с ними куда проще, чем с грызунами. Достаточно всего лишь сыпать корм в щель да промывать аквариум, когда он позеленеет.

Хелен выбирается из кровати. Подходит к окну.

Занавески молочно-белые.

Каждый дом на Вестминстер-кресент светится по-своему.

На самом-то деле Дэвид хотел мышь и в своем воображении уже начал ее любить.

Где эта любовь теперь?

Хелен пытается понять, что с ней происходит, но каждая мысль снова и снова ведет ее к кухонной раковине, в которой осуществилось где-то затерявшееся желание.

И судя по разноцветным игрушкам, все еще лежащим в саду, по тому, как охотно мышь берет угощение и как внимательно смотрит на человека, Хелен уже уверенно заключает, что зверек в ее раковине определенно раньше был питомцем у ребенка, но нужда в его обществе отпала, и его бросили умирать.

Только вот он сейчас внизу, в коробке из-под пирога. Не умирает.

И впервые за много лет – вопреки здравому смыслу – Хелен не умирает тоже.

Вторник

17

Просыпается Хелен с ощущением легкости, как будто ее сновидения унесли с собой давно накопленный груз. Она быстро одевается и спускается вниз. По радио играют песни Шумана, мышь спит в своей коробке.

С чашкой чаю в руках Хелен надевает ботинки и выходит посмотреть на валяющиеся в садике игрушки. На улице холодно, и она делает несколько глубоких вдохов, чтобы прогнать остатки сна. Разумеется, каждую игрушку надо будет вымыть в нижней уборной и оставить сушиться на полотенце в прихожей. Раз уж зверек отправляется в приют, то пусть хотя бы со своими вещами.

Когда она заходит обратно, музыка внезапно прерывается, что означает: сейчас будут новости. Но этот раз их зачитывает высокий молодой мужской голос. Пчелы под угрозой. На маленьком острове рядом с Японией – пожар. Дети больше не хотят пить молоко. Во Франции бастуют водители автобусов, а машинисты поездов грозят забастовкой на Рождество. А житель Кардиффа нашел на заднем дворе череп динозавра, незаконно копая бассейн для детишек.

Холод, согласно прогнозу, продержится весь день. Ветер наседает с севера, а широкая полоса пониженного давления, вероятно, предвещает суровую непогоду.

Допив чай, Хелен подходит к французскому окну. Снаружи ветер хлещет по всему, что попадается на пути, подхватывая предметы и швыряя обратно.

В углу она замечает свои клетчатые тапочки, навечно приросшие к пластиковым прямоугольникам. На зиму придется купить новую пару. Эта мышиная история начинает бить по карману. Ну ладно, он скоро уедет. И она сможет раствориться в прежней рутине.

Хелен делает себе еще один тост и садится на диван полистать телефонный справочник. Он на несколько лет устарел, потому что все теперь хранится в компьютерах.

Наконец Хелен долистывает до нужного раздела. Поблизости есть два учреждения для животных. Одно только для диких, другое принимает домашних питомцев от хозяев, которые больше не могут о них заботиться. Очевидно, что звонить лучше во второе. Не хочется, чтобы зверька смолотила какая-нибудь бешеная лисица, накачанная антибиотиками. От мысли, что его маленькое тельце угодит в чью-то пасть, Хелен бросает в дрожь – а ведь это тот самый мир, в котором она когда-то была счастлива.

Покончив с добавочным тостом, она возвращается в прихожую. Делает радио потише. Набирает номер.

– «Домашний приют». Тони у телефона.

– А… да, здравствуйте. Я звоню, потому что недавно нашла брошенного питомца.

Повисает пауза, потом собеседник насмешливо вопрошает, не ее ли это питомец, который больше ей не нужен.

– Нет, конечно, – резко отвечает Хелен. – Я же сказала, что его бросили.

– А кто бросил, знаете?

– Это «Домашний приют» или «Домашний допрос»?

– Чего?

– У меня в доме брошенное животное, которому некуда податься.

– У вас дома?

– Совершенно верно. Я нашла животное на улице, взяла его домой, покормила, дала воду и спальное место, так что с ним все в порядке.

– Кажется, вы подружились.

– Ничего подобного.

– Но вы о нем заботитесь. Животное не может остаться у вас?

– Вы одного не понимаете, Тони. Я восьмидесятитрехлетняя старушка, могу умереть в любую минуту, и тогда он вернется в прежнее положение. Одинокий, беззащитный и почти наверняка истощенный.

– Собака или кошка?

– Поменьше, – говорит ему Хелен.

– Кролик, морская свинка, шиншилла, хомяк, ежик, карликовая сумчатая летяга…

Слышно, что он зачитывает из списка, и это ее раздражает.

– Это мышь.

– Мышь? Так, а клетка у нее есть?

– Нет, он живет у меня в раковине.

– У вас в раковине?

– Мне нужно было место, откуда он не сбежит.

– И вы нашли брошенную мышь на улице?

– Именно так.

– А как вы ее забрали домой, если клетки нет?

– Он жил в старом аквариуме, который я принесла домой, не зная, что там внутри живое существо.

Короткая пауза, у ее собеседника вырывается смешок.

– Неплохо для человека, готового умереть в любую минуту. По-моему, дикая мышь просто угнездилась в ненужном аквариуме.

– Чисто теоретически, полагаю, могло быть и так.

– Ну вот, а мы принимаем только бездомных питомцев.

– Но раньше эта мышь была домашней. Я знаю, потому что с ней в аквариуме лежали всякие причиндалы.

– Наркотики?

– Игрушки! Колесо, трубка синий замок…

– А, просто вы сказали «причиндалы»…

Хелен отводит трубку от лица, чтобы от души помотать головой.

– Мне кажется, произошло следующее… – продолжает Тони, слегка растягивая слова, дабы подчеркнуть глубину своей мысли. – У кого-то сдох хомяк, хозяин выставил аквариум для сборщиков мусора, а потом мимо пробегала дикая мышь, учуяла остатки корма для грызунов, залезла внутрь и обустроила себе отличное жилище.

Хелен закрывает глаза.

– Вы волонтер, Тони?

– Да.

– А можно поговорить со штатным сотрудником?

– Мы тут все волонтеры. Если вам нужно официальное лицо, звоните в центр спасения диких животных.

– Так вы можете забрать мышь из моей раковины или не можете?

– Если вы мне докажете, что мышь домашняя, можно к нам привозить с десяти до шести, каждый день.

– И как я должна это доказывать?

– Не знаю. Я не специалист по мышам.

– Да уж, – отвечает Хелен, – похоже, вы ни в чем не специалист, кроме идиотизма.

18

На обед Хелен заваривает суп из пакетика. Такой, который с сухариками и кусочками зелени. Мышь все никак не проснется, думает Хелен, наверное, долгие дни неопределенности, до того как он угодил ко мне в раковину, его вымотали. Может, он ее считает мышиным божеством, а коробку от пирога, лимонадную крышечку, клубнику и несоленые орехи – частью мышиного воздаяния на том свете?

Убрав все за собой после еды, Хелен отмечает, что уже полдень. Половина вторника раз – и пролетела. Она идет в прихожую выключить радио, стараясь не наступить на сохнущие игрушки. Плюхается на диван в гостиной, включает телевизор. Не выпуская из рук пульта, позволяет себе закрыть глаза.

Когда она открывает их снова, начинается фильм. В программе «Радио таймс» он не был указан. Или, может, она не ту колонку прочитала. Хелен не понимает, сколько проспала, но фильмы по Би-би-си-Два обычно начинаются в час пятнадцать. Видимо, ее разбудила вступительная музыка. Этой картины Хелен давно не видела, но знает ее настолько досконально, что может процитировать все самые знаменитые реплики своего любимого персонажа, Железного Дровосека.

Посмотрев несколько сцен, Хелен стремглав мчится на кухню и принимается суматошно искать какую-нибудь емкость. При виде тапочек ее осеняет. Сначала она пытается просто оторвать клеевую ловушку, но та прилипла в буквальном смысле намертво, поэтому Хелен берет ножницы и обрезает всю клейкую поверхность, пока не остается один клетчатый тапок на пластиковой подошве.

Тапок она относит к раковине. Из коробки не доносится шебуршения, но Хелен знает, что зверек на месте. Времени совсем мало. Она поспешно выуживает несоленый орех из пакетика, стоящего возле хлебной корзинки, и помахивает им над отверстием. Ничего. Тогда она тихонько стучит орехом по коробке. Фильм отсюда слышно, и Хелен помнит, что вот-вот начнется лучшая в нем песня. Появляется серая голова, сонные глаза жмурятся. Хелен бросает орешек в заднюю часть тапка и подносит всю конструкцию ко входу в коробку. Мышь принюхивается. Чешет ухо.

– Давай, залезай. Хочу, чтобы ты кое-что послушал, – обращается она к нему, насыпая в тапок щепотку овсяных хлопьев.

Мышь перетекает вслед за ними, и Хелен мчится в гостиную. Чем она занята – самой не верится. Чего надеется добиться? Опять те же грабли, что и с аквалангистом. А если зверек улизнет? Наведет шороху в доме? Думать над этим нет времени. Устроившись на диване, она ставит тапок рядом с собой на подушку. Мышь держит орех в передних лапках, как маленький мячик. И вот начинается песня. Песня, которую она в детстве выучила наизусть, пока папа был в море. У Хелен перехватывает дыхание.

– Эта девочка – Джуди Гарленд.

Мышь уже успела перебраться в самый нос тапка – холмик на клетчатой ткани.

– Я не рассчитываю, что ты станешь смотреть фильм, – обращается Хелен к кончику мышиного хвоста, – но хотя бы послушай. Это хорошая песня о радуге… на самом деле не о радуге, понимаешь, вообще-то она о другом. Я ее пела, когда была маленькая, в надежде, что папа… где бы он ни был… услышит мой голос и вернется домой.

Хвост шевелится, но зверек остается в укрытии.

– Уверена, ты поймешь, ведь мыши отлично умеют слушать.

Когда Дороти, окончив песню, заводит беседу со своей собачкой, Хелен опускает взгляд на тапок.

– Может, выглянешь и познакомишься с Тото?

И тут она вспоминает. Так давно это было, но ощущение не изменилось и приходит к ней во всей полноте.

– Однажды, – объясняет она, – во время бомбардировки города (а у нас здесь было много заводов) мы набились в подвал пивоварни, нас окружали бочки с элем и наверняка кое-кто из твоих сородичей. Я бомбежек не боялась, но другие дети плакали, потому что их питомцы остались дома. И так я из-за этого рассердилась, что начала петь «Над радугой». И, представляешь, через пару куплетов уже все подпевали. Мы пели и пели, пока не прозвучал отбой тревоги. Тогда мы ушли из этого места, еще не подозревая, что оно останется для нас особенным и что мы будем мысленно туда возвращаться годы спустя. Когда мы выбрались наружу, небо полыхало огнем. Все вокруг горело, воздух резал глаза. На некоторых участках пути нам с мамой приходилось закрывать рукавами нос и рот. Кое-где улицы превратились в сплошные груды обломков, но, подходя ближе, мы замечали среди кирпичей разные вещи, стулья, осколки пианино, одежду… ну и всякое другое, конечно… совсем непохожее на то, как оно выглядело при жизни. Но мама так держала меня за руку, что я верила: с нами ничего ужасного не случится.

Хелен постукивает пальцем по носу тапка, и серая мордочка выныривает.

– Через пару лет после войны я упала в глубокую яму. Как тебе такое? И тогда я тоже пела «Над радугой». Вот поэтому-то я и торопилась вытащить тебя из раковины, чтобы ты запомнил эту песню на случай, если во что-то подобное вляпаешься.

Час спустя, когда все зрители Би-би-си-Два узнают правду о так называемом волшебнике, мышь бесстрашно топчется в пяточной зоне тапка, привставая на задние лапы, точно на корме гондолы.

Хелен чувствует, как учащается ее дыхание.

– Я-то думала, мыши всего боятся.

Зверек сопит. Передние лапы сложены под мордочкой. Мех на животе мягкий, как детские волосы.

– Если ты просишь еще орехов, тебе хватит, я считаю. Сама бы не прочь весь день уписывать бейкуэллские пироги, но куда бы это нас завело?

По окончании фильма Хелен следит за титрами. Вглядывается в список имен, ничегошеньки не зная о тех, кто когда-то эти имена носил. Поворачивается к мышке, которая тихо сидит рядом с ней в тапке, как будто тоже смотрит телевизор.

– Единственное утешение для того, кто остается последним, – признается она, – это знать, что твоим самым близким людям не придется страдать так же, как ты страдаешь из-за их отсутствия.

Она откидывается на диванную подушку. Скрещивает руки на груди. У нее нет ни малейших сомнений, что в приюте ему будет лучше. Она поступает не так, как хочет, а так, как должно.

19

Пора ужинать, и Хелен относит тапок обратно в раковину. Как только она его ставит, зверек вылезает и неторопливо шествует к бутылочной крышке. Пьет, отчего вода идет рябью. Хелен представляет себе, как капли размером с дождинку увлажняют ему горло и скатываются в крошечный желудок. Прихватив по пути кусочек еды и не бросив взгляда наверх, мышь проскакивает в свою коробку.

Хелен вынимает из морозилки рыбные наггетсы. Моет пастернак. Самым острым ножом разрезает его посередине. Укладывает половинки на противень вместе с рыбой.

Когда все отправлено в духовку, воображение рисует ей, как Тони из приюта приходит в дом с железной клеткой, облаченный в смердящий хлоркой комбинезон и огромные резиновые перчатки. У него, наверное, длинные волосы и глупое лицо. В какой-то момент придется позвонить ему еще раз, принести извинения и обо всем договориться.

На улице стемнело. По всему дому небольшими зонтиками раскидываются тени.

Перед тем как выложить еду на тарелку, Хелен собирает игрушки с полотенца на коврике в прихожей и приносит их в раковину. Как будто выстраивает миниатюрный цирк. Остается только гадать, разрешают ли в приютах привозить вместе с животными их личные вещи. Или мышей просто не глядя сбрасывают в клетку с другими мелкими грызунами, почти наверняка менее благовоспитанными.

Пока она намазывает пастернак маргарином, мышь вылезает из коробки. Подбегает к колесу. Обнюхивает. Взбирается на него, и по маленькому тельцу пробегает волна от неожиданного движения. Хелен беспокоится, что зверек перепугался, но мгновение спустя он уже носится в колесе как сумасшедший, задрав хвост.

– Ты тогда развлекайся, я пока поужинаю в другой комнате, а потом вместе поедим клубники на десерт. Как тебе план?

Мышь останавливается. Чешет ухо задней лапкой.

Хелен берет поднос.

– Я Хелен Картрайт. По крайней мере, так меня раньше все называли. И я не всегда была такая. Ты меня застал в скверные времена.

Мышь перескакивает на самую высокую площадку синего замка и принимается махать передними лапами, словно призывая на помощь.

– Как тебя зовут, мне никогда не узнать. Но я, наверное, могла бы дать тебе какое-нибудь имя на оставшееся у нас время.

Плюхнувшись на дно раковины, мышь шустро подбегает к лимонадной крышке. Чинно опускает голову, чтобы сделать аккуратный глоточек.

Хелен за этим наблюдает.

– Вот что. Назову-ка я тебя Сипсворт. Звучит как фамилия, такая же старомодная, как я.

Среда

20

Спит Хелен крепко и гораздо дольше обычного. Сны не запечатлелись в памяти, а новый день приходит залитый солнцем. Она поворачивается, собирается встать с кровати, ноги по привычке ищут тапки, но под ними лишь тонкий ковер, подогретый на участках, куда сквозь занавески пробились лучи света.

Она топает вниз босиком и включает радио (Моцарт). Сипсворт уже проснулся и, увидев входящую на кухню Хелен, запрыгивает на свой синий замок. Вокруг него, точно микроскопические подгоревшие колбаски, разбросаны крошечные экскременты.

– Полагаю, ты в поисках завтрака.

Она наполняет лимонадную крышку в нижней уборной, потом набирает щепотку хлопьев из формы для выпечки. Самой ей хочется тостов, и она их делает, пока закипает чайник.

Хелен намазывает каждый тост тоненьким слоем маргарина, а марш из «Идоменея» тем временем подходит к концу. Женский голос зачитывает новости. Маленькая лодка с беженцами утонула, не добравшись до побережья Испании. Правительство зашло в тупик, обсуждая реформу образования для средней школы. Англия вышла в следующий тур чемпионата Европы, обыграв Италию со счетом 5:1. Загадочная болезнь выкосила популяцию лягушек на Шри-Ланке. Цены на бензин после спада снова повысились.

– Бедные люди в лодке, – говорит она, представляя себе хаос из рук и ног, а потом ничего, кроме белой пены, поверх бушующих волн. – Мой папа плыл на корабле, который потерпел крушение. Это случилось до твоего рождения, когда я была маленькая.

Она глядит в окно кухни на свой запущенный садик.

– Если б не спасжилет, ему бы не хватило сил удерживаться на воде, тем более с раной на бедре. Надеюсь, ты никогда не затеряешься в море. Но если вдруг, Сипсворт, то, может, тебе повезет, как папе, и тебя тоже вытащат какие-нибудь добрые рыбаки.

Мышь сидит на своей коробке от пирога с овсяным кружком в лапах.

Хелен поворачивается к нему:

– Иногда мне удивительно, как вообще все мы рождаемся. Не сказать чтобы я верила в некий промысел, но что-то все-таки есть.

Сипсворт крутит овсянку в лапах, как будто не хочет приступать к еде, пока она не договорит.

После общенациональных новостей приходит очередь местных. Одобрено разрешение на проектирование дополнительной объездной дороги – несмотря на протесты местных жителей, утверждающих, что шум и выхлопы повредят коровам, которые пасутся на склонах холмов как раз над будущей двухполосной трассой. Серия ограблений среди бела дня держит обитателей городка в стрессе. Полиция советует населению сохранять бдительность, запирать окна и двери. К ночи ожидается ненастье, сильные ветры, возможны затопления. Все перемещения, в которых нет острой необходимости, следует отложить.

Хелен берет свою опустевшую тарелку и смывает с нее крошки в нижней уборной. Линолеум на полу прохладный и влажный под босыми ступнями.

– Я сегодня уйду, – громко говорит она в сторону кухни. – В магазин. Если тебе что-нибудь нужно…

Она отрывает от рулона несколько квадратиков и рвет их на кусочки поменьше, пока идет до кухонной раковины. Бумага снежинками опускается на коробку от пирога. Хелен слышит, как он там внутри занимается своими мышиными делами и готовится ко сну.

Наведя идеальный порядок в кухне, она на цыпочках прокрадывается в прихожую и снова набирает номер приюта. Но теперь попадает на автоответчик. Она оставляет сообщение, продиктовав свой телефон и напомнив Тони, что она в критическом положении – и не в состоянии заботиться о животных, а тем более возить их по приютам на такси.

Выйдя из дома, Хелен закрывает дверь тихонько, чтобы хлопанье крышки над щелью для писем не потревожило мышиный сон.

21

Проходя городскую библиотеку по пути к центру, Хелен кое-что придумывает. Бетонное здание выглядит уныло, с плоской крышей и пятнами застарелой влаги на стенах. Но внутри библиотека ярко освещена люминесцентными лампами, издающими едва слышное шипение.

Когда Хелен подходит к стойке, библиотекарша поднимает голову. Доброе лицо, еще старше, чем ее собственное.

– Доброе утро. Недавно к нам переехали?

Хелен качает головой:

– Вовсе нет. Просто не заходила раньше.

Библиотекарша выкладывает на стойку бланк и коротенький оранжевый карандаш. Обеими руками придвигает все это к Хелен:

– Для вашего абонемента.

Хелен смотрит на предложенное.

– Прежде чем мы займемся оформлением, мне бы узнать, есть ли у вас вообще книги, которые меня интересуют.

Старенькая библиотекарша меняется в лице, но это не раздражение, а скорее растерянность:

– Книги у нас искать можно только с абонементом… Но не волнуйтесь, – она постукивает по бланку, – здесь все бесплатно.

Хелен вздыхает.

– Хорошо, но пока я пишу, вы не будете так добры поискать для меня что-нибудь? На тему мышей.

– Мышей?

– Верно. Пожалуйста, посмотрите книги со словом «мышь» или «мыши» в названии.

Старушка, щурясь, утыкается в экран компьютера. Хелен берет карандаш и заполняет несколько граф в карточке – показывает, что тоже выполняет свое задание.

– Ой, повезло вам! – восклицает библиотекарша, надевая очки и вглядываясь в проход позади Хелен. – Доминик!

Обернувшись, Хелен видит низкорослого мужчину лет за сорок, толкающего перед собой тележку. На его футболке изображены все планеты и указано в милях расстояние от них до Солнца.

– Доминик… уделишь нам минутку?

Мужчина что-то бормочет, затем деревянной походкой приближается к стойке и не моргая смотрит на Хелен.

– Здравствуйте, Доминик, – говорит она.

– Хорошо, – отвечает он, оглядываясь вокруг.

Библиотекарша отрывает выползший из принтера лист бумаги и вручает ему.

– Доминик помогает нам поддерживать порядок, да, Доминик?

Он пожимает плечами.

Его живот так растягивает планету Плутон, что она многократно увеличена в размерах.

– Когда заполните карточку, Доминик уже вернется с вашими книгами. Правда, Доминик?

У Хелен не остается выбора. Придется записываться в местную библиотеку. Библиотекарша берет заполненный бланк и с хирургической точностью вносит данные Хелен в компьютер, печатая одним пальцем.

Через пятнадцать минут все готово, и машинка выплевывает пластиковую карточку с именем Хелен, адресом и штрихкодом для системы самостоятельной регистрации, недавно установленной в библиотеке.

Доминик возвращается, толкая свою тележку и постанывая.

– Не волнуйтесь, – шепчет библиотекарша. – Он всегда так. Это одна из его… особенностей.

Она выходит из-за стойки и проверяет книги в тележке у Доминика.

– Берите сколько вам нужно, миссис Картрайт.

Хелен тоже рассматривает книги, их много, но большинство широкие, тоненькие, с разноцветными обложками, на которых изображены мыши в одежде или за рулем автомобилей.

– Это же детские книжки, – говорит она. – А мне нужна литература о настоящих мышах.

– А, понимаю. Нон-фикшн! Что ж вы сразу не сказали. Но вот, посмотрите… – Библиотекарша извлекает небольшой томик в мягкой обложке и вслух зачитывает название: – «Мыши. Исчерпывающее руководство для владельцев», автор Шерон Л. Вандерлип, с дополнительным приложением «Как понять свою мышь».

Доминик осторожно подходит, чтобы взглянуть поближе:

– Как зовут вашу мышь? Или вы ее просто Мышь называете?

– А кто сказал, что у меня есть мышь?

Доминик складывает ладони домиком. Опускает взгляд на оранжевый библиотечный ковер.

– Ну, раз уж вы спрашиваете, Доминик, его зовут Сипсворт.

– Какая прелесть! – восклицает библиотекарша. – Так необычно. А ты такую замечательную книжку нашел для миссис Картрайт и ее мышки.

Хелен покашливает.

– Он не моя мышка. Я просто за ним приглядываю, пока не получится надлежащим образом его пристроить.

Библиотекарша теребит лакированные бусины на шее:

– Тогда эта книга вам наверняка окажется полезной, я уверена.

Хелен собирается уходить, но библиотекарша успевает еще сунуть ей в руку неоново-зеленый листок:

– Раз в неделю мы собираемся на кофе. Приходят несколько наших постоянных читателей, и я тоже, так что по крайней мере одно знакомое вам лицо будет.

– Там скучно, – вставляет Доминик, чуть-чуть расслабившись. Он указывает на библиотекаршу: – Обычно только я и мама. Зато тортик.

22

Для очистки совести Хелен выбрасывает флаер в урну, только завернув за угол. Потом ощупывает книгу о мышах, растянувшую сумочку.

Жизнь набирает темп, когда она доходит до крытого рынка. В лифте всегда воняет мочой, поэтому Хелен направляется к лестнице, мимо вереницы скамеек, на которых бок о бок сидят незнакомцы, наблюдая за такими же, как они сами: кто с тростью, кто без зубов, кто в шляпе, кто со старомодной стрижкой – смысла в их именах давно осталось не больше, чем в тексте на автобусном проездном.

Прикупив себе в «Марксе» новые клетчатые тапки на резиновой подошве, Хелен берет кофе в одной из самых дорогих кофеен и доплачивает несколько пенсов, чтобы выпить его у них за столиком.

В обычной ситуации она бы воспротивилась искушению заказать тортик или пирожное с витрины, но раз уж утро прошло так удачно, Хелен показывает на макарун в шоколадной глазури. На сегодня ей общения с людьми более чем достаточно, так что она выбирает столик подальше от других посетителей кофейни.

Хелен вытаскивает книгу и пролистывает к разделу о еде. Интуиция ее не обманула. Сырые семена, орехи и зерна в сочетании с фруктами и овощами «поддержат интерес к приемам пищи». А еще существует специальный корм для мышей, его можно купить в зоомагазинах. Соленое, вареное или еще как-то термически обработанное, а также содержащее кофеин либо шоколад, как правило, вредно. На каждой странице обрисован контур лапы, а внутри какой-нибудь факт или совет, касающийся мышей. Лапа на странице сорок пять предупреждает владельцев, что мыши иногда прибегают к копрофагии: поедание собственных фекалий позволяет им «синтезировать собственный витамин С, а кроме того, восполнять дефицит многих витаминов группы В». Читая все это, Хелен вспоминает свою жизнь в Австралии. Тогда казалось, что жизнь эта неподвластна никаким переменам, но вот она уже на расстоянии одного человека от исчезновения.

На обратном пути город ведьминым плащом накрывают темные тучи. Хелен уже почти доходит до таблички «Вестминстер-кресент», когда ветер запускает мощную длань в крону конского каштана и принимается безжалостно терзать ветви.

– Я дома! – громко сообщает она, заходя в прихожую и закрывая за собой горчичного цвета дверь. – В кои-то веки прогноз погоды оправдался. Похоже, до утра это не кончится.

В доме тепло и тихо. Хелен кладет ключ на столик, рядом с радиоприемником.

– Если тебе интересно, я принесла сырых несоленых кешью, натурпродукт. Мне лакомство уже досталось в городе. И еще мы теперь записаны в библиотеку… хотя о твоих сородичах большинство книг там до безобразия стереотипные.

Разглядывая телефон, Хелен гадает, звонил ли ей Тони из приюта. Автоответчика у нее нет, так что она просто поднимает трубку и слушает монотонные гудки.

На кухне Хелен срезает бирки с новых тапочек. Мышь спит, поэтому она не кипятит чайник, а наливает стакан воды в нижней уборной и выпивает его в прихожей.

Хотя вечер еще совсем ранний, она включает свет по всему нижнему этажу. Когда непогода окончательно разгуляется, надо будет, пожалуй, задернуть шторы, тогда они с мышью смогут уютно устроиться на диване в своих тапочках.

Ноги спрятаны под подушку, на журнальном столике чашка с чаем – Хелен читает раздел своей книжки, озаглавленный «Телесный язык вашей мыши».

– Вашей… – повторяет она вслух. – Странно звучит, как будто он материальная собственность. Но потом осознает, что «вашей» надо понимать как «под вашей ответственностью».

Когда глаза требуют отдыха от чтения, она включает телевизор. Пока еще идут детские передачи, но скоро настанет время австралийских мыльных опер, потом в эфире новости, потом вечерние сериалы, ток-шоу или иногда какой-нибудь фильм.

– Только, пожалуйста, не американский, – ворчит Хелен, – а то там сплошь секс, деньги да наркоманы.

Не то что трескучие довоенные картины, ностальгически продолжается ее мысль, где джентльмены во фраках, а дамы в серебристых вечерних платьях с мягкими туфельками на высоких каблуках.

Хелен встает с дивана. Подходит к французскому окну. Садик ходуном ходит под ударами ветра; струи дождя яростно стучат в стекло.

– Скоро все вернется на круги своя, – беззвучно шепчет она своему отражению.

В кухне Сипсворт стоит на коробке от пирога и вылизывает лапку, ни сном ни духом не ведая о событиях, разворачивающихся за пределами раковины.

– Груминг, – говорит Хелен. – Вот чем ты занят, если верить книжке.

Теперь ей известно, что не стоит делать резких движений, ведь если напугать только проснувшуюся мышь, она может начать капризничать.

Хелен протягивает тапок:

– Залезай. Там такой мультик показывают, тебе понравится. Ни в чем себе не отказывай, а то в приюте вряд ли есть телевизоры.

С началом шестичасовых новостей приходит время готовить ужин. Хелен относит Сипсворта в тапке обратно на кухню и размещает на кухонном столе возле хлебной корзинки. Потом вынимает из ящика пакетик быстрорастворимого картофельного пюре и банку консервированной фасоли. Неплохо было бы съесть слойку с луком и сыром, думает она, но размораживать неохота.

– Придется довольствоваться этим. Я в общем-то и не голодная.

Чайник закипает. Хелен наливает кипяток в миску с растворимым пюре. Когда оно готово, фасоль уже булькает на плите. Она выкладывает все на тарелку. Вытаскивает маленькую разделочную доску. Потом нож. Делает фруктово-ореховый салат мышке на ужин.

Сипсворт так и пребывает на столе в своем тапке, но теперь он оперся передними лапками на задний край, того и гляди выпрыгнет. Это пугает Хелен. Что, если он нырнет под нож и лишится головы? Или дотронется лапкой до чайника?

Хелен устремляется с тапком к раковине, и Сипсворт перескакивает на свою коробку, словно они это отрепетировали. Ливень до того разбушевался, что на крышу их домика как будто градом сыплются монеты.

Приготовив мышиную трапезу, Хелен неожиданно для себя протягивает ему половинку кешью на ладони, Сипсворт цепляется за ее палец и забирается в руку.

Хелен не знает, что делать, но боится пошевелиться – не дай бог покалечить его внезапным движением. Дом скрипит, как старая поленница, с улицы доносится звук бьющегося стекла.

Хелен замечает, что рука у нее дрожит – не потому, что она держит живую мышь, но потому, что впервые за двадцать с лишним лет к ней прикасается живое существо.

И тут выключается свет.

– Черт, – произносит старческий голос в темноте.

23

Сипсворт немножко ерзает, но его невеликий вес надежно держится у нее на ладони.

– Не дергайся и не бойся. Просто электричество отрубилось.

Понимая, что на ногах долго не выдержит, Хелен осторожно, шаг за шагом пробирается в гостиную, свободной рукой нащупав дверной косяк по пути. Вслепую находит диван, подойдя к нему вплотную, затем медленно садится и размещает занятую руку на подушке. Теперь Хелен чувствует его движение: он перетекает из ладони, чтобы растянуться у нее на коленях. Через несколько минут она понимает, что ее мышка спит. Это точно, потому что коготки, слегка цеплявшиеся за юбку, расслабились.

– Ради бога, оставайся там, – шепчет она, – иначе мы потеряемся.

Ее взгляд блуждает во тьме, ища что-нибудь знакомое, какую-нибудь тень, за которую можно было бы ухватиться как за ориентир.

– Однажды я очутилась в колодце. Я тебе еще не рассказывала? Там было еще темнее, чем здесь, и я была одна. В итоге меня спасло животное. Собака. Когда меня вытащили и развязывали веревку, папа стоял на коленях и плакал. Пожалуй, это меня напугало сильнее, чем сидение в колодце. Помню, с какой силой меня подхватили мамины руки. Ты мне их напоминаешь, Сипсворт… так же спокойно и жизнерадостно делаешь свои дела. Типичный Картрайт.

В живых не осталось никого, кто бы это помнил… но я не говорила тебе, что Лен взял мою фамилию, когда мы поженились? Да-да. Он не любил об этом распространяться, но младенцем его оставили у чужого порога. Приехала полиция, и его забрали в приют для мальчиков, где сотрудники назвали ребенка Леонард Данидин в честь семьи, которой его подбросили, – мистера и миссис Леонард с Данидин-драйв. Глуповато, если хочешь знать мое мнение, Сипсворт. Лену тоже никогда не нравилось, и после свадьбы он счел, что фамилия Картрайт ему как-то ближе, и не против ли я… ну разумеется, я не возражала. И хотя он видел маму с папой всего-то несколько раз, он им был как сын. Ох, Сипсворт, какие же они были чудесные. Мне бы столько всего хотелось им сказать – не как родителям, а как людям, делившим со мной свою жизнь.

Хелен никогда раньше не сидела вот так в темноте, даже без телевизора. Снаружи ветер гоняет мусорные урны по всей Вестминстер-кресент, гремят крышки.

– Кроме семьи, великой страстью Лена были поезда, в смысле – игрушечные составы. Я всегда знала, что покупать ему на Рождество. А Дэвид больше любил коллекционировать машинки. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь ездил на поезде, Сипсворт. В наше время они ужасно быстрые – я имею в виду настоящие поезда. Но раньше в них были вагоны-рестораны со свечами и хорошими столовыми приборами. Когда я первый раз сидела в настоящем поезде… в Эдинбург мы ехали… я жутко нервничала, изо всех сил старалась не ставить локти на стол и поглубже насаживать еду на вилку, как это делают в старых фильмах. Так боялась пролить суп… но его даже и в меню не оказалось… а была… дыня «галия», вот. Потом что-то горячее с подливкой. Когда настала очередь десерта, в вагоне стоял дикий холод, потому что проводник открыл все окна, хотел выгнать сигаретный дым. На маме была шубка, почти такого же цвета, как у тебя, Сипсворт, и она в нее завернула нас обеих. Так что мой нос ничего не чуял, кроме духов. И, видимо, голоса родителей меня убаюкали, потому что проснулась я под волынку! Кто-то играл на платформе в честь демобилизованных мужчин и женщин, сходящих с поезда. Папа сказал, песня называлась «Лесные цветы». Таких тогда много было, людям это помогало… как будто успокаивало: мол, всех, кого они потеряли, чтут в каждом уголке Британии.

Хелен плавно переходит к другому воспоминанию, потом еще к одному – темнота смазывает границы между прошлым и настоящим.

Когда сонливость настойчиво дает о себе знать, точно гигантский цветок, норовящий раскрыться, Хелен подхватывает с юбки спящую мышь и несет в руке на кухню. Теплое мягкое тельце, весом с два пальца. Глаза уже попривыкли, и теперь, в еле видимом свете восходящей луны, она уже различает очертания знакомых предметов.

Подойдя к раковине, Хелен опускает руку на коробку от пирога. Мышь не шевелится.

– Давай, спать пора.

Коготки активируются, словно крошечные липучки.

– Мне все равно, что ты ночной зверек. Наверх тебе нельзя, а то, боюсь, застрянешь в какой-нибудь щели или труднодоступном уголке, откуда не сможешь выбраться, как я из того колодца.

Свободной рукой Хелен пытается подтолкнуть тельце, но мышь держится крепко.

– Надо пойти спать, – тихо говорит она ему. – Там уже просто дождь, бояться совершенно нечего, правда.

Она знает, что он не понимает ее слов, и медленно поворачивает руку над дыркой в картоне, так что мышь вот-вот окажется вверх ногами.

За секунду до падения зверек соскакивает сам. Хелен его не видит, но слышит топот маленьких лапок и чувствует его огорчение.

Остывший ужин все так же лежит на тарелке. Она отправится в постель, не притронувшись к нему, а завтра начнет с чистого листа. Хелен берет щепотку фруктово-ореховой смеси, рассыпает ее по раковине и ощупью бредет к лестнице.

Не почистив зубы и не причесавшись, она раздевается и ложится в кровать. Постельное белье такое холодное, что кажется влажным. Одну подушку она перемещает себе под колени. Потом лежит совсем тихо.

Моргая, Хелен перебирает в уме события, произошедшие за день. Заново переживает разговоры с Домиником и его матерью в библиотеке. Гадает, где сейчас они оба… и если бодрствуют, то какие мысли и воспоминания служат им веслами на пути к глубоким водам сна.

Четверг

24

На рассвете Хелен просыпается от бормотания голосов. Садится на краю кровати, еще толком не проснувшись. Что за люди, она их знает? Британцы или австралийцы? Определить не получается, но она сует ноги в новые тапочки. А дойдя до лестницы, осознает, что это просто вернулось электричество.

Внизу она выключает горящий повсюду свет и телевизор. Включает радио. Играет Финский барочный оркестр, прямая трансляция из Вигмор-холла.

Мышь спит, но разбросанные по раковине улики в форме микроскопических сигар свидетельствуют о ночных похождениях. Хелен по одной собирает их кусочком бумажного полотенца. Ни плоть, ни кровь, ни экскременты не вызывают у нее брезгливости. Никогда не вызывали.

Наконец, пристроив на журнальном столике поднос с чаем и тостами, она удобно располагается на диване с книжкой о мышах, открытой на странице тридцать девять – «Условия содержания». Он никак не может и дальше жить в раковине, даже то недолгое время, что ему осталось провести у нее на Вестминстер-кресент. Аквариум на заднем дворике треснутый, и Хелен подумывает заклеить трещину липкой лентой, но нет, осколки стекла могут вонзиться в лапку. Такие невидимые фрагменты нипочем не удалить, даже опытному хирургу с увеличительным стеклом.

Заодно Хелен прочитывает и раздел «Дополнительные домики», но для нее как для временного опекуна здесь ничего подходящего нет. Вот если бы удалось добыть другой аквариум, это было бы в самый раз. Но выбор для него места в доме не менее важен, чем габариты. Согласно книжке, нельзя допускать ни сквозняков, ни прямого солнечного света, ни пыли, ни резких изменений влажности или температуры. Когда воздух нагревается до тридцати семи градусов по Цельсию, мышь начинает умирать.

После завтрака Хелен обнаруживает, что пропустила новости и прогноз погоды. Радио работает, но она с головой была погружена в свою библиотечную книжку. Особенно ей интересен раздел о мышином характере: как они не любят кусать что бы то ни было, если оно несъедобное, и как от внезапного шума у них может ни с того ни с сего отказать сердце. Такие нежные создания.

Через полчаса Хелен встает. Идет на кухню. Стоит над коробкой. Ее осеняет. Она переобувается из клетчатых тапочек в ботинки и натягивает поверх кардигана пальто. Собирается на выход. Ей самой не верится. Скоро она будет марафоны бегать.

Перед уходом она еще раз набирает номер приюта для животных. Но в трубке только гудки и гудки, и никакой возможности оставить еще одно сообщение.

С тяжелым чувством, которое у нее не получается приписать чему-то конкретному, Хелен застегивает пальто. Проверив ключ, переступает порог. Придерживает козырек над щелью для писем и закрывает входную дверь медленно, с тихим щелчком.

Никаких хозяйственных сумок она с собой не брала, поскольку тащить свою покупку домой не собирается. Дождя нет, но вокруг сыро после ночного шторма. Как же не хочется второй день подряд топать в горку до центра – но какое же будет облегчение снова пользоваться кухонной раковиной.

Воздух на улице пронзительно чистый, а небо ярко-голубое, словно нарисованное. В огромных лужах плавают островки из опавших листьев.

Хелен поднимается по холму.

Проходит школу, потом библиотеку.

Рядом с пабом «Бутчерс армс» валяются два цветочных горшка. Один уцелел, другой треснул, и из него на мостовую рассыпался грунт – как будто зернистая кровь пролилась. Над тюдоровскими окнами провисла серая водосточная труба. Дальше по улице – рухнувшее дерево. Несмотря на кавардак, в городке тихо, только владельцы магазинов собираются группками, показывая друг другу, что к ним свалилось на крышу или под окна.

Наконец Хелен добирается до своей цели. Дверь магазина открыта, подпертая резиновым клином. Подойдя к прилавку, она видит, как хозяин тычет в кнопки кассового аппарата.

Хелен расстегивает пуговицы пальто:

– Жарко у вас тут.

– Это, наверное, от обогревателей, мэм. Я их должен проверять, а то пару раз бывало, что они повреждались при морских перевозках. Надеюсь, вы не за швабрами и мусорными пакетами, а то у меня все распродано. Как в восемь утра открылся, народ валом повалил. Вот уж шторм так шторм!

– Мне нужен аквариум, – объявляет Хелен. – Довольно большой.

– Вот это я понимаю, изысканное хобби. Соленая или пресная?

– Прошу прощения?..

– Рыбки у вас обычные или тропические, мэм?

– Ни тех ни тех… Мне вообще для другого надо.

Он выбирается из-за прилавка, чтобы подойти к ней поближе.

– Можно полюбопытствовать, для чего он вам, если не для водных обитателей? Я бы предположил, что для садоводческих экспериментов. Как будто это на вас похоже…

Не успевает Хелен ответить, как его лицо озаряется узнаванием:

– Это же вы приходили за клеевыми ловушками! – К ней протягивается мясистая рука. – Рад видеть вас снова. Я Сесил Паркс. Ну как, справились с поганцем?

Хелен чувствует, как щеки заливает румянец.

– Так что, поймали кого-нибудь?

– Ну вообще-то да, поймала.

– Правда неплохо работают ловушки, а? Хотя мыши частенько в них живьем попадаются, это как-то малоприятно.

– Не просто малоприятно, мистер Паркс… преступно. Эту клеевую гадость надо запретить законодательно!

Сесил откашливается:

– Если честно, мэм, о чем о чем, а о судьбе мышей я как-то никогда особо не задумывался…

Его прерывает хлюпанье мокрой обуви. Кто-то заходит в магазин.

– Помочь тебе, сынок? – резковатым тоном спрашивает Сесил.

– Не-не, спасибо, я просто посмотреть, – отвечает молодой голос.

Сесил исподлобья наблюдает за парнишкой, который чем-то гремит на полке за спиной у Хелен.

– Простите, мэм, что вы говорили?..

– Так вот, мистер Паркс, мыши способны на глубокие чувства, и меня удивляет, что такой здравомыслящий и порядочный человек, как вы, готов продавать такую изуверскую вещь, как клеевые ловушки. – Она останавливается, чтобы посмотреть на его реакцию, и понимает, что ему обидно. – Жизненный опыт мне подсказывает, Сесил, – мягко продолжает Хелен, – что, возможно, единственный достойный вариант – это продавать устройства, позволяющие поймать живое существо невредимым и отпустить его в естественную среду обитания.

Прежде чем он успевает что-то ответить, второй посетитель перемещается в другой проход.

– Извините, – говорит Сесил и устремляется вслед за чавканьем мокрых ботинок парня.

Мгновение спустя он возвращается.

– Ушел. Мутный тип, как по мне. Так вот, а насчет всех этих мышиных дел: если я последую вашему совету, что, скажите на милость, мне отвечать покупателям, когда они приходят за мышеловками, потому что мыши все у них грызут, хоть из дома беги, или гадят там, где они готовят еду?

– По хозяйственным принадлежностям вы в этом городе главный эксперт, мистер Паркс, и если вы будете объяснять, как работают гуманные ловушки, люди к вам прислушаются.

– Дорогие они…

– В долгосрочной перспективе не очень… – Хелен соображает на ходу. – Ведь в отличие от клеевых ловушек и мышеловок подобные устройства годятся для многоразового использования.

Сесил постукивает кончиками пальцев по подбородку:

– А что тогда делать с пустыми стеллажами?

– Заполните их принадлежностями для аквариумистов! Вы же сами сказали, изысканное хобби.

Грузный владелец магазина скрещивает руки на груди. Улыбается стоящей перед ним старушке.

– Аквариум-центр Сесила, – произносит он, словно читая невидимую вывеску. – Корм, фильтры, рыбки и водный интерьер. Ну как вам?

Хелен жмурится:

– Чудесно!

– Правда?

– Конечно, и представьте, какой вас ждет доход, когда все больше людей станут проникаться этим увлечением.

– Думаю, может, и правда что-то в этом есть, миссис…

– Картрайт. Хелен Картрайт.

Сесил отступает на шаг назад:

– Картрайт? Часом, не дочка учителя, которая переехала в Австралию?

Такого поворота Хелен не ожидала: ее губы шевелятся, но ни звука с них не слетает.

– Ваш отец учил меня читать, миссис Картрайт! Трудно было, ох и трудно поначалу, но после уроков я каждый день еще час занимался в школе с вашим батюшкой. Полгода нам понадобилось! Другой учитель, наверное, сдался бы… А было это… погодите-ка… в 1986-м, точно, тогда еще Марадона кулаком забил на чемпионате мира.

– Отец в том году вышел на пенсию.

– Надеюсь, не из-за меня, – ухмыляется Сесил.

– Не по своей воле, мистер Паркс, тогда это было обязательно по достижении определенного возраста. Я к тому времени уже почти тридцать лет жила в Австралии.

Он присвистывает.

– Тридцать лет, ничего себе… Отец о вас говорил без умолку. И кто бы мог подумать, вы здесь, стоите в моем магазине, призывая меня задуматься о судьбе мышей!

У Хелен немеет левая рука. Она быстро моргает – помещение вокруг расплывается в приступе дурноты.

– Что-то вы побледнели, миссис Картрайт. Пойдемте в подсобку, выпьем чаю.

– Как можно… – с трудом произносит она, пытаясь сжать кулак. – У вас же покупатели…

– Нет здесь никого, кроме нас. Идем-идем, присядем.

Сесил ведет Хелен в подсобную часть магазина, где снимает с нее пальто и кладет ее сумочку на столик. Здесь же стоят невскрытые коробки, заваленные сверху рождественскими украшениями, и лежат запакованные в целлофан адвент-календари. Хозяин наполняет из холодного крана серебристый чайник и включает его в розетку.

– Все думал нанять кого-нибудь, но не могу найти подходящего человека… Сейчас, тут где-то было печенье…

– Ох, да не беспокойтесь так из-за меня, прошу вас. Через минутку все будет в порядке.

– Он не только учил меня читать, миссис Картрайт, ваш отец еще и подкармливал меня сэндвичами, которые ваша матушка сама приносила в школу, чтобы были свеженькие.

Хелен представляет свою пожилую маму в клетчатом фартуке за кухонным столом – как она срезает с хлеба корки.

– Дайте-ка угадаю, Сесил. Рыбный паштет? Сыр и пикули?

– Точно! Мой-то батя жил отдельно от семьи, в Ланкашире, а мама допоздна работала при пивоварне на производстве бутылок. Но там уже тыщу лет как закрыли все.

Хелен начинает постепенно приходить в себя.

– Мы там прятались от бомбежек во время войны.

– Ага, мне рассказывали. У них подвалы уходили вглубь до самого ада. А теперь все это превратили в стоянку для дальнобойщиков, с круглосуточной едальней и десятком заправочных колонок. Даже душевые есть для шоферов и автомойка для грузовиков.

Когда чайник закипает, Сесил открывает маленькую жестяную коробку и перебирает в ней пальцами.

– Пакетики подойдут? Я все равно тут один, поэтому не морочусь с заваркой, хотя нормальный чай, конечно, вкуснее.

Пока чай заваривается, он выкладывает на облупленную тарелочку разные виды печенья, в том числе и немножко диетического.

– Уверен, это нас взбодрит.

Хелен пьет свой чай молча. Последний раз она сидела так близко к другому человеку, когда летела в Лондон больше трех лет назад.

Сесил надкусывает печенье.

– Вашего отца я помню, как будто вчера с ним виделся. Начищенные ботинки и легкий сладковатый такой запах… сандаловый, что ли.

Хелен ставит чашку на столик.

– «Астор». Так назывался его лосьон после бритья. Даже не знаю, производят ли его до сих пор. У вас есть дети, Сесил?

– Нет, миссис Картрайт, выходит, что нет. Близкий человек-то у меня был, партнер. Но… сами понимаете.

– Не понимаю, Сесил, расскажите.

– В Испанию человек уехал.

– Человек?

– Ну… он уехал, если быть точным. На Ибицу. Насовсем.

Хелен смотрит на Сесила очень внимательно:

– Какой ужас.

– Вообще-то да, если честно, меня тогда аж по стенке размазало. Сейчас уже привык, конечно, но, стыдно сказать, искал его в интернете, не нашел, правда, ничегошеньки. Ни следа.

Хелен протягивает Сесилу тарелку, угощая его собственным печеньем.

– Ясно же, что не судьба.

– Думаете, миссис Картрайт?

– Разумеется. Иначе бы и сложилось иначе, правда?

У Сесила вырывается смешок.

– Наверное, правда. У меня были длинные волосы, и только я их отрезал, как все и случилось. До сих пор гадаю, что бы было, если б не пошел в тот день к парикмахеру. Вдруг бы это что-то изменило.

– Ох, Сесил, не бросают люди друг друга из-за стрижки. Наверняка это было для него что-то личное, была причина, которая останется вам неведомой.

Сесил окидывает углы комнаты пытливым взором, словно в поисках причины, ускользавшей от него последние семнадцать лет.

– Зато у вас здесь хороший бизнес. Мой отец гордился бы вашими достижениями.

– Думаете?

– Он ни за что не стал бы уделять вам столько времени, если бы не видел сильного потенциала.

Сесил высыпает на тарелку побольше печенья с заварным кремом.

– Я теперь страшно увлекся игрой в боулз, миссис Картрайт. А в прошлом году меня выбрали казначеем окружного клуба игроков. Неплохо для мальчишки, до тринадцати не умевшего читать.

Хелен одобрительно кивает, затем надкусывает черствое печенье.

– У нас на территории семь площадок, миссис Картрайт. Семь!

– Это много?

– Скажем проще: это самое крупное заведение для игры в боулз к северу от Оксфорда и к югу от Нортгемптона. Основано в 1921 году. Приходите как-нибудь в субботу зрителем. У нас есть чайная комната, несколько видов пирожных, уютнейшие кресла, куда без них, и еще целая библиотека информационных бюллетеней, уже почти столетие выходящих раз в два месяца. Сейчас мы затеяли кампанию по привлечению новых членов из врачей и медсестер больницы Мидоупарк. Научно доказано, что игра в боулз снижает уровень стресса.

Чай в ее чашке уже совсем остыл, и Хелен с улыбкой встает.

– Покажите, пожалуйста, какие у вас есть аквариумы, Сесил, а то мне пора бы уже идти.

– Так я на складе-то их у себя не держу, но могу заказать вам любого размера, какой пожелаете.

– Ой-ой, а сколько времени это займет?

– Могу попросить их привезти поскорее. За неделю где-то? Но из-за вчерашнего шторма возможны всякие задержки.

– Увы, мне надо довольно срочно.

– Тогда можете спросить в зоомагазине в Банбери или съездить завтра в Оксфорд.

– Машины у меня нет, не в автобус же с ним лезть.

– Почему?

– Потому что там люди!

Сесил как будто теряется, но потом смеется:

– Аргумент!

В помещении магазина светло и пусто.

– Тихо тут у вас, да? – говорит Хелен.

– Сейчас да, но иногда по десять человек в очередь встают. Мне позарез надо кого-то нанять. Спрос на хозтовары в нашем городке так вырос, что я стал открываться по воскресеньям.

– По воскресеньям?

– Ну… теперь все так делают, разве нет, миссис Картрайт?

– Вы бы объявление в витрине повесили, если вам нужен помощник. В Австралии так принято.

Сесил прижимает палец к губам.

– А если я вам за три дня раздобуду аквариум?..

Хелен представляет, как к ее дому подъезжает машина из приюта. Кузов расписан изображениями животных, а багажник заполнен клетками, воняющими мочой и хлоркой.

– Скорее всего, за этот срок необходимость уже отпадет, мистер Паркс.

– Погодите, есть идея. – Он вытягивает из кармана потрепанную записную книжку. – Мне нужно доставить бензопилу и трос в деревню рядом с Банбери, так что в принципе могу сам зайти в магазин, купить аквариум и забросить его вам по дороге домой.

Хелен прикусывает губу. Тогда, значит, придется пустить человека в дом, чего после ее переезда не случалось ни разу. Но зато аквариум будет у нее уже сегодня.

– Буду вам безмерно благодарна, Сесил. И наличные подготовлю, чтобы возместить вам расходы.

– Чек тоже подойдет, миссис Картрайт. Поостереглись бы вы держать наличные в доме, когда тут грабители так разгулялись.

– Ой, было бы о чем беспокоиться… Красть у меня нечего.

Сесил берет с прилавка лист бумаги и ручку:

– Напишите ваш адрес. Можно все-таки полюбопытствовать, для чего вам понадобился аквариум?

Хелен колеблется. Осторожно подбирает слова:

– Увидите сами, когда приедете. Кое-что немножко неожиданное.

25

По пути домой Хелен заскакивает в супермаркет за салатом, черникой и горошком. Приведенный в книге список включает все это как возможные лакомства для взрослого самца. Проходя через отдел с замороженными продуктами, она по привычке останавливается посмотреть на упаковки колбасок. На несколько ужасающих секунд воображение рисует ей тельце Сипсворта, розовое, с ободранной кожей, на подложке под прозрачной пленкой. Она оглядывается на других покупателей.

Как она раньше этого не замечала?

Рабочий, держа в руках каску, банку пепси и пакет чипсов, разглядывает ассортимент мясных полуфабрикатов. Если мыши способны принимать любовь и любить в ответ, рассуждает про себя Хелен, то разве не наделены таким же свойством души и коровы, свиньи, куры?

Повинуясь порыву, она откашливается, чтобы привлечь внимание рабочего, и, поморщившись, выразительно качает головой. Кажется, он готов рассмеяться, но потом догадывается, что старушка хочет его предостеречь. С понимающим видом он кивает, показывает большой палец и отступает от неведомой угрозы мясного пирога – мало ли какую кровавую загадку таит в себе корнуолльская выпечка.

Хелен представляет себе, как она стоит с плакатом в проходе супермаркета, вся красная, и бросает разъяренные взгляды на каждого, кто осмелится выбрать мясной продукт. Приезжает полиция, сопровождает ее на выход. Уже в участке полицейские угощают ее чаем и заверяют, что употребление мяса совершенно нормально для человечества. Это заложено в нашей природе.

Но Хелен с ними спорит.

Разве не нормальны, если следовать той же логике, гнев, зависть, похоть? Неужели всякое заложенное в нас природой действие морально оправдано?

Честность не боится власти, вспомнилась ей мысль из какого-то французского романа. Она могла бы по ночам выводить эту надпись баллончиком на витринах мясных лавок.

Проходя между стеллажами с шоколадом с одной стороны и леденцами с другой, Хелен мысленно продолжает свою проповедь.

Без мяса, провозглашает она собирающейся толпе, никто не умрет от голода. Скорее даже наоборот. Можно будет прокормить больше людей. Следовательно, употребление мяса – это просто-напросто жестокая прихоть.

Спускаясь по дороге под горку, Хелен чувствует, как праведный гнев несколько рассеивается – слишком уж утомительно добираться домой. Но добравшись, она все же сразу устремляется к холодильнику и вытаскивает из морозилки все пироги с курицей. Тихонько, чтобы не разбудить мышь, водружает их на кухонный стол. На очереди шкафчик. Там в глубине стоит банка консервированной солонины, которая отправляется к замороженным пирогам.

Подойдя вплотную к раковине, Хелен склоняется к картонной коробке в надежде на мгновение увидеть лапу, или нос, или быстро мелькнувшее ухо. Хоть маленький знак одобрения ее намерениям.

– Если я не готова съесть тебя, – шепчет она отверстию, – то и других живых существ поедать не имею моральных оснований.

Когда куриные пироги и солонина уже лежат в пакете вместе с другими найденными на кухне мясными продуктами, Хелен отыскивает в ящике десертную ложку из нержавеющей стали и открывалку для консервов. Идет с ними на задний дворик. Весь следующий час она, стоя на четвереньках, выкапывает большую яму. Поначалу работать трудно, но проходящая через ее руки земля дает чувство удовлетворения. Отложив наконец свои инструменты, Хелен задумывается, не служат ли ее действия признаком некоего ментального заболевания, связанного с почтенным возрастом. Но… да пошли все к черту. Одно только здесь для нее огорчительно: если верить документальному фильму Би-би-си-Два, который она смотрела на прошлой неделе, вегетарианцы живут дольше.

Когда спустя два часа в дверь звонят, Хелен уже почти уснула на диване перед включенным телевизором. Только что кончилось документальное кино о пахотном земледелии. Через щель для писем кто-то зовет ее по имени, прогоняя сон. Через заиндевевшее окно в прихожей видно расплывчатое белое пятно. Она открывает дверь: на крыльце стоит Сесил, а у его ног – новенький стеклянный аквариум.

– Я им позвонил, а там всего один остался, так что я выехал пораньше.

– Вы закрыли магазин, Сесил?

– Ну, скажем так, затянул свой обеденный перерыв. Еще одна причина нанять помощника. Мы на глазах становимся страной доставок, как Америка.

Хелен отступает в сторону, и Сесил заносит аквариум в прихожую.

– Куда вам его поставить?

– На кухонный стол… рядом с хлебной корзинкой. Я там уже место освободила.

Хелен закрывает входную дверь и идет следом за широкой мужской спиной. Поставив аквариум на стол, Сесил моментально замечает мордочку, наблюдающую за ним из картонной коробки в раковине.

– Он у меня в гостях, Сесил, так что воздержитесь, пожалуйста, от нелестных замечаний.

– Надо же. Ему как будто любопытно, а не страшно. Похоже, вы уютно его устроили.

– Ну это только на время. В моем возрасте с чайником за водой в уборную долго не побегаешь.

Пока Сесил стоя пьет чай, держа в одной руке чашку, в другой печенье, Хелен начисто протирает аквариум. Выстилает дно туалетной бумагой. По очереди переносит мышиные принадлежности из раковины в новое жилище. Поскольку Сипсворт не из робких мышей, Хелен ожидала, что он примется расхаживать туда-сюда, обнюхивая новую обстановку. Но еще она за несколько дней знакомства поняла, что спать он умеет крепко.

– Можно посмотреть сад, миссис Картрайт?

Посмотрев, как она возится с замком, Сесил говорит:

– Могу его починить, если хотите.

– Я здесь так долго не задержусь, чтобы оценить это удобство, но все равно спасибо.

– Переезжаете, что ли?

Хелен улыбается:

– Можно сказать, двигаюсь дальше, как только разберусь с этой мышиной ситуацией.

Но хозяин магазина уже отвлекся на состояние сада.

– Кажется, тут много лет ничего не подрезали. А я-то еще принял вас за садовода, миссис Картрайт.

Там, где заканчивается мощеная площадка и начинается трава, валяется кучка всякого мусора. Пустая консервная банка из-под солонины, коробки от пирогов с курицей. А рядом горка свежевырытой земли.

Сесил дотрагивается до банки носком начищенного тяжелого ботинка.

– Тут по ходу кто-то палаточный лагерь разбивал.

Хелен откашливается.

– Вон, видите, старый аквариум с трещиной, – показывает она. – Так он сюда и попал. Сидел там на дне, заваленный сверху всем вот этим добром.

Сесил наклоняется поглядеть.

– Если хотите, я от вас его вынесу. Завтра как раз мусор собирать приедут.

– Ой, Сесил, да он мне не мешает. Я никогда сюда не выхожу.

– А стоило бы! Такой симпатичный садик. Можно было бы даже посадить немножко морковки и салата для его сиятельства в раковине.

– Я же говорила, он тут надолго не задержится. Это все временно. Я скоро договорюсь с приютом, чтобы его забрали. Разве животным не хочется быть рядом со своими сородичами?

Сесил потирает подбородок:

– Если я когда и был животным, не припомню.

– Я вас представляю бобром, – внезапно подхватывает Хелен. – Таким деятельным… вечно что-то строящим.

Они возвращаются в дом, и теперь уже Сесил возится с замком.

– Личинка вот-вот накроется. А замки нынче нужны хорошие, у нас вон теперь грабят среди бела дня.

Хелен успела переместиться в прихожую и отсчитывает купюры за аквариум. Она провожает Сесила до его белого фургончика.

– Видел бы нас ваш отец, миссис Картрайт… Думаю, он был бы очень доволен.

Дома Хелен вынуждена зайти в нижнюю уборную, чтобы высморкаться. И уголки глаз промокнуть. Когда она возвращается на кухню, Сипсворт то и дело высовывает мордочку из своей картонной коробки.

Хелен смотрит на него сверху вниз:

– Ты в курсе, что это все из-за тебя? Надеюсь, ты собой гордишься.

26

Выпив чашку сладкого чая с бутербродом с сыром, Хелен расхаживает по дому, пытаясь решить, куда же поставить аквариум. В книжке о мышах она вычитала, что место должно быть вне досягаемости прямых солнечных лучей – и сквозняков тоже. В итоге напрашивается вывод, что лучше всего будет перед диваном. Здесь тень, тепло и вокруг все мягкое. Единственный недостаток: мышь будет рядом с ней, когда она смотрит телевизор и старается сосредоточиться.

Хелен двигается медленно и осторожно, но новый аквариум не такой тяжелый, как старый треснутый, который она таскала почти неделю назад. Когда он установлен и все игрушки разложены внутри, Хелен собирается позвонить в приют, но все-таки предпочитает сначала немного отдохнуть. Опускается на диван, пристраивает ноги под подушкой. Берет «Радио таймс» посмотреть, что там пишут. Очень скоро глаза уже норовят закрыться, и она не сопротивляется.

Когда Хелен просыпается, близится время ужина. Еще идут детские передачи, светящийся телеэкран создает уют в комнате. На полу стоит новенький аквариум с мышиными пожитками.

Хелен быстро встает и идет на кухню, думая, что бы приготовить. Разглядывая содержимое шкафчика, она слышит шебуршение в раковине. Сипсворт вылез и пьет из своей лимонадной крышечки.

– Сегодня вечер без телевизора, – сообщает она. – Только радио, извини. Итальянская опера, прямая трансляция из Ковент-Гардена.

Понаблюдав, как он изучает раскиданные вокруг кусочки пищи, она вновь обращается к полкам. Снаружи дома и сады Вестминстер-кресент омывает мягкий беззвучный дождик.

Хелен вынимает банку томатного супа и включает в розетку тостер.

– Эх, Лен терпеть не мог оперу, – говорит она, открывая хлебную корзинку. – Считал, что там просто волосатые мужики в колготках вопят друг на друга. Такие уж они, австралийские мужчины. И все-таки на мой день рождения он каждый год возил меня в Сиднейскую оперу и даже наряжался. Высиживал до конца, не задремав ни на секунду. После того как мы его потеряли, был перерыв на семь лет… а потом сын стал меня возить.

Тост выпрыгивает. Хелен наливает закипевший суп в миску.

– Правда, мы теперь на поезде ездили, сын не любил садиться за руль. Даже когда вырос, не хотел машину. Я ему говорю: «Ты пешком до школы не дойдешь». Дэвид тогда был младшим учителем, я рассказывала? «Нет, мам, – отвечает он, – но до автобусной остановки дойду». Всегда у него на все был ответ. Я, конечно, хранила для него папин серебристый «ягуар». Каждые полгода заказывала техобслуживание. С утра приезжал к нам грек-автослесарь и забирал его в гараж до самого вечера. Но Дэвид от машины отказывался. Даже не садился в нее. Общественный транспорт предпочитал отцовскому автомобилю.

Хелен жует тост. Второй раз за эту неделю она ужинает на кухне.

– Я сыну столько нервов потрепала из-за этой несчастной машины. Как будто он родного отца не хотел знать.

Хелен моет миску. Наливает из-под крана стакан воды и выпивает залпом.

Когда вся посуда, включая кастрюльку, выстроилась сушиться на кухонном полотенце, Хелен отправляется наверх и долго-долго принимает горячую ванну. Она снова в Австралии, перемещается от сцены к сцене, как член съемочной группы по киноплощадке.

– Где бы ты ни был, Дэвид, надеюсь, сможешь простить свою старушку-мать за это безобразие с машиной.

Вспоминает, как он смотрел на нее, когда она бросила ему унизительное обвинение в черствости. Он пытался быть с матерью честным, а она его за это отчитывала.

Уголком полотенца Хелен вытирает глаза.

– Милый мой Дэвид.

Затем, как часто бывает в такие моменты, она слышит голос сына, доносящийся к ней откуда-то издалека, уговаривающий маму простить себя.

За десять минут до начала оперы Хелен спешно ищет что-то в глубине платяного шкафа. Зелено-золотое платье с манжетами на рукавах, плиссированной юбкой и глубоким декольте. Оно давно уже ей не впору, и в зеркале в ванной ее тело выглядит костлявым, усохшим, будто она пережила апокалипсис.

Когда Хелен заходит на кухню, Сипсворт запрыгивает на коробку от пирога. Машет лапками – так дети машут низко летящему самолету.

– Не смейся, – говорит она. – Тебе, может, кажется, что я выгляжу нелепо, но когда-то это платье было на пике моды.

Хелен ощупывает пальцами ткань. Шелк похож на теплое дыхание.

– Почему я его не выбросила перед большим переездом, никогда не пойму.

Она выпивает еще стакан воды, наполнив его в уборной. Включает радио. Оркестр разогревается, а конферансье пока излагает вкратце историю Королевской оперы.

– Пойдем, Сипс… – говорит она, подхватывая коробку. – У меня для тебя сюрприз.

Она несет все аккуратно, не забыв прихватить лимонадную крышечку с водой. Очутившись в аквариуме, он выбирается из коробки, принимается все вокруг обнюхивать, щупая каждый предмет левой или правой лапкой: вдруг где притаилась опасность.

– Такой же, как твой старый дом, только сухой и чистый.

Начинается увертюра, Хелен протягивает его тапок, Сипсворт туда запрыгивает. Она ставит тапок рядом с собой на подушку, и почти весь первый акт мышь вполне умиротворенно там сидит, пока Хелен разъясняет, кто есть кто и почему все смеются – или что за девицу похитили по ошибке придворные герцога.

Во время антракта Хелен относит тапок на кухню и заваривает себе чай. Воду в чайник она наливает в нижней уборной, и с ее губ мелкими цветочками срываются смешки. Раковину-то все равно сначала как следует отдраить придется, думает она, перед тем как снова использовать.

В запасе есть еще пара минут. Хелен отрезает ломтик клубничины и вручает сидящему в тапке Сипсворту:

– Чтобы взбодриться к следующему акту.

Он вертит клубнику в лапах и на глазах у Хелен весь обляпывается красным соком.

– Вряд ли кто шьет оперные перчатки на твой размер.

Перед тем как занавес открывается ко второму акту, Хелен успевает заскочить в уборную за квадратиком туалетной бумаги, чтобы положить его в тапок.

– Если когда-нибудь пойдем с тобой в оперу, – говорит она, – давай возьмем платочек, это как-то элегантнее, чем возиться с рулоном.

Ей представляется, как они сидят вдвоем в великолепной ложе: Сипсворт разглядывает сцену, опираясь на задник своего тапка – не клетчатого, а черного, бархатного. Вокруг сплошь женщины в вечерних платьях, мужчины в черных костюмах и дорогих кожаных ботинках. Каждый шаг по толстому ковру дает ощущение роскоши.

– А вот и Лен, – произносит Хелен вслух. – Вот и мой муж.

Он возвращается из туалета, но забыл, в каком они ряду. Хелен машет ему, и Лен закатывает глаза. Он молод – но молодым не выглядит, потому что всякий раз, когда Хелен его воображает, они оказываются ровесниками.

– Знаешь, что он мне говорил, Сипсворт? Что находиться в опере – все равно что застрять в дурацкой конфетной коробке.

Когда они снова располагаются на диване, Хелен пытается переместить Сипсворта в его новый домик, но он не желает покидать тапок. Однако в последние мгновения «Риголетто» – занавес уже вот-вот опустится – мышь выходит к Хелен из глубины тапка, держа в зубах кусок туалетной бумаги.

Хелен смеется:

– Самый драматичный финал всей итальянской оперы – и ты готов идти спать? Ну точно как Лен. Вы с ним два сапога пара.

Когда последние звуки заключительной арии Джильды выливаются из радиоприемников по всему Соединенному Королевству, Хелен переставляет тапок в аквариум. Все еще не выпуская изо рта бумажку, Сипсворт с усталым видом топает к своей коробке от пирога и исчезает в отверстии входа.

Хелен прикусывает губу.

– Еще будешь другим мышам в приюте рассказывать, как слушал «Риголетто» в Королевской опере, с Эрин Морли в роли Джильды. Этим очень даже можно гордиться.

Поднимаясь по лестнице, Хелен представляет себе людей, расходящихся после спектакля: кто-то неторопливо шагает по мокрым улицам, кто-то садится в такси, кто-то спешит в ярко освещенную пасть подземки.

В кровати мысли Хелен обращаются к Сесилу.

Как протекает его жизнь в магазине, день за днем, день за днем. Как он прячет свое одиночество. И тот разговор, когда мужчина, которого он считал любовью своей жизни, объясняет, что едет в Испанию и не намерен возвращаться.

Жизнь, какой они ее знали вдвоем, закончилась, осталась только память.

Проваливаясь в сон, Хелен видит Сесила у себя в саду.

Жарко, и его рубашка подмышками пропиталась потом. Он подрезает кустарник и болтает с Хелен о том о сем – о цветах, о пчелах, о ветре.

Пятница

27

Наступивший день выдался солнечным, лужицы света по углам дома Хелен смягчают острый морозец поздней осени.

Надев тапочки и завершив утренние ритуалы в ванной, Хелен спускается вниз по скрипучей лестнице – ей интересно, как Сиспворту понравилась первая ночь в новом жилище. Она намерена в самой категоричной форме предупредить Тони, что в приюте Сипсворт должен и дальше жить в аквариуме, иначе другие животные могут причинить ему вред – слишком уж доверчивый у него характер.

В ожидании, пока выпрыгнет тост, она снова думает о Сесиле. А точнее, о том, что можно сделать с ее садиком. Может, не такая уж это и ужасная мысль – немного навести там порядок, подрезать деревья и кусты, чтобы подготовить их к весне.

Включив радио («Реквием» Моцарта), Хелен представляет, как они там нежатся на солнышке. Сипсворт приехал в гости, он ведь никогда раньше не вдыхал аромата едва распустившейся розы. Ей видится его конусообразная мордочка, заглядывающая в цветок. В радиоприемник можно вставлять батарейки. Она бы его вынесла из прихожей в сад на подносе вместе с угощением.

Когда Хелен подходит к аквариуму с утренним тостом на тарелочке, Сипсворт, к ее удивлению, уже не спит. Может, подгоняет свои биоритмы к ее режиму, чтобы побольше времени провести вместе до его отъезда?

Но когда она заглядывает в аквариум, его грудная клетка тяжело поднимается и опускается с каждым вздохом. Глаза сузились – не так, как он щурится после пробуждения, а в напряжении: похоже, ему трудно дышать.

– О господи! – Хелен быстро ставит тарелку на столик.

Мчится обратно на кухню, отрезает кусочек клубники, прибегает с ним в гостиную, подносит к мышиной мордочке в надежде, что Сипсворт способен справиться с этим тяжелым дыханием, что лакомство его встряхнет. Но он отворачивается, крошечная пасть открывается и закрывается, как у певцов из вчерашнего спектакля.

Хелен бежит в прихожую, выключает радио («Монтекки и Капулетти»), выдергивает из ящика телефонный справочник. Быстро долистав до нужного раздела, она водит пальцем по объявлениям в рамочках, ищет номер неотложной помощи, находит, набирает.

– Ветеринарная служба графства, чем могу помочь?

– У моего питомца приступ, проблемы с дыханием, нужна срочная помощь.

– Сочувствую, – отвечает женщина. – Какое животное, сколько ему лет?

– Мышь, возраст неизвестен.

– Прошу прощения, мэм, но экзотов мы не обслуживаем.

– Господи помилуй! – взрывается Хелен. – С каких это пор животное, которое водится в каждом уголке страны, считается экзотическим?

– Мне ужасно жаль, но мы не принимаем животных мельче кролика. Но могу вам дать номера клиник, занимающихся экзотами, в Оксфорде и в Лондоне.

– Дайте мне поговорить с ветеринаром, – говорит Хелен. Ее рука трясется. – Позовите его к телефону.

– К сожалению, ее сейчас нет на месте.

– Тогда зачем вы звонки принимаете?!

– Для записи на прием, мэм. На другие даты.

– Ладно, дайте мне хоть чей-нибудь номер, быстрее.

– Куда вам…

– В Оксфорд… но и туда слишком далеко для мыши в таком состоянии.

Хелен записывает номер и бросает трубку, не попрощавшись.

Звонит в оксфордскую клинику на Бофорт-стрит, там включается автоответчик.

– Вы… – торжественно объявляет Хелен, – целиком и полностью бесполезны.

Но как только она вешает трубку, телефон трезвонит. Хелен мигом хватает ее:

– Алло! Алло!

– Ой, да, миссис Картрайт, это Тони из прию…

– ДА ПРОВАЛИСЬ ТЫ К ЧЕРТЯМ, ТОНИ! – Хелен швыряет трубку и грозно взирает на телефон, словно бросая ему вызов: попробуй звякни.

Она сама удивляется своей утрате самообладания. Даже когда полицейские объясняли, что случилось с ее сыном на пешеходном переходе, она просто стояла и кивала. Один из них заварил чай. Заставил ее сесть и всучил кружку. Тело ее сына находилось в больнице, и в какой-то момент ей предстояло опознать его. Но она не пролила ни капли чаю, ни единой капли.

Приходит осознание, что это ее первый срыв на публике со времен детства, когда на их городок падали бомбы. Какая же ярость ее обуревала, когда небо содрогалось от гула приближающихся вражеских самолетов.

Но последнее, что сейчас нужно Сипсворту, рассуждает Хелен, – это слышать, как она сердится. А то еще станет, как все дети, винить себя.

И тогда Хелен делает нечто, чего не делала много лет. В течение десяти секунд она стоит очень тихо. Дышит. Ждет, чтобы челюсть полностью расслабилась. А с расслабленной челюстью смягчается и язык. Руки перестают дрожать. Зрение обретает четкость, и Хелен чувствует, как ее разум поднимается из мутных волн старости, точно Экскалибур из озера. Ощущение, как будто, вынырнув таким образом после трех десятилетий на пенсии, она вновь оттачивает свои старые навыки.

Она спокойно идет на кухню, берет ручку и листок, лежащие рядом с хлебной корзинкой, и мигом возвращается в гостиную. Сипсворт все еще дышит с трудом, так что Хелен садится рядом с ним на диван, считает количество вдохов за шестьдесят секунд, потом умножает на его дыхательный объем, чтобы получить объем минутной вентиляции легких. Она осматривает аквариум на предмет потенциальных источников травмы, например остатков клея на клапане коробки, который он мог пожевать. Потом изучает экскременты: какая текстура, нет ли следов крови. Все это Хелен проделывает без суеты, и две минуты спустя она уже снова в прихожей у телефона.

– Больница Мидоупарк, оператор. Куда перенаправить ваш звонок?

– В сердечно-легочное, будьте добры.

– Да, сию минуту.

Несколько секунд ожидания, и в трубке звучит другой голос:

– Доброе утро, сердечно-легочное отделение.

– Мне нужно поговорить с дежурным врачом.

– Доктор Джемаль на совещании, вдруг я могу вам чем-то помочь?

– Возможно, – бесстрастно отвечает Хелен. – Я нахожусь дома с другом, у него острая дыхательная недостаточность, нужна помощь.

– Можете описать, что вы видите?

– Активация вспомогательной дыхательной мускулатуры, тахипноэ и, вероятно, тахикардия.

– Головокружение, обморок?

– Уровень сознания неизвестен, – продолжает Хелен. – В настоящий момент пациент бодрствует и не дезориентирован, но что там с проходимостью дыхательных путей, непонятно.

– Назовите ваше имя и адрес. У нас есть своя служба неотложной помощи, я сейчас отправлю к вам машину.

– Я уже вызвала такси, – врет Хелен. – Так будет быстрее.

Прежде чем женщина успевает ответить, она бросает трубку и хватает пальто. Телефон трезвонит, но она не обращает на него внимания.

Неловко будет, когда к ее дому подъедет неотложка с мигалками и воющей сиреной, это еще ладно – но как они отреагируют, когда поймут, что пациент пяти дюймов ростом и покрыт шерстью?

Вызвав по телефону такси, Хелен стоит в прихожей, решая, брать с собой Сипсворта или оставить его дома. Опасность в том, что охрана может ее не пустить, если заметит, кто у нее в тапке.

Хелен еще раз проверяет, как он там: Сипсворт переполз в угол аквариума и пытается целиком зарыться в кусочки туалетной бумаги. Природный инстинкт, подозревает Хелен, надо защитить себя от хищников, пока ты недееспособен. Она задергивает шторы, наполняет водой его крышечку, наклоняется к аквариуму, чтобы Сипсворт мог отчетливо ее видеть. Она не впервые в подобной ситуации. И тут как на войне: легко быть сильной в нужный момент, зато после наступившая тишина разорвет тебя на части.

– Значит, так, ты старайся дышать, – командует она. – Ни о чем другом не беспокойся. Просто расслабься и сосредоточься на дыхании. Я еду за помощью.

Она вынимает из кармана маленький платок в цветочек и кладет его в аквариум.

– Чтобы ты не забывал меня.

Этот жест ей запомнился по фильму, который она однажды поздно вечером смотрела по Би-би-си-Один, – «Английский пациент».

Когда подъезжает такси, Хелен уже стоит на тротуаре и машет обеими руками. Водитель-здоровяк ест за рулем.

– В больницу Мидоупарк, как можно быстрее!

Водитель швыряет сэндвич на свободное пассажирское сиденье, вылетает кусок помидора. Машина резко срывается с места, таксист с треском переключает скорости. У него золотой браслет и татуировка на предплечье: инициалы «Э. М.» и дата, выведенные затейливым шрифтом. Приближаясь к центру городка, он сигналит фарами всем, кто соблюдает скоростной режим, и – проверив, нет ли машин, – мчится на красный свет, давя на гудок. Мгновение спустя, когда они обгоняют по встречке хлебный грузовичок, остатки сэндвича плюхаются на пол. Таксисту все равно. Люди, переходящие из магазина в магазин, останавливаются поглазеть.

– Вход в травмпункт или в неотложку, девушка?

– Нет-нет, просто общий, если знаете, где он.

– Принято, – отвечает он, стремительно огибая инвалидное кресло, катящееся по велосипедной дорожке. Подвесной ароматизатор на зеркале заднего вида бешено мотается из стороны в сторону. Хелен опасается, как бы он не заехал водителю по лицу.

Когда они останавливаются как вкопанные у главного входа, Хелен вручает таксисту крупную купюру со словами:

– Такие люди, как вы, выиграли войну.

28

Хелен подлетает к стойке, спрашивает, в каком крыле сердечно-легочное отделение.

– Посещения разрешены только с…

– Я врач, – говорит Хелен. – И это форс-мажор.

– Ладно, – отвечает девушка. – Идите по оранжевой линии на полу, поднимитесь на лифте на пятый, они там могут зарегистрировать в срочном порядке.

Дверь открывается перед сестринским постом на фоне характерного больничного шума: гудят аппараты, тарахтят тележки, перекатываемые из палаты в палату.

Хелен здесь единственный человек без медицинской формы. Кто-то обращается к ней из-за стойки:

– Я могу вам помочь?

– Надеюсь, – отвечает она, подходя поближе. – Мне нужны кое-какие материалы, чтобы оказать помощь другу, который не может выйти из дома.

Медсестра несколько секунд пристально рассматривает Хелен, затем ее взгляд смягчается.

– Эх, хотела бы я такого друга, как вы, – весело говорит она. – Меня зовут Кэти. Расскажите, пожалуйста, поподробнее, в чем дело.

Хелен делает медленный вдох. Надо сохранять спокойствие.

– Мне просто нужно несколько расходников, и я пойду.

– А вы не спрашивали в «Бутс-кемистс» на Хай-стрит? Они наверняка уже открыты, и у них есть абсолютно все необходимое для ухода за больными на дому. Если хотите, могу составить вам список для аптекаря.

– Нет-нет, – отмахивается от предложения Хелен. – Аптека в моем случае ничем не поможет.

Сидящая рядом медсестра перестает печатать, чтобы послушать их разговор.

– Так, ладно. – Кэти выкладывает для стоящей перед ней старушки ручку и лист бумаги. – Давайте тогда вы сами составите список? У нас тут всегда болтаются кое-какие лишние бинты и всякое такое – если вам от этого будет легче.

Хелен быстро пишет. Еще две сестры подошли и с интересом наблюдают за происходящим.

– Вот, – говорит Хелен, поднимая со стойки законченный список. – Вот это все мне нужно. Все без исключения. – Она расстегивает сумочку. Вынимает пачку пятидесятифунтовых купюр. – Я с радостью заплачу сколько потребуется.

Немного почитав, Кэти встает. Теперь ее голос звучит серьезно:

– Боюсь, половина из этого не подлежит свободному обращению.

– Да-да, я знаю, – отвечает Хелен, доставая из сумочки старое ламинированное удостоверение. – Но я врач.

Медсестра берет карточку. Смотрит на фотографию женщины около шестидесяти, затем на свою собеседницу.

– Доктор Хелен Картрайт, – читает Кэти вслух. – Заведующая детской кардиологией. Центральная больница Сиднея.

– Верно. Все-таки не то чтобы бабка не пойми откуда.

– Картрайт… – медленно повторяет Кэти. – Хелен Картрайт… почему мне ваше имя кажется знакомым?

– Стержневой аортальный клапан Картрайт. Я его изобрела в 1983-м.

Сестры, подслушивавшие возле стойки, теперь глядят на нее во все глаза.

– У нас в учебнике целая глава была про вас, – говорит одна из них. – Но я думала, вы…

Хелен поднимает бровь:

– Умерла? Да вот не совсем.

Кэти кладет удостоверение на стойку, и другие тоже его рассматривают.

– Доктор Джемаль уже занят обходом, – обращается она к Хелен, – но я за ним схожу.

– Спасибо, сестра. Хотелось бы мне такого сотрудника к себе в штат.

Кэти прикладывает палец к подбородку, словно что-то вспомнив.

– А ведь это вы мне пятнадцать минут назад звонили, да? Сказали, что приедете на такси.

– Да, я.

– А ваш больной не с вами?

– Нет, оставила его дома.

– Но почему?

– Прошу вас, Кэти, доверьтесь мне в этом вопросе, ему было лучше остаться в своей… кровати.

Дежурная сестра кивает и убегает.

Хелен гадает, как там Сипсворт один дома.

– Я не хотела сказать, что думала, что вы умерли, – заверяет ее сестра у стойки. – Я имела в виду, что думала, вы австралийка.

Хелен улыбается девушке:

– Пожалуй, я и есть австралийка… в каком-то смысле.

Вид отделения, звуки и запахи воскрешают в памяти множество подробностей из прежней жизни. Хелен начинает снова чувствовать себя компетентной, приходит уверенность, что она сумеет обеспечить лечение и спасти жизнь своей мышке.

Несколько минут спустя Хелен видит мужчину – судя по всему, это и есть доктор Джемаль. Господи, да он совсем дитя, думает она. Он энергичным шагом направляется к ней, изучая на ходу список. Когда они оказываются лицом к лицу, Хелен видит, что он и вправду очень молод для такой высокой должности. Надо полагать, умен и, надо надеяться, горд – тогда он с меньшей вероятностью отвернется от трудного случая.

– Ничего себе списочек, миссис Картрайт, – говорит он. – Может, вашему другу здесь у нас было бы спокойнее?

– Не уверена, что его бы приняли в подобных местах.

– Проблема в том, что я не могу просто взять и выдать вам эти материалы. Хоть вы и знамениты среди кардиохирургов, это же учетные препараты. У вас нет лицензии Соединенного Королевства, а тут даже на литр кислорода нужна тонна документов, все зарегулировано.

– Я с радостью верну кислородный баллон и регулятор, если вы об этом беспокоитесь.

Секунду доктор Джемаль не сводит с нее глаз, и Хелен понимает, что он в сомнениях.

– А давайте переместимся в кафе для персонала. Там дают кофе и можно поговорить.

– Но я тороплюсь…

Он наклоняется к ней и тихо произносит:

– Я все понимаю, миссис Картрайт, но, если я буду вам помогать, мне нужно знать больше.

Хелен идет за доктором Джемалем к лифтам. Из одной палаты доносится стон. В другой кто-то смотрит телевизор. Она узнает голос ведущего. В коридоре пахнет тостами и апельсиновым соком.

Доктор Джемаль нажимает кнопку нужного этажа, и двери закрываются.

– Я пользовался клапаном Картрайт еще со времен больничной практики и поверить не могу, что врач, которая его изобрела, едет со мной в одном лифте. Сейчас ведутся разговоры о клапане, сделанном на 3D-принтере из клеток самого пациента, чтобы он рос вместе с ребенком.

– Мир изменился, доктор Джемаль, и я уверена, что вы в нем оставите свой след.

В столовой для персонала чисто и очень светло. Под стеклянной витриной выложены сэндвичи и фрукты. Отдельно предлагаются всякие хрустяшки и протеиновые батончики.

Когда они доходят до кассы со своими горячими напитками, доктор Джемаль представляет Хелен как одного из самых известных в мире кардиологов. Кассир стучит себя по грудной клетке:

– Приятно слышать, у меня как раз моторчик барахлит.

Усевшись с ней за столик, доктор Джемаль начинает расспросы о больном:

– Это ваш близкий человек, миссис Картрайт?

– Нет-нет, – отвечает Хелен, пытаясь подобрать правильные слова. – Но поскольку это может иметь значение для прогноза, я, наверное, должна упомянуть, что он довольно мал.

Доктор Джемаль заметно встревожен:

– Ребенок?

– Меньше…

Он выпрямляется на стуле.

– Младенец? – В его голосе уже звучит паника.

– Нет-нет, ничего такого. Пациент мал от природы, поскольку в данный момент времени так уж получилось, что он мышь.

Мохаммед Джемаль, доктор медицинских наук, удостоенный наград, обучавшийся в Лондонском университетском колледже, затем служивший военврачом, затем два года ездивший по деревням трех развивающихся стран с «Врачами без границ», – медик, искренне убежденный, что видел больше разнообразных случаев, чем любой его ровесник от Лондона до Эдинбурга, – теряет дар речи от изумления.

Наконец ему удается выговорить:

– Мышь?

– Все верно, – отвечает Хелен. – Mus musculus.

Доктор Джемаль разглядывает свои руки.

– Ясно, ясно… эти пункты в списке, они для вашего друга, который мышь.

– Именно так. И наш пациент, очевидно, страдает некой свойственной грызунам формой хронической обструктивной болезни легких, которая вызывает бронхоспазмы и гипоксию.

Доктор Джемаль делает глубокий вдох и смотрит на список, который он держит в руке.

– Отсюда и кислородный баллон, и альбутерол, и ипратопия бромид.

– Любой бронхолитик подойдет, доктор Джемаль. А ипратопия бромид как раз показан для лечения обратимого бронхоспазма.

Доктор Джемаль трет глаза.

– Господи, а если бы я смог что-то из этого вам достать, но я не говорю, что могу, чисто гипотетически, если бы я смог, доктор Картрайт, как вы собираетесь рассчитывать дозировки и как намерены крепить кислородную маску? – Он качает головой. – Думается мне, назальная канюля тут бесполезна.

– Разумеется, – признает Хелен. – Если только ее не получится модифицировать.

Доктор Джемаль вытаскивает смартфон и быстро что-то прокручивает на экране. Наконец поворачивает его к Хелен.

– Судя по вашему рассказу, если верить этому блогу о мышах, похоже на микоплазмоз, – говорит он, – а это, как я понимаю, прогрессирующее заболевание. Но без анализа крови точно не скажешь.

– Нет, доктор Джемаль, это не годится… Иголка его прикончит, представьте, что в вас втыкают отнятый у прыгуна шест!

– Что ж… – продолжает доктор Джемаль, все еще глядя в телефон. – Если это просто респираторная инфекция, антибиотик с ней справится за несколько дней, как утверждает сайт TheDailySqueak.com. – Он поднимает глаза на Хелен, дотрагивается до рукава ее пальто. – Может, вопрос прозвучит глупо…

– Глупых вопросов не бывает, доктор Джемаль, бывают только глупые ответы.

– Ну, я хотел спросить, рассматривали ли вы вариант отвезти вашу мышь к ветеринару.

– Мыши считаются экзотическими питомцами, ближайшая клиника в Оксфорде, и та была закрыта, когда я звонила, экстренного номера автоответчик не дает.

Доктор Джемаль присвистывает.

– Не дают экстренного номера? Как-то совсем непрофессионально.

– Я знала, что, если поеду сюда, найду хороших людей. Кардиологи всегда были сливками любого медицинского учебного заведения.

Доктор Джемаль откашливается.

– А больной сейчас дома?

Хелен кивает:

– Скорее всего, продолжает задыхаться.

Доктор Джемаль набирает номер на смартфоне:

– Кэти, это Мохаммед, можешь посигналить доктору Маклаверти, попросить ее закончить за меня обход? Там чистая рутина. Мне нужно два часа. Хорошо. Я знаю. А это сегодня? Черт. Оно так на сегодня и стояло? Ну ладно. И во сколько начинается? Хорошо. Я успею вернуться. И еще одно, Кэти: у нас под коробкой со шприцами еще хранится тот контейнер с просроченными препаратами на случай массовых жертв? Чудесно. Ты лучшая, Кэти, с меня, не знаю, десять кофе из «Старбакса». Да, я сейчас с миссис Картрайт.

Он отдает свой телефон Хелен и вытаскивает пейджер:

– Почитайте пока этот раздел про микоплазмоз. Допивайте свой кофе, а если еще чего-нибудь захотите, скажите Стэнли, кассиру. Я вернусь минут через десять, принесу кое-какие препараты из просрочки и пару кислородных масок. Правда, как с дозировкой поступим, я понятия не имею. Может, попробовать еще разок позвонить оксфордскому ветеринару по пути к вам домой? Вдруг для этого уже есть лекарство, и тогда лучше будет отдать предпочтение ему.

Хелен кивает:

– А кислород, доктор?

Доктор Джемаль делает глубокий вдох.

– Я держу баллон в машине, на случай аварий с пострадавшими на дороге, и намерен вам его одолжить.

Хелен смотрит на свои руки. Они дрожат. Доктор Джемаль берет их в свои:

– Если мы не будем в нужный час заботиться друг о друге, то зачем вообще это все, а?

Хелен кивает, но не отводит глаз от керамической лодочки, в которую, точно крошечные пассажиры, набились пакетики с сахаром.

– Кстати, а как зовут нашего пациента, миссис Картрайт?

– Сипсворт, – отвечает она, нащупывая карман, где обычно лежит ее смятый как попало платок. – Сипсворт Картрайт.

29

Доктор ездит на черной «вольво», в ней пахнет дорогим кремом для рук. Хелен показывает ему дорогу к Вестминстер-кресент. Стоя на светофоре, доктор Джемаль звонит оксфордскому специалисту по экзотическим животным. Гудки из динамиков машины звучат оглушительно, но Хелен уверена: она выдержит что угодно, лишь бы спасти свою мышь.

– Да, здравствуйте. Простите, вы не могли бы позвать ветеринара к телефону, буквально на пару слов? Я доктор Джемаль, заведующий кардиологическим отделением больницы Мидоупарк. Да, конечно. Жду. – Он поворачивается к Хелен: – Сколько лет Сипсворту?

– Понятия не имею.

– А если навскидку?..

– В моей книжке написано, что мыши живут примерно два года, так что я бы сказала, ему год с небольшим. Он шустрый, но и мудрый тоже.

Внезапно машину заполняет женский голос:

– Доктор Джемаль? Это Вики Престон, главный ветеринар.

– Здравствуйте, доктор Престон. Я звоню по просьбе… коллеги, у нее заболела мышь, самец, возраст примерно год и месяц, симптомы – затрудненное дыхание, включение вспомогательной мускулатуры. Мы подозреваем респираторную инфекцию или, может быть, микоплазмоз.

– Мне очень жаль. Это лабораторное животное или домашний питомец?

– Второе… питомец.

– Хорошо, мы единственные специалисты по грызунам в округе и с радостью поможем. Пусть ваша коллега привезет животное на обследование, ладно? Без анализов мы не поймем, микоплазмоз это или нет. Насколько он активен в обычное время?

Хелен показывает доктору Джемалю большой палец.

– Вполне активен. Нормальная мышь.

– Значит, мы имеем дело с чем-то несистемным, слава богу.

– И, надеюсь, не с врожденной патологией, – добавляет доктор Джемаль.

Хелен согласно кивает.

– А чешется не больше обычного? – интересуется ветеринар.

Хелен выразительно качает головой.

– Не больше, нет. Ну сколько-то чешется, наверное.

– Ваша коллега сможет привезти его в понедельник утром? В ходе обследования заодно и на клещей проверим, а то они часто бывают, но не доставляют хлопот, пока нормальные защитные механизмы не ослабнут.

Хелен показывает на свой дом, и доктор Джемаль аккуратно паркуется у тротуара.

– Спасибо, доктор Престон. Я передам коллеге, чтобы позвонила вам и записалась на понедельник.

Они заходят в дом, и Хелен ведет гостя в комнату, где Сипсворт спит в аквариуме на ее платке. Глаза его закрыты, голова повернута и лежит на обеих передних лапках. Доктор Джемаль ставит на пол принесенную с собой медицинскую сумку.

Хелен делает глубокий вдох и выдох.

– Слава богу. Похоже, приступ прошел.

Доктор Джемаль наклоняется, чтобы получше разглядеть мышь.

– Такие они славные малыши, правда? А тахипноэ для них нормально? Он, как я вижу…

– О да, – говорит ему Хелен. – У них сердцебиение от трехсот до семисот ударов в минуту.

– Подумать только, такая крошечная мышца умеет работать в таком ритме – сколько, два года?

– Вы верите в Бога, доктор Джемаль?

У него вырывается смешок:

– Когда провожу операцию…

– А я вот не верю, – резко произносит Хелен. – Хотя это в любом случае не имеет значения… но такое инженерное мастерство природы постоянно наводит на мысли о какой-то высшей силе.

Доктор Джемаль открывает свою сумку с просроченными лекарствами и медицинскими материалами.

– Если бы не мыши, – говорит он, – наша работа была бы еще труднее.

Хелен поворачивается к молодому кардиологу.

– Перед каждой больницей им должен стоять золотой памятник… Каждый раз, когда мы принимаем лекарство или делаем прививку, это происходит только благодаря мышам. Год за годом они миллиардами гибнут в лабораториях, миллиардами! Если бы только люди понимали, – продолжает Хелен, – что их близкие живы или не страдают, скорее всего, из-за мышей.

Доктор Джемаль читает срок годности на трубочке.

– Ну а мне из-за этого не так стыдно вопреки закону давать вам эти лекарства и кислород. – Затем он проверяет этикетку на ампуле ипратория бромида. – Забыл сказать, когда я читал в телефоне о респираторных заболеваниях грызунов, там было написано, что микоплазмоз не заразен для людей, только для других мышей. Так что, если ваш Сипсворт им болен, придется ему доживать свои дни в одиночестве.

– У него есть я, – бормочет Хелен. – Я тоже одинокая.

Доктор Джемаль вытаскивает телефон.

– Давайте запишу вам номер ветеринара в Оксфорде, чтобы вы договорились о приеме.

– Поеду на автобусе-экспрессе с рыночной площади. Надеюсь, пассажиров-мышей туда пускают. – Хелен смотрит вниз на маленькое спящее тельце. – Но нет ли чего-нибудь, что ветеринар могла бы прислать сегодня? Просто чтобы он продержался выходные… антибиотик, например, это же точно не повредит?

– А это мысль, – отзывается доктор Джемаль. – Бронхолитик тоже не помешал бы, если у них есть. Сейчас перезвоню им.

Хелен показывает направление:

– В прихожей есть телефон, можно с него.

Разговаривая с ветеринаром, доктор Джемаль расхаживает туда-сюда, многократно минуя радиоприемник и дверь в нижнюю уборную. Положив трубку, он возвращается в гостиную.

– Так, по ходу вы с Сипсвортом нас всех втягиваете в криминал. Ветеринар не велела использовать больничные препараты, но посоветовала соорудить кислородную камеру, если получится.

– А что с мышиными лекарствами?

– Сейчас расскажу. Администратор, которую вы через автоответчик назвали совершенно бесполезной, через несколько часов приедет к вам на мотоцикле с сумкой, в которой будут бронхолитик в форме раствора для приема внутрь, такой же антибиотик и несколько шприцев, чтобы вы могли набирать лекарство и вводить пациенту перорально.

– Ой, великолепно, великолепно, – хлопает в ладоши Хелен. – Вот теперь мы и правда куда-то движемся.

– Кроме того, администратор привезет счет за лекарства и некую бумажку, вам ее нужно подписать, подтвердить, что вы удовлетворены тем, как ветеринар провела обследование вашего питомца, потому что она не имеет права выписывать лекарства, не осмотрев животное лично. Я сейчас сниму Сипсворта на камеру и сброшу ей видео, чтобы она хотя бы могла написать в своем медицинском заключении, что видела его… Но все это, строго говоря, не совсем кошерно.

– Вы имеете в виду, не совсем халяльно, доктор?

– Ага, очень смешно, – говорит он. – Приятно видеть, что вы наконец улыбаетесь.

Снимая спящую мышь на камеру телефона, доктор Джемаль объясняет Хелен, что если это микоплазмоз, то он неизлечим.

– Ветеринар сказала, лекарства могут продлить ему жизнь, но рано или поздно альвеолярная гипоксия…

– Да, я прекрасно понимаю.

– Конечно, понимаете, доктор Картрайт. Простите. Все время забываю, кто вы.

Они смотрят на зверька, лежащего на цветастом платке Хелен. Его глаза закрыты, но маленькое пухлое тельце подрагивает от быстрого дыхания. Лапка пинает воздух, как будто он во сне бежит от чего-то или к чему-то.

– Просроченные лекарства я забираю обратно в больницу, но оставлю вам несколько кислородных масок, шланги, увлажнитель и кислородный баллон – он небольшой, вы, по идее, без проблем с ним управитесь.

– А к нему есть вентиль и ключ?

– Времена изменились, доктор Картрайт. Вентиль встроен в баллон, и ключ к этой модели не нужен… но поспускайте его пару секунд, чтобы устранить пыль. Он у меня в багажнике валялся с клюшками для гольфа.

Хелен обещает не забыть об этом.

– Жаль, что я не могу остаться подольше, помочь вам придумать, как сделать кислородную камеру, но меня ждут в отделении. У вас хватит денег расплатиться с ветеринаром?

Хелен кивает:

– У меня девятьсот тысяч фунтов лежат в банке.

– Ну, вряд ли так много понадобится… но может, предложите девушке сэндвич или что-то такое? Из Оксфорда сюда почти час ехать. И дайте ей десятку за бензин. У вас есть десятифунтовая купюра?

– Да, конечно, в сумочке. Но вам я тоже должна что-то дать…

Доктор Джемаль застегивает сумку со всей медицинской просрочкой.

– Так, вот теперь-то мне точно пора убегать.

Хелен провожает его до двери и, когда они уже стоят на пороге, говорит ему:

– Вы хороший врач, доктор Джемаль, и не потому, что вы так умны, а потому, что до сих пор первым делом бросаетесь на помощь.

– Ну что ж, по вашей милости я могу еще добавить себе в резюме «нарушал законы». Пожалуйста, не говорите никому про этот кислородный баллон. В Мидоупарке есть управленцы, которые были бы счастливы узнать, что я где-то прокололся.

Глядя, как большая машина доктора Джемаля исчезает вдалеке, Хелен представляет его старичком с тростью – как он заходит на этаж ее старого кардиологического отделения в сиднейской больнице, а потом дежурная медсестра бежит за Хелен, отрывая ее от утреннего обхода.

Выслушала бы она его историю?

И тогда Хелен осознает: случались у нее времена, когда ей бы, вероятно, стоило быть к людям добрее.

30

Следующие два часа Хелен сидит на диване, наблюдая за своей мышью, не включая ни телевизора, ни радио. Потом ее осеняет. Она встает и идет в прихожую. В ящике лежит чек на купленные ею в минувшую субботу клеевые ловушки. Хелен набирает напечатанный внизу номер и слушает гудки.

– Хозяйственный. Сесил у телефона.

– Это Хелен Картрайт.

– О, миссис Картрайт, как там мышь?

– Ужасно, поэтому я и звоню.

Через час к дому Хелен на Вестминстер-кресент подъезжает белый фургончик. Сесил несет в руках прозрачный пластиковый контейнер, набитый разными предметами. Чемоданчик с дрелью и прочими инструментами он тоже с собой прихватил.

Не успевает он постучаться, как Хелен распахивает дверь.

– Здрасьте, как там его светлость?

– Так и спит на моем платке, так что поставьте, пожалуйста, все это в прихожей, не будем его будить.

– А ковер не испортим?

– Да плевать на ковер, он еще нас всех переживет.

Сесил снимает пальто и топчется на месте, глядя на принесенное им добро.

– Простите, что не могу предложить вам чаю, – говорит Хелен. – Просто шум… как бы не вызвать новый приступ.

– Я попил чаю перед выездом. Слушайте, а где вы думаете разместить эту штуку?

– В гостиной. Но можно строить ее мы будем в прихожей? Кислородное оборудование я сейчас сюда принесу.

К ее возвращению Сесил уже открыл крышку пластикового контейнера. Там лежат всевозможные новенькие игрушки для мышей и большой мешок флиса, чтобы устраивать спальное место.

– Что это такое, Сесил?

– Много лет назад, когда я лежал в больнице, Иэн притащил всяких приятностей, чтобы меня подбодрить. Ну я и решил сделать то же самое для мистера Сипсворта.

– Какой же вы заботливый.

– Да чего там. Миссис Картрайт, дайте, пожалуйста, посмотреть кислородные трубки.

Хелен смотрит, как он изучает стерильный пластиковый шланг и выбирает подходящее сверло. Потом вынимает что-то из кучки предметов, которые Хелен свалила на полу рядом с его инструментами.

– А это еще что за штука?

– Это присоединяется к кислородной маске, чтобы увлажнять воздух.

– Ага… – Сесил явно колеблется. – Значит, просто соединить трубкой баллон с контейнером не получится.

– Нам не обязательно увлажнять кислород, – говорит Хелен. – Но может, ему так будет комфортнее.

– Вам нужно иметь доступ к увлажнителю, когда кислород поступает?

– Пока он не кончится, нет.

– То есть я могу использовать эту масочную приблуду, приделав ее внутри контейнера? Меня только беспокоит надежность герметизации.

– Делайте так, как вам кажется лучше, – отвечает Хелен. – И сколько бы это ни стоило, мне неважно.

Сесил заворачивает дрель в тряпку, чтобы приглушить шум. Скоро в крышке контейнера появляется дырочка. Он указывает на наклейку с младенцем и словом «ОПАСНО».

– Контейнер воздухонепроницаемый, поэтому крышку можно закрывать, только когда туда поступает кислород… Хотите я вам это запишу.

– Не надо, спасибо.

Сесил поднимается на ноги и шарит по карманам рабочего халата в поисках ручки и бумаги.

– Все-таки давайте запишу, – говорит он. – Не столько для вас, сколько для себя.

Хелен наблюдает, как он выводит на листочке предложение «НЕ ЗАКРЫВАТЬ КРЫШКУ ПОКА КИСЛОРОД НЕ ТИЧЕТ».

Прозрачным скотчем он приклеивает записку к крышке контейнера.

– Чтоб я мог спать спокойно, – поясняет он. – Ох ты господи! Я «течет» написал неправильно.

– Да перестаньте, – говорит Хелен. – Все отлично.

Из россыпи предметов в контейнере Сесил выуживает изображение кролика на картонке.

– Я его вырезал из коробки от туалетной бумаги. Поискал информацию, узнал, что мыши иногда неплохо ладят с кроликами, особенно с карликовыми вислоухими. Подумал, что Сипсворту в этой камере не помешает приятель.

Хелен смотрит на владельца магазина в изумлении:

– Вы необыкновенно чуткий человек, Сесил.

Он смеется:

– Может, поэтому у меня никого нет?

– Не говорите ерунды. Покупатели вас обожают, казначеем в клубе вас выбрали, плюс есть еще старушка и мышь, чья жизнь в ваших руках.

Сесил скотчем приклеивает картонного кролика с внутренней стороны контейнера. Потом выстилает дно флисом и кладет туда кое-что из принесенных им новых игрушек.

Извинившись, Хелен выходит проверить, как там Сипсворт. Мышь все еще лежит без сил, растянувшись на носовом платке. Хелен осторожно склоняется над ним, желая убедиться, что он дышит, и ей вспоминается книжка: «Мыши всегда спят там, где им наиболее комфортно, обычно в коробках или иных укрытиях». Получается, если он вот так остается на виду, значит, полностью ей доверяет. Сжав губы, она исполняется решимости оправдать его доверие.

Когда она возвращается в прихожую, Сесил почесывает свой широкий затылок.

– Тут вот загвоздка, – сообщает он. – Надо маску и увлажнитель прикрепить так, чтобы вы могли их вынимать и чистить. Скотч не годится, из-за влажности он будет отклеиваться… и тогда вся конструкция, чего доброго, рухнет.

– И что же вы будете делать?

Она смотрит, как Сесил вытаскивает инструмент, напоминающий иголку для шприца, и начинает заталкивать кусочки тонкого провода в крошечные дырочки на крышке контейнера.

– Хочу их подвесить.

В дверь стучат. Хелен берет со столика в прихожей свою сумочку.

– Надеюсь, это помощница ветеринара.

На пороге стоит девушка лет двадцати с небольшим, с ног до головы в кожаном. Вдоль тротуара позади белого фургончика Сесила припаркован красный мотоцикл.

– Это вы хозяйка мыши? – спрашивает девушка.

– Да, доктор Хелен Картрайт. Проходите, пожалуйста, только прошу вас говорить потише. Тяжелое было утро, и он наконец уснул.

В одной руке у девушки белая сумка, в другой телефон.

Хелен провожает ее на кухню, мимо Сесила, который все еще тянет проводочки через крышку.

– Ух ты, похоже, вы делаете кислородную камеру. Я скажу доктору Престон. – Она поднимает сумку. – Здесь препараты и оральные шприцы.

В кухне они открывают сумку и выкладывают ее содержимое между раковиной и тостером.

– Так, это надо встряхнуть перед употреблением. Набирайте лекарство в шприц до нужной дозы, пять сотых миллилитра для того и другого. Если образуется воздушный пузырь, начните все заново. С антибиотиком то же самое.

Хелен кивает.

– Хранить в холодильнике?

– Нет, главное, чтобы не на солнце. – Помощница ветеринара вынимает из кармана куртки листок. – Вот чек, поставьте, пожалуйста, подпись и дату. И мне нужно еще разок снять Сипсворта на видео.

Хелен ведет ее в гостиную, а там Сипсворт пьет из лимонадной крышки.

– Он встал! – восклицает Хелен. – Он встал!

Сипсворт поднимает голову на звук ее голоса и моргает одним глазом.

– Какой хорошенький, – говорит девушка, включая камеру. – Удивительно красивое создание.

– И большой молодец, – добавляет Хелен, заглядывая в аквариум. – Правда, Сипс?

– Хотелось бы верить, что это был просто единичный эпизод, но доктор Престон говорит, что если там инфекция, то еще несколько дней периодически могут случаться приступы. Так что лучше пройти полный курс лечения – но вы вроде скоро к нам приедете, да?

– В понедельник первым делом. У вас есть визитка с адресом клиники? Я пойду от автовокзала.

– Нет, не пойдете! – В дверях стоит Сесил, уперев руки в бока. Он обращается к помощнице ветеринара: – Я их на машине привезу.

После того как Хелен вручает ей чек для клиники и немного наличных на бензин и перекус, девушка улетает на своем мотоцикле.

Сесил закончил работу и собирает инструменты.

– Моя матушка всегда говорила: деревня решает. И хорошо, что люди видят, как перед вашим домом все время кто-то паркуется, а то грабители сейчас разгулялись. Может, вам стоит подумать насчет установки сигнализации, когда мы все уладим с Сипсвортом. Нынче никакая перестраховка не лишняя.

Хелен кивает:

– Но, Сесил, у меня правда ничего ценного нет…

– Ну, во-первых, телевизор есть… плюс, уверен, какие-нибудь семейные реликвии найдутся. А домушники такое любят. Хотите сделаю вам замеры? Посмотрим, куда можно вмонтировать камеру?

– Вы очень добры, но я бы предпочла, чтобы мы сосредоточились на полноценной реабилитации Сипсворта.

– Чует мое сердце, леди, через недельку он будет как огурец. Природа умеет делать всякие штуки, ну типа исправлять собственные косяки. А теперь давайте покажу вам, как работает первая в Великобритании кислородная камера для мышей…

Разместить реанимационное приспособление Сесила решено на толстой подушке возле французского окна.

– Сначала пустить кислород, – напоминает себе Хелен, – чтобы он уже подавался, когда закроется крышка.

– Прави́льно, – говорит Сесил, опять взглянув на ошибку в своей надписи. – Наверное, в ваших глазах я полный неуч, вы же доктор и все такое.

– Человек, способный построить на заказ кислородную камеру меньше чем за час, неучем быть никак не может, Сесил. Вероятно, у вас просто дислексия.

После его ухода Хелен готовит себе поесть, а затем тихонько устраивается на диване, потому что Сипсворт снова спит. В гостиной сумрачно. Когда она включает телевизор, мышиное тельце как будто светится.

По Ай-ти-ви идет хороший фильм, комедия. В результате неудачного спиритического сеанса покойная жена героя возвращается из мира мертвых, чтобы жить с ним и его новой невестой.

Время от времени Хелен поглядывает вниз, проверяя состояние Сипсворта. Она планирует дать ему все лекарства, как только он пошевелится.

Когда по Би-би-си уже заканчиваются вечерние новости, мышь все еще дремлет. Уверенная, что долго она так не просидит, Хелен пристраивает голову на подушке, намереваясь буквально пять минут полежать с закрытыми глазами.

Суббота

31

Утром Хелен просыпается на диване. Она полностью одета, телевизор работает. У Сипсворта в разгаре очередной приступ, он с трудом дышит, грудная клетка ходит туда-сюда в безумном ритме, остекленевшие глаза расширяются с каждым вдохом. Мордочка выглядит изможденной, как будто он дрался, значит, подозревает Хелен, приступ начался среди ночи. Дыхание поглощает все его силы до последней капли, так что влить в него лекарства никак не выйдет, пока приступ не закончится.

Если у зверька респираторный микоплазмоз, его сердце рано или поздно не выдержит постоянного перенапряжения – или он задохнется, когда легкие постепенно заполнятся жидкостью извне. Хелен вспоминает слова помощницы ветеринара: даже при умеренной инфекции такие приступы дыхательной недостаточности могут повторяться еще какое-то время.

А потом вспоминает и о кислородной камере Сесила. Она стоит на подушке возле французского окна. Хелен опускает руку в аквариум и решительно, одним движением подхватывает мышь.

Уложенный в пластиковый контейнер, Сипсворт не пытается ни сопротивляться, ни куда-то уползти.

– Через несколько секунд ты почувствуешь ветерок, Сипсворт. Не волнуйся, это просто кислород, чистый кислород.

Наполнив увлажнитель водой комнатной температуры из чайника, Хелен включает подачу газа в баллоне, устанавливает ее объем на двенадцать литров в минуту, потом плотно закрывает крышку контейнера.

Кислород идет, Хелен наблюдает за своей мышью через прозрачный пластик, но через минуту стенки контейнера начинают выгибаться наружу. Сесил допустил ошибку. Хелен открывает крышку. Отключает кислород. Мчится на кухню за острым ножом. Вынимает Сипсворта из контейнера и укладывает в собственный тапок. (Его тапка нигде не видно, а искать слишком долго.)

Заботливо убрав свою мышь подальше от места действия, Хелен протыкает стенку контейнера – нож она направляет изнутри наружу, чтобы снизить риск образования острых зазубрин, которые могли бы поранить Сипсворта.

Секунду спустя он уже возвращен в камеру, и к нему поступает кислород. Когда стенки снова начинают выгибаться, Хелен снижает подачу до восьми литров в минуту. Воздух со свистом проходит через дырочки.

Двенадцать минут спустя приступ заканчивается.

Сипсворт, ослабевший и измученный, пробирается по флису к стенке контейнера и высовывает нос в дырочку. Нос розовый и очень маленький.

– Умница! – восклицает Хелен, аккуратно убирая крышку, а затем снижая подачу газа до нуля.

Она подносит к нему ладонь, и Сипсворт моментально в нее забирается. Хелен поднимает его к лицу и целует потускневший взъерошенный мех на спинке. Кладет его в свой тапок, бежит на кухню за медицинской сумкой и арахисом.

Со всеми предосторожностями Хелен набирает в шприц раствор бронхолитика до отметки 0,05 миллилитра.

– Не засыпай прямо сейчас, пожалуйста… Продержись немножко, если сможешь.

Но как только она опускает шприц, мышь забивается в носок тапка.

– Черт.

Хелен подносит шприц еще ближе, но Сипсворт вжимается в клетчатую ткань, не дается. Она откладывает шприц и протягивает арахис, чтобы успокоить его. Маленькие лапы тянутся из темноты навстречу, но Хелен убирает угощение – ее посещает идея. Выдавив сироповидное содержимое шприца себе на палец, Хелен снова просовывает руку в тапок, где прячется Сипсворт. Он тихонько подходит, принюхивается, а затем принимается усердно слизывать лекарство с ее кожи – даже придерживает палец лапками, чтобы никуда не делся. Когда весь препарат исчезает, она выдает в награду отколотый кусочек арахиса. Точно такой же трюк Хелен проворачивает с антибиотиком. Сипсворт мигом его всасывает и обнюхивает воздух вокруг, готовый принять лакомство.

– Теперь тебе надо поспать, милый… Но если к вечеру не проснешься, мне придется тебя растормошить, чтобы снова дать лекарство.

Когда она сажает его обратно в аквариум, Сипсворт подскакивает к лимонадной крышечке и долго пьет.

– Не переживай о своем внешнем виде… Посмотрел бы ты, как я выглядела, когда меня достали из того заброшенного колодца. Сейчас поспи, а потом приведешь себя в порядок как следует. Я включу фильм, а на ужин можем вместе съесть целую клубничину, если захочешь.

После того как Сипсворт сворачивается калачиком на ее платке, Хелен прокрадывается на кухню и ставит чайник – ей позарез необходима чашка чаю. Да и проголодалась она тоже, и пока в тостере подрумяниваются два кусочка хлеба, Хелен задумчиво глядит на мусор в садике.

– Лишь бы нам пережить эту зиму, – тихо говорит она. – Я бы тогда прибрала в саду, Сесил поможет. И ничто нам не помешает самые теплые дни проводить на воздухе в тапочках, как будто мы двое отдыхающих на курорте… да… охлажденные арахисовые крошки и огурчик для Сипса, а мне лимонад с печеньем. И доктор Джемаль мог бы нас навестить…

Хелен представляет, как он со стаканом лимонада в руке рассказывает ей о предстоящей операции. Возможно, они обсудят пациентов, которые его беспокоят. Сесилу он понравится. Они быстро станут друзьями. Хелен так и видит себя наблюдающей из чайной комнаты за их игрой в боулз на траве. Она постарается ни за кого не болеть.

Намазав тосты тоненьким слоем маргарина, Хелен идет с тарелкой к французскому окну, продолжая мечтать о том, что еще возможно. Например, в городке найдутся и другие любители мышей. Наверняка она не одна такая. Она охотно поделится кислородной камерой с грызунами, которым это необходимо. Может, кто-то из юных мышеводов даже планирует связать свое будущее с медициной. Пока мозги у нее в порядке, она готова помогать с домашними заданиями. Она поворачивается к дивану с его продавленными подушками. Представляет, как сидит на нем рядом с подростком, столик завален бумагами, они обсуждают десятичные дроби и где в них ставить точки, а мыши тем временем резвятся в тапке.

Во второй половине дня Хелен вытаскивает телефонный справочник. Листает до нужного раздела, набирает номер, надеясь, что звук ее голоса не пробудит Сипсворта от медикаментозной дремоты.

– Здравствуйте, – произносит голос в трубке. – Чем могу вам помочь?

– Я недавно брала у вас книжку о мышах, и теперь мне понадобились еще книги, которые, как мне кажется, нужно заказывать заранее.

– Ой, миссис Картрайт!

– Вы меня помните?

– Конечно. Доминик о вас спрашивал. Помните Доминика?

– Да, разумеется, я его помню.

– Ну вот, он вбил себе в голову, что вы принесете свою мышку, когда придете к нам на кофе.

– Ему сейчас немного нездоровится. Из-за этого я и звоню.

– Ой, как жаль. Уверена, мы все будем рады с ним познакомиться. Он идет на поправку?

– Надеюсь. А теперь можно я вам продиктую, какие наименования мне нужны? Я их нашла в библиографии книги, которую вы мне дали.

– Да, миссис Картрайт, если вы готовы, диктуйте.

– Первая называется «Биология и медицина кроликов и грызунов», второе издание.

Хелен слушает, как библиотекарша печатает название, букву за буквой.

– Эту мы можем получить через два дня, миссис Картрайт.

– Отлично, спасибо.

– Вторая книга: «Молекулярная биология и патогенный потенциал микоплазм».

– Ой, тут мне, возможно, придется просить вас уточнить правописание.

Когда печатание одним пальцем завершено, библиотекарша сообщает Хелен, что издание, доступное для межбиблиотечного заказа, хранится в Бодлианской библиотеке Оксфорда, поэтому ожидание может занять неделю.

– И вам, наверное, понадобится врач, чтобы в ней разобраться, миссис Картрайт.

– Я сама врач. Кардиохирург, если быть точной.

Повисает пауза, потом библиотекарша тихонько произносит:

– Ну ничего себе… как Доминик обрадуется. Он все время возится с анатомическими моделями в нашем уголке учебных материалов по медицине. Может, вы согласитесь как-нибудь посидеть с ним и рассказать, что там для чего?

Сначала Хелен не отвечает, но потом вспоминает, что Доминик – сын библиотекарши: он часть своей матери, так же как Дэвид был ее частью.

– По каким дням Доминик у вас?

– Официально он работает три дня в неделю, но в свои выходные он тоже приходит, просто мы не даем ему заданий.

– Тогда, может, в тот день, когда я приду за книгами?

– Ох, миссис Картрайт, вы так добры. Я еще должна упомянуть, что ваши книги можно заказать и в электронном виде, вы их сможете читать на компьютере или планшете. Хотите, так сделаем?

– Ни в коем случае.

Едва Хелен прощается с библиотекаршей, ее телефон звонит. Она смотрит на аппарат, затем с опаской поднимает трубку.

– Алло?

– Это Сесил, миссис Картрайт. Я просто спросить, как там его сиятельство.

– К сожалению, когда я проснулась, у него был тяжелый приступ.

– Ой, мамочки.

– Зато, когда я поместила его в вашу кислородную камеру, он быстро стал дышать нормально, и я смогла дать ему лекарства.

– А вот это уже отличные новости.

– Для протокола, Сесил. Сегодня без малого в десять утра вы спасли мышь от преждевременной гибели.

– Да что я, это поди чистый кислород его спас. Но и у меня хорошие новости: я тут разобрался в ловушках, позволяющих выпускать мышей на волю. Буду на прилавке показывать покупателям, как это работает, с зефиркой в роли подопытного.

– Обязательно заходите в гости, Сесил, чтобы Сипсворт мог поблагодарить вас лично.

– Только свистните, когда он наберется сил и готов будет принимать гостей. И подумайте насчет нормальной сигнализации. Тут ночью опять к людям вломились.

Хелен думает, не позвонить ли доктору Джемалю. Поблагодарить за вчерашнее и рассказать, как идут дела. Но он, скорее всего, занят пациентами, а сообщение оставлять она боится, не дай бог чем-то выдать, что она нелегально держит в доме кислородный баллон.

– Он позвонит попозже, я уверена, – говорит она себе. – Или, может, я навещу его в больнице.

Она представляет, как вручает ему коробку шоколадных конфет – или вообще едет в Банбери и покупает ему «ролекс», о каком всегда мечтал Лен. Почему бы и нет? Зачем что-то копить? Время экономии в ее жизни уже позади.

Когда Хелен заглядывает проведать Сипсворта, он крепко спит. Она собирается включить телевизор, но вместо этого снимает тапки и ложится на диван, устроив голову на подушке всего в нескольких дюймах от своей мыши.

Закрыв глаза, она заново прокручивает в уме разговор с библиотекаршей и воображает, как они, Хелен с Домиником, тихонько сидят рядом на стульях.

Размышления перетекают в сон, и вот она уже в операционной сиднейской больницы со своей старой командой. Но, опустив глаза, она видит не рассеченную грудную клетку и ребра, раздвинутые торакальным ретрактором, а мышиное тельце. Хелен поворачивается к лотку со стерилизованными инструментами, потом к своим ассистентам. Мышь под наркозом и ожидает первого надреза.

Потом Хелен оказывается в приемной. Звука в этой картине нет. На дворе 1980-е, и она объясняет матери с отцом, что их трехлетний мальчик скоро проснется в послеоперационной палате и сможет вернуться домой, в свою детскую, где у него столько знакомых и любимых разноцветных игрушек. Страшное осталось позади. С новым клапаном он сможет вести нормальную жизнь.

Теперь Хелен высоко над городом. Может быть, это Сидней, но уверенности нет. Там не ветрено и не холодно, просто очень тихо, и где-то внизу люди – в офисах, в поездах, потягивают кофе, говорят по мобильным телефонам, влюбляются, расстаются, примеряют обувь в магазинах, – живые благодаря старой женщине в далекой Англии, которая недавно усыновила мышь, стала вегетарианкой, нарушила закон и записалась в библиотеку… как будто собирается собственную жизнь начать заново.

32

Когда Хелен пробуждается от своей дремоты, Сипсворт все еще спит. Она решает включить телевизор на минимальной громкости. Сейчас должны идти детские передачи, и она надеется, что звуки мультиков и смеха подействуют успокаивающе, ведь животные на самом деле просто дети, которые никогда не вырастают.

Хелен тихонько встает, намереваясь сделать себе чаю. Выключает радио в прихожей. Кипятит чайник. Вынимает из кухонного шкафчика полпачки диетического печенья. Когда она возвращается в гостиную, Сипсворт уже бодрствует – пьет из лимонадной крышки. Слышит ее, оборачивается – устало жмурится, но дышит, слава богу, нормально. Поставив кружку с тарелкой на ковер, Хелен бежит обратно на кухню. Сперва набрать каждое лекарство в шприц, потом выдавить на отдельный палец. И бегом обратно, где Сипсворт опять пьет. Убедившись, что он утолил жажду, Хелен для начала предлагает ему бронхолитик. Удерживая двумя лапами ее палец, как ребенок держит бутылочку, мышь вылизывает все до капли.

Хелен на радостях присвистывает:

– Определенно докторский сынок!

Благополучно употребив обе дозы, Сипсворт залезает на синие башенки и машет передними лапками. Хелен опускает руку, и мышь маленьким прыжком перебирается в нее.

– Ты пока не перенапрягайся, – предупреждает Хелен. – Никакой акробатики и уж точно никакой беготни в этом твоем колесе.

На подлокотнике дивана Хелен замечает его утерянный тапок. Поначалу мышь не рвется покидать теплую ладонь, но затем, учуяв нечто знакомое в пятке тапка, тянется всем телом в ее направлении. Удостоверившись, что это действительно арахис, он отрывает задние лапы от надежной опоры – руки Хелен – и перемещается в тапок целиком.

– Ты ешь, а я пока чаю попью, – говорит она ему, разламывая пополам печенье.

Детские передачи заканчиваются, и начинается австралийский сериал. Сипсворт выныривает из носа тапка и встает на задние лапы.

Хелен кивает на экран. Персонажи серии спорят о том, как лучше организовать свадебное торжество.

– Забавно, что именно это тебя заинтересовало, ведь дело происходит в Австралии. А я там жила с Леном и Дэвидом.

Сипсворт принюхивается, и выглядит это так, будто он кивает.

– Вот именно так люди в Австралии разговаривают. И птицы на деревьях так гомонят, мы их с террасы всегда слышали. И столько солнечного света… – продолжает Хелен. – Он там каждый день доверху заливал все улицы.

Она смотрит на своего маленького друга. Он уселся на хвост и вылизывает себе мех на брюшке.

– Я предпочитаю, чтобы утром у нас играло радио, а вечером телевизор. Что-то одно целый день – это несколько утомительно.

Кто-то из персонажей смеется, и Хелен переводит взгляд на мерцающие образы – выдуманные судьбы, так долго помогавшие ей держаться.

– Напоминает мою свадьбу с Леном. Разумеется, мы этим днем не насладились. Слишком были заняты: ну, знаешь, всем надо уделить внимание, с каждым поздороваться и так далее… После самой церемонии я его почти и не видела. А в брачную ночь мы рухнули на кровать и заснули прямо в одежде. Даже в щечку не поцеловались.

Хелен подбирает крошку печенья. Протягивает ему:

– Держи… немножко сахара полезно для мозга, – говорит она и наблюдает, с каким удовольствием он жует. – Но когда тебе станет получше, нам с тобой стоит ограничиваться фруктами, потому что они содержат клетчатку и еще много всякого, что способствует долголетию.

Серия заканчивается, а Сипсворт все сидит неподвижно, как маленькая статуэтка. Хелен предполагает, что при его респираторном недуге в этой позе может быть по какой-то причине удобнее.

– Вечером по Четвертому каналу будет весьма симпатичный фильм. Здорово, если получится его посмотреть вместе, но если захочешь спать, я пойму. Эти лекарства вызывают сонливость.

Не посадить ли его еще разок в кислородную камеру подышать, думает Хелен. Может, попозже, перед сном. На ночь, для профилактики.

Посреди шестичасовых новостей Хелен моргает. Осознает, что задремала и что пора ужинать.

Сипсворт, свернувшись пушистым рогаликом, дрыхнет в пятке тапка. Оба глаза закрыты – мышиная книжка Хелен определяет это как признак доверия.

На кухне она открывает шкафчик, но не может сообразить, чего ей хочется. Чуть ли не все сразу выглядит заманчивым. Так почему бы не сделать шведский стол? Получится похоже на Рождество у них дома, когда стол ломился от всякой всячины, и острой, и сладкой, и они все трое брали себе что и когда вздумается. Одно Рождество Хелен особенно хорошо помнит: Лен и Дэвид собирали из конструктора какую-то замысловатую машинку на дистанционном управлении. Она сидела в комнате отдыха, прячась за опущенными жалюзи от слепящего солнца, смотрела… «Волшебника из страны Оз». Да, точно. И когда Хелен начала петь, муж и сын, вместо того чтобы ворваться и поржать над ней, зависли на пороге. Дэвид крутил в руках миниатюрное колесико, а Лен держал отвертку.

Продолжай, душа моя, сказал Лен, когда она заметила, что за ней подсматривают. Очень красиво.

Это было последнее Рождество, которое они провели все вместе, втроем.

Яркость воспоминания – такого реалистичного, что Хелен могла бы сделать всего шаг и оказаться с ними рядом, – укрепляет ее решимость накрыть праздничный стол. Почему нет? Сипсворту надо подкормиться, да и ей самой не помешает немножко дополнительных калорий, чтобы пережить зиму.

Хелен включает духовку, потом лезет в морозильную камеру за хрустящими сырными оладьями, овощной самсой и греческими слойками с фетой и шпинатом. Снимает упаковку, выкладывает все вместе на один противень.

На верхней полке кухонного шкафчика хранится огромный пакет чипсов, и Хелен отсыпает немного в мисочку. Затем делает несколько подходов к тостеру и каждый тост намазывает толстым слоем маргарина. Покончив с этим, она готовит угощение для своей мыши, которое состоит из овсяных хлопьев, покрошенного печенья, листика салата, двух ягод черники, четверти клубничины, половинки несоленого кешью и целого раздробленного арахиса. Каждое лакомство Хелен кладет в отдельное блюдечко, собирает все это на поднос и относит его в гостиную.

Сипсворт еще дремлет, так что Хелен убирает все лишнее с журнального столика и расставляет на нем свои маленькие блюда. По дому разносятся ароматы вкусностей – мышь переворачивается, зевает и широко открывает глаза.

33

Расставив все надлежащим образом, она наконец садится. До начала фильма по Четвертому каналу остается всего минута или около того, но Хелен не хочет приступать к пиршеству до погружения в сюжет.

Сипсворт проснулся и приводит в порядок шерсть на левой задней лапе.

– У нас целая вечеринка получилась. В Австралии нам пришлось бы задраить все окна из-за жары, и мы бы себя чувствовали как в кинотеатре. Знаешь, мой муж был настоящим экспертом по кинозвездам. Назови ему любой фильм, и он перечислит занятых в нем актеров с комментариями, кто хорошо играет, кто не очень.

Когда начинается фильм, Хелен откидывается назад и засовывает ноги под подушку.

На черном экране одно за другим появляются имена.

Сипсворт исчезает в носке тапка.

– Ты куда? А как же ужин?

Фильм рассказывает об одинокой рыжеволосой американке пятидесяти с лишним лет, она едет в Венецию в надежде найти любовь, которая как-то всегда от нее ускользала. Хелен его уже видела. В главной роли Кэтрин Хепберн. Поначалу героине некомфортно, итальянские обычаи ее раздражают.

Хелен берет пустую тарелку, накладывает в нее чипсы, один сырный оладушек, самсу и несколько жухлых листиков салата, просто для здорового баланса.

Спустя пятнадцать минут выглядывает Сипсворт. Высовывается за бортик тапка, тянется к еде.

– Так и знала, что рано или поздно желудок тебя заставит вылезти.

Когда Хелен опускает руку, чтобы погладить его по шерстке, Сипсворт цепляется за ее пальцы. Она переворачивает руку, и он запрыгивает в раскрытую ладонь.

– В виде исключения сегодня можешь погулять по столу и выбрать что понравится.

Но когда она ставит зверька между тарелок, он цепенеет.

– Что не так?

Хелен протягивает руку, и он шустро забирается обратно.

– Ладно, – говорит она, возвращая его в тапок. – Жди тут, а я буду подносить тебе закуски по чуть-чуть.

Первое угощение – кусочек ореха, который мышь вежливо берет и съедает, глядя на Хелен.

– Надо что-то подобное и на Рождество устроить. В этом году мы даже можем пригласить гостей, Сипсворт.

Хелен перечисляет их, загибая пальцы:

– Во-первых, Сесил, потом доктор Джемаль, а библиотекарша может взять с собой Доминика. Почему-то мне кажется, вы с ним поладите. Можем поспрашивать его о нашей Солнечной системе… и есть ли помимо Земли планеты, пригодные для мышей.

Приходит мысль, что до Рождества Сипсворт может и не дожить, однако демонстрируемый им отменный аппетит пока смягчает тревогу.

Когда героиня Кэтрин Хепберн падает в канал, люди бросаются ей на помощь.

Хелен берет себе маленькую греческую слойку и смеется:

– Это потому, что она влюбилась в мужчину, работающего в сувенирном магазине. Старается привлечь его внимание.

В последней сцене героиня сидит в поезде. Женщина, знающая, что уезжает от лучших дней своей жизни к их образу, запечатленному памятью, который станет для нее всем. Она смотрит, как Венеция уносится вдаль, становясь все меньше, и отворачивается, пока город не успел исчезнуть вовсе.

Она просыпается, когда время близится к одиннадцати и все серьезные новостные передачи заканчиваются. Осознав, что снова спала, Хелен впадает в панику и ищет взглядом тапок. Сипсворт растянулся колбаской, положив мордочку на лапы. Глаза открыты, но непохоже, чтобы он смотрел на что-то конкретное.

В кислородную камеру Хелен решает его не сажать – он выглядит расслабленным, а внезапная перемена места может испортить ему настроение. Когда ее отец вернулся с войны, он иногда спал целыми днями. Хелен приносила ему еду на подносе, а он сидел и не сводил с нее глаз – не улыбался, не хмурился, просто смотрел на свою дочь. Если он хотел подержать ее за руку, она не возражала.

Хелен слишком устала, чтобы убирать еду по местам. Пусть остается на столе до утра, решает она, как в доме у миссис Хэвишем.

Она садится на диване, подушка шевелится, и мышь поворачивает голову. После груминга мордочка у него изящная, почти аристократическая. Двумя пальцами Хелен гладит его бочок. От прикосновения он чуть прищуривается, и слышно, как поскрипывают зубы – библиотечная книжка утверждает, что так выглядит состояние блаженства.

– К черту все, – шепчет она. – Раз нет гарантий, что ты доживешь до Рождества, почему бы тебе не спать рядом со мной наверху в своем тапке.

Так, думает она, в случае очередного приступа ему будет спокойнее, все-таки знакомое лицо перед глазами.

Хелен встает. Обеими руками поднимает тапок. Мышь зевает и вытягивает лапу.

– Знаешь, какой дар ты несешь в этот мир, Сипсворт? – говорит ему Хелен. – Ты пробуждаешь в людях их лучшие качества.

Спина у нее ноет, и лестница кажется длиннее, чем обычно. Приходится ухватиться за перила, но другая рука Хелен держит тапок надежно, никакой дрожи.

– Завтра, после того как ты выпьешь лекарства, мы примем ванну. Можешь посидеть со мной рядом на стуле. Тепло полечит мои старые косточки, а пар, глядишь, и твоим дыхательным путям принесет пользу. Но не чересчур горячий, имей в виду… для мышей высокая температура воздуха очень опасна. Так что, если поедем в путешествие, когда ты полностью поправишься, лучше отправляться на запад… а вот Венецию, в отличие от Кэтрин Хепберн, ты никогда не увидишь. Девон не так далеко, и там красиво. Ты же вряд ли когда-нибудь был на море. Мы даже можем уговорить Сесила составить нам компанию, если он будет не слишком занят своим клубом.

Из угла спальни Хелен берет стул, на котором ни разу не сидела, и ставит его рядом с кроватью. Опускает на него тапок. Сипсворт спит как убитый, но что бы ни готовила ему наступающая тьма, он пойдет через это не один.

Хелен натягивает ночную рубашку и забирается в прохладную постель.

– Сегодня я буду спать рядом с тобой, – говорит она тапку. – Будем как две мышки в одной норе.

Устроив поудобнее голову на подушке, Хелен тянется к ночнику у кровати и выключает свет.

– Самое главное… не волнуйся. С этого момента в любой беде мы держимся вместе, как семья. В болезни и в здравии, говорили мы с Леном… а теперь я говорю это тебе.

Хелен меняет положение так, чтобы ее лицо было как можно ближе к бугорку в тапке.

– А если придет час отправляться в долгий путь, Сипсворт, ты не бойся. Всех мышей, которых знал раньше, ты встретишь в расцвете их сил. Ни за что не поддавайся страху, – продолжает она, закрывая глаза. – Меня там не будет к твоему приходу, но, если увидишь кого-то очень на меня похожего, знай, что это Дэвид. Он в курсе, кто ты такой, и будет ждать тебя. И Лен тоже подтянется, с тапком и свежими арахисами. Они тебя примут и окружат заботой. А я тебя прошу им передать, что со мной все в порядке. Долгое время это было неправдой, но теперь правда.

Воскресенье

34

Сесил стучит уже минут десять, когда еще одна машина подъезжает и паркуется за его белым фургончиком. Из нее выходит мужчина в камуфляжных штанах с коробкой шоколадных конфет в руках. Он приветственно машет Сесилу и подходит к нему на крыльцо дома Хелен.

– Ее нет дома?

Сесил качает головой.

– Хотя, может, она на заднем дворе, в садике. День-то теплый не по сезону.

Мужчина протягивает Сесилу руку:

– Зато на прошлой неделе какая буря была, а? Я Мохаммед Джемаль.

– Сесил Паркс. Рад познакомиться, сэр. Я так понимаю, вы знаете миссис Картрайт?

– Она приезжала в больницу, где я работаю, просила немного помочь… ее другу.

Сесил откашливается:

– В смысле Сипсворту?

Доктор Джемаль смеется:

– Значит, вы в курсе этой мышиной истории?

– Я сварганил кислородную камеру для его светлости.

– Потрясающе. А лекарства ветеринар прислала?

– С курьером-мотоциклисткой, на минуточку. Девчонка вся в коже. – Сесил указывает на свой фургон: – Завтра я их везу в оксфордскую клинику, а сегодня подумал, загляну-ка на полчасика, поставлю ей на заднем дворе такие, знаете, сигнализационные лампочки, которые реагируют на движение.

Доктор Джемаль одобрительно кивает:

– И как давно стучите?

Сесил поднимает брови, как бы говоря, что довольно долго, и двое мужчин продолжают рассматривать горчичного цвета дверь.

– Надо мне, наверное, озаботиться и установкой дверного звонка, – добавляет Сесил, шагая вперед, чтобы постучать еще раз. Доктор Джемаль наклоняется и заглядывает в щель для писем.

– Темень полная. Похоже, шторы не раздвигали.

Сесил косится на свои часы:

– Ох ты ж. А ведь уже за полдень. Отсыпается, наверное.

Мужчины переглядываются, не решаясь произнести вслух то, что обоим пришло в голову. И тут Сесила осеняет:

– А что, если мы попробуем залезть через сад? Заглянем внутрь? Убедимся, что ей не нужна помощь. Хотя… если она просто выскочила за хлебом и газетой, будем выглядеть полными идиотами.

Доктор Джемаль ставит коробку конфет на крыльцо Хелен.

– Меня беспокоят шторы.

Сбоку от дома Хелен есть калитка, но она плотно вмонтирована в решетку забора, и все три петли в откровенно плачевном состоянии. На пересечениях вертикальных и горизонтальных планок висит паутина от многих поколений пауков.

Сесил щупает шершавую поверхность – краска облезает с металла.

– Божечки, по ходу ее десятилетиями не открывали.

Калитка заперта изнутри, и поверх ее ни одному из них до замка не дотянуться, слишком высоко.

Доктор Джемаль снимает куртку:

– Думаю, выход у нас только один – перелезть.

Сесил хмыкает:

– Надеюсь, говоря «у нас», вы имеете в виду «у вас» – деньки, когда я мог куда-то лазить, давно прошли.

Доктор Джемаль показывает Сесилу, как встать спиной к калитке и сцепить руки, чтобы образовать подножку.

– По крайней мере, в армии мы так делали. Я разбегаюсь, прыгаю ногой вам на руки, и вы меня подталкиваете вверх. На счет «три»?

– Черт, – говорит Сесил. – Вы там осторожнее.

Доктор Джемаль отходит на несколько шагов, бегом устремляется к Сесилу, отталкивается от его рук и подлетает ввысь под треск рвущейся ткани.

– Твою мать, я застрял!

Сесил топчется внизу, протягивая к нему руки:

– Что мне сделать?

– Я за гвоздь зацепился, но если буду ерзать, свалюсь.

– Вы не поранились?

– Только штаны порвал. Здесь гораздо выше, чем кажется!

– Ой! – вскрикивает Сесил. – У меня же стремянка в машине.

Доктор Джемаль прикусывает язык.

– Ну хорошо, можете ее принести?

Пока Сесил вытаскивает лестницу, к дому подъезжает маленькая красная машинка и медленно паркуется перед белым фургоном. Из нее выходит прилично одетая пожилая дама, а следом низкорослый кругленький мужчина с какими-то книжками в руках.

Сесил перехватывает их на тропинке ко входной двери Хелен.

– Мы из местной библиотеки, – говорит женщина. – Привезли доктору Картрайт книгу, которую она заказывала, плюс еще несколько книг о сумчатых, Доминик решил, что ей будет интересно.

– Кажется, ее нет дома, – объясняет Сесил.

– Ой, как жаль… Доминик рассчитывал познакомиться с ее мышкой.

– Да, мышь что надо, это точно. – Сесил указывает на фигуру, балансирующую над забором. – Разрешите, я отбегу на минутку? Надо человеку помочь.

Сесил спешит к калитке, лестница хлопает по его объемистому туловищу, а библиотекарша и ее сын тем временем доходят до входной двери и стучат три раза, словно забыв, что им сказано, и не замечая происходящего возле забора.

Пока они ждут, Доминик поднимает коробку шоколадных конфет и водружает ее сверху на три книги, которые он принес.

Мгновение спустя дверь медленно открывается, являя миру ссутулившуюся, недоуменно моргающую старушку в халате и тапочках.

– Да, что такое? – говорит Хелен, щурясь от яркого дневного света.

Библиотекарша делает шаг в сторону и показывает на сына:

– Доминик к вам с персональной доставкой… или мы не вовремя?

– Книги?.. – произносит Хелен, пытаясь понять, что происходит. – Конфеты?

– И еще Доминик надеялся познакомиться с вашей мышкой.

– Он еще дрыхнет, – бормочет Хелен, – но проходите.

Она торопливо поднимается наверх за тапком. Он на стуле, в точности там, куда она, помнится, его поставила. Сипсворт забрался глубоко в носок, свернувшись пушистым рогаликом.

Левая рука у Хелен онемевшая, как будто она еще не до конца проснулась, так что она подхватывает тапок другой рукой и несет его вниз, к библиотекарше и ее сыну, ждущим на пороге. От всей этой внезапной суеты она запыхалась, но несколько слов ей удается выговорить:

– Извините нас, пожалуйста… мы не привыкли так рано принимать гостей.

– Ох ты господи, – отвечает библиотекарша. – Видите ли, дело в том, что уже первый час…

Хелен присвистывает.

– Давайте мы дверь закроем, будьте добры?..

– Конечно-конечно, только, если я правильно поняла, у вас на заборе кто-то кого-то спасает.

К Хелен возвращается боль в спине. Глубокая, ноющая пульсация. Если бы не все эти люди в прихожей, она бы отправилась наверх полежать в горячей ванне.

Выглянув из входной двери, Хелен видит доктора Джемаля, за которым следует Сесил со стремянкой в руках. Оба они с трудом пытаются отдышаться.

– Вот она! – рокочет Сесил, ставя стремянку на землю. – Мы чуть с ума не сошли, так волновались.

– Из-за меня? – спрашивает Хелен заглядывая в тапок, чтобы проверить, не разбудила ли вся эта свистопляска ее мышь.

Со штанины доктора Джемаля свисает клок разодранной ткани, открывая взорам волосатое бедро.

– Что тут, черт побери, творится? – решительно вопрошает Хелен. – Сплю себе спокойно, и тут ни с того не с сего карнавал под дверью!

– Я просто заехал узнать, как у вас дела, – отвечает доктор Джемаль, оглядывая остальных. – Видимо, мы все здесь по одной и той же причине.

Но Хелен все еще растеряна. Она указывает на стремянку:

– А вавилонская башня зачем?

Сесил засовывает руки в карманы и переминается с ноги на ногу.

– Если честно, мне приснилось, что вас ограбили и забрали Сипсворта… Я решил, это мне подсознание так подсказывает, что надо бы вам в саду установить датчики движения с лампочками.

Хелен уже готова что-то ответить, но в этот момент библиотекарша поднимает запястье с часами:

– Уже почти час дня, правда.

И тут просыпается Сипсворт. Встает на задние лапки и принюхивается. Никаких проблем с дыханием он, судя по виду, не испытывает совершенно.

Лицо Доминика светлеет при виде маленького зверька.

– Раз так, – говорит Хелен, – думаю, нам всем лучше зайти в дом.

Она ведет всю толпу через прихожую в гостиную, держа на весу тапок с Сипсвортом – как будто он крошечное цирковое животное, возглавляющее процессию.

– Рассаживайтесь все, – велит Хелен своим гостям, все еще недоумевая, как это их угораздило явиться одновременно.

Остатки ее импровизированного пира до сих пор расставлены на столике, и Доминик принимается перекладывать себе в ладонь чипсы.

Сесил присвистывает:

– А вы как будто нас ждали, леди! Это же… мини-самса, если не ошибаюсь?

Хелен обводит рукой ассортимент блюд:

– Угощайтесь… только, предупреждаю, они довольно долго так простояли.

Сесил похлопывает себя по животу:

– За это не волнуйтесь. Здесь все чугунное!

Посадив Сипсворта в его аквариум и извинившись, Хелен удаляется, чтобы переодеться.

Поднимаясь по лестнице, она слышит, как все друг другу надлежащим образом представляются. Немножко похоже на включенный телевизор, думает она, только люди настоящие, и сюжет разворачивается прямо тут, на Вестминстер-кресент.

Развязав халат, Хелен выскальзывает из ночнушки и уделяет внимание тупой боли в спине – надо полагать, у нее артрит. Она трет поясницу, потом замирает неподвижно. Ждет, пока пройдет, надеясь, что это всего лишь побочный эффект от нескольких лишних часов, проведенных в постели.

Проводя расческой по волосам, Хелен все никак не может поверить, что у нее внизу собрались аж четверо – пятеро, если считать Сипсворта.

Снизу доносится смех – доктор Джемаль и Сесил рассказывают какую-то историю.

Что ей с ними со всеми делать? По крайней мере, пока что они вроде бы развлекают друг друга самостоятельно.

Когда Хелен заходит в гостиную, доктор Джемаль и Сесил сидят на полу, разглядывая кислородную камеру.

Оба они встают, заметив, что она за ними наблюдает.

– Выглядите как картинка, – говорит Сесил. – Какая милая блузка… Колокольчики, если я ничего не путаю.

Библиотекарша указывает на Хелен своей тросточкой:

– Еще всего-то три месяца, и они начнут расцветать по берегам реки.

Сесил раскатисто смеется:

– Чур, сначала подснежники.

Половина лакомств, выставленных на стол вчера вечером, уже съедена. Доктор Джемаль проглатывает то, что жевал:

– Подснежники, они вообще-то ядовитые, если их употребить внутрь.

У Сесила удивленные глаза:

– Правда, что ли?

– Да, к нам в прошлом году привозили ребенка… маленькую девочку.

Лицо библиотекарши омрачается, она косится на сына, который наблюдает за мышью, сидя на ковре:

– Ой, надеюсь, она в итоге поправилась.

– Все обошлось, но родители перепугались. Это вроде из-за алкалоидов… в одуванчиках они тоже содержатся.

Сесил выразительно машет указательным пальцем:

– Так-так, это полезно знать, буду предупреждать своих покупателей, у кого маленькие дети или собаки.

Хелен подходит ближе и окидывает взглядом всю компанию:

– Кто хочет чаю?

К счастью, поднимаются только три руки – задав вопрос, Хелен вспоминает, что у нее всего три чашки, причем одна с щербинкой на краю.

Доминик продолжает пристально наблюдать за Сипсвортом, не обращая никакого внимания на разговоры вокруг.

– Он любит сладкие напитки, – сообщает Хелен библиотекарша, – хоть это и ужасно вредно для зубов.

На кухне Хелен находит коробку с чайными пакетиками. Наполняет водой чайник. Облокачивается на кухонный стол. Бездумно разглядывает тостер. Беседа в другой комнате льется как будто без конца и краю. Как совершенно чужие друг другу люди находят столько тем для обсуждения, Хелен затрудняется понять.

Когда чай готов, она выносит его гостям на подносе. Ставит на стол сахарницу. Возвращается в кухню. Наливает два стакана лимонаду, один себе, другой Доминику.

Даже с напитками в руках ее гости не прекращают болтовню. Сипсворт носится в колесе, дополняя разговор непрестанным дребезжанием.

И ведь никак их теперь не выставишь, думает Хелен. Ей хочется только одного: провести воскресенье в тишине и спокойствии. Однако без сидящих в гостиной людей ее мышке, вероятно, пришел бы конец. Эта мысль заставляет ее волей-неволей улыбнуться.

– А давайте выйдем в сад? – предлагает она вслух.

Сесил ставит на стол пустую чашку с щербинкой.

– Эх, если б я знал. Привез бы причиндалы для барбекю!

На заднем дворике покрытые мхом камни мощеной площадки и разросшиеся кусты поворачивают разговоры в новое русло. Сесил показывает, какие сорняки подлежат прополке. Прикидывает, что он тут может сделать, когда немножко потеплеет.

Доктор Джемаль спрашивает, куда он поставит сигнальные лампочки, и Сесил, точно экстрасенс, ощупывает руками стену дома Хелен, попутно объясняя, как правильно сверлить кирпич.

Хелен держится поодаль от остальных, но в какой-то момент рядом с ней оказывается Доминик:

– А у вашей… э-э-э… у вашей мышки вода должна быть какой-то определенной температуры?

Хелен на секунду задумывается.

– В книжке об этом ничего не было, так что, думаю, комнатная температура годится.

– Зимой они должны пить холодное.

– Да, Доминик, наверное, вы правы.

Удивительно, насколько другим он кажется теперь, когда немного привык к ней. Хелен интересно, есть ли официальное название у его психического отклонения и как оно лечится – медикаментами, психотерапией или комбинированным подходом.

Затем его внимание, похоже, привлекает что-то в конце ее садика и дальше, за живой изгородью, где реденький перелесок отделяет Вестминстер-кресент от пахотных полей.

– Если б я был мышью, жил бы там.

Хелен смотрит в ту же сторону.

– Но для них это далеко, – продолжает Доминик. – Мыши же меньше нас.

– Я тоже раньше жила далеко, Доминик.

Видимо почувствовав, как изменился ее тон, он поворачивается к ней.

– В Австралии, – добавляет Хелен.

– А там у вас были мыши?

Хелен улыбается:

– Раз уж вы спрашиваете, Доминик, да, были две. Одна большая, другая маленькая.

Когда к ним подходит Сесил, потрясая стеблем какого-то растения, явно с твердым намерением показать его Хелен, Доминик поспешно ретируется к матери.

– Я просто обязан с вами обсудить этот многолетник, леди… Но сначала – матушке парня, по-моему, надо присесть, какой стул можно взять? Я ей принесу.

Хелен провожает Сесила в дом.

– В спальне. У кровати там стоит.

– Ага, понял.

Она слушает, как ботинки Сесила топают вверх по ступенькам, потом тяжело шагают по через лестничную площадку в спальню.

Сипсворт в своем аквариуме перетаскивает туда-сюда кусочки ткани, как будто готовится ко сну.

Секунду спустя Сесил уже возвращается со стулом, который на его фоне смотрится до странности маленьким.

– У вас на лестнице половица расшатана, не замечали?

Только Хелен собирается ответить, как он поднимает ладонь:

– Запишу себе в список.

На улице доктор Джемаль увлеченно беседует с библиотекаршей и ее сыном. Завидев Хелен, он смахивает со рта крошки:

– Доминик просил меня узнать, как Сипсворт себя чувствует.

– Очень хорошо. С утра сегодня он как новенькая мышь. Пойду принесу его, если не уснул еще.

Опять зайдя в дом, Хелен никак не может отдышаться – надо полагать, ничего удивительного тут нет. Ведь и правда полдень миновал, а она до сих пор только стакан лимонада выпила.

Сипсворт машет ей обеими лапками со своего замка.

– Вам надлежит быть в постели, молодой человек.

Он запрыгивает в тапок, но когда Хелен переступает порог в сад, от шума и блеклого солнечного света забивается поглубже в носок.

К ней тут же подходит доктор Джемаль:

– Как я рад, что у него все налаживается.

Хелен задумчиво смотрит на тапок в своей руке:

– Думаю, сегодня ночью он прошел развилку. Я в этом уверена.

Доктор Джемаль заглядывает в дом поверх ее плеча:

– Кажется, в дверь стучат. Еще гости?

Библиотекарша и ее сын изучают вместе с Сесилом какие-то кустики, поэтому Хелен ставит тапок на пустующий стул.

Открыв горчичного цвета дверь с громыхающей крышкой над щелью для писем, Хелен видит перед собой мужчину средних лет в коричневых вельветовых брюках и темно-синем джемпере.

– Здравствуйте, – говорит он. – Я Дэйв Ричардс, из дома двадцать три. Просто хотел проверить, все ли у вас в порядке.

Хелен не находится с ответом. Мужчина кажется смутно знакомым, но она никак не может понять почему.

– Дело в том, что нас в прошлом месяце затопило, – продолжает он. – Ребята-сантехники два дня разбирались, пока не выяснили, что это из-за старой дренажной трубы, которая проходит под домом еще с тех пор, когда тут вокруг были фабрики. Жена увидела у вас перед входом машины и белый фургончик, подумала, вдруг с вами та же напасть приключилась.

– Нет-нет, у нас здесь ничего такого. Просто друзья в гости заехали.

– А, хорошо. Ну тогда извиняюсь, что побеспокоил.

Он разворачивается, чтобы уйти, и Хелен, глядя на него в движении, кое-что вспоминает.

– Прошу прощения, мистер Ричардс…

Он оборачивается к ней.

– Вы, случайно, не выносили на днях старый аквариум для мусоросборщиков?

Сосед хмурится:

– А вы откуда знаете?

– Видела, – быстро отвечает Хелен. – Он стоял на проезжей части.

– Меня же не угораздило перекрыть проезд, надеюсь? Если честно, я тогда и не проснулся толком.

– Нет, что вы. Просто…

– Я освобождал сарай, потому что дочка увлеклась, представьте себе, плотницким делом, а жена решила, что сарай отлично подойдет ей для обустройства мастерской.

Хелен быстро соображает:

– Значит, никаких больше рыбок?

– Да рыбок у нас никогда и не было, – усмехается сосед. – В девять лет дочка завела песчанку, назвала ее… как там… Веснушка!

– Песчанку?

– Да, они милые зверушки… но долго не живут. Дочь была к своей так привязана, что казалось бессердечным выкидывать зверушкин домик вместе с прочим ее хозяйством, вот я и унес все в сарай.

– Понимаю, – отвечает Хелен.

– Ей уже семнадцать.

– Кому? – спрашивает Хелен.

– Нашей дочке, Зааре. Она учится в колледже, но хочет бросить учебу и заняться работой по дереву, вот мы с женой и решили, что это можно делать в сарае… пока посмотрим, правда ли она именно этого хочет или просто период такой.

Хелен печально улыбается:

– Всё в жизни – просто период, мистер Ричардс.

Он вежливо кивает:

– Ну да, что ж, тогда давайте отпущу вас к гостям.

– Спасибо, – говорит Хелен, – что заглянули предупредить меня о протечке.

– Не за что, и если нужна будет какая помощь, мы в двадцать третьем. Где белый «фольксваген» стоит.

Хелен закрывает дверь.

Поворачивается – к ней бежит доктор Джемаль.

– Он пропал, Хелен.

Ее бросает в жар, трясет, тошнит.

– Кто пропал?

Но она знает.

Пока доктор Джемаль ведет ее на задний дворик, слышно, как Доминик выкрикивает имя, которое она ему дала. У нее дрожат руки, но она поднимает тапок и заглядывает внутрь. Вертит его. Если не считать двух крошечных какашек, тапок абсолютно пуст.

Сесил громогласно предупреждает всех и каждого, чтобы не делали ни шагу, не посмотрев под ноги. Сам хозяин магазина стоит на четвереньках, перебирая листья и палочки. Библиотекарша тростью раздвигает голые ветви кустов.

Боль в спине возвращается к Хелен с сокрушительной силой, ноги подкашиваются. Но доктор Джемаль рядом, он ведет ее к стулу. Горло сдавливает. Дышать получается с трудом. Хелен яростно моргает, чтобы разогнать муть в глазах, но все вокруг размыто, как будто перестает существовать.

Понедельник

Вторник

35

Когда Хелен открывает глаза, она лежит в кровати с капельницей в руке.

Судя по знакомому шуму аппаратуры, она находится в больнице.

Но вокруг ни души, некого позвать и спросить, что же такого стряслось.

В горле так пересохло, словно там битое стекло, – но глаза все равно закрываются снова. Хелен чувствует, что ей срочно необходимо что-то сделать, – но оставаться в сознании не хватает сил.

Среда

Четверг

36

Когда Хелен просыпается снова, палата залита мягким белым светом. С ее рукой возится медсестра.

– О, привет, доктор Картрайт. Я Кэти, помните меня?

Хелен едва заметно кивает.

– Не пытайтесь разговаривать. Просто отдыхайте. Доктор Джемаль будет после обеда, но я сообщу ему, что вы окончательно пришли в себя.

– Сестра…

– Вы перенесли операцию на сердце, доктор Картрайт… совсем небольшую, но вам необходим покой. Через несколько часов вернетесь в норму, честное слово. – Кэти наклоняется и берет обе руки Хелен в свои. – Доктор Джемаль доставил вас в операционную меньше чем за час… Кажется, это рекорд.

– Где я?

– Вы в больнице Мидоупарк, доктор Картрайт.

Хелен кивает – она понимает слова и узнает имя, но как будто не может поместить все это в контекст.

– К вам посетитель пришел. Долго ждет уже. Сейчас я его впущу.

Сразу же после ухода медсестры к ней в палату заходит крупный мужчина, вид у него потрепанный. В одной руке он несет гроздь винограда, в другой букет цветов.

– Здрасьте, леди.

Голос Хелен узнает первым делом:

– Сесил?

– Он самый. Ну вы нас и напугали в воскресенье.

И тут Хелен вспоминает. На нее обрушивается реальность произошедшего. В руке у нее тапок. Но в нем ничего нет. Никого. Он пуст.

– Сипсворт! – судорожно выдыхает она.

Сесил похлопывает ее по плечу.

– Сохраняйте спокойствие, Хелен. Пожалуйста, не накручивайте себя.

– Где он? Вы его нашли?

– Послушайте, Хелен. Прошу вас, расслабьтесь, потому что он в порядке, он вполне доволен жизнью… Я в этом уверен.

– Вы нашли его, Сесил? Где моя мышь?

– После того как доктор Джемаль увез вас на скорой, мы с Домиником остались в саду и прочесали там каждый дюйм, а когда стемнело, оставили еду и укрытие на случай, если он решит вернуться.

Хелен ощущает разочарование прямо физиологически, словно что-то у нее внутри сломалось окончательно и никогда уже не заработает снова.

– Прежде чем делать поспешные выводы, леди, что он, мол, потерялся и все такое, вспомните, что он покинул тапок по собственному желанию, а значит, ему нужно было заняться какими-то своими важными мышиными делами. Он ведь животное… они созданы для жизни в природе… по правде сказать, природа их дом в куда большей степени, чем тот дом, что вы построили ему на Вестминстер-кресент, как бы хорош он ни был.

– Но… – пытается возразить Хелен.

– Я это вижу так: вы его выходили до полного выздоровления, чтобы он смог продолжить свой путь самостоятельно.

Хелен делает глубокий вдох, осознавая, что, пока она лежит здесь, ее мышь гуляет где-то там на воле, делает и видит какие-то вещи, которых она даже и вообразить себе не может.

– Но он же такой маленький… – умоляюще говорит она. – И такой добродушный. Вдруг что-то…

– Настолько умная мышь в обиду себя не даст. Я установил снаружи сигнализационные лампочки и каждый день утром и вечером хожу проверяю. Похоже, наш друг вернулся в мир мышей.

Сесил старается изо всех сил, но его слова зависают в воздухе, точно птицы, которым не на что присесть.

Хелен представляет маленькое тельце Сипсворта.

Вот он какой теперь. Шуршит опавшей листвой в поисках еды. Свисает с веток кустарника в погоне за ягодкой. Глаза горят, растрепанная шкурка усеяна крошечными звездочками инея.

Как он держал равновесие, опираясь на хвост, – этого она никогда не забудет.

Сесил вытаскивает из кармана пестрый носовой платок. Протягивает его Хелен:

– Хватит переживаний, леди. Он на воле, занят тем, чем положено заниматься нормальной мыши, и все благодаря вам.

Хелен приподнимает голову с подушки:

– Нет, Сесил. Благодаря нам.

Когда через пару часов приходит доктор Джемаль, Хелен слушает, как медсестры в коридоре с энтузиазмом обсуждают рождественские украшения в городе. Сесил вернулся в магазин и, конечно, уже трудится над выполнением заказов на елочные подставки и мишуру, поступивших по телефону за время его отсутствия.

Доктор Джемаль пристраивается на краю ее кровати, и Хелен садится. Она уже полностью в себе и даже успела пройтись до туалета.

– Что со мной было?

– Ничего чересчур серьезного… обычный инфаркт миокарда без подъема сегмента ST… Но если бы нас не оказалось рядом…

Хелен понимает.

– Частичная окклюзия, да?

– Точно. Но после ЧКВ проходимость вашей артерии в полном порядке. Когда вы работали, это, наверное, называлось ЧТКА, стентов же еще не было… Как вы себя чувствуете? Где-нибудь болит?

– Ой, да я-то в порядке – благодаря вам. Но Сипсворт…

Доктор Джемаль ерзает на краю койки. Поглядывает на виноград на прикроватной тумбочке у Хелен.

– Я тоже о нем думал. После операции заезжал поискать. Сесил сделал нам дубликаты ключей. Надеюсь, вы не возражаете.

Когда в палату заползает вечер, появляется медсестра Кэти.

– Пришла помочь вам одеться, доктор Картрайт. Наш любимый кардиолог номер два отвезет вас домой. Сейчас только закончит документы оформлять.

Управившись с одеванием, Хелен сидит на стуле. Она одна – Кэти убежала за ее сумкой; там, надо думать, стандартный набор для пациентов, перенесших инфаркт, целый мешок лекарств.

На сей раз дверь открывает доктор Джемаль, везущий инвалидное кресло.

– Извините, правило больницы.

В лифте доктор Джемаль спрашивает, надо ли Сесилу к ней заехать, привезти что-нибудь на ужин.

Хелен качает головой.

– Мне сейчас нужен только сон, – отвечает она тихо.

Сидя в машине, Хелен едва узнает места, где она выросла. Городок украсили к Рождеству, но разноцветные лампочки и сверкающие баннеры выглядят нелепо, фальшиво. Легкий снежок засыпает улицы, переулки и многочисленные частные садики.

Когда они подъезжают к ее дому на Вестминстер-кресент, снег уже валит вовсю, медленно и густо, как будто у зимы из шкуры выдирают клочья шерсти. Доктор Джемаль обходит машину, чтобы открыть ей дверь. На улице холоднее, чем казалось, и зима просовывает холодные лапы ей под одежду.

– Давайте потихоньку, Хелен… Дорожка очень скользкая.

В доме, за дверью горчичного цвета, ощущается пустота: похоже, за дни ее отсутствия отсюда стерлись все признаки жизни. Доктор Джемаль включает свет на кухне и еще раз спрашивает, не проголодалась ли она. Он готов подогреть ей фасоли или открыть консервированный суп.

– Ваши таблетки кладу здесь на стол. Или лучше отнести их наверх?

Хелен в гостиной, старается не смотреть вниз, на опустевший аквариум.

– На кухонный стол, отлично, спасибо.

Вновь появившись в дверях, доктор Джемаль спрашивает, не включить ли ей свет или телевизор. Хелен качает головой, не объясняя, почему нет.

Он медлит на пороге.

– Все со мной будет хорошо, доктор Джемаль. Поезжайте домой. Только осторожнее за рулем.

– Как-то нехорошо оставлять вас здесь.

Хелен поворачивается, чтобы прямо посмотреть ему в глаза:

– Если бы не вы, меня бы здесь вовсе не было.

– У вас же есть мой номер мобильного?

– Прекращайте волноваться. Мне просто нужно немножко освоиться.

Хелен понимает, почему доктор Джемаль топчется на пороге, но она не может заставить себя произнести его имя вслух. Пока не может.

Понадобится какое-то время.

Он уже уехал, а она еще долго так и сидит.

Пятница

37

Далеко за полночь Хелен наконец решается одолеть долгий путь наверх, к кровати. Все главные новостные программы уже несколько часов как закончились. А веселые городские пабы, каждый из которых на свой лад принарядился к Рождеству, скоро начнут закрываться, выпуская на улицу стайки людей, и те, спотыкаясь, побредут по домам, окутанные облачками праздничного перевозбуждения.

Откуда-то из глубин дома до слуха Хелен доносится легкое постукивание. Наверное, Сесил из-за погоды сделал отопление потеплее.

Вставать трудно, но, поднявшись на ноги, Хелен мрачно плетется через темную гостиную по направлению к кухне. Когда она проходит мимо французского окна, внутренний дворик внезапно заливает беспощадно ярким светом.

Хелен останавливается. Вздыхает. Качает головой.

Если бы Сесил уделял заботе о себе столько же времени, сколько он тратит на переживания о взломщиках, лучше было бы и ему, и окружающим.

Часть ее сознания хочет еще постоять у окна, просто для очистки совести, но она понимает, что это не самое мудрое решение.

В резком желтом освещении пустой дворик выглядит странно. Но со временем, полагает Хелен, она к этому привыкнет: подумаешь, всего лишь сцена, где память станет разыгрывать свои фантазии.

Она ждет у французского окна, пока сигнализационные лампочки погаснут.

Вспоминает ту ночь, когда принесла его в дом.

Промокшую грязную коробку, в которой он спал.

Холодный моросящий дождь и переживания насчет кошки.

А еще – как оба тапка по очереди приклеились к ловушкам. Ох, как же она злилась, хотя на самом деле это была вовсе не злость, а побочный эффект одиночества.

Хелен смотрит вниз, на то место, где вляпалась в клей. Но вместо двух пластиковых ловушек, которые память подсовывает, чтобы заполнить мрак перед глазами, ее взгляд различает нечто снаружи, прижавшееся к французскому окну, – там крошечная фигурка, размытое пятнышко на фоне снегопада, но пухленькое, серое, прикасающееся лапкой к стеклу.

Благодарности

Автор жаждет выразить признательность всем сотрудникам издательства Godine – если бы не они, в руках у вас сейчас ничего бы не было. Состав нашей команды: Тэмми Акерман, дизайнер макета; Дэвид Аллендер, издатель; Бет Блакман, корректор; Вирджиния Доунс, ответственная за производство; Дилан Грей, спец по логистике; Селия Джонсон, редактор; Линда Джонсон, отдел по работе с клиентами; Лиса Перотта, бухгалтер; Дорис Трой, корректор верстки; и, самое главное, мой любимый редактор и друг Джошуа Бодуэлл, никогда не устававший обсуждать со мной это благороднейшее создание, Mus musculus, за чашкой чаю и бейкуэллскими пирогами.

За потрясающее оформление обложки отдельное спасибо Джеймсу Уэстону Льюису.

Также автор благодарен за неустанный труд Сюзанне Ли и ее команде: Терезе Коэн, Марку Кесслеру, Уне Маккьюн, Стивену М. Моррисону и Лорен Уэнделкен.

Особого восхищения заслуживают моя жена Кристина Дейно, моя дочь Мадлен Ван Бой, ветеринарная клиника Long Island Bird & Exotics Veterinary Clinic, а также доктор медицинских наук Берни Монтелеоне и капитан Кейтлин Секстон – за советы и наставления соответственно.

Эта книга писалась в кабинете № 26 Королевского медицинского общества в Лондоне, где добрый и терпеливый персонал баловал меня чаем, печеньем и быстрорастворимым какао.

К сожалению, пока я там находился, никаких мышей не встретил.

Примечания

1

Цитата из стихотворения Уильяма Вордсворта «Старый нищий из Камберленда».

2

Речь о британском тревел-сериале Antiques Roadshow.

Content

Саймон Ван Бой
Сипсворт

Увертюра

Пятница

1

2

3

Суббота

4

5

6

7

8

9

Воскресенье

10

11

Понедельник

12

13

14

15

16

Вторник

17

18

19

Среда

20

21

22

23

Четверг

24

25

26

Пятница

27

28

29

30

Суббота

31

32

33

Воскресенье

34

Понедельник

Вторник

35

Среда

Четверг

36

Пятница

37

Благодарности

Примечания