Эрнест Хемингуэй

Вешние воды

И, пожалуй, не без причины писатель-юморист меньше всех прочих заслуживает снисхождения за отклонение от естества, ведь серьезному поэту не так-то легко встретить великое и достойное восхищения; но для внимательного наблюдателя жизнь повсюду обнаруживает смехотворное.

Генри Филдинг

Перевод с английского Дмитрия Шепелева

© Шепелев Д.Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Часть первая

Красный и черный смех

Единственный источник подлинно смехотворного (на мой взгляд) – это чванство.

Генри Филдинг

Глава первая

Йоги Джонсон стоял и смотрел из окна большого насосного завода в Мичигане. Скоро придет весна. Возможно ли, что этот писака Хатчинсон, сказавший: «Пришла Зима, зато Весна в пути [1]!», снова окажется прав в этом году? Йоги Джонсон задумался. Рядом с Йоги, через одно окно, стоял Скриппс О’Нил, длинный тощий человек с длинным тощим лицом. Оба стояли и смотрели на пустой двор насосного завода. Снег покрывал ящики с насосами, которые вскоре увезут. Как только придет весна и растает снег, заводские рабочие повытаскивают насосы из сугробов и отправят на станцию Гранд-Рапидс энд Индиана, где их погрузят на платформы и увезут. Йоги Джонсон смотрел в окно, на занесенные снегом насосы, и его дыхание оставляло легкие затейливые следы на оконном стекле. Йоги Джонсон подумал о Париже. Пожалуй, затейливые следы на стекле и напомнили ему об этом развеселом городе, где он однажды провел две недели. Две недели, оказавшиеся счастливейшим временем его жизни. Теперь все это позади. Как и все прочее.

Скриппс О’Нил был двоеженцем. Он глядел из окна, длинный, тощий и несгибаемый в своей хрупкой твердости, и думал об обеих женах. Одна жила в Манселоне, другая жила в Петоски [2]. Жену, жившую в Манселоне, он не видел с прошлой весны. Он глядел на заснеженный двор с насосами и думал, чего ждать от этой весны. С женой из Манселоны Скриппс часто выпивал. Когда он выпивал, им с женой бывало хорошо. Они вдвоем спускались к станции и ходили по рельсам, а потом садились вдвоем, выпивали и смотрели на проходящие поезда. Они сидели под сосной на пригорке, над рельсами, и выпивали. Бывало, выпивали до утра. Бывало, пили неделю напролет. Им это шло на пользу. Скриппс делался молодцом.

У Скриппса была дочь, которую он звал, шутя, Шалавой О’Нил. На самом деле она была Авой О’Нил. Как-то ночью, когда Скриппс со своей старушкой выпивал на железной дороге три-четыре дня подряд, он потерял жену. Не понял, куда она девалась. Когда он пришел в себя, кругом было темно. Он пошел в городок по железной дороге. Шпалы у него под ногами были жесткими и твердыми. Он попробовал идти по рельсе. Ничего не вышло. Так можно и с ума сойти, это точно. Он снова пошел по шпалам. До городка путь был неблизкий. Наконец вдалеке показались огни сортировочной станции. Он сошел с путей и прошел мимо Манселонской средней школы. Это было здание из желтого кирпича. Никакого тебе рококо, как на зданиях, что он видел в Париже. Нет, он сроду не был в Париже. Это был не он. Это был его друг, Йоги Джонсон.

Йоги Джонсон смотрел в окно. Скоро надо будет закрывать насосный завод на ночь. Он осторожно открыл окно, самую малость. Самую малость, но и этого хватило. Снег во дворе уже начал таять. Подул теплый ветерок. Чинук, как его называли насосные. Теплый чинук проник через окно в насосный завод. Все рабочие отложили инструменты. Среди них было много индейцев.

Бригадиром был невысокий малый с железной челюстью. Как-то раз он забрался аж в Дулут. Дулут был далеко, по ту сторону синих озерных вод, в холмах Миннесоты. С ним там случилась чудесная вещь.

Бригадир сунул палец в рот, чтобы увлажнить, и поднял в воздух. Он почувствовал на пальце теплый бриз. Сокрушенно покачал головой и улыбнулся рабочим, пожалуй, несколько хмуро.

– Ну, как есть чинук, ребята, – сказал он.

Рабочие, по большей части молча повесили свои инструменты. Полусобранные насосы убрали на стойки. Люди потянулись, одни с разговорами, другие молча, кто-то бормоча, в умывальную, чтобы умыться.

Через окно снаружи донесся индейский боевой клич.

Глава вторая

Скриппс О’Нил стоял возле Манселонской средней школы, подняв взгляд на освещенные окна. Было темно, и падал снег. Он падал так давно, что Скриппс уже не помнил, когда это началось. Остановился прохожий и стал глазеть на Скриппса. Если подумать, какое ему дело до него? Прохожий пошел дальше.

Скриппс стоял в снегу и глазел на освещенные окна школы. Там люди изучали вещи. Трудились до поздней ночи, ребята бок о бок с девчатами, в поисках знаний, одержимые изучением вещей, охватившим Америку. Его девочка, Шалавочка, девочка, стоившая ему чистых семьдесят пять долларов за врачебные счета, тоже там училась. Скриппс гордился. Ему учиться было поздно, но там, день за днем и ночь за ночью, училась Шалава. У нее была голова на плечах, у этой девчонки.

Скриппс подошел к своему дому. Дом был невелик, но старушке Скриппса размер был не важен.

– Скриппс, – приговаривала она, когда они выпивали вдвоем, – я дворец не хочу. Все, чего я хочу, это домик, чтобы ветер не пропускал.

Скриппс поймал ее на слове. Теперь, когда он шел поздним вечером через снег и видел огни своего дома, он был рад, что поймал ее на слове. Всяко лучше так, чем если бы он возвращался домой во дворец. Он, Скриппс, был не из тех парней, кому подавай дворец.

Он открыл дверь своего дома и вошел. Какая-то мысль крутилась у него в голове. Он попытался отмахнуться от нее, но не тут-то было. Как там написал этот парень, один поэт, который повстречался его другу Гарри Паркеру в Детройте? Гарри его цитировал: «Пусть я побывал во дворцах и хоромах. Когда ты… что-то там еще… но нет ничего лучше дома». Он не мог вспомнить слова. Только некоторые. Он сочинил к ним простой мотив и научил Аву петь. Это было, когда они только поженились. Скриппс мог бы стать композитором, одним из тех парней, что пишут всякую всячину для Чикагского симфонического оркестра, будь у него шанс продолжить учебу. Сейчас он скажет Аве спеть эту песню. Он больше никогда не будет пить. Пьянство лишило его музыкального слуха. Когда он напивался, свистки ночных поездов, одолевавших склон Бойн-фоллз, казались ему милее всего, что написал этот парень, Стравинский. Вот что значит пьянство. Так нельзя. Он выберется в Париж. Как этот парень, Альберт Сполдинг, который играет на скрипке.

Скриппс открыл дверь. И вошел.

– Ава, – позвал он, – это я, Скриппс.

Он больше никогда не будет пить. Больше никаких ночей на железной дороге. Пожалуй, Аве нужно новое меховое пальто. Пожалуй, если подумать, она-таки хотела дворец, а не эту хибару. Никогда не знаешь, чего от тебя хочет женщина. Пожалуй, если подумать, эта хибара пропускала ветер. Ерунда какая-то. Он чиркнул спичкой.

– Ава! – позвал он, срываясь на крик, исполненный тупого ужаса.

Его друг, Уолт Симмонс, слышал, как таким криком кричал жеребец, которого переехал автобус на Пляс-Вандом в Париже. Меринов в Париже не было. Все лошади сплошь жеребцы. Кобыл они не разводили. Если только до войны. Война все изменила.

– Ава! – позвал он опять. – Ава!

Ответа не было. Дом был пуст. Пока Скриппс стоял один, длинный и тощий, в своем опустевшем доме, сквозь метель до его слуха донесся издалека индейский боевой клич.

Глава третья

Из Манселоны Скриппс уехал. Довольно с него этого места. Что мог дать ему подобный городок? Ничего там не было. Ты всю жизнь работал, а потом – на тебе. Многолетние сбережения идут прахом. Все не впрок. Он уехал в Чикаго, подыскать работу. Чикаго – место что надо. Одно географическое положение чего стоит, у самого конца озера Мичиган. В Чикаго творятся большие дела. Это ясно любому дураку. Скриппс купит землю в районе, который теперь зовется Петлей, где полно магазинов и фабрик. Купит землю подешевле и вцепится в нее. Пусть попробуют выцарапать у него. Он уже знал, как делаются дела.

Одинокий, с непокрытой головой, снег метет по волосам, он пошел по рельсам Гранд-Рапидс энд Индиана. Такой холодной ночи он не мог припомнить. Он подобрал мертвую птичку, окоченевшую и упавшую на пути, и убрал за пазуху, чтобы отогреть. Птичка устроилась вблизи его теплого тела и клюнула в грудь с благодарностью.

– Бедняжка, – сказал Скриппс. – Тоже мерзнешь.

На глаза навернулись слезы.

– Гребаный ветер, – сказал Скриппс и снова повернул лицо к метели.

Ветер дул с самого Верхнего озера. Над головой у Скриппса пели на ветру телеграфные провода. Скриппс увидел, как из темноты к нему приближается большой желтый глаз. Гигантский локомотив надвигался сквозь бурю. Скриппс отошел с путей, пропуская его. Как там сказал этот старый писака, Шекспир: «Кто сильный, тот и прав»? Скриппс подумал об этой цитате, пока мимо него проносился в заснеженной темноте поезд. Сперва прошел паровоз. Он увидел, как нагнулся кочегар, чтобы швырнуть побольше угля в открытую дверцу топки. Машинист был в защитных очках. Лицо его озарялось светом из открытой дверцы паровой машины. Он был машинистом. Должно быть, ему было душно. Скриппс подумал о чикагских анархистах, сказавших перед тем, как их повесили: «Пусть вы нас душите сегодня, вы все же не сможете… что-то там… наши души». На том месте, где их похоронили, на Уолдхаймском кладбище, стоял памятник, прямо рядом с Парком развлечений. Лесной парк, в Чикаго. Отец водил туда Скриппса по воскресеньям. Памятник был весь черный, с черным ангелом. Скриппс тогда был мальчишкой. Он часто спрашивал отца: «Отец, если мы приходим в воскресенье смотреть на анархистов, почему мы не можем покататься на водных горках?» Ответ отца никогда его не устраивал. Он ведь тогда был мальчишкой в коротких штанишках. Его отец был великим композитором. А мать – итальянкой с севера Италии. Странные они люди, эти северные итальянцы.

Скриппс стоял рядом с путями, а длинный черный состав стучал колесами среди снегов, проходя мимо него. Все вагоны были спальными. Шторки опущены. Из щелок под темными окнами сочился свет, пока проезжали вагоны. Поезд не грохотал, как мог бы, если бы шел в другую сторону, потому что карабкался по склону Бойн-фоллз. Вверх он шел медленнее, чем под гору. Но все равно слишком быстро, чтобы Скриппс мог заскочить. Он подумал, как мастерски заскакивал в продуктовые вагоны, когда был мальчишкой в коротких штанишках.

Длинная черная вереница спальных вагонов прошла мимо Скриппса, стоявшего у путей. Кто были люди в этих вагонах? Американцы, копившие деньги, не просыпаясь? Может, матери? Может, отцы? Может, среди них были любовники? Или европейцы, представители изношенной цивилизации, измотанные войной? Хотел бы Скриппс знать.

Последний вагон миновал, и поезд стал удаляться. Скриппс смотрел, как хвостовые красные огни исчезают в черноте, сквозь которую мягко падал снег. Под рубашкой у него трепыхалась птичка. Скриппс двинулся вдоль шпал. Он хотел той же ночью добраться до Чикаго, если получится, чтобы начать работать с утра. Птичка опять затрепыхалась. Она уже набралась сил. Скриппс накрыл ее рукой, чтобы унять ее птичьи трепыхания. Птичка успокоилась. Скриппс побрел дальше вдоль путей.

Если подумать, ему не обязательно идти в Чикаго. Есть и другие места. Ну и что, что этот критик, Генри Менкен [3], назвал Чикаго литературной столицей Америки? Есть еще Гранд-Рапидс [4]. Как только он окажется в Гранд-Рапидс, он сможет открыть мебельный бизнес. Так состояния сколачиваются. Молодые парочки, обсуждавшие на вечерних прогулках обустройство дома, только и говорили, что о гранд-рапидской мебели. Он вспомнил вывеску, которую видел в Чикаго мальчишкой. Это мать указала ему на нее, когда они ходили босиком от двери к двери там, где сейчас, наверно, Петля, и просили милостыню. Вывеска нравилась матери ярким сверканием электрических лампочек.

– Прямо как Сан-Миниато в моей родной Флоренции, – сказала она Скриппсу. – Глянь-ка, сын мой, – сказала она, – настанет день, и твою музыку будет играть симфонический оркестр Фиренци [5].

Скриппс, бывало, часами смотрел на эту вывеску, пока мать спала, закутавшись в старую шаль, там, где сейчас, наверно, отель «Блэкстоун». Вывеска производила на него большое впечатление.

«ПОЗВОЛЬТЕ ХАРТМАНУ ОБУСТРОИТЬ ВАШЕ ГНЕЗДЫШКО», – гласила вывеска.

Она переливалась всеми цветами. Сперва ослепительно белым. Он нравился Скриппсу больше всего. Затем вспыхивал нежно-зеленый. Затем красный. Как-то ночью, когда он лежал, прижавшись к теплому боку матери, и смотрел, как сверкает вывеска, подошел полисмен.

– Вам нельзя тут оставаться, – сказал он.

О да, в мебельном бизнесе можно сделать большие деньги, если знать, как за это взяться. Он, Скриппс, знал эту игру вдоль и поперек. Он уже все решил в уме. Он пойдет в Гранд-Рапидс. Птичка затрепыхалась, на этот раз от радости.

– О, какую прекрасную золотую клетку я тебе сделаю, милая моя, – сказал Скриппс восторженно.

Птичка уверенно клюнула его. Скриппс пошел дальше сквозь вьюгу. Снег начинал заметать пути. Ветер донес издалека до слуха Скриппса индейский боевой клич.

Глава четвертая

Где теперь был Скриппс? Шагая в ночи сквозь вьюгу, он лишился былой уверенности. Он направился в Чикаго после той ужасной ночи, когда выяснил, что дом его больше ему не дом. Почему ушла Ава? Что стало с Шалавой? Он, Скриппс, не знал. Да и не хотел знать. Все это было в прошлом. Прошло и быльем поросло. Он стоял по колено в снегу перед зданием вокзала. На вокзале было написано большими буквами:

ПЕТОСКИ

На платформе валялись кучей оленьи туши, привезенные охотниками с Верхнего полуострова Мичигана и сваленные друг на дружку, мертвые и окоченевшие, припорошенные снегом. Скриппс снова прочитал надпись. Неужели это Петоски?

Внутри вокзала сидел человек, постукивая по чему-то за зарешеченным окном. Он посмотрел на Скриппса. Может, это телеграфист? Что-то навело Скриппса на такую мысль.

Он вышел из сугроба и приблизился к окну. Человек за окном деловито возился с телеграфным ключом.

– Вы телеграфист? – спросил Скриппс.

– Да, сэр, – сказал человек. – Я телеграфист.

– Вот же славно!

Телеграфист взглянул на него с подозрением. Если подумать, какое ему дело до него?

– А что, трудно быть телеграфистом? – спросил Скриппс.

Он хотел сразу спросить, не Петоски ли это. Только он не знал этот великий северный край Америки и хотел проявить вежливость.

Телеграфист взглянул на него с любопытством.

– Слушай, – спросил он, – ты не фея?

– Нет, – сказал Скриппс. – Я не знаю, что значит быть феей.

– Ну, – сказал телеграфист, – для чего ты птицу с собой носишь?

– Птицу? – спросил Скриппс. – Какую птицу?

– Ту птицу, что торчит у тебя из-под рубашки.

Скриппс растерялся. Что он за тип, этот телеграфист? Что за люди вообще идут в телеграфисты? Похожи они на композиторов? Или на артистов? Или на писателей? Или на рекламщиков, пишущих объявления в национальных еженедельниках? А может, они похожи на европейцев, вымотанных и измученных войной, у которых все лучшее уже в прошлом? Может ли он выложить этому телеграфисту все как есть? Поймет ли он?

– Я направлялся домой, – начал он. – Проходил мимо Манселонской средней школы…

– Я знал девчонку в Манселоне, – сказал телеграфист. – Может, ты ее знал? Этель Энрайт.

Не стоило продолжать. Он будет краток. Изложит голые факты. К тому же сейчас лютый холод. Холодно стоять на продуваемой ветром платформе. Что-то подсказывало ему, что продолжать бессмысленно. Он оглянулся на оленину, наваленную кучей, закоченевшую на холоде. Пожалуй, им тоже случалось любить. Одни были самцами, другие – самками. Самцы с рогами. Сразу можно отличить. Не то что с кошками. Во Франции разводят кошек, а не лошадей. Франция отсюда далеко.

– От меня жена ушла, – выпалил Скриппс.

– Не удивительно, если ты расхаживаешь с чертовой птичкой, торчащей из-под рубашки, – сказал телеграфист.

– Что это за город? – спросил Скриппс.

Недолгий миг духовного родства, возникшего между ними, испарился. Да и не было между ними родства. Но могло бы быть. Теперь уж без толку. Без толку пытаться поймать то, что ушло. Упорхнуло.

– Петоски, – ответил телеграфист.

– Спасибо, – сказал Скриппс.

Он развернулся и направился в тихий, безлюдный северный город. Ему повезло, что в кармане четыреста пятьдесят долларов. Он как раз продал рассказ Джорджу Хорасу Лоримеру перед тем, как снова загулял со своей старушкой. Почему он вообще ушел? В чем, собственно, дело?

Навстречу ему шли по улице два индейца. Они посмотрели на него, но в лице не изменились. Лица у них остались прежними. Они зашли в цирюльню Маккарти.

Глава пятая

Скриппс О’Нил нерешительно стоял перед цирюльней. Внутри там брили людей. Других людей, точно таких же, подстригали. Третьи люди сидели вдоль стены на высоких табуретах и курили, ожидая, пока освободится место у цирюльника, и любуясь на картинки, развешанные по стенам, или на свои отражения в длинном зеркале. Не зайти ли и ему, Скриппсу? Если подумать, у него в кармане четыреста пятьдесят долларов. Он мог зайти куда пожелает. Он снова глянул в окно в нерешительности. Картина была заманчивой: человеческое общество, теплая комната, белые куртки цирюльников, ловко щелкавших ножницами по волосам или проводивших наискось бритвами через пену, покрывавшую лицо человека, которого брили. Они умели обращаться со своими инструментами, эти цирюльники. Только не этого ему хотелось. Ему хотелось чего-то другого. Ему хотелось поесть. К тому же надо было присматривать за птичкой.

Скриппс О’Нил повернулся к цирюльне спиной и зашагал прочь по тихой улице морозного северного городка. Справа от него, пока он шел, плакучие березы свешивали до земли голые ветви, отяжелевшие от снега. До него донесся звон бубенчиков. Никак Рождество?.. На юге детвора взрывала петарды и кричала друг дружке: «Подарочек! Подарочек!» Его отец был с юга. Он был солдатом в повстанческой армии. Во дни Гражданской войны. Шерман сжег их дом, продвигаясь маршем к морю.

– Война – это ад, – сказал тогда Шерман. – Но вы сами видите, миссис О’Нил. Мне пришлось это сделать.

Он поднес спичку к старому дому с белыми колоннами.

– Был бы здесь генерал О’Нил, подлец вы эдакий, – сказала его мать на своем ломаном английском, – вы бы ни за что не поднесли спичку к этому дому!

Из старого дома потянулся дым. Занимался огонь. Белые колонны скрывались в поднимавшихся клубах дыма. Скриппс крепко держался за грубое домотканое платье матери.

Генерал Шерман снова вскочил в седло и отвесил низкий поклон.

– Миссис О’Нил! – сказал он, и мать Скриппса всегда повторяла, что в глазах у него стояли слезы, пусть он и был чертов янки. У человека было сердце, сэр, пусть он и не следовал его указаниям. – Миссис О’Нил, будь генерал здесь, мы бы все решили по-мужски. А так, мэм, война есть война, я должен сжечь ваш дом.

Он махнул одному из своих солдат, и тот выбежал вперед и метнул ведро керосина на огонь. Огонь взвился, и в тихом вечернем воздухе поднялся большущий столб дыма.

– Зато, генерал Шерман, – сказала мать Скриппса торжествующе, – этот столб дыма предупредит других верных дочерей Конфедерации, что вы приближаетесь.

Шерман поклонился.

– Мы должны пойти на этот риск, мэм.

Он пришпорил лошадь и поскакал, его длинные белые волосы развевались по ветру. Ни Скриппс, ни его мать больше его не видели. Странно, что он сейчас подумал об этом. Он поднял взгляд. Перед ним была вывеска:

ЗАКУСОЧНАЯ БРАУНА

БУДЬТЕ УВЕРЕНЫ, КАЧЕСТВО ПРОВЕРЕНО

Он зайдет и поест. Вот чего ему хотелось. Зайдет и поест. Ох уж эта вывеска:

БУДЬТЕ УВЕРЕНЫ, КАЧЕСТВО ПРОВЕРЕНО

О, эти владельцы больших закусочных знают, что к чему! Знают, как завлечь посетителей. Без всякой рекламы в «Сатудэйивнингпост». «Будьте уверены, качество проверено». Вот это дело. Он вошел.

Зайдя в закусочную, Скриппс огляделся. Он увидел длинную стойку. Увидел часы. Увидел дверь в кухню. Увидел пару столов. И горку пончиков под стеклянным колпаком. На стене висели вывески, предлагавшие разные съедобности. Это, стало быть, и есть закусочная Брауна?

– Будьте добры, – Скриппс обратился к немолодой официантке, вошедшей из кухни через маятниковую дверь, – вы мне не подскажете, это и есть закусочная Брауна?

– Да, сэр, – ответила официантка. – Будьте уверены, качество проверено.

– Спасибо, – сказал Скриппс.

Он сел за стойку.

– Пожалуйста, бобовой закуски мне и немножко для моей, вот, птички.

Он распахнул рубашку и поставил птичку на стойку. Птичка взъерошила перья и встряхнулась. Затем клюнула с интересом бутылку кетчупа. Немолодая официантка протянула руку и погладила птичку.

– Ну разве не красавчик? – заметила она и переспросила, чуть смутившись: – Ах да, что именно вы заказали, сэр?

– Бобов, – сказал Скриппс, – птичке и мне.

Официантка приоткрыла дверцу в кухню. Скриппс заметил теплое помещение в клубах пара, с большими кастрюлями и чайниками, и множеством блестящих котелков на стене.

– Свинину и трескунов, – сказала официантка буднично в открытую дверцу. – Одну для птички!

– На огне! – ответил голос из кухни.

– А сколько лет вашей птичке? – спросила немолодая официантка.

– Я не знаю, – сказал Скриппс. – Я впервые увидел ее прошлой ночью. Я шел по железной дороге из Манселоны. От меня жена ушла.

– Бедняжка, – сказала официантка.

Она капнула кетчупа себе на палец, и птичка стала клевать с благодарностью.

– От меня жена ушла, – сказал Скриппс. – Мы выпивали на железной дороге. Мы по вечерам выходили и смотрели на проходящие поезда. Я пишу рассказы. У меня был рассказ в «Посте» и два в «Даяле». Менкен пытается заполучить меня. Но я слишком умен для этих штучек. Не надо мне полицаев. С ними писатель капут [6].

Что он такое говорил? Он разгорячился. Так не годится. Он должен собраться с мыслями.

– У меня шафером был Скофилд Тэйер [7], – сказал он. – Я окончил Гарвард. Все, чего я хочу, это чтобы со мной и моей птичкой вели честную игру. Хватит этой Weltpolitik [8]. Уберите доктора Кулиджа [9].

Мысли у него путались. Он знал, в чем дело. Он ослаб от голода. Этот северный воздух слишком резок, слишком суров для него.

– Слушайте, – сказал он. – Дайте мне, пожалуйста, малость этих бобов. Не люблю обжираться. Я свою меру знаю.

Дверца открылась, и появилась большая тарелка бобов и маленькая тарелочка. От обеих шел пар.

– Вот, пожалуйста, – сказала официантка.

Скриппс набросился на большую тарелку бобов. Там было и немножко свинины. Птичка радостно насыщалась, закидывая головку после каждого проглоченного боба.

– Это она бога так благодарит за эти бобы, – объяснила немолодая официантка.

– И то правда, – согласился Скриппс, – отличные бобы.

Под воздействием бобов мысли у него прояснились. Что за ахинею он нес об этом малом, Генри Менкене? Неужели Менкен за ним охотится? Перспектива так себе. У него четыреста пятьдесят долларов в кармане. Когда все выйдут, он всегда может положить конец всему этому. Если слишком прижмут его, их ждет большой сюрприз. Живым его не возьмут. Пусть только попробуют.

Наевшись бобов, птичка заснула. Она спала на одной лапке, втянув другую в перья.

– Когда устанет спать на этой лапке, поменяет и передохнет, – заметила официантка. – У нас дома старая скопа вот так же делала.

– А где ваш дом? – спросил Скриппс.

– В Англии. В Озерном крае, – улыбнулась официантка с легкой грустью. – Знаете, страна Вордсворта.

Ох уж эти англичане. Разбрелись по всему белу свету. Мало им своего островка. Странные северяне, одержимые своей имперской мечтой.

– Я не всегда была официанткой, – заметила немолодая официантка.

– Не сомневаюсь.

– И близко не была, – продолжала официантка. – Довольно странная история. Пожалуй, вам будет скучно?

– Вовсе нет, – сказал Скриппс. – Вы не против, если я как-нибудь вставлю ее в рассказ?

– Нет, если найдете ее интересной, – улыбнулась официантка. – Вы ведь не станете указывать мое имя?

– Нет, если вам не хочется, – сказал Скриппс. – Кстати, можно я еще бобов закажу?

– Качество проверено, – улыбнулась официантка.

Лицо у нее было серым и морщинистым. Чем-то похожим на лицо актрисы, умершей в Питтсбурге. Как ее звали? Ленор Ульрик [10]. В «Питере Пэне». Точно. Говорят, всегда ходила с вуалью, подумал Скриппс. Интересная была женщина. Значит, Ленор Ульрик? Может, и нет. Неважно.

– Вы действительно хотите еще бобов? – спросила официантка.

– Да, – просто ответил Скриппс.

– Еще одну трескунов, – сказала официантка в дверцу. – Птичке не надо.

– На огне, – донесся ответ.

– Продолжайте, пожалуйста, вашу историю, – сказал Скриппс любезно.

– Это был год Парижской выставки [11], – начала она. – Я тогда была молоденькой, jeunefille [12], и приехала из Англии с мамой. Мы собирались присутствовать на открытии выставки. По пути от Гар-дю-Нор [13] к отелю на Пляс-Вандом, где мы остановились, мы зашли в лавку куафёра [14] и приобрели какие-то пустяки. Мама, как я помню, приобрела про запас бутылочку «нюхательной соли», как ее называют здесь, в Америке.

Она улыбнулась.

– Да, продолжайте. Нюхательной соли, – сказал Скриппс.

– Мы зарегистрировались, как положено, в отеле, и нам дали смежные номера, которые мы забронировали. Мама несколько выдохлась после поездки, и мы пообедали у себя в номерах. Я была взволнована оттого, что с утра увижу выставку. Но устала после путешествия – переправа вышла довольно скверной – и спала крепко. Утром я проснулась и позвала маму. Не услышав ответа, я пошла к ней в номер, разбудить маму. А вместо мамы там в постели был французский генерал.

– Мондьё [15]! – сказал Скриппс.

– Я ужасно напугалась, – продолжала официантка, – и позвонила в колокольчик управляющему. Подошел консьерж, и я потребовала выяснить, где моя мама. «Но, мадмуазель, – сказал консьерж, – мы ничего не знаем о вашей маме. Вы приехали сюда с генералом Таким-то»… Не помню, как звали генерала.

– Пусть будет генерал Жоффр [16], – предложил Скриппс.

– Очень похоже, – сказала официантка. – Я страх как напугалась, послала за полицией и потребовала показать журнал регистрации. «Увидите, что я зарегистрировалась с мамой», – сказала я. Пришла полиция, и консьерж принес журнал. «Видите, мадам, – сказал он, – вы зарегистрированы с генералом, с которым пришли к нам в отель прошлым вечером». Я была в отчаянии. Наконец, я вспомнила, где была лавка куафёра. Полиция послала за куафёром. Его привел полицейский агент. «Я заходила к вам в лавку с мамой, – сказала я куафёру, – и мама купила бутылочку ароматических солей». «Я прекрасно помню мадмуазель, – сказал куафёр. – Но вы были не с мамой. Вы были с пожилым французским генералом. Он приобрел, я полагаю, пару щипцов для усов. Приобретение, во всяком случае, записано у меня в книге». Я была в отчаянии. А между тем полиция привела извозчика, который привез нас с вокзала в отель. Он поклялся, что в глаза не видел мою маму. Скажите, вам все это не скучно?

– Продолжайте, – сказал Скриппс. – Если бы вы гонялись, как я, за хорошими сюжетами!

– Что ж, – сказала официантка. – Такая вот история. Маму я больше не видела. Я связалась с посольством, но они ничего не смогли поделать. Они в итоге установили, что я пересекла канал с мамой, но сверх того ничего поделать не могли… – На глаза немолодой официантки навернулись слезы. – Мамочку я больше не видела. Ни разу. Ни единого разочка.

– А что же генерал?

– Он в итоге ссудил мне сто франков – не такая уж большая сумма даже в те дни, – и я перебралась в Америку и стала официанткой. Вот и вся история.

– Должно быть что-то еще, – сказал Скриппс. – Жизнь готов заложить, есть что-то еще.

– Знаете, иногда мне кажется, что есть, – сказала официантка. – Кажется, должно быть что-то еще. Где-то должно быть какое-то объяснение. Не знаю, с чего я вспомнила об этом сегодня утром.

– Хорошо, что выговорились, – сказал Скриппс.

– Да, – официантка улыбнулась, и ее морщины слегка разгладились. – Теперь мне лучше.

– Скажите, – спросил Скриппс официантку, – нет ли в этом городке какой работы для меня и моей птички?

– Честной работы? – уточнила официантка. – Я знаю только честную.

– Да, честной работы, – сказал Скриппс.

– Говорят, требуются разнорабочие на новом насосном заводе, – сказала официантка.

Почему бы ему не поработать руками? Роден работал. Сезанн был мясником. Ренуар – плотником. Пикассо мальчишкой работал на сигаретной фабрике. Гилберт Стюарт, написавший эти знаменитые портреты Вашингтона, которые воспроизводятся по всей нашей Америке и висят в каждом классе, – Гилберт Стюарт был кузнецом. Потом еще был Эмерсон. Эмерсон был подручным каменщика. А Джеймс Рассел Лоуэлл в юности был, как он слышал, телеграфистом. Как тот парень на вокзале. Вполне возможно, что телеграфист на вокзале трудился сейчас над своим «Танатопсисом» или «К водяной птице» [17]. Почему бы и ему, Скриппсу О’Нилу, не поработать на насосной фабрике?

– Вы еще вернетесь? – спросила официантка.

– Если можно, – сказал Скриппс.

– И птичку вашу приносите.

– Да, – сказал Скриппс. – Малютка сейчас прилично устала. Если подумать, у нее была тяжелая ночь.

– С этим не поспоришь, – согласилась официантка.

Скриппс снова вышел в городок. Он почувствовал, как у него прояснились мысли, и он был готов встретить жизнь лицом к лицу. Насосный завод – это интересно. Насосы теперь – ого-го, не то что раньше. На насосах, что ни день, наживаются и теряются состояния на Уолл-стрит в Нью-Йорке. Он знал парня, который меньше чем за полчаса настругал чистых полмиллиона. Они знали, что почем, эти крутые дельцы с Уолл-стрит.

Выйдя на улицу, он поднял взгляд на вывеску. «Будьте уверены, качество проверено», – гласила она. С ума сойти, это точно, сказал он сам себе. Но неужели у них действительно повар – негр? Один раз, всего на секунду, когда дверца приоткрылась, там мелькнуло что-то черное. Возможно, этот парень просто закоптился от печи.

Часть вторая

Борьба за жизнь

И здесь я торжественно заявляю, что не имею намерения очернить или оклеветать кого-либо; хоть все и списано из книги естества, и редкий герой или действие не взяты мной из личных наблюдений или опыта; тем не менее, я прилагаю все усилия, чтобы завуалировать ту или иную персону, изменяя обстоятельства, положения и цвета, чтобы невозможно было узнать ее более-менее определенно; и если изредка бывает иначе, то лишь тогда, когда описываемый изъян столь мал, что над подобной слабостью сам этот субъект посмеется точно так же, как и любой другой.

Генри Филдинг

Глава шестая

Скриппс О’Нил искал работу. Хорошо будет поработать руками. Он шел по улице, удаляясь от закусочной, мимо цирюльни Маккарти. В цирюльню заходить не стал. Пусть она смотрелась все так же заманчиво, но Скриппс искал работу. За цирюльней он резко повернул за угол и пошел по Главной улице Петоски. Улица была красивая, широкая, и по обеим ее сторонам выстроились здания из кирпича и прессованного камня. Скриппс шел по ней к той части городка, где стоял насосный завод. У дверей насосного завода он засомневался. Неужто это и есть насосный завод? Рабочие и в самом деле один за другим выносили насосы, ставили на снег и плескали на них воду из ведер, чтобы они покрылись льдом, который защитит их от зимних ветров не хуже любой краски. Но неужто это и есть насосы? Это могло быть сплошной липой. Эти насосники ушлые ребята.

– Слушайте! – обратился Скриппс к одному рабочему, плескавшему воду на новенький чистенький насос, который был только что принесен и стоял на снегу словно бы с недовольным видом. – Это насосы?

– Будут, в свое время, – сказал рабочий.

Скриппс понял, что это завод. С этим его не надуют. Он подошел к двери. На ней была табличка:

НЕ ВХОДИТЬ. ВАС ТОЖЕ КАСАЕТСЯ

«И меня тоже, что ли?» – задумался Скриппс. Затем постучался и вошел.

– Мне бы с управляющим поговорить, – сказал он, стоя тихо в тусклом свете.

Мимо проходили рабочие, неся на плечах новенькие чистенькие насосы. Проходили, напевая обрывки песенок. Ручки насосов сердито хлопали в тупом недовольстве. Отдельные насосы были без ручек. Пожалуй, если подумать, они счастливчики, решил Скриппс. К нему подошел небольшой человечек. Ладно скроенный, низкорослый, плечистый и хмурый.

– Вы управляющего спрашивали?

– Да, сэр.

– Я тут бригадир. Как скажу, так и будет.

– Вы можете нанимать и увольнять? – спросил Скриппс.

– Легко – что одно, что другое, – сказал бригадир.

– Я хочу работу.

– Опыт есть?

– Не в насосах.

– Ну, хорошо, – сказал бригадир. – Поставим вас на сдельную работу. – Ну-ка, Йоги, – позвал он человека, стоявшего и глядевшего из окна завода, – покажи этому новенькому, куда сложить пожитки и как не потеряться в этих дебрях. – Бригадир смерил Скриппса взглядом. – Я австралиец, – сказал он. – Надеюсь, вам у нас понравится.

И удалился.

От окна подошел человек по имени Йоги Джонсон.

– Рад знакомству, – сказал он.

Он был коренастым, крепко сбитым. Из тех людей, которые встречаются почти повсюду. Судя по всему, человек бывалый.

– Ваш бригадир – первый австралиец в моей жизни, – сказал Скриппс.

– Да не австралиец он, – сказал Йоги. – Просто был одно время с австралийцами на войне, и на него это сильно подействовало.

– А сам ты воевал? – спросил Скриппс.

– Да, – сказал Йоги Джонсон. – Я первый пошел с «Кадиллака».

– Должно быть, повидал немало.

– Мне хватило, – ответил Йоги. – Идем, покажу тебе, как мы тут работаем.

И он повел за собой Скриппса, показывать ему насосный завод. Внутри завода было темно, но тепло. Голые по пояс рабочие брали насосы большущими щипцами и тащили один за другим к бесконечному конвейеру, где отбраковывали негодные, а безупречные насосы ставили на другой бесконечный конвейер, который вел в холодильную камеру. Другие рабочие, по большей части индейцы, в одних набедренных повязках, разбивали бракованные насосы кувалдами и кирками и быстро переделывали их в головки топоров, вагонные пружины, кулисы тромбонов, пулелейки – ту или иную вторичную продукцию большого насосного завода. Все шло в дело, пояснил Йоги. В углу большого кузнечного цеха сидели на корточках юные индейские парняги, напевая себе под нос старинную туземную песню, и делали из мелких кусочков металла, образовавшихся при отливе насосов, безопасные бритвенные лезвия.

– Они голышом работают, – сказал Йоги. – На выходе их обыскивают. Бывает, прячут лезвия, а потом с собой выносят и сбывают на черном рынке.

– Должно быть, от них убыток немалый, – сказал Скриппс.

– Да ну, – ответил Йоги. – Инспектора почти всех ловят.

Наверху, в отдельной комнате, работали два старика. Йоги открыл дверь. Один старик взглянул на него поверх очков в металлической оправе и нахмурился.

– Сквозняк из-за вас, – сказал он.

– Дверь закройте, – сказал другой старик скрипучим брюзжащим старческим голосом.

– Они у нас два рукодельника, – сказал Йоги. – Делают все насосы, какие мастерская отправляет на большие международные гонки с насосными шинами. Помнишь наш «Бесподобный поршень», который выиграл насосную гонку в Италии, где еще убили Фрэнки Доусона?

– Я читал об этом в газете, – ответил Скриппс.

– Мистер Борроу, тот, что в углу, сделал «Бесподобный поршень» своими руками, – сказал Йоги.

– Я его вырезал прямо из стали вот этим ножом. – Мистер Борроу поднял нож с коротким лезвием, похожий на опасную бритву. – Восемнадцать месяцев ушло, пока до ума довел.

– «Бесподобный поршень» был насос что надо, – сказал старик с тонким голосом. – Но сейчас мы работаем над таким, что только пятки будут сверкать перед всеми заграничными насосами, верно, Генри?

– Это мистер Шоу, – сказал Йоги полушепотом. – Он, наверно, величайший из ныне живущих насосный мастер.

– Вы, ребята, шли бы по своим делам, – сказал мистер Борроу.

Он упорно продолжал что-то вырезать, его нетвердые старческие руки подрагивали между замахами ножа.

– Пусть посмотрят, – сказал мистер Шоу. – Ты откуда, парень?

– Я только что из Манселоны, – ответил Скриппс. – От меня жена ушла.

– Что ж, найдешь другую без лишних усилий, – сказал мистер Шоу. – Парень ты симпатичный. Но послушай моего совета и не хватай первую встречную. Худая жена не сильно лучше, чем никакая.

– Ну, не скажи, Генри, – заметил мистер Борроу своим тонким голосом. – Какая-никакая, а жена есть жена, по теперешним-то временам.

– Послушай моего совета, парень, и не спеши. На сей раз найди себе хорошую.

– Генри знает в этом толк, – сказал мистер Борроу. – Он знает, о чем говорит.

Он рассмеялся тонким, кудахчущим смехом. Мистер Шоу, старый насосный мастер, покраснел.

– Вы, ребята, шли бы по своим делам и дали нам дальше делать насосы, – сказал он. – У нас с Генри работы тут непочатый край.

– Очень рад знакомству, – сказал Скриппс.

– Идем, – сказал Йоги. – Надо найти тебе дело, а то бригадир прищемит мне хвост.

Он поставил Скриппса в торцевальный цех, торцевать поршни. Скриппс проработал там почти год. В чем-то это был счастливейший год в его жизни. А в чем-то – кошмар. Сущий кошмар. Под конец он его даже полюбил. Хотя в чем-то ненавидел. Не успел он заметить, как прошел год. А он все так же торцевал поршни. Но что за странные вещи случились за этот год! Он часто о них задумывался. Когда он задумывался, торцуя поршень уже почти автоматически, он прислушивался к смеху, доносившемуся снизу, оттуда, где индейские шкеты формовали будущие бритвенные лезвия. Он слушал, и что-то поднималось у него в горле, норовя задушить.

Глава седьмая

Тем вечером, после первого дня на насосном заводе, положившего начало бесконечной или стремящейся к бесконечности череде дней, занятых тупой торцовкой поршней, Скриппс снова пошел поесть в закусочную. Весь день он скрывал свою птичку. Что-то ему подсказало, что насосный завод не место, чтобы показывать всем свою птичку. За этот день птичка не раз доставляла ему неудобство, но он приспособил свою одежду и даже сделал прорезь, чтобы птичка могла высунуть клюв и вдохнуть свежего воздуха. Теперь рабочий день окончился. Конец работе. Скриппс на пути в закусочную. Скриппс счастлив, что работал руками. Скриппс думал о старых насосных мастерах. Скриппса ждало общество дружелюбной официантки. Кто вообще эта официантка? Что с ней такое случилось в Париже? Он должен выяснить побольше об этом Париже. Йоги Джонсон был там. Он поспрошает Йоги. Разговорит его. Развяжет ему язык. Вытянет все, что тот знает. Скриппс кумекает по этой части.

Глядя на закат над гаванью Петоски – озеро теперь замерзло, и здоровые глыбы льда выступали над волноломом, – Скриппс шагал по улицам Петоски в сторону закусочной. Ему бы хотелось позвать с собой поесть Йоги Джонсона, но он не осмелился. Рано еще. Надо подождать. Всему свое время. С таким человеком, как Йоги, ни к чему пороть горячку. Кто он вообще, этот Йоги? Он правда воевал? Что для него значила война? Он правда был первым, кто записался с «Кадиллака»? И где был этот «Кадиллак»? Время покажет.

Скриппс О’Нил открыл дверь и вошел в закусочную. Немолодая официантка встала со стула, где читала американское издание «Манчестер гардиан», и положила газету и свои очки в металлической оправе на кассу.

– Добрый вечер, – сказала она просто. – Хорошо, что это вы.

Что-то шевельнулось внутри Скриппса О’Нила. В нем возникло чувство, определить которое он не умел.

– Я работал весь день, – он взглянул на немолодую официантку и добавил: – Ради вас.

– Как мило! – сказала она, а затем улыбнулась застенчиво. – И я работала весь день – ради вас.

В глазах Скриппса стояли слезы. Что-то снова в нем шевельнулось. Он подался вперед и взял немолодую официантку за руку, и она с тихим достоинством вложила свою руку в его.

– Ты моя женщина, – сказал он.

У нее в глазах тоже стояли слезы.

– Ты мой мужчина, – сказала она.

– Я скажу это снова: ты моя женщина, – торжественно произнес Скриппс.

Внутри него словно что-то надломилось. Он почувствовал, что сейчас заплачет.

– Пусть это будет нашей свадебной церемонией, – сказала немолодая официантка.

Скриппс пожал ее руку.

– Ты моя женщина, – сказал он просто.

– Ты мой мужчина и больше, чем мужчина, – она взглянула ему в глаза. – Ты для меня вся Америка.

– Идем же, – сказал Скриппс.

– Птичка у тебя с собой? – спросила официантка, убирая свой передник и сворачивая «Манчестер гардиан уикли». – Я возьму «Гардиан», если ты не против, – сказала она, заворачивая газету в передник. – Это новая газета, и я еще ее не прочитала.

– Я очень уважаю «Гардиан», – сказал Скриппс. – У меня в семье всегда ее выписывали, сколько себя помню. Мой отец был большим поклонником Глэдстоуна [18].

– Мой отец учился с Глэдстоуном в Итоне, – сказала немолодая официантка. – А теперь я готова.

Она надела пальто и стояла наготове, держа в руке передник, потертый черный сафьяновый очечник с очками в металлической оправе и номер «Манчестер гардиан».

– У тебя нет шляпы? – спросил Скриппс.

– Нет.

– Тогда я тебе куплю, – сказал Скриппс с нежностью.

– Это будет твой свадебный подарок, – сказала немолодая официантка.

И в глазах у нее снова засияли слезы.

– А теперь идем, – сказал Скриппс.

Немолодая официантка вышла из-за стойки, и они вдвоем, рука в руке, вышли в ночь.

Оставшийся в закусочной чернокожий повар приоткрыл дверцу и выглянул из кухни.

– Надо же, отчалили, – усмехнулся он. – Отчалили в ночь. Ну и ну.

Он аккуратно закрыл дверцу. Даже его это слегка впечатлило.

Глава восьмая

Через полчаса Скриппс О’Нил и немолодая официантка вернулись в закусочную мужем и женой. Закусочная почти не изменилась. Там была длинная стойка, солонки, сахарницы, бутылочка кетчупа и бутылочка вустерширского соуса. И дверца, ведшая в кухню. За стойкой стояла сменная официантка. Это была пышная задорная девушка в белом переднике. У стойки сидел коммивояжер и читал детройтскую газету. Коммивояжер ел стейк на косточке и подрумяненный картофель соломкой. Скриппс с немолодой официанткой испытали нечто в высшей степени прекрасное. Теперь они проголодались. Они хотели есть.

Немолодая официантка смотрит на Скриппса. Скриппс смотрит на немолодую официантку. Коммивояжер читает газету и периодически добавляет кетчупа на подрумяненный картофель соломкой. Другая официантка, Мэнди, стоит за стойкой в недавно накрахмаленном белом переднике. На окнах изморозь. Внутри тепло. Снаружи холодно. Птичка Скриппса, несколько помятая, сидит на стойке и чистит перышки.

– Значит, ты вернулась, – сказала официантка Мэнди. – Повар сказал, ты ушла в ночь.

Немолодая официантка посмотрела на Мэнди ясными глазами и спокойно сказала:

– Мы теперь муж и жена. – Ее голос обрел более глубокий, насыщенный тембр. – Мы только что поженились. Что бы ты хотел на ужин, Скриппс, дорогой?

– Я не знаю, – сказал Скриппс.

Ему было как-то не по себе. Что-то в нем снова шевельнулось.

– Пожалуй, с тебя уже хватит бобов, дорогой Скриппс, – сказала немолодая официантка, его новая жена.

Коммивояжер поднял взгляд от газеты. Скриппс заметил, что это детройтская «Ньюс». Прекрасная газета.

– Прекрасную газету вы читаете, – сказал Скриппс коммивояжеру.

– Это правда, «Ньюс» – хорошая газета, – сказал коммивояжер. – У вас медовый месяц?

– Да, – сказала миссис Скриппс, – мы теперь муж и жена.

– Что ж, – сказал коммивояжер, – это просто прекрасно. Я и сам женатый человек.

– Правда? – сказал Скриппс. – От меня жена ушла. Это в Манселоне.

– Давай уже больше не будем об этом, Скриппс, дорогой, – сказала миссис Скриппс. – Ты столько раз рассказывал эту историю.

– Да, дорогая, – согласился Скриппс.

Он смутно ощутил, что не чувствует в себе уверенности. Что-то где-то внутри него шевелилось. Он взглянул на официантку по имени Мэнди, такую статную и величаво-миловидную, в только что накрахмаленном белом переднике. Он смотрел на ее руки, крепкие, спокойные, умелые руки, выполнявшие официантские обязанности.

– Попробуйте такой стейк на косточке с подрумяненным картофелем, – предложил коммивояжер. – У них тут отличный стейк на косточке.

– Ты будешь, дорогая? – спросил Скриппс жену.

– Я возьму только чашку молока с крекерами, – сказала немолодая миссис Скриппс. – А ты бери, что хочешь, дорогой.

– Вот твои крекеры с молоком, Диана, – сказала Мэнди, ставя их на стойку. – Вы хотите стейк на косточке, сэр?

– Да, – сказал Скриппс.

В нем снова что-то шевельнулось.

– Прожаренный или сыроватый?

– Сыроватый, пожалуйста.

Официантка повернулась к дверце и крикнула:

– Один стек. И чтобы с ватой!

– Спасибо, – сказал Скриппс.

Он окинул взглядом официантку Мэнди. У нее был дар красноречия, у этой девушки. Именно этот дар красноречия привлек его, в первую очередь, к его теперешней жене. И еще ее странное прошлое. Англия, Озерный край. Скриппс прохаживается с Вордсвортом по Озерному краю. Поле золотых нарциссов. Уиндермир и мир в душе. Возможно, скачущий олень [19] в отдалении. Хотя нет, это уже севернее, в Шотландии. Стойкие они ребята, эти шотландцы, засевшие в своих горных крепостях. Гарри Лаудер [20] со своей трубкой. Горцы на Великой войне. Почему он, Скриппс, не был на войне? Вот где этот малый, Йоги Джонсон, мог взять над ним верх. Война пошла бы Скриппсу на пользу. Почему же он не пошел на войну? Почему не услышал об этом вовремя? Возможно, он был слишком стар. Впрочем, взгляните на старого французского генерала Жоффра. Уж конечно, он моложе этого старого генерала. Генерал Фош [21] молится за победу. Французская пехота молится за победу, преклонив колена вдоль Chemin des Dames [22]. Немцы со своим Gott mit uns [23]. Что за вздор. Уж конечно, он не старше этого французского генерала Фоша. Он задумался.

Мэнди, официантка, поставила на стойку перед ним его стейк на косточке и подрумяненный картофель ломтиками. Ставя тарелку, она мельком коснулась его руки. Скриппс почувствовал странное возбуждение. Вся жизнь у него впереди. Он ведь не старик. Почему сейчас никто не воюет? Или кто-то воюет? В Китае война, там воюют китайцы, одни китайцы убивают других. Чего ради? Скриппс задумался. В чем, собственно, дело?

Пышногрудая официантка Мэнди наклонилась к нему.

– Слушайте, – сказала она, – я вам не рассказывала о последних словах Генри Джеймса [24]?

– Право, дорогая Мэнди, – сказала миссис Скриппс, – ты неоднократно об этом рассказывала.

– Давайте послушаем, – сказал Скриппс. – Меня очень интересует Генри Джеймс.

Генри Джеймс, Генри Джеймс. Тот малый, что уехал из родной страны, чтобы жить в Англии, среди англичан. Зачем он это сделал? На что он променял Америку? Разве не здесь его корни? Его брат Уильям. Бостон. Прагматизм. Гарвардский университет [25]. Старый Джон Гарвард с серебряными пряжками на туфлях. Чарли Брикли [26]. Эдди Мэхан [27]. Где они теперь?

– Ну, – начала Мэнди, – Генри Джеймс стал британским подданным на смертном ложе. Сразу же, как только король услыхал, что Генри Джеймс стал британским подданным, он послал ему наивысшую награду, какую только мог, – орден «За заслуги» [28].

– «З. З.», – пояснила немолодая миссис Скриппс.

– Ну так вот, – сказала официантка, – вместе с человеком, доставившим награду, приехали профессор Госс и Сэйнтсбери. Генри Джеймс лежал на смертном ложе, и глаза у него были закрыты. На столе у кровати стояла единственная свеча. Медсестра пустила их к кровати, и они повязали наградную ленту на шею Джеймсу, и награда легла на простыню на груди Генри Джеймса. Профессор Госс и Сэйнтсбери наклонились и разгладили наградную ленту. Генри Джеймс так и не открыл глаз. Медсестра им сказала, что они все должны выйти из комнаты, и они все вышли из комнаты. Когда они все ушли, Генри Джеймс обратился к медсестре. Он так и не открыл глаз. «Сестра, – сказал Генри Джеймс, – уберите свечу, сестра, чтобы скрыть краску стыда». Это и были его последние слова.

– Джеймс был писатель ого-го, – сказал Скриппс О’Нил.

Эта история странным образом растрогала его.

– Ты всегда рассказываешь это по-разному, дорогая, – заметила миссис Скриппс.

В глазах Мэнди стояли слезы.

– Я так переживаю из-за Генри Джеймса, – сказала она.

– Что такое стряслось с Джеймсом? – спросил коммивояжер. – Чем ему Америка не угодила?

Скриппс О’Нил думал о Мэнди, официантке. Какие задатки должны быть у нее, у этой девушки! Какой кладезь историй! Любой пойдет далеко с такой женщиной рядом! Он погладил птичку, сидевшую на стойке перед ним. Птичка клюнула его в палец. Не была ли она ястребком? Или, может, соколом с одной из крупных мичиганских соколиных ферм? Или, может, малиновкой, выковыривавшей раннего червячка на какой-нибудь зеленой лужайке? Он задумался.

– Как зовут вашу птичку? – спросил коммивояжер.

– Я еще не назвал ее. А как бы вы ее назвали?

– Почему бы не назвать ее Ариэль? – спросила Мэнди.

– Или Пак, – вставила миссис Скриппс.

– Что это значит? – спросил коммивояжер.

– Это персонаж из Шекспира, – объяснила Мэнди.

– Ой, не надо так с птичкой.

– А вы бы как ее назвали? – Скриппс повернулся к коммивояжеру.

– Это случаем не попугай? – спросил коммивояжер. – Если попугай, можно назвать Полли.

– Есть такая героиня по имени Полли в «Опере нищего», – объяснила Мэнди.

Скриппс задумался. Может, птичка и попугай. Попугай, удравший из какого-нибудь сытого дома какой-нибудь старой девы. Пустившийся на вольные хлеба, подальше от новоанглийской холостячки.

– Лучше обождите, посмотрите, как она себя покажет, – посоветовал коммивояжер. – У вас еще уйма времени.

Этот коммивояжер дело говорил. Он, Скриппс, даже не знал, какого пола эта птичка. Девочка это или мальчик.

– Обождите, посмотрите, будут яйца или нет, – предложил коммивояжер.

Скриппс посмотрел коммивояжеру в глаза. Этот парень высказал его собственную мысль.

– А вы кое-что понимаете, коммивояжер, – сказал он.

– Что ж, – скромно признал коммивояжер, – я ж не просто так столько лет коммивояжер.

– Здесь ты прав, приятель, – сказал Скриппс.

– Славная у тебя птичка, браток, – сказал коммивояжер. – Ты за нее держись.

Скриппс и так это знал. О, эти коммивояжеры кое-что понимают! Исколесили вдоль и поперек всю нашу великую Америку. Эти коммивояжеры смотрят в оба. Они не дураки.

– Слушай, – сказал коммивояжер, сдвинул на лоб свой котелок и, подавшись вперед, сплюнул в высокую медную плевательницу, стоявшую возле его стула. – Хочу рассказать тебе, какая расчудесная вещь случилась со мной как-то раз в Бэй-сити.

Мэнди, официантка, подалась вперед. Миссис Скриппс подалась к коммивояжеру, чтобы лучше слышать. Коммивояжер неловко взглянул на Скриппса и погладил птичку пальцем.

– Расскажу как-нибудь в другой раз, брат, – сказал он.

Скриппс все понял. Из кухни, через дверцу, донесся визгливый, озорной смех. Скриппс прислушался. Неужели это негр смеялся? Он задумался.

Глава девятая

Скриппс по утрам медленно бредет на насосный завод. Миссис Скриппс смотрит из окна и следит, как он идет по улице. Теперь уже «Гардиан» особо не почитаешь. Не почитаешь особо об английских политиках. Не поволнуешься особо о кризисах в кабинете министров Франции. Странные люди эти французы. Жанна д’Арк. Ева Ле Гальенн. Клемансо. Жорж Карпантье. Саша Гитри. Ивонн Прентан. Грок. Братья Фрателлини. Гилберт Селдес [29]. «Даял». Премия «Даяла». Марианна Мур. Э.Э. Каммингс. Со своей «Огромной комнатой» [30]. «Вэнити-фэйр». Фрэнк Крауниншилд [31]. В чем, вообще, дело? К чему все это?

Теперь у нее есть мужчина. Ее мужчина. Ее собственный. Удержит ли она его? Удержит ли при себе? Она задумалась.

Миссис Скриппс, бывшая немолодая официантка, теперь жена Скриппса О’Нила, у которого есть хорошая работа на насосном заводе. Диана Скриппс. Диана – это имя собственное. И маму ее так же звали. Диана Скриппс смотрит в зеркало и думает, сможет ли удержать мужа. Вопрос нешуточный. Зачем он только увидел Мэнди? Достанет ли у нее мужества перестать ходить со Скриппсом в ресторан? Она не смела. Он станет ходить один. Она это знала. Ни к чему себя обманывать. Он станет ходить один и разговаривать с Мэнди. Диана посмотрела в зеркало. Удержит ли она его? Удержит ли она его? Эта мысль не давала ей покоя.

Каждый вечер они бывали в ресторане, который она уже не могла называть закусочной, – от этого у нее в горле вставал ком, затрудняя дыхание. Каждый вечер в ресторане Скриппс теперь разговаривал с Мэнди. Эта девчонка пыталась увести его. Его, ее Скриппса. Пыталась увести его. Увести его. Сможет ли она, Диана, удержать его?

Она ведь просто потаскуха, эта Мэнди. Разве так годится? Разве так можно? Увиваться за чужим мужем? Вставать между мужем и женой? Рушить дом? И все с этими вечными литературными россказнями. Этими бесконечными побасёнками. Мэнди обаяла Скриппса. Диана призналась себе в этом. Но она еще могла удержать его. Теперь только это имело значение. Удержать его. Удержать его. Не дать ему уйти. Заставить остаться. Она посмотрела в зеркало.

Диана оформляет подписку на «Форум». Диана читает «Ментор». Диана читает Уильяма Лайона Фелпса [32] в «Скрибнере». Диана идет морозными улицами тихого северного городка в Публичную библиотеку, чтобы читать книжный обзор в «Литерари дайджест». Диана ждет почтальона, который принесет ей выпуск «Букмена». Диана ждет, стоя в снегу, когда почтальон принесет «Субботний литературный обзор». Диана стоит с непокрытой головой в нарастающих сугробах и ждет, когда почтальон принесет литературное приложение к «Нью-Йорк таймс». Есть ли во всем этом толк? Поможет ли это удержать его?

Поначалу так казалось. Диана заучила наизусть передовицы Джона Фаррара. Скриппс просиял. Слабый отсвет прежнего огня показался в глазах Скриппса. Затем потух. Легкая ошибка в формулировке, легкое недопонимание фразы, легкое искажение смысла придавало всему этому оттенок фальши. Она будет стараться. Она просто так не сдастся. Он ее мужчина, и она его удержит. Она отвела взгляд от окна и вскрыла конверт с журналом, лежавший на столе. Это был «Харперс Мэгэзин». «Харперс Мэгэзин» в новом формате. «Харперс Мэгэзин», совершенно измененный и обновленный. Возможно, это ей поможет. Она задумалась.

Глава десятая

Приближалась весна. Весной пахло в воздухе. (Прим. автора. Это тот же день, что и в начале всей этой истории, в первой части.) Дул легкий чинук. Рабочие с завода идут домой. Птичка Скриппса поет в своей клетке. Диана смотрит из открытого окна. Диана следит, когда на улице покажется ее Скриппс. Удержит ли она его? Удержит ли она его? Если она его не удержит, оставит ли он ей свою птичку? С некоторых пор она чувствовала, что не удержит его. По ночам теперь, когда она касалась Скриппса, он поворачивался не к ней, а от нее. Это была мелочь, но жизнь состоит из мелочей. Диана чувствовала, что не удержит его. Пока она смотрела из окна, из ее безжизненной руки выпал журнал «Сенчури». В «Сенчури» появился новый редактор. Там стало больше ксилографий. А Гленн Фрэнк теперь отправился куда-то возглавлять какой-то большой университет. В журнале стало больше Ван Доренов. Диана почувствовала, что сможет повернуть это в свою пользу. Счастливая, она открыла «Сенчури» и читала все утро. Затем подул ветер, теплый ветер чинук, и она поняла, что скоро Скриппс будет дома. По улице тянулось все больше мужчин. Был ли среди них Скриппс? Ей не хотелось надевать очки и высматривать его. Ей хотелось, чтобы Скриппс, вернувшись с работы, увидел ее в самом выгодном свете. Чем сильнее она чувствовала его приближение, тем слабее становилась ее недавняя уверенность, внушенная «Сенчури». Она так надеялась, что журнал даст ей что-то такое, что поможет удержать Скриппса. Но теперь уже не была в этом уверена.

Скриппс идет по улице с толпой разудалых рабочих. Мужчин будоражит весна. Скриппс покачивает ведерком для ланча. Скриппс машет на прощание рабочим, заворачивающим один за другим в бывший салун. Скриппс не смотрит на ее окно. Скриппс поднимается по лестнице. Скриппс приближается. Скриппс приближается. Вот и Скриппс.

– Добрый вечер, дорогой Скриппс, – сказала она. – Я читала рассказ Рут Сакоу.

– Привет, Диана, – ответил Скриппс.

Он поставил ведерко для ланча. Диана выглядела старой и усталой. Можно быть с ней повежливей.

– О чем был рассказ, Диана? – спросил он.

– О маленькой девочке в Айове, – сказала Диана и приблизилась к нему. – О людях на земле. Он мне слегка напомнил о моем Озерном крае.

– Даже так? – спросил Скриппс.

В каких-то отношениях насосный завод закалил его. Речь его стала более отрывистой. Более похожей на речь местных северных рабочих. Но ум его остался прежним.

– Хочешь, я немножко почитаю вслух? – спросила Диана. – Тут такие милые ксилографии.

– Как насчет пойти в закусочную? – сказал Скриппс.

– Как пожелаешь, дорогой, – сказала Диана и добавила, не сдержавшись: – Хоть бы… ой, хоть бы ты вовсе ее не видел!

Она утерла слезы. Скриппс их даже не заметил.

– Я возьму птичку, дорогой, – сказала Диана. – Она весь день дома.

Они пошли вместе в закусочную. Но уже не держались за руки. Они шли, как положено ходить давно женатым людям. Миссис Скриппс несла клетку с птичкой. Птичка была счастлива на теплом ветерке. Навстречу им шли, пошатываясь, мужчины, пьяные от весны. Многие заговаривали со Скриппсом. В городке его теперь хорошо знали и относились с симпатией. Отдельные мужчины, покачиваясь, приподнимали шляпы перед миссис Скриппс. Она рассеянно им кивала. «Только бы мне удержать его, – думала она. – Только бы мне его удержать». Когда они шли по узкому тротуару северного городка, сплошь в слякотном снегу, что-то застучало у нее в голове. Возможно, это был слаженный топот их ног. Я его не удержу. Я его не удержу. Я его не удержу.

При переходе через улицу Скриппс взял ее под руку. Почувствовав его ладонь на своей руке, Диана поняла, что так тому и быть. Ни за что она его не удержит. Навстречу им прошла по улице группа индейцев. Они смеялись – над ней или это какой-то туземный юмор? Диана не могла разобрать. Она разбирала лишь то, что выстукивал в ее висках пульс: «Я его не удержу. Я его не удержу».

Авторское замечание

Для читателя, не печатника. Печатнику какое дело? Кто вообще такой печатник? Гутенберг. Гутенбергова Библия. Кэкстон. Двенадцатый каслон с открытым очком [33]. Наборная машина. Автор как маленький мальчик, которого послали выискивать печатных блох. Автор как юноша, которого послали за ключом к печатным формам. О, они кумекали по этой части, эти печатники.

(На случай, если читатель слегка запутался, мы сейчас подошли к тому месту, с которого начинается эта история, когда Йоги Джонсон и Скриппс О’Нил работают на насосном заводе, а чинук знай себе дует. Как видите, Скриппс О’Нил только вышел с насосного завода и направляется в закусочную с женой, которая боится, что не удержит его. Мы лично считаем, что не удержит, но пусть читатель увидит сам. Теперь мы оставим эту пару на пути к закусочной и вернемся к Йоги Джонсону. Мы хотим, чтобы читателю полюбился Йоги Джонсон. С этих пор история пойдет поживее, если вдруг отдельные читатели заскучали. Мы также постараемся ввернуть несколько хороших побасенок. Мы ведь никак не обманем доверия, если скажем, что лучшие из этих побасенок мы узнали от мистера Форда Мэдокса Форда [34]? Мы должны благодарить его, как, надеемся, будет благодарить и читатель. Так или иначе, теперь мы вернемся к Йоги Джонсону. Йоги Джонсон, как, возможно, помнит читатель, это тот малый, который был на войне. Когда начинается эта история, он как раз выходит с завода (см. первую часть).

Очень трудно писать таким способом, задом наперед, и автор надеется, что читатель это сознает и не будет ворчать из-за этого маленького пояснения. Уверен, что с большой радостью прочту все, что бы мне ни написал читатель, и надеюсь, что читатель сделает такие же послабления. Если кому-либо из читателей заблагорассудится прислать мне что-либо из написанного им, чтобы получить критику или совет, я в любой день бываю в Café du Dôme, где разговариваю об искусстве с Гарольдом Стирнсом и Синклером Льюисом [35], и читатель может принести с собой свою писанину или может прислать ее мне на счет моего банка, если у меня есть банк. Теперь, если читатель готов – только поймите, я ничуть не хочу подгонять читателя, – мы вернемся к Йоги Джонсону. Но помните, пожалуйста, что, пока мы будем с Йоги Джонсоном, Скриппс О’Нил со своей женой направляются в закусочную. Что с ними там произойдет, я не знаю. Я лишь надеюсь, что читатель мне поможет.)

Часть третья

Мужчины на войне и смерть общества

Можно также отметить, что наигранность не подразумевает полнейшего отрицания наигранных качеств; впрочем, когда она исходит из лицемерия, она почти равнозначна обману; однако когда она исходит из одного только тщеславия, ей присущи свойства фанфаронства: к примеру, наигранное радушие тщеславного человека заметно отличается от той же наигранности у человека скаредного, ибо хотя человек тщеславный не тот, за кого себя выдает, и не обладает наигранной добродетелью в той мере, в какой о нем это можно подумать, все же у него она не так несуразна, как у человека скаредного, который являет собой прямую противоположность того, чем хочет казаться.

Генри Филдинг

Глава одиннадцатая

Йоги Джонсон вышел из служебного входа насосного завода и зашагал по улице. В воздухе пахло весной. Снег таял, и в канавах бежала талая вода. Йоги Джонсон шел по середине улицы, по еще не растаявшему ледяному насту. Повернув налево, он перешел по мосту Медвежью реку. Лед в реке уже растаял, и Йоги смотрел на бурливый бурый поток. Дальше, за рекой, в ивовых зарослях распускались зеленые почки.

Ветер – натуральный чинук, подумал Йоги. Бригадир правильно сделал, что отпустил людей. В такой денек держать их на работе небезопасно. Всякое могло случиться. Владелец завода соображал в таких делах. Когда дует чинук, первое, что надо сделать, это отпустить людей с завода. Тогда, если кто-то из них покалечится, с него взятки гладки. Он не подпадет под Закон об ответственности предпринимателей. Они соображали, эти крупные производители насосов. Понимали, что к чему.

Йоги тревожился. Его беспокоила одна мысль. Пришла весна, сомнений не оставалось, а он не хотел женщину. В последнее время это его сильно тревожило. Сомневаться не приходилось. Он не хотел женщину. Он не мог объяснить себе этого. Прошлым вечером он сходил в Публичную библиотеку и спросил одну книгу. Посмотрел на библиотекаршу. И не захотел ее. Почему-то она ничего для него не значила. В ресторане, где у него был талон на питание, он пристально смотрел на официантку, приносившую ему еду. И тоже не захотел ее. Он миновал группку девушек, шедших по домам из школы. И внимательно рассмотрел их всех. Ни одной не захотел. Что-то было с ним решительно не так. Неужели он дряхлеет? Неужели это конец?

«Что ж, – подумал Йоги, – с женщинами, похоже, всё, хотя надеюсь, что нет; но я все еще люблю лошадей». Он поднимался на крутой холм, выводивший от Медвежьей реки на дорогу Шарлевуа. Дорога была не такой уж крутой, но Йоги она далась нелегко: ноги его отяжелели от весны. Перед ним был магазин зерна и кормов. Перед магазином стояла упряжка прекрасных лошадей. Йоги подошел к ним. Он хотел потрогать их. Убедить себя, что что-то у него еще осталось. Крайняя лошадь заметила его приближение. Йоги сунул руку в карман за кусочком сахара. Сахара не было. Лошадь прижала уши и показала зубы. Другая лошадь отдернула голову. Это все, что осталось от его любви к лошадям? Если подумать, может, что-то не так с этими лошадями? Может, у них сап или шпат. Может, что-то застряло в нежной стрелке копыта. А может, у них любовь.

Йоги поднялся на холм и повернул налево, на дорогу Шарлевуа. Он миновал последние дома на задворках Петоски и вышел на открытую проселочную дорогу. Справа простиралось поле до залива Литтл-трэверс-бэй. Синева залива переходила в большое озеро Мичиган. На той стороне залива, за бухтой Харбор-спрингс, высились сосновые холмы. А дальше, отсюда не видать, деревня Крестовая, где жили индейцы. Еще дальше – Макинакские стремнины и Сент-Игнас, где как-то раз случилось нечто странное и прекрасное с Оскаром Гарднером, работавшим рядом с Йоги на насосном заводе. Дальше – городок Су, одновременно канадский и американский. Туда иногда наведывались буйные души Петоски пить пиво. Им там нравилось. А в другой стороне и намного дальше, у подножия озера, был Чикаго, куда направился Скриппс О’Нил той богатой на события ночью, когда его первый брак перестал быть таковым. И где-то там же, только в Индиане, Гэри – с большими сталепрокатными заводами. Где-то там же, в Индиане, Хэммонд. Где-то там же, в Индиане, Мичиган-сити. А дальше, в Индиане, Индианаполис, где жил Бут Таркингтон. Не о том он с ума сходил, этот парень. Пониже в том же направлении, уже в Огайо, Цинциннати. А дальше, в Миссисипи, Виксберг. А еще дальше, в Техасе, Вако. Ах! До чего широко раскинулась эта наша Америка.

Йоги перешел через дорогу и присел на гору бревен, откуда было видно озеро. Если подумать, война закончилась, и он жив.

В книжке того парня, Андерсона, которую дала ему библиотекарша прошлым вечером, был один малый. Почему он все же не хотел библиотекаршу? Может, потому что думал, что у нее вставные зубы? Или дело в чем-то другом? Малыш когда-нибудь скажет ей? Он не знал. Кто вообще ему эта библиотекарша?

Этот малый в книжке Андерсона. Он тоже был солдатом. Андерсон говорил, он был два года на передовой. Как его звали? Фред как-то там. У этого Фреда мысли плясали в мозгу – ужас. Как-то ночью, во время сражения, он вышел на парад – нет, это был патруль – по ничейной полосе, и увидел человека, ковылявшего по ней в темноте, и застрелил его. Человек упал ничком замертво. Это был единственный раз, когда Фред сознательно убил человека. В книге говорилось, что на войне редко когда приходится убивать. Черта с два, подумал Йоги, если ты два года в пехоте на передовой. Они просто мрут. Так и есть, подумал Йоги. Андерсон говорил, что Фред сделал это от нервов. Он и его люди могли заставить того парня сдаться, но они были не в себе. А когда это случилось, они все вместе сбежали. Это куда же, черт возьми, подумал Йоги. В Париж?

Потом это убийство преследовало Фреда. Так мило и правдиво. Вот о чем думают солдаты, говорил Андерсон. Черта с два. Этот Фред вроде как два года был на передовой в пехотном полку.

На дороге показалась пара индейцев, ворчавших себе под нос и друг на друга. Йоги их позвал. Индейцы подошли.

– Большой белый вождь достал табачная жвачка? – спросил первый индеец.

– Белый вождь принес выпивка? – спросил второй индеец.

Йоги протянул им пачку сигарет и карманную фляжку.

– Белый вождь большая куча снадобья, – усмехнулись индейцы.

– Слушайте, – сказал Йоги Джонсон. – Я собираюсь обратиться к вам с соображениями о войне. Это то, что глубоко меня волнует.

Индейцы уселись на бревна. Один индеец указал на небо.

– Там наверху Гитчи Манито могучий, – сказал он.

Другой индеец подмигнул Йоги.

– Белый вождь не верит всякая чертовщина он слышит, – усмехнулся он.

– Слушайте, – сказал Йоги Джонсон.

И он рассказал им о войне.

Война для Йоги была не такой, говорил он индейцам. Для него война была как футбол. Американский футбол. В который играют в училищах. В Карлайлской индейской школе [36]. Оба индейца кивнули. Они были в Карлайле.

Йоги играл в футбол за центрового, и война во многом была похожа на это занятие, крайне неприятное. Когда ты играешь в футбол и у тебя мяч, ты валяешься на земле, раскинув ноги, а мяч держишь перед тобой; ты должен услышать сигнал, расшифровать его и сделать нужную передачу. Об этом все время нужно думать. Пока мяч у тебя в руках, центровой противника стоит перед тобой, а когда ты сделал передачу, он вскидывает руку и бьет тебя по лицу, а другой рукой хватает за подбородок или под мышкой, и пытается вытащить тебя вперед или отпихнуть, чтобы открыть себе путь и переломить ход игры. Ты должен бросаться вперед с такой силой, чтобы выбить его из игры и упасть вместе с ним на землю. Все преимущества на его стороне. Что и говорить, веселого мало. Когда у тебя мяч, у него все преимущества. Одно только хорошо – когда мяч у него, ты можешь вломить ему. В этом плане вы становитесь равны, и это уже почти терпимо. Футбол, как и война, вещь неприятная; она бодрит и будоражит только после того, как ты хорошенько заматерел, а главная трудность в том, чтобы помнить сигналы. Йоги имел в виду войну, не армию. Боевые действия. Армия – это что-то другое. Ты можешь взять и оседлать ее или можешь раззадорить тигра и получить по полной. Армия – это ерунда, но война – другое дело.

Йоги не преследовали призраки тех, кого он убил. Он знал, что убил пятерых. Если не больше. Он не верил, что убитые могут преследовать тебя. Только не после двух лет на передовой. Большинство людей, которых он знал, зверели как черти после первого убийства. Приходилось сдерживать их, чтобы не слишком усердствовали. Трудно было доставлять пленных, когда кто-то хотел опознать их. Ты посылал в тыл человека с двумя пленными, ну или двух человек с четырьмя пленными. И что в итоге? Твои люди возвращались и говорили, что пленных скосил заградительный огонь. А на самом деле они тыкали пленных штыком в мягкое место, а когда те подскакивали, они говорили: «Так ты бежать надумал, сукин сын!» и спускали курок им в затылок. Они хотели быть уверены, что убили кого-то. И не хотели возвращаться через чертов заградительный огонь. Нетушки. Они научились этому у австралийцев. Если подумать, кто все эти фрицы? Кучка паршивых гуннов. «Гунны» – это и звучит-то сейчас смешно. Вот оно, это самое «мило и правдиво». Только не для тех, кто пробыл там два года. Под конец они размякали. Сожалели о содеянном и начинали вершить добрые дела, чтобы их самих не убили. Но это уже четвертая фаза солдатства – смягчение.

С хорошим солдатом на войне так: сперва ты храбр, потому что не думаешь, что тебе может что-то грозить, ты ведь такой особенный и ни в коем случае не можешь умереть. Затем ты понимаешь, что это не так. Тогда тебе становится по-настоящему страшно, но, если ты хороший солдат, ты функционируешь как раньше. Затем, когда тебя ранили, но не убили, и приходят новички, проходящие через те же стадии, ты матереешь и становишься хорошим матерым солдатом. Затем случается второй надлом, гораздо хуже первого, и ты начинаешь вершить добрые дела, видя себя этаким сэром Филипом Сидни [37], копящим сокровища на небесах. При этом ты, разумеется, все делаешь так же, как и раньше. Словно все это футбольная игра.

Только ни у кого нигде не чесалось, чтобы написать об этом, по крайней мере из тех, кто знали об этом не понаслышке. Литература слишком сильное средство для человеческих умов. Поэтому эта американская писательница, Уилла Кэсер [38], написавшая книжку о войне, списала последнюю часть с «Рождения нации [39]», и ветераны со всей Америки писали ей, как им это понравилось.

Один из индейцев заснул. Он жевал табак и поджал губы во сне. Он привалился к плечу другого индейца. Не спавший индеец указал на другого индейца, спавшего, и покачал головой.

– Ну, как вам моя речь? – спросил Йоги не спавшего индейца.

– Белый вождь знать куча очень умный идей, – сказал индеец. – Белый вождь ученый как черт.

– Спасибо, – сказал Йоги.

Ему стало приятно. Здесь, рядом с простыми аборигенами, единственными настоящими американцами, он нашел настоящее понимание. Индеец смотрел на него, аккуратно поддерживая спящего, чтобы его голова не откинулась назад, на припорошенные снегом бревна.

– Белый вождь был на войне? – спросил индеец.

– Я высадился во Франции в мае 1917-го, – начал Йоги.

– Я думал, может, белый вождь был на войне, по тому, как он говорил, – сказал индеец. – Этот вот, – он приподнял голову спавшего товарища, и последние закатные лучи осветили лицо спящего индейца, – он получил К. В. Я получил З. Б. С. и В. К. с планкой [40]. Я был майор в четвертый полк М. П [41].

– Я рад, что встретил вас, – сказал Йоги.

Он испытал странное уничижение. Смеркалось. Над озером Мичиган, где закат и вода сходились, протянулась слитная полоса. Йоги смотрел, как узкая закатная полоса наливается темно-красным, истончается и блекнет. Солнце зашло за озеро. Йоги встал с бревен. Индеец тоже встал. Он разбудил товарища, и индеец, который спал, встал и посмотрел на Йоги Джонсона.

– Мы идем в Петоски, вступать Армия спасения, – сказал более рослый и бодрый индеец.

– Белый вождь тоже пойдем, – сказал индеец поменьше, который спал.

– Я пойду с вами, – ответил Йоги.

Кем были эти индейцы? Какое ему до них было дело?

Когда солнце зашло, слякотная дорога затвердела. Снова подмораживало. Если подумать, может, весна не так уж скоро. Может, не так уж важно, что он не хочет женщину. Раз уж весна еще не скоро, то и этот вопрос еще не решен. Он пройдет до городка с индейцами, высмотрит прекрасную женщину и постарается захотеть ее. Он повернул на подмерзшую дорогу. Двое индейцев пошли рядом. Все они двигались в одном направлении.

Глава двенадцатая

В сумерках они втроем вошли в Петоски по замерзшей дороге. Они шли молча по замерзшей дороге. Под их подошвами хрустели свежие корочки льда. Иногда Йоги Джонсон продавливал тонкий ледок на лужах. Индейцы обходили лужи.

Они сошли с холма, миновав магазин кормов, перешли по мосту Медвежью реку, гулко стуча ботинками по замерзшим доскам моста, и поднялись на холм, пройдя мимо дома доктора Рамси и «Домашней чайной» к бильярдной. Перед бильярдной два индейца остановились.

– Белый вождь играть бильярд? – спросил большой индеец.

– Нет, – сказал Йоги Джонсон. – Мне правую руку покалечило на войне.

– Белый вождь не везет, – сказал маленький индеец. – Играй один раз Келли-пул [42].

– Ему отстрелили обе руки и обе ноги у Ипра, – сказал украдкой большой индеец Йоги. – Он очень ранимый.

– Ну, хорошо, – сказал Йоги Джонсон. – Сыграю один раз.

Они вошли в жаркое прокуренное помещение бильярдной. Заняли стол и сняли со стены два кия. Когда маленький индеец потянулся за кием, Йоги заметил, что у него вместо обеих рук протезы. Они были из коричневой кожи и пристегивались у локтей. На гладком зеленом сукне, под ярким электрическим светом, они играли в бильярд. Через полтора часа Йоги Джонсон обнаружил, что должен маленькому индейцу четыре доллара и тридцать центов.

– У тебя очень неплохой удар, – заметил он маленькому индейцу.

– Мой удар не такой хороший после войны, – ответил маленький индеец.

– Белый вождь хочет малость выпить? – спросил рослый индеец.

– Где ты достанешь? [43]– спросил Йоги. – Мне приходится ходить в Чебойган.

– Белый вождь идем с красные братья, – сказал большой индеец.

Они отошли от стола, поставили кии на подставку у стены, заплатили по счету и вышли в ночь.

По темным улицам мужчины пробирались домой. Пришел мороз, и все замерзло и затвердело. Тот чинук был не настоящий чинук, если подумать. Весна еще не пришла, и мужчины, пустившиеся во все тяжкие, были обескуражены студеным воздухом, который дал понять, что чинук оказался дутым. Этот бригадир, подумал Йоги, он завтра огребет. Возможно, все это было подстроено производителями насосов, чтобы сковырнуть бригадира. Такое уже бывало. В ночной темноте мужчины группками пробирались домой.

Два индейца шли по обеим сторонам от Йоги. Они повернули в переулок, и все трое остановились возле здания, напоминавшего конюшню. Это и была конюшня. Два индейца открыли дверь, и Йоги вошел за ними. У стены стояла высокая приставная лестница. В конюшне было темно, но один из индейцев чиркнул спичкой, чтобы показать Йоги лестницу. Маленький индеец вскарабкался первым, поскрипывая металлическими шарнирами протезов. Йоги последовал за ним, а последним вскарабкался другой индеец, освещая Йоги путь спичками. Маленький индеец постучал в крышу, где лестница упиралась в стену. Раздался ответный стук. Маленький индеец постучал опять – три резких удара в крышу над головой. В крыше поднялся люк, и они забрались в освещенную комнату.

В одном углу комнаты стоял бар с латунным поручнем и высокими плевательницами. За баром было зеркало. По всей комнате стояли мягкие стулья. И бильярдный стол. На стене висели в ряд журналы на рейке. Также на стене висел портрет Генри Уодсворта Лонгфелло [44] с автографом, в раме, драпированной американским флагом. На мягких стульях сидели за чтением несколько индейцев. Небольшая группа стояла у бара.

– Приятный маленький клуб, а? – К Йоги подошел индеец и пожал ему руку. – Я вижу вас почти каждый день на насосном заводе.

Это был человек, работавший на заводе за одной из машин рядом с Йоги. Подошел другой индеец и тоже пожал Йоги руку. Он также работал на насосном заводе.

– Просчитались с чинуком, – сказал он.

– Да, – сказал Йоги. – Просто ложная тревога.

– Идемте выпьем, – сказал первый индеец.

– Я с компанией, – ответил Йоги.

Кем вообще были эти индейцы?

– Берите их тоже, – сказал первый индеец. – Места хватит всем.

Йоги огляделся. Двое индейцев, что привели его сюда, исчезли. Куда же они делись? Наконец он их увидел. Они были у бильярдного стола. Высокий элегантный индеец, разговаривавший с Йоги, проследил за его взглядом. И кивнул с пониманием.

– Это лесные индейцы, – объяснил он, как бы извиняясь. – А мы здесь в основном городские.

– Да, конечно, – согласился Йоги.

– У того малого очень хороший послужной список, – заметил высокий элегантный индеец. – Другой малый, полагаю, тоже был майором.

Высокий элегантный индеец проводил Йоги к бару. За баром стоял бармен. Это был негр.

– Как вы насчет эля «Песья голова»? – спросил индеец.

– Отлично, – сказал Йоги.

– Две «Песьих головы», Брюс, – обратился индеец к бармену.

Бармен хихикнул.

– Над чем смеешься, Брюс? – спросил индеец.

Негр заливисто засмеялся.

– А я знавши, масса Рыжий Пес, – сказал он. – Так и знавши, шо вы завсегда закажете энту «Песью голову».

– Веселый он парень, – обратился индеец к Йоги. – Я должен представиться. Мое имя Рыжий Пес.

– Мое имя Джонсон, – сказал Йоги. – Йоги Джонсон.

– О, нам всем весьма знакомо ваше имя, мистер Джонсон, – улыбнулся Рыжий Пес. – Я бы хотел познакомить вас с моими друзьями: мистер Сидящий Бык, мистер Отравленный Буйвол и вождь Бегущего Скунса Гузно.

– Имя Сидящий Бык мне известно, – заметил Йоги, пожимая руки.

– О, я не из тех Сидящих Быков, – сказал мистер Сидящий Бык.

– Прадед вождя Бегущего Скунса Гузно когда-то продал весь остров Манхэттен за несколько ожерелий вампум [45], – пояснил Рыжий Пес.

– Надо же, как интересно, – сказал Йоги.

– Дорого нашей семье обошелся этот вампум, – скорбно улыбнулся вождь Бегущего Скунса Гузно.

– У вождя Бегущего Скунса Гузно есть немного тех вампумов. Хотели бы взглянуть? – спросил Рыжий Пес.

– Очень даже.

– Они на самом деле ничем не отличаются от любого другого вампума, – пояснил недовольно Скунса Гузно.

Он достал из кармана ожерелье вампум и протянул Йоги Джонсону. Йоги с любопытством осмотрел его. Какую роль довелось сыграть этой нитке вампума в истории нашей Америки!

– Хотели бы одну-две ракушки на память? – спросил Скунса Гузно.

– Я не хотел бы забирать у вас вампум, – ответил Йоги.

– Они на самом деле ничего собой не представляют, – пояснил Скунса Гузно, снимая с нитки пару ракушек.

– На самом деле они представляют чисто сентиментальную ценность для семьи Скунса Гузно, – сказал Рыжий Пес.

– Чертовски щедро с вашей стороны, мистер Скунса Гузно, – сказал Йоги.

– Ерунда, – сказал Скунса Гузно. – Вы бы сделали для меня то же самое.

– Это щедро с вашей стороны.

За барной стойкой бармен-негр Брюс вытянул шею и смотрел, как вампумы переходят из рук в руки. Темное лицо его блестело. Резко, без объяснения, он разразился пронзительным смехом. Темным смехом негра.

Рыжий Пес резко взглянул на него.

– Послушай, Брюс, – сказал он резко, – твое веселье слегка не к месту.

Брюс перестал смеяться и вытер лицо полотенцем. Он закатил глаза с виноватым видом.

– Ай, удержу нет, масса Рыжий Пес. Када я увидал, как миста Скунса Гумно раздает энти вампумы, я просто не мог удержаться. Была ему нужда продавать городище вроде Нью-Яка за энти вампумы? Вампумы! Уберите энти ваши вампумы!

– Брюс у нас чудак, – объяснил Рыжий Пес, – но он первоклассный бармен и добродушный малый.

– От тут вы правы, масса Рыжий Пес, – бармен подался вперед. – Сердце у меня чисто золото.

– Хотя все равно чудак, – сказал Рыжий Пес виновато. – Домовый комитет вечно настаивает, чтобы я нашел другого бармена, но мне, как ни странно, нравится этот малый.

– Я ваще ничо, босс, – сказал Брюс. – Просто, как увижу шо потешное, просто смех разбирает. Вы знаете, босс, я ничо плохого не хотел.

– Это правда, Брюс, – согласился Рыжий Пес. – Ты честный малый.

Йоги Джонсон оглядел комнату. Другие индейцы ушли от бара, и Скунса Гузно показывал вампум группке только что вошедших индейцев в вечерних костюмах. Двое лесных индейцев все также играли в бильярд. Они сняли пиджаки, и свет над бильярдным столом сверкал на металлических суставах протезов маленького индейца. Он выиграл одиннадцатый раз подряд.

– Из того малого вышел бы бильярдист, если бы ему чуть больше повезло на войне, – заметил Рыжий Пес. – Не хотите осмотреть клуб?

Он взял у Брюса счет, подписал его, и Йоги пошел за ним в следующую комнату.

– Комната нашего комитета, – сказал Рыжий Пес.

По стенам висели фотографии в рамках с автографами вождя Бендера, Фрэнсиса Паркмэна, Д.Г. Лоуренса, вождя Мэйерса, Стюарта Эдварда Уайта, Мэри Остин, Джима Торпа, генерала Кастера, Гленна Уорнера и Мэйбл Додж [46], а также портрет маслом в полный рост Генри Уодсворта Лонгфелло. За комнатой комитета была маленькая купальня или небольшой бассейн с раздевалкой.

– На самом деле клуб до смешного маленький, – сказал Рыжий Пес. – Но зато это уютное местечко, куда можно забиться в унылые вечера, – он улыбнулся. – Знаете, мы называем его вигвам. Такое мое маленькое чванство.

– Чертовски приятный клуб, – сказал Йоги с чувством.

– Примем, если нравится, – предложил Рыжий Пес. – Вы какого племени?

– О чем вы?

– Ваше племя. Вы кто – Мошна и лиса? Джибве? Кри, надо думать.

– Ну, – сказал Йоги, – мои родители прибыли из Швеции.

Рыжий Пес внимательно посмотрел на него и прищурился.

– Ты меня не разыгрываешь?

– Нет. Они прибыли из Швеции или Норвегии, – сказал Йоги.

– Я готов был поклясться, что ты малость беловатый, – сказал Рыжий Пес. – Чертовски хорошо, что это выяснилось вовремя. Иначе вышел бы жуткий скандал, – он приложил руку к голове и сжал губы. – Значит, так.

Он вдруг повернулся и схватил Йоги за жилет. Йоги почувствовал, как в живот ему грубо уперся ствол пистолета.

– Тихо пройдешь через клуб, наденешь свою куртку и шляпу и уйдешь, словно ничего и не было. С любым, кто к тебе обратится, вежливо попрощаешься. И не вздумай вернуться. Ты меня понял, швед.

– Да, – сказал Йоги. – Убери пистолет. Я не боюсь твоего пистолета.

– Делай, как говорю, – велел Рыжий Пес. – Что до тех двоих бильярдистов, которые тебя привели, я скоро с ними разберусь.

Йоги вошел в светлую комнату, взглянул на бар, откуда его рассматривал бармен Брюс, надел шляпу и куртку, попрощался со Скунса Гузном, спросившим, почему он уходит так рано, и Брюс поднял крышку люка. Когда Йоги спускался по лестнице, раздался смех негра.

– Я так и знавши, – смеялся он. – Все время знавши. Шобы шведский боров надул старину Брюса!

Йоги оглянулся и увидел черное лицо смеявшегося негра в обрамлении светлого прямоугольника поднятого люка. Спустившись на пол конюшни, Йоги огляделся. Он был один. Солома в старой конюшне у него под ногами была жесткой и мерзлой. Где же он побывал? В индейском клубе? И чего ради? Неужели это конец?

В крыше над ним обозначилась полоска света. Затем ее заслонили две черные фигуры, раздался звук пинка, удара кулаком, серия глухих ударов по мягкому и твердому, и две человеческие фигуры скатились кубарем по лестнице. Сверху донесся мрачный, жуткий звук черного негритянского смеха.

Два лесных индейца поднялись с соломы и заковыляли к двери. Один из них, маленький, плакал. Йоги вышел за ними в холодную ночь. Было холодно. Ночь была ясная. Светили звезды.

– Клуб ни к черту негодный, – сказал большой индеец. – Клуб до кучи ни к черту негодный.

Маленький индеец плакал. Йоги в свете звезд увидел, что он лишился одной своей искусственной руки.

– Мне больше не играть бильярд, – всхлипнул маленький индеец и помахал одной рукой на окно клуба, из-под которого пробивалась тонкая полоска света. – Клуб до кучи охренеть ни к черту негодный.

– Не переживай, – сказал Йоги. – Я устрою вас на насосный завод.

– К черту насосный завод, – сказал большой индеец. – Мы все идем вступать Армия спасения.

– Не плачь, – сказал Йоги маленькому индейцу. – Я куплю тебе новую руку.

Маленький индеец продолжал плакать. Он сел на заснеженную дорогу.

– Не играть бильярд, мне ничего нет дела, – сказал он.

Сверху, из окна клуба, донесся жуткий звук негритянского смеха.

Авторское замечание читателю

На случай, если это может представлять какую-нибудь историческую ценность, я с радостью заявляю, что предыдущую главу написал за два часа, не отрываясь от пишущей машинки, а затем отправился на ланч с Джоном Дос Пассосом [47], которого считаю очень мощным писателем и, кроме того, исключительно приятным малым. Это то, что в провинциях называют «ты – мне, я – тебе». На ланч у нас были рольмопсы, Sole Meunière [48], Civetde Lièvre à la Chez Cocotte [49], marmelade de pommes [50], и все это мы сполоснули, как у нас принято говорить (а, читатель?), бутылкой Montrachet 1919 года с лимандой и бутылкой Hospice de Beaune 1919 года на брата с тушеной зайчатиной. Мистер Дос Пассос, я полагаю, разделил со мной бутылку Chambertin за marmelade de pommes (так французы называют яблочное повидло). Мы выпили два vieuxmarcs [51] и, решив, что не пойдем в Café du Dôme говорить об искусстве, отправились по домам, и я написал следующую главу. Я бы хотел, чтобы читатель обратил особое внимание, как запутанные жизненные линии различных персонажей в книге стягиваются вместе и удерживаются в этой памятной сцене в закусочной. Когда я прочел ему вслух эту главу, мистер Дос Пассос воскликнул: «Хемингуэй, ты написал шедевр!»

P. S. От автора читателю

Как раз в этой точке, читатель, я собираюсь привнести тот размах и движение в книгу, какие показывают, что эта книга действительно книга великая. Я знаю, читатель, вы надеетесь не меньше моего, что я привнесу этот размах и движение, ведь и без слов понятно, что это будет значить для нас обоих. Мистер Г.Дж. Уэллс, заглянувший к нам в гости (неплохо мы ведем литературную игру, а, читатель?) спрашивал нас намедни, не окажется ли так, что наш читатель, то есть вы, читатель, – только подумайте, Г.Дж. Уэллс говорил о вас прямо у нас дома… Короче, Г.Дж. Уэллс спросил нас, не окажется ли так, что наш читатель будет слишком склоняться к мысли, что эта история автобиографична. Пожалуйста, читатель, выбросьте эту мысль из головы. Действительно, мы жили в Петоски, штат Мичиган, и естественно, что многие герои взяты из жизни, какой мы жили. Но это другие люди, не автор. Автор появляется в истории только в этих маленьких замечаниях. Действительно, прежде чем приняться за эту историю, мы провели двенадцать лет за изучением различных индейских диалектов Севера, и в музее деревни Крестовая до сих пор хранится наш перевод Нового Завета на язык оджибве. Но вы бы на нашем месте поступили бы так же, читатель, и я думаю, что, если вы поразмыслите над этим, то согласитесь с нами на этот счет. Теперь вернемся к нашей истории. В самом дружеском духе я скажу, что вы не представляете, читатель, насколько трудна такая глава для писателя. К слову сказать, а я стараюсь быть откровенным в таких вещах, мы даже пытаться не будем ее написать до завтра.

Часть четвертая

Прохождение большой межрасовой гонки, а также Сотворение и разложение американцев

Но мне, пожалуй, возразят, что я вопреки собственным правилам ввел в это произведение пороки, да притом наичернейшие. На что я отвечу: во-первых, очень затруднительно прослеживать ряд человеческих поступков и не вовлекаться в них. Во-вторых, пороки, какие можно встретить здесь, являются не столько причинами, наличествующими обычно в уме, сколько случайными следствиями некой человеческой немощи или слабости. В-третьих, они выставляются здесь не для того, чтобы над ними смеялись, а для того, чтобы вызывать отвращение. В-четвертых, они при этом никогда не занимают главного места на сцене; и наконец, они никогда не приводят к совершению намеренного зла.

Генри Филдинг

Глава тринадцатая

Йоги Джонсон бредет по тихой улице, приобняв одной рукой за плечи маленького индейца. Большой индеец бредет неподалеку. Холодная ночь. Дома в городке с закрытыми ставнями. Маленький индеец, потерявший протез руки. Большой индеец, тоже воевавший. Йоги Джонсон, также воевавший. Эти трое бредут, бредут, бредут. Куда же они шли? Куда могли они идти? Что им оставалось?

Внезапно под фонарем, который раскачивался на проводе на углу улицы, бросая свет на снег, большой индеец остановился.

– Ходьба никуда нас доведет, – проворчал он. – Ходьба не хорошо. Пусть белый вождь скажет. Куда мы идем, белый вождь?

Йоги Джонсон не знал. Очевидно, ходьба не могла решить их проблему. По-своему, ходьба дело неплохое. Армия Кокси [52]. Орава мужчин, ищущих работу, прущая на Вашингтон. Марширующие мужчины, подумал Йоги. Марширующие дальше и дальше, и куда они пришли? Никуда. Йоги знал это слишком хорошо. Никуда. Совершенно ни к черту куда.

– Белый вождь, говори, – сказал большой индеец.

– Я не знаю, – сказал Йоги. – Совершенно не знаю.

Разве ради этого они воевали? Разве ради этого все было? Похоже, что так. Йоги стоит под фонарем. Йоги думает так и эдак. Двое индейцев в своих макино [53]. Один индеец с пустым рукавом. И все они думают.

– Белый вождь не говори? – спросил большой индеец.

– Нет.

Что Йоги мог сказать? Что тут скажешь?

– Красный брат говори? – спросил индеец.

– Говори, – сказал Йоги, опустив взгляд на снег. – Мы все теперь в одной лодке.

– Белый вождь когда-нибудь ходит закусочная Брауна? – спросил большой индеец, глядя Йоги в лицо под дуговым фонарем.

– Нет.

Йоги совсем поник. Неужели это конец? Закусочная. Что ж, закусочная не хуже любого другого места. Но чтобы закусочная… Что ж, почему бы нет? Эти индейцы знали городок. Они бывшие военнослужащие. У них обоих великолепные послужные списки. Он это знал. Но чтобы закусочная…

– Белый вождь иди с красные братья, – высокий индеец взял Йоги под руку.

Маленький индеец пошел в ногу.

– Вперед, в закусочную, – сказал Йоги тихо.

Он был белым человеком, но он знал, когда надо остановиться. Если подумать, белая раса, может, и не всегда будет главной. Это мусульманское восстание. Волнения на Востоке. Беспорядки на Западе. На Юге дела чернее черного. А теперь еще на Севере неразбериха. Куда это его приведет? Куда все это ведет? Поможет ли это ему захотеть женщину? Придет ли вообще весна? Стоило ли это усилий? Он задумался.

Они втроем шагали по замерзшим улицам Петоски. Куда-то направлялись. Enroute [54]. Так написал Гюисманс. Интересно будет почитать по-французски. Надо как-нибудь попробовать. В Париже есть улица, названная в честь Гюисманса. Прямо за углом от того места, где жила Гертруда Стайн. Ах, что за женщина! Куда вели ее эксперименты со словами? Что за всем этим стояло? Это все в Париже. Ах, Париж! Далеко ли сейчас до Парижа? Парижа поутру. Парижа ввечеру. Парижа в ночи. И снова Парижа поутру. Может, Парижа после полудня. Почему нет? Йоги Джонсон знай себе шагает. Его разум работает, не прекращая.

Они все трое знай себе шагают вместе. Те, у кого есть руки, держат друг друга под руки. Красные и белые люди идут бок о бок. Что-то свело их вместе. Может, война? Может, судьба? Может, несчастный случай? Или просто обстоятельства? Эти вопросы боролись между собой в мозгу Йоги Джонсона. Мозг его устал. Он слишком много думал в последнее время. А они все шагали. И вдруг остановились.

Маленький индеец поднял взгляд на вывеску. Она сияла в ночи рядом с заиндевелыми окнами закусочной.

БУДЬТЕ УВЕРЕНЫ, КАЧЕСТВО ПРОВЕРЕНО

– Очень до кучи проверено, – проворчал маленький индеец.

– В закусочная белого человека до кучи отличный стейк на косточке, – проворчал высокий индеец. – Бери его от красный брат.

Индейцы в нерешительности стояли перед дверью. Высокий индеец повернулся к Йоги.

– Белый вождь есть доллары?

– Да, у меня есть деньги, – ответил Йоги, готовый пройти этот путь. Отступать было поздно. – Еда за мой счет, ребята.

– Белый вождь от природы благородный, – проворчал высокий индеец.

– Белый вождь нешлифованный алмаз, – согласился маленький индеец.

– Вы бы сделали для меня то же самое, – возразил Йоги.

Если подумать, пожалуй, так и есть. Он полагался на удачу. Как-то раз он положился на удачу в Париже. Стив Броуди [55] полагался на удачу. По крайней мере, так говорили. Каждый день во всем мире люди полагались на удачу. В Китае китайцы полагались на удачу. В Африке – африканцы. В Египте – египтяне. В Польше – поляки. В России – русские. В Ирландии – ирландцы. В Армении…

– Армяне не полагайся на удача, – тихо проворчал высокий индеец.

Он озвучил невысказанное сомнение Йоги. Проворные они ребята, эти краснокожие.

– Даже в игре?

– Красный брат думать нет, – сказал индеец.

Его тон внушил Йоги уверенность. Кем были эти индейцы? За всем этим что-то стояло. Они вошли в закусочную.

Авторское замечание читателю

На этом месте, читатель, к нам в дом зашел как-то после полудня мистер Ф. Скотт Фицджеральд и, пробыв приличное время, внезапно уселся в камин и не желал (или не мог, читатель?) встать и дать огню пожечь чего-нибудь еще, чтобы согреть комнату. Я знаю, читатель, что такие вещи иногда не видны в рассказе, но все равно они случаются, и подумайте, что они значат для ребят вроде нас с вами в литературной игре. Если вы подумаете, что эта часть истории не так хороша, как могла бы быть, помните, читатель, что подобные вещи что ни день случаются в мире. Надо ли добавлять, читатель, что я питаю высочайшее уважение к мистеру Фицджеральду и, если кто посмеет напасть на него, я первый брошусь на его защиту! Это касается и вас, читатель, хотя я ненавижу такие резкие высказывания, грозящие разрушить своеобразную дружбу, которая успела установиться между нами.

P. S. От автора читателю

Перечитав эту главу, читатель, я думаю, она не так уж плоха. Она может вам понравиться. Надеюсь на это. А если она вам понравится, читатель, как и вся книга в целом, вы ведь расскажете о ней вашим друзьям и попробуете убедить их купить книгу, как сделали сами? Я получаю всего двадцать центов с каждой проданной книги, и хотя двадцать центов в наше время – это немного, все же они сложатся в приличную сумму, если будут проданы две-три сотни тысяч экземпляров книги. А так и будет, если каждому эта книга понравится так же, как и вам, читатель. И послушайте, читатель. Я всерьез говорил, что буду рад прочесть все, что вы напишете. Это не пустые слова. Приносите с собой, и мы вместе пройдемся по тексту. Если хотите, я перепишу для вас отдельные места. И я не имею в виду какую-то критику. Если вам что-то не нравится в этой книге, просто напишите «Сыновьям мистера Скрибнера» в главную контору. Они переделают это для вас. Или, если так хотите, я сам это переделаю. Вы же знаете, что я думаю о вас, читатель. И вы ведь не сердитесь и не расстроены оттого, что я сказал о Скотте Фицджеральде? Надеюсь, что нет. А теперь я собираюсь написать следующую главу. Мистер Фицджеральд ушел, а мистер Дос Пассос уехал в Англию, и, думаю, могу вам обещать, что глава будет забористая. По крайней мере, она будет настолько хороша, насколько мне это по силам. Мы оба знаем, насколько я в этом хорош, если читаем аннотации, а, читатель?

Глава четырнадцатая

В закусочной. Они все в закусочной. Одни не видят других. Каждый занят собой. Краснокожие заняты краснокожими. Белокожие заняты белокожими – мужчинами или женщинами. Краснокожих женщин нет. Неужели больше не осталось скво? Что случилось со скво? Неужели Америка растеряла всех своих скво? Беззвучно открылась дверь и вошла скво. На ней были одни лишь поношенные мокасины. На спине – карапуз. А рядом с ней – собака хаски.

– Не смотрите! – крикнул коммивояжер женщинам за стойкой.

– Ну-ка! Вышвырни ее отсюда! – прокричал хозяин закусочной.

Повар-негр силой вытолкал скво. Им было слышно, как она мечется по снегу. Ее собака лаяла.

– Бог мой! Что это могло повлечь! – Скриппс О’Нил промокнул лоб салфеткой.

Индейцы смотрели на происходящее с бесстрастными лицами. Йоги Джонсон застыл на месте. Официантки закрыли лица салфетками или чем попало. Миссис Скриппс прикрыла глаза номером американского «Меркьюри». Скриппс О’Нил был потрясен почти до обморока. Что-то шевельнулось в нем, когда скво вошла в дверь, какое-то смутное первобытное чувство.

– Интересно, откуда взялась эта скво? – спросил коммивояжер.

– Она моя скво, – сказал маленький индеец.

– Боже правый, мужик! Ты не можешь одеть ее? – тупо сказал Скриппс О’Нил.

В его голосе чувствовался ужас.

– Она не любит одежда, – объяснил маленький индеец. – Она лесная индианка.

Йоги Джонсон не слушал. Что-то в нем сломалось. Что-то щелкнуло, когда скво вошла в дверь. В нем возникло новое чувство. Чувство, которое он считал навсегда потерянным. Навеки. Потерянным. Безвозвратно пропавшим. Теперь же он понял, что это не так. Теперь он был в порядке. Он выяснил это по чистой случайности. Чего бы он только не надумал себе, если бы в закусочную не вошла эта скво! Какие черные мысли его одолевали! Он был на грани самоубийства. Саморазрушения. Был готов покончить с собой. Прямо в этой закусочной. Какую ошибку он мог совершить. Теперь он это понял. Он мог бы загубить свою жизнь. Покончить с собой. Пусть теперь приходит весна. Пусть приходит. Так быстро, как только может. Пусть приходит весна. Он к ней готов.

– Слушайте, – сказал он двум индейцам. – Я хочу рассказать вам кое о чем, что случилось со мной в Париже.

Два индейца подались вперед.

– Белый вождь взял слово, – заметил высокий индеец.

– Я думал, в Париже со мной произошло что-то невероятно прекрасное, – начал Йоги. – Вы, индейцы, знаете Париж? Хорошо. А оказалось, это самое ужасное, что случалось со мной за всю жизнь.

Индейцы хмыкнули. Они знали свой Париж.

– Это был первый день моей увольнительной. Я шел по бульвару Мальзерб. Мимо проехала машина, и оттуда выглянула прекрасная женщина. Она позвала меня, и я сел к ней. Она отвезла меня в дом, точнее, особняк, в дальней части Парижа, и там со мной случилось нечто прекрасное. Потом кто-то вывел меня через другую дверь, не ту, через какую я вошел. Прекрасная женщина сказала мне, что больше никогда меня не увидит – не сможет увидеть. Я попытался выяснить номер особняка, но там был целый квартал таких особняков, и все они выглядели одинаково. С тех пор до конца увольнительной я пытался увидеться с той прекрасной дамой. Один раз мне показалось, что я увидел ее в театре. Но это была не она. В другой раз я мельком уловил похожий силуэт в проезжавшем такси, вскочил в другое и последовал за ним. Но не догнал. Я был в отчаянии. Наконец, в предпоследний вечер увольнительной я дошел до такого отчаяния и отупения, что пошел с одним из тех гидов, которые обещают показать вам весь Париж. Мы посетили разные места. «Это все, что у вас есть?» – спросил я гида. «Есть еще одно стоящее место, но это очень дорого», – сказал гид. Наконец мы сговорились о цене, и гид повел меня. Это был старый особняк. Надо было смотреть в щель в стене. И кругом вдоль стены были люди, смотревшие в щели. Там, в щелях, были видны мужчины в формах всех союзных стран и множество симпатичных южноамериканок в вечерних платьях. Я тоже смотрел в щель. Какое-то время все было тихо. Затем в комнату вошла прекрасная женщина с молодым британским офицером. Она сняла длинную меховую шубу и шляпу и бросила их на кресло. Офицер стал снимать свою портупею. Я узнал женщину. Это была та самая дама, с которой я испытал нечто прекрасное.

Йоги Джонсон смотрел на пустую тарелку из-под бобов.

– С тех пор, – сказал он, – я перестал хотеть женщин. Как я мучился, не могу сказать. Но я мучился, парни, мучился. Я винил в этом войну. Винил Францию. Винил общее моральное разложение. Винил молодое поколение. Винил одних. Винил других. Теперь я исцелился. Вот вам пять долларов, парни. – Глаза его сияли. – Возьмите еще еды. Прокатитесь куда-нибудь. Сегодня счастливейший день моей жизни.

Он встал с табурета возле стойки, импульсивно пожал руку одному индейцу, подержал с минуту за плечо другого индейца, открыл дверь закусочной и вышел в ночь. Два индейца переглянулись.

– Белый вождь до кучи славный малый, – заметил большой индеец.

– Думаешь, он был на война? – спросил маленький индеец.

– Мне бы знать, – сказал большой индеец.

– Белый вождь сказал, он купи мне новый протез рука, – проворчал маленький индеец.

– Может, не только это, – сказал большой индеец.

– Мне бы знать, – сказал маленький индеец.

И они стали есть дальше.

За стойкой в другом конце закусочной рушился брак.

Скриппс О’Нил сидел бок о бок со своей женой. Теперь миссис Скриппс знала. Она его не удержит. Она пыталась и не сумела. Она проиграла. Она знала, ей не выиграть в этой игре. Теперь ей его не удержать. Мэнди снова говорила. Говорила. Говорила. Вечно говорила. Этот нескончаемый поток литературных сплетен, рушивший ее, Дианин, брак. Ей его не удержать. Он уходит. Уходит. Уходит от нее. Диана сидит с жалким видом. Скриппс слушает, как Мэнди говорит. Мэнди говорит. Говорит. Говорит. Коммивояжер, теперь уже старый друг, коммивояжер сидит и читает свою детройтскую «Ньюс». Ей его не удержать. Ей его не удержать. Ей его не удержать.

Маленький индеец встал с табурета за стойкой закусочной и подошел к окну. Оконное стекло покрывала толстым слоем изморозь. Маленький индеец подышал на замерзшее окно, протер пустым рукавом куртки лунку и выглянул в ночь. Внезапно он отпрянул от окна и выбежал в ночь. Высокий индеец посмотрел, как он удаляется, не спеша доел, взял зубочистку, сунул в зубы, а затем тоже последовал за своим другом в ночь.

Глава пятнадцатая

Теперь они были одни в закусочной. Скриппс и Мэнди, и Диана. Только коммивояжер оставался с ними. Он теперь был их старый друг. Но его нервы в тот вечер были на пределе. Он резко сложил газету и направился к двери.

– Увидимся позже, – сказал он.

И вышел в ночь. Казалось, ничего другого ему не оставалось. Вот он и вышел.

Теперь их в закусочной только трое. Скриппс и Мэнди, и Диана. Только эти трое. Мэнди говорила. Налегала на стойку и говорила. Скриппс не сводил с Мэнди глаз. Диана больше не притворялась, что слушает. Она знала, что все кончено. Теперь все было кончено. Но она предпримет еще одну попытку. Еще одну, последнюю отчаянную попытку. Может, ей еще удастся удержать его. Может, все это было просто сном. Она заговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Скриппс, дорогой, – сказала она.

Ее голос чуть дрожал. Она постаралась успокоиться.

– Чего ты еще задумала? – спросил Скриппс резко.

Вот и оно. Опять эта жуткая отрывистая речь.

– Скриппс, дорогой, не хотел бы ты пойти домой? – голос Дианы дрогнул. – Вышел новый «Меркьюри». – Она поменяла подписку с лондонского на американский «Меркьюри», лишь бы угодить Скриппсу. – Только что. Мне бы хотелось, чтобы ты начал собираться домой, Скриппс. В этом «Меркьюри» великолепная вещь. Идем же домой, Скриппс, я никогда еще ничего у тебя не просила. Идем домой, Скриппс! О, неужели же ты не пойдешь домой?

Скриппс поднял взгляд. Сердце Дианы забилось быстрее. Может, он пойдет? Может, она удержит его? Удержит его. Удержит его.

– Идем же, Скриппс, дорогой, – сказала Диана мягко. – Там замечательная передовица Менкена о хиропрактиках.

Скриппс отвел взгляд.

– Неужели не пойдешь, Скриппс? – взмолилась Диана.

– Нет, – сказал Скриппс. – Осточертел мне Менкен.

Диана уронила голову.

– О, Скриппс, – сказала она. – О, Скриппс!

Это был конец. Она получила его ответ. Она его потеряла. Потеряла. Потеряла. Все кончено. Приехали. Финиш. Она тихо плакала. Мэнди снова заговорила.

Внезапно Диана расправила плечи. У нее была одна последняя просьба. Об одном она его попросит. Только об одном. Он может отказать ей. Может пренебречь. Но она его попросит.

– Скриппс, – сказала она.

– Да в чем дело? – Скриппс повернулся с недовольством.

Может, он все же жалел ее. Он задумался.

– Можно мне взять птичку, Скриппс? – голос Дианы сорвался.

– Конечно, – сказал Скриппс. – Почему нет?

Диана взяла птичью клетку. Птичка спала. Пристроившись на одной лапке, как в тот вечер, когда они познакомились. Что это ей напомнило? Ах да. Старую скопу. Старую, старую скопу из ее родного Озерного края. Она крепко прижала к себе клетку.

– Спасибо, Скриппс, – сказала она. – Спасибо тебе за эту птичку, – ее голос сорвался. – А теперь я должна идти.

Тихо, не говоря ни слова, она накинула шаль и, прижимая к груди клетку со спящей птичкой и номер «Меркьюри», бросила единственный взгляд, последний взгляд на того, кто был ее Скриппсом, затем открыла дверь закусочной и вышла в ночь. Скриппс даже не видел, как она ушла. Его занимало, что рассказывала Мэнди. Мэнди снова заговорила.

– Эта птичка, которую она унесла, – говорила Мэнди.

– Так, она унесла птичку? – спросил Скриппс. – Рассказывай дальше.

– Ты интересовался, какой породы эта птичка, – продолжала Мэнди.

– Совершенно верно, – согласился Скриппс.

– Что ж, это напомнило мне одну историю о Госсе [56] и маркизе Буке, – продолжала Мэнди.

– Расскажи, Мэнди. Расскажи, – подбадривал ее Скриппс.

– Кажется, один мой большой друг, Форд – ты уже слышал, я о нем говорила, – был в замке маркиза во время войны. Его полк был там расквартирован, и маркиз, один из богатейших, если не богатейший человек Англии, служил в полку Форда рядовым. Однажды вечером Форд сидел в библиотеке. Библиотека была местом совершенно необыкновенным. Стены там выложены золотыми кирпичами, вделанными в плитку или во что-то подобное. Забыла точно, как там было.

– Давай дальше, – подбодрил ее Скриппс. – Это неважно.

– Короче, посреди стены в библиотеке было чучело фламинго в стеклянном ящике.

– Они знают толк в убранстве интерьера, эти англичане, – сказал Скриппс.

– Твоя жена была англичанкой, не так ли? – спросила Мэнди.

– Из Озерного края, – ответил Скриппс. – Рассказывай дальше.

– Ну, в общем, – продолжала Мэнди, – Форд как-то раз сидел вечером в библиотеке после обеда, и тут вошел дворецкий и сказал: «Маркиз Буке передает наилучшие пожелания» и не мог бы он показать библиотеку группе друзей, с которыми обедал? Ему давали обедать на стороне и иногда позволяли спать в замке. Форд сказал: «Вполне», и вошел маркиз в своей форме рядового, а за ним сэр Эдмунд Госс и профессор как-там-его (вылетело из головы) из Оксфорда. Госс остановился перед чучелом фламинго в стеклянном ящике и сказал: «Что тут у нас, Буке»? – «Это фламинго, сэр Эдмунд», – ответил маркиз. «Я не так представлял себе фламинго», – заметил Госс. «Разумеется, Госс. Так представлял себе фламинго бог», – сказал профессор как-там-его. Жаль, не помню, как там его.

– Неважно, – сказал Скриппс, глаза его сияли, он подался вперед, что-то внутри него колотилось, что-то, над чем он был не властен. – Я люблю тебя, Мэнди, – сказал он. – Я люблю тебя. Ты моя женщина.

Что-то внутри него колотилось и колотилось. Безостановочно.

– Все правильно, – ответила Мэнди. – Я уже давно знаю, что ты мой мужчина. Хочешь услышать еще историю? К слову, о женщине.

– Давай, – сказал Скриппс. – Ты не должна прерываться, Мэнди. Ты теперь моя женщина.

– Конечно, – согласилась Мэнди. – Это история о том, как Кнут Гамсун был трамвайным кондуктором в Чикаго.

– Давай, – сказал Скриппс. – Ты теперь моя женщина, Мэнди.

Он повторил про себя эту фразу. Моя женщина. Моя женщина. Ты моя женщина. Она моя женщина. Это моя женщина. Моя женщина. Но чего-то ему не хватало. Где-то, как-то должно было быть что-то еще. Что-то еще. Моя женщина. Теперь эти слова звучали несколько легковесно. У него в уме, как он ни пытался отгородиться от этого, снова возникла жуткая картина – та скво, тихо входящая в дверь. Ну и скво. Она не носила одежду, потому что не хотела. Такая крепкая, что и зимняя ночь ей нипочем. Что же тогда будет весной? Мэнди говорила. Мэнди в закусочной все говорит. Мэнди рассказывает свои истории. В закусочной уже поздновато. Мэнди все говорит. Она теперь его женщина. Он ее мужчина. Но так ли это? В мозгу Скриппса засела эта скво. Скво, вошедшая так запросто в закусочную. Скво, выброшенная на снег. Мэнди знай себе говорит. Рассказывает литературные россказни. Подлинные случаи. Они казались достоверными. Но разве их достаточно? Скриппс задумался. Она была его женщиной. Но надолго ли? Скриппс задумался. Мэнди в закусочной все говорит. Скриппс слушает. Но мысли его стремятся куда-то вдаль. Вдаль. Вдаль. Куда же они стремятся? На улицу, в ночь. На улицу, в ночь.

Глава шестнадцатая

В Петоски ночь. Далеко за полночь. В закусочной горит свет. Городок спит под северной луной. На север бегут пути железной дороги Гранд-Рапидс энд Индиана, далеко на север. Холодные пути тянутся на север, в сторону Макино-сити и Сент-Игнаса. Холодно идти по ним ночной порой.

К северу от замерзшего северного городка по путям идет бок о бок пара. Это Йоги Джонсон и скво. На ходу Йоги Джонсон потихоньку снимает с себя тряпки. Одну за другой снимает тряпки и бросает вдоль путей. Под конец он остается лишь в поношенных ботинках с насосного завода. Йоги Джонсон, нагой в лунном свете, идет на север рядом со скво. Скво шагает рядом с ним. На спине она несет карапуза в люльке из коры. Йоги пытается взять у нее карапуза. Он его понесет. Хаски скулит и лижет Йоги Джонсону лодыжки. Нет, скво сама понесет карапуза. Они шагают дальше. На север. В северную ночь.

За ними следуют две фигуры, четко очерченные в лунном свете. Это два индейца. Два лесных индейца. Они нагибаются и собирают тряпки, разбросанные Йоги Джонсоном. Время от времени о чем-то ворчат между собой, мягко шагая в лунном свете. Их зоркие глаза не упускают ни единой сброшенной тряпки. Когда сброшена последняя тряпка, они поднимают взгляд и видят далеко впереди две фигуры в лунном свете. Два индейца выпрямляются и рассматривают тряпки.

– Белый вождь одежный щеголь, – замечает высокий индеец, поднимая рубашку с инициалами.

– Белый вождь прилично замерзнет, – замечает маленький индеец.

Он протягивает жилет высокому индейцу. Высокий индеец сворачивает в узел всю одежду, все сброшенные тряпки, и они направляются по путям обратно в городок.

– Лучше оставить одежда для белый вождь или продать в Армия спасения? – спрашивает низкий индеец.

– Лучше продать в Армия спасения, – ворчит высокий индеец. – Белый вождь, может, никогда не вернется.

– Белый вождь еще как вернется, – проворчал маленький индеец.

– Все равно лучше продать в Армия спасения, – ворчит высокий индеец. – Белый вождь так и так нужна новая одежда, когда придет весна.

Пока они шли по путям к городку, воздух как будто смягчился. Теперь индейцам не по себе. Через лиственницы и кедры возле железнодорожных путей дует теплый ветер. Снежные заносы вдоль путей подтаивают. Что-то шевелится в душах индейцев. Некий позыв. Некое странное языческое волнение. Дует теплый ветер. Высокий индеец останавливается, слюнявит палец и держит в воздухе. Маленький индеец смотрит.

– Чинук? – спрашивает он.

– Чинук до кучи, – говорит высокий индеец.

Они ускоряют шаги к городку. Луну теперь размыли облака, принесенные теплым чинуком, который дует и дует.

– Хочу успеть в город до суматоха, – ворчит высокий индеец.

– Красные братья хотят быть первый ряд, – нетерпеливо ворчит маленький индеец.

– Теперь никто работать на завод, – проворчал высокий индеец.

– Лучше поспешим.

Дул теплый ветер. Странное томление пробудилось в индейцах. Они знали, чего им хочется. Весна наконец наступала в замерзшем северном городке. Два индейца спешили вдоль путей.

Конец

Заключительное замечание автора читателю

Ну, читатель, как вам это понравилось? У меня ушло на это десять дней. Стоило оно того? Я бы только хотел прояснить одно место. Вы ведь помните, как немолодая официантка, Диана, рассказывает о том, как потеряла мать в Париже и обнаружила поутру в соседнем номере французского генерала? Я подумал, что вам, возможно, будет интересно узнать, что же там произошло. Дело в том, что ночью ее мать сразила тяжелая форма бубонной чумы, и явившийся по вызову врач поставил диагноз и известил власти. В тот день должна была открыться всемирная выставка, и можно догадаться, какой рекламой послужила бы для выставки бубонная чума. Так что французские власти попросту позаботились, чтобы женщина исчезла. Под утро она умерла. Вызванный генерал, который лег в постель в том самом номере, где была мать, всегда казался нам храбрым человеком. Полагаю, он был из числа крупных акционеров выставки. В любом случае, читатель, это всегда казалось мне ужасно хорошей тайной историей внутри истории, и я знаю, что вы бы предпочли, чтобы я объяснил ее здесь, а не перетаскивал объяснение в повесть, где ему, если подумать, совсем не место. Впрочем, интересно отметить, как французская полиция замяла все это дело и как быстро взяла в оборот куафёра и кучера. Это, разумеется, говорит о том, что, когда вы путешествуете за границей в одиночестве или даже с матерью, лишняя осторожность не помешает. Я надеюсь, вы не против, что я затронул эту тему, просто я почувствовал, что должен дать вам, читатель, какое-то объяснение. Я не верю в эти велеречивые прощания, как и в долгие помолвки, так что просто скажу: «Прощайте, читатель, и в добрый путь!» – и предоставлю вас самим себе.

Примечание переписчика

Орфографические и типографские ошибки исправлены. Там, где встречается несколько вариантов написания, оставлен наиболее употребительный. Пунктуация сохранена за исключением очевидных случаев типографских ошибок.

Окончание «Вешних вод» Эрнеста Хемингуэя

Примечания

1

Цитата из стихотворения Перси Биши Шелли «Ода Западному ветру» в переводе Бориса Пастернака.

2

Манселона и Петоски – городки, расположенные в штате Мичиган.

3

Генри Луис Менкен (1880–1956) – влиятельный американский критик и сатирик.

4

Гранд-Рапидс – второй по величине, после Детройта, город в штате Мичиган.

5

Флоренция (ит. Firenze).

6

Разбитый, погибший (нем. kaputt).

7

Скофилд Тэйер (1889–1982) – американский поэт. Называя его шафером своего героя, Хемингуэй достигает комического эффекта, поскольку жена самого Тэйера вскоре после свадьбы ушла от него к его другу, литератору и художнику Эдварду Эстлину Каммингсу (1894–1962).

8

Мировая политика (нем.).

9

Калвин Кулидж (1872–1933) – американский президент (1923–1929); его президентство отмечено сложными отношениями с СССР и Кубой, а также тем, что в 1924 году индейцы, наконец, получили американское гражданство.

10

Ленор Ульрик (1892–1970) – американская актриса, звезда Бродвея и раннего Голливуда.

11

Вероятно, имеется в виду Всемирная выставка 1900 года (фр. Exposition universelle), проходившая в Париже.

12

Девушка (фр.).

13

Северный вокзал (фр. Gare du Nord).

14

Парикмахер (фр. сoiffeur).

15

Боже мой (фр. Mon Dieu).

16

Жозеф Жоффр (1852–1931) – французский военный деятель, маршал Франции, генералиссимус.

17

Ранние стихотворения американского поэта Уильяма Каллена Брайанта (1794–1878). Слово «танатопсис» (лат. thanatopsis), означающее «размышление о смерти», происходит от греческих «танатос» и «опсис».

18

Уильям Глайн Чарльз Глэдстоун (1885–1915) – британский политик, член Либеральной партии; погиб на Первой мировой войне.

19

Уильям Вордсворд (1770–1850) – английский поэт, представитель т. н. «Озерной школы», название происходит от Озерного края на северо-западе Англии. Поле золотых нарциссов – искаж. цитата из стихотворения Вордсворта «Нарциссы». Скачущий олень – из стихотворения «Родник “Прыжок оленя”».

20

Гарри Лаудер (1870–1950) – шотландский певец и комик, снискавший успех в Англии.

21

Фердинанд Фош (1851–1929) – французский военачальник времен Первой мировой войны, маршал Франции и Главнокомандующий союзными войсками.

22

Шеман-де-дам (фр. дамский путь) – французская дорога в департаменте Эна, между долинами рек Эна и Айлетт, стратегически важный объект в Первую мировую войну.

23

С нами бог (нем.).

24

Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель, эмигрировал в Европу, под конец жизни получил британское гражданство. Его брат Уильям Джеймс (1842–1910) – американский философ, психолог.

25

Старейший университет США (основан в 1636 г.), назван в честь Джона Гарварда (1607–1638) – английского миссионера.

26

Чарльз Брикли (1891–1949) – игрок в американский футбол и тренер, участвовал в Олимпийских играх 1912 года.

27

Эдвард Мэхан (1892–1975) – игрок в американский футбол, считается одним из величайших игроков всех времен.

28

Order of Merit (англ.) – одна из высших наград Великобритании.

29

Гилберт Селдерс (1893–1970) – американский писатель и театральный критик, редактор ведущего модернистского журнала The Dial (англ. «Наборный диск».)

30

Эдвард Эстлин Каммингс (1894–1962) – американский писатель, его автобиографический роман «Огромная комната» (1922) повествует об аресте во Франции во время Первой мировой войны.

31

Фрэнк Крауниншилд (1872–1947) – американский журналист, художественный и театральный критик, 21 год занимавший должность редактора журнала «Вэнити-фэйр» (англ. Vanity Fair, «Ярмарка тщеславия»).

32

Уильям Лайон Фелпс (1865–1943) – американский писатель, критик и ученый, первый в Америке преподаватель университетского курса по современному роману.

33

Иоганн Гутенберг (между 1397 и 1400–1468) – немецкий первопечатник, изобретатель способа печати подвижными литерами. Библия Гутенберга (пер. пол. 1450-х) считается точкой отсчета истории книгопечатания в Европе. Уильям Кэкстон (1422–1491) – английский первопечатник, открывший первую типографию в Лондоне. Каслон – шрифт с засечками, изобретен типографом Уильямом Каслоном (1692–1766). Двенадцатый каслон – размер шрифта по вертикали, исчисляется в пунктах, в англо-американской системе 1 пт = 0,353 мм.

34

Форд Мэдокс Форд (1873–1939) – английский писатель, поэт и литературный критик.

35

Кафе дю Дом (фр.) – парижское кафе, место встреч французской и интернациональной богемы. Синклер Льюис (1885–1951) – американский репортер, писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1930).

36

Имеется в виду Индейская ремесленная школа в городе Карлайл, штат Пенсильвания, ведущая индейская школа-интернат в США с 1879 по 1918 год.

37

Филип Сидни (1554–1586) – английский придворный поэт и общественный деятель; в 1583 году отправился на войну в Нидерланды и достиг там успехов, но в итоге был ранен и умер от заражения крови; после смерти стал национальным героем Англии и превозносился как лучший английский поэт.

38

Уилла Кэсер (1873–1947) – американская писательница, получившая признание за романы о жизни американского фронтира на Великих равнинах; в 1923 году была удостоена Пулитцеровской премии за роман «Один из наших», описывающий времена Первой мировой войны.

39

Англ. Thebirthof a nation – культовый американский фильм 1915 г. знаменитого режиссера Дэвида Уорка Гриффита (1875–1948).

40

К. В. – Крест Виктории (высшая награда за храбрость перед лицом врага, присуждаемая вооруженным силам Великобритании и Содружества); З. Б. С. – орден «За безупречную службу»; В. К. – Военный крест.

41

М. П. – морская пехота.

42

Вариант игры в бильярд, когда каждый игрок выбирает вслепую один из пятнадцати пронумерованных шаров, не называя его противнику, и старается загнать его в лузу, но не раньше, чем загонит по порядку все предыдущие номера.

43

В 1920-х гг. в США действовал сухой закон.

44

Генри Уодсворт Лонгфелло (1807–1882) – американский поэт, создатель «Песни о Гайавате» (1855), основанной на индейских легендах.

45

Вампум – ожерелья и пояса из круглых раковин моллюсков вида Busycotypuscanaliculatus, использовавшиеся аборигенами Северной Америки для передачи различных сообщений, в качестве денег и украшений.

46

Спортсмены индейских кровей, спортивные тренеры, литераторы, общественные деятели и меценаты.

47

Джон Родериго Дос Пассос (1896–1970) – американский писатель, в молодости придерживался левых взглядов. После гражданской войны в Испании прервал общение с Хемингуэем.

48

Классическое французское рыбное блюдо из камбалы, которую обваливают в муке, обжаривают на сковороде и подают в собственном соку, с петрушкой и лимоном.

49

Рагу из зайца с запеканкой по-домашнему (фр.).

50

Яблочный мармелад (фр.).

51

Старые марки (фр.). Речь о французском бренди.

52

Марш протеста американских безработных во главе с бизнесменом Джейкобом Кокси (1854–1951), прошедший в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1894 году, на второй год четырехлетней экономической депрессии, которая на тот момент была худшей в истории США.

53

Индейская драповая куртка в клетку.

54

На пути (фр.). Название романа (1895) французского писателя Жориса-Карла Гюисманса (1848–1907).

55

Стив Броуди (1861–1901) – американский ныряльщик-экстремал, который получил известность, прыгнув в Ист-Ривер с Бруклинского моста.

56

Эдмунд Госс (1849–1928) – английский писатель, поэт и критик.

Content

Эрнест Хемингуэй
Вешние воды

Часть первая Красный и черный смех

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая Борьба за жизнь

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть третья Мужчины на войне и смерть общества

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть четвертая Прохождение большой межрасовой гонки, а также Сотворение и разложение американцев

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Заключительное замечание автора читателю

Примечание переписчика

Примечания