Егор Андреев

Былины Окоротья

Воистину: придет час конца мира.

Во ночи темной воссияет звезда Полынь,

Коя яринным[1]светом очи людям станет застить.

И падет с небес семя злочинное в землю волглую,

И проклюнется в ней ростком, извиваючимся ако червь,

Ако змея хладная, наполненная смертным ядом,

И цветие даст, и плод взрастит на погибель человека…

Пророчество св. Прокопа.

Септрен VII/2

Серия «Новое славянское фэнтези»

Иллюстрация на переплете Ольги Зиминой

© Андреев Е., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Глава 1

Дурные вести

Княжий терем

Несмотря на майскую жару, в княжеских палатах царствовала прохлада. Дышавший парной хмарью зной не проникал внутрь даже через распахнутые ставни, за которыми доносился басовитый гул шмелей. Трудолюбивые насекомые роем вились над зарослями чубушника и калины. Освещая цветник, утреннее солнце плыло по небосводу, сияя, как начищенный медяк.

Немногочисленные вотчие бояре сидели на лавках вдоль стен светлицы и почтительно молчали. Дворяне всеми силами старались скрыть обуревавшую их скуку.

День приема челобитных не пользовался популярностью при дворе Ярополка. Выслушивать жалобы крестьян о скудном урожае, бесчинстве татей или воровстве скота бояре считали ниже своего достоинства и на причуду князя, раз в неделю устраивавшего подобное «развлечение», смотрели косо, но терпели. Зная характер Ярополка, боялись возражать. Кому понравится сиднем просидеть все утро, выслушивая жалобы воняющих навозом, завшивевших крепачей, чьи беды сводятся к таким безделицам, как неурожай гороха или спор за межу в десятину с четью? Вот только сегодня речь зашла не о пропавшей козе и не о красном петухе, пущенном в соседскую скирду.

Нет, сегодня речь зашла вовсе не об этом.

Болотник стоял перед князем на коленях и отчаянно робел. Заикался, путался в словах и мямлил. Рассказ его своей неспешностью походил на разлитую по столу опару. Как жидкое тесто, капающее с края столешницы на пол, превращается в бесформенную лужу, так и слова зареченца покидали уста в несвязном лопотании. Понять что-либо путное средь бесконечных эканий, плевков в бороду и заикания оказалось делом сложным, но постепенно картина стала проясняться. Воевода Всеволод Никитич заметил, как посмурнело лицо князя.

– Эвоно как… таво… Скверность все растеть, говрю, – бубнил болотник, выпучив глаза и комкая в руках войлочную шапку. – Како пошесть моровая по лесу ползеть, говрю, буйствует все злей.

Судя по бьющему в нос запаху, проситель, и так не блиставший красноречием, усугубил свое косноязычие чаркой-другой ржаного самогона. Алкоголь он принял, несомненно, в целях поднятия боевого духа – чай не каждый день доводится предстать пред князем. Перегар от ржанки воевода чувствовал даже стоя здесь, за резным троном, на котором сидел князь Ярополк Митич, а уж что творилось в «окрестностях» селянина, трудно было и представить.

– Растеть не по дням, а энто… по часам, – гнул свое болотник. – Мокошь родить перестала… Скотину в пажити не выгонишь: испужонная стоить, из хлева выходить боица. Домовые по хатам обнощь воють. Зверье все сгинуло… Лес захирел, хворает. Скверность, государь. Энто… таво… коли не посечь гадину, животов не убережем. Сев не за горами, а подмоги ждать неоткуда… Токмо на тебя и уповаем. Спасенья вельми просим, государь.

Ярополк, задумавшись, молчал. Нахмурив брови над светло-серыми глазами и благородным, украшенным горбинкой носом, он смотрел на крепача из-под полуопущенных век. Скрестив руки на шарообразном навершии короткого посоха и уперев в них подбородок, Ярополк оценивал стоящего пред ним человека. Князь словно решал, стоит ли его повесить, отходить плетьми или же и вправду слать подмогу.

Еще не старый, сорока зим от роду, владетель Марь-города, окрестных деревень и земель от Заречья аж до самого Чертолья, лежащего под Голым-горой, успел всем доказать, что шутить с ним не стоит. Столь значимого влияния Ярополк добился несгибаемой волей, железом и гибким, как лоза, умом. Не давал спуску никому: ни князьям-соседям, ни колдунам, ни вольному лесному люду. По всему было видно, что зареченец знал это очень хорошо, поэтому и трясся, как березка на ветру.

– И как давно эта твоя… скверность появилась, человече?

Болотник сунул шапку под мышку и, пожевав бороду, принялся старательно загибать пальцы на костлявой пятерне, тщательно высчитывая что-то.

– Такить, почитай, с год уж будет. Отнележе [2] как комет хвостатый по небу пролетал и на землю звезды сыпалися, что просо сквозь сито дырявое. Поелику с тех самых пор мы ужо и бадняк [3] сожгли, и в травень – дерево [4] поставили.

Всеволод заметил, что сидящие по лавкам бояре наконец-то проявили интерес. Зашептались, наклонившись друг к другу, закивали головами, морща лбы. Воевода и сам хорошо помнил прошлый год. Год странный, необычный. Небывалую доселе пору, когда ночную тьму разгонял свет бегущей к горизонту сверкающей звезды. Огненная слеза, стекая по куполу небосвода, волочила за собой зеленый шлейф хвоста. Вспомнил он и небо, щедро исцарапанное росчерками метеоров. Многие тогда твердили, что сие – знамение накануне великих бедствий: мора, глада али большой войны. Но пока ничего страшного не произошло. Те же пограничные стычки, разъезды по лесам, те же хвори, от которых схоронили людей не больше и не меньше, чем всегда. Привычная и размеренная жизнь Марь-города шла своим чередом и ничем примечательным от прошлых лет не отличалась. То есть не отличалась до этого момента.

– Год, говоришь, – еще сильнее помрачнел Ярополк. – Так что ж вы, сучьи дети, раньше-то молчали? Ждали, пока эта ваша скверность до Китяжского тракта дорастет? Али самого Калиграда?

От слов князя болотник сжался и поник. Снова нервно затеребил в руках валенку [5], что-то едва слышно бормоча и тряся козлиной бородой.

– Такить… поначалу все не так уж худо было… Энто, значит, нам и помститься не могло чаво дурного. У кого корова али овца пропадет… у кого дитятко. Токмо в лесу такое частенько случается… Грешили на медведя, да лютого зверя… пока Скверность из трясин выходить не стала… Тогда-то мы уж все и разумели… энто… боимся сильно, светлый князь. Не дай сгинуть… Сами мы не выдюжим, пропадем…

Ярополк надсадно крякнул, раздраженно стукнул окованным бронзой концом посоха по полу, и в глазах его промелькнул недобрый блеск.

– Дети у них пропадали, – проворчал князь. – Надо ж – обычное дело! Бросить бы вас на потребство той заразе, что вы под собственным боком выпестовали, да негоже это. Не по-людски. Вы, зареченцы, хоть и на отшибе примостились, а все ж мои земли лаптями мерите. Вот только, поганцы, предпочитаете не вспоминать об этом. Тоже мне, вассалы, мать вашу! Ну да ладно. Как там бишь тебя…

– Кузьмой мя нарекли, светлый князь, но все округ кличут Карасем.

– Так вот, Кузьма по прозвищу Карась, окажу я вам милость, хоть того вы и не заслужили. Будет вам подмога и спасенье. Пошлю дружину в… Как там твоя деревенька обзывается?

– Барсучий Лог.

– Значит, в Барсучий Лог. А поведет их не абы кто, а мой собственный сын, Петр.

Паренек, сидящий на резном стольце по правую сторону от трона, встрепенулся, удивленно вскинул голову. Усыпанное прыщами лицо его побледнело, но юноша тут же взял себя в руки. Скрипнув кожей новеньких сапожек с загнутыми кверху мысками, как было нынче принято при дворе, молодой княжич вскочил на ноги. В страстном порыве Петр стукнул себя кулаком в грудь, прикрытую атласом расшитого золотой нитью кафтана.

– Я тебя не подведу, отец! Можешь на меня положиться.

Ярополк отмахнулся, поморщившись от столь явного рвения. Впрочем, сам Петр, поняв, что проявил несдержанность, залился густой краской и поспешил усесться на место. Негоже княжьему наследнику так себя вести. Бояре принялись украдкой усмехаться, потешаясь над задором юноши, но быстро сникли под тяжелым взглядом князя. Всеволод тоже не сдержал улыбку, но, в отличие от бояр, скрывать ее не стал. Он знал мальчишку еще слюнявым карапузом, прудившим лужи под столом. Помнил, как брал княжича с собой на охоту и наказывал за ссоры с младшею сестрой Ульяной. Воевода был близок с родными князя настолько, насколько может сблизиться окольничий с семьей своего господина, с коим вместе воевал и преломлял хлеб у костра. Так что Всеволод разрешил себе полуулыбку. Перехватив взгляд Петра, он ободряюще ему подмигнул. Но насупившийся юноша сделал вид, что не заметил знака воеводы. Да, мальчишка явно вырос.

Тем временем его отец откинулся на троне и произнес:

– Цените мою заботу, и пусть никто не скажет, что, мол, Ярополк Марьгородский забыл про… Как ты там сказал?

– Барсучий Лог, княже.

– Ага. Точно. Сам, Кузьма, отправишься сопровождать моих людей, дорогу показывать им станешь, поскольку в зареченских топях сгинуть – что по воду сходить. Пойдете завтра же. Ну а пока жить и столоваться будешь на конюшне. Неча по ночлежкам и кабакам валандаться. Ноне это все. – Опершись на украшенный затейливой резьбой посох, князь тяжело поднялся и кивнул в направлении выхода из чертога. – А с тобой, воевода, давай-ка мы пройдемся. Потолкуем немного о делах. Петр, подмени меня.

Сильно хромая, князь заковылял по ковровой дорожке к двустворчатым дверям, ведущим из палат. Окольничий пошел следом, сохраняя приличествующее титулу владыки расстояние. Поднявшие зады с лавок бояре сопровождали их променад учтивыми поклонами, адресованными исключительно князю. Всеволода, учитывая его происхождение, при дворе мало кто жаловал. Как только Ярополк вышел на крыльцо подклета, воевода встал рядом и оперся ладонями о деревянные перила. Надобность соблюдать условности теперь отпала.

Раскинувшийся перед ними Марь-город не то чтоб завораживал, но все же привлекал глаз. Князю Ярополку Митичу, прозванному недругами Хромым, а горожанами – Доброхотным, было чем гордиться. Начавшись у излучины реки Ижены, слобода простиралась на добрых две версты. Охваченная недостроенным кольцом внешних стен, она почти полностью опоясывала город, стремясь взять его в осаду. Среди бесчисленного количества клетей и хаток взор безошибочно выхватывал несколько кузниц, собственную пристань с разветвленным деревом причалов, обросшую складами верфь, довольно большое торжище и ладные ряды ремесленного квартала. Наступая на посад волной потемневшего дерева, слободские избы упирались в добротный камень внутренней крепостной стены. Здесь, за проезжими воротами, украшенными зубцами гульбища, укрылись дома горожан побогаче. Жилища бояр, зажиточных купцов и успешных цеховых щеголяли кокошниками [6], ярко окрашенными причелинами, щипцами и резными полотенцами. Одетый в деревянное кружево посад карабкался по уступам вверх, на вершину скалистого кособокого холма. Один склон каменного шатра полого спускался в город, а другой оканчивался крутым обрывом, нависшим над Иженой темной дланью.

Кром, где находился терем князя, занимал его вершину. Окруженный высоким обмазанным беленой глиной частоколом, детинец должен был стать последней линией обороны марьгородцев. В самом центре крепости, скрывшись за острыми зубцами тына, за гульбищем и стрельнями, укрылась от врага башня-повалуша. Сложенная из добрых бревен, она дерзко возвышалась над зданиями покоевых хором.

Здесь же, в сердце крепости, разместились собственный колодец, мыльня, конюшня, портомойня, кузница, сад, стряпущая изба и скрытый в тени развесистого дуба алтарь Перуна, которого почитала семья князя.

Во внутренний двор детинца вели мощные дубовые ворота, у бревенчатых дверей которых томилась группка просителей. Кто сидел на лавках, а кто развалился прямо на земле. Пришлые люди ожидали возможности предстать пред Ярополком. Увидев князя на крыльце, челобитники вскочили на ноги. Мужики в пыльных сермягах и старики с висящими колтунами бородами тут же посшибали шапки. Принялись истово кланяться. Измученные дальней дорогой бабы прижимали к груди орущих детей и взирали на князя с нескрываемым беспокойством. Среди просителей еле слышным гулом разнесся тревожный ропоток. Ярополк поспешил их успокоить:

– Не бойтесь, люди, не напрасно вы пришли. Будет вам прием у князя. Сын мой, Петр, вас выслушает и рассудит, ако я б самолично это сделал. Даю слово!

Народ, в основном крестьяне из дальних деревень, принялся благодарить нестройным хором, но Ярополк лишь отмахнулся.

– Идем, Волк, – сказал он Всеволоду, назвав окольничего старым боевым именем. Шипя от боли, князь стал спускаться по ступеням. Колено, раненное в давнем бою с онригарами, снова дало о себе знать. Да и собственные рубцы воеводы тоже ныли. Предчувствуя изменение погоды, они приглушенно, будто издали, отдавали в костях эхом тупой изматывающей муки.

«Станется, и дождь пойдет», – глянув вверх, подумал Всеволод. Но небо оказалось абсолютно чистым. Ни тучки, ни облачка.

– Ну, что думаешь о притче нашего Карася-Кузьмы? Слышал ранее о такой вот скверне, что людей да скот изводит?

Всеволод не спешил с ответом. Подумал, потирая черную бородку, в которой уже мелькали первые седые прядки.

– Нет, – в итоге сказал он. – В темных урочищах разное, конечно, повидать пришлось. И с лешим сталкивались, и с шишигой, да и горына в деле видеть доводилось. Многие чудовища людей изводят, но чтобы лес сох да зверье пропадало… Нет, такого не встречал. К тому ж рассказчик с крепача неважный, на слух не разобрать, что за напасть такая эта их зареченская скверность. Болезнь? Чудо-юдо? Али банда обозленных лесорубов? Тут сразу не поймешь, на месте смотреть нужно.

– Так я и думал. Была б то бестия лесная, зареченцы и посылать за помощью никого бы не стали. Собравшись толпой, подняли бы ее на рогатины в два счета. Знаю я тамошних людишек, те еще стервецы. У них из зада ржавый гвоздь калеными клещами не выдерешь, не то что подать. Как за подушным сборщик ни явится, по хатам лишь старики да дети, все остальные в лес сбегают. Чувствуют себя в чащобе словно дома. Могут и неделю в дебрях просидеть, и две. Токмо жир нагуляют. Одно слово – поганцы. Но вот чего, а храбрости у них не занимать. Абы чем, какой косматой страховидлой, их не проймешь. Не-ет… – протянул Ярополк. – Здесь что-то другое. Что-то, отчего наш Кузьма трясется и заикается. Что-то, что заставило тех, кто его послал, всерьез опасаться за свои жизни и просить помощи здесь, в Марь-городе. Обратиться к тем, кого они избегают всеми силами. А это значит, дело серьезное.

Поглощенные разговором, окольничий и князь вышли во внутренний дворик, скрытый от посторонних глаз изгибами строений и бревенчатым оскалом тына. Небольшой садик, разбитый здесь по воле Ярополка, благоухал яблоневым цветом, кустами вишни и сирени. Пчелы, деловито жужжа, сновали над цветами, собирая первый и оттого самый сладкий весенний нектар.

Маленькая девчушка, годков едва ли трех, выбежала им навстречу. Рыжие растрепанные косички весело мели воздух за ее спиной. Бросившись в объятья Ярополка, ребенок залился радостным звонким смехом. Князь, уронив трость, подхватил ее и, несмотря на больную ногу, резво закружил в воздухе.

– Тятя, тятя, опути! – верещала девчушка, вцепившись в руки отца и пища от восторга.

– А ну-ка! Что это я здесь поймал, – суровым голосом произнес князь, притворно хмуря брови. Подняв девочку над собой, он повертел ее из стороны в сторону, делая вид, что рассматривает диковинку. – Какой-то клоп аль блошка! Маленькая божия козявка. Посажу-ка ее в крынку, чай на что-то и сгодится.

– Нет, нет! – возмущенно запищала озорница, дергая ножками в воздухе. – Это же я, Ксёса, твоя доцка!

– Эка невидаль, и разговаривать умеет! Вот бесовские проделки. Точно нужно ее в крынку скрасть да моей младшенькой Ксенье показать. Она всяких букашек страшно любит, целыми днями напролет с ними возится. Вот только где она? Неужто снова спряталась от меня, проказница?

– Здеся! Я здеся, тятя! Это я! – закричала девочка сквозь хохот, махая перед лицом отца ручонками. Ярополк, не в силах больше сдерживаться, рассмеялся сам, заключая дочь в объятия.

Всеволод, тактично отойдя в сторону, смотрел на них с печальной улыбкой. Он вспомнил собственное счастье. Маленькую синюю птаху, что улетела безвозвратно. Сердце воеводы снова защемило от тоски, словно и не прошло трех лет с тех пор, как он потерял Настасью. За это время вина и скорбь его не стали меньше, но притупились. Они, как ядовитый куст омежника, вросли в него корнями. Стали глубже.

Цветущие ветки сирени подле них раздвинулись, и по дорожке, отсыпанной речной галькой, вышли две женщины: Марфа Покореевна, жена князя, в сопровождении молодой служанки. Статная и волоокая, одетая в расшитый бисером рогатый волосник и богато украшенное платье, княгиня степенно плыла среди цветов, гордо вскинув голову. Естественную белизну щек княгини оттенял легкий налет румян, наложенный умело, без излишка, которым так часто грешили местные боярыни. Родом из столицы, Марфа Звездоокая умела себя преподнести. Любое ее появление при дворе всегда сопровождалось восхищенным молчанием мужчин и завистливыми взглядами женщин, поскольку красива она была необычайно.

Всеволод, приложив ладонь к груди, учтиво поклонился. Княгиня, сделав вид, что не заметила его присутствия, вздернула подведенную угольком бровь и холодно обратилась к Ярополку:

– Я же просила тебя челядь сюда не водить.

Князь, который занимался тем, что щекотал хихикающую дочь всклокоченной бородой, посмотрел на воеводу. Смущенно кашлянул.

– Всеволод не челядник, а мой старый друг. Мы с ним прошли через огонь и воду, рубились вместе не в одной сече, так что двери моего дома для него всегда открыты. К тому же нам нужно обсудить дела без посторонних глаз, а в покоях всегда полно народу.

– Что ж, в таком случае не смею тебе более мешать, великий княже, – обиженно поджала губы Марфа. – Тоська, забери чадо с рук его милости. Негоже детским шалостям отвлекать государя от дел столь важных, что не чета просьбам его супруги.

– Марфа… – сокрушенно покачал головой Ярополк, но его жена уже отвернулась и, шелестя подолом, отправилась в глубь сада.

Служанка, одетая в простенький ситцевый сарафан, приняла Ксюшу из рук Ярополка. Спустившись наземь, малолетняя княженка глядела на отца, надув губки. Не хотела уходить.

– Ну, иди же, егоза, – пригладив бороду, сказал князь. – Свидимся вечером.

– Придес расскасать скаску?

– Обязательно. Про княжича Ивана да серого волчка, что по лесу у него на посылках скачет.

– Холосо. – Ксюша с серьезным видом кивнула, словно только что услышала нерушимую клятву. Вложив маленькую по-детски пухлую ладошку в руку нянюшки, девочка отправилась следом за матерью.

Спутница княжны, проходя мимо Всеволода, стрельнула в него глазами и, мило улыбнувшись, вдруг зарделась. Нежный румянец лег на щеки, никогда не знавшие ни белил, ни других заморских притираний. Всеволод проводил девушку удивленным взглядом. Пригожая. Со стройным станом и тяжелой русой косой, перехваченной шелковой лентой, как было заведено у незамужних барышень, она не блистала холодной красотой княгини. Впрочем, ему как раз и нравились такие вот простые, славные девушки, немного нескладные, но веселые и открытые.

У Настасьи тоже были русые волосы. И ямочки на щеках, которые появлялись, стоило ей только рассмеяться. И приятный мелодичный голос. И ладони маленькие, проворные и юркие, словно пара мышек. И глаза… И брови… И еще масса всяких мелочей, воспоминание о которых теперь не причиняло ничего, кроме боли. Резкий голос Ярополка вырвал Всеволода из омута воспоминаний.

– Бабы, – одним емким словом выразил свое мнение князь, глядя в спины удаляющихся женщин. – И с ними жизнь не мед, и без них – тоска. А ты, Всеволод, чего ж до сих пор бобылем прозябаешь? Ведь уж давно во вдовцах ходишь. – Князь, охнув, поднял с земли посох и неспешно двинулся в тень под ветвями черемухи. – Как там твою звали, поди ж ты, забыл… Дарья?

– Настя.

– Точно, вспомнил. Красивая была деваха. Жаль ее. Но время идет. Уж третий десяток ты разменял, а семьей не обзавелся. Некому будет в старости чарку с водой поднести…

– Ты хотел поговорить о зареченцах, княже, – поморщившись, напомнил Всеволод. Не любил он, когда посторонние лезли в душу. Даже старые друзья.

– Да… болотники, чтоб их черти съели… Хотя, может, так и станется. – Ярополк хохотнул собственной шутке и отогнал от лица рыжую бабочку-крапивницу. – Если верить Карасю, то скверна поселилась в тамошних топях, на краю болота. А это значит, через пару верст от нее раскинулись на отрогах Ясные боры. Знатный лес: высокий, чистый, молодой. Люб он мне, не хочу, чтобы иссох, да и людей в окрестностях спасать надобно. Потому, как говорил ранее, возьмешь с собой… – князь пожевал нижнюю губу, шевеля аккуратно подстриженной бородкой, – осьмую часть дружины, пешим ходом, без телег. От них в зареченских болотах все равно не будет проку. Сходите, разберитесь, в чем беда. Как ты и сказал, порешите дело на месте.

– Два десятка человек? Маловато для похода в охоте на неведомо что.

– Знаю, потому захватишь с собой Тютюрю с опричниками. Пусть пробздятся. Закисли уже в слободских кабаках. Ни одной девки непопорченной в округе не осталось.

– Это обязательно? С ними ведь одна морока будет.

– Стерпишь. Давеча от Регара Железнорукого гонец прибыл. Засылает к нам консулов своих. Чую, хочет договариваться о сплаве каравана по Ижене. Сам понимаешь, при подобной встрече чем меньше горячих голов будет присутствовать, тем лучше. А нелюбовь Тютюри к варигарам [7] – это притча во языцех. Ему ведь только повод дай заварушку учинить. И ежели я при нем буду привечать гонцов Железнорукого, то этот повод точно подвернется. Да и тебе лихие рубаки могут пригодиться.

Воевода в этом сильно сомневался. Контролировать опричников, бо́льшая часть которых представляла собой капризных отпрысков знатных боярских родов, было невозможно. И оттого он понимал: Ярополк прав. Тютюрю с компанией необходимо срочно убрать из города. По крайней мере, на время посольства варигаров. Любой казус, любая выходка приспешников могла привести к срыву переговоров, а возможно, и войне. Единственный шанс избежать этого – избавиться от них. Пусть и на время. Вот только сделать это нужно деликатно, дабы не оскорбить «тонких» чувств дворян.

Так кстати подвернувшаяся поездка к пограничью подходила для такого дела как нельзя лучше. Кто ж из самовлюбленных бояр останется дома, когда на древке реет призрак славы? Оставалось только подивиться прозорливости Ярополка. У князя политика была везде: и на пиру, и на поле брани.

– Возглавит вас Петр. Ему уже давно пора от поневы [8] отвыкать. Все держится за юбку Марфы, ни в одной сто́ящей драке толком не был. Ну а ты станешь за ним приглядывать. Не дашь наделать глупостей. Коли дурость какая в голову молодецкую взбредет, отсоветуешь. Настойчиво. Понял?

– Разумно ли это, Ярополк? Посылать его туда, где невесть что творится? Не лучше ли поостеречься, сам говоришь, мальчишка зелен, крови не видал. Его бы для начала в разъезды с другами послать. Поживет на походных харчах, поночует с ребятами у костра, татей погоняет – так, глядишь, и обтешется. Сноровки наберется и ума.

– Железо в пламени куется, воевода. В нем моя кровь. А кровь рода Митичей не водица. Мой жеребчик хоть и молод, но себя еще покажет, вот увидишь.

Всеволод покачал головой, но возражать князю не стал. Знал: это бесполезно. Подчас Ярополк упрямился не хуже колодезного мула. Возможно, именно потому князь и добился в свои лета столь многого. Расширил город, сделав его основным перевалочным пунктом на речном тракте, укрепил границы, почти полностью выбил разбойников в окрестных лесах, приструнил знать. Он просто не умел отступать. Стоял на своем до последнего. Кое-кто говорил, что Всеволод и сам грешит тем же. Может быть, поэтому они и сдружились.

– Да, и еще, – продолжил князь, – зайди на капище. Пусть колдуны кого-нибудь из своих с вами отрядят. Потому как, мнится мне, без черной волошбы на болотах не обошлось. А станут ерепениться да морды воротить – напомни им, на чьей земле они свои кумирни ставят и в чьих копях камень для них рубят.

Всеволод кивнул, с неохотой соглашаясь с Ярополком. От всей этой истории со скверной за версту несло смрадом запрещенных Хороводом [9] чар. При всей его нелюбви к волховским мудрилам он был вынужден признать, что один из них мог стать полезным дополнением бекета [10]. А возможно, и незаменимым.

Помолчали.

Вокруг, сорвав покров зимнего сна, природа просыпалась, оживала. Неспешно шагая, по земле ступала босая девушка в венке из первоцветов. Платье всех оттенков зелени накрыло горы, степи и холмы. Обдавая Окоротский край своим нежным дыханием, сестра солнца пробуждала его к жизни. Присутствие Зимцерлы [11] чувствовалось всюду, а особенно здесь, в наполненном цветами княжеском саду.

Ветви черемухи, нависшие над головами у мужчин, вышибали дух одуряющим терпким ароматом. Кисти соцветий столь густо покрывали их, что листьев почти не было видно. Над сердцевинами белых лепестков порхали бабочки, гудели пчелы и шмели. Полосатый бурундук, испуганный жужжанием майского жука, громко цокнув, пробежал по ветке. Тяжелый хрущ, словно бронзовый дракон, лавировал среди листвы, пытаясь найти путь сквозь крону. Лучи солнца, золотившие висящую в воздухе пыльцу, пробились через изумрудный занавес и упали на панцирь насекомого. Жук тут же превратился в драгоценный самородок. Обрамленный взмахами сусальных крыльев, он принялся кружить на месте, растерянный и ослепленный. С вершины одной из стрелецких башен раздалась вибрирующая трель скворца.

«Весна пришла», – подумал Всеволод, с наслаждением вдыхая влажный, насыщенный свежестью воздух.

Шеломянь [12]кудесников

Разговор с волхвами у воеводы не сложился. Неудивительно. Всеволод сызмальства чурался встреч с кудесниками. Избегал их как только мог. Не доверял.

И нет, то был не страх, а что-то другое. Какое-то необъяснимое глубинное чувство. Смесь беспокойства и тревоги, возникающая каждый раз, когда Всеволод глядел в чудные, меняющие цвет глаза ворожеев. Пусть мудрые, но совсем чужие. Словно видели они такое, что обычный человек видеть был не должен. Всякий раз, находясь подле морокунов, воевода чувствовал, как тело пробирает озноб, как по коже бежит волна мурашек. Необъяснимое ощущение сродни тому, которое возникает, если долго вглядываться в черноту колодца. О чем можно говорить с такими людьми? О лошадях? О девках?

Нет, он никогда не умел общаться с колдунами. И нынешняя беседа исключением не стала.

Стоя у порога каменной целлы, возведенной вокруг капища на Лысом холме, Всеволод пытался донести желание князя до седобородого морокуна, встретившего его в дверях.

Получалось у него из рук вон плохо.

Воевода с четверть часа распинался перед стариком, который в молчании взирал на его потуги, даже и не думая пускать внутрь храма. Всеволод понимал, что выглядит он как безродный босяк, просящий подаяние, но поделать ничего не мог. На холме действовали правила служителей богов. В груди против воли вскипало страстное желание дернуть старого козла за бороду и, повалив его на землю, ворваться в святилище силой. Найти внутри кого-нибудь, кто отнесется к его словам с бо́льшим вниманием, а не станет изображать немую рыбу. Но делать этого никак нельзя. Отношения Ярополка c волхвами и так сердечностью не отличались, а такого рода выходка и вовсе могла привести к разладу. Да и городское вече, с открытым ртом внимавшее каждому слову морокунов, не шибко бы обрадовалось подобному проступку. Вот и стоял окольничий как дурак, переминаясь с ноги на ногу, соперничая в красноречии с Карасем. Старик же все смотрел на него своими странными, изменчивыми глазами, и взгляд у него был такой, словно видел он живого человека в первый раз.

Наконец рассказ был окончен, и Всеволод стал ждать ответа. По-прежнему не вымолвив ни слова, дряхлый чароплет полез в кошель на поясе и долго что-то там искал. Выудив из его недр маленький мешочек, он запустил в него пальцы и растер между ними щепоть какого-то черного порошка. Прежде чем Всеволод сообразил, что к чему, колдун ткнул пальцами ему в лоб, мазнув по нему снизу вверх, словно муху раздавил.

Не ожидавший подвоха воевода на мгновение опешил. Этой заминки морокуну хватило, чтобы захлопнуть перед ним резные двери.

Все еще пребывая в замешательстве, Всеволод дотронулся до чела рукой. На пальцах чернильной маслянистой бахромой расплылась странная мерзость. Воняла дрянь неимоверно.

Разозлившись пуще прежнего, окольничий в сердцах пнул узорчатую дверь. На дубовых досках резец мастера запечатлел извечное противостояние бога Радогоста с великим пожирателем всего сущего – змеем Гхеересом. Отпечаток подошвы сапога окольничего пришелся как раз в рыло гаду. В душе Всеволод пообещал себе, что с первой же оказией вернется сюда с парой крепких парней из дружины и научит этих ведунов хорошим манерам. Резко развернувшись, мужчина зашагал к привязанной неподалеку Ярке. Почуяв Всеволода, кобыла принялась прясть ушами, шумно зафыркала, шарахнулась от него.

– Уж ты-то не начинай, – раздраженно прикрикнул на нее окольничий, сдергивая поводья с усыпанного желтыми цветами куста гороховика и запрыгивая в седло.

Лошадь укоризненно заржала.

– Без тебя знаю, что смердю, – огрызнулся Всеволод. Громко цокнув, он направил Ярку вниз по склону, к подножию Лысого холма.

Глинистый откос порос прядками спорыша и кустиками полыни. Ощетинившись прошлогодними ломкими метелками, он полого спускался в зеленеющий бурьяном лог. Утопая в жухлых прошлогодних листьях, дно впадины скрывало узкую дорогу, почти тропку. Извиваясь и петляя, она, словно ручеек, впадала в мощенный камнем тракт – большак, ведущий к воротам Марь-города. Однако воевода не сразу отправился к городским стенам. Завернув коня в сторону, он спустился в заросший тальником и укрытый ветвями калины овраг. Там, журча на перекатах, текла неглубокая речка.

Всеволод спешился. Поправил сбившийся чепрак. Выбрал заводь поспокойнее и наскоро умылся, распугав гуляющих у берега мальков плотвы и пескарей. Растерев до красноты лицо, окольничий смог смыть черную гадость. Неприятный запах вроде бы пропал, но ощущение на коже чего-то чужеродного, поганого осталось. Помянув недобрым словом ворожея, Всеволод подвел к воде лошадь. Терпеливо ждал, пока шумно втягивающая воду сквозь удила Ярка не напьется. Когда кобыла, фыркнув, подняла голову от реки, ласково похлопал ее по шее, прошелся ладонью по мягким теплым ноздрям. Животное благодарно льнуло к человеческой руке, щекоча кожу влажной мордой, покрытой жестким реденьким пушком. Злость на безумного морокуна постепенно отступала, и Всеволод понял, что затевать свору будет глупо. Вставив ногу в стремя, он одним махом взлетел в седло и, тронув бока кобылы каблуками, вернулся на путь к тракту.

Марьгородский торг

День незаметно подбежал к полудню. Солнце, утром нежно ласкавшее землю, вдруг нещадно запалило. Грязь на улицах Марь-города спеклась в плотную терракотовую корку. Соломенные крыши слободских домов, просыхая после зимних снегов и первых ливней, запарили.

Воздух повис над городом тяжелым, душным маревом. Каждый вдох наполнял легкие горячей густой хмарью, пропитанной запахом конского навоза, гниющей соломы и прелой земли. Жаркие лучи плетьми выбивали из кожи едкий соленый пот. Словно голодные волки, набросились они на тени, жадно поедая их, разбрасывая съежившиеся объедки по углам.

Кивнув знакомым стражникам, стоящим в карауле, Всеволод неспешным шагом въехал в Заглименецкие ворота. Отерев рукавом взопревший лоб, он дернул за ремень, вдетый в шлевку, и насколько смог распахнул ворот куртки. Единственное, что воеводе хотелось сделать в этой бане, – забиться в какую-нибудь тень, присесть и выпить чарку медовухи. Пенную и холодную до ломоты в зубах. Всеволод вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра. В животе эхом промелькнувшей мысли раздалось протяжное урчание.

«Нужно бы заехать домой да бросить что-нибудь на зуб, но не сейчас. Сначала дело, пусть и неприятное, а уж потом можно и о брюхе подумать». Стараясь не обращать внимания на голод, окольничий обогнул бревенчатую обросшую зарослями лопуха башню каланчи и выехал из узкого проулка на рыночную площадь.

Несмотря на изнуряющий зной, торг пенился от народа. Шумящие людские волны гуляли от одного края до другого, с гомоном протекая между лавок, застревая в накрытых навесами кутниках и маленьких крамарнях. Гул, сумятица и общая неразбериха создавали впечатление растревоженного улья, хоть день сегодня был и не базарный. Всеволод этому не удивился, он уже привык. Ладьи и струги торговцев, путешествующих по Ижене, купцы на сотни верст окрест, да и простой люд – все стекались в Марь-город в поисках выгоды. Возможность купить дешевле и продать дороже привлекала людей, словно патока пчел, и казна Ярополка ежегодно разбухала от «гостевых», «вес» и «мер», взимаемых с каждой сделки. Воевода с гордостью подумал, что князь добился-таки своего. Марь-город стал захлестком торговых путей Окоротья. Его узлом.

– Эй, чернявый, куда прешь?! Чай не на тракте, остепенься! – возопила дородная лоточница в ситцевом платке, на которую чуть не наехал воевода.

– Тише, женщина, не серчай. Я ведь не со зла, – примирительно сказал Всеволод.

– Не со зла он, окаянец. Чуть насмерть не зашиб.

Торговка, судя по всему, во Всеволоде княжьего воеводу не признала, а может, и не знала его вовсе. С каждым годом жителей в Марь-городе становилось все больше. Многие из новоселов не то что воеводу – князя в глаза не видели.

– Пирог с мочеными ягодами купишь? Свежий, только что из печи. Есть с журавиной и есть с брусникой, – настырно поинтересовалась женщина, кивком указав на долбленый березовый поднос в руках. Нехитрую утварь украшала внушительная гора выпечки. Слипшиеся пирожки и булки пестрели пятнами вытекшей начинки. По одному из расстегаев, резво перебирая лапками, ползла блестящая зеленая муха. Всеволод брезгливо осмотрел неаппетитное яство. На вид сварганенные из глины и опилок, пироги выглядели как продукт жизнедеятельности какого-то крупного животного. Да и свежесть их вызывала сомнения. Впрочем, в разумении лоточников «годность» снеди вообще была понятием си-ильно растяжимым. Голод воеводы был велик, но не настолько, чтобы зариться на это…

– Нет, хозяйка. Уж не обессудь.

– Ну, так отрешись отседова! Ишь, какой извыристый [13] нашелся. Сквалыга. По одеже вроде боярин, а по мошне холоп!

Одарив Всеволода полным презрения взглядом, лоточница, раскачивая необъятным бюстом, отвернулась в поисках новой жертвы для небезопасного угощения и острого языка.

Боясь наехать еще на кого-нибудь, Всеволод спешился и взял Ярку под уздцы. Толпа, запрудившая междурядья торжища, нещадно напирая со всех сторон, тут же прижала его к мыльной конской шее. Воевода постоял немного, выжидая, но, видя, что людской поток не иссякает, отбросил в сторону любезности. Работая вовсю локтями, он принялся пробираться через площадь. Окольничий уже сожалел о том, что решил сократить путь и не поехал окрест рынка.

С ворчанием проталкиваясь среди навесов, крытых полотном, и лавок, сработанных из досок, воевода глазел по сторонам. Торговля в рядах шла бойко, наполняя площадь характерными звуками. Скрипя петлями, отворялись лари купцов, выкладывающих на прилавки новые партии раскупленных товаров. Весело позвякивали монеты, меняющие своих хозяев. Громко бранились сборщики налогов с заезжим офеней [14]. А где-то рядом протяжно заревел медведь, ведомый на ремне косматым, под стать косолапому, мужиком.

Напуганная звериным рыком, взвизгнула девка-зеленщица, вызвав приступ гогота у артели бортников. Пасечники, торговавшие грязно-желтыми, оплывшими на жаре пластами воска и янтарным медом, отпустили в сторону девушки пару колких шуток. Ответная брань зеленщицы затерялась в громких воплях коробейника, зычным голосом расхваливающего свой товар. Сыпля шутками и прибаутками, подобные ему дрейфовали по торжищу, стремясь сбыть с рук мелкую снедь или дешевые безделушки.

Внезапно народ растекся в стороны. Уважительно притихнув, люди уступали дорогу группе иноземцев в сопровождении конерожденного. Пестрая одежда, цветные колпаки, обмотанные клетчатой тканью пояса, тяжелые золотые кольца-серьги и бронзовая кожа – в чужестранцах угадывались торговцы из Фракии или Тимариса. Кентавра заморские купцы наверняка наняли для охраны. Путешествие по степям Притопья всегда было опасным, и оттого многие путешественники спешили заполучить телохранителей из племен номадемьяр [15]. Заслуженная слава копытных воинов широко разошлась по Гальдрике и существенно влияла на цену их найма, позволить который могли себе лишь немногие. Темные глаза кентавра бесстрастно взирали на людскую толчею. Он, несомненно, уже бывал на марьгородском торге. Проходя мимо воеводы, конерожденный сдержанно кивнул. Никитич, приложив ладонь к груди, ответил тем же. Скорее всего, они уже встречались раньше на Ключ-Камышенском холме, но конкретно этого китовраса [16] Всеволод не помнил. Тихо переговариваясь на своем наречии, чужестранцы прошли мимо, держа путь в сторону меховых рядов. Их цветастые кафтаны и широкая пятнистая спина кентавра, перетянутая крест-накрест ремнями, поддерживающими пару сабель на боках, еще долго маячили в толпе ярким пятном.

Давка, суматоха, снующие под ногами дети, мычание скотины, горлопанство лоточников, вой какой-то бабы, которую обокрали тати, гнусавые голоса нищих, вымаливающих подаяние, – все слилось на торге в единую густую мешанину. Подобно горной реке, базар ревел и жил своей жизнью. Кружась в этой людской стремнине, Всеволод сам не заметил, как его, словно щепу, увлекаемую течением, вынесло в ряды торговцев дорогими тканями и ювелирными изделиями.

Здесь народу оказалось много меньше. Не каждый мог позволить себе закупаться в этой части рынка. Сюда захаживали лишь посадские бояре, дворовые да зажиточные горожане. Парча и атлас, расшитая мелкой гладью камка, благородный аксамит, ярко крашенная байка и легкий шелк, привезенный из-за Желтого моря, соседствовали с изделиями из рыбьего зуба [17], самоцветов, серебра и злата. Укрепленные дубовой доской ювелирные лавки щеголяли широкими смотровыми окнами с крепкими ставнями. Заключенные в свинцовую раму, в витражах крепились отшлифованные кругляшки стекол. Сквозь дымчатый отлив витрин можно было разглядеть рукотворные чудеса золотых дел мастеров. Собранные со всех частей света – от Караффы до Новграда, – драгоценности тускло поблескивали, ожидая богатеев-покупателей.

На бархатных подушечках лежали перстни, кольца, массивные колты со вставленными в оправу самоцветными камнями. Специальные подвески ломились от сережек-одинцов со вдетыми в стержни стеклянными, костяными, сердоликовыми и перламутровыми бусинами. Здесь же красовались расписанные яркими эмалями птицы на аламах и позвякивали колокольца пясов. На стойках покрепче висели королески с оберегами, пластинчатые глунцы и ожерелья из монет.

Купцы, все как один дородные, богато одетые, осанистые и донельзя важные, двигались по лавкам неспешно, с достоинством тетерева на току. Презрительно оглядев запыленную одежду Всеволода и простую сбрую Ярки, они тут же теряли к нему всякий интерес. Лишь здоровые, как быки, рынды, стоящие у лавок, сопровождали проходящего мимо воеводу зевками и скучающими взглядами. Всеволод, несмотря на власть, дарованную ему Ярополком, поспешил убраться отсюда поскорей.

Миновав последние лавчонки с дратвой и лыком, окольничий покинул рынок. Марьгородский торг, такой пестрый и разнообразный, объединяющий различные культуры и в то же время самобытный, остался за спиной. Воевода этому только обрадовался. Сбив с оттоптанных в толпе сапог пыль, Всеволод зашел во двор самого дорогого кабака окрест. Вымощенная дубовыми плахами дорожка, обсаженная кустами цветущего дрока, вела к крытой коновязи. В двух шагах от нее возвышалось красивое крыльцо с резными колоннами и двускатным козырьком, украшенным зубчатыми причелинами и полотенцем с хитрою розеткой. Под стать крыльцу был и остальной терем – высокий и внушительный. На медной охлупени башенки-смотрильни примостился кованый выкрашенный желто-красными эмалями петух. Вытянувший шею в крике певень взгромоздился на конек крыши неслучайно, поскольку называлась корчма не иначе как «Златый Петушок».

Всеволод, неторопливо обойдя кучи конских яблок, разбросанных по двору, привязал кобылу к кольцу, вбитому в поперечное бревно коновязи. Проверил, хорошо ли держится захлесток на поводьях. Бросил медный грошик старику, что караулил лошадей.

– Держи, дед, глаз с нее не спускай, стереги пуще собственного ока!

Дворовый стянул шапку и обнажил голые десны в подобии улыбки. Поклонился.

– Благодарштвую штократно, милоштивец, – прошепелявил старик. – Токмо ты б, шоколик, пооштерегшя, шегодня к нам не шаходил. Шай опрокинуть шарку и в другом меште мошно, а тут ненароком жашибут. Митька Калыга ш другами ушо второй день в «Петухе» бражнишають да бешчинштвують, вшех завшегдатаев ражогнали. Хожяин и тот в подклети шхоронилшя.

– Знаю, по душу приспешников я и пришел.

– Эвоно как! – озадаченно захлопал глазами дед. – Неушто теперь шамого Штепного Волка – воеводу нашего – на рашборы ш Митькой пошылають? Нешта дошдалися! Неушто Калыга и княжю коштью в горле вштал? Пришла на шупоштата управа, али людям и далее его терпеть?

– Болтаешь много, старый. И как только до седин дожил, с таким-то помелом? Смотри, будешь боярских сынов поносить, так попервой на тебя управу сыщут.

– Такить, тут вашно, што и кому шкажать. – Сторож снова хитро ощерился. – Ты, Вшеволод Никитич, ни ражу жажря проштого люда не обидел. Так, глядишь, и на мне не оторвешься. А пожаловатьшя нужному человеку – так то ведь и не грех… Шай што-то и ижменитьшя к лучшему. Али я неправ?

Всеволод не ответил. Дернув за кольцо, воевода отворил окованную медью дверь и переступил порог кабака.

В корчме

Внутри корчмы царил тусклый полумрак, который вошедшему со свету Всеволоду показался еще гуще. Он словно попал в глубокий темный грот, душный и вонючий. С порога в нос бил кислый запах пролитой браги, прогорклого свиного сала, нестираных портянок и испорченной еды. В зале на почерневшем от времени настиле пола громоздилась разбросанная мебель. Повсюду валялись черепки посуды, свечные огарки и объедки. Под потолком, тихо жужжа в спертом, забродившем воздухе, звенели мухи.

На первый взгляд внутри корчмы было пусто, но, присмотревшись и немного обвыкнув к полутьме, Всеволод разглядел двух гостей. Правда, выглядели «посетители» словно трупы. Один, тот, что помоложе, укрылся в дальнем углу горницы, отгородившись от остального зала лавками и опрокинутым столом со сломанной крестовиной. Сидел он прямо на загаженном полу, широко расставив ноги. Правая ступня его была босая, а с левой, задранной на перевернутый табурет, свисал полуспущенный червяк сапога. Уронив голову на грудь, украшенную пятном подсохшей рвоты, он, похрапывая, сжимал в руках горлышко глиняной бутыли. Сосуд в ивовой оплетке лежал у него между ног и, видимо, был разбит, поскольку в паху у парня расплывалось влажное пятно.

Другой, чуток постарше, с лицом безмятежным и невинным, возлежал на соседнем столе, вытянувшись в струнку. Одетый в темно-синий стеганый поддоспешник, подпоясанный атласным кушаком, он выглядел вполне благообразно, словно почивший на одре монарх. Вот только благородный образ портило отсутствие портков вместе с исподним. Мужские причиндалы «короля» на сквозняке забавно сморщились и выглядели жалко.

Всеволод узнал обоих. Семка Рытва, которого опричники меж собой звали Синица, и Некрас Чура – закадычные друзья Митьки Калыги по прозвищу Тютюря. Оба сорвиголовы, пьяницы и дебоширы. Оба сыны знатных и влиятельных, владетельных бояр.

Перешагнув через сломанный стул и чуть не поскользнувшись на каком-то разносоле, воевода пробрался к спящему Чуре. Не особо церемонясь, хлопнул раскрытой ладонью несколько раз опричника по щекам. Веки спящего затрепетали, губы, склеенные чем-то вроде засохшего горохового супа, с видимым усилием разомкнулись, и все это лишь для того, чтобы исторгнуть из глубины глотки парня тяжелый стон.

– Ну-ка, просыпайся, брагохлеб. – Ухватив Некраса за чуб, Всеволод приподнял голову. Стон стал громче и жалостливее, но глаз опричник по-прежнему не открывал. Всеволод иронично хмыкнул. – Вижу, Некраска, славно вы тут погуляли. Ничего целого в доме не осталось, кроме разве что дверей. И все же меня волнует вовсе не это. Где твой удалой атаман, приступом штурмующий каждый кабак на этом берегу Ижены? Где Тютюря?

Чуре с неимоверным усилием удалось продрать один глаз. Покрытое красными прожилками, слезящееся око осоловело уставилось на воеводу. Некрас шумно икнул, обдав Всеволода вонью из смеси чеснока, алкоголя и черт знает чего еще.

Всеволод брезгливо скривился. Отпрянул.

– Тюрю [18]… съели! – изрек опричник и тяжело грохнулся о столешницу затылком.

Воевода понял, что от павших гуляк толку не добьется. Поднявшись, он отер руку о штанину и прислушался.

Откуда-то из подпола раздалось еле слышное гудение голосов. Походило на спор двух человек. Низкий мужской бас перемежался приглушенным женским альтом, который, судя по всему, пытался что-то ему пылко возразить. Яростный бубнеж продолжался еще несколько секунд, чтобы в конце концов умолкнуть. Спор закончился победой басовитого.

Ритмично заскрипело дерево.

«Кто-то поднимается по лестнице», – догадался Всеволод. В углу светлицы, сбросив с себя перевернутую оловянную супницу, распахнулся люк. Над краем потайного хода в подклеть показалась всклокоченная и помятая физиономия Ипполита – хозяина корчмы.

– Ну, хто тама? Что за буслай? – послышался нетерпеливый женский голос у него из-под ног.

– Тише ты, Глафирка! Это Всеволод Никитич, воевода наш. Я ж тебе сказал, что голос евойный признал. А ты: «бесяка опричный», «бесяка опричный». Дура-баба!

Воевода с интересом смотрел, как Ипполит – сухонький невзрачный мужичок с остренькой бородкой и не менее острым кадыком, – покряхтывая, вылезает из своего схрона и помогает выбраться жене. Глафиркой оказалась женщина с телесами объемными и рыхлыми, как подошедшая квашня. Сам корчмарь на цыпочках засеменил к воеводе. Боязливо покосившись на храпящих боярских отпрысков, он стянул парчовую мурмолку, явив на свет божий венчик седеющих волос, обрамляющих голую, как колено, макушку. Чинно поклонился.

– Приветствую тебя, Всеволод Никитич, в лучшей корчме Марь-города. Точнее, – Ипполит горестно вздохнул и развел руками, – в том, что от нее осталось…

– Вижу, гульба барчат прошла на славу.

– Какая там гульба, колотня и разбой один! Изневога!

Женщина за его спиной всхлипнула. Отвисшие щеки ее мелко затряслись, готовые принять на благодатную почву реки слез, но она сдержалась. В отличие от Ипполита.

Бухнувшись на колени, корчмарь запричитал, голося не шибко громко, из опаски разбудить спящих:

– Всеволод Никитич, защити! Вишь, какое разорение приспешники мне учинили. Уж ни единого стола, ни миски целой не осталось. Всю снедь пожрали, ако саранчи орды, вина запасы подчистую вылакали. Девок распутных зазвали и блуду придаваютися. Пежатся прямо на столах. Вопежь тетешек [19] на всю округу слышно. Срамота! А чуть заикнешься об оплате – так наградят оплеухой али тумаком. Ни медного гроша не дали, ни полушки, сучьи дети! Разупали гнездышко мое, изничтожили…

– Ипполит. Да ты, никак, ополоумел. Вставай. Где ж это видано, чтобы вольный человек в ногах валялся.

– Нет, не встану. Пошто мне воля без маво «Златого Петушка»?

– Хватит плакаться, тебе говорят. А насчет гулящих девок… Так они тут у тебя всегда водились, так что не бреши. Ты мне лучше ответь, где Митька Калыга?

– Тютюря-то? Так наверху куражился. Шкаф заморский, лаком крытый, в щепки изрубил, стервец! Занавеси с камки, серебром шитые, пожег. Ущербу-то нанес, ущербу… – снова горько запричитал Ипполит.

– Я же тебе сказал: не скули. Не все так плохо…

– Тебе, Всеволод Никитич, хорошо говорить. Сухой по мокрому не тужит. Поелику не твое хозяйство на глазах изводят, не твою супружницу грозятся… э… таво…

– Отпежить?! – не поверил Всеволод, с сомнением поглядывая на неприглядную дородную бабищу, всхлипывающую за спиной корчмаря. Похоже, опричники намедни действительно страшно напились.

– Во-во, – поддакнул Ипполит. – Не сегодня-завтра корчму по ветру пустят, и что тогда? С сумой по миру пойдем!

– Повторяю: не канючь. Погляжу, что для вас можно сделать. Сами ж пока схоронитесь да сидите словно мыши. И что бы ни случилось, носа наверх не казать. Ясно?

Подождав, пока чета корчмарей скроется в своем убежище, Всеволод принялся подниматься по узкой лестнице.

На втором этаже корчмы оказалось тихо и на удивление свежо. Коридор с двумя рядами комнат, предназначенных для постояльцев, заканчивался выходящим на внутренний двор двустворчатым окном. Толкнув первую попавшуюся дверь, воевода заглянул внутрь. Небольшая пустующая каморка больше походила на чулан и явно предназначалась не для состоятельных гостей. Из убранства – лишь стол с табуретом да сундук, окованный железными полосами.

Всеволод не стал здесь задерживаться. Пройдя еще несколько шагов, он заглянул в следующую комнату.

В этот раз опочивальня оказалась больше, светлее, богаче. Оконную раму с настоящим стеклом украшали парчовые занавески, окантованные витым шнуром с кистями. Пол застилала побитая молью шкура крупного медведя, а в углу высился заляпанный потеками воска напольный канделябр. На круглом столе посреди комнаты стояло серебряное блюдо, на котором хаотично разметались похожие на гадальные руны ореховые скорлупки, половинки раковин запеченных на углях моллюсков и несколько огрызков яблок. Рядом с блюдом скобяной семейкой примостился медный кумган [20], отделанный чеканкой, и три кубка с остатками вина. Стремясь подчеркнуть напускную роскошь, предприимчивый Ипполит повесил над периной гобелен. Старая, вытертая до блеска шпалера изображала сцену травли вепря. Правда, не вполне удачно. И если в темном разлохмаченном пятне еще угадывались очертания кабана, то преследователей зверя рука ткача не пощадила вовсе. Оставалось лишь догадываться, что изображают вытянутые серые силуэты. Свору собак? Кавалькаду охотников?

Всеволод терялся в догадках.

Под спасающим свою шкуру секачом на поистине царском ложе возлежал не кто иной, как Митька Калыга. Две посапывающие румяные девки прильнули к его широкой груди, покрытой светлыми курчавыми волосами. Вокруг кровати, прямо на полу, валялись смятые комки одежды.

Предводитель опричников был молод. На четыре года старше княжьего сына, он в свои двадцать уже успел показать, на что способен. Ни одна крупная свора, ни одна охота, барский пир иль братчина не обходились без его участия и диких выходок, заканчивавшихся либо потасовкой, либо поджогом, либо безудержным, лихим погромом. Впрочем, в ратном деле Митька себя тоже знатно проявил. Во всем княжестве Ярополка не сыскалось бы рубаки отчаянней и искусней, чем Калыга. Из-за характера опричника многие в Марь-городе точили на Тютюрю зуб, но благодаря его умению махать мечами предпочитали терпеть обиды молча. Со своими марморисскими кривыми клинками опричник не расставался никогда. Вот и сейчас пара сабель темного булата в лакированных ножнах стояла у изголовья кровати. Навершия обтянутых ремнями рукоятей в виде свившихся в спираль драконов поблескивали в сумраке самоцветными камнями.

Всеволод, пройдя в центр комнаты, остановился у столика и наполнил кубок. Кумган тихо звякнул о поднос, и этот приглушенный, едва слышный звук разбудил одну из девушек. Сладко потянувшись, она лениво приоткрыла припухшие веки. Однако, заметив в комнате постороннего, тут же встрепенулась и посмотрела на Всеволода с испугом. Пихнув в бок подружку, тетешка села на постели, стыдливо прикрываясь одеялом. Воевода, пригубив из кубка, молча указал на дверь. Вино в кувшине оказалось чересчур сладким, и Всеволод, поморщившись, поставил посудину на место. Тактично отведя глаза, он терпеливо ждал, пока блудницы, собрав в охапки одежду, не скроются за дверью. Когда шлепанье босых ног и тихое хихиканье в коридоре стихло, Всеволод подавил в себе страстное желание разбудить Калыгу, громко стукнув медным кувшином о поднос. Вместо этого он подошел к окну и распахнул занавеси.

Яркий полуденный свет ворвался в комнату, слепя и разгоняя тени. Человек на кровати вскинул руку, прикрывая глаза. Сонно заморгал. Скривился. Резко сел, но тут же застонал, обхватив ладонями бритые виски.

– А-а, сучий потрох! Кто посмел?!

– Князь Ярополк шлет тебе приветствие, Митрий. И наказывает пойти с дружиной в поход, дабы выяснить, кто на границе его владений людей и скот изводит.

– Волк, ты, што ль? – Митька оторвал ладони от лица, мутным взглядом зеленых глаз уставился на воеводу. Пошевелив закрученными напомаженными усами, Тютюря сплюнул на пол; пошатываясь, встал. Нетвердо держась на ногах, Калыга подошел к столу и жадно приник к узкому носику кумгана. Придерживая крышку пальцем, он запрокинул голову и в несколько глотков опростал посудину. Отер усы. Отбросил пустой кувшин в сторону. Рыгнул. Снова хмуро, исподлобья посмотрел на молчащего Всеволода. – Ах. Голова трещит, – пожаловался атаман опричников. – Так что ты там гуторишь, воевода?

– Завтра в путь отправляемся с дружиной. На зареченские топи. Посему приведи своих людей в порядок, да и себя тоже, – повторил Всеволод холодно, стараясь, чтобы на лице ничего более не отразилось. Тютюря был не тем человеком, пред которым он мог позволить себе потерять самообладание.

– Надо же! Значит, в поход меня зовет наш князь. – Опричник, покачиваясь, выпрямился и упер руки в бока, видимо, забыв, что из одежды на нем нет и нитки. – И кого гонцом прислал?! Вымеска крепачьего. Без году холопа. Кем там, по сплетням, была твоя мать? Ключницей? Портомойкой? Не знаю даже, которому из слухов больше верить. Нет, не уважу Ярополка. Никуда не поеду. Уж ежели я ему так надобен, пущай пришлет кого-то более достойного. Нести княжье слово должен истинный боярин, а не пес без роду-племени. Али еще лучше: пусть Ярополк самолично сюда на поклон заявится да попросит так, как следует просить наследника рода Калыган.

Всеволод побледнел и стиснул кулаки до побелевших костяшек, но все-таки сдержался. Коротко выдохнул сквозь зубы, прежде чем тихо ответить:

– Ты пьян, боярин. Потому только я сделаю вид, что слов твоих не слышал. А волю князя придется исполнить, сам знаешь. Выступаем завтра утром. Засветло.

Тютюря еще мгновение хранил на лице надменное выражение, но, видя, что подначка не удалась, расплылся в улыбке, показав красивые ровные зубы.

– Балясничаю я, шуткую, значит, разве не ясно? Неужто поозоровать уже нельзя, а, воевода? Ты-то вечно вон смурной, аки кобель без суки, потому-то шуток и не понимаешь. Ха-ха. Все, полно, балую я, ничего боле.

– Рад твоей забаве, – процедил Всеволод, скрестив руки на груди, чтобы не дай бог не дать им волю. – Надеюсь, не забудешь со столь же развеселой миной расплатиться с Ипполитом за учиненный погром и столованье.

– С кем?

– С хозяином корчмы.

– Что… это тоже приказ князя?

– Нет, простая порядочность, которая, как я слышал, не перевелась еще среди дворян. Даже наследников рода Калыган, выбившихся, опять же, судя по слухам, в бояре только тем, что грабили купцов на трактах и обирали крестьянские подворья, да к тому же такие, на которых и мужиков-то не было, только бабы да дети малолетние. И, по людской молве, не гнушались твои предки ни худой овцой, ни паршивой курицей, ни крынкой с застоялой простоквашей. Вот только стоит ли верить подобным сплетням, как считаешь?

Натягивающий штаны Митька замер. Стиснул зубы так, что заходили желваки. Взгляд его, слегка затуманенный хмелем, наполнился палящей яростью. Ладонь опричника потянулась к рукояти сабли.

– А вот этого делать я не советую, – протянул Всеволод как можно безразличней. – Напасть на городского воеводу, да еще безоружного… Пожалуй, этого тебе не простит даже Ярополк.

Видя, что Калыга передумал делать глупости, Всеволод удовлетворенно кивнул.

– Не забудь уплатить Ипполиту виру [21] за погром, – напомнил он опричнику и, не говоря более ни слова, прикрыл за собой дверь.

Смиляна

Домой воевода добрался далеко за полдень. Душившая город парная мга никуда не делась, но здесь, в тени холма и раскинувшегося на нем детинца, она ощущалась не так сильно. Совсем ненамного. Недостаточно, чтобы чувствовать себя комфортно, а не лещом на раскаленной сковороде.

Спешившись, Всеволод первым делом подвел Ярку к стоящему под навесом позеленевшему от сырости корыту. Он терпеливо носил в него воду из колодца, пока Ярка утоляла жажду. Лишь напоив кобылу, воевода напился сам. Затем он стянул пропотевшую стеганку вместе с рубахой и ополоснулся. Холодная вода ожгла кожу, словно веник из крапивы. Фыркая и тряся мокрыми волосами, с которых веером разлетались блестящие бисеринки капель, Всеволод не заметил, как на крыльцо вышла Смиляна.

– Ну и где же тебя носит? Дело-то уж скоро к закату, а ты, небось, и не обедал. Осунулся вон весь, скоро одна кожа да кости останутся. И кому тогда надобен будет такой рубака? Вроде бы большой детина, а ума – кот наплакал!

– Полно тебе, Смиляна, не ворчи, – добродушно отозвался Всеволод, распрягая лошадь и закидывая седло на коновязь. – С самого утра по воле Ярополка важным поручением был занят. Не пристало городскому воеводе пузо набивать, пока дела княжьи не решены.

Низенькая пухленькая старушка, стоящая под двускатным козырьком крыльца, возмущенно фыркнула. Будучи кормилицей Всеволода, Смиляна напрочь игнорировала его чин, обращаясь с окольничим как с безусым отроком, чем часто вгоняла его в ступор, заставляя устыдиться опрометчивых поступков. Вот и сейчас, уперев руки в бока, она сердито покачала головой, словно дивясь неразумности великовозрастного чада.

– У тваво Ярополка что ни дело, так не на жисть, а на смерть. Можно подумать, от тарелки каши у него казны недостанет али прыщ в причинном месте выскочит. Так что хватит глупости языком молоть, быстро за стол!

Всеволод рассмеялся и натянул рубаху. Отерев рукой лицо, он зашел в еще светлый, не успевший потемнеть от времени сруб. Дом, построенный им для так и не состоявшейся семьи. Дом, который теперь стал слишком большим для них двоих.

На столе в светлице его ждали теплые щи, румяные пироги с грибами и кувшин ячменного кваса. Воевода набросился на еду, как оголодавший волк. Смиляна, сев напротив и подперев лицо сморщенной ладошкой, с довольной улыбкой наблюдала, как снедь исчезает со стола.

– Жениться тебе надо, Сева, – внезапно сказала она наставительно, тоном, не терпящим возражений. – Девку найти хорошую, такую, чтоб любила, чтоб хозяйственной была. В Марь-городе, слава богам, такие еще не перевелись. Неужто не найдешь голубу, чай сам-то не урод…

Всеволод в замешательстве поднял взгляд от чашки и опустил руку, которой потянулся к пирогу.

– Ничего не говори, – по-старушечьи тонким дребезжащим голосом продолжила Смиляна. – Знаю я, как Настеньку ты любил. Богам ведомо, никто ее место в твоем сердце не займет, вот только жизнь-то не окончилась, а годки идуть. Хочется мне на старости лет с ребятней малой повозиться, смех детский на полатях услыхать. Нет, не перебивай! Умру я, кто о тебе заботиться станет? Ведь запаршивеешь, как бирюк, от одиночества тоской изойдешь…

Голос старушки надломился. Всеволод молчал. Где-то под полом, выискивая крошки, скреблись мыши. Смиляна смахнула набежавшую слезу ладошкой и снова заговорила, переходя на сухой, деловой тон:

– Балакала я тут с Прасковьей, ну, ты знаешь, той, у которой муж соболей во Фракию на торги свозит. Старшенькая ее, Вестава, давно уже на выданье. Собой не то чтобы красна, зато кухарит справно, а рукодельница какая, другой такой и не сыскать…

– Раз уж она такая умница, пошто до сих пор в девках ходит? Али есть в ней какой изъян скрытый? Уж не ряба ли али косоглаза? – попытался отшутиться Всеволод, но в ответ лишь заработал укоризненный, полный негодования взгляд.

– А хоть бы и косила малость, что с того? Я уж скоро и кикиморе болотной рада буду, только в дом ее приведи.

– Хватит, Смиляна, ну какой из меня жених? Сегодня здесь, завтра там, как заяц в поле. Да и сама знаешь, чем воинские походы и разъезды по лихим местам окончиться могут. Какая согласится за такого пойти? Только судьбу девке изломаю. На что ей вдовья доля? – беззлобно сказал Всеволод и, отодвинув пустую миску, встал из-за стола.

– Дурак ты, Севка. А о бабьей доле тебе кручиниться не пристало. Не понимаешь ты нас, как и любой другой мужик. Жене по хорошему мужу душой тужить на роду писано, и нет твоей в том заботы.

– Боюсь, как раз хорошего мужа из меня не выйдет.

– Это уж не тебе решать. Умная баба сама такого слепит, хошь бы и с козла. Лишь бы задатки в ем нужные водились.

– Интересно узнать, какие? – теряя терпение, спросил Всеволод с невеселой усмешкой. – Крепкие рога? Копытца? Борода в полпяди? У меня, как у скотинки, все ль на месте, не ответишь?

– Охотно, – тоже повысила голос Смиляна, возмущенная язвительностью воспитанника. – У тебя всего хватает, разве что ума недостает, чтобы понять: настоящей бабе от мужика что надо – лишь бы ласков был да крепкое плечо в трудную минуту подставил, о которое опереться можно. Чтобы любил и берег…

– Но я-то ведь как раз не уберег! – резко, с горечью воскликнул Всеволод. – Видно, Сварог крест на мне поставил! – Мужчина стоял, понурившись, сжимая и разжимая кулаки, не зная, куда деть руки. В итоге, отерев ладони о штаны, окольничий смущенно произнес: – Пора мне. В казармы зайти нужно. Завтра в поход идем на зареченские топи.

Смиляна, поджав губы, отвернулась. Не глядела на него. Лишь когда за воеводой, скрипнув, закрылась дверь, старушка тихо прошептала:

– Сам ты, Сева, на себе крест поставил. Остолбень.

Морокунья

Остаток дня Всеволод провел в казармах и на стрельбище. Дел оказалось невпроворот. Нужно было предупредить подчиненных о грядущем переходе. Оставить распоряжения, которые надлежало выполнить в его отсутствие. Устроить смотр снаряжения и отдать указания огнищному[22] о выдаче в дорогу провианта. Занятый приготовлениями к походу, Всеволод не заметил, как истаял день.

Несмотря на всеобщую надежду, дождь так и не пошел, и пылающий заревом заката вечер сделал то, что в свое время удалось лишь нашествию Орды. Он опустошил улицы Марь-города подчистую. Люди в ожидании прохлады выходили из домов и окунались в тягучий обжигающий кисель – ужасно спертый, разогретый воздух, в котором не летали даже слепни. Не выдержав подобной пытки, горожане спешили снова спрятаться под крышу. В зависимости от сословия марьгородцы искали спасения в темных избах, завалинках и богатых палатах – везде, где было пусть хоть на каплю, но прохладней. И все-таки, несмотря на царившее в городе пекло, вечер был мучительно красив.

Отблески прощальных лучей солнца разлились по небу охрово-багряными лиманами. Отразившись ярким перламутром от взбитых куполов облачных чертогов, они утопили темную их сторону в ультрамариновых тенях, сделав облака похожими на загадочные острова, дрейфующие в безбрежности небесного залива. Казалось, весь мир замер, опустел и вплавился в гигантский кусок янтаря, чтобы застыть в молчаливой пучине вечности. Безлюдный и немой.

Взмокший, как речная выдра, Всеволод устало держал путь домой. Казармы располагались далеко, на краю посада, однако воевода, пожалев Ярку, отправился туда пешком. И вот теперь, бредя по пыльным душным улицам, он расплачивался за выказанное сердобольство. Ноги в сапогах гудели, меж лопаток образовался настоящий водопад, а пить хотелось так, словно окольничий был брошенным соплеменниками дервишем в пустыне.

Вскоре Всеволод вышел на знакомое пересечение улиц. Ему уже доводилось бывать на этом пятаке, на который со всех сторон наползали кривобокие дома. Мастерские канатчиков и бондарей соседствовали здесь с рыбацкими хибарами. И если цеховики предпочитали строить свои жилища подальше от реки, то ветхие избы кочетников [23] ютились прямо на косе, намытой течением Ижены. Точь-в-точь как грибы-головешки, растущие из песка.

Прямо посреди перекрестка возвышался вестовой камень.

Пирамидальный валун, слишком большой, чтобы его можно было сдвинуть с места, торчал как огромное яйцо. Не в силах совладать с куском гранита, местные камнетесы приспособили его под городские нужды. И теперь на гладко обточенной грани валуна виднелись пометки, указывающие на основные достопримечательности Марь-города. Здесь даже была надпись, посвященная городской тюрьме.

Аккурат под камнем, скрестив пегие лапы, лежал дворовый пес. Почуяв Всеволода, он принялся вяло тявкать, но без толку, а потому замолчал и снова уронил голову на лапы. Судя по всему, барбос справедливо решил, что в такую жару ожидать от него чего-то большего – просто преступление. Всеволод не стал с ним спорить. Опершись спиной о горячий камень и согнув в колене ногу, воевода стянул с нее сапог. Потряс его, вытряхивая попавший камешек, и, перемотав портянку, принялся натягивать обувку. Блохастый сосед, тяжело дыша и вывалив язык, смотрел на это действо скучающим, ленивым взглядом.

Надев сапог и для верности притопнув, Всеволод облизал пересохшие губы и сглотнул. Комок густой слюны проследовал по горлу, ворочаясь, словно беспокойный еж. Муки жажды становились нестерпимы.

– Думаю, спрашивать, есть ли у тебя чего попить, не стоит? – ради шутки обратился воевода к псу и ошарашенно замер, получив в ответ:

– Отчего ж не стоит, вода не добродетель, пока что всем хватает.

Потрясенный Всеволод не сразу понял, что голос доносится с другой стороны камня. Осторожно заглянув за его ребристую изъеденную рыжим лишайником поверхность, он увидел девушку.

Высокая, почти с него ростом, она была одета в простое подпоясанное черным кушаком льняное платье и узкий повойник с челом, вышитым золотой гладью. На грудь незнакомки спускались две толстые черные как смоль косы с вплетенными колтушами [24]. Украшения изображали сов, расправивших в полете крылья. Горя яхонтовыми камешками глаз, неясыти скрючивали острые словно бритвы когти. Ночные хищницы явно на кого-то охотились.

Всеволод получше пригляделся к незнакомке и понял, что поторопился, мысленно назвав ее девушкой. Нет, старухой она точно не была, но и молодкой тоже. Гладкое слегка бледное лицо словно позабыло, что такое возраст. Чернявой с равным успехом подошли бы и цветущие двадцать, и зрелые сорок лет. Тонкие брови над изящным, слегка вздернутым носом, узкий подбородок с ямочкой и резко очерченная волевая линия губ делали бы ее красивой, если б не глаза…

Неожиданно Всеволод понял еще одну вещь: не так уж и сильно он хочет пить. Не настолько, чтобы долго выдержать подобный взгляд.

Очи незнакомки в обрамлении густых ресниц искрились, как два дымчатых опала. Их истинный цвет невозможно было угадать. Они то отливали золотом, то холодили серебром, то становились мутными, с темной поволокой, будто подернутая маслянистой пленкой грязная вода. Женщина, без сомненья, не принадлежала к простым смертным. При встрече с подобными ей обычные марьгородцы привыкли проявлять почтение и низко кланяться. В разговоре, дабы не будить лихо, стоило именовать чернявую не иначе как мудрой или ведой. Однако меж собою, за глаза, горожане обычно пользовались другим, более понятным словом.

Ведьма.

– Ну что ж ты, воевода, замер? Али пить уже расхотел?

Всеволод только тут заметил, что волховуша протягивает ему берестяную просмоленную флягу, висящую на сплетенном из конских волос шнурке. Машинально приняв баклажку, Всеволод приник к узкому горлышку. Вода была изумительно студеной и сладковатой на вкус, отдавая мелиссой и чуть-чуть медом.

– Благодарствую, государыня. – Окольничий, отерев губы, вернул сосуд хозяйке, не особо представляя, что еще сказать.

– Не стоит. Честно говоря, заждалась я тебя, воевода. Думала, уж не случилось ли чего. Ссориться с Тютюрей не каждому с руки, подчас это влечет за собой печальные последствия. Рада, что все обошлось.

Речь черноволосой незнакомки была тягучей и неторопливой. Голос пронизан легкой хрипотцой, но тем не менее звучал весьма приятно. Даже мелодично.

Всеволоду и раньше приходилось слышать подобный говорок, наполненный чужими, потусторонними тонами. И не сказать чтобы окольничему он был по нраву. Такой оттенок голос чароплетов приобретал за долгие годы чтения заклятий и общения с теми, при одном упоминании о ком у простого человека волосы на голове вставали дыбом.

– Ты ждала меня? Даже про Тютюрю знаешь? – удивился воевода, чувствуя, как по спине прополз раздражающе неприятный холодок. – И откель, позволь спросить? Углядела в волшебном зеркале аль в тарелочке с колдовским яблочком? Как ты меня вообще нашла?

Кудесница лукаво улыбнулась.

– Отвечу по порядку, если не возражаешь. Про барчат, которых ты с «Петуха» выгнал, прознать было несложно. Сейчас весь город шумит о том, как Всеволод Никитич – марьгородский витязь по прозванью Степной Волк – Митьку Калыгу застращал так, что он Ипполиту полную шапку серебра отсыпал. Так ли это было?

– Не совсем. Скорее, я воззвал к остаткам его совести. Так что разорился он по доброй воле, – ответил Всеволод, стараясь не придавать значения отчетливо звучащей в голосе морокуньи насмешке.

– Ну а что касается нашей неслучайной встречи, сыскала тебя не я, а мой Ксыр. Он хорошо умеет чуять нужных мне людей, особенно тех, кого отметил Акамир.

Из-за спины колдуньи показался рослый русоволосый парень. Застигнутый врасплох Всеволод от неожиданности сделал шаг назад. Бесшумно выросший как из-под земли молодец был не просто крупным – он был огромным. Невероятно, как такой громила смог укрыться от взгляда воеводы, подкравшись столь незаметно? Необычным было и то, с какой грацией двигался здоровяк. Мускулы, скрытые под беленой косовороткой, плавно перекатывались в такт его шагам, делая спутника ведьмы похожим на изготовившегося к прыжку дикого кота.

Лицо парня под соломенного цвета шевелюрой было абсолютно, до странности бесстрастно. Высокий лоб, ровные палевые брови, голубые глаза, аккуратный нос с горбинкой и гладкий фарфоровый подбородок напоминали красивую, но неживую маску. Еще одной отличительной чертой Ксыра было широкое, похожее на ошейник, ожерелье. Плотно прилегая к коже, оно представляло собой тугой поджерлок из медных цепочек, скрепляющих три неровно ограненных куска обсидиана. Черные как ночь отщепы имели нечеткую форму вытянутых овалов. Блики заката умирающего солнца горели в них, словно глаза дикого зверя. На взгляд Всеволода, смотрелась безделушка чересчур ажурно, совсем по-женски.

Из-под ног воеводы вдруг раздалось протяжное злобное рычание. Пес, ощерив пасть и вздыбив на загривке шерсть, припал к земле и поворачивал морду то к колдунье, то к красавцу-парню. Болезненное безразличие вдруг спало с лица Ксыра. Присев на корточки и невинно, совсем по-детски улыбнувшись, он бесстрашно протянул руку прямо к исходящей пеной пасти пса. Всеволод хотел было его остановить, предостеречь, но не успел. Пес вдруг замолчал, съежился и, поджав хвост, с диким скулежом бросился наутек. Удивленный поведением дворняги, Всеволод не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Ксыр? Чудное имя, вроде бы мармарское?

Морокунья непонимающе посмотрела на Всеволода, но потом загадочно улыбнулась.

– Нет, не мармарское. Но ты прав, он… нездешний и не говорит на воле [25], хоть и понимает нашу речь. Немного.

– Ясно. – Всеволод в качестве приветствия коротко кивнул парню, но в ответ получил все тот же отсутствующий взгляд. – Так почто я тебе понадобился, государыня?

– Мне? – Колдунья иронично изогнула бровь. – Это ведь не я поднималась на Лысый холм и досаждала Акамиру, пугая старика княжьим гневом. Не я колотила в дверь алькова и ругалась почем зря. Так что это не тебе, а мне надобно спросить, чем Хоровод может помочь Ярополку?

Всеволод слегка смутился, вспомнив обстоятельства посещения Лысого холма, и обиженно заметил:

– Ежели бы ваш морокун ответил мне сразу по-человечески, вместо того чтобы мазаться всякой дрянью, мне бы не пришлось…

– Акамир не смог бы тебе ответить, даже начни ты его заживо свежевать.

– Он что, немой?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответила кудесница. Затем, немного помедлив, продолжила: – Каждый из нас что-то жертвует богам. Иногда это незначительная малость, потери которой ты даже не замечаешь. Иногда что-то ценное, без чего жизнь твоя становится неполной, пустотелой, а иногда… – Ведьма погрустнела и отвела взгляд. – Иногда боги забирают у тебя все без остатка. Тут уж как кости лягут. Единственное, чего они не делают, – так это не уходят без оплаты.

– Я так понимаю, Акамиру не повезло?

– Напротив, он легко отделался. Но полно об этом, лучше расскажи, зачем вам понадобился волхв в Заречье?

– Тут такое дело… мутное, как вода в крепостном рву. Да еще и связанное с карасями.

Отвечая на недоуменный взгляд кудесницы, Всеволод не спеша, обстоятельно рассказал ей о Кузьме по прозвищу Карась и его просьбе. О наставлениях князя. О Скверне. Обо всем, что смог вспомнить и счел важным.

Колдунья слушала не перебивая. Задумчиво теребя кончик косы, она внимала каждому слову воеводы. С течением рассказа Всеволод заметил, как на лицо женщины наползает тень.

Стоящий за ее спиной Ксыр, напротив, оставался безучастным. Расслабившись и опустив плечи, он разглядывал сохнущие на жердях рыбачьи сети отрешенным, равнодушным взглядом. Светло-голубые глаза парня, скрытые за полуопущенными веками, казались совершенно безжизненными.

– Ярополк правильно сделал, что послал тебя на холм, – сказала ворожея, выслушав рассказ.

– Думаешь, эта Скверна – колдовство? Наведенный кем-то черный аводь [26]?

– Может быть, не знаю. Но в одном ты прав. Разбираться следует на месте, так что жди нас завтра. Так и быть, я и Ксыр примкнем к твоему отряду.

– Добро, – кивнул воевода. Несмотря на неприязнь к колдунам, он был рад, что один из них станет прикрывать дружине спину. Да и ворожея эта казалась вроде даже ничего. По сравнению с остальной кудесной братией, встреченной Всеволодом на жизненном пути, его новоявленная знакомая просто излучала радушие. Оставалось выяснить лишь одно…

– Послушай, – Всеволод удержал собиравшуюся уходить женщину, – ты так и не сказала, как тебя зовут?

Колдунья улыбнулась, тепло и непринужденно, став на мгновение похожей на обычную посадскую девушку. Взглянула на Всеволода своими странными глазами, которые сейчас походили на бездонные агатовые омуты, и тихо ответила:

– Зови меня Врасопряхой, воевода.

Все началось, как только последние лучи светила скрылись за выщербленным зубцами гор горизонтом. Горячий студень, накрывший Марь-город, вдруг дрогнул, затрепетал, медленно сползая под легким дуновением ветра. Подвядшая за день трава заколосилась под его гребенкой, как нечесаные космы старика, шевелясь сначала мягко, еле видно, но с каждой секундой колыхаясь все сильнее. И вот уже жесткие порывы низко пригнули ее к земле. Ветер, набирая силу, закачал деревья, зашелестел листвой, подхватывая пыль и мусор с улиц. Хлопая ставнями и трепля пологи над опустевшим торжищем, он с залихватским свистом ворвался в слободу, словно атаман разбойничьей шайки. Стрелой пролетев между клетей и изб, качнув набат на каланче, ветер с воем залетел на холм с детинцем. Играючи сорвав со шпиля повалуши раздвоенный алый стяг с вышитым на нем ястребом, он, комкая, унес его в беспокойные курящиеся тучи.

Довольные подношением грозовые великаны приветствовали его, прорезав окоем изломанным расколом молнии. Ярко-белая вспышка на миг превратила реальность в игру света и теней, в скопление неясных силуэтов с острыми краями. За отблеском тут же грохнул гром. Да так, что эхо загуляло по колодцам, а в окнах бояр задребезжали стекла. Перепуганные горожане выглядывали на улицу, чтобы убедиться в том, что Перун не спустился в своей колеснице на грешную землю для последней битвы. Или, того хуже, в городе не начался пожар. Перепуганные дети, зарывшись в теплые объятья матерей, не осмеливались даже плакать.

Стихия, проведя впечатляющую прелюдию, перешла к не менее эффектному основному действу. Стремясь показать ничтожным смертным свою силу, гроза ревела и стенала. Сотрясая воздух, беспрестанно пронзая его яркими сполохами, она, словно раненое чудовище, билась в агонии и разрушала все вокруг. Качаясь на волнах, стонали струги и ладьи, ударяясь бортами о причал. Глухо пел детинец. В домах громогласно выбивали дробь запертые ставни. Казалось, конец мира близок.

Наконец ветер поутих, и капризно одутловатые лица туч расплакались, омывая грешную землю шумным ливнем. Хлещущие с небес струи слез избивали город брызжущими батогами. За несколько минут на улицах и во дворах образовались кипящие от капель лужи. Еще мгновение, и они слились в единые мутные потоки, устремившиеся к вспененной свинцово-сизой поверхности Ижены. Будто маленькие дети, ищущие материнской ласки, ручьи вливались в реку, чтобы безвозвратно раствориться, сгинуть, затерявшись в ее неторопливых водах. Раскаты грома, теперь уже не такие оглушительные, напоминали надсадный мокрый кашель старика.

Дождь перестал идти далеко за полночь. К тому времени он уже растерял все свои силы, напоминая о недавнем буйстве лишь негромким шелестом капель, легким касанием щекотавших мокрую листву. Темный облачный покров, в последние несколько часов стягивавший небо, расступился. В образовавшейся прорехе показался блин луны. Как только голубоватые лучи упали на землю, холмы и лес зажглись безумным миллиардом серебристых бусин. Сверкающие жемчужины висели на ветках и хвое, пойманные в ловушки лохматых кедровых лап. Это дождевые капли заиграли отраженным светом. Мнилось, будто небесный свод рухнул на земную твердь. Город и окружающие его предместья в мгновение ока превратились в продолжение безбрежного вселенского пространства. Мрачной негостеприимной бездны, вобравшей в себя звезды из бескрайней пустоты.

До рассвета оставалось всего несколько часов.

Глава 2

Путь-дорога

Из Колокшиных ворот

Ранним утром Марь-город заволокло туманом. Густая дымка выползла из прорех в черной предрассветной стене леса и застелилась по сырой земле. Хватаясь ватными щупальцами за кочки, кипенная поволока в считаные минуты добралась до городских стен, сбежавшим молоком перевалила через бревенчатые прясла и выплеснулась на сонные, пустые улицы. Дыша влагой, туман разлился меж домов и площадей. Повиснув в воздухе, белая пелена заставила мир поблекнуть, растерять яркие краски. Марь-город словно упаковали в ящик из мутного стекла.

Разрывая тишину, где-то на слободском подворье пропел первый петух. Забрехала псина. Со стороны Ижены послышался одинокий натужный скрип весел в уключинах. Это ставившие на ночь сети и вирши рыбаки возвращались домой с утренним уловом, слишком продрогшие, чтобы вести задушевные беседы. К тому же всем известно, что на рыбалке говор лишь помеха. Рыба любит тишину, так что марьгородские кочетники не славились болтливостью.

В отличие от Пантелея.

– Э-а-а-ах, – зевнул десятник, хрустнув челюстью. – До чего спать хоца. Прям мочи нету. И пошто выходим во такую рань? Подождали б еще парочку часов – глядишь, и землица бы просохла, и мга осела. Ща по знобкой по траве шагать – токмо портки мочить. Прав я, Видогост?

Второй десятник, катающий во рту стебелек травинки, смерил Пантелея угрюмым взглядом.

– Не маво ума дело, пошто с ранья выходим. Видно, надобность такая. Я человек служивый, приказали – исполняю, своими советами воеводу не замаю, да и тебе не советую. К тому ж еще часок-другой – и на большаке народу будет немерено.

– Ты чаво такой смурной? – удивился грубости Видогоста Пантелей. – Али Тешка снова не дала? Все никак не уломаешь кралю? Опять твои гостинцы из окна в грязь швыранула?

– Дурак ты, Пантюха. В богадельню бы тебя, да токмо даже туда таких скудоумых не берут.

– Может, и так, как знать, – ощерился Пантелей, показав из-под вислых усов неровные желтые зубы, затем хитро добавил: – Токмо это не я по девке-вертихвостке сохну. Не я все жалование на кружева да пряники спускаю, вместо того чтоб возле сеновала строптивицу прижать да хорошенечко пошуровать под подолом. Глядишь, и перестанет упрямиться голуба.

Видогост в ответ не сказал ни слова. Выплюнув травинку, десятник раздраженно тряхнул головой с длинными, до плеч, локонами и направился к остальным кметам. Гриди, кто сидя на рубленном для стройки камне, а кто просто на перевернутых щитах, тихо переговаривались друг с другом. Слова, роняемые воинами, быстро исчезали, тая в промозглом сизом воздухе. Рядом с людьми, привязанные к вбитым в землю колышкам, скучали два навьюченных мокрых от росы осла.

Пантелей, озорно глядя в спину удаляющемуся Видогосту, бесстыже захохотал.

– Ты ей не подарки – ты ей елдак свой покажи. Может, она тебя с твоими кудрями за девку принимает, – крикнул он вдогонку десятнику, не переставая ржать.

Раздосадованный Видогост подошел к своей десятке. Прикрикнул на людей, почем зря подняв их и заставив построиться для смотра. Рядник понимал, что ведет себя как капризная старуха, но поделать ничего не мог. Вчерашняя размолвка с Тешей и насмешки Пантелея вывели его из себя.

Пройдя вдоль строя дружины, Видогост придирчиво осмотрел каждого воина. Не найдя причины для укора, он почувствовал себя несколько лучше. Ряднику даже показалось, что свербящее раздражение ушло, а предстоящая рутина марша и вовсе должна была сгладить последствия скверного утра. Но приказа выступать все не поступало, и ожидание становилось утомительным. Бездействие изматывало.

Оставив шеренгу ратников, Видогост направился к смутно видневшейся кладке Колокшиных ворот. Там под настилом на строительных лесах, возле корзин с известью и сваленных в груды обтесанных валунов, расположились шестеро. Ближе всех стояли воевода Всеволод Никитич и молодой княжич Петр. Сын Ярополка отчаянно зевал и тер глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Недалеко от них мялся и ковырял в ухе какой-то неопрятный мужик с заскорузлой бородой, от которого за версту несло сивухой. А в самом темном месте, у стены, скрылась колдунья с Лысого холма. Сопровождал кудесницу здоровенный, как изюбр, детина со странным неподвижным взглядом.

– Ну, чего тебе? – недружелюбно бросил Всеволод подошедшему Видогосту. Похоже, десятник оказался не единственным, кто встретил утро безрадостно.

– Когда велишь трубить походный, воевода? Уж скоро второй час пойдет, как все готово к переходу, а мы сидим ждем чаво-то, словно жабы на купаве. Али, может, по хатам дружину распускать?

Всеволод сердито хмыкнул.

– Не терпится вернуться на перину? Под теплый бок подружки? Желание понятное, Видогост, вот только неосуществимое. Ежели хотел спокойной жизни и сладкого сна, не стоило в дружину подаваться. Кметам на роду писано днем и ночью княжьи наделы охранять, не спрашивая что, почему да как, – вот и вся недолга. Так что прекращайте ныть и ждите. В путь отправимся, когда нужда в том встанет.

Десятник кивнул и, не стремясь скрыть разочарования, вернулся к своим людям.

Бородатые одетые в кольчуги гриди выжидающе уставились на Видогоста. Каждый из них уже почувствовал плохое настроение начальника и не спешил начинать расспросы. Десятник, тоже не особо торопясь, прошел среди воинов и уселся на канатной бухте. Насупившись, поднял капюшон плаща. Молча завернулся в его полы и сунул руки под мышки. Наконец Вятка – следопыт и бывший самоловщик [27] – не выдержал, спросил:

– Ну, так чаво ж, рядник, мы выходим али как? Ишшо чуток – и рассветет, мастера на стройку пособников погонят. Да и люд попрет: кто на рынок, кто в предместья. На дороге будет ни развернуться, ни вздохнуть.

– Ага, неохота в толчее навоз каблуками месить, – поддержал его Миролюб, отирая рукавом блестящий от росы шишак.

– Дело парни говорят. Пора б уж двинуть, – озвучил общее мнение Илья, самый низкорослый воин из всей десятки. – Али, мож, уж отменился наш поход?

– А вам теплая постелька так и мстится, – огрызнулся Видогост. – Сказано вам: ждите. Значит, ждите. Успеете еще на большаке подметки истоптать. Ежели не вышли сразу-то, значит, на то есть свои резон… – Десятник осекся, сплюнул, оглядел людей и продолжил: – Даже если нам они неведомы. Мы – княжья дружина и исполняем все, что велено. Чинно, верно и всегда. Поэтому ежели было велено ждать – значит, будем ждать. И пусть меня собаки искусают, ежели кто из вас, паскудников, скажет, будто я неправ…

– Вообще-то Видогост прав: пора бы в путь-дорогу. – Всеволод посмотрел на зевающего, сонного Петра и неодобрительно хмыкнул. Княжич, презрев всякий здравый смысл, обрядился в новенький бежевый полукафтан с золочеными кистями на петлицах и такого же цвета сапоги из мягкого сафьяна. Голову юноши покрывала опушенная горностаем рогулька с золотой запоной, украшенной парой ястребиных перьев. Воевода хотел было заметить щеголю, что подобное одеяние уместней бы смотрелось на глядинах, чем в бою, но не стал. В последнее время мальчишка ощетинивался на любые замечания, а начинать поход с пререканий воеводе не хотелось.

– Но ведь Калыга обещал прийти. Негоже, его не дождавшись, в дорогу выступать. Может, погодим еще немного?

– Если хотим добраться засветло до Горелой Засеки – единственного подходящего места для ночевки на зареченской тропе, – то нужно выходить сейчас, – терпеливо пояснил Всеволод, внутренне поминая лихим словом и Тютюрю, и нерешительность княжича. Затем добавил уже мягче: – Пора, Петр. Дорога ждет, да и зареченские люди тоже. Ежели эта Скверна так страшна, как ее Карась малюет, медлить нельзя.

– Хорошо. Выходим, – кивнул княжич, бросив исполненный надежды взгляд на ведущую к Колокшиным воротам улицу. Но затянутая пеленой тумана теснина меж домами оставалась безмолвна и пуста.

Коротко, знаменуя сборы, прогудел сигнальный рог. Два десятка человек с явным облегчением поднялись на ноги. Действуя слаженно и деловито, с уверенностью ветеранов, не раз проделывавших подобные маневры, они разобрали сложенные шалашом сулицы и двухсаженные копья. Закинули на спину щиты и надели шлемы. Гриди собирались неторопливо, без беготни и никому не нужной спешки. Знали, что излишняя суета к хорошему не приведет, а от плохого не отвадит. Гремя оружием и отпуская шуточки, дружинники построились по двое. Пантелей и Видогост обвели быстрым взором воинов и встали во главе десяток.

– Итак, в путь? Как вижу, Тютюря с компанией нас своим присутствием не почтил. – Врасопряха, все утро истязавшая Карася расспросами, подошла к мужчинам, ведя на поводьях небольшую лохматую лошадку с волосатыми бабками. Бока кобылки обросли вьюками и туго набитыми переметными сумами. Создавалось впечатление, что колдунья решила прихватить с собой все, что могла увезти ее каурая.

На самой Врасопряхе было перепоясанное кушаком льняное платье, поверх которого она накинула походный плащ из толстого сукна. Правда, волосы колдунья сегодня убрала в одну толстую косу, вплетя в смоляные пряди золотисто-алую ленту. Колты в виде сов исчезли, но на лбу у волховуши вместо них появился волосяной шнурок, хитро оплетающий маленький обруч. В центре украшения крепилась чудная паутинка. Не иначе, какой колдовской аводь. Замершее в обруче заклятье, дававшее своей владелице непонятную для простого человека силу. За спиной кудесницы, словно вечерняя тень, маячил Ксыр. Всеволод еще раз поразился внушительным размерам молодца. Выражение «косая сажень в плечах» в его отношении можно было смело принимать за чистую монету.

– Бес с ним, с Тютюрей. Больше ждать не можно. Выступаем. – Кивком указав на мнущегося у стены Кузьму по прозвищу Карась, Всеволод спросил: – А с этим что? Удалось вытянуть из зареченца что-нибудь полезное?

– Немного. Похоже, он и сам толком не знает, что за напасть такая эта Скверна. Послушать его – так это вроде и зверь невиданный, и недуг. Какая-то зараза, от которой одинаково страдает и зверье, и лес, и почва. В общем, странно все.

– Что бы там ни было, отцовская дружина с этим разберется, – надменно задрал нос княжич. – Не было еще такого, чтобы марьгородские воины не смогли какую бестию осилить. Вы, любезная волховуша, главное, не путайтесь у нас под ногами, когда дойдет до горячей сечи.

– Я изо всех сил постараюсь не тревожить твою рать, о светлый княже. Сожмусь в комочек и пережду в кустах, пока ты и твои доблестные воины будете расправляться с нашими ворогами, – смиренно произнесла ворожея, но Всеволод видел скрываемое ею лукавство. Бесят, плясавших во взгляде Врасопряхи.

А вот Петр, судя по всему, нет.

– Вот именно, негоже женщине вставать между мужчиной и опасностью. Мы сами все порешим, скажи, Всеволод?

– Сделаем все, что в наших силах, коли дело не коснется чародейской порчи. Ну а ежели колдовство черное на топях встретим, то государыня Врасопряха с ним совладать поможет, – после короткого раздумья подтвердил воевода и, неодобрительно посмотрев на молодого княжича, добавил: – По моей и Ярополка просьбе. Потому и тебе, Петр, следовало бы поблагодарить кудесницу за это. Желательно прямо здесь и сейчас.

Мальчишка было скорчил недовольную мордашку, но, придавленный тяжелым взглядом Всеволода, недовольно буркнул:

– Благодарю… э-э-э… госпожа.

Рыжий и высокий остроносый княжич внешностью все больше напоминал отца. Окольничий был уверен, что с годами плечи юноши станут шире, взгляд приобретет свойственную мужчине уверенность, руки – твердость, а прыщи сойдут. «Скоро Петр чертами превратится в молодого Ярополка. Прискорбно только, что во всем остальном он начинает до боли походить на мать», – отметил про себя Всеволод. Отметил с сожалением, от которого ему перед самим собою стало стыдно.

Кудесница в ответ на вынужденную благодарность княжича церемонно поклонилась. Однако воевода видел, что на губах Врасопряхи играет все та же легкая улыбка, из-за которой ее действия казались чуть ли не насмешкой. По счастью, Петр этого не заметил.

– Хоровод рад оказать услугу владетелю Марь-города. Быть может, после завершения похода Ярополк станет хоть немного серьезнее относиться к нашим советам и перестанет делать вид, что Лысого холма не существует.

– Пока что рано говорить о возвращении, мы еще и за стены-то не вышли. Плохая это примета, – проворчал Всеволод, отвязывая Ярку и гнедого, принадлежащего Петру, от вкопанных в землю жердей. Необструганные слеги служили опорами строительных лесов, в которые завернулись недостроенные стены Колокшиных ворот. Передав удила мерина княжичу, Всеволод взял под уздцы свою кобылу и зашагал вслед за колонной. Врасопряха и юноша двинулись за ним.

Город разбудил протяжный трубный звук. Солнце уже выглянуло из-за горизонта, золотя лучами стройный ряд еловых макушек недалекого леса. Осветило зорькой холм с кремлем, одев башни в расшитую блестящим бисером кисею. Маковка на повалуше, крытая выкрашенным охрой лемехом, засверкала, как сокровищница царя Замаха. Свет и пришедшее с ним тепло заставили туман откатиться к подножию утеса. Туда, где все еще властвовала тень. Туда, где второй год зодчие возводили внешнюю городскую стену и высокие проезжие ворота, которые уже стали именовать Колокшими. Именно из них, из-под острых стрел пузатых кранов со ступальными колесами и почти законченной крыши гульбища, раздался этот звук – заунывное пение боевого рога.

Если бы в этот ранний час по марьгородскому Северному тракту ехал всадник или шел путник, он встретил бы идущих по дороге кметов. Немногочисленная колонна вышагивала по камням большака под прапором цвета свежей крови. Остановившись на обочине, странник почтительно склонил бы голову перед гарцующим на гнедке молодым княжичем. По-свойски кивнул бы воеводе, прослывшему в народе «своим человеком». Заинтригованный, он, несомненно, проводил бы взглядом странную женщину в черном, которая ехала верхом на низкорослой рыжей лошадке. Не отставая ни на шаг, за всадницей следовал рослый парень. Настоящий богатырь, красавец, он бы напугал его своим странным неподвижным взглядом.

Так все случилось бы, повстречай дружина на своем пути всадника или одинокого странника. Но отряд не встретил никого и остался незамечен. Пройдя под стенами Марь-города, дружина вскоре скрылась, растворившись в утренней мгле.

У Камаринской Вежи

Желтая от цветков мать-и-мачехи обочина дороги двумя полосками уходила вдаль, теряясь между коричневыми лоскутами пашни и пойменными лугами. Среди залитых талой водой займищ, гордо вскинув головы, царственно вышагивали цапли, покрякивали утки и бегали пестрые кулики. Мало кого из них интересовали люди, бредущие по большаку. Меж тем отряд миновал стоящую на холме мельницу, размеренно вращавшую крылами, и крытые соломой хатки небольшого хуторка. Покидая обжитые людьми места, кметы сошли с мощенного булыгой купеческого тракта на вешняк. Идти сразу стало тяжелее. Ощетинившийся древками копий червь колонны погряз в раскисшем суглинке, как мутовка в масле. Вчерашний ливень и весеннее половодье сделали свое дело, превратив землю в подобие густого овсяного киселя. Жирная грязь чавкала и липла к сапогам, мешала.

Снаряжение княжеского ратника – саженное пехотное копье, шлем с бармицей, ростовой щит, кольчуга в пояс, полуторный меч, топор или кистень на выбор, лук, колчан со стрелами и суконный плащ – весило чуть менее двух пудов. Вся эта поклажа вминала воина в жижу, неумело изображавшую дорогу, не хуже севшего на плечи черта-чревобеса. Так что Ярополк был прав: будь у них телеги, они бы уже сейчас, не доходя до зареченских болот, тратили уйму времени, вытаскивая их из размокшей почвы. Оставалось только порадоваться прозорливости князя. Впрочем, Всеволод и сам знал о половодье. Не первый год ходил он по весне в ратные походы. Знал он и то, что вскорости вешняк выведет их из изветины на пригорок и идти станет в разы легче. Именно поэтому Всеволод не обращал внимания на жалобы Петра, сетовавшего на медлительность их передвижения.

Княжич с недовольной миной без конца понукал своего мерина и метался вдоль колонны. Увязавший по самые бабки, гнедой тяжело вырывал ноги из грязи и шумно фыркал. Вскоре он вконец выбился из сил. Груженная лишь свернутой попоной, амуницией и небольшим мешком с овсом Ярка, которую Всеволод вел под уздцы, смотрела на рысака с искренним сочувствием. Как и воевода.

А вот лохматая лошадка волховуши, несмотря на тугие перехваченные тороками вьюки и висящие на боках сумки, вовсе не знала усталости. Неторопливо вышагивая вслед за кобылой Всеволода, она безмятежно поглядывала сквозь палевую челку, изредка мотая косматой головой. Врасопряха, покачиваясь, ехала на ней, накрыв голову куполом капюшона и погрузившись в чтение какого-то пергамента. Со стороны казалось, будто ворожея не обращает внимания ни на окружавший их пейзаж, ни на суету отпрыска Ярополка.

Десятник Пантелей пристроился к ковыляющему Карасю и что-то пылко тараторил, бурно размахивая обеими руками. Судя по фигурам, которые он рисовал в воздухе ладонями, речь могла с равной долей успеха идти как о надутых ветром парусах, так и о прелестях женщин. Кузьма внимал, разинув щербатый рот.

Замыкали колонну мрачный, словно туча, Видогост со своей десяткой и парочка навьюченных провизией, фуражом и свернутыми палатками ослов.

Вскоре, как и ожидал Всеволод, пойма закончилась и дорога пошла вверх. Грязь и слякоть остались позади. Выбравшись на небольшую открытую поляну, воевода остановил отряд и дал людям время счистить грязь с сапог и передохнуть. Стоящее в зените солнце прогревало землю, но, хвала богам, не пыталось снова превратить день в пекло.

Привалившись спиной к стволу березы, воевода меланхолично перетирал зубами кусок вяленого мяса, когда к нему подошла Врасопряха. Колдунья, конечно же, была в сопровождении Ксыра.

– Споро идем, воевода. Таким ходом часа через четыре будем у Камаринской Вежи, неплохо бы устроить там привал, поелику, признаться честно, у меня уже все тело ноет, – потягиваясь, словно кошка, заявила волховуша. Хитро скосив глаза на Всеволода, она добавила: – А в особенности одна его часть. И как только вы, мужчины, проводите столько времени в седле?

– Нет. У Вежи отдыхать не будем, дойдем до Горелой Засеки. Там на ночь лагерем и встанем. – Всеволод смотрел не на гибкий стан морокуньи, а за ее спину, на Ксыра.

Молодец, остановившись от них в нескольких шагах, уселся на торчащий из земли обомшелый валун. Расправив плечи, богатырь подставил солнцу спину. Лучи светила заиграли золотом в его русых волосах, сделав великана похожим на сурового бога.

– Но ведь до Засеки весь день шагать. Верст двадцать будет! – недовольно цокнула языком колдунья.

– У Вежи не встанем. Там не отдыхают, – упрямо повторил окольничий.

Врасопряха нахмурилась, теребя косу, и удивительные глаза ее мгновенно потемнели, став цвета ореховой коры. Всеволод про себя подумал, что окрас их, видимо, зависит от настроения хозяйки и что это, скорее всего, не последняя черта, отличающая морокунью от простой смертной. Размышления его прервало досадливое ворчание ворожеи.

– Ой-ей, мнится мне, к вечеру ни одной косточки живой в моем теле не останется. С такою-то дорогой, да без отдыха и дух испустить недолго.

– Что ж, добро пожаловать в ратный поход, государыня, – пожал плечами Всеволод.

– А ежели помру, так и не увидав эту вашу Скверну, что тогда станешь делать, воевода?

– Насыплю у дороги холмик.

– И даже не взгрустнешь?

– Боюсь, что некогда будет, государыня. До Заречья путь неблизкий.

Колдунья скорчила недовольную мину.

– Как думаешь, воевода, смог бы ты называть меня Врасопряхой, если б сильно постарался?

– Думаю, что да, – немного подумав, ответил окольничий. – Вот только и ты тогда зови меня Всеволодом. От твоего «воеводы» у меня уже скулы сводит.

Врасопряха рассмеялась, совсем по-девичьи, да так звонко, что сидящий за ними Ксыр оторвал невозмутимый взгляд от созерцания бабочки-пестрокрылки, усевшейся ему на ладонь, и посмотрел в их сторону. Воеводе от взгляда голубых ничего не выражающих глаз стало вдруг не по себе.

– Хорошо, Всеволод, пусть будет так, – все еще улыбаясь, согласилась кудесница.

– Послушай, – чувствуя неловкость, понизил голос Всеволод, – не моего ума это дело. И ежели хочешь, можешь не отвечать, но, бес возьми, кем приходится тебе Ксыр? В толк не возьму. Ведь он от тебя ни шагу не отходит…

– И ты что ж, решил, что он мой брат? Холоп? Зазноба?

Врасопряха выразительно приподняла брови, и воевода почувствовал, что краснеет.

– Нет. Может быть. Не знаю. Вы все время вместе и… черт, у меня от него холод по спине бежит. Какой-то он… неправильный, что ли.

Кудесница перестала веселиться. Глянула на Всеволода пристально сквозь густые длинные ресницы, но воевода поспешил отвести глаза. Не хотел смотреть в меняющие цвет очи морокуньи.

– Правильно делаешь, что боишься, воевода, – посерьезнев, тихо сказала Врасопряха, – но там, куда мы идем, он может мне понадобиться. Ведь станется, что то, с чем мы столкнемся, будет пострашнее Ксыра. К тому же, пока я рядом, он вам не опасен.

– Но ведь…

– Полно об этом, – категорично пресекла дальнейшие расспросы ведьма. – Где-то здесь я видела родник. Пойду умоюсь, ведь ты сам сказал: путь предстоит неблизкий.

С этими словами женщина развернулась и не оглядываясь пошла прочь. Ксыр в этот раз не сразу поспешил за своей хозяйкой. Подняв голову, он перехватил взгляд воеводы и, не отрываясь от него, легко, одним движением смял бабочку в ладони.

Всеволод вздрогнул. В глазах парня, убившего насекомое, не отразилось ничего. Никакой мысли или чувства, только пустота. Два светло-голубых омута, ведущих в никуда, походили на чешуйки снулой рыбы. Блеклые и неподвижные, они казались мертвыми.

Как и предсказывала морокунья, через неполные четыре часа отряд вышел к Камаринской Веже. Точнее сказать, к ее руинам. Останец старой сторожевой башни возвышался на самом высоком холме в округе. У подножия взгорка бил студеный ключ. Неподалеку раскинулся березовый околок. Реденькие деревья, шелестя листвой, манили обещанием отдыха в тени. Лучшего места для привала нельзя было и представить. Но чем ближе к башне подходила дружина, тем тише становились люди. К холму отряд приблизился уже в полном молчании. Подняв руку, Всеволод приказал остановиться. Обернулся. Его воины, стянув шлемы, глядели на вершину шеломяня, кое-кто шептал молитвы. Простояв так несколько ударов сердца, гриди потянулись к ручью напиться и наполнить опустевшие за день фляги. Лишь Видогост и Пантелей направились к нему. В руках один из десятников нес длинный обвязанный бечевкой сверток. Лицо зубоскала Пантелея на этот раз было непривычно серьезным. Бережно приняв завернутую в холстину вещь, Всеволод поискал взглядом молодого княжича и, махнув рукой, подозвал его к себе.

– Пойдем, Петр, поднимемся туда. – Всеволод указал на остов башни. – Тебе нужно это видеть.

– Это обязательно? Я хотел Ставраса напоить, почто нам лезть в такую кручу?

– Потому как я сказал. И потому как кое-что тебе понять сегодня нужно будет. Идем.

– Вы не против, если я присоединюсь? – спросила Врасопряха, подходя к ним и отжимая смоченную в ручье косу. Здесь, на открытой солнцу поляне, вдали от тени, было жарко.

– Нет, не против. Вот только он, – Всеволод кивком указал на Ксыра, – пусть останется здесь. Нечего ему там делать.

Кудесница обернулась и что-то быстро сказала парню на незнакомом воеводе языке. Слова, произнесенные тихим властным голосом, прозвучали странно, словно лай, но Ксыр их, очевидно, понял. Молодец послушно опустился на землю прямо там, где стоял. Всеволоду показалось, что камни его ожерелья на мгновение засветились. «Помстилось мне. Всего лишь отблеск света. Искра. Блик солнца, отраженный в гладком камне, ничего боле», – решил про себя воевода.

На холм они поднимались молча. Крутой склон, густо поросший хвостами пырея, метелками донника и шарами качима, стрекотал под их ногами бесчисленным множеством насекомых. На тонких тенетах, сплетенных пауками средь сухих стеблей кислицы, висели росяные капли. Пахло свежей луговой травой.

Медленно, не торопясь воевода со спутниками взошел на вершину шеломяня – гладко стесанную, словно отсеченную ножом каменистую проплешину. Там среди зарослей крушины покосившимся столпом возвышалась сторожевая башня. Издалека она походила на обветшалую, но все еще крепкую твердыню, однако здесь, вблизи, урон, нанесенный зданию, стал более заметен. Круглое, сложенное из булыги основание вежи испещряли выбоины и паутина трещин. Часть кирпичной стены обвалилась, обнажив ступени винтовой лестницы, по которой гарнизон когда-то поднимался в бревенчатый шатер. Наполовину выгорев, купол ощерился остриями обугленных, почерневших балок. Сквозь уцелевшие бойницы проглядывало небо. Кое-где сохранившийся лемех кровли от бушевавшего здесь когда-то жара покорежился и встал дыбом, напоминая чешую дракона.

Пройдя средь леса наполовину истлевших заостренных кольев, вбитых у основания башни, Всеволод вышел к ее порогу. Встал на лысом пятачке голой земли, на котором до сих пор не росла трава. Чернеющий зев входа вывалил наружу сорванную с петель, окованную железными шипами дверь. Искореженная, она лежала на кирпичной крошке, словно изъеденный ржавчиной язык.

Опустившись на колени, воевода развязал шнурок на свертке и извлек из него сулицу с лавровидным наконечником. Ратовище оружия было обвязано множеством разноцветных полосок ткани, ленточками и шнурками, на которых болтались мелкие предметы: пуговицы, бубенцы, соломенные куклы, костяные гребни, медные зеркала. Размахнувшись, воевода с тихим печальным звоном вогнал острие в землю. Копье замерло среди десятка таких же подношений этому месту. По выцветшим, линялым отрепьям, лишайнику и рже, покрывшей наконечники, угадывалось, что носят сулицы сюда давно. Не поднимаясь с колен, окольничий прикрыл глаза и подставил лицо ветру, который тут же принялся теребить его густые черные пряди, не такие блестящие, как у Врасопряхи, скорее цвета угля, чем каменной смолы.

Сидел так воевода долго, словно позабыв, зачем пришел сюда. Очнувшись, он открыл глаза и, посмотрев на спутников, начал свой рассказ. Говорил тихо и неспешно, тщательно подбирая слова. Взвешивая их, пробуя на вкус, как горькое лекарство.

– Камаринская Вежа и ее гарнизон во главе с Любомиром первыми встретили Орду. Первыми они и полегли.

– Так Камаринская застава – это здесь? – с интересом разглядывая уходящий ввысь сталагмит башни, перебил его Петр. – Слышал о ней, но не думал, что это так…

– Близко? Так и есть. – Воевода криво улыбнулся, и улыбка эта больше напоминала гримасу боли. – Когда-то мы были беспечны. Это сейчас сторожевые башни и остроги стоят аж у Чертолья через каждые семь верст, а раньше… Раньше, изнеженные годами мира, мы считали, что даже эта поставлена здесь зря. Ну кого нам бояться? Разбойников? Лесных чудищ? Своих соседей? Коли и случалась у князей размолвка, то без объявления усобицы чужаки не появлялись. Да и простой люд щадили. К чему хорошего крестьянина губить, коль, может статься, завтра он на твоей земле трудиться станет? А слухи о страшных кочевниках, о несметных ратях, сметающих все на своем пути, мы воспринимали словно байки, которыми пугают непослушных деток, не желающих уснуть. Ведь ордынцы были где-то там, далеко, за семью горами, среди бескрайнего океана степных трав. Жалкие странники без своей земли. Как мы ошибались…

Всеволод снова замолчал. Надолго. Когда тишина стала уже невыносимой, он продолжил:

– Я был на год младше, чем ты сейчас, когда они явились. Пройдя узкими тропами по перевалам Велесова хребта, растянувшись в нескончаемую цепь каравана. Они спустились с гор ночью, в свете факелов. И было их так много, что последние кибитки съехали в долину только через пять дней после того, как первый конь кочевников ступил на наши земли. Анагры, валисары, коэрн, савариссы, толы, мурнаки, карижары – объединенные племена онригаров, которых позже стали называть Ордой, – напали на наши земли. В тот черный день Гальдрика умылась кровью.

Тех, кто осмеливался сопротивляться, безжалостно уничтожали, не щадя ни женщин, ни детей. Онригары сжигали города дотла, сея смерть и разрушение, оставляя после себя лишь выжженную землю. Поля, устланные мертвецами. Тех, кто не осмеливался, брали в плен. Делали хаошаром – самыми презренными рабами у своих рабов, и вскоре оставшиеся в живых пленники начинали завидовать мертвым. Так продолжалось почти год. Здесь, в Окоротье, первыми, кто встретился им на пути к Марь-городу, стал Любомир со своей десяткой. Но что могут сделать десять человек против сотни? Тысячи? Десятка тысяч?

– Наверное, ничего, – приглушенно сказал княжич.

– Они тоже так считали. – Всеволод указал рукой на росшие по склону приземистые заросли крушины, и Петр увидел то, что, поглощенный созерцанием башни, не заметил сразу.

Кости. Выбеленные солнцем серпы ребер, изломанные бедренные и лучевые прутья, позвонки, ощерившиеся короба черепов, сквозь пустые глазницы которых тянулись к свету стебли василька. Скрытые в тени темно-зеленых листьев, останки были навалены неровными грудами, образуя несимметричное кольцо. Разомкнутый в нескольких местах венец, опоясывающий вершину холма, словно мрачный ореол смерти. Словно прибитый к островку плавун.

– Любомир продержался десять дней. По одному дню на каждого человека из своей дружины. Они знали, что умрут, но всеми силами старались выиграть время. Сражаясь за каждый час после зажжения сигнального огня, зная, что этот лишний час, возможно, спасет чью-то жизнь. И они спасли.

Всеволод снова замолчал, прикрыв глаза, вспоминая то, что видел сам. И образы, недобрые, ветшалые от времени, но все еще живые, встали перед его сомкнутыми веками.

Видел он дымы пожарища, клубящимися столпами уходящего в чернеющее на глазах небо. Видел обозы и возниц с перекошенными от ужаса лицами, неистово стегающих вожжами взмыленных лошадей. Видел женщин и детей, сбившихся в небольшие стайки на телегах. Молчаливых, притихших, с глазами, исполненными страха. Видел он бегущих по пыльному тракту людей, бросающих свои скудные пожитки и во весь голос вопящих лишь два слова: «Они здесь!» Видел строй немногочисленной княжеской дружины и народного ополчения, угрюмо разворачивающийся, встающий поперек дороги, отрезая беженцев от нагоняющей их конницы.

Перед глазами всплыло изрезанное глубокими морщинами лицо старого князя, командовавшего ими. Как же он тогда сказал… Вроде бы: «Эх, жаль, не успели до отрогов отойти, но ничего, в поле рубиться тоже славно! Есть где развернуться». А услышав тревожный гул среди городовых и вооруженных кое-как крестьян, он нахмурил брови и прикрикнул: «Эй вы там, с левого краю, не тряситесь так уж явно, того и гляди портки обмочите. Что бы там про этих ордынцев ни болтали, помните: непобедимых врагов нет, есть недобитые в бою. Кровь красна у всех, и что коса, что меч одинаково ее отворяют. Так что держите топоры покрепче, как вас учили, да не ломайте строй. И все у нас будет хорошо». Закончив говорить, седой кряжистый воин опустил стрелку наносника на шлеме и вынул меч. Слова грубые, простые, не имевшие ничего общего с пафосными речами героев из былин, которые рассказывала в детстве Всеволоду Смиляна. Слова, сказанные на пороге самой настоящей битвы, не из покрытых пылью свитков. Той, что должна была разгореться прямо здесь и сейчас. Вспомнил Всеволод и то, как он – тогда еще пятнадцатилетний молокосос – отчаянно трусил, видя надвигающуюся на них стену хрипящих лошадиных морд, сверкающих сабель и острых склоненных к земле пик. И, глядя на приближающуюся армаду всадников, он не мог поверить, что может быть такое количество воинов в одном месте. Ему казалось, что эта гикающая, свистящая, бряцающая оружием лавина просто сметет дружину князя и вооруженных чем попало ополченцев, словно ураган. Он тогда еще не знал, что это был лишь передовой отряд ордынцев. Что основные силы Магра-Бея задержались, штурмуя одну-единственную башню, стоящую на Камаринском холме. Всеволод вспомнил, как они сшиблись под чудовищный звенящий грохот и жалобное, похожее на крик ребенка ржание лошадей. И была сеча и потоки крови. И кишки на истоптанной копытами земле. И дерьмо. И смерть.

Тогда он впервые убил человека, но даже не успел задуматься над этим, изо всех сил стараясь выжить. Ему повезло, в отличие от многих. Покаяние пришло позже, но из-за отупляющей усталости и пережитого он не смог его прочувствовать в полной мере. А может быть, болезненное веселье, чувство, не имевшее ничего общего с радостью, охватившее его после первого в жизни боя, смазало впечатление от убийства. Всеволод уже не помнил.

Хрипло кашлянув, воевода поднялся с колен, отряхнул штаны. Никакими словами невозможно было описать минувшее. Да он и не пытался.

– Благодаря задержке, вырванной у Орды Любомиром, Андрогаст, твой дед, сумел увести из города народ к истокам Ижены. Прикрыв со своей дружиной отход людей, он не оставил супостатам для разграбления ничего, кроме пепелища.

Позже, когда Орду совместными полками князей и конерожденных удалось прогнать назад, за горы, пленные онригары многое рассказали об осаде Камаринской Вежи. О том, как горстку жалких воинов, укрывшихся внутри башни, попытались вырезать первым же штурмом, а когда сделать этого не удалось, пробовали выкурить их, затем подкупить. О том, как пять десятков доблестных нукеров полегло под стенами Вежи, и посрамленный хан полосовал нагайкой спины йезбашы [28] и клялся, что самолично освежует каждого оставшегося в живых ороса. О том, как башня наконец-то пала под ударами тарана, колдовством карижарских шаманов и ливнем горящих стрел, которыми ее засыпали лучники ордынцев.

О жуткой вони, встретившей ворвавшихся внутрь жаждущих крови мстителей, поскольку десять дней десять человек ели, складывали своих мертвых и справляли нужду в башне шириною в три сажени. О том, как сдирали живьем кожу с последнего оставшегося в живых защитника Вежи, а он при этом смеялся над белым, словно полотно, ханом. О том, как в назидание остальным Магра-Бей приказал оставить своих мертвых воинов непогребенными вокруг твердыни, которую они не могли захватить десять дней. Они рассказали обо всем.

С тех пор прошло немало лет, однако так уж повелось, что любой марьгородский воин, отправляясь на восток, оставляет здесь гостинец – сулицу с подарками от тех, кто выжил благодаря Любомиру и его людям.

– Это знак, что мы помним о них. Надеюсь, теперь, – Всеволод посмотрел сначала на Петра, потом на притихшую волховушу, – вы понимаете, почему люди не останавливаются здесь надолго. На могиле отдых не имут.

Воевода, княжич и колдунья покинули вершину Камаринского холма, а разрушенная башня все так же осталась стоять памятником Любомиру и его десятке. Лишь слабый ветер, гуляющий средь воткнутых в землю копий, играя, шевелил безделицы на древках. И медные вещицы – бубенцы, колокольчики и связки из монет – тихонько, жалостливо позвякивали друг о друга, перешептываясь, словно неприкаянные духи.

На переправе

Они не успели уйти далеко. Серый силуэт сторожевой башни все еще маячил на горизонте, когда один из кметов – сын городского пономаря Никита – заметил конных. Видогост как верный десятник тут же сообщил об этом воеводе. Бросив поводья Ярки Пантелею, Всеволод пропустил мимо себя колонну, прикрикнув на людей, чтоб не сбавляли шага. Он уже догадывался, кто их нагоняет.

– Тютюря! Это Тютюря с сотоварищами скачет! – привстав на стременах, подтвердил его подозрения Петр. Зоркие глаза юного княжича первыми углядели в пятне приближающейся пыли марьгородских опричников.

Лицо юноши засветилось от радости, и он, пришпорив своего Ставраса, помчался им навстречу. Всеволод не разделял восторга Петра. Скрестив руки на груди, он терпеливо ждал, пока смутные, расплывчатые силуэты не разделятся на различимые фигурки всадников с развевающимися на ветру плащами. Конные приближались, сотрясая копытами землю, выбивая комья дерна и поднимая в воздух тучи пыли с просохшей за день дороги. Вот уже стали видны блестящие на солнце шлемы и зерцала, надетые поверх коробчатых панцирей, что были эластичнее и легче посаженных «на гвоздь» кольчуг обычных гридей.

Не сбавляя бешеного темпа скачки, отряд опричников пронесся мимо Всеволода. Обдав дружинников летящей из-под копыт грязью, всадники умчались далеко вперед. Лихачи сопровождали свою выходку свистом и завыванием, достойным своры гончих. Лица молодых дворян с напомаженными бородами и усами, с золотыми серьгами в ушах и бритыми висками искажало буйное веселье, словно у детей, затеявших недобрую проказу. Всеволод знал их всех. Здесь были и встреченные им в корчме Некрас Чура с Синицей, и Оболь Горица, носивший прозвище Острога, и тихоня Куденей Лоза, обычно подбивающий на глупые выходки других приспешников, а сам тихо посмеивающийся в стороне. Ну и, конечно же, впереди всех скакал их предводитель – Митька Калыга.

Окольничий видел, как блеснули в кривой улыбке белые зубы Тютюри. Поймав на себе его взгляд, Всеволод понял, что опричник учинил потеху неслучайно. Как видно, он не забыл слова, сказанные окольничим в «Златом Петушке». Шестерка конных, кружась, загарцевала подле воина, держащего прапор отряда. Подняв облако пыли, верховые дико гикали и верещали. Однако, видя, что дружинники не обращают на представление никакого внимания, удальцы все же утихомирились. От всадников отделился их атаман и неспешно подъехал к Всеволоду. Простоволосый, с залихватским курчавым чубом, Митька облачился в легкий бахтерец. Сверкающий пластинами железной чешуи панцирь прикрывал длинный, до самых стремян, плащ, скрепленный у кольчужного ворота фибулой в виде львиной головы. На темно-алой ткани красовалась вышивка. Ястреб-перепелятник – символ Марь-города – пикировал с небес на невидимого врага. Восседал предводитель опричников на бесподобном сизовато-сером жеребце с лоснящейся, словно шелк, шкурой. Несмотря на долгую скачку, сивый выглядел так, будто только что вышел из конюшни. «Не конь, а настоящее сокровище», – с невольной завистью подумал Всеволод.

– Вы опоздали, договаривались же, что выходим поутру.

Калыга беспечно отмахнулся.

– Пустое. Знали, что нагоним. К тому ж, в моем разумении, по утрам достойным людям нужно спать или предаваться более приятным занятиям. Особливо ежели рядом лежит девчушка с круглой попкой. Хотя тебе, Никитич, утренние шалости вроде бы уже неинтересны. Али я ошибаюсь?

– Что мне интересно, а что нет – мое дело. Как вижу, вас здесь только пятеро, где остальные твои люди, а, Тютюря? По княжьему приказу должны были явиться все опричники. Почему же вас так мало?

Митька недовольно искривил губы, сплюнул. Красавец-конь, словно почувствовав раздражение хозяина, нервно ковырнул землю копытом. Шумно фыркнул, жуя грызла латунных трензелей.

– Не зови меня Тютюрей, не люблю. Не всем так повезло с прозвищем, как тебе, Волк. А что до остальных, то мы люди свободные. Я привел всех, кто соизволил откликнуться на просьбу Ярополка. К тому ж любой из нас десятка твоих кметов стоит. Потому как этим, – Калыга плавным, элегантным движением вынул один из своих клинков и лихо завертел им «мельницу», – искусно управляться может только настоящий дворянин. Твои же лапотники дай-то боги чтоб не попутали, каким концом копья врага колоть.

– Я о своих людях ничего плохого сказать не могу, а вот опричников пока в бою не видел, разве что в потасовках на братчине да в кабаках, – спокойно возразил Всеволод, стоя перед Митькой, скрестив руки на груди. – Так что похвальбу свою в короба запрячь. Мнится мне, в этом походе будет время показать, кто на что способен.

– Надеюсь. А это кто с тобой? – Тютюря кивнул в сторону головы колонны, туда, где рыжим пятном выделялась лохматая лошадка волховуши. – Что за тетешка?

– На твоем месте государыню Врасопряху я бы так не называл, – понизив голос, предостерег воевода Митьку. – Коли не хочешь окончить свои дни, покрывшись язвами от какой-нибудь неизлечимой лихоманки или обернувшись в бестию лесную. В лося там али жабу…

– Ведьма? Серьезно? – Калыга, дернув поводья, сдержал норовистого, бьющего копытом жеребца и присвистнул. – Вот уж не сказал бы.

– Ее с… другом Ксыром Хоровод нам в помощь прислал. Так что побольше уважения. Искренне советую.

– Жаль. На вид хороша девица. – Митька, надув под усами губы, сладко причмокнул. – Как раз в моем вкусе. И подержаться есть за что, и пальцы жиром не измажешь.

– О ком это вы? – спросил подъехавший к ним Петр.

– О жарком, что у Ипполита подают, – быстро соврал Всеволод. – Митрий, вишь, выехал, не успев позавтракать, вот и поминает брашно [29].

Калыга звонко рассмеялся.

– Точно. Такое жаркое я б прям сейчас отведал. Чего уж там, и добавки попросил бы.

Княжич недоверчиво поглядел сначала на опричника, потом на Всеволода. Но, видя, что никто из них не спешит ничего объяснять, обидчиво надулся.

– Не хотите говорить, так и не надо!

– Не о чем тут говорить, до Засеки еще верст немало, а смеркаться начнет самое большее через три часа… – Всеволод развернулся и уверенно зашагал по дороге, нагоняя хвост колонны. Не оборачиваясь к верховым, он на ходу закончил: – Так что ты, Калыга, пристраивай своих людей позади всех – и вперед. Путь нам предстоит неблизкий.

– Вот еще, пыль глотать да вшей за гридями цеплять? Не бывать этому! – Тютюря одним резким, злым движением вогнал саблю в ножны. – Мы до Засеки сами, первые доскачем, там и лагерь разобьем. А вы по грязи плетитесь, пока силы есть. Пеший конному не друг.

– А вот это не тебе решать. Вы тут под началом у Петра. За ним и слово.

– Это что, шутка? – Калыга недоверчиво осклабился, изумленно переведя колючий взгляд на юношу. Тот, похоже, и сам пребывал в смятении от слов воеводы.

– Нет. В нынешнем походе Петр главный. На то воля Ярополка.

– Да чтоб я, потомственный боярин из рода Калыган… – начал было Тютюря, но Всеволод перебил его:

– Насколько помню, ты, потомственный дворянин, пред ликами богов поклялся чтить князя и родных его, оберегать престол Марь-города и исполнять наказы владетеля беспрекословно. Или я что-то упустил?

– Нет, но ведь это смех и грех, Петр слишком молод, чтобы…

– А ну, прекратите оба! – пресек их перебранку княжич. Облизав губы, он возбужденно привстал в седле. – Лаетесь, как два пса. Хватит. Раз уж отец отрядил меня командовать, пусть так и будет! И посему я говорю: мы с Митрием и другами поскачем оперед. Будем ертаулом, охранением нашего отряда. Разведаем все окрест и дождемся подхода остальной дружины. Вот мое слово!

– Как скажешь, княже. – Всеволод постарался, чтобы разочарование не отразилось на лице. – Только негоже это – оставлять своих людей.

– Вот ты с ними и пойдешь, – по-юношески ломким голосом ответил Петр. Нахохлившись, он всем своим видом выказывал непреклонность.

Тютюря расхохотался, победно блеснув глазами.

– Ай да Петруша, ай да молодец! Поставил на место воркотуна. Пусть он сам с мужиками со своими по грязи плетется, а мы с тобою вмиг до Засеки доскачем, да еще и поохотиться успеем.

Юноша залился румянцем и хлестнул Ставраса нагайкой.

– Ну так вперед, чего мы ждем?

Кони были борзы и рванули с места, на третьем вдохе перейдя в полевой галоп. Вытянувшись, они стрелою пронеслись мимо дружины. Опричники засвистели, заулюлюкали, пустились следом. Шумный гурт умчался прочь, выбивая подковами следы в дорожной грязи.

Окольничий смотрел им вслед и чувствовал, как на душе скребутся кошки. Дурное предчувствие охватило воеводу. Так бывает, когда глубокой осенью идешь рыбачить по первому, еще не успевшему заматереть голубому льду. Вроде бы ты собран, осторожен, выверяешь каждый шаг, а все ж под ложечкой сосет от тихого потрескивания под ногами. Одно неверное движение, одна ошибка – и холодная вода сомкнется над тобой, ворвется в легкие, вмиг лишая дыхания и жизни.

Тяжело вздохнув, Всеволод прибавил ходу, стремясь занять свое место во главе отряда.

Вешняк, петляющий по обширным изумрудным лугам, в которые изредка вклинивались узкие заросшие орешником и боярышником косы, постепенно вывел их к неглубокой речке. Звалась она Итменью и являлась одним из многочисленных притоков Ижены. Поросшие зеленой стеной тальника берега полого спускались к ступенчатым перекатам. На камнях вода журчала, пенилась и вихрилась, мерно колыхая бороды тины. Среди темно-зеленых лент водорослей мелькали серые спины плотвы и окуней. Рыба, лениво шевеля плавниками, невозмутимо стояла в быстром течении. В прозрачной, как слеза, воде ей ничего не угрожало. Щуки и налимы облюбовали глубокие плесы и не показывали свои зубастые пасти здесь, на мелководье. Единственным, кто ее тревожил, был юркий зимородок. Зависнув над водой, он осколком лазурита падал вниз, чтоб ухватить серебристую рыбешку и взмыть с ее трепещущим тельцем к небесам. Маленький убийца был доволен. Окрестности кишели поживой, и ему не приходилось голодать.

Стоя на берегу, Всеволод наблюдал, как дружинники, закинув сапоги на плечи, босиком бредут по каменистому руслу. В воздухе, щекоча нос, стоял устойчивый запах мокрого ила и цветущей вахты. Окрест громко квакали лягушки, но тщания лупоглазых бестий пропадали втуне, заглушаемые гомоном реки.

– Явнутова промыть, – сказал он подошедшей Врасопряхе. – Одно из немногих мест, где можно вброд переправиться через Итмень.

– А по виду и не скажешь. Ручей ручьем, с берега на берег плюнуть можно.

– Это пока. Река Итмень не как другие реки и разливается не весной в половодье, а в середине лета, когда сходят снега на Дорогобужском перевале у Голым-горы, – пояснил воевода. – В изок [30] ее и не узнать. Могучая становится она. Там, – Всеволод указал рукой на запад, в сторону синеющего вдалеке горного хребта, – в ущельях на стремнине несет на себе камни с коня величиной. Крушит отроги скал. А здесь перейти на другой берег не стоит и пытаться. Итмень – она навроде вас, кудесников. Хоть и обычная на вид тихая протока, а копнешь поглубже – так своя причуда.

– Надо же… интересно было бы послушать, какая такая в нас причуда? – недовольно прищурилась волховуша, но Всеволод этого не заметил и продолжил:

– Я говорю о колдовстве. О силе вашей. Она ведь простым смертным неведома, чужда и страшна. Деревенский мужик о плуге привык думать, о страде, ему и не понять, каким богам, хозяевам и интересам волхвы в очередной раз служат. Какую волошбу творят. Нет ему до того дела. Сказать по правде, как и ворожеям до простого крепача. Может, я неправ, только вашего брата чаще встретишь на дворцовых пирах, чем на пашне в поле. Говорят, даже в чертогах калиградского князя вежливец сидит одесную престола.

– И что с того? – Морокунья гневно сдула непослушную прядь со лба. Подбоченившись, вызывающе глянула на воеводу. – Коль у Ксарсагора Калиградского достает ума прислушиваться к мудрым советам, не следует его в том винить. Может, следуй все его примеру, и усобиц было б на Гальдрике поменьше, и простому люду жилось легче. Хоровод хочет изменить мир к лучшему, привнести в него порядок, а этого не сделать, стоя за сохой. Мы защищаем людей от тьмы, что прячется не только в Бездне, но и в них самих. Об этом ты не думал?

– Оно, конечно, так. В сплоченности сила, и недавняя война это доказала. Только злые языки болтают, дескать, колдун столишный на самом деле городом и правит. Что Хоровод с годами все сильнее забывает, для чего был создан. А кудесники заместо служения богам лезут в дела государственные…

– Значит, вот как ты обо мне думаешь? – холодно, даже как-то зло бросила Врасопряха. – Мол, странная, чудная волховуша, которая не только может чары колдовать да ложкою помешивать в котле со смрадным зельем, но и козни строить? Мол, и в поход-то с нами пошла только лишь затем, чтоб выслужиться перед князем. Корыстница, что так и грезит поблажек Хороводу выбить? Или, может, более того… сесть одесную престола?

– Не то я хотел сказать, – смутился Всеволод, понимая, что слова его были истолкованы неверно.

– Разве? Ежели все не так, как говоришь, то почто в глаза мои не смотришь, Всеволод? Почто дичишься, отводишь взгляд?

Врасопряха вдруг ухватила руку воеводы и, крепко сжав в своих ладошках, подалась вперед.

– Неужто боишься меня? Как другие?

Окольничий, пересилив себя, посмотрел в лицо Врасопряхе. Узкое, немного вытянутое. Не по-крестьянски бледное, с кожей гладкой, туго обтягивающей крутые скулы. Посмотрел на губы с четко обозначенной линией по краю, тонкие, но в то же время необычайно чувственные, образующие легкие морщинки на щеках, когда она улыбалась. На красивые, небрежно изогнутые брови. И, наконец, Всеволод заглянул в глаза колдунье…

Непроизвольно напрягся. Вздрогнул.

Пушистые черные ресницы Врасопряхи обрамляли очи, что сейчас окрасились в цвет расплавленной меди с росчерками золотистых искр по кайме зрачка. Словно застывающий металл, она быстро темнела, приобретая окрас старой киновари. Белки́ у колдуньи казались испещренными пористыми кратерами и бороздами, как две маленькие полные луны. Несмотря на яркие лучи послеполуденного солнца, заметно было, как они светились мягким млечным светом. Странные, совершенно нелюдские глаза.

Не в силах долго выдержать подобного зрелища, Всеволод отвернулся. Он почувствовал, как Врасопряха отпустила его ладонь и отошла в сторону, к торчащей из песчаного наноса разлапистой коряге. Потемневший от воды комель покрывали высохшие клочки тины и чехлики ручейников. Всеволоду показалось, что внутри у волховуши все кипит от ярости, что она сейчас повернется и выкрикнет ему в лицо какой-нибудь упрек, оскорбление, но этого не произошло. Когда Врасопряха вновь заговорила, голос ее был сух и холоден. Да что там говорить – в нем трещал мороз.

– Ксыр учуял в окрестностях лешего, воевода. Пусть твои люди не уходят ночью далеко от огня и пусть сжигают время от времени пучки тирлича на кострах.

– Благодарю, что предупредила. Так и поступим, – чувствуя неловкость, сказал Всеволод. Он было хотел извиниться, но нужные слова все никак не шли в голову, и момент оказался упущен.

Колдунья еще мгновение постояла, повернувшись к нему спиной, словно ожидая чего-то, затем решительно направилась к берегу реки. Туда, где в дремучих зарослях аира истошно голосили квакши. Туда, где ее поджидал Ксыр, держа под уздцы навьюченную лохматую лошадку.

Чувствовал воевода себя препаскудно. Глядя на удаляющуюся прямую, как тростник, спину кудесницы, Всеволод со стыда и злости захотел что есть мочи стукнуть себя по лбу поленом. Но разве это могло что-либо исправить? Он обидел Врасопряху почем зря и теперь сожалел об этом. Все получилось как-то глупо, бестолково. Но слово не воробей – вылетело, не поймаешь. Коря себя, Всеволод следил, как воины тянут на поводу упирающихся ослов, оглашавших воздух протяжным икающим ревом. Помогал им в этом мокрый по самые подмышки вызверившийся Карась. Участие болотника сводилось к тому, что он, бестолково махая ивовым прутиком, костерил на чем свет стоит ни в чем не повинных животных, их матерей, реку и погоду. При этом Кузьма проявил в сем занятии дюжее усердие и воображение, ни разу не повторившись. Судя по скверному настроению зареченца, у него закончилось припасенное в дорогу спиртное.

Когда на берегу никого не осталось, воевода, чертыхнувшись, сел в седло и осторожно пустил Ярку под откос. Зайдя в реку, кобыла на секунду замерла, хлестнув бока хвостом. Вода была холодной. Неуверенно ставя копыта на осклизлые камни, лошадь тронулась вперед. Раздувая ноздри, она фыркала и трясла гривой, но все же шла охотно, без понукания. Течение принесло и навесило на ее бабки нитки роголистника, присосавшиеся к шкуре, как пиявки. В самом глубоком месте вода дошла Всеволоду до сапог, облепив ступни пеной и мелкой камышовой крошкой. Наконец, преодолев последнюю сажень, они выбрались из реки, и лошадь радостно заржала. Всеволод кинул прощальный взгляд назад, на опустевший берег. В песке все еще виднелись следы гридей и примятые стрелки болотного хвоща.

«Вот мы и в Заречье», – подумал воевода.

Засека

Когда дружина вышла к Горелой Засеке, уже почти стемнело. Пурпурное свечение за горизонтом, умирая, исчезало, напоследок укутывая землю сумрачным покровом. Тропа, змеей ползущая по лугам, наконец-то вывела их к темной, негостеприимной стене леса. На опушке деревья росли под странным уклоном, словно в стародавние времена почва здесь вдруг вздыбилась, пошла волною, да так и замерла навеки. Со временем искривленные стволы и вправду стали похожи на оборонный заруб. Живые шипы, которыми мрачные глубины леса отгородились от непрошеных гостей. Кора многих исполинов пестрела застарелыми следами гари, в вечернем сумраке походившими на потеки черной крови.

На первый взгляд чащоба казалась угрюмой и безжизненной. Однако, присмотревшись, можно было заметить, как в сплетении ветвей нет-нет да и мелькнет огненно-рыжий язык – хвост белки – или шумно чвиркнет, подражая какому-нибудь лесному обитателю, крикливый пересмешник. Но зареченская чаща не любила чуждых звуков. Не успев затихнуть, крик птицы растворялся в шуме ветра. В тихом заунывном скрипе кривых ветвей. И вновь наступала тишина.

В стороне от тропы, вырубив подлесок, разбили свой бивак опричники. Возле поставленного шатра уютно трещал костер. Над пламенем румянилась насаженная на самодельный вертел тушка молодой косули. Сквозь веселый смех компании пробивалось немелодичное мужское пение под писк жалейки. Фырканье стреноженных коней заглушало слова песенки, но, судя по взрывному хохоту, произведение явно не было жреческим псалмом.

Отдав приказ дружине разбить лагерь, Всеволод направился в сторону веселья. По дороге окольничий заглянул на поляну, где паслись кони. Всеволод осмотрел лошадей, потрепал гривы, прошелся ладонью по гладким шкурам. Почувствовав влагу на пальцах, рассерженно цокнул и лишь затем вышел в круг света, рожденный пламенем костра.

Боярские сыны, развалившись на попонах и усевшись верхом на накрытые рогожей седла, внимали пению Куденея. Опричник как раз заканчивал строчки последнего куплета скабрезной песенки о веселой вдовушке, не имевшей никакого представления о стыде. Синица, раздувая щеки, подыгрывал ему на двурожковой дудке. Не отрывая губ от мундштука инструмента, он умудрялся корчить забавные рожи. Наконец приспешник замолчал под всеобщий смех и небрежные хлопки. Кудлатый и широкий, как медведь, Горица тут же протянул исполнителю жестяной кубок, которым зачерпнул напиток из небольшого пузатого бочонка. От кубышки шел хмельной, медово-терпкий запах алкоголя.

– О, смотрите, кто пожаловал! – воскликнул все еще красный от усилия Семка Рытва. – А мы-то уж решили, заплутали вы…

– Аль назад возвратилися, – осклабившись, поддакнул ему Острога, – подумавши, что раз мастера-рубаки взялись за мечи, то и делать здесь больше неча. Разве что за лошадьми присматривать да в носу ковырять.

– Не слушай их, Никитич. Дураки напились, вот и гуторят, что на ум взбредет. – Тютюря, блестя нетрезвым взглядом, поднял кубок. – Лучше выпей с нами, смочи горло после долгого пути. Наливка чудо как хороша! Не абы какое пойло, настояна на сливе.

– Аха, – выдохнул Куденей Лоза, оторвав губы от кубка и смаргивая выступившие на глазах слезы. – И крепка, зараза!

– Благодарю. В походе пить не привык. Никогда не знаешь, что в следующем овраге поджидает, а во хмелю драться – все равно что Марене [31] под подол пытаться заглянуть.

– А мы только так и умеем! – задорно выкрикнул Чура. – По самой кромке клинка ходим, потому как костлявой бояться – это не про нас. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, так что неча и переживать!

– Ага, век коротать нужно так, чтоб было о чем вспомнить, – поддакнул Синица. Подставив лист лопуха, он ножом срезал на него пласт мяса с туши над огнем. Облизав выпачканные жиром пальцы, опричник принялся с аппетитом уплетать косулятину.

– О подвигах ратных, – поддержал его Горица.

– О порубленных врагах и добыче славной, – подхватил Некрас.

– О хмельных пирах, – пережевывая мясо, невнятно добавил Семка.

– О девках, которых поимел, – тихо закончил Куденей, покручивая на пальце массивный перстень с родовым гербом.

– Вижу, планов у вас в избытке, – прищурившись, усмехнулся Всеволод. – Даже удивительно, как вы находите время стезей опричников идти. Тех, кто должен, не жалея себя, блюсти интересы князя, служить Марь-городу. Нести порядок, покой и справедливость его жителям. Быть примером для других. Как там в вашей клятве? «Кусать врагов Отчизны, как собака, и метлой мести их из страны». Я действительно не понимаю, когда вы успеваете соблюдать обеты, раз заняты настолько, что некогда отереть опревшие спины собственных коней. Разве что в перерывах между подвигами да имением девиц.

Молодцы у костра смолкли, глядя на Всеволода злыми пьяными глазами, в которых опасно заиграли всполохи костра.

– Что тебе нужно, воевода? – тихо процедил Тютюря, разом растеряв все радушие. Калыга перестал улыбаться, и красные пятна неприятно проступили на его лице.

– Петр. Я ищу княжича. Где он?

– Здесь его, как видишь, нет. Загляни в шатер. Наша брага для младого княжича оказалась слишком крепкой.

Всеволод про себя отметил, с каким презрением Калыга назвал Петра княжичем. Но ничего не сказал. Бояре, как и их потомство, всегда недолюбливали Ярополка за крутой нрав, за несговорчивость и нежелание потакать им. И нелюбовь эта перекочевала на его сына. Пусть барчата кланялись и лебезили перед юношей, но за спиной скалили зубы, подобно загнанным в угол бирюкам. Вот только юный княжич, похоже, этого не замечал. Однако Всеволод был уверен: Петр со временем сам поймет, где искать настоящих друзей. Людей, на которых можно положиться. Тех, кто говорит правду в глаза, даже зная, что она может не понравиться. Тех, кто прикрывает в бою спину, а не пытается воткнуть в нее кинжал. Он должен будет научиться, как его отец, ставить эту зарвавшуюся, избалованную свору на свое место. И когда момент настанет, в чем Всеволод не сомневался, он хотел бы оказаться в первых рядах зрителей. Да что там – он бы самолично подавал розги для экзекуции дворян. А пока… пока воевода заглянул за откинутый полог шатра.

Внутри было темно и душно. Всеволоду пришлось немного постоять, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку. Когда тени стали приобретать четкие края, он разглядел юношу, лежащего на войлочной попоне, кинутой поверх лежанки из сосновых веток. Измятый, скомканный кафтан торчал из-под головы, а на ногах все еще были измазанные грязью, растерявшие всю красу сафьяновые сапоги. Всеволод присел рядом и с беспокойством посмотрел на княжича, мирно сопящего с полуоткрытым ртом. Как же он был юн. Совсем мальчишка. Глупый мальчишка, давший ослепить себя блеску вольной жизни опричников. Впрочем, Всеволод не мог его в этом винить. Да и не хотел. Он сам в отрочестве мечтал о веселой, полной приключений жизни. О славе, признании и подвигах. Но у судьбы были совсем иные планы. Во время нашествия Орды мечты многих обратились в пепел. Истаяли горьким дымом. Изошли смрадом разлагающихся тел. Чаша, полная отвара боли, лишений и смертей, была испита им до дна. Подобной доли воевода не желал никому, а в особенности сыну Ярополка, который вырос у него на глазах.

Вздохнув, окольничий принялся стягивать с княжича сапоги. Петр что-то неразборчиво пробормотал, дыхнул перегаром и затих. Заботливо накрыв мальчика попоной, Всеволод вышел из шатра.

Когда воевода вернулся в лагерь, на земле царила ночь. Звезды усеяли небосвод мелким тревожно мерцающим крошевом. Окутанная лентами облаков, по небу медленно ползла луна. Где-то в глубине чащи настойчиво и нудно ухал филин. Уставшие за день перехода кметы разошлись по палаткам, предавшись тяжелому сну измотанных людей. Ветер стих вместе с шелестом листвы и скрипом веток. Лагерь словно вымер, погрузившись в тишину, нарушаемую лишь тихой перекличкой караульных да стрекотом сверчков. К удивлению воеводы, он оказался не единственным человеком, которому не спалось. У заглубленного в землю пепелища сидела одинокая сгорбленная фигура. Худое лицо с нечесаной бородой подсвечивали алые всполохи догорающих углей.

– Что, Кузьма, сон не идет?

Сидящий у костра мужик вытянул шею, испуганно озираясь. Палочка, которой он ворошил угли, выпала из рук, породив несколько оранжево-желтых, тут же погасших искр.

– Да не пугайся ты так, чай не черт за тобой явился, – улыбнулся Всеволод.

– Простите, энто, не признал вас, значит, сразу. Темно тута… Ну и правда ваша: не уснуть.

– Пошто ж так?

– Душа болит. – Кузьма замолчал, поднял прутик и снова принялся тыкать им в костер, тревожа тлеющие остовы сосновых веток. Дым, идущий от огня, пах смолой и горечавкой.

– За своих переживаешь? – догадался Всеволод.

– А как не переживать? За жену, за дочерей… Их у меня… таво, двое, значит. Прям бабья артель какая-то. Одна спесивица на выданье ужо, да и вторая на подходе. Как начнуть вместе с матерью донимать, так хошь в лес-то и сбега́й. Заели, словно блохи, а все ж родная кровь. Скучаю по ним… И боюсь… Когда с деревни к вам в Марь-город подавался, Скверность ужо под самые ворота подступать стала. С той поры минула седмица. Что за это время приключилось? Неведомо. А моя хатка с краю, у самого частокола притулилась. Оттого-то и не сплю…

– Честно говоря, никто так и не понял, что за напасть такая вас преследует, – усаживаясь рядом, промолвил воевода. – Расскажи о ней подробней, что ли. Все одно не спится.

Кузьма скривился, и его лицо, резко очерченное тенями, превратилось в гротескную маску злого скомороха. Отвернувшись, мужик сплюнул.

– Скверность – она и есть Скверность, что тут говорить. Порчею по лесу, по зверью идеть, как… как скверность! Ночами слышно, как она рыщет по болоту. Ну а коль не повезет – заявится и загрызет у кого-нибудь скотину на подворье. Случалось, и людей, кто впотьмах один в болото с дуру пер… того… эт самое… драла. Не ровен час, глядишь – и по дворам пойдет, прям в избах живота лишать станет.

– Так Скверна приходит к вам только по ночам?

– Угум. Всегда во тьме кромешной.

– А днем где хоронится?

– Где хоронится… А шут его знает. Где-то в топях, рядом со Горшной Скорбницей. Потому как там ее ростков более всего. Но мы туда боле не ходим. Страшно.

– Ужель настолько? Как хоть выглядит она? Больше зубра? Похожа на шишигу? Али змея? Может быть, сродни паучьему племени?

Карась смущенно дернул плечами.

– Неведомо мне, поелику мы толком не видели заразу. Разве токмо то, что она после себя от зверья и горемык приблудных оставляла… – Карась, неуютно кутаясь в накинутый поверх азяма кожушок, боязливо поглядел по сторонам и продолжил тихо, приглушенно: – О-ох, и насмотрелся я останков ее трапез… Вдосталь… Век не забуду. Как вспомню, так коленки до сих пор дрожью прошибаеть…

– Что ж вы раньше-то за помощью не послали, ежели все так плохо?

Кузьма, нахохлившись, молчал. Сломав о колено палочку, болотник бросил две щепы в костер. Виновато взглянув на воеводу из-под валенки, смущенно крякнул.

– Такить… не всем у нас в Логу по нраву княжье право. Кое-кто считает, что уж лучше Скверность, чем княжеский батог… Не все согласны были помощи в Марь-городе просить. Нашлись и те, кто претил мне ходить за подмогой-то, но я все равно пошел. Куды деватися…

– Похоже, эти «кое-кто» пользуются в вашей деревне влиянием и властью, раз могут налагать подобные запреты.

– Он-то, может, недаром войт… – с горечью подтвердил Карась. – Говорит, мол, целый год трудимся не поднимая головы, спину на подсеках гнем. Еле-еле концы с концами сводим. Ситного хлеба отродясь не ели, перебиваемся лебедой, ягодой и краюхами с обсевка, но разве ж это кого-нито волнует? Хошь не хошь, а тягло в Марь-город подавай. Да обязательно пушниной, медом и зерном… А где ж их взять-то? Одно спасает: далеко мы. В чаще. Не каждый мытарь дорогу-то к нам находит. Говорил, коли пойдем с челобитной в город, тута о нас и вспомнят, мол, разорят… Вот только не бывал наш войт в глубине болот, не видал того, что там творится. Иначе по-другому пел бы.

– А ты сам как считаешь? Зачем, по-твоему, я два десятка человек в Барсучий Лог веду?

Кузьма отвернулся от огня. Глянул на воеводу исподлобья. Смотрел долго, испытующе, с затаенной болью и… надеждой. Наконец сказал:

– Не знаю я. Но думаю, уж лучше последнюю рубаху с хребта отдати, чем в сырой землице гнить… К тому же внемлял я слухам о тебе, воевода. Народ гуторит, мол, справедлив ты, хоша и суров. И все тебе едино, барин пред тобою иль холоп. К кажному одинаково снесешься.

Теперь настала очередь замолчать Всеволоду. Окольничий задумался, потирая лоб и хмуря брови, затем проворчал:

– Преувеличивает люд. Разница между крепачом и боярином была, есть и будет. Таков порядок мироздания. Но ты не переживай, Кузьма, не будем мы вас грабить. Не было на то указа, да и не могло быть. Не стали б мы последнее с зареченцев сдирать. Напраслину твой войт на Ярополка взводит. Знаю я князя. Не такой он.

– И о нем люди разное болтают, – уклончиво, пряча глаза, протянул Карась. Затем, раззявив щербатый рот, смачно зевнул. Часто заморгал, сгоняя с глаз выступившие слезы.

– Иди-ка ты спать, человече. Неча ночь у кострища коротать. Тебе завтра дружину сквозь пущу вести. Никто, кроме тебя, дороги до Барсучьего Лога не укажет, а кемарящий на ходу проводник нам не нужен. Станется, заведешь отряд в трясину.

– Не усну я… – запротестовал было зареченец, но окольничий его строго перебил:

– Иди-иди. Заберешься под овчину, согреешься и сам не заметишь, как сон сморит.

– Я б лучше… того… из нутра погрелся. Выпить бы… – плаксиво пробормотал мужик.

– И думать не смей. Аль забыл мои слова? Чтоб свеж и бодр был. Не хватает нам еще по тутошним борам за хмельным болотником плутать.

Крепач пробормотал в ответ что-то нечленораздельное и, вцепившись в полы кожушка, побрел во тьму. Вскоре он скрылся меж палаток.

Всеволод посидел еще немного, глядя, как робкими язычками голубого пламени занимаются обломки ивовой веточки. Полная луна, встав над лесом, стерла звезды с небосвода. Ухающий филин умолк, сменив незамысловатый вокал на более практичное занятие – охоту. Поднявшись, воевода отряхнул штаны от налипшей хвои и сухих травинок и отправился следом за Кузьмой. Добравшись до своей палатки, он рухнул на лежанку. Сон свалил его мгновенно.

Самый лучший воин

Утро выдалось на удивление холодным, несвойственным даже для капризной весенней поры Окоротского края. Ночной заморозок сковал прозрачной ломкой пленкой лужи, покрыл седой коростой льда комли старых пней, выпал серебристой пудрой инея на листьях лопуха и папоротниковых вайях. Кружевина даже прихватила белой вязью нижние ветки деревьев и кустов. Угрюмые кметы, стуча зубами, наскоро развели костры и, похлебав походные харчи, принялись сворачивать заиндевелые палатки. В стылом воздухе висела скованность и тишина. Слова в ней застревали, будто в сосновой живице. Разговаривать людям совершенно не хотелось.

Наконец десятки построились на опушке. Пора было отправляться в путь-дорогу. Опричники, к удивлению воеводы, поднялись раньше всех. Оседлав коней, молодцы замерли в горделивых позах у самой кромки леса. Там, где в непроглядной гуще из крапивы, рябинника и поросли ольхи виднелась едва различимая тропа, уходящая меж колоннадами старых сосен.

Всеволод, бросив беглый взгляд на своих людей, с беспокойством огляделся.

Заметил он ее не сразу. Врасопряха со своей кауркой стояла чуть поодаль от людей. В тени распушенного куста кизильника, усыпанного темными мелкими листочками. Завернувшись в плащ, кудесница пыталась согреть дыханием озябшие ладони. Заметив его взгляд, волховуша отвернулась, сделав вид, что поправляет ремешок подпруги. В следующую секунду ее фигурку скрыла широкая спина Ксыра, вновь появившегося неизвестно откуда и непонятно как не замеченного воеводой раньше. С сожалением и толикой вины Всеволод развернулся и пошел к всадникам.

Как он и предполагал, бравада опричников оказалась напускной. Вчерашняя попойка не прошла для них бесследно, о чем красноречиво говорили помятые, опухшие лица молодцев. Петра среди них не оказалось.

– Вижу, утро для вас добрым не обернулось. – Всеволод встал перед строем конских морд и насупленных, недовольных физиономий с набрякшими мешками под глазами.

– Ничего, воевода, для нас похмелье не впервой. На твердости рук никак не отразится. Лучше расскажи, куда дальше править? – позевывая, спросил Тютюря.

– Сам пока не знаю. Поведет отряд Кузьма – мужик из местных. Мы за ним. Ты же со своими людьми замкнешь колонну.

Калыга покорно склонил голову, на сей раз не став спорить и пытаться выторговать место во главе. И ежу понятно: в густом бору на узкой тропке конному не развернуться. Случись нужда к отходу, и всадники лишь потопчут идущих за ними гридей.

Всеволод кивком оценил понятливость Калыги.

– И еще совет. Держите руки подле стали. Места здесь дикие, раздолье для лихого люда. К тому ж Врасопряха говорила, леший где-то рядом бродит…

– Не пугай сокола вороной, не первый раз за стены вышли. Знаем, как с вольницей управляться. А в лесных пугалищ-страховидл, придуманных бабьем, чтобы стращать не желающих заснуть детишек, я не верю.

– Мое дело – предупредить, – пожал плечами Всеволод, с трудом сохраняя внешнюю невозмутимость. Ему уже осточертело это напыщенное, пренебрежительное отношение опричников. Их косые надменные взгляды и полное отсутствие дисциплины. Не будь приказа Ярополка, он давно бы прогнал барских отпрысков взашей. Но приказ был, и воеводе ничего не оставалось, кроме как смириться и терпеть.

Оставив приспешников наедине с головной болью и перегаром, Всеволод вернулся к уже выстроившейся по-походному дружине. Там же он нашел Петра. Молодой княжич, балансируя на одной ноге, пытался веткой счистить с подошвы налипший комок медвежьего дерьма. Дело продвигалось у него неважно. Увидев воеводу, он прекратил тщетные попытки, вытер сапог о траву и пошел навстречу.

– Гой еси, Всеволод Никитич! – задорно воскликнул Петр. – Солнце встало. Пора в путь!

Проспавшийся, посвежевший юноша выглядел намного лучше своих вчерашних собутыльников. «Что ж, в его возрасте это нормально», – с доброй завистью подумал воевода.

– И ты не хворай, Петр. Отрадно видеть тебя в хорошем настроении. Для долгого пути такое в самый раз.

Княжич, подойдя к оседланному Ставрасу, взял коня под уздцы и вывел на тропу. Ярка, недовольная соседством с мерином, попыталась укусить гнедого. Воевода, ругнувшись, дернул норовистую кобылу за поводья.

– Пойдешь с нами? Думал, предпочтешь общество Тютюри.

Петр опустил глаза. Смутился. Вроде бы.

– Нет. Теперь последую твоему совету – дружину не оставлю. Князь должен оперед всех идти, чтобы другим было понятно, кто здесь верховодит.

– Ну-ну, оперед-то пойдет Карась, поскольку дорогу только он знает. Но все же рад слышать, что мои слова для тебя не пустой звук.

Петр снова опустил глаза и теперь, вне всяких сомнений, залился краской.

– Прощения прощу, Всеволод Никитич, ежели давеча зазря тебя обидел. Просто оставаться с вами было так…

– Скучно? – понимающе ухмыльнулся Всеволод, снова одергивая кобылу. Ярка не оставила попыток отщипнуть клок волос с гривы соседа. – Конечно, это не то что с щеголями на рысаках скакать. Да и разговоры у них, поди, не о надоевшей пшенке, не о натертых в переходе мозолях, а все о славе. О победах, про которые сложат былины, живущие в устах народа целые века. О цветах под ногами и девушках на шеях.

– А хоть бы и так, – с вызовом вскинул голову Петр. – Все ж лучше, чем задом престол протирать. Жизнь нужно прожить так…

– Знаю, знаю. Чтоб было о чем вспомнить. Быстро, смачно и красиво. Только знаешь что… Слава – она тоже разная бывает. Порой вовсе не такая, о какой мечтал.

Петр недоверчиво посмотрел на Всеволода из-под рыжей челки, явно не понимая, куда клонит окольничий. Заметив это, воевода замолчал. Ему не хотелось отпугнуть юношу излишними нравоучениями. Всеволод по себе знал, что в таком возрасте у мальчишки они не вызовут ничего, кроме отторжения. Мудрость приходит с годами – глупость остается навсегда.

– Вижу, обзавелся ты обновой? – Желая сменить тему, окольничий кивнул на дорогие, украшенные серебряными бляшками и сложной резьбой ножны, висевшие на поясе княжича. Из проклеенного мехом устья торчал эфес с волнообразной гардой, перевязанной ярко-алым темляком. Юноша с наигранной небрежностью потянулся к оружию, и искривленный клинок мармарского булата легко покинул свое ложе. Дракон на рукояти, отражая свет зари, блеснул яхонтовым глазом.

– Ты об этом? – Мальчишка с плохо скрываемой гордостью рубанул крапиву. – Митька подарил. Он сказал, что у настоящего воина должно быть настоящее оружие, а это самый что ни на есть всамделишный булат. Я решил, что назову его Кровавый жнец.

– Во как. Жнец! – Воевода изо всех сил старался быть серьезным. – Хорошее имя… для меча. Только мой тебе совет, княже: когда после подвигов ты станешь воздавать хвалу э… Жнецу, делай это скрытно от дружины, чтоб не вызвать…

– Зависти?

– Нет. Смеха.

– Чего? – Петр перестал размахивать саблей и недоверчиво поглядел на воеводу. – Все великие витязи имели легендарные мечи, – сказал юноша с обидой. – У Кожемяки был Стопудень, у Хотена – Финист, у Вольги – Ракита. Разве нет?

– Твоя правда, – подтвердил Всеволод. – Не припомню, чтоб Вольга в притчах бился старой мотыгой. Вот только не оружие сделало их прославленными воинами, а уменье им владеть. Все эти Финисты, Хрисаоры, Кладенцы, Иглы и Разрубатели Черепов появились уже после того, как стало ясно, что в бою их хозяев очень трудно упокоить. Обычный добротный меч, топор, копье, кистень или простецкая дубина в руках умелого рубаки тут же обрастают слухами о скрытой в них чародейской силе. О заговоре, что хранит его владельца. Воин сам не замечает, как его оружие становится легендой. Так что и называть Росланею свой палаш Самосеком не было нужды, за него это сделали другие. Меч, каким бы хорошим ни был, есть в своей сути всего лишь кусок стали, и только от владетеля зависит, станут ли его враги бояться так, что придумают своему страху имя. И уж ни в коем случае нельзя привязываться к железке. Поэтому ежели кладенец тянет тебя на дно пучины – брось его. – Всеволод протянул руку. – Можно?

Приняв клинок у Петра, окольничий придирчиво его осмотрел. Положив указательный палец на крестовину, воевода вытянул руку вперед, «простреливая» глазом кривизну сабли по долу, взвесил на ребре ладони, выверяя баланс, проверил прочность на изгиб, потрогал острие кромки и в конце концов вернул владельцу.

– Хорошее оружие. Легкое и прочное. Для конного боя в самый раз, но опасайся без меры колотить им по щитам. Булат не крица, но все ж предел прочности имеет.

– Хм… Спасибо.

Паренек принял назад саблю и смущенно вложил обратно в пестрые ножны.

– Наверное, и вправду самому давать ему имя будет глупо. Пусть это сделают другие, когда я стану самым лучшим воином Окоротья…

– Прости, не понял. Кем?

Петр на мгновение смутился, но тут же сверкнул серыми отцовскими глазами и твердо заявил:

– Я стану самым лучшим воином. Вот увидишь. Буду как Калыга, даже лучше.

Всеволод нехорошо прищурился, недовольно хмыкнул, думая о том, что в обществе опричников Петр с удивительной легкостью нахватался всякой дури. Ох и не хотел он заниматься воспитанием мальчишки, брюзжать над ним, как старый дед, но, видимо, придется.

– И кто ж такой, по твоему мнению, этот «самый лучший воин»? – осторожно поинтересовался Всеволод. – Тот, кто искуснее других умеет разваливать головы недругов? А может, скачет на буланом коне, обгоняя ветер? Пьет больше остальных? Носит ожерелье из отрубленных ушей поверженных врагов, как онригарские мамлюки? Объяснишь мне, старому воркотуну?

– Ну-у, нет… – протянул Петр, явно застигнутый вопросом Всеволода врасплох. Княжич немного постоял, подумал и изрек: – Самый лучший воин – это тот, кого все уважают и боятся. О ком слава оперед него идет и кого никто победить в бою не может. Прям как Митьку.

– Не спорю, Тютюря здорово умеет покрутить мечом. Но знаешь, на большаках встречались мне ребятки – наемники, мародеры, разбойники, – которые владели клинком ничуть не хуже, а может, даже лучше, чем Калыга. И о них тоже молва на много верст окрест шла, недобрая, но все же слава. Многие тоже говорили о них как о самых лучших воинах.

– И что же с ними стало?

– То же, что и со всеми, кто идет тропой душегубства и разбоя. Их убили. Причем смерть они приняли от рук ничем не примечательных солдат или вконец пресытившихся их бесчинствами простых деревенских мужиков. Иными словами, не самых лучших воинов. И знаешь что? Через пару лет имен тех, кого боялась вся округа, перед кем дрожали войты и тиуны, никто уже не мог припомнить. Все эти Черные Дроимы, Беспалые Леехи, Маль Горан ибн Каир Девять Жизней быстро забылись. Потому как человек старается выбросить из головы все плохое, все беды и ужасы, что с ним случились. Люди хотят помнить лишь хорошее – так им легче жить. А посему нет смысла быть самым лучшим воином, ежели о тебе никто не захочет вспоминать. Достаточно быть хорошим человеком. Радеть за дело правое, вставать на сторону тех, кто не может позаботиться о себе сам, жить по совести и чести. Порой это намного сложнее, чем научиться лучше всех владеть мечом.

– По-моему, ты мелешь вздор, – надулся княжич.

– Может быть. – Всеволод пожал плечами. – Вот только твоего отца никто тоже не назвал бы лучшим воином. Однако слава Ярополка гремит от ледяного взморья Хадрхейма до самого Калиграда. Кого ни спроси, любой ответит, что Ярополк Митич, князь Марь-города – славный муж, сделавший для людей намного больше, чем Вольга, убивший огнедышащего змея. Поскольку горын, разоривший в былине деревню, погубил с десяток людей, не больше, а пришедший после набега Орды голод выкосил тысячи. И только усилиями Ярополка, его упорством и трудом здесь, на Окоротье, помор среди людей удалось пережить. Так вот и скажи мне, кем желанней быть: лучшим воином или хорошим и толковым человеком?

Петр, насупившись, молчал. Всеволод и не ждал, что молодой княжич вот так сразу переменит взгляды. Но он начал сомневаться, что уже хорошо.

– Молчишь? Правильно. Подумай над моими словами. А что до славы, то вовсе не обязательно добывать ее мечом. Порой она сама к тебе приходит.

Пока окольничий и юноша беседовали, дружина выстроилась в колонну. В ожидании приказа люди переминались с ноги на ногу, ведя тихие пересуды. Навьюченные ослики пряли ушами. Наконец протрубил рог, и отряд тронулся с места, исчезая под сенью вековых деревьев. Шаги дружины, сначала сбивчивые и неровные, постепенно выстроились в единый четкий ритм, отточенный в несметном числе пеших переходов. Походный марш, которым ноги воинов привыкли пожирать поприща [32], набирал свой темп.

Леший

Отряд шел, и лес двигался ему навстречу. Солнце, пробиваясь сквозь листву, бросало пестрые мозаичные тени на доспехи гридей, на алые плащи опричников и спины лошадей. Воздух полнился ароматами и звуками весны.

Неугомонным молоточком простукивал стволы берез красноголовый дятел, в орешнике ворочался невидимый взору длинноногий лось, а по сплетениям ветвей скакали белки. Непролазные кусты, по которым уже начали взбираться усы хмеля, заполняло дикое верещание горихвосток, зарянок и пищух. Лес дышал и жил, не обращая никакого внимания на пришельцев, упорно продвигавшихся в его глубины.

Постепенно мрак густел. Высокие корокольчатые сосны зубчатой грядой встали по краям тропинки. Густой подлесок, встретивший дружину на опушке пением птиц и обилием цветов, редел. Кустарники и низкорослые деревца, укрытые под развесистыми кронами исполинов, чахли в вечном сумраке. От былой еле видной глазу тропки, ручьем текущей меж деревьев, не осталось и следа. Оставалось загадкой, как Кузьма находит путь, уверенно ведя их в мрачные глубины чащи. Неустанно суча посохом, который он сделал из молоденькой осины, болотник не колеблясь спускался в забитые вакорьем логи, пробирался топкими лощинами, густо заросшими дуплистыми стволами ивняка, находил дорогу среди горбатых скал, отыскивая узкие теснины меж обомшелых, расписанных лишайником камней. Он шел уверенно и быстро, и дружина двигалась за ним вослед, сопровождая марш бряцаньем оружия и протяжным ржанием коней.

Преодолевая очередное препятствие, отряд нос к носу повстречался с лешим.

Они наткнулись на него внезапно, спустившись в темную заросшую спиралями молодого папоротника впадину. Раздол не больше четверти версты в длину имел крутые размытые склоны, вытканные извивами корней. В полутьме, царившей под сенью деревьев, эти сплетения походили на чешуйчатые клубки змей.

Постояв на краю оврага, Кузьма мельтешащим, сдерживаемым шагом сбежал по косогору. Оказавшись на дне яра, заполненном талою водой и выстланном гниющим валежником, он вдруг испуганно вскрикнул. Отпрянул. Повалился навзничь. Чураясь, зареченец пополз спиной назад, разрывая лаптями ковер из палой хвои и слежавшейся листвы. Напуганное криком Карася воронье, хлопая крыльями, неохотно поднялось с земли. Отяжелевшие птицы расселись по ближайшим веткам, оглашая окрестности громким граем. Встревоженные гриди ссыпались по склонам оврага. Настороженно вглядываясь в дебри леса, воины опустили древка копий. Недовольное прерванным пиром воронье, каркая, впилось в непрошеных гостей черными беспокойно мигающими бусинками глаз. Однако улетать не спешило. Пернатые падальщики не хотели оставлять добычу. Выжидали.

Пантелей помог подняться крепачу, и оба уставились на что-то скрытое от остальных навалом бурелома. Всеволод, передав поводья Ярки одному из воинов, протолкнулся меж людей. Глянул наземь, на то, что неотрывно рассматривали Пантелей с Кузьмой, и вдруг почувствовал, как воздух покидает его грудь, с тихим свистом проходя сквозь зубы.

Существо, лежащее на палых ветках, имело в себе росту с дюжину локтей, не меньше. Настоящий великан. Вытянутый и худой, со впалыми боками, покрытыми свалявшейся облезлой шерстью, гигант уткнулся мордой в нерукотворный проруб, образованный сплетением хворостин. Обвислый коровий хвост с метелкой безвольно покоился между кривых ног. Седые космы на выпуклом затылке, разметавшись, плавали по поверхности воды. Витые мощные рога нацелились острыми концами в склоны балки.

Всеволод, кашлянув, прочистил горло.

– Вятка, Нимир, быстро ко мне!

Кметы отделились от остальных и, подойдя к воеводе, замерли, тараща глаза на труп лешего у ног. Один из гридей сложил на руке пальцы в знак, охраняющий от сглаза.

– Ты, Вятка, лучше всех читаешь по следам. Проверь, откуда этот ёлс притопал. Нимир, прикроешь ему спину.

Труп был свежим, и Всеволод не стал напоминать об осторожности. Без лишних слов было понятно, что тот, кто расправился с лешим, все еще может гулять поблизости.

– Остальные в круг. Щиты в землю. Видогост, соглядатаев – на уступы.

Даже сейчас, поглощенный страшной находкой, Всеволод не без гордости отметил, что выучка не прошла для дружины даром. Воины действовали быстро и умело. Не досчитав и до пяти, он любовался четким строем воткнутых в землю ростовых щитов. Блестя круглыми умбонами, они образовали вокруг поляны правильное кольцо, ощетинившееся наконечниками копий.

– Тпр-р-ру-у! Тпру-у-у! Зараза! Легче, окоянец!

Верхом спускаясь по откосу, Тютюря нервно натягивал поводья в попытках сдержать сивку. Песчаный склон раздола осыпался и сползал под копытами, заставляя жеребца высоко задирать бабки и крутить головой.

– А, чтоб тебя! Бзыря [33]! Танцор чертов!

Взгляд Калыги упал наземь. Замер. Глаза опричника широко раскрылись.

– О боги, Радогост и Боярагда, что это за стервь такая?

– Ёлс, лесовик, зыбочник, леший, борута – у него много имен. Некоторые даже называют пугалищем и предпочитают думать, что его существование всего лишь бабьи сказки, – сухо бросил Всеволод. Наклонившись, он рассматривал покрытые бурой коркой струпья на спине трупа. Расхлестанные глубокие раны начинались у левого бока чудища и заканчивались на середине правой лопатки, образуя сложный рисунок из засохшей крови. В том, что это следы когтей, Всеволод не сомневался. Как и в том, что свежие влажные выбоины на коже существа были работой воронья. Удивительно только, что на теле не было других отметин: следов волчьих или медвежьих зубов, укусов упырей и прочих трупоедов. Видимо, пал лесовик совсем недавно и, укрытый на дне глубокого яра, еще не успел привлечь крупных хищников. Пока Всеволод разглядывал труп, в овраг спустилась остальная свита Митьки. С ними же был и Петр. Опричники, ворча, спешивались, вразвалочку подходили к атаману – и замирали с раскрытыми ртами. Княжич, увидев лешего, смертельно побледнел, но более ничем не выдал своего испуга. Всеволод, заметив это, одобрительно кивнул. В груди у воеводы шевельнулось чувство, очень похожее на гордость. Из мальчишки при должном обращении все еще мог вырасти настоящий воин.

В отличие от глазеющих опричников, воины из дружины не стремились заглянуть на дно заполненной талой водой и вакорьем ямы. Не спешили подходить к воеводе с приспешниками. Держались в стороне. Причина была проста: некоторым кметам уже доводилось встречаться с ёлсами, защищавшими свои угодья. Смотрители леса безжалостно наказывали тех, кто глумился над природой и осквернял ее альковы. В казармах из уст в уста передавались слухи о безудержной ярости стражей пущи, разрывавших людей голыми руками. О насылаемых ими мороках, оживавших деревьях и зверье, повиновавшемся воле козлорогих. Слухи, которые даже потомственных горожан заставляли относиться к лесному духу с почтением, почти благоговением. И вот теперь один из повелителей леса лежал у ног людей безмолвным хладным трупом. Это не могло не вызвать в сердцах воинов смятение. Кто убил лесовика? Кто смог отважиться на это? И самое главное – у кого достало сил? Подобные вопросы, несомненно, вертелись в головах у гридей, но оставались без ответа. Да и сам воевода задавался ими, ловя на себе встревоженные взгляды воинов. Меж людей пополз приглушенный, смердящий страхом шепоток.

В этот самый момент на поляну вступила Врасопряха. Ведьма. Ксыр, идущий впереди, без особого усилия протиснулся сквозь кольцо воинов, протаривая дорогу для своей хозяйки. Волховуша кинула быстрый взгляд на труп. Склонилась.

– Нужно его перевернуть, – сказала она, не глядя на Всеволода, но, вне сомнений, обращаясь именно к нему.

Воевода кивнул, и пара воинов молча попыталась приподнять останки. Но леший оказался столь тяжел, что понадобилась помощь еще двух человек, дабы совершить задуманное. Тело зыбочника, хрустя валежником, тяжело перевалили на спину. В нос, раздражая обоняние, тут же ударил сладковатый смрад тлена, смешанный с чем-то похожим на запах цветущего дягиля.

– Надо же! Дохлая вонючая козлина. А я-то уж подумал, действительно твои люди сыскали что-то стоящее, – насмешливо, чересчур задорно воскликнул Тютюря.

Сложив руки на груди, он обернулся к остальным опричникам и кивнул на тело.

– Похоже, этот вымесок народился в свет, когда овца в потемках дала вместо барана волку, – попробовал сострить Митька, но никто не засмеялся.

Все неотрывно смотрели на останки существа, раскинувшего на замшелых ветках длинные узловатые руки. Описание Калыги, хоть и несколько упрощенное, вполне соответствовало внешности лесовика. Облик ёлса, несмотря на близость к человеку, действительно смешал в себе черты названных опричником животных.

От блеющей скотинки лешему достались витые рога, раздвоенная верхняя губа, седая борода и выпуклые глаза с вытянутыми зрачками. Волчье племя наградило ёлса острыми зубами и черным треугольником носа. Серая короткая шерсть, имевшая зеленоватый оттенок, оставляла непокрытыми блестевшие от талой воды лицо, живот и грудь лесного чуда. С левой стороны грудины на бледной коже выделялся темный диск соска, а с правой… С правой торс лешего был чудовищно разодран, являя на свет отвратительную рану с лоскутными краями. Сквозь растерзанную шкуру и порванные мышцы проглядывали сломанные, вмятые внутрь ребра. Ужасное увечье окружали странные расползающиеся под кожей жгутики и нити фиолетового цвета. Разрастаясь грибницей, амарантовые волокна пробивались наружу круглыми ярко-оранжевыми бубонами. Сквозь прозрачную пленку пустул просматривалось что-то, что выглядело как молодой опенок. На глазах у растерянных людей одно из крупных вздутий лопнуло, явив на свет подрагивающий на тонкой ножке гриб. Шевелясь, словно живой, он расправил склизкий купол шляпки и замер, красуясь пестрой ядовито-лиловой расцветкой.

– Отойдите от него все. Быстро, – властно сказала Врасопряха, отстраняя раскинутыми в сторону руками не в меру любопытных опричников. Попятилась от лешего сама.

– Мы что ж, поганки испугаемся? Сопливого сморчка? – усмехнулся Горица.

– Это не гриб. По крайней мере, я таких – растущих из покойников – грибов не знаю. К тому же это может быть заразно.

Этих слов волховуши хватило, чтобы толпа немедленно отпрянула.

– А где наш провожатый, где Кузьма? – Всеволод с трудом оторвал взгляд от груди лешего и осмотрел отряд. Строй кметов, расступившись, выплюнул перед собою мужика. Зубы Карася выстукивали отчетливо слышимую дробь, а лицо приобрело землисто-серый цвет. Выглядел зареченец так, словно вот-вот собирался бухнуться в обморок.

– Что скажешь, Кузьма, это и есть твоя Скверна? Ее рук дело?

Шумно сглотнув, зареченец быстро закивал головой, уставившись на невидимую за горизонтом точку. Он всеми силами старался не смотреть за спину воеводы, туда, где на подстилке из вакорья лежали бренные останки чуда. В затянутых поволокой смерти зенках ёлса отражалось быстро смурнеющее небо.

– Чего молчишь? Тебе вопрос задали, беляба [34]!

– Оставь его, Калыга, видишь, человек напуган. Эй, Пантелей, плесни-ка ему водки – и не бреши, что нету. Видел я, как ты свою баклашку в одеялах прячешь. Пусть хлебнет, придет в себя.

В это время вернулись следопыты, и Всеволод вместе с княжичем отошли, чтобы выслушать доклад Вятки. У воняющего трупа остались лишь опричники и волховуша. С потемневшего, затянутого серыми облаками неба, повинуясь изменчивому настроению весны, заморосил противный дождь. Шкуры лошадей, шлемы и зерцала гридей мокро заблестели. Воронье, сидящее на ветках, взъерошило перья, неотрывно наблюдая за людьми. Возмущенно покаркивая, птицы как бы намекали двуногим, что пора бы им убраться восвояси и оставить в покое то, что принадлежало падальщикам по праву.

– Ежели эта искрасна-синяя дрянность и есть зараза, хворь али проклятье, так, может, просто бросим эту стервь? Обойдем стороною, – морщась, предложил Оболь Горица. – Я как на эту мерзостную мерзость гляну, так меня мутить и начинает. Прям выворачивает.

– А может, стоит все-таки сперва узнать, отчего он умер? Не думаешь, что так мы сможем понять хоть что-нибудь об этой, как ты ее назвал… мерзостной мерзости, – холодно возразила Врасопряха.

– Разуй… те глаза, благородная волшебница: у него дыра в груди размером с конскую башку. Все кости в кашу, словно он под набой тарана угодил, – съязвил Синица.

– Ага. Эта козлорогая лесная чудь потому и сдохла, что кто-то его неслабо так боднул, переломав ребра, как плетеную корзину. Не знаю, кто смог такое провернуть, мордун, дрековак али другая какая страховидла, но сдох он именно от этого. Это ж и ежу понятно, – поддержал его Острога.

– Правда? Что-то я не припомню, чтобы обычные раны и увечья начинали так… цвести. – Колдунья указала на сосудистую сетку, разросшуюся на груди трупа. – Да и опят, растущих из мертвых тел, я тоже не встречала. Не зная ничего о Скверне, мы не сможем от нее и защититься. Посему повторяю: это тело нужно для начала изучить…

– К чертям собачьим твое изучение, – вспылил Острога. – Сама говоришь: это может быть заразно. Не хватало еще, чтобы пошесть по людям пошла. У меня, к примеру, нету никакого желания обрастать грибочками и разноцветным мхом, или чегой-то это на нем там поселилося.

– Точно. Сжечь урода, вот и вся недолга!

– А ну, заткнулись оба! Быстро! – прикрикнул на опричников Тютюря, и приспешники, тут же сникнув, замолчали.

Подняв капюшон плаща, Митька белозубо улыбнулся Врасопряхе.

– А вы, уважаемая государыня, делайте что должно. Я так понимаю, за тем вас в поход и взяли.

– Благодарю, – кивнула Волховуша. – Обещаю: я буду очень осторожна.

– О-о. Я в этом и не сомневаюсь, – продолжая улыбаться, сказал Тютюря, вот только его голос, противореча дружелюбному виду, исполнился злых, рвущих ухо ноток. – Потому как ежели что подобное, ярко описанное Оболем, случится, то и отвечать придется вам. И именно с вас мы будем взыскивать. В полной мере. Так что действуйте с опаской. Де-ли-кат-но.

– Это что, угроза? – Глаза колдуньи разгорелись недобрым пламенем. Радужки Врасопряхи приобрели цвет огненного кварца, заискрились гневом.

– Нет. – Калыга сделал паузу, без смущения глядя в странные глаза колдуньи. – Я бы назвал это иначе. Скажем… дружеское предупреждение.

– Что ж, учту, но и ты запомни: я всегда отвечаю за свои поступки и плачу долги. В полной мере. Ну а теперь иди погуляй с мальчиками. А я, с твоего позволения, займусь делом. И предупреждаю, тоже по-дружески: не стоит мне мешать.

– Да что тут говорить, не здесь его убили. – Вятка, согнувшись, срывал со штанин жухлые прошлогодние корзинки репейника, не забывая при этом отчитываться перед Всеволодом. – Проследили мы его путь от сего места версты на полторы, дальше побоялись. Чащоба там. Дремучесть буреломная. Но я эти места знаю, охотился когда-то здесь с отцом. Руку даю на отсечение, что пришел этот рогатый со стороны Ясных боров. Как раз из тех мест, где деревенька болотника лежит. Шел неровно, петлял и часто падал, а уж кровил… как свинья на бойне. Впрочем, при его-то ранах это неудивительно…

– И что, никаких других следов в округе? – Петр нетерпеливо перебил Вятку. Оправившись от первого потрясения, вызванного видом необычного мертвеца, княжич жаждал действий.

– О каких следах речь, Петр Полыч?

– Откуда мне знать? Ты же следопыт, не я. Тебе лучше ведать, кто это чудо лесное растерзал, что за зверь.

– Это был не зверь, – мрачно заметил Всеволод.

Подтверждая его слова, Вятка и Нимир молча кивнули. Окольничий, задумчиво почесав переносицу, продолжил:

– Ёлса зовут хозяином леса не просто так. Он его безраздельный владетель и защитник. Чаща повинуется ему, не наоборот. Ни один зверь не нападет на лешего – скорее, будет защищать его до последнего клочка шерсти, до последней капли крови. Все в лесу, от белки до медведя, подчиняются прихоти зыбочника. Так было всегда. Так что, кто бы ни убил рогатого, это не исконный обитатель пущи.

Петр бросил взгляд за спину, туда, где волховуша суетилась над телом.

– Значит, Скверна?

– Похоже на то.

– Она должна быть чертовски большой и сильной, раз смогла уделать нечто подобное тому, что сейчас, не брезгуя источаемой им вонью, обрабатывает наша ворожея, – пробормотал княжич с нескрываемой тревогой.

– Боюсь, скоро нам предстоит это выяснить самим. Нимир, Вятка, передайте Видогосту и Пантелею, чтобы с сегодняшней ночи удвоили число сторожевых.

Всеволод глянул на небо. Серое, лишенное просветов полотно затянуло его до самого горизонта. Походило на то, что надоедливая мелкая мжица будет сыпать еще очень долго. Может, весь день, а то и ночь. Так что воевода, пожалев людей, крикнул уже в спины успевших отойти гридей:

– И скажите десятникам, пускай народ уведут с поляны под деревья. Неча понапрасну мокнуть, но костры не разводите.

Спасаясь от дождя, приспешники стреножили лошадей и разместились под раскидистыми ветвями старой ели. Выбор оказался не самым удачным: дерево болело, и порченная пилильщиком хвоя сыпалась им на головы, словно рыжий снегопад. Но поскольку желания искать новое укрытие никто не выказал, опричники терпели неудобство. Раскинув под стволом седла и попоны, приспешники занялись тем, чем занимаются все люди, собранные непогодой в одном месте и вынужденные наслаждаться обществом друг друга, а именно бесцельным трепом.

– Она с етой падью возится уже битый час, не меньше. Помяните мое слово: подцепит эту хворость, как пить дать, – проворчал Оболь, вылавливая из шевелюры застрявшие в волосах иголки и косясь на хрупкую фигурку ворожеи. – Глазом моргнуть не успеем, как ведьма эта коростой обрастет, а там и мы от нее запаршивеем.

– Типун те на язык, Горица! Накличешь беду. – Кутающийся в плащ Куденей зло посмотрел на товарища.

– Ага, тфу-тфу, Острога, хорош стращать, и без тебя худо, – поежился Некрас.

– А я и не стращаю, просто так, думку вслух толкую. Ежели б не княжий наказ, сам бы я, к примеру, развернул сваво гнедка да и двинул назад, в Марь-город.

– Ну а зареченцы-то как? Мы ж вроде на спасенье к ним идем.

Опричник пренебрежительно сплюнул.

– Вот что для меня твои зареченцы. Выплевок на мху. Пущай бы эти лапотники и посдыхали все, мне-то что? Смерды, они ведь словно воши – плодовиты. Кинь им старый тулуп – и сам не углядишь, как новые народятся. Может, даже лучше, ежели эта Скверна пару деревенек выкосит. Воздух окрест чище станет. Я, между прочим, сын прославленного дворянского рода. Опричник. Не должон я хворых крепачей привечать. Мне в поле с ворогами рубиться любо, а не по лесам с кметами валандаться.

– Что ж ты Митьке-то об этом не сказал? – криво усмехнулся Куденей. – Али опасался чего? Мож, камчой по хребту схлопотать?

– Ага, Митька-то на расправу скор. Ему тока брякни что похожее, мигом меж лопаток огребешь. А что до благородства рода, так мы тут все не из последних. Так что неча тебе, Острога, ерепениться. Пойдешь туда, куда перст княжий укажет. Как и все мы, – поддержал Куденея Синица. Приподнявшись на локте с импровизированной лежанки, он поправил накинутую поверх седла попону.

Оболь хмуро глянул на товарищей.

– Я Митрия Калыгу уважаю, но не боюсь. Потому у него под началом и хожу. Просто не по нраву мне подобные гулянки. С ведьмами, заразой и воеводой, который нос перед нами задирает, хотя сам-то кто? Ублюдок барский, на сеновале зачатый, среди навоза и скота рожденный. Будь я Митрием, давно б его уже на место поставил. Проучил бы кнутом так, чтоб шкура лоскутами свисала. Тоже мне, Волк засратый…

– Тише ты. Вон он к нам идет. Не иначе снова морали читать станет.

– Сыт я по горло его нравоучениями. Кажный раз, когда он хайло разевает, мне в него обоссанную тряпку сунуть хочется…

– Тихо. Молчим. Послушаем, что он на этот раз удумал.

В это время окольничий, пригнув голову, ступил под пушистые еловые ветви. Намокший плащ, покрывавший его плечи, парил во влажном воздухе. Сотканный из плотного крестьянского сукна, лишенный какой-либо вышивки, он был темно-серым, а не алым. Проведя ладонью по лицу, воевода стряхнул дождевые капли и оглядел молодцев.

– Где ваш атаман?

– А нам почем знать? Мы ближнему своему не стражи.

– Ага. В нашей компании кажный сам себе хозяин. Делает что хочет. Ни перед кем не отчитывается.

– Оно и видно, выучка с вас так и прет, – устало заметил Всеволод, глядя на развалившихся под сенью дерева приспешников.

– А что такое, чавой-то не по нраву? – вскипел, поднимаясь, Острога. Высокий, широкоплечий и кряжистый, он медведем навис над окольничим. Гневно запыхтел.

– Что тут происходит? – раздался голос за их спинами.

Всеволод обернулся, стараясь не выпускать из поля зрения разъяренного молодчика. Отодвинув рукой в перчатке мешающую ветку, под дерево шагнул Тютюря.

– Ничего, что стоило бы обсуждать. Не так ли, Оболь? – пожал плечами Всеволод.

Здоровяк бросил на окольничего злобный взгляд и, ворча, уселся на свое место.

– А ежели так, то чем обязаны твоему вниманию, воевода? Не на смотрины ж ты пришел – по делу.

– Так и есть. В свете нашей неожиданной находки хочу караулы увеличить. Бдети в четыре дозора по два человека, со сменой в каждый час. И надобно мне, чтобы твои опричники тоже ночами в охраненье вставали. Наравне со всеми. Людей у нас не так уж много, справедливо будет, ежели не только мои гриди сна лишатся.

– А разве ж не кметская то доля – покой господский охранять? Сиречь стоять на страже, покуда настоящий воин почивает, силушки богатырской набирается. Верно я гуторю, парни? – фыркнул Оболь.

Ища поддержки, он оглянулся на друзей. Некрас Чура и Семка, ощерившись, одобрительно кивнули. Куденей Лоза привычно покручивал золотой перстень на руке и молчал. Хитро улыбаясь, он походил на куницу, приметившую сонную квочку на насесте.

Не веселился лишь Тютюря.

– А ну-ка, завали хлебало, Острога, – тихо бросил он, и парни, включая Горицу, тут же скинули с лиц улыбки. – А ты, Волк, продолжай.

– В моем ратном ходе все равны – и барский сын, и крепостной, – потому как сталь всех одинаково рубит без разбору, – смотря в глаза Калыги, спокойно сказал Всеволод. – Оттого и говорю: с сего дня все станем в караул ходить, невзирая на чины.

Атаман приспешников задумался на миг, затем кивнул, сверкнув из-под усов красивыми зубами.

– Лады. Можешь рассчитывать на мою шайку. Будем как все. Пока что.

За время отсутствия Всеволода обстановка возле ёлса сильно изменилась. Несмотря на моросящий дождь, на ковре изо мха и листьев вырос целый город из стеклянных баночек, колб, реторт и мисок. Сосуды наполняли различные цветные порошки и жидкости. Все это пенилось, булькало, шипело и тихонько пузырилось, хоть огня не было и в помине. Вокруг возведенного Врасопряхой «града» ощутимо пахло календулой, живицей и соком дягиля. А еще здесь пахло тухлым мясом. Витавшая в воздухе смесь из волховитских снадобий не смогла до конца перебить запах тлена.

Воевода, видевший одновременно такое количество настоящей стеклянной посуды только в Калиграде, удивленно цокнул. Теперь он понял, почему так оттопыривались сумки, притороченные к бокам рыжей лошадки Врасопряхи. Услышав шаги Всеволода, морокунья обернулась. Радужки у нее были желтыми и большими, словно у совы. Воевода приложил усилие, чтобы совладать с собой. В этот раз у него получилось. Почти.

– Прости, я не хотел мешать, – сказал он, ощущая, как за его спиной из воздуха соткался Ксыр, едва не заставив его вздрогнуть.

Врасопряха ответила не сразу. Помолчала, поджав губы, разглядывая его своими чудными глазами. Наконец мотнула головой.

– Ты не помешал. Я уже закончила.

В подтверждение своих слов волховуша отвернулась и принялась собирать склянки. Выплескивая содержимое на землю, она прятала их в деревянный сундук со множеством переборок. Разделенный на отсеки, выстланные соломой, он хитроумно собирался воедино, снабженный ремешками для удобства переноски. Всеволод подивился подготовке морокуньи к походу. Несвойственной колдунам серьезности, с которой она отнеслась к заданию князя.

– Удалось что-нибудь понять? Узнать новое о Скверне? – поинтересовался он.

– Немного. – Врасопряха поднялась и отерла куском ткани выпачканные в алхимической дряни руки. – Что бы это ни было, по воздуху оно не передается. С водой и пищей тоже. Похоже, нужен непосредственный тесный контакт с… хм, носителем болезни, чтобы заразиться.

– Ясно, а носитель – это…

– Это тот, кто имеет поистине медвежью силу и совершенно невероятные, прямо-таки невозможные зубы. Посмотри, что я нашла в одной из ран.

Врасопряха склонилась и достала из ящичка небольшой пузырек. Внутри скляночки лежало загнутое алебастровое нечто. Размером безделица едва превышала фалангу пальца взрослого человека.

– Клык. Острый, но не очень-то и большой. У гыргалицы, медведя или букана поболе будет, – глядя на содержимое склянки, резюмировал Всеволод.

– Ты разве не видишь? У него нет корня, и он полый.

– И что это значит?

– Это означает, что зубы Карасевой Скверны все время растут. Новые вытесняют старые, как у какого-нибудь чешуйчатого гада. Но и это еще не все. Внутри клыка есть канал, через который яд, повлекший заражение, попал в кровь лешего. К тому же следы укусов, мягко говоря, странные. Кажется, у монстра, расправившегося с лешим, удивительное строение челюстей. Они словно обволакивают жертву, впиваются в нее со всех сторон. Ужасное оружие, способное нанести чудовищные раны, но пользуется он им неумело.

– Неумело? Это как же? То есть с чего ты это взяла?

– Любой хищник стремится добраться до уязвимых частей тела жертвы – горла, например. Этот же кусал куда попало. Такое ощущение, что он был…

– Слеп?

– Именно.

– М-да. – Всеволод задумчиво почесал переносицу. – Ни с чем подобным мы доселе не сталкивались. Ядовитая слепая гадина, которая смогла убить ёлса в лесу… Нам нужно быть настороже.

– Читаешь мои мысли, воевода.

Волховуша, упаковав последние вещи в короб, кивнула Ксыру. Гигант молча перекинул ремень ящика через плечо. Всеволод не сомневался, что его ноша весила несколько пудов, не меньше, но парень обращался с поклажей, будто вовсе не замечая ее тяжести. Как и дождя. Вымокшая насквозь косоворотка плотным льняным коконом облепила мускулистое тело гиганта, но он и не думал искать укрытия. Холода, пришедшего с докучливой мжицей, Ксыр, казалось, не чувствовал вовсе.

– А что с ним? – Всеволод кивнул на полускрытое вакорьем тело. – Того и гляди зверье эту заразу по окрестностям растащит. Да и негоже бросать его так. Хранитель леса как-никак. Еще возьмется неупокоенным блазнем [35] мстить нам, ежели не похороним как положено.

– Об этом не беспокойся: я уже сделала все что нужно. И о духе ёлса тоже позаботилась. – Ворожея указала на развороченную грудь лешего. Всеволод только сейчас заметил, что в центре кровавой раны примостилось странное сооружение. Маленькая пирамидка, хитроумно сложенная из веточек, бечевки, перышек птиц, сушеных трав и шариков мха. Не говоря ни слова, женщина сделала шаг к трупу и простерла над ним руки.

В тот же момент лес вокруг них трусливо съежился, умолк и вымер, чтобы через секунду взорваться громким карканьем. Перепуганные вороны снялись с веток и черными брызгами разлетелись во все стороны. Испуганно заржали лошади. Всеволод тоже почувствовал это – сосущее под ложечкой ощущение сжимаемого простора. Как будто он и ворожея очутились в быстро уменьшающемся мыльном пузыре. Чресла окольничего занемели, волоски на коже встали дыбом, а натянутые нервы полоснуло животным страхом. Кровь громко застучала у него в висках, наполняя череп звенящим гулом. Воевода попытался опомниться, тряхнув оглушенной головой. Не помогло.

В воздухе вокруг них клокотали чары. Буйствовала пугающая сила ведьмы с Лысого холма. Она не очаровывала, но пугала своей чуждостью и мощью.

А вот со стороны чародейство Врасопряхи выглядело совсем не впечатляюще. Проявившись в виде тонкой струйки тьмы, чары дымными всполохами стекли с ладоней волховуши на вершину пирамидки. Как только морок соприкоснулся с хитроумно уложенными веточками, труп ёлса, вымокший валежник и даже вода под ним – все вспыхнуло языками зеленого колдовского пламени.

Всеволод отпрянул. Жар от кучи вакорья, ставшей жертвенным костром, шел невыносимый. За спиной у воеводы вскрикнули воины из дружины. С насиженных мест вскакивали с руганью опричники. Ржали и рыли землю копытами кони. И только Ксыр невозмутимо смотрел не на огонь, а на свою хозяйку, ловя ледяными глазами каждое ее движение. Ожидая приказа.

Неприятные ощущения, вызванные колдовством ведьмы, постепенно проходили, оставив черных мушек, танцующих в глазах, и привкус ржавчины на языке. Врасопряха медленно повернулась, и Всеволод с удивлением заметил, как сильно осунулось, побледнело лицо колдуньи. Как выцвели и поблекли ее нечеловеческие глаза. Сделав шаг вперед, она качнулась, но тут же выпрямилась, жестом остановив бросившегося к ней Всеволода.

– Со мной все в порядке.

– А по виду и не скажешь. Ты уж прости, государыня, но краше в гроб кладут, чем ты сейчас зришься.

– Сила богов никому не достается без оплаты, так уж у них заведено, – тихо произнесла кудесница, на лицо которой медленно возвращался цвет. – А упокоить лешего на его же земле даже мольфарам нелегко дается.

– Но коль скоро…

– Послушай, воевода, – холодно перебила окольничего колдунья, – я понимаю, тебе в охотку поболтать, засыпать меня вопросами – может, даже не пряча глаз и не вздрагивая от отвращения, – но я устала, вымокла и замерзла. Так что поговорим позже, хорошо?

Сказав это, Врасопряха в сопровождении Ксыра направилась вверх по откосу. Кольцо гридей расступилось, безмолвно пропуская ворожею. Люди, уступавшие ей дорогу, отворачивались, пряча лица. Боялись лишний раз бросить на колдунью взгляд. И, видя это, Всеволод вдруг ощутил, как стыд кусает щеки. Неведомо почему. Хрустя мелкими ветками под ногами, к нему подошел Пантелей.

– Ежели после каждого заклятья нам придется ворожею на руках нести, то немного дружине от нее подмоги будет, – озвучил мысли воеводы десятник.

Воевода хмуро глянул на дружинника. Сплюнул, стараясь прогнать неприятное ощущение во рту.

– Госпожа Врасопряха справится, ежели надобность такая встанет.

– Ежели? – прищурился вислоусый десятник. – Али когда? Мнится мне, околелый зыбочник – это лишь начало.

– Поживем – увидим, а пока собирай людей в дорогу. Держим путь к Ясным борам. Да пошибчей там. Сдается мне, у зареченцев не так уж много времени осталось.

Пантелей кивнул, и вскорости отряд дружины нестройным рядом выбрался из распадка. За спинами гридей с треском и хлопками догорало колдовское пламя, превратившее дно лога в раскаленную корку черного стекла.

Глава 3

В заречье

Через Ясные боры

Весь остаток дня лес тонул в дожде. Долгий моросящий бусенец вкрадчиво нашептывал колыбельную листве. Ни раскатов грома, ни вспышек молний. Казалось, он специально изматывает путешественников. Проверяет их на прочность, заставляет отказаться от своих намерений, повернуть назад. Однако, вопреки погоде, отряд дружины продолжал упрямо продвигаться дальше, в глубь Заречья.

Постепенно мутное пятно солнца, укрытое за серым покрывалом облаков, коснулось горизонта. С наступлением вечера морось прекратилась, но лучше от этого не стало. Над темнеющим сосновником повис холодный туман, густой, как сметана. Озябшие люди темными призраками двигались средь белого вара. Наскоро разбив лагерь, кметы стреножили коней и покормили измученных животных. Даже опричники сегодня не устроили веселых посиделок, молча пытаясь обогреться у едва мерцавшего костра. Вымокшее за день дерево гореть не желало, больше чадя. Разговоры в такой вечер не складывались. Разбросанные по становью приглушенные голоса терялись и смолкали, утопая в темноте. Лагерем овладела тишина.

Обходя становище и проверяя часовых, Всеволод сам не заметил, как ноги вынесли его к шатру колдуньи. Высокий, поставленный чуть поодаль от остальных палаток, он могильным курганом примостился на небольшом заросшем папоротником пригорке. Округ холмика цепкие лапы вай хватали за края туман, походя на густое клокочущее море. Пристанище ведьмы темным шпилем выступало средь неспокойных волн. Гордое и одинокое.

Всеволод огляделся. Невдалеке хрустела овсом в торбе лохматая лошадка ворожеи. Чуть поодаль трещал, нехотя глодая сырой валежник, небольшой костер. Широкая сгорбленная спина Ксыра заслоняла худосочное, исходящее вонючим дымом пламя. Гигант, казалось, спал и не видел воеводу.

«Что я здесь делаю? Зачем пришел? – подумал Всеволод со смущением. – Повиниться за свои слова? Сказать, что был неправ? А может, мне просто хочется увидеть ее. Убедиться, что с нею все в порядке? Ведь я, как-никак, в ответе за всех людей в походе. Эх, чтоб меня черти взяли, ежели знаю».

Окольничий все еще пребывал в нерешительности, когда полог шатра откинулся и ему навстречу ступила Врасопряха. Колдунья, видимо, готовилась ко сну, поскольку была одета в ситцевый сарафан. Отороченная волчьим мехом епанча скрывала худенькие плечи волховуши. Тонкий ситец в движении тек по телу женщины, оглаживая ладную фигуру. Пахло от кудесницы чем-то таким, что заставляло Всеволода вспоминать весенний луг. Не то цветущей клеверной поляной, не то свежескошенным, томимым в зное тимьяном.

– Вечер радый тебе, Врасопряха, – после заминки поприветствовал ворожею Всеволод, совершенно не представляя, как продолжить разговор. Злой на себя за неумение придумать что-то поскладнее, чем пожелание доброй ночи.

Колдунья, вздрогнув, удивленно посмотрела на него. Плотнее запахнулась в накидку.

– Всеволод…

Полог распахнулся шире, и воевода увидел того, кого совершенно не ожидал здесь застать. Из прохода появился Митька Калыга. Глянув на окольничего, он щеголевато подкрутил ус.

– И тебе радощи, Всевлод Никитич. Как погляжу, не нам одним любо бдети. – Выглядел Тютюря словно кот, только что вылакавший кувшин сливок. – А вы, государыня веда, подумайте над моим предложеньем. Оно будет выгодно… и весьма приятно для нас обоих.

Еще раз улыбнувшись и тряхнув курчавым чубом, Митька отправился восвояси, предварительно раскланявшись. Коснувшись рукой лба и отведя руку, он склонился нарочито низко, по-холопски, отчего поклон его выглядел глумливо.

Воевода и колдунья остались одни, и Всеволод вдруг почувствовал себя донельзя нелепо, глупо. Совсем как мальчишка, напяливший отцовский шлем, чтобы покрасоваться перед друзьями, и пойманный за этим занятием мамкой.

– Я лишь хотел…

– Он приходил просто…

Начали они одновременно. Оба осеклись. Смутились.

– Ты первый, – сказала Врасопряха.

– Я просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке, государыня. Места здесь нехоженые, дикие…

– Только и всего? – тихо произнесла колдунья, и Всеволоду показалось, что в ее голосе мелькнуло разочарование.

– Не хотел помешать вам… с Тютюрей.

– Вот как. – Врасопряха отвернулась, обхватив локти руками. – Значит, не хотел мешать нам, – продолжила она изменившимся, холодным тоном. – Ну, так ты не помешал. И забота твоя излишня. Я здесь в сытости и тепле, ни в чем нужды не знаю. К тому же с Ксыром мне ничто не угрожает. Выходит, ты напрасно сюда пришел.

– Выходит, так, – потирая лоб, согласился Всеволод, ощущая, как усталость от дневного перехода наваливается на плечи. Как давит, пригибая к земле, желание уйти. Оставить позади возникшую неловкость.

– Покойной ночи, государыня, – не стал сопротивляться порыву воевода.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и отправился назад, к брезжащим язычкам костров. Колдунья не пыталась его задержать, но молча смотрела вслед. Всеволод чувствовал ее взгляд, даже когда спустился вниз с холма, на котором стоял шатер кудесницы. Он ощущал его еще долго, продираясь сквозь мокрые ветки папоротника, хлеставшие по ногам. И больше всего Всеволоду хотелось оглянуться, убедиться, что ощущения его не обманули и она все еще стоит там, наверху. Смотрит. Но он не оглянулся.

Вопреки ожиданиям людей, на этот раз утро сталось на редкость солнечным и ясным. Посвежевшая опушка искрилась каплями росы и дышала хвойным ароматом под теплым нежным касанием лучей восходящего светила. Лес был настолько благостен и чист, что казалось, и не случилось вчера страшной находки в его пуще. Что мертвый зыбочник всем только привиделся, а впереди отряд не ждала опасная неизвестность, облеченная Карасем в странное слово – Скверна.

Кметы пребывали в приподнятом расположении духа. Наскоро позавтракав, марьгородская дружина со смехом и шутками спешно собралась и выступила в дорогу. Снова. Вот только в этот раз путь гридей лежал не в волглые распадки и болотистые, заросшие тростником низины. Нет, он медленно, но верно поднимался, идя пологими холмами. Несмотря на то что отряду приходилось взбираться по наклонной, идти стало легче. Бурелом исчез. Лес поредел. Упругий ковер из хвои и палых листьев сменился каменистой крошкой. Вместо трехсотлетних исполинов на горбах холмов, уходящих к горному хребту Чертолья, раскинулся молодой сосновник. Прозванный в народе Ясными борами, он полностью соответствовал своему названию. Высокие мачты сосен взметались к небесному куполу, щекоча его распушенными маковками.

– Эх, лепота, – задохнулся от восторга Карась. Взобравшись на скалистый уступ, болотник окинул взглядом открывавшееся с него раздолье. Стоящее в зените солнце освещало выпоры отрогов, торчащих из изумрудно-зеленого лесного моря, словно спины идущего на нерест лосося.

– Твоя правда. Красиво здесь, хоть и диковато, – подтвердил Всеволод, встав рядом с мужиком.

– Потому-то и красиво тута, что людей окрест меньше, чем медведей. Было б по-иному, так и не спаслось бы энто место. Вырубили бы лес таво… напрочь, – сказал Карась, с нежностью касаясь ладонью чешуйчатого золотистого ствола сосны. – А так вот он, цел-целехонек. Радовает глаз.

Всеволод понимал, что имел в виду болотник. Для возведения терема, от избы до храма, красная сосна, произраставшая в Ясных борах, подходила как нельзя лучше. Не было для плотника древесины ценнее. В дело шло все: и ядрина с оболонью, и осмол. Однако любилось краснодеревье не только зодчими. Особо уважали его корабельщики Окоротья. Кондовая доска, которая получалась при роспуске стройных стволов, была в меру смолистой, в меру плотной, в меру легкой и оттого непомерно дорогой. Подчас цена на торгах доходила до двадцати целковых за дюжину вершковых перекладов [36]. Ладьи и струги, изготавливаемые из такого дерева, столетиями ходили по рекам и морям, не зная ни гнили, ни износа. И именно из-за великого спроса на редкий материал подобных Ясным борам мест в Окоротье оставалось все меньше.

– Да, лепота! – снова с улыбкой повторил Карась, продолжая любоваться девственным лесом.

– А ты, как погляжу, перестал грустить. Весь прямо светишься, отрадно видеть.

– Такить чегось печалиться? Перевалим через ту вона крутую горку, что на горшок похожа, спустимся к болоту – и все, конец моим тревогам. Назавтра буду дома.

– Выходит, и нашему пути конец. Придет пора заняться делом. Думаю встать на постой в Барсучьем Логе, отдохнуть денек. Затем, взяв в проводники ваших мужиков, разбиться на отряды и прочесать окрестности болота. Найти и умертвить эту вашу Скверну. В общем-то, план таков.

– Так-то оно так, хороша задумка, токмо вот незнамо, как деревенские наши вас приветят… – помрачнел болотник.

– Боишься, селяне из Барсучьего Лога не рады будут, что ты с собой княжеский отряд привел?

Карась кивнул.

– И это несмотря на Скверну?

Мужик снова кивнул, с испугом глядя из-под натянутой до самых бровей шапки.

– Ох, и чудное вы, крепачи, племя! – съязвил Всеволод. – Барского кнута боитесь пуще смерти, а настоящая смерть, выходит, нипочем. Согласны жить с нею под боком, авось обойдется. Ты ж сам видел, что с лешим Скверна сотворила? Али уже позабыл ёлса?

Побледневший Кузьма всем своим видом показал: мол, нет, совершенно не забыл.

– Ну-ну. Вижу, крепка память. Значит, и рассказать об этом сможешь. Посмотрим, что тогда другие «барсучане» скажут. Ежели у них хоть капелька ума есть, в ноги тебе падут да слезами благодарности зальются. Выкажут благодарность за то, что тщаниями твоими помощь подоспела. Помяни мое слово.

– Дык, может, кто и скажет, только не наш войт. Он все твердил людям, мол, сам порешит с чудной проказой. Что вовсе незачем нам кручиниться. Многие опосля таких речей успокоились, поверили ему. Я – нет. За помощью сподобился идти, потому как разумел: не выдюжить нам самим опротив напасти. Но чую, Харитон меня за это не простит. Жизни спокойной больше не даст, – безнадежно пробормотал мужик, погружаясь в невеселые раздумья. От былого светлого настроения у Кузьмы не осталось и следа.

Всеволод почувствовал себя немного виноватым. Призадумавшись, окольничий наконец изрек:

– И что, неужто, кроме тебя, никто старосте не перечил?

– Были такие. Кузнец наш, Виктор, давно с прихвостнями Харитона не в ладах. Мужик он верный, крепкий. Ищо есть Агапитка. Такоже ропщет, но у него душа заячья – в сермяге и лаптях. Чуть припрет – сразу в кусты кидается.

– Значит, не будешь ты одинок. А с войтом я поговорю. Ежели он о людях печется, то сам о Скверне все расскажет и совладать с нею попросит.

– А ежели нет?

– А ежели нет, то будет в Барсучьем Логе новый голова, – отрезал Всеволод, посмотрев на Кузьму так, что у мужика холодок прошелся по спине.

На том и порешили.

На берегу ставка

Под вечер дорога снова пошла под горку. Она словно стремилась поскорей укрыться в чаще, спрятаться среди скелетов бурелома и густых кустов. Местами сплетения ветвей были настолько непролазны, что приходилось прорубаться сквозь них при помощи мечей.

Тяжелее всех пришлось опричникам. О том, чтобы ехать сквозь чащобу верхом, не могло быть и речи. Но даже пешим ходом банде Калыги приходилось нелегко. Колючие ветки пшата и дрока лезли в глаза лошадей, царапались и все норовили ухватиться за одежду или упряжь. Однако даже они не доставляли столько хлопот, сколько сучья валежника под ногами. Порой кривые ветви образовывали настоящий капкан, угодив в который лошадь могла с легкостью потерять подкову или сломать ногу. Оттого продвигаться приходилось с осторожностью, поминутно останавливаясь и вручную растаскивая завалы падежа.

Карась же, чуявший близость дома, летел вперед испуганной косулей. Он все подгонял дружину, желая как можно скорей добраться до родной деревни. Впрочем, кметам и самим хотелось побыстрее оказаться хоть в каком-то подобии жилища, отведать домашней, не походной кухни и наконец-то выспаться под крышей. Пусть хоть в сенях, хоть на мыршавом [37] сеновале. Окольничий разделял их чувства, поэтому остановил отряд, лишь когда совсем стемнело.

На ночлег они расположились, найдя просторную поляну. Место для отдыха предложил Кузьма, и Всеволод не нашел причины отказаться. Тем более, по словам болотника, это было последнее подходящее пристанище на подступах к зареченским трясинам.

Относительно сухая поросшая подорожником и одуванчиком елань зеленым покрывалом расстелилась посреди зарослей ракиты и цветущих кустов пшата. Обрамляющий прогалину кустарник стеной вставал вокруг неглубоких ключевых прудов. Ставков этих, служивших предвестниками недалекого болота, в окрестностях наблюдалось несметное множество. О близости воды тут же заявили тучи комаров и сонмище лягушек. Квакши и жерлянки устроили в сумерках самозабвенное хоровое пение. Над лесом, бередя крыжи макушек ельника голубоватым светом, встала полная луна.

Беды ничто не предвещало.

Всеволоду снова не спалось, и он коротал время в компании кметов. Глядя, как огонь терзает узловатый пень, раздобытый где-то Никитой, воевода все никак не мог понять, почему Врасопряха не выходит у него из головы.

А точнее, те слова, что он сказал ей у переправы через реку. Его обвинения и укоры. В памяти Всеволода все всплывали неприветливые взгляды, которые бросали на морокунью кметы. Не забыл он и недобрый шепоток, постоянно следовавший за колдуньей. Плохо скрываемый страх дружинников, их непонимание и неприязнь. Раз за разом Всеволод прокручивал в уме их разговор на Явнутовой промыти. Постепенно он начал понимать, что в своих поступках по отношению к колдунье не отличался от других. Совсем.

Вина грызла Всеволода голодным псом. Он достаточно хорошо знал себя, чтобы понять: совесть не отпустит, не оставит его в покое. Стыд будет преследовать его до тех пор, пока он не исправит положение, не извинится перед Врасопряхой. Ощущение походило на зуд от подживающей раны: не почесаться и не позабыть.

Не в силах больше выносить подобных раздумий, Всеволод отошел от костра. Пантелей как раз приступил к рассказу новой, пестревшей непристойностями истории, и уход воеводы остался незамеченным.

Тенью проскользнув мимо палаток, окольничий направился к непроницаемым зарослям ракиты, которую болотники имели обыкновение именовать ветлой. Согласно своей прихоти волшебница опять поставила шатер особняком, поодаль от остальных. Для того чтобы добраться до обители колдуньи, воеводе пришлось продираться в темноте сквозь плотное сплетение ветвей. При этом он порядком исцарапался и вдоволь натерпелся хлещущих ударов по лицу. Другой на его месте уже давно повернул бы назад. Но только не Степной Волк. Он был слишком упрям для этого. Не любил отступать.

После очередного трескучего прорыва сквозь кусты ивняк вокруг вдруг расступился, поредел, и воевода вышел на залитый лунным светом берег небольшого озерца. Точнее сказать, небольшого пруда с одним крутым, заросшим камышом берегом и другим – белесым от намытого песка. Одесную от Всеволода кудесница разбила свой шатер. Палатка пряталась позади старой сучковатой ивы, уронившей плакучие косы на поверхность воды. А вот слева… Слева, зайдя по пояс в воду, стояла сама волшебница. Нагая.

Всеволод тут же понял, что из всех моментов предстать с повинной пред колдуньей он выбрал наименее удачный. Сейчас ему бы следовало тихонечко уйти, дабы не будить лихо, но воевода замер и не смел пошевелиться. Ноги окольничего словно приросли к земле. Со стучащим, как набат, сердцем Всеволод ожидал, когда же Врасопряха поднимет взор, заметит его, разоблачит. Он даже думать боялся, что последует за этим. Но глаз не отводил. Не мог.

А она стояла там, среди отраженных водой бликов лунного света, и казалась созданием нереальным. Миражом. Лесной русалкой с усыпанной серебристой пудрой кожей. Стройная, с узкими покатыми плечами и округлыми грудями, украшенными небольшими темными сосками, Врасопряха походила на богиню Ладу – олицетворение юности, весны и красоты. Тихонько напевая, кудесница водила ладонью по воде, едва касаясь ее поверхности тонкими пальцами. Но вот она подняла взгляд и встретилась глазами с Всеволодом. Секунду морокунья смотрела на него с изумлением, затем плюхнулась в воду, скрывшись в ней по самый подбородок.

– Что ты здесь делаешь?! Охальник!

Всеволод опамятовался, очнувшись от прекрасного наваждения.

– Прости, государыня! Не ведал я… Не думал, что ты тут… – Кровь бросилась в лицо воеводе, а уши запылали. Всеволод был почти уверен, что они засветились в темноте. – Повиниться я к тебе пришел, – неловко закончил он.

– За что? За то, что, прокравшись ночью, подглядывать удумал? Срамник!

– Нет! Не за это… То есть теперь, конечно, и за это тоже. Понимаешь, я хотел…

– Увидеть мои цицьки?

– Да… Нет!

Всеволод обхватил голову руками, не зная, куда провалиться со стыда. Жалея, что не остался у костра с остальной дружиной, что оказался слишком совестливым и не захотел ждать утра. Что не ушел сразу… Нет, признался себе Всеволод. Вот об этом он совершенно не жалел.

– Я хотел тебя увидеть, но не ожидал застать вот так, исподвохи, – с искренним раскаянием вымолвил окольничий. – Знаю, я не должен был смотреть. Мне следовало уйти. Прости, виноват я и, ежели не захочешь говорить со мною после этого, пойму. Вот только перед этим выслушай меня, прошу.

Волшебница, убрав с лица мокрую прядку, молча смотрела на воеводу. По взгляду меняющих цвет глаз невозможно было прочесть, о чем думает морокунья.

– Хорошо, – наконец кивнула она. – Но прежде, Всеволод…

– Да?

– Вода довольно холодная. Не мог бы ты принести мою одежду? – Высунув руку из воды, Врасопряха указала на склонившуюся к пруду иву. – Она там, на ветке.

Всеволод подошел к дереву и действительно обнаружил на одном из кривых сучков черное платье волховуши. Там же нашлись: налобный шнурок Врасопряхи с чудною паутинкой, заключенной в латунное кольцо, узорный поясок с подвязанным кошелем, кожаные полусапожки и пара чистых подверток.

– Оставь все здесь, на камне, а сам отвернись, – приказала Врасопряха. Окольничий выполнил все беспрекословно.

Послышались всплеск воды, торопливые шаги и шорох платья.

– Можешь повернуться, – спустя несколько минут сказала ворожея.

Всеволод так и сделал. Волшебница, наклонившись, отжимала свои иссиня-черные кудри и выжидающе смотрела на него глазами, наполненными странным свечением цвета аконита. Всеволод досель еще ни разу не видел у ее чудных глаз такого оттенка и оттого не мог понять, гневается ли она или просто раздражена его непрошеным визитом.

– Ну и что же ты такого хотел сказать мне, воевода, столь важного, что оно не могло подождать наступления утра?

Всеволод неловко кашлянул в кулак, расправил ладонью рубаху на груди. Не зная, как начать разговор, он боялся показаться дерзким хамом. Хотя после того, что случилось, Врасопряха наверняка таковым его и считает. А посему чего уж там… Двум смертям не бывать!

– Я был неправ там, у Явнутовой промыти. Обидел тебя понапрасну. Знаю, Хоровод волхвов от зла нас бережет. Всех людей… да и нелюдей тоже. Конерожденных, волотов [38], псоглавцев… Всех. И ежели бы не вы, не ваши чары, то нечисть темная снова по земле свободно ходить станет, аки по дому своему. Посему выходит, слова мои несправедливы были. Особливо к тебе. По первому зову Ярополка ты пришла, не сомневаясь, не колеблясь ни секунды, готовая помочь. А я отнесся непотребно, с недоверием. Оттого я, Всеволод Никитич, здесь и сейчас прошу прощения у тебя, государыня веда. За недостойные мысли и необдуманные, скорые слова. За непонимание. Прости.

Закончив, Всеволод поклонился ворожее так низко, как сумел. Кудесница изумленно покачала головой.

– Ну надо же. Не ожидала. Не думала, что среди мужчин еще остались те, кто способен меня удивить. Сегодня, воевода, тебе это удалось. Понимаю, чего стоило прийти сюда и произнести эту речь. И я, Врасопряха с Лысого холма, принимаю твои извинения, Всеволод Никитич, с радостью.

Всеволод выпрямился, чувствуя, как упал с сердца тяжкий груз, как сразу стало легче на душе. Развернувшись, он собрался было уходить, но Врасопряха не позволила ему. Ухватив окольничего за рукав, морокунья тихо попросила:

– Подожди. Останься ненадолго. Ты сам говорил, места здесь безлюдные, а впереди вся ночь, и мне немного… одиноко. Поговори со мной.

– А где же Ксыр?

Кудесница неопределенно повела плечами.

– Не знаю. Где-то здесь, держится поблизости. Собираясь искупаться, я отослала его, чтобы не беспокоил. Я ведь и подумать не могла, что подле моего шатра не он один крутиться станет.

Всеволод снова почувствовал, как краска заливает щеки.

Озорно глянув на него, Врасопряха звонко рассмеялась.

– Как легко, оказывается, тебя смутить.

– А тебе, я вижу, по нраву это делать, – проворчал воевода.

– Безумно. К тому же ты это заслужил, хотя я подобному проступку в какой-то мере даже рада.

– Любопытно бы узнать почему.

– Да потому что ты оказался обычным человеком, способным на ошибки, а не тем непогрешимым витязем, о котором люди складывают былины на улицах Марь-города.

– И что ж такого обо мне гуторят?

– Многое. С чего б начать… – Волшебница снова улыбнулась одной из своих лукавых улыбок. – Может быть, с того, как, будучи десятником в дружине Андрогаста, ты самолично, в одиночку змей-горына под Голым-горою зарубил. Или о том, как на Ключ-Камышенском холме сумел договориться с вождями номадемьяр, чтобы совместно дать отпор ордынцам. Или вот моя самая любимая история, как Всеволод Никитич, прославленный Степной Волк, скрал молодку из гарема самого Батри-Бея. Прямо из становища Орды. Интересно, что из всего этого вымысел?

– Почти все, – пожал плечами Всеволод. – Язык – он ведь без костей, оттого и чешут горожане им не умолкая. Не стоит всему верить.

– Ну, кое во что я все-таки поверила. В то, о чем народ не говорит, поскольку это и так видно.

– И во что же?

– В то, что ты добр к людям и животным. Справедлив. Порой отчаянно смел и честен. Иногда даже невзирая на грозящие тебе при этом неприятности.

– Быть честным ведь не преступление.

– Нет. Скорее, редкий дар. Особенно в наши дни, когда обыденностью стал разгул обмана и корысти. Куда ни бросишь взор, кругом лишь разлад, алчность и небрежение к слабым. Князья грызутся меж собою, словно бешеные псы. Они словно позабыли, к чему совсем недавно привели их распри. Забыли, как Орда застила кровью и железом земли Гальдрики от Велесовых гор до Коломенских степей. Жрецы новоявленных богов дурачат паству лживыми чудесами и обещаниями вечной жизни. Бывшие герои пополняют ряды лихой вольницы, разбойничающей по трактам и лесам, а простые крепачи воруют друг у друга кур. К тому ж, чего греха таить, и среди волхвов в последнее время не все гладко…

– Но ведь не все люди такие. Есть и другие, вполне достойные, живущие заветами богов.

– Есть. – Врасопряха пристально посмотрела на Всеволода из-под опущенных ресниц. – Но они скорее исключение, исчезающая редкость. И оттого большая удача встретить подобного человека на своем пути. Однако полно о плохом, пойдем, присядем у шатра. Там все еще тепло, а мне нужно просушить волосы до сна.

Пройдя по песчаному берегу, залитому лунным светом, Врасопряха и Всеволод вышли к палатке волховуши. Ночной воздух наполнялся сладким запахом цветущего пшата. Тлеющие угли почти угасшего костра алеющими трещинами рассыпались по кострищу. Прихватив пару веток из запаса, сделанного Ксыром, Всеволод сломал их о колено и подбросил в костер. Несколько раз дунул, дожидаясь, пока займется пламя. Врасопряха все это время сидела на поваленном обомшелом стволе ясеня, лежащем возле нехитрого очага, и неотрывно следила за ним горящими синими очами. Убедившись, что костер больше не погаснет, Всеволод сел подле нее. Смахнул со штанин мелкие щепки и древесную кору. Кудесница, перекинув через плечо водопад черных локонов, придвинулась к огню… к нему поближе. Достав из кошеля гребень, Врасопряха принялась мерно расчесывать вороньи кудри.

– Как ни больно это признавать, но не так уж ты был и неправ, когда сказал, что Хоровод давно не служит тому, для чего создан, – внезапно тихо произнесла колдунья, завороженно глядя на пляшущие желтые языки пламени. – Да, мы все еще стоим на страже, несем дозор перед стеною мрака, ходим по Порогу [39], бдим. Не позволяем выходцам из Бездны пожрать наш мир. Но времена бескорыстных, благородных волхвов древности, времена Бояна и Богомилы, давно прошли. Все больше одаренных полагают, что они достойны большего. Что за их заслуги, за их жертвы богам простые люди должны воздавать им почести и одаривать земными благами. А еще они считают, что тех, кто не желает добровольно почитать кудесников, надобно к этому немного… подтолкнуть. Подобные им еропки [40] грезят лишь о золоте и власти. Думают только о них, забывая о своих прямых обязанностях: беречь наш мир от тьмы и забвения. Хорошо, что таких среди нас немного. Пока что…

Ворожея замолчала, отстраненно уставившись в огонь. Всеволод не смел тревожить ушедшую в себя колдунью. Тем более он не знал, что ему следует ответить на подобные откровенные слова. Так они и сидели молча. А пламя все лизало и лизало ветки алчными языками. Наконец Всеволод решился осторожно коснуться пальцами руки колдуньи. Ворожея, очнувшись, вздрогнула.

– Ох и разболталась что-то я… – натянуто улыбнулась Врасопряха. Дернула плечами, поежилась.

– Замерзла?

– Немного. Зябко тут…

– Принести тебе накидку?

– Нет. Лучше обними меня. Согрей.

Всеволод неловко, как ему показалось, приобнял Врасопряху. Колдунья тут же тесно прижалась к его боку, обдав воеводу запахом мокрых волос, цветущих полевых цветов и еще чем-то неуловимым, что навевало мысли о молодости и гибком женском теле. «Какая же она маленькая, словно птичка», – подумал Всеволод, заглядывая в глаза морокуньи. А очи ее уже меняли цвет, становясь темнее, переливаясь, словно гладко отшлифованный кристалл радужного камня. И с чего он вдруг решил, что они страшные, чужие? В них ведь скрыто столько теплоты. Легонько коснувшись ее щеки, Всеволод убрал с нее влажную прядку. Врасопряха, раздосадованная его нерешительностью, горестно вздохнула и, закинув руки Всеволоду на шею, подалась вперед.

Их губы встретились нежно, осторожно, словно мотыльки в полете. Всеволод ощутил дыхание женщины на своем лице, тепло ее тела под тонким, плотно облегающим покровом льняной ткани. Ощутил упругий атлас кожи под своими пальцами. Ластясь, они мягко приникли друг к другу, боясь спугнуть момент, нарушить хрупкое мгновение блаженства, охватившее обоих.

Такая близость тягучим крепким хмелем, дурманящим столетним медом ударила в голову воеводе. Заставила взыграть кровь. Уже очень давно он не ощущал подобного. Вот только было это как-то неправильно, скоропостижно. Он ведь ее почти не знал, как и она его. Перед глазами, словно живое, встало лицо Настасьи. В васильковых очах застыл немой укор. Всеволод осторожно, стараясь не обидеть Врасопряху, взял ее ладони в свои руки. Снял их с плеч.

– Я сделала что-то не так? – обеспокоенно спросила волховуша, пытаясь заглянуть в глаза Всеволода.

– Нет. – Окольничий тряхнул головой. С тоской в сердце он постарался отогнать тяжелое, нахлынувшее из глубины души воспоминание.

– Так в чем же дело? Али, может, не пригожа? Аль по сердцу не мила? – с холодком поморщилась волховуша.

– Нет-нет. Ты Лада ненаглядная…

– Так чего ж? Али подумал, что я так к каждому встречному лащусь? Бездомной кошкой ищу место на коленях? Жду, чтоб хоть кто-то приголубил, почесал за ушком?

– Нет. Но идеже, встретив у тебя Калыгу, я, признаться, подумал, что ты и он…

– Неужто снова меня обидеть хочешь, Всеволод? – напряглась колдунья, отстраняясь от него. – Как ты мог подумать, что я и этот избалованный барчонок можем иметь хоть что-то общее? Мне, знаешь ли, по нраву люди совсем иного кроя. Такие, рядом с которыми не страшно ни почивать, ни мошну оставить. Те, подле которых становится уютно. Прямо как было сейчас…

– До того как я все испортил?

Врасопряха, закусив губу, помолчала. Пристально разглядывая Всеволода, она фыркнула и снова положила голову ему на плечо.

– Ничего ты не испортил. Это ведь мне хотелось ласки и тепла. Даже страшная кудесница с Лысого холма порою жаждет добрых слов и крепких мужских рук.

– Прости.

– Напрасно извиняешься, Всеволод. В том, что случилось или не случилось, нет твоей вины. Но, похоже, ты чего-то боишься, воевода. И покуда страх твой не уйдет, пока не решишься открыть свое сердце для других, ты будешь одинок. Как я. Вот только ты стал изгоем по собственной воле.

«Она права, – подумал Всеволод. – Я действительно боюсь. Боюсь привязаться к ней, потому что еще одну такую же потерю, как Настасья, мне не пережить». Против воли перед Всеволодом снова выплыли из памяти глаза жены. Такие, какими он увидел их в последний раз. Холодные хрусталики на снежно-белом лице. Пустые, неживые льдинки. Вздрогнув, окольничий усилием воли загнал воспоминание назад, в глубокую, потаенную кладовую боли.

Так они и сидели, обнявшись. Застыв комочком понимания друг друга и тепла. А вокруг них, шелестя листвой, шумел лес. Неистово светили в небе звезды. Ярко, словно в первый день сотворения мира. В огне костра тихо потрескивали ветки, квакали лягушки в камышах, кричали люди…

Всеволод с неохотой оторвался от колдуньи. Прислушался. Разрозненные крики слились в мешанину с вплетением металлического звона. Окольничий слишком часто слышал подобный рвущий ухо гомон, чтобы не узнать его.

Где-то рядом разгорался бой.

Подтверждая его догадку, во тьме затрубил боевой рог дружины. Окольничий рывком вскочил с бревна. Волховуша уже была на ногах. Смотрела на него испуганными глазами серны.

– Это из лагеря, – крикнул воевода на ходу, бросившись к кустам.

– Я с тобой.

– Нет! – Всеволод на миг остановился, обернулся, преградив женщине путь. – Будь здесь, никуда не уходи.

Гибкие ветви ракиты сомкнулись за спиною воеводы, поглотив его, как бездонный темный омут.

Ночные птахи

В центре лагеря, освещая кроны сосен заревом пожара, полыхала палатка. Дым, пронизанный росчерками искр, клубами поднимался вверх, застилая испещренное мелкими облачками небо. Сквозь прорехи в сизой хмари, накрывшей лагерь мутным куполом, подрагивал и колыхался лик луны. Окрашенный смогом в ярко-оранжевый цвет, он, словно дьявольское око, наблюдал за разыгравшейся под ним битвой. А на поляне, разрывая тишину криками и звоном железа, рубились насмерть люди. Меж сцепившихся в схватке темных фигур, отбрасывая длинноногие тени, с ржанием метались перепуганные кони.

Всеволод ворвался на прогалину, совершенно позабыв, что он безоружен, а значит уязвим. Напомнила ему об этом стрела, которая с фырчанием пролетела совсем рядом, едва не задев опереньем щеку. Окольничий запоздало метнулся в сторону. Оглядевшись, он приметил в грязи павшего воина в окровавленной кольчуге. Мертвец лежал на истоптанной земле, широко раскинув обутые в лапти ноги, прижимая к груди круглый щит с металлическим умбоном. По виду и рисунку трискеля [41] на поле – варигарский шолд. Удар шестопера превратил лицо покойника в кровавый кратер, но, судя по одежке – надетой под кольчугу стеганке и рогожным шароварам, – павший не принадлежал к дружине князя. Недолго думая, воевода сдернул с руки покойника щит. Просунул в ремни руку и едва успел им заслониться. Как раз вовремя. В обтянутые кожей доски впилась стрела с ярко-красным оперением. Не далее чем в двадцати шагах парнишка-лучник вытаскивал из колчана новую стрелу, но снова натянуть тетиву ему не довелось. Гарцуя и мотая головой, на него наехал сивый Калыги. Молодой тать едва успел выскочить из-под бьющих по земле копыт. Сам Тютюря клещом вцепился в ногу всадника и пытался стащить его со спины коня. Разбойник отчаянно отбивался, без устали размахивая нагайкой. Рядом с ними, рыча и молотя друг друга кулаками, упали в костер два переплетенных в драке воина. Облако искр взметнулось из-под спин огненной пылью. Перепуганный сивый шарахнулся в сторону, опрокидывая Митьку, унося верхового за пределы видимости Всеволода. Вспучив парусину шаром пламени, вспыхнула еще одна палатка, озаряя очертания людей на поляне.

Кругом безраздельно правил хаос. Огонь неудержимо расползался по округе, охватывая кусты, деревья и палатки. Едкий дым лишал дыхания, просачиваясь в легкие прогорклым серым ядом.

Надсадно кашляя, Всеволод отчаянно рыскал взглядом в поисках оружия. Но что-нибудь найти он так и не успел. Перепрыгнув через опрокинутый котел, из-под которого расползалась лужа каши, на него напал здоровый, словно барибал, мужик. Заросший спутанными космами, трясущий похожей на метлу бородой, он размахивал двуручным топором. В узловатых пальцах татя огромный бердыш казался детской игрушкой.

– Убью! – надсадно крикнул здоровяк, видимо, рассчитывая располовинить воеводу с одного удара.

Всеволод не стал принимать лезвие тяжелого бердыша всей поверхностью щита. Отклонившись в сторону, он подставил шолд под наклоном, позволив топору соскользнуть с умбона. Выбив голубые искры, косица бердыша ушла вперед, увлекая за собой громилу. Бородач такого явно не ожидал. Вылупив глаза, он, не удержав равновесия, сделал шаг навстречу воеводе. Улучив момент, тот ударил его лбом в лицо, заставив пошатнуться и рассадив бровь. Косматый тать взревел раненым быком и оттолкнул Всеволода топорищем. Отступив назад, он фыркнул, словно вол на пашне. Размазав предплечьем заливающую глаза кровь и смахнув наземь алый бисер капель, здоровяк снова замахнулся. Теперь он не позволил себя провести. Лезвие глубоко вгрызлось в щит, прорубив доски, на полвершка выглянув с тыльной стороны. От столь мощного удара плечо Всеволода онемело, но он все же попытался выбить оружие из рук громилы. Резко потянул шолд в сторону и вниз. Увязший бердыш пошел следом. Рыча, здоровяк вцепился в рукоять, боясь выпустить ее из рук. Вынужденный наклониться, он оставил ноги без защиты. Всеволод тут же воспользовался этим, саданув его каблуком в колено. В суставе что-то громко щелкнуло, на мгновение заглушив звук свалки. Мужик взвыл. Рухнул наземь. Опрокинув его, воевода размахнулся и ударил краем щита в лицо. Металлическая обойка, шедшая по кромке, сломала разбойнику переносицу, размозжив носовую кость. Здоровяк захрипел, расплевался кровью и, презрев собственные раны, попытался встать. Всеволоду пришлось прижать его к земле. Отбросив мешающий щит, окольничий силился вырвать из рук бородача топор. Однако захлебывающийся кровью разбойник упорно не желал расставаться с оружием. Из последних сил цеплялся за топорище скользкими от крови пальцами.

Пока Всеволод боролся с татем, прямо перед ними из дыма вынырнул гнедой Петра. Неся на спине двух разбойников, он с топотом промчался мимо. Не успел стихнуть перестук подков, как следом за гнедком густая пелена породила еще одного наездника. Но в этот раз хрипящий конь летел прямиком на них. Всеволод едва успел откатиться в сторону, когда копыта растоптали распростертого на земле мужика. Перепуганный, одуревший от запаха крови мерин с ржанием поднялся на дыбы, скидывая со спины незадачливого всадника. Совершенно обезумев, конь истерично заржал и умчался прочь, тряся опаленной гривой.

Всеволод поднялся, хватая ртом воздух, как окунь, выброшенный на берег. Огляделся. Разбив его надежды, упавший вершный тоже встал. Похоже, при падении он отделался лишь ушибом.

К удивлению окольничего, его новый противник оказался не молод. Скорей наоборот. Изрезанное морщинами лицо обрамляли седые колтуны, но кряжистая, плотная фигура татя свидетельствовала о том, что сила была все еще при нем. В мозолистой твердой руке седой сжимал цепной кистень с билом в виде шиповатой груши. Всеволод по-прежнему оставался безоружен. Разбойнику понадобился лишь миг, чтобы понять это. Не сговариваясь, они оба глянули на бердыш, лежащий возле потоптанного тела бородача. Одновременно бросились к нему.

Вот только седой был ближе. Ухватив топор за рукоять, Всеволод понял, что не успеет ни защититься им, ни отскочить. Разбойник, торжествуя, замахнулся кистенем… И тут появился Ксыр. По обыкновению бесшумно выскользнув из мрака, он смазанным пятном метнулся к ним. Тройка камней в ожерелье подручного колдуньи алела, словно глаза лесного чудовища, вышедшего на охоту. Седой тоже заметил парня – благодаря горящим цацкам, не иначе. Стал оборачиваться к новоявленной угрозе, но как-то медленно, неловко. Ксыр перехватил руку татя, занесенную над головой Всеволода, и сломал. Легко и просто, словно ветку. Бандит побледнел и ошалело уставился на кость, белесой палкой торчащей из разорванного рукава. Затем закричал. Визжа тонко, словно женщина, он бросился бежать, но снова как-то вяло, заторможенно. Ксыр без труда нагнал его, схватил за шею и одним резким движением свернул ее с характерным влажным хрустом. Всеволод наконец-то выдернул из хватки мертвого топор и только тут понял, что все действо заняло не более пары секунд. А значит, это не седой был неловок, а Ксыр оказался нечеловечески, убийственно быстр.

Со стороны кустов ракиты вышла Врасопряха. Колдунья ступала с опаской, поглядывая по сторонам, но, увидев Всеволода, опрометью бросилась к нему. Полотняная сумка с длинной перекинутой через плечо лямкой била волховушу по бедру.

– О боги, у тебя кровь!

– Это не моя, – поспешил успокоить ее Всеволод, поднимая с земли щит и сменяя топор на оброненный татем кистень. Биться им воеводе было сподручнее, чем тяжелым бердышом.

– Я же просил за мною не ходить, – упрекнул воевода Врасопряху, но в ответ получил разгневанный взгляд.

– И к чему это привело? Тебя чуть не убили! Так что вместо глупого попрека тебе бы следовало благодарить меня.

– Благодарю, – тут же согласился Всеволод и кивнул на Ксыра. – Вовремя он подоспел.

Русоволосый богатырь молча стоял рядом с ними, жадно всматриваясь в дымную пелену, наполненную постепенно стихающими криками и звоном стали. Ноздри парня раздувались, точно у хищника, почуявшего близость крови. На губах играла диковатая ухмылка. В руке Ксыр продолжал сжимать тело седовласого разбойника, держа его за шею, словно удавленную курицу. Всеволод впервые видел помощника колдуньи настолько возбужденным и настолько… страшным. Казалось, его красивое лицо изменилось. Подурнело, заострилось, словно сквозь кожу проступила скрытая доселе костяная маска.

– С ним не станет неприятностей? – понизив голос, с беспокойством поинтересовался воевода.

– Все в порядке, он полностью в моей власти. Ксыр, брось его.

Здоровяк, переведя взгляд стеклянных глаз на колдунью, тут же повиновался. Мертвец полетел в сторону тряпичной куклой.

– Добро, ежели так, – напряженно произнес Всеволод. – Пусть берет топор и держится поближе.

– Он не станет драться сталью.

– Это еще почему?

– Не спрашивай. Просто поверь мне.

Воевода пристально посмотрел на колдунью, прежде чем сухо бросить:

– Хорошо. Но тебе придется кое-что мне объяснить касательно твоего… питомца. После. Ежели останемся в живых, конечно. А теперича идите за мной, но держитесь позади. Сколь бы ни был проворен Ксыр, против оружного и упрежденного воина ему не выстоять. Самим смерти лучше не искать.

Вдев руку в ременную петлю на рукояти кистеня, Всеволод быстрым шагом направился в гущу кровавой свалки. Ксыр и Врасопряха пошли следом. Вот только опасения воеводы оказались напрасны. Бой закончился, и задымленный лагерь начал успокаиваться. Не ожидая приказа воеводы, воины принялись тушить пожар, помогать раненым и собирать убитых. Завидев окровавленных людей, морокунья тут же бросилась на помощь, оставив воеводу. В сумке, захваченной кудесницей, нашлись и ткань для перевязки, и успокаивающие боль отвары, и лекарственные мази. Всеволод еще раз подивился предусмотрительности Врасопряхи. Бредя по истоптанной поляне, он оценивал понесенный становищем урон, когда до его слуха долетели крики. Брань и звуки склоки доносились с дальней стороны поляны.

Шумели опричники. Стоящие полукольцом молодцы громко галдели, улюлюкали и смеялись. Другие воины их радости не разделяли. Скорей наоборот: кметы, а с ними и десятник Пантелей поглядывали на бесновавшихся приспешников с видимым неодобрением.

– Где Петр? Он не ранен? – первым делом спросил Всеволод у вислоусого десятника.

– С ним все в порядке. Наш светлый княжич там. – Пантелей указал на неплотное кольцо дворян. Сплюнул наземь. – Резвится вместе с остальными.

Окольничий протиснулся меж барчат и наконец-то разглядел причину веселья.

На залитом факельным светом пятачке земли, посреди пятна смятой травы, стоял Калыга. Атаман облачился в блестящий ламеллярный панцирь, накинутый прямо поверх льняной рубахи. Незатянутые ремешки доспеха червяками свисали по его краям. Судя по всему, примерять броню Тютюре пришлось впопыхах. В низко опущенной руке Митька небрежно держал один из своих парных клинков – украшенную драконом саблю. Острие ее сейчас выводило замысловатые узоры на песке. По изогнутому лезвию булата медленно стекали блики света. Словно в кривом зеркале, они отражали перекошенные лица барских отпрысков, всполохи пламени и перепуганного молодого татя.

Всеволод узнал его. Это был тот самый паренек, что пытался подстрелить его из лука. Утонувший в явно большом для тщедушного тела азяме, он со страхом вжался спиной в узловатый, кривой ствол пшата. На перепачканном грязью мальчишеском лице только-только начали пробиваться первые жиденькие усишки. Затравленный взгляд разбойничка испуганной лаской метался по силуэтам стоящих перед ним людей.

Расслабленно опустив плечи, Тютюря с улыбкой взирал на трясущегося в страхе юнца. Проплешина в пару саженей шириной, по которой Митька неустанно нарезал круги, служила теперь лобным местом.

– Нет, вы только посмотрите на него! Трясется, как осинка на ветру. Того и гляди обделает портки. И где ж твоя храбрость, лиходей? Сбежала вместе с дружками на уворованных конях? – зло стегнул словами разбойника Калыга.

Паренек затравленно молчал.

– Не отвечаешь. Но я и без того ведаю, куда уходит ваша доблесть перед лицом опасности. Поскольку я уже встречал таких, как ты, ублюдков, решивших, что ходить за сохой – бессмысленная трата времени. Что честно трудиться на сваво господина и жить оседло – это не про вас. Подобные тебе, избравшие стезю ножа и топора, только и могут, что резать горла спящим. Обирать купцов по большакам. Да всаживать из кустов стрелу в спину проезжего возницы. Но сегодня, здесь и сейчас я кой-чему тебя научу. Тому, как до́лжно биться настоящим воинам. А ну, кто-нибудь, киньте ему железку!

В круг света тут же упал килич [42] с четко выраженной елманью [43]. Всеволод не видел, кто бросил саблю, но наверняка это был кто-то из опричников. Никто из дружины не имел подобного оружия.

– Смилуйтися… – пролепетал мальчишка, сильнее прижимаясь к дереву, словно стараясь зарыться в лоскуты пшатовой коры.

– Перестань, Калыга, хватит. Прекрати этот балаган! – Окольничий сделал шаг вперед, намереваясь остановить приспешника. Он хорошо понимал, чем должно закончиться затеянное им представление.

– Нет, не хватит! – некрасиво искривив губы, гаркнул Митька. – Не хватит, Всеволод Никитич. Сегодня благодаря усердию его дружков полегли хорошие люди. Твои люди. А мои лишились лошадей!

– И он за то ответит. Перед лицом князя. Как и положено по законам, писанным на страницах Кормчих книг.

В ответ Митька скривился, сплюнул, хитро глянул за спину. Туда, где меж Остроги и Куденея стоял Петр. Всклокоченный, измазанный копотью и помятый сын Ярополка выглядел так, словно только что тушил пожар. Хотя, возможно, так оно и было.

– Зачем же ждать, коли княжья воля сегодня среди нас? Скажи, Петр Полыч, прав ли я буду, ежели вдруг решу, что имею право мести? Могу ли я призвать этого приблуду на справедливый поединок? Али все те, кто сегодня отправился к богам, станут дожидаться, когда мы в Марь-город воротимся? Когда предстанем перед Ярополком, кой своим собственным словом тебя в этот поход главой поставил и дал власть от его имени решать? Позволишь ли ты мне свершить честной суд, али нам придется весь поход с этим вертким нефырем [44], воровским червем возиться, оберегать его и нежить, пока он объедать нас будет и помышлять о бегстве?

– Так нельзя, Калыга…

– Не влезай, воевода. Видишь, я со своим князем говорю.

Взоры всех стоящих обратились на сына Ярополка. Петр неуверенно глянул сначала на Калыгу, потом на сжавшегося разбойника. Парнишка был с ним примерно одного возраста, но из-за грязных длинных патл и мешковатой одежды с чужого плеча выглядел немногим старше. Впрочем, растрепанный, взъерошенный и перепачканный в саже княжич сейчас тоже мало походил на дворянина. Несмотря на это, держался Петр с достоинством, говорил рассудительно и здраво. Вот только слова, слетавшие с его губ, были совсем не те, что хотел услышать Всеволод.

– Поход наш только начался. Неведомо, что ждет впереди. Скверна, бестии лесные, хворь или другие беды, – размышляя вслух, проронил Петр. – Тащиться с ним через болота, возвращаться в город… Нет. Пусть закончится все здесь. На месте.

Окольничий разочарованно покачал головой, избегая торжествующего взгляда Калыги.

– Слышали? Вот истинный потомок крови марьгородской. Мудрое решение от мудрого отрока, – с белозубой улыбкой возвысил голос Митька и, пнув килич под ноги паренька, тихо, зло добавил: – Давай, отребье. Хватай железку, а не то прирежу безоружным, как свинью. А чтоб было веселее, знай: коли ты меня побьешь, гулять тебе на все четыре стороны. Никто не тронет – в том тебе мое, Митрия Калыги, слово. Так что советую очень постараться. Показать все, на что способен.

Выплюнув слова, Тютюря улыбнулся, и, по мнению Всеволода, в улыбке той не было ничего, ну совершенно ничего человеческого.

Паренек несмело поднял саблю, ступил в круг, четко очерченный светом факелов и полосой вытоптанной травы. Бледный, словно смерть, он стоял перед Калыгой, и кончик клинка, зажатого в его потных ладонях, трясся и дрожал.

– У-тю-тю-тю-тю, ну, давай, кажи, на что годишься! – подтверждая свое прозвище, взвыл не своим голосом опричник. Ринулся вперед.

Всеволод отвернулся. Не хотел смотреть на то, что последует дальше.

За его спиной послышался скользящий звон, сдавленный крик, возня и смех барчат.

«Жизнь порой бывает редкой сукой», – подумал воевода, отходя от места казни скорым шагом.

Калыга зарубил мальчишку вторым же ударом.

Возле места сбора пострадавших, истекавших стонами и болью, Всеволод нашел Видогоста. Кудрявый десятник баюкал на перевязи руку, забинтованную от кисти до локтя. Морщась от боли, он следил за тем, как воины стаскивали и укладывали в ряд тела.

– Сильно досталось?

– Ты об этом? – Видогост приподнял окровавленные лубки. – Ничего, жить буду.

– Много еще наших ранено?

– Нет, и, по счастью, все легко. Серьезно досталось только Якову, который, скорее всего, потеряет глаз, да Богше, получившему косой поперек зада. Колдунья как раз сейчас с ним возится. Судя по возмущенным крикам, больше пострадала его гордость, нежели гузно.

Воевода кивнул. Со скорбью глянул на покрытые кусками полотна тела, тихо добавил:

– А сколько полегло?

Десятник помрачнел.

– Трое. Добрыня, Варгор и Креслав. – Видогост повел головой в сторону оставшихся тел. – Другие из душегубов. Всего пятеро, остальным удалось удрать.

– Шестеро, – тихо поправил его Всеволод. – Калыга только что позаботился о последнем.

– Напрасно. Его можно было допросить. – Вытирая тряпицей перепачканные в крови руки, к ним подошла Врасопряха. Под поблекшими глазами ворожеи залегли глубокие тени, а в уголках побледневших губ притаились тревожные морщинки. Выглядела колдунья усталой и разбитой, изнуренной гораздо сильнее, чем обычный лекарь.

«Наверняка использовала чары, оттого и вымоталась так», – решил про себя Всеволод. Единственное, что не несло следов усталости, – так это ее голос, оставшийся все таким же звучным.

– Оставь он пленника в живых, мы могли бы выведать, кто на нас напал и почему. Но теперь, похоже, этого узнать не суждено, – продолжила колдунья.

– Ну, разобраться в том, кто это такие, я могу помочь.

Склонившись над одним из тел, Видогост дернул ворот испачканной в крови рубахи и обнажил надплечье трупа. В месте соединения ключицы и груди на коже мертвеца темнела татуировка – маленькая невзрачная с виду птичка. Черная бусинка глаза. Острый клюв. Плотно прижатые к тулову серые крылья. Хвост тупоносой стрелкой.

Соловей.

– Глазам не верю, – покачал головой Всеволод. – Это же рубаки с Соловьиной вольницы. Говорили, что в родных краях их всех выбили давно. И вот на тебе! Здесь решили обосноваться.

– Знаешь их? – спросила Врасопряха, с интересом заглядывая Всеволоду через плечо.

– Понаслышке. Известная и многочисленная когда-то банда. Разбойничали в лесах. Грабили купеческие караваны. Разоряли святилища и капища из тех, что побогаче. Жгли деревни. Говорят, даже крепости небольшие брали. Бесчинствовали люто, но умело. Налетят, разграбят делово, без куражу – и ноги в руки. Только ветер в поле свищет. Так продолжалось годка три-четыре, никак управы на них было не сыскать. Но все-таки нашла коса на камень. Какой-то хитростью удалось схватить любовницу их атамана – Соловья. Ну а как прижгли тетешке пятки железом, так она и сдала своего суженого. Заложила все его убежища и схроны. А там уж дело пошло прытко. Совместная дружина князей Орши из Почепа и Филона Созраньского разбойников выследила и посекла.

– Видимо, не всех, – нахмурил брови Видогост, прижимая к груди покалеченную руку.

– Похоже, что так. Интересно только, как эти сюда попали?

– Ага, далековато забрались от вотчины. Мнится мне, хотели переждать в здешних лесах зиму. Места тута самые что ни на есть глухие, можно схорониться, раны зализать. Вот только одного не могу уразуметь: пошто на нас они решили напасть? Сами-то вона, – Видогост пихнул лежащее тело ногой, – в сермяге и лаптях, оголодалые, аж глаза до самого затылка ввалилися. А ребра ихние вы видели? Торчат что обрешетка на телеге. Так какого ж ляду они поперли на дружину? Не могли не видеть, что это лагерь не охотников и не купца какого, а ратный стан. Да еще числом вдвое большим, чем их шайка. Ясно ж было, что с нами им не совладать.

– Боюсь, теперь благодаря радению Тютюри мы этого не узнаем, – тихо произнесла Врасопряха, отводя взгляд от окровавленных тел.

Голос Пантелея, раздавшийся за спинами, заставил всех троих обернуться.

– За лошадьми нашими они явились. И надо вам сказать, не напрасно. Прямо так, на неоседланных, ушли, сучье племя! – Подошедший в сопровождении Петра рыжий десятник продемонстрировал окружающим то, что держал в руке, – разрезанный повод уздечки.

– Неужто всех свели?

– Всех, Всеволод Никитич, – горестно подтвердил Пантелей. – Думается мне, и драчку-то они затеяли только для отвода глаз. Пожар, сутолоку и кавардак учинили, чтобы дать своим уйти.

– Ставраса моего скрали, и Ярку твою, и Митькиного Чалыша, – с обидой в голосе, словно все еще не веря в случившееся, подтвердил слова десятника княжич.

– А куда дозорные глядели?

– Хотелось бы и мне о том знать, – невесело ухмыльнулся Пантелей. – С ними как раз сейчас Тютюря беседу производит. Поелику это его взнуздки сегодня при лошадях должны были караул нести…

Закончить предложение рыжеусый десятник не успел: его последние слова заглушили брань и крики, сопровождаемые визгом нагайки, вспарывавшей воздух.

Семка и Некрас ползали в пыли, выли и стенали, совсем не походя на тех щеголеватых господ, какими они давеча ходили пред дружиной. Все их заносчивость, гонор и надменность теперь исходили жалким скулежом, размазывались соплями, слезами и кровью. А стегавший их тяжелой конской плетью Митька и не думал успокаиваться. Хлесткие удары камчи сыпались на спины приспешников, их чресла и руки, которыми бедолаги пытались заслониться от свищущего над их головами кнута. Бесполезно. Атаман не ведал жалости, в ярости лупцуя опричников куда рука попадала, сопровождая экзекуцию отборной руганью. И как бы Всеволода ни радовал вид порки, для поддержания дисциплины представление Тютюри нужно было прекратить.

– Довольно, Калыга. Ты их так до смерти забьешь. – Всеволод перехватил занесенную для очередного удара плеть. Сурово глянул в перекошенное злостью лицо и тихо процедил: – Остановись. С них достаточно.

Тютюря вырвался из хватки, распаленный, дышащий диким гневом.

– Сучьи дети, спали! Спали на посту! Оттого и не услышали, как тати в лагерь прокрались. Как коней свели. Курвины обсоски!

– Прости, Митрий, не иначе бесы в сон сморили, – простонал Чура, хватая ртом воздух. С левой стороны лицо опричника чудовищно распухло, оплыв подобно воску. Тугой валик кровоподтека, проходящий от виска до подбородка, указывал, куда попал плетеный сарвень [45].

– Заткнись, собака! Да знаешь ли ты, сколько я за сваво сивку на торгу отдал?! Такого скакуна теперь вовек мне не сыскать. А ты…

– Уймись, Митрий, – подал голос Петр, решительно одернув Тютюрю. Выйдя вперед, молодой княжич встал перед распростертыми на земле опричниками. – А вы двое поднимайтесь.

Семка и Некрас тяжело встали на ноги, восстав из грязи и пыли парой чумазых пугал. Последствия порки быстро расцветали, разукрашивая физиономии приспешников в багрово-синие тона. Разглядывая их, Петр некоторое время растерянно молчал, явно не зная, что сказать, как поступить. Отыскав взглядом воеводу, он обратился к нему с тихой просьбой:

– Всеволод Никитич, подсоби: в таких делах у тебя опыта поболе будет. Рассуди, как с ними обойтись.

Всеволод спиной почувствовал устремившиеся на него взгляды. Он и не заметил, как вокруг них собралась почти вся дружина. Притихшие гриди ожидали, что будет дальше.

– Вообще-то это люди Митрия, ему и до́лжно решать. Но коль ты просишь, княже… – Всеволод, приложив ладонь к груди, поклонился молодому князю. Обернулся к провинившимся сынам бояр, окинул их холодным взглядом. – Правда ли, что, презрев приказы своего атамана, вы, вместо того чтобы в карауле бдети, спали? – возвысил голос Всеволод так, чтобы его слышали все собравшиеся на поляне.

Поникшие Чура и Рытва подавленно притихли, вперив взгляды в мыски собственных сапог.

– Ну, чего же вы молчите? Языки отсохли?

– Никто не думал, что в энтих сраных пущах вольный люд таится. До ближайшего большака три дня пути… – наконец промямлил Чура, и непонятно было, отчего его слова звучат невнятно. То ли от вины, то ли от побоев Митьки.

– Не думали, значит… А ведь вас о том предупреждали. Меж тем трое марьгородцев из-за вашей разнузданности и небрежения, которое в военном походе сродни предательству, сегодня пали. Они не вернутся к семьям, больше не обнимут матерей и жен. Были б вы из городской дружины… – Всеволод, не оборачиваясь, обратился к одному из десятников: – Ну-ка, Пантелей, напомни, как там по ратному уставу предписано с проспавшими врага растопчами [46] поступить?

Десятник сплюнул, поправил ремень на поясе и, засунув за него большие узловатые пальцы, хрипло выдал:

– Охотно. За точность я не поручусь, память уже не та, но ежели во своих словах, то будет апримерно так: «Прогнати их сквозь другов и товарищей дружинных, полосуя спины апричастных нещадно, покуда шкуры не заплачут кровию и лоскутами с телес повинных не сойдут. Апосля того как ноги их держать уже не смогут, взять вервии пеньковой крепкой да повесить оных у дороги за шею и до самой смерти». – Пантелей задумчиво почесал затылок. – Хм. Вроде на том все.

Семка и Некрас испуганно вскинули головы и побледнели так, что синяки на их избитых лицах стали казаться чумными бубонами.

– Слыхали? Для тех, кто предал своих товарищей – неважно, по наущению ль врага или собственной глупости, – кто изменил тем, с кем ел с одного котла и спал под одним небом, нет другой дороги, кроме как пенька на шее.

Всеволод замолчал, позволив бедокурам осознать услышанное. Под хмурым взглядом Калыги и обеспокоенным – Петра выждал паузу, прежде чем продолжить:

– Но на ваше счастье – аль беду, тут как посмотреть – опричный стан вроде как к дружине не относится. И вешать сынов знатных бояр без суда и разрешения князя я не имею права, а потому гуляйте, ешьте, пейте, спите. Вот только помните, что даже самый нерадивый кмет из дружины лучше, чем любой из вас. Знайте, что теперь Некрасу Чуре и Семену Рытве веры нет и более не будет. Никто из вас не встанет больше в караул. Ни один из гридей не рискнет собою ради спасенья ваших жизней. Вы теперь сами по себе и никогда не станете частью защитников Марь-города. Идите.

Опричники несмело переглянулись, словно не веря в свалившуюся на них удачу. В то, что удалось так легко отделаться. Шмыгнув разбитым носом, Некраска, подволакивая ногу, побрел сквозь строй кметов. Рытва, стрельнув злобным глазом в воеводу, двинулся следом за дружком. Воины безмолвно расступились перед ними, отводя взгляды в сторону, стараясь не смотреть на побитых и униженных дворян. А походка барчат, поначалу неровная и дерганая, становилась все уверенней и живче. Радость от минувшей их кары проступала на лицах приспешников, как отстоявшаяся вода над грязью в луже.

Глупцы. Любой кмет, стоящий сейчас на поляне, позволил бы отсечь себе руку, лишь бы не оказаться на их месте. Поскольку каждый из людей Всеволода знал: что в бою, что в поле одиночкам трудно выжить. Когда нет того, кто готов поделиться с тобой куском хлеба, теплым одеялом, подставить плечо в трудную минуту, заслонить собственной грудью от врага, смерть твоя лишь вопрос времени и удачи.

Но не все безропотно приняли решение воеводы.

– Не слишком ли много ты на себя взвалил, сделавшись судиею? Верно, позабыл, что в Марь-город возвернуться когда-нибудь придется, – вонзился в ухо Всеволода ядовитый шепоток Калыги, достаточно тихий, чтобы его не услышал Петр. – Отец Чуры заседает в городском совете, а семейство Рытвы за богатство и влияние уважают многие бояре. Одно дело мне их поучать – как-никак я их атаман, дворянин в седьмом колене, – другое дело ты… Швыряться подобными выраженьицами… Поостерегся бы ты, Волк. Они тебе такого не забудут.

– А последние мои слова не только им предназначались, – так же тихо бросил за спину Всеволод. – Семка и Некрас, конечно же, виновны, но не более того, чье слово для них должно было стать законом. Грош цена атаману, наказы которого его собственные люди не считают нужным выполнять.

Сказав это, окольничий поспешил отойти от Тютюри, больше не желая с ним общаться. Даже стоять рядом с атаманом ему больше не хотелось. Однако, несмотря на неприязнь к Калыге, в одном тот был прав. Сегодня ночью полегли хорошие ребята. Люди, за которых Всеволод держал ответ, и это не могло не отравить сердце воеводы. Черный горький пепел запорошил душу осознанием утраты. Первых понесенных в этом походе потерь.

– Ты все сделал правильно. – Тихий голос Врасопряхи настиг окольничего, сбив его с шага, заставив обернуться. Морокунья, шурша подолом, неспешно подошла к нему, коснулась рукой плеча. – Обойдись ты с ними жестче, остальные опричники принялись бы мстить. При каждом удобном случае вставляли бы палки в колеса, а это сейчас нам ни к чему.

Окольничий пристально посмотрел на колдунью.

– Я не уверен, что погибшие считают так же.

– Им уже все равно, – равнодушно пожала плечами женщина, – а то, с чем мы столкнемся в топях, может оказаться много опаснее, чем шайка лесных разбойников. Нам понадобятся все силы, что есть. Сейчас необходимо не допускать разлада в собственном строю. Неизвестно, что нас ждет.

– Это-то меня и тревожит. Неизвестность.

– Она страшна лишь до тех пор, пока ею остается. Обычный человек устроен так, что предпочитает знакомый, привычный страх неведомому. Поэтому сейчас важно поскорее прибыть в деревню Кузьмы Родимыча. Увидеть собственными глазами, с чем предстоит иметь дело.

– Кстати, где он? – Всеволод оглядел разоренный лагерь и внезапно ощутил недоброе предчувствие. Ухватив за рукав проходившего мимо гридня, которым оказался низкорослый Илья, он спросил:

– Ты видел где-нибудь зареченца?

Кмет отрицательно покрутил головой.

– Кто-нибудь видел Карася-Кузьму? – громко выкрикнул воевода, привлекая к себе внимание людей.

Ответом ему было растерянное молчание.

Они нашли его под утро, едва забрезжило на горизонте. Тело болотника лежало меж кривых корней старой ивы, в неглубокой мшистой яме. Кузьма заполз в нее, стараясь спастись. В ней же он и умер. Тмил и Борислав – лучники из десятки Видогоста – аккуратно вытащили его и положили на изумрудно-зеленый ковер молодой травы, на котором тело Карася выглядело маленьким и хрупким. Казалось, будто смерть отняла у крепача нечто большее, чем жизнь. Стерла давившее на него бремя годов, превратив зареченца в хилого подростка.

Серые глаза болотника смотрели в небо, и впервые Всеволод увидел в них полное умиротворение и безмятежность. Тревоги покинули Кузьму, и со стороны могло показаться, что он вполне доволен выпавшей ему судьбой. Однако впечатление это портили закусанные до крови губы и стрела, торчавшая из груди. Стрела с ярко-алым оперением на древке.

Жизнь порой бывает редкой сукой.

Бояться не грешно

В это утро так и не сомкнувшие за ночь глаз гриди, не сговариваясь и не дожидаясь побудного сигнала, построились на краю поляны. Даже хмурые опричники, водрузив на спины седла и пожитки, собрались наравне со всеми. Люди хотели как можно скорее покинуть исковерканную, пожженную и пропитанную кровью елань. Место, несущее следы смерти их товарищей. Но прежде чем уйти, Всеволод приказал срубить и увязать лыком волокуши, на которые погрузили павших. Всех без исключения: и кметов, и бандитов. Калыга было принялся ворчать, желая бросить трупы вольных на поживу дикому зверью, но быстро стих, поняв, что Всеволод не расположен к новой сваре. По правде говоря, воевода и сам не понимал, зачем приказал взять с собой мертвых разбойников. Бросать их непогребенными он, конечно же, не собирался, но и тащить до деревни было не обязательно. Неглубокая общая могила и пара слов кудесницы вполне сгодились бы для упокоения неприкаянных душ лиходеев. Однако что-то потаенное, какое-то внутреннее чутье нашептывало воеводе, что, взяв тела с собой, он поступает правильно. Как только в последние волокуши впрягли ослов, к Всеволоду пришлепал Пантелей.

– Готово все, Всеволод Никитич. Куда прикажешь путь держать?

– Карась, упокой его душу боги, говорил, что весь сразу за холмом лежит. Так что перейдем через тот взгорбок. – Всеволод кивком указал на поросший ельником синий силуэт холма. – Глядишь, прямо к ней выйдем… А может, и не выйдем. Может, придется блудить, искать тропы, вырубки или другие признаки людей. Черт его знает, как все обернется.

– Так себе план, честно говоря.

– А что, у тебя имеется получше? Не преминешь им со мною поделиться? – раздраженно бросил окольничий.

– Ох, Всеволод Никитич, недоспанный ты такой брюзга, – пожурил его Пантелей. – Трубить походный?

– Нет, не стоит. Пойдем как можно тише. Хватит с нас непрошеных гостей. Видогоста видел?

– Видел. Подсчитывает сейчас, чего и сколько мы лишились во вчерашнем пале. В том числе и провиант.

– Ну и что выходит?

– Ежели не раздобудем брашно, дня через три придется затянуть потуже пояса, но с голодухи не помрем.

– Добро. Как раненые?

– Справно. Уж насколько не по нраву мне кудесники, но нужно отдать должное нашей колдунье. Ее мази и лекарства – это диво какое-то. Раны заживают прямо на глазах.

При упоминании о волховуше Всеволод тут же со смущением вспомнил вчерашние посиделки на берегу пруда. Последующий разговор с колдуньей. Ее губы, тонкий гибкий стан в своих объятьях. Что вообще это было? И было ли на самом деле? Отчего-то воеводе стало казаться, будто промелькнувшие минуты у костра ему лишь померещились в странном, но приятном сне. Больно уж много худого произошло с того момента, чтоб не усомниться в собственной памяти.

– Как окажемся на болотах, пойдем с оглядкой. Сам я здесь впервой, но говорят, немало горемык пропало в здешних топях. Глухие, дикие места лежат окрест. Надобно об этом помнить.

– Ага, как же, тоже слышал. Без проводника шибко тяжело придется. Кто б меня спросил, так лезть по доброй воле в зареченские вязи – редкостная дурь. Нужно быть полными недоумками, чтобы отважиться на такое. Но я отчего-то полагаю, мы ими и будем? – криво усмехнулся десятник.

Всеволод не счел нужным даже кивнуть. Он и сам понимал, сколь безумно звучит сама идея – блуждать среди трясин в поисках Барсучьего Лога. Вот только ничего другого им не оставалось. Мысль вернуться, предав память павших товарищей и бросив на произвол судьбы зареченцев, ему в голову даже не пришла.

Подъем на крутой холм дался отряду нелегко. Несмотря на то что бо́льшая часть скарба сгорела, остальное дружине пришлось тащить на себе. Единственной оставшейся у них лошадью была каурая Волховуши, а она и так несла неподъемный спуд. Что до ослов, то они теперь тянули волокуши со скорбным грузом. Замыкали шествие опричники. Молодцы давно побросали дорогие тисненые седла с тяжелыми арчаками [47] и шагали налегке.

Несмотря на тяготы пути, люди Всеволода не роптали. Шли угрюмо и непреклонно. Цепью. Даже Петр, взваливший на плечи мешок с поклажей, раскраснелся, тяжело дышал, но не думал жаловаться. А холм все рос под их ногами. На последних саженях кручи кметам пришлось остановиться. Помогая друг другу, они закинули вещи на каменистую поросшую густым можжевельником верхушку шеломяня. Затем здоровые воины подсобили забраться на вершину раненым. Тяжелее всего пришлось с ослами и лошадкой ворожеи. Упрямые животные словно вросли копытами в истоптанную жирную землю и остервенело противились любым попыткам сдвинуть их с места. Гриди были вынуждены выпрячь их из волокуш, поднять мертвых на собственных руках, затем втянуть на холм упиравшихся животных. Когда отряд таки собрался на вершине, все были измучены и злы. Калыга не упустил случая несколько раз колко пройтись по решению Всеволода взять с собой тела татей. Высказавшись достаточно громко, рассчитывая, что его услышит не только воевода, но и каждый кмет в отряде. Всеволод пропустил хулу мимо ушей. Отдав приказ к привалу, окольничий сам обессиленно опустился на один из серых валунов. Раскиданные по макушке холма, они торчали словно бородавки.

Сломав пушистую затянутую паутиной лапу можжевельника, рядом рухнул Петр. Некоторое время оба тяжело дышали, просто наслаждаясь выпавшей на их долю передышкой.

– Спасибо тебе, Всеволод Никитич, – облизнув пересохшие губы, неожиданно сказал княжич.

– Это еще за что?

– За то, как обошелся с Семкой и Некрасом. Я, признаться, растерялся. Не ведал, как с ними поступить. Ну… так, чтобы наказать причинно, но по совести, и чтоб не слишком строго.

– Считаешь их друзьями? – осторожно спросил Всеволод, отстегивая с пояса бурдюк с водой и протягивая его юноше. В голове воеводы мелькнула скверная догадка, что намедни Петр переложил на него ответ за судьбы провинившихся опричников только для того, чтобы не рассориться с ними самому. Плохая мысль, попрекнул сам себя окольничий, дурная.

– Ну да… – смутился паренек. – Они ведь не со зла. Уснуть мог каждый, это ведь не значит, что он плохой человек.

Петр откупорил мех и жадно приник к горлышку. Всеволод терпеливо ждал. Напившись и отерев губы, Петр вернул сосуд окольничему. Воевода, заткнув горлышко пробкой, бросил полупустой бурдюк на колени и твердо произнес:

– Порой даже неплохие люди совершают глупые, бестолковые поступки. Ошибки, приводящие к беде. В такой момент запутавшихся, потерявших верное направление людей очень легко принять за тех, кто встал на путь жестокости и зла осознанно. Кто наслаждается, строя другим козни. Но знаешь, как определить, хороший ли, достойный пред тобою человек?

Петр помотал головой.

– Хороший человек, даже совершив ошибку, не бежит от ответа за проступок. Не стремится ложью оправдать себя. Он признает вину и делает все, чтобы исправить последствия содеянного.

– Даже если это тяжко? Если совестно от того, что сотворил, и страшно?

– Особенно ежели это так. Поэтому не стоит торопиться рубить головы сгоряча. Пусть ты и уверен, что носители их повинны. В этом случае легко допустить промах. Совершить ошибку, исправить которую будет очень трудно, а может быть, и невозможно.

Петр надолго замолчал, обдумывая услышанные слова. Всеволод был этому только рад. В следующий раз мальчишка наверняка поостережется принимать скоропалительные решения, особенно касающиеся чьей-то жизни. Пойдя по стопам отца, станет чуточку мудрей.

Припекало. В прозрачном, как слеза, воздухе курился смолянистый запах можжевельника. Кружащие в небе журавли с курлыканьем выбирали место для лилейного танца. Привлеченная теплом, на плечо Всеволода уселась стрекоза. Небывалая для столь ранней весны вестница лета расправила блестящие, играющие радужными переливами крылья. Воевода не стал сгонять насекомое. Прикрыв глаза, он подставил лицо под ласку солнечных лучей. Усталость и бессонная ночь тут же дали о себе знать. Заклонило в сон.

– Всеволод Никитич?

– М-м? – очнулся от накатившей дремы воевода.

– Ты ведь побывал во многих драках. И с ордынцами бился, и с лихими, и на Кривой Пяди супротив князей-предателей Доворских. Говорят, даже змей-горына в одиночку победил. Скажи, тебе всегда было… ну, хм… ты всегда перед боем чувствовал…

– Всегда. Бояться не грешно. Только безумец не страшится умереть.

– Вот как, – сконфуженно, раздосадованно пробормотал Петр, уставившись в землю. Всеволод понимающе усмехнулся.

– Что? Не такого ждал ответа?

– Вообще-то да, – пылко признался княжич. – Вот Митька, например, говорит, что совсем ничего не боится. Что не родился пока еще тот зверь или рубака, который заставит его напрудить в штаны. Он говорил, что в бою чует только ярость и что…

– Ну-ка, открой рот, – продрав слипающиеся глаза, лениво попросил воевода.

– Чего?! – растерялся Петр.

– Открой-открой. Не бойся. Хм, язык на месте. Не вижу причин, чтобы тебе не говорить того же.

– Я ведь серьезно! А ты все шуткуешь!

– Если серьезно, врет твой Митька. Боятся все. Просто есть те, кто поддается страху. Идет у него на поводу. Кормит и лелеет. Ищет оправдания не делать того, от чего сосет под ложечкой, а сердце уходит в пятки. Такие люди платят за свой страх отвращением и презрением к себе. И оно в конечном счете ломает их. Калечит души. Превращает трусов в собственные тени, дрожащие от мало-мальского шороха во тьме.

Но есть и другие. Те, кто боится наравне со всеми, но смотрит своему страху прямо в лицо. Держит его в ежовых рукавицах, порой используя один свой страх против другого, как хорошо заточенный клинок. Вот таких людей и принято называть бесстрашными.

Петр удивленно заморгал, пораженный словами воеводы. Видя это, Всеволод продолжил:

– Не понимаешь? Так позволь тебе кое-что поведать. Кое-что такое, в чем Митька не признается никогда. – Окольничий склонился к Петру и, поманив его пальцем, приглушенным голосом сказал: – Во время моего первого боя был момент, когда я чуть не развернул коня и не пустился наутек. Единственное желание, что оставалось, – бросить меч, приникнуть к конской шее и бить в бока коня пятками до тех пор, пока не перестану слышать за спиною звон стали и крики гибнущих людей. Пока весь ужас битвы – колдуны, стегающие огненными плетьми землю, порубленные на куски друзья, потоптанные конями вои [48] – не останется позади…

– Но ты этого не сделал, – завороженный откровенностью Всеволода, прошептал княжич.

– Нет, не сделал. Потому как знал: разумение того, что я сбежал, бросил товарищей на погибель, настигнет меня и будет преследовать до конца жизни. Я испугался этого гораздо сильнее сабель онригаров, острых стрел и огненных плетей шаманов. Испугался сильнее смерти. И боюсь до сих пор. Вот и выходит, что я трус. Боятся все. Лишь страхи у всех разные.

Пораженный Петр молчал, видимо, не представляя, что сказать. Да Всеволод и не ждал ответа. Он рассказал молодому князю то, что должен был, и не в его воле знать, какой урок извлечет из этого сын Ярополка. Окольничий мог лишь надеяться, что слова его воспримут правильно.

Заслонив ладонью глаза, воевода глянул на солнце. Отдых отряда непозволительно затянулся. Вздохнув, окольничий поднялся на ноги, принимая на плечо седло, оставшееся в память о Ярке. Выбросить его, как сделали приспешники, у него не поднялась рука. Выросший без неги и достатка, он с детства не привык транжирить добротные вещи.

– Полно кости греть, пора в дорогу! – бодрым голосом заявил он гридям.

Продвигаясь в поисках вотчины Кузьмы, отряд прошел гребнем шеломяня еще пару верст. Затем тропа резко повернула и, споткнувшись, повела дружину вниз. Кметы вышли к большой зажатой меж холмов долине. Всеволод никогда раньше не видел Карасевы топи, но тут же понял: поиск их окончен. Курящаяся белой дымкой чаща и есть настоящее Заречье.

Дно впадины скрывали густые клубы непроглядного тумана. Изредка потоком ветра удавалось снести испарения с насиженных мест, и тогда болото бесстыже обнажалось. Нехотя оно показывало рыжие разливы камыша и темные окошки плесов. Из чахлой растительности тут и там вставали призрачные тени – серые скелеты голых высохших деревьев. Вот только Заречью, похоже, не нравилось показывать свой истинный облик, и туман, клубясь и завихряясь, снова спешно наползал на кочки хладным дымным покрывалом.

Вид, исполненный серых, неприветливых тонов, простирался, куда хватало глаз. Могло показаться, что пришедшая в Окоротье весна забыла посетить эту заброшенную окраину. Оставила болота на откуп стылой осени, наполнившей печалью зареченские земли.

Выбрав достаточно пологий склон холма, отряд дружины стал спускаться. Молча.

Мшистыми тропами

Признаки недалеких топей проявлялись все сильнее. Трава под ногами сменилась упругим темным мхом. Аир острыми лезвиями стеблей воткнулся в кочки, а в воздухе повеяло особым духом – тягостным сернистым зловонием, которое дает застоялая вода, гниющая растительность и разложение. Тяжелая хмарь дрожала от гудения комаров, урчания лягушек и утробного бурчания водяных. Временами над болотом раздавались и другие звуки. Глубокие, протяжные и глухие, как далекий вопль выпи. Вот только не были они им наверняка. Подхваченные эхом, таинственные крики то набирали силу, то стихали, заставляя жилы вибрировать. От подобных стенаний мороз бежал по коже, побуждая озираться и хвататься за оружие. Недаром зареченские топи слыли гиблым местом. Если верить слухам, водилось тут… всякое.

Очень скоро моховые мшары превратились в кёлёк – основательное болото, испещренное окнами открытой воды. Идти по нему приходилось крайне осторожно. Опасливо ступать по черной липкой грязи, обходя обманчиво зеленые лужайки, под которыми таилась коварная пучина. Довольно часто на пути дружины из тумана проступали мертвые деревья. Острые, обросшие лишайником остовы елей торчали из воды, словно рыбьи кости. Хребты гигантских прожорливых щук, укрывших пустоглазые головы глубоко в дрыгве. Порой казалось, что их зубастые пасти, скрытые в зловонной грязной хляби, хватают гридей за ноги. Сцапав, они удерживают обувь в своих намертво сомкнутых челюстях. В этом случае приходилось прилагать усилие, чтобы освободить ногу из крепкой хватки. Только тогда увязший сапог освобождался с громким «чпок», эхом разносившимся во мгле.

Несмотря на настойчивость дружины, болото упорно не хотело впускать в свое чрево непрошеных гостей. Сопротивлялось. Уже дважды зашедший в него на треть версты отряд поворачивал назад. Путь кметам преграждали непроходимые омуты, заключенные в оковы жухлого прошлогоднего рогоза. Походило, что и в этот раз случится так же, поскольку шесты Нимира и Вятки, которыми они нащупывали дорогу, внезапно провалились в бездонную топь. Отряд остановился. Вновь. Следопыты разошлись в стороны, пытаясь найти путь в обход. Остальные кметы решили перевести дух. Гриди, опершись о древки копий, сбились в кучку и принялись украдкой передавать из рук в руки баклагу, явно балуясь чем-то горячительным. Всеволод не стал делать замечание – пусть согреются. Промозглая сизая пелена вытягивала тепло из тела похлеще старого ростовщика, выуживающего монеты из кошелька должника. Всеволод и сам был бы не прочь глотнуть сейчас немного зелена вина [49], но нельзя. Ясная голова важней. Сделав вид, что ничего не заметил, воевода встал поодаль, дабы не смущать продрогших воинов.

– Можно подумать, ты меня избегаешь, – раздался рядом тихий голос волховуши.

Окольничий обернулся, уже жалея, что не влился в компанию кметов, что позволил застать себя вот так, врасплох. Наедине. Вернее, почти наедине, поскольку Ксыр стоял сразу за спиной колдуньи, держа ее рыжую лошадку за поводья. Каурая, тряся гривой, меланхолично ощипывала сухой осот с похожей на ежа кочки.

– Прости, ежели заставил тебя так думать, государыня.

– Снова «государыня»? – вздернула тонкую бровь колдунья. – Не ожидала…

«Злится, – понял Всеволод. – Как пить дать злится. Ну и что мне делать? Вот черт».

– Помнится, на берегу ты меня совсем по-другому называл, – хищно промурлыкала волшебница, подходя ближе, не оставляя Всеволоду ни шанса на побег. – Ненаглядной. Ладой. Али позабыл?

Всеволод смущенно кашлянул, чувствуя, как начинают гореть щеки. А колдунья все приближалась к нему шаг за шагом, сверкая своими чудными глазами из-под густых черных ресниц. Воевода против воли отступил.

– Вспоминаю, что и голос твой звучал не так церемонно, а ласково, будто рукой по бархату водил…

Продолжая пятиться, Всеволод споткнулся, провалившись в болото по колено, зачерпнув полный сапог воды и чуть было не упав. Чертыхнувшись, окольничий подался прочь из ямы. Врасопряха залилась звонким серебристым смехом. Сконфуженный и злой, Всеволод наконец-то выбрался на твердую землю. Притихшие гриди удивленно уставились на них, даже позабыв припрятать фляжку.

– Ох, воевода, ну у тебя и мордаха. Угомонься, не стращать я тебя пришла. Просто поговорить хотела. Обсудить кой-чего…

– И что же? – резковато бросил окольничий, сам понимая, что голос его звучит не очень-то приветливо. Под его тяжелым взглядом кметы принялись суетливо отворачиваться, заинтересовавшись чем-то очень важным в противоположной от них с Врасопряхой стороне.

– Вовсе не о том, о чем подумал, – насмешливо фыркнула колдунья, – а, к примеру, о том, долго ли нам еще валандаться по этому болоту? Будем ждать, пока харчи закончатся и у ослов с Рябинкой роговина на копытах гнить начнет?

– А что прикажешь делать? Позволь напомнить, что со смертью Кузьмы мы потеряли проводника, который должен был привести нас к веси. Без него мы как слепые кутята: тычемся рыльцем наобум.

– Ксыр может попробовать вычуять деревню, – заявила волховуша, но как-то неуверенно, с сомнением. – По крайней мере в какой стороне та лежит. Все лучше, чем понапрасну грязь месить.

– Отчего ж ты раньше-то молчала, коль могла помочь! – вспылил окольничий.

– Так ты о том и не просил. Ходил угрюмым шатуном окрест, пугая всех смурною миной. Делал вид, будто бы меня вообще не существует. Буня [50] спесивого из себя строил. Хоть бы одно ласковое слово бросил, поинтересовался, что да как.

Всеволод и сам знал, что был с колдуньей неприветлив. Он понимал, что им с Врасопряхой нужно объясниться, особенно после того, во что вылились их странные посиделки на берегу ставка. Вот только за последние часы столько всего дурного приключилось. Он с головой погряз в заботах…

«Нет, не стоит оправдываться, – мысленно отругал сам себя Всеволод. – Если бы хотел, нашел бы время».

Вот только он не хотел. Откладывал разговор с колдуньей сколько мог. Действительно избегал ее.

– Чего ты боишься, Всеволод? – спросила Врасопряха мягче, тише. – Предать память той, кто был дороже всех на свете? И не смотри так. Да, я знаю о твоем горе, как и многие другие. Такого от людей не утаишь. Только пойми: я ведь не стремлюсь занять ее место в твоем сердце. Просто мне показалось, что у нас есть что-то общее, что-то, чем можно поделиться. Знаю, тебе страшно снова начать что-то испытывать к другому человеку. Ну, так открою тебе тайну: мне тоже очень страшно… Но вдвоем бояться много легче.

Всеволод растерянно молчал, понимая, что Врасопряха только что облекла терзавшие его мысли, обуревавшие его чувства в слова. Оттого они как бы сделались намного отчетливей и проще. Понятнее для него самого.

Повисшую меж ними неловкую паузу прервал радостный крик Вятки. Следопыт вернулся из разведки, не скрывая ликования. Еще издалече он возвестил:

– Гать, Всеволод Никитич! Ошуюю, шагах в трехстах. Не то чтоб новая, но вполне сохранна. И хоженая, сразу видно! – на едином дыхании выпалил кмет.

Всеволод кивнул. Он было хотел сказать что-то очень важное Врасопряхе. Объяснить ей то, чего и сам до конца не понял, но колдунья уже отошла в сторону, оставив Всеволода в обществе запыхавшегося гридя. Колдунья лучше воеводы понимала: ему нужно время, дабы разобраться в себе. Окольничий с чувством сожаления вновь посвятил все свое внимание следопыту.

– Веди, – коротко бросил он.

Вязанки хвороста, приподнятые на земляной пересып, лежали плотно, стройным рядом. Однако, несмотря на дамбу, они все равно на вершок утопали под пузырящейся поверхностью тухлой стоячей воды. Скрытая под наносами из бурой тины и болотного ила гать была едва заметна. Если бы не оструганные жерди, заботливо вбитые через каждые сто шагов, Вятка, с его же слов, «шиша лысого» приметил бы гаченую дорогу. Следопыту просто несказанно повезло. Направление, указанное вехами, уводило отряд в повисшую над болотом мглу. В самое сердце зареченских топей.

Идти по дамбе пришлось вереницей. И дело было даже не в том, что настил в ширину едва достигал сажени. Непонятно было, где кончается насыпь и начинается едва прикрытая растительностью трясина. Порой хватало одного неосторожного шага, чтобы провалиться в вонючую жижу по самое горло. Всеволод, не желая рисковать, пустил вперед все тех же кметов, прощупывавших дрекольем каждую пядь дороги. Невзирая на это, ежечасно кто-то из дружины спотыкался и проваливался в очередной омут. Ко всем прочим бедам, местами гать была худа, и прогнившие ветки просто не выдерживали вес идущих. После того как Чура чуть было не утонул, отойдя за кочку помочиться, Всеволод приказал отряду обвязать пояса веревками и строго-настрого запретил сходить с тропы. А уж ослов, запряженных в волокуши, и каурую колдуньи вели с тройной оглядкой и едва дыша.

Несмотря на плачевное состояние дороги, ею кто-то пользовался. Тут и там попадались следы присутствия людей. Свежие связки хвороста и пласты дерна латали особо старые участки гати. Новые шесты сменяли сожранные болотом. Оставленные топором зарубки складывались в странные знаки на стволах деревьев. Все указывало на то, что зареченцы хаживали здесь, пусть и нечасто.

На подступах к деревне

– Ох, как вернуся я до дому, так первым делом в баню! Натоплю так, чтоб булыги на каменке потрескивали. И веничка запарю два: березовый и дубовый. И кваску крынку в колодец опущу, чтоб холо-о-одный был. А ты, Видогост, выпил бы сейчас кваску-то? – хитро прищурился Пантелей.

– Не люблю я квас.

– А что так? Предпочитаешь более изыцканные хмели? Заморские? Ну, там, аквавит, рецину, каражарские камысы?

– Нет. Я вообще не люблю браги.

– Даж питный мед? Ни капли?

– Нет.

– И зелено вино?!

– И его. Сказал же тебе: совсем не пью.

– О как! – Обескураженный Пантелей прибавил шагу и поравнялся с Видогостом. Размышляя, десятник немного помолчал. Затем уверенно выдал: – Ну, это ты хватил. Зелено вино, брат, пить нужно. Я б даж сказал, необходимо! Супротив лихоманей и горячек это ж самое оно. Да чего далече за примером-то ходить. Хляди, где мы оказалися: в болоте! Рассаднике зараз, хворей, безобразностей всяких и ядовитых гадов… – Не замедляя шага, Пантелей с отвращением отбросил древком копья квакшу размером с хлебный каравай. – В этой богомерзкой луже сам не заметишь, как пиявица какая нечестивая к заду присосется. Опять же, Скверность неведомая впереди нас ждет. Спросишь, к чему эт я веду…

– Действительно, к чему?

– Так и отвечу. Я вона с кажного утра хлебнул глоточек – и пожалуйста, здоров и бодр, целехонек! А ты что же?! И седмицы не прошло в походе, как у тебя рука оказалася в лубках. А вот пил бы, – нравоучительно заметил Пантелей, – такого б точно не случилось. Сила, брат, она в хмельном духе скрыта!

Дабы продемонстрировать несокрушимую целительную мощь алкоголя, десятник шумно выдохнул в лицо Видогосту. От запаха перегара, в который нежно вплетались луковые нотки, перехватывало дух. На глаза молодого воина навернулись слезы. Не сдержавшись, Видогост закашлялся, до глубины души и обоняния пораженный «чудодейственным» средством Пантелея.

– Во-о как, – удовлетворенно забухтел Пантелей. – Ты даже духа водошного не переносишь. Потому-то недуги всякие к тебе и липнуть, а девки, наоборот, бегут.

– А это-то здесь при чем? – стараясь не дышать, раздраженно поинтересовался Видогост. – Какая связь между брагой и Тешей?

– Так самая что ни на есть прямая! Любой те скажет, что отец семейства, возвернувшийся в хату во хмелю, – это наипервейший признак мужественности. Показатель состоявшегося и уверенного в себе супруга. Что, в свою очередь, являет нам крепкий залог семейных отношений. С таким баба и скандал может устроить, и колотню с последующим пылким примирением. А вот насчет того, кто в рот спиртного не берет, такой уверенности нет. Более того скажу: он видится неискренним и слабым на передок развисляем [51]!

Видогост остановился. Пожевал нижнюю губу, придерживая висящую на перевязи руку, и сделал вывод:

– Брешешь ты все! Несешь лабусню всяку, бо мозгов боги не дали.

– Я?! Да провалиться мне на месте, ежели так!

– Смотри, Пантелей, и впрямь провалишься, – предостерег десятника поравнявшийся с ними воевода.

– Ох, Всеволод Никитич, а у нас тут пересуды насчет…

– Баб и водки? Слышал. Вместо того чтобы попусту языками чесать, лучше подскажите, как, по-вашему, долго еще мы по этой гати мытариться будем?

– Та кто ж его знает, Всеволод Никитич. Я так вообще на разум не приму, пошто зареченцам понадобилось оседать в таком месте. Тут же ж разумному человеку вовек не прижиться. Ни делянки сто́ящей вспахать, ни зверья нормального добыть! Чудные они, эти смерды! А еще, – Пантелей в несвойственной ему манере, появившейся у него с тех пор, как к отряду присоединилась колдунья, понизил голос и добавил: – На этом их болоте бздежом все время пахнет и мошка жопу грызет.

С последним Всеволод был полностью согласен. Роившийся над топью гнус грыз и впрямь нещадно.

Остров вынырнул из тумана неожиданно. Как в сказке появившись перед ними серой невысокой стеной худородного кустарника и кривых, искалеченных скудной землей деревьев. Насколько он велик, можно было лишь догадываться, поскольку седая мгла разъела очертания границ купины. Гать резко пошла вверх, ухватилась сучковатыми лапами за кочки и выбралась на берег. Люди с облегчением вздохнули. Дело шло к закату, и никому не хотелось провести ночь, застряв посреди топей. За несколько минут вырубив небольшую просеку в кустах, гриди построились в походный порядок и вытянули из болота упиравшихся ослов. Как только жерди волокуш заскребли по твердой почве, отряд двинулся дальше.

Едва заметная узкая тропинка очень скоро раздалась вширь, превратившись в почти сносную стегу. Пропитанная влагой почва хоть и расползалась под ногами, но уже не стремилась втянуть в себя сапог. Стало суше. Чахлый кустарник поредел и сменился скупыми, столь же чахлыми березками. Деревца редко где превышали ростом человека, присутствие которого все явственней бросалось в глаза. Тут и там встречались пни срубленных деревьев. Чернели узкие полосы лядинок [52], на которых выжигали торф для последующего земледелия. Разоренными, пустующими гнездами громоздились на перелоге [53] остовы прошлогодних шалашей. В рубленных из лапотника времянках когда-то ночевали крепачи, охраняя свои скудные посевы от посягательств лесного зверья.

Вскоре в сыром болотном воздухе повеяло дымком, и гриди вышли к Барсучьему Логу. Вышли и остановились. Десятники тут же устремились к воеводе.

– Ну и как тебе такое, Всеволод Никитич? – тихо спросил Пантелей, упирая в землю древко копья и подозрительно рассматривая вотчину болотников.

– А что тут скажешь… – Всеволод с интересом оглядел двухсаженную бревенчатую гряду частокола, скребущего остриями небо. – Видывал я остроги, не так сильно напоминавшие крепость, как эта деревня.

– Да уж, вернее и не скажешь. Такое ощущение, что смерды в этом Логе не к пахоте готовятся, а к войне, – с тревогой в голосе заметил Видогост.

– Вполне может быть.

Обитель Кузьмы, окутанная сизым покрывалом дымки, и вправду смотрелась укрепленным детинцем. Судя по ветшалому, украшенному росписью лишайника дереву, окружавший селенье палисад был возведен давно. А вот земляной вал перед ним явно насыпали намедни. Бурая пересыпь болотной грязи, мха и дерна щетинилась остриями кольев. Врытые в землю рожна желтели свежим, еще не успевшим потемнеть срубом. Позади навала, в неглубоком рву, поблескивала мутная вода. Через канаву перекинул бревенчатую спину крепкий мост, который выводил тропу к массивным дубовым воротам. Толстые потемневшие от времени вереи удерживали тяжелые створки воротин, висящих на кованых железных петлях. Венчала сооружение не менее громоздкая охлябина [54]. Под зубчатыми скатами, скрепленные цепью, белели черепа: медвежьи, волчьи, рысьи. Центр костяной связки, раззявив переполненный острыми зубами рот, занимала голова шишиги. Внушительная, локтя два в обхвате. Воевода, знакомый с поверьями болотников, этому не удивился. Он знал: соплеменники Карася верят в наличие души у лесных обитателей. Привязанные нехитрым заговором к черепам, духи бестий были обречены охранять жилища людей от посягательств недругов и нечистой силы. И зареченцев вовсе не смущало, что звери эти, закончившие свой путь кусками мяса в их котлах, вроде как не должны были испытывать к человеку теплых чувств. Тем более вставать на его защиту. Но, как говорится, что двор, то говор. Не ему судить бытие заречных смердов.

Петр подошел к воротам в сопровождении Оболя и Калыги. Облачившись в панцирь с начищенным до блеска зерцалом и островерхий шишак со спадавшей на плечи бармицей, он ничем не отличался от других витязей. Однако Всеволод все равно видел перед собой всего лишь хрупкого мальчишку, любившего ловить пескарей на мелководье и гонять по крышам голубей. Вот только тогда сына Ярополка не окружало столько воинов, а за спиной не возвышалась личная охрана из дворян. Опричники стояли металлическими истуканами, бренча броней и оружием. Тютюря, ни словом не обмолвившийся с воеводой после случая с Некрасом и Чурой, и в этот раз хранил молчание. Впрочем, окольничего это вполне устраивало. Рядиться с атаманом приспешников у Всеволода не было ни желания, ни времени.

– Вот мы и на месте, Всеволод Никитич, – задорным, по-юношески ломким голосом возвестил Петр.

Глаза паренька под откинутой на чело личиной возбужденно блестели. Впервые оказавшись в настоящем воинском походе, он с жадностью ловил каждое мгновение. Мальчишке сейчас все было ново, все в диковинку. Пережитые опасности разом позабылись, а впереди, по его мнению, их ожидали лишь увлекательные приключения. Опасная наивность. Всеволод напомнил себе о необходимости приглядывать за юнцом в оба глаза, но вслух сказал:

– Не стану спорить, княже. Похоже, добрались. Что теперь прикажешь?

Петр ступил вперед и, задрав голову, оглядел ворота. Задержал восхищенный взгляд на связке черепов.

– Э… Может, постучать?

– У меня есть мысль получше.

Махнув Никите, Всеволод подал условный знак. Кмет, ожидавший подобного приказа, вскинул руку и, приложив к губам бронзовый мундштук, протрубил в рог. Протяжный зычный звук вспорол сырой стоячий воздух. Раздирая в клочья тишину, он разошелся по округе неожиданно громким сиплым эхом.

Некоторое время ничего не происходило.

Затем ворота дрогнули и со страшным скрипом распахнулись. Отпершие их мужики хоть и стянули шапки, опростав головы, но даже не подумали кланяться. Смотрели из-под насупленных кустистых бровей неприветливо и косо. Другими словами, вели себя как и любые другие крепачи, к которым нежданно-негаданно нагрянуло княжье войско.

Отряд, высоко подняв алый стяг, вошел в деревню.

Глава 4

Барсучий лог

Селяне

Деревенька оказалась небольшой. Едва с дюжину домов, обросших кособоким пристроем. Особняком на отшибе примостились кузня и овин. Неказистые избушки, обитые дубовой драницей и оттого похожие на раскрывшиеся старые шишки, приседали к земле под тяжестью годов и крытых обомшелым тесом крыш. Некоторые избы пустовали, и темные провалы дверей и окон были заколочены плотно пригнанными друг к другу досками.

Все сельцо казалось серым, неуютным, мрачным. Под стать лачугам оказались их обитатели. Немногочисленные селяне, в основном женщины и дети, встречали марьгородцев колючими, хмурыми взглядами на черствых лицах. Их здесь не ждали.

Никто из женщин не вымолвил приветственного слова. Ни один из деревенских ребятишек не бросился оттаскивать брехавших дворовых псов, изо всех сил старавшихся ухватить гридей за пятки. Пара ударов ратовищем решили эту проблему, но вовсе не смягчили лиц болотников.

Постепенно дружина, размешивая подошвами сапог жирную грязь, вышла на центральный перекресток веси. В середине стогны, развесив над Барсучьим Логом размашистые ветви, росла по-настоящему огромная, по-настоящему древняя береза. Под ее могучей кроной и собралась основная часть зареченцев. Неохватный, почерневший у основания ствол дерева имел чудесную резьбу в виде человеческого лика. Нежное женское лицо в обрамлении тяжелых кос словно бы росло из луба, возвышаясь над землей на косую сажень. Несмотря на нанесенные глушине раны и преклонный возраст, дерево лучилось жизнью. Свежая листва березы точно горела зеленым пламенем посередь блеклого селения и окрестных мшарных пустошей. Даже трава у подножия ствола казалась сочней и мягче рыжих тонких стеблей муравы, росшей меж домами. Догадаться о причине столь буйного проявления жизни было несложно. Всеволод и раньше встречал деревья, в которых сметливые крестьяне заключали гай-бога. Взращивали его, поднося дары и вознося молитвы и хвалы. Подобное первобытное верование Хороводом вроде бы не запрещалось, но и не сказать, что волхвы особо радовались обилию плодящихся ручных божков. Однако укрытые в глубине лесов крестьяне плевать хотели на мнение ворожеев. Они твердо верили, что живущий глубоко в старом дереве дух хранит селение от бед, и требовалось нечто большее, чем недовольство морокунов, дабы заставить их отказаться от поклонения кумиру. В любом случае, сейчас это не имело значения. Не для того, чтобы разбираться с верою болотников, сюда пришла дружина.

Сын Ярополка покинул строй и сделал шаг вперед, навстречу оборванной группе селян.

– Гой еси, честной люд! Мое имя Петр. Я сын князя Ярополка, владетеля Марь-города, Варны, Лукорья, а такоже земель от Браяра до Притопья. Включая и ваше поселенье. Кто у вас тут глава?

Стоящая под сенью дерева кучка болотников взбурлила и породила из своих недр невысокого довольно упитанного мужичка преклонных лет. Одетый в перепоясанную вервием рубаху и овчинный кожушок, он щеголял впечатляющей лысиной в обрамлении седых всклокоченных волос. Белые, словно молоко, вихры торчали во все стороны, спускаясь космами по его пухлым щекам. Над розовыми складками шеи из седых зарослей торчал круглый блестящий подбородок, формой и цветом весьма похожий на промытый клубень брюквы. Голубые живые глазки старосты смотрели на Петра преданно и заискивающе.

– Я ито, хозяин. Радощи вас приветствовати во Барсучьем Логе.

Мужичок скрючился в подобострастном, метущем землю поклоне.

– Как звать-то?

– Харитон. Староста тутошний, а такоже и войт, и клятвенник. Все скипетры в одной руце, как в народе говорят. Да и нашто нам более управцев, деревенька-то у нас маленька и скудна.

– Это видно, и впрямь нищебродье царство, – фыркнул Калыга, окинув оценивающим взглядом оборванную серую толпу селян. Заросших потрепанных мужиков, обутых в лапти. Изнуренных женщин, облепленных вцепившейся в юбки чумазой детворой. Сгорбленных летами стариков.

– Такить беды, государь, горести на наши выи сыплются, как просо из худого сита. Словно проклял кто… – Харитон скорбно опустил глаза, перечисляя свалившиеся на деревню несчастья: – Во прошлу годину, егда звезда небесна во болоты пала, по весне заморозок всходы на полях побил. Лето ж хладное сказалось, репа едва на вершок от земли поднялась. А по осени зело дожжи лили, рожь на корню сгнила. Зима тоже выпала мерзучей, лютой. Чума пришла…

– Чума?!

Всеволод с внезапным озарением, прошедшим холодком по спине, кинул взгляд на заколоченные избы. Гриди, заслышав о хвори, тоже принялись беспокойно озираться. Петр, стоявший ближе всех к болотникам, попятился. Калыга зачем-то ухватился за рукоять клинка.

Новость всполошила всех.

– …Людей схоронили с два десятка, буде земля им пухом, – словно ничего не замечая, продолжал плакаться Харитон. – Так шо сами видите, милостивцы, взяти с нас особо неча. Но мы о долге перед князем помним. Да ниспошли ему боги долгих лет, здоровия и сил. Нашему Ярополушке, свету и защите нашей. Как же, как же, поднапряглись, натужились и сдюжили. Собрали подать-то.

Харитон повелительно махнул рукой, и хмурая толпа крестьян разошлась в стороны, точно море, разведенное святым Прокопом. Позади зареченцев, уперев в землю оглобли, стояла груженая телега. За березовой обрешеткой, рядом с грудой шкурок кун, лис и горностаев, лежало несколько мешков из грубого конопляного веретища [55], заполненных зерном, и пузатый обвязанный лыком бочонок.

– Так ты что же, думаешь, мы за тяглом явились? – растерялся Петр.

– Ну а зачем ешо-то? – искренне удивился Харитон.

– А как же Скверна?

– Кака така скверна? – Удивление старосты стало еще проникновенней. Пожалуй, даже чрезмерно. – Нету и не бывало никогда у нас такого. Вот пушнина, вот меда питного барилка, вот пшеницы пять кулей. Все по чести, полное тягло со дворов. А никаких сквернов отродяся мы в княжью скарбницу не платили!

– Ты нам зубы не заговаривай! – вспылил Калыга. – Нашелся облудъ [56]. Как челобитного на княжий двор слать, так горазды, а как ответ за то держать, так в кусты?

– Не гневайся, государь, но мы ничего ведать о том не ведаем и знамать не знамаем, – упрямо повторил староста деревни.

– Ах ты ж, мать твою!..

– Идем со мною, – перебил Митрия Всеволод. Ухватив за рукав Харитона, он проволок его вдоль строя гридей, остановившись перед измученными перемазанными в грязи ослами. Нагнувшись, окольничий откинул полог ткани, накрывавший волокушу. Толпа крестьян испуганно ахнула. Всеволод заметил, что и в хитрых глазках Харитона тоже что-то промелькнуло, но то явно был не страх. Что-то довольно странное отразилось в них, когда он смотрел на труп Кузьмы по прозвищу Карась, уложенный и увязанный на волокуше рядом с разбойным людом.

– Ну что, Харитон, узнаешь соседа али скажешь, что и его отродясь не видел? – тихо вымолвил воевода, пристально следя за деревенским старостой. Мгновение болотник выглядел так, словно собирался расплеваться. Но, справившись с собой, он снова расплылся в по-детски непосредственной, заискивающей улыбке.

– А како же, узнаю́. Ето дурачок наш – Кузма юродивый. Мы-то всё гадали, куда он подевался, а оно виш как вышло… убитай. Ох, сердяга горемычный.

– Хочешь сказать, это не вы его за помощью в Марь-город отрядили? – грозно спросил Калыга.

Харитон удивленно захлопал глазами.

– Истина в устах ваших, боярин. Нихуды мы яво не посылали. Да и на кой нам это?

– Как же так? – воскликнул Петр. – А Скверна, страшная беда, что вам грозит? Ее что, тоже нет? Выходит, с твоих слов, мы зря сюда притопали? Коней лишились, людей сгубили, спеша к вам на подмогу, и все понапрасну?

Харитон в недоумении развел руками.

– Надеюся, государи, вы не слишком-то внемляли речам Кузьмы. Ущербный бедолага, видно, совсем ума лишился, нес несмыслый бред.

– Бессмысленный бред, говоришь? – Всеволод припомнил разговор с зареченцем у костра. Его слова о том, что не все в деревне будут рады видеть у себя дружину. Похоже, Кузьма был прав.

Харитон продолжал гнуть свое:

– Вестимо, кажный в Логе вам скажет, что наш Карась всегда был недалек умом, а как зимой его жинка с дочерями от мора сгинули, так и вовсе тронулся рассудком. Маялся по округе, как пришибленный, всё небылицы плел, выдумывал разное. Ну а седмицу тому назад и вовсе пропал.

– И что же вы не стали искать своего рядовича[57]?

– Так ведь изумок [58] он, что с такого взяти. Ох, батюшки, неужто вы к нам из-за его россказней явились?! – всплеснул руками староста, изобразив удивление так правдоподобно, что в простодушие его поверил бы кто угодно.

Но не Всеволод. Уж больно много нестыковок и странностей происходило в Барсучьем Логе. В придачу ко всему, он успел хоть немного, но узнать Кузьму. Зареченец был не безумнее, чем любой другой.

Стоя рядом с трясущим брылями старостой, воевода все раздумывал, как быть с этим скользким ужом. В его лжи окольничий не сомневался. Но попробуй докажи, что старый льстец баснословит. Так как лучше поступить? Пойти на хитрость, попытавшись обманом вывести Харитона на чистую воду? Или, может, прижать его, взяв угрозой и нахрапом? Всеволод мельком глянул на расплывшееся в улыбке лицо болотника и понял: этот тертый калач не отступит, будет упорствовать в своих «незнамах» до конца. Судя по смурным собранным лицам остальных зареченцев, он не один сохранял в том твердость. Идея о допросе «с пристрастием» отпала сама собой. В то же время всплывал другой вопрос: становилось интересно, что накрепко сплотило деревенских? Почему они так неприветливы даже для лесных жителей? Почему смотрят на дружину исподлобья, словно на врагов? Сейчас у Всеволода не было на то ответа, и он посчитал, что разумнее всего будет подыграть. Возможно, у расслабившегося, потерявшего бдительность Харитона удастся разузнать больше, а посему…

– Ошиблись мы, похоже, – с наигранной неуверенностью протянул Всеволод, скрывая от глаз страшный груз, привязанный к жердям волокуши.

– Ошиблися, голубчики, ошиблися! Шо б вам ни наплел наш Карась – все кривда! – тут же радостно подхватил войт. – Но не кручиньтесь, в Барсучьем Логе все вам рады! Не понапрасну к нам пришли-то. Отдохнете с дальнего пути, подати в казну княжью соберете. Хоша мы и небогаты, но для сына нашего любимого владетеля и пир велю сготовить, и баньку прямо щас натопим. Помоитися, отоспитесь на перине. Прокуд! Демьян!

От толпы отделились два плотных коротко стриженных крепыша.

– Сыны мои, – не без гордости заявил староста, – проводят князюшку младого и его сподвижных апрямо ко мне домой. Не побрезговати, милости прошу…

– Торопишься за стол садиться, Харитон. До тризны нужно еще мертвых схоронить, желательно у божьего менгира на белой земле. Есть у вас в округе освященный жальник? А то ведь забредет кащей какой пришлый и, не дай-то боги, от смертного сна почивших пробудит.

При этих словах воеводы крестьяне принялись чураться и складывать пальцы в знаки, отгоняющие сглаз и злых духов. Бабы встревоженно заохали, пряча за спины детей. Зареченцы восприняли предостережение воеводы всерьез, поскольку было оно не беспочвенно. То, что описал Всеволод, случалось, пусть и редко. Нечистые, одуревшие от колдовства кащеи действительно иногда поднимали мертвых в собственное услужение. Особенно часто это случалось в затерянных глухих весях, обделенных милостью богов, и на местах лютых сеч. То есть там, где мертвецов не удавалось сжечь или упокоить на освященной земле. Так что предложение окольничего не вызвало нареканий.

– Канешна, канешна, сперва мертвых во сыру землю. Шоб все было по правилам, благообразно. А потом можно и к застолью, – закивал лысой макушкой Харитон. – Прокуд, а ну, подь сюды. Сведешь наших гостюшек на жальник. Да мужиков с собой прихватишь. Возьми Пропа, Карпа, Дьяка и Нагошу. Здоровые они, как лоси, в сам раз могилы выкопать. А как закончите, так сразу взад вертайтесь. Ясно?

Крепыш в ответ коротко кивнул, как видно, не испытав особого восторга от выпавшего поручения. Зыркнув светло-голубыми отцовскими зенками из-под насупленных бровей, он принялся кликать деревенских.

Оставив изворотливого старосту в обществе сына, Всеволод направился к Петру, Калыге и Врасопряхе. Дворяне и колдунья уже успели отделаться от крестьян и теперь стояли за ближайшим домом, рядом с горловиной деревенского колодца. Волховуша, теребя косу, что-то настойчиво втолковывала атаману, и глаза ее искрились гневом. Калыга резко возражал женщине, не чураясь бранных слов. Стоя в горделивой позе, опричник перекинул через локоть алый плащ, дабы не измазать дорогую ткань в грязи, покрывавшей улицы деревни. Княжич, слушая обоих, недоверчиво качал головой. Подходя к ним, Всеволод не успел расслышать всей отповеди колдуньи, только последние ее слова, но тут же понял, в чем здесь дело.

– Вы что ж, забыли, леший пал не просто так. Его что-то убило… – горячилась колдунья, сверкая очами. – Что-то невообразимо сильное и…

– Неизвестное доселе. Знаем. Вот только так же неизвестно, здесь ли это с ним случилось. Сама же слышала войта: наш почивший проводник Кузьма – изумок, спятивший, убитый горем отец и муж, который не сумел пережить потерю семьи. Я не отрицаю, он что-то где-то видел. Какое-нибудь лесное страховидло, которое его больной разум исказил, облек в форму выдуманной Скверны. Остальное бедняга, видимо, домыслил. В любом случае, Ярополку следовало гнать юродивого взашей или посадить на цепь в хлеву, вместо того чтобы слепо верить его бредням. Князь поступил неразумно, и вот мы здесь, в родной деревне спятившего мужика. И я что-то не вижу убитых горем баб, рыдающих над телами пожранных монстром родичей. Никаких клыкастых бестий-страшил в округе, только мошкара, лягухи да вонючая жижа под ногами. Так что, ежели меня спросите, то, как ни прискорбно это признавать, но в эту дикую грязную дыру мы пришли зазря. Ни за грош лошадей и люд сгубили. Но нет худа без добра: не сможем удаль в бою показать, так хоть подать заберем.

– Которую нам услужливо собрали, упаковали и выставили посреди деревни на всеобщее обозрение, – съязвила Врасопряха.

– Что ж, и чудеса бывают, тебе ли этого не знать, – парировал Калыга, щеря зубы. – По моему мнению, надобно нам отдохнуть денек. Побаловаться радушием войта. В баньке комариные укусы отогреть да и уваливать с этой глухомани пошибчей. Поелику каждую минуту, что я здесь торчу, у меня шерсть на загривке все длиннее отрастает. Еще пара деньков, и будет не отличить от местных косолапых.

– Мы не можем просто так уйти! – ярилась кудесница. – Наш долг – остаться и проверить!

– Проверить что? Сколько пеньков в округе? Оленьих катышков и медвежьего дерьма? Так я те сразу расскажу: навалом. А больше здесь ничего и нет. Так что забираем добро с телеги, взнуздываем коней, ежели они здесь имеются, – и ноги в руки!

– Это не тебе решать! Петр Полыч, молви слово!

Молодой князь, присев на венцы колодца, стянул с головы шелом и отер рукавицей взопревшие, липнущие ко лбу волосы. В растерянности посмотрел на воеводу.

– А ты, Всеволод Никитич, что на это скажешь?

– Да что тут говорить? – Всеволод пожал плечами. – Врет нам Харитон. Крутит хвостом, как старая лиса. Что ни словцо, то все гнилою ниткой шито.

– Интересно, воевода, отчего ты так решил? Али, может, ты у нас к Гамаюну за советом ходишь, ведаешь, кто кривду, а кто правду глаголет? – усмехнулся Калыга.

– Нет мне в том нужды, – сухо ответил окольничий, – своего ума хватает. Осмотритесь вокруг повнимательнее, и вы сами все поймете.

– Поймем что?

– А то, что тын в селах засекою не обносят, рвов не роют. К тому ж изок на пороге, а местные, вместо того чтобы пахать и сеять на делянках, носа за стены не кажут. Почему? Чего они боятся? Далее посчитайте, сколько в деревеньке изб? Чуть боле десятка, три из которых заколочены, а сельчан нас вышло привечать не меньше трех дюжин, не считая детворы. И это при утверждении Харитона, будто еще двадцать душ они зимою схоронили. Спрашивается, где все эти люди жили? Али в каждой избе народу было что семян в гороховом стручке? Ну и последнее: где ж это видано, чтобы чумных не огню предавали, а в мерзлой земле хоронили? Хаты моровые супротив обычая тоже не пожгли. Вот и выходит, что все его слова о зимнем поморе среди жителей – ложь.

– Зачем же о таком неправду говорить?

– Возможно, чтобы мы, боясь подцепить заразу, скорее с их земель ушли. Вот только пока не соображу, почему они так упорно стремятся нас спровадить.

– Зареченцы что-то скрывают, – тут же сделал собственный вывод молодой княжич.

– Похоже на то, а потому готов побиться об заклад, что, несмотря на все увещеванья и посулы, надолго дружине остаться в деревне не дадут. Да я и сам не стал бы ночевать у Харитона, уж больно липкое его радушие, какое-то оно… ядовитое, что ли, как мухомор в меду.

В этот момент появился староста собственной персоной. Шустро загребая лаптями, он засеменил к колодцу. За спиною у болотника маячили рослые мужики, вооруженные деревянными заступами, с мрачными, недовольными минами.

– Помяни черта… – тихо буркнул Петр, с настороженностью глядя, как Харитон идет к ним, рассыпаясь в поклонах.

– Готовы мужички мои, светлые бояре. Собралися уж, волити итить на кладбище-то, мертвых в землюшку покласть. Одначе чтоб чинно упокоить, так звиняйте, не смогем. Нету ведунов в Барсучьем Логе. Был Старый Засим, яковый по молодости лет у вежливцов созраньских обучался, так и тот зимой помер, мором прибранный. Так что слов сакральных над могилой некому прочесть.

– Не беспокойся, человече, я прочту, – сделала шаг навстречу Харитону Врасопряха.

Войт смешался, потерял улыбку и вроде даже оробел.

– Вона как, и ворожея при вас, значит, имеется, – облизнул он губы, пряча от морокуши взгляд. – Не ожидал столь благостной вести. Чтоб не только князь, но и Хоровод волшный о нас вспомнил… Невиданная доселе честь!

– Что ж, и мне приятно. Безмерно.

– Что вы, что вы, государыня, се ваше гостеванье почтило наш… э… смиренный, позабытый всеми угол… онде обсеяло… э… нет, озарило светом, так сказать, – путаясь в словах, вновь засуетился Харитон, натягивая личину подобострастного почтения.

Митька нетерпеливо фыркнул, демонстративно возводя очи горе.

– Дивно! Всем приятно, все друг дружке рады! Как закончите лобзаться, может, уж отправимся на жальник? Мертвяки вот-вот начнут вонять, а вы тут расточаете любезны.

– Помолчи-ка, Митрий. Среди павших есть и наши воины. Побольше уважения к мертвым, – одернул Калыгу Петр, чем несказанно удивил приспешника. Однако оправился атаман довольно быстро, сообразив, что сейчас не место глупым выходкам и шуткам.

– Прости, княже, – опричник склонил голову, – глупость с языка слетела.

– Как ни говорите, но усопшим пора на упокой. Далеко от веси кладбище лежит? – спросил Харитона окольничий.

– И версты не будет.

– Значит, решено. Выходим.

Всеволод глянул на небо. Расплывчатый диск солнца, барахтаясь в киселе молочной дымки, неуклонно скатывался к окоему. Светило словно бы тонуло, растворяясь в серой хмари, окутавшей болото. До сумерек оставалось часа два, не больше.

– И лучше б нам поторопиться, – закончил воевода.

Горстка скорби

Кладбище, куда привел марьгородцев Прокуд, оказалось обычным деревенским кромлехом. Ряды вкопанных стоймя плоских валунов образовывали несколько концентрических колец. Окруженные обширным пустырем, они утопали в зарослях пырея и сухих стеблях чернобыльника. В центре жальника, тараня остроконечным пиком небо, возвышался Божий камень. Гранитный истукан от основания до вершины испещрял орнамент из вязи и узлов. В рисунок густо вплетались изображения крылатых псов, лесного зверья и птиц. Выцарапанные обсидиановым отщепом линии не отличались ни изяществом, ни точностью, присущими руке мастера. Несмотря на это, изобилие деталей указывало на явное усердие. По всему было видно, что зареченцы чтили это место.

Ступив на буяву [59], угрюмые мужики под руководством Прокуда поскидывали с себя азямы и принялись рыть могилы на внешнем кольце кромлеха. Вскоре льняные рубахи трудяг вымокли от пота, в то время как они сами все глубже уходили в землю. Вокруг могил медленно вырастали черные угрюмые курганы. Часа через полтора все было готово к погребению. Подойдя к одной из керст [60], Митрий Калыга заглянул внутрь.

– М-да, неглубоки могилки, – подкрутив холеный ус, заметил он.

– Дык глыбже рыть нельзя, боярин. Водица шибко близко, зальет ямы-то, – оправдывался один из запыхавшихся, взопревших болотников, носивший имя Проп.

– Неужто? А может, вам просто спины лишний раз гнуть неохота? Так желанье поработать можно подстегнуть… к примеру, плетью. – Калыга небрежно поставил ногу на набросанный курган. Земля посыпалась назад в могилу. Под ноги стоявшего в ней мужика. Проп побледнел и уткнулся взглядом в лапти.

– Не спеши кнутом махать, Митрий, он дело говорит. Болото рядом. Оттого вода стоит близко к поверхности, – остудил пыл опричника воевода, направляясь к волокушам.

Гриди уже отвязали от жердей павших. Мертвые лежали на траве с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками. Высохшая кровь покрывала их кожу и одежду темно-бурой грязью. Под ее багровыми разводами восковые лица боевых товарищей и безымянных татей выглядели растерянными, словно их обладатели не понимали, что произошло. Как случилось, что им придется упокоиться так далеко от дома? От друзей и близких. В месте, куда родным не прийти для плача, не принести даров в день поминовения.

– Простите меня, – склонив голову, тихо промолвил Всеволод. После минуты тяжелого молчания он подал знак дружине.

Молчаливые гриди уложили марьгородцев и Кузьму в четыре неглубокие могилы, головой к Божьему камню. Расписной валун служил почившим указателем пути в загробный мир. Делали это для того, чтобы мертвые не блуждали призраками-навоями по миру живых. Благодаря камню они легко найдут дорогу в Ирий. Там души умерших воссоединятся со своими предками, обретут покой. По крайней мере, Всеволоду хотелось в это верить.

Зачерпнув ладонью горсть земли, остро пахнущей болотом, воевода бросил ее на грудь первому из мертвецов. Им оказался совсем юный Креслав.

Что он знал о нем? Вроде парень жил с матерью недалеко от верфи. В дружине прослыл балагуром и задирой. Ветреный повеса, у которого была вся жизнь впереди. Через год-два он бы, скорей всего, остепенился, обзавелся семьей. Теперь этому не суждено сбыться. Красивый некогда юноша – мечта слободских девчонок – ныне лежал с разрубленной топором головой. Изуродованный смертью, он больше никогда не прильнет к любимой. Не услышит звонкого девичьего смеха. Не обнимет мать…

Смерть не взирает ни на звание, ни на возраст. Она слепа, равна со всеми.

Следующая горсть. Мелкие крупинки прилипают к коже.

Добрыня, ветеран, настоящий старожил дружины. Он служил Марь-городу еще при Андрогасте – деде Петра. Всеволод вспомнил, как они с седоголовым кметом рубились плечом к плечу на узких горных тропах Велесова хребта. В тот день, когда остатки онригар в последней отчаянной попытке прорваться в родные степи штурмовали горы. Тогда он не сомневался, что все защитники перевала погибнут. Сломаются, падут под бешеным натиском ордынцев, сгинут. Всеволод ошибся. Люди Гальдрики выстояли, и тем, кто выжил в кровавом аду, казалось, будто теперь все им нипочем. Кто же мог знать, что Добрыня найдет свою гибель совсем в ином месте.

У смерти нет любимцев. Костлявая не забывает ни о ком.

Снова горсть. Черная жирная земля меж пальцев.

В очередной могиле лежал Варгор – немногословный уроженец побережья. Один из варигарских наемников, что продавали свою преданность и меч за звонкую монету. Он появился среди гридей совсем недавно, и Всеволод его почти не знал. Варгор не успел сродниться с семьей, которую являла собой дружина, но теперь стал своим. Сыном Марь-города, сложившим за него голову.

Смерть неотвратима, она придет за каждым.

Последняя пригоршня. Брошена на грудь Кузьмы.

Именно из-за зареченца они оказались здесь, но Всеволод не держал на него за это зла. Кметы исполняли наказ князя, следуя своему призванию и зову долга. В том, что они пали, не было вины крепача.

Горсть за горстью скорбь вместе с землей наполняла могилы. Прощаясь, люди прошли молчаливой цепью и встали поодаль. Мужики снова взялись за лопаты. Резво засыпали могилы и установили в их изголовье неотесанные камни, принесенные с собою из деревни. Разбойников негоже было хоронить рядом с погибшими от их руки, поэтому самую большую яму выкопали с другой стороны менгира, уложив в нее вольницу. Копать для каждого «соловья» отдельные лежанки у людей не хватало ни времени, ни сил. Впрочем, Калыга даже сейчас вполголоса сокрушался о том, что лихому люду оказали «много чести». Похоже, атаман считал, что их следовало просто утопить в трясине. Быстро, не проявляя особого усердия.

Всеволод полагал иначе. Он считал, что, каков бы ни был человек, что бы он ни совершил, его тело не заслуживает кощунственного небрежения и надругательств. Этого же мнения, похоже, придерживалась Врасопряха. К удивлению остальных, на святую землю колдунья пришла одна. Ксыр остался приглядывать за лошадью в деревне. Видеть волховушу без стоящего за спиной гиганта было странно, но никто не рискнул спросить об этом. У Врасопряхи на все имелись веские причины.

Переходя от камня к камню, от надгробия к надгробию, она ставила на каждом маленький огарок. Зажигая свечу, колдунья сопровождала действие коротким заклятьем. Попутный аводь поможет мертвым безопасно миновать Бездну по дороге в Ирий. Найти свой путь. Не затеряться в первозданной Тьме. Последним стал камень, установленный над могилой лиходеев. Колдунья и его не обделила ни свечой, ни скорбным словом.

Как только погребальный ритуал закончился, отряд из кметов и селян отправился назад в деревню. Усталые мужчины, измученные животные и женщина-колдунья оставили позади укрытый в высокой траве кромлех. Кладбище тревожно мигало им вслед глазками свечей. Мерцающие огоньки дрожали и метались на камнях и вскоре скрылись в пелене тумана.

Остров зареченцев медленно закутывался в кокон тьмы…

Отъявленная ложь

Когда отряд Всеволода добрался до деревни, майская ночь уже полностью вступила в свои права. Висящая над долиной хмарь сделалась гуще, тяжелей. Словно напуганная тьмой, она приникла к земле, скрыв и без того едва заметные тропы. Расползаясь между кочек, туман тек и струился, принося с собою запах тины, сырости и гнилой воды. Болото настойчиво давало знать, что оно все еще тут, под боком, никуда не делось. Бредя по колено в белом мелководном «море», гриди тут и там натыкались на невиданных зверей. Их уродливые горбатые спины торчали из молочных волн. При приближении «чудовища» оказывались обычными корягами и мокрыми от росы кустами. Тьма сгущалась. Идти с каждой секундой становилось все сложней. Не будь с ними деревенских мужиков, дружине долго пришлось бы петлять по окрестностям, ища дорогу.

Наконец впереди забрезжил свет факела. Харитон в сопровождении второго своего сына – Демьяна – расположился у деревенских ворот. Под сенью костяного навеса. Завидев людей, Демьян бросил подпирать спиной вереи и кивнул отцу. Староста поднял факел повыше, освещая путь. Гриди ступили на бревенчатый мосток, ведущий к деревне. С глухим грохотом прошли по бревнам.

Харитон встретил отряд радостной, но совершенно неискренней улыбкой. Он словно прятал ее в кармане кожушка и с нетерпением ждал случая достать и напялить на уста, как шапку на чело. И откуда только взялось столько притворства в человеке?

– Вернулися, соколики мои, – запел он слащаво. – А мы-то уж переживать начали, оттого и вышли, шоб, значится, путь вам указать. Негоже ведь престолонаследнику ночью по болоту блудить. Не дай-то боги приключится чего.

– А что, ночами здесь небезопасно? – нарочито небрежно поинтересовался Петр, сбивая грязь с сапог.

– Токмо ежели ты нездешний, – отмахнулся Харитон. – Не зная тропок, легко можно в топи угодить. Но полноте, что это я все болтаю и болтаю стариковским помелом. Вы же ж усталы с дальнего пути, а банька уж истоплена. Да и стол Авдотья накрыла. Милости прошу. Вас, Петр Полыч, с другами. И вас, уважаемая веда. На застолье будем всем сердешно рады.

– А как же остальная дружина? Их приветите, накормите, по хатам разведете? Да хоть бы и на сеновале теплое местечко предоставьте, все сгодится. Марьгородские витязи неприхотливы.

Харитон со скорбным видом развел руками, затряс лысой макушкой.

– Ох, Петр Полыч, рады б мы, да в хатах наших рослому богатырю не развернуться. Потолки низки, а лежанки из дуба точены. Тверды, как камень, не под спины городскому люду. Не класть же на подножную солому воина, это грех. В заразны избы тоже не пойдешь, ну а что до сеновалов, так те еще с зимы порожние стоять. Но вы не беспокойтися, уж позаботилися мы о ваших людях, все чин по чину сделали, свели их на становище, которое Гнилой Кут зовем. Наши мужики на той елани торф на зиму готовят. Там и посуше будет, и халупы, кураем [61] крытые, поставлены. Есть где разместиться во спопутности и удобстве. Тем паче как узнали десятники-то ваши, что, окромя чумных хаток, почивати негде, так и сами изъявили желаньице на Гнилой Кут отправиться.

– Неужто прямо изъявили?! Не дождавшись на то ни созволенья от своего воеводы, ни команды княжьей, – недоверчиво вздернул брови окольничий.

– Истину глаголю: сами они это порешили, я просто предложил. Неволить их никто не собирался.

– И лежит этот твой Гнилой Кут, наверно, близко, но не так чтоб очень. Где-то за укрепленным тыном? – спросил Всеволод Харитона, при этом выразительно глянув на Петра.

– Такить совсем уж недалече. Пехом два шага с четью. Покуда мы с вами вечерять начнем, Демьян остатных из дружины до него сведет. Оглянуться не успеем.

– Хорошо, тогда пусть ведет. Мы все отправляемся на Гнилой Кут, – уверенно сказал Петр.

Староста от неожиданности раскрыл рот, растерянно пролепетал:

– А как же банька, как же пир в вашу честь? Все ж готово, с пылу с жару. Козочку молоденьку забили, на углях изжарили, пирогов спекли, соленья с погребов достали… Не побрезговати, ведь от чистого сердца… просим…

– Нет. Извини, конечно, добрый человек, но в Марь-городе так заведено: тот, кто ведет войско, с ним и остается. Поелику негоже князю оставлять свою дружину.

При этих словах Петра Всеволод почувствовал, как его наполняет гордость за сына Ярополка. Поход медленно менял княжича в лучшую сторону. Мальчишка на глазах мужал. Похоже, сказанные окольничим слова не пропали втуне, дошли по назначению. Петр прислушивался к нему, делая правильные выводы, и от этого у Всеволода потеплело на душе.

Харитон, видя, что упорствовать бессмысленно, смирился. Мужики, помогавшие копать могилы, бросили напоследок пару косых взглядов и скрылись за воротами деревни. Остальной отряд двинулся следом за отпрыском земского старосты.

Свет факела прогрыз в ночи скудную просеку. Демьян, петляя среди кочек, уводил их все дальше от деревни. Луна еще не встала, и мерцающие звезды украсили Птичий путь [62] сверкающим шитьем. В центре небесного венца сияла Прикол-звезда [63] – извечный ориентир заблудших.

Расписанный Харитоном на все лады Гнилой Кут оказался вовсе не так близко, как уверял староста. Представ перед дружиной еще одним болотным островом, он походил на вотчину зареченцев как две капли воды. Разве что был намного меньше. Подступы к хилой земной тверди пестрели неровными ямами, в которых крепачи рубили торф. Заполненные проступившей сквозь грунт водой, теперь они служили домом для пиявок и лягушек.

Проведя людей среди озерков по одному ему известному маршруту, Демьян наконец-то вывел их к становищу. Сметливые марьгородцы уже успели разбить и обустроить лагерь. Над весело трещащими кострами призывно булькали котелки, раздавался смех и гомон усталых, но не потерявших присутствия духа людей. За спинами воинов, воздев к небу островерхие крыши, действительно маячили обещанные Харитоном бурдюги [64]. Воевода тут же приметил, что самый большой и новый поспешили занять опричники. Барские сыны упорно блюли расстояние от черни.

Едва увидев Всеволода, десятники поспешили к окольничему навстречу. Сидевшие у костров кметы приветствовали товарищей, протягивая им миски с горячим варевом. Освобождали места у огня. Тут же как из-под земли вырос Ксыр, подавая хозяйке теплый плащ из саржевого сукна. Даже ослов поспешили разнуздать и угостить овсом.

Лишь Калыгу никто не бросился встречать, и атаман приспешников в гордом одиночестве проследовал к месту, выбранному боярами для постоя. Петр, немного помявшись, двинулся за ним следом. Уходя, он бросил тоскливый взгляд на шумную компанию дружины. Невооруженным глазом было видно, что пареньку хотелось остаться среди сплоченного и говорливого отряда простолюдинов, но родовая гордость взяла верх. Княжич примкнул к дворянам.

Подчиненные приветствовали Калыгу и Петра сухо. Даже с прохладцей, на что разозленный атаман отреагировал свирепым взглядом и бранью. Бросив напоследок пару указаний, которые, впрочем, никто не кинулся немедленно исполнять, раздраженный Митрий поспешил скрыться за дверью халупы.

– Что-то припозднились вы, Всеволод Никитич. Местный этот – Харитон – уверял, что доберетесь засветло, – сказал Пантелей, подавая воеводе миску, наполненную душистой солдатской похлебкой, и краюху хлеба.

– Нам он тоже много чего наплел, – ответил окольничий, предварительно обернувшись, чтобы убедиться, что Демьян не стоит рядом. Вот только сына старосты нигде не было видно. Похоже, он воспользовался моментом суматохи и убрался восвояси, не попрощавшись.

Приняв посудину из рук десятника, Всеволод почувствовал дразнящий запах. Он только сейчас понял, насколько проголодался. Однако прежде чем приступить к еде, окольничий не преминул задать мучивший его вопрос:

– Мне другое интересно: отчего вы из деревни ушли? Почто ослушались наказа и нас не дождались?

Десятники обескураженно переглянулись. Вопрос воеводы, очевидно, застал их врасплох.

– А я ведь говорил: не станет Всеволод Никитич свои слова чужому доверять… – Пантелей в сердцах сплюнул.

Видогост грязно выругался, помянув мать старосты, которую, не стесняясь в выражениях, упрекнул в скотоложстве.

– Полагаю, Харитон сказал, что как раз такой приказ я и отдал, – уже не удивляясь, холодно усмехнулся Всеволод, отправляя ложку в рот.

Горячая пища благословенным даром отправилась в желудок, почти не испорченная злостью воеводы. Уж очень Всеволод Никитич не любил, когда из него пытались сделать дурака. Особенно таким топорным способом. Ведь Харитон не мог не знать, что его обман вскроется, стоит воеводе ступить в лагерь. Так зачем лгать? Упрекнуть старосту можно было во многом, но не в глупости, а значит, здесь кроется что-то еще… Всеволод откусил кусок хлеба, раздумывая над тем, почему Харитону так важно было вывести дружину из деревни.

– Правда ваша, Всеволод Никитич, облажались мы. Да только убедил он нас, зараза. Полчаса расшаркивался, словно коплун [65] в поисках червей. Еще и два бочонка медовухи с собой отдал. Мол, отведайте домашней браги, от чистого сердца дарованной… – Видогост, сверкнув глазами, сжал в кулак пальцы не затянутой в лубки руки. – Вот сука!

– Видно, оченно ему хотелось, чтобы мы оказались на этом островке, – поскреб заросший щетиной подбородок Пантелей.

– Но не все. Петру, Митьке, мне и Врасопряхе он предлагал остаться в его тереме. Пир горой обещал, сладкий сон…

Всеволод задумчиво отправил в рот еще одну ложку, но почти не почувствовал вкуса, полностью поглощенный размышлениями. В конечном итоге он решил:

– Что-то недоброе здесь намечается, вот только непонятно что. А потому сегодня посадите ребят у костров поярче, и пусть поддерживают в них огонь всю ночь да песни пьяные орут.

– Так их же за версту видать будет.

– Вот и хорошо, потому как тем, кого мы в скрытные дозоры по кустам поставим, меньше внимания достанется.

– Засада, значит, – хмыкнул Пантелей. – Думаете, лапотники отважатся на нас напасть?

– Это с заступами да серпами? Вряд ли. Но повторять вчерашнюю ошибку я не стану. Береженых боги берегут… Всем остальным скажите, что спать сегодня нужно вполглаза, при оружии и в броне. Тетивы смазать и натянуть на луки, колчаны держать подле лежанок. Факелов побольше заготовьте. В общем, сами знаете.

Выслушав указания воеводы, десятники отправились их выполнять. Всеволод, поудобнее усевшись у костра, основательно взялся за похлебку.

Те, кто бдят

Повинуясь привычке, воевода прошел с обходом отходящий ко сну лагерь. Навестил раненых, которых разместили в отдельной халупе. Проверил караульных. Следуя плану, кметы развели по краям поляны костры, шумно балагурили и всячески делали вид, что захмелели. Десятники выбрали для роли выпивох Василевса, Родима и Илью – самых горлопанистых. Кметы отлично справлялись. Не знай Всеволод правды, и сам бы поверил, что караульные вдребезги пьяны. Пожелав воинам не шибко увлекаться образом выпивох, окольничий углубился в береговой кустарник. Там, в прикрытых лапником ямах, залегли скрытые дозоры. Укрывшиеся в схронах кметы исправно бдели.

Продолжив свой путь, заглянул воевода и к опричникам, но их бурдей, закутанный в саван темноты, выглядел пустым. Лишь подойдя ближе, Всеволод услышал, как изнутри, просачиваясь сквозь дымницу [66] в бревенчатой стене, раздается хор посапывания и храпа. Утомленные барчата спали. «Тем лучше», – улыбнулся про себя воевода. Оставалось разрешить последний вопрос.

Обойдя крайнюю в ряду халупу, воевода направился к шатру колдуньи. Остановившись перед серым пологом, прикрывавшим вход, он в нерешительности замер. В памяти неожиданно всплыла неловкая встреча с Калыгой. Интересно, что он делал у Врасопряхи той ночью?

– Я здесь, – раздался тихий хрипловатый голос ворожеи откуда-то со стороны, из переплетения мрака и полутонов. Выглядели тени как паутина, сотканная гигантским пауком. Сделав несколько шагов к тенетам, Всеволод увидел и саму колдунью. Ворожея сидела на невысокой пирамиде, сложенной из неровных, рубленных кирпичиками брусков торфа. Обхватив ладонями согнутую в колене ногу, колдунья задумчиво смотрела в ночную мглу. В небе холодно пылал пошедший на убыль, но все еще пузатый диск луны. Паучьей сетью оказалась разлапистая корявая сосна. – Вот и пришла пора поговорить нам, Всеволод, не так ли? Должна я рассказать, что за секрет таю о Ксыре. Ты ведь за тем здесь? – не оборачиваясь, сказала морокунья все тем же тихим голосом.

Всеволод смолчал. Он совершенно позабыл о том, что давеча хотел расспросить колдунью о ее подопечном. А признаться в том, что он пришел сюда просто потому, что надеялся увидеть Врасопряху снова, показалось воеводе смущающей и глупой мыслью.

– Ты знаешь, что такое Бездна? – внезапно спросила женщина. Всеволод заметил, что глаза колдуньи снова полны того загадочного аконитового цвета, который он уже видел на берегу пруда. Не дождавшись ответа, ворожея продолжила: – Как часто мы слышим проклятия, бросаемые людьми в гневе или всуе: «Чтоб тебя Бездна сожрала!», «Поди ты в Бездну!» или более безобидное «Бездна побери!». Так говорят многие. Но спроси их, что она такое, и не получишь вразумительного ответа. Большинство представляет Бездну как бездонную дыру в земле. Где-то далеко-далеко, на краю мира.

– Они неправы?

– Взгляни туда. – Морокунья указала пальцем вверх, и Всеволод послушно поднял взор к небу, но тут же покачнулся. Потерял равновесие, принялся искать опору. Луна исчезла, а раскинувшийся над ними ночной купол стал бескрайним. Уйдя за неестественно выгнувшийся край горизонта, он весь искрился и мерцал мириадами звезд-сапфиров. Вся эта россыпь самоцветов вплавилась в фиолетовую туманность Птичьего пути. Привычное небесное скопление будто стало отчетливей и ярче. Обрело невиданную доселе глубину и цвет. Всеволод в потрясении разглядывал представшее перед глазами чудо. Он словно увидел небо в первый раз. Словно с глаз сняли натянутую прежде пелену.

А голос колдуньи, мелодичный, хрипловатый, крадущимся переступом забирался воеводе в череп. Он внушал, убеждая в правде, заставляя верить.

– Это и есть Бездна, – сказала Врасопряха, – бездонная, непостижимая. Находящаяся не где-то там, за морем, а всегда над нами, всегда рядом – бесконечно далеко. Великая настолько, что человек просто не в силах охватить разумом ее границ. Холодная и безжизненная. В основном… Но даже в ее непроглядной пучине есть обитаемые миры. Многие из них похожи на наш. Там тоже живут разумные создания. Они тоже сражаются, тоже любят и ненавидят. Им, по большому счету, нет до человечества никакого дела, как и нам до них. Однако в самой темной части Бездны, возле умирающих звезд, есть и другие, Древние, миры. На их безжизненных просторах, медленно угасая в своих бессмертных телах, влачат жалкое существование Старцы. Изгнанники, охочие до чужого тепла, чужого света, чужой жизни.

– Безднорожденные…

– У них много имен: демоны, бесы, бестелесники, невоплощенные. Все это о них. По незыблемому постулату Хоровода принято считать, что Темные ничего не могут нам сделать, поскольку даже самый близкий из миров, где они обитают, слишком далек. Невоплощенные не могут добраться сюда в своем истинном телесном обличье. И это действительно так: расстояния велики. Они наше спасение. Однако даже через несметное число леодров верст порой сюда долетает Эхо Темных. И вот тогда… случаются несчастья. Прибыв из Нави в Явь, Эхо стремится обрести плоть. Если ему это удается, оно меняет ее согласно собственным нуждам. Наделяет своего хозяина, своего раба могучей силой, мощью, но при этом пожирает его душу. Напитывается ею.

– Так вот откуда берутся одержимые бесами, – догадался Всеволод, ощущая, что теряет чувство направления. В странной сфере, где у неба нет ни конца ни края, он никак не мог разобраться, стоят ли его ноги на твердой земле, или он подвешен головой вниз. Да и сама «твердая земля» сейчас больше походила на небольшой остров в изменчивом, уходящем в бесконечность поле. Заросшее густой сиреневой травой, оно мерно колыхалось ковыльным переливом, словно накатывающие на берег волны. Куда бы ни перенесла их Врасопряха, они точно оказались за пределами Окоротья. Возможно, и вовсе покинули привычный мир.

– Ты прав. В народе двоедушцев называют так. – Колдунья замолчала, поднялась и, балансируя, прошла по островерхому гребню торфяной кучи. Со стороны казалось, будто она расправившей крылья птицей падает в небесный омут, наполненный сиянием далеких звезд. Всеволод не смог долго выносить подобного зрелища. От головокружения накатила дурнота. Боясь последовать за колдуньей, он вцепился пальцами в шершавый ствол сосны. В единственный доступный якорь, удерживающий его на земле. Врасопряха, не замечая состояния воеводы, продолжила променад по «небу».

– Изначально Хоровод волхвов был создан именно для того, чтобы не допустить в Явь невоплощенных. Не позволить им переступить Порог, разделяющий наш мир и Бездну. А в случае если подобное все-таки случится, найти ипостась Безднорожденного. Попытаться изгнать демона, пока не слишком поздно. Пока душа человека еще не сожрана и тело не подверглось превращению.

– А если не получится?

– Тогда волхв должен будет… уменьшить ущерб, так скажем.

– Предав горемычного огню? Ведь это правда: одержимых живьем сжигают на кострах… – Вполуха слушая откровения колдуньи, Всеволод изо всех сил старался утихомирить круговерть тошноты, вихрящуюся в животе.

– В качестве крайней меры. Обычно достаточно простой стали. Невоплощенные не переносят железа.

Окольничий сосредоточился на неровностях коры под ладонью. На собственном размеренном дыхании. Он делал что угодно, чтобы отвлечься. Лишь бы не видеть безбрежного звездного пузыря вокруг. Не обращать внимания на все возрастающую пустоту в подреберье. На медленно поглощающее его чувство падения в бездонную, уходящую в бесконечность яму.

– Ты говорила, – припомнил воевода, стараясь не поддаться нарастающему гнету паники, – что Ксыр не станет прикасаться к железу, выходит, он… он…

Голова у Всеволода пошла кругом, воздух застрял в горле. «Дышать! Ровно, вдох за вдохом», – приказал себе окольничий. Чувство, будто земля повисла над ним и низ поменялся местами с верхом, стало в сотню раз сильней. Небо явно собиралось упасть и раздавить его своим весом. Не в силах больше выносить подобной пытки, воевода упал на колени.

– Ох, Всеволод, что с тобой?

– Все… в порядке… – помертвевшими губами вымолвил воевода. Ноги окольничего подкосились, и он рухнул навзничь, туда, где сиреневая трава кружилась в безумном хороводе с небом. Глаза его застила темнота.

Очнувшись, Всеволод понял, что его голова лежит на коленях Врасопряхи. Ее блаженно холодная узкая ладошка покоилась у него на лбу. Рискнув раскрыть глаза, он обнаружил, что наваждение развеялось. Луна вернулась на свое место, подсветив серебристым ореолом волосы колдуньи. Врасопряха перехватила его взгляд обеспокоенными, мерцающими в темноте глазами.

– Прости, я совсем забыла, какое действие Порог оказывает на тех, кто попадает туда в первый раз. В том, что произошло с тобой, моя вина.

Всеволод не стал отрицать очевидное, но все-таки ощутил неловкость. Надо же: здоровый детина – и не смог совладать с наговором морокуньи. Стыдоба!

– Кстати, спящий ты такой миленок. Ни огненного взора, ни грозных речей… – добавила волшебница ехидно. Вопреки насмешливому тону, пальцы Врасопряхи погладили щеку Всеволода заботливо и нежно.

Окольничий, глубоко вздохнув, хотел было подняться, но решил повременить. Отчасти из-за того, что голова все еще кружилась, а отчасти из-за Врасопряхи. Воевода с благодарностью и толикой стыда принял близость этой женщины: мелодичное звучание ее голоса, мягкость рук и теплоту бедер под своим затылком. Эти незатейливые дары скрасили его тяжелый выход из беспамятства – пусть их дарительница и вызывала у него спутанные чувства.

Как весенний ласковый ветер заставлял старые деревья пускать почки, так и Врасопряха медленно пробуждала в воеводе что-то, что он почитал давно мертвым. Навеки погребенным в кургане пережитого горя. Бросив нарочито мимолетный взгляд на колдунью, Всеволод подметил то, что не замечал ранее. Он с удивлением обнаружил, что Врасопряха, несмотря на образ несгибаемой женщины, выглядела весьма хрупкой и надломленной, как стебель тростника. Что ее ладони – тонкие, с длинными красивыми пальцами, – наверное, никогда не ведали тяжелого труда. Что под нижней губой колдуньи есть маленькая, едва заметная родинка, вызывающая непреодолимое желание прикоснуться к ней губами. Он приметил, что глаза волховуши немножечко раскосы, а брови, пожалуй, чересчур густы. Всеволод рассмотрел множество невиданных доселе мелочей, на которые не обращал внимания раньше, говорящих о том, что их владелица живая и чертовски привлекательная женщина.

Где-то рядом раздались тихие осторожные шаги, почти бесшумные и оттого мгновенно узнаваемые. Воевода тут же приказал себе подняться, однако удалось это ему не сразу. Когда окольничий, пошатываясь, встал, Ксыр был уже рядом. Гигант безмолвно возвышался подле сидящей на коленях колдуньи, оставаясь все таким же бесстрастным и немым. Все таким же пугающе… инородным.

– Так кто же… что он такое? – с напряжением разглядывая Ксыра, спросил Всеволод.

Врасопряха встала, стряхнула с подола платья налипший мусор и призналась:

– Он – клетка, тюрьма для того, кто пришел в этот мир против его воли. Негаданным и нежеланным.

– Ты хочешь сказать, что вы заключили Безднорожденного внутри живого человека? Внутри Ксыра? – догадался Всеволод, внезапно ощутив, как от ужаса волоски на коже встают дыбом.

– Да.

– И этот великан с внешностью Леля[67]… О Перун, вы не просто погубили парня, вы заперли его душу вместе с этой тварью!

– Не смей его жалеть, – внезапно разозлилась Врасопряха. – Ты не знаешь, кем он был до того, как стал вместилищем для невоплощенного. Что творил с детьми в своем родном краю. Особенно с маленькими мальчиками. Ты не видел их изломанных, поруганных тел, потому как если бы увидел, говорил бы по-другому. Еще до вселения Темного это… существо было самым настоящим монстром.

Врасопряха подошла к Ксыру и, встав на цыпочки, заглянула в глаза гиганта. Обманчиво нежно провела ладонью по его щеке. Постепенно пальцы ведьмы скрючились, оставляя на лице парня четыре глубокие алые борозды. Светловолосый великан даже бровью не повел.

– Его преступления заслуживали равносильной кары, – тихо, но зловеще прошептала колдунья и одарила Всеволода взглядом ониксовых глаз. – Предлагаю смотреть на то, что стоит пред тобой, как на справедливую казнь насильника и убийцы. Думаю, вам с князем приходилось иметь дело с подобными людьми. Много ли к ним проявлялось сострадания? Каков приговор за убийство ребенка, за измывательство над ним? Что причитается согласно Кормчим книгам извергу, потерявшему человеческий облик? Четвертование лошадьми? Сажание на кол? Так вот, здесь произошло почти то же самое. Нам просто удалось совместить справедливость и нужду. Наказать убийцу и одновременно сковать заклятьем Подчинения порождение Бездны. Не знаю, как это назвать. Наверное, удача.

– Преступников вначале судят.

– Он и был осужден… А, понимаю, тебя тревожит, что сделали это вежливцы Хоровода, а не приставы с княжьего двора. Но уверяю: тогда все было справедливо. Доказательства вины оказались неоспоримы. Я это знаю, поскольку самолично поймала этого нелюдя над одним из растерзанных детей.

Врасопряха вдруг усмехнулась, злорадно, жестоко.

– Забавно, но одно время душегуб даже считал, что я спасла его от жаждущих крови и возмездия крестьян. Толпа желала разорвать его голыми руками. Глупец не знал, что его ждет…

– Думаю, ведай он о том, что с ним собираются сотворить волхвы, сам бы бросился на вилы ближайшего из крепачей.

– О, я бы не позволила ему так просто отделаться. Даже если бы он перегрыз себе вены по дороге на плаху.

Врасопряха снова усмехнулась, и от этой ухмылки Всеволоду стало не по себе. Он словно приподнял кисею над хлебным караваем, но обнаружил там гниющий кусок мяса, в котором копошатся черви. Если хотела, Врасопряха умела нагнать жути.

– Тебе может показаться, – продолжила колдунья, – что я сейчас скажу ужасную вещь, но каждый божий день, когда я видела в глазах этого ублюдка страдание, агонию души, пожираемой темной тварью, у меня становилось чуть теплее здесь. – Женщина коснулась пальцами груди. – Кара всегда должна соответствовать проступку, ты так не считаешь?

– И вас не заботит, что он по-прежнему опасен? Что, если пойманный вами Безднорожденный вырвется на волю? Он превратит Ксыра уже не в то чудовище в людском обличье, о котором ты рассказала, а в самое что ни на есть настоящее. С клыками, когтями и неуемной жаждой убийства. Признаю, мне не доводилось видеть преображенных одержимых, но рассказы о них давно в народе ходят. Страшные истории, дурные. И во всех, которые мне доводилось слышать, повторяется одна и та же правда: одержимых очень трудно уничтожить. Я не хочу, чтобы в разгар боя твой подопечный взбесился и бросился на моих ребят.

– Не тревожься, сдерживающие чары, которыми я его опутала, более чем надежны. – Колдунья отступила от Ксыра, а тот даже не попытался отереть капли крови, выступившие у него на лице.

– Эх, ежели бы мне давали медный грош каждый раз, когда я слышу нечто подобное, стал бы богатеем. Но обычно складывается все как раз наоборот. Любой подвох, что может приключиться, обязательно произойдет – таков закон мирозданья.

– Не в данном случае, – сухо бросила Врасопряха, в мгновение став колючей и раздражительной, какой делалась всегда, когда кто-нибудь начинал сомневаться в ее способностях. – И чтоб ты знал, Темные так же отличаются друг от друга, как и божьи твари на Земле. Та, что заперта в этом богатырском теле, что-то сродни нашей собаке или другому небольшому зверю. Злобная, как и все Темные, она, к счастью, легко поддается дрессировке. Я не стану утверждать, что бестия перестает быть опасной, но при надлежащем обращении она становится чрезвычайно полезна. А в нашем случае, возможно, и незаменима, поскольку Карасева Скверна, скорее всего, пришла из Бездны.

– Почему ты так решила?

– Помнишь, что Харитон сказал в деревне?

Всеволод наморщил лоб, припоминая разговор со старостой Барсучьего Лога.

– Ты про слова старосты, будто накануне бед в болота упала звезда? Считаешь, это как-то связано?

Врасопряха помолчала, подбирая нужные слова. Всеволод не мог отделаться от ощущения, что колдунья пытается облечь свои мысли в понятную для него форму. Это немного задело воеводу, который никогда не считал себя тупицей.

– Сейчас я не могу сказать определенно, имеет ли отношение упавший метеор к цели нашего похода или нет. Однако некоторые приметы указывают на это. Так что способности Ксыра чуять себе подобных могут нам сильно пригодиться.

Воевода снова обратил свой взор на подручного ведьмы. Парень стоял расслабившись, безвольно свесив руки и уставившись блеклыми зенками во тьму. На первый взгляд гигант казался совершенно обычным человеком. Смазливым батраком с крестьянского хуторка. Однако Всеволод помнил его убийственную скорость и потусторонний огонь, временами разгоравшийся в глазах. Помнил, как он расправился с пожилым татем. И все равно не верилось…

От созерцания Ксыра Всеволода оторвала Врасопряха.

– Ну что, Всеволод Никитич, я сполна ответила на твои вопросы? Доверяешь ли ты мне теперь? – Волшебница на мгновение прервалась, подавив зевок. – Хотя, если честно, мне уже все равно. Я настолько устала, что, наверное, засну прямо сейчас и прямо здесь, на сырой земле.

Женщина озорно стрельнула глазами в воеводу и промурлыкала:

– Если ты, конечно, не захочешь отнести меня в шатер.

Но окольничий, поглощенный раздумьями, не заметил игривого предложения кудесницы. Задумчиво потирая переносицу, Всеволод полностью погрузился в себя. Врасопряха, немного уязвленная таким небрежением, поморщилась, но прерывать размышления окольничего не стала. Знала, что в некоторых вопросах многие мужчины невероятно ограниченны, если не сказать тупы.

Наконец Всеволод вышел из оцепенения.

– Позволь задать последний вопрос.

– Только если он действительно последний.

– Скверна – что она, по-твоему, такое?

Колдунья внезапно посерьезнела и, обхватив себя руками, поежилась, как от резкого порыва ветра. Она отвела взгляд, обратившись в сторону затянутых пеленой рыхлого тумана болот. Залитая лунным светом тьма кипящим варевом бурлила среди камышей и одиноких остовов сухих деревьев. Двигалась словно живая.

Молчала волховуша долго и, когда Всеволод уже потерял надежду получить ответ, тихим шепотом призналась:

– Я боюсь, что Скверна – это смерть.

Не калением, так колдовством

Выспаться у окольничего не получилось. Всеволоду показалось, будто он только прилег, только опустил чело на свернутую попону, и вот уже мозолистая рука гридня теребит его за плечо.

– Вставайте, Всеволод Никитич, лазуна словили! Просыпайтися!

– Да тише ты, хорош трясти. Плечо мне сейчас развалишь.

Всеволод сел на лежанке и с трудом продрал склеенные сном веки. Вокруг темень и духота. К запахам плесени и сырой земли подмешивался аромат портянок, которые гриди просушивали, развесив на жердях под низким потолком. Сами обладатели благоухавших ног, постанывая и ворочаясь, расположились на низких лежанках, составленных вдоль стен халупы. На таком же точно топчане, худо-бедно выстланном овсяной соломой, сидел и сам воевода. Глаза окольничего уже достаточно привыкли к темноте, чтобы он смог опознать своего ночного гостя.

– Вятка, ты, что ли?

– Он самый, Всеволод Никитич. Соглядатая мы споймали. Потому, как и наказывали, я сразу к вам…

– Тише, не бубни. Раз поймали, значит, никуда уже он не денется, а мне еще обуться нужно.

Пошарив под лавкой, Всеволод нашел и натянул сапоги, предварительно намотав подвертки на ступни. Едва обувь оказалась на ногах, окольничий поднялся со скамьи, выпрямившись настолько, насколько позволял низкий потолок халупы. При этом он изо всех сил постарался не застонать. После сна в кольчуге, на неудобном лежаке тело чувствовало себя так, словно по нему прошла конница царя Гороха. Наплевав на нетерпеливый взгляд следопыта, Всеволод покрутил трещащей, как полено, шеей. Потянулся. Расправил плечи. Затем сладко зевнул и только после этого скомандовал:

– Веди.

Пойманный лазутчик, или, как его окрестил Вятка, лазун, опутанный по рукам и ногам веревками, лежал подле костра. Караульные не стали поднимать на ноги весь лагерь, и рядом с пленником стояли лишь они да взъерошенные сонные десятники. Держащий на перевязи руку Видогост и позевывающий красноглазый Пантелей с интересом разглядывали темный силуэт. Всеволод и сам поразился внешнему виду ночного улова.

Скрючившийся в пыли человек пребывал в состоянии несколько побитом, несколько измятом и основательно связанном. То есть выглядел как обычный пленник, за исключением пары обстоятельств. Первое: не считая набедренной повязки, прикрывавшей чресла, ночной гость щеголял полной наготой. Второе: он был абсолютно черен. Натертая чем-то кожа имела глубокий чернильно-синеватый цвет, блестя при этом словно глянцевый горшок.

– Вот он, голубчик, вздумал красться окрест лагеря. Думал, незамеченным пройдет, но не тут-то было. От меня не утаисся. Я ночами векшу на ветке замечаю, не то что окаянца без портков, – не без гордости заявил Вятка.

– При нем что-нибудь было? – спросил Всеволод.

– А то как же, – каким-то странным тоном подтвердил Илья и указал на стоящий рядом двухлямочный заплечный короб, плетенный из широких лык. Откинув с него крышку, гридь перевернул лубянку, вывалив содержимое на землю. Вначале Всеволод даже не понял, что это, но вот запах узнал сразу. Так пахло порченное ржой кричное железо, если его поместить под струю воды, – запахом бойни, запахом свежепролитой крови.

Илья поддел мыском сапога сваленное в кучу лоскутное отрепье и раскидал его по песку.

– Он это непотребство по веткам, кустам да бобылям вокруг лагеря развешивал. Больной ублюдок, – брезгливо оценил содержимое короба кмет.

Как оказалось, обоняние Всеволода не обмануло. Ворох рванины и тряпья действительно сочился кровью, которой ветошь пропитали добротно, до хлюпающих звуков.

– А ну-ка, переверните этого нефыря [68], – скомандовал окольничий.

Пантелей, склонившись над пленником, дернул его за плечо, переворачивая лицом к свету.

– А, черт, в чем это он? – Десятник с отвращением отер о штанину испачканную руку.

– Печная сажа и свиной жир. Для татей, промышляющих ночными грабежами, самое оно, – пояснил Никодим, нелюдимый, молчаливый кмет, о котором Всеволод знал лишь то, что он когда-то служил в дружине созраньского князя. – Намазавшись такой дрянью, человек делается вроде как незрим в темноте и скользким становится, словно угорь. Руками хрен ухватишь. С энтой сволочиной мы тоже намучались, пока скрутили.

– Ясно. – Воевода присел подле пленника на корточки, стараясь понять, что здесь, черт побери, творится! С перемазанного сажей лица на него глядели светло-голубые глубоко посаженные глаза. В открытом взгляде без особого труда читалась ненависть, лишенная примеси страха.

Где-то Всеволод уже их видел.

– Пантелей, плесни-ка водой в личико нашему гостю. Страстно хочется узнать, с кем мы имеем дело.

– С радостью, – осклабился десятник, отстегивая с пояса баклагу. Вынув пробку, Пантелей стал лить воду на голову лазутчика. Бедолага принялся браниться, извиваться и плеваться во все стороны. Потешное зрелище. Под всеобщий смех кметов гридь старательно отер пучком травы влажную сажу с лица пленника. Благодаря усилиям десятника из-под черной маски проявилось истинное лицо соглядатая…

– Ну что ж, здравствуй, Прокуд. Вижу, твой радушный донельзя отец прислал нам гостинцев, пусть и странных. – Всеволод кивком указал на охапку окровавленных тряпок. – Не расскажешь, для чего они?

– Ничего вам не скажу, собаки! Суки шелудивые на княжьем поводке! Штоб вы посдыхали все! Ненавижу! – захлебнулся желчью сын старосты. Извернувшись в путах, он попытался плюнуть в воеводу, но смог только напустить слюней себе под щеку.

– Надо же, какой ты гневный, – удивился окольничий, не ожидавший от зареченца столь буйного ожесточения. – О причинах вашей нелюбви к нам тоже умолчишь?

Прокуд в ответ снова смерил его жгучим взглядом, заскрежетал зубами и отвернулся.

– Воля твоя. – Всеволод поднялся на ноги, не пытаясь скрыть разочарования. – Ты же понимаешь, что упорство выйдет боком?

Зареченец побледнел, но продолжил молчать.

Это все усложняло, вынуждая воеводу прибегнуть к мерам, которые он не одобрял и не любил. Всеволод всегда считал пытки занятием недостойным и противоестественным для человека. Калечить и причинять боль живому существу претило натуре воеводы, но в определенных обстоятельствах откреститься от роли палача не представлялось возможным. Сейчас он понимал, что с этим ореолом лжи и полуправды Барсучьего Лога пора кончать. К тому же окольничий подозревал: на что бы ни рассчитывал Харитон, что бы ни должно было случиться в Гнилом Куте, произойти оно должно было сегодня ночью. А значит, времени почти не осталось.

– Илья, найди какую-нибудь железку да сунь ее в огонь, – скомандовал действительно огорченный, действительно недовольный собой воевода.

– Всеволод Никитич, прежде чем смерду пятки жечь, может, за колдуньей пошлем? Глядишь, она его не калением, так чарами своими разговорит, – подал голос Видогост.

– А ты прав, – как за соломинку схватился за предложение десятника окольничий. – Василевс, ну-ка, дуй за Врасопряхой.

Кивнув, воин бросился исполнять наказ. Он уже почти скрылся в ночной темноте, когда получил вдогонку еще одно наставление от воеводы, которое счел странным.

– Да смотри поосторожней там… с Ксыром, – крикнул ему в спину Всеволод.

Морокунья явилась на зов почти сразу. Правда, предстала перед всеми злющей, как волчица. Всклокоченная шевелюра, кое-как собранная в неряшливый хвост, и припухшее от сна лицо свидетельствовали о том, что Всеволод и десятники стали не единственными, кого ночной лазутчик лишил заслуженного отдыха. Прислужник Врасопряхи тоже появился, но старался не показываться воеводе на глаза. Маячил где-то поодаль. Всеволод не сомневался: на то было приказание колдуньи. Тем лучше. После того как он узнал правду, находиться рядом с Ксыром стало сущим испытанием. Все равно что распевать песню у пещеры людоеда.

– О-у-ох, и кто тут у нас такой добрый, что поднял меня посреди ночи? – подавив зевок, крапивным голосом заявила Врасопряха. – Что такого важного стряслось в этой глуши, что не могло подождать до утра? Вроде бы никто на нас не нападает. Тишь да гладь кругом. Али вы меня сюда вытащили, дабы полюбоваться вместе на округу? Сожалею, но я сейчас не в том настроении, чтобы отдать должное здешним красотам. Я устала и страшно хочу спать…

– Прости, государыня, что потревожили твой сон. Поверь, без нужды я бы этого не сделал, но в лагерь ворог пробрался, и нам потребовалась твоя помощь, – без особых угрызений совести пояснил Всеволод.

– Ладно уж, – смягчилась волховуша.

Всеволод подвел колдунью к пленнику, одновременно рассказав, при каких обстоятельствах они его поймали. Показал он ей и ворох кровавых тряпок, которые нашли у зареченца. Склонившись к вымазанному в саже парню, волшебница прищурилась.

– Неужто глаза меня обманывают? Это же…

– Прокуд, старшой сын Харитона, – подтвердил ее догадку Пантелей. – Мы аперва тоже удивилися. Спрашивается, и с чаво ему сдалося развешивать кровяные отрепки на кустах?! С какого хер… м… беса? Токмо вызнать у него ничего не вышло. Молчит, зараза, аки воды в рот набрал. Вот мы на вас и уповаем. На силу колдовскую, значит.

– То есть вы решили, что там, где не смогли справиться крепкие мужи, преуспеет хрупкая женщина? К тому же поднятая ни свет ни заря?

– Либо чары, либо пытки. Последнее мне претит, потому-то мы и обратились к тебе, государыня. Пожалуйста, скажи, что не напрасно, – тихо попросил воевода.

Волховуша как-то странно посмотрела на него, затем вздохнула и пожала плечами.

– Хорошо, коль ты просишь, не откажу. Вот только не знаю, с чего вы решили, будто выведное заклятье будет лучше каленого железа. Эй, вы двое, крепыши, держите его, чтобы не дергался.

Василевс и Никодим тут же навалились на Прокуда, в мгновение ока распластали его, вдавили в землю, обездвижив. Видя, как колдунья склоняется над ним, потирая друг о друга кончики пальцев, заметив ее пылающий взгляд, сын старосты забился в руках гридей, словно сом в сетях. Отчаянно и бесполезно. Кметы держали крепко. Пальцы волховуши, которые она протянула к отпрыску Харитона, вдруг поблекли, выцвели и стали прозрачными, как мутное стекло. Всеволоду показалось, что сквозь дымчатую плоть он даже видит кости морокуньи. От такого зрелища воеводе стало не по себе. Прокуд тоже это заметил. Он снова забился и запричитал, срываясь на крик:

– Нет! Уберите! Уберите ее от меня! Чур! Чур!

– Тише, тише, – мягко проворковала Врасопряха. – Будешь так трепыхаться – навсегда останешься пускающим слюни дурачком. Нам ведь этого не надо, правда?

Пальцы колдуньи легонько коснулись висков зареченца и, словно не встретив сопротивления, плавно погрузились в голову парня. Теперь уже Всеволод не сомневался, что видит кости сквозь кожу, сухожилия и мышцы ведьмы, потому что они начали светиться зеленым призрачным свечением, как гнилушки в старом пне. Врасопряха, запустив персты в череп отпрыска Харитона, принялась вдруг тихо петь.

Хрипловатый низкий голос морокуньи мерно вибрировал в убаюкивающем ритме, и Всеволод без труда узнал мотив. Мелодия оказалась детской колыбельной – напевом, которым любящие матери отправляли свое чадо в сладкие объятия сна. А еще Всеволод понял, что страшный образ ведьмы, баюкающей в ладонях голову Прокуда, будет еще очень долго преследовать его в кошмарах.

– Брп… грм-м-м. Хр-р-р, – внезапно захрипел, забулькал зареченец. Закатив глаза, он принялся натужно, словно против воли, цедить слова сквозь зубы: – Ба… ку… пф-ф… БаТьку наКазал, козЛиноЙ кров… ию ИзмаЖ-ж-ж… РазВЕзь… ПущАй ПримаНкой СтаНут. Пуф-ф-фСкай Сож… рет их ВсеХ. Поде-ЛОм. Пусть СгиНуТ, СучьЕ пЛе… мя. САмИ скор-р-р… о Ух-дЕм ОтсеДо… ва. Не Т. Вед-Дьма не От НиХ, не Зна… еТ-т, Сер-ре… б… О… с Со… боЙ Заб… рать! Др… гие ПусТь СА… ми Выб… ра… ютСЯ, СкоРО вхСе коНчиТся. кОНчИтСя! КОНЧИТСЯ! – ломая слова, на едином дыхании выдал болотник, пуская изо рта потеки пены, сотрясаясь в конвульсиях.

Не в силах более переносить подобное зрелище, Всеволод отвернулся, и взгляд его тут же наткнулся на посеревшие, перекошенные от страха и отвращения лица остальных гридей. Кметы все так же стояли полукругом возле них с ведьмой, но мины воинов ясно говорили, что каждый готов отдать месячное жалование, лишь бы оказаться как можно дальше от творимого колдуньей ведовства. Особо впечатлительный Илья шумно простал желудок за ближайшими кустами.

– Все кончилось, – произнесла колдунья. Окольничий кивнул и решился снова посмотреть на Врасопряху.

Волховуша уже встала с колен и теперь, поправив волосы, принялась отряхивать ладонями подол платья. Совершенно обычными ладонями с красивыми длинными пальцами. Последствия волошбы сгинули без следа.

– А с ним что? – спросил окольничий, кивком указав на распростертое тело зареченца.

– Скоро очнется, – равнодушно бросила колдунья.

– Ты что-нибудь поняла из той белиберды, которую он нес?

– Немного. Только то, что остров этот должен был стать для нас могилой. Что-то должно было сожрать здесь всех, выследив благодаря приманке, которую Прокуд развесил по велению отца.

– Илья, тряпье в огонь, быстро! Василевс, Вятка, Никодим, пройдите по округе, поснимайте с веток все, что осталось. Будите осталь…

Всеволод осекся. Слова, так и не успевшие сорваться с губ, застряли в горле. Темноту ночи протаранил звук, разорвавший тишину в клочья. Утробный, низкий и протяжный рык не походил на глас чудовищ, с которыми приходилось иметь дело воеводе. Ни гыргалица, ни дхун, ни сам горын не были способны на такое. Казалось, от утробных звуков, скрытых в жутком то ли вое, то ли стоне, в теле завибрировали кости, а сердце замерло и сжалось. В следующий миг оно как следует садануло о ребра, разгоняясь до бешеного ритма. Вопль не просто пугал – он наводил ужас, взывая к самым истокам памяти, доставшимся человеку в наследие от косматых предков. Он заставлял вспомнить, отчего люди встарь боялись темноты. О скрытых в ней острых когтях, белых клыках и звериной, дикой силе.

– Кажися, это со стороны деревни, – в могильной тишине шепотом произнес белый, словно полотно, Вятка.

– Ага, в сам раз оттуда, – подтвердил его слова не менее бледный Пантелей. – Что делать будем, Всеволод Никитич?

– Тихо вы…

Воевода, обратившись в сторону жуткого воя, недвижно стоял, напряженно вслушиваясь в темноту. Он старался уловить еще хоть какие-нибудь звуки. «Но что это? Вроде треск дерева? Выворачиваемые с корнем бревна частокола? Или разносимые в щепы ворота палисада? А это что? Неужели человеческие крики? Хватит!»

– Поднимайте дружину. Все к оружию! Возвращаемся в Барсучий Лог!

Глава 5

Скверна

Помочь можно лишь живым

Всеволод тяжело опустился на крыльцо из необструганных плах. Замшелые, гнилые расщепы блестели утренней росой. Холодная влага, тут же пропитав ткань штанов, неприятно захолодила кожу. Впрочем, Всеволод сейчас готов был сесть хоть в лужу. После ночного боя ноги его больше не держали.

Отовсюду несло гарью, болью и болотом. Здесь всегда пахло болотом.

Пытаясь избавиться от металлического привкуса на языке, Всеволод сплюнул, но мерзкое ощущение ржавчины во рту осталось. Несмотря на студеный утренний воздух, докучала удушливая, лежащая на груди тяжесть. Опасливо попробовав глубоко вдохнуть, Всеволод охнул. Колющий прострел под ребрами не позволил воздуху проникнуть в легкие. Осторожно переведя дыхание, он оперся на рукоять меча, воткнутого острием в землю. Отстраненно заметил, как на востоке из глубин трясины выплывает солнце. Яркий глаз светила, опутанный лентами тумана, гнал прочь повисший над Заречьем предрассветный сумрак.

«Надо же. Вот не чаял, что оно снова взойдет. Не после такой ночи», – опустошенно подумал Всеволод с каким-то внутренним отупением, вызванным вовсе не усталостью. Не только ею.

Вытянув перед собой ладонь, он с усилием подавил сотрясавшую пальцы дрожь. На другой руке воевода только сейчас заметил темно-красные подсыхающие потеки, которыми был измазан разорванный рукав кольчуги. Бурые пятна ползли по стеганке, спускаясь к локтю, где переходили в алые разводы, покрывавшие наруч и ладонь. Боли он не чувствовал.

«Это не моя кровь… Или все-таки моя? А, какая, к чертям, разница? – Всеволод обвел отрешенным взглядом Барсучий Лог – вернее, то, что от него осталось. – И когда все пошло не так? Что я должен был сделать, чтобы не допустить этого?»

Рядом с окольничим, шатаясь от усталости, проковыляли Миролюб и Борислав. Кметы волокли изуродованные, растерзанные трупы зареченцев. Одно из тел принадлежало худенькому русоволосому ребенку – возможно, одному из тех, кто встречал отряд Всеволода в их первое посещение деревни. Тогда в васильковых глазах подростка сквозило любопытство, смешанное с восхищением и толикой страха. Теперь же в них застыла пустота.

Вытащив тела в центр площади, кметы присовокупили их к остальным мертвецам.

«Ничего. Я ничего не смог бы сделать, – крепко сжав зубы, понял Всеволод. – Никто не смог бы!»

Жижа хлюпала, булькала и стонала у них под ногами. Стенания болота перемежались хриплым, надсадным дыханием гридей и шипением горящей смолы, роняемой в воду многочисленными факелами. Отряд, кляня трясину, летел по ночному кёлёку со всех ног. Кольчуги, щиты и оружие бряцали на бегу, а пот, стекавший из-под шлемов, ел глаза. Ведущий дружину Прокуд, которому выдали холщовую рубаху и штаны, уже не сопротивлялся, не исходил показной злобой, а, наоборот, со слезами на глазах просил «милостивцев» поторопиться. Охваченный страхом за родных, он прокладывал самый короткий путь. Заставлял гридей двигаться по пояс в ледяной воде. Однако никто не возражал. Все уже слышали, что происходит в выраставшей на глазах деревне. Разрозненные звуки могли быть только треском выламываемых ставень и дверей, дикими, выворачивающими душу криками людей, ревом пирующего зверья… Все видели зарево пожара, красным куполом вставшее над селом, очертившее островерхие силуэты крыш.

Выступив к Барсучьему Логу, Всеволод взял с собою две неполные десятки, оставив на Гнилом Куте раненых, опричников и Петра. Во-первых, воевода не желал ждать, пока спесивцы продерут глаза, оденутся и соизволят к ним присоединиться. Во-вторых, он еще не настолько сошел с ума, чтобы тащить наследника марьгородского престола в неизведанную гущу боя. Мальчишка, конечно же, скандалил, хотел идти с ними, но Всеволод остался непреклонен. По счастью, окольничего поддержал Калыга, и Петру не осталось ничего другого, кроме как смириться. А еще с дружиной шла колдунья и, конечно, Ксыр. Выходя с Гнилого Кута, окольничий полагал, что их сил окажется достаточно. Но теперь, оказавшись в непосредственной близости от деревни, он начал в этом сомневаться.

– Поторопитеся, голубчики! Поднажмите! Пошибчей! Недалече-то совсем осталося! – причитал Прокуд, покуда последние из кметов выбирались из болота на твердую землю. Далее последовал еще один отчаянный рывок – и вот уже они оказались перед мостом, брошенным над черной лентой рва. Как ни странно, но ворота деревни – наиболее уязвимое, по мнению Всеволода, место в палисаде – уцелели. Вместо них разрушенной оказалась часть стены в полусотне шагов от резных верей. Туда, гремя железом, и устремились гриди. Пробегая вдоль прясел, они слышали, как за стеной частокола горит, стреляя искрами, чья-то изба. Как раздаются сдавленные людские крики. Звучали они теперь намного реже, чем несколько минут назад, и это пугало Всеволода более всего.

Дыра, к которой подошли воины, оказалась несколько саженей в поперечнике. Вал перед нею превратился в грязное месиво, испещренное множеством следов и глубоких борозд. По земле словно протащили что-то тяжеленное. Что-то, что изломало колья засеки и вывернуло бревна частокола из земли. Многие стволы оказались завалены вовнутрь, являя взору кметов темную щербину в прясле. Свет от пожара не проникал в пространство за тыном, и оттого оно выглядело входом в мрачную пещеру.

– Вятка, проверь, что там со следами? – попросил Всеволод, опасливо продвигаясь с воинами к пролому. Они до сих пор не знали, с чем имеют дело, а значит, разумно было поостеречься. Опыт давно научил Всеволода не бросаться сломя голову в омут, из которого можно и не выплыть.

Присев на корточки, следопыт осветил факелом взрытую множеством ног рыхлую торфяную почву. Охотник несколько секунд разглядывал отпечатки, прежде чем сказать:

– Ничего не понимаю. Вроде как волк тут прошел, – он указал на углубление с неровными краями, – а вот там косуля, а здеся, – он снова повел рукой, – вроде как кабан. Токмо странные какие-то отпечатки лап у их, чудные… И они больше обычных.

– Насколько?

Вятка оторвал взгляд от земли и поднял факел над озадаченным, растерянным лицом.

– Вельми [69].

Тьма за стеною недалеко от них вдруг захлебнулась тонким женским криком, который тут же прервался гортанным животным рычанием, переходящим в вой. Прокуд побледнел, как полотно, и рванул с места. Растолкав плечами воинов, он опрометью бросился вперед.

– Люба-а-ава! Невестушка моя! Любонька, я уже иду! – с рыданием заголосил он, слепо кидаясь через ров.

– Стой! Пропадешь! – крикнули ему вслед, но зареченец словно не слышал. Увязая, спотыкаясь, падая в жижу и вставая, он все равно продолжал идти. Вскоре Прокуд выбрался на противоположный берег рва и скрылся в проломе.

– Твою мать! – ругнулся Всеволод. – Пантелей, твоя десятка идет первой. Проходим перекоп по трое. Первая тройка в охраненье, остальные помогают вновь подошедшим. Алеко, будешь командовать людьми вместо Видогоста, замкнешь строй. Лучники, как переберетесь, пальцы держать на тетиве, бить во все, что хоть немного не походит на живого человека! Государыня Врасопряха… Ксыр. Прошу, держитесь за нашими спинами, так мне будет спокойней.

– Я могу и сама о себе позаботиться! – резко бросила растрепанная, взопревшая волшебница. Изнуренная резвым переходом, она тем не менее старалась казаться самоуверенной и гордой. Только у Всеволода не было времени тешить самолюбие своенравной ведьмы.

– Не сомневаюсь, а Макар и Тмил тебе в этом помогут. – Воевода кивнул паре рослых кметов: – Слыхали, головой мне отвечаете за сохранность государыни ворожеи.

Видя, что Врасопряха собирается поспорить, Всеволод опередил ее:

– Знаю, с Ксыром ты как за каменной стеной, но я сам видел, что на сотворение даже малого заклятья тебе требуется время. Нет, не возражай. Так вот, эти двое его тебе обеспечат. Все, хватит разговоров! Вперед!

Отряд, в считаные минуты перебравшись через ров, ступил в деревню.

Путь сквозь пролом вывел их в узкий закуток меж двух строений. Одно – изба, повернутая к ним приделом [70]. Второе, высокое, судя по разбросанным вокруг снопам обмолоченного жита, когда-то служило амбаром. Хрустя гнилой прошлогодней соломой, витязи медленно двинулись между стенами. Во тьму.

Первыми шла тройка лучников. Собранные, настороженные, они опасливо продвигались вперед, готовые мгновенно натянуть и спустить тетиву. Идущие следом воины несли тяжелые ратные копья и ростовые щиты. Держа над головой факелы, они освещали проулок, поскольку даже самому умелому стрелку нужно видеть, куда целиться и в кого стрелять. В случае опасности копейщики спрячут отступающих стрелков за стеной щитов. Остальная часть дружины следовала за ними, обнажив мечи и взяв наизготовку топоры. Теперь ни одному врагу не суждено было застать их врасплох.

Где-то сбоку раздался трескучий грохот, и в небо выстрелил сноп искр. Взмывший рой огненных насекомых заплясал в беснующихся клубах дыма. Это в горящем доме, скрытом от кметов изгибом переулка, провалилась крыша. С другой стороны деревни залаяла собака, но тут же смолкла, подавившись визгом. Рычание дворняги подхватил кто-то другой, гораздо более… матерый.

Впереди раздался плач.

– Люба, Любавушка! – причитал Прокуд, упав на колени перед чем-то, что выглядело как изодранный в клочья ворох тряпья. Неловко подняв изувеченное тело, крепач, покачиваясь, встал. Глаза его, полные слез и горя, ошалело уставились на воеводу.

– Как же ж так-то… Почему… – Закончить несчастный болотник не успел.

Что-то серое молнией спрыгнуло с крыши амбара на спину Прокуда. Продолговатая тень, похожая на волка, еще в полете извернулась, схватила челюстями парня за шею и одним мощным рывком разорвала ему горло. Гриди в ужасе замерли. Тело болотника еще несколько секунд стояло, окропляя темноту струей кармина, бьющей из разорванной артерии, прежде чем рухнуть в грязь. Тварь, убившая его, развернулась к людям. Поправ лапами зареченца и его невесту, чудовище предстало перед марьгородцами в свете факелов.

– О Боярагда, матерь божья! Неужто сплю я… – сдавленно прошептал кто-то из дружины.

Воевода почувствовал, как от ужаса и отвращения волосы на затылке встают дыбом. Как холодный пот слизнем ползет между лопаток, а пересохший язык липнет к нёбу.

Зверь имел в холке локтя три, не меньше. Строением тела он напоминал то ли собаку, то ли волка, но лишь отдаленно.

На розовой морщинистой коже болтались клочья серой шерсти и торчали странные наросты. Топорща кругленькие шляпки, они напоминали уже знакомые Всеволоду искрасна-синие грибы. Чудная поросль густела к загривку твари, где «поганки» сильно увеличивались в размере, образовывая неровный склизкий гребень. И, наконец, голова зверюги – зрелище, при воспоминании о котором, как был уверен Всеволод, он еще очень долго не сможет спокойно засыпать. Возможно, никогда.

Широкий выпуклый лоб образины усыпали круглые черные разноразмерные глаза. Создатель чудовища словно бросил горсть зениц прямо в морду зверю, не особенно заботясь ни об их количестве, ни о размере. Не имеющие склер, похожие на черные отшлифованные камни, они хаотично мигали, исключая всякую возможность понять, куда смотрит и к чему готовится их обладатель. Хочет ли он в следующее мгновение напасть на людей или броситься наутек. Довершала облик монстра вытянутая пасть. Зубы росли в ней странно, пробивая себе путь сквозь губы, щеки, скулы. Блестя мокрым алебастром, мелкое крошево клыков сгущалось возле переносицы чудовища, там, где ее украшала тонкая дыхательная щель. Пористая, как споронос гриба, она мерно сокращалась. Воздух вырывался наружу с тихим влажным звуком: «Хс-с-с… хс-с-с… хс-с-с…»

Вразнобой моргнув глазами, тварь склонила морду к трупу, лизнула кровь длинным черным языком и довольно заурчала. Это вывело воеводу из оцепенения. Он наконец-то смог оторвать взгляд от страшилища.

– Милсдарыня Врасопряха, ты вроде говорила, что Безднорожденные боятся стали. Я думаю, пришло время это проверить. Лучники!

Дважды повторять не пришлось. Стрелки́ не подвели, и четыре оперенные иглы почти одновременно впились в грудь и бок чудовища. Тварь взвизгнула и взвилась вверх свечой. Затем она припала на лапы и, в бешенстве сломав торчащее из груди древко, кинулась на людей. В два размашистых прыжка преодолев расстояние, отделявшее ее от стрелков, она раззявила чудовищную пасть, растопырила когти и бросилась вперед… чтобы с грохотом врезаться в стену щитов. Гриди, ухнув, единым толчком опрокинули монстра. В дело пошли копья. Пригвожденная к земле истыканная мерзость проявила недюжинную живучесть. Зверюга все порывалась встать, покуда Никодим не раскроил ей череп топором. Лишь вывалив мозги наружу, тварь затихла. Обойдя подергивающегося монстра, отряд заспешил к выходу из проулка. Никто из кметов не стал бахвалиться легкой победой: все понимали, что бой только начался и сейчас не время для пустых разговоров. Если они хотят спасти хоть кого-нибудь из зареченцев, нужно торопиться.

На оставленные позади тела Прокуда и его невесты марьгородцы старались не смотреть. Помочь можно было лишь живым.

Бегом преодолев последние несколько саженей, отделявших людей от выхода из проулка, отряд обогнул край хаты и ступил на площадь.

Железо в пламени куется

– Всеволод Никитич. – Осторожное касание тронуло плечо.

Воевода вздрогнул, вырванный из дремы, беспокойного полусна, в котором пребывал. Ладонь тут же рефлекторно бросилась шарить в поисках меча, прежде чем он сообразил, что ему ничего не угрожает. Что рядом больше нет чудовищ, а голос, разбудивший его, совсем не похож на злобное рычание и принадлежит обычному человеку. Похоже, окольничий сам не заметил, как закемарил, сидя на крыльце. Окончательно проснувшись, он с прищуром посмотрел на солнце. Судя по положению светила, спал он совсем недолго, не больше часа. Стоящий рядом Алеко, во внешности которого угадывалась толика романской крови, уважительно склонил перебинтованное чело.

– Прощенья прошу, воевода, за то, что разбудил. Токмо вам решить кое-что нужно. Поелику самим нам невдомек, как с ими быть…

Всеволод кивнул и, презрев скрученные судорогой мышцы, поднялся. Неслышно застонал. Тупая боль стянула грудь цепями, вонзая острия под ребра каждый раз, когда он пытался втянуть воздух. Похоже, бочине досталось гораздо сильнее, чем он думал. Но показывать слабость перед кметами Всеволод не собирался. Многим из дружины не удалось отделаться парой сломанных костей, так что разводить сопли из-за простого ушиба не было причины. Сунув меч в ножны, Всеволод двинулся следом за Алеко.

Дымящиеся руины – вот как точнее всего можно было описать то, во что превратилась деревня на болоте. Несколько хат, овин и часть частокола выгорели полностью. На месте домов остались лишь закопченные печные трубы, угольно-черные скелеты балок да острые пенечки куричин [71]. Еще одна изба была разрушена, словно снесенная тараном. Уцелевшие мужики, пыхтя и матерясь, растаскивали бревна в попытке достать тела своих соседей. Мертвых сносили в центр стогны, превращенный в жальник. Трупы зареченцев и гридей лежали на сырой земле уже в три ряда, но кметы все продолжали стаскивать на площадь найденные в разных частях деревни тела. Стараясь скрыть ужасы лютой смерти, особо изувеченные останки накрыли рогожей. Но тел было много, а ткани слишком мало. На всех ее попросту не хватило.

При всем этом опустошение, постигшее Барсучий Лог, острее всего проявлялось не в разрушенных домах. Не в надсадных криках раненых и всхлипываниях матерей над телами своих чад, а в глазах болотников. Блеклых и пустых. Всеволоду уже доводилось видывать такие взгляды. Взгляды людей, в одночасье потерявших все: свой дом, семью, веру в богов. Такие люди не видели для себя ничего впереди, кроме забвения и смерти. Они призраками слонялись по пепелищу, выискивали что-то в теплой грязи. Возможно, осколки своих утраченных жизней.

Миновав перевернутую телегу, из-под которой виднелись разбросанные и разбитые подношения зареченцев, обойдя стороною остов коровы, бесстыже выставивший обглоданные опруги ребер, Алеко подвел воеводу к группке смердов. Пара мужиков, несколько женщин и шумливая кучка разновозрастных детей окружили Пантелея плотным кольцом. Десятник, покачивая головой, старался вникнуть в сбивчивые, слезливые объяснения баб. Судя по растерянному виду воина, получалось у него не очень. Увидев Всеволода, он вздохнул с явным облегчением.

– Что здесь происходит? – строго спросил Всеволод, и кучка деревенских испуганно притихла. Лица смердов, донимавших десятника, были воеводе незнакомы.

– Дык вот, в подполье их нашли. В одной из заколоченных моровых хат. Гуторят, мол, сами деревенские их туда загнали, мол, как несогласных… – Десятник с хрустом почесал рыжий чуб под шлемом. – Ну, это как я понял.

– Чего? Что за несогласные такие? – изумился Всеволод, скрещивая руки на груди. В такой позе боль становилась почти терпимой, но все равно зло грызла ребра, мешая дышать.

В ответ на вопрос воеводы женщины разразились невразумительной, путаной тирадой, перебивая друг друга и утирая рукавами слезы.

– А ну-ка, цыц, пустобрехи! – прикрикнул на них крепкий, бритый наголо мужик. Блестящая лысина сильно выделялась рядом с впечатляющей черной бородой, доходившей здоровяку до середины груди. Такого же цвета поросль покрывала мускулистые предплечья и ладони крепача… Растительность на руках казалась столь густой, что невольно возникал вопрос: уж не оборотень ли, часом, их обладатель? Выступив вперед, лысый хмуро глянул на Всеволода. – Энто ты, стало быть, воевода марьгородский?

– Так и есть. А кто спрашивает?

– Виктор, – все так же угрюмо представился мужик. Окольничий заметил, что он вертит в узловатых руках какой-то металлический предмет. Подкову. На задворках памяти воеводы тут же всплыл разговор с Кузьмой, связанный с именем, которым назвал себя здоровяк.

– Кузнец?

– Он самый, – слегка удивился лысый.

– Кузьма о тебе упоминал.

– А-а… – неопределенно протянул зареченец. – Сам-то он как, уцелел?

– Погиб. Еще до нашего прихода к вам, в Барсучий Лог.

– Жаль, – ровным тоном промолвил кузнец, смотря в сторону. – Но, может статься, так ижно лучше. Не узнает теперь, что Скверность с его семьею сотворила. Может, даж свидеться ему с ими доведется там… – Виктор не стал уточнять, где именно. И так было понятно, что он имеет в виду. Вертя в руках подкову, кузнец замолчал, по-прежнему избегая смотреть на воеводу. Окольничий начал медленно терять терпение.

– Ну и что, Виктор, расскажешь, за какие такие прегрешения вас отправили в подпол, али заставишь клещами из тебя каждое слово тянуть? – не выдержал воевода.

– А что тут говорить? Не по нраву старосте пришлись помыслы и деянья наши. Непослушание мое, Карася да Агапита – это вон тот, тощий, что за моей спиной толчется. – Кузнец, не оборачиваясь, кивнул на субтильного мужичка, который под взглядом воеводы затряс безвольным подбородком и попытался спрятаться за спины женщин.

– Это ты о походе Кузьмы на княжий двор, о его просьбе?

– О чем же еще, – горько хмыкнул кузнец. – Харитон, голова наш и правитель, убедил люд, что вольности мы непозволительные для общины допустили. Что, позвав княжьих прихлебателей, накликали беду. Мол, он со Скверной все уж сам смог порешить. Нашел тех, кто с заразой сдюжит, а мы ему токмо перечим да палки в колеса вставляем. Супротивленье кажим. За энто мы и поплатились. Нас с семьями он в стылой повелел закрыть, а Карасеву родню за околицей на ночь оставить. На верную погибель, сукин сын.

Кузнец обвел побоище тяжелым взглядом. Не отрываясь, оглядел обугленные развалины домов, осиротевших соседей-погорельцев, задержал взгляд на трупах. Сплюнул.

– Ток вижу я, заплатить пришлось не только нам…

– Нет, не только, – согласился Всеволод, который вдруг почувствовал, как подступающая злость прогоняет усталость, как сжимаются кулаки, а на зубах скрипят слова и горечь. – Этой ночью пришлось расплачиваться всем. Сегодня ваше жадное болото нахлебалось людской крови в полной мере, а посему хватит юлить. Я сыт по горло зареченскими недомолвками и враньем. Давай выкладывай, откуда появилась Скверна? Почему твои рядовичи не хотели звать дружину? Почему глядят на моих воинов как на дерьмо, прилипшее к подошве, хоть мы спасли им жизни? Отвечай!

Бородач впервые посмотрел на воеводу прямо, не отводя глаз, в которых не было даже намека на испуг. Затем невесело усмехнулся.

– Ну а коли я не стану, что прикажешь, боярин? Вырвать мне язык? Кнутом спляшешь по лопаткам али распнешь на глазах у ребятни?

Всеволод мгновение боролся с желанием поддаться искушению и выполнить одну из угроз. Но хоть он и слыл вспыльчивым человеком, всегда быстро остывал. Вот и сейчас окольничий ощутил, как ярость покидает его вместе с желанием насадить голову крепача на пику. Вместо нее проснулся здравый смысл, так часто помогавший ему убеждать упрямцев. Стараясь не обращать внимания на нещадно ноющую грудь, он холодно заметил:

– Нет. Но ничто не помешает мне забрать своих ребят. Погрузить раненых на телеги, запряженные вашими лошадьми, и сегодня же, еще до заката, уйти за Ясные боры. А тебя и твое лживое племя оставить на съедение ночным тварям.

– Справедливо, – после минутного молчания согласился Виктор. – Так и быть, расскажу все, что о Скверне знаю. А вот почему княжьих холуев тут не любят… Так чтобы объяснить это, одних слов мало будет.

Кузнец перестал вертеть в руках подкову, бережно сунул ее за пояс и, погладив лысину, продолжил:

– Токмо прежде чем начну, поведайте, что здесь случилось. Нам, конечно, кой-чего слышно было из подполья, но как дошло все… до такого? – Кузнец обвел здоровенной, словно медвежья лапа, пятерней обращенное в пепелище село. Указал на ряд накрытых серой тканью тел.

– Ты что, и правда желаешь знать? – Всеволод стиснул зубы, с содроганием вспоминая пережитую ночь. На губах вновь проступил противный вкус железа, вкус ведьминого колдовства. – Ну что ж, слушай…

Отряд, разбившись на группы по трое, слаженно высыпал из переулка на деревенскую площадь. Копейщики воткнули в землю острые концы щитов. Уложив в специальные выемки древки копий, они словно возвели посреди домов маленькое укрепление. Колючего ежа, готового отразить любое нападение. Но то, что предстало в отблесках пожара перед взором марьгородцев, выбило их из колеи. Люди потрясенно замерли. Витязи дружины оглядывали лежащую перед ними картину, изо всех сил стараясь сохранить рассудок. Потому как образы, выплывавшие из огненного марева Барсучьего Лога, могли привидеться им только в страшном сне.

Всеволод не знал, существуют ли в глубине Нави темные места навроде Гири-Арки [72] номадемьяр, корижарского Джаха́ннама [73] или Нильфхейма [74] варигаров, но то, что он сейчас наблюдал в обычной деревне смердов, пришло явно оттуда. Отринутое из нутра преисподней за свое уродство, недостойное даже самой Бездны. Сегодня мир изменился, и воевода понимал, что он уже никогда не станет прежним. Образы одолеваемого Скверной села отпечатаются в памяти каждого марьгородского воина, как окаменелый след древнего дракона в мягкой глине.

А видел окольничий избу, объятую огнем и наполненную дымом. Внутри хаты кашляли и задыхались люди, не смея выйти во двор, где пировали монстры – до жути похожие на детей енотоподобные создания. С утробным мурлыканьем «детишки» лакомились останками мертвого мужчины, обдирая с костей мясо маленькими ручками.

Видел одуревшую от боли мычащую корову, которая ошалело брела по улице с висящими на боках заживо пожирающими ее страшилищами. Небольшие похожие на чешуйчатых гусениц твари цеплялись за шкуру животного серповидными конечностями. Раз за разом, погружая окровавленные пасти в плоть, они разрывали бедную буренку широкими, как капканы, челюстями.

Видел клеть с заваленными рухлядью окнами и дверьми. Сквозь просветы в разбитой мебели и домашнем скарбе выглядывали искаженные лица насмерть перепуганных людей. Болотники вилами и жердями пытались отогнать от входа стаю чудовищ. Похожие на убитого кметами в переулке «волка» уродцы прыгали вокруг крыльца, ловко уклоняясь от их выпадов. Несколько особо хитрых тварей забрались на крышу хаты и когтями продирали себе путь сквозь соломенную кровлю.

Видел людские тела, забытыми стригушками [75] разбросанные по селу. Над поверженными крепачами рычали и повизгивали трупоеды всех мастей. В некоторых из тварей все еще угадывались черты животных, извращенных Скверной, другие были уже ни на что не похожи. Единственное, что объединяло всех напавших на деревню чудовищ, – это яркие грибы, растущие на исковерканных телах.

– Пантелей, возьми воинов и отгони тех бестий, – скомандовал воевода, указав метательным топориком на горящий дом. – Выведи людей наружу. Остальные – за мной! Круши и бей!

Прижав щит-коршун к телу, Всеволод побежал в сторону осажденной хаты. Окольничий не оборачивался, он слышал, как гриди следуют за ним, бряцая железом. Никто не тратил сил на воинственные крики, которыми при внезапном нападении обычно наводили страх на стан врага. Чудовища не походили на пугливых, а привлекать внимание до срока было глупо. Когда до хаты осталось не более пяти саженей, воевода придержал шаг, приноравливая его к дыханию, замахнулся и метнул топор. Ему повезло. Кувыркнувшись в воздухе, лезвие с противным чавканьем вгрызлось в горб бесновавшегося на крыше «волка». Разбрызг крови разлетелся длинным тонким шлейфом. Зверь с воплем, похожим на визг ременной пилы, рухнул набок и замолотил по воздуху ногами. Извиваясь в попытках достать зубами до торчащего из спины топора, он заскользил по соломе и рухнул с края крыши. Всеволод, не останавливаясь, вынул меч и тут же, с ходу, подсек задние лапы другой твари, беспечно повернувшейся к нему задом. Краем глаза уловил суету и мельтешение, прикрылся щитом.

Зверь, похожий на рысь, но с брылями, увешанными гроздьями грибов, повис на коршуне, вцепившись когтистыми лапами в оковку. Под весом бестии ноги Всеволода подломились, заставив его припасть на одно колено, но он все-таки смог удержать защиту. Нависший над ним монстр зарычал яростно, неистово. Попытался схватить его исходящей слюной пастью. Не далее чем в вершке от лица воеводы ряд длинных клыков разошелся, будто ворота. Всеволод почувствовал на лице смрадное дыхание монстра. Заметил, как подвижные клыки «рыси» мелко подрагивают, словно крылья поющей цикады. Страшное, отвратительное зрелище. Но как следует испугаться воевода не успел. Не тратя понапрасну времени, он ткнул мечом прямо в раззявленный зев зверя. «Рысь» захрипела, давясь кровью и железом, конвульсивно дернулась всем телом и соскользнула со щита. Тяжело дыша, Всеволод выдернул оружие из пасти. Сталь противно скрипнула о зубы.

Поднявшись на ноги, Всеволод снова ринулся в бой.

Еще с четверть часа гриди рубили, били и кололи. Наконец наступило гнетущее затишье. Тела поверженных чудовищ валялись по всему двору, образуя то тут, то там настоящие завалы. Временная, шаткая победа. Во время боя несколько кметов получили серьезные раны, но на ногах пока держались. Монстров удалось отогнать от хаты, и сейчас ее обитатели спешно восстанавливали свое потрепанное заграждение.

Никто из зареченцев не вышел, чтобы поблагодарить своих спасителей. Никто не присоединился к их отряду. Впрочем, воевода и не надеялся на помощь деревенских.

Обеспокоенно обыскав площадь глазами, Всеволод нашел ее. Врасопряха расположилась у колодца, где перевязывала раны кмету. Окольничий не разглядел его лица, но, кажется, это был Миролюб. Тмил и Макар, блюдя наказ воеводы, охраняли волховушу, готовые защитить в случае необходимости. Несмотря на решительные позы, заметно было, что гриди стараются держаться от колдуньи поодаль. Сторонятся. Потому как рядом с кудесницей находился Ксыр.

То, что внешне казалось человеком, попирало ногами гору раздавленных, измятых тел чудовищ. Весь перепачканный в крови, он впервые широко, открыто улыбался. На первый взгляд и не разобрать, кому больше присущи черты монстра: поверженным страховидлам или красавцу-парню, который расправился с ними голыми руками. Обсидиановые отщепы на шее молодца пылали, как угли в очаге.

– Вижу, вам тут помощь пригодится. – Со стороны пожарища показался Пантелей со своей десяткой. Воины выглядели основательно потрепанными, но бодрыми. Воевода заметил среди гридей несколько перепачканных в саже погорельцев.

– Любым поспешникам будем только рады. Без ратного дела не оставим. – Воевода приветственно хлопнул по плечу десятника и тихо добавил: – Тяжко пришлось?

– Сдюжили. Но я так скажу: лучше пять раз с ордынским джагуном [76] порубиться, чем один раз с этой гнусью. Ей же ж совсем страх неведом. Даже полудохлая, эта погань все пытается тебя достать.

– Но сейчас мрази вроде бы затихли, отступили. Может, наконец-то поняли, что их здесь ждет.

– Не думаю, Всеволод Никитич, глядите. – Вятка указал на окольную, скрытую ночной завесой часть деревни. Всеволод до боли вгляделся в темноту. С трудом он различил то, что уже давно приметили острые глаза охотника. Серые мелькающие тени сбегались к ним со всего села. Во тьме тут и там мелькали фонарики горящих глаз, слышалось клацанье когтей и гикающее, похожее на перекличку подвывание. А за дальними домами уродливой черной тушей неуклюже двигалось что-то очень большое. С треском ломая желоба на крышах, разнося заборы и клеухи в щепки, оно явно направлялось к ним.

– Строй другов в оборону, Пантелей. Все только началось.

– Ох, чую, идуть сюды гости по наши кости, – буркнул десятник.

А Всеволод все вглядывался в темноту, силясь угадать, с чем еще им предстоит столкнуться. Бредущий тяжелой поступью темный силуэт не предвещал ничего хорошего.

Раны

Врасопряха, несмотря на изматывающую ночь, посвятила все утро раненым. Облегчая страдания тем, кому могла, и провожая отходным словом тех, кому помочь была уже не в силах. Свою походную лечебницу она разместила возле погорелых изб, у колодца, как раз во дворе хаты, рядом с которой дружина приняла первый бой с чудовищами. Трупы монстров уже успели убрать, и о ночном побоище напоминали только пятна крови на истоптанной земле. А еще, конечно, искалеченные люди. Изломанные внешне и душевно. Стонущие. Плачущие. Кусающие от боли губы. Умоляющие спасти их. Заключающие сделки с богами в попытке выторговать себе жизнь или хотя бы облегчить муки.

Казалось, даже воздух сочился болью и страданием, словно колотая рана. Всеволод с содроганием подумал, что начинает привыкать к подобным звукам.

Чудовища Скверны оказались на редкость хорошими убийцами. Они предпочитали не калечить, а губить своих жертв. Оттого-то изувеченных селян оказалось так мало. Из дружины тяжелые раны получили только Василевс и Никита. Оба воина лежали на рубленом лапчатнике, завернутые в коконы окровавленных повязок. Оба пребывали в горячечном беспамятстве. Хлопотавший над ними Борислав поочередно подносил к губам гридей глиняную чашку. Кмет пытался напоить товарищей чем-то, что по запаху и виду напоминало разведенный в водке деготь.

– Как они? – спросил Всеволод, глядя, как кмет заботливо вытирает испачканный снадобьем подбородок Василевса.

Борислав пожал плечами.

– Колдунья говорит, что ежели горячка не спадет в ближайшие пару часов, то оба отправятся к праотцам. Никитка вроде как охолонул уже, перестал метаться, а вот Василевс… – Борислав поджал губы и мотнул головой.

– Ясно. – Всеволод с болью посмотрел на бледных воинов. Людей, которых он привел сюда, в это гиблое чужое место. Рассадник лжи и чудовищ. – А где волховуша?

– Там, за той вон загородью, что она из орясин и тряпок приказала возвести. – Борислав указал зажатой в руке чашкой на перегородку, собранную из тонких жердей и рогожи. Перед ней над костром булькал и исходил паром большой котел с похлебкой. Рядом с ним кто сидя, а кто лежа расположились раненые.

– Заглядывал я туда, – продолжил кмет севшим голосом. – Видел, что она там с увечным людом делает, и так вам скажу, Всеволод Никитич: не можно нормальному человеку эдак поступать с другим. Чтоб все, что у него внутри, снаружи было видно. И чтоб копаться в ем голыми руками, словно в бочке с огурцами… Это ж богопротивно!

Всеволод ничего не ответил кмету. Неспешно пройдя среди стонущих людей, дожидавшихся внимания кудесницы, он откинул полог ткани и шагнул за ширму. Внутри висел тяжелый запах спирта, крови, вспоротых внутренностей и пота. Запах, хорошо знакомый ему по врачебницам, в которых лекари и вежливцы кроили, штопали и латали воинов на полях сражений. Запах, который Всеволод надеялся больше никогда не ощутить.

В матерчатой лечебнице волховуши оказалось просторней, чем он ожидал. В центре стоял длинный столярный стол с перекошенной крестовиной. Потертое дерево покрывали свежие потеки крови. На дубовой крышке верстака лежал средних лет зареченец в холщовой рубахе и портах. Левая штанина была коротко обрезана. Над обнаженным разодранным до кости бедром, тихо ругаясь, возилась Врасопряха. Помогала ей одна из крестьянок. Высокая круглолицая девушка с тугой косой, уложенной венцом, держала чашку с врачебной утварью. Здесь же, само собою, находился и Ксыр. Гигант уже сменил кровавое тряпье на новую одежу. Стоя перед столом, он держал высоко над головой большое начищенное до блеска медное блюдо. Скудные утренние лучи солнца, пойманные «зеркалом», падали на рану крепача.

Мельком взглянув на вошедшего окольничего, Врасопряха устало бросила:

– Я занята.

– Обожду, – смиренно ответил воевода. Не желая мешать волховуше, он отошел в угол. Встал рядом с кривоногим табуретом, на котором стоял ушат с водой. Судя по поднимавшемуся от него парку, горячей. Здесь же валялись перепачканные в крови тряпки и примостилась небольшая жаровня, полная багровых угольков. У противоположной стены ширмы возвышался уже знакомый Всеволоду составной короб со множеством полочек, содержащих снадобья ворожеи. Не представляя, чем себя занять, Всеволод принялся с интересом наблюдать за Врасопряхой.

Приняв из рук девушки какое-то зелье, упакованное в пузырек из белой керамики, ведьма обронила из него несколько капель в рану крепача. Затем, сведя ее края и взяв из миски кривую иглу, принялась быстро и умело их сшивать. Мужик, которого латала Врасопряха, против ожиданий, не дергался и не стонал. Зареченец либо пребывал без сознания, либо, что более вероятно, находился под влиянием чар.

Закончив накладывать швы, волховуша повернулась к своей помощнице и коротко скомандовала:

– Лукерья, воды, быстро!

Девушка тут же двинулась в сторону ушата, идя уверенно, но как-то странно переставляя ноги, словно вьючный мул под гнетом груза. Оказавшись перед воеводой, она не замедлила шага, не смутилась и не попыталась обойти его. Окольничий молча уступил дорогу. Неподвижные глаза крестьянки прятали за ресницами точечки зрачков. Маленькие, словно булавочные уколы.

Похоже, раненый мужик оказался не единственным, кого колдунья одурманила заклятьем.

Зачерпнув ковшом воды, девушка, ступая все так же неестественно, вернулась к Врасопряхе. Омыв ногу крепача, волховуша смазала ее мазью с резким запахом календулы. Подхватив чистые отрезы льняной ткани, взялась за перевязку. Всеволод неотрывно следил за ведьмой, впечатленный ее сноровкой. А он в этом кое-что понимал. Ему уже доводилось видеть умелых лекарей за работой. Закончив, Врасопряха отбросила потные волосы со лба и снова обратилась к девушке:

– Лукерья, скажи тем, снаружи, пусть забирают бедолагу. Все, что можно было сделать, я сделала. Теперь его судьба в руках богов. И еще: пусть найдут ему приличную кровать, где он сможет покойно отлежаться. Негоже будет, если мои труды пропадут напрасно лишь из-за того, что в вашей деревне не нашлось чистой постели.

Крестьянка коротко кивнула. Бесшумно проскользнув мимо воеводы, она скрылась за пологом.

– Надеюсь, меня ты никогда не зачаруешь, – тихо сказал Всеволод, глядя вслед девушке.

Врасопряха недовольно сжала губы. Взяв тряпку со стола и смочив ее в ковше, она принялась отирать перепачканные в крови руки.

– Не переживай: чары скоро развеются. Лукерья вновь вернется к своей обычной подневольной жизни, в которой нет ничего значимей сопливой детворы и вечно пьяного супруга.

– Но это все-таки ее жизнь. Тем более сейчас, когда ее дети и муж могут быть мертвы. Не думаешь, что она имеет право разделить свою скорбь со всеми?

Волшебница в сердцах отбросила тряпицу в угол, полыхнув на Всеволода глазами, исполненными гнева. Однако блеск их быстро померк, уступив место замешательству. Обхватив локти ладонями, морокунья отвернулась.

– Я была вынуждена, – тихо сказала Врасопряха. – Никто из них по доброй воле не хотел мне помогать. Не хотел помогать лечить собственных соседей. Рядовичей, с которыми они пережили бок о бок не одну годину, разделили общую беду. Порой мне кажется, я чего-то не понимаю в людях…

– Они просто напуганы и растеряны. Тем более многие тобою недовольны. Зареченцы видели, что ты сотворила с их кумиром, у которого они годами искали защиты и покровительства. На кого надеялись и уповали в своих чаяньях и напастях. Это не так просто позабыть.

– Не очень-то он им помог, этот взращенный на меду и молоке божок. К тому же, я думаю, не стоит напоминать, что бы с нами всеми сталось, не принеси я его в жертву, – отчеканила колдунья.

– Я тебя ни в чем не виню и не пытаюсь оправдать их. Просто объясняю.

– Вот спасибо, а я-то, глупая, и не поняла, – раздраженной кошкой фыркнула Врасопряха, убирая со стола инструменты и бросая их в плошку, от которой ощутимо несло крепким алкоголем. Облокотившись на верстак, колдунья устало прикоснулась кончиками пальцев ко лбу, прикрытому странным украшением.

– Тебе нужно поспать, – мягко сказал Всеволод, с заботой и тревогой глядя на волшебницу.

– Знаю. Нам всем нужно.

В этот момент занавесь откинулась, впуская внутрь зареченских мужиков в сопровождении Лукерьи. Кидая на кудесницу испуганные взгляды, крепачи в полном молчании погрузили пребывавшего в беспамятстве сородича на носилки. Никто из них ни словом, ни взглядом не поблагодарил колдунью за оказанную помощь. Девушка-крестьянка, тщательно завесив за ними ткань, замерла у входа. Уставившись осоловелыми глазами в пустоту, она мигом превратилась в немую статую.

– Послушай, Всеволод, ты ведь пришел не за пустопорожним разговором? Только не обижайся: в другое время я бы с радостью с тобою поболтала, но снаружи меня ждут люди, которым нужна помощь. Им больно, понимаешь? Так что хватит ходить вокруг околицы. Говори прямо, зачем ты здесь, и позволь мне снова заняться делом.

– Пусть они выйдут. – Всеволод указал на Ксыра и Лукерью, замерших в одинаковых позах, с одинаково отрешенным выражением на лицах. В безучастном молчании похожих на брата и сестру.

Колдунья незаметно повела рукой. Зачарованные в тот же миг покинули их, оставив Всеволода и Врасопряху наедине.

– Хорошо. Говорю прямо, как ты и просила: нам нужно уходить с болот.

– Что?! Бросим деревенских на произвол судьбы? А как же раненые? Многие из них не могут даже на ногах стоять!

– Местные уйдут с нами. Увечных погрузим на телеги, в которые впряжем уцелевшую скотину. Если этого окажется недостаточно, возьмемся за оглобли сами…

– Но им не выдержать тягот похода!

– А нам не выдержать еще одной такой же ночи. Из двух десяток на ногах у меня осталось семь человек. Пятеро убиты. Один сгинул неведомо куда и, скорее всего, тоже мертв. Еще двое, похоже, отправятся на жальник в ближайший час. И все это в казавшейся обычной охоте на лесную чудь! Такого урона дружина не несла с самой сечи у Триполья! Мы все с ног валимся от усталости и представления не имеем, сколько еще порченных Скверной тварей скрывается в топях. Я просто не могу рисковать! – Разгоряченный Всеволод повысил голос и тут же понял, что совершил ошибку. Глубокий вдох впустил в грудь колючий комок боли. Дыхание сперло. Мучительный спазм запер воздух в легких. Закусив губу, окольничий побледнел и охнул.

– Что с тобою, Всеволод? – Врасопряха разом растеряла всю свою заносчивость и недовольство.

– Ничего, устал просто, – попытался выдавить из себя улыбку Всеволод. Но даже он понял, что из этого ничего не вышло.

– А ну, снимай свою клепаную рубаху, – потребовала колдунья, упирая руки в бока.

– Она зовется кольчугой. И снимать ее незачем. Со мною все в порядке, ничего серьезного. Небольшой ушиб, не боле, – снова криво улыбнулся воевода, стараясь, чтобы боль не отразилась на лице.

– Тем более глупо будет это не проверить, раз уж ты все равно здесь. Снимай, говорю!

Всеволод понял, что Врасопряха не отступит. Отложив перевязь с мечом, он принялся с кряхтением стягивать с себя броню. С тихим звяканьем металлические кольца серебряным водопадом упали на стол. Следом за кольчугой отправилась стеганка и льняная сорочка.

– Ну надо же, и впрямь «ничего серьезного», – заметила Врасопряха с иронией, рассматривая воеводу. Ниже ключицы бок мужчины взбух и пестрел всеми оттенками бурого и фиолетового. – Если это небольшой ушиб, то боюсь представить, что в твоем понимании значит настоящая рана. Оторванная голова? Так, что тут у нас…

Всеволод вздрогнул и зашипел от боли, когда тонкие пальцы колдуньи принялись блуждать по его телу, ощупывая, изучая.

– Ага, пятое, шестое и, кажется, седьмое ребро. Но, по счастью, все сломаны удачно: ни смещения, ни обломков. В довесок рваная дыра в плече, но это, я так полагаю, для тебя просто мелочь, не стоящая внимания. Ну-ка, выдохни!

Взяв со стола широкий моток ткани, кудесница принялась аккуратно накладывать повязку на грудь Всеволоду. Сноровисто пеленая торс мужчины, она не переставала его распекать:

– Эх, здоровый, казалось бы, детина, должен понимать, что с такими ранами шутки плохи, а туда же… Чего это ты ухмыляешься?

– Да так, ты мне сейчас напомнила одну мою знакомую – Смиляну. Ау! Больно!

– Ну так не крутись!

– Так я вроде бы и не… Ау!

– Интересно, и кто ж такая эта Смиляна, которая дает тебе столь здравые советы? – нарочито небрежно поинтересовалась Врасопряха, завязывая в узлы концы повязки.

– Кормилица, что заменила мне мать. Она тоже вечно сетует на мою неразумность.

– Надо же, какая мудрая женщина! Давай сюда руку, и предупреждаю: вот сейчас будет действительно больно.

Морокунья, не церемонясь, вылила в рану на плече Всеволода зелье из очередной бутылочки, которую выудила из своего монструозного короба. В тот же момент палящая боль скрутила мышцы воеводы, разливаясь по жилам настоящим огнем, заставляя Всеволода втянуть сквозь зубы воздух.

– Ну-ну, я уже почти закончила, – успокаивающим тоном сказала морокунья, вновь берясь за иглу. Стежки легли на плечо воеводы ровным, стройным рядом, говорящим о дюжем навыке колдуньи. Всеволод снова задумался о том, где она могла так отточить свои умения, но вслух тихо произнес:

– Нам нужно уходить. Ты ведь и сама это знаешь.

Врасопряха молча продолжила сшивать окровавленную плоть, упорно избегая взгляда Всеволода. А он все пытался поймать ее глаза, в которые когда-то не любил смотреть. Пытался прочесть, о чем она сейчас думает.

– Ежели задержимся здесь – погибнем, – настойчиво продолжил он. – Оставить проигранную битву не зазорно, коли это сохранит чьи-то жизни… даже если некоторые из них придется бросить на весы.

– Думаешь, я не понимаю? – Врасопряха перекусила нитку и сплюнула в сторону. – Однако от этого не становится менее паршиво на душе. К тому же Скверна не сгинет просто так. Она продолжит расползаться по болоту и дальше, через Ясные боры. Ты же сам видел, что чудовища, ею порожденные, – это изменившееся до неузнаваемости лесное зверье. Порченое, превращенное этим паскудством во что-то невообразимое. Не знаю, чем вызвана зараза, затронувшая край болотников, в чем заключена первопричина бедствий, но она словно бы меняет округу согласно своей прихоти. Искажает все, к чему прикоснется. Сколько времени пройдет, когда она доберется до очередного Барсучьего Лога? Что тогда? Ты видел… мы все сегодня видели, на что она способна.

– Я не предлагаю позабыть о ней. Но ныне мы просто оказались не готовы к тому, как все обернулось. Отступим, чтобы вновь вернуться, но уже с полной ратью, с воевыми волхвами Хоровода. А ежели и этого окажется недостаточно, запросим помощи у князей-соседей.

– Правда? А ты не думаешь, что будет уже слишком поздно? – печально усмехнулась ведьма.

Воевода не нашелся что сказать. А волховуша, привстав на цыпочки, внезапно поцеловала его. Горячие и сухие губы Врасопряхи впились в его уста в коротком страстном поцелуе. Опаляющем и терпком, пьянящем, словно старое вино. От неожиданности Всеволод оторопел.

Сладостный момент продлился недолго. Ведьма отстранилась так же неожиданно, как приникла к нему. Окольничий удивленно воззрился на кудесницу, еще более сбитый с толку, чем несколько секунд назад.

– Не спрашивай почему. Просто захотелось. – Врасопряха откинула со лба витой локон. – Может, я все еще шалая после проведенной на ногах бессонной ночи, а может, все дело в тебе. Сидишь тут весь из себя такой суровый витязь, без рубахи… Как бы там ни было, мне снова нужно браться за работу. Так что уходи. Закончим наш разговор после. Иди, иди же.

Всеволод едва успел натянуть исподнее и накинуть на плечи стеганку, как был вытолкан волшебницей вон. Уже стоя за порогом, воевода растерянно оглянулся. По какой-то непонятной для него причине он вдруг почувствовал, как впервые за сегодняшнее утро на душе немного полегчало. Как усталость, гнетущая ответственность и беспросветная тьма потерь понемногу отступили. Сменились тихой радостью, хоть поводов для нее не было совершенно, ну абсолютно никаких.

То, с чем предстоит столкнуться

– Ищите, он должен быть где-то рядом. Не верю в то, что Харитон сбег аль сгинул в лапах Скверны. Такую хитрозадую мокрицу даже ей сцапать не под силу, а значит, он таится где-то здесь, в деревне. Снова обыщите хаты, пошарьте в погребах. Расспросите кузнеца. Он единственный, кто изъявил хоть какое-то желание помочь, пусть и преподнес его как жабу в крынке. Делайте что угодно, но сыщите! – Всеволод закончил наставлять Нимира и Миролюба.

Кметы понуро возобновили поиски старосты.

Неожиданно скорбный гул разоренного села, наполненный стенаниями, причитаниями и стонами, изменил свою тональность. Стал напряженней, глуше. Как оказалось, причина перемен заключалась в шуме, донесшемся из-за частокола. В ответ на глухой стук в ворота палисада деревенские бабы заохали, прижимая к себе маленьких детей. Мужики, наоборот, притихли. Однако воевода не разделил их страха. Скверна, сколь бы хитроумной ни была, вряд ли стала бы колотить в ворота. Скорее, она разнесла б их в щепки. В подтверждение догадки из-за бревен тына послышался залихватский свист и окрик.

– Отворяйте воротины, коль за порогом сиротины! – возвестил веселый голос Оболя.

– Ага, сироты-сиротинушки все здоровые детинушки! – поддержал его Куденей, чем вызвал хохот остальных опричников и новую серию дробных ударов.

– Открой им, – скомандовал Всеволод Пантелею. Вислоусый десятник тут же подчинился, скинув с кованых скоб тяжелый засов. Створки, певуче скрипя, поползли в стороны, впуская в Барсучий Лог отряд приспешников.

Первым на территорию деревни ступили Митрий Калыга и Петр Полыч. По насупленному взгляду княжича Всеволод понял, что мальчишка все еще серчает. Обижается на то, что остался вдалеке от битвы. Но даже пригрози ему кто плахой, Всеволод не поступил бы иначе. Как не дал бы ломаного гроша за жизни тех, кто по собственной воле лезет в драку с порождениями Скверны. Прошлая ночь многому его научила.

Следом за своим атаманом потянулись остальные опричники. Неспешно, вразвалочку перешли мосток, перекинутый через окружавший селение ров.

– Глядите-ка: гулянка здесь, похоже, выдалась на славу, – обведя взглядом разрушения и следы пожара, вымолвил Тютюря. Ярко-алый плащ Калыги и сверкающий в лучах солнца панцирь разительно контрастировали с измазанной в грязи и саже одежкой гридей. – Даже грешно спрашивать, кто с боя вышел со щитом, но я все-таки рискну. За кем победа, воевода? Оправдала ли себя твоя поспешность али прибыли вы словно трупоеды на погост – пройтись и мертвых посчитать?

– Точно подмечено, атаман, – гоготнул Некрас. – Умчались наши доблестные воины, словно не на сечу, а в бордель, даже своих увечных побросали. Видно, шибко им местные девки приглянулись!

– Не скажу, что мы опоздали. – Всеволод пропустил слова Чуры мимо ушей. Взгляд воеводы рыскал по пришедшим в поисках воинов, оставленных им на торфяном острове. Долго ждать не пришлось. Видогост и одноглазый Яков, поддерживая за плечи хромающего Богшу, показались из ворот последними. Убедившись, что с ними все в порядке, Всеволод продолжил: – А что насчет мертвых, то их пока что не считали, но коли на то есть желание, прошу за мной.

Воевода повел опричников в глубь деревни, на центральную площадь, куда снесли тела зареченцев и павших гридей. По мере продвижения насмешки и остроты приспешников сменяло напряженное молчание. Барчатам хватило ума понять, что произошедшее в деревне не было простой поножовщиной средь перепившихся на братчине мужиков. Остановившись перед рядами кое-как прикрытых тел, лежащих под сенью теперь уже неживой березы, Всеволод обернулся к молодым боярам. Взоры опричников больше не блестели уязвленной гордостью, которую они прятали за напускным весельем, а несли на себе отпечаток необычайной собранности. На побледневших лицах Синицы и Чуры отчетливо проступили следы недавно перенесенных побоев.

– Вот что сотворила Скверна всего за одну ночь, – сказал Всеволод негромко.

Бояре все как один притихли.

– Много марьгородцев пало? – кашлянув, глухо спросил Петр.

Всеволод развел руками.

– Перед тобою все, кто выжил и может на ногах стоять.

– Так мало?! – Петр потрясенно окинул взглядом немногочисленных уцелевших кметов. Изможденных людей с осунувшимися лицами и впалыми глазами, под которыми залегли темные круги. Многие из воинов носили пропитанные кровью повязки. Многие украдкой ругались и постанывали при движении от полученных ран. И всех их качало от усталости. Дружина в своем нынешнем виде ничем не напоминала бравых витязей, пришедших вчера в Барсучий Лог. Однако Всеволод уложил бы рылом в грязь любого, посмевшего сказать, что его люди сломлены. Пусть их знатно потрепали, но воинский дух дружины был все еще силен, о чем свидетельствовали угрюмые, но упрямые лица марьгородцев.

– Выходит, пока мы по топям блуждали, к вам дорогу по грязи выискивали, пока комаров кормили, ты, воевода, умудрился потерять добрую половину нашего войска! – по очереди потянув за пальцы, Тютюря снял перчатку с руки и сунул ее за пояс. Обращаясь к окольничему, Калыга не отрывал взгляда от Петра. – Ты не думай, я не упрекаю. Просто интересно, как так получилось, что ты оставил за спиною тех, кто сызмальства ратному делу обучался. Кто мог подсобить тебе советом и клинком. Как так получилось, что заместо спасения вонючих смердов ты сам на закланье княжьих воинов привел?

– Неправда ваша, боярин! – не выдержав, влез в разговор Пантелей. – Навет на Всеволода Никитича наводите. Решение правильное это было – на подмогу болотникам поспешать. Понеже токмо из-за наших скорых ног Сквернины страшилища подчистую всю деревню не вырезали. А что до павших, мы все знали, на что шли, когда «братскую» подписывали. За то целковые и получаем!

Возмущенный возглас десятника поддержал одобрительный гул остальных гридей.

– Конечно, твои люди за тебя горой, – белозубо усмехнулся Калыга. – Может быть, они и правы. Может, это я ошибаюсь. Только если взглянуть необлыжно [77], со стороны, то вот что выходит, воевода: ослушался ты своего князя, который, как я четко помню, наказывал тебе взять моих опричников с собою в бой. Дождаться, пока мы все сготовимся и ударим по супостатам в полну силу. Но ты вздумал своеволить. Не внял мудрому совету. Не поостерегся и попер напропалую, сгубив собственных людей!

Распалившись, Калыга почти выкрикнул последнее обвинение, но Всеволод лишь безразлично повел плечами. Он не стал напоминать Калыге, что молодой боярин был первым, кто вчера ночью поддержал предложение воеводы оставить Петра в лагере под охраной приспешников. Короткая память атамана его не волновала. Единственное, что сейчас имело значение, – это Скверна.

– Глупо было не взять нас с собой, Всеволод Никитич. Самых умелых рубак ты позади оставил. Лишил дружину ее острия! – науськанный Калыгой, взорвался Петр юношеским горячим гневом.

– Прости, Петр Полыч, но в тот момент все решало, насколько быстро мы до селенья доберемся. К тому ж никто не ведал, с чем мы здесь столкнемся.

– А и действительно, с чем? Мы ни одной вражины покамест в глаза не углядели, – подал голос Некрас, выговаривая слова слегка невнятно из-за распухшей челюсти. – Дайте, что ли, подивиться, каких таких чудо-юд вы здесь наубивали. Аль скажете, что их тут больше нету ни одной? Все сгинули волшебным образом?

– Ага, испарилися в солнечных лучах, – поддержал товарища Синица, и на лицах барчат снова заиграли насмешливые улыбки.

– Нет, никуда они не делись. – Всеволод внезапно снова ощутил на языке противный привкус металла. Перед глазами встал огонь пожара, замелькали серые силуэты тварей и отсветы пламени на клинках. Уши, словно живые, резанули крики, не все из которых были человеческими. – Нет, – снова повторил воевода, – чудовища все еще здесь. Совсем рядом.

У дальнего края села, за брошенным, уже давно не используемым болотниками амбаром была яма. Широкая глубокая канава, в которую деревенские свозили мусор со всей деревни. Навоз с хлевов, отрепья и обноски, прохудившиеся лапти, стервь и помои отправлялись прямиком в это гноище. Сюда же выжившие в ночной бойне стащили мертвых тварей, побросав тела вповалку, как придется. На то, чтобы засыпать землей получившийся могильник, у людей уже просто не хватило сил. И теперь разверзнутый зев ямы являл на свет божий ужасную картину, которую представляли собой останки Скверны. Невнятное месиво искаженной плоти, когтей, зубов и глаз, подернутых мутной пеленою смерти. Вся эта груда мертвечины, попав под лучи солнца, принялась усиленно разлагаться, распространяя по округе странный запах. Подтверждая свою чуждость, воняли порождения Скверны не как обычная падаль – тухлым мясом, – а по-особенному. Запахом, похожим на аромат лекарственного дягиля. Запахом, которым брезговали даже мухи.

– Господи боже, что ж это за чудь такая?! – заглянув на дно ямы, воскликнул Петр с отвращением.

– Это то, из-за чего мы пришли сюда. То, что вчера, себе на беду, недооценили. Это Карасева Скверна, княже.

– Никогда не видел ничего столь… необычного. – Тютюря, подступив к краю ярка, с интересом разглядывал навал из тел. Куча мертвечины в ответ вперилась в него сотней страшных безжизненных зениц.

– Такое ощущение, будто слеплены они из разного зверья, вот только как-то никудышно, криворуко. Словно бы гончар, ваявший их, хватил лишку и схалтурил, – задумчиво протянул Петр, уже с бóльшим спокойствием глядя на чудовищ.

– Скорее, он был пьян до чертей на стенах, – ухмыльнулся Калыга, – но правда твоя, Петр Полыч, что-то в них такое есть…

– Точно, поглядите на уродца вон у той коряги. Энто ж вроде волк, токмо с жуткой харей и плавником на хребте, словно у ерша! – перегнувшись через плечо атамана, пробасил Оболь, указывая на одно из страховидл.

Игру в угадайки тут же подхватили остальные приспешники.

– Гляньте, гляньте: вона тот – ну вылитый секач, если б не краснючие глаза и рачьи ноги!

– Ага, а та зверюка похожа на барсука с зубищами словно пилы.

– А это вроде бы косуля, но с клыками…

– Хрена се, косуля! Больше на рогатую кикимору похожа!

– Тихо вы! – прикрикнул на расшумевшихся бояр Тютюря. – Тоже мне, нашли потеху. Но сборище уродов и вправду впечатляет. Снимаю пред тобою шапку, воевода. Теперь верю, что без вашей помощи село бы не уцелело. Ежели такая дрянность поселилась в топях, выбить ее будет не так просто. Видимо, придется нам тут задержаться.

– Нет. С болот нужно уходить. И чем скорей, тем лучше. С теми силами, что у нас остались, их не победить, – сказал Всеволод. Поморщившись, он потер садящую грудь.

– Уж не ослышался ли я? – Калыга вскинул брови и снова растянул губы в паскудной, пренебрежительно-высокомерной улыбке. – Не думал, что прославленный Степной Волк, окольничий при Доброхотном князе, предложит сбежать после первого же боя. Трусливо подожмет хвост. Интересно, как на это Ярополк посмотрит? Зная нашего досточтимого владыку, я решу, что он поднимет тебя на смех. Скажет апримерно эдак: «Как же так, Всеволод Никитич, я отрядил тебя с дружиной, дал в довесок лучших воинов Окоротья, чтобы ты успокоение и порядок на окраины княжества маво принес. А ты чего ж? Возвращаешься домой побитый, да еще и небыли плетешь о чудных непобедимых монстрах. Мол, их железо не сечет и стрела не бьет. Слезы на мыски сапог льешь да сопли по щекам развозишь. Срамота!»

На несправедливые, полные издевки слова Тютюри кметы за спиною Всеволода гневно зашумели, но воевода поднял ладонь, призывая к тишине.

– Выходит, плохо ты собственного князя знаешь, Митрий. Мнится мне, Ярополк, в отличие от тебя, поймет, что возвернулись мы не просто так. Что ежели Скверна оказалась не по зубам двум десяткам закаленных в боях воинов, то пятерке благородных дурней и вовсе не сносить голов. А посему еще раз повторяю: нужно уходить отсюда и забирать уцелевших зареченцев с собой. Немедля же начинать сборы, чтобы к ночи оказаться на холмах, подальше от болота.

– Но ее еще наверняка можно одолеть. Вы просто оказались не готовы! – пылко попытался возразить Всеволоду Петр. – Мы поступим более мудро. Нароем волчьих ям в округе, восстановим засеку. Разведем костры окрест села и поставим на гульбище стрелков…

– И все напрасно. Поскольку смердящие останки в этой яме – далеко не полное… сборище уродов. Вам еще не довелось увидеть то, с чем придется иметь дело.

Сказав это, Всеволод развернулся и поманил рукой Петра с опричниками. Окольничий повел их дальше, в проулок между хатами, мимо развалин курятника, забитого перьями и измазанного засохшей кровью. Шагая по селу, Всеволод ступал по следу, взрывшему землю, точно плуг. Отпечатанные в грязи борозды заполняла воняющая настойкой дягиля вода. Завернув за угол кузницы, Всеволод остановился. Обернувшись, он убедился, что опричники и молодой княжич здесь. Что они смотрят расширившимися от удивления глазами на пролом в частоколе. На то, что лежит среди вывороченных из земли бревен, подставив горбатую спину лучам утреннего солнца.

– Вот что ждет нас на болоте, – негромко проронил воевода.

Страшилища

Гудящее пламя глодало избы лютым зверем. Искры с треском разлетались во все стороны, словно алые светлячки. Несколько тлеющих насекомых упало на крытый горбылем овин. Обитый дубовой обожженной на костре доской, он занялся неохотно, тяжело, словно не хотел бесславно погибнуть в чреве ярого пожара. Упорно сопротивляясь огню, строение поначалу просто чадило, пуская из-под крыши клубы едкого сизого дыма. Постепенно прокалившись и просохнув, овин вдруг полыхнул десятисаженной свечой. Ревущим волотом встав над обреченным селом, он осветил своим красным жарким ликом разрушенную деревню.

Взор пылающего великана, воздевшего дымную косу к небесам, лег на стогну отсветами пожара. Багряные всполохи заиграли на блестящей грязи, отразились в лужах. Перетекая по земле, огненная река разделила людей и чудовищ.

Стороны стояли друг напротив друга крутыми неуступчивыми берегами. Марьгородцы, взявшие оружие наизготовку, и ужасные монстры, будто бы сошедшие со страниц гримории [78], написанной в горячечном бреду обезумевшим жрецом древнего бога. И если строй людей замер в напряженном ожидании, то полчища исчадий Скверны бурлили движением. Уродцы подпрыгивали на месте, рычали, повизгивали, рыли лапами землю и грызлись меж собой. Несмотря на хаос, чудовища не переступали невидимую черту, отсекшую их от людей на расстоянии в полсотни шагов.

– В ум не возьму, пошто они не нападают? – Илья вытер предплечьем лоб, покрытый холодной липкой испариной.

– Ждут, – криво усмехнулся Вятка.

– Чего?

– Отмашки от сваво верховоды, вожака стаи. Приказания к зачину драки.

Кмет нервно хохотнул, но тут же смолк, поняв, что следопыт не шутит.

– Это ж твари бессловесны, не должно у них разуму на то хватать…

– Угу, – угрюмо подтвердил охотник. – Так ты при встрече этим выродкам и скажешь, а то, похоже, им самим невдомек.

Илья грязно выругался, пытаясь бранью заглушить закрадывающийся в душу страх. Мерзкая пиявка высасывала мужество и волю, оставляя лишь склизкий комок змей, копошащихся в низинах живота. Он хоть и не вышел ростом, однако никогда не считал себя трусом и не позволял этого другим. Вот только сейчас, стоя перед стеной чудовищ, он робел.

«Да и кто не заробел бы? Вы только посмотрите на них! На покрытых синими мухоморами уродов. Извращенных хворобою тел, в которых все еще угадывались черты животных, послуживших сырьем для Карасевой Скверны. Что бы там ни говорили, но без черной ворожбы здесь точно не обошлось. А посему не им, а колдунам пристало разбираться с этою напастью. И почто нашей десятке так не повезло? Вона остальные ратные остались в городе, в неге и уюте. Сейчас небось коротают время в кабаке, сидя с кружкой пенного в руках. Пребывают в безопасности». Толчею мыслей в голове Ильи прервало хриплое ворчание следопыта.

– О, а вот и барин ихний, – с каким-то нездоровым удовлетворением произнес Вятка, блестя глазами под козырьком островерхого шелома. – Щас начнется!

Илья инстинктивно впился пальцами в скользкую от пота рукоятку топора.

Огромный силуэт, кряжистый и неровный, словно глыба, приближался медленно и неуклонно, как сходящий с гор ледник. Гулкие шаги отдавались по земле дрожащим эхом. Сотрясание от тяжелой поступи проникало в кости, заставляя кметов крепче сжимать зубы, сильнее стискивать ратовища копий, рукояти кистеней, мечей и топоров.

Гигантская туша не уместилась в узенький проулок и развалила одну из ветхих хат на своем пути. По крикам, пробившимся сквозь треск и грохот бревен, все поняли, что в рухнувшей избе прятались люди. Однако монстр на это никак не отреагировал. Сделав еще пару сотрясающих землю острова шагов, колосс наконец-то выступил на залитую светом площадь.

Всеволод, насмотревшийся за последний час на самых разных бестий и уродов, все же поразился, насколько чуждой оказалась тварь. Возвышаясь над окрестными домами, великан имел в себе росту сажени четыре, причем не маховых, а косых. Подобно глиняной свистульке, вылепленной маленьким ребенком, он казался комковатым и нелепым. Скверна словно бы скроила его из различных животных, соединив их в единую химеру. Массивное тело строением напоминало медвежье. Горбатый, густо обросший тарелками грибных шляпок загривок оканчивался уродливой головой с единственным горящим в вертикальной щели глазом. Увенчанная лопатами раскидистых рогов, она немного походила на лосиную – по крайней мере своей лобной частью, – а вот ниже…

Когда-то давно, когда Всеволод был еще совсем мальчишкой и жил с кормилицей на околице Калиграда, довелось ему увидеть заморское чудо – рыбозверя-осемьнога. Тварюшку на потеху публике показывали заезжие купцы. Склизкая, отвратная на вид, она не походила ни на что, виденное Севкой раньше. Шевеля бугристыми хвостами-щупальцами, осемьног сидел в большом стеклянном пузыре, наполненном морской водой. Всеволод помнил, как его присоски липли к прозрачным стенкам. Как желтые выпученные глаза глядели на охающую от страха и восторга толпу. Ох и перетрусил же он тогда. С ревом прибежав к Смиляне и уткнувшись в ее пахнущий щелочным мылом подол, Всеволод не осмелился поведать кормилице о причине своих слез. Слишком напуганный, слишком пораженный видом странного создания.

И вот теперь, пробуждая в воспоминаниях детские страхи, такие же щупальца ниспадали с морды оскверненного зверя. Из блестящих от слизи отростков торчала вытянутая морда, украшенная плоскими, словно мельничные жернова, зубами. Воздев к дымным небесам рога, гигант тряхнул отвислым зобом и, широко раззявив пасть, издал тот самый крик, что всполошил дружину еще на Гнилом Куте. Вот только сейчас звук был в сотню раз громче. Начавшись с хриплого бульканья где-то в горле зверя, он все крепчал, чтобы вырваться наружу гулким, разрушающим сознание воем. Казалось, от этого крика вот-вот взорвется голова, а кровь, разорвав барабанные перепонки, фонтаном брызнет из ушей. Несколько кметов не выдержали. Сдернув шлемы, обхватили головы руками. Упали на колени. Всеволод и сам был близок к тому, чтобы бросить оружие и заткнуть уши ладонями. Устоять на ногах ему помогла лишь крепкая воля да собственный злой крик, которым он ответил зверю.

Циклоп наконец-то закончил поливать окрестности трубным ревом. Опустив поросшую грибами голову, он шумно фыркнул, оросив землю хлопьями пены. Остальные монстры словно ждали этого момента. С рычанием и визгом они бросились вперед. Через секунду поток исчадий обрушился на воинов Окоротья. Кучка людей и монстры сошлись под скрежет когтей, щелканье зубов, рычание и крики.

Никогда. Никогда Всеволоду еще не доводилось бывать в таком бою, а он шел стезей воина с четырнадцати лет. Сражался и с людьми, и с великанами, и с лесными чудовищами. Но ни у кого он не встречал такой безудержной ярости и презрения к собственной жизни, как у этих невесть откуда взявшихся в болотах страшилищ. Волна за волной они наскакивали на дружину, чтобы быть изрубленными, выпотрошенными и исколотыми людьми. Число нападавших таяло с каждой атакой, но они все равно не сдавались. Четверо марьгородцев уже пали, погребенные под сворой обезображенных Скверной тел. Товарищи не успели спасти их, сами всецело поглощенные сечей. В воцарившемся хаосе людям никак не удавалось собраться и ударить во всю силу. Сделать это дружине мешал циклоп, ломавший строй людей. Он все время рассеивал гридей, не давая им закрепиться в обороне и подготовиться к ответному удару. Дабы не оказаться растоптанными или поднятыми на могучие рога, небольшим группкам кметов все время приходилось перемещаться по площади, подставляя шеи под натиск остальных тварей.

Рубить, колоть, давить, убраться из-под лап напирающего Рогача – вот к чему теперь свелась битва на деревенской стогне.

Взмахнув мечом, Всеволод разрубил плечо насевшей твари, похожей на… Черт его знает, на что она была похожа. Рассматривать когтистую, клыкастую бестию у него не было ни желания, ни времени. Рядом Вятка вонзил наконечник копья в бок другому чудовищу, а Никодим прикончил образину, перерубив топором крестец. Нимир прикрыл им спину, размашистым ударом кистеня отгоняя особо наглую зверюгу.

Воспользовавшись передышкой, воевода оглядел поле боя. Выглядело все плохо, очень плохо. Кроме них на стогне сражались еще три группы людей. Одной из них, самой многочисленной, командовал Алеко. На первый взгляд они неплохо держались, защищая узкий проход между двух изб. Занятая гридями позиция позволяла легко отражать атаки мелкого зверья, но в то же время исключала всякую возможность быстрого отхода. Десятка Видогоста была загнана в ловушку.

Другую команду, измотанную и небольшую, возглавлял Пантелей. Бывалый вояка сразу понял, что в бою с гигантом, легко сумевшим обвалить целый дом, тактика укрытия не сработает. Оттого его люди все время кружили по площади, тыча копьями в бока колосса. На глазах Всеволода монстру удалось поддеть рогами не успевшего отскочить Родима. Рогач резко дернул головой, и кричащий кмет былинкой взмыл в небо. Через секунду он рухнул в десяти шагах, на булыги, которыми был обложен сруб колодца. Крик гридя резко оборвался тошнотворным влажным хрустом. Родим погиб мгновенно.

Последняя группка из Макара, Тмила и Врасопряхи оказалась прижата к частоколу. К собственной тревоге, Ксыра среди них воевода не увидел. Зато он заметил, что, пока гриди отгоняют от ведьмы чудовищ, стоящая на коленях волховуша беспокойно елозит ладонями в грязи. Казалось, колдунья что-то усиленно ищет. Что именно – Всеволод не разглядел, да и волновало его сейчас не это. Воевода указал концом клинка на сотрясающего землю одноглаза.

– Все туда! Нужно завалить зверюгу, иначе нам не устоять!

Воины дружно кивнули и затрусили к монстру. Рогач тем временем усердно ровнял с землей небольшую пристройку у одной из хат. Судя по летящему во все стороны перу и истеричному кудахтанью, он «хоронил» курятник.

– Ты у нас охотник, Вятка, как посоветуешь к нему подступиться? – на ходу спросил Всеволод следопыта.

– Ну, на рогатину такого не посадишь, – сбивчиво дыша, признался кмет, – тут хитрость нужна. Была бы у нас дюжина стрелков – могли б его издали стрелами нашинковать и обескровить. Правда, шкура, конечно, бы пропала.

– Ты еще о княжьем лове помечтай. С травлей псами и ватагой егерей. Обходиться придется тем, что есть. А насчет шкуры… Посмотрел бы я на скорняка, что возьмется за ее выделку…

– Тады, думаю, лучше сподобиться волчьей стае. Кучей им и тура, и зубра по силам завалить.

– Это как же?

– Пока молодняк на рога кидается, отвлекает, стало быть, матерые волчары быку на ногах сухожилия рвут. Как только у них это получится, какой бы махиной зверь ни казался, он на землю мешком валится. А там уж дело быстро ладится.

– Добро. Так и поступим. Никодим, Илья, вы со мной. Побудем волчьими переярками [79]. Вятка, ты к Пантелею, объяснишь, что им делать!

Меж тем огромная темная тень выбралась из месива досок и жердей, в которые превратился клеух. Копошащиеся у могучих ног мелкие твари, грызясь и тявкая, пожирали раздавленные тушки кур.

Неуклюже загребая медвежьими лапами, циклоп вышел на площадь. Склонив уродливую голову с лосиными рогами, он бросился на людей. Земля заходила ходуном под ногами Всеволода. Воевода едва успел отпрыгнуть с дороги чудовища, сметающего все на своем пути. Вятка тоже ловко выскочил из-под ног зверя, а вот Никодиму не повезло. Гридь замешкался всего лишь на миг, и гигантская туша опрокинула его навзничь в грязь. Тяжелая ступня чудовища наступила на лицо кмета, и закованный в броню шлема череп лопнул, как яйцо. Никодим не успел даже закричать.

К распростертому, все еще подрагивающему телу тут же подскочила одна из бестий Скверны. Ухватив за ногу труп, она уволокла его под куричины ближайшей избы, пометив путь кровавой полосой. Всеволод заметил это краем глаза, пока поднимался из воняющей навозом жижи. В грязь он нырнул, спасая собственную жизнь. А циклоп меж тем снова изготовился взять их на рога. Ковырнув землю лапой, он наклонил голову и бросился вперед. Но в этот раз разбежаться ему не удалось. Сделав два тяжелых шага, чудовище вдруг споткнулось и увязло в луже, которыми изобиловала стогна. Странно: яма была не столь глубокой, чтобы замедлить Рогача. Приглядевшись, Всеволод заметил, как из жирной черной грязи вырастают тонкие побеги. Они опутывали конечности чудовища, ползли по нему, подобно цепким лозам ежевики. С большим трудом сделав еще шаг, гигант остановился. Тряхнув грибной гривой, он удивленно выпучил единственное око. Всеволод уже догадался, в чем дело, взглянул на место, где последний раз видел Врасопряху. Колдунья была все там же. Стоя на коленях, запустив в землю пальцы рук, волховуша что-то быстро шептала бледными губами. Глаза ведьмы светились, словно два карбункула над пламенем свечи. Колдовство, творимое морокуньей, давало возможность покончить с гигантом. Всеволод не собирался его упускать.

– Вперед! Руби и бей! – крикнул воевода изо всех сил своих легких, бросаясь к зверю.

Дружина окружила увязшего в чародейских путах великана, нападая на него, вонзая в бока копья, круша шестоперами кости, рубя бородавчатую шкуру в надежде добраться до уязвимых мест. Однако одноглазый не собирался сдаваться просто так. Зверь оглушительно ревел, размахивал рогами и с неистовым упорством силился вырвать лапы из ловушки. Свившиеся в канаты колдовские лозы лопались и рвались под его неутомимым натиском. Но вместо изодранных в клочья пут тут же появлялись новые побеги, ползущие из недр лужи. Увы, с каждой секундой черной поросли становилось все меньше. Ростки выглядели тоньше, двигались все медленней и обрывались все легче. Колдовство Врасопряхи слабело. Волховуша находилась на пределе сил.

Нужно было торопиться.

Помня наставления Вятки, окольничий попытался отвлечь монстра и дать возможность товарищам прикончить зверя. Колотя плоской стороной клинка по щиту, ему удалось привлечь внимание Рогача. Мутное, пронизанное бурыми прожилками око уставилось на воеводу. Всеволод с криком сделал выпад и отсек с горла зверя «грибную» гроздь. Рогач взревел от ярости и боли. Пасть зверя тараном метнулась вперед. Челюсти с оглушительным щелчком захлопнулись в месте, где мгновение назад находился Всеволод. Окольничий успел отпрянуть и тут же вновь атаковал, целя в глаз чудовища. Вот только монстр в проворстве ничем не уступал человеку. Все, чего удалось добиться воеводе, – это отрубить кусок щупальца с его морды. Огрызок упал в лужу и принялся извиваться в ней, словно силясь вернуться назад, к хозяину. Зверь снова взвыл. Брызжа кровью из обрубка, он задергался в путах пуще прежнего. Тяжело вздымая исколотые копьями бока, циклоп выгнул горбатую спину, разрывая сплетение лиан. Горло Рогача вдруг раздулось, словно у токующего индюка, заклокотало, налилось недобрым алым цветом. На коже явственно проступили ветвящиеся изломы жил. Всеволод слишком поздно понял, что последует за этим, но все-таки попытался предупредить товарищей.

– Все назад! Заткните уши! – закричал он запоздало. Окрик оказался развеян и разбит чудовищным воем, вырвавшимся из глотки монстра. Воевода почувствовал, как его отрывает от земли и несет по воздуху, как подхваченный порывом ветра лист. Мелькающие перед глазами краски смешались в яростном водовороте. Полет не продлился долго и закончился грохотом и треском. Воевода врезался спиной в какую-то преграду. Препятствие разлетелось в щепки, и звуковой удар протолкнул его дальше. В темноту. Прежде чем потерять сознание, Всеволод услышал тонкий и отчаянный крик ведьмы.

Держите топоры, как вас учили. Часть I

Дым нещадно ел глаза. Заползал в легкие. Терзал их надсадным хриплым кашлем. Вихром закручиваясь у причелин крыш, он непроглядным белым варом заполнил узкое пространство между стеной дома и пряслом частокола. Повиснув над землей, белый саван почти полностью скрыл фигуру человека, украдкой пробиравшегося задворками деревни.

Переборов спазматический приступ перхоты, Илья смахнул с усов подпалину. С опасением продвинулся вперед. Водя наконечником копья из стороны в сторону, он, словно слепец, нащупывал дорогу в мутной тьме. Былые клятвы верности братьям по оружию и марьгородскому престолу были им уже позабыты. Остатки мужества улетучились, развеянные оглушительным, ломающим дух криком рогатого чудовища. Кошмаром, что выполз из самой Бездны на погибель всему людскому роду.

«Разве ж можно простому смертному тягаться с чем-то подобным? Это ведь не вражий воин и не бестия лесная, а что-то совсем другое, неведомое человеческому миру. О боги, и как же меня угораздило попасть в такую передрягу? Как же мне, твою мать, так свезло? Не такой я доли для себя искал, поступив на службу к Ярополку, вовсе не такой. Но, может быть, еще не все потеряно. Может быть, еще удастся выбраться отсюда живым. Особливо сейчас, когда Скверна занята остальными воинами дружины. Моими другами, побратимами, почти семьей. Жрет их там живьем…»

Сердце кмета укусила совесть, но страх, страх грыз в сотню раз сильней. Именно он подсказывал ему бежать. Бежать со всех ног, спасая шкуру, бросив товарищей на произвол судьбы.

«И нет, я не предатель! Было б у остальных мозгов поболе, они бы поступили так же. Тем более некого уже предавать. Воевода убит, десятник тоже, ведьма… Ну, эту если еще и не сожрали, так ждать осталося недолго. Туда ей и дорога, черной ворожее. Наверняка все эти порченные Скверной твари – дело рук таких же, как она. Ополоумевших от колдовства окудников, не сумевших совладать с силами, которые сами же призвали».

Полет мыслей кмета прервал неожиданно вынырнувший из дыма силуэт. Илья проглотил готовый вырваться из горла вскрик и вжался спиной в бугристые неровности частокола. Выставил перед собой копье.

– Господи, Сварог и Доброхотный Поренут, сохраньте мя от пагубы и зла, – трясущимися губами пролепетал он. Подняв копье, он выставил острый наконечник навстречу хлюпающим шагам.

Мимо гридя, семеня тонкими ногами, потрусила кудлатая, давно не стриженная овечка. Кинув взор выпуклых глаз на кмета, заблудшая тонкорунка заблеяла жалобно и протяжно.

– Кыш, зараза! Поди прочь! – облегченно ругнулся гридь и поддал скотинке доброго пинка. Агница, взбрыкнув задними ногами, скрылась в ватном полумраке. Илья двинулся дальше.

По его расчетам, пролом, через который дружина вошла в деревню, находился где-то здесь, совсем уж недалече. Ощупывая рукой неоструганные, обомшелые бревна тына, кмет осторожно продвигался вдоль частокола, когда за спиной снова послышались шлепающие звуки.

– Вот же ж надоеда, – ухмыльнулся Илья. Развернувшись, он приготовился отвесить тумака настырному животному.

Вот только это оказалась вовсе не овца. Истошный крик вырвался из горла кмета. Илья кричал, пока хватило сил, до сипоты, но это не смогло его спасти.

Боль постепенно обретала форму. Она, как вода, занимала все предоставленное ей пространство. Густела в теле Всеволода, вытягивала его из беспамятства обратно в явь.

Саднило все: руки, ноги, голова и особенно спина. Но это хорошо: боль означала, что все конечности пока на месте. Означала, что он все еще жив. Свист, наполнявший череп воеводы, постепенно угасал, перерождаясь в бессвязный шум. Из гула, как из мотка распущенной пряжи, выбивались отчаянные крики кметов. Похоже, дружине приходилось нелегко. А значит, пора открыть глаза. Тьма, застилающая взор окольничего, неохотно отступила, явив расплывчатый качающийся мир, заключенный в проруб трепещущего света. Проникая внутрь прорехи, он играл алыми тенями. Перекатывал их по дощатому полу, усеянному обломками. Окольничий понял, что сидит среди щепок и огрызков досок, привалившись спиной к внутренней стене хаты. Оглушенный Всеволод не сразу догадался, что танцующая брешь перед ним – это проем, через который он влетел в крестьянскую избу, пробив дверь, словно ядро катапульты. Похоже, снова повезло. Несколько вершков в сторону, и его размазало бы о крепкую бревенчатую стену, как блин по сковороде. Дверь приняла на себя основной удар, смягчив падение. Как бы то ни было, Всеволод уцелел, а значит, нужно возвращаться в строй. К своим.

Первые потуги воеводы встать окончились плачевно. Все, что ему удалось сделать в своем нынешнем состоянии, – перевернуться набок. Голова кружилась, ноги не держали, а из глубины желудка поднимались волны тошноты. Всеволод решил, что перед новой попыткой подняться ему просто необходимо перевести дух, иначе он развалится на части.

Хрипло дыша, окольничий оглядел утопающую в темноте горницу. Взор вылущил из мрака низкую кровать, прялку с остатками кудели [80] на лопаске [81] и беленый горб печи. Из тени под полатями бледными пятнами выглядывали перепуганные лица женщины и троих детей: мальчика годов пяти и двух девочек постарше. Глава семейства – мужик в поношенном азяме – угнездился перед ними, спрятавшись за перевернутым столом. Выставив из-за края столешницы трехзубые вилы, он нацелил их на воеводу. Черные глаза крепача блестели из-под взъерошенного чуба. Во взгляде угадывалась обреченная решимость вперемешку со страхом. Такой не задумываясь ткнет человека оружием. От озлобленной паники зареченца, похоже, отделял один шажок. А посему Всеволод приподнял обе ладони, показывая, что не имеет дурных мыслей и уж тем более не хочет получить пару вершков железа под ребро. Болотник в ответ еще крепче стиснул вилы. Всем своим видом говоря, что помощи от него ждать не стоит.

Собравшись с духом, воевода с трудом встал. Оперся правой рукой о стену. Левая, стянутая ремнями, на которых болтались обломки щита, занемела и не желала двигаться. Всеволод поначалу решил, что она сломана, но тут увидел кусок щепы, торчащий из прорехи в кольчуге. Выдернув его и освободившись от ремней, он почувствовал облегчение. Сжал и распрямил пальцы, ощущая, как силы медленно возвращаются в мышцы.

Свет, льющийся из дверного проема, внезапно заслонила тень. Прятавшаяся за печью баба взвизгнула. Мужик попытался ткнуть вошедшего вилами. Железо со звоном отскочило, отраженное лезвием меча.

– Смотри, кого колешь, безмозглый, али страх тебе совсем зенки застил? – рявкнул вошедший в избу. Всеволод тут же признал Тмила, гридя, которого он отрядил в помощь Врасопряхе.

Сама морокунья с руками, перемазанными в грязи, и в разодранном на лоскуты плаще вынырнула из-за спины воина. Вопреки измотанному виду, на осунувшемся, заострившемся лице колдуньи продолжали живым огнем гореть нечеловеческие глаза.

– Говорил же я вам, кудесница, что нашего воеводу так просто не убить, – криво усмехнулся гридь, хлопая окольничего по плечу. – Для этого надобно нечто поболе, чем одна рогатая страшила.

– Ты цел? – Врасопряха обеспокоенно обшаривала Всеволода взглядом.

– Да. Дыхание немного сбило, только и всего, – покривил душою воевода. – Но меч я, похоже, потерял, – со смущением признался он.

– Возьми этот. Макарова игрушка, но ему она уже не пригодится, – тихо сказал Тмил и протянул окольничему клинок.

Всеволод молча принял оружие. Мысленно отметил еще одну утрату, понесенную дружиной. «Ох и дорого обходится нам поход на болота. Похоже, ежели кто из нас и уцелеет, то лишь чудом».

Кстати об оном. Другое, гораздо более страшное, чудо напомнило о себе очередным трубным ревом. Всеволод вздрогнул.

– Ага, жив, стервец! – ответил на немой вопрос окольничего Тмил. Отступив в сторону, он позволил окольничему и колдунье выйти из избы.

В деревне за время беспамятства воеводы мало что изменилось. Еще сильнее поредевшее воинство марьгородцев продолжало отчаянно обороняться от нападок бестий и бушующего Рогача. Разве что чудовищ стало меньше да Рогач двигался не так прытко. Подволакивая израненные ноги, он истекал кровью из десятка ран. К сожалению, их оказалось недостаточно, чтобы тварь окончательно издохла.

Тяжело ступая, гигант вышагивал среди пожарища, удаляясь к дальнему краю села и продолжая хрипло голосить. По счастью, крики были уже не так громогласны, как раньше. Очевидно, чудовище устало и ослабело. Вот только дружине это не особо помогало. У разбросанных по деревне людей едва ли оставались силы на новую атаку. Сбившиеся в небольшие кучки марьгородцы забились между домами, с трудом отбиваясь от монстров, которых, несмотря на понесенные потери, оставалось еще ох как много.

Неожиданно из проулка, через который дружина попала в деревню, вывалилась тройка воинов. На оборонявшихся гридей нападали твари, похожие на жутких насекомых. Молотя по воздуху рудиментарными крыльями, посвистывая и щелкая острыми жвалами, они наскакивали на кметов, словно драчливые петухи. Выставив перед собой длинные шишковатые ноги, акриды пытались ударить людей острыми шпорами.

– Туда! Подсобим им, – скомандовал Всеволод, бросившись на помощь осажденным. Про себя воевода молился богам, чтобы не поскользнуться в грязи и не упасть. Он подозревал, что сам вряд ли сможет вновь подняться. Примкнув к отбивавшимся от страшилищ гридям, Всеволод и Тмил врубились в схватку. Яростная и короткая, она закончилась лишь тогда, когда последний из акрид испустил дух в луже золотистого ихора.

– Жив, Всеволод Никитич! А я-то уж решил, что все, не свидимся мы боле!

Окольничий с трудом признал в растрепанном, покрытом копотью и кровью воине Пантелея. Чумазый десятник, несмотря на удручающий вид, весело щерил зубы из-под обвислых усов. Ярко-рыжие от природы, они потеряли весь свой лоск.

– Много ль наших в живых осталось? – Воевода отвернулся от товарища, стараясь скрыть дрожь в руках и избавиться от красных кругов перед глазами. Рогач его все-таки здорово приложил. В груди, словно сжатой меж кузнечными клещами, беспокойно копошился упругий и тугой комок едва терпимой боли. Каждый глубокий вдох аукался в груди.

– Не ведомо. Знаю только, что Бажен и Милонег погибли. На моих глазах то приключилось. Алеко тоже вроде пал, остальные рассеялись и засели кто где смог. Похоже, до утра нам не дотянуть, – беспечным голосом возвестил десятник.

Всеволод склонен был с ним согласиться.

– Проведите меня к березе, что растет на стогне, – внезапно попросила их Врасопряха. Воевода заметил, что в глазах колдуньи появился новый, невиданный доселе блеск. Возле губ залегли решительные морщинки.

– Разумно ли это, госпожа веда? Там ведь пекло бесовское. Тварины одна поверх другой сидят. Мы сами едва ноги оттуда унесли. Вернемся – голов точно не уберечь, – осторожно попытался возразить кудеснице десятник, но Врасопряха отрицательно покрутила головой.

– Здесь нам не уцелеть. Чудовища скоро переловят и прикончат нас по одному. Я хочу попытаться кое-что сделать…

– Ты в этом уверена? – тихо спросил Всеволод.

– Нет, – закусила губу ведьма, – но иного способа уцелеть в этой бойне я не вижу.

– Что ж, тогда идем на площадь, к гай-богу деревенских. Всегда считал, что сгинуть лучше при попытке выжить, чем сидеть без дела в ожидании смерти. Все слышали? Пробиваемся к глушине, у которой местные оставили для нас телегу с дарами. Негоже уступать лихоимцам то, что принадлежит Марь-городу по праву! Никита, рог все еще при тебе? Тогда труби сборный: пусть все, кто держится на ногах и может сражаться, знают, что мы живы. Пусть следуют за нами!

Марьгородцы воздели к небу мечи. Маленький отряд под завывания рога двинулся к центру обреченной деревеньки. С боем пробиваясь по улице Барсучьего Лога, он пополнился другими пережившими резню воинами, услышавшими призывный клич. «Воскрес» даже Алеко, ко всеобщей радости, появившись в сопровождении Нимира и Вятки. Воины вынырнули из объятой пламенем подворотни. Как раз вовремя: огненная пасть за их спинами захлопнулась, завалив проулок рухнувшими с крыши кусками горящей кровли. Отряд, разросшийся до одиннадцати человек, вновь оказался в самом сердце Барсучьего Лога. Двигаясь сбитой кучкой, они вышли на площадь, с которой и началось это паскудное, ни на что не похожее сражение.

Держите топоры, как вас учили. Часть II

Как и ожидалось, стогна встретила их сонмищем разномастных монстров. При приближении марьгородцев нечисть, пировавшая останками скота, людей и своих же побратимов, подняла перепачканные в крови морды. Уроды, видно, не поверили, что людишки вернулись. По собственной воле пожаловали к ним на трапезу. Но удивление бестий не продлилось долго. В следующую секунду люди вновь схлестнулись в неравном, жестоком бою с исчадиями. Они прорубили себе дорогу к шумящей на ветру березе – деревенскому гай-богу, надлежащему хранить жителей Барсучьего Лога от зла и бед, но не справившемуся со своей задачей.

Устлав свой путь трупами, отряд Всеволода оказался под сенью раскидистых ветвей великодрева, стараниями крестьян ставшего домом для духа-берегини.

– И что теперь? – прохрипел воевода, хватая мелкими глотками влажный, наполненный дымом и болью воздух.

– Не давайте им меня тревожить и шумите как можно сильней. Чем больше чудищ соберется здесь, перед божком зареченцев, тем лучше. – Врасопряха вынула из-за пояса маленький хищный нож с изогнутым серповидным лезвием. Метнувшись к дереву, колдунья принялась судорожными, отрывистыми движениями что-то вырезать на черной пористой коре глушины. Всеволод не считал себя суеверным человеком, но сейчас был готов поклясться, что по женскому лицу, высеченному в оболони дерева, градом покатились слезы.

Что бы ни задумала колдунья, гай-богу это явно пришлось не по душе.

Растерянные от внезапного напора дружины, чудовища постепенно пришли в себя. Снова принялись сбиваться в стаю. Всеволод видел, как страшилы надрывно воют, задрав к небу безобразные морды. Как на призыв со всех сторон сбегаются их побратимы. Как толпа нечисти стремительно растет. Темный силуэт рыскающего по деревне Рогача тоже развернулся и пошел в их сторону. Под мощными лапами грузного колосса зашаталась и со страшным скрипом обвалилась еще одна постройка деревенских. Памятуя о том, как это чудовище расправилось со многими из гридей, строй горестно застонал. Каждый стоящий под березой понял, насколько ничтожна вероятность выстоять против орды чудовищ вкупе с Рогачом. Однако никто из воинов не дрогнул и не опустил рук. Лишь лица защитников Окоротья стали жестче.

– Эх и знатная нам достанется кончина, други! Немногие такой смогут похвалиться. Жаль, былину некому будет сложить о том, как я рогатую скотину уложу! – в сердцах воскликнул Вятка, потрясая в воздухе топором. Лезвие бердыша указывало на медленно бредущего циклопа.

На лицах людей против воли промелькнули призраки улыбок.

– А я так вовсе помирать не собираюсь, – поддержал браваду охотника Пантелей. – Мне цыганка нагадала, что умру я стотрехлетним дедом, ублажая молодуху на перине. Так что седня сгинуть на зубах у этих гадов мне не доведется, это точно!

Улыбки стали шире. Кто-то даже засмеялся, и Всеволод почувствовал, как к гридям возвращается отвага. Как медленно отступает обреченность и страх перед лицом врага. Он ощутил гордость за своих людей.

В этот раз чудовища не стали ожидать, пока Рогач доберется до майдана. Подвывая и рыча, они алчной сворой бросились на людей. И опять была кровавая сутолока и давка. Опять были отчаянные крики, скрежет стали и клацанье зубов.

Задыхаясь в душной хмари, Всеволод рубил оскаленные пасти, стоя плечом к плечу с товарищами, которые старались защитить его и которых защищал он сам. Несмотря на общие усилия, дружина все равно продолжала терять жизни. Дерущийся одесно с Всеволодом Василевс внезапно как-то глухо охнул и стал оседать под ноги товарищам. Окольничий пинком отбросил заросшее колючей шерстью, словно еж, чудовище. Крутанулся на месте и обезглавил тварь, стремящуюся добить раненого. Ухватив под мышки кмета, Всеволод оттащил его к дереву. Туда, где волховуша, обдирая пальцы в кровь, покрывала кору дерева символами, похожими на варигарские руны. Остальные воины прикрыли их отход. Сомкнув строй, они вовсю орудовали мечами, шестоперами и топорами.

Уложив стонущего товарища на траву, окольничий смахнул с лица кровь, смешанную с потом.

– Долго тебе там еще?

– Не торопи меня! – огрызнулась морокуша. – Сообразные чары очень сложные. Построить на них аводь не то же самое, что пирог испечь. Если ошибусь, погибнем все.

– Мы и так скоро все погибнем! Поспешай!

– Я же сказала: мне нужно время.

– Нету его боле. Все, что было, – вышло, – севшим голосом вклинился в разговор Нимир. Всеволод только тут заметил, что вокруг гридей упавшим в воду камнем разошлась волна тишины. Звуки боя стихли, сменившись гнетущим молчанием, не предвещавшим ничего хорошего.

Сонм чудовищ отхлынул от отряда и почтительно расступился, освобождая проход для Рогача. Чудо неспешно вышло на площадь. Великий зверь хоть и был изранен, но все так же внушал трепет своими размерами и жуткой внешностью. Возвышаясь над притихшей армией оскверненных бестий, он казался незыблемым великаном в окружении карликов. Склонив безобразную голову, одноглазый направил острия рогов на жмущихся друг к другу людей. Шкура его вздыбилась, ощетинившись обломками марьгородских стрел и копий, мышцы напряглись. Черпнув по земле лапой, зверь собирался вот-вот сорваться с места. Еще секунда, и он разметает жалких человечков, точно рюхи в городках.

Нимир оказался прав. Времени у них не оставалось. Совсем.

– Врасопряха, сейчас или никогда! – требовательно выкрикнул воевода.

– Я не готова, – с отчаянием в голосе ответила кудесница, безумно орудуя ножом.

Красно-серая взлохмаченная тень внезапно вынырнула из багровых дымных всполохов, окутавших улицы деревни. Двигаясь на четырех конечностях протяжными скачками, существо в несколько секунд преодолело расстояние, отделявшее его от Рогача. Совершив последний невероятный пятисаженный прыжок, оно повисло на шее у циклопа, ухватившись за грибные наросты на шкуре. Ловко перебирая руками и ногами, создание, словно обезумевший мизгирь, перебралось на загривок чудовища и, ухватившись за рога, оседлало зверя.

– Не может быть! Это же Ксыр! – узнал во «всаднике» подручного колдуньи Вятка. Всеволод тоже опознал Одержимого. Правда, далось это ему с трудом, поскольку Ксыр сейчас мало походил на человека. Покрытый с головы до ног кровью и сажей, растрепанный, в изодранной одеже, он скалил белые зубы в ослепительной улыбке истинного счастья. Обхватив босыми ногами шею монстра, Ксыр принялся наносить ему размашистые хлесткие удары обеими руками. Скрученные пальцы Одержимого неистово полосовали шкуру зверя, срывая с нее грибные шляпки.

Рогач истошно взвыл. Завертелся, давя нечисть ногами, закрутил лосиной головой в попытке сбросить надоедливое насекомое со своей мощной шеи. Выделывая хромающие падебаски, чудовище зашлось в безумном танце разрушения. Слепо громя все вокруг, оно разбросало в стороны других порождений Скверны. Щупальца на морде извивались, скручивались в спирали и снова распрямлялись, словно взбесившийся клубок змей. Несмотря на все усилия циклопа, сбросить Одержимого ему не удавалось. Ксыр цеплялся крепко, хоть и мотался в воздухе, как привязанная к палке тряпка. Так продолжалось несколько минут. Гриди зачарованно наблюдали битву двух чудовищ, не в силах поверить в происходящее.

Но вот Рогач поднялся на дыбы и, тряхнув окровавленным загривком, рухнул вниз. Гигантские лапы выбили глубокие кратеры в грязи. В этот раз Ксыру не удалось удержаться. Одержимый сорвался с телес гиганта. Пролетев через всю площадь пущенным из пращи камнем, подручный ведьмы пробил крышу одной из близлежащих изб. Под страшный треск ломаемых досок он исчез в образовавшемся проломе. Выжить после этого Ксыр, конечно же, не мог, но жертва оказалась не напрасной. Ведьминому питомцу удалось выиграть несколько бесценных секунд.

– Все назад! Укройтесь за стволом березы! – Зычный хрипловатый голос морокуньи заглушил визжащую ораву чудищ и надсадное одышливое дыхание Рогача.

Колдунья встала перед деревом, развела в стороны ладони с тонкими красивыми пальцами. Глаза ворожеи засветились от переполнявшей ее силы, став невообразимо чуждыми и страшными до жути. Зеницы ведьмы залило густое молочно-белое мерцание. Всеволод заметил, что такой же точно свет источают руны на стволе глушины. Что его светлые нити ползут от ступней ведьмы к комлю и далее, по стволу, к ветвям дерева, закутывая их в светящуюся паутину наговора.

Шепча слова, понятные лишь ей, волховуша воздела руки к зашумевшей кроне. Она словно стремилась объять ее, заключить в острог меж пальцев. Сила голоса колдуньи постепенно нарастала, как и творимые ею чары.

Задрав голову, воевода увидел, как листва на ветвях гай-бога теряет привычный глазу цвет. Как вначале она блекнет, а потом начинает блестеть холодным полированным металлом. Превращенные колдуньей в зазубренные наконечники стрел, листья разворачивались на ветках, все как один устремляя свои острия в сторону майдана. Уже не прошептав, а выкрикнув последние слова заклятья, Врасопряха обронила воздетые руки, спустив невидимую тетиву.

В тот же миг дерево натужно застонало, заскрипело толстыми ветвями. Дух, заключенный в березе, умер, погубленный колдовством ведьмы. Тысячи листьев-стрел сорвались с его веток и облаком железных ос накрыли площадь.

Со свистом вспоров воздух, стальной рой вгрызся в бревна частокола, раскалывая древесину в щепы. Дробью застучал по стенам и крышам хат. Высек искры с кованых ободов на колесах телеги. С хлюпаньем и брызгами задундил по грязи. Тысячью клинков листья вонзились в податливую плоть зверья, исковерканного Скверной.

Стогну огласил вой, вырвавшийся из десятков самых разнообразных глоток. Страшное многоголосье предсмертных криков сопровождали гулкие шлепки валившихся в грязь тел чудовищ, убитых смертоносным ливнем. А заколдованная листва все падала и падала, терзая уже безжизненные трупы монстров, превращая их в кровавые ошметки.

Лишь собрав свою ужасную жатву, железный дождь прекратился, оставив после себя заваленную телами мертвых и умирающих чудовищ площадь. Один только Рогач остался стоять посреди навала из останков. Искромсанный колдовством колдуньи, окровавленный, ослепший, он с заметным трудом развернулся и, шатаясь, побрел прочь, чтобы найти свою смерть на окраине деревни.

Однако Всеволод этого даже не заметил, кинувшись к оседающей, обессиленной колдунье. Он подхватил Врасопряху на руки за мгновение до того, как волшебница упала. Узкое лицо женщины покрывала восковая бледность, делавшая ее похожей на утопленницу. Из носа на подбородок ведьмы, чертя карминовую дорожку на померкшей коже, стекала капля крови.

Чародейство Врасопряхи ни для кого не прошло даром.

Голова у воеводы болела и кружилась, а слюна во рту устойчиво отдавала привкусом металлической крошки. Впрочем, последствия, оставленные в «подарок» колдовством Врасопряхи, сейчас заботили воеводу гораздо меньше, чем сама колдунья. Бережно уложенная Всеволодом на обомшелую землю, Врасопряха покоилась там же, где упала, в центре стогны. Уносить потерявшую сознание колдунью из-под загубленной чарами глушины воевода побоялся. Лишенное жизни дерево, развесившее над ними сеть голых веток, выглядело не просто мертвым. Оно словно окаменело, превратившись в изваяние из черного стекла. Неровные грани на поверхности коры тускло поблескивали, отражая зарево пожара.

– Вот, Всеволод Никитич, подсуньте ей под голову. – Пантелей попытался всучить воеводе какой-то сверток.

– Что это?

– Плащ мой, другое что искать времени нет. Вы не думайте, я его изнанкой кверху вывернул, так что он не шибко грязный.

Отвернувшись, десятник шумно сплюнул. Наверняка он, как и Всеволод, ощущал во рту вкус порченного ржавчиной железа.

– Спасибо. Найди мне еще какую-нибудь тряпицу и воды. Поторопись.

– Да я мигом обернусь. Ради нашей-то ворожеи уж расстараюсь, не сумлевайтися!

В голосе десятника воевода уловил искреннее уважение по отношению к колдунье. Похоже, после того, что сегодня сотворила кудесница, многие из дружины проникнутся к Врасопряхе подобными чувствами. «Если она, конечно же, очнется», – со страхом закончил свою мысль окольничий. Аккуратно приподняв голову женщины, Всеволод подложил под нее неряшливо свернутый плащ десятника.

Выглядела волшебница скверно. Под глубоко запавшими глазами залегли густые тени. Кожа обтянула скулы. Губы обметал сухой налет. Пожалуй, лишь слабое дыхание ворожеи выдавало, что она еще жива.

Пантелей сдержал слово. Явился с ворохом тряпок и ведром, наполненным студеной колодезной водой. Выбрав тряпицу почище, воевода смочил ее и осторожно коснулся лица Врасопряхи, вытирая с него уже успевший подсохнуть потек крови. Как только ткань коснулась кожи морокуньи, она вздрогнула и открыла глаза. Очи ее снова переливались разными цветами и на сей раз выглядели обычно в своей необычности. Сила, наполнявшая их, исчезла, оставив после себя лишь тени утомления под бахромой ресниц.

– Лежи. Тебе не стоит сейчас двигаться. – Всеволод, положив ладонь на грудь Врасопряхи, остановил ее порыв подняться.

– Пить, – попросила морокунья, и окольничий, зачерпнув руками горсть воды, поднес их к губам кудесницы. Колдунья, жадно приникнув к лодочке из сложенных ладоней, быстрыми глотками всосала воду и вновь уронила голову на плащ. Горько усмехнулась.

– Ну что, марьгородский воевода, рад теперь, что взял меня с собой в поход? Пригодилась ли вам в бою ведьма с Лысого холма? Худо-бедно, но справилась?

– Сегодня ты спасла нас всех, – серьезно ответил на вопрос колдуньи окольничий, – и ни я, ни кто другой из дружины этого не забудут.

– Вот только не нужно громких слов, Всеволод, я вовсе не отважная добродейка, – поморщилась кудесница. Закусив губу, волшебница тихо, подавленно продолжила: – Решись я на черное заклятье раньше, возможно, и людей уцелело бы гораздо больше. Но, видишь ли, я посчитала, что мне недостанет силы на подобный аводь. Глупо понадеялась, что удастся справиться со Скверной без него. На самом деле я просто трусила, и за мою нерешительность пришлось расплачиваться другим…

– Не кори себя. Чары тебя чуть не погубили, так что осторожность объяснима. Никто из нас ее в вину тебе не ставит. Все, кто уцелел этой ночью, живы лишь благодаря твоим уменьям. И ничто другое не имеет значения.

Найдя мозолистую ладонь Всеволода своей узенькой рукой, Врасопряха благодарно сжала ее.

– Спасибо, – проникновенно сказала волховуша, – мне нужно было это услышать. Особенно от тебя. – Сказав это, волшебница устало прикрыла глаза, явно измотанная долгим разговором с воеводой.

Всеволод нежно ответил на хрупкое пожатие кудесницы. Задержав ее руку в своей, почувствовал прохладу пальцев ворожеи, ее гладкую кожу, прикосновение к которой вызвало волну мурашек, бегущую вверх по предплечью. Воевода не знал, было ли это вызвано тем, что ее обладательница больше не принадлежала к роду простых смертных, или тем, что она нравилась ему. Чертовски нравилась.

Но имело ли это значение сейчас, после того, что случилось в затерянной среди болот деревне под названием Барсучий Лог? Ужасы, свидетелями которых они стали в последние несколько часов, задвинули на задний план взаимные чувства, способные перерасти во что-то большее. Беда, постигшая болотников, сделала приязнь, возникшую меж ними, чем-то менее значительным. Она словно обокрала их обоих, умыкнув выпавшие на долю Всеволода и Врасопряхи крохи счастья.

– Выходит, мы победили, – сонным голосом нарушила молчание волховуша. Цвета медленно возвращались на ее лицо, и выглядела она уже намного лучше.

– В этом бою – да, – подтвердил Всеволод, не став уточнять, какой ценой досталась победа. Вокруг отовсюду раздавались стоны, валялись трупы животных, тварей и людей, слышался треск огня и шипение воды. Две противоборствующие стихии сейчас сражались за остатки села, которые пытались спасти зареченцы. Выстроившись цепью, смерды передавали от колодца ведра, выплескивая из них воду в ненасытный зев бушующего пламени. Несколько мужиков, завернувшись в мокрое тряпье и похватав багры, растаскивали горящие, стреляющие искрами доски.

Гриди не помогали им. Обессиленные и опустошенные воины просто сидели на земле, понуро опустив головы, явно не веря, что им удалось выжить. Воевода и сам не верил. Не иначе как Перун сегодня благоволил дружине. Всеволод, возможно, вознес бы ему хвалу, считай он, что богам есть хоть какое-то дело до простых смертных. От кручины окольничего оторвал Пантелей, притащивший найденное невесть где выцветшее лоскутное одеяло. Молча приняв стеганку, Всеволод осторожно накрыл им Врасопряху. Кудесница дышала глубоко и ровно. Похоже, спала.

В избе, крыша которой поглотила Ксыра, внезапно раздался шум. Через секунду ее входная дверь слетела с петель, чтобы рухнуть у порога в кучерявом облаке пыли. Из хаты, грязный, окровавленный и страшный, словно черт, вышел подручный ведьмы собственной персоной. Прихрамывая, он проковылял по площади под изумленными взглядами кметов. Опустившись на колени, Ксыр присел в ногах колдуньи. Убедившись, что с хозяйкой все в порядке, парень принялся языком вылизывать глубокие царапины и раны, покрывавшие его тело, став при этом похожим на какое-то животное. Окольничий с отвращением поморщился. Подручный ведьмы, конечно же, спас их, но он просто не мог заставить себя чувствовать к этому существу ничего, хотя бы отдаленно напоминавшее благодарность.

Со стороны шипящей на бревнах воды и орудующих ведрами деревенских показался Алеко. Прижимая к окровавленному чубу комок лыковой дратвы, гридь подошел к воеводе.

– Жива волшебница? – первым делом поинтересовался подручный Видогоста.

– Жива.

– Это хорошо. Негоже, ежели б она померла после того, как нас, почитай, с того свету вытащила, – сказал кмет, с беспокойством косясь на Ксыра.

– С ней все будет в порядке, – заверил воевода, теперь уже и сам убежденный, что угроза жизни Врасопряхи миновала. – Говори, зачем пришел?

– Всеволод Никитич, отбили мы, похоже, деревню у Скверны. Но надо бы обойти округ села, проверить. Думается мне, некоторые из недобитых чуд могли попрятаться по пустым домам, клеухам и сараюшкам. К тому ж раненые могут где-нить оставаться, подмоги ждать, не в силах сами ее кликнуть.

Всеволод кивком признал правоту кмета. Вырвав из земли клинок, доставшийся ему в наследство от почившего Макара, окольничий тяжело поднялся.

– Собери всех, кто может на ногах стоять. Обыщем темные углы в Барсучьем Логе.

Через несколько минут уцелевшие гриди во главе с воеводой встали посередь площади, готовые отправиться в карательный дозор. Поверженный стараниями болотников пожар уже утих, напоминая о себе парящими остовами изб и лужами под ногами. Из хат, подклетей и укромных мест появлялось все больше выживших людей. Как следствие, хор причитаний и плача становился громче и многоголосней с каждою минутой.

Обожженный, окровавленный и разоренный Барсучий Лог накатывающей волной медленно затопляло горе.

Глава 6

От корысти до славы

Тайны у каждого свои

– Нашли?

– Нашли. В евойной хате. В подполье хитрая така стена была, съемна, а за нею комнатушка потайная. Тама он и схоронился с бабою, сыном и добром. Ох и разностей разных у него в том закуту сокрыто, прям множество несметное. Парчу, серебряным шитьем cкрашенную, не локтями – поставами [82] мерить можно. Сундуки разные, до верхов диковинками сполненные, стоят: поделками из рыбьего зуба, фигурками резными с каменьев, ожерельями из ясписа и лазури. Тама же, в одном из ларцов, мы наткнулись и на это. – Нимир подал Всеволоду плотный узнаваемо позвякивающий кошель.

Окольничий, ослабив горловину, стянутую витым шнурком, заглянул внутрь. Удивленно присвистнул.

– Во-во. Для земского босяка чегой-то многовато, – криво осклабился кмет.

– Да тут даже для столичного купца явный перебор. – Всеволод взвесил на ладони кошель. – С десятую часть пуда будет. То есть почти что треть батмана [83].

Выудив из кошеля монету, окольничий повертел ее в руках, позволяя блику света стечь с серебряного алериона, заключенного в кольцо из кривеньких символов глаголицы. Размытые вследствие плохой продавки прижимным прессом, пляшущие на металле литеры складывались в совершенно нечитаемый девиз. Развернув монету, воевода смог полюбоваться профилем владыки, в княжестве которого отчеканили деньгу. Хмурый бородатый тип с внешностью разбойника, взиравший с поверхности серебряного диска, свидетельствовал о том, что Всеволод держит в пальцах гривну Калиграда. Однако это ровным счетом ничего не значило. Валюта Ксарсагора – калиградского князя – ценилась высоко и держалась твердо. Подчас многие купцы из других княжеств предпочитали использовать ее вместо ненадежных денег собственной отчизны.

Почесав переносицу, окольничий недолго подумал и решил:

– Вот что, приведите-ка Харитона на стогну, хочу, чтоб наш с ним перемолв все слышали. Пора кончать с загадками этой деревеньки. Пришло время разобраться, во имя чего полегло столько народа. И еще позовите княжича Петра, Тютюрю и государыню веду. Устроим судилище наглядно, по всем правилам.

Гридь коротко кивнул и ушел выполнять приказы воеводы, в то время как сам Всеволод направился на площадь, в самое сердце деревни. Идти пришлось осторожно, поскольку жирная, пропитанная кровью грязь плыла под ногами словно живая и все порывалась выскользнуть из-под подошвы сапога. Чтобы не растянуться посередь улицы, приходилось смотреть, куда ступаешь.

Под раскидистыми ветвями глушины теперь нашли свое последнее пристанище растерзанные нечистью зареченцы, когда-то почитавшие ее как бога. Дерево, обращенное Врасопряхой в высохший скелет из дымчатого хрусталя, немым саркофагом нависло над телами своей паствы. Встав к нему спиной, Всеволод скрестил руки на ноющей груди.

Ждать окольничему долго не пришлось. Нимир и Миролюб, не особо церемонясь, вытащили в центр стогны помятого, побитого старосту деревни. Бросив земского в грязь перед Всеволодом, гриди отступили на два шага.

Тяжело кряхтя, войт встал на колени.

– Здравствуй, Харитон. А я уж было начал опасаться, что не свидимся мы боле. Что не представится мне шанса отблагодарить тебя за проявленное… гостеприимство.

Войт с ненавистью зыркнул на воеводу. Отвернувшись, сплюнул кровь из разбитого рта и вытер опухшие губы рукавом рубахи. Второй рукав, оторванный, висел, обнажая заросшее седыми курчавыми волосами предплечье старика.

– Радоваишься, боярин? Ну, давай-давай, веселися, выделывай коленца, пока можешь. Недолго уж тебе с пособниками вековать на белом свете осталося. Рано или поздно, но Скверна и до вас доберется, и вот тогда она уж спляшет! На костях ваших, – процедил сквозь зубы сильно изменившийся Харитон. И куда только подевался заискивающий, раболепный взгляд, которым он смотрел на марьгородцев раньше. Бесследно исчезли сутулость, вечно склоненная в поклоне голова, лебезящий тон и глуповатая улыбка. Теперь войт держался прямо, с достоинством. Скинув лживую личину, он показал, кем является на самом деле.

Окольничий, возможно, зауважал бы его за стойкость духа, если б смог забыть о двух дюжинах мертвецов, стройными рядами уложенных на стогне. Оставалось выяснить, насколько староста деревни был повинен в их смертях.

Меж тем вокруг медленно собирались люди. Зареченцы, гриди, даже опричники подходили поближе, привлеченные громким, исполненным злобы голосом старика. Среди толпы, сверкнув начищенными зерцалами, показались княжич Петр и Митрий Калыга, мелькнули черные одежды Врасопряхи. Колдунья, по своему обычаю сторонясь скопления людей, отошла подальше. В отличие от нее сын Ярополка и глава опричников встали в первом ряду зрителей, но в допрос, чинимый воеводой, вмешиваться не спешили.

– Вижу, Харитон, ты более не утверждаешь, будто Скверна – это небыль. Хорошо. Собственно, о ней-то я и хотел с тобой поговорить. Поелику мне кажется, что знаете вы о беде гораздо больше, чем хотите показать. Молчание ваше и так стоило слишком многих жизней, пора сказать нам правду, ответить на мои вопросы.

– И нашта мне это? Изливати душу перед цепным псом Ярополка, правду-матку несть? Может, попросишь тебя еще и в задницу расцеловать? Думаешь, я поверю, что ты о простом люде печешься, воевода? Да ты и твоя свора здесь только потому, что Скверна стала угрожать наделам князя. Ежели она весь люд и скот в округе измордует, поди, не с кого будет Ярополку подать собирать. Некого будет в пажити нагайкой гнати, чтобы к осени забрать у них те крохи, что удастся во страду пожать. Так что накось выкуси, – староста скрутил Всеволоду кукиш, – ничего вы от меня не узнаете, выпоротоки городские!

– А я вот полагаю, ты нам все расскажешь, – тихим ломким голосом внезапно возразил ему Петр.

Староста удивленно воззрился на мальчишку, словно только что его заметил.

– Антиресно, отчего ж? Ни смерти, ни спыток я не боюся: слишком стар для этого. Так что же нудит тебя так думать, княже?

– Я так думаю, потому как тебе еще есть что терять. К примеру, жизни твоих близких. Как ты считаешь, согласятся ли они отправиться на пытки из-за твоего упрямства? Мне почему-то кажется, что нет, – сказал Петр, и Всеволод увидел на его губах подлую, жестокую улыбку, которую мальчишка натянул на лицо в попытке напугать войта. Наверняка именно для этого, ведь не мог же он и в самом деле предлагать…

Харитон хрипло рассмеялся дребезжащим, режущим слух смехом.

– Ну что, слышишь, сердобольный воевода? Вот он, истинный потомок Ярополка Марьгородского. Правду в народе говорят: яблочко от яблоньки недалеко укатывается. Токмо меня таким не испужаешь! Коли написано моему роду днешно сгинуть, так тому и быть!

– Выходит, говорить не будешь? – спросил Всеволод, удивленный упорством старика. Неужели ненависть его была столь сильна, что перевешивала на весах жизни сына и жены?

Харитон, не отрывая яростного взгляда от лица окольничего, наклонил голову и снова сплюнул красным. Прямо под ноги воеводы, дав безмолвный, но вполне выразительный ответ.

– Понятно. Тогда позволь, я сам начну. А коли промелькнут в моем рассказе неточности и разномолвки, то ты меня, так уж и быть, прости.

Присев на край перевернутой телеги, Всеволод небрежно смахнул ползущего по колесу жука. Склеивая вместе обрывки сведений, полученных от Кузьмы, откровения кузнеца и собственные догадки, окольничий принялся восстанавливать события, произошедшие в Барсучьем Логе:

– Итак, все началось во прошлом годе, аккурат когда в болота звезда с небес низверглась. Сам по себе этот случай не стал такой уж редкостью, если кто припомнит прошлое лето. Комета, пролетавшая тогда над людскими головами, принесла с собою множество падучих звезд. Еще один небесный камень, угодивший в топи, не стал событием слишком уж необычайным. Ну, может, посудачило бабье пару деньков у колодца о сем странном явлении да мужики побродили среди кочек в поисках «громовых стрел» Боярагды, чтобы вернуться домой ни с чем. Как бы там ни было, тем все и закончилось. Миновала еще одна обычная глава в летописи вашего села. Весь зажила как раньше, без особых происшествий, от посева и до жатвы. По крайней мере, вы тогда так считали. Одначе по осени, еще до первого снега, в Барсучий Лог заявились незнакомцы, что, как ни крути, стало случаем из ряда вон выходящим. Странностью почище метеора, упавшего в трясины. И был то отряд навроде нашего, вот только необычный по всем меркам.

Воевода с удовлетворением заметил, как при последних словах Харитон вздрогнул. Как его выцветшие от старости, но все еще сохранившие свой голубой цвет глаза удивленно вскинулись на Всеволода, а потом взгляд заметался по толпе, чтобы остановиться на фигуре деревенского кузнеца.

– Все им выболтал, израдник[84]! Собака шелудивая! – змеей зашипел войт. – Знал же, что с тобою одна морока будет, еще с тех пор, как ты с Карасем, этим недоумком, снюхался. Эх, нужно было и тебя с домочадцами за стенами оставить, пакостника лысого! Предательску морду!

– А ты, что ль, лучше? Обещал нам со Скверной совладать, оберечь людей, – гулким басом возразил ему Виктор. Раздвинув широкой грудью остальных сельчан, здоровяк шагнул вперед и обвел мозолистой ладонью разрушения, постигшие деревню. – Погляди, чем обернулися твои увещеванья, во что они нам встали! Ежели бы не марьгородцы, мы б уж все ворон кормили!

– Ты еще скажи, что им благодарен. Руцы ихние облобызай! Забыли, как князь со своими ополосками с нами обошелся? Что он содеял! Во что нас превратил!

После этих слов старосты зашумевшие было крестьяне вновь притихли, словно придавленные неким непосильным грузом. Всеволод поймал на себе озадаченный, вопрошающий взгляд Петра, но в ответ пожал плечами. Он понятия не имел, в каком таком деянии зареченцы винили князя. Возвысив голос, воевода попытался вернуть разговор в прошлое русло:

– Заместо того чтобы взаимными обвинениями сыпать, Харитон, лучше расскажи, кто к вам пожаловал тогда? Что за безвестные такие почтили Барсучий Лог визитом? За какие такие услуги они в щедрости своей оставили тебе в награду это?

Всеволод уронил кошель перед земским старостой, и серебряные монеты, приглушенно звякнув, рассыпались по грязи. Крепачи возмущенно загудели. Судя по всему, никто из них до этого не ведал, что староста деревни обладает подобным богатством. На деньги, лежащие сейчас у ног войта, деревня могла жить припеваючи не один год.

Сам Харитон выглядел так, словно собирался вот-вот расплакаться, но быстро совладал с собой. А может, это злоба, которую он даже не пытался скрыть, вытеснила досаду от утраты серебра. Тем не менее самообладание вернулось к нему довольно быстро.

– Что разгалделись, что развылись?! – Войт окинул презрительным взглядом толпу своих соседей. – Али позабыли, кто о вас все эти годы пекся? Кто привел сюда, подальше от несправедливости, от лютости боярской. Кто сплотил, не дал с голодухи передохнуть! Я энто был, неблагодарные вы черви! А посему положена за то мне награда!

– Кто приходил в деревню, Харитон? Что им было нужно? – напомнил о своем вопросе Всеволод.

Войт молчал.

– Если думаешь, что запирательством своим нам помешаешь, то напрасно. Правда все равно наружу выйдет рано или поздно. И окажись я на твоем месте, рассказал бы все без утайки. Ведь только так ты сможешь уповать на милость, когда придет время встретить свою участь, а это будет ох как скоро.

Харитон еще немного покривился, но Всеволод видел, что воля старосты потихоньку ломается. Страх, который он всеми силами старался заглушить лютой ненавистью, все-таки брал верх. Неудивительно: жить хочет каждый. Поломанные, раздавленные и загрызенные страшилищами люди наверняка тоже этого хотели.

– Кто… – неохотно, словно продавливая слова сквозь игольное ушко, протянул войт. – Об том не меня, воевода, пытать нужно. Хочешь вызнать, кто это такие были, так спроси ее! – Харитон обвиняюще ткнул перстом в темную, одиноко стоящую фигуру ворожеи. – Понеже среди воинства, которое к нам осенью заявилося, было несколько волховских мудрил. Да и верховодил ихней ратью не кто иной, как хороводский ведун.

Притихнув, все ошеломленно воззрились на морокунью, на лице которой читалось еще большее удивление, вызванное словами Харитона.

– Государыня ведьма, не желаете ли объясниться? О чем толкует этот смерд? – холодно поинтересовался Тютюря, разглаживая холеной ладонью складки на алом плаще, каскадом ниспадающим с предплечья.

– Понятия не имею. Насколько мне известно, я первая из Посвященных, кто узнал о существовании Барсучьего Лога, не говоря уже о Скверне. Возможно, этот человек просто ошибается. Как он вообще понял, что это были люди Хоровода?

– Ну, это как раз таки несложно, достаточно взглянуть в глаза вам подобным. Эй ты, старый хрыч, помнишь, как звали того ведуна?

Староста деревни пошамкал губами, явно не желая отвечать. Но затем, видимо, поняв, что выбора нет, произнес:

– Нет. Да он и не назывался. Токмо полный мерник [85] серебра отсыпал лишь за то, чтобы мои сыновья провели его рать в болото. В самую глубину трясины, на отоки [86], которые за Горшной Скорбницей лежат.

– И зачем?

– А мне пошто знать? – раздраженно пожал плечами Харитон. – Ведаю только, что спустя седмицу он и аще трое из их споды по нашей гати из болота назад вышли. Бежали так, словно за ими черти по пятам гналися. С тех самых пор и объявилась Скверна, чума энта грибная. По зверью, по лесу побегами проросла на наши головы. Эх, не надо было им помогать, ведь знал же, что от чужаков одни лишь беды! – закончил Харитон и, отвернувшись, снова сплюнул.

– Чего-то я не понимаю, человече, – сказал Петр. – Если все было как ты говоришь, почему, когда мы в село с подмогою пришли, вы сразу не рассказали нам о Скверне? Зачем принялись лгать? Мы ведь вам на выручку спешили!

Старик, хмуро глядя на княжича из-под насупленных бровей, молчал. Вместо него ответил воевода:

– Да потому, что наш радушный войт не о людях тогда думал, а о том, как полученное от ведуна серебро в своей мошне сберечь. Начни мы расспрашивать деревенских о Скверне, о том, как она в болоте объявилась, тут же вспомнились бы и осенние гости. А там, глядишь, и об услуге, оказанной им старостой, мы бы прознали, чего он не хотел. Поэтому всех несогласных, кто был причастен к самовольному походу Карася за помощью в Марь-город, староста в подполье запер, а другим деревенским наказал нам о беде ничего не говорить. Не так ли, Харитон?

Староста и на этот раз не удосужил марьгородцев ответом, но гордо расправленные плечи его опустились, взор уперся в землю. Под возмущенный ропот зареченцев старик съежился, став как будто меньше ростом.

– Это ж полная дурость! – покачал головой Тютюря. – Не могли местные не ведать, что из себя чудовища Скверны представляют. Не могли не разуметь, что им не справиться самим с напастью!

Всеволод горько усмехнулся.

– Об этом они, конечно, знали, но поверили старосте, который убедил людей, что сможет сам совладать со Скверной. К слову сказать, он и вправду так считал. Еще в первое посещение села мне показалось странным, как Харитон повел себя, увидев тело Карася. Сначала я подумал: это оттого, что войт испугался, опознав среди мертвецов своего соседа, но, как оказалось, дело было совсем в другом. Кроме Кузьмы войт узнал еще одних своих знакомых – вольных «соловьев». Именно у них староста Барсучьего Лога искал защиты, скорее всего, предложив за нее разбойникам убежище и пропитание зимой. Вот только вольница, столкнувшись на болотах с порождениями Скверны, решила, что безопаснее будет убраться отсюда восвояси. Причем столь рьяным было их желание, что они осмелились с боем увести коней, напав на превосходящий их по численности отряд. Разбойники настолько испугались, что рискнули головами, лишь бы оказаться как можно дальше от болот. И после яростного побоища сегодня ночью я, по правде говоря, не могу их в том винить.

– Все вы, хто оружие к поясу подвесил, токмо на словах храбриться и горазды! Все взбранные, груди колесом, а как только настоящего врага в лицо узрите, сразу в портки дуете. Бежите с поля брани так, что пятки сверкают, – неразборчиво проворчал Харитон, осторожно водя языком по внутренней стороне разбитых губ.

– Мы не убежали, – возразил ему Всеволод, – остались, несмотря на то что ты всеми силами старался нас спровадить. Что вместо того чтобы покаяться и упредить о надвигающейся опасности, сослал подальше, на безлюдный остров. Чего ты тем хотел добиться, Харитон? Зачем подослал к нам Прокуда? Неужто так желал отвадить Скверну от своей деревни? Небось думал: «Пущай незваные защитнички во поле с бестиями страхолюдными схлестнутся, пусть друг дружку обескровят, перебьют, токмо лишь бы подальше от деревни, подальше от маво очага». Так это было? Отвечай!

Народ, наполнявший площадь, снова недовольно загудел. Больше всех возмущались опричники, хотя им вообще стоило помалкивать.

– Не ведаю, о чем таком ты гуторишь, воевода! – заупрямился войт.

– Ведаешь, Харитон, ведаешь, – внезапно подала голос морокунья. Весь собравшийся на стогне люд тут же обратил к колдунье все внимание. Откинув за спину тяжелую косу, волховуша блеснула меняющими цвет очами и продолжила: – Побывала я в голове у твоего сына, Харитон – староста, войт и клятвенник Барсучьего Лога. Слышала наказы, что ты ему давал. О том, как до́лжно превратить Гнилой Кут в приманку для исчадий Скверны и смертельную западню для нас. Это ты велел ему измазать козьей кровью тряпки и повесить их окрест лагеря дружины в надежде, что тех, кто пришел к вам на подмогу в трудный час, перебьют алчущие поживы монстры…

– Не верьте ей, люди! – возопил староста, порываясь встать, но был тут же придавлен к земле тяжелой рукой Тмила. – Княжье воинство само сизволило на торфяники идтити, я их не неволил. Наоборот, все слышали, как я князя с соподвижниками к себе в хату зазывал, угощение сытное готовил! Как дурак последний угодить им старался. Добром все порешить хотел. Разделить с ими и кров, и хлеб насущный! И вот чем отплатили градские за хлебосольство мое бескорыстное?! Лжой явной мя желают очернить!

– Бьюсь об заклад, что после тваво «сытного обеда» мы бы уже вряд ли проснулись, – свирепо оскалился Оболь.

– Ага, или кончились бы от недомогания во сне, вызванного парой вершков крепкого железа в подреберье. Вот же мерзопакостная гнусь! – сквозь гримасу отвращения и злости прохрипел Куденей, в то время как другие опричники бросали на старосту испепеляющие волчьи взгляды.

– …как ты, Харитон, хотел воспользоваться последовавшей за тем неразберихой, – не дала сбить себя с мысли Врасопряха, – чтобы тихонько улизнуть из Барсучьего Лога, прихватив с собой семью и деньги. Как хотел бросить на произвол судьбы своих соседей.

– Врешь ты все, шленда, ведьма траханая! – в полном бессилии и ярости зарычал староста, но его возглас утонул в диком гвалте, вскипевшем на майдане. Гневные окрики летели отовсюду, и многие из них принадлежали не только кметам и опричникам, но и зареченским крепачам.

– Это еще не всё, – возвестила Врасопряха, подняв руку, призывая собравшихся к тишине. – Через Прокуда я почувствовала, что староста не просто так нас ненавидит. Он по какой-то причине хотел наказать нас за грехи, вот только не пойму какие.

Часть криков тут же смолкли, словно отрезанные ножом. Всеволод, Петр и Калыга удивленно оглядели притихших деревенских.

– Ну? Кто скажет, почему в этой богами позабытой дыре нас не привечают? Что такого сделал Марь-город вашему завшивевшему племени? – возвысил голос Митрий, но не получил ответа.

Болотники, поникнув, принялись переглядываться, прятать глаза. И Всеволод внезапно понял, что сдерживают их вовсе не запреты старосты и не слепая, необъяснимая нелюбовь к дружине Ярополка. Сдерживал людей глубокий, опаляющий естество до самого нутра стыд. В Барсучьем Логе явно произошло что-то зазорное, постыдным ярмом легшее на всех его жителей.

Среди напряженной тишины, в которую, словно в одеяло, закутался майдан, раздался хриплый, лающий смех земского старосты.

– Ха-ха-ха! Ничего они тебе не скажут, боярин, – убежденно, с открытой неприязнью к своим сородичам проскрипел Харитон. – Ибо то, что с нами сделал твой хозяин, во много раз страшнее, чем самая ужасная из тварей Скверны. Да что там, это будет пострашней, чем все дьяволы Бездны вкупе с Гхеересом.

– Виктор, о чем он говорит? – требовательно спросил кузнеца Всеволод, но здоровяк, как и прочие, отвел глаза.

– Нашто тебе наша тайна, воевода? Аль считаешь, что, ежели вызнать правду, жизнь слащее станет? Ни хрена подобного. У кажного в миру свои секреты. Кто-то тайком с чужой женою любится, кто-то деньги из казны ворует, а кто-то в корчме браги на продажу ссаниной разбавляет. Тайны есть у всех, хранят их только все по-разному, а посему пущай и наше бремя с нами остается. Незачем вам о нем знати…

– Незачем? Незачем?! – взорвался Тютюря. – Ах ты ж паскуда! Да я тебя…

– Успокойся, Митрий, сейчас не время для расправ, – на удивление рассудительным голосом остудил опричника Петр. – Нам нынче нужно не головы рубить, а порешать, что дальше делать.

– Уходить отсюда надо поскорей и людей с собою уводить…

– Твое мнение, Всеволод Никитич, я уже слышал и принял к сведенью, – поморщился княжич в ответ на угрюмое замечание воеводы. – Теперь хотелось бы узнать, что другие скажут. Митрий?

Калыга ответил не сразу. Задумавшись, он немного постоял, почесывая пальцем веко, затем неспешно протянул:

– Мои рубаки не боятся ничего. Ни Бездны, ни богов! И сбегать от драки, казать спины ворогам у нас, опричников, не в чести. К тому ж, мнится мне, после той взбучки, что устроил воевода со своей дружиной днешной ночью, у Скверны не так уж много сил осталось…

– Верно! Посечем на мелкие куски!

– Выследим гадину в ее же логове и прикончим!

– Отомстим за марьгородцев!

– Покажем кметам, как надыть воевать настоящим воинам!

Зашумели, раззадорились опричники, но Всеволод и гриди не разделили их ретивость. Хотя бы просто потому, что барчата не представляли, о чем говорят. Их не было здесь, когда в зареве пожара люди гибли, растерзанные клыками, разорванные когтями чудищ. Когда они живьем сгорали в пламени и задыхались под завалами домов. Умирая легко, словно мошкара, раздавленная ладонью.

– Ты забываешь, Калыга, что Скверна сидит в здешних болотах уже почти год. Одной Марене известно, сколько зверья за это время она превратила в монстров. Да и вообще, до сих пор толком неведомо, что она такое и какие потаенные стремленья ею движут. Почему отродья напали именно сейчас? Как так вышло, что действовали они не как неразумное зверье, а слаженно, словно боевой отряд?

– Так, может, наконец пришла пора это узнать? – ухмыльнулся Тютюря. – Пока Скверна ослаблена, пока не наплодила новых армий.

Видя, что окольничий сокрушенно качает головой, Тютюря снова небрежно улыбнулся, показав красивые зубы.

– Вижу, тебе, Всеволод Никитич, мой план не по нраву? Что ж, неволить я не собираюсь, мы и сами сдюжим! Пока ты с дружиной будешь отдыхать после буйной сечи, укрывшись за подолами у здешних баб, мы с ребятами возьмем проводника и наведаемся в глубь болота, отыщем и вырежем корень бесовской заразы. Думаю, и смеркаться не начнет, как возвернемся во Барсучий Лог со щитом и славой.

– Или сгинете безвестно, словно вас и не было, – парировал воевода.

– Смерть не самое страшное, что с ними может приключиться, – тихо, но как-то зловеще произнесла Врасопряха, встряв в перепалку Всеволода и Тютюри.

На мгновение над площадью повисла тишина.

– Не объясните нам свои слова, милсдарыня колдунья? – нарушил молчание Петр.

– Объяснить… Я полагаю, тебе лучше будет это воочию увидеть, княже.

С этими словами волховуша развернулась и неторопливым шагом направилась прочь со стогны в сторону своей временной лечебницы. Молодой князь и атаман опричников, не видя другого выхода, последовали за ней. Всеволод ненадолго замешкался, задержанный вопросом Тмила.

– А с этим мизгирем что делать? – спросил гридь, кивком указав на сгорбленную фигуру стоящего на коленях Харитона.

– Заприте в одной из заколоченных изб. Там же, где по его приказу держали несогласных, пусть посидит пока под запором. Серебро и добро тиуна собрать, пересчитать и под охрану. Ну а что дальше делать, видно будет, – после короткого раздумья решил окольничий.

Зараза

Признаться, Всеволод полагал, что волшебница поведет их снова в лечебницу. Однако он понял, что ошибся, когда Врасопряха прошла мимо хлопающих на ветру отрезов ткани. Те из раненых, кто мог самостоятельно передвигаться, уже успели разойтись по хатам. Тех же, кто не мог, забрали родственники и соседи. Лишь ворох окровавленных тряпок, тлеющих в костре, да сидящая на опрокинутом ушате Лукерья напоминали о недавних трудах морокуньи. Водя вокруг дурными, растерянными глазами, девушка прижимала к голове железную подкову – верное средство от сильной головной боли. Завидев ведьму, крестьянка ойкнула, вскочила со своего насеста и опрометью бросилась прочь. Врасопряха на то и бровью не повела, ведя их к дальнему краю селения. На вопрос Петра, куда они идут, волховуша промолчала, но Всеволод уже догадался – вернее, собственным носом почуял, что является целью их путешествия.

Опасения его полностью подтвердились, как только волшебница вывела их троицу к гноищу. Яма, куда зареченцы сбросили убитых тварей, продолжала «благоухать» разлагающейся плотью. Тела нескольких монстров снова были извлечены из помоев на свет божий и снесены под стену ближайшей избы. Скрытые от прямых лучей солнца за венцами хаты, уродливые чудовища распластались по земле, замерев в непристойных позах. Конечности созданий были привязаны бечевой к вбитым в землю колышкам, а вскрытые грудные клетки топорщились обломками ребер. Рядом с трупами разместились причудливой мозаикой на куске ткани аккуратно разложенные органы исчадий. Крупные сиреневато-красные сердца, розовые ласты легких, темные фасолины почек и прочее непотребство. Выставленный на всеобщее обозрение ливер источал эфемерный запах, так непохожий на обычные, густые и тягучие флюиды мертвечины. Пахнущая дягилем кровь бестий щекотала ноздри людей цветочным ароматом, который уже начал вызывать у Всеволода тошноту.

Одесную от живописной анатомической фрески, которую представляли собой распотрошенные колдуньей бестии, расположился Ксыр. Опершись двумя локтями на короб ворожеи, Одержимый скучающим взглядом созерцал унылый вид отхожей ямы. Порезы и царапины на лице парня уже затянулись, напоминая о себе едва различимыми розовыми полосками на коже. Раны Ксыра заживали быстро. Слишком быстро. Учитывая другие странности подручного ведьмы, оставалось лишь вопросом времени, когда косые взгляды кметов перерастут в расспросы. Всеволод не представлял, что станет отвечать людям. В любом случае это произойдет не сегодня, а значит, беспокоиться пока нет причины. Насущные дела волновали окольничего гораздо больше.

– Фу! И чем же вы таким здесь занимались, милсдарыня ведьма? – поморщился от отвращения Тютюря, старательно обходя стороной разложенные на ткани внутренности.

– Я исследовала несколько существ, с которыми нам пришлось сражаться ночью, и обнаружила кое-что интересное. На каждом трупе из могильника есть следы укусов, похожие на те, которые мы видели у лешего. К тому же в некоторых ранах я нашла еще и это.

Колдунья указала на край тряпицы, где среди подсохших темных пятен россыпью лежали белые изогнутые клинья. Всеволоду уже доводилось видеть один из них раньше, оттого он и не стал подходить ближе. Остальные с интересом склонились над мокро блестящими клыками.

– Это что, какие-то семена? – неуверенно предположил Петр.

– Нет, зубы. Я нашла их в телах ночных чудовищ. И теперь с уверенностью могу сказать, что все встреченные нами монстры когда-то были обычным лесным зверьем, но потом, после укуса… я даже не знаю… животного, чудовища, а может, невиданной доселе нечисти, они изменились, превратившись в это.

Врасопряха указала за спину, на груду трупов, наваленных на дне ямы. Калыга брезгливо хмыкнул.

– Ха! Тоже мне, новость. Мы это и сами уже поняли, ничего нового вы нам о Скверне не открыли.

– Я еще не закончила, – резко пресекла едкое замечание Калыги волховуша. – Так вот, по счастью, ни у раненых, ни у мертвых людей я таких следов не обнаружила. А это значит, разносчик Скверны, чем бы он ни был, не покидает логова, нападая лишь на тех, кто подходит слишком близко. Возможно, его удерживает на месте какое-то заклятье или есть иные причины. Я не знаю.

– Немудрено говоря, ежели кто сунется поглубже в трясины, то столкнется с истоком Карасевой Скверны? Ее родоначальным корнем. А после встречи этой, глядишь, сам синюшными боровиками обрастать начнет?

– Немудрено говоря? Да. Есть такая вероятность.

– Опять же, это ежели Скверна, чем бы там она ни была, покусает бедолагу. Верно ли я разумел?

– Все правильно, – настороженно подтвердила Врасопряха, не вполне понимая, куда клонит Тютюря.

– То есть стоит проявить нам осторожность рядом с пащей Скверны, не подставлять ей гузно для укуса, отгоняя палкой, словно бешеного пса, и все будет в порядке!

– Нет, не будет! – категорично бросил Всеволод. – Во-первых, мы понятия не имеем, что представляет собою этот «корень». Елико он опасен. Во-вторых, неизвестно, сколь еще порченного им зверья таится в глубине болот. Даже если бо́льшую часть из них мы перебили, остатки разделаются с нами без труда, потому как это вам не банда оголодалых вольных. Бестии Скверны не отступают, не бегут и не молят о пощаде. Они как половодье – просто сносят все на своем пути… – Всеволод прервал отповедь в попытке найти нужные слова, передать, с чем им пришлось драться прошлой ночью. И не смог. Покуда человек сам не испытает то, что дружине марьгородцев пришлось пережить в бою на стогне Барсучьего Лога, он не поймет, о чем пытался поведать воевода. А посему, рубанув воздух рукой, Всеволод решительно закончил: – Тот, кто отправится один в болота, живота не убережет. Поэтому сейчас нам надобно отступить назад, в Марь-город, собраться с силами и вернуться с полным воинством. С поддержкой Хоровода и дружинами князей-соседей. Только так можно будет одолеть гадину, засевшую в зареченских трясинах.

– Не многовато ль почестей для простой страшилы? Таким побытом мы скоро при охоте на медведей начнем рати собирать. И кружку кваса опростать не успеем, как те же самые соседи решат, что все – кончилися храбрецы в Марь-городе. На смех нас подымут! А Феофан Оршанский, который давно на Притопьские земли слюну пускает, и вовсе не преминет оборону Ярополкову железом прощупать! Да я лучше медом задницу намажу и в муравейник сяду, чем допущу, чтобы…

– А ну-ка, замолчите! Лаетесь, словно два кобеля на псарне, – прикрикнул на них Петр, и собиравшийся бурно возразить Тютюре Всеволод был вынужден прикусить язык. А молодой княжич, почесав острый отцовский нос, в несвойственной ему манере рассудительно продолжил: – Ты, Всеволод Никитич, привык печься о землях моего отца, о людях, что на них живут, и оттого, видно, замечать перестал, когда судьба предоставляет воину шанс проявить отвагу в бою! Все осторожничаешь, лишний раз рискнуть боишься…

– Верно говоришь, Петр Полыч. Похоже, позабыл наш воевода, что означает удаль богатырская, – одобрил слова княжича Тютюря. Однако Петр тут же остудил его задор:

– Но и ты, Митрий, охолони. После того, что нам милсдарыня Врасопряха рассказала, с горячей головой переть в болота будет дуростью. В общем, нужно мне над этим поразмыслить. А пока займитесь оба делом: готовьте крепачей к тому, чтобы покинуть это место. В Барсучьем Логе все одно оставаться мы не станем.

Краденая слава

Грязь, вонь и разложение повсюду. Гнусь и мерзость.

Поверженное сельцо зареченцев не вызывало у Оболя ничего, кроме отвращения. Еще до нашествия Скверны Барсучий Лог был паскудным местом, а теперь и вовсе превратился в огромную выгребную яму. Загаженный донельзя отхожник, в котором, словно черви, копошились недобитые нечистью крепачи. Жалкие, грязные, завшивевшие подобия людей. И что самое паршивое, ему, Оболю Горице, вельможе и боярину, приходилось ошиваться среди них, вдыхать пропитанный потом и смрадом воздух, находиться рядом. Оболь все время опасался, что пакость болотников в конце концов доберется до него, каким-то образом измажет, запятнает, и тогда уж ему точно не отмыться.

Будь его воля, он давно бы уже бросил эту неладную историю со Скверной и направил свои стопы к Марь-городу, оставив позади и эту проклятую деревню, и смердов, и неизвестную заразу, превратившую лесных обитателей в чудовищ. Единственное, что его удерживало от подобного поступка, – боязнь прослыть трусом. Вернись он без добытого в бою признания, и тут же поползет молва, что Оболь-Острога, в одиночку ходивший с рогатиной на медведя, спужался каких-то гребаных грибных страшилищ и сбежал. Бросил своих товарищей и атамана на погибель. Самый распоследний пустобрех в городе не преминет тогда «прославить» его на всю округу. А такого Острога допустить не мог.

«Вот если бы нашелся способ как-то доказать свое мужество в этом проклятом походе… Раз и навсегда убедить окружающих, что сын Василия Горицы, владетельного боярина, главы городского вече, не лыком шит, что он не отлеживал бока на топчане, а бился с нечистью, не жалея жизни…» Жаль, что на деле все случилось совсем не так. Оболь вспомнил, как коварно воевода лишил их заслуженной славы, и заскрежетал зубами. «Каков ублюдок! Бросил цвет опричества на острове в качестве нянек молодого князя, и, пока они утирали сопельки Петруше, сам пожал все лавры». Если бы не он, Оболь с сотоварищами тоже поучаствовали бы в ночном бою. Уж они б не оплошали, показали удаль молодецкую во всей красе! Как знать, возможно, именно Остроге посчастливилось бы забить того рогатого монстра, чья туша лежала на краю селения, разметав двухсаженные бревна, словно лучинки – пук соломы. «Да уж, наверняка бой с ним и вправду выглядел впечатляюще. Завали опричники такого зверя, и неувядающая слава была бы обеспечена… Вот только нас там не было, и все почести достались босоногим кметам и их байстрюку-предводителю. Несправедливо, сучий потрох!»

Пройдя вдоль невысокого плетня, Оболь зашел за стену ближайшей избы. Распустив шнуровку на шальварах, Острога, посвистывая от облегчения, пустил на бревна крепкую струю. Вот только насладиться в полной мере опустошением мочевого пузыря ему не позволил громкий шум, раздавшийся со стогны. Раздосадованный опричник выглянул из-за края хаты.

На майдане царило несвойственное зареченцам оживление. С первого взгляда Оболю показалось, что смерды все еще продолжают обсуждать «суд», устроенный болваном-воеводой над старостой деревни. Но опричник быстро понял, что ошибся. Крестьяне точно занимались не этим. На улице, ведущей к выходу из Барсучьего Лога, откуда-то появилась пара старых, приземистых, страшных, как чума, телег. В одну из повозок крепачи общими усилиями впрягали тощую клячу, без сомнения, доживающую последние дни своей нелегкой жизни, а в другой уныло двигал челюстями светло-рыжий бык. Судя по облезлой шкуре и размашистым рогам, тоже не первой молодости. Сами болотники под всеобщий нарастающий гомон вытаскивали из хат узлы с домашним скарбом, хватали в охапку орущих детей и уцелевших кур. Худо-бедно их организованная паника приводила к тому, что из общего бедлама рождался вполне достойный обоз из нескольких подвод, толпы переругивающихся мужиков, голосящих баб, путающейся у них под ногами детворы, поскуливающих собак, мяукающих кошек, а также блеющей, мычащей и ревущей рогатой скотины всех мастей.

Зареченцы явно решили не дожидаться, пока малолетний князь со своими советниками сподобятся определить их дальнейшую судьбу, и принялись действовать сами.

Завязывая шнурок на шальварах, Горица изумленно наблюдал, как женщины забрасывают узлы за обрешетку первой телеги, а мужики укладывают раненых и сажают ребятню во вторую. И забитых смердов, казалось, вовсе не волновало, что ни княжич Петр, ни воевода, ни атаман опричников не дали им своего разрешения покидать деревню. Они просто сами так решили, вот и все. Постояв еще несколько минут в задумчивости, Оболь резко развернулся и направился к своим товарищам.

Когда разговор у трупной ямы был закончен, его участники занялись собственными делами. Митрий Калыга отправился искать приспешников, колдунья Врасопряха осталась возиться с мертвыми монстрами, а княжич Петр вознамерился вернуться к дворянам. Однако Всеволод не позволил ему уйти далеко. Нагнав мальчишку, воевода сжал ему плечо. Развернул лицом к себе.

– Постой-ка, Петр Полыч, не спеши, поговорить нам с тобою нужно.

– Зачем? – Молодой княжич выразительно глянул на ладонь Всеволода, все еще лежащую у него на плече, и окольничий поспешно убрал руку. – Я и так наперед знаю, что ты хочешь мне сказать, Всеволод Никитич. Мол, нам нужно бежать отсюда без оглядки, похватав все, что в силах унести. Что, оставшись, мы совершим ошибку…

– Не ошибку, а самоубийство.

– Это ты так считаешь!

Княжич посмотрел на Всеволода, и воевода с болью заметил промелькнувшее в глазах отрока разочарование, почти презрение.

– Ты знаешь, Всеволод, а я ведь всегда считал тебя героем, – медленно протянул Петр с досадливой гримасой. – И немудрено… Ведь сколько слухов о тебе витает. Один краше другого. Стоустая молва все твердит: мол, нет тебя храбрее, мол, Степной Волк бесстрашен… А на самом деле ты такой же, как и все. Вместо того чтобы отважно броситься в бой, думаешь лишь о том, как бы спасти свою шкуру!

Несправедливые слова молодого княжича, к которому Всеволод привык относиться точно к сыну, задели воина за живое. И даже не упреки Петра в трусости больно резанули душу окольничего, а его неумение правильно оценить ситуацию. Его слепое стремление ухватить кусок почестей борца со Скверной, подставив под удар не только себя, но и своих людей. Ярополк бы подобного никогда не допустил. Отступив на шаг, Всеволод окинул взглядом по-юношески хрупкую фигуру княжича. Глядя на него словно на незнакомца, он резко произнес:

– Опять грезишь о славе? Мечтаешь по-геройски пасть в бою неравном?

– А если даже и так, то что? Может, я не хочу умереть в постели, как мой дед. Ведь после победы у Годелинской Россыпи у него было все! Почет и слава, уважение. Все к нему прислушивались, даже калиградский князь, а умер он…

Мальчишка замолчал. Опустив глаза долу, пнул мыском сапога землю, сковырнув обросшую мхом кочку.

– Я помню, как… – в конце концов сказал он глухо. Голос юноши, до этого дерзко трепетавший, теперь стих, упав почти до шепота. – Помню, как под конец дед высох, словно труп, и никого уже не узнавал. Женщины кормили его с ложки, убеждая не плеваться кашей и подбирая стекающие на подбородок слюни, уговаривая съесть еще ложечку… Он ссал и срался под себя, от него жутко несло. И никто бы не поверил, глядя на эту кучу дряблой плоти, на этот выживший из ума скелет, что это было когда-то тем самым триумфатором, разбившим Хартарани-хана. Великим полководцем, заключившим соглашение с конерожденными на Ключ-Камышинском холме. Не хочу так покидать юдоль. Лучше уж во цвете лет. На пике славы, один быстрый удар, и все…

– Понимаю. Воинская исполать сладка, вот только ты неправ. Смерть неприятна в любом своем проявлении, хоть в постели, хоть на бранном поле, – так же тихо возразил ему Всеволод. – В конце пути она ждет каждого из нас, но самому искать с ней встречи глупо. Это только в песенках бродячих гусляров и седобородых скальдов смерть на поле брани прекрасна. На самом деле она отвратительна. Яркое тому доказательство лежит сейчас на деревенской стогне, накрытое рогожей. А насчет быстрого удара, отправляющего прямиком на пир в чертоги одноглазого варигарского бога, или в сады Ирия, или куда еще… Что ж, наверное, бывает и такое. Но ежели не повезет, то от полученного увечья ты не помираешь сразу, и твои раны начинают гнить. Почти всегда это заканчивается заражением крови. Тебя печет горячка, ты впадаешь в беспамятство, начинаешь неосознанно ходить под себя, вонять и пускать слюни не хуже немощного старца. Вот только в поле, на руках товарищей выглядит это несоизмеримо хуже. Боль, страх, обделанные портки, выпущенные наружу кишки и непогребенные навалы тел на поживу воронью и трупоедам – вот что такое «красивая смерть в бою». Так что нет никакой причины стремиться к ней навстречу раньше срока. Поверь мне, я в этом кое-что понимаю. За свою жизнь насмотрелся на костлявую с избытком. Знаю, когда есть смысл рискнуть жизнью за благое дело, а когда нужно отступить, чтобы не попасться смерти в лапы. Сейчас именно такой момент. И геройствовать в попытке угодить в легенды мы не будем.

– Отец сказал, что в этом походе я глава…

– Я помню, что сказал Ярополк, – жестко оборвал княжича Всеволод, – как помню и то, что мне он наказал беречь наследника престола пуще собственного ока. А посему сегодня же, до темноты, мы уйдем из Барсучьего Лога так далеко, как сможем. И боле обсуждать этого не станем!

Решительно отчеканив последние слова, Всеволод развернулся и ушел прочь, оставив княжича Петра в одиночестве. На лице сына Ярополка застыло выражение досады, изумления и обиды, свойственной ребенку, которого несправедливо обругали.

Размокшая, набухшая от воды зола, смешанная с грязью, выползала из-под подошв сапог, как яблочное повидло. Она липла на мыски и пятки, постепенно обволакивая ступни черными комковатыми полипами. Идти по ней было неудобно, но Куденей все-таки отважился на это. Подобравшись к остову одной из сгоревших хат, опричник вынул из напоясных ножен кривой басурманский кинжал. Ловко ухватив его за рукоять, опричник ковырнул бревно, торчащее из обгоревших развалин. Щепа отделилась от трухлявого ствола до странности легко, будто хлебный мякиш, и в ладонь Лозе упал блестящий стальной треугольник. Подняв его на уровень глаз, Куденей с интересом рассмотрел зазубренный, похожий на древесный лист металлический предмет.

– И что это, по-твоему, такое? – заглянув через плечо, спросил его Семен Рытва.

– А мне почем знать? – пожав плечами, раздраженно бросил Куденей. – Токмо подобные штуковины здесь повсюду. Не ведаю, что тут творилось этой ночью, но зуб даю, без ведьминых чар не обошлось.

– Вот именно, что мы не ведаем, – пробубнил Некрас, сидящий на завалинке, притулившейся к погорелью. Удерживая в руках глиняную крынку, он затяжными шумными глотками потягивал из нее простоквашу. – Потому как нас тута не было. Не соизволил воевода позвать с собою в бой дворян, посчитал, что самый нерадивый воин из его кодлы лучше, чем любой из нас.

Куденей ехидно рассмеялся, пряча кинжал в ножны.

– Вона где у тебя свербит. Припомнил слова окольничего, которыми он тебя с Синицей после порки Митькиной потчевал. А то, что вздернуть на суку вас Никитич мог, да не стал, – позабыл?

– Да пошел ты! – огрызнулся Чура, дернувшись, как от пощечины, и пролив на шальвары простоквашу.

Куденей снова издевательски рассмеялся. Вытирая измазанные в саже пальцы о штанину, он старательно следил, чтобы грязь не осталась на червонном перстне, украшавшем его руку.

В это время на небольшой залитый светом дворик, в котором опричники устроили свое временное пристанище, зашел Оболь. Широкоплечий, высокий, кучерявый, с волевым подбородком с ямочкой, от которой сходили с ума марьгородские девчонки, он мог внешностью потягаться с самим Лелем.

«Жаль только, что в довесок ко всему этому прилагается вздорный характер», – подумал Куденей, пряча свою находку за отворот кушака. Однако вслух он ничего подобного не произнес. Только дурак станет махать красной тряпкой перед носом у быка, к тому же явно находящегося в плохом настроении. А в том, что Острога пребывал в дурном расположении духа, сомнений не возникало. Достаточно было взглянуть на его крепко сжатые челюсти и черные глаза, в которых отплясывали залихватский танец искры гнева. «Интересно, что же его так разозлило, отчего он взбеленился?»

Между тем Горица вышел в центр дворика и, уперев руки в бока, оглядел товарищей из-под кудлатой челки.

– Ну что, братишки, как вам отдыхается на болотном на приволье?

– Да вроде бы неплохо, – отрыгнул и отер усы Чура.

– Неплохо, значит… Славно. Потому как, когда вернемся в Марь-город, о «неплохом» нам придется лишь мечтать. Будем как обосранные по слободе слоняться, ни в один кабак без насмешек не войдем. Как вам такое?

Куденей, пройдя мимо нахохлившегося Остроги, уселся рядом с Некрасом и, смежив веки, подставил лицо под нежное касание солнечных лучей. Чура снова взялся за простоквашу, возобновив свое протяжное сербанье. Семен Рытва в угрюмом молчании принялся оттирать с пластин колонтаря [87] пятно ржавчины.

– И что, никого это не коробит? За душу когтями не берет? – нервно спросил Горица, который явно рассчитывал получить от товарищей другой ответ.

– Послушай, Оболь, полно те беситься и слюною во все стороны брызгать, – лениво приоткрыв один глаз, заметил Лоза. – Ежели есть что путное сказать, так говори. От твоих полунамеков и выкомур у Синицы сейчас мозги из носа потекут.

– Ча-аво? – протянул Семка, косясь на Куденея и явно плохо понимая, в чем состояла издевка.

– Я же говорил, – пробормотал с улыбкою Лоза.

– Путное хотите послушать… Ну-ну. – Оболь зло скривился и сплюнул сквозь зубы. – Знаете, что по возвращении в Марь-город воевода о нас свому владыке скажет? Что пока мы бока отлеживали, он со своею бандой смердов из огня голыми руками таскал. Что, мол, это токмо он и его немытая ватага оборванцев всех бестий-страшил перебили. По-иному говоря, без выкомур, скрал он нашу славу, парни. Стыдоба-то кака – в город, не обагрив кровию клинка, возвращаться. Точно мы и не доблестные воины, а приживалки нищие при Ярополковой дружине.

– И что ты предлагаешь? – проворчал Некрас. – Сам же слышал, что ведьма об истоке Скверны рассказала. Кто сунется на болота, как пить дать в нечисть обратится. Грибочками цветастыми обрастет.

– Ага. Неохота что-то страхолюдиной заделаться, – поддакнул ему Семка.

– А я вам и не предлагаю ратным строем на злочинных повелителей Скверны идти. Устроим небольшую охоту. Загоним и забьем пару страшилищ поуродливей, пока другие твари в своей норе дремают. Насадим их головы на копья, и тогда уж нестыдливо будет домой вернуться. Никто не посмеет супротив отваги нашей слово худое бросить.

– Заманчивая задумка, – Куденей поскреб сизый, гладко выбритый подбородок, – однако есть в ней один существенный изъян, упущение, про которое ты забываешь. Тут кругом сплошные топи, как нам среди них дорогу находить? Али позабыл, сколько мы блуждали, пока с Гнилого Кута до веси добрались, хоть меж ними всего-то с полверсты будет?

– Об этом я тоже успел подумать, не дурак. Знаю, как пути нам безопасные найти, даже без проводника. Остается дело за малым: согласны ли вы отправиться за славой али, поджав хвост, потрусите домой вслед за Ярополковым отребьем? Вам решать.

– А Митрию что скажем?

– А ничего. Слишком многое он в последнее время стал себе позволять. Все якшается с колдуньей богомерзкой, с воеводой – псом безродным – да с княжичем, у которого молоко на губах еще не обсохло. Так пусть с ними он и остается. Мы и своей компанией управимся!

– Кто ж нас поведет? Ты, что ли?

– Я вас поведу! – раздался за их спинами ломкий голос молодого княжича. Опричники разом повскакивали с мест, обернулись. Некрас упустил крынку из рук, и остатки простокваши выплеснулись на землю, разлившись белой кляксой по угольно-черной грязи.

Петр вышел из-за обгоревшей стены дома, на завалинке которого сидел Чура. Частично выгоревшая, она топорщилась обломами досок с развешанными на них кусками цепей, скобелей, проволоки, заготовок под лемешный плуг и других произведений кузла [88]. Неторопливо обойдя большую лужу посреди двора, княжич встал перед опричниками, распахнув полы кафтана, накинутого на плечи поверх кольчуги. Украшенная шитьем аксамитовая ткань когда-то бежевого цвета теперь приобрела тускло-серый оттенок, пестрила грязными пятнами. Выпушка, шедшая по вороту и запáху, свалялась и висела колтунами, а разорванный по шву манжет одного из рукавов бесстыже раззявил рот дыры с лоскутными краями. И все-таки, несмотря на неказистый вид, Петр умудрялся выглядеть властно, почти как настоящий князь. Положив ладонь на рукоять подаренного Тютюрей клинка, юноша гордо вздернул подбородок.

– Я вас поведу, – снова твердо повторил он.

Бегство

– Сымай, слышишь, кому говорю! Тебе же ясно было сказано: телеги только для раненых и маленьких детей. Куды ты свой баул тыркаешь?! – горячился Видогост, отпихивая здоровой рукой крепача, пытавшегося втиснуть на телегу объемный узел. Сидящие на ней люди, все как один носившие окровавленные повязки, недовольно заворчали.

– Такить, барин, добро ж… в трудах честных нажитое… куда ж иво…

– Все, что можешь унести, закидывай на спину, а коли не можешь, так бросай в канаву! Места на телегах только для раненых и детей!

– Дык вроде всех увечных погрузили…

– Всех, да не всех: сейчас ратных принесут, что за вас, песьи дети, чуть головы не сложили. Так что забирай свою поклажу, быстро!

– Эй ты, да, ты, ущербный дылда! Ты куда со своею козой прешь?! Али удумал оперед обоза топать? Ну-ка, давай взад вертайся и не путайся больше под ногами. Бабоньки, чье дитя? Чье дитя, спрашиваю? Уберите мальчонку из-под колес от греха подальше!

– Лютуешь, Видогост? – с изрядной долей иронии поинтересовался окольничий у измученного десятника, который с Миролюбом, Нимиром и Вяткой пытались навести порядок среди крестьян, сбившихся у обоза в крикливую серую стаю. За время приготовлений к уже снаряженным телегам добавилась волокуша, в которую впрягли одного из ослов. Второй, привязанный позади телеги, нес сокровища, найденные у Харитона, и уцелевшее имущество дружины. Все, что удалось спасти.

– Ну, так как продвигаются приготовления к уходу?

Видогост резким движением смахнул пот со лба и вытер мокрую ладонь о полу рубахи. Вторая рука висела у него на перевязи и пока что отказывалась служить своему хозяину как прежде. Даже несмотря на чудодейственные притирания Врасопряхи.

– Суматошно, Всеволод Никитич, – устало бросил он. – Еще с полчаса провозимся как пить дать.

– Значит, выйдем за полдень, – невесело рассудил Всеволод. – Если все пойдет гладко, часа четыре придется тянуть телеги по худой гати, покуда не доберемся до края болот. Затем предстоит непростой подъем в холмы, а это еще часа два, не меньше. До темноты укрыться на вершине едва ли успеем…

– Не согласен, Всеволод Никитич. Местные мужики уверяют, что выведут нас из трясины самое большее за два часа, ибо знают все огрехи и опасные места болотной тропы. Ну и благодаря этому, конечно…

Видогост пнул мыском сапога по ступице телеги. Всеволод и раньше обратил внимание на странную конструкцию зареченских повозок, колеса которых были намного шире обычных. Набитые на обода короткие куски дранки не позволяли телеге проваливаться в топь.

– Ну, хоть одна хорошая новость, – согласился Всеволод, отмечая находчивость жителей болот.

В это время со стороны лечебницы волховуши показались Борислав и одноглазый Яков, которые несли самодельные носилки. На отрезе усчины [89], натянутой меж двух березовых жердей, лежал Никита. Бледное, осунувшееся лицо кмета покрывала испарина, но все равно он выглядел лучше, чем запомнил его воевода. По крайней мере гридь больше не метался в горячечном бреду и дышал глубоко и ровно.

– Осторожнее! Сюда его кладите. Здесь места для наших другов уже заготовлены, – засуетился Видогост, жестами заставляя раненых смердов подвинуться.

– А где Василевс? – спросил окольничий.

– Василевсу место уж более не потребуется, – тихо вымолвил Борислав, аккуратно придерживая голову Никиты, которого перекладывали на выстланное соломой днище воза. Молодой воин еле слышно застонал, и стон этот эхом отозвался в душе Всеволода.

– Когда?

– Только что, – бесцветным голосом ответил кмет и, словно извиняясь, быстро добавил: – Отошел в Навь тихо, словно по согласию.

Всеволод кивнул. Мертвые. С ними тоже что-то нужно будет делать. О том, чтобы захоронить тела как положено, на жальнике под Божьим камнем, не могло быть и речи. Времени на полноценные похороны, с соблюдением всех обрядов, у них просто не хватит. Оставался общий родовой костер. Крода, благодаря которой души марьгородцев смогут рассчитывать на более-менее легкий путь до Ирия, где смогут воссоединиться со своими близкими.

Воевода тяжело вздохнул. Некоторые решения давались сложнее остальных.

– Видогост, пошли кого-нибудь за Пантелеем. Вроде бы они с Алеко занимались сбором и погрузкой провизии. Пусть соорудит погребальный костер для наших воинов. Негоже оставлять родных на поживу воронью. А я меж тем схожу за волховушей. Думаю, государыня Врасопряха не откажет павшим в напутственных словах на пути сквозь Бездну.

– А с телами зареченцев что делать?

Всеволод минуту сомневался, раздумывая, как поступить. Он боролся с желанием отдать приказ и для болотников провести достойные похороны. Но тут же понял, что они просто не успеют это сделать. Так что на вопрошающий взгляд кмета окольничий был вынужден пожать плечами, давая понять, что в этот раз ему нет дела, как поступят со своими мертвецами деревенские. Предадут ли их огню, земле или оставят лежать непогребенными. Поступок жесткий, перечащий натуре воеводы, но необходимый. К тому же, чего греха таить, на принятое Всеволодом решение повлияла не только нехватка времени, но и отношение местных к марьгородцам. Дружина Ярополка пришла к этим людям на выручку не по доброте душевной, а по приказу князя, и Всеволод не рассчитывал на особо любезный прием. Но то, чем их встретил Барсучий Лог – предательством и неразрешенными секретами, – существенно изменило его отношение к здешним людям. Нет, он не стал их ненавидеть, но и особой любви к ним тоже не испытывал. В болотах Заречья погибло много хороших воинов, товарищей, с которыми он вместе прошел сквозь огонь и воду, и в этом была отчасти вина местных.

Ко всему прочему, так уж издревле повелось на землях Окоротья, каждый должен сам хоронить своих мертвых.

– Ну и зачем ты нас сюда привел? – спросил Куденей Острогу, одновременно поправляя поясную перевязь, отягощенную клинком и коротким шестопером. Мечами были вооружены все опричники, но только он пристегнул к поясу не кинжал, а эту разновидность булавы, снабженную шестеркой пластин на оголовье. Синица и Некрас Чура вдобавок к мечам захватили еще и полуторасаженные копья, «позаимствовав» их из арсенала княжеской дружины. Впрочем, никто этого не заметил. Люди Всеволода были с головой погружены в мелочные проблемы предстоящего бегства из болот. Словно были они вовсе не доблестными воинами, а трусливым холопьем.

– Сейчас узнаешь, – ухмыльнувшись, буркнул Оболь, дожидаясь, пока Некрас, последний из их компании, не переберется через ров. За его спиной, в глубине веси, раздавался шум и гомон жителей Барсучьего Лога, собиравшихся покинуть обреченное селение. Царившие сейчас в деревне сутолока и неразбериха как нельзя лучше подходили, чтобы опричники смогли незаметно улизнуть во исполнение задумки Горицы.

Наконец все приспешники, а с ними и княжич Петр, собрались снаружи искалеченного частокола, найдя временное пристанище на ровной, хорошо утоптанной площадке у пролома. Как раз в том месте, где исчадия Скверны проникли ночью в селение зареченцев. Стоящее в зените светило, разогнав болотную дымку, залило окрестности светом. Глянцевые всполохи заплясали на поверхности луж, отразились от начищенных доспехов. Солнечные зайчики звездами зажглись на жалах островерхих шлемов, запрыгали, заиграли отсветами на кованом железе. Все это выглядело так, словно сама природа благоволила дерзкому походу витязей за славой.

– Вы спрашивали меня, как нам до логова оскверненных тварей дорогу отыскать? Ну, так глядите. – Горица указал рукой на уходящую вдаль широкую полосу развороченной земли. Под ярким светом солнца она казалась черно-бурой, неряшливо кинутой на поверхность топкой почвы. Взрытая и перемолотая множеством когтистых лап тропа, с которой словно бороной сорвали многолетнюю моховую кожу. Петляя заячьим маликом [90], она убегала прочь, скрываясь меж стволов худосочного ольшаника.

– Нам остается лишь пойти по ишним следам и поохотиться на дремлющих под корягами уродин, жаждущих, чтобы их головы оказались нахлобучены на наши пики.

– Точно! – поддержал Горицу Некрас. – Забьем несколько страшил и возвернемся в Марь-город в осанне и почете.

– Настала пора показать энтому воеводе траханому, как истые воины славу добывают!

– Так чего мы ждем, вперед! За мною! – выкрикнул княжич Петр с удалым задором, который Куденей и остальные опричники посчитали показушным, но смолчали. Лишь Чура и Семка обменялись насмешливыми взглядами за спиной у юноши.

Еще через мгновение маленький отряд дворян во главе с Петром легким шагом отправился в самое сердце зареченских трясин, оставив позади Барсучий Лог.

Обескровленное, опустошенное селение горестно смотрело в спины воинам выгоревшими, почерневшими окнами развалин. Со стороны могло показаться, что деревня сейчас взвоет, надсадно закричит дырой пролома в попытке остановить людей. Не даст им сделать глупость. Но бояре, уходя все дальше, остались глухи к беззвучному воззванью разоренной веси́.

Тьма, скрытая в нас самих

Погребальный костер соорудили быстро. В основном благодаря зареченцам, которые, увидев марьгородцев, собирающих дерево для кроды, рьяно бросились им помогать. Болотники словно пытались оправдаться за свои прегрешения перед кметами. Стараясь в грубоватой, свойственной лапотникам манере извиниться за понесенный дружиной урон. Отблагодарить за свое спасение.

Сложили кострище из досок с погорелья, жердей, вырванных из плетня, и даже домашней утвари, порубленной на куски. Кто-то из местных притащил кувшин каменного масла и щедро сдобрил хворост. На вершину кроды уложили тела павших воинов. Все было готово к тому, чтобы отправить почивших марьгородцев в последний путь сквозь Бездну. Оставалось лишь заручиться напутствием от волховуши.

По счастью, Врасопряху оказалось найти совсем не сложно. Всеволод лишь спросил у людей, где они в последний раз видели ее сподручного. Великану Ксыру не так просто было скрыться от любопытных глаз зареченцев. Хотя, если хотел, здоровяк мог стать незаметным, быстрым и внезапным. «Как прихвативший неожиданно понос», – пришло на ум воеводе невольное сравнение. И в том и в другом случае приятного было мало. Однако, несмотря на свою неприязнь к громиле, Всеволод был рад, когда увидел Одержимого. Это означало, что Врасопряха где-то рядом.

Размеренно двигая руками, Ксыр занимался тем, что подбрасывал пучки сена на прокорм рыжей лошадке ворожеи. Будучи привязанной у покосившегося столба, каурая хрумкала сухими стеблями и благодарно трясла гривой.

– Где твоя хозяйка? – спросил воевода великана, двигавшегося плавно и в то же время неестественно, как заводная безделушка. Окольничий не особо рассчитывал получить ответ и сильно удивился, когда Ксыр кивком указал на стоящую рядом кузню. Не удосужившись его поблагодарить, Всеволод подошел к строению и переступил порог обмазанной глиной клети. Задержавшись в дверях, он ухватился за притолоку, привыкая к царившему внутри полумраку. Рубленые волоковые оконца давали слишком мало света, чтобы сходу можно было разглядеть убранство каморки. Однако со временем глаза Всеволода обвыкли к темноте, и из полумрака проявился остывший закопченный горн с висящими над ним мехами и воронкой дымохода. Стали заметны развешанные по стенам инструменты, которыми пользовался Виктор: губастые клещи с длинными рукоятками, клепала, похожие на плоские колотушки гвоздильни, молоты, пробойники и подбойники различной формы. Довершала картину массивная наковальня, стоящая рядом с высоким чаном, в который заливали масло для закалки металла. В самом дальнем углу кузницы, подальше от огня, расположился приземистый ящик, заполненный кусками каменного угля. Именно возле него чертыхалась и чихала присевшая на корточки волховуша.

Увидев воеводу, волшебница еще раз шумно чихнула, вытерла тыльной стороной ладони щеку, оставив на ней черную полоску, и протянула к Всеволоду руку.

– Помоги мне встать.

Приняв ее ладонь, Всеволод помог подняться Врасопряхе. Кудесница выпрямилась в полный рост, и ее глаза оказались почти на уровне глаз воеводы. Их взгляды встретились: светло-серый у Всеволода и переливающийся, изменчивый, меняющий окраску у колдуньи. Не вполне осознавая, что он делает, повинуясь внезапному порыву, Всеволод притянул к себе Врасопряху и поцеловал ее так нежно, как только сумел.

Горячее дыхание…

Трепет…

Мурашки, бегущие по коже…

Они не сразу оторвались друг от друга. Даже отстранившись, Врасопряха не ушла, осталась в объятиях воеводы, глядя на него глазами цвета аконита.

– М-м-м, как приятно, – промурлыкала колдунья, словно кошка, снова плотнее прижимаясь к Всеволоду.

– Не спрашивай почему. Просто захотелось, – хрипло прошептал воевода, вдыхая запах женщины. После ночного боя от кудесницы пахло запекшейся кровью, потом и гарью, но ему было все равно. Лишь бы она находилась рядом. Лишь бы чувствовать ее тепло в своих ладонях. Ласково прикоснувшись к лицу колдуньи, Всеволод стер с ее щеки следы угольной пыли.

– И все же интересно было бы узнать, что послужило причиной столь нежного момента. Неужто я все-таки смогла запасть суровцу в душу? Смогла разбить скорлупу, в которую ты себя обернул? – вздернув тонкую бровь, спросила Врасопряха.

– Разве для близости двум взрослым людям, что нравятся друг другу, нужен веский повод?

– Нет. Но знай я твой секрет, смогла бы пользоваться им когда захочу, – промелькнули в голосе колдуньи проказливые нотки. Снова приникнув к груди воеводы, волшебница потянулась к нему с явным намерением продолжить то, на чем они остановились.

К сожалению, по всем законам подлости, Всеволоду и Врасопряхе снова помешали. Свет, льющийся из дверного проема, заслонила тень. Смущенно кашлянув, она завозилась, шумно пыхтя и переминаясь с ноги на ногу. Всеволод неохотно выпустил колдунью из объятий.

– Что ты хотел, Виктор?

– Звиняйте, барин, одначе мне свои пожитки собрать нужно. Кто таков будет кузнец на новом месте без надлежащего струмента? Пшик, а не кузнец!

– Конечно. Мы уже уходим.

Всеволод и Врасопряха проскользнули мимо кузнеца во внутренний двор кузни. Здесь располагался еще один горн, предназначенный для плавки железа. Колдунья весь недолгий путь гневно бормотала о том, что некоторые люди, видно, созданы богами, чтобы появляться не в том месте не в то время. Наконец, немного успокоившись, Врасопряха обратилась к воеводе:

– Так для чего ты меня искал, Всеволод? Я, конечно, тешу себя мыслью, что нежданные ласки и были той причиной. Но, зная тебя, готова поспорить, не единственной.

– Я хотел тебя кое о чем попросить.

– И о чем же?

– Не откажи в чести павшим. Прочти над кродой путеводный аводь. Не по-людски будет, ежели мы своих мертвых в последний путь без надлежащего напутствия отпустим.

– Хорошо. Но перед этим мне кое-что нужно сделать.

Метя подолом платья по двору, морокунья зашла под соломенный навес. Под поветью, прямо на земле, темнел странный рисунок. Начертанный в мокром песке, он изображал несколько заключенных друг в друга кругов, в самый большой из которых был вписан неправильный восьмиугольник. В местах пересечения вершин с кругом лежали гладкие речные камешки. На поверхности гальки белели руны, похожие на следы птичьих лапок. Каждая линия рисунка поражала своей аккуратностью. По всей видимости, волшебница затратила немало времени на создание знака.

Присев на корточки, Врасопряха высыпала в центральный круг несколько кусков угля, которые вынесла из кузницы. На вершину получившейся кучки колдунья водрузила замысловато свернутый кусочек бересты. Прикрыв его ладонью, словно боясь, что уголь разметает ветром, Врасопряха склонилась и тихонько дунула. Несмотря на то что ведьма не пользовалась огнивом, в воздухе тут же запахло дымом. Серая струйка, извиваясь, заплясала между пальцев ворожеи и потянулась вверх. При следующем выдохе колдуньи уголь ярко вспыхнул, и берестяная шкурка принялась скручиваться, скукоживаться и чернеть, объятая синими языками пламени.

– Рарожка [91] не появится, если огонь не будет достаточно горячим. Для этого и надобен добротный уголь, – пояснила Врасопряха Всеволоду, с интересом наблюдавшему за колдовством.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы уголь прогорел и спекся в единую пористую глыбку шлака.

– Смотри, а вот и она.

Комок сплавленной золы, похожий на неровное яйцо, неожиданно лопнул и раскололся, пыхнув жаром, взметнув пылинки искр. Посреди кусочков изгарины осталась сидеть маленькая птичка красивого ало-оранжевого цвета.

Не обращая внимания на жару, идущую от раскаленного песка, Врасопряха подняла птаху. Бережно сжала ее между ладоней. Беспокойно мигая рубиновыми бусинами глаз, рарожка попискивала в пальцах, щелкая остреньким лиловым клювом.

– Посмотри на нее. Она родилась из пламени ради одной-единственной цели. Ни сомнений, ни мук выбора. Разве это не прекрасно? – тихо сказала кудесница, завороженно глядя в глаза крохе.

– И для какой же?

Колдунья, загадочно улыбнувшись, что-то тихо пошептала над птицей и выпустила ее из рук. Ретиво взмахнув крыльями, алая пуля юрко взмыла ввысь, тут же затерявшись в небе.

– Хоровод должен знать, что здесь случилось. На случай, если мы не выберемся из болот. Моя рарожка донесет им эту весть. Расскажет обо всем.

– А как же князь?

– А что князь?

– По-твоему, Ярополк не должен узнать об этом первым? Как-никак это его земли, его люди.

– Боюсь, владыка Марь-города не сможет общаться с птицей, созданной заклятьем, да и любой другой тоже, – усмехнулась Врасопряха, и Всеволод понял, что сморозил глупость. – К тому же, – продолжила кудесница, – Ярополк, прозванный в народе Доброхотным князем, все равно поступит так, как сочтет нужным. Как делает это всегда, невзирая на обстоятельства. Соблюдет выгоду для себя и своих владений, вот только…

– Что «только»?

– Его решения не всегда бывают… человечными.

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь, ты застал Митрия Калыгу у моего шатра и напридумывал невесть чего? Тогда он приходил ко мне не в поисках даровой ласки, а… с одним предложением. Видишь ли, представители Хоровода в Марь-городе, в том числе и я, уже давно хлопочут о возможности неких послаблений при ведении торговли…

Лицо окольничего вытянулось. Он не ожидал столь резкого перехода от ворожбы к вопросам пополнения мошны кудесников. Заметив это, Врасопряха раздраженно повела плечами.

– Да! Представь себе, в этот раз никакой заботы о спасении мира, никаких богов. Речь идет об обычнейших деньгах. Даже заклинатели и стражи Порога должны что-то есть.

– Я не осуждаю, просто немного удивлен.

– То ли еще будет, – отчего-то грустно улыбнулась Врасопряха. – Так вот, Тютюря предложил мне разрешить наши неурядицы, касающиеся торговых пошлин, в обмен на некую услугу…

Колдунья на мгновение замолчала, задумчиво вытирая руки, перепачканные в саже.

– И какую же? – не выдержал Всеволод, ощущая, как из разбитой болью груди накатывает недоброе предчувствие.

Врасопряха подняла на него глаза, и они снова изменили свой окрас, на этот раз став темно-ультрамариновыми, приняв цвет бури.

– Он предложил мне сжечь деревню, – тихо, совершенно спокойно заявила морокунья. – Вместе со всеми жителями. Не исключая ни стариков, ни женщин, ни детей. При малейшей угрозе распространения болезни я должна была обрушить на Барсучий Лог и его окрестности дождь из горячей серы, разверзнуть твердь земную, устроить наводнение, которое поглотило бы округу. Словом, сделать все от меня зависящее, чтобы хворь не поползла дальше. Чтобы она не достигла Ясных боров. И по его словам…

Кудесница снова смолкла, словно раздумывая, заканчивать ли ей фразу. Не уверенная в том, как ее воспримет воевода. Нервно теребя кончик косы, она все-таки решилась:

– Приказ этот исходил из уст самого Ярополка.

Между воеводой и колдуньей повисла оглушительная тишина. Весть эта оказалась для Всеволода не просто неожиданной. Она ударила его как гром средь ясного неба. Окольничий не желал поверить, что человек, которого он знал много лет, мог так поступить. Это не укладывалось в голове.

– Нет. Не верю, – помотал он головой. – Про князя много кривотолков ходит. Многие Ярополка низложить хотят, чернят в глазах людей. Но я-то его знаю! Мы вместе с ним ордынцев били, пока он не охромел. Но даже будучи увечным, вернувшись домой, Ярополк не опустил рук, сделал все, чтобы Окоротье устояло. Чтобы сохранилось как самостийное княжество. Да он, почитай, один возродил из пепелища Марь-город! Жаловал людям не просто кров и пищу – он вселил в них надежду снова обрести родной дом! И я ни за что не поверю, что он мог отдать подобные приказы.

– Может, оно, конечно, и так, – согласилась с ним Врасопряха, но упрямо добавила: – Только я не вижу причин, из-за которых Тютюре нужно было лгать.

– И что, – напрягся Всеволод, – ты бы это сделала? Совершила бы то, о чем просил Калыга? То, что, как он утверждает, приказал сделать Ярополк?

– Ты спрашиваешь меня, смогла бы я холоднокровно убить ни в чем не повинных людей? Ответ прост и очевиден. Ничто в этом мире не заставит меня так поступить. Ни княжеское золото, ни угроза мора и неминуемой смерти. Невинные неприкосновенны – такова первая и непреложная доктрина Хоровода. Нарушить ее – значит стать изгоем. Отметить себя клеймом позора и одиночества на всю оставшуюся жизнь.

– Прости, что спросил.

– Как я уже когда-то говорила, Хоровод защищает людей от тьмы, что прячется не только в Бездне, но и в них самих. И если Ярополк считает, что ценою чужих жизней можно купить спокойствие и сохранность себе и своим людям, то мне его искренне жаль. Ни один хороводник – от мольфара до окудника – не станет ему в этом помогать.

– Я все-таки не могу поверить, что он…

Закончить Всеволод не успел. Под навес ворвался взопревший, раскрасневшийся от быстрого бега Тмил. Не тратя впустую слов, кмет выпалил единым духом:

– Беда приключилась, Всеволод Никитич! Пришла откелича не ждали…

Нежданная беда

– Как давно они исчезли? Почему никто не остановил?! – выкрикнул на ходу Всеволод, борясь с накатывающей из нутра болью. Сердце стучало о грудину, словно запертый в клетке медведь. Яростно и глухо.

– Никто не видел, как бояре из деревни выходили. Знаем только, что ушли они все в бронях, при оружии. Причем окромя своих игрушек прихватили и несколько наших пехотных колов [92]. Не иначе, вознамерились на ловитву бестий идтить…

– Вот же дурень! Ну что за непутевый засранец! – в сердцах воскликнул воевода, тут же догадавшись, кто встал во главе вылазки бояр. Напускной злостью он постарался скрыть страх за сына Ярополка.

Мысль, что Петр может в любой момент погибнуть, грызла Всеволода не хуже бестий Карасевой Скверны. Глупый, глупый мальчишка!

Когда окольничий и гридь прибыли к пролому, остальные были уже там. Миролюб, Вятка, Борислав, Нимир, Яков, Алеко, Видогост и Пантелей. Все, кто уцелел в ночной резне и мог стоять на ногах, собрались сейчас у тына. Следопыт уже начал разбираться со следами, ползая на четвереньках по утоптанной земле. Оба десятника бойко закидывали его вопросами, на которые Вятка отвечал раздраженным ворчанием.

Тут же, прислонившись к уцелевшим бревнам частокола, стоял растерянный и явно выбитый из колеи Тютюря.

– Как так получилось, Митрий из рода Калыган, что твои люди без спросу и ведому посмели самоуправничать? Да еще и княжьего сына за собой увлечь? – набросился на барчонка Всеволод.

– А мне почем знать? – огрызнулся атаман опричников. – Может, это вовсе не их идея! Может, они просто следовали приказам одного самонадеянного, избалованного сопляка. Спесивца, который решил, что раз уж он оторвал губы от материнской цицьки, то теперь ему по плечу и горы своротить!

– Как бы там ни было, опричники должны были тебе доложить о любых идеях, опасных для жизни престолонаследника. Немедленно. А ежели они того сделать не соизволили, то, значит, уважают своего атамана не более, чем кусок дерьма, прилипший к каблуку!

От ярости лицо Митрия налилось краской не хуже железа, раскаленного для ковки.

– Да как ты смеешь… – начал было он, но Всеволод, не желая больше тратить сил и времени на препирательства с Калыгой, уже направился к кметам. Разъяренный Тютюря остался в полном одиночестве.

Окольничий понимал, что обвинять боярина глупо. Он ведь знал о вольных устоях марьгородских опричников. Знал о полном разброде в их строю. Всеволод понимал и то, что злопамятный барчонок не простит и не забудет ему брошенных в гневе слов, но все равно сорвался. Страх за Петра застил разум, сводя благоразумие на нет.

При приближении окольничего Вятка поднялся с колен и отряхнул испачканные штаны. Не дожидаясь вопросов воеводы, торопливо произнес:

– Ушли на юг, в самое сердце топей. Во сторону, откуда ночью приходили твари. Но думаю, это и так видно. – Он указал ладонью на отпечатанные в черной грязи следы. – Ежели выйдем налегке и прямо сейчас, то с божьей помощью нагоним их в течение часа.

– Эт ежели будет кого догонять, – угрюмо проворчал Пантелей. – Заносчивые дурни уже вполне могли отправиться на корм ночным страшилам. Не то чтоб велика потеря, но вот младого княжича, конешно, жалко…

По мрачным лицам кметов стало понятно, что большинство из них разделяет опасения десятника. Сам Всеволод строго-настрого запретил себе думать о худом. И все же в голове воеводы бешено крутилось обреченное «Не уберег!».

Неожиданно для всех слово взял Видогост. Рубанув здоровой рукой воздух, десятник выпалил:

– Ну что вы, в самом деле! Рано еще Петра Полыча к покойникам причислять! Они не могли далече-то уйти, не по здешней дрыгве. Так что давай, ребяты, хватаем топоры да копья – и ноги в руки. Двинем пошибчей и возвернем неразумцев дотемна. Верно я говорю, Всеволод Никитич?

– Верно, Видогост. Вот только ты с нами не пойдешь. Заместо этого отправишься с обозом прочь с болота.

Помрачневший Видогост опустил взгляд на затянутую в лубки руку.

– Боишься, Всеволод Никитич, что раз я увечный, то для вас обузой стану? – упавшим голосом спросил десятник. – Но вторая-то рука моя цела! Пусть ей копьем колоть и не сподручно, но все ж способно.

– Нет, Видогост. Сварог свидетель, сейчас нам пригодилась бы любая помощь, одначе твоей задачей будет увести людей в безопасное место. Оберечь их в случае чего. И что немаловажно, если все для нас кончится плохо, доставить весть о Скверне в Марь-город. Самолично рассказать Ярополку обо всем, пусть собирает рати. В довесок пойдут с тобою Борислав и Нимир, они подсобят в случае чего.

– Сделаю все, что в моих силах будет, воевода! – вновь воспрянул духом Видогост.

Всеволод стоял спиной к селению и не заметил, как к ним присоединилась Врасопряха. Бесшумно подойдя к гридям, волшебница откинула с лица капюшон плаща. Тяжелая коса с вплетенной золотисто-алой лентой упала ей на грудь.

– Ну а меня, окольничий, надеюсь, не прогонишь? – тихо поинтересовалась ведьма.

За спиной колдуньи маячил ее неизменный спутник. По-прежнему невозмутимый и отрешенный, Ксыр предстал пред ними. Вот только Всеволоду почему-то показалось, что лицо парня стало шире, скуластее, а надбровные дуги сильней нависли над глазами. От былой красоты Ксыра не осталось и следа. Или, может, это ему только чудится? Они все сейчас не походили на самих себя. Вторая бессонная ночь подряд, раны и побои, боль от потери товарищей по оружию и чудовищное утомление отразились на уцелевших членах отряда. Теперь Всеволода окружали воспаленные, запавшие глаза на осунувшихся, заостренных лицах. Впрочем, он подозревал, что сам выглядит не лучше.

– Ну, чего толпимся, братцы? Наказы розданы, надыть их выполнять! – гаркнул Пантелей, бросив быстрый взгляд на Всеволода и стоящую подле него колдунью. – Чтоб через полста ударов сердца все были готовы к ратному броску! Давайте, быстро, быстро!

Гриди кинулись собираться в дорогу. Повинуясь легкому жесту колдуньи, испарился и Ксыр. Скорее всего, здоровяк отправился за лошадью и пожитками волшебницы.

Всеволод и Врасопряха остались наедине. Воевода вдруг почувствовал, что снова немного робеет под взглядом странных глаз колдуньи. Цвет ее очей снова переменился, став серебристо-серым, словно ртуть. Но желания отвернуться, спрятаться от ее взгляда больше не возникало.

– Вятка говорит, что если поторопимся, то нагоним их за час…

– Я вас не задержу.

– Я не о том. Не стоит тебе с нами ходить… Останься здесь, подсоби зареченцам с ранеными. Да и чудовищ ты сможешь отогнать от обоза в случае чего…

– С дорогой болотники прекрасно справятся и без меня, – фыркнула колдунья. – Для раненых я сделала что могла. А что до монстров, так, по словам местных, они нападают только ночью.

– Все бывает в первый раз. Может, и страшилища изменят своим обычаям.

– Ты, никак, уберечь меня от чего-то хочешь, воевода? Снова попытаешься спрятать за спинами своих людей? Позволь напомнить, что в живых вы остались только благодаря мне и моим чарам.

– Я это помню, но там, куда мы пойдем…

– Они понадобятся вам пуще прежнего. А посему я иду с тобой, – категорично заявила кудесница. – Тем более я помню, как ты себя ведешь в бою. Сломя голову бросаешься в самое пекло. Кому-то надо будет за тобою присмотреть. Не дать наделать глупостей.

Всеволод обреченно кивнул. Спорить с ведьмой было бесполезно.

Завязав под подбородком тесемки шлема, Пантелей покрутил шеей, освобождая бармицу, закинул за спину щит, лук с колчаном, прицепил к ремню отягощенные мечом ножны, заткнул за пояс топор. Покряхтел немного, покрутился, после чего скинул с плеча колчан, отложил лук и отстегнул с пояса меч, оставив при себе лишь щит и боевой топор на длинной рукояти.

Стоящий рядом Видогост, наблюдавший сборы ратных, протянул ему копье.

– Возьми вот, сам точил. Ратовище с ясеня, вощеное, острие, каленное в ключевой воде. Не подведет.

– Благодарствую! – Десятник принял подарок и придирчиво его осмотрел. – Тяжеловато.

– Зато крепкó. Да, и вот еще чего… – замялся Видогост. – Ты остерегися, на рожон не лезь.

– Да мне-то что, с меня беды как с гуся вода, – весело ответствовал Пантелей и, приставив копье к стене хаты, по-братски возложил руки на плечи Видогосту. Сдвинув брови, балагур как можно серьезней произнес: – А вот ты береги свою руку, Видогостушка. Ибо одно меня тревожит, одно покоя не дает…

– Это что же? – подозрительно прищурился десятник.

– Как ты теперь, с одною-то рукою, свои кудри в косы заплетать станешь? Така красота пропадет! Еще чуток отпустишь – и затмишь любую девку!

Кметы, слышавшие перемолвку десятников, дружно заржали. Под их гогот красный от ярости Видогост вырвался из лап Пантелея и, чеканя шаг, ушел назад, в селение. При этом молодой рядник на чем свет стоит костерил гридей, их матерей и, конечно, Пантелея. Рыжий десятник, смеясь в усы, проводил Видогоста озорным взглядом. Остальные кметы, ненадолго забыв о бедах и напастях, сыпали остротами ряднику вдогонку. Благодаря нехитрой шутке в этот трудный и тяжелый час у людей стало немного легче на душе. А большего десятник для них сделать был не в силах.

Когда остатки дружины вместе с волховушей и Одержимым уже собирались выходить, их нагнал низкий голос кузнеца:

– Стойте!

Появившись из ворот деревни, Виктор пытался оторвать от себя невысокую пухленькую женщину. Баба изо всех сил цеплялась за шею, локти, за края рубахи кузнеца.

– Не пущу! Не пущу, слышишь! – истошно вопила женщина, метя в воздухе льняного цвета прядями, выбившимися из-под платка. – У тебя дети!

– У них тоже! – рявкнул Виктор.

Кузнецу наконец-таки удалось отцепить от себя жену, и женщина с рыданием повалилась наземь.

– Не уходи-и-и! – заламывая руки, отчаянно голосила она.

Кузнец сделал несколько шагов к дружине, потом вернулся, опустился на колени и, обняв жену, несколько мгновений что-то негромко ей втолковывал. Погладив напоследок ее по волосам, Виктор вновь направился к изумленно молчащим воинам. Плачущая женщина осталась сидеть на земле, но уже не пыталась остановить мужчину. Смирилась.

Подойдя к отряду – вернее, к тому, что от него осталось, – кузнец угрюмо заявил:

– Проводником вам буду. Свожу по болоту, но не дальше Горшной Скорбницы. Самим вам и дотуда по здешним топям не добраться.

Глава 7

Первопричина бедствий

По следу

Кто знает, как рождается на свете гиблое место? Воняющее падалью темное урочище, спрятанное глубоко в горах; клокочущая от черного волшебства башня, одиноким столпом попирающая небо посередь поля; лысая, выстланная хрупкими костями поляна в чаще леса; брошенная по неведомой причине, обезлюдевшая деревня. Кто знает, как светлое, обычное по всем лекалам место напитывается пагубой и обрастает дурной славой? Становится чем-то мрачным, склизким, при упоминании о котором волоски на коже встают дыбом, кишки крутит от страха, а затылок холодит могильным сквозняком. В такие моменты люди скрещивают пальцы, отгоняя злых духов. Взывают к своим пращурам, моля их о защите. «Чур, чур меня!» – шепчут горемыки, которых угораздило попасть на Черный буйдан – опасное, лихое место. Выпучив глаза и беспрестанно озираясь, они шибчей плетут ногами или без устали стегают вожжами коней. Напуганные, бедолаги спешат убраться прочь, стремясь как можно скорей покинуть неприветливое, худое место. И гонит их вперед не трезвый разум, а неясный ужас перед потусторонним и необъяснимым. Перед встающими над землей, меняющими форму странными тенями. Перед пустыми глазницами брошенной хаты с провалившейся охлупенью. Перед заунывным завыванием ветра среди обомшелых, покосившихся дольменов древнего кладбища.

Глубинным чутьем человек понимает: здесь произошло что-то до крайности дурное, пропитавшее саму землю горьким ядом. Здесь гостила смерть.

Так как рождается на свете гиблое место?

Глядя, как зареченцы покидают деревню, в гробовом молчании оставляя за спиной свои дома, своих мертвых соседей, свои порушенные жизни, Видогост узнал ответ на этот вопрос.

Черный буйдан рождается в страдании и муках.

Взлохмаченное, рыхлое, как творог, окно трясины шумно булькало и пускало гроздья пузырей. Сильно воняло болотной гнилью. Всего несколько шагов в поперечнике, оно затерялось среди бородавчатых наростов кочек и багрово-рыжих свалявшихся прядей сфагнового мха. Маленький отряд дружины, ведомый кузнецом, наверняка прошел бы мимо, если б не глазастый Вятка. Издав какой-то звук, видимо, должный изображать удивление, следопыт указал концом копья на недалекий омут. Точнее, на предмет, торчащий над поверхностью черновины [93], заполненной смердящей грязью.

Из глубин трясины, подобно бледному ростку, тянулась к небу человеческая рука.

По восковой коже запястья, опутанной браслетом тины, ритмично растягивая и сокращая черное блестящее тело, ползла жирная пиявка. Меж изломов пальцев влажным локоном висели жухлые травинки. Вне всякого сомнения, утопающий выдрал их с ближайшей кочки, за которую цеплялся в тщетной попытке выбраться из зыбуна. Довершал ужасную картину тускло поблескивающий на безымянном пальце перстень.

Массивное фамильное кольцо с печаткой лучше слов поведало о том, кто очутился на дне болотной ловушки. Каждый кмет в дружине много раз видел, как хозяин перстня задумчиво покручивал его на пальце. Однако никто не мог предположить, что Куденей Лоза так встретит свою смерть.

Опасливо подойдя к краю проплешины, воины молчаливо уставились на скрюченную в предсмертной судороге руку.

– Да уж, паршивая кончина, – коротко бросил Пантелей вместо заупокойного слова.

– Надо его вытащить и доставить в Марь-город, к родным. Он заслуживает достойного погребения, – сдавленно выдавил из себя Митрий Калыга, стягивая с головы островерхий шишак и утирая рукавом грязное, взопревшее лицо.

– Времени на то нет, барин.

– Я тебе покажу «времени нет», босяк. Это тебе не какой-нибудь безродный попрошайка. Это сын владетельного боярина – Куденей Лоза!

– Это было Куденеем, и теперь он мертв, а Петр, возможно, еще жив. Так что мы никого вытаскивать не будем. Не сейчас. Идем дальше, не теряя времени, – отрезал Всеволод и тяжелым взглядом пресек любые попытки Тютюри возразить. Открывший было рот Калыга благоразумно заткнулся.

Отвернувшись от останков опричника – точнее, видимой их части, – воевода заметил, как Виктор тихо, но напряженно спорит о чем-то со следопытом. Заметив взгляд окольничего, оба тут же смолкли. Судя по недовольным минам, спорщики к общему мнению так и не пришли. Подойдя к ним, Всеволод строго сдвинул брови и спросил:

– О чем рядитесь? Выкладывайте.

– Сомненье в нас закралося, Всеволод Никитич. Не можем порешать, куда дальше-то идти, – неохотно признался Вятка, опершись о копье. – По моему мнению, нам нужно по следам опричных топать. Вона они, как на ладони, хоша мокротой и скрылись малость. А вот он, – следопыт пренебрежительно кивнул на кузнеца, – городит, что одесно забирать нам нужно. Что, мол, так быстрее княжича нагоним…

– Объяснишься, Виктор?

– А чего тут объяснять? Верно ваш полесник [94] гуторит: следы туды ведут. – Кузнец махнул рукой в сторону. – Токмо этот вот, который утоп, оттедова сюда и прибег. – Снова отмашка, указующая направление, откуда, по мнению Виктора, появился почивший Куденей. – Потому-то я и думаю, что нагоним мы беглого княжича, ежели пойдем по следам утопца, а не станем по кёлёку петлять.

– Это откель такие убежденья? – усмехнулся Вятка, заработав хмурый взгляд кузнеца.

– Ты, мож, по лесу и великий следник, только я в этом болоте, почитай, уже пятнадцать лет живу. Знаю, что ежели и дальше пойдем тем путем, что шли, то упремся прямиком во Вдовий омут и один черт придется идти в обход. Так почем зазря блудить?

Всеволод призадумался. Он, конечно, доверял чутью Вятки: следопыт не раз вытаскивал дружину из безвыходных передряг, но и мнение кузнеца стоило принимать в расчет. Как-никак он знал эти места лучше, чем кто-либо другой.

– О чем толкуете? – спросила Врасопряха, появляясь перед мужчинами в сопровождении Ксыра. Тот следовал за ведьмой угрюмым молчаливым зверем, по-прежнему диким, но вынужденным подчиняться воле хозяйки. Тень от ее тени. И нет, Всеволод не ошибся: подручный кудесницы действительно сильно подурнел. Обрюзгшее, распухшее лицо его теперь украшали отвисшие морщинистые брыли, залысины глубоко врезались в линию волос, а скулы торчали углами. Мощные, плотно сжатые челюсти превратили рот Одержимого в блеклый тонкий шрам. Лишь глаза Ксыра остались прежними – двумя кусками небесно-голубого неземного льда. Никуда не делось и ощущение, связанное с отрешенным взглядом острых льдинок. На душе все так же становилось неспокойно, а спину пробирал озноб. Именно поэтому Всеволод предпочел смотреть на Врасопряху, а не на ее питомца.

– Да вот не можем понять, куда нам дале след держать. Ты вроде говорила, что можешь вычуять для нас деревню, так, может, это и Петра касается?

Всеволод не стал упоминать при посторонних, что способность «чуять» относилась вовсе не к колдунье, а к ее подопечному. Одержимый и так привлекал к себе все больше обеспокоенных взглядов марьгородцев. Не стоило пугать людей еще сильнее. По счастью, Врасопряха тут же поняла намек.

– Нет. К сожалению, это невозможно, – развела руками волшебница. – Мои способности не безграничны. Особенно сейчас…

Кудесница быстро стрельнула глазами в Одержимого и выразительно изогнула бровь.

– Хорошо, – принял решение воевода. – Тогда пойдем по следу Куденея, а там видно будет.

Пантелей и Вятка дружно кивнули, хоть выражение сомнения и не покинуло лица следопыта. Виктор вновь занял место во главе отряда, и они снова с чавканьем и бульканьем двинулись по зыбкой, пружинящей шкуре болота.

О том, что могло напугать гордого, надменного Куденея настолько сильно, что он бежал не разбирая дороги, Всеволод старался не думать.

Погода портилась. Ярило скрыл свой лик за набежавшими тучами, и болото тут же принялось окукливаться в шелк тумана. Белесо-сизая пелена прямо на глазах вставала над темными омутами и редкими, разрозненными морщинами мшистых островков. Не прошло и получаса, как зареченские болота доверху наполнила кипящая белая хмарь. Предметы вокруг расплылись и потеряли острые углы, а затем и вовсе скрылись за призрачной сырой стеной.

Взгляд пробивал белую топь не дальше чем на несколько шагов. Но они все равно заметили его издалека – покачивающийся темный силуэт, бредущий им навстречу.

Не сговариваясь, кметы встали плотным строем, наклонили копья, заслонив собой Виктора и Врасопряху – единственных безоружных людей в отряде. Ксыр в расчет не шел: все видели, на что он способен. По приказу Всеволода Тмил скинул с плеча лук и наложил на тетиву стрелу. Изготовился стрелять.

Тем временем тень вынырнула из тумана и оказалась обычным человеком. Скованные напряжением люди облегченно выдохнули. Пришелец, шатаясь, словно пьяный, все ближе подходил к отряду. Вот уже стали различимы железные пластины на груди у кольчужного бахтерца. Бросился в глаза кушак на поясе, когда-то ярко-алый, теперь жутко грязный, почти потерявший изначальный цвет. Показалась непокрытая голова заблудшего, заросшая курчавой непослушной шевелюрой…

Оболь Горица, жалостно повизгивая и непрестанно бормоча что-то себе под нос, споткнулся и, потеряв равновесие, растянулся в жиже. Поднялся. Тряхнул кудрями и, не переставая бормотать, пошел дальше, не замечая ничего вокруг. Точно слепой.

Кметы обступили его, задержали. Принялись засыпать вопросами. Острога не сопротивлялся, но и не отвечал. Он словно не видел окружавших его людей, продолжая бубнить себе под нос полную тарабарщину. Немигающий, застывший взгляд опричника уставился в невидимые дали, блуждая в месте, доступном лишь безумцам. Поняв, что от него ничего не добиться, марьгородцы отступили, и вопросы стихли.

Не сдался лишь Тютюря. Коршуном подлетев к Оболю, Калыга схватил его за грудки и основательно встряхнул. Влепил звонкую пощечину. Звук был такой, словно прачка хлестнула бельем по поверхности реки.

– Где они, Оболь? Где остальные? Где княжич Петр? Отвечай! – терзал опричника Тютюря, сопровождая каждый вопрос новым ударом.

Взгляд Горицы на мгновение прояснился, и он захихикал. Пустил слюну на подбородок.

– Мертвы… Все мертвы! Оно их забрало… Схватило своими волосами и утащило прямо в небо…

– А Петр? – не выдержал воевода. – Что с Петром?

– Все полетели в небо! Фух. Как птицы! И он полетел…

Оболь снова истерично захихикал, затем упал на колени и обмочился. Хихиканье сменилось плачем.

Потрясенные марьгородцы молчали. Долго.

– Гхм… Что дальше будем делать, воевода? – откашлявшись, хриплым голосом спросил Пантелей.

Всеволод оглядел свой маленький отряд. Усталый, покалеченный, изнуренный. Посмотрел на колдунью, под глазами которой залегли темные круги. На ее подручного, все больше походящего на старика. Неужели он заставит их идти до конца? Неужели он зайдет еще дальше и тем самым обречет их всех на погибель? Но и Петра Всеволод просто так бросить не мог. Самоуверенный, запутавшийся мальчишка, соблазненный призраком славы. Что станет с ним? Если он бросит сейчас княжича на произвол судьбы, как он по возвращении посмотрит в глаза Ярополку? Что скажет старому другу, бывшему собрату по оружию?

– Я должен убедиться в словах Оболя. Воочию увидеть… тело, – сглотнув горький ком, упавшим голосом выдавил из себя Всеволод. – Но неволить никого не буду. Если кто сейчас захочет воротиться…

Они не захотели. Возможно, совершив тем самым самую большую глупость в своей жизни. Но как же воевода был благодарен им за это.

– Виктор?

– Я слово дал, что без проводника вас не оставлю, – проскрипел кузнец. – По крайней мере до Горшной Скорбницы, но доведу.

– Спасибо тебе, – искренне поблагодарил кузнеца Всеволод, но мужик в ответ хмуро бросил:

– Напрасно, барин, ты торопишься с благодарностью своей. Мож, скоро проклинать меня за то станешь…

Гриди, с чмоканьем выдернув ратовища копий из грязи, снова изготовились к изнурительному маршу. Пантелей шутками да прибаутками пытался приободрить кметов, но вскоре смолк, поняв, что все попытки тщетны. Рядом с ним громко фыркала лошадка волховуши, недовольная понуканьем Ксыра. Один лишь Калыга не тронулся с места.

– Да вы, похоже, все свихнулись, точно Острога. – Тютюря присел над свернувшимся в калачик Оболем. – Али не слыхали, что он сказал? Наследник марьгородского престола мертв! Хотите отправиться за ним в Бездну? Скатертью дорога! Мне моя жизнь милее, чем взгода [95] Ярополка!

Подсунув руку под плечо Горице, Митрий с трудом поднял его и поставил на ноги. Опричник кулем повис на атамане, продолжая всхлипывать и бормотать. Из воспаленных, красных глаз непрестанно текли слезы, прочерчивая светлые полосы на грязных щеках.

– Мы уходим! Возвращаемся в Марь-город. Можешь радоваться, воевода. Похоже, ты оказался прав. Скверна нам не по зубам, а вот вы, ежели не одумаетесь, ей на зуб точно попадете!

– Поживем – увидим.

Митрий Калыга, хоть и старался это скрыть, выглядел сейчас действительно растерянным, действительно напуганным человеком. Он напрочь позабыл о своем бахвальстве, об обещании «гнать Скверну палкой, словно бешеного пса». Смерть друзей ударила по нему тараном, расставила все по своим местам. Переведя взгляд зеленых глаз с гридей на колдунью, он попытался увлечь с собой хотя бы ее:

– Государыня Врасопряха, вы же разумная женщина, к чему эта жертва? Пойдемте лучше с нами…

В ответ колдунья пренебрежительно рассмеялась.

– Ну уж нет, Калыга. В отличие от тебя, я помню о своем долге и ценю доктрины Хоровода сильнее, чем сохранность собственной шкуры. Так что нам с тобой не по пути!

– Ну и Бездна с вами! – зло выпалил Тютюря. – Вы все сдохнете! Слышите меня? Сдохнете зазря!

Возразить на это было нечего.

Грехи, что нам не замолить

Они отошли едва на четверть версты, когда наткнулись на лужи, заполненные кармином, месиво из бурой грязи, вытоптанный осот, разбросанные щиты и сломанные копья. Вот и все, что осталось от бравого отряда Остроги. Кто бы ни расправился с боярскими сынами, сделал это он чертовски быстро. Единственное, что вселяло надежду в сердце Всеволода, – это отсутствие тел на взлохмаченной земле. Проходя мимо побоища, отряд марьгородцев не стал задерживаться, чтобы осмотреть следы. И так было понятно, куда ушло то, что учинило здесь разгром. Черные глубокие выбоины в грязи убегали в сизое марево тумана.

Еще через неполную версту Виктор вывел их к Горшной Скорбнице. Очередному крохотному островку, поднявшему свою горбатую спину из обширного зареченского болота.

Несколько тонкостволых сосен невесть как укоренились на этом пятачке земли. Вязальными спицами они вздымали свои тощие голые кроны к скрытому туманом небу. И если ветви деревьев исчезали в дымной мгле, то корни их утопали в белом облаке.

Неистово цветущий багульник покрыл островок сплошным ковром пушистых, сладко пахнущих соцветий. Завораживающий, но опасный аромат окутал Горшную Скорбницу густой, тягучей патокой, восхитительно пьянящей, но жутко ядовитой. Прокладывая себе путь сквозь туман и белое кружево под ногами, отряд Всеволода взошел на остров.

Внезапно одноглазый Яков удивленно вскрикнул, указал на что-то у себя под сапогом. Тут же раздался тонкий, по-девчоночьи писклявый выкрик Врасопряхи, затем приглушенно выругался Борислав. Всеволод, не сходя с тропы, раздвинул гибкие стебли, украшенные круглыми коронами цветов. Из сплетения корней и палых веток на него уставились пустые глазницы полускрытого в земле черепа. Костям, похоже, был не один десяток лет. За это время они успели потемнеть, покрыться мелкой паутиной трещин и пятнами соли на выпуклых боках.

Череп явно принадлежал ребенку. Обескураженные возгласы гридей говорили о том, что страшные находки попадались здесь повсюду.

– Что это за место, Виктор? Куда ты нас привел? – тихо спросил воевода, кладя ладонь на рукоять меча.

Кузнец стоял, повернувшись к ним ссутуленной спиной. Всеволод заметил, что он держит в руках подкову. Держит крепко, стискивая ее до побелевших пальцев.

– Пятнадцать годков назад это приключилось, а помню все так, словно было давеча, – глухо, сдавленно выдавил из себя кузнец. – Вековали мы тогда не в этой волглой яме, а за Ясными борами вдоль опушки Тогучинского бора. Четыре деревни раскинулись аккурат вдоль тракта: Веретенка, Таловка, Малые Локти да Льниха. Рядышком они все стояли, и жили мы не то чтоб душа в душу, но мирно. Да и роднились меж весями часто, чего уж говорить. Моя Проша как раз из льниховских девок будет. Да уж, было время… зла не ведали.

Даже во время нашествия ордынцев горькая судьбина нас минула. То ли не заметили нас басурмане, то ли торопились, посчитав, что города богатые впереди их ждут. Не стали размениваться по мелочам. В любом случае, не тронули они ни одну из тогучинских деревень. Свезло тогда нам, прям необычайно, – горько усмехнулся Виктор, – но на том везение и кончилось. Еще война не отгремела, дымы по небу курились и лихой люд вперемешку с ратями по трактам шлялся, как заявился к нам во деревни молодой княжич Ярополк. Бойкий да ретивый, хоша и нога в лубках. В общем, не мудрствуя и не лукавя, начал он со своим людом деревни наши грабить. Отбирать все подчистую: крупы, жито, скот – от лошади до утки, – репу с брюквой. Все! И это после страды, под самую зиму…

Виктор прервался, с трудом преодолел сковавший горло спазм и продолжил:

– Некоторые из мужиков воспротивляться произволу стали, так их люди Ярополка, недолго думая, до смерти посекли. А Веретенку и Льниху вовсе по ветру пустили. Сожгли дотла. Так мы впервые столкнулись с княжьей волей.

– Вот, значит, откуда Ярополк взял провизию для беженцев. Вот как мор голодный в Марь-городе предотвратил. Я этого не знал… Был на Велесовом перевале с Андрогастом… – потирая лоб, пробормотал ошарашенный Всеволод.

– Никто не знал. Уж Ярополк об этом позаботился. Оставил нас на пепелище с голодухи подыхать. Что делать, видно, судьба крепачей такая – напасти мирские на своем горбе нести. Погоревали мы пару деньков, повыли бабы над убитыми, да и ушли как можно глубже в лес, в болота. Здесь жизнь, может, и не мед, но насилье и произвол токмо от медведя или нечисти лесной можно возыметь. В общем, здесь мы и остались.

После погромов, учиненных Ярополком, с четырех деревень осталося людей чуть больше сотни, кои не без убеждений Харитона – тиуна из Локтей – решили поселиться вместе на острове, где сейчас Барсучий Лог стоит. Вырыли землянки, лапотником и кураем их накрыли, торфу на обогрев успели насушить, даже духа-берегиню во березе приручили. Стало нам казаться, что все, прошли наши несчастья… А потом пришла зима. Лютая, как зверь.

Виктор замолчал, опустился на колени. Подкова в его грубых ладонях казалась серебряной бабочкой, присевшей на морщинистый и старый пень.

– В первый же месяц холодов мы подъели все съестное. Все, что смогли утаить от грабителей Ярополка, что удалось собрать, изловить и подстрелить в округе. Затем настала очередь кошек и собак, потом варили кору деревьев, мох, конскую упряжь, сапоги…

Виктор говорил медленно, роняя слова безучастно, будто рассказывая не о перенесенных бедах, а о будничных делах. Несмотря на его бесстрастный вид, Всеволод все равно заметил, с каким трудом и болью слова находят дорогу из уст кузнеца. Как дрожит его голос. А Виктор меж тем продолжал:

– Когда снег лег по колено, народ начал умирать. В основном старики да дети малые. Сызначала мы их на жальнике хоронили, могилы рыли как положено, в землице. Но потом, когда сил уже не осталось мерзлую яловину ковырять, стали приносить сюда. На Белой оток, как раньше Скорбницу называли. Приносили и зарывали в снег. Неглубоко. Где-то здесь и Ждан – первенец мой – лежит. Все еще лежит, как я надеюсь. Когда он на свет уродился, я эту подкову выковал ему на счастье… на долгую жизнь…

Кузнец бережно положил подкову и, сведя ладони вместе, присыпал ее пригоршнею земли. В глазах его стояли слезы.

– К Велесову дню [96] от тех, кто в Заречье сбег, осталось меньше трети. Да и те больше на духов бестелесных походили, чем на живых людей. К тому все шло, что первый день весны никто из нас уж не увидит. Тогда-то мы и вспомнили снова о своих мертвых. Стали их откапывать… и есть.

На Горшную Скорбницу тяжелой могильной плитой опустилась тишина. Люди, еще вчера сражавшиеся с кошмарными монстрами, которых встречали воинственными криками, теперь хранили гробовое молчание. Никто из них не знал, что сказать. Даже Врасопряха – ведьма, без сомнения, повидавшая на своем веку не одно черное заклятье и порождение Бездны, – была потрясена. Всеволод видел это по ее широко распахнутым глазам, по потускневшей радужке и ладоням, прикрывающим полураскрытый в беззвучном вздохе рот. После войны за Окоротье воеводе уже доводилось слышать о случаях людоедства среди оголодалых, обездоленных людей. Но никогда – из первых уст. Так что нельзя было сказать, что окольничий поражен откровением кузнеца меньше остальных.

– Как ты считаешь, воевода, – Виктор поднял на Всеволода мокрое от слез лицо, – может, появление Скверны в этой гнилой дыре, все беды, свалившиеся на нас, посланы богами? В уплату той зимы, когда мы ели собственных детей. В уплату грехов, что нам не замолить ни в одном из храмов.

– Нет, Виктор, я так не считаю. Если кто и виновен в том, что стряслось тогда в Барсучьем Логе, то искать его нужно совсем не здесь, – без тени сомнения тут же ответил ему Всеволод.

Виктор тяжело поднялся на ноги. Стянул с лысой макушки валенку и вытер слезы.

– Говорят, время лечит… Ни хера подобного. Оно лишь струпья на глубокой ране: легонько сковырни – и кровь опять брызнет наружу. Боль вернется.

Всеволод молчал. Собственная многолетняя кручина от потери любимого всем сердцем человека говорила ему, что Виктор прав. Подобного рода горе никак не исцелить, никакими словами не утешить. Можно лишь жить дальше и надеяться встретить на пути того, рядом с кем твоя боль станет хоть на толику, но меньше. Окольничий поймал полный сострадания взгляд Врасопряхи, которым она смотрела на понурую фигуру кузнеца. И где-то глубоко внутри у воеводы шевельнулось что-то теплое, давно забытое. Возможно, это была надежда. Хрупкое стремление снова обрести покой, познать радость в жизни.

– Что ж, воевода, теперь ты знаешь, отчего здесь так не любят Ярополка и всех, кто с ним хоть как-то связан. Тайн больше не осталось.

– Кроме той, что ждет нас впереди.

– Да, кроме этой, – серьезно согласился кузнец. – Но с ней тебе предстоит самому уж разобраться. Я, как и обещал, до Скорбницы вас довел, а боле не помощник. Не пойду дальше, потому как там угодья смерти. Да и вам еще не поздно возвернуться…

– Нет, бросить княжича я не вправе.

– Воля твоя, воевода. Но ежели передумаете… В общем, погожу я перед обратною дорогой. Поброжу здесь, не то чтоб долго, до заката. Авось одумаетесь.

– Спасибо тебе, Виктор.

– Не за что тут благодарить, – глухо ответил кузнец. – Ступайте отсюда на восток, держась по краю камышей, там мелко. Затем пройдете через россыпь островков, которые мы зовем Утины Лалы [97], и выйдете прямиком на Журавину воргу [98]. Это большой и каменистый взгорбок посередь трясины. Туды-то пришлые хороводцы и стремились угодить. Мнится мне, и звезда небесная туда же пала. И да пребудут с вами боги, меня они давно уже не жалуют.

– Бывай, кузнец! Доведется, и свидимся еще.

Виктор в сомнении покрутил головой.

– Прощайте, марьгородцы. Не помяну вас лихом.

Расставшись с кузнецом, отряд Всеволода вошел в туман болота, оставив позади потайное кладбище, скрытое под обличьем болотного отока. Горшная Скорбница проводила их молчанием, исходя дурманящим, ядовитым ароматом цветущего багульника.

Сквернолесье

С тех пор как Всеволод со своим отрядом пересек реку Итмень, окрестности все время менялись. Довелось им повидать и буреломную, непролазную чащобу, и красивый стройный лес краснодеревья, и мшарную пустошь, и зыбучий кёлёк. Однако еще ни разу, оказавшись в Заречье, они не видели столь сильных изменений, как сейчас. Да что там, никто из них отродясь не видел, чтобы природа принимала столь странные, химерические формы. Объяснение этому могло быть только одно…

Скверна.

Началось все с того, что привычная поверхность болота, представлявшая собой гнилостную жижу с вкраплением мохнатых кочек и кустиков осота, сменилась упругим полотном. Змеиные переплетения искрасна-синих волокон перемежались розовыми жгутиками, пузырчатыми наростами цвета спелой облепихи и подрагивающими буграми, похожими на пустулы в сыром мясе. Вся эта дрянь образовывала под ногами сплошной пружинистый ковер. Тут и там поодиночке или формируя замысловатые группы из странного мицелия росли диковинные растения. Если, конечно, это были растения, поскольку выглядели они вполне себе живыми созданиями. Некоторые из них отдаленно напоминали толстые побеги хвоща, украшенные серой бахромой велюмы [99], другие походили на огромные цветки росянки, третьи вообще имели загадочные, не поддающиеся описанию формы. Стоило людям подойти слишком близко, как животные-растения принимались двигаться. Поджимали выпуклые шляпки, сворачивали листья и мерно шевелили корнями. Некоторые порождения Скверны пытались спрятаться или уползти с дороги кметов. Выглядело это довольно жутко. Воины то и дело озирались и шептали про себя молитвы светлым богам.

Вперемежку с чужеродной растительностью из розового ковра торчали серые скелеты обычных деревьев: ольхи, осин и сосен. По мертвым и больным стволам ветвящейся грибницей взбиралась все та же розово-фиолетовая мерзость, что стелилась под ногами у людей. Местами кора порченых деревьев лопнула, обнажив оболонь. Из ран, окруженных черным ореолом, сочился тягучий сок ярко-желтого, режущего глаз цвета.

Да что там говорить, тут даже воздух был другим. Израненный, тяжелый, он пах теперь вовсе не болотом, а теплой сыростью и цветом дягиля. Сквозь всполохи в нем медленно парили, то оседая, то вновь взмывая вверх, мелкие хлопья какой-то взвеси, похожие на рваные кусочки полупрозрачной пленки. Попадая на одежду, доспехи и людей, они быстро растворялись, исчезая без следа, но все равно оставляя неприятные ощущения на коже. Люди непрестанно вздрагивали от холодной щекотки, словно их касался неупокоенный дух.

В довершение всего воздух здесь светился. Отряд шел уже довольно долго, и Всеволод был уверен, что на Окоротье давно должна была опуститься ночь, однако Утиные Лалы утопали в неярком мерцании. Мягкое свечение пронизывало почву, и стелившийся над ней туман, играя всеми оттенками амаранта, усугублял и без того странный вид оскверненного болота.

Радовало и одновременно настораживало лишь одно. Нигде не было видно ни следа исчадий Скверны. По крайней мере таких, что могли представлять угрозу. Что-то скреблось под кривыми корнями трухлявых пней, что-то попискивало и шуршало в зарослях чудных растений, взращенных Скверной на розовом ковре, сковавшем топи, однако благоразумно не показывалось гридям на глаза.

– Никогда не видел ничего подобного. А ты, Всеволод Никитич? – Пантелей ткнул острием копья в мясистый покрытый ворсом шар, который, казалось, состоял из плотно сплетенных нитей. Лист? Плод? А может, чья-то кладка? Крепился он к толстому трубчатому стеблю, похожему на растопыренную пятерню. От легкого тычка шар тут же лопнул, брызнув вонючим клейким соком и вывалив наружу содержимое. Всеволод постарался не рассматривать, что же такое находилось внутри странного «клубка».

– Нет. Думаю, никто раньше вообще такого не встречал.

– Ты хотел сказать, никто из простых смертных. А вот кудесница, несомненно, повидала чудес поболе нашего. Наверняка она может рассказать, откуда энта пакость тут взялась. Чего еще нам ожидать?

– Отчего же сам ее о том не спросишь?

– Всеволод Никитич, не то чтоб я супротив нашей волшебницы что-то имел… Наоборот! Не будь государыни Врасопряхи, давно бы мы уж сгинули, вот токмо…

Пантелей замялся.

– Говори, чего «вот токмо»?

– Ну, меня немного пугает подручный нашей ведьмы. Чудной он, этот Ксыр… Видал, как он на рогатое чудо набросился? А как сквозь хату пролетел? Ни один нормальный человек после такого не то что ходить не сможет – на ноги не встанет. Ему же хоть бы хны, зализал раны и снова подле веды крутится как ни в чем не бывало. Только постарел на десяток лет. А уж как он зыркает… Я человек не робкого десятка, и то озноб берет. Кажется, одно неверно сказанное слово, один косой взгляд на его хозяйку – он бросится и разорвет голыми руками… Но вот тебя, Всеволод Никитич, Ксыр вроде как побаивается. Потому я и подумал, что лучше тебе беседу поиметь с колдуньей. Пополитишнее так будет, как мне кажется.

– Хорошо, – рассеянно кивнул Всеволод, которого ни на минуту не отпускало беспокойство за Петра. – Я, признаться, и сам хотел с ней поговорить.

Оставив Пантелея во главе, Всеволод придержал шаг, давая кметам обогнать себя.

Как у них повелось с самого начала похода, колдунья со своим питомцем привычно плелись в конце отряда. Врасопряха отмеряла путь самодельным посохом, вырезанным ей Вяткой из молодой осинки, а Ксыр вел под уздцы вьюченную лошадку. Груженная замысловатыми пожитками колдуньи, каурая послушно топала вслед за Одержимым.

– Даже не вздумай спрашивать меня об этом месте, – опередила расспросы Всеволода Врасопряха. – Я понятия не имею, что это такое. Ни малейшего.

– Ясно, – разочарованно протянул Всеволод и, немного подумав, добавил: – А не мог все это сотворить хороводный колдун, о котором рассказал нам Виктор?

– Во-первых, неизвестно, кто тут побывал, а во‑вторых… Ты хочешь сказать, кто-то из Хоровода выколдовал нечто подобное?

Врасопряха указала концом посоха на ближайшее больное дерево. Там по низко висящим ветвям ольхи, изъеденным кислотною проказой, кралась непонятная мерзость. Покрытая грибами дрянь с одинаковой вероятностью могла оказаться как пауком, так и искаженной белкой. Словно поняв, что его заметили, существо, быстро переставляя длинные суставчатые лапы, засеменило по сухой коре. Расправив перепонки, паукобелка ловко перемахнула на другую ветку, издав крик, от которого кровь стыла в жилах.

– Я в этом сильно сомневаюсь. Никакими чарами, даже самым черным заклятьем, не создать нечто подобное, да еще в таком размере. По словам кузнеца, те, кто приходил прошлой осенью в болота, что-то вынесли отсюда. И чутье подсказывает мне, что именно похищенное и есть первопричина появления Скверны. Так что единственные вопросы, оставшиеся без ответа: кем были осенние визитеры, что они забрали и зачем?

Всеволод, которому подобное объяснение в голову не приходило, был вынужден согласиться с Врасопряхой. Ведьма вообще часто оказывалась права. Это основательно бесило и одновременно привлекало воеводу, пусть он и не хотел себе в том признаваться.

Словно поняв ход мыслей мужчины, Врасопряха остановилась. Перекинула через плечо косу и пристально глянула на него.

– Чего это ты притих?

– Да так, задумался немного, – смущенно признался Всеволод, – о том, что будет, когда… если мы выберемся отсюда. Как дальше повернется колесо судьбы…

Врасопряха внезапно загадочно улыбнулась. Глаза ее снова изменили цвет на лучисто-голубой, почти небесный.

– Когда это случится, у нас с тобой все будет хорошо. Я обещаю.

Идя по следу чудовища, похитившего княжича, марьгородцы уходили в глубь Утиных островов. И чем дальше они забирались в сердце измененного болота, тем реже встречались им обычные деревья. Да и те, что попадались, были повалены, указывая вывороченными из земли корнями направление к месту падения метеора. А вот странная растительность, пришедшая им на смену, становилась все гуще и разнообразней. Порой она представала перед людьми в совершенно невероятных, фантастических обличьях.

С опаской задрав головы, кметы проходили под гигантскими ребристыми арками. Своды их увивали побеги, выглядевшие как извивающиеся многоножки. Помогая друг другу, марьгородцы перебирались через корни циклопических столпов-деревьев, уходящих колючими вершинами в туманное небо. Единожды обжегшись, они стали избегать полян, заросших тонкими стеблями странного папоротника. Похожие на блеклые рыбьи скелеты, острые побеги сочились жгучей слизью из множества отверстий.

На пути в глубины Сквернолесья встречались гридям и менее причудливые, но не менее чуждые создания, взращенные на болоте Карасевой хворью. И, конечно же, здесь царствовали грибы. Повсюду. Самых разных форм и расцветок. Они росли на изгибах арок, под ногами, на стволах колючих деревьев, даже на самих грибах. Не верилось, что все это чужеродное многообразие смогло взрасти на болоте за неполный год. Люди так привыкли к буйству всего странного вокруг, что изумленно замерли, выйдя на опушку Сквернолесья.

След, по которому марьгородцы шли последние несколько часов, здесь обрывался, упираясь в осыпающийся склон глубокого оврага. Четко очерченная дугообразная грань впадины указывала на то, что выбоина в земле имеет идеально круглую форму.

Перед дружиной Всеволода лежал кратер, образованный низвергшейся с небес звездой. Светящийся туман болота, переваливая через край оврага дымным водопадом, срывался вниз, выстилая дно воронки непроглядным клубящимся покрывалом.

– Мнится мне, что, ежели туда спустимся, назад дороги уже не будет, – заметил Пантелей тихо, с явным намеком на глупость подобной затеи.

Окольничий стоял на краю обрыва и вглядывался в мерное колыхание испарений.

– Знаю. Поэтому вниз пойду лишь я один.

– А вот это звучит еще глупее.

– Ежели там Петр…

– То там и тот, кто его схватил. Будет полной дурью лезть вниз очертя голову, да еще в одиночку. А потому, воевода, мы идем с тобой.

Не дожидаясь ответа Всеволода, десятник отвернулся и кликнул гридей:

– Тмил, Яков, Миролюб! Сымайте плащи и режьте их на полосы. Скрутим из них вервие попрочней. Такое, чтобы сдюжило нас при спуске в эту яму.

На то, чтобы сделать достаточно длинную веревку, у кметов ушло около четверти часа. За это время Вятка и Алеко прошлись с разведкой вдоль края провала и подыскали достаточно большой и тяжелый валун, на котором ее можно было закрепить. Наконец все приготовления закончились. Марьгородцы по одному начали спускаться в бурлящую туманом чашу. Лошадку Врасопряхи пришлось оставить наверху с надеждой, что, пока людей не будет, ее не сожрет какое-нибудь из чудовищ. А вот со своим драгоценным коробом волшебница и не подумала расставаться, и Ксыр безропотно взвалил тяжкую ношу на плечи. Самодельная веревка тонко застонала под их совместным весом, но, к счастью, выдержала. Следом за Одержимым отправилась и сама кудесница, предварительно обернув косу вокруг головы и подвязав подол.

Последним спускался Алеко. Проверив напоследок прочность узлов, крепивших вервие к валуну, кмет поплевал на руки и, закинув на спину щит, начал спуск. Через мгновение под шорох роя оползающих камушков кмет скрылся в облаке тумана.

Оставшись в одиночестве, каурая укоризненно фыркнула вслед бросившим ее людям. Но они этого уже не услышали.

Кратер

Ноги Всеволода с всплеском коснулись дна впадины. Каменистое, лишенное почвы, выброшенной из кратера ударной волной, оно полностью скрывалось под покровом темных вод. Просочившаяся сквозь грунт влага наполнила оставленную метеором чашу. Кратер превратился в неглубокий, едва по щиколотку, водоем, над которым курился плотный слой тумана. Переливавшийся наверху неземными тонами, здесь, внизу, он светился не так ярко, создавая мягкий сумрак. Видимость в подобной белесо-серой хмари составляла всего с десяток шагов. Отойди человек чуть дальше, и туман съедал его бесследно. Именно поэтому первым делом воевода совместно с Пантелеем провел перекличку. Убедившись, что все на месте, отряд двинулся вперед. Неприветливая стена мглы принялась неохотно расступаться перед опасливо бредущими людьми.

Долго идти им не пришлось.

Первый труп, на который они наткнулись, оказался рослым воином в сборном пластинчатом доспехе. Раздавленный и перекрученный невообразимой силой, он лежал навзничь, выставив из-за края бувигера[100] оскаленные в предсмертном крике зубы.

В паре саженей от него виднелись торчащие из воды кираса и шишак еще одного мертвеца. Как и первый павший, он был облачен в тяжелую латную броню. Как и первый, он был страшно искалечен и изломан. Уткнувшись лицом в скрытую водой землю, труп напоминал стального краба, выставившего панцирь из глубин пучины.

При ближнем осмотре мертвецов стало ясно, что покоятся они здесь уже давно. Исписанные охранными заклинаниями ленты и печати, прикрепленные к доспехам, почти истлели. Сами латы покрывала ржавчина и плесень. Тела тоже находились не в лучшем состоянии. Высохшая до пергаментного состояния кожа плотно обтянула кости гладко выбритых черепов.

Подобрав юбки, Врасопряха склонилась над одним из убитых. Вздрогнула.

– Знаешь его? – тихо спросил Всеволод, тоже склоняясь к мертвецу.

– Нет. Но знаю, кем он был.

Волховуша указала пальцем на скальп трупа. Туда, где на коже темным пятном проступала татуировка – шестилучевой изломанный крест, вписанный в окружность. Располагался рисунок почти на самой макушке. Его-то и заметно было лишь потому, что смятый и покореженный шлем воина валялся рядом с непокрытой головой.

– Это чароврат, символ-оберег, предохраняющий носителя от сглаза и наведенья черного заклятья, – пояснила Врасопряха. – Я знаю лишь одних людей, которым бьют такие. Это хороборы. Орден храмовников, подчиняющихся непосредственно Внутреннему кругу Хоровода. Обычно их используют в делах, в которых сил и умения простых наемников может оказаться недостаточно. А еще к их услугам прибегают в неблаговидных, скрытных для народного глаза деяниях.

– Все-таки Виктор оказался прав. Здесь был кто-то из ваших.

– Да, – неохотно признала кудесница, – но меня смущает другое. Их тела почти совсем не разложились. Вместо этого они просто… высохли, будто пролежали год не на болоте, а в пустыне. Однако никаких ожогов я не вижу. К тому же, судя по следам и характеру ран, их словно что-то ударило, подняло в воздух и бросило… оттуда.

Всеволод посмотрел в указанном колдуньей направлении, но за плотной стеной испарений ничего не смог разглядеть.

– Надеть щиты, оружие наизготовку, – негромко, дабы не будить лихо, скомандовал он своим людям. Впрочем, последнее указание оказалось явно лишним: гриди взялись за мечи и копья, как только спустились в кратер. Никому не хотелось быть застигнутым врасплох в этом странном месте.

Осторожно, охотящейся кошкой, отряд пошел в сторону, откуда «прилетели» мертвецы. Держаться люди старались одной сплоченной группой. Даже Ксыр стремился не отстать от них, тяжело вышагивая рядом с воинами. За спиной у великана поскрипывал лямками короб ворожеи. Ратные шли, и постепенно дымчатая мгла сгустилась перед ними в расплывчатый, неясный силуэт. Чем ближе подходил к нему отряд, тем более отчетливые очертания он принимал. Вскоре стало понятно, что покоится в центре кратера. Вот только ясности это знание совсем не принесло.

Зарывшись нижней гранью в землю, на дне воронки покоился ящик. Немного превосходя размерами сорокаведерную бочку, он имел правильную форму отесанного куба. Нежно-бежевого, почти белого цвета, он совершенно неуместно смотрелся здесь, посреди болота.

Пока воины таращили глаза на диковинку, Врасопряха деловито принялась обследовать находку. Всеволод, дабы не ударить в грязь лицом, присоединился к ворожее. Обходя невидаль, окольничий приметил, что, несмотря на явно рукотворное происхождение, куб не имел сколь-нибудь видимых пазов, швов или клепок. Походило, что он цельный, не считая верхней грани.

Сторона, повернутая под наклоном к небу, была варварски разбита молотами и кирками. Инструменты валялись здесь же, прямо на едва прикрытой паводью земле. Темный зев дыры, проделанной хороборами Хоровода, щерился острыми обломками. Воевода с опаской дотронулся до поверхности диковинки, имевшей цвет слоновой кости. На ощупь та казалась необычайно твердой и слегка шершавой, словно яичная скорлупа. Всеволод убрал руку и с удивлением заметил, как на «скорлупе» медленно исчезает отливающий перламутром отпечаток его ладони. Врасопряха в отношении опытов с облапыванием неизвестных артефактов оказалась более осмотрительной. Не проявляя желания прикоснуться к необычной вещи, она, привстав на цыпочки, заглядывала внутрь дыры.

– Похоже, отсюда что-то забрали. Тебе так не кажется?

Всеволод, подавшись вперед, тоже заглянул в пролом. Внутри ящик имел красновато-волокнистую структуру, очень похожую на живые мышцы. Среди раздробленных осколков и порванных мускулов зияла брешь размером с крупную овцу. Или сундук. Или тюк конопляной пакли. Или задницу царя Гороха. Или еще множества разных вещей, которые могли здесь поместиться. Гадать было бесполезно.

– Должно быть, бедолаги, которых мы нашли, попытались вскрыть его, и он взорвался прямо им в лицо. Энергия, которая при этом высвободилась, измочалила и иссушила их тела, – принялась рассуждать вслух Врасопряха. – Однако непонятно, почему остальные не забрали их с собой? Почему проявили такое небрежение и бросили павших?

– Может, шибко торопились?

– Может быть… А может, их что-то спугнуло.

– Как бы то ни было, то, что лежало в этом… хм… коробе, они унесли с собой.

– Да, унесли. И судя по рассказам местных, именно это вызвало появление Скверны. – Ведьма посмотрела на Всеволода и добавила: – Тебя это, похоже, не очень-то и волнует.

– Я пришел сюда за Петром, а не за тем, чтобы выяснять, откуда взялась Скверна. Сейчас с ней все равно ничего нельзя поделать: у нас просто нет на это сил.

Врасопряха с сочувствием прикоснулась к плечу воина.

– Ты ведь понимаешь, молодой княжич, скорее всего, уже…

– Знаю, – оборвал ее на полуслове Всеволод, избегая участливого взгляда колдуньи, который только усугублял чувство собственного бессилия. – Знаю, – с болью повторил окольничий, – но Петр вырос у меня на глазах, и я не могу его просто так оставить. Просто не могу…

Кудесница кивнула.

– Хорошо, тогда продолжим поиски. Что-то мне подсказывает, он недалеко.

Отряд снова двинулся вперед, прокладывая дорогу по ровному, как тарелка, дну воронки.

Не успев отойти и нескольких шестов [101] от куба, кметы напоролись на разоренный лагерь Хоровода. Из тумана один за другим вынырнули признаки присутствия людей. Сгнившие, опавшие наземь палатки. Покосившийся шалаш из копий. Пухлый закопченный котелок, висящий на треноге над залитым водой костром. По всей видимости, колдуны и их сопровождение разбили здесь свое становище до того, как выбоину от метеора затопило. Теперь же выдавленная из недр вода мерно перекатывала по дну оставшийся от людей мусор: мелкие безделушки, тряпки и потерянные вещи. А еще она с тихим жалобным плеском облизывала разбросанные по лагерю тела. Никто из марьгородцев не проронил ни слова при виде новых трупов. Покойники никого уже не удивляли.

Среди мертвецов оказалось несколько закованных в броню воинов-хороборов, волхв в истлевших белых одеяниях, изукрашенных золотым шитьем, и женщина-ведьма. И если кудесник, вне всяких сомнений, являлся вежливцом, то волшебница, судя по остаткам платья, украшениям и кривому посоху-литиусу, зажатому в костях руки, принадлежала к чарану [102] мольфар. Довольно странно. Редко когда вежливцы Сварога и служители Мораны мирно уживались вместе.

Как бы то ни было, ни ведьме, ни ее спутникам чары не помогли. Все найденные в лагере тела носили следы в виде рваных ран, укусов и сломанных костей. При этом нужно было воздать должное хороводцам: все они умерли с оружием в руках, сражаясь с неведомым врагом до последнего.

Обходя стан и исследуя останки своих побратимов, Врасопряха сокрушенно качала головой. Воевода тенью следовал за ней.

– Тяжелые доспехи с охранными заклятиями, татуировки-обереги, ведьмы и волхвы в компании… Похоже, они знали, за чем шли, и подготовились к тому, что их ждет, – высказал предположение окольничий.

– Судя по тому, что все они мертвы, этого оказалось недостаточно.

– У тебя есть хоть малейший намек на то, что здесь произошло?

Врасопряха немного помолчала, прикусив нижнюю губу, потом призналась:

– Нет. Могу лишь предположить: их убило то, что было скрыто в странном ковчеге, упавшем с неба. Хотя, может быть, и нет, и все это мои домыслы. Теперь об этом уж не прознать…

– Со слов Харитона, не все из пришлых сгинули в болоте. Кто-то уцелел, они-то и должны обо всем ведать.

– Если верить этому лжецу, так и есть.

– Эх! Я бы годовое жалованье отдал, лишь бы «побеседовать» с выжившими с глазу на глаз. Выведать, для чего они сюда явились, что украли…

– Из твоих уст это звучит почти угрозой.

– Так оно и есть. Слишком уж многие люди живота лишились после визита хороводных в здешние места.

– Твои чувства вполне понятны, однако…

Что хотела ответить Врасопряха на резкое замечание воеводы, так и осталось тайной, поскольку кудесницу прервал негромкий звук. Глухой и низкий, он ударил по ушам марьгородцев протяжной нотой.

Уставившись в белесую муть, окружавшую разоренное становище, Ксыр рычал. Он, словно волкодав, почувствовавший близость зверя, весь напрягся, вздыбил на загривке шерсть. Звук, который исторгал из себя Одержимый, человеческое горло издать было просто не способно.

Кметы инстинктивно сжались в кучку, ощетинились оружием, причем некоторые из воинов направили его именно на Ксыра. Но подручный ведьмы не обратил внимания на это, продолжая вглядываться в изменчивое покрывало тумана. Из мглы показалось несколько размытых силуэтов. Шатаясь, хрипя и постанывая, они медленно брели в сторону марьгородцев, с каждым мигом становясь все четче.

– Что за… Это же Илья! Эй, братцы, гляньте: это ж наш невеличка-богатырь Илюша. Мы-то думали, сгинул он, ан нет, глядите-ка: живой! – радостно выпалил Миролюб, порываясь броситься навстречу кмету. Однако Пантелей удержал воина стальной хваткой. – Ты чего, десятник, это же…

– Незнамо что, но точно не Илья!

Преодолев завесу белой пелены, из тумана неуверенной походкой вышли люди. Немного, около десятка. Одежда пришлых поражала разнообразием. Кое-кто нес на себе составные латы хороборов – разбитые, продырявленные, покрытые вмятинами и пятнами высола на изъеденных коррозией боках. На других болталось драное тряпье, в котором все еще угадывалась простая крестьянская одежда. Третьи и вовсе плелись нагишом.

Впереди этой пестрой толпы действительно вышагивал Илья. Вернее, то, во что обратила его Скверна. Пропавший воин по пояс продолжал оставаться обычным человеком, а вот выше… На груди, предплечьях и спине кмета, прорвав железные кольца кольчуги, густо проросли пятнистые грибы. Россыпь их мелких искрасна-синих шляпок, сплетаясь грибницей, взбиралась на шею и нижнюю челюсть человека. Нос у не-Ильи провалился, став губчатым отверстием, глаза исчезли под наплывом пустул и бугристых вздутий. Всю верхнюю часть лица прикрывала пятерка мясистых лепесткообразных отростков, охватывающих скальп, лоб и скулы гридя. Собираясь в пучок на затылке, они образовывали единый мощный жгут. Толстый, как корабельный канат, он протягивался куда-то вдаль, в туман. Как заметил Всеволод, такие же теряющиеся в тумане жгуты пуповины тянулись от головы каждого из порабощенных Скверною людей.

– Всеволод Никитич, глянь!

Тронув воеводу за рукав, Пантелей указал на край оскверненной толпы. Окольничий горько застонал. Среди изуродованных людей, подвешенных головами к нитям, шагали Семка и Некрас Чура. Грибная пошесть еще не успела изуродовать их лица, но уже расползлась под кожей сеткой темных вен. Позади опричников неуклюже переставлял ноги стройный юноша в измаранном дорогом кафтане, надетом поверх искусно выполненного коробчатого панциря. В руке он все еще сжимал лихую саблю марморисской стали. Красивое оружие с рукоятью в виде дракона, глядящего на мир яхонтовыми глазами, волочилось по земле, марая лезвие болотной грязью.

Вот так плачевно окончился поход Петра за славой. Что же теперь Всеволод скажет Ярополку? Как взглянет ему в глаза…

Не дойдя до марьгородцев десяти шагов, оскверненные остановились. Замерев, они слегка покачивались, хрипя и поскрипывая, как несмазанные дверные петли. Они словно чего-то ожидали. Воздух вокруг быстро загустел, и Всеволод почувствовал, как на затылок легла тяжелая, спутывающая мысли ломота. Слюна во рту приобрела металлический вкус, в ушах противно загудело, а по коже поползли мурашки. Окольничему стало вдруг казаться, что из плотной стены тумана за ними наблюдают тысячи настороженных злобных глаз. В мозгу, пиликая смычком на нервах, заиграла паника. Ощущения очень походили на те, что сопутствовали колдовству Врасопряхи, и в то же время были другими. Более чужими и… уродливыми. Кметы угрюмо заворчали, не зная, как избавиться от навязываемого им чувства страха. И тогда вперед шагнула ведьма.

Врасопряха обратилась к существам, бывшим когда-то людьми, зычным властным голосом на языке, который Всеволоду уже приходилось от нее слышать. Именно на нем кудесница отдавала приказания Ксыру.

Первое время ничего не происходило. Искаженные все так же продолжали раскачиваться и скрипеть, однако вскоре не-Илья ответил. Его рот раскрылся, выпустив из горла быстро вздувшийся и лопнувший пузырь, забрызгавший подбородок кмета черной слизью; губы воина раздвинулись, обнажая зубы; щеки задергались и задрожали. Было похоже, как будто нечто пытается понять, как использовать человека в качестве своего глашатая.

– КХР-Р… ЭЛП… ПЛА… ДА! РХА… ГХАР-Р-Р, – сделал несколько неудачных попыток не-Илья голосом, который звучал глухо и отстраненно, как эхо в дьявольской утробе. Понять что-либо среди этих протяжных рыков было невозможно, однако вскоре речь его стала более осмысленной и внятной: – Я… МФГУ… ГОВОРИТЬ РТОМ… КАК… ЛОВЕК…

– Кто ты? – спросила Врасопряха.

В ответ оскверненный выдал череду неясных звуков, похожих на отрывистое гавканье.

– Я не понимаю.

Илья выдавил из нутра еще один пузырь и неожиданно заговорил бегло и легко:

– ЧЕ… ЛОВЕКИ В МОХНАТЫХ ШКУРАХ НАЗЫВАЛИ МЕНЯ МВОН ЛАГРХ’ХАГАН… ДАВНО… КОГДА ВАШ МИР БЫЛ БЛИЖЕ К ГОРИЗОНТУ ГЛО’РА… КОГДА ОН БЫЛ НЕ СПРЯТАН ЗА ВУАЛЬЮ ПРОТОПЫЛИ… КОГДА СТАРЦЫ ЕЩЕ ЗАЯВЛЯЛИ НА НЕГО ПРАВА…

Ведьма вздрогнула, и Всеволод заметил, как смертельная бледность покрыла щеки кудесницы, и так не склонные к румянцу.

– Мвон Лагрх’Хаган – Раститель спор, – повторила ведьма пересохшими губами. – Что привело тебя в наш мир? В это место?

Не-Илья хищно подался вперед, несколько раз громко щелкнул челюстью.

– ВЛАДЫКИ. СТАРЦЫ ЖЕЛАЮТ ПОЛУЧИТЬ АТЛАС САВАО́ФА… ДОСТОЯНИЕ ВРАГА… РАЗЫСКАТЬ… ДОБЫТЬ, НЕВЗИРАЯ НИ НА ЧТО… НАЙТИ… ДОСТАТЬ… СХВАТИТЬ… ПЕРЕНЕСТИ В НАГТАХ’РШАН… НАЙТИ… НАЙТИ… ДОБЫТЬ…

Вестник Мвон Лагрх’Хагана сбился на невнятное бормотание, которое тут же многоголосо подхватили другие оскверненные. Пока искалеченные люди занимались бессмысленным перебором звуков, Врасопряха незаметно подала условный знак за спину. Ксыр тут же скинул с плеч короб ворожеи.

– Здесь нет того, что ты ищешь. Есть только мирные люди, которые спокойно жили до твоего прихода. Ты должен покинуть этот мир.

Кудесница сделала шаг назад и, нервно поглядывая на оскверненную толпу, принялась судорожно выискивать что-то среди многочисленных полок своего переносного ларя.

– НЕТ… ТЫ НЕ ОБМАНЕШЬ, САМКА, БЛУЖДАЮЩАЯ ПО ПОРОГУ Ш’ХОЛА, ЗНАЮЩАЯ НАШ ЯЗЫК… ЕГО ЗАПАХ… ЧУЮ, ОН БЫЛ ЗДЕСЬ…

– Ну, так теперь его тут нет, – не выдержав, рявкнул Пантелей. – Так что убирайся отседова, страховидла траханая! Уматывай подобру-поздорову, пока мы тебя на рогатины не насадили!

Однако не-Илья не обратил на вспышку десятника никакого внимания. Его безостановочное несвязное бормотание подхватил хор одержимых. Гомон все нарастал, набирая силу, словно сель из грязи и камней, сметающий все на своем пути.

– ТО, ЧТО МЫ ИЩЕМ… ТО, ЧТО НАМ НУЖНО… ТО, ЗА ЧЕМ НАС СЮДА ПОСЛАЛИ… ОНО БЫЛО ЗДЕСЬ, НО ЧЕЛОВЕКИ УКРАЛИ ЭТО… ВОРЫ… ПОГЛОТИТЬ ИХ… ПОГЛОТИТЬ ВАС ВСЕХ… ПРОРАСТИ В ИЗВИЛИНЫ… ПРОЧЕСТЬ СОЗНАНИЕ… ИЗМЕНИТЬ РАЗУМ… УЗНАТЬ, КУДА ПРОПАЛИ КАРТЫ МЕЖДУМИРЬЯ…

Оскверненные словно взбесились. Дергаясь, подвывая и клацая зубами, они неровным приплясывающим строем медленно двинулись на людей.

В то же время из-за короба встала Врасопряха. Бережно сжимая что-то в ладонях, морокунья выпрямилась в полный рост.

– Спропади пропадом, наведен морок, явись перед взором истинный ворог. Гой!

Колдунья поднесла руки к губам и дунула. Всеволоду только сейчас удалось разглядеть, что на сложенных лодочкой ладонях кудесницы лежат три пушинки козлобородника. Подхваченные невесть откуда взявшимся ветром, семянки легко взмыли в воздух. Кружась, они поплыли над болотом, над головами кметов и оскверненных рабов Лагрх’Хагана. И там, где пролетали легковесные пушинки, туман отступал, обнажая залитое водой дно кратера. Клубясь и отливая неземным светом, он словно в страхе отползал, открывая людям скрытую доселе правду.

Он показал им истинное тело Лагрх’Хагана.

Хозяин Скверны

– Ох, мать моя родная. Знал я, что не стоит сюда лезть, – глухим, упавшим голосом прохрипел Вятка в установившейся тишине.

Никто из гридей не отозвался на замечание следопыта, но Всеволод не сомневался, что остальные с ним полностью согласны. Он сам сейчас ощущал лишь одно: подавляющий сознание ужас перед существом, лежащим в зыбкой грязи позади своих жертв.

Хозяин Скверны. Раститель спор. Мвон Лагрх’Хаган.

Его трупно-бледное тело, похожее на личинку жука-дупляка, покоилось на множестве тонких суставчатых ног. Острые, как членистые когти краба, они глубоко впивались в грунт кратера. Несмотря на их непомерное количество, лапы монстра выглядели слишком хилыми, чтобы он мог быстро передвигаться, и оттого Раститель спор выглядел громоздким, тучным, неуклюжим. Венчала неподъемную тушу чудовища чересчур большая, выдающаяся вперед голова. Чело, покрытое морщинистыми, нависшими складками кожи, имело два четко выраженных полушария, усыпанных уже знакомыми искрасна-синими, пятнистыми головками грибов. Глаз или других органов чувств на теле Безднорожденного не наблюдалось. Судя по всему, Лагрх’Хаган был абсолютно слеп. Что, впрочем, не помешало ему стать грозой всего живого на болотах.

Несмотря на то что дышать ему, казалось, было нечем, бока чудовища ритмично вздымались. При каждом «выдохе» с горбатой, заросшей грибным гребнем холки в воздух взметались облака полупрозрачных спор. Эти пленчатые хлопья витали по всему Сквернолесью, но здесь, рядом с Растителем, их было особенно много. Чуть ниже россыпи грибных шляпок, прямо под пластиной рачьей пасти, у Безднорожденного торчали коленчатые фаланги длинных отростков. Похожие на кожистые пальцы, они вяло, но непрестанно шевелились.

Позади пучка то ли конечностей, то ли жвал в месте, где у божьих созданий находилась шея, у твари выпирали подобия жаберных пластин. От них во все стороны тянулись красноватые кольчатые щупальца, распускавшиеся на концах, как звездочки цветка-лозинки. Всю внутреннюю поверхность такого «цветка» усеивали мелкие зубы – без сомнения, те самые, которые Врасопряха нашла в теле лешего и изуродованного Скверной зверья. Часть щупалец оплетала головы оскверненных людей, отчего те походили на подневольных бурлаков, тянущих за собой баржу склизкого тела Безднорожденного. Другие, поглаживая и посасывая, «обслуживали» мешковатые бледно-белые коконы, разбросанные вокруг Лагрх’Хагана. Опутанные слизью и фестонами клейкой паутины, эти хризалиды, судя по всему, содержали в себе тела плененных Растителем существ. Под их подрагивающей блестящей оболочкой томились животные, а возможно, и люди, захваченные Лагрх’Хаганом и подвергаемые сейчас жутким изменениям, призванным превратить их в кошмарных созданий, безропотных рабов, повинующихся воле Растителя спор.

И коконов этих вокруг было чертовски много.

Очевидно, Безднорожденный стремился как можно скорей восполнить армию чудовищ, прореженную марьгородцами в Барсучьем Логе. Уцелевшие остатки той армады тоже находились здесь. С рычанием и воем вылезая из-за навала коконов и складок исполинского тела их создателя, они присоединялись к оскверненным «бурлакам». Грибная орда медленно надвигалась на замерших в ужасе людей.

Потворствуя воинству, Мвон Лагрх’Хаган приподнял слепую голову на тонких крабьих лапах, растопырил жвала и вместе со сгустками слизи и хлопьями пены изверг из своего нутра… нет, не рев, а жуткую волну удушающей, разъедающей глаза затхлой серной вони.

Люди закашлялись и отшатнулись. На глаза Всеволода навернулись слезы. К горлу подкатила тошнота.

Воевода едва успел смахнуть влагу с глаз, горящих от миазмов Безднорожденного, как на него набросился один из одержимых, вооруженный чем-то похожим на валашку. Еще не совсем владея зрением, видя все сквозь соленую пелену, окольничий ушел от удара молота и тут же с полуоборота рубанул нападавшего в открытый левый бок. Собственные сломанные ребра отозвались на вложенную в удар силу эхом острой боли.

Металл заскрежетал по металлу – одержимый был в доспехе. Отерев глаза рукавом и окончательно прозрев, Всеволод понял, что сошелся с одним из хороборов, обряженным в пластинчатые латы. Даже несмотря на то, что панцирь храмовника был страшно покорежен, отыскать щель в таком – та еще задачка. Благо шлем воина потерялся, являя на свет божий не голову человека, а скорее колонию грибов, среди которой беспокойно мигал мутный, сильно увеличенный в размерах глаз. Рядом Миролюб насадил на копье косматую зверюгу, состоящую, казалось, из одной лишь пасти, но и сам упал под весом троих повисших у него на спине и плечах оскверненных. Одной из нападавших была обнаженная ладная девушка, почти не тронутая грибной проказой. Всеволод не смог прийти на помощь товарищу, вынужденный уделить все свое внимание хоробору.

Прокаженный воин снова кинулся на него, высоко подняв валашку, словно крестьянин – заступ над делянкой. Всеволод воспользовался этим и ткнул его клинком под нижнюю челюсть, в место, не прикрытое броней. Хоробор выронил оружие, но и не подумал умирать. Ухватившись обеими руками за лезвие клинка, он забулькал, захлебываясь черной жижей из пробитого насквозь горла, закачался из стороны в сторону, грозя вырвать меч из рук окольничего. Всеволод не стал дожидаться, пока его обезоружат, и со всей силы пнул уродца в грудь. Оскверненный отпустил меч и повалился на колени. Прямо перед воеводой оказалось багрово-красное щупальце Лагрх’Хагана, вросшее в голову хоробора. Недолго думая, Всеволод одним ударом отсек отвратительный отросток. Обрубок, бешено извиваясь, взмыл вверх, брызжа во все стороны тонкими струями слизи. Хлещущая из рассеченных артерий жижа кропила небо, походя на быстро разматываемый моток пряжи. Храмовник скошенной травой рухнул под ноги окольничему, безмолвно расставшись с отвратительным подобием жизни. Не успев удивиться, воевода бросился на помощь Миролюбу. Двумя широкими ударами он разметал оскверненных, терзавших кмета. Слишком поздно. Троица рабов Скверны не имела оружия, но выросшие острые зубы и когти превратили человека в кровавое месиво.

Сплюнув горькую слюну, Всеволод огляделся. Исчадия были повсюду, нападая на людей, которые сплотились подле Врасопряхи. Гриди, видно, уповали на колдовство волховуши, памятуя, как оно спасло их в прошлый раз. Вот только сможет ли она сотворить нечто подобное здесь и сейчас? Вода под ногами воеводы вдруг вспенилась и забурлила. Из мутной топи поднялся еще один отросток Лагрх’Хагана. Зубастый жгут рванулся к лицу Всеволода и… был отрублен подоспевшим Яковом. Мотаясь обезумевшей змеей, щупальце убралось восвояси, оставив на поверхности лимана пятно бурой мути.

– Спасибо, – проникновенно поблагодарил воевода.

– Пусть я и окривел на один глаз, но махать мечом не разучился, – скупо усмехнулся кмет.

Воспользовавшись передышкой, Всеволод и Яков примкнули к воинам, окружавшим Врасопряху. Вода вокруг колдуньи пенилась от крови. Тела чудовищ, оскверненных Лагрх’Хаганом, хороборов и жителей Заречья валялись всюду, но и только. Получив неожиданный отпор, остатки воинства Растителя спор почему-то отступили и теперь порыкивали на марьгородцев с почтительного расстояния.

– Отчего они сбежали? Чего вдруг спужались? – спросил Яков.

– А мне почем знать? Я што, по-твоему, провидец? – огрызнулся Пантелей.

Волховуша вдруг оторвалась от смешивания зелий в склянках, побледнела пуще прежнего и, подняв на людей мерцающий взгляд, неожиданно выдала:

– Держитесь, сейчас будет худо.

– В смысле «будет худо»? Куда уж хуж… – Всеволод оборвал речь на полуслове. Знакомая путающая сознание ломота колючей ладонью сжала затылок. Усиливаясь, сначала она переросла в раскалывающее череп низкое гудение, затем в ужасающую боль. Перед глазами Всеволода вспыхнул яркий пульсирующий шар холодного огня, из носа неудержимым потоком захлестала кровь. Он, похоже, закричал… но его крик размылся, утонул, смешался с криками соратников, которые сейчас корчились вокруг в неописуемых муках. Его друзья и товарищи бились в агонии, которую испытывал он сам.

Сквозь заволакивающую взор красную пелену окольничий увидел, как отвратительная личинка под именем Лагрх’Хаган подрагивает мелкой дрожью, размываясь в блеклое пятно. Как красные щупальца волнообразно двигаются, встав торчком над телом Растителя спор, словно безумные угри. Как Пантелей, истошно крича, делает несколько шагов в сторону Безднорожденного и метает копье в надежде достать супостата. Тщетно. До чудовища было слишком далеко, и тяжелый ратный кол воткнулся в землю, не долетев несколько саженей. Десятник прекратил вопить, упал и более уже не поднимался. Рядом рухнул на колени Алеко. Всеволод и сам почувствовал, как подломились ноги. Как мир вокруг сжался до узкой щели меж смыкающихся век. Хватаясь за последние проблески сознания, словно жертва кораблекрушения за риф, Всеволод увидел Врасопряху, подползающую к присевшему на корточки Ксыру. Отчаянным усилием ведьма сорвала с него поджерлок с обсидиановыми камнями и прошептала что-то на ухо.

Одержимый вздрогнул, выгнулся дугой, будто пораженный молнией. Сотрясаемый конвульсиями, он принялся разрывать на себе одежду. С головы посыпались клочья соломенных волос. Лысеющий на глазах череп Ксыра удлинялся и сплющивался, превращаясь в уродливую морду зверя. Кожа на теле Одержимого потемнела, став грязно-серой. Руки вытянулись. Пальцы скрючились, становясь когтистыми лапами. Нижняя челюсть выдалась вперед, обрастая частоколом зубов, нос обратился парой дыхательных щелей. Крутанувшись волчком в смеси крови и воды, Ксыр сорвал остатки тряпья и предстал перед кричащими от боли людьми в своей истинной ипостаси – чудовища из самых темных глубин мрака. Поведя заострившимися ушами, точно кошка, подручный Врасопряхи прищурил красные запавшие глаза и склонился над кудесницей.

Раскрыв рот, заполненный неровными клыками, тварь словно раздумывала, кого предпочесть в качестве основного блюда: ведьму или своего побратима. Но грозный, властный окрик Врасопряхи, стоивший ей последних сил, лишил его выбора.

Яростно зарычав, существо, бывшее некогда человеком, оттолкнулось задними ногами и прыгнуло в толпу оскверненных. Разрывая на части подручных Лагрх’Хагана, вставших у него на пути, Ксыр в считаные секунды расчистил себе путь до Растителя спор. Взметнув тучу грязных брызг, Одержимый сделал еще один невероятный прыжок и оказался прямо перед заросшей грибами головой Растителя. Присев на задние лапы, он громко взвыл, бросая вызов. Хозяин Скверны перестал трястись, склонил свое ужасное чело и слепо, словно в удивлении, уставился на Ксыра. Подопечный Врасопряхи не стал дольше ждать и бросился вперед. Нечеловечески ловкий Ксыр, кузнечиком скача вокруг Лагрх’Хагана, наносил ему удары когтями, кусал за щупальца и ноги, попутно уничтожая вставших на защиту своего хозяина искаженных. Раститель спор в ответ молотил отростками и трубным ревом призывал на помощь остатки своего воинства. Монстр силился одолеть монстра.

В ту же секунду, как Мвон Лагрх’Хаган перестал подрагивать, Всеволод почувствовал, что нестерпимые мучения отступают, позволяя ему снова трезво мыслить. Снова владеть своим телом. И первое, что он увидел, придя в себя, – это молодого воина в сверкающем ламеллярном панцире. Юноша, будучи на привязи у чудовища, замахивался на Врасопряху саблей. Великолепным булатом с литым драконом на рукояти. Не вполне осознавая, что он делает, воевода кинулся вперед. В голове его засела единственная мысль: защитить ту, что успела стать ему родной.

Широкий замах и проблеск стали. Клинок, легко входящий в податливую плоть. Сбивчивое, неровное дыхание, с хрипом вырывающееся из груди. Стук сердца о сломанные ребра. Запоздалое осознание того, что он только что лишил жизни ребенка, которого когда-то носил на собственных руках. Что он убил наследника княжьего престола. Именно в такой, а не иной последовательности.

Чувство вины, глубокое и безбрежное, как океан, захлестнуло Всеволода волной скорби. Стиснуло его словно клещами. Меч сам выпал у него из рук, пока он смотрел на тело Петра, лежащее у ног. Со смертью мальчишки Лагрх’Хаган потерял к нему всякий интерес, и отвратительный отросток отцепился от головы княжича, чтобы уползти назад к своему хозяину. Серые отцовские глаза паренька на обезображенном, но все еще узнаваемом лице уставились на воеводу с немым укором.

– Всеволод Никитич, что прикажешь делать? – дернул окольничего за рукав Алеко. Но воевода не ответил, продолжая ошарашенно глядеть на дело рук своих. Кмет тряхнул его сильнее. – Воевода, очнись! Да очнись же, черт тебя дери!

Воздух за их спинами расколол не человеческий и не звериный крик, острой кромкой резанувший по ушам. Растителю спор все-таки удалось поймать Ксыра – вернее, то чудовище, в которое он превратился. Обхватив его щупальцами, он поднял извивающееся тело в воздух. Клубок, удерживавший Одержимого, вспух мышцами, напрягся и разорвал подопечного колдуньи в клочья. Кровь, осколки костей, куски плоти и ошметки внутренностей зашлепали по поверхности воды. По голове Лагрх’Хагана. По туго натянутой кожистой оболочке коконов, разбросанных вокруг. Безднорожденный удовлетворенно заворочался и заурчал, довольный исходом схватки. Еще через мгновение он как-то странно охнул, и хризалиды окрест него вдруг стали лопаться, извергая из себя новых чудищ. Неизвестно, что пробудило их ото сна: кровавый дождь или воля хозяина. Что бы ни послужило тому причиной, но осклизлые бледные коконы стали раскрываться, с угрожающей скоростью пополняя армию Растителя новыми бойцами. И пусть их недоношенные рахитичные тела, блеклая кожа, недоразвитые клыки и когти выглядели не столь внушительно, как у собратьев, но все-таки эта орда представляла смертельную угрозу для обессиленных израненных людей.

– Что будем делать, Всеволод?! – с отчаянием воззвал к воеводе Алеко.

– Бежать! – вместо окольничего крикнула Врасопряха, швыряя какую-то склянку в свой составной короб. В колдовском ящике, полном бесценных снадобий, неожиданно что-то заискрило, зашипело и принялось дымить. – Бежать, как можно быстрей! – повторила кудесница, хватая за руку Всеволода и увлекая за собой остальных. Уцелевшие гриди ринулись назад в туманный омут. Толпа новорожденных исчадий, науськанная Безднорожденным, кинулась за ними. Бледные уродцы, подпрыгивая и визжа, как раз добрались до ларя ворожеи, когда алхимическая реакция, запущенная колдуньей, достигла апогея. Дно кратера сотряс мощный взрыв. Расшвыряв в стороны камни, воду и исковерканные Скверной тела отродий, он громовым раскатом разошелся по болоту.

Вторил ему раздосадованный, полный нечеловеческой злобы рев Мвон Лагрх’Хагана.

Путь назад

Твари не преследовали их, даже не пытались. Всеволоду хотелось думать, что взрыв, устроенный Врасопряхой, прикончил бо́льшую часть из них и, может, даже лишил жизни их создателя. Но сильно уповать на то не стоило. Как бы там ни было, выбраться из кратера им никто не помешал. Оказавшись на опушке Сквернолесья, изможденные люди попадали на землю. Только Миролюб и Пантелей не присоединились к ним, навсегда оставшись на дне зловещей ямы. А еще, конечно, Петр.

Не желая, чтобы мысли о смерти княжича снова поглотили его кровоточащую душу, Всеволод поднялся на ноги и побрел к опушке Сквернолесья. Именно там они оставили лошадку Врасопряхи. Стоило убедиться, что животное не пострадало. Все что угодно, лишь бы не думать о потере.

Каурая волшебницы приветствовала его радостным ржанием.

– Ну-ну, тарпанка [103], натерпелась ты страху, но теперь все уже позади.

Окольничий потрепал низкорослую лохматую лошадку за ушами. Животное в ответ тряхнуло гривой и шумно фыркнуло.

– Ты не виноват, – раздался сзади хрипловатый голос ворожеи.

Кудесница подошла, как всегда, незаметно и неслышно. Как всегда, безошибочно угадала, что его мучает.

– Ты не убивал Петра. Все те бедолаги, встретившие нас на дне каверны, уже не были людьми. В том числе и княжич. Раститель спор проник к ним в мозг и уничтожил разум. Нам просто удалось прекратить глумление над их телами…

– Я должен был предвидеть… Должен был понять, что он отважится на это. Захочет в первый же поход доказать всем, что он не хуже своих отца и деда. Попытается ухватить перо жар-птицы по имени слава. Я был беспечен, не уследил. Эх, если бы мы бросили все и отступили сразу…

Врасопряха порывисто подошла к Всеволоду и, дернув его за ворот рубахи, торчащий из кольчуги, притянула к себе. Яростный взгляд глаз, радужка которых приобрела цвет темного агата, впился в удивленные очи воеводы.

– Не смей так думать, слышишь! – запальчиво возвестила ведьма. – Иначе эта ничем не подкрепленная вина подточит и сожрет тебя изнутри, как могильный червь. Ты выполнил свой долг и наставленье князя с честью, сберег людей. Среди спасенных вами много женщин, маленьких детей. Хочешь сказать, это ничего не значит? Твоя дружина устояла перед лицом невообразимого, ужасного врага, а это дорогого стоит. Никто ведь и помыслить не мог, что на болоте в каких-то шестидесяти верстах от Марь-города появится Безднорожденный. Как никто не мог знать и о том, что самоуверенный мальчишка совершит ошибку, за которую заплатит головой.

Всеволод устало кивнул. Не то чтобы от слов колдуньи ему стало легче… но она, по крайней мере, напомнила ему, что потери были не напрасны.

– Этот Могх Хархагар, или как его там… Что он вообще такое? – не желая больше касаться больной темы, увел разговор в сторону окольничий.

– Мвон Лагрх’Хаган, Раститель спор, Удугу Гидим, Киноку-Яогуай. У него много имен. Если судить по старым свиткам, что мне довелось читать, он – один из многочисленных отпрысков змея Гхеереса – пожирателя миров. Он – герольд Старцев.

– Что еще за Старцы такие? – поморщился Всеволод.

С Врасопряхой всегда было так: чем больше ответов она давала, тем больше вопросов появлялось.

– Этим именем наши далекие предки называли своих темных богов. Сущностей настолько древних, что застали рождение Хаоса из Великой пустоты. Они чужды нам так же, как дневной свет чужд глубоководным рыбам, проводящим свою жизнь во тьме пучины. И так же опасны. Когда-то давно, еще до создания светлым пантеоном Порога, который отгородил наш мир от Бездны, Старцы жили… пребывали здесь. Правили первыми людьми, содержа их не как своих рабов, а скорее как домашний скот. Они разводили человечьи стада, которые строили для них города и храмы, обслуживали своих хозяев и поклонялись им, любя в слепом наваждении. А еще они нас ели – точнее, поглощали, всасывая в себя не только жизненную силу, но и сами человеческие души. Старцы – это паразиты, клещи Бездны, присасывающиеся к чужим мирам, чтобы выпить их досуха. Для защиты от них и их приспешников изначально и был создан Хоровод.

– И теперь глашатай этих Старцев сидит в зареченском болоте и ждет, пока чудовища притащат к нему новую жертву, чтобы восполнить его рать, – хмуро заметил Всеволод. В ответ колдунья невесело рассмеялась.

– О нет. То, с чем мы здесь столкнулись, всего лишь тень – Эхо Лагрх’Хагана. Раститель спор не может пройти через Порог, он слишком велик, слишком ужасен. Даже если ему удастся добраться сюда тропами Бездны, сквозь миллиарды верст вселенской пустоты, наша реальность просто отторгнет его истинное тело. Не в силах появиться здесь, он вселил свой Голос в кого-то принадлежащего нашему миру. Нет, не спрашивай, я не знаю, кто это был. Может, заблудившийся охотник, кто-то из болотников, а может, достаточно могучий лесной зверь. Кем бы он ни был, Лагрх’Хаган подчинил его своей воле, изуродовал и исказил, превратив в то, что ты видел возле разоренного лагеря хороборов. И это кажется мне странным…

Ведьма в задумчивости положила руку на ноздри Рябинки. Лошадка ласково ткнулась ей лбом в плечо.

– Что конкретно?

– Эманации такой силы не должны были укрыться от внимания Бдящих – дозорных, ходящих по Порогу. Раститель спор, даже слабый отголосок его Эха, не смог бы попасть сюда незамеченным, если только…

– Что?

– Если только кто-то не помог ему с этой стороны. Кто-то, кто знал, что находится внутри упавшей в зареченские топи звезды. Кто-то из волхвов, – закончила свою безумную догадку Врасопряха.

Обратный путь по Сквернолесью стался более чем удачным. Оставленные зарубки на стволах деревьев находились и читались без труда. Измененная Скверной живность болота их не беспокоила, а пружинистый ковер, по которому они ступали, словно придавал ногам дополнительные силы. Даже колдовской светящийся туман опал и будто бы всосался в землю, явив россыпь сверкающих над головою звезд.

«Может, мы и вправду потрепали бестию настолько, что наведенная им порча тоже пострадала? Ослабла, хоть и ненамного», – с надеждой думал Всеволод, но не позволил отряду сбавить ход, даже несмотря на то, что все они едва держались на ногах.

К рассвету марьгородцы покинули Утиные Лалы и вышли к Горшной Скорбнице. Серый предрассветный сумрак обдал лица людей холодным сырым дыханием. Совершенно обычным, пропитанным гнилостными запахами болота, а вовсе не душным парным маревом, отдающим ароматом цветущего дягиля.

На самом краю заросшего багульником островка их встретила сутулая озябшая за ночь фигура.

– Ты вроде бы не собирался ждать нас до рассвета? – бросил воевода кузнецу, вырывая сапог из чавкающей грязи.

– Нет, не собирался. Но решил тебе поверить.

– Ты это о чем? – не понял Всеволод.

– О том, что вы вернетесь. Кто другой сказал бы мне такое на подступах к логову Скверны, я бы посчитал его за недоумка, но ты… В жизни не встречал более упертого сукина сына! – Виктор широко, искренне улыбнулся. – Рад, что не ошибся.

Окинув измотанных людей быстрым взглядом, кузнец, понизив голос до шепота, продолжил:

– Помню я, что было вас поболе…

– Было, – коротко ответил Всеволод, глядя, как Тмил последним выбирается из жижи, замыкая их немногочисленный отряд.

Больше Виктор не спрашивал ни о чем.

Немного передохнув среди пушистых белых зонтиков болиголова, марьгородцы снова выдвинулись в путь. Цепь измученных, обессиленных и надломленных людей проследовала за своим проводником и вскоре скрылась из виду.

Глава 8

Возвращение

Живые

Рука Видогоста все еще болела, правда, уже не так сильно. Десятник попробовал осторожно пошевелить пальцами. Боль сосущими нитями поползла по предплечью, но уже не отдавала сверлящей в костях мукой. И то хорошо. Махать мечом ему не скоро доведется, но по домашнему хозяйству управляться он сумеет.

Тихонько крякнув, десятник поднялся с обломка скалы, на котором сидел, наблюдая за склонами лощины, поросшей красивым красным бором. Немного размяв затекшие ноги, он стал спускаться в небольшую относительно сухую балку, в которой уцелевшие зареченцы разбили лагерь. Идя между шалашей, поставленных вдоль весело журчащего ручья, промывшего себе русло на дне яра, Видогост с удовлетворением заметил, что люди с опаской возвращаются к привычной жизни. От костров тянулся к небу голубой дымок. Беспечные недоросли со смехом носились под ногами. Бабы развешивали белье на ветках. Мужики обустраивали пусть временное, но все-таки жилье. Нет, горе, вынесенное людьми из Барсучьего Лога, никуда не делось, но оно стало чуть-чуть менее заметно. Высохли слезы. Усталые лица примеряли новые морщины, исчезал таившийся в глубине глаз страх. Каждодневные заботы медленно, но верно излечивали крепачей, давно привыкших идти по пути утрат и крушения надежд.

Проведав Никиту, который уже пришел в себя и со свойственным юности рвением шел на поправку, десятник отправился осматривать выставленные окрест становища посты. Вооруженные дрекольем мужики под предводительством Нимира, Богши и Борислава исправно несли вахту, охраняя лагерь. Придраться было не к чему. Не зная, чем себя еще занять, Видогост решил подняться на ближайший холм. Благо Ясные боры, почти лишенные дремучего подлеска, не нуждались в тропах. Взобраться на вершину можно было по любому склону. Плоские гранитные валуны, оплетенные корнями, образовывали самые настоящие ступени. Подъем давался легко.

С гребня шеломяня ему открылся вид на покинутое три дня назад болото. Негостеприимную впадину, полную клокочущего тумана, который у всех в лагере теперь ассоциировался с пережитыми ужасом и болью. Преисполненная серых, тусклых красок, долина все так же простиралась к горизонту, ни на вершок не изменившись с тех пор, как Видогост узрел ее впервые. Являясь, как и прежде, мрачной, ненасытной, обреченной. Чудовищем, поглотившим многих из его друзей…

От горьких раздумий Видогоста оторвало легкое поскрипывание каменной крошки под подошвами сапог. Он не обернулся. Знал, кто его ищет.

– Высоко же ты забрался, десятник. Не боишься грохнуться с обрыва? Рука-то у тебя одна, не сподручно ей за выступы цепляться.

Митрий Калыга, отмытый, ухоженный и сытый, встал рядом с Видогостом.

– Нет, не боюсь, боярин. Весь страх, что был, остался там, внизу. – Гридь кивком указал на мрачное урочище под ногами. – Здесь безопасно.

– О том я и хотел поговорить. Мы торчим в этом распадке уже второй день, пора отправляться домой, в Марь-город.

Видогост пожал плечами, стараясь не смотреть в холеное лицо барчонка.

– Вернется воевода наш с товарищами, тогда и двинем.

– Ты что, десятник, и в самом деле в это веришь? Очнись, никто из них уж не появится. А будем сопли на кулак мотать, та грибная пошесть, что Барсучий Лог сгубила, доберется и досюда. Лучшее, что мы можем сделать, дабы почтить жертву молодого княжича и окольничего, – это поскорей вернуться в Марь-город. Известить владыку об угрозе, что в его землях угнездилась. О боги, да я буду первым, кто возглавит рати, когда мы сюда вернемся страшил повыбить, но теперь нужно уходить! Воевода сам об том говорил. Али позабыл уже слова своего главы?

– Я все прекрасно помню, – холодно отчеканил Видогост, – и о том, что Всеволод Никитич гуторил, и о долге своем перед братьями с дружины. А еще я не забыл, что с нами бабы и детворы полная артель: далеко без отдыха им не уйти.

– К черту глупых баб с их вымесками, не они здесь верховодят, – зашипел Калыга. – Али ты и впрямь хвор на голову? Позабыл, кого слушать должен, кто здесь крови благородной? Я это – Митрий из рода Калыган! Атаман опричников…

– И все твое воинство, что уцелело, сейчас хихикает без умолку и гадит под себя. А зад ему подтирают и обстирывают те самые глупые бабы. Так что выйдем мы, боярин, как только я уверен буду, что путь наш все осилят. И груднички с женщинами, и обосранные ополоумевшие дворяне.

– Ты что, холоп, небеса с землею перепутал? Забыл, кто в твою миску брашно сыпет? Да я ж тебя…

– Ид-у-уть! Иду-уть! Возвернулися живыи-и-и! – вклинился в перебранку десятника и опричного крик с одного из постов, поставленных Видогостом. Вот только непонятно было, чего больше в этом возгласе: радости или тревоги.

Прекратив препираться с атаманом, Видогост поспешил вниз, туда, откуда раздавались крики. Тютюря, сжав от злости кулаки, остался стоять на вершине холма в полном одиночестве.

Оберегая раненую руку, десятник протолкнулся сквозь толпу крестьян, не очень-то любезно распихивая их другой, неповрежденной, дланью. На поляне, среди крытых лапником шалашей, раздавался шум приветствий, слезы радости и молчание утраты. Вышедшие из болота люди выглядели словно тени, призраки, сбежавшие из страны мертвых. Грязные, оборванные, изможденные, чудовищно уставшие, но все-таки живые. Видогосту даже показалось, будто уцелевшие все как один постарели на десяток лет. Что-то странное появилось в глубине глаз тех, кто вернулся из похода к Горшной Скорбнице. Какой-то больной блеск, словно увидели они там нечто такое, что обычным смертным видеть еще не доводилось. Из всех уцелевших только кузнец Виктор грохотал счастливым смехом, сжимая в медвежьих объятьях всхлипывающую от счастья жену.

Остальные же – воевода Всеволод Никитич, ведьма Врасопряха, Тмил, Вятка, Яков и Алеко – все, кто выжил, стояли тихо, будто и не радовались возвращению.

А больше из болота не вышел никто.

Проснувшись, Всеволод не смог вспомнить, что ему снилось. Не иначе к счастью, поскольку знал он: сон тот был дурной, отвратный. Насквозь пропитанный кошмарными видениями, безумием и осадком пережитого страха. Он бы с радостью проснулся раньше, но нечеловеческая усталость не позволила это сделать. Истощение, сожравшее за предыдущие три дня все силы, цепко держало его в плену забытья, выбив из воеводы дух, едва он рухнул на лежанку. Здесь, на ложе из сосновых веток, он и провел истекшие часы. Пробуждение от тяжкого забвения оказалось благом. Смятая пропитанная запахом пота попона, которую Всеволод использовал вместо одеяла, теперь валялась у него в ногах.

Несмотря на нерадивость, отдых принес с собой очистившийся, отдохнувший разум и острое чувство голода. Есть хотелось так, что Всеволод был уверен: сейчас он отведает хоть жабу, хоть змею. Лишь бы с пылу с жару и обязательно с краюхой хлеба.

Пошарив вокруг себя, воевода нащупал рубаху и штаны. Вчера им удалось основательно отмыться в небольшой запруде на ручье, но вот постиранная одежа высохнуть так и не успела. Оттого пришлось Видогосту побираться среди крепачей в поисках подходящих обносок. Зареченцы, конечно же, отдали своим спасителям лучшее, что имели, но все-таки чужая одежа была… ну, чужой. Шитая из грубого деревенского сукна, она неприятно щекотала кожу и резко пахла серым мылом. Стараясь не обращать внимания на тесноту в плечах, Всеволод подпоясался, спешно натянул на ноги сапоги и выбрался из шалаша.

День был уже в самом разгаре, а это значило, что он проспал почти двадцать часов. Немного побродив среди кострищ, оставшихся после утренней готовки, Всеволод разжился миской переваренной ячки, заправленной свиным салом, и ржаной горбушкой. Присев в тени одной из ровных, словно мачты, сосен, воевода принялся с наслаждением уплетать нехитрый завтрак.

Когда тарелка оказалась пуста, а хлебный мякиш вымакал остатки жира с ее дна, перед деревом, как по мановению волшебства, появился Видогост. Всеволод подозревал, что десятник приметил его уже давно, но не подходил. Ждал, пока он закончит трапезу.

Отерев бороду ладонью, воевода кивнул кмету.

– Давай, выкладывай, какие нынче у нас вести. Всем удалось выйти из болота? Наших с дружины я уже видел, а что с зареченцами? Никто более не пострадал?

– Во болотах – нет. Добралися мы до тверди за неполные два часа, как и обещали местные мужики, и за все это время не видели и следа тварей Скверны. Как сказал бы Пантелей, свезло нам, словно бабе с добрым мужем…

Видогост осекся. Оба ощутили, как противно заскреблось в сердце чувство утраты. Десятника-балагура будет не хватать не только им. С потерей Пантелея вся дружина враз обеднела, будто потеряв часть души.

– Выходит, хоть у вас славно все сложилось, без потерь, – после минутного молчания вздохнул Всеволод.

– Не совсем. Харитон того… Вчера нашли его висящим на осине. Знаю, до́лжно было его связанным держать, под надзором, но тут кутерьма и сутолока страшная стояла… В общем, не углядел я. Виноват.

– Неужто не выдержала совесть старосты? Заела насмерть?

– Сомневаюсь. Совесть пальцы не ломает, когда голову в петлю сует. Видно, ему кто-то из бывших соседей здорово подсобил. После того как мы старосту с ветки срезали, я приставил Богшу евойных бабу и сына охранять, но вроде бы на них никто зла не держит. Многие даже помогают.

– Это ты верно сделал, пусть приглядывает. Горе разное творит с людьми, особенно когда рядом есть тот, кого можно обвинить во всех несчастьях. А значит, кто б ни порешил земского, этого ему может показаться мало.

– Дознание среди крепачей устроить?

– Нет. Бередить это дело мы сейчас не будем. Впереди путь неблизкий, так что виновных искать пока недосуг. Что еще?

– Есть и хорошая новость, – лукаво улыбнулся Видогост, – но тут лучше самому все видеть.

После этой загадочной фразы десятник помог подняться воеводе и поманил его за собой. Окольничий прихватил пустую посуду и зашагал следом.

Лишь только завидев Всеволода, Ярка радостно заржала, вырвала поводья у Алеко и кинулась к нему. Загарцевала вокруг, стуча подковами о землю, затрясла гривой, подставляя холку под ласки воеводы, и наконец ткнулась ему в щеку мягкими ноздрями. Всеволод с тихим приговором гладил верное животное, жалея, что под рукой нет угощения для кобылки.

– Вчера сама пришла к нам в лагерь. Никому невдомек, как она дорогу сюда отыскала, – с улыбкой сказал Видогост. – Сбежала от пленителей голуба, а остатки пут на бабках принесла. Перегрызла их зубами, представляешь!

– Ох, чудо чудное, первый раз такое вижу, чтобы лошадь преданней любой собаки оказалась. – Алеко с хрустом почесал лоб под повязкой. – Не иначе ты ее приворожил чем, Всеволод Никитич.

– Характером она у меня такая – верная. Чары здесь ни при чем. – Всеволод нежно почесывал кобылку за ганашами, зная, как она это любит. Ярка замерла в блаженстве.

Уделивший все свое внимание животному, воевода не заметил, как к ним присоединился Митрий Калыга. Разговор опричник начал, по своему обыкновению, насмешливо-глумливым тоном, совсем позабыв о приветственных словах:

– А я-то думал, что это мне повезло с конем. И вот теперь мой сивый под седлом у безродного вора, а твоя буланая снова при тебе, воевода. Как-то несуразно вышло. Такое чувство, что в этом походе меня преследуют одни неудачи, жертвы и потери. Сначала конь, потом брат-близнец дракона, который ковали в самом Мармарисе, затем полегли почти все мои друзья.

– Не ты один лишился многого, боярин, – тоже опустив приветствие, бросил ему Видогост. – Одначе мы выполнили княжье порученье. Людей оберегли, пусть и не всех.

– Знаю. И я вот все думаю, а стоило ли оно того…

– Чего тебе надобно, Митрий? – сухо оборвал атамана Всеволод, не переставая гладить Ярку.

– Мне-то? Ничего. Ведьма совет общий созывает. Она нас уже ждет.

Кто-то гребень, кто-то кнут

Они застали ее у ручья, где морокунья меняла повязку молодой женщине на обожженной, искалеченной руке. Подождав, покуда кудесница закончит, мужчины расселись рядом, непроизвольно образовав правильный круг, словно грибы в ведьмином кольце. Как только крепачка удалилась, ведунья, собрав остатки бинтов и мази в сумку, завела разговор.

– Беседе предстоит быть неприятной, но необходимой. Рада, что вы откликнулись на мой зов, да еще так быстро.

– Разве могло быть иначе, государыня кудесница? Ведь Всеволод Никитич, как и каждый кмет в его отряде, прям из кожи вон лезут, дабы тебе угодить. Уж не знаю, чем таким ты их околдовала, но они лапками сучить начинают, стоит лишь упомянуть твое имя, – заявил Тютюря, вовсю демонстрируя белозубую ухмылку.

Опричник явно подначивал гридей на ссору, однако никто из дружины ему не ответил. Выходки атамана давно уже перестали задевать их.

– Нам нельзя сейчас отсюда уходить, – даже не взглянув в сторону опричника, внезапно сказала Врасопряха.

– Что?!

– Как это?!

– Ты что, ведьма, рехнулась?!

Со всех сторон посыпались на морокунью возмущенные возгласы.

– Ну-ка, тихо все, – прикрикнул на сидящих воевода, прежде чем обратиться к Врасопряхе: – Странно от тебя такое слышать, особенно после того, что нам довелось здесь пережить. Объяснишься?

– Не думаю, что вы мне поверите.

– А ты попытайся, мож, мы, сирые и убогие, все-таки докумекаем, что к чему, – снова ощерившись, сказал Тютюря, развалившись на ковре изо мха.

– Все дело в Лагрх’Хагане, а точнее, в том, как он изменяет Заречье. Та полупрозрачная взвесь, которая летала в воздухе на Утиных Лалах, – это споры Растителя. Именно они служат причиной всех странных превращений рядом с кратером. И если для искажения животных и людей нужен укус Безднорожденного, то растения и почва меняются как раз из-за попадания на них этих самых спор. У меня было время все обдумать, взвесить, и стало ясно, что с каждой новой пядью леса, захваченного Скверной, скорость заражения растет. Недалек тот час, когда грибную проказу станет невозможно одолеть.

– Мы сильно потрепали это чудо-юдо в его же собственном логове. Пройдет немало времени, пока Безднорожденному удастся наловить еще животин и изготовить из них новых страховидл. А без своих уродин он не очень-то и опасен. Нашинковать стрелами его жирную тушу не составит особого труда. И что-то мне подсказывает, что с его кончиной исчезнет и зараза. Али я неправ?

– Дело не в этом. К тому времени как сюда нагрянет достаточно сильное войско, которое сможет совладать с ипостасью Безднорожденного, изменения, происходящие вокруг Лагрх’Хагана, скорее всего, будут уже необратимы. Это приведет к тому, что рост Сквернолесья уже нельзя будет остановить. Есть угроза, что когда-нибудь весь мир обратится в то, что мы видели на болоте.

– И что ты предлагаешь?

Врасопряха на миг замолчала, словно набираясь духу, но вскоре решилась:

– Я думаю, что смогу сжечь долину, но мне потребуется помощь.

Теперь настала очередь замолчать всем остальным.

– Все мы видели, государыня веда, как велика ваша сила, но… вы и вправду можете это сделать? Предать огню десяток верст болотины? – после паузы осторожно спросил Алеко.

– Да. Для этого потребуется наложить на эти земли Черный аводь. Скверное, нехорошее заклятье, оно требует усилий и энергии, которую придется отнять у созданий на здешних холмах, но другого выхода я не вижу. Пожертвовав всем живым в округе, мы избавим Окоротье от страшной угрозы.

– Постой-ка, что значит «пожертвовать всем живым в округе»? Что станет с Ясными борами? – подал голос Тютюря.

Всеволод сдвинул брови, припоминая, чем обернулось колдовство волховуши в прошлый раз.

– То же самое, что и с духом-берегиней, которую болотники приветили в старой березе. Так ведь?

– Да, – не стала отрицать Врасопряха, – но эту жертву нужно принести. Порой приходится творить одно зло, чтобы помешать выбраться на свет другому.

– Исключено! Боры должны уцелеть. На то был наказ князя, полученный мною самолично, – категорично заявил Калыга.

– Слышал я, какие якобы ты приказы получил. Не премину об этом расспросить у Ярополка, – зло прищурился воевода. Правда, после всего, что он узнал о владетеле Марь-города, Всеволод уже не был уверен в том, что Калыга врал насчет своих «наказов».

– Расспроси, расспроси, Всеволод Никитич. Надеюсь, хоть тогда у тебя откроются наконец глаза. И ты поймешь, кем на самом деле являешься для князя.

– Что ты имеешь в виду?

– Для Ярополка все мы орудия, – с усмешкой пояснил Тютюря. – Кто-то гребень, которым он ласково гладит по головке, а кто-то кнут, сдирающий кожу до живого мяса. И только Ярополк решает, что гоже применить в том или ином случае.

– И кто же я, по-твоему, для князя?

Митрий несколько секунд смотрел на воеводу, некрасиво искривив рот под усами, затем продолжил:

– Ты что-то навроде серого волчка из сказки. Того, который на посылках у царевича по лесу скачет. Вроде бы и лютый зверь, благородный, а тявкать псом дворовым обучен, по науське. Очень полезно иметь при себе такого. Тогда все твои темные делишки как бы меркнут, находят оправдание в глазах людей. Ведь не может же легендарный Степной Волк – окоротский герой, ветеран битвы на Велесовом перевале – служить корыстному упырю, для которого жизнь людская что кусок навоза. Вот и выходит, что для Ярополка ты к тому ж еще и маска, святочная харя [104], за которой он прячет недостойные дела. Боги, неужели после всего того, что случилось, ты все еще считаешь, что Доброхотный князь заботился о смердах, когда нас сюда отправлял? Не будь глупцом! Единственное, что его волновало, – это красная кондовая сосна, которую сейчас ты можешь лицезреть перед своим носом.

– Не понимаю, при чем здесь Ясные боры. Марь-город достаточно богат, чтобы всерьез интересоваться вырубкой здешнего краснолесья. Уж больно оно далеко, да и скрыто в глухой непролазной чаще, где ни стеги, ни тропки.

– А здесь дело вовсе не в деньгах! – снисходительно рассмеялся атаман. – Ярополк спит и видит, как бы подлизать зад Ксарсогору Калиградскому, а при удачном раскладе умудриться пролезть к нему в родню. И, узнав, что Калиград строит свой собственный торговый флот, он засобирался предложить ему бесценную древесину за достойную награду. Так что сам видишь, трогать Ясные боры никак не можно! Ты и так провинился, когда Петра не уберег, а потеряв последний козырь, и вовсе можешь головы лишиться…

– Закусил бы ты узду, боярин! – хрипло бросил Видогост, сидевший по правую руку от побледневшего, сжавшего ладони в кулаки Всеволода.

– Не вмешивайся, Видогост. Он прав. Многие хорошие ребята на зареченских трясинах полегли, не только Петр Полыч. Вполне возможно, что случилось это по моей вине. Но более такой ошибки я не допущу. Скверна не вырвется из болота!

Калыга фыркнул рысью, гадливо прищурил зеленые глаза.

– Надеюсь, ты хорошо понимаешь, чем рискуешь, воевода? И все ради чего? Бредней полоумной ведьмы, среди которых я услышал только «может быть», «скорее всего», «возможно». Она сама признает, что ни в чем не уверена. Может так случиться, что Скверна и носа из этого котлована не высунет. Сидела же она целый год безвылазно в трясине. Неужели ты готов нарушить приказ своего господина ради смазливой мордашки…

– Заткнись, Тютюря, – тихо, совершенно беззлобно сказал Всеволод. Но что-то в его голосе заставило Калыгу тут же замолчать. Поджать губы, не давая сорваться с них опрометчивым словам.

Не глядя боле на барчонка, Всеволод обратился к веде:

– Государыня Врасопряха, что прикажешь делать?

Настоящее волшебство

Следуя указаниям ведьмы, гриди, а вместе с ними и зареченские мужики рыскали по окрестностям, собирая разные странности. Ветки деревьев, порченные бородавками кап, голубоватые клубки оленьего мха, свернутые спиралью ваи папоротника, кости животных и многое другое. Врасопряха принимала дары, что-то отбраковывая, что-то откладывая в сторону, а что-то аккуратно раскладывая на плоских, расцвеченных лишайником валунах. Благо было их в округе несметное множество. Пока она была занята, Всеволод все бродил неподалеку, стараясь застать кудесницу наедине. В конце концов он не выдержал и, взяв Врасопряху под руку, отвел ее в сторонку, где их никто не мог подслушать.

– Что случилось? – Голос ведьмы отдавал усталостью и недовольством. Судя по тону, она не выспалась и была раздражена.

– Я хочу поговорить о наговоре, который ты готовишь.

– Ну?

– Скажи мне, что он тебя не убьет, – выпалил воевода. – Нет, не перебивай. Я видел, в каком состоянии ты была после боя на майдане, где последний раз применила могучее заклятье. А здесь, по твоим словам, придется потрудиться еще шибче. Уверь, что я неправ, что с тобой все будет в порядке.

– Этого я обещать не могу, – вымолвила ведьма тихо, – однако…

– Однако? – как за соломинку схватился Всеволод за неоконченную фразу.

– Я намного крепче, чем кажусь.

Но Всеволод так не считал. Морокунья с Лысого холма, грозная ведьма, присоединившаяся к их отряду по зову князя… Поначалу он чурался, избегал ее, не доверял, но то было давно. Теперь ему хотелось защитить ее любой ценой, и в то же время Всеволод знал, что не сумеет. Впереди Врасопряху ждал бой, в котором не поможет меч и крепкое слово, а значит, он ничем не сможет быть полезен. От осознания этого у воеводы защемило сердце. Он не хотел… не мог ее потерять.

– Может, есть другой способ… – начал было Всеволод, но Врасопряха резко отстранилась. Отвернувшись от воеводы, колдунья поежилась, обхватив плечи руками.

– Его нет. – В голосе кудесницы чувствовалась обреченность. – Но это неважно. Я уже один раз струсила, положила на алтарь своего малодушия чужие жизни, больше этого не повторится. Я должна это сделать, и больше обсуждать тут нечего.

Сказав это, Врасопряха бросила на Всеволода тоскливый взгляд, прежде чем вернуться к собранию диковин, разложенному на камнях.

К вечеру все было готово. Замысловатое сооружение из ветвей, мха, трав, костей животных и птиц было собрано Врасопряхой и отнесено гридями в долину. Оставленная на берегу болота, она очень напоминала пирамидку, когда-то сложенную волховушей для упокоения лешего. Вот только в этот раз ловушка духов была несоизмеримо больше и сложней. Забрав с собой все нужное для сотворения заклятия, ведьма ушла на вершину холма, стоящего на краю болота. В это же время люди спешно свернули лагерь, затушили очаги, впрягли скотину в телеги и под гомон детворы и переругивание баб отправились долой.

Все, кроме Всеволода.

Оставив указания кметам, окольничий проводил их в путь и теперь неспешно поднимался по пологому изрезанному корнями склону. Солнце, клонясь к закату, залило Окоротье жидким золотом. А с вершины шеломяня открывался воистину невероятный вид.

Заросшие стройным ельником выпоры холмов казались спинами левиафанов, выныривающих из океана млечной дымки. Темный силуэт еловых плавников вздымался к небу в брызгах солнечных лучей. Даже проклятая долина топей теперь выглядела не как бурлящий колдовской котел с отвратным зельем, а как драгоценный кубок, наполненный облачным вином.

Врасопряха, стоя на краю обрыва, тоже залюбовалась захватывающим дух великолепием, простиравшимся вокруг. Наверное, оттого она и не заметила окольничего сразу. Лишь когда тень воеводы упала ей под ноги, женщина обернулась.

– Всеволод! Почему ты здесь?!

– Не хотел, чтоб ты оставалась одна. Не в такой момент.

– Ты не понимаешь! Если что-то пойдет не так, случится хоть малейшая оплошность, на этом холме не останется ничего живого. Тебе надобно уйти!

– Я не оставлю тебя здесь одну, и больше обсуждать тут нечего, – словами самой Врасопряхи ответил кудеснице окольничий.

Волшебница собралась было ему что-то возразить, но, перехватив упрямый взгляд, передумала. Вместо этого она покачала головой и рассмеялась.

– Ох и дубина же ты стоеросовая, Всеволод Никитич. Это я поняла еще на берегу пруда в ночь, когда на нас напали тати.

– О чем это ты? – смутился Всеволод, припомнив свой позор. – Я ведь за тот проступок уже повинился пред тобою…

Врасопряха как-то странно посмотрела на него взглядом аконитовых очей, в которых искрами плясали огоньки насмешки.

– А ты не думал, – сказала ведьма вкрадчиво, медленно подходя к нему, – что, быть может, я тогда хотела, чтобы ты меня увидел? Чтобы стал чуточку смелей? Или неужто ты считал, будто я не слышала, как пятипудовый богатырь ломится сквозь ивняк? Да хромоногий, косолапый мишка производит меньше шума, чем ты, воевода.

Ворожея стояла вплотную к Всеволоду, и от простого запаха мыла, исходящего от волос колдуньи, голова у мужчины пошла кругом. Осторожным, кошачьим прикосновением кудесница положила ладони воеводе на грудь, и он сам не заметил, как заключил ее в объятья.

– Мне чертовски страшно, Всеволод… – тихо, дрожащим голосом призналась Врасопряха, – и так хочется немного теплоты. Пожалуйста, ежели я тебе не по сердцу, просто притворись. Только сегодня, только сейчас. Прошу.

Всеволод нежно приподнял подбородок веды, чтобы заглянуть в глубокий, меняющий цвет омут, давно лишивший его покоя.

– Притворяться нет нужды, – хрипло сказал он.

Нежно проведя рукой, воевода убрал вороной локон, ниспадавший кудеснице на щеку. Не отрывая пальцев от алебастровой кожи, провел их кончиком к уголку рта, туда, где тонкие губы Врасопряхи переходили в волевую складку, когда она улыбалась и сердилась. Он, как исследователь, первооткрыватель невиданных ранее земель, с детской радостью и восторгом открыл для себя эту женщину. Он наконец обрел ее и больше не собирался отпускать. Их губы встретились, и внезапно время изменило свой привычный бег, пустившись в стремительный полет пущенной с тетивы стрелы. Они столкнулись, как два блуждающих небесных тела, две звезды. Жаркое прерывистое дыхание и жадные, ненасытные ласки внезапно подчинили себе Всеволода и Врасопряху. Сброшенная одежда разлетелась вокруг них облаком осколков, прежде чем они рухнули на землю.

Жар и жажда друг друга полностью поглотили любовников, сжигая, растворяя их в эфемерной, недолговечной субстанции, известной под названием «истинное счастье».

После того как время снова потекло в обычном темпе и Земля возобновила вращение вокруг светила, они, обнявшись, лежали на плаще Всеволода, брошенном на плоский скальный выступ. Теплый, прогретый солнцем за день камень согревал им спины, а бешено стучащие сердца постепенно возвращались к размеренному ритму. Их потные, разгоряченные ласками тела медленно остывали, закутанные в шелк тихого восторга. Сплетясь в объятиях, Всеволод и Врасопряха почти не шевелились, боясь спугнуть момент блаженства. Духовного покоя и умиротворения, столь редкого в этом жестоком мире. Колдунья приникла к плечу воеводы, нежно поглаживала его щеку. Внезапно она хихикнула, совсем как озорная девчонка.

– Вот оно – настоящее волшебство, чары, с которыми не сравнится ни одно колдовство на свете.

Всеволод промолчал. Приподнявшись на локте, кудесница положила подбородок ему на грудь.

– Это, между прочим, была похвала в твой адрес. Немедленно поцелуй меня в знак благодарности!

Всеволод, рассмеявшись, охотно исполнил волю волховуши.

– Ах, как приятно! – промурлыкала кудесница, трепеща ресницами. – Небось ты и предположить не мог, что наша встреча когда-нибудь окончится чем-то подобным.

– Угу. И мыслей о том не допускал.

– Да?! А что же ты тогда подумал, во время нашей первой встречи? – опасно прищурилась волшебница.

– Ты действительно хочешь это знать?

– Конечно.

– Я подумал, что Врасопряха – странное имя. Чудное даже для волхвов.

– Врасопряха лишь прозвище, полученное мной в Темной купели при Посвящении, – проворчала морокунья. – Считается, что оно даруется волхву богами и лучше всего отражает сущность его ведовских умений. Витиеватая, вычурная чушь! Возможно, то, что я сейчас скажу, покажется тебе кощунством, особенно из уст волховуши, но богам до нас совсем нет дела. Для них люди – пыль, развеянная среди звезд.

– В таком случае мы с ними сходимся во взглядах, потому как и мне, честно говоря, плевать на Светлый пантеон. А вот что меня интересует – так это твое настоящее имя.

– Ты действительно хочешь его знать? – передразнила его Врасопряха.

– Действительно хочу, – серьезно сказал Всеволод.

– Ну хорошо. – Волховуша отвела взгляд. – Давно, так давно, что я почти уже и не упомню, женщина, усилиями которой я появилась на свет, звала меня Варварой. Недолго, годков пять. До того самого момента, как к нам в деревню пришел седобородый кудесник. Старик ткнул в меня костлявым пальцем и заявил, что я отмечена богами. Дальнейшая судьба девочки, носившей имя Варвара, была предрешена – она отправилась со стариком. Ушла от всех родных учиться колдовать. Не по своей воле. Так на просторах Гальдрики появилась Врасопряха – ведьма с Лысого холма. Вот и все. Банальная и скучная история, неотличимая от сотни других таких же. От каждого ребенка, брошенного в ступу колдовства, ты можешь услышать нечто подобное. Разочарован?

– Вовсе нет. Рад познакомиться с тобою, Варенька. – Всеволод осекся, пораженный влажным блеском глаз кудесницы. – Прости, наверное, я не должен был…

– Нет-нет. Назови меня еще раз так же… так же нежно. Хочу, чтобы ты его не забыл, чтобы хоть кто-то помнил, что на свете была когда-то такая девушка.

– Варенька моя. Голуба.

Окольничий бережно заключил ее в объятия, задержал взгляд в бездне меняющих окрас очей.

– Так вот что означает этот цвет…

– О чем ты?

– Твои глаза. Они становятся аконитовыми при желании ласки.

– Ах, ты об этом. – Врасопряха, к удивлению воеводы, смущенно зарделась. – Нечестно, когда кто-то может догадаться, о чем я сейчас думаю… чего хочу. Но раз уж, Всеволод, ты знаешь…

Колдунья перехватила руку мужчины, которой он поглаживал ее плечо, и переложила его ладонь на то, что, по мнению Врасопряхи, заслуживало большего внимания. Грудь колдуньи была по-девичьи упруга, с темным ореолом вокруг соска, выдававшим в морокунье южные корни.

– Ну же! – тихо, властно прошептала волховуша, и в голосе ее отчетливо звучала мольба и… приказ. – Люби меня, прошу!

Всеволод прильнул к кудеснице. Нежно коснулся губами таинственной ямки у ключицы ведьмы, ее груди, призывно торчащего сосочка. Легонько подув на плоский живот Врасопряхи, Волк заметил, как волоски на коже морокуньи встали дыбом. Сейчас больше всего на свете ему хотелось доставить наслаждение этой женщине, а значит, уместнее всего подойдут спокойные, нежные ласки.

Однако Врасопряха не хотела больше ждать. В нетерпении подавшись ему навстречу, она обхватила бедра воеводы своими стройными ногами. Дыша прерывисто и часто, ведьма впилась в спину Всеволода острыми коготками. Сладостная боль мурашками побежала по позвоночнику мужчины, заставив его быть немного грубым. Но, кажется, именно этого кудесница и добивалась.

– О-ох, Севушка! – простонала волховуша, и глаза колдуньи снова поменяли цвет.

В радужке чудных очей отразились плывущие по небу облака. Индиговые просторы пестрели молочными барашками на перистых вершинах, зыбью набегающих к закатному светилу. Безбрежный небесный океан, перекатывая эти облачные буруны, навис над двумя песчинками звездной пыли, нашедшими друг друга в хаосе, ужасе и смерти. Нашедшими вопреки всему.

«Возможно, это то, что некоторые называют „перст судьбы“», – подумал Всеволод за мгновение до того, как далекие перистые волны подхватили его и Врасопряху и унесли их в пенную глубину.

Черный аводь

Стоило солнцу спрятаться за горизонтом, как томный бархатно-золотистый вечер быстро потускнел. Растерял все свое очарование и шарм. От подножия пригорка, со стороны болота, потянуло стылым холодом и влагой. Низко висящие облака приобрели тяжелый свинцовый оттенок, свойственный грозовым тучам. Поросшие ельником далекие холмы, еще недавно вызывавшие восхищение, теперь отталкивали, походя на зазубренные пилы, скребущие острыми резцами небо. Туман сделался гуще и скользким осьминогом пополз по спутанным корням.

Врасопряха, чертившая колдовской круг на гладком плоском валуне, широким выступом нависавшим над долиной, наконец-то встала и вытерла перепачканные в древесном угле руки. На серо-рудовой поверхности скалы остался пестревший символами гальдраставы [105] круг, от которого несло холодной северной магией и мощью. В Окоротье редко прибегали к ней, отчасти из-за варигаров, ревниво оберегавших секреты своих сейдмадов [106], а отчасти из-за Хоровода, не привечавшего чужих богов на своих землях. То, что Врасопряха решилась заручиться помощью Асов, говорило о необычайной серьезности намерений колдуньи.

Всеволоду любое ведовство было не по душе, но он дорожил этой женщиной и оттого молчал.

Подойдя к воеводе, Врасопряха привстала на цыпочки и быстро чмокнула его в щеку.

– Не будь таким смурным. Я не собираюсь умирать и тем более не желаю погубить тебя. Не после того, что между нами было.

– Просто будь осторожнее.

– Я буду. Но что бы со мной ни происходило, что бы ты ни увидел, не входи в круг. Обещай мне.

– Хорошо. Я обещаю.

Повинуясь воле Врасопряхи, Всеволод отошел подальше и присел на голый сухой ствол поваленной сосны. Бросив на окольничего последний взгляд, колдунья взошла на разрисованный валун, словно на каменную плаху. Легко, одним движением сбросила с плеч теплый плащ воеводы, сняла кожаный поясок с кошелем, разулась. Оставшись в просторном льняном платье, кудесница несколько секунд помедлила, стоя босиком на краю колдовского круга, потом несмело ступила в его центр. Поежилась.

И запела.

Всеволод не сразу сообразил, что низкий, горловой звук, в котором к тягучему рычанию примешивались пронзительные переливы, исходит из уст волшебницы. Он даже боязливо огляделся, пока не понял, что источником протяжного завывания выступал не ветер, а колдунья. Меж тем хрипловатый голос Врасопряхи настойчиво ввинчивался в мозг, немелодично резал уши, разливался по окрестностям. Он словно что-то требовал у лежащего под холмом болота, возможно, искупительную жертву за всю ту кровь, что впиталась в его чрево.

И болото ответило колдунье.

Раскатистый глубинный стон раздался над зареченской долиной, вернувшись к Врасопряхе затхлым эхом. Порыв ветра, наполненный зловонием гниющей растительности и тухлой воды, обдал вершину холма, как утробное дыхание разгневанного великана. Плотный слой тумана на поверхности топей вскипел и пришел в движение. Болото не хотело умирать, но марьгородская ведьма не обращала внимания на возмущенное бурление мглы.

Она продолжала петь.

Воздух вокруг кудесницы вдруг загустел и стал стремительно остывать. Руны в колдовском кольце обросли кристалликами инея, которые выстроились в хрупкие ледяные башенки, устремившие свои вершины к небу. Всеволод почувствовал, как костенеют озябшие ладони, заметил, как дыхание морозным облачком вьется возле рта. Раскачиваясь, Врасопряха потянулась вверх, привстала на носочки и, оторвавшись от земли, воспарила. Скрестив на груди руки, ведьма зависла над пропастью и пела, пела, пела…

Высокие звуки сплетались с низкими полутонами, скручиваясь, свиваясь змеями, отзываясь в скальной породе под ногами. И с каждым новым гортанным словом, сорвавшимся с уст колдуньи, возле нее становилось все холоднее и темней. Угольно-черные струйки дыма стали появляться и стекать по платью волховуши, ползти по ее босым ступням, срываясь с кончиков пальцев завивающимся потоком. Тяжелый дым, словно грязная вода, быстро заполнил выступ над обрывом, заструился черным водопадом с его края. Сорвавшись вниз, струи разошлись чернильными перекатами среди каменных валунов у подножия холма. Устремились в сторону болота. Всеволод догадывался, куда потекла смоляная река, созданная Врасопряхой. Ее русло пролегло к ловушке духов, оставленной гридями на берегу зареченских трясин, и только боги ведали, что должно будет случиться, когда колдовской поток ее достигнет.

Колдунья продолжала петь.

Как и в прошлые разы, когда Всеволод оказывался невольным свидетелем творимой волошбы, природа по-своему реагировала на чары. Лес на мгновение притих, насторожился, чтобы через минуту зашуметь в слепой безумной панике. С громким хлопаньем крыльев из окрестных кустов поднялись в воздух перепуганные птицы. По поляне, еще недавно служившей пристанищем для беглецов с болот, не разбирая дороги, проскакал олень. Бок о бок с козлом бежала пятнистая рысь, оглашая лес испуганным сиплым рыком. Прыгая вдоль ручья протяжными скачками, хищная кошка и не глянула на возможную добычу. В кронах красных сосен скакали белки, а по земле, под лапами и копытами крупных животных, живым ковром улепетывали создания поменьше: ежи, ящерицы, землеройки, змеи и прочие божьи твари. Все живое стремилось как можно скорей покинуть Ясные боры, спасаясь бегством от черного колдовства.

Только Всеволод остался стоять на месте словно истукан. Он не поддался всеохватывающему страху, накатывающему волнами от висящей в воздухе колдуньи. Воевода хоть и чувствовал исходящие от нее волны, вызывающие ужас, но они не действовали на него так, как раньше. Голова оставалась ясной, ноги не дрожали, а привкус ржавого железа был едва ощутим. Наверное, часто оказываясь под воздействием чар, его организм стал к ним привыкать.

Врасопряха продолжала петь.

Вот только голос волшебницы стал хрипше, тише. Она устала, это было видно с первого взгляда. Плечи кудесницы безвольно опали, струи черного дыма перестали появляться и стекать по ее телу. Обеспокоенно следя за морокуньей, Всеволод не увидел, как болото начало гореть, но вскоре не замечать этого стало невозможно.

Зеленые всполохи вырвались из-под мшистых кочек, пробивая себе путь сквозь тинистые омуты и топи, находя дорогу на поверхность зареченских трясин. Вскоре языки колдовского пламени словно трещины бежали по болоту, ширясь и множась прямо на глазах.

Сливаясь друг с другом в бурные огненные потоки, эти расколы стали поглощать вотчину болотников, расширяясь и пожирая один оставшийся остров за другим. Дыма почти не было, а пекло так, что даже здесь, в полуверсте от топей, кожу на лице стягивало от бушующего в низине жара. Несмотря на ошеломительное зрелище, которое представлял собой горящий кёлёк, взгляд Всеволода был прикован не к нему.

Замолкшая на полувздохе Врасопряха парила в воздухе как неживая. Помня свое обещание, Всеволод не стал входить в колдовской круг, но все-таки не удержался и приблизился. Встал на самом его краю, упершись мысками сапог в угольную черту на камне. Волшебница, висящая, как веретено на пряже, вдруг пошевелилась, выгнулась дугой и закричала тонко, пронзительно. В следующий миг Врасопряха рухнула с двухсаженной высоты вниз, в раскрытый зев обрыва. Всеволод, позабыв любые запреты, бросился вперед с единой мыслью, единым страхом, что он не успеет. Не сможет подхватить ее, и кудесница сорвется в пропасть.

Он успел.

Поймал ее на самом краю скалы, упав на колени и подхватив на вытянутые руки. Порушенные ребра отозвались на это усилие резким прострелом боли, но воевода его даже не заметил. Приподняв волховушу, он, пыхтя от натуги, втащил ее на каменный уступ. Выглядела Врасопряха словно труп: глаза ввалились, кожа туго обтянула скулы, губы выцвели. На виске в еще недавно иссиня-черных волосах струилась седая прядь. Однако Всеволод не спешил паниковать. Ему уже доводилось видеть ее в подобном состоянии. Не раздумывая, окольничий распустил шнурок на лифе платья морокуньи и приложил ухо к груди. Наградой ему стал тихий размеренный стук, пугающий своей слабостью. Бережно уложив голову женщины к себе на колени, воевода отстегнул с пояса флягу и аккуратно побрызгал водой в лицо веды. Веки Врасопряхи дрогнули и затрепетали. Из-под длинных ресниц выглянул поблекший, усталый взгляд. Невозможно передать словами, какое облегчение испытал воевода от этого едва заметного движения век.

– О-ох, – тяжело вздохнула ведьма. Потерянно оглядевшись, она задержала непонимающий, удивленный взгляд на Всеволоде. Облизав сухие губы, Врасопряха слабым голосом спросила: – Где я? И кто ты таков, добрый молодец?

«Она меня не помнит!»

Окольничий почувствовал, как земля уходит из-под ног, а сердце сжимается в страхе, гораздо более сильном, чем перед любым чудищем, виденным им доселе. Смятение, которое испытывал воевода, видимо, отразилось на его лице, потому как волховуша не выдержала и лукаво улыбнулась.

– Ах, Севушка, как же легко тебя провести. Доверчивая ты душа!

Всеволод облегченно выдохнул запертый в легких воздух, вовсе не злясь на Врасопряху за ее проделку. Прижав к себе колдунью, он рассмеялся.

– Тише, тише ты, буян. Раздавишь! – возмущенно пискнула колдунья, но, противореча собственным словам, еще крепче зарылась в объятия мужчины.

Позже они долго сидели на краю уступа, целуясь, обнимаясь и смеясь, словно безумцы, в то время как под холмом медленно обращались в пепел зареченские трясины. Где-то там огонь пожирал опустевшую деревню, Горшную Скорбницу, глубокий кратер с поселившимся в нем ужасом. Очищаемое колдовским пламенем болото медленно превращалось в еще одно темное урочище на карте Окоротья, которое останется в памяти людей как недоброе, гиблое место. Место, которое люди впредь станут избегать, о котором гусельники-сказители сложат пару страшных баек, но со временем… не сразу… через много-много лет о нем все позабудут. По крайней мере, Всеволод и Врасопряха очень на это надеялись.

Княжья воля

Ломкая, обращенная колдовством в стекло трава хрустела под копытами коней. Рассыпалась в мелкое крошево. Шедшие бок о бок Ярка и Рябинка неуверенно переставляли ноги по острым осколкам, испуганно пряли ушами, постоянно озирались. Лошадям не нравилось находиться здесь, в погубленном чарами бору. Их можно было понять. Лес вокруг не вызывал других чувств, кроме тревоги. Привычная пуща растеряла все свое величие и краски, застыв грядой черно-серых обелисков, торчащих из тусклой коричневой земли. Столбы эти, словно сотворенные из кристаллизованного дыма, представляли собой стволы погубленных деревьев, подпирающих тонкими крыжами пасмурное небо. Ветви некогда красивых красных сосен растеряли всю хвою, которая серым пеплом устлала землю. Теперь деревья стояли обнаженные, растопырив руки-ветки с острыми перстами. Всеволод и Врасопряха вместе со своими лошадьми были единственными живыми существами на пару верст окрест. Ни птиц, ни животных, ни живых растений. Казалось, даже ветер перестал шуметь, беззвучно рассекая воздух в паутине обращенных в хрусталь крон. Единственный звук, порой нарушавший могильную тишину кладбища, в которое обратились Ясные боры, являл собой громкий треск с последующим грохотом и звоном. Это под собственным весом отламывались, падали и разбивались на осколки крупные ветви стеклянных исполинов. Не считая этих звуков, над бором висела тишина. Лес закутался в нее как в погребальный саван. Онемевший. Голый. Мертвый.

– Как думаешь, жизнь когда-нибудь сюда вернется? – не в силах более терпеть гнетущее безмолвие, спросил у Врасопряхи воевода.

– Она всегда возвращается, – помолчав, ответила волховуша, – но случится это еще ох как нескоро.

Посмотрев на небо, которое быстро затягивали серые тучи, кудесница накинула на голову капюшон плаща. Разговаривать ей явно не хотелось. Тронув бока Рябинки каблуками, веда вынудила рыжую лошадку идти быстрее. Шаг каурой был короче, чем аллюр обычной лошади, и волховуше временами приходилось подстегивать ее, чтобы нагнать Ярку.

Постепенно гранитно-стеклянное крошево под копытами коней сменила серо-бурая осклизлая грязь низины. С небес заморосил противный мелкий дождь. Просеиваясь через решето низко висящих туч, он серебристым просом наполнил потяжелевший влажный воздух. Вдали сверкнула молния, и через несколько мгновений до них добралось слабое ворчание грома. Стоящая невдалеке мачта вдруг накренилась, вздыбила корнями почву и, вырвав цельный пласт земли, повалилась на тропу, обламывая вставшие на пути ветви соседей. Грохот эхом разошелся по мертвому бору, заставив задрожать другие остовы деревьев. Рухнувший в бурую грязь окаменелый ствол сосны раскололся, словно колонна в древнем храме. Лошади испуганно заржали и затопали ногами, натягивая поводья, грозя сбросить седоков. Потребовалось время, чтобы их успокоить и объехать неожиданно возникшую преграду. После этого происшествия желание покинуть разрушающийся лес у Всеволода и Врасопряхи стало еще сильней. Однако прошел по крайней мере час, пока они добрались до границы блеклого места, носившего когда-то имя Ясные боры. Весь этот час дождь лил не переставая.

Край сгубленной колдовством земли виднелся четко, словно проведенная в песке черта. Рубеж, отделивший живое от мертвого. Всего в нескольких шагах от копыт Ярки безжизненная почва, припорошенная частицами стекла, сменялась буйной зеленью обычного лесного луга. Прибитая дождем к земле трава зелеными волнами убегала к противоположной стороне поляны, к зарослям боярышника, покрытым гроздьями белых кружевных цветов. Туда, где буйствовала жизнь.

– Вот мы и выбрались, – задорно сказал Всеволод, желая приободрить кудесницу. Уж слишком долго волховуша выглядела задумчивой и грустной. – Еще немного, и конец Заречью, выйдем прямиком на хоженые тропы. А к вечеру, глядишь, и наш обоз нагоним.

– Не возвращайся, Всеволод, – тихо неожиданно обронила Врасопряха из глубины плаща.

– Что?!

Потянув за ремень повода, кудесница развернула свою лошадку к Ярке. Встала напротив воеводы.

– Ярополк не поймет, даже не попытается понять, что здесь случилось. Он потерял в этом походе сына из-за своей беспечности, но обвинит он во всем того, кого сочтет в ответе за собственный проступок. Мы оба знаем, кем окажется этот человек. Его горе не помилует тебя и не простит.

Всеволод молчал. Совсем недавно, всего несколько дней назад, он бы возразил ей. Сказал, что слишком хорошо знает своего князя, своего старого товарища, и сказанное ею неправда, но сейчас… Сейчас Всеволод уже не был в этом так уверен.

Волховуша сложила лодочкой ладони на луке седла. Тонкие струйки дождевой воды стекали с края ее капюшона, падая на красивые руки веды маленьким серебряным водопадом.

– Оставь его. Пойдем лучше со мной, – сказала колдунья порывисто, блеснув опаловыми радужками из тьмы накидки.

– И куда же?

– Для начала в Калиград. Во Внутреннем круге Хоровода есть люди… могущественные люди, которые помогут разобраться в том, что здесь произошло. Как так случилось, что Эхо Безднорожденного смогло воплотиться в этом богами позабытом крае. Почему никто из Бдящих об этом даже не догадывался. И в конце концов, нужно узнать, что искал Раститель. Как видишь, дел хватает, к тому ж таких, чья важность много выше, чем повинная у князя.

– Другими словами, ты предлагаешь мне сбежать?

– Не думаю, что кто-нибудь тебя за то осудит. Все знают, каков характер Ярополка. Доброхотный князь жесток…

– И я не хочу, чтобы убитый горем отец начал на меня и моих близких охоту. Может быть, я был слепцом, может быть, по старой дружбе не замечал всех грехов Ярополка, но одно могу сказать точно: со мной он всегда был честен. Я не вправе отплатить ему чем-то иным. Петр был в этом походе под моей опекой, в моей дружине, а значит, мне и отвечать…

– Ты чертов дурак! – взорвалась Врасопряха, и голос ее надломился. – Ярополку наплевать на твою верность. Она ему безразлична, а вот ты мне – нет. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь дурное. Только не с тобой!

Врасопряха отвернулась, и воевода понял, что марьгородская колдунья, бесстрашная ведьма с Лысого холма, пытается скрыть слезы. Спешившись, он подошел к кудеснице и осторожно тронул ее за ногу.

– Мужчины! Вечно вы заставляете нас плакать, как будто вас этому специально где-то учат, – проворчала ведьма, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Не стоим мы того.

– Сама знаю.

– И все равно плачешь. – Всеволод ухмыльнулся. – Ай-яй, и что скажут придворные колдуны Калиграда, когда увидят столь растрепанную ведьму?

Врасопряха некоторое время смотрела на него покрасневшими глазами, затем тяжело вздохнула.

– Ничего. Хороводу придется подождать. Ты же не думаешь, что я брошу тебя одного на растерзание Ярополку? Али позабыл первую доктрину Хоровода? Невинные – неприкосновенны, даже если они идиоты, сами сующие голову в петлю. В любом случае Доброхотному князю придется меня выслушать. А слово ведьмы с Лысого холма пока что еще не пустой звук. Городское вече Марь-города еще не полностью в его власти, и я думаю, что смогу…

Стрела, фырча оперением, прилетела из рощи на другой стороне луга. Пущенная из сплетения кривых стволов боярышника, она медленно взобралась по пологой дуге в небо и, казалось, набрала скорость только на излете. Попав Врасопряхе в спину, кедровое древко пробило колдунью насквозь. Окровавленный наконечник высунулся из груди кудесницы на добрые два вершка. Удар вышел настолько сильным, что пригнул ведьму к конской шее. Животное испуганно вздрогнуло всем телом, принялось топтать размокшую буро-коричневую грязь.

– Варя, нет!

Крик Всеволода слился с хриплым кашлем Врасопряхи. Покачнувшись, волшебница вывалилась из седла в объятья воеводы. Судорожно хватая его за рукав рубахи, кудесница задыхалась, захлебываясь кровью, которая непрестанно лилась у нее изо рта.

Отчаянный вопрос «что делать?» набатом стучал в голове Всеволода, пока он обламывал хвост стрелы, пока укладывал на мокрую землю Врасопряху и рывком разрывал лиф ее платья. Стальной треугольный наконечник торчал из груди колдуньи в месте схождения ключиц. Смешавшись с каплями дождя, кровь стекала по алебастровой коже веды тонкими алыми ручейками. На поверхности озерца, образовавшегося меж худеньких плеч, пузырилась розовая пена. С каждым новым выдохом ведьмы пузырей становилось только больше.

– Насколько… все… плохо? – проталкивая слова сквозь кровавые вздохи, прохрипела Врасопряха.

Радужки ее глаз посерели от боли и страха. Но что Всеволод мог ей ответить? Ему уже приходилось видеть подобные раны. Выживших после них – никогда.

– Все… все будет хорошо. Даже шрама не останется, – выдавил из себя Всеволод. И собственный голос даже ему показался чужим и фальшивым.

Врасопряха внезапно расслабилась и попыталась улыбнуться залитыми кровью губами.

– Ты так и… не научился… врать…

От бессилия воеводе захотелось взвыть.

Оторвав рукав от подаренной крестьянами рубахи, он подсунул смятый комок ткани под спину колдуньи, прижал его к ране, но кровь не останавливалась.

«Почему она не останавливается?»

Врасопряха с сочувствием смотрела на него, хрипло втягивая ртом воздух. Она уже не кашляла, но каждый вдох сопровождался тихим свистом из дыры в спине. Весь подбородок ведьмы был залит кармином. Пошарив слабеющей рукой, волховуша нащупала его ладонь. Сжала ее с неожиданной силой, но слова, которые затем произнесла колдунья, дались ей уже с видимым трудом.

– Не… закрывай… свое… сердце… Всеволод…

– Я не…

Слеза хрустальной бусинкой сбежала по бледной щеке кудесницы, чтобы затеряться в тысяче других, падавших на ее лицо. Врасопряха замолчала. Грудь ее перестала вздыматься и опадать. Огонь, горевший в чудесных глазах, угас. Та, кто подарила Всеволоду надежду, умерла.

«Умерла».

Осознание этого не вызвало у Всеволода ни скорби, ни отчаяния, ни даже печали. Только ломоту в висках. Собственное дыхание показалось ему оглушающим и чужеродным звуком. Всеволод разжал мокрую от крови и дождя ладонь, и рука мертвой женщины выскользнула из нее, безвольно упав на камни. Словно не понимая, что происходит, Всеволод недоверчиво посмотрел на свои перепачканные руки. Перевел взгляд на серые плачущие небеса. Холодные крупные капли падали на лицо, словно пущенные из пращи камни, но он едва ли чувствовал эти удары. Он вообще перестал что-либо чувствовать.

Слишком многое ему пришлось пережить за последние несколько дней… лет? Но теперь все. Он выгорел дотла. Утратил свет, оставшись в полной тьме. Один.

Поднявшись на ноги, Всеволод смахнул с лица дождевую воду и, подойдя к Ярке, вытащил из-под тороков меч, доставшийся ему от Макара.

Настасья. Петр. Варвара.

Его окружали одни мертвецы. Даже оружие и то пришло к нему из могилы.

Отшвырнув в сторону ножны, воевода обнажил клинок – тяжелый кусок холодного металла. Холодного, как сам Всеволод. Все стремления воеводы исчезли, унесенные метко пущенной стрелой. Все иллюзии о спокойной жизни развеялись, как дым. Разве могло быть иначе? Ведь он проклят. С юности отмечен смертью. Что ж, отныне так тому и быть.

Теперь у Всеволода осталось только одно желание. Одно побуждение. Сейчас Всеволоду хотелось убивать.

Стрелок и не думал прятаться. Напротив, он неторопливо вышел из тени деревьев, заботливо снял тетиву с плеч лука и спрятал ее от дождя в карман [107]. Алый распахнутый на груди плащ открывал взору красивый, искусно выполненный панцирь. Чешуи доспеха блестели от влаги. Всеволод, опустив к земле острие клинка, пошел прямо на врага.

– Она нарушила княжий наказ, воевода! За то и поплатилась! – крикнул Калыга, убирая короткий онригарский лук в расшитый гладью саадак.

Всеволод не слушал, шел.

– Не будь дураком! То, что я сделал, сыграет на руку нам обоим. Теперь можно будет рассказать, как эта вероломная ведьма сгубила своим колдовством Ясные боры, как охмурила чарами и погубила молодого князя. Или ты думаешь, что, представ перед Ярополком и посыпав голову пеплом, сможешь вымолить прощение? Хрена лысого! Доброхотного князя удовлетворит лишь кровь, и пусть у меня зубы выпадут, ежели я допущу, чтобы она была моей!

Всеволод упрямо шел вперед. Косы мокрой травы хлестали его по сапогам.

– Ну, раз ты того хочешь, то получишь. – Калыга плюнул из-под усов и заиграл желваками. Отбросив в сторону саадак, он расстегнул заколку и скинул плащ в траву. Уверенным, отточенным движением вытащил из ножен саблю. Рубин в глазу дракона блеснул темной каплей гнева в сумраке пасмурного дня.

– Утю-тю-тю-тю, поскребыш. Давай! Покажи, на что способен!

Они сошлись, и сталь запела, зазвенела, высекая искры. Клинок Калыги – непревзойденного марьгородского фехтовальщика – принялся танцевать, крутиться и жужжать, разрезая воздух, словно рассерженная пчела. Рассекая падающие капли, он стремился добраться до податливого человеческого тела, ужалить, укусить, забрать жизнь. Вот только по какой-то необъяснимой, невероятной причине сделать этого ему никак не удавалось.

Выпад, батман, ремиз. Снова выпад. Коварный укол снизу. Все коронные удары и финты Калыги, которыми он привык унижать противников, ранить их и отправлять на тот свет, уходили в пустоту или наталкивались на ответ сталью. К все возрастающему раздражению Тютюри, ему никак не удавалось совладать со своим противником. И с кем? Обычным ублюдком, не знавшим своего отца, не должным так владеть мечом. Ведь это он, Митрий Калыга, не имеет себе равных в ратном деле. Это для него отец нанимал лучших мастеров-мечников, привозя иноземцев из самого Халисара и Мармарисса. Так как же так? Почему он не может одолеть простого кмета? В чем же здесь секрет? Али он и вправду заговоренный, этот Степной Волк?

Сталь все пела и стенала, наращивая темп ударов, чтобы через секунду смолкнуть.

Тяжело пыхтящий Митрий отскочил назад, выкраивая краткий миг передышки. Утерев рукавом красное, парящее под дождем лицо, он недоверчиво глянул на саблю, словно ища изъян в своем оружии. Стоящий напротив него Всеволод дышал глубоко и ровно, держа меч в низко опущенной руке. На Митрия он не смотрел. Казалось, он вообще никуда не смотрит.

В вышине, по тяжелому, отвисшему брюху туч проползла трещина молнии, и через несколько секунд пророкотал очередной раскат грома. Стебли истоптанной травы лежали под ногами смятым изувеченным ковром, пропитанным водой и ненавистью. Промочив соперников насквозь, неуемный ливень и не думал прекращаться. Стекавшая по спутанным волосам вода давно уже забралась за шиворот и в сапоги, заставив одежду облепить тела противников, заключив их в холодный грузный кокон.

Всеволод поднял взгляд на Митрия. Потухшие глаза окольничего вбирали в себя свет, как глубокий темный грот. На Калыгу смотрел тот, кого ордынские солдаты с трепетом и страхом называли Боз Куруд.

Степной Волк.

Волк рубился в сечах с четырнадцати лет, война стала его судьбой, сожрав больше половины жизни. Он вырос на горящем пепелище, оставшемся после нашествия Орды. Возмужал в мире, в котором ни дня не проходило без борьбы. Такая доля требовала безупречного владения оружием. Только те, кто сроднился со сталью, могли противостоять карижарским «алым маскам» или «золотым набоям» Хартарани-хана. Прославленным убийцам, про которых говорили, что они рождаются с темляком на запястье. Были времена, когда Волку приходилось драться чаще, чем спать и есть. И перед каждым боем его обуревали спутанные чувства. Мозаичная смесь из возбуждения, гнева и страха, иногда жажды возмездия. Всегда, но не сегодня.

«Это потому, что мне больше нечего терять. Мне совершенно безразлично, что будет дальше», – понял воевода. Однако отпускать Митрия Калыгу живым он не собирался. Броском сократив расстояние между ними, Всеволод ударил раз, другой, третий. Быстро меняя позиции ног, пошел полукругом, заходя к опричнику под левое плечо. Калыга, пятясь, ловко отбивал удары, но все-таки был обескуражен напором воеводы. Однако оторопь его быстро прошла, и он криво усмехнулся, разгадав намерения окольничего.

– Со мной этот номер не пройдет, Волк! Мне биться что одесной, что ошуйной дланью – все едино!

С этими словами атаман перекинул клинок из руки в руку и тут же перешел в контратаку. Размашистый удар сверху, тут же сменный подлый выпад по ногам, переход в стойку «глупца» и хитрый финт с ложной атакой.

Всеволод почувствовал, как лезвие сабли проехалось по ребрам.

«Снова ребра. Вечно им достается», – отстраненно подумал окольничий, ощущая, как на боку растекается теплое пятно.

«А он хорош! Зело хорош. Но по мне, так недостаточно…»

Умелым поворотом кисти воевода завязал саблю Митрия и увел ее в сторону. Ухватив Калыгу за кольчужный ворот, он притянул его к себе. Откинув голову назад, Всеволод боднул лбом в лицо опричника, рассадив ему бровь и сломав нос.

«Вижу, грязно драться тебя не учили. Такое приходит только с опытом».

Митрий вскрикнул и оттолкнул от себя воеводу. Выставив вперед подрагивающий кончик сабли, опричник поднес руку к разбитому лицу, на котором прямо на глазах распухала свернутая набок сопатка. Оторвав ладонь от раны, атаман ошалело уставился на собственную кровь.

– Ах ты ж сучий вымесок! – закричал он, бросаясь на воеводу, неистово рубя саблей воздух.

Всеволод без особого труда уходил от слепых гневных ударов. Держался от Калыги на расстоянии. Ждал, пока он выдохнется. Надолго ярости атамана не хватило. Вот его булат очередной раз вспорол воздух перед грудью Всеволода и оставил самого Митрия открытым.

«Ты ошибся, и тебе конец».

Окольничий коротким тычком проткнул плечо Калыги и тут же ударил острым краем гарды ему в лицо. Ударил сильно. Зло.

Тютюря повалился на спину, выплевывая кровь и выбитые зубы. Сабля выпала из повисшей плетью обездвиженной руки. Отталкиваясь от грязи каблуками, боярин пополз назад, в ужасе глядя на приближение смерти.

– Пофофди… Пофофди, Вфефолод Нифифить… – запричитал опричник, с трудом проговаривая слова искалеченным ртом. – Не нафо!

Окольничий нагнулся и одним могучим ударом пригвоздил Тютюрю к земле. Меч, пробив чешую панциря, проткнул боярина насквозь. Сталь скрипнула о кости и зарылась острием в грязь. Митрий Калыга скрючился, ухватился уцелевшей рукой за торчащую из груди часть лезвия, захрипел, пару раз дернулся в конвульсиях и затих.

Выпустив рукоять меча из рук, Всеволод отошел в сторону. Тяжелое частое дыхание вырывалось и рассеивалось во влажном воздухе едва заметными облачками.

«Да, Степной Волк жалости не ведает. Убивает легко, как дышит. Может, оттого, кроме горя, он ничего другого и не знает».

Всеволод не заметил, как перестал идти дождь. Закончился ли он в одно мгновение или медленно угас, орошая Окоротье редкими запоздалыми каплями? Да и какое это имеет значение? Солнце не выглянуло из-за туч, не показало яркий лик из-за серого покрывала, застлавшего небо. Лес вокруг все так же оставался темным, мрачным местом. Всеволод не знал, сколько простоял недвижим, погруженный в себя. Он потерял счет времени. Выпал из мира, словно переступил Порог. Забывшийся убийца, несущий вахту над телом убийцы.

Как бы то ни было, когда окольничий очнулся, над лугом висело безмолвие. Легкая дымка, низко стелясь, липла к земле, словно стараясь скрыть следы недавнего поединка. Стряхнув с волос воду, окольничий зашагал к распростертому телу веды. Ему и Врасопряхе предстоял нелегкий путь домой.

«О боги, какая тишина кругом, – подумал Всеволод. – И какая темнота… внутри».

Эпилог

Несмотря на раннее утро – рассвет едва забрезжил, – на тракте уже появились первые торговые обозы. Если хочешь сорвать куш, не упускай момент – так гласит древняя мудрость. Ну, может, не такая уж и древняя и не вполне мудрость. Однако купцы, ведущие груженые подводы в Марь-город, хорошо знали: опоздаешь, и тебе не достанется ни лучших мест на торжище, ни фуража скотине. Да и для того, чтобы «прощупать» покупателя и дать взятку приставу, тоже нужно время. Оттого-то купеческие обозы и тянулись с ранней зорькой к городским воротам, спеша оказаться там раньше других. Возницы, трясясь на ко́злах, подстегивали лошадей, переругивались и шли на обгон друг друга, рискуя опрокинуться и погубить товар. Пешие путники спешили убраться с дороги, костеря нерадивых лихачей на чем свет стоит. Чем ближе маячили створки городских ворот, тем громче и настырнее становились люди. Сутолока и давка под стенами Марь-города нарастала.

Средь всей этой кутерьмы, захватившей большак, среди фургонов и телег шел странник. Высокий простоволосый витязь, ведший двух лошадей в связке. Красивую длинноногую каштанку и неказистую с виду низкорослую каурую с палевой гривой. Несмотря на царившую вокруг сумятицу, никто не осмеливался подходить к нему близко. Даже ярые торопыги – торговцы льдом – предпочитали придержать коней и почтительно объехать незнакомца стороной. Возможно, дело было в его истрепанной одежде, покрытой пятнами засохшей крови, или отстраненном взгляде, устремленном вдаль, а может, в странном свертке, перекинутом через спину одной из лошадей. Свертке, формы которого не оставляли никаких сомнений, что под суконной тканью старого плаща скрыто человеческое тело.

Никто не знал, кем был этот усталый безмолвный путник. Никто не набрался смелости спросить его, кто он и откуда. И уж тем более никто не был настолько безумен, чтобы поинтересоваться происхождением его страшного груза. Ведь так уж повелось на землях Окоротья, что каждый должен сам хоронить своих мертвых, ни перед кем не держа ответ.

Именно поэтому странник продолжал в молчании идти по тракту, ведя в поводу своих лошадок, пока в безоблачное небо, сияя, как начищенный медяк, медленно взбиралось солнце.

Над Марь-городом занимался новый день.

КОНЕЦ

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. Дурные вести

Княжий терем6

Шеломянь  кудесников 23

Марьгородский торг 27

В корчме 34

Смиляна 44

Морокунья 48

Глава 2. Путь-дорога

Из Колокшиных ворот 60

У Камаринской Вежи 70

На переправе 84

Засека 96

Самый лучший воин 106

Леший 115

Глава 3. В заречье

Через Ясные боры 137

На берегу ставка 144

Ночные птахи 158

Бояться не грешно 179

Мшистыми тропами 188

На подступах к деревне 194

Глава 4. Барсучий лог

Селяне 202

Горстка скорби 215

Отъявленная ложь 220

Те, кто бдят 227

Не калением, так колдовством 240

Глава 5. Скверна

Помочь можно лишь живым 250

Железо в пламени куется 259

Раны 271

То, с чем предстоит столкнуться 282

Страшилища 291

Держите топоры, как вас училиЧасть I 301

Держите топоры, как вас училиЧасть II 310

Глава 6. От корысти до славы

Тайны у каждого свои 323

Зараза 339

Краденая слава 344

Бегство 355

Тьма, скрытая в нас самих 362

Нежданная беда 371

Глава 7. Первопричина бедствий

По следу 379

Грехи, что нам не замолить 389

Сквернолесье 395

Кратер 403

Хозяин Скверны 416

Путь назад 426

Глава 8. Возвращение

Живые 432

Кто-то гребень, кто-то кнут 440

Настоящее волшебство 445

Черный аводь 454

Княжья воля 461

Эпилог 475

Примечания

1

Еринный (яринной) – ярко-зеленый (от «ярь» – «зеленая краска») цвет.

2

** С того времени, от той поры, с тех пор.

3

* У южных славян – полено, сжигаемое в сочельник на очаге, и название соответствующего обряда.

4

Майское дерево – украшенное дерево или высокий столб, который по традиции устанавливается ежегодно к первому мая.

5

Валянный из войлока конусообразный головной убор.

6

Полукруглый или килевидный наружный декоративный элемент архитектуры в виде ложной закомары.

7

Народ, обитающий на Северном побережье Седого моря.

8

Элемент русского народного костюма – женская шерстяная юбка замужних женщин.

9

** Конклав чародеев Гальдрики.

10

* Передовой сторожевой пост (отряд) или отряд охранения, конный разъезд или стража.

11

Под этим именем древние славяне чтили богиню весны и цветов.

12

Холм.

13

Привередливый.

14

Разъезжий торгаш в деревне.

15

* Группа племен кентавров.

16

Кентавр (др. рус. китωвра́съ, от греч. κένταυρος).

17

Рыбьим зубом на Руси называли моржовую кость.

18

Холодный суп из кусочков хлеба, сухарей или корок, покрошенных в воду, квас, простоквашу или молоко.

19

Тетешка – блудница.

20

Узкогорлый сосуд, кувшин для воды с носиком, ручкой и крышкой, применявшийся в Азии в основном для умывания и мытья рук.

21

Древнерусская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Также вирой именовалось денежное возмещение за другие преступления.

22

Должность управляющего княжеским хозяйством в Древней Руси.

23

Крестьяне-рыболовы; одна из категорий крестьян-половников.

24

Древнерусское женское украшение – полая металлическая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору и часто украшенная зернью, сканью, эмалью, чернью.

25

Общепринятый, торговый язык народов Гальдрики.

26

Заклятие; заговор.

27

Браконьер.

28

Сотник.

29

Еда, пища.

30

Кузнечик, цикада; также июнь.

31

Также Морена (Мара, Моржана, Морана) – славянская богиня зимы и смерти.

32

Старорусская путевая мера для измерения больших расстояний.

33

Сорванец, бешеный повеса, шатун.

34

Рохля, разиня.

35

Славянский дух-нежить.

36

Брусьев.

37

Жалкий, невзрачный, неказистый.

38

Волоты – раса человекоподобных великанов, населяющая Северные земли. По слухам, волоты ведут свое происхождение от легендарных инистых гигантов.

39

Граница между миром живых и Бездной.

40

Надутые, чванливые люди.

41

Трискелион – древний символ в виде трех лучей, выходящих из одной точки. Лучи представляют собой кривые, завитки или переломанные прямые линии.

42

* Слабо изогнутый бездольный клинок с линзовидным профилем и двулезвийным боевым концом.

43

Расширение ближайшей к острию части клинка режуще-рубящего оружия, как правило, у сабель.

44

Негодный, непотребный.

45

Оплетка ударной части, кожаные ремни, сплетенные вокруг витеня (центрального основного шнура).

46

Ротозей, разиня, олух.

47

Твердый каркас седла, состоящий из передней и задней луки́ и двух боковых лавок.

48

Народное ополчение в военной организации восточных славян.

49

Водка.

50

Хвастун, гордец.

51

Ротозей, лентяй и неряха.

52

* Место вырубки и выжига леса при разделке лесных угодий под посевы.

53

Заросшая дикой растительностью и молодыми деревьями задернованная пахотная земля.

54

Перемычка между вереями вверху, имеет целью устранение шатания верхних частей верей и их расхождения между собою.

55

* Рогожное полотно, из которого шили рогожи.

56

Лжец.

57

* Простой, рядовой человек, от слова «ряд»; сосед в деревне.

58

Безумный.

59

Также буево – кладбище, могила.

60

Гроб, могила.

61

Распространенное растение в хвойных и лиственных лесах Урала, зонтичное, с полым стеблем.

62

* Одно из древних названий Млечного пути.

63

Прикол-звездой раньше называли Полярную звезду, соответственно, находится она, по современным представлениям, в созвездии Малой Медведицы. Однако в древности считали, что звезда образует единое созвездие с Большой Медведицей, и называли это созвездие «Конь (лошадь, лось) на приколе».

64

Бурдюг, халупа – разновидность простой полуземлянки.

65

Специально откормленный на мясо кастрированный петух.

66

Деревянная труба над кровлей, предназначенная для удаления дыма из чердачного пространства, обычно находилась над отверстием в потолке избы.

67

Славянский бог любви и красоты. Сын богини Лады, которая символизирует собой красоту и любовь в более зрелом ее выражении.

68

Негодный, непотребный.

69

Очень, весьма.

70

Пристроенный к тыльной стене избы сарай (обычно использовался для хранения сена).

71

Столбы, на которые ставились избы в болотистой местности; представляли предков современного свайного фундамента. Они часто делались из комлевой (нижней, с остатками корней) части древесного ствола и вполне могли напоминать куриные лапы.

72

** Серая степь.

73

* В мусульманском учении – наиболее распространенное название геенны, или ада.

74

В германо-скандинавской мифологии – один из девяти миров вселенной, земля льдов и туманов, место обитания помещенных туда асами великанов-етунов и богини Хель.

75

Русская игровая кукла из соломы.

76

В полевой армии Орды войско организовано по десятичной системе. Армия делится на десятки (арбаны), сотни (джагуны), тысячи (минганы, кюганы) и десятки тысяч (тумены или тьмы), во главе которых стоят десятники, сотники, тысяцкие и темники.

77

Объективно, беспристрастно, непредубежденно.

78

Средневековая книга, в которой, как считалось, описываются магические процедуры и заклинания для вызова духов.

79

Охотничье название молодого, перегодовалого волка.

80

* Очищенное от костры волокно льна, конопли или шерсть, приготовленные для прядения.

81

Широкая вертикальная часть приспособления, куда привязывается кудель.

82

Старинная русская мера длины тканей.

83

Старинная азиатская весовая единица, входившая в русскую систему мер. 1 батман ≈ 4,095 кг.

84

Изменник, предатель.

85

* Ведро или ковш известного объема.

86

Место, залитое кругом водою, остров.

87

Доспехи без рукавов из двух половин, передней и задней, застегивавшихся на плечах и боках латника железными пряжками.

88

Кузнечная работа, ковка.

89

Грубое полотно.

90

След по снегу или по песку (реже), который оставляет прибылой заяц позднего помета.

91

Огненная птица, воплощение Сварожича.

92

Ратное копье.

93

Черная яма, окошко в болоте, топкая грязь, топь.

94

Охотник.

95

Милость, доброе расположенье за угоду, послугу.

96

Славянский праздник; считается серединой Матушки-зимы, когда вся природа еще не готова просыпаться от зимнего сна.

97

* Болтовня, пустословие.

98

Болотистая местность, мокрая лощина, заросшая кустарником.

99

Оболочка, защищающая в молодом возрасте плодовое тело гриба.

100

Элемент шлема или отдельный элемент защиты головы в виде полуошейника, также закрывающего часть груди, лицо снизу до подбородка, а иногда и плечи.

101

1 шест = 10 казенных саженей ≈ 21,336 м.

102

Каста чародеев, объединенных под покровительством одного из богов Высшего пантеона.

103

Тарпа́н – вымерший предок домашней лошади, подвид дикой лошади.

104

Маска, личина и часто – сам ряженый.

105

* Магические руноподобные знаки, появившиеся в эпоху Раннего Средневековья.

106

Ведун волотов.

107

Маленькая сумочка.

Content

Егор Андреев
Былины Окоротья

Глава 1 Дурные вести

Княжий терем

Шеломянь кудесников

Марьгородский торг

В корчме

Смиляна

Морокунья

Глава 2 Путь-дорога

Из Колокшиных ворот

У Камаринской Вежи

На переправе

Засека

Самый лучший воин

Леший

Глава 3 В заречье

Через Ясные боры

На берегу ставка

Ночные птахи

Бояться не грешно

Мшистыми тропами

На подступах к деревне

Глава 4 Барсучий лог

Селяне

Горстка скорби

Отъявленная ложь

Те, кто бдят

Не калением, так колдовством

Глава 5 Скверна

Помочь можно лишь живым

Железо в пламени куется

Раны

То, с чем предстоит столкнуться

Страшилища

Держите топоры, как вас учили. Часть I

Держите топоры, как вас учили. Часть II

Глава 6 От корысти до славы

Тайны у каждого свои

Зараза

Краденая слава

Бегство

Тьма, скрытая в нас самих

Нежданная беда

Глава 7 Первопричина бедствий

По следу

Грехи, что нам не замолить

Сквернолесье

Кратер

Хозяин Скверны

Путь назад

Глава 8 Возвращение

Живые

Кто-то гребень, кто-то кнут

Настоящее волшебство

Черный аводь

Княжья воля

Эпилог

Примечания