Мэй Линь

Конец времен. Огненная царица

© Мэй Линь, 2025

© А. Винокуров, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

Затем, что ветру, и орлу,

и сердцу девы нет закона.

А. С. Пушкин. «Езерский»

Часть первая. Лисы

1. Монах и богиня

Имени своего он так и не сказал…

Всю ночь перед казнью я провела рядом с ним, в камере смертников. Наутро его ждал топор палача, а меня – мучительно долгая, почти бесконечная жизнь.

О чем же говорили мы в ту страшную ночь? Почти ни о чем, и в то же время – о самом важном.

Мы были странной парой – девушка и старый монах в потрепанном желтом халате. Камера, где он ждал казни, тоже была потрепанная, как будто стерлась от сотен узников, прошедших через нее. Мое красное платье было тут единственным ярким пятном, оно изумляло, слепило глаза. Горящий багрянцем ханчжоуский шелк, тончайший золотой рисунок – словно райская птица слетела с небес, а обратно взлететь не смогла, да так и осела на моих плечах, крыльями покрыв руки, а хвостом – спину.

Не для тюрьмы предназначалось это платье, совсем нет: на великосветском балу, в сиянии люстры в тысячу свечей, отраженных мраморным полом, среди изысканных дам и элегантных кавалеров хотела бы я блистать в нем.

Но вместо этого – камера, тьма, ожидание казни…

Правду сказать, это была не совсем камера, скорее небольшая пещера, вся неровная, изъеденная сыростью, с зеленовато-желтыми стенами, поросшими влажным мхом. Обычно здесь держали особо опасных преступников и врагов нашего рода. Многотонная каменная дверь, которую не сдвинуть ни одному человеку, и самые страшные, самые черные наложенные на нее заклятия сторожили выход из этой пещеры. Появись здесь сам патриарх ордена Стражей – даже ему не удалось бы выйти отсюда живым.

Здесь не всегда темно, днем сюда изредка проникает свет. Наверху, под сводами пещеры, еще в начале времен был сделан небольшой пролом, через него солнце заглядывает внутрь. Золотой луч косо ударяет в стену, в нем пляшут искрящиеся пылинки, а мох вокруг начинает гореть и светиться. Вся пещера преображается: кажется, будто изумруды, рубины и бриллианты разбросаны по стенам и горят – красным, голубым, зеленым и желтым. Они горят небывалым, жарким огнем, и кажется, будто попал в сказку.

Но это только кажется.

Едва солнце садится, в камере устанавливается непроглядная темень. Узник нашаривает дрожащими пальцами спички, тревожно кашляя, чиркает ими… И в пещере образуется два источника света: один – оплывшая стеариновая свеча, а второй – бритая голова монаха, отражающая собой эту свечу.

Это единственная роскошь, которую позволяют ему в заключении, – регулярно брить голову.

Он всегда кашляет, зажигая спички. Я думаю, от волнения: боится, что они отсырели и придется сидеть всю ночь в темноте. Ему все равно, ночь или день, но есть еще я, и я не могу сидеть без света, я смертельно боюсь этой темноты, что странно, ведь я сама – порождение тьмы и не должна бояться ничего. Однако здешней тьмы я боюсь, я ее ненавижу, ибо она – сестра смерти, и рано или поздно она его поглотит. Вот почему я могу сидеть здесь только при зажженной свече, вот почему он всякий раз кашляет, и руки его дрожат, когда он чиркает спичками.

Но свеча все-таки загорается. Не сразу, понемногу огонек начинает теплиться и из маленькой светлой точки величиной со спичечную головку разгорается в желтый нервный цветок, мерцающий и отбрасывающий робкие тени на серую скальную породу.

Колеблющийся свет выхватывает из темноты лицо узника. Мощный широкий лоб, тяжелые кустистые брови, орлиный нос, твердо очерченный подбородок – он был бы грозен, этот узник, если бы не глаза, усталые, добрые, светлые. Глаза эти, кажется, способны все понять и все простить. Глаза отца, для которого все люди – дети.

Когда он улыбается, мрак, царящий вокруг, на миг отступает. Я знаю, это он рассеивает его своей улыбкой.

Он совсем не похож на китайца, может быть, потому что вера его пришла из других земель. Ex oriente lux, свет с Востока, говорят христиане. А сюда, в Китай, свет идет с Запада, из Индии. Две тысячи лет назад принесли его хэшаны, буддийские монахи-подвижники. «И свет во тьме светит, и тьма не объемлет его!» – это тоже про них, подвижников, аскетов, приговоренных…

За этот свет многие из них отдали свои жизни – утонули, переходя глубокие реки, разбились, упав с отвесных скал, насмерть замерзли на горных перевалах, были растерзаны дикими животными, зверски убиты местными князьками, замучены шаманами и колдунами, служившими злым духам, разорваны на части обезумевшими язычниками.

Монах, сидящий в камере, – из числа этих приговоренных. Как и его предшественники, он погибнет за истину. Разница между ними только в том, что мы живем не во II веке от Рождества Христова, а в XXI, и это лишнее доказательство того, что время никуда не идет, а люди не меняются, несмотря ни на что. Прошли тысячелетия – и за веру снова начали убивать.

Умрет и он, умрет очень скоро…

Я сижу рядом с ним на тонкой ветхой подстилке, и меня сотрясает дрожь. Мне холодно и страшно, но я борюсь с собой, борюсь из последних сил. Правда, сил мало – все куда-то делись, когда объявили приговор.

Время от времени, когда отчаяние овладевает душой, я начинаю всхлипывать. Он рассеянно гладит меня по голове, рука у него твердая, шершавая, как у землекопа, и теплая, нежная.

– Не плачь, дитя, – говорит он. – Все проходит, и это пройдет.

Счастье, что в камеру никто не заходит, иначе работы у палача удвоилось бы: предателей у нас не любят. Дело смертных – умирать, наше дело – парить в эмпиреях.

Но мне сейчас все равно. Ничто на свете не имеет значения, кроме усталого человека в ржавых кандалах, сидящего рядом со мной. Глаза его выцвели от старости, как и халат, лицо морщинистое, коричневатое – средневековая карта не открытых еще земель, но нет для меня на свете лица лучше этого… Доброта и милосердие, любовь и прощение – вот что вижу я в этих глазах.

Их скоро не будет больше, этих глаз. Ни этих глаз, ни этого лица, ни этого человека – ничего. Наступит утро, и я никогда его не увижу, никогда-никогда.

Простые смертные встретят друг друга на небесах, я же не встречусь с ним никогда: мои небеса – это ад чудовищ с картин Босха, других у меня нет и не будет. Встретиться с ним мы могли только здесь – на земле, в камере. Мы и встретились. А теперь расстаемся…

Он смотрит на меня, улыбаясь. Я не могу это выдержать: плачу, скулю в голос, как собачонка, прижимаю кулачки к глазам, чтобы ничего не видеть, утыкаюсь ему в грудь. Слезы все льются и льются.

До сегодняшней ночи я и не знала, что умею плакать. Я думала, что лишена этой слабости, слишком человеческой, но эта ночь многое открыла мне, слишком многое. Как быстро она проходит, погибельно быстро…

Больше всего на свете я хочу сейчас быть сильной: не обременять его, а поддержать. Пусть смерть его будет легка.

Как странно это звучит, как безумно! Ведь на самом-то деле больше всего на свете я хочу спасти его. Но спасти его нельзя, невозможно.

– Судьба ведет меня, – говорит он непреклонно. – Это тело стало мне тесным, пора перейти на тот берег.

На неровном полу стоит большое белое блюдо, на нем орехи бледной горкой, янтарный стыдливо сморщившийся инжир, солнечная курага и светло-зеленый агатовый изюм. Это все тайком принесла ему я, потому что монахи не едят мяса.

Больше всего он любит орехи. Это у него с детства, когда он часто голодал, а орехи сытные, быстро утоляют голод. Но сегодня он даже не глядит на блюдо. В эту ночь он не ест ничего, только смотрит на меня. А я смотрю на него, чтобы запомнить навсегда, чтобы не забыть.

Это последняя наша ночь; свеча догорит, и новую уже не поставят. До этой ночи было много других, о которых никто не знает. И не было ночи, чтобы я не уговаривала его бежать. И не было ночи, чтобы он не отказался.

– Было бы глупо бежать, – говорит он, и в глазах его поблескивают веселые искорки. – На старости лет судьба подарила мне бесценный подарок – тебя, а если я побегу, они тебя убьют. Тогда к чему все это?

– Мы убежим вместе, – прошу я. – Мы уедем отсюда далеко-далеко, нас никто не отыщет.

Он несогласен, он хмурится.

– Они найдут нас везде, ты же знаешь, найдут и покарают. Мне терять нечего, я ведь и так умру, но ты…

– Мне все равно! – На глазах моих выступают слезы. – Я ничего не боюсь, и я умру, если умрешь ты.

Он качает в ответ головой. Свеча вздрагивает, вздрагивают и тени на стенах, становятся глубже, вытягиваются до потолка.

– Я встретил тебя, и миссия моя исполнена, – говорит он. – Тело мое ты не спасешь, да это и не нужно. Твое дело – спасать человеков.

Я гляжу на него в растерянности, я напугана.

– Как я могу? – шепчу я. – Ведь я проклята, я чудовище.

– Ты не чудовище, ты красавица, – отвечает он, – спроси кого хочешь.

Глаза его смеются, он делает вид, что не понимает меня.

Я знаю, что говорю, но он знает больше меня.

Люди, глядя на меня, видят юную богиню. Они видят невинную челку, брови вразлет, тревожные, как море, глаза, вздернутый нос, высокие скулы и юношески пухлые губы. Юную Одри Хепберн – вот кого они видят.

Совсем не то вижу я. В зеркале я вижу монстра, которого ношу в себе, – чудовищного, черного, беспощадного. Словно гигантский паук выходит на меня из зазеркалья, шевеля ядовитыми жвалами, ища, где бы нанести смертельный удар, и я не могу с ним бороться, потому что чудовище – это я сама, и нет мне спасения.

Но он монах, и он смотрит глубже. Там, в немыслимой глубине, он видит то, чего не вижу я, и даже то, чего и вовсе не может быть. Он видит бессмертную душу, в которую я никогда не верила.

– Бесконечно милосердие Будды, – говорит он. – Все могут быть спасены. Даже боги. Даже голодные духи.

Боги – да. Голодные духи – тоже да. Это все про нас, лучше и не скажешь.

В древности, когда последнее слово было за шаманом, нас считали богами. Маленькие чумазые люди в звериных шкурах корчились возле своих пещер и костров, не смея поднять глаза к небесам. Мы являлись к ним в сиянии молний, в пушечных ударах грома, мы убивали единым словом и даровали жизнь мановением руки. Люди приносили нам кровавые жертвы, молились нам, старались умилостивить.

Я помню одного охотника. Смуглый, курносый, безбородый, совсем юный, однажды он увидел меня, когда я купалась в реке. Это была бурная горная река, неглубокая, но свирепая; она стремительно неслась среди валунов, пенилась, рычала и билась в берега. Воды ее были ледяными, любого смертного она поглотила бы в считаные секунды, но я стояла посреди нее, обнаженная и прекрасная, и волны бурлили вокруг, бессильные сдвинуть меня с места. Увидь меня Гесиод, он разглядел бы во мне нимфу, однако что мог знать о нимфах первобытный охотник?

Потрясенный, юноша упал лицом в землю: он принял меня за богиню. Да я и была богиней, других богов они не знали. Я хотела растерзать его за дерзость, за то, что он видел меня обнаженной, но глянула на его спутанные светлые волосы, на дрожащую покрытую смертным потом спину и остановилась. Это был первый раз, когда милосердие коснулось моего сердца.

Он остался в живых, однако уже не был таким, как его соплеменники. Когда другие, наевшись вдоволь жареного мяса, заваливались спать или любиться, он брал в руку два камня, заостренный и круглый, и шел к скале. Он выбивал на ней рисунок. Это был необычный рисунок: он рисовал мой образ, меня – такую, какой я ему запомнилась в день нашей встречи. Он был первобытным художником, никакой техники у него не было и быть не могло, и все же это было искусство, потому что породило его вдохновение. Охотник выбивал рисунок на серой неровной скале по много часов кряду, руки его сводило судорогой, однако он продолжал свое дело.

Сородичи смеялись над ним, но он не обращал на них внимания. Самки, мурча и покачивая бедрами, пытались привлечь его своими грубыми прелестями. Была среди них одна особенно опасная – рыжая, большегрудая, дерзкая… Но он думал только обо мне, рисовал только меня.

Такая верность поражала воображение, и она заслуживала награды.

В один из дней на стойбище напали охотники из враждебного рода. Все племя было перебито, в живых остался только мой охотник – я лично позаботилась об этом. Придя в себя, он долго оплакивал сородичей, потом соорудил гигантский погребальный костер, а на следующий день отправился далеко на север, и больше я его не видела…

Много позже появились церкви и священнослужители, и вот те же, кто нам молился, назвали нас демонами и пошли на нас войной. Это была роковая ошибка, и они ответили за свою дерзость: мы были высшей ступенью эволюции, никто не мог сравниться с нами.

Но хэшан Махаяна – так он себя зовет – открыл новую страницу в нашей истории: он нашел в нас душу. Ну, может быть, не во всех, однако во мне точно.

Когда это случилось, я стала уязвимой. Еще вчера несокрушимая богиня, сегодня я чувствовала себя травинкой на ветру вечности. Я плакала и смеялась, я любила и ненавидела – и это было невозможно вынести. Но это было. И причиной всему стал хэшан Махаяна.

И вот сейчас он сидит рядом на старой ворсистой подстилке и рассеянно гладит меня по руке.

Я помню, как увидела его в первый раз. Каждая секунда той встречи запечатлелась в моей памяти.

Я была в своем чертоге, когда его привели, лежала, откинувшись, на высокой кремовой кушетке, такой мягкой, что в ней можно было утонуть. Я была полуодета, на мне была туника розового цвета с кружевами на плечах. В руке я держала первое издание «Божественной комедии» Данте – тяжелый в кровавом бархатном переплете том. Кем я хотела быть в тот миг – королевой, махой, распутницей? Я и сама не знала. Знала только, что выгляжу сногсшибательно. Зеркала вокруг отражали меня многократно, и этот вид мог помрачить ум любого мужчины.

Но он был не мужчина, а монах.

Он стоял передо мной избитый, окровавленный, на лице его багровели свежие синяки, глаз распух, халат был разорван, однако улыбался он точно так же, как и сейчас. Как будто нет на свете горя, насилия, унижений, нет даже смерти, а всё – только жизнь, любовь и спасение.

– Как твое имя, монах? – спросила я его, спросила сурово и пренебрежительно, ведь он был всего лишь человек.

– У монахов нет имени, – отвечал он. – Мы отреклись от имени, родственников, плотской любви – от всего. Впрочем, если хочешь, зови меня хэшан Махаяна. Хэшан – это и есть монах, а Махаяна…

– Я знаю, что такое Махаяна, – перебила я его.

Мне показалась смешной его важность, а особенно его имя. Я решила осадить его.

– А знаешь ли, хэшан Махаяна, что тысячу лет назад в Тибете монаха с таким же именем, как у тебя, растерзали на части, и только за то, что он проиграл в богословском споре буддисту-индийцу?

Я думала, он испугается, но он лишь улыбнулся.

– Истина не может проиграть, – сказал он спокойно. – Человек может, истина – никогда.

Меня еще тогда поразило его спокойствие. Он не был даосом, он был обычным человеком, откуда же в нем было столько мужества и презрения к смерти, словно не судьба его тащит на плаху, а он сам управляет судьбой? Я решила присмотреться к нему поближе и сделала это, на свою беду.

До встречи с Махаяной я не была счастлива, но была неуязвима. Белое было белым, черное – черным, горы были горами, реки – реками. Когда хэшан Махаяна вошел в мою жизнь, мир перевернулся. Я узнала любовь.

Это не была плотская любовь – меня охватило чувство, которое испытывает мать к ребенку. Вокруг плыли мириады миров, и в них жили мириады существ, огромных и микроскопических, красивых и отвратительных, разумных и начисто лишенных сознания. И все они требовали любви, все ждали ее, все искали – и все ее заслужили. Всех нужно и можно было спасти. И даже такая чудовищная тварь, как я, тоже заслуживала спасения, потому что любовь существует для всех, и никого нельзя вычеркнуть.

Мир стал дорог мне, а прежняя моя жизнь, жизнь безжалостного прожорливого божества – отвратительна. Но вместе с любовью на горизонте моем появилась печаль, появилась смерть. Раньше ее темный образ не смел оскорбить мой взор, теперь же она стояла рядом со мной, и сегодня она исполнит свою страшную миссию. Такова цена прозрения, цена света истины.

И все равно я ни о чем не жалела. Доведись мне повторить все еще раз, и я пошла бы тем же путем еще и еще, десять, сто, тысячу раз – насколько хватило бы сил.

Хэшан Махаяна не хотел бежать от смерти, и он был прав. Он должен был умереть, чтобы я родилась к жизни. Так зерно умирает, чтобы родился колос. Таков закон – всеобъемлющий, всеохватный.

Вот только я такого закона не признаю, нет. Я желаю одного: быть с ним рядом. Если ему суждено умереть, то и мне тоже. А жить рядом с ним – о, это было бы немыслимое счастье! Но это счастье мне не дано.

Он смотрит на меня и видит мое смятение. Он видит, что я стою на самом краю бездны, однако он хочет, чтобы я жила.

– Ты должна жить, – настойчиво повторяет он мне, – ради этого я и умираю. Я верю, ты спасешь множество людей.

Да, он верит в это. Только я в это не верю. У меня нет больше сил, я не смогу с ним расстаться. Единственное, что я чувствую сейчас, – отчаяние от того, что больше не увижу его, не услышу его, не коснусь его никогда…

Я знаю, что все пойдет так, как и должно идти, но ничего не могу с собой поделать. Это бунт перед богами. Если вы есть, обращаюсь к вам и требую справедливости! Будда Майтрейя [1], милосердная Гуаньинь [2], гневный бог Бучжи минван [3], несокрушимый страж закона Вэйто [4], черный князь ада Яньлован, к вам обращаюсь я и говорю, что нет закона, который я не готова нарушить, нет черты, которую я не преступлю, лишь бы спасти его, спасти любой ценой!

Но боги молчат, боги не слышат. Лишь колесо закона, скрипя в немыслимом космическом холоде, равнодушно вращается, подминая под себя еще одну жизнь, одну из миллиардов.

Хэшан смотрит на меня из-под ресниц, смотрит туманным взглядом, как будто бы уже из-за границы этого мира. Загрубелые руки его холодеют, дыхание становится реже – он готовится уйти, палач лишь довершит начатое им самим.

Я не могу это вынести, сердце мое кровоточит. О, как больно теперь, как страшно! Увидеть истину, найти пристань – и в один миг потерять все.

Страх охватывает меня, страх и отчаяние.

Я то начинаю рыдать, то всхлипываю, как брошенный ребенок. У смертных бывают ночи, когда девушка становится женщиной, а я в эту ночь впервые стала ребенком. Ребенком, который обрел отца – и вот теряет его, чтобы остаться одному под мертвенным взглядом созвездий.

И даже теперь, у последней черты, на пороге расставания он отказывает мне в самом простом: он не хочет назвать свое настоящее имя. Это имя было бы для меня дороже всего на свете, я хранила бы его как драгоценную жемчужину. «Скажи, – молю, – скажи…»

Я прошу его, умоляю, но он лишь улыбается одними глазами. Какие у него глаза! Ради этих глаз я простила человечество, простила и полюбила его.

Однако он опять не говорит своего имени. Тогда я угрожаю ему, я говорю, что без имени не отпущу его, и только тут он поднимает на меня взор:

– Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет…

Я знаю, это английский поэт Шекспир, он гений. Но гений не выше жизни и смерти, и гений не отменит законов природы.

Утром его ведут на казнь.

Мы движемся длинными подземными коридорами. Охранники идут по бокам, голые по пояс, крепкие мышцы их блестят и переливаются в мерцающем отблеске висящих на стенах светильников. В руках у них ритуальные стальные мечи, так принято у нас. Он всего-навсего человек, и особых почестей ему не положено, но он хэшан Махаяна, и смерть его – тоже наше торжество, хоть и совсем небольшое.

Я иду чуть позади, платье мое мерцает кровавыми всполохами. Лицо мое бесстрастно, но сердце рвется на тысячи кусков. Это китайская пытка. С каждым шагом я чувствую, что кусок моего сердца отрывается и обрушивается в огненную пропасть. Скоро сердца совсем не останется, но ведь я могу жить и без сердца.

Перед тем как выйти из пещеры на яркий свет дня, он оборачивается и бросает на меня последний взгляд:

– Я научил тебя всему. Всему самому важному из того, что знал. Когда-нибудь ты вернешь этот долг…

2. Охота на дьявола

Сегодня этот день настал. Сегодня я верну свой долг.

Хэшан Махаяна не позволил себя спасти, но я могу спасти другого. Этот другой – учитель Тай.

Десять лет назад он переехал из Китая в Россию. Он учит здесь традиционному ушу. Это древнее боевое искусство, ему нет равных как по эффективности, так и по сложности обучения. Но одно дело – учить, и совсем другое – учиться. На мой взгляд, учитель Тай попусту тратит драгоценное время.

Однажды я подсмотрела, как он тренировал своих учеников.

Это были обычные люди, неуклюжие, недалекие, примитивные. От них не требовалось ничего сверхъестественного: их не заставляли бегать по отвесным стенам, прыгать с высоких скал или разбивать голыми руками огромные валуны. От них требовалось только добросовестно тренироваться, но и на это они были не способны.

Они не понимали простейших вещей, больше того, они даже не старались их понять.

Тренировка проходила на заднем дворе средней школы. Начиналась она в семь часов вечера, однако приходили ученики когда хотели: на полчаса позже, на час, на два. Некоторые заявлялись перед самым концом. Словом, дисциплиной здесь и не пахло. Попробовала бы я так тренироваться! Да меня просто бросили бы на съедение крокодилам, и были бы правы.

Нет, люди не могут перенять подлинную традицию, это слишком трудно. Ежедневно годами тяжело тренироваться – кто сейчас способен на это? В ушу есть методы трудные, есть методы сложные, есть методы трудные и сложные одновременно. Если метод не трудный и не сложный, он не является действенным – вот правило, на которое нужно опираться и которое неспособны понять современные люди. Все они взыскуют фанфа, хитрого способа, при помощи которого можно в короткие сроки стать мастером, но такого способа нет. Единственный способ – тяжелый труд и самоотречение.

Часами стоять столбом, стелиться по земле, как змея, взмывать в воздух, как ласточка, набрасываться, как тигр, отскакивать, как антилопа, бить пальцами в чан, наполненный гравием, так, что чернеют и сходят ногти, а глаза слезятся и слепнут – кто сейчас способен на такой подвиг? Вот именно поэтому лучшие времена ушу в прошлом, оно умерло с великими мастерами древности, а то, что есть сейчас, не имеет к этому никакого отношения. Исключение одно – традиция, которой учит мастер Тай.

Но, как уже говорилось, кроме учителя нужен ведь и достойный ученик, а взяться ему неоткуда. Тай, я знаю, ездит по миру и ищет такого ученика, и если он его найдет, это будет означать катастрофу для нашего племени.

Но он не найдет его…

Тем более трогательна его забота об учениках. Любой из этих недотеп постоянно чувствует его поддержку и защиту, но я вижу, что все это зря. В них нет даже такой простой вещи, как постоянство. Случись что, они не задумываясь бросят тренировки и предадут его. Для него ушу – это жизнь, для них – лишь времяпрепровождение.

Впрочем, что мне до его учеников, мне нужен сам учитель Тай. Как уже говорилось, я должна спасти его, но это не единственный мой долг, у меня есть и другая обязанность.

Я должна его убить.

Одно из двух, скажете вы, или убить, или спасти, совместить это никак нельзя. Знаю, что нельзя, однако придется.

Он – мастер-наставник школы Сокровенных Небес, или, как ее еще называют, ордена Стражей. Орден Стражей – наши злейшие враги, а мастер-наставник ордена – самый страшный из всех, вот почему нужно его убить.

Но он – непобедимый боец и последняя защита человечества, потому-то я и должна его спасти. Я не могу убить его сама и не позволю сделать этого никому другому.

Когда я увидела его в первый раз, то подумала, что случилось чудо. Мне показалось, я вновь увидела хэшана Махаяну. Нет, конечно, внешне между ними нет ничего общего, и однако же, они очень похожи.

Сейчас я понимаю, что в жизни своей не встречала более близких людей, чем учитель Тай и хэшан Махаяна. Временами мне кажется, будто Махаяна воплотился в учителе, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не кинуться к нему, не обнять его, лишь бы был рядом, не уходил никогда-никогда…

Может, однако, все это мне только кажется: после смерти Махаяны, погибая от отчаяния, я инстинктивно ищу такого же человека, как он. В каждом встречном я пытаюсь найти его черты. В одном вижу его улыбку, у другого – его глаза, у третьего такая же походка, как у Махаяны, но это всё внешние черты, необязательные, случайные. А учитель Тай имеет с ним внутреннее сходство: он так же, как и монах, озарен внутренним светом.

Во всем же остальном – да, они разные.

Махаяна был мягким, спокойным, улыбчивым, но внутри него был стальной стержень. Учитель же Тай снаружи словно сделан из алмаза. С виду он кажется несокрушимым, но внутри у него, я знаю, нежная душа. Хэшан Махаяна не способен был победить даже мышь. Учитель Тай – величайший из живущих мастеров боевых искусств. Один взгляд его может привести в трепет самых свирепых бойцов нашего рода.

И вот его-то я должна убить. Или, точнее, спасти.

Дело странное, жуткое, небывалое. Ничего более дикого не случалось в моей жизни и случиться не могло.

Люди вокруг думают, что имеют дело просто с мастером боевых искусств. Да, с мастером очень хорошим, выдающимся, необыкновенным – но все же с обычным смертным. Однако, как уже говорилось, учитель Тай никогда не был простым смертным. Он – посвященный даос, злейший враг нашего рода. Любой из наших не задумываясь отдаст жизнь, чтобы уничтожить учителя, – такова наша ненависть к нему.

А я, между тем, должна его спасти…

Временами я гляжу на себя и не понимаю, что происходит. Может быть, это бред? Может, я смотрю бесконечный кошмарный сон и не могу проснуться? Могла ли я подумать всего лишь год назад, что буду спасать даоса, да еще такого, как учитель Тай?

Наша пословица гласит: «Один убийца – лишь половина убийцы. Двое убийц – вот подлинный убийца!» Чтобы убить учителя, нужен подлинный убийца, именно поэтому рядом со мной мой брат Ху Юнвэй: мы вдвоем и есть тот самый подлинный убийца.

Приехав в Москву, мы сняли квартиру на Ленинском проспекте, недалеко от того места, где живет учитель. Квартира небольшая, двухкомнатная, но очень уютная. Удобная мебель, милая старушка-хозяйка, угощавшая нас чаем из пакетиков и собственноручно испеченным имбирным печеньем. Квартира так понравилась брату, что он решил завладеть ею, убив хозяйку.

С трудом я его отговорила, сказав, что поднимется шум, а наше задание так и останется невыполненным. Брат нехотя со мной согласился. Он не зол и не жесток, но проще, конечно, убить человека, чем искать с ним общий язык. Так, кстати, считают и сами люди.

Сейчас брат сидит напротив меня, листая журнал. Глаза его неторопливо перемещаются со страницы на страницу. Лицо неподвижно, словно вылеплено из глины и обожжено на медленном огне. Он похож на одного из воинов Терракотовой армии Цинь Шихуанди, и темно-рыжие волосы лишь усиливают это сходство.

Я сижу в кресле и смотрю на него. Иногда он отрывает глаза от журнала, улыбается одними губами и снова смотрит на страницу.

Я вижу себя его глазами: стройная, миниатюрная, дорогие джинсы от Кавалли, желтое пончо – сейчас я похожа на Милу Йовович из «Пятого элемента». Сейчас у меня такое настроение, и я похожа на нее. Что будет через пять минут, я не знаю, но сейчас я – Мила Йовович.

Вот так мы и сидим друг напротив друга, двое убийц: генерал армии Цинь Шихуанди и голливудская звезда.

Почему именно он, скажете вы, почему я? Да потому что мы с братом – самые ловкие, коварные и изобретательные шпионы на свете. Мы – лучшие в мире душегубы, мы вдвоем стоим армии диверсантов. Теперь от нас зависит смерть учителя Тая, а значит, жизнь всего нашего рода.

Да, мы лучшие среди лучших. Если надо, мы вдвоем одолеем армию охраны и убьем президента. Но то президент, кому он нужен? Учителя Тая убить гораздо сложнее.

Любой, кто его знает, скажет, что это и вовсе невозможно. Только не надо говорить это моему брату – нет на свете существа более гордого и непреклонного, чем Юнвэй.

– Мы – хули-цзин, лисы-оборотни, – говорит он, вздернув подбородок. Такая манера была у старых английских аристократов позапрошлого века, у них он ее и позаимствовал. – Нет ничего невозможного для нас ни на земле, ни на небе, ни в царстве Яньлована.

Он лукавит: для нас невозможное есть, и это учитель Тай, молодой еще китаец с густыми бровями, резко очерченным ртом и каменными скулами. Когда он наносит удар, раскалывается само пространство. Когда он перемещается, замирает время.

В честном бою с учителем у нас нет ни единого шанса, но мы и не хотим вызывать его на честный бой, это не в нашем обычае. Убить его нужно исподтишка, коварно, со спины, вот потому и послали нас.

Однако даже хитростью подловить учителя очень трудно: он чувствует опасность заранее и легко уходит от нее. Все наши планы, даже самые коварные, неизменно проваливаются один за другим.

Конечно, в этом есть и моя вина, а точнее сказать, скромная заслуга. Брат не знает этого и бесится. Но я должна хэшану Махаяне эту жизнь, и я ее спасу!

Впрочем, долг тут не при чем. Я спасу учителя без всякого долга, хотя бы за одно то, что он так удивительно похож на Махаяну.

Если об этом кто-нибудь прознает, меня не пощадят. Меня казнят самой страшной, самой чудовищной казнью, которая только существует на свете: меня ждет Бездна. Мука моя будет непомерна, страдания – бесконечны.

Но я не думаю об этом, я хочу только одного – спасти учителя. Говорю, и самой смешно: это все равно как если бы заяц мечтал спасти волка, а цыпленок – змею. Спасти учителя Тая значит подписать смертный приговор самой себе, однако чувство, которое родилось во мне с приходом Махаяны, выше страха смерти, выше долга, выше родственных связей.

Брат мой обескуражен. Впервые в жизни я вижу его растерянным.

– Тай – не человек, он – дьявол, – говорит мне брат. – Он даже больший дьявол, чем мы сами. Я не понимаю, как можно так выходить сухим из воды…

– Да ведь он же посвященный даос, он наставник школы Сокровенных Небес, – отвечаю я. Голос мой звучит ровно, но какой же восторг я испытываю, какую радость! О, хэшан Махаяна, ты бы гордился мной…

Лицо брата чернеет от злости, брови его смыкаются на переносице. Он не знает моих мыслей, но чувствует, что тут что-то не так.

– Учитель Тай – человек, а возможности человека ограничены, – сердито бросает он.

– Вот как? – Я прищуриваюсь. – Не хочешь ли проверить эти ограниченные способности в бою с ним один на один?

Брат глядит на меня внимательно, играя желваками. Глиняное лицо его начинает перекашиваться, рассыпаться, течь, словно по нему ударили молотком, но он овладевает собой, и лицо это снова затвердевает. Он ухмыляется и умолкает.

О, этот коварный братец, я вижу, у него уже готов новый план…

Что за план? Я ничего не спрашиваю, а он ничего не говорит. Умираю от любопытства, я ведь женщина.

На него ничего не действует – ни уговоры, ни хитрости. Брат молчит, молчит, молчит, а между тем план опасный, я это чувствую. От братца за версту разит кровью – верная примета, что задумка воплотится в жизнь, уж я его знаю.

Воплотится, говорите? Никогда в жизни! Я не дам убить учителя; умру сама, но не дам!

Похоже, Юнвэй меня подозревает. Может, конечно, мне так только кажется, но тогда почему он ничего не говорит о своем плане? В этот раз я привязываюсь с расспросами стальной пиявкой, вцепляюсь ему в горло, и в конце концов Юнвэй не выдерживает, однако говорит только, что нужно съездить кое-куда по делу.

Съездить по делу, значит? Хорошо, братишка, ты съездишь, но не один – рядом будет заботливая сестричка Ху Фанлань. Одного я тебя не отпущу, один ты поедешь на отдых, где не надо будет никого убивать.

Ох, как он разозлился, любо-дорого поглядеть! Перестал разговаривать, смотрит на меня волком. Оцените каламбур: лис смотрит волком.

А вообще мне плевать на его подозрения и злость, я боюсь только одного: что он захочет убить учителя сам, в одиночку.

Впрочем, до этого вряд ли дойдет: по правилам брат не может ехать на дело один – инструкция запрещает. Мудрая инструкция, правильная, согласно ей мы не можем разлучаться все то время, пока идет операция, потому что только от этого зависит наша жизнь. Наша никчемная, собачья, лисья жизнь, да пожрут ее самые мерзостные из дьяволов!

Любой из хули-цзин, столкнувшись в честном бою с мастером-наставником школы Сокровенных Небес, обречен, его не спасет ни сила, ни ловкость, ни оружие – так уж предопределено. Однако два лиса, объединившись, уже кое-что могут. Например, по очереди отвлекая мастера, они могут попытаться сбежать. У одного лиса перед мастером нет ни единого шанса, у двух такой шанс появляется. Двое на одного. Негусто, но лучше, чем ничего.

Брат, конечно, все равно пытается улизнуть, однако я же его сестра и все его хитрости знаю с детства. Он неслышно подходит к двери: не скрипнет ни единая половица, не колыхнется воздух – и тут я вырастаю перед ним, словно из-под земли, невинно моргая ресницами.

– А как же инструкция, дорогой Юнвэй?

Он угрюмо оглядывает меня с ног до головы, разворачивается и идет обратно. Больше он со мной не разговаривает.

Плевать, дорогой и любимый брат, лично мне все равно. Главное достигнуто: пока я рядом, ты не сможешь навредить учителю. А я буду рядом все время.

Брат сидит в кресле и делает вид, что читает журнал. До чего они глупые, эти мужчины, со своей маскировкой – журнал-то женский. Я делаю вид, что навожу красоту. Человеческая косметика мне без надобности, я красивее всех местных королев красоты, вместе взятых, но у этой косметики есть один плюс – она меня маскирует, делает похожей на бесцветных человеческих женщин. Волшебный огонь, пылающий в моем теле, как в сосуде, теперь почти не виден.

По радио говорят, что в городе объявлено чрезвычайное положение: по Москве носится грузовик, водитель-наркоман обезумел, и остановить его не удается. Власти просят горожан по возможности никуда не выезжать и даже не выходить из дома. Я думаю, что по городу катит сама смерть, и мне становится не по себе. Сколько людей могут погибнуть невинно!

Брат, конечно, слушает эту новость безразлично – что ему какие-то люди? Сейчас он уснет от скуки. Ах нет, я ошиблась… Он поднимает голову, глядит на часы и встает.

– Кажется, пора, – говорит он.

Я тоже поднимаюсь, улыбаясь ему самой обаятельной из моих улыбок. Даже жалко, что он мой брат – любой другой лис умер бы сейчас от вожделения.

– Едем, конечно, вместе? – говорю я, думая, что он опять пойдет на попятный. Но нет, Юнвэй кивает.

– Вместе, – говорит он, глядя куда-то мимо меня.

Что такое, мои улыбки не действуют? Впрочем, спохватываюсь я, они и не должны действовать, ведь это мой брат.

Мы выходим из дома. День пасмурный, на стоянке возле подъезда вяло поблескивает стеклами арендованный джип. Лендкрузер, фи! Я взяла бы как минимум порш-кайен, а лучше ламборгини, красный, со стремительными линиями.

Однако брат, конечно, прав: ламборгини слишком бросается в глаза. Другое дело лендкрузер, мощный, но неброский, грязно-серого цвета, как немытый асфальт, – такой цвет отлично сливается с любым местным пейзажем, машину почти не видно, и это правильно: незачем мозолить людям глаза. Миссия у нас слишком важная, чтобы рисковать попусту.

Мы садимся в машину. Внутри она выглядит посимпатичнее: тонированные стекла, салон хайтек, стального цвета мягкие сиденья, даже экран телевизора над верхней панелью. Машина большая, рассчитанная на крупногабаритных европейцев. Мы с братом спокойно можем улечься здесь спать, и еще место останется. Но сон придется отложить до другого раза.

Отъезжаем от стоянки, выезжаем на Ленинский проспект, разворачиваемся на светофоре и летим в сторону области. Мимо нас проносится гигантский древний космонавт, у ног его лежит яйцо доисторического ящера.

– Куда мы? – спрашиваю я.

– Скоро узнаешь, – отвечает брат. Лицо у него загадочное и слегка торжествующее.

Такой ответ мне совсем не нравится, а еще меньше мне нравится его физиономия.

– Не доверяешь мне? – говорю я напрямик, и вид у меня оскорбленный.

Когда хочешь кого-то обмануть, лучше делать вид, что это тебя обманывают. По счастью, мысли мои он читать не может. Как и я его, впрочем, но уже к сожалению.

Юнвэй так на меня глядит, что сразу ясно: не доверяет. Но сказать вслух все-таки не решается. У нас, хули-цзин, родственные связи прочнее земного притяжения. Преодолеть законы физики можно, преодолеть наши законы – нет. Иногда люди гордятся своей любовью к родственникам; бедные, они просто не знают нас. «Крепка, как смерть, любовь», – сказал один древний мудрец. Наша родственная любовь сильнее смерти.

Что бы ни случилось, брат готов умереть за меня. Как, впрочем, и я за него. Наверное, рано или поздно это придется сделать, но не сейчас, нет, не сейчас.

Я гляжу по сторонам. Мы выехали на Киевское шоссе, пересекли кольцевую автодорогу и едем прочь от города. Несемся мы быстро, джип глотает километр за километром. Я скашиваю глаза на брата – и вместо его лица вижу свое отражение в темных зеркальных очках. Он открывает бардачок, шарит в нем, вытаскивает еще одну пару и протягивает мне.

– Зачем это? – говорю я.

Брат только ухмыляется.

– Солнце, – отвечает он и умолкает.

Никакого солнца нет и в помине, но очки я послушно надеваю. Неизвестно, что будет дальше, лучше не раздражать его попусту.

Я надеваю очки, и меня словно током бьет. Они, конечно, тут не при чем – я замечаю, что перед нами едет черный БМВ. Он слишком похож на машину учителя Тая. Надеюсь, что ошиблась, гляжу на номер – нет, никакой ошибки, это он.

Мое сердце падает: Юнвэй что-то готовит, а я и не знаю, что. Спокойно, говорю я себе, нельзя себя выдать. Ах, братец-братец, я тебе это припомню… Но что же он придумал?

Мы сбрасываем скорость и пристраиваемся в хвост к черному БМВ. Наших лиц он не увидит – стекла тонированные, а вот нам видно все.

На переднем сиденье рядом с учителем сидит какой-то парень, видимо, один из учеников. Это меня немного успокаивает: миссия наша строго секретна, убить учителя Тая при свидетелях мы не можем.

Правда, есть и другой вариант: вместе с учителем убрать свидетеля…

Брат все время поглядывает на часы. Ждет чего-то?

Часы у него хорошие, брегет. Суточный календарь, второе время, ремешок из крокодиловой кожи… Все-таки он щеголь, ему надо было переродиться человеком, среди лис мало кто может оценить его вкус.

– Надеюсь, ты не натворишь глупостей, – говорю я ровным голосом. – Вокруг полно людей, им незачем знать о наших разборках с даосами.

– Не беспокойся, все будет чисто, – отвечает он.

– Чисто – это как? – спрашиваю я, прикидывая, что он задумал. Стрелять мы не можем: в борьбе с даосами огнестрельное оружие запрещено. Не помню, откуда взялся такой запрет, но и мы, и даосы блюдем его свято. Если доходит до убийства, убиваем незаметно, скрытно и тайно, не вмешивая в свои дела полицию и власти.

В любом случае, действовать сейчас надо наверняка, иначе мы себя раскроем, и тогда охотники и дичь поменяются ролями.

– Увидишь, – говорит он.

Увижу… Конечно, увижу, только будет поздно. Надо срочно узнать, что он готовит. Расспрашивать его, уверена, бесполезно. Попробую раскачать ситуацию.

– Глупо ехать так открыто, – говорю я. – Мы у него на хвосте уже пару минут. Не боишься, что он нас заметит?

– Когда заметит, будет поздно, – ворчит брат. Терракотовое его лицо не дрогнет, тем не менее он все-таки выжимает газ и обгоняет БМВ. Пролетая мимо, я успеваю бросить взгляд в салон.

За рулем сам учитель Тай, рядом с ним кто-то долговязый и светловолосый – я, впрочем, его не разглядела, да он меня и не интересует. Лицо учителя спокойное, даже веселое, но в тот краткий миг, что я гляжу на него, ощущение грядущей беды, неминуемой и страшной, наполняет мою душу.

Джип наш проносится мимо БМВ и снова перестраивается в средний ряд. Теперь мы едем не сзади, а спереди машины учителя.

Я все еще ничего не понимаю. Лицо брата бесстрастно, как у нефритового Будды из шанхайского монастыря Вофосы. Что ж, будем ждать.

Я поглядываю по сторонам, иногда смотрю в зеркало заднего вида. БМВ едет в десятке метров, учитель Тай спокоен. Неужели интуиция изменила ему, и он ничего не чувствует?

– Пристегнись! – вдруг велит мне брат.

– Что?!

– Пристегнись!!!

И, не дожидаясь, сам перегибается через сиденье, хватает ремень безопасности и пристегивает меня к креслу.

– Что ты делаешь? – с тревогой говорю я, и мне вдруг становится страшно.

Но он ничего не отвечает, он глядит теперь только вперед.

Я тоже смотрю вперед – и холодею: навстречу нам несется грузовик. Рычащее пыльное чудовище с тупой иссеченной мордой и квадратными желтыми глазами, огромное, быстрое, непреодолимо мощное. Внутри него вцепился в руль человечек, лицо его перекошено, он думает, что управляет этим зверем. Но у зверя давно есть своя воля, и он, изрыгая дым и смрад, наваливается прямо на нас. Водитель дает отчаянный гудок.

Я покрываюсь холодным потом. Это и есть план брата? Он хочет, чтобы грузовик протаранил машину учителя Тая?! Но сначала он протаранит нас…

Через секунду я понимаю, что ошиблась. Грузовик мчится, а точнее сказать, летит по своей полосе. В какой-то момент я думаю, что мне почудилось и он здесь случайно, все это – просто совпадение.

Но тут брат изо всей силы бьет по тормозам. Они визжат, срабатывает АБС. Едущий сзади учитель Тай понимает, что сейчас столкнется с нами. Он выворачивает руль влево, уходя от удара. Однако из-за джипа он не видит встречной полосы, не видит грузовика, на полном ходу летящего нам навстречу…

Обычные женщины в такой ситуации закрывают глаза, но я не человек, я – хули-цзин, и я вижу все.

БМВ выносит на встречную полосу, прямо под многотонный удар грузовика. Его разворачивает к грузовику правым бортом – тем, где сидит ученик. На миг в душе моей загорается надежда: учитель Тай сидит с другой стороны, он нечеловечески крепок и может выдержать, если удар не будет прямым. Погибнет ученик, но сам учитель…

Однако он видит, видит сам, что под ударом оказывается его спутник. В последнее мгновение он успевает довернуть руль, выводя ученика из-под удара и попадая под него сам.

С ужасным грохотом грузовик врезается в БМВ…

3. Дорогая аппаратура

Я помнил, как день начался, но никак не мог вспомнить, чем он закончился.

Я сидел на кровати. Простыни вокруг были белые, накрахмаленные и слепили глаза, словно снег на полюсе. Слева от меня тоже была кровать, пустая, и еще одна напротив. В ней сидел какой-то незнакомец, худой, светловолосый, с запавшими глазами и черными кругами под ними. Его правая бровь была рассечена и зашита, пересохшие губы обветрились, вокруг рта пролегли резкие черты. Кто это? Почему молчит и смотрит на меня так пристально?

Я шевельнулся – шевельнулся и он. Я поднял руку – он тоже. В голове у меня прояснилось: это зеркало. Но зачем же ставить его перед самым носом? Чтобы напугать пациента до полусмерти?

Интересно, сколько я здесь лежу? День, неделю, месяц?

На миг мне становится хуже, я ложусь и закрываю глаза. Потом, отлежавшись, снова сажусь. Зачем я это делаю, я и сам не знаю.

Так продолжается какое-то время, я как на качелях: хуже – лучше, лег – сел. В палате две кровати, а не три, как я думал сначала. На одной лежу я, вторая пустая. Две тумбочки, зеркало, бледно-зеленые, словно по ним травой мазнули, стены.

Иногда заходит медсестра, женщина лет тридцати, крашеная блондинка, в белом же, как и простыни, халате. Недовольно глядит на меня, говорит, что я себя плохо чувствую, что мне нельзя сидеть, что надо лечь. Повторяет это раз за разом, одними и теми же словами, как заевшая патефонная пластинка.

Лица ее я не могу разглядеть, но почему-то замечаю, что у нее облупившиеся ногти. И еще голос… глуховатый и какой-то надтреснутый.

– Надо лечь… нельзя сидеть… вы себя плохо чувствуете… – поскрипывает над ухом медсестра. Поскрипывает исправно, но на меня не смотрит. Что, в самом деле, на меня смотреть – на мне узоров нет и цветы не растут. Да, кажется, ей все равно, плохо я себя чувствую или уже окочурился, – она выполняет свою работу. Не хуже прочих, надо сказать, то есть пользы никакой, но и вреда особого нет.

– Вы себя плохо чувствуете… – по тридцать третьему разу заводит медсестра.

Интересно, откуда ей знать, как я себя чувствую, думаю я, но не спорю, а послушно ложусь. Однако стоит ей выйти, снова сажусь на кровати, простыни снова слепят глаза до мороза.

Сначала я старался делать все как положено, пытался лежать. Однако лежать я не мог, меня начинало клонить в сон, и в этом было что-то нездоровое, что-то опасное. Не в сон меня клонит, а в смерть, догадался я наконец, и если заснуть сейчас, то больше никогда не проснешься… Я гнал глупые мысли, но это было сильнее мыслей, это было чувство, глубокое и черное, как пропасть под ногами. Ноги мои уже висели над этой пропастью, взгляд утопал в ней…

Да, спать было нельзя, надо было вспомнить что-то очень важное, и вспомнить это надо было именно сейчас, не потом и не завтра.

Среди мутных и обрывочных мыслей вдруг всплыла одна ясная: это называется ретроградная амнезия, понял я. То, что со мной случилось. А я теперь – ретроградный амнезист. Глупость, чушь собачья, лезет в голову всякая ерунда, а главного вспомнить не могу.

А что главное? Что именно надо вспомнить? Может, начать с того, кто я такой? Хорошо, давайте так, если по-другому нельзя. Я – Александр Юрьевич Липинский, двадцать шесть лет, журналист, окончил ИСАА. Рост – метр восемьдесят пять, вес – семьдесят восемь килограмм, волосы русые, глаза карие.

Что дальше? Что дают мне эти карие глаза, будь они неладны?! Какое это имеет отношение к жизни и к тому, что мне надо вспомнить? Нет, все это запутывает дело еще больше. Не в имени дело, не в имени и образовании, не в росте и не в весе. И вообще ни в чем…

В очередной раз заглянула медсестра, стала говорить, что я плохо себя чувствую, что надо лечь, надо поспать. Я слушал этот унылый голос, слушал, и вдруг в голову мне пришла гениальная идея: зачем вспоминать самому, если можно спросить? Я и спросил:

– Почему я здесь?

Медсестра посмотрела на меня по-коровьи: смесь непонимания и покорности отразилась на ее белесом лице. Чистый ослик Иа-Иа, потерявший свой хвост.

– Почему вы здесь? – уныло повторила она следом за мной.

– Да, – кивнул я. – Почему я здесь?

– А вы что, хотите выписаться? – спросила она.

Я вздохнул. Кажется, не я один все забыл. Если так пойдет дальше, борьба со склерозом может перейти в эпическую стадию и даже захватить все планету.

Начнем по порядку. Итак, это, скорее всего, больница, но все-таки не мешает уточнить. Вот и уточним.

– Это больница?

– А что же это, по-вашему?

Нет, я ошибся в выражении ее лица. Ничего коровьего тут не было, напротив, что-то свинячье, свинское, туповатость пополам с наглостью.

Не люблю, когда на вопрос отвечают вопросом – такой разговор может не кончиться никогда… Так оно и бывает у нас в России – разговоры либо вообще ничем не кончаются, либо не кончаются ничем хорошим. Придется, видно, отвечать на свои вопросы самому…

– Значит, я болен? – предположил я вслух, как бы обращаясь к самому себе.

– А вы как думаете?

Я посмотрел по сторонам и понял, почему вокруг не было никаких предметов: доведенные до бешенства пациенты могли употребить их против больничного персонала. Но мне терпения не занимать. Допрашивать глупую медсестру – дело гораздо более легкое, чем столбовое стояние чжань-чжуан.

– Чем же я болен?

Она открыла было рот, чтобы ответить очередным вопросом, но запнулась. Единственный вопрос, который здесь подходил: «А вы как думаете?», но его она уже задавала. Такие люди, я заметил, больше всего боятся повториться, так их в школе научили: два одинаковых слова рядом не ставить, и я ловко это использовал.

Мое коварство, видно, разозлило медсестру не на шутку. Сбитая с ритма, она поглядела на меня сердито, но все-таки ответила:

– Вы не больны. У вас сотрясение мозгов.

Так и сказала, медицинский работник: сотрясение мозгов. Апофеоз профессионализма. Если так пойдет дальше, то скоро нам, больным, придется ставить диагноз самим себе. И самим же себя лечить.

Я замолчал. С такими людьми, как эта медсестра, человеческое поведение не годится, тут нужна особая тактика. Для достижения результата лучше всего вообще забыть об их существовании. Они начинают беспокоиться, и вот тогда из них можно что-то выудить.

Тактика моя сработала. Медсестра сначала хотела уйти, но, видя, что я молчу, засомневалась. Она взялась взбивать подушки на соседней, пустой кровати, искоса при этом на меня поглядывая.

Я по-прежнему молчал и не глядел на нее. Лицо сделал сосредоточенное, хоть это было нелегко – болела голова. Или, выражаясь медицинским языком, ныли сотрясенные мозги.

Наконец медсестра не выдержала.

– Что? – вызывающе спросила она.

Другой наверняка бы не выдержал и что-нибудь сказал на это, но я знал, главное – молчать, пусть хоть сто раз спросит.

– Вы хоть помните, чего вы здесь оказались?! – Медсестра перешла в наступление.

Вот это был уже добрый знак, можно двигаться дальше. Нет, я опять ничего не произнес, просто поднял голову и посмотрел на нее.

– Вы в аварию попали, – продолжила она, ободренная моим вниманием.

Попал в аварию. Я напрягся, пошарил мыслью в закоулках памяти – нет, определенно ничего не помню. Какая авария, где…

– Меня что, сбили? – Рано или поздно заговорить все равно бы пришлось.

– Какое сбили! Вы в машине ехали. Это у вас амнезия. В машине вы ехали, уважаемый… Грузовик вас ударил. Под счастливой звездой родились, ни одной царапины, только мозгов сотрясение. А товарищ ваш в реанимации.

Товарищ в реанимации?.. Молния сверкнула перед моим взором, и я все вспомнил!

Каждую осень у нас проходили двухдневные семинары. Выбирали дом отдыха, заселялись в нем на выходные, тренировались с утра до вечера. Каждый день четыре тренировки, каждая по два часа. Первая начиналась в шесть утра. Потом был завтрак. Потом вторая, в десять часов. Потом обед. Небольшой отдых, и еще одна тренировка. Потом ужин, и после ужина еще одна. Всего четыре. К концу выходных народ переставал что-либо соображать, ходил как на автопилоте, но зато происходил качественный скачок в понимании ушу. Кто не понимал, тот чувствовал, хоть даже и спинным мозгом, спинной-то мозг у всякого есть.

В этот раз решили присмотреть новый дом отдыха. Договорились с учителем, я подъехал к нему домой, выехали на его машине – так было удобнее.

Всю дорогу мне было как-то не по себе, что-то сжималось в груди, подташнивало, но я на это внимания не обращал. Меня, как посижу перед компьютером подольше, в машине потом всегда укачивает. Это, говорят, разновидность морской болезни, оттого что экран все время незаметно мерцает.

Только сейчас я понимаю, что компьютер тут не при чем, это был просто страх, страх перед тем, что должно было случиться.

Помню, как на шестьдесят первом километре нас джип обогнал, неприятный такой, грязного какого-то цвета. Сначала повисел немного за спиной, потом вышел вперед.

А потом дорога кончилась. Помню визг тормозов, мы уходим влево, на встречную, и прямо на меня несется грузовик. Да, прямо на меня.

Теперь понятно, почему я здесь. Непонятно только, почему живой? И где учитель?

Я снова посмотрел на медсестру. В ее глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. Или мне только показалось?

– Вы сказали, товарищ в реанимации? – голос мой звучал хрипло. – Где у вас реанимация?

– Где надо, – отрезала она. Насчет сочувствия я ошибся. – Вам зачем, все равно вставать нельзя… А ему уж ничем не поможешь…

Я молча отпихнул ее в сторону, встал и пошел вон из палаты. Дверь не сразу открылась – непонятно было, тянуть ее или толкать, да еще и медсестра под ногами путалась, кричала что-то истошным голосом.

В голове у меня мутилось, я покачивался, но даже не думал об этом. Колоколом билась одна мысль: учитель в реанимации… в реанимации… ничем не поможешь…

Я знал, что это все глупость, вранье, что этого не может быть. Что она болтает, дура?! Если я выжил, то учитель должен был выжить и подавно, ведь он необыкновенный, он самый сильный человек на свете, его невозможно убить. Нет-нет, все это какая-то ошибка…

Я шел по коридорам, за мной трусила перепуганная медсестра. Она голосила на всю больницу, видимо, требовала, чтобы я вернулся, но я не слышал ее, да и не слушал.

Навстречу попадались палаты, из них с любопытством выглядывали больные, привлеченные криками. Лица их были нечеткие, размытые, на всех лежала печать какой-то обреченности. Никто не пытался меня задержать, да никто и не смог бы.

Реанимацию я узнал сразу. Но не потому, что на ней висела табличка, – рядом стояли ребята: Юра, Леша, Стас. Наши ребята, мои братья по школе. Их было трое, все они смотрели в пол, почему-то все трое были одеты в черное.

Я подошел поближе и понял: нет, одеты они все по-разному, просто лица у всех троих были черные. Черные и безнадежные.

Когда я подошел, они подняли головы на миг и снова уставились в пол.

– Это неправда… – сказал я.

Все молчали.

– Это неправда, – с угрозой повторил я. – Неправда, понятно? Вранье! Я не верю… Не верю! Нет, не верю…

Мне стало дурно, я закачался и едва не упал на пол, но меня подхватили и посадили на скамеечку рядом с реанимацией. Мимо прошла крашеная медсестра, злобно выплюнув:

– Ненормальный!

Голова перестала кружиться. Я поднял глаза на ребят. Они на меня не смотрели.

– Там что? – спросил я. – Ну, что молчите? Ему операцию сделали, да?

Юра покачал головой. Он что-то сказал, однако я не слышал его. Слова не доходили до сознания, словно говорили на иностранном языке, но слышать было и не нужно. Я чувствовал, что знание появляется в моей голове само, словно из воздуха. Кто-то говорил со мной, отвечал на мои вопросы, даже на те, которые я не задавал.

Нет, учителю не делали операцию. С ним невозможно ничего сделать, травмы слишком тяжелые. Он просто лежит, он в тяжелейшей коме.

– Что говорит врач?

Врач говорит, что травмы несовместимы с жизнью. Удивительно, говорит врач, что он вообще до сих пор жив.

– Ну да, – сказал я. – Врач не знает, почему он жив, но мы-то знаем… Он жив, и он будет жить, что бы там ни говорил этот идиот.

Конечно, про идиота это я зря: он же обычный врач, который не знает, с кем имеет дело, но мы-то знаем. Да, мы знаем.

Я теперь думал вслух.

– У него кома, – думал я. – Это ничего. Он на искусственном жизнеобеспечении. Надо поговорить с доктором. С другим, с хорошим. Надо готовить к операции.

– Да какая там операция, – уныло сказал Стас. – На нем живого места не осталось. Грузовик прямо в него въехал, от водительского сиденья одна дыра.

– А как же тогда я?! Как я живой остался? – Голос мой сорвался на высокой ноте, я закашлялся, долго не мог отдышаться.

– Так и остался, – сказал Юра, и в голосе его прозвучала неприязнь. – Он между тобой и грузовиком встал.

В глазах у меня потемнело. Выходит, это я во всем виноват… Если бы не я, он просто выпрыгнул бы из машины, он умеет двигаться удивительно быстро. Выпрыгнул бы – и остался бы жив. Но я рохля и тюфяк, я не успел понять, что происходит. Он знал, что меня раздавит, и потому встал между мной и смертью живым щитом.

Это кажется безумием – как человек может встать на пути несущегося грузовика? Но он мог. Он был необыкновенным учителем. Необыкновенным было не только его мастерство, необыкновенными были его человеческие качества.

Я пошел к доктору. Завотделением был молод, вежлив, с модной мелированной стрижкой, на руке – золотой «Ролекс». Все лицо было острое – подвижные острые глазки за стеклами очков, острый нос, острый подбородок, даже щеки казались острыми. Он словно протыкал пространство перед собой.

– Операция, – сказал я.

Я не спрашивал, я утверждал. Пока человек жив, можно попытаться его спасти.

Доктор на миг выдвинул острые зрачки, изучил меня и ответил, что ни о какой операции не может быть и речи.

– Нечего оперировать, – сказал он. – Это просто тело. Хотите посмотреть?

Я глянул в лицо доктору и содрогнулся. Глаза его округлились, в них плескалась смерть.

– Тот факт, что мозг еще подает сигналы, – не более чем казус. Назовите это чудом, чем угодно, но долго это не продлится. Надо смириться с неизбежным.

– Нет, – сказал я. – Надо поддерживать в нем жизнь. Он не может умереть.

– Он умрет, как только мы отключим систему жизнеобеспечения.

– Тогда не надо ее отключать…

– Это очень дорогая аппаратура, – многозначительно сказал доктор. Тут я увидел, что глаза у него не только острые, но и очень внимательные и цепкие.

– Неважно, – сказал я. – Мы все оплатим.

Доктор заколебался, но врачебный долг, видимо, взял верх над стяжательством.

– Должен предупредить, что спасти его невозможно…

Я мотнул головой. Я не желал ничего слушать.

Доктор поглядел на меня пристально, пожал плечами.

– Дело ваше, – сказал он. Потом приблизил лицо, снял очки, уколол меня зрачками и спросил вкрадчиво:

– Одного я не понимаю: какой смысл?

4. Мистер и миссис Фокс

Смысл, конечно, в этом был, но знал его один я, потому и летел сейчас прямым рейсом Москва – Пекин.

Самолет летел ни шатко ни валко, дребезжал и вибрировал на каждой, даже самой ничтожной, воздушной яме, гудел обиженно и все норовил ухнуть вниз, словно примериваясь, как бы поудобнее отдать богу душу, а заодно забрать с собой на тот свет пассажиров и весь экипаж. Только нечеловеческими усилиями пилотов все-таки пробирался он сквозь облака, держась на их железной воле и нежелании грохнуться с высоты девять тысяч метров и разбиться в несъедобную металлическую лепешку.

Воздушное судно было старенькое, по размерам скромное, от силы человек на девяносто, да и тех не набрали, половина сидений была пустая. И немудрено – низкий сезон, а билеты дорогие.

Имя самолету дали красивое – Butterfly, «бабочка», сам же лайнер был обшарпан до невозможности. Еще в аэропорту, поднимаясь по трапу, увидел я полустертое название авиакомпании, Flyfly, выписанное голубыми буквами по серому от времени боку. Первая буква в названии вытерлась совершенно, что придавало всему самолету какую-то несерьезность, как будто его только что собрали в каком-нибудь частном гараже.

Те же потертость, простота и невзыскательность царили и внутри салона. Если и были здесь какие-то надписи, от долгого употребления они почти исчезли, как это бывает с бранными словами на заборе. Лишь кое-где отдельные буквы, отпечатанные тем же фирменным голубоватым кеглем, отсвечивали на стенах, как останки древнеегипетских наставлений воздушным богам.

Капитан перед полетом пассажирам не показался – наверное, к лучшему. Судя по голосу, был он не слишком трезв, или, как выразились стюардессы, «шел на бровях». Про то, как самолеты ходят на автопилоте, слышали многие, но вот ходьба на бровях – это только наше, русское изобретение.

В стюардессы авиакомпания Flyfly брала почему-то исключительно немолодых дам слоновьей наружности, в синих робах и с полным ртом золотых зубов. Наверное, такие просто дешевле стоят, чем молодые и симпатичные. Таких работниц в России называют тетками, ими пугают непослушных детей. Позевывая и толкая пассажиров широкими бедрами, тетки ходили по салону, разнося закуски и крепкие напитки.

От употребления напитков пассажирам делалось нехорошо, они кричали и лезли выяснять отношения. На это время тетки прятались и ждали, когда скандал утихнет сам собой.

Сиденья в самолете были неопределенного цвета, жесткие, потертые, а мое вдобавок оказалось еще и сломанным – назад не опускалось. Расстояние между рядами было совсем небольшим, я не мог даже толком откинуться в кресле, а лететь, между тем, предстояло восемь часов.

Впрочем, все эти раздражающие мелочи были к месту – без них было бы совсем нестерпимо. Они отвлекали меня, не позволяя думать о случившемся. Отчаяние поселилось в моем сердце, но я не давал ему поднять голову: разглядывал обстановку, смотрел на стюардесс, слушал крики быстро пьянеющих пассажиров. Читать я не мог: буквы прыгали перед глазами, в груди то закипало, то становилось холодно…

Дознаватель в ГИБДД, жирный, лысый, с золотой цепью на потной груди, сказал:

– Нехорошо вышло, из-за вашей невнимательности люди пострадали – водитель грузовика нос сломал.

Дознаватель был в штатском и сильно страдал от жары. Он утирался грязным носовым платком и бегал глазами по сторонам. Но меня поразили не его глаза, больше всего меня почему-то поразила его цепь.

«Почему у него золотая цепь?» – думал я, тупо глядя на дознавателя.

Он же, видя, что я молчу, снова утерся с протяжным вздохом.

– Вот из-за таких, как этот ваш… – он посмотрел в протокол, – …господин Тай, у нас и страдает безопасность на транспорте. Понаехали, понимаешь ли, а людям проблемы…

Я ударил, молча и страшно.

Сейчас мне, конечно, было стыдно: я должен был убить его с одного раза, как минимум изувечить. Но я был еще слаб, а ребята знали меня и следили за каждым движением. Повисли на мне, как питбули, и я не дотянулся. А они уже вцепились мертвой хваткой, выволокли из кабинета.

Дознаватель остался жив и здоров, только напуган был до невозможности – некоторых дураков пугает стол, расколотый пополам ударом кулака… Глупые люди, они не знают, что́ на самом деле страшно.

Теперь я летел в самолете и тупо глядел в окно. В нем ничего не было, только обрывок синего неба, облака и кусок крыла с элеронами. Все эти предметы находились отдельно друг от друга и никак не могли пересечься в моей голове.

Если бы можно было заснуть, это было бы счастье: я не спал уже двое суток, просто не мог.

Рядом со мной, прямо у окна, сидела китайская старушка – маленькая, морщинистая, быстроглазая. Одета она была с шиком: брючный костюм в кремовую полоску, зеленый шарфик, на руке – дорогой нефритовый браслет с разинувшей пасть змеей, на ногах – модельные туфли, такие крохотные, что я поневоле задумался, не бинтовали ли ей ноги в детстве…

Но тут же и усомнился: сколько ей тогда лет? Ноги девочкам из знатных фамилий бинтовали до Синьхайской революции 1911 года, ей что, перевалило за сотню? Не похоже, бодро выглядит для такой древности. Да и двигается легко, свободно, с переломанными ступнями так не выйдет. Нет, бинтование тут не при чем, просто у маленькой старушки и должны быть маленькие ноги, вот и все.

Перехватив мой взгляд, старушка заулыбалась приветливо. Ободряюще сжала кулак – рот фронт, дескать, с нами не пропадешь. Я вяло улыбнулся в ответ. Китайцы с нами, иностранцами общаются как с глухонемыми – языком жестов. Почему бы и нет? Иностранцы же не могут знать китайский язык, а китайцы хоть и знают все на свете, но им так просто удобнее.

Принесли обед, и моя соседка оживилась. Обед – дело святое для любого китайца, с обедом не шутят. Старушка стала энергично тыкать пальцем то в один судок, то в другой:

– Чжэ ши шэммэ? [5] – требовательно спрашивала она.

Тетка в робе не знала китайского, зло объяснялась по-английски. Она отплевывалась иностранными словами, с отвращением глядя на старушку.

– Фиш, – говорила она неприязненно. – А это – чикен. А вон то – фиш. А это, говорю, чикен. Андестенд, бабуля?

– Андестенд, бабуля, – кивала китаянка, вопросительно глядела на меня. – Шэммэ исы? [6]

Я вздохнул. Откуда ей знать, что я говорю по-китайски? А вот поди ж ты, догадалась…

– Чже ши као юй, – сказал я, показывая на первый судок. – На ши муцзи жоу [7].

– О! – сказала старушка и показала большой палец. – Хорошо говоришь по-китайски.

– Что вы, – привычно буркнул я. – До хорошо мне еще очень далеко…

– Ничего, – сказала старушка. – Ты еще молодой, надо много учиться.

Этого я и опасался. Сначала мне объяснят, какая древняя и великая китайская культура, которой мне надо учиться, потом начнутся долгие расспросы: кто я, да откуда, да почему так хорошо говорю по-китайски.

Но старушка – звали ее мадам Гао, Гао нюйши – почему-то не стала меня донимать. Это случается с китайцами, они вдруг проявляют удивительную деликатность. Вот и мадам Гао меня не трогала, только время от времени поворачивалась, тыкала пальцем в облако за окном и поднимала большой палец, как бы говоря: «Отличное китайское облако! Вот у кого надо учиться!»

Мне надоело кивать и я сделал вид, что разглядываю соседей.

Через проход сидела пара – два китайца, молодой человек и девушка, оба рыжеволосые. Короткий ежик парня отдавал в красноту, как у лисы-огневки, длинные волосы девушки цвели нежным солнечным оттенком. Это показалось мне странным. Нормальный цвет китайских голов – черный, без всяких оттенков. С другой стороны, мир становится более открытым, кто сказал, что краситься могут одни японцы?

Еще одна вещь меня удивила, пока я разглядывал парня. На китайцах вообще-то неважно смотрятся европейские костюмы: они или велики им, или рукава длинны, или плечи топорщатся. А на этом рыжем костюм-тройка сидел как влитой, его словно вбили в этот костюм, словно пулю в патрон.

Глаза его были по моде спрятаны за солнцезащитными очками – вылитый гангстер из кино про триады. Ну, это как раз понятно: в Китае самая романтическая материя – деньги, а у бандитов из триад этой самой материи – куры не клюют, вот все и косят под них. Надел темные очки – стал рыцарем с большой дороги, все боятся и уважают.

Но тут я разглядел сидящую рядом девушку, и мне стало не до парня. Мы встретились глазами – и я застыл как громом пораженный. Глаза ее оказались нестерпимой синевы. В груди моей возник и жар, и холод. Иной раз говорят, что глаза подобны небесам, но при чем тут они? Не было в природе неба такого же глубокого, как ее глаза.

Как странно и необыкновенно, что у нее такие глаза, думал я. Ведь у китайцев у всех не только волосы, но и глаза черные. Нет тут кареглазых, сероглазых, зеленоглазых, и уж подавно не найти с голубыми глазами. А здесь прямо на меня смотрела сама синева, и от этого в груди моей образовалась пропасть, и сердце билось на самом краю этой пропасти.

Китаец заметил, что я гляжу на нее, и что-то бросил ей резко и отрывисто. Девушка снова коротко глянула на меня, уколола в сердце иголкой и отвернулась.

Я забыл обо всем на свете. Я сидел оглушенный, опьяненный, с остановившимся дыханием.

Не знаю, сколько я так сидел – время прервалось, я ничего не видел, звуки не достигали моих ушей. Я несся в открытом космосе, звезды слепили меня, космический ветер опалял сердце. Я был подобен Брахме, когда он создавал первые миры. Я был Вселенной, и Вселенная была мной, я был безначальным и бесконечным, счастье было во мне, и я сам был счастьем.

Не знаю, сколько я провел в этой эйфории, но внезапно среди океана восторга я вдруг почувствовал неудобство. Оно все росло и росло и наконец сделалось нестерпимым. Сначала я не мог понять его причину и источник: внутри меня оно или снаружи? Но постепенно в голове прояснилось, и я вдруг понял, что я не Брахма, что сижу в самолете и кто-то дергает меня за рукав, сильно и очень настойчиво.

Еще не до конца придя в себя, я обернулся.

Рукав мой трепала китайская старушка, мадам Гао. Вид у нее был обеспокоенный.

– Тебе плохо? – спрашивала она. – Тошнит? Может, мясо несвежее? Надо было брать курицу, рыба быстро тухнет…

Я был уязвлен. Неужели не видно разницы между тем, кто поражен стрелой Амура, и тем, кто отравился несвежей рыбой? Я ответил, что все хорошо, но был сух, даже холоден.

Однако китайца иностранной холодностью так просто не отпугнешь. Только убедившись, что со мной все в порядке, госпожа Гао успокоилась и отвернулась к окну.

Я снова взглянул на девушку, но она уже смотрела в другую сторону, я видел лишь затылок и нежную раковину розового ушка. Зато рыжий был настороже и глядел на меня волком, обрубая мои взгляды и не давая им достичь девушки. Рыжий заранее знал, когда я на нее посмотрю, – вот она, китайская чувствительность. Он чувствовал всё, перехватывал любой флюид, исходивший от меня, блокировал каждый мой взгляд.

Но было уже поздно. Теперь меня было не остановить. Я забыл, зачем лечу в Китай, и мог думать только о солнечноволосой. Я стал измышлять разные планы, как бы с ней познакомиться. Может, она жена этого рыжего? Пусть, мне все равно. Цель прямо передо мной, надо двигаться к ней и ни на что не отвлекаться.

Вот как я сделаю. Подойду, спрошу, не китаянка ли она, обрадуюсь ответу и скажу, что я знаток и поклонник Китая. Скажу, что в Пекин еду впервые и никого здесь не знаю, не могла бы она дать мне небольшую консультацию, фудао… Потом с поклоном вручу ей свою визитную карточку, возьму в обмен ее – и половина дела сделана.

Или вот еще как было бы можно. Например, лайнер захватывают террористы, берут в заложники нескольких женщин, в том числе и ее. Тут появляюсь я, разбрасываю всех в разные стороны, она целует меня в благодарность…

Фантазии жгли мне сердце, я был вне себя. Стало окончательно ясно, что сотрясение мозга не пошло мне на пользу, а тут еще и внезапная влюбленность. Нет, надо успокоиться, иначе и вовсе сойдешь с ума!

Я сделал над собой усилие и прикрыл глаза. Все внутри меня клокотало, перед глазами метались какие-то всполохи, кровь приливала к голове – я был как безумный. Я соединил пальцы в мудру спокойствия, надеясь немного овладеть собой, – черта с два, сердце не желало мне подчиняться, оно бунтовало, оно требовало ее, ее!

И вдруг что-то изменилось вокруг, словно среди жаркого дня подул прохладный ветер. Я открыл глаза и обмер.

Она вышла в проход и двигалась в мою сторону.

На ней было длинное бордовое платье, вполне целомудренное, даже старомодное, сейчас сказали бы, винтаж, которое тем не менее очень ей шло.

Она шла по проходу и смотрела прямо на меня. Невинная челка, брови вразлет, тревожные, как море, глаза. В этих глазах царило какое-то странное выражение. Кажется, это было удивление или просьба… Нет, не то, это чувство было гораздо сильнее. Мольба – вот что это было! Казалось, она страстно желает мне что-то сказать, но никак не может решиться.

От взгляда ее сердце мое остановилось.

Время во мне замерло, и пространство застыло. Я не чувствовал тела, только слабо кружилась голова. Может, все это мне только кажется? Или снится… Да, я до сих пор лежу в палате с белыми простынями, и все это мне грезится. Сейчас войдет медсестра, скажет, что нельзя спать сидя, и я проснусь.

Но я не проснулся.

Она прошла мимо и слегка коснулась моего плеча рукой – коснулась и легонько сжала. Восторг затопил мое сердце: я не ошибся, она что-то хотела мне сказать!

Надо было взять ее за руку, остановить, но я смутился, растерялся, а через секунду она уже шла дальше. Охваченный каким-то безумием, я поднялся с кресла и пошел за ней следом. Спустя мгновение мы стояли в узком закутке в конце самолета, где обычно отдыхают стюардессы. Сейчас здесь не было ни единой души. Никого, кроме нас двоих.

Мгновение мы стояли молча. Ничего не происходило, она просто смотрела на меня.

И вдруг в небольшом закутке, где мы стояли, запахло солнцем, весной и свежескошенной травой. Полутемное помещение медленно залило теплым светом.

Я ничего не слышал и не видел, кроме нее, я забыл, кто я и почему здесь оказался, – я просто смотрел и смотрел; так, бывает, в жаркий день припадаешь к холодному источнику, обжигаешься ледяной водой, пьешь и не можешь напиться.

Я не сразу понял, что она мне что-то говорит. Губы ее шевелились, но слов я не слышал, как в немом кино или после контузии. Мне почудилось, что глаза ее выражают тревогу и озабоченность. Я встрепенулся, глухота стала отступать.

– Что-что? – переспросил ее я.

Свой собственный голос я слышал словно со стороны – он был негромкий, надтреснутый.

И тут лицо ее изменилось, в нем проступил страх.

Я почувствовал горечь – из-за меня? Но нет, она глядела мимо, мне за спину, туда, где стоял ее сосед – рыжий, наводящий ужас. Солнцезащитные очки его глядели как два колодца, в них чернела пустота.

Он был ниже меня, но очень крепкий. Я много тренировался и потому сразу вижу силу в человеке – всякую, любую. Этот был силен не только телом, но и духом. От него шло ощущение не просто силы, но могущества – и еще холодной, злой опасности. Я понял, что сейчас он ударит меня, ударит страшно, беспощадно.

Но он не ударил. Он только стоял и смотрел, и глаза его за темными очками было не разглядеть.

Она, испуганная, опустила голову и пробежала мимо нас в салон. Китаец же продолжал стоять напротив меня. Он врос, как дерево, в пол, не сделал ни единого шага, не сказал ни одного слова.

В голове моей стало проясняться. Он следил за нею, это совершенно ясно. Он следил и был крайне недоволен, застав нас тут вдвоем.

Ее чистая магия испарилась, и я снова ощутил себя обычным человеком и смутился. Что, если он ее муж? Что, если он решил, будто я…

Я еще не успел додумать мысль, а на его лице появилась издевательская, пренебрежительная улыбка. Это была одна из тех улыбок, на которые так горазды китайцы. Презрение, брезгливость, явное превосходство – все выразилось в этой улыбке, все чувства, которые китайцы столетиями испытывали к заморским чертям, некогда поработившим их.

Я вспыхнул. Что он так улыбается, словно видит меня насквозь?! Говори, черт бы тебя побрал, не изображай глухонемого! Молчишь? Ладно. Я сам скажу.

– Позвольте представиться, – по-китайски, конечно, вряд ли он что-то еще понимает. – Меня зовут Александр Липинский, я китаевед.

Вытащил визитку и подал, как положено по ритуалу-ли, с легким поклоном и двумя руками. Он небрежно взял ее двумя пальцами и не глядя сунул в карман.

Это было чистое оскорбление.

Я выругал себя за глупость: какой может быть ритуал между китайцем и иностранцем?

Но дальше случилось неожиданное. Его рука, на миг задержавшись в кармане, вдруг выудила оттуда голубую визитку. Через миг кусок ламинированного картона оказался перед моим носом.

Вид у визитки был крайне сдержанный. «Мистер и миссис Фокс» – вот что было написано на ней, и ничего больше. Ни телефона, ни фирмы, ни адреса, ни даже электронной почты, просто мистер и миссис Фокс.

Значит, все-таки она его жена…

Я взял визитку – одной рукой, одной! – и вяло покрутил ее в руках: ничего, визитка односторонняя, англоязычная, мистер и миссис Фокс.

Настроение было невеселое, но я невольно усмехнулся, вспомнив рыжие волосы обоих китайцев. Придумают же такое – Фокс! Среднестатистический китаец и слова-то такого не выговорит.

В последние десятилетия тут тоже, как и в Японии, возникла мода на иностранные имена. Теперь визитки китайцев выглядят довольно дико, например, господин Джейсон Ли. Или госпожа Кристина Вэй. Или даже еще того изящнее: мистер Женя У.

Пойди попробуй по такой визитке найди человека, особенно если телефон не указан.

Зачем же нужны китайцам иностранные имена? Не ударить в грязь лицом, вот зачем. Есть у тебя иностранное имя – значит, человек ты серьезный, с иностранцами имеешь дело, не бамбуком шит. Опять же, иностранцам приятно, китайское-то имя они запомнить не в состоянии, мозги у них слабые.

В конце концов, пусть. Нравится китайцу иностранное имя – бери хоть десять, никто и слова не скажет, его же в паспорт не вписывать. Да и поменять можно всегда: сегодня ты, предположим, Томас, завтра – Джон, послезавтра – Майк, а на следующей неделе и вовсе Барак Обама, почему нет?

Одна беда: носители модных иностранных имен не всегда сами могут их правильно выговорить. Но это ничего, мода на иностранные имена в Китае все равно процветает.

Мои новые знакомцы, впрочем, пошли дальше среднего китайца: кроме иностранного имени они взяли себе и иностранную фамилию. Жаль, что об иностранных порядках представление у них самое расплывчатое. Во-первых, где это видано, чтобы на визитке была только фамилия? Во-вторых, странно, что на визитке указаны сразу два человека, пусть даже они и супруги. И в, третьих, где же их координаты? То есть то, ради чего визитка и делается?

Я пожал плечами и опустил визитку в карман. Разгадывать китайские поступки – дело безнадежное, китайцы и сами на это неспособны.

Прошла уже целая минута, как я не видел миссис Фокс, и мне страстно хотелось на нее взглянуть; плевать, что она чья-то там жена. Снова сидеть и глазеть на нее через проход я не мог – не хватало мне еще скандала с брутальным Фоксом, – но я придумал вот что. Пройду мимо них как бы по делам, потом развернусь и пойду на место. И по дороге увижу ее еще раз.

Я так и сделал. Прошел мимо четы Фоксов, сосчитал до пятидесяти и пошел обратно. И едва не упал.

На том месте, где должны были сидеть Фоксы, никого не было. Оба кресла были пусты.

Я не поверил глазам! Где они? Ушли? Куда уйти с самолета, летящего на высоте девять тысяч метров?!

Я еще повертел головой, посчитал на всякий случай ряды: может, ошибся с местами? Нет, всё в порядке, должны быть тут. Вот впереди молодящаяся дама с розовыми волосами, сзади лысый китаец средних лет. И как раз между ними должны были быть две рыжих головы. Но их не было!

Я забыл про невозмутимость и хладнокровие, приобретенные годами тренировок, и завертелся на месте, как ищейка, вынюхивающая лису. Быстро прошел по салону, вглядываясь в лица. Одни отвечали мне взглядами недовольными, другие – дерзкими, даже говорили что-то вызывающее, но мне было не до того, я спешил, спешил…

Прошел весь салон – в самолете их не было! Может, я в запале проскочил мимо? Может, они спали, накрытые пледом, или я просто не разглядел их в полутьме?

Я решил снова обойти салон, зайти в бизнес-класс – может, они там? Но, как назло, самолет затрясся мелкой дрожью, зажглись надписи «Пристегните ремни», по громкой связи объявили, что мы вошли в зону турбулентности, и я вынужден был сесть.

Потом стали разносить напитки, и я опять не мог пойти по салону.

Потом началась пьяная драка между двумя российскими депутатами, городским и районным, проходы заполнили люди, дававшие советы драчунам и сами лезущие в драку.

Старушка-китаянка наблюдала за побоищем с явным неодобрением, потом пихнула меня локтем в бок, указала на депутатов с окровавленными рожами и сурово заявила:

– Плохо!

– Да, плохо, – кивнул я рассеянно, думая совсем о другом.

Но старушка не угомонилась.

– Очень плохо дерутся, – припечатала она обоих бойцов. – Никуда не годится. Надо было так, так!

И она ловко пропорола воздух маленьким кулачком, показывая, как надо. При других обстоятельствах я бы подивился такой боевитости, но теперь мне было не до того.

Депутатов растащили и, наконец, объявили, что самолет идет на посадку.

И только тут, пристегнув ремень, я вдруг понял, что́ говорила мне одними губами бедная девушка. Я, как наяву, увидел перед собой побледневшее лицо, отчаянный взгляд и губы, губы! Они шептали: «Спаси меня! Спаси!»

Она ждала от меня помощи, а я…

Я бешеным взглядом обвел салон, стал расстегивать ремень, но самолет уже несся вниз, и стюардессы молча стояли в проходах, несокрушимые, как маньчжурские воины.

Ах, так? Ладно! Как только приземлимся, я первый пройду к выходу и буду стеречь Фоксов там. Рано или поздно они пройдут мимо меня, деваться им некуда.

Когда самолет сел, по громкой связи раздался голос капитана:

– Ну вот, приземлились, – несколько туманно заметил он. – Как и обещали, доставили груз в целости.

Доставленный «груз» повскакал со своих мест, схватил чемоданы и столпился в очереди к выходу. Я уже начал было проталкиваться вперед, чтобы не упустить Фоксов, но в меня вцепилась мадам Гао. Я пытался ее стряхнуть, однако не тут-то было: то ли я ослаб после аварии, то ли хватка у нее была такая железная. Что делать, не тащить же ее на себе через всю толпу!

Я обернулся и рыкнул на старушонку по-китайски:

– Мадам, что вам угодно?

Она как ни в чем ни бывало тыкала пальцем в багажные полки:

– Мой багаж, мой багаж!

Я открыл полку и стал стаскивать багаж вниз. Его оказалось неожиданно много, не понимаю, как ее пустили в самолет с таким количеством ручной клади. Сгрузив багаж на кресла, я пытался снова рвануться к выходу, но старушонка опять вцепилась в меня.

– Я не осьминог! – кричала она на весь салон. – У меня не восемь рук! Помоги донести, помоги донести!

Чертыхаясь, я нагрузился ее кошелками и двинулся к выходу. Момент был упущен, большая часть народу уже покинула самолет.

Был еще шанс захватить Фоксов на паспортном контроле. Выйдя из самолета, я гигантскими шагами устремился вперед, но старушка за моей спиной истошно закричала:

– Я не могу так быстро бежать, остановись!

Я готов был убить ее, но не убивать же, в самом деле, старушек в зоне прилета аэропорта Шоуду. Пришлось сбавить шаг, чтобы она поспевала.

«Ладно, – думал я, – их задержат на паспортном контроле, я успею».

Но все это были иллюзии, насчет паспортного контроля. Когда мы проходили мимо туалета, старушка властным движением остановила меня:

– Мне надо сяо бянь, по-маленькому, а ты сиди и стереги мои вещи.

И скрылась в женском туалете.

Я нервничал, смотря на часы. Прошла минута, вторая, началась третья. Сколько она будет там возиться?!

Не помня себя, я подбежал к женскому туалету и крикнул в дверь по-китайски:

– Мадам Гао, вы где?! Поторопитесь, прошу!

Две выходящие из туалета школьницы шарахнулись от меня. Я увидел себя со стороны: иностранный дуралей, оставивший все свои дела ради причуд китайской бабушки. Теперь понятно, почему китайцы в грош не ставят наши умственные способности, и поделом.

Я плюнул на мадам Гао и ее вещи и понесся к зоне паспортного контроля. Там в просторном зале уже выстроились длинные очереди, каждая минут на двадцать. Ни в одной из них Фоксов не было. Отчаяние охватило меня – я опоздал, они ушли!

И вдруг мне почудилось, что на той стороне, уже за пограничным кордоном мелькнула знакомая рыжая голова. Я бросился к пограничнику в обход всей очереди.

– Господин пограничник, мне очень срочно, – пытался я объяснить, но тот лишь молча указывал мне рукой в белой перчатке в конец очереди. Я пытался уговаривать, даже повысил голос, но от стены отделился сотрудник службы безопасности и что-то сказал в рацию. Не хватало еще, чтобы меня забрали в полицию.

Я уныло побрел в конец очереди…

5. Важные дела

Сяо Гу сидел на асфальте, на твердом ребристом канализационном люке, и мучился главным вопросом бытия. Солнце слепило глаза, футболка стала мокрой от пота, из люка нестерпимо воняло канализацией, стухшими очистками и вонючим доуфу [8], но Сяо Гу не замечал всего этого – он решал неразрешимую задачу.

«Почему иностранцы называют нас макаками, притом что сами официально ведут свое происхождение от обезьян?» – так думал Сяо Гу, сидя на канализационном люке.

Упомянутых обезьян он видел в зоопарке, их держали в клетке, потому что где же еще держать обезьян, пусть даже от них произошли все на свете иностранцы? Так вот, обезьяны эти назывались шимпань-цзу или, в переводе с английского, «народ шампанского».

Звучит, конечно, красиво, звучит неплохо, пока не приглядишься к этому хвостатому народу поближе. Волосатые, кривоногие, с подозрительным прищуром свинячьих глазок, с крупными мохнатыми мордами и мускулистыми ручищами, наглые, шумные, покрикивают они на чистую публику с той стороны решетки. Прикрой им голые задницы пиджаком – не отличишь от крестьян из южных провинций, приехавших в столицу на заработки. И вот от такого, с позволения сказать, народа ведут свое происхождение иностранцы…

Неизвестно, каких еще высот достигла бы мысль Сяо Гу, но тут, на беду, приковыляла беленькая кудрявая собачка с розовой мордочкой – гнусная тварь из разряда тех, на которых сейчас открылась особая мода. Она приковыляла и стала пристраиваться рядом, чтобы сделать свое маленькое дело прямо на люк.

Проклятые собаки, все заполонили, плюнуть некуда – попадешь или в собаку, или в ее хозяина! Сегодня Сяо Гу видел уже трех или четырех собак – точно он не помнил, с математикой у него всегда были сложности. Одно было ясно: их стало страшно много. Особенно много развелось их в центре города, в тихих старых хутунах, застроенных каменными домиками в один этаж, с плоскими крышами, на которых так удобно по утрам делать тайцзицюань [9], а не хочешь делать тайцзи – просто лежи на обжигающей кровле, смотри в небо и отхлебывай из самой большой бутылки свежее с прозрачным вкусом пиво «Яньцзин».

Справедливости ради, собаки пока на крыши не лезли и до пива тоже не добрались. Трезвый образ жизни, однако, не мешал им всюду совать свой нос, в частности и туда, куда их вообще не звали. Сяо Гу сравнил бы их с чертями, зубастыми и хвостатыми, только бегали они в горизонтальном положении, отчего казались еще противнее. Белые, черные, рыжие и пестрые, заросшие волосом до самых глаз или почти совсем лысые, эти горизонтальные черти поодиночке патрулировали городские территории, не пуская туда чужаков. В жару они свешивали изо рта красные влажные языки и рыскали в поисках кучи мусора, чтобы покопаться в ней вволю. В холод устраивались на тех же самых кучах, встречая злобным тявканьем всякого встречного и поперечного.

Раньше было не так. Раньше, бывало, год ходишь, и хорошо, если встретишь одну завалященькую собачонку, сбежавшую из ресторана, где из нее готовили блюдо дня, а поваренок, разиня, упустил ее, и вот теперь она спряталась в канаве и даже перхать оттуда не смеет, потому что знает: чуть вякнешь, тут же тебя и съедят. Не по злобе, конечно, а из чисто медицинских соображений: известное дело, собака очень полезна для здоровья. Еще в Каноне Желтого императора сказано: «Благородный муж, поймай собаку, вымочи ее в уксусе и съешь целиком, с костями и хвостом, ибо нет в мире блюда, более полезного для больных почек».

Сам-то Сяо Гу Канон Желтого императора не читал, с книгами у него еще со школы было неважно; но один его приятель, Жэнь Тун, он арбузами торгует на соседней улице, там, где угольная контора и всегда стоит множество запыленных железных тачек на велосипедной тяге, так вот этот Жэнь Тун большой любитель всякого чтения. Бывало, даже в уборную идет не с пустыми руками, а захватит с собой какой-нибудь клочок газеты с завлекательной статьей и все читает его, читает, и так зачитается, что потом даже забудет им подтереться, а с ним же в руках и выйдет на белый свет.

А по мнению Сяо Гу, толку от этого чтения не было никакого. Понятно было бы, если бы Жэнь Тун после этого арбузы продавал дешевле, чем остальные, так нет: цена была та же самая.

Так вот, именно Жэнь Тун, торговец арбузами, и сообщил, что собаки страшно полезны для здоровья, оттого их всех и выловили, и много лет подряд собака была таким же редким животным в наших краях, как какая-нибудь свиноносая выхухоль. Можно было пронестись по всей стране на велосипеде и не встретить ни одной собаки и даже кошки. А все потому, что, говорят, еще пятьдесят лет назад Мао Цзэдун повелел истребить шесть зол: мышей, воробьев, мух, собак, кошек и ренегатов, идущих капиталистическим путем. Труднее всего пришлось с ренегатами, уж больно те были живучими: прятались по подвалам и не признавали божественной власти Мао. Но в конце концов все шесть зол были истреблены, и на долгие годы в стране воцарилось спокойствие.

А потом приезжие иностранцы снова завели моду на собак, и не так, чтобы есть их в уксусе, а совсем наоборот: водить на поводках, чтобы они мочились и гадили всюду, где присел приличный человек. Иностранцы были неграмотными – ну, то есть иероглифов не читали – и, конечно, не знали, что собаки изобретены верховным владыкой Шан-ди для того, чтобы лечить ими почки. Они называли собак противным словом «пусси», чесали их, мыли и даже – всемилостивый Будда! – водили в специальные парикмахерские.

Глядя на это иностранное беснование, китайцы и сами, забыв заветы Желтого императора, стали понемногу разводить собак, в виде эксперимента.

Правительство, которое желало выглядеть перед иностранцами прогрессивным и гуманным, не стало запрещать собак, только немного ограничило их права. Собакам строжайшим образом было воспрещено кусаться и гадить где ни попадя. Кто нарушал эти правила, на того накладывался большой штраф. Не на собак, конечно, – на тех хоть три раза накладывай, они даже не почешутся – а на хозяев, которые в глазах Сяо Гу были даже ничем не лучше своих волосатых друзей. Известно ведь, да и старая пословица тоже гласит: «С кем поведешься, от того и наберешься!»

Сяо Гу был уверен, что те, кто заводил себе собак и кошек, со временем тоже становились мохнатыми, блохастыми и только что не выли по ночам на луну. Будь его воля, Сяо Гу брал бы таких собаколюбов да и сажал вместе с их любимцами в специальные клетки, а клетки вывозил бы за город, в поля, чтобы они там выли и брехали круглые сутки, распугивая воров и вредителей, идущих капиталистическим путем.

Но правительство не прислушалось к мнению Сяо Гу и других благородных мужей. Теперь только штрафы отделяли древнюю культуру от волосатой иностранной дикости.

Некоторые особо хитрые собаковладельцы, чтобы избежать штрафов, старались держать своих зверей впроголодь, заменяя еду водой. В результате такой мудрой политики собаки совершенно разучивались ходить в туалет по-большому, зато беспрестанно писались. Но этот вопрос решить было проще: хозяева выучили собак ходить на крышку канализации, чтобы все стекало под землю. И вот теперь такая ученая псина подошла прямо к Сяо Гу и готовилась совершить предназначенное ей небесами, невзирая на то, что рядом сидел венец творения.

Если бы Сяо Гу и собака встретились в честном бою за место, нет сомнений, что победил бы Сяо Гу. Он научил бы ее вежливости и тонкому обращению: схватил бы псину за куцый хвост, раскрутил и метнул на ближайшее дерево, где она сидела бы до тех пор, пока ее не приберет Будда, чтобы в следующем воплощении стать ей сойкой или вороной. Но к собаке уже подошел ее хозяин, бритый, лоснящийся и, видно, очень состоятельный – на груди его висела толстая золотая цепь весом не менее килограмма. Такого не метнешь, милосердная Гуаньинь! Такой, пожалуй, и сам метнет кого захочет.

Сяо Гу отодвинулся в сторону, а затем изобразил на своем лице почтительную улыбку и потряс немного пальцами в воздухе, изображая поглаживание мерзкого животного.

– Какая у вас хорошая собака, – сказал Сяо Гу. – Белая, жирная. Как ее зовут?

Насчет «зовут» он, правда, немного сомневался. Как могут звать собаку, это же не человек. Собака и собака, что тут еще? Но память подсказала Сяо Гу, что собаководы дают своим животным отдельные имена и даже как будто могут отличать их по внешнему виду.

Хозяин смерил Сяо Гу презрительным взглядом, видно, решая, достоин ли тот вообще какого-нибудь ответа, однако затем все-таки сменил гнев на милость.

– Это называется пу-дель, – сказал он важно, и цепь его вспыхнула, салютуя.

Всемилостивый Будда, пу-дель! Да в человеческом языке и звуков-то таких не существует. Правда, это язык не человеческий, а иностранный, а в нем, говорят знающие люди, всё по-другому и даже нет иероглифов… Но пу-дель – это уж чересчур! Это и не выговоришь, и похоже на самую черную брань… С другой стороны, по заслугам: как же еще называть этих мерзких писающих собачонок?

Но ничего этого Сяо Гу, конечно, не сказал хозяину собаки, напротив, понимающе кивнул головой, как будто эту пу-дель он встречал каждый день по три раза, после чего поднялся и со значительным видом устремился прочь. На лице его было написано, что идет он не просто так – у него важные дела.

В действительности же никаких дел у Сяо Гу не было: последнее дело случилось у него неделю назад, когда его выгнали с работы. А работал он, конечно, в ресторане господином директором по обслуживанию клиентов, или, говоря проще, официантом. Какое же еще может быть место работы у бедного молодого человека без образования? Разве что таксистом, но тут надо иметь права и водительское удостоверение, а кто же даст его бесплатно скромному юноше? Вот и работал Сяо Гу до последнего времени в ресторане «Дабао», пока его оттуда не выгнали по чистому недоразумению.

Хозяин обвинил его в том, что он ленивый и целыми днями сидит в туалете, вместо того чтобы обслуживать клиентов. Милосердная Гуаньинь, да кто же поверит в такую клевету?! Разве Сяо Гу виноват, что у него хрупкое здоровье, и всякий раз, когда он съест что-нибудь острое, желудок у него расстраивается? Но хозяин был человек грубый, неделикатный, он не стал слушать объяснений и просто выбросил Сяо Гу на улицу.

Ну, а уж после того как его выгнали, жизнь повернулась к нему самой черной своей стороной. За неделю Сяо Гу дошел до того, что обрадовался бы плошке с рисом, но, к несчастью, бесплатно в Китае никто рис не раздавал, не те были времена. А заработать тоже не получалось, потому что из работников выстраивались длинные очереди, и Сяо Гу был в самом конце этих бесконечных очередей.

Дело дошло уже до того, что Сяо Гу готов был душу-хунь продать черту за миску лапши. Однако у чертей, видно, тоже были важные дела, а никому другому такая завалящая душонка и даром была не нужна.

Вспоминая все свои злоключения, Сяо Гу едва не заплакал от обиды. Ему даже пришлось остановиться на минуточку и немного передохнуть. В последний раз он ел, кажется, вчера утром, из-за чего чувствовал в ногах необыкновенную слабость и дрожание. Пил он в общественных туалетах, где вода была некипяченая, поэтому дополнительную слабость чувствовал еще и в животе. Но все было бы поправимо, если бы съесть кусочек колбасы, миску риса или хотя бы луковую лепешку – цунхуабин. Однако никто не собирался бесплатно угощать Сяо Гу разносолами, таковы уж были современные люди.

«Если никто не дает мне еды, – внезапно с озлоблением подумал Сяо Гу, – так я возьму ее сам силой!»

Вдохновленный этой мыслью, он пошел быстрее. В двухстах метрах отсюда был супермаркет. В лучшие времена Сяо Гу частенько в него заглядывал полюбоваться нефритово-зелеными креветками, бледно-розовой рыбой, лежащей прямо в снегу, упрямыми мохноногими крабами – ткни его пальцем в голову, и он тут же встанет на все лапки и начнет с тобой бодаться. Впрочем, ничуть не хуже смотрелись яйца сунхуадань, сквозь прозрачный зеленоватый белок которых мерцало темное ядро желтка, жареные куры, утиные языки и лапки, твердые копченые гуандунские колбаски: укусишь ее – и так и увязнешь зубами, такая она плотная и сытная, одной маленькой штучки хватит на целый день. Насмотревшись на эти чудеса до того, что слюнки начинали течь изо рта, и так ничего и не купив, Сяо Гу обычно шел в лапшичную и за десять юаней заказывал себе большую миску острой лапши, хватало почти на весь день.

Но сейчас он шел в супермаркет не затем, чтобы любоваться, нет: Сяо Гу решил взять за жабры упрямую судьбу и переменить всю свою жизнь.

Он уже знал, что для этого нужно. В дальнем углу супермаркета была витрина с баоцзы – круглыми пирогами из вареного теста. Там были баоцзы со свининой и баоцзы с утятиной, баоцзы с бараниной и баоцзы с креветками и много еще с чем. И все эти баоцзы только и ждали, когда ими кто-нибудь овладеет.

Да, так вот Сяо Гу решительно возьмет судьбу за горло и сворует баоцзы, может быть, даже целых две штуки: один со свининой, а другой – с креветками. И уж тогда никто не посмеет стать ему поперек дороги, и никто не сможет противиться его воле, и жизнь его волшебным образом переменится.

Думая так, Сяо Гу вошел в супермаркет и направился к вожделенной витрине. Он шел мимо креветок, рыб и крабов, мимо колбас, йогуртов и фруктов. Желудок его екал и сжимался, изо рта рекой текли слюни, но Сяо Гу не отвлекался по пустякам. У него была высокая цель, и он должен был ее достичь.

Однако возле витрины его ждало страшное разочарование: она была пуста, а для верности еще и закрыта на замок. Несколько минут Сяо Гу стоял и в чрезвычайном унынии пялился на эту отвратительную пустоту. Потом он увидел менеджера в синем костюме, осторожно, чтобы не спугнуть, подошел к нему сзади и спросил:

– О бесценный преждерожденный, куда же подевались все баоцзы?

Менеджер хмуро на него оглянулся и коротко ответил, что испортилась печка, а потому баоцзы сегодня не будет.

Не будет баоцзы! Сяо Гу с трудом сдержал горестный крик. А он так мечтал, так надеялся. Вот он берет горячий баоцзы, вот прячет его поглубже под рубашку, чтобы, не дай Будда, не остыл, пока он будет выбираться из магазина. Вот он садится на скамеечку в парке, вот вытаскивает из глубин горячий еще баоцзы, примеривается к нему зубами, но только осторожно – внутри ароматный обжигающий сок…

– Возьмите сосиску! – прервал его мечтания менеджер. – Сосиска тоже вкусная.

Сосиску? Сяо Гу был сбит с толку. Он посмотрел туда, куда указывал менеджер. Там, на прилавке, лежали разнообразнейшие сосиски, начиная от простых соевых и заканчивая изысканнейшими сублимированными колбасками.

Сосиски тоже вкусные… Сяо Гу только усмехнулся. Кому он это говорит! Как будто Сяо Гу не знал, что такое сосиска. Да если бы ему дали волю, он тут же, не сходя с места, съел бы все сосиски, которые есть в магазине.

Глупый менеджер не знал, что Сяо Гу вовсе и не собирался ничего покупать, иначе разве бы он навлек на свои сосиски такое бедствие!

Осторожно, словно кот, охотящийся за мышью, Сяо Гу крался вдоль прилавка, приглядываясь, принюхиваясь и примериваясь. Шаг его был беззвучен, дыхание не взволновало бы и утиного пуха, фигура полностью слилась с окружающей действительностью, слилась и растворилась… И тут он увидел ее!

Она лежала, сверкая пластиковой оболочкой, нежная и в то же время непокорная. Неприступная и зовущая. Такая же, как все, и ни на кого не похожая… Молниеносный выпад, мгновенный удар расслабленной кисти, которому позавидовал бы сам Брюс Ли, – и вот, оглушенная и беспомощная, сосиска уже слабо трепыхается в его кармане. Он взял ее, как женщину, силой, и теперь она принадлежала только ему!

С бьющимся сердцем Сяо Гу поднял глаза – и встретился взглядом с охранником супермаркета. Только в тот миг показалось Сяо Гу, что был это не охранник, ледащий хаохань [10] в широкой, не по размеру серой куртке, а изрыгающий пламя черный князь ада Яньлован, явившийся по его душу.

Сяо Гу робко улыбнулся и потянулся уже было к карману, вызволить сосиску, но тут суровый Яньлован повернулся к нему спиной и сделал вид, что ничего не заметил.

Теплая волна умиления и благодарности окатила сердце несчастного Сяо Гу. Есть, есть еще на свете добрые, душевные и отзывчивые люди, не желающие из-за одной жалкой сосиски испортить человеку жизнь!

Решив так, Сяо Гу уже механически взял еще несколько сосисок и распихал их по карманам. Бояться ему было нечего, потому что ведь на страже сосисок стоял не какой-нибудь там иностранный пес с тремя головами, а чуткий, участливый человек, можно сказать, его лучший друг.

Смелым, свободным шагом законопослушного гражданина Сяо Гу двинулся к кассе. Никто и никогда, глядя на этого полного достоинства хозяина своей судьбы, не догадался бы, что карманы его набиты ворованными сосисками. Вот он, величественно кивнув кассирше, не останавливаясь, спокойно прошел мимо нее. Еще несколько шагов, и он выйдет из дверей магазина…

«Боже мой, это так просто – украсть сосиску!» – думал Сяо Гу, подходя к дверям. Да ведь сюда можно ходить каждый день… И, наверное, по несколько раз. И брать столько, сколько захочешь, ведь добрый охранник не захочет карать бедного голодного Сяо Гу.

Он тут же представил, как каждый день выносит под полой килограммы сосисок, как ест их в любом количестве, кормит своих друзей и угощает самых красивых девушек, как, наконец, он открывает свой сосисочный магазин и становится богат, очень богат! Да что там богат – он становится миллионером, ведь сосиски любят все!

Для магазина надо будет арендовать помещение прямо на туристической улице Ванфуцзинь, как раз напротив здания Байхоталоу с огромными часами. Там всегда полно туристов, и каждый, конечно, хочет полакомиться сосиской. Магазин его будет в два, нет, лучше в три этажа. Возле входа будут стоять охранники в традиционных бордовых маньчжурских халатах, шапки на них пусть будут желтые. Продавщиц он привезет из Гуйяна, там самые красивые девушки. Неулыбчивые, правда, но потрясающей красоты – миниатюрные, стройные, личики круглые, как у кукол. Он оденет их в синие и красные длинные платья с разрезом прямо до подмышки – пусть стоят, радуют глаз покупателей.

Сам же Сяо Гу будет стоять у центрального входа и приветствовать покупателей взмахом руки. И табличку надо будет повесить у входа: «Покупателям ростом до 130 см скидка 30 %, ниже 120 – 40 %, ниже 110 – половинная цена». А самым маленьким он лично будет давать по сосиске бесплатно…

Сяо Гу уже чувствовал, как в руках его затрепыхалась синяя птица удачи, как, возникнув из пустоты, подмигнул ему бог богатства Цайшэнь, как все боги и духи из небесного дворца выстроились в очередь, чтобы облагодетельствовать его, некогда ничтожного Сяо Гу, но в этот миг чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.

Сяо Гу возмутила такая фамильярность: кто это смеет хватать будущего миллионера? Он высокомерно повернул голову, чтобы одним только взглядом поставить нахала на место.

Взгляд его раскололся о хмурое лицо охранника…

Никогда еще Сяо Гу не подвергался такому позору! Вокруг него собрались все, начиная от директора магазина и заканчивая последней уборщицей. Все стыдили его, бранили и проклинали, а одна злобная старушка в цветастой жилетке, из покупателей, даже подскочила и плюнула со всего маху прямо ему в физиономию. Старушонка собой была маленькая, облезлая, а слюны из нее вышло как из хорошего верблюда – застило все лицо. Но Сяо Гу даже не пытался утереться, вот как ему было плохо!

Наругавшись вдоволь и отняв у него все сосиски до единой, его поволокли в подсобное помещение и посадили там ждать прихода полиции. Сосисок он украл много, все они помялись, и продать их было уже нельзя – явный урон магазину. Штраф заплатить ему было нечем, и теперь ему была прямая дорога в тюрьму.

«Может, оно и к лучшему, – с горечью думал Сяо Гу. – Меня посадят в тюрьму, жестокие сокамерники убьют меня, и я за свои мучения смогу переродиться в тигра или Билла Гейтса…»

Но все это были только выдумки. Сяо Гу прекрасно знал, что ни в кого он не переродится. Ему было очень страшно и одиноко. Он не выдержал и заскулил, как собачонка.

Менеджер, который сидел тут же и охранял его до прихода полиции, строго посмотрел на него.

– Какой позор! – сказал он. – Ты совсем стыд потерял: воруешь сосиски, вместо того чтобы честно трудиться.

На это, конечно, Сяо Гу мог ему ответить, что тот и сам работает в магазине, вместо того чтобы честно трудиться, но он только опустился на колени и стал кланяться господину менеджеру.

– Умоляю, драгоценнейший преждерожденный, – говорил он, стукаясь головой о кафельный пол. – Не погубите! Отпустите меня! Я век буду за вас Будду молить!

– Вот ты как заговорил, – отвечал ему менеджер, впрочем, немного смягчившись. – Все вы горазды просить прощения, а кто будет платить за товар? Я?

При этих словах Сяо Гу так и застыл скорчившись, с понурым видом. А что он мог сказать?

В этот миг за дверью послышались чьи-то шаги.

– Вот и полиция пришла, – сказал менеджер. – Готовься, поедешь в тюрьму…

Сяо Гу задрожал от ужаса. В бедовую его голову пришла дикая мысль: как только дверь откроется, броситься к ней, отшвырнуть в сторону полицейского и бежать, бежать прочь так быстро, как только позволят ноги.

Дверь открылась, Сяо Гу напрягся, готовясь совершить рывок, но тут вместо полицейского в подсобку вошел странный господин в черных очках и с совершенно красными волосами. Пока Сяо Гу и менеджер таращились на незнакомца, дверь за ним закрылась, и момент для бегства был упущен.

Красноволосый даже не посмотрел на Сяо Гу, а сразу подошел к менеджеру. Тот несколько оробел, почувствовав в нем важного господина: чиновника или даже фэйту, бандита из триад. Господин сунул руку в карман – менеджер испуганно сжался, – но вместо пистолета фэйту вытащил бумажник.

– Сколько он вам должен? – сухо спросил странный пришелец, кивнув на Сяо Гу.

Продавец начал быстро подсчитывать на калькуляторе, однако рыжий не дослушал его, просто вытащил из бумажника купюру в сто юаней и отдал менеджеру, после чего взял за шиворот Сяо Гу, поднял его и поволок вон, словно черт грешника.

– Здесь слишком много, господин! – крикнул ему вслед счастливый менеджер, страстно прижав купюру к животу.

Но дверь за ними уже закрылась…

Рыжий господин в черных очках очень быстро шел по улице, придерживая Сяо Гу за плечо стальными пальцами. Тот, спотыкаясь, с трудом поспевал за ним. Рыжий тащил его с такой силой, что Сяо Гу перестал что-либо чувствовать. Он понял, что умер, не знал только, куда его волокут – в кипящий ад к Яньловану или в небесный дворец на суд к Шан-ди.

Вскоре, впрочем, сознание вернулось к нему. Он пораскинул мозгами и понял, что, видно, все-таки он пока еще жив. Коли так, его, выходит, спасли от неминуемой тюрьмы. Это значит, что между ним и его спасителем теперь завязались связи-гуаньси. Эти связи бывают разные, но смысл их один: получил – отдай что-то взамен. После того как рыжий спас его от жадных лап полиции, что он потребует? Сяо Гу и рад бы ему отплатить, да нечем, даже сосиски у него отняли.

Тут Сяо Гу робко взглянул на своего спасителя и, наконец, решившись, слабым голосом сказал:

– Благодарю драгоценного преждерожденного за внимание к моей ничтожной персоне… Но не могли бы вы идти чуть помедленнее?

Рыжий покосился на Сяо Гу, однако шага не убавил. «Да кончится ли эта марафонская ходьба?!» – вознегодовал Сяо Гу. Он слегка кашлянул и продолжал, сбиваясь с ноги:

– К превеликому несчастью, я не могу идти так быстро…

– Это еще почему? – неожиданно спросил рыжий. – Что ты за цаца такая?

– Я не цаца, – сказал Сяо Гу довольно сердито: пусть знают, что и у него есть достоинство. – Я два дня ничего не ел. У меня нет работы…

– Я дам тебе работу, – прервал его рыжий.

И внезапно остановился. Остановился и Сяо Гу, испуганно оглядываясь по сторонам. Они стояли в пустынном дворе, со всех сторон их окружали четырехэтажные корпуса. Гостиница, понял Сяо Гу, но при чем тут гостиница, понять никак не мог.

– Слушай меня, сын черепахи, – сказал рыжий. – Сейчас здесь пройдет один заморский дьявол. Твоя задача – понравиться ему и войти в доверие. Лучше всего – стать его слугой.

– А сколько он мне будет платить? – поинтересовался Сяо Гу. Пусть знают, что он деловой человек, не бамбуком шит.

– Платить он тебе будет столько, сколько сам захочет, – отрезал рыжий. – Не захочет платить, будешь работать за еду.

– Э, нет, мне такие условия не подходят, – решительно молвил Сяо Гу.

– Если не согласен, так я тебя отведу обратно в магазин, пусть тебя посадят в тюрьму, – отвечал рыжий и для убедительности ткнул Сяо Гу пальцем в ребра. Так ткнул, что в глазах потемнело. Сяо Гу быстро смекнул, что церемониться с ним не станут, истыкают всего до дыр, объясняй потом доктору, что он родился цельным, а не дырявым, как заморский сыр-найлао.

– Хорошо-хорошо, драгоценный преждерожденный, – заторопился Сяо Гу, – согласен на все ваши условия.

– Ну, то-то же, – сказал рыжий и вдруг поднял кулак.

Сяо Гу не понял, при чем же тут кулак и даже поглядел на него: нет ли там ручки, подписать договор. Но кулак зачем-то опустился прямо ему на голову, и Сяо Гу провалился в полную темноту.

6. В поисках учителя Чжана

Нет, все-таки боги существуют на небесах, и бессмертные небожители тоже, и духи-гуй [11], и духи-шэнь [12], и Нефритовый император [13], и бодхисаттва Гуаньинь, и Будда Майтрейя. И все они покровительствуют Сяо Гу и следят за каждым его шагом. А если и отвлекутся невзначай, то по очень важным делам и совсем ненадолго, а потом сразу снова возвращаются к Сяо Гу, и созерцают его, и медитируют на него, и каждую секунду думают, как бы сделать его жизнь лучше и приятнее.

Все это Сяо Гу понял в тот момент, когда над ним склонился высокий светловолосый иностранец и спросил его:

– Ты жив?

Никогда еще мысль Сяо Гу не работала так быстро и так эффективно.

Притвориться мертвым в надежде на то, что заморский дьявол потеряет к нему интерес и пройдет мимо? Закричать во весь голос, чтобы прибежала полиция и его спасли? Но тут в затуманенном его мозгу возник рыжий бандит-фэйту, который погрозил ему кулаком и сказал:

– Твоя задача – понравиться заморскому дьяволу!

Легко сказать – понравиться, а как это сделать? Может быть, обнять его и расцеловать в обе щеки? Или просто пожать ему руку, как делают все иностранцы? Думал он, впрочем, недолго. Лучший китайский путь понравиться кому-то – это вызвать к себе сочувствие.

Сяо Гу слабо застонал для вящей жалости, а потом показал себе пальцем на рот и произнес на международном языке:

– Буль-буль, ням-ням…

Не прошло и получаса, как умытый и причесанный Сяо Гу сидел в отличном ресторане «Цзин каоя» [14] и уминал сразу четыре блюда – охлаждающий доуфу, курицу по-гуандунски, водоросли пяти ароматов и маринованную медузу.

«Это цзихуй! – восторженно думал Сяо Гу, переводя благоговейный взгляд с голов на своего нового благодетеля. – Определенно, это цзихуй, счастливый шанс, который судьба мне приготовила за все мои мучения».

Что думал об этом иностранец, понять было сложно. Физиономия у него была самая непроницаемая, как и положено заморскому дьяволу. Удивительные все-таки существа эти иностранцы! По их лицу совершенно невозможно ничего прочесть, чувства не отражаются на их бритых звериных мордах. Доходит до того, что иногда даже нельзя понять, кто перед тобой, мужчина или женщина, пока штаны не снимет.

Но поскольку иностранцы обычно не торопятся снимать штаны прямо на улице, большинство китайцев предпочитают обращаться к ним просто «щёр», то есть, в переводе с английского, «господин». И надо сказать, никто не обижается. Да и на что обижаться, всякий хочет быть иностранцем и щёром… Вот если бы можно было быть одновременно китайцем и щёром – о большем и мечтать бы не пришлось. Сяо Гу на это бы сразу согласился, но почему-то никто не предлагает…

Впрочем, Сяо Гу грех жаловаться, да, грех! Пять минут назад иностранец предложил ему как думаете, что? Он предложил ему работу, ни больше не меньше. И это уж верное дело, а не то, что раньше, будьте уверены.

– Как тебя звать? – спросил иностранец, распечатывая палочки.

– Как вам угодно, – отвечал Сяо Гу, разгрызая необыкновенно вкусные куриные кости. Конечно, он как культурный китаец не стал тратить время на палочки, а прямо сразу впился в курицу. Неизвестно ведь, как дальше дело пойдет, могут и на выход попросить. – Вы, мой спаситель, можете звать меня любым именем: Джеком, Майком или даже Обамой.

– Нет, Обамой я тебя, пожалуй, все-таки звать не буду, – отвечал на это иностранец, ловко, не хуже прирожденного китайца подхватывая палочками скользкий доуфу. – Хотелось бы знать, каково имя, данное тебе родителями.

– Мое имя Сяо Гу, – и Сяо Гу с шумом и хлюпаньем втянул в себя медузу.

Иностранец на это даже не поморщился – видно, хорошо знал здешние обычаи. Чем сильнее человек чмокает и чавкает, тем, значит, ему вкуснее. И тем приятнее должно быть повару, а также хозяину заведения.

– Ну, вот что, Сяо Гу, – иностранец побарабанил пальцами по столу. – Мне нужен помощник, который хорошо знает местные особенности. Хочешь пойти ко мне на работу?

Услышав такое, Сяо Гу чуть не подавился. Хочет ли он пойти на работу?! Хочет ли он?! На работу к иностранцу? Да еще его приглашают не абы кем, а помощником.

Уже мысленно он пересчитывал толстые пачки зеленых иностранных денег, уже в мечтах он ехал к собственному дому на шикарном черном автомобиле и на груди его колыхалась золотая цепь килограмма в три весом. Уже плыл он к тропическим островам на огромной, больше, чем у русского губернатора Абрамовича, яхте, уже плавал он в бассейне с победительницами всекитайского конкурса красоты… как вдруг иностранец небрежно сказал ему:

– Платить тебе буду пятьдесят юаней в день.

Пятьдесят юаней в день! Всемудрейший Лао-цзы [15], да что же это такое? До чего же это мы дойдем, если иностранцы начнут платить китайцам по пятьдесят юаней? Да на эти деньги не то что яхту, на них приличных белых носков не купишь! Это же полное падение нравов! Где ритуал-ли, где добродетель-дэ, где путь-дао, наконец? Конечно, надо прибавить, иначе какой же это будет диалог культур!

Возмущенный Сяо Гу совершенно забыл о том, что велел ему рыжий. Им сейчас владело только возмущение творящейся несправедливостью.

Иностранец, похоже, несколько удивился жадности Сяо Гу, однако проявил твердость.

– Пятьдесят юаней в день – это приличная зарплата, – сказал он.

Да где же приличная, милосердная Гуаньинь? Возьмите кого угодно, Рокфеллера или хоть даже Билла Гейтса! Разве они получают пятьдесят юаней в день? Нет, воля ваша, велите добавить хотя бы еще по десять юаней.

– Ну, ладно, ладно, – проворчал иностранец, – хватит стонать! Питаться тоже будешь за мой счет…

Ну, это уже гораздо легче! Сяо Гу мгновенно смекнул, что из такого положения вещей можно извлечь неплохую выгоду. Питаться иностранец, конечно, будет в дорогих ресторанах, еды заказывать будет много. Все, что он не доест, Сяо Гу соберет в отдельный мешочек дабао [16] и сможет неплохо продать в каком-нибудь другом месте.

Ударив по рукам, они направились в отель. Вот еще одна выгода работы у иностранцев: уже можно не спать на улице круглый год, тебя ждет теплая постель в номере.

Надо сказать, что до этого Сяо Гу ни разу не был в настоящей гостинице. Они заселились в двухместный номер, где была настоящая роскошь – душ и западный унитаз вместо простой дырки в полу.

Ну, душ Сяо Гу не заинтересовал, ведь всякий культурный китаец знает, что если мыться чаще одного раза в неделю, так это прямой путь к праотцам. Потому китайцы моются редко, зато все время протирают свои великолепные тела мокрыми полотенцами.

А вот унитаз Сяо Гу страшно понравился. Он без конца жал на спуск и с восторгом смотрел, как внутри унитаза водопадом бежит вода, чистая, свежая, хоть набирай в стакан и неси поить близкого друга. Так продолжалось до тех пор, пока господин не выгнал его из туалета, сказав, что он мешает ему сосредоточиться.

У господина, как и у всех иностранцев, было очень сложное имя, такое сложное, что даже всемилостивый Будда не смог бы его выговорить. Как-то вроде А-кэ… Алэ-кэ… Нет, положительно, невозможно было запомнить такое имя, а тем более его воспроизвести.

По некотором размышлении Сяо Гу решил про себя звать господина просто Джоном. Кто-то говорил ему, какой-то знаток иностранной жизни, что всех иностранцев можно звать Джонами, имена у них одинаковые, только фамилии различаются.

Конечно, это очень странно. Как сказал один старый конфуцианец, все сие есть блажь заморская. И в самом деле, блажь и глупость, потому что какой смысл иметь каждому человеку свою фамилию? Ведь тогда никто не поймет, откуда ты родом и кто твои родственники. Но иностранцам это и неважно, они не знают родства. Всем известно, что самка иностранца рожает детеныша, кормит его грудью, но как только он начинает становиться на дрожащие волосатые ножки, она отгоняет его от себя, чтобы охотился сам. Именно поэтому все иностранцы такие крепкие и ничего не боятся – они с самого детства привыкли терпеть нужду и лишения.

Придя к такому выводу, Сяо Гу залег на кровать прямо в носках.

– Сними носки, дикарь! – велел иностранец.

Снять носки? Большей глупости нельзя было и придумать.

Сяо Гу честно предупреждал хозяина, что носки лучше не снимать – будет хуже, но тот настоял на своем. Он, видно, думал, что ноги Сяо Гу пахнут лучше, чем его носки, ну и получил, конечно, полную порцию китайского счастья.

Правда, хозяин оказался тоже не промах и загнал-таки Сяо Гу в душ. Тот думал потихоньку отсидеться на унитазе, но господин обдал его водой из душа, так что деваться все равно было некуда, пришлось мыться.

Вопреки ожиданиям, мытье Сяо Гу даже понравилось. Он вышел посвежевший и чистый и с наслаждением рухнул на кровать. Ему было хорошо как никогда, все действительное казалось разумным, все разумное – действительным.

И лишь одна мысль немного омрачала жизнь Сяо Гу – воспоминание о рыжем гангстере-фэйту. Рано или поздно тот появится на горизонте и потребует отчета. Вдруг он велит причинить хозяину зло или даже убить его? Что тогда?

Поразмыслив как следует, Сяо Гу решил, что беспокоиться не о чем. Он не должен никого бояться: теперь он на службе у иностранца, а помощника иностранца даже гангстер не посмеет тронуть! В сладких мыслях о новой счастливой жизни, которая начнется у него с завтрашнего дня, Сяо Гу и заснул.

Новая жизнь началась довольно странно: господин разбудил его в полшестого утра.

– Ты знаешь, как нам добраться до храма Неба? – спросил господин сонного и взлохмаченного Сяо Гу.

– Конечно знаю, – отвечал тот, позевывая. – Берем такси, говорим: «Храм Неба!» – и вот мы уже там.

– Нет, такси мы брать не будем, – отвечал господин. – Лучше на автобусе или в метро.

Всемогущий Тайшан Лаоцзюнь [17] и Восемь Бессмертных [18]! Для того ли он поступал на службу к иностранцу, чтобы вставать в пять утра и ездить на автобусах?!

Сяо Гу пытался вразумить господина, но тот был краток:

– Мы поедем на такси, только если ты за него заплатишь.

На этом спор заглох сам собой.

– Если не такси, тогда лучше пешком, – сказал недовольный Сяо Гу. – Здесь идти всего полчаса.

И вот, вместо того чтобы наслаждаться сладким утренним сном, они потащились в храм Неба.

«Чтоб ты провалился со своим храмом Неба, иностранная обезьяна, – сердито думал Сяо Гу, поспевая следом за иностранцем. – Чтобы и вы тоже провалились, и храм, и само небо! В кои-то веки мог отоспаться на чистых простынях!»

Положительно, эти иностранцы возомнили о себе черт знает что! Они думают, что если выучили пару слов и надели на себя китайские носки, так они уже сравнялись с китайцами? Нет, такому никогда не бывать, даже если иностранцы станут в три раза богаче нынешнего. Деньги деньгами, а культура культурой. А у иностранцев, как известно, никакой культуры нет. Нет у них ни одного толкового писателя, художника или музыканта. Во всяком случае, Сяо Гу ни одного не знает.

Иное дело Китай. Тут одних каллиграфов – хоть чемоданами черпай. Зайди, например, в тот же Бэйхай утром – рядами стоят, пишут на асфальте огромными мокрыми кистями. Асфальт высыхает – снова пишут. Некоторые даже используют одновременно две кисти: одна в правой руке, другая – в левой. Вот какое у нас, китайцев, мастерство и какая культура, и никому ее не переплюнуть!

Несмотря на раннее утро, на улицах было уже полно наньжэней – китайцев-мужчин, которые охлаждали внутренности, завернув вверх рубашки и оголив животы. По святому убеждению пекинцев, ходить в жару с голыми животами очень полезно для здоровья, это спасает от тьмы страшных болезней, таких, например, как диарея. И хотя на памяти Сяо Гу не было ни единого китайца, который бы спасся таким образом от поноса, все равно традиция есть традиция, и чуть только летом поднималось солнце, как все пекинцы высыпали на улицу и охлаждали животы.

Сяо Гу как человек просвещенный и без пяти минут поступивший в университет, само собой, не верил в такие глупые способы, однако, глядя на соплеменников, которые удовлетворенно ходили туда-сюда и похлопывали себя по голым животам с самым довольным видом, заколебался. И даже подумал, не поднять ли и ему рубашку, но покосился на идущего впереди кавалерийским шагом хозяина и решил воздержаться. Неизвестно ведь, как отнесется к этому доброму старому обычаю иностранец.

Так они и шли вдвоем среди гуляющих толп, пока, наконец, не добрались до храма Неба. Располагался он прямо в центре города, в одном из крупнейших парков Пекина.

– А зачем нам храм Неба? – полюбопытствовал Сяо Гу.

– Мы ищем одного человека, – отвечал господин.

– Какого еще человека? – недовольно спросил Сяо Гу. Он как раз увидел жаровню с шашлычками, за три юаня две палочки, и почувствовал, что самое время подкрепиться. – Какого такого человека, верблюд его заплюй?

– Это один даосский мастер, звать его Ху Лиминь.

Услышав это имя, Сяо Гу замер как громом пораженный, и лицо его сделалось белее белого. Господин посмотрел на него с удивлением.

– Что с тобой?

– Дорогой хозяин, – взмолился Сяо Гу, – не надо этого делать.

– Чего не надо делать?

– Не надо к нему ходить. Учитель Ху – самый могучий даосский маг во всей столице.

– А, я вижу, ты тоже о нем слышал, – кивнул хозяин.

– Еще бы не слышать, милосердная Гуаньинь! Это такой могущественный человек, что к нему просто так, без подношений и подойти нельзя: непременно превратит в жабу или поразит молнией.

– Ничего, – сказал хозяин, – не поразит.

С этим словами они вошли в парк храма Неба.

Там, поплутав самую малость, в укромном уголке прямо у юго-западной стены они в конце концов и обнаружили великого наставника и даосского мага учителя Ху. Это был крепкого телосложения немолодой уже человек с припухшими глазами и крупными кистями рук. Одет он был в синий спортивный костюм и кроссовки. Голову его, как тонзура, венчала небольшая лысина – видно, образовалась от постоянного исхода энергии ци через макушку. Ху Лиминь молча сидел под кипарисом и занимался своим обыденным делом – выплавлял пилюлю бессмертия.

Увидев прославленного и ужасного учителя Ху, Сяо Гу сначала покраснел, потом побелел, а под конец и вовсе пошел какими-то зелеными пятнами. Он скрючился в три погибели в низком поклоне и старался не поднимать взгляда выше своих ботинок.

К счастью, учитель Ху медитировал с закрытыми глазами, так что еще не поздно было быстренько ретироваться. Сам Сяо Гу еще даже и штаны не успел намочить от испуга. И если бы, конечно, учитель Ху не метнул бы им в спину молнию или какое-нибудь особенно страшное проклятие, от которых, он знал, мужское естество втягивается внутрь живота, они бы еще могли незаметно ускользнуть…

Но глупый и самонадеянный хозяин – да покарает его всемилостивый Будда! – уже подошел к учителю и как ни в чем ни бывало уселся напротив него. Сяо Гу, дрожа, просто бухнулся головой в газон, препоручив свою душу милосердной Гуаньинь, поэтому он не видел, как глаза учителя Ху чуть приоткрылись и из них на хозяина сверкнула погибельной пропастью Великая пустота.

* * *

Что ни говори, а почтенный наставник Ху был очень непрост: умен, хитер и предусмотрителен. Хитрость его и подвела.

Он не сразу понял, кто перед ним. Решил, что очередной глупый иностранец пришел набиваться в ученики. Принял важный и неприступный вид, единым взором проник в мои намерения и оценил толщину кошелька. На лице его возникла приветливая и в то же время снисходительная улыбка.

Но мне было не до улыбок и замысловатых интриг наставника Ху. Мне нужен был его учитель, преждерожденный Чжан – двухсотлетний старец, владеющий тайнами бессмертия и вечной молодости.

Услышав это, почтенный даос даже рот открыл от неожиданности. Наглость моя была неслыханна и непростительна, извинить меня могло только мое иностранное происхождение, да и то вряд ли.

Несколько секунд Ху Лиминь с упреком глядел на меня: может, одумаюсь?

Но я не одумался.

– Так, значит, вы хотите посмотреть на учителя Чжана? – переспросил меня господин Ху таким тоном, как будто я имел наглость потребовать к себе самого Будду.

– Нет, – отвечал я довольно мрачно, – я не хочу посмотреть на учителя Чжана. Я хочу поговорить с ним.

Воцарилась пауза. Она была долгой, с трепетанием листьев на ветру и медленным движением облаков по небу.

Ху, видно, соображал, кто этот иностранный наглец и в какую сторону повернуть разговор. Было ясно, что терпение не относилось к числу его отличительных черт. Я отлично понимал, что все эти даосские старцы, несмотря на мирный вид, скоры на суд и расправу.

Проще всего, конечно, было отправить меня в нокаут, а потом сказать, что я сам споткнулся. Но его смущал мой напор, хорошее знание языка и сам факт того, что я знал о его учителе – лице глубоко законспирированном, о котором ничего не знали посторонние.

– Не знаю, есть ли у учителя мобильный телефон… – наконец покачал головой почтенный наставник Ху.

В переводе с китайского это значило, что ни о каком разговоре не может быть и речи. Мне довольно прозрачно намекали, что пора возвращаться восвояси. Но мне отступать было некуда.

– Это ничего, – отвечал я решительно. – Мне нужно поговорить с ним лично.

Если бы Ху Лиминь обладал меньшим самообладанием, он бы просто задохнулся от моей наглости. Несколько секунд он глядел на меня исподлобья, даже позабыв, что следует улыбаться.

– Зачем? – наконец спросил он. Это прозвучало слишком прямо для немолодого, воспитанного в старых традициях китайца. Он почти грубил мне. – Зачем вам нужен великий наставник?

– У меня есть к нему дело большой важности, – отвечал я.

Лицо наставника Ху сделалось черным от гнева. В переводе с китайского мои слова значили примерно следующее: «А вот это, уважаемый, не вашего ума забота!»

Сидевший в некотором отдалении Сяо Гу затрясся от ужаса – было слышно, как стучат его зубы. Видимо, он прикидывал, заденет ли его молния, которую метнет в меня сейчас мастер Ху.

Бедный Сяо Гу! В этот миг, думаю, он проклял день и час, когда мы встретились, и свою алчность, заставившую его пойти ко мне в услужение. «Всемилостивый Будда, умереть за пятьдесят юаней от электрического разряда страшной силы – об этом ли я мечтал всю свою жизнь!» – вот что было написано на его вытянувшейся от ужаса физиономии.

Может, конечно, и не стоило злить Ху Лиминя, но у меня на его счет были некоторые планы, и чтобы воплотить их в жизнь, надо было вывести почтенного даоса из терпения.

В любом случае, терял я немного, всего только расположение господина Ху. Если же учесть, что он с самого начала меня не жаловал, так и вообще ничего не терял. И напрасно паниковал Сяо Гу: если и суждено ему было умереть от молнии, то не в этот раз.

Почтенный учитель Ху, как я и думал, не стал переть на рожон. Глупых иностранцев много, не попадать же из-за каждого в полицию. Лучше потихонечку спустить дело на тормозах, сохранив таким образом лицо. Смешно было бы злиться на заморского черта, который, конечно, не имеет никакого представления о ритуале. Разве злитесь вы на глупую макаку, которая мочится вам на голову прямо с ветвей, вместо того чтобы интеллигентно спуститься на грешную землю и сделать свое дело в горшок? Вот так и почтенный наставник Ху не стал гневаться на наглого лаовая [19], каким-то безумным ветром заброшенного к нему в это утро.

Мысли его ясно отражались прямо на лице, он даже не пытался их скрывать.

«Всему свое время, – было написано на этом лице. – Нужно будет – заморский черт никуда от нас не уйдет…»

А пока суд да дело, учитель Ху в высокопарных выражениях извинился, что не может быть мне полезным. Он, дескать, не осведомлен о нынешнем местопребывании великого наставника Чжана, о чем страшно сожалеет. Но если он узнает, то немедленно мне об этом сообщит, нужно лишь оставить ему номер моего мобильного телефона.

Номер мобильного телефона? А не хочет ли почтенный наставник, чтобы я тут же собственноручно отрезал себе голову и положил на травку – из чистого уважения к нему, учителю Ху?

Этого я, конечно, не сказал. Со всей возможной скромностью ответил только, что пока еще не имею китайского номера, но как только заведу его, всенепременно сообщу почтенному Ху Лиминю. На том и расстались.

Я шел прочь от наставника Ху твердым шагом. За мной испуганной собачонкой трусил Сяо Гу. Он был так напуган, что даже не смел меня упрекать.

Перед тем как выйти из парка, я бросил один косой взгляд назад. Учитель Ху сидел в той же позе, и весь вид его отражал чрезвычайную задумчивость. Ну что ж, семя брошено, будем ждать всходов.

Я был уверен, что очень скоро все, кому надо, узнают, что появился чудаковатый иностранец, ищущий учителя Чжана, и с иностранцем этим рано или поздно попытаются разобраться. Оставалось только ждать.

7. Ниндзя на раскаленной крыше

«Всемилостивый Будда, что за человек мой хозяин?! – говорил про себя Сяо Гу, с трудом поспевая за своим новым господином. – Я сразу понял, что он – что-то необыкновенное… Но когда он заговорил с мастером Ху, про которого ходят слухи, будто он по ночам обращается в черную лисицу и может по желанию наслать смертельную болезнь, стало ясно, что он совсем не то, что я думал».

Мастер Ху и иностранный хозяин – вот это был разговор: подлинное, неподдельное развлечение, хоть билеты на него продавай! Сяо Гу наслаждался всей душой, хотя чуть не умер со страху. Так дерзко говорить с великим магом мог только маг не менее могучий. Но если хозяин – такой могучий маг, то что это значит для его верного слуги Сяо Гу? Для него это значит только одно: он наконец-то нашел свое счастье, и очень скоро деньги посыплются на него как из ведра.

Еще полчаса назад Сяо Гу изнывал от ужаса и мысленно прощался со всеми родственниками и знакомыми, зато теперь он ликовал и мысленно пересчитывал свое будущее богатство. А в том, что их ждет богатство, Сяо Гу не сомневался. Зачем же нужна магия, если не для того, чтобы стать самым богатым и счастливым? Он слышал, правда, что на далеком Западе существует поговорка «Не в деньгах счастье!», но ее могли придумать только очень дикие, необразованные и бессовестные люди. Если счастье не в деньгах, то в чем же, о милосердная Гуаньинь?

Пока они шли обратно к гостинице, Сяо Гу не мог думать ни о чем другом, кроме как о будущем богатстве, да пошлют его им Трое Чистых [20]. Он все гадал, как именно они разбогатеют. Может быть, хозяин придет в пекинский офис компании «Майкрософт», зайдет к господину главному директору и колдовским образом займет его кресло? Или он просто-напросто велит какому-нибудь миллионеру переписать на них все свое имущество? Или, может, найдется какой-нибудь другой, еще более гуманный способ?

Назад они шли другой дорогой: хозяин пожелал прогуляться по старым столичным хутунам. И хотя Сяо Гу опять уговаривал его взять такси, но господин, как обычно, не внял голосу разума.

Хозяин, идя переулками, с любопытством озирал одноэтажные каменные дома, висящее прямо посреди улиц белье, аккуратные кучки мусора и прилепленные там и сям спутниковые антенны. Сяо Гу видел это все тысячу раз и откровенно зевал.

В момент особенно мощного зевка у него, как это бывает, открылся третий глаз, или, говоря дьявольским ученым языком, обострилось периферическое зрение. Сяо Гу заметил темную тень, метнувшуюся за их спиной.

Он быстро оглянулся и увидел, как юная прехорошенькая девушка, оттолкнувшись от земли, взбежала по вертикальной стене хутуна прямо на крышу рядом стоящего сарая.

Сяо Гу сначала раскрыл рот, а потом заверещал что был сил.

– Хозяин, берегитесь! – кричал он. – Это ниндзя, ниндзя!

Господин мгновенно обернулся на крик и увидел только пустую крышу, раскаленную на жарком пекинском солнце. Сяо Гу между тем упорно продолжал верещать, тыкая в эту самую крышу пальцем.

– Что с тобой? – спросил хозяин, начиная терять терпение.

– Там ниндзя, – надрывался Сяо Гу. – Он уколет нас отравленным шипом! Мы все умрем! Оба!

Уж о чем о чем, а о ниндзя или, по-японски, синоби, Сяо Гу знал лучше кого бы то ни было, не зря он просмотрел столько японских боевиков. С ниндзя лучше не шутить – подкрадется да и лишит жизни за милую душу. И способов сделать это у него масса, даже Сяо Гу знает целых пятьдесят три: во-первых, стрелы, во-вторых, дротики, в-третьих…

– Какой еще ниндзя? – прервал его хозяин. – Здесь не может быть ниндзя, все ниндзя в Японии.

А вот и нет! Глубокое заблуждение так думать! Ниндзя – они везде, а этот прямо на крышу запрыгнул.

Хозяин, видя, что Сяо Гу не переубедить, подошел к стене, подпрыгнул, зацепился кончиками пальцев, подтянулся и залез на крышу сарая. Сяо Гу даже не ждал от него такой прыти.

– Нет здесь никого, – сказал хозяин, глядя на Сяо Гу сверху.

Всемилостивый Будда, значит, убийца уже спрыгнул и подкрадывается к несчастному Сяо Гу! Китаец завертелся вокруг своей оси, как налим, лишь бы проклятый ниндзя не подобрался… Знаем мы, как его нет – глаза отводит, в этом деле они мастера.

Но ниндзя, похоже, не торопился его убивать – может быть, изобретал какой-то новый, неизвестный способ. На счастье, тут и хозяин слез с крыши.

– У страха глаза велики, – сказал он малопонятную фразу.

Сяо Гу стало ужасно обидно.

– А я видел! – крикнул он. – Видел, как ниндзя, весь в черном, взлетел по стене на крышу.

– В черном, значит? – спросил хозяин. – Не этот, случайно?

И показал ему на черные подштанники, которые сушились на веревке. Сяо Гу заморгал глазами: неужто ему почудилось?

Остаток пути Сяо Гу дулся и молчал. Было неприятно, что он выставил себя перед хозяином таким идиотом. Подумать только, испугаться женских подштанников, перепутать их со свирепыми ниндзя! Где ниндзя, а где подштанники, я вас спрашиваю? Какая связь, всемилостивая Гуаньинь? Нет связи, то-то и оно!

Перед тем как идти в гостиницу, пообедали. Хозяин был рассеян, все время о чем-то думал. Сначала Сяо Гу решил, что он вспоминает их поход к даосскому магу, но что-то было непохоже. Пару раз на устах хозяина проскальзывала легкая улыбка. Если бы Сяо Гу не боялся ошибиться в ее значении – все ж таки иностранец, кто его знает, что они там за рожи корчат, – да, так вот, если бы Сяо Гу не боялся ошибиться, он бы сказал, что улыбка была нежная.

Ни о каких нежных чувствах к мастеру Ху, конечно, и речи идти не могло. Из этого Сяо Гу сделал вывод, что хозяин уж никак не о сегодняшней встрече вспоминал. Тогда о чем?

Они пришли в номер, и Сяо Гу, терзаясь сомнениями, завалился на кровать. (Нужно ли тут упоминать, что хозяин путем жестокого насилия заставил его вымыть руки?) Господин тоже прилег, однако, очевидно, спать не собирался, а о чем-то напряженно думал. Сяо Гу, наблюдая за ним, так и заснул незаметно для себя.

Проснулись они уже ближе к вечеру. Хозяин поглядел на часы.

– До которого часа работают у вас музеи? – спросил он Сяо Гу.

У того от такого вопроса поначалу челюсть отвисла. Отродясь он в музеях не бывал – можно подумать, ему заняться нечем. Однако положение иностранного помощника обязывало сохранять лицо, и Сяо Гу поступил так, как поступил бы любой китаец на его месте.

– Я думаю, – сказал он значительно, – я думаю, часов до семи.

Выражение «я думаю» в устах простого пекинца значит только одно: «Понятия не имею, однако не хочу вас разочаровывать, поэтому быстренько совру что-нибудь правдоподобное». Однако хозяин, видимо, этого выражения не знал и принял его за чистую монету. Он снова глянул на часы и сказал:

– Еще целый час. Успею…

Он набрал номер на телефоне и негромко сказал несколько слов – Сяо Гу не разобрал, о чем шла речь, – после чего направился к двери.

Сяо Гу с готовностью двинулся за ним, однако хозяин остановился на пороге и строго сказал:

– Ты останешься здесь.

– Где здесь? – не понял Сяо Гу.

– В номере!

– А хозяин?

– Хозяин сходит по делам.

– Куда это вы пойдете без меня по делам? – возмутился Сяо Гу. – Я ваш помощник, я должен во всем вам служить и знать о каждом вашем шаге!

– Ты путаешь помощника с надсмотрщиком, – сказал хозяин. – Сиди здесь и жди меня! Это для твоей же пользы.

С этими словами он вышел из номера, оставив Сяо Гу в полном одиночестве.

Честный малый почувствовал себя глубоко оскорбленным. Сиди здесь? Как бы не так! Кто получает пятьдесят юаней в день? Кто самый умный во всем квартале? Кто готов отдать за хозяина всю кровь по капле и даже пропустить из-за него ужин? То-то и оно!

И Сяо Гу, воодушевленный такими мыслями, осторожно вышел из гостиницы и двинулся за господином.

На счастье, тот шел прямо вперед, не оглядываясь, поэтому Сяо Гу мог следовать за ним беспрепятственно. Да хозяину и не до того было, чтобы оглядываться. Он, словно ледокол, шел через толпу китайцев. Многие оглядывались на него, будто перед ними было бог весть какое чудо. Впрочем, это неудивительно, ведь любой иностранец был развлечением, а развлечение для китайца – вещь не менее важная, чем обед.

Каждый день с утра пораньше тысячи пекинцев выходили из дома с одной только целью: увидеть что-нибудь интересное. Даже если они шли работать, учиться, служить или просто гулять, все эти маловажные дела они готовы были тут же забросить, если появлялась самая призрачная надежда потешить себя каким-нибудь зрелищем. На древнем языке китайцев это называлось «вар-вар» и на другие языки не совсем точно переводилось как развлечение. Именно этот вар-вар и был смыслом жизни любого китайца.

Способность развлекаться всегда и везде, в любых обстоятельствах с давних пор поражала иностранцев, приезжавших в Китай. На этот счет существовало много поучительных историй и даже легенд.

Так, сам Сяо Гу не раз слышал историю о знатном чиновнике, которого за воровство посадили в темницу, чтобы он там раскаялся и горько оплакивал свое мздоимство. Однако чиновник, вместо того чтобы раскаиваться, немедленно устремился к развлечениям вар-вар.

Но какие же могут быть развлечения в темнице, спросите вы? И тем не менее чиновник находил их. Он ловил крыс и мышей, устраивал над ними суд, после чего приводил приговор в исполнение – вешал несчастных грызунов или сажал их на кол. Колышки он откалывал от деревянных стен темницы, а веревки, как говорят, свил из волос, которые состриг у себя с головы. Волосы на голове больше не выросли – чиновник был уже не молод, но узника это нисколько не беспокоило, ведь все волосы пошли на важное и нужное дело.

Когда же все крысы и мыши в темнице закончились, он дал денег тюремщику, и тот приносил ему крыс и птиц с базара – тех он тоже вешал и сажал на кол. Несмотря на свое заточение, чиновник был совершенно счастлив: у него был вар-вар.

Конечно, не все развлечения были такими ужасными. Простые китайцы не были злыми или жестокими людьми, но когда дело касалось развлечения-вар-вар, они забывали обо всем: о ритуале-ли, о добродетели-дэ, о человечности-жэнь и даже о пути-дао.

А в разглядывании иностранца, конечно, был особый вар-вар, который никак нельзя было пропустить.

Вот почему хозяин шел теперь, сопровождаемый любопытными взглядами. А следом за ним, никем не замеченный, крался Сяо Гу. Крался же он потому, что за хозяином все-таки следили ниндзя, а не какие-то там женские панталоны. Ясное дело, нельзя оставлять его беззащитным. Сяо Гу, конечно, не владеет боевыми искусствами, зато глотка у него луженая. Как крикнет – любой ниндзя тут же и обмочится со страху, только успевай памперсы ему менять!

Уже смеркалось, поэтому красться было совсем легко.

Вскоре хозяин уселся в автобус, который очень кстати оказался двухэтажным. Сяо Гу тоже зашел следом, прячась за спинами пекинцев и гостей столицы. Хозяин поднялся на второй этаж, а Сяо Гу решил следом не лезть, остался внизу. Во-первых, наверху народу было меньше, хозяин мог его увидеть. Во-вторых, выходить нужно было все равно через первый этаж, значит, никуда бы тот от него не делся.

Без всяких приключений доехали они до небольшого частного Музея западного искусства [21]. Считалось, что здесь выставлялись иностранные художники, на самом же деле там было много картин китайских мастеров, просто у них были иностранные имена, а писали они в западной манере. Таких художников часто называли «поддельные заморские дьяволы», но популярностью они все равно пользовались большой.

Хозяин сошел с автобуса, прошел внутренний двор и вошел в четырехэтажное здание музея. Сяо Гу же, никем не замеченный, остался ждать снаружи.

Вот уж чего он никогда не понимал, так это страсти к так называемым изящным искусствам. Все эти картины, каллиграфия, стихи, на его взгляд, только для того и придуманы, чтобы усложнить жизнь простому человеку. Есть же такие негодяи, которые специально записывают иероглифы разными стилями, да такими замысловатыми, что потом и сам автор не разберет, что написано.

Уже почти совсем стемнело, на улице зажглись фонари, и Сяо Гу пристроился на скамейке, дав себе честное слово не засыпать, пока не выйдет хозяин.

Через пять минут он уже мирно похрапывал.

8. Мертвец в музее

Итак, через почтенного Ху Лиминя я объявил о своем приезде всем дао-цзя [22]. Все, кому надо, наверняка уже были в курсе. Правда, узнали обо мне также и те, кому не надо. Вопрос теперь в том, кто доберется до меня раньше, враги или друзья?

Была в ситуации еще одна пикантная деталь: я не знал, кто мне друг, а кто враг, и это было хуже всего. Пока не начнут убивать, и не поймешь, кто свои, а кто чужие.

Зачем меня убивать, скажете вы? Затем, что я слишком много знаю.

Прав был Экклезиаст – во многом знании много печали, это как раз мой случай. К тому же я знаю такое, что и не снилось бедному Экклезиасту, такое, что лучше бы и не знать вообще.

Знание это, впрочем, я почти забыл. Точнее, постарался забыть, но теперь, когда учитель при смерти, пришлось все вспоминать заново.

Я вспомнил – и оказался на краю пропасти. Очень скоро за мной придут и попросят на выход. Смертельный номер, последняя гастроль. Барабанная дробь, туш, выстрел – акробат летит из-под купола цирка прямо на пол и разбивается к чертям собачьим.

Вопрос: зачем же было лезть так высоко? Ответ: по-другому нельзя.

Кто бы ко мне ни пришел, враги или друзья, все равно меня, скорее всего, убьют. Но перед этим – вот мой маленький шанс! – захотят понять, откуда я все знаю. Тут уж зевать не приходится, буду убедителен – друзья меня не прикончат. Правда, остаются еще враги, ну, тут уж придется поступать как благородный муж – целиком положиться на судьбу. В крайнем случае, умру с чистой совестью.

С Сяо Гу, конечно, придется расстаться. Он жулик, прохвост, хитрован, но не в этом дело. Мне-то он понравился, однако как он понравится тем, кто придет за мной? В любом случае, держать его рядом опасно. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, посторонних впутывать не следует. Взять тепленьким меня одного довольно трудно, а вот взять тепленькими нас двоих гораздо легче. Так что, Сяо Гу, прощай. Выдам тебе премию в сто юаней – и оревуар!

И не обижайся, пожалуйста: на обиженных воду возят, тем более, сам видишь, уже и ниндзя на горизонте появились. Ну, может, не совсем ниндзя, конечно, ниндзя – это бы полбеды, с ниндзя я уж как-нибудь договорюсь. Но увы! Старые добрые безобидные ниндзя бесповоротно ушли в прошлое. То, что видел Сяо Гу, – это гораздо, гораздо хуже!

Он, бедняга, думает, я ему не поверил. А я, наоборот, поверил каждому слову. Как говорил Тертуллиан, верую, ибо абсурдно. Абсурд – единственное, за что еще можно держаться в распадающемся мире.

По стенам бегали ниндзя, говорите? Само собой, не по земле же им бегать. Пропали потом невесть куда? Тоже не бином Ньютона, куда надо, туда и пропали. Это все неинтересно, это все чистый бихевиоризм. Одни бегают по стенам, другие не бегают – вопрос личного выбора, я им тут не судья. Гораздо интереснее другое: кто эти бегуны? Кто их послал? И, наконец, когда они снова появятся на горизонте?

Об этих высоких материях я размышлял, пока ехал на автобусе к пекинскому Музею западного искусства. Там ждал меня один из братьев по школе, Юань Гэ.

До этого я его видел только один раз – несколько лет назад он заезжал в Москву. Славный скромный парень, звезд с неба не хватает, но человек хороший, искренне преданный боевым искусствам.

Мы с ним подружились и даже переписывались потом.

Теперь мне нужна была его помощь. Нет, не против бегунов – тут я или сам спасусь, или выйду из этого благородного собрания вперед ногами. Дело у меня к нему было совсем другое, важное и очень деликатное.

Никак я не мог забыть самолет и рыжеволосую миссис Фокс, вот и сейчас говорю и чувствую, что краснею. А что краснеть, краснеть мне не за что! Благородный муж обязан прийти на помощь женщине, или вы думаете по-другому?

Она была в опасности, она просила спасти ее, этого довольно. Другое дело, что я опростоволосился, не спас. Повел себя как дурак. Хуже дурака – повел себя неосмотрительно. Что мне эта старушка, госпожа Гао, мне ее через дорогу не переводить. Нет, ввязался, поволок ее пожитки и все упустил! Прав, прав был Лао-цзы: ритуал-ли и человеколюбие-жэнь – для дураков, умный руководствуется одним лишь путем-дао.

В любом случае, ошибки надо исправлять, вот я их и исправлю. Найду Фоксов и исправлю. Плевать на мистера Фокса, плевать на всю мировую общественность, надо спасти женщину – и я ее спасу.

Одно плохо – сам я их найти не в состоянии, а в полицию тоже не пойдешь. Что я им скажу, в полиции? Есть, мол, два рыжих китайца по фамилии Фокс. Представляю, что мне ответят. Рыжие – да, Фокс – да, китайцы – нет. Не бывает рыжих китайцев, и фамилий таких собачьих у китайцев нет. А если они все-таки китайцы, так будьте любезны, назовите их человеческие, то есть китайские, имена. И, кстати, какое вам до них дело? Вы, случаем, не шпион? А то у нас со шпионами разговор короткий: раз – и в расход, в соответствии с правилами социалистического общежития.

Нет, такой путь не годится.

А вот Юань Гэ – совсем другое дело: раньше, до музея, он работал в полиции. Полицейский он был хороший, только работа ему не нравилась, это бывает иногда. «Насилия очень много, конфликтов, – жаловался он мне. – Нужно людей принуждать, а я этого не люблю».

Так или иначе, в полиции Юань Гэ не нравилось, а вот работа в музее пришлась ему по сердцу. Это я тоже понять могу – кругом произведения искусства, они облагораживают душу. Опять же, клиент совсем другой, не то что в полиции. И, наконец, есть время для тренировок.

Хотя платят в музее, конечно, немного, но он за деньгами особо и не гнался – редкий случай и у нас, и в Китае.

Как бы там ни было, связи в полиции у Юань Гэ остались, так что лучше помощника мне не сыскать.

О том, что приеду, я, конечно, предупредил заранее, позвонил ему прямо в музей. Тот ужасно обрадовался, бедняга, стал расспрашивать про школу, про учителя, а у меня духу не хватило сказать ему правду. Промямлил что-то вроде: встретимся, тогда и поговорим.

Встретимся и поговорим… Как легко я это сказал. Мог ли я подумать в тот миг, с каким количеством людей уже никогда не встречусь и не поговорю?

Разговор с Юань Гэ разбередил меня, напомнил об учителе. Душу мою опять, как в первый миг после аварии, затопило отчаяние, но раскисать было нельзя. Нужно было держаться и ждать. Рано или поздно я доберусь до наставника Чжана, а уж тот знает, как спасти учителя… Не может не знать, ведь искусство его волшебно, ни с чем не сравнимо. Должен знать, иначе зачем тогда все это?

К музею я поехал на автобусе, и дело тут не в экономии, как думает Сяо Гу. Точнее, не только в ней. Во-первых, в автобусе или метро легче улизнуть от слежки. Во-вторых, мне нравится наблюдать за китайцами в их естественной среде. Это, я думаю, так же интересно, как китайцу наблюдать за иностранцами.

Раньше иностранцу в Китае приходилось туго. Раньше ни один бы и носа в автобус не сунул. Еще в восьмидесятые годы прошлого века все иностранные черти были наперечет, их возили на персональных автомобилях в сопровождении офицера безопасности. Офицер, конечно, не безопасность иностранца обеспечивал, а охранял от иностранца китайский народ.

Казалось бы, от чего там охранять? Нет, друзья мои, охранять всегда есть от чего. Как гласит пословица, была бы жертва, а грабитель найдется, вот и тут так же. Некоторые иностранцы, хотя и не все, мечтали как-либо навредить китайскому человечеству – соблазняли бесплатной жвачкой, дешевыми джинсами, порнографическими журналами «Американское кино» и «Голливудский репортер». В жвачке могли прятаться осколки битых бутылок, у джинсов в самом неподходящем месте лопался шов, а в журналах под видом актрис публиковали фото полуобнаженных женщин. Кто все это придумал? Уж, конечно, не китаец. Иностранец зловредный придумал, вот кто. Не зря их еще при Желтом императоре звали чертями.

Вот как раз поэтому, если тридцать лет назад иностранец сбежал бы из-под опеки офицера, то и тогда, конечно, не сел бы он в автобус: его бы не поняли рядовые китайцы. Если ты иностранец, лови такси или ходи пешком, чего портить нервы простым людям?

Но сейчас дело другое, в городах к иностранцам привыкли. Теперь уж никто не побежит за ними с криком «лаовай!» («инострань!»), никто не пялится прямо и откровенно – ну, или почти никто, исключая диких. Диких, конечно, в Китае еще пока хватает, да мне плевать – пусть смотрят сколько хотят, лишь бы не лезли.

Музей западного искусства находился недалеко от гостиницы, доехал я минут за пятнадцать. Выйдя из автобуса, двинулся прямо к нему.

Сам музей стоял за высоким забором, билет покупался прямо на входе. Здесь была касса, тут же и контрольный пункт. Строго, в общем: не то что человек – лишняя мышь не прошмыгнет, но уж если повезло пробраться внутрь, тут уж делай что хочешь. Можно гулять по заставленному скульптурами двору, можно идти в сам музей любоваться искусством, можно выпить внутри чашечку кофе, можно выходить, заходить, садиться на газон, даже спать на плетеных креслах в окружении «шедевров западного искусства». В общем, нравы тут простые, патриархальные, и если человеку захотелось немного поспать на креслах, то почему бы не поспать, тем более что деньги уплачены.

Комнатка Юань Гэ была довольно далеко от главного входа. Дорога к ней лежала через большой выставочный зал, где как раз расположилась выставка господина Джонатана Ли, известного тайваньского живописца и инсталлятора.

До закрытия музея время еще было, так что я эту выставку бегло осмотрел. Что могу сказать тем, кто ее не видел: не много вы, друзья, потеряли.

Фантазия у господина Ли буйная, не спорю, не только свой брат китаец позавидует, но и настоящий западный художник. Но кроме фантазии художнику, по-моему, что-то еще надо иметь. А вот как раз этого самого «еще» у господина Ли и не было. Или, наоборот, было слишком много.

Одно было понятно без слов: Джонатан Ли – настоящий китайский патриот. От патриотизма этого резало глаза.

Первым же номером в галерее шла деревянная женщина, по виду из какой-то европейской страны, если, конечно, у деревянных женщин может быть отечество и гражданство. Она лежала на спине, заголившись и подняв ноги к самым ушам так, что не оставляла изумленному зрителю ни единой тайны в себе. На лице ее как бы застыл изумленный вопль: «Эк меня раскорячило!»

Дальше сидели уже две женщины. Одна с зелеными волосами, ставшими дыбом, с кривой ухмылкой на лице, с дико выкатившимися куда-то к макушке глазами и, опять же, с растопыренными в стороны ногами. Вторая же была вполне себе милая, с узкими глазками, и хотя сидела тоже растопырившись, но ее растопыренность прикрывала длинная широкая юбка. Инсталляция называлась «Запад и Восток».

Остальное было в том же примерно роде, очень патриотическое. Неудивительно, что я, не задерживаясь, отправился прямиком к Юань Гэ.

Дошел до небольшой дверцы, постучал в нее, ожидая радостного крика «Входи, дружище!», но на мой стук никто не ответил. Я постучал еще раз – все тихо.

Это было довольно странно. Неужели Юань Гэ куда-то отошел? Я толкнул дверь. Отворилась она на удивление легко, словно только и ждала этого.

За дверью меня встретило нечто ужасное…

В комнате царил страшный беспорядок, словно цунами пронеслось. Все было перевернуто и разбросано, письменный стол лежал на боку, от стульев остались только щепки. На полу, на стенах были влажные пахучие пятна. Я наклонился к одному из них, коснулся пальцем, поднес к носу – это была кровь. Кто-то дрался здесь не на жизнь, а на смерть. Кого-то пытались убить, а он не давался из последних сил. Кто вошел сюда без разрешения, чью жизнь забрали непрошеные гости?

– Юань Гэ… – сказал я негромко.

Ответом было гробовое молчание. В этом гробу я был один, но воздух дышал разрушением и смертью. Если здесь никого нет, отчего так мне страшно, так тяжело?

Спокойно, сказал я себе. Не спешить, не бросаться из стороны в сторону. Подумать, посмотреть. Ничто не возникает из пустоты и не уходит в никуда. Если были люди, остались их следы. Кроме грубых, явных есть следы тихие, малозаметные. Они укажут, что здесь случилось, они приведут в нужное место.

Еще раз оглядываю комнату. Ни окон, ни дверей, кроме входной. Впрочем, нет. По дальней стене ползет неровный шрам. Длинный и тонкий, идет он от пола прямо вверх.

Делаю пару шагов к стене, потом еще. Вот он, шрам, еле заметный, бледный, нечеткий. Опоясывает стену прямоугольником. Тайная дверь? Да, тайная, снаружи нет даже ручки.

Куда она ведет?

Ухо к двери – вот так, плотно, но легко.

Не знаю, что я надеялся там услышать – шепот, стоны, крики о помощи? На что бы я ни рассчитывал, не услышал ничего. С той стороны царило мертвое молчание.

Я оторвал ухо от двери. Ручки нет, значит, дверь открывается внутрь. Толкнуть – и все станет ясно. Что именно станет ясно? Хочу ли я такой ясности, нужна ли она мне?..

Еще не поздно уйти отсюда, тихо, незаметно. Пусть полиция разбирается, это ее дело. Стоп. Это я так думаю? Я?! Нет, это не я. Это думает кто-то другой внутри меня, пусть он и уходит. Прочь!

А я уйти не могу. Я пришел к Юань Гэ. Это мой друг, мой брат по школе. Если можно уйти так легко, то что еще можно сделать? Если можно просто взять и уйти сейчас, тогда где дружба, где долг, где ответственность, где сострадание? На чем будет держаться мир, если я развернусь и уйду как ни в чем ни бывало? Мир рухнет, а вместе с ним и я. Нет, погодите! Рано вы нас хороните, нас с миром. Мы еще постоим – за себя и за всех остальных.

Теперь выдох. Вдох и выдох, как дышит Брахма, сотворяя вселенные, сотворяя и уничтожая. Вдох – вселенная появилась, выдох – исчезла. Сейчас, когда ничего нет, я выйду из темноты на свет, и если там ждет меня последний враг, он не увидит меня, не почувствует, не сможет поразить.

Но прежде чем я коснулся двери, я уже все знал. Знал, что Юань Гэ мертв, что жестоко, бесчеловечно убит. Знал, что сейчас он выпадет на меня, изрезанный, окровавленный, бездыханный. Знал, что едва успею его подхватить, и будет он страшно тяжелым, таким тяжелым, каким может быть только мертвое тело…

Я все это знал, но не верил этому. Так уж устроено человеческое сердце – все знать, но не верить плохому. Надеяться до последнего. На лучшее надеяться. Веровать, верить, уповать. Что все еще не кончено, все еще можно вернуть – вот здесь, сейчас, в эту самую секунду. И мы вернем, вернем непременно, иначе как мы появились на этой земле, как и зачем?

Я не помню, как надавил на потайную дверь. Не помню, как она отворилась – легко и совершенно бесшумно.

И Юань Гэ выпал на меня – израненный, окровавленный, бездыханный. И я успел его подхватить и поразился, какой он тяжелый. И тут же понял, почему.

Юань Гэ был мертв. Мертв, мертв, мертвее мертвого… Так вот зачем я пришел сюда сегодня вечером: чтобы на руки мне упал мой убитый товарищ!

Он был убит чудовищно, бесчеловечно: горло вскрыли ножом, как консервную банку. На месте надреза вздулся кровавый пузырь и никак не мог лопнуть. И весь он был в крови, его убили совсем недавно, и кровь еще не застыла. Это его кровь была на стенах и на полу. Прежде чем убить, его избивали – долго, жестоко. Теперь его кровь была и на мне – на моих руках, на лице, на одежде. На моей совести.

Я был потрясен. Я не мог двинуться с места. Юань Гэ был у меня на руках. Нет, не Юань Гэ, только его тело.

Внезапно я услышал громкие удары. Они были тяжелые, гулкие – я не сразу понял, что это шаги. Кто-то шел сюда, шел, может быть, за мной.

Я положил тело на маленький потертый диванчик, который один неизвестно как уцелел в разгромленной комнате. Выпрямился. Сложил руки на груди. Я был готов, если надо, уйти следом за Юань Гэ, но перед смертью я хотел взглянуть им в глаза – тем, кто убил моего брата.

Я стоял минуту, другую. Чудовищные шаги грохотали, но не приближались. Напротив, они стали стихать, удаляться. Тут я понял, что это были не шаги. Это в ушах моих гулко билось сердце.

Я опустил взгляд. Бедный Юань Гэ! Ты дорого продал свою жизнь. У врагов было оружие, а ты бился голыми руками. Ах, если бы бой шел на равных! Но они трусы, те, кто убил тебя, они испугались честного боя.

Ты много лет занимался боевыми искусствами. Ты легко справился бы с обычными людьми. Однако убивать тебя пришли люди необычные… Или совсем не люди.

Кто убил тебя, Юань Гэ? Кому ты перешел дорогу? Почему это сделали так бесчеловечно?

Теперь меня мучило раскаяние. Мне бы сразу прийти сюда, а не разглядывать глупые инсталляции. Я как раз успел бы к драке, и тогда ты был бы спасен, ты был бы жив…

Мои мысли прервали: я услышал далекие голоса за дверью.

Осторожно выглянул из кабинета. Метрах в тридцати от меня по коридору шли два молодых человека в униформе. Шли прямо в мою сторону.

Я тихонько прикрыл дверь и глянул на мертвого Юань Гэ. Вот оно, значит, как выходит. Бездыханное тело работника музея, над ним окровавленный иностранец. Скажете, случайно оказался? Тогда почему полчаса назад этот иностранец звонил убитому – вызов остался в памяти мобильника?

Хватит вам улик, чтобы засадить иностранца в тюрьму на всю оставшуюся жизнь? Хватит. Хватит даже на смертную казнь, а она в Китае действует исправно.

Мороз пробежал у меня по коже… Я снова взглянул на мертвое тело своего товарища.

Ах, Юань Гэ, Юань Гэ! Не в добрый час я решил навестить тебя сегодня.

Правду говорят, в опасную минуту у человека обостряются все чувства. У меня тоже обострились – слух, обоняние, осязание, даже вкус… Привкус крови был на моих губах, привкус смерти.

Но особенно обострилось зрение. И вот этим-то обостренным зрением я увидел, что между пальцами Юань Гэ что-то зажато, что-то рыжее, пушистое. Я наклонился поближе: пучок рыжих ворсинок.

С трудом я разогнул его пальцы, с такой силой держал он этот пучок. На ощупь ворсинки казались похожи на шерсть какого-то зверя. Для человеческих волос они были слишком короткие и жесткие. Первое, что пришло в голову, – собачья шерсть.

Что за чертовщина? Откуда тут шерсть, тем более собачья?

Голоса в коридоре зазвучали совсем близко. Кабинет Юань Гэ был последним в коридоре, значит, работники музея идут именно сюда.

Чувства действовали с утроенной силой. Нос обонял, тело осязало, уши слышали, глаза смотрели. Мысль… Мысль работала.

Внезапно выскочить из комнаты. Нанести пару ударов, промчаться по коридору, выбежать во двор и исчезнуть в темноте. Идеально!

Нет, не идеально. Не годится совсем. Я убью их, этих двоих? Нет конечно. Значит, когда придет полиция, они расскажут, что выбежал отсюда иностранец. Моя физиономия осталась на камерах наблюдения, найти меня будет несложно… Не годится. Но что тогда? Работай, мысль, работай!

Однако думать уже было некогда. Голоса звучали прямо за дверью. Ручка на двери Юань Гэ с внутренней стороны задвигалась – дверь пытались открыть.

Взять мобильник Юань Гэ, броситься к потайной двери, захлопнуть ее за собой, защелкнуть задвижку – на все про все потребовалась пара секунд. Теперь у меня в запасе есть еще несколько минут.

Я огляделся по сторонам. Я попал в небольшую комнатушку, что-то наподобие архива. За окном уже стемнело. Освещение снаружи никудышное, через маленькое оконце под потолком проникает немного света от фонарей с улицы. Включать свет не будем, в моем положении маскировка – первое дело. Меня еще могут не найти, да, могут не найти, дверь-то потайная. Не заметят, забудут – шансы есть. Обнаружат тело, побегут за полицией, тут я и уйду, и ищи меня, свищи.

Спустя секунду раздался страшный крик – те двое обнаружили мертвого Юань Гэ. Затем я услышал удаляющийся топот ног. Кажется, фортуна повернулась ко мне лицом?

Нет, побежал лишь один, второй остался сидеть возле трупа. Проклятое китайское любопытство, оно и на этот раз меня подвело. В Европе, конечно, ни один человек по доброй воле не остался бы в обществе мертвеца, но только не в Китае! Это ведь тоже вар-вар, хоть и несколько жутковатого свойства.

Итак, назад дороги нет. Посмотрим хотя бы, что вокруг.

Книжные шкафы, ящики, запыленные свитки, альбомы грудой, ведро с тряпкой – словом, ничего. Ничего из этого нельзя использовать для спасения, разве что поджечь эту кучу и самому задохнуться в дыму.

А что там все-таки с окном? Нет, слишком маленькое, не пролезешь. А если даже и пролезешь, как раз окажешься под самым фонарем, у всех на виду.

Значит, только ждать. Ждать, ждать, ждать. Чего ждать? Пока найдут и арестуют? И этого тоже. Вся наша жизнь – ожидание одного, второго, третьего. Окончание школы, институт, работа, еще работа, еще. Старость. И невыносимо долгое ожидание смерти и нового перерождения. Мы ждем. Дождавшись одного, ждем следующего. Не дождавшись, все равно ждем. Киркулюс витиозус, порочный – и безнадежный – круг ожиданий.

Но в ожидании есть место надежде. Ждать мы можем худшего, а надеяться все равно на лучшее. Это правильно, но мне-то, на что мне тут можно надеяться?

На то, что на скрытую дверь все-таки не обратят внимания. На то, что удастся отсидеться… Вылезти потом, когда все утихнет.

Так я уговаривал себя, но понимал, что никуда не вылезу. У китайской полиции бульдожья хватка. Через пять минут тут все будет оцеплено, мышь не проскочит, и тогда…

Я слышал, как во двор въехали машины полиции и скорой помощи, слышал, как полицейские прошли в кабинет Юань Гэ. Я сидел тише воды, ни на что надеясь, сидел просто так.

И правильно не надеялся. Все случилось гораздо раньше, чем я ожидал. Гром все-таки грянул, хотя и не с неба, а поближе, из-за двери.

– А это что такое? – услышал я начальственный голос, видимо, комиссара полиции, или как они тут называются.

Вслед за тем кто-то толкнул мою дверь. Я запер ее изнутри на защелку, снаружи не откроешь, но комиссар с начальственным голосом был упорный. А может, просто добросовестный, бывают же добросовестные комиссары, почему нет? Вот и этот навалился на дверь всем телом, давит. Дверь заскрипела, но не поддалась.

– Тут у нас небольшой архив, – заговорил перепуганный директор. По голосу я решил, что это непременно должен быть маленький круглый и притом совершенно лысый человек. Впрочем, может, он просто сильно испугался, а у всех испуганных людей голос маленький и лысый. Испугаться тут не мудрено – сначала труп нашли, теперь двери ломают.

– Архив, – торопливо говорил между тем директор. – Разные ненужные бумаги и все такое прочее.

– Он закрыт? – спросил комиссар.

– Д-да, видимо… – неуверенно сказал директор.

– Принесите ключ, – велел комиссар.

– Одну минуточку, – донеслось до меня.

Раздалось удаляющееся шуршание директорских ног. Воцарилась тишина. Я не дышал, с той стороны тоже не доносилось ни звука. Мы остались с комиссаром один на один, разделенные только деревянной дверью. Разница была лишь в том, что я знал о его существовании, а он о моем пока еще не догадывался. Или все-таки догадывался?

9. В оцеплении

Я сидел в потайной комнате, за дверью по-прежнему было тихо: комиссар не подавал признаков жизни.

Нет, так я ничего не дождусь. Ничего, кроме неприятностей на свою голову. Рано или поздно дверь взломают. Сквозь дверь я не выйду, сквозь стену тоже. Остается одно – окно, каким бы маленьким оно ни было.

Я подставил стул, влез на него, поднявшись на цыпочки, выглянул в окно. Плохо, очень плохо. Окно совсем рядом с фонарем на улице. Если вылезу, окажусь у полиции как на ладони.

Попробовать разбить фонарь, швырнуть в него чем-нибудь? Поднимется шум, меня заметят, вылезти не успею. Мышеловка, а я – мышь. Очень противно. И страшно.

Я еще раз осмотрел пространство. А, нет, все не так плохо. Справа от окна слепая зона, сюда свет не падает. Если допрыгнуть до туда, попадешь прямо в тень. Под покровом ночи обогнуть здание, выйти в тыл и там перелезть через забор – это вариант, это реально.

Впервые я почувствовал, что еще могу побороться, что не все решено.

Я снова прислушался к тому, что происходит за стеной, потом попробовал пошире распахнуть фрамугу. Не так-то это просто… В китайских учреждениях странные рамы, конструкция такая, что полностью открыть окно невозможно, а в имеющуюся щель не пролезет и пятилетний ребенок.

Я выругался еле слышно – пропадать из-за такой ерунды?!

Пока я возился с окном, директор принес ключи. Вставил в замочную скважину, стал скрежетать. Толку от этого, ясное дело, никакого, дверь-то заперта изнутри на засов.

Я еще раз дернул раму, она затрещала. Я замер: неужели услышали?

На мое счастье, они там, снаружи, всё возились с ключами и ничего не заметили.

– Кажется, заело, – неуверенно сказал директор.

– Будем ломать, – раздраженно отвечал комиссар.

Я снова посмотрел на окошко. Ломать? Пожалуй, это идея. Если выломать раму, тогда, может, пролезу на улицу. Шум, конечно, поднимется, но другого выхода все равно нет.

Я выдохнул, взялся за раму покрепче и навалился на нее что было сил. Раздался отвратительный скрежещущий звук, и рама вместе со стеклом вывалилась из стены, как гнилой зуб под нажимом дантиста выскакивает из десны.

– Что там такое? – закричал комиссар.

– Я… я не знаю, – залепетал директор.

– Там кто-то есть! Ломайте дверь!

В дверь стали бить ногами, но я уже подпрыгнул, уцепился руками и ужом скользнул в проем. Слава богу, я худой, иначе так бы и застрял в окне, словно окаменевшая горгулья на стене средневекового замка.

Одно мгновение – и я во дворе. Прыгая, толкнулся посильнее, попал точно в слепую зону, не освещенную фонарем, но толку от этого было чуть. Следователь и директор музея уже взломали дверь и, судя по истошным крикам, обнаружили и выломанное мною окно.

Бежать через двор, полный полицейских? Нет, спасибо, увидят – могут и пристрелить. Охота ведь идет на убийцу, стесняться не станут.

Выход один – лезть наверх.

Пожарная лестница совсем рядом, и это хорошо. Плохо то, что она метра на четыре не достает до земли.

Момент для сильных чувств неподходящий, но я все равно зверею. Какого черта, зачем нужна такая лестница? А если пожар? Надо спастись с верхних этажей, люди лезут по лестнице. Долезли до края, и что дальше? Лететь носом вниз на асфальт? А если это ребенок, старик или беременная женщина? Да и мужчине не всякому понравится падать с высоты второго этажа…

Но размышлять о несовершенстве мира времени нет. Сейчас появится комиссар и науськает на меня весь личный состав своего отделения.

Уйти можно только по лестнице, значит, будем уходить. Примерился взглядом: нет, напрямую не допрыгнуть.

Эх, говорят, старые мастера в прежние времена даже по воздуху могли летать. Жаль, я не старый мастер, да и времена сейчас новые, смутные. В такие времена особенно-то по воздуху не полетаешь…

Но есть ведь стена!

Чуть-чуть назад для разбега, не выходя из тени… Разбег, прыжок, удар ногой по стене – подлетаю дополнительно на добрый метр. Руки вцепляются в нижнюю перекладину лестницы. Четыре метра от земли. Тут бы и погордиться собой, но времени нет. В другой раз.

Подтягиваюсь, бегу вверх по лестнице, перебирая ногами и руками, несколько секунд – и я уже на крыше. Пожарные, рыдайте – скорость мирового класса.

Увы, толку от этой скорости никакого.

Комиссар уже выбежал из главного входа, кричит полицейским, показывает прямо на меня. Как он меня видит в темноте, крыша-то не освещена?

Не сообразил сразу. Небо светлее, чем корпус музея, и вот на фоне этого светлого неба отличнейшим образом вырисовывается силуэт вашего покорного слуги.

Чертыхнулся и залег на крышу.

Надо же так опростоволоситься! Если бы не моя глупость, меня бы никто и не заметил. Решили бы, что перебежал через двор и был таков. Теперь я в ловушке. Сейчас оцепят здание – и прощайте, миссис Фокс, а заодно и все остальные.

С тоской гляжу, как вся полицейская братия бежит к пожарной лестнице. На счастье, сразу до лестницы им не допрыгнуть, но уже тащат какие-то ящики, ставят один на другой, лезут на ящики, с них на лестницу. И вот, путаясь и толкая друг друга, карабкаются вверх.

Комиссара опознать легко – громовым голосом он отдает приказания. Но больше, чем голос, выделяет его прическа: на голове начальства под светом фонарей горит красный пожар.

Еще один рыжий. Не слишком ли много их за последнее время?

Рыжий китайский полицейский. Это замечательно, ей-богу! В полиции, значит, тоже грешат покраской волос, не знал этого. С другой стороны, это ведь красота, а забота о красоте – священный долг китайского мужчины.

Комиссар этот, хоть и крашеный, но, видно, человек опытный, чего не скажешь о его подчиненных. Сам он никуда не лезет, только приказания отдает. И правильно, что не лезет, зачем подставляться? Тут и без него полицейских хватит взять меня тепленьким.

Но, видно, фортуна в этот вечер все-таки на моей стороне…

Полицейские кидаются за мной напрямую, не подумав о том, чтобы оцепить музей. Вот подарок судьбы, нежданный, негаданный. Пока они карабкаются, я уйду по противоположной стене, ищите меня потом…

Перебегаю крышу, оказываюсь на другом ее краю. Снова везет: задний двор из экономии не освещен, значит, уйти этим путем легче легкого. Благодарю Провидение, хочу спуститься вниз и вдруг вижу, что с этой стороны пожарной лестницы нет. Как нет? А вот так!

А я, дурак, еще радовался глупости полицейских. Зачем им оцеплять дом, если я и так в мышеловке. В музее одна пожарная лестница, и по ней уже лезут полицейские.

Я уже, кажется, говорил, что в Китае до сих пор не отменена смертная казнь? Пару лет назад здесь уже казнили двух голландцев, которых обвинили в перевозке наркотиков. Я наркотики не продавал, но вряд ли со мной будут либеральничать: китайцы терпеть не могут, когда их убивают иностранцы… Этот предрассудок у них еще со времен опиумных войн.

Положение безвыходное.

Можно, конечно, продать свою жизнь подороже: встать у края пожарной лестницы и скидывать полицейских на землю одного за другим. Но, во-первых, эти бедные люди ни в чем не виноваты, кроме того, что честно исполняют свой долг, за что же их убивать? А во-вторых, по мне наверняка откроют такую стрельбу, что я и носа поднять не смогу.

Если бы рядом с музеем росли деревья или хотя бы кусты! Можно было бы прыгнуть на них, ветки смягчили бы удар. Но двор голый, а бетонные плиты мало годятся для мягкого приземления.

Впрочем, пока я бегал вдоль крыши, кое-что все-таки заметил. На верхнем этаже музея есть небольшие балкончики. Попасть бы на один из них, оттуда можно незаметно войти внутрь и притаиться, пока шум не утихнет.

Я несколько ободрился. Подошел к краю крыши, примерился для прыжка. Прыгнуть надо точно. Промахнешься – попадешь не на балкон, а прямиком к владыке ада Яньловану. Впрочем, другого выхода все равно нет: на лестнице пыхтят полицейские, преодолевают последние метры.

Я повернулся спиной к дворику, присел, уцепился пальцами за край крыши – и повис над пропастью. Поглядел вниз – балкон стал чуть ближе. И тут я с ужасом понял, что узенький балкон огорожен совсем невысокими перилами, примерно мне по колено. Когда я прыгну на балкон, я не устою на месте, и перила эти меня не спасут – повалюсь вниз, как мешок с пельменями.

Но деваться все равно некуда, и я прыгаю.

За то мгновение, что лечу до балкона, исхитряюсь повернуться вокруг своей оси на девяносто градусов и встаю боком к перилам. Ударяюсь ногами о балкон, приседаю, смягчив приземление, но не удерживаю равновесие, меня тянет в сторону. В последний миг левой рукой судорожно хватаюсь за перила, побелка сыпется под моими пальцами, рука соскальзывает…

Перила оказались крепче, чем я думал. Они выдержали, и я не упал.

Но радоваться рано: балкон оказался фальшивый, декоративный. Здесь нет двери, и выйти отсюда тоже некуда, разве что прямиком на тот свет.

Гляжу вниз – в темноте что-то смутно белеет. Еще один балкон на третьем этаже, тоже фальшивый? В любом случае, выбирать не приходится. Не задумываясь, прыгаю тем же способом на третий этаж, опять удерживаюсь, хотя и с трудом. Все, балконы кончились, обратного пути нет. Зато теперь я метров на восемь ближе к земле, чем раньше.

Третий этаж… Не так уж высоко. Подготовлен я хорошо, есть шанс, что долечу до земли живым. Живым-то, может, и долечу, а вот ноги о бетон сломаю наверняка. И какая тогда польза от моих прыжков и полетов?

По крыше уже бегут полицейские, в недоумении окликают друг друга, никак не могут понять, куда я подевался… Смотрят, конечно, вниз, но с этой стороны двора непроглядная темень, не то что иностранца – мать родную не заметишь. К тому же меня прикрывает верхний балкон.

Но рано или поздно они догадаются. А даже если и не догадаются, сам я отсюда все равно не выберусь. Станет светло, и меня обнаружат.

Я присел на перила, настроение было хуже некуда. Сейчас часть полицейских слезет с крыши и пойдет осматривать эту сторону двора. Включат прожекторы и наверняка обнаружат меня, сидящего на стене, как редкая бабочка. Что потом сделают с этой бабочкой – об этом не хотелось даже думать.

И тут я услышал тихий крик.

– Вэй… – негромко позвал меня кто-то с земли.

Сначала я подумал, что мне почудилось, но окрик повторился.

Я поглядел вниз, на землю. Подо мной расстилалась темнота – черная, непроглядная. Спустя несколько секунд глаза привыкли, и я увидел, что небольшой кусочек темноты внизу шевелится. Я пригляделся. Определенно, там кто-то есть.

Может, один из полицейских? Но тогда почему он говорит тихо и не зовет на помощь других? А если это не полицейский, то кто?

И тут меня осенило!

Я вспомнил про верного Сяо Гу, и все сразу встало на свои места. Ну конечно, я оставил его дома, а неугомонный китаец последовал за мной. Наверняка следил и спрятался где-нибудь возле музея, а теперь увидел, какой оборот приняло дело, и решил спасти господина. Но чем же он мне поможет, сидя внизу? Вот если бы достать веревку…

Я осторожно высунул голову с балкона и наклонился.

– Вэй… – негромко сказал я. Полицейские бегали наверху, перекликались и вряд ли могли нас услышать. – Вэй, Сяо Гу…

Я еще не знал, что тут можно придумать, но рад был, что у меня появился союзник. Я затих, ожидая ответа.

Ответа все не было. Может, мне показалось, почудилось? Где-то слишком громко работал телевизор, ветром донесло чужие слова…

Но тут что-то со свистом взлетело снизу и чуть не ударило меня в лоб. Я еле успел уклониться и в последний миг схватить конец веревки, которая едва не упала назад. На конце, который я схватил, был завязан тяжелый узел, чтобы удобнее забрасывать…

Выходит, у Сяо Гу есть веревка! Я подивился его запасливости, но долго раздумывать было некогда. В один миг, обмотав веревку вокруг перил – дай-то бог, выдержат! – я быстро съехал вниз. Ладони, конечно, обжег, ну да черт с ними – главное, я на земле!

Сяо Гу стоял, прижавшись к мусорному баку, и так ловко он с ним слился, что даже лица было не разглядеть. Он махнул мне рукой, чтобы я следовал за ним, и мы побежали. Самую трудную часть пути мы одолели, теперь надо было выбраться со двора, окруженного со всех сторон высоченным забором.

Сяо Гу бежал в сторону, противоположную главному входу. Я на миг заколебался – выход в другой стороне, – но тут же понял, что прав он, а не я: передний двор весь освещен, там полиция, значит, надо искать другой выход.

Мой верный слуга несся впереди стремительной рысью, казалось, не бежал даже, а летел. Я подивился такой ловкости – раньше я был невысокого мнения о его физических способностях, да и умом, как мне казалось, он тоже не блистал, и вдруг такая перемена!

Теперь я чувствовал себя неловко, но момент для извинений был неподходящий, я просто бежал следом за ним. На миг мне почудилось, что он стал меньше ростом, но я отогнал эту мысль – просто темнота сыграла со мной злую шутку.

Мы неслись вдоль забора, обсаженного кустами. Где-то здесь должна была быть дыра.

Я снова восхитился сообразительностью Сяо Гу. В Китае много мест, обнесенных заборами, начиная от ландшафтных парков и заканчивая монастырями. За вход в такие места обычно берут деньги, ну а где берут деньги, там всегда есть люди, желающие пройти бесплатно. И вот такие люди обустраивают тайные, мало кому известные входы, через которые можно пройти на территорию недоступного объекта. Именно такой вход мы сейчас и искали.

Нашли мы его не сразу, но все-таки нашли. Одна из массивных железных палок, составлявших забор, была отогнута в сторону. Образовался проход, годный для китайца средней упитанности.

Сяо Гу нырнул в проход первым – и проскользнул наружу быстро, словно ящерица. Я последовал за ним, хоть и не так ловко.

Когда я выпутался из дырки в заборе, его и след простыл. Я огляделся по сторонам – никого. Негромко позвал – в ответ тишина. Больше здесь оставаться было нельзя – не дай бог, нас все-таки видела полиция, – и я скорым шагом пошел прочь.

Рубашка моя была перепачкана кровью, поэтому в автобус я не сел, а шел пешком. На счастье, шел через хутуны, где ночное освещение довольно слабое, так что разглядеть меня было не так просто. А если учитывать, что шел я особым шагом, покрывая до десяти километров в час, то у случайного прохожего и времени не было меня разглядывать.

Стремительно продвигаясь к гостинице, я думал о том, насколько обманчиво бывает первое впечатление. Сяо Гу при первом знакомстве показался мне хитроватым, ленивым и не очень способным – иными словами, обыкновенным китайцем, каких миллионы. А сейчас он проявил чудеса ловкости, изобретательности и предусмотрительности. Только вот куда он исчез?

Глупый вопрос. Я вспомнил, как сегодня днем Сяо Гу увидел ниндзя, который крался за нами по крышам. Теперь все стало ясно: он насмотрелся фильмов и увлекся рассказами про «невидимых». Глупое это увлечение неожиданно спасло меня.

В гостиницу я вошел через задний вход, чтобы не попасться на глаза служащим-фувуюаням.

Когда я попал в номер, Сяо Гу там еще не было. «Меняет костюм ниндзя на партикулярный», – догадался я. Быстро принял ванну, переоделся и прилег на постель. Спать, естественно, я не мог, да и не собирался, однако надо было кое о чем подумать.

Я прикрыл глаза. Передо мной встало окровавленное лицо Юань Гэ. Кто убил его, зачем, почему? Может быть, его убили из-за меня? Вопросов было много, один другого неприятнее. Если убийство Юань Гэ связано со мной, убийцы на этом не остановятся. Они пойдут за мной по пятам, пока не добьются своего.

Конечно, можно попробовать улизнуть. Придется улизнуть, не имею я права умереть сейчас. Одно плохо – улизну я не только от врагов, но и от возможных друзей, а ведь ради встречи с ними я и затеял все это. Что делать? Оставаться на месте, рискуя быть убитым, или бежать, рискуя быть потерянным?

Я заворочался и ощутил неудобство в боку. Сунул руку в карман – это был мобильник. Я положил его на тумбочку – в пальцах у меня запутался какой-то оранжевый пух. Удивился, поднес пух поближе к носу и вдруг понял, что это такое. Это был тот самый клочок волос, который остался в мертвой руке Юань Гэ.

Рыжая шерсть… Что-то в этом было странное, мучительно знакомое. Я чувствовал, что это очень важно. Может, если я пойму, при чем тут этот клочок, хоть что-то тут прояснится? Разгадка крутилась совсем рядом, но в руки не давалась.

Вдруг, непонятно почему, явилось мне личико миссис Фокс, обрамленное роскошными рыжими волосами. А затем я увидел ее брата с холодными синими глазами, тоже рыжего. Я вспомнил их загадочное исчезновение из самолета, вспомнил ниндзя, про которого говорил мне Сяо Гу…

Стоп, сказал я себе. Стоп-стоп-стоп. Комиссар полиции, который за мной охотился, тоже был рыжий… Не слишком ли много рыжих в этой странной истории? Вы скажете – случайное совпадение, мало ли вокруг рыжих? В ответ могу напомнить, что в Китае нет людей, рыжеволосых от природы. Значит, все они покрасились. Вопрос: зачем?

Может, эти рыжие не просто так рыжие? Может, у них какой-нибудь союз? Если так, то что это за странный орден, и почему он заинтересовался моей скромной персоной?

В Китае испокон веку было много тайных обществ. Начинались они часто как патриотические, например, знаменитый Ихэцюань – «Кулак во имя справедливости и согласия», потом перерождались в бандитские, как те же триады-саньхэхуй. С кем столкнулся Юань Гэ?

Я рассеянно теребил в руках клок рыжих волос. Они были короткие, жестковатые и больше напоминали шерсть. Не знаю, почему, я поднес их к носу. Запахло псиной… Значит, все-таки волосы собачьи. Но что в музее делала собака?

Я чувствовал, что разгадка где-то рядом, до нее один шаг. Думай, говорил я себе, думай! От этого зависит твоя жизнь, зависит успех всего дела… Мысль моя металась, как тигр в клетке, бросаясь от одной стены к другой, рычала, изгибалась, царапала прутья, но не могла вырваться из замкнутого пространства.

Когда я почти отчаялся, в сознании моем вдруг отворилась незаметная до сего момента дверь… В памяти всплыло многомудрое и значительное лицо учителя Ху, мастера даосской магии.

Ху, черт возьми, как же я не подумал! Ведь его родовое имя Ху записывается тем же иероглифом, что и китайское слово «лиса»! А Фоксы – уж куда прозрачнее – это ведь «лиса» по-английски. Не сомневаюсь, что и у комиссара в имени тоже был запрятан какой-то намек на лисье племя!

Так вот кто перешел мне дорогу – лисы!

Тут надо отвлечься, чтобы никто не подумал, будто я сошел с ума.

С древности на Востоке из уст в уста передавались легенды о лисах-оборотнях, принимавших человеческий облик и дуривших, а иногда и убивавших людей. Лисы эти встречались в разных странах – в Китае, в Японии, в Корее. В Корее их звали кумихо, в Японии – кицунэ, в Китае – хули-цзин.

Кто были на самом деле эти лисы и откуда они взялись, в точности никто не знал.

Одни считали, что это настоящие лисы. Они прожили дольше, чем им положено природой, накопили особый опыт и смогли развиться до состояния, не уступающего человеческому. Эти хитроумные существа нашли способ продлевать свою жизнь на очень долгий срок – до тысячи лет и даже больше. В ходе такой долгой жизни они неустанно совершенствовались и развивались, вырабатывали свои методы и даже заимствовали магические знания у человечества. В конце концов лисы дошли до такой высокой ступени эволюции, что подчинили косную материю духу, научились менять облик и даже прикидываться людьми. Но все-таки это были не совсем люди, поэтому к настоящим людям они испытывали зависть и злобу, питались их энергией, а при случае не брезговали и человеческим мясом.

Эта версия казалась мне совсем сказочной. Была, впрочем, и другая.

По этой версии, лисами-оборотнями были не животные. В лис превращались наиболее сильные и умелые даосы, тоже для того, чтобы доставлять неприятности людскому племени. А ведь почтенный наставник Ху был даосом, и о способностях его ходили легенды…

Но тут я прервал сам себя… Что за глупости? Выходит, я верю в россказни об оборотнях? Нет конечно. Я знаю, что в мире происходят поистине чудесные вещи, и свидетелем некоторых был сам. Но это не повод, чтобы верить в сказки, так что ни о каких оборотнях и речи быть не может. Но вот даосская секта, взявшая себе тотемным покровителем лису – это очень похоже на правду… Даосы с древних времен владели гипнозом, он мог действовать на обычных людей, которым казалось, что перед ними не человек, а животное.

Единственное, что меня смущало во всей этой истории, так это убийство Юань Гэ. Неужели учитель Ху опустился до уголовщины? С другой стороны, даосы никогда особо не стесняли себя общепринятыми моральными рамками. Об их буйном нраве еще в древности ходили легенды. И если, с их точки зрения, цель оправдывала средства, почему не убить одного-другого непосвященного?

Глубокомысленные мои размышления прервал тихий щелчок открывшейся двери.

– Сяо Гу? – спросил я.

Ответом мне было глухое молчание.

И тут я вспомнил, что у Сяо Гу нет ключа. Как же он открыл дверь?

Я поднял глаза и увидел, что прямо напротив колышется серая тень. Больше ничего разглядеть я не успел – тень нанесла мне страшный удар прямо в лицо…

10. Тени

Сяо Гу проснулся на своей скамейке, когда заварушка уже началась. Несколько полицейских машин, завывая сиренами и сверкая сигнальными огнями, въехали во двор. Из первой вышел полицейский начальник и направился прямо в музей, из остальных высыпали рядовые полицейские и выстроились в цепочку по периметру двора. Мигалки вспыхивали, двор накрывало синими всполохами.

Сяо Гу заерзал на своей скамейке и сел поудобнее. Намечался нешуточный вар-вар, будет о чем рассказать хозяину.

И тут вдруг он вспомнил, что хозяин находится сейчас внутри, в самом музее.

Сяо Гу забеспокоился. Хозяин внутри, а вход перекрыла полиция. Что это значит? Может быть, из музея что-то украли? Но если так, то хозяину не позавидуешь. Конечно, он ничего не крал, однако кто же будет слушать иностранца? Возьмут и посадят заморского черта.

Тут Сяо Гу заволновался всерьез. Он только-только почувствовал вкус к служению иностранцу, уже получил свои первые пятьдесят юаней, не говоря про сытные обеды и чистую постель, и теперь все пойдет насмарку? Нет, он, Сяо Гу, этого не допустит! Он спасет хозяина, чего бы это ни стоило!

Сяо Гу двинулся ко входу в музей, однако там стоял полицейский-гунань с пистолетом. Вид у гунаня был решительный, но Сяо Гу храбро встал рядом и вылупился на него. От мигалки лицо гунаня отливало в синеву, он был похож на вампира, только клыков недоставало. Однако Сяо Гу это не напугало, он все пялился и пялился.

Некоторое время полицейский терпел, но потом, наконец, ему это надоело. Одно дело, когда таращатся на иностранцев, и совсем другое – представитель власти.

– Чего смотришь? – недружелюбно спросил гунань. – Не узнал?

– Ведь это музей? – в свою очередь, спросил Сяо Гу.

– Ну, музей, – пробурчал гунань и поглядел на Сяо Гу с подозрением.

– Ну, а раз это музей, так я хочу полюбоваться старинной европейской каллиграфией, – отвечал Сяо Гу. Он не знал, существует ли такая, но гунань, конечно, и подавно не знает. Не может знать, на то он и гунань. Если бы гунани знали такие вещи, были бы они не гунани, а профессоры-цзяошоу.

Расчет его оказался верным. Полицейский был далеко не цзяошоу, потому сначала замялся, а потом сказал:

– Завтра приходи. Музей закрыт.

– Как же закрыт, всемилостивый Будда, если еще целых пятнадцать минут?

Глупый, невежественный полицейский ничего не ответил на это, только отвернулся. Сяо Гу разозлился: от него так просто не отделаешься, он и сам умеет отворачиваться не хуже любого другого.

– Я даже билет купить могу! – в качестве последнего, убийственного аргумента заявил Сяо Гу.

– Пшел вон! – грубо и совершенно нецивилизованно отвечал ему гунань.

Сяо Гу закипел от возмущения. Где ритуал-ли, где цивилизованность-вэньмин?! Эти полицейские думают, что раз им дали пистолеты, они умнее всех.

Но этого он предусмотрительно не сказал, только сплюнул небрежно на землю и отошел прочь. Заметив, что гунань сделал вид, будто его это не касается, Сяо Гу еще раз сплюнул, на этот раз демонстративно. Пусть знает, кто тут хозяин – полиция или простой народ-лаобайсин. За что боролись, милосердная Гуаньинь, за что кровь проливали? Если уж на то пошло, он вообще может устроить демонстрацию и пройти мимо музея с лозунгами и призывами… Кто его остановит, уж не всемилостивый ли Будда?

Однако тут события стали разворачиваться настолько стремительно, что Сяо Гу сделалось не до демонстраций и лозунгов.

Господин полицейский начальник (между прочим, сам рыжий, как заморский дьявол) выскочил из музея со страшными криками и стал сгонять всех гунаней почему-то под пожарную лестницу. Спустя минуту все полицейские бросились карабкаться по этой лестнице наверх. Похоже, тот, за кем они гнались, улизнул и залез на крышу.

Сяо Гу поднял глаза вверх и обомлел. На крыше, отчетливо выделяясь на фоне неба, стояла знакомая долговязая фигура. И хотя лица не было видно, но Сяо Гу узнал бы этого человека из тысячи. Это был его господин. Он сидел теперь на крыше, загнанный, как дикий зверь, и на него науськали целый полицейский участок.

Спустя секунду хозяин исчез из виду – наверное, залег.

Сяо Гу забегал вдоль забора. Что же это такое будет, всемудрейший Лао-цзы? Выходит, он был прав, и ловят как раз его хозяина, а не какого-то там постороннего волосатого черта. Что же делать, как ему помочь? Думай, Сяо Гу, думай!

И Сяо Гу придумал! Не зря он был умнейшим человеком во всем Пекине… Он придумал вот что. Хозяин, который тоже был умным человеком, хотя и не таким, как Сяо Гу, наверняка не станет ждать, пока его схватят и засадят в каталажку. Наверняка он побежит на другую сторону дома, чтобы спуститься там. А когда он спустится с дома, он бросится, конечно, не к главному выходу, где ждут его гунани, а попытается найти щель в заборе. Сяо Гу тоже найдет эту щель и поможет хозяину!

И Сяо Гу побежал вокруг забора в ту сторону, куда, по его мнению, мог ринуться хозяин. Как назло, дырки нигде не было. Сяо Гу пытался увидеть, что происходит с тыльной стороны музея, но там двор не был освещен, и понять ничего было невозможно. Сяо Гу бегал и бегал вдоль забора, теряя драгоценное время и силы.

И вот, наконец, когда он уже почти отчаялся и хотел идти назад, удача ему улыбнулась. Он увидел отогнутую железную палку в заборе – ровно настолько, чтобы пролез нетолстый человек.

Сяо Гу радостно сунул голову в дыру, и тут же кто-то грубый и невоспитанный схватил его за эту самую голову и стал тянуть внутрь.

– Пустите! – заверещал Сяо Гу. – Что вы делаете?

Но ответом ему были только злорадные крики: «Попался!»

Как ни упирался Сяо Гу, его все-таки втащили в дыру. Тут он увидел, что имеет дело всего-навсего с двумя нижними чинами из гунаней. Лица у них были глупые, рты открытые, наверняка из провинции, с такими-то он справится легко.

Сяо Гу напустил на себя грозный вид.

– Кто вы такие? – прикрикнул он на них. – Как смеете распускать руки? Я – очень важный человек, меня знает сам министр внутренних дел!

В ответ деревенские дураки в форме молча дали ему пинка и погнали к главному входу музея. Хотя Сяо Гу вели насильно, как какого-нибудь мула, он понимал, что ни в коем случае нельзя отдавать инициативу.

– Вы ответите за свое самоуправство! – кричал он. – Я вас заставлю съесть свои погоны!

В ответ Сяо Гу награждали все новыми пинками.

– Ведите меня к начальству! – крикнул Сяо Гу.

Тут он, конечно, немного слукавил: и без того было понятно, что его ведут к начальству. Но чем отличается умный человек от бессловесной жертвы? Умный человек всегда все контролирует сам. Вот и сейчас можно было понять дело так, что дурни полицейские как будто действовали не по своей воле, а по приказанию самого Сяо Гу.

Наконец его доставили к главному входу в музей и, выкрутив руки, нагнули так, что он видел только носки своих ботинок. Подошел господин главный начальник.

– Выпрямите его, – велел он.

Сяо Гу отпустили руки. Некоторое время он на всякий случай постоял, нагнувшись, потом глянул вверх, на начальника. Тот тоже глядел на него самым внимательнейшим образом. Однако радость на лице блюстителя закона быстро сменилась брезгливым выражением.

– Это не он, – сказал он.

– Как не он? – сержанты, которые его взяли, выглядели расстроенными. – Мы взяли его возле дырки в заборе.

– Говорю вам, не он! – повторил начальник раздраженно. – Тот был гораздо выше.

Но для полной ясности обратился все-таки к самому Сяо Гу.

– Это ты или не ты?

– Это не я, – отвечал Сяо Гу, решив не раздражать начальника.

– Вот видите, – сказал тот, оборачиваясь к сержантам, однако тем, видно, уж очень хотелось получить поощрение начальства.

– Но мы же взяли его у дырки в заборе, – растерянно повторил первый гунань.

– Ну, вот туда и верните, где взяли, – отвечал начальник, после чего отвернулся и пошел прочь.

Сержанты печально посмотрели на Сяо Гу. Тот отлично знал этот печальный взгляд, особенно когда им смотрят полицейские. После такого взгляда должен был немедленно воспоследовать пинок в филейную часть. И он, натурально, воспоследовал…

Никогда еще Сяо Гу не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас, когда со всего духу несся в сторону гостиницы, забыв даже про существование автобуса. Все-таки хозяин сбежал от полиции, да и он, Сяо Гу, показал себя парнем не промах!

На полдороге Сяо Гу вспомнил про автобус, добежал до остановки, сел и поехал к гостинице. Пока он ехал, его посещали самые приятные мысли. Что ж, для этого были все основания: сегодня он не зря ел свой хлеб. Может быть, именно благодаря Сяо Гу хозяин смог вовремя сбежать. Пока он отвлекал внимание полиции, господин скрылся из виду. Блестящая операция, всемилостивый Будда! Если бы Сяо Гу был главнокомандующим, он бы тут же, не сходя с места, выписал себе самый большой и почетный орден, который только существует в природе, с такими, знаете, расходящимися во все стороны желтыми лучами.

За этими приятными мыслями время летело гораздо быстрее. Сяо Гу и не заметил, как он добрался до гостиницы, вошел внутрь и поднялся на третий этаж. Все это он проделал как во сне, не замечая ничего вокруг. Но на третьем этаже, на последней ступеньке, он вдруг споткнулся и едва не упал носом прямо в кафельный пол. В последний момент успел изо всей силы махнуть рукой, схватился за перила и тем спас свою красоту.

Секунду, опираясь на перила, он стоял неподвижно – нужно было прийти в себя. Но пока он так стоял и смотрел вниз, он вдруг увидел, как по лестнице снизу побежали какие-то серые тени. Другой бы на его месте, конечно, сказал: тени как тени, подумаешь, невидаль. Меня не трогайте – и бегите куда хотите!

Но не таков был Сяо Гу! Он своей бдительностью прославился еще в те времена, когда работал официантом в ресторане «Дабао». Бывало, клиент еще только входит в дверь, а Сяо Гу уж видит, кто он: щедрый человек, который один закажет пять блюд, или жулик, который мало того что ничего не съест, так еще и попытается уйти, не заплатив.

Эти тени Сяо Гу сразу не понравились. Было в них что-то отвратительное, к тому же двигались они очень быстро: только что были на первом этаже, а через мгновение уже на втором… Сяо Гу еле успел отскочить и спрятаться в небольшой нише. При этом он сильно ударился о совок для мусора, который забыла уборщица. Было очень больно, но Сяо Гу сдержал крик, чтобы тени его не обнаружили.

Он еще надеялся, что, может быть, тени пройдут мимо по своим делам, что, может, им нужно этажом выше. И даже когда тени вошли в коридор, совсем рядом от того места, где затаив дыхание стоял Сяо Гу, он все еще ждал, что они повернут в другую сторону, не туда, где в своем номере должен был сидеть хозяин.

Однако тени двинулись именно туда. Они были смутные, серые, на фоне стены их почти не было видно, но они были. И вот первая тень встала прямо перед дверью хозяина…

Сяо Гу замер, затих, затаил дыхание, сам превратился почти в тень, скорчившись, застыл в своей маленькой нише. Он даже глаза закрыл, чтобы стать еще более невидимым, однако тут его поразила страшная мысль: ведь это пришли за хозяином! Секунду Сяо Гу боролся с собой, но в конце концов не выдержал упреков совести и приоткрыл один глаз.

К первой тени присоединилась еще и вторая, такая же серая и почти невидимая. Теперь они обе маячили в слабо освещенном коридоре возле двери хозяина. Ужасом и замогильным холодом несло от теней. Они будто ждали сигнала, чтобы пройти прямо сквозь дверь.

«Закричу!» – подумал Сяо Гу, замирая от собственной храбрости.

Он закричит, хозяин услышит, выбежит и… И что? Тени убьют его? Но хозяин сильный, хозяин крепкий, хозяин владеет магией, его нельзя так просто убить. Нет, люди не смогут его уничтожить. А если это не люди? Если это демоны, например, хранители могил? Но нет, это не могли быть хранители могил – у тех над головой поднимается адское пламя, эти же были совсем серые, хладные, словно восставшие из гроба… Сяо Гу пронизал животный страх.

Если он сейчас закричит, тени первым делом уничтожат его. Убьют сразу, в одно мгновение, прихлопнут, как лягушку. Или, хуже того, утащат в преисподнюю, в нижние слои, где мучаются от чудовищного холода клятвопреступники, отцеубийцы и нерадивые слуги.

Сяо Гу в ужасе зажмурился. Нельзя было кричать, но и молчать было невозможно. Он должен предупредить хозяина, ведь тот заботился о нем: специально прогнал Сяо Гу, чтобы тени не смогли до него добраться. А он теперь прячется, как презренный червяк, и не смеет даже голос поднять в защиту хозяина.

Вдруг до Сяо Гу донесся тихий звук. Даже не звук это был – тень звука, легчайшее дуновение, ветерок, который он не ушами услышал, а почувствовал разгоряченным лбом. Сяо Гу открыл глаза и обомлел: дверь в комнату хозяина открылась, тени вплыли туда – одна, вторая, третья, – и дверь закрылась за ними.

Несколько секунд Сяо Гу стоял, как столб, только глаза лупали. Потом он выскочил из ниши. Бежать! Сообщить! Вызвать полицию! Но пока полиция приедет, от хозяина останутся только рожки да ножки…

Между тем из комнаты хозяина не раздавалось ни звука, там царила мертвая тишина. Сяо Гу представил, что тени подкрадываются с ножами в руках к мирно спящему хозяину и заметался… Еще пять секунд, четыре, три, две…

Что с ним случилось в тот момент, Сяо Гу не помнил и не мог объяснить и гораздо позже. Ноги сами понесли его к номеру хозяина, рука схватила забытый уборщицей железный совок, вторая рука настежь распахнула дверь номера…

Сяо Гу застыл на месте.

В номере бушевал торнадо, бушевал совершенно бесшумно. В самом центре комнаты крутился смерч, в который время от времени вовлекались бледные тени и спустя мгновение извергались из него, словно тряпичные куклы, летели во все стороны, ударялись о стены, потолок, падали на пол и снова поднимались и бросались в смерч. И все это без единого звука.

Не сразу Сяо Гу понял, что центром смерча был его хозяин, когда же понял, душу его наполнило чувство гордости и восторга. Он едва не закричал от радости и закричал бы, если бы не страх, который наводили на него тени, без единого слова атаковавшие хозяина.

Теней оказалось не три и даже не пять – их было много, гораздо больше, чем думал Сяо Гу. Наверное, остальные прорвались в номер через окно…

В первый миг его обуял страх: тени хотели убить хозяина, но потом он увидел, что теней с каждой секундой становится меньше. Некоторые из них, вылетев из смерча, уж больше не могли подняться. Прошло еще несколько секунд, и все кончилось.

Смерч остановился, все тени были повержены и лежали на полу. Все, кроме одной. Хозяин поймал последнюю тень, сдавил ей горло железной рукой, прижал к стене и произнес только два слова:

– Кто послал?

Тень молча выгибалась, пытаясь высвободиться из стальной хватки хозяина, однако тот держал ее крепко.

В этот миг Сяо Гу словно во сне увидел, как одна из лежавших теней приподнялась на полу, вытащила из-за ворота метательный нож и замахнулась… В ту же секунду Сяо Гу с боевым кличем бросился на тень и с маху рубанул ее совком по горлу, прямо по сонной артерии. Брызнула кровь и окрасила бледную тень в красное. Сяо Гу, оцепенев, смотрел, как кровь толчками выливалась из горла и как тень зачем-то пыталась пережать себе сонную артерию, с каждой секундой слабея.

На крик Сяо Гу хозяин обернулся и, увидев случившееся, на миг ослабил хватку. В то же мгновение тень, которую он держал за горло, оттолкнулась от него ногами и спиной вывалилась в окно.

Но хозяин уже не обращал на нее внимание, он бросился к тени, раненой Сяо Гу. Нет, не раненой – убитой! Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: с тенью покончено.

– Что ты наделал, дурак?! – воскликнул хозяин.

– Убил демона! – с гордостью сообщил Сяо Гу.

– Боже мой, какого еще демона? – застонал хозяин. – Это человек…

Легкое беспокойство шевельнулось на самом дне души Сяо Гу. Вместо того чтобы похвалить, хозяин ругал его.

– Да вы же сами перебили кучу народу, – сказал он, указывая на лежавшие по всему номеру тени.

– Они в беспамятстве, – сказал хозяин обреченно, – просто без сознания.

Сяо Гу стало по-настоящему страшно.

– Но он хотел убить вас, – умоляющим голосом сказал Сяо Гу. И в доказательство показал на нож, лежавший рядом с окровавленным телом.

Хозяин хотел что-то ответить ему, однако по коридору, шумно переговариваясь, уже шли встревоженные фувуюани. Их обеспокоил крик, который издал Сяо Гу, перед тем как поразить врага.

Хозяин прижал палец к губам, одним прыжком достиг двери и быстро и бесшумно прикрыл ее. Фувуюани не знали, в каком именно номере кричали, и сначала пошли по соседним комнатам.

Хозяин присел над убитым, убедился, что с ним все кончено, и поднял голову к Сяо Гу. В глазах его тот прочитал разочарование и печаль.

– Господин, ведь вы меня не выдадите? – холодея, прошептал Сяо Гу. – Ведь я защищал вас, господин…

За дверью недовольный сосед объяснял фувуюаням, что шум поднял не он, а шумели в соседнем номере – наверняка иностранец устроил там какое-нибудь непотребство.

Сяо Гу смотрел на хозяина умоляюще.

– Ведь вы не выдадите меня?

В дверь постучали. Хозяин еще секунду внимательно разглядывал Сяо Гу, потом вздохнул, подошел к окну и поманил его рукой… Сяо Гу смотрел на хозяина, не понимая, что он хочет.

В дверь снова постучали.

– Фувуюань! – закричали с той стороны.

– Что стоишь? – сурово прошептал хозяин. – Марш ко мне, быстро!

Сяо Гу задохнулся от благодарности: хозяин его не выдаст, хозяин спасет его!

Он бросился к окну. Хозяин толкнул фрамугу, окно отъехало в сторону.

– Мы что, в окно будем прыгать? – хотел спросить ошалевший Сяо Гу, однако хозяин не позволил ему ничего сказать. Он перехватил Сяо Гу за пояс, перекинул его через плечо и вылетел в окно.

Да, именно так: они не выпрыгнули в окно – они вылетели в него, как летучие мыши или скорее уж как ангелы. Потому что только ангел, выпрыгнув с третьего этажа, не полетит вниз камнем, а взметнется по параболе и спустя пару секунд окажется на соседней крыше.

Когда хозяин выпустил Сяо Гу из рук, тот почти ничего не соображал, однако у него хватило соображения упасть на колени перед хозяином и воскликнуть:

– Хозяин – самый великий волшебник на свете!

Великий волшебник тем временем скатывал и прятал под одежду тонкую, но прочную веревку, на которой они с Сяо Гу вылетели из злосчастной гостиницы.

– Встань, – коротко велел ему хозяин. – И прошу, избавь меня от своих глупостей хотя бы на сегодня.

Сяо Гу встал, трепеща и одновременно готовый отдать за хозяина жизнь со всеми потрохами.

– Пора уносить ноги, – сказал хозяин. – Боюсь, за нас скоро возьмется полиция, и всерьез.

И они побежали по крыше: хозяин – бесшумно, а Сяо Гу – топая, как молодой слон…

11. На нелегальном положении

Чего я вовсе не ожидал, так это того, что Сяо Гу полезет в драку.

А ведь знал, что упрямство – отличительная черта китайцев. Хотя главная их черта – это все-таки инстинкт самосохранения. Но Сяо Гу, выходит, презрел инстинкты? Чего ради? Рисковал собой, чтобы спасти хозяина?

С другой стороны, почему бы и нет, спас же он меня из музея. Но одно дело – бросить вверх веревку, и совсем другое – зарезать бандита совком для мусора. Тут есть над чем подумать.

Однако скромный его подвиг сегодня оказался не к месту. Во-первых, я так и не узнал, кем были подосланы убийцы, а во-вторых, за нами теперь гонится вся пекинская полиция.

Из музея, слава богу, я бежал бесследно, они даже не поняли, что я иностранец. А вот в гостинице меня видели все, и паспорт мой переписали. Нехорошо, совсем нехорошо. Как говорят у меня дома, в далекой и загадочной России, положение хуже губернаторского.

Еще и Сяо Гу путается под ногами, не дает думать. Решил, что я его спасал от полиции. Нет, и его, конечно, но в первую очередь я спасал себя.

Убитый бандит в моем номере – сомнительный подарок властям. Полиция не станет разбираться, кого и почему я убил, главное, убил. Ладно, пусть не я, пусть Сяо Гу убил. И что это значит? Это значит одно: чтобы спасти себя, надо выдать беднягу, но это, пожалуй, чересчур. Во-первых, это против элементарного человеколюбия. Во-вторых, убил он бандита, спасая меня. Так что, выходит, я ему дважды обязан жизнью.

Но это все теория, как известно, сухая до невозможности, на деле же выход у нас теперь был один – бежать сломя голову. Мы и побежали.

Бежали мы очень быстро, запутывая следы – об этом уж я позаботился, но этого было недостаточно. Я знал, что нас уже ищут. Точнее говоря, не нас – меня, ведь в номере был прописан я один, а Сяо Гу лишь валялся на соседней кровати в грязных носках. И если меня найдут, боюсь, мало кто мне позавидует.

Правда, в одном мне повезло – искали меня в Китае. Будь я где-нибудь в Европе или Америке, меня бы обложили, как волка, и быстро прижали бы к стенке. Но в Китае это все не так просто. Иностранец в Китае имеет массу преимуществ, первое и главное из которых – его совершенно нельзя узнать.

Как известно, для любого европейца все китайцы на одно лицо. То же самое правило действует и в обратную сторону: для китайцев все иностранцы также на одно лицо. Теперь заставьте-ка среднего китайца составить фоторобот иностранца – по такому фотороботу не поймешь даже, кто перед тобой, мужчина или женщина.

Некоторые подумают, что это уже перебор, фантазии, все-таки мужчина от женщины отличается: грубые черты лица, усы, борода… Ну так то китайский мужчина, а иностранцы – совсем другое дело. Все иностранцы – черти, а женские черти ничем не лучше мужских и точно так же могут носить бороду.

Еще хорошо, что китайцы почти совсем не знают иностранных языков. Не зная языка, как воспроизвести иностранное имя? Когда я заселялся, портье долго и мучительно глядел в мой паспорт и морщился, как от зубной боли. Так ничего там и не поняв, спросил, нет ли у меня китайского имени – вписать вместо европейского…

Я сдуру сказал, что нет, и теперь страшно жалел об этом. Можно было назваться кем угодно, хоть Кун-цзы, Конфуцием – никто и никогда не нашел бы меня по такому имени.

Но и тут мне повезло. Я видел те дикие знаки, которые портье вбил вместо моего имени в компьютер. В зарубежном паспорте, как известно, имя владельца пишется на двух языках – родном и английском. Так вот портье в китайских гостиницах почему-то безошибочно выбирают написанное на русском, после чего в страшных муках пытаются латинскими буквами записать нашу кириллицу. На их беду, в русском языке много букв, которых нет в латинском алфавите.

Именно поэтому мои русские имя и фамилию, записанные портье при помощи латиницы, никто не опознает, ни единая собака. А значит, полиция ищет неизвестного европейца высокого роста (а европейцы для китайцев все высокие), со светлыми волосами (у всех европейцев светлые волосы) и длинным носом. Насчет носа комментарии вообще излишни – иногда всех европейцев так и называют: длинноносые, чанбицзы лаовай.

Итак, для начала следовало просто убраться подальше от гостиницы. Надо переждать первую бурю, когда полиция будет хватать всех иностранцев, не различая пол, возраст и национальную принадлежность.

При наличии денег спрятаться здесь несложно. Вообще при наличии денег в Китае можно сделать все что угодно, в этом он очень похож на Россию.

К сожалению, мой случай был не из этого разряда. Я должен был спрятаться – и не мог, это было не в моих интересах.

Я уже объявился сообществу даосов, враги уже даже нашли меня и пощупали на прочность, но отыскали ли меня друзья – в этом я не был уверен. Может, мы с моим верным Сяо Гу уже находились под присмотром, а может, следы наши были потеряны.

– Хозяин…

Голос Сяо Гу донесся до меня словно из подполья.

– Хозяин…

Я посмотрел на слугу: вид у него был жалобный. На лице его было написано крупными китайскими иероглифами, что если не покормить его, он может тут же, на месте умереть от голода. Эту мою версию он немедленно подтвердил словами.

– Хозяин, пора бы слегка перекусить, – с робкой надеждой в голосе сказал Сяо Гу.

Я очнулся и огляделся по сторонам. Пока я размышлял, наступило утро. Розовый рассвет вставал над горизонтом.

Мы сидели на веселой полосатой скамеечке в одном из бесчисленных столичных парков. Со всех сторон стекались сюда мастера боевых искусств, их ученики и просто любители здорового образа жизни.

Интуиция сама привела меня туда, куда нужно. Здесь, в этой разномастной толпе могли найтись люди, связанные с моей традицией, и они же могли мне помочь, хотя бы из уважения к моему учителю. Собственно, стиль и люди, которые его тренируют, являются как бы одной большой семьей. Ты можешь не знать человека, но его учитель и твой учитель могли заниматься у одного мастера и являются, таким образом, братьями по школе. Поэтому твой мастер, который тебе приходится отцом-наставником, или, по-китайски, шифу, ему приходится дядей. Конечно, такой родственник сделает все, чтобы помочь своему собрату.

Но оставался еще вопрос – как искать нужного человека? Просто так ходить и смотреть здесь не принято, окажешься персоной нон-грата. Значит, надо самому начать тренироваться, а в это время незаметно поглядывать по сторонам.

Я не боялся, что во время тренировки на меня наткнется полиция: вряд ли они будут искать иностранца в пять часов утра в парке храма Земли…

Люди входили в ворота и небольшими ручейками растекались по парку. Меня интересовали те, кто тренирует нэйцзя, внутренние стили. Их можно было распознать по строению тела – неброскому, но мощному, исполненному внутренней силы. Кроме того, среди них преобладали люди уже не очень молодые. Молодежь предпочитала шаолинь, наньцюань, тунбэй, чоцзяо – словом, внешние стили, или вайцзя.

Мне повезло, довольно скоро я заметил нужных людей. Похоже было, что они тренируют не просто нэйцзя, а именно тайцзицюань, кулак Великого предела.

Мы с Сяо Гу влились в общий поток. Я несколько выделялся среди толпы – ростом, одеждой, иностранной физиономией, наконец, однако окружающие делали вид, что ничего такого не происходит. Всё в порядке, человек просто любит с утра прогуляться по парку, подышать свежим воздухом, кто ему воспретит? А то, что он иностранец, так это не вина его, а беда, его пожалеть надо.

Мы шли по дорожке, я зорко поглядывал по сторонам, чтобы не пропустить нужное место. Сяо Гу, однако, здорово меня отвлекал. Он тащился за мной и жалобно скулил:

– Хозяин… Пора бы немного перекусить…

Наконец мое терпение кончилось.

– Где я тебе возьму перекусить? – рявкнул я. – Ты что, видишь тут ресторан или хотя бы палатку с шашлычками?

Сяо Гу молчал, моргая ресницами. Но стоило двинуться дальше, он тут же пристроился мне в кильватер и снова заныл, требуя перекусить. Однако я даже отвечать ему не стал, пусть скажет спасибо, что жив остался.

Тут надо заметить, что просто оставить китайца в живых недостаточно, нужно еще как минимум накормить его обедом, иначе никто ваших благодеяний не оценит.

Как уже говорилось, обед – главное событие в жизни китайца. Обед – это звезда, которая неуклонно притягивает его к себе. Стоит китайцу попасть в зону действия обеда – а это обычно происходит сразу после того как он позавтракал, – китаец начинает вращаться вокруг этой звезды, постоянно сокращая орбиту, пока, наконец, не произойдет долгожданная встреча. При этом случается взрыв сродни термоядерному.

Как шутят сами китайцы, до обеда они проводят время в предвкушении его, а после – в сладких воспоминаниях о нем. Учитывая, что еще лет двадцать назад каждый второй китаец обедал не каждый день, такое трепетное отношение к делу очень понятно. Но я не собирался в память о миллионах голодных китайцев откармливать сейчас своего непутевого спутника.

Наконец мы добрались до небольшой утоптанной полянки, окруженной редкими соснами. По краю ее шла клумба с цветами, аромат от них разливался необыкновенный.

Полянка, помимо прочего, была хороша тем, что с нее видно было большое пространство. В мое поле зрения попали сразу несколько групп тренирующихся, сам же я при этом оставался почти незаметным.

Словом, полянка мне сразу понравилась. Но понравилась она не мне одному – тут уже выкомаривали, иначе и не скажешь, два старичка мужского пола. Одетые в синие тренировочные штаны и белые майки-алкоголички, они изо всей силы хлопали себя по телу и небритым подмышкам. Это была разновидность массажа-аньмо, некоторые считали его очень полезным для здоровья.

Конечно, старички эти имели ко мне и моему делу такое же отношение, как королевские пингвины к ядерным испытаниям в Долине Смерти, но, однако же, я остановился именно здесь. Почему – об этом уже говорилось выше.

Сяо Гу я объявил, что сначала потренируюсь, а уж потом мы пойдем обедать. По его унылому виду было ясно, что такой поворот событий его совсем не радует, но он предпочел в дискуссию не вступать и молча спрятался за деревьями так, чтобы его самого не видно было, а он мог видеть абсолютно всё.

Я быстро размялся, растянулся и занялся столбовым стоянием.

Столбовое стояние, или, по-китайски, чжань-чжуан, – альфа и омега тренировки в любом внутреннем стиле. Именно столбовое стояние – источник той удивительной силы и скорости, которыми отличаются мастера ушу. Понятное дело, стоять надо особым образом – в противном случае ничего, кроме ломоты в костях, вы не заработаете.

Сяо Гу, видно, надеялся, что я, как какой-нибудь старичок, похлопаю себя полчасика по телу, взыскующему дешевого бессмертия, да и пойдем мы мирно в сторону обеда. Но расчет его, хитрый китайский расчет не оправдался. При серьезных тренировках одно только столбовое стояние требует от сорока минут до часа, не говоря уже об исполнении комплексов-таолу.

Я понимал, что Сяо Гу прячется за деревьями не для развлечения, а с высокой целью – добиться-таки для себя обеда, но потакать ему не собирался. Подождет, ничего с ним не сделается.

Еще председатель Мао говорил: «Мы родились не для того, чтобы сожрать этот мир, а для того, чтобы его переустроить». Однако до широких китайских масс эта мысль, к счастью, не дошла. Простой народ не принял бы такой предательской мысли, он взбунтовался бы против нее.

Я собирался отзаниматься не меньше трех часов, невзирая ни на какие завывания голодного Сяо Гу, но, как говорится, человек предполагает, располагает же один бог.

Посреди тренировки я вдруг почувствовал на себе внимательный взгляд. Обычно те, кто тренируется в парках по утрам, друг на друга не смотрят, есть такой неписаный закон. Но в парки ходят не только тренироваться, полно тут и праздной публики. Вот она-то, эта праздная публика, часто ходит подглядывать за ушуистами и просто занимающимися.

Тем, конечно, это не нравится, но приходится терпеть, не бить же морду каждому дураку. Потому что если бить морду всем дуракам, то в любой стране поляжет как минимум половина населения, не считая стариков, детей и беременных женщин.

Подглядывание для зевак – это вар-вар, развлечение, а развлечение в Китае так же свято, как и обед. И если вдруг кто-то не хочет, чтобы на него смотрели, тот может тренироваться у себя дома, вися вверх ногами где-нибудь на потолке.

Я понял, что один из китайских зевак решил устроить себе бесплатное развлечение, глядя на то, как тренируется заморский черт. Пусть бы смотрел, бог с ним, но смотрел он слишком внимательно, именно это мне и не понравилось. Его взгляд я чувствовал почти физически.

Нет, так дело не пойдет. Зачем бы простому зеваке так ко мне приглядываться, какие у него цели? Я остановился и, не скрываясь, взглянул туда, откуда наблюдали за мной.

Метрах в двадцати от меня тренировался – да нет, делал вид, что тренируется – крепкий мужичок лет пятидесяти. С виду не бог весть что, невысокий, худощавый, но вид его меня не обманул. Вид у мастера может быть почти любой, уровень все равно виден за версту.

Несколько секунд я глядел на него. Нет, до мастера он, пожалуй, так и не дорос, однако боец, судя по всему, опытный, а самое главное – тренирует ту же традицию, что и я. Сердце мое забилось: может, он знаком с учителем и поможет мне найти таинственного наставника Чжана?

Я остановился, слегка поклонился и улыбнулся ему. Ушу – одна из немногих областей китайской жизни, где ритуал еще соблюдается.

Однако мужичок избавил меня от лишних сложностей. Увидев, что я улыбнулся, он тоже заулыбался, по китайской привычке – во весь рот, но не показывая зубы, и двинулся навстречу с самым оживленным видом. Я тоже сделал самое приветливое лицо и пошел ему навстречу. Мы пересеклись на полдороге и обменялись рукопожатиями.

Знакомое китайское рукопожатие – слабое, вялое, едва уловимое. Китайцы, в отличие от европейцев, не жмут руку сильно, это считается грубым. Если уж ты жмешь руку сильно, значит, ты стараешься показать свою силу и значимость и поставить себя над другими, а такого здесь не любят.

Длинный ноготь на мизинце слегка царапнул меня – тоже китайская традиция, странная для европейца. Женщины здесь ногти почти не отращивают, зато мужчины – через одного. Длинные ногти – признак того, что ты не занимаешься грубой физической работой, а значит, либо человек ученый, либо состоятельный. В реальности, конечно, с длинными ногтями ходить трудно, поэтому китайцы нашли способ – отращивают ноготь только на мизинце.

– Я вижу, у нас общая традиция, – сказал мужичок.

– Да, это правда, – улыбнулся я.

Мы обменялись несколькими словами о погоде, после чего представились друг другу.

Выяснилось, что моего нового знакомого зовут Цзуй Сяньшэн. Каким иероглифом записывается это «цзуй», я не знаю, но на слух звучит как «господин пьяница» или даже «упившийся в хлам». Это меня не удивило – люди со странными именами преследуют меня всю жизнь. Меня больше интересовало другое: у кого Цзуй Сяньшэн учился ушу? Но напрямик спрашивать невежливо, все же он гораздо старше меня. Немного терпения – скорее всего, он сам об этом заговорит.

И точно, так оно и случилось.

– Ваше гунфу чрезвычайно высоко, – сказал наконец Цзуй, и при этом лицо его прямо-таки источало елей. – Позвольте же узнать драгоценное имя вашего учителя?

Ну, про свое гунфу я и сам все знаю, а вот имя учителя, извольте, могу назвать.

Когда Цзуй услышал ответ, лицо его преисполнилось благоговения.

– О, это лучший мастер в нашей традиции, – восторженно заговорил он. – Лучший, талантливейший. Как, кстати, он поживает?

Секунду я колебался, говорить ли ему правду, но потом решил, что вреда от этого не будет.

– Он попал в аварию, – сказал я. – Очень тяжелую. Он в коме.

Несколько секунд Цзуй глядел на меня с открытым ртом, совершенно пораженный услышанным, однако потом взял себя в руки.

– Примите мои глубочайшие соболезнования! – взволнованно заговорил он. – В каком странном и непонятном мире мы живем! Величайший мастер погиб не в бою, а в автокатастрофе!

Мне резануло слух слово «погиб».

– Он не погиб, – сказал я. – Он всего-навсего только в коме.

– Да-да, – заторопился тот, – именно это я и имел в виду. Какая жалость, какое несчастье…

И тут же, почти без паузы, улыбнулся:

– Позвольте мне пригласить вас на обед в знак уважения к вам и вашему мастеру.

Сказано это было тоном самого искреннего участия. Я заколебался было, но тут услышал сбоку от себя сдавленное мычание – Сяо Гу, услышав про обед, сделал стойку. Он похож был сейчас на голодную собачонку, которую поманили сосиской, и я не собирался испытывать больше его терпение. Тем более что господин Цзуй мог быть все-таки мне полезен.

– Благодарю, – сказал я. – С превеликим удовольствием.

12. Лисья трапеза

Странно все-таки, от каких мелочей зависит ход судьбы. Люди строят планы, мечтают, думают о будущем – а где-то на обочине лежит уже маленький камешек, на котором все кончится: и планы, и мечты, и будущее, и даже сама жизнь.

На свою погибель принял я любезное предложение господина Цзуя, но кто же мог знать, что безобидное с виду мероприятие убьет меня, вырвет из мира живых? Никто не мог, и меньше других – я…

Мы трое – Сяо Гу, Цзуй и я – шли к выходу из парка. Я развлекал нового знакомого занимательными рассказами из жизни иностранных чертей, он в ответ просвещал меня относительно вящего превосходства китайцев над всеми остальными народами Азии.

Ресторан, в который вел меня наш новый знакомый, находился дальше, чем я ожидал. Минут двадцать мы шли по проспекту, потом свернули в хутуны и еще минут десять блуждали по разным закоулкам.

Шаг господина Цзуя все удлинялся и ускорялся. Через некоторое время уже даже я с трудом поспевал за ним, а бедный Сяо Гу просто бежал за нами во весь дух. Жаловаться, впрочем, он не смел – его грела идея скорого дармового обеда. Когда преждерожденный Цзуй несколько оторвался от меня, взмокший Сяо Гу забежал с другой стороны.

– Всемилостивый Будда, – шепнул он мне, – это не человек, а какое-то феррари!

В этот миг Цзуй наконец остановился, повернулся к нам и, указывая на здание в глубине квартала, сказал:

– Мы почти пришли…

– Слава богу, – проворчал Сяо Гу, – я уж думал, придется отправиться на встречу с Марксом. В жизни так не бегал, даже когда работал в ресторане офи… э-э-э… господином главным директором по обслуживанию клиентов.

Ресторан был не слишком большой, но нарядный, как пряничный домик. У входа, по китайскому обычаю, висели большие красные фонари, на праздники зажигавшиеся изнутри желтым огнем.

Цзуй приветливо кивнул нам и исчез в глубине ресторана. Мы последовали было за ним, как вдруг Сяо Гу встал у входа как вкопанный.

Я посмотрел на него. Тот в ужасе таращился на вывеску.

– Хозяин, что это? – пробормотал он, указывая на золотые иероглифы, украшавшие стену.

Я глянул на вывеску. Она гласила: «Жена Великого Юя».

– Ну, и что тебе непонятно? – спросил я с некоторым раздражением: было невежливо заставлять ждать господина Цзуя внутри. Я и так длинноносый варвар, а если еще и не буду соблюдать ритуал-ли, кто захочет иметь со мной дело?

– Вы знаете, кто был женой Великого Юя? – понизив голос, спросил Сяо Гу.

– Кто?

– Вот она! – и Сяо Гу ткнул пальцем в изображение на стене. Там была нарисована – надо сказать, мастерски – юная девушка. Была она стройна и вид имела лукавый и игривый, что естественно для китаянки. Правда, была в картине одна странность – девушка была седой. Во времена Великого Юя, то есть буквально допотопные, женщины, я думаю, гораздо реже красились, чем сейчас, и тем более в седину.

– И что дальше? – поинтересовался я.

– Сразу видно, что вы иностранец, – сказал Сяо Гу. – Только иностранец не знает, что женой Юя была…

Он осекся – из ресторана выглянула миловидная тоненькая официантка. Она увидела меня и, улыбнувшись, приветственно замахала рукой и стала кланяться.

– Господин, прошу вас, заходите!

– Потом договорим, – бросил я Сяо Гу, заходя в ресторан. Он со вздохом направился следом за мной.

Бедный Сяо Гу, он сделал все, чтобы меня спасти! Не его вина, что ему это не удалось…

Ресторан был небольшой, столиков на десять, но весьма уютный. Столы все были покрыты красными скатертями, что меня очень порадовало. В последние годы в Китае завелась глупая мода покрывать столы стеклянными панелями. Поел посетитель, после него быстро вытерли стол грязной тряпкой – и место готово для приема следующего, а заодно и для распространения дизентерии.

В прежние времена столы накрывались скатертями, и всякий раз после того как посетитель поел, их меняли на новые, чистые. Но потом кто-то сообразил, что уж больно много денег уходит на стирку грязных скатертей, проще протирать столы тряпками. Сказано – сделано. Правда, после этого технологичного решения животы у китайцев стали болеть в два раза чаще против прежнего, но на этот случай всегда была отговорка: надо меньше есть острого.

Здесь же столы все были застелены скатертями, стояли красивые пепельницы, изящные фарфоровые чашки для чая, палочки, вилки и даже – о чудо! – салфетки в свободном доступе.

Тут надобно объяснить, что за тысячелетия существования Китая бесконечные местные леса были изрядно повырублены, так что в последние годы в ресторанах попроще салфетки стараются экономить и на столы их не выкладывают. Если клиент хочет вытереть руки, надо попросить официанта, и тот аккуратно принесет тонкий маленький листик или даже два.

Впрочем, бумагу здесь просили редко, люди простые предпочитали просто облизывать пальцы – на них после еды оставалось много вкусного соуса, с какой же стати тратить его попусту, на бумагу?

Мы пришли в неурочное время, для обеда рановато. В ресторане не было никого, кроме нас да еще одного посетителя, который, сидя спиной ко мне, наклонился над тарелкой и с шумом и чавканьем поглощал острую лапшу.

Маленькая официантка шла впереди, указывая нам дорогу. Наконец она остановилась возле дальнего столика и с милой улыбкой предложила садиться.

Перед тем как сесть, я оглянулся по сторонам, ища господина Цзуя, который нас сюда привел. Его нигде не было, он словно провалился сквозь землю. Здесь бы мне и забеспокоиться и улизнуть под каким-нибудь предлогом, но интуиция моя спала крепким сном.

Официантка, будто прочитав мои мысли, объяснила, что господин Цунху вынужден был на время отлучиться. При этих словах Сяо Гу бросил на меня многозначительный взгляд.

– Цунху? – удивился я. – По-моему, его зовут Цзуй.

– Совершенно верно, – поклонилась официантка. – Цунху – это его домашнее имя. Все мы здесь как одна большая семья, и господин Цунху тоже. Он появится позже. Господин Цунху просил вас располагаться и не ждать его. Сейчас вам принесут меню. Если что-то понадобится, зовите меня.

На груди ее блеснул бэйджик с именем – Кай Шуй. Я подивился изобретательности китайских родителей, надо же было назвать так девушку: Кай Шуй, или попросту Кипяток. Впрочем, у китайцев все иероглифы что-то значат, поэтому иногда имена звучат для европейского уха почти как индейские – Гибкий Тростник, Легкое Перышко, Благодарный Цветок. Или вот, пожалуйста, Кипяток. Сами китайцы уже не очень на это смотрят, а иностранцу в диковинку.

Маленькая Кай Шуй ушла, и тут же словно из-под земли выросла другая девушка, ее звали Иннюй, Героическая Женщина. Ну, это хоть было понятно – родители росли при Мао, впитали коммунистический пафос.

Если Кай Шуй была одета в бежевое платье, то Иннюй – в красное с длинным разрезом чуть ли не до подмышки. Впрочем, ничего особенно неприличного в этом нет: китайцы сексуальной считают верхнюю часть женского тела, а уж никак не нижнюю.

В большом ресторане обслуживающий персонал обычно имеет несколько видов униформы. Каждый из официантов и менеджеров отвечает за что-то конкретное. Кто-то встречает клиента и провожает его к столику, кто-то принимает заказ, кто-то расставляет посуду, кто-то приносит заказ, кто-то – спиртное, кто-то рассчитывается с посетителем. И каждый из них носит униформу соответствующего цвета: не дай Будда посетитель потребует от специалиста по винам, чтобы тот принес ему чаю! Но такая сложная система существует только в крупных ресторанах, где одних официантов – десятки, а то и сотни.

Однако «Жена Великого Юя» был небольшим рестораном, так что здесь было только два вида официантов, в кремовой и в красной униформе. Все они были небольшие, изящные, в самом деле, все похожие друг на друга, как братья и сестры. Может, они и были родственниками или как минимум происходили из одной деревни – в небольших ресторанах это часто встречается.

Я заглянул в меню и был приятно удивлен: цены были очень невысокими даже для китайских ресторанов.

Я заказал острого карпа, дважды возвращенное в котел мясо, свинину по-пекински, маринованную медузу, битые огурцы, свиные желудки и местное пиво.

Пока я делал заказ, Сяо Гу все время как-то странно подмигивал мне, как будто что-то хотел сказать. Но рядом стояла Иннюй, а когда она отошла, приняв заказ, стражу приняла Кай Шуй, так что Сяо Гу вынужден был молчать – видимо, разговор был секретный. Честно говоря, мне и самому сейчас было не до разговоров.

Пиво и холодные блюда принесли уже через пару минут. Что мне нравится в китайских ресторанах, так это быстрота обслуживания. У нас, бывает, нужно по полчаса ждать, чтобы принесли обычный салат. В местных же ресторанах еда нарезается и подготавливается заранее, дальше нужно ее просто поджарить. Кусочки обычно небольшие, и жарится все это на очень сильном огне, потому времени занимает немного.

Иннюй в красном платье налила мне пива. Я отхлебнул – пиво было свежее и обладало ярко выраженным фруктовым привкусом. Что-то похожее я пил на Французской Ривьере, называлось оно как-то замысловато, кажется, понаш или что-то в этом роде. Неожиданно я почувствовал, что пьянею, и пьянею очень быстро, хотя отпил всего один глоток.

Человек, хлюпавший лапшой, наконец доел ее, встал и куда-то исчез, бросив на меня ленивый взгляд через плечо…

Принесли горячие блюда. Благоухание от них стояло неимоверное. Только я потянулся палочками к карпу, как Сяо Гу наступил мне под столом на ногу.

Я едва не выронил палочки от неожиданности.

– Ты в своем уме?

– Осторожнее, хозяин, – многозначительно пробормотал Сяо Гу. – Думаю, сегодня вам лучше попоститься.

Иннюй, стоявшая рядом, бросила на моего слугу быстрый взгляд.

– Попоститься? – Я подумал, что ослышался. – Ты шутишь, наверное?

На это Сяо Гу ничего не ответил, лишь начальственным голосом обратился к Иннюй.

– Принесите-ка мне сигарет…

– Какие любит господин? – осведомилась Иннюй, и при этом ее белые ровные зубки во рту блеснули как-то хищно.

– Принесите «Хун син», – велел Сяо Гу, да так нагло, как будто это он был хозяином и все вокруг принадлежало ему одному.

– Простите, у нас таких нет, – на губах Иннюй зазмеилась улыбка. Я немного удивился – улыбка показалась мне не вежливой, а издевательской.

– Тогда несите что есть, любые, и побыстрее!..

Иннюй заколебалась, но ослушаться все же не посмела. Она побежала прочь. Сяо Гу быстро заговорил, озираясь по сторонам.

– Хозяин, здесь нельзя ни пить, ни есть…

– Почему?

– Вас опоили!

– С чего ты взял?

– В пиве плавают черви, – с этим словами он как бы невзначай уронил бутылку, и она с грохотом упала на пол и разлетелась на куски.

– Ты что вытворяешь? – изумился я.

– Говорю вам, это черная магия! – Сяо Гу был взволнован до крайности.

На шум прибежала Кай Шуй. В одно мгновение она смела остатки бутылки, вытерла пол и побежала за новой. Сяо Гу проводил ее мрачным взглядом.

– Это плохое место, – сказал он.

Я молча смотрел на него. Он воровато переводил взгляд с одного столика на другой.

– Это даосское место, – он понизил голос почти до шепота.

– С чего ты взял?

– Неужели вы не чувствуете даосских чар? – спросил он меня чуть слышно.

– Нет, не чувствую, – отвечал я довольно хмуро.

– Тогда посмотрите сюда, – и он ткнул пальцем в еду. – Черви, пауки, дохлые жабы… С каких это пор хозяин ест пауков?

– Ты с ума сошел, – сказал я. – Это рыба. Это медуза. А это огурцы.

– Слушайте, хозяин, – Сяо Гу оглянулся, чтобы проверить, не подслушивает ли его кто. – Слушайте меня. Вы уже и так совершили ошибку. Вы ели и пили тут, вы подпали под их чары.

– Да, я ел, – сказал я, – и ел довольно много, но, кажется, совершенно не наелся. Это и правда странно, но учитывая, что мы сегодня не спали…

Я снова потянулся палочками к карпу, но Сяо Гу выбил палочки из моих рук.

– Лучше я сам съем эту дрянь, чем позволю есть хозяину, – с мрачной решимостью заявил он.

– Да что ты вытворяешь?! – не выдержал я.

Сяо Гу опустил голову и теперь бормотал в стол, не глядя на меня, хотя рядом никого не было.

– Я говорил господину… Я предупреждал… Помните жену Юя?

– Да, – я все равно ничего не понимал. – Так называется ресторан.

– Ресторан не при чем. Жена Юя была даосской ведьмой, – от волнения Сяо Гу вспотел, пот мелким бисером проступил у него на лбу и над верхней губой. – Девушка с седыми волосами – это не девушка, это девятихвостая лиса.

– Лиса?!

Я, видно, так глянул на Сяо Гу, что бедняга сжался, как под ударом.

– Я ни при чем, это легенда, – забормотал он. – А раз они сами зовутся Юевой женой, значит, здесь колдовство…

– Что же ты молчал?! – рявкнул я.

– Я не молчал! – возразил Сяо Гу. – Я говорил, а вы не слушали…

– Черт побери, Цунху, – бормотал я, уже не обращая на него внимания. – Его зовут Цунху, Премудрый Лис, как же я не догадался сразу!

– О чем не догадались? – робко спросил Сяо Гу.

Но было не до объяснений. Фоксы в самолете, наставник Ху, девятихвостая жена Юя, Цунху, он же Цзуй… Все встало на свои места, а точнее, напротив – с ног на голову.

Я стоял посреди логова лисов-оборотней, одурманенный и опоенный ими, и пытался понять, что же делать. Хотя что тут непонятного? Первым делом поймать их главного и допросить его с пристрастием!

Сейчас я возьму за шиворот проклятых оборотней! Я покажу им, как наводить чары! Они у меня ответят за свои грязные дела!

Но как все плывет перед глазами… И мысли путаются… Я зашатался, едва не упав обратно на стул. Что они подмешали в пиво? Боже мой, лисы… А еще говорят, что никаких лис на свете нет, что все это сказки и выдумки. Однако пора задать им трепку. Еще бы только ноги меня слушались…

Взгляд мой упал на Сяо Гу. Он был так напуган, озирался вокруг так затравленно, что я слегка отрезвел. Нет, правда, драться с лисами в их логове – идея не самая умная. Отложим до другого раза.

– До какого раза? – с ужасом переспросил Сяо Гу. – Какого еще раза, милосердная Гуаньинь?

– Идем отсюда, – проговорил я с трудом. Меня снова захлестнула дурнота, я еле стоял на ногах. – Надо на воздух, потом разберемся.

Но Сяо Гу только жалобно моргал глазами и молча, как рыба, открывал рот. Я взял его за шиворот и слегка встряхнул.

Он стоял как истукан. Потом, сглотнув, показал пальцем мне за спину.

– Мы пропали… – жалобно просипел он.

Я оглянулся. За короткий срок ситуация поменялась кардинально. Пустой зал наполнился людьми, это все были работники ресторана. Нас обступили официанты, менеджеры, повара, уборщики, и даже вылез откуда-то хозяин – немолодой толстый карлик. И тут, наконец, я заметил то, чего не заметил сначала, – глаза всех работников ресторана сияли синим светом.

Сделав это открытие, я почувствовал, что все мои конечности окончательно мне изменили и силы оставили меня. Я упал обратно на стул.

– Помоги подняться, – велел я Сяо Гу. – У меня отнимаются ноги.

Сяо Гу поднял меня, и я оперся на его плечо.

– Счет! – грозно крикнул я.

Однако на мои слова никто не отреагировал, только официанты сомкнули круг еще плотнее. Тогда я вытащил купюру в пятьдесят юаней и бросил ее на стол.

– Мы уходим, – громко объявил Сяо Гу.

Никто даже не пошевелился. Я глянул на двери – их не было: на том месте, где только что была дверь, стояли металлические жалюзи. Нервы Сяо Гу сдали.

– Проклятые колдуны! – закричал он во весь голос. – Немедленно выпустите нас! Мой хозяин – великий маг и чародей, и он не испугался самого почтенного наставника Ху. Если вы сейчас не разойдетесь, он нашлет на вас семь страшных иностранных болезней, и вы умрете в муках… Если вы не выпустите нас, он обрушит потолок вашей норы прямо вам на голову, и вас расплющит… Если вы нас не отпустите, он превратит вас в камень!

Бедный Сяо Гу старался изо всех сил, но результата не было никакого. Вдобавок я чувствовал себя неважно, и с каждой секундой все хуже и хуже. Меня мутило, все плыло перед глазами, ноги подкашивались.

– Сяо Гу, – борясь с приступами тошноты, обратился я к слуге, – Сяо Гу, спроси, что им нужно?

– Да как же вы не понимаете, – зашептал Сяо Гу. – Им нужны вы, вы, и никто больше. Хозяин, вам придется броситься на них и разорвать в клочья, как вы сделали это с демонами в гостинице.

– Я бы с удовольствием, ох… но не могу. Мне что-то совсем нехорошо…

Тем временем молчаливое кольцо официантов вокруг нас сомкнулось совсем тесно, и тут я, словно прозрев, увидел, что это точно лисы. Все вокруг плыло и менялось, только лис я видел отчетливо. Мордочки у них были острые, волосы рыжие, и лишь глаза отливали необычным синим цветом… Маленькими шажками, сантиметр за сантиметром, они подходили все ближе и ближе.

– Прочь! – закричал Сяо Гу. – Прочь от нас! Вы не смеете приближаться к моему хозяину.

И тут стоявший ближе всех лис молниеносно выбросил вперед руку, схватил Сяо Гу за плечо и в одно мгновение отбросил себе за спину. Оттуда раздалось рычание и жуткое чавканье.

– Хозяин! – жалобным захлебывающимся голосом закричал Сяо Гу. – Хозяин, спасите меня!

Я собрал все силы и нанес удар ладонью прямо в грудь мерзкому лису. В другое время я пробил бы его насквозь, но сейчас лишь отшвырнул на пару шагов. Он злобно зашипел и прыгнул на меня. Спустя секунду в глазах у меня потемнело, и последнее, что я слышал, было клацанье зубов возле моего горла.

Я упал, и бездна сомкнулась надо мной…

Часть вторая. Даосы

13. Мэй Линь

«Всемилостивый Будда и милосердная Гуаньинь! Тайшан Лаоцзюнь и Шан-ди! Трое Чистых и пятьсот архатов [23]… Клянусь, если вылезу из этой истории живым и здоровым, поставлю вам всем самую большую свечу в три метра высотой… Потому что если бы не вы, страдать бы бедному Сяо Гу в самом смрадном из десяти адских судилищ, там, где его косточки грызли бы самые чудовищные демоны из всех, каких только видела преисподняя!» – так думал Сяо Гу, сидя над телом хозяина.

С самого начала он чуял, что не надо идти в эту проклятую лисью нору. Нет, даже не так! С самого начала он чуял, что не надо было идти за этим гнусным ушуистом… Какая подлость – заманивать голодных людей в ресторан, чтобы самим их сожрать!

А ведь Сяо Гу предупреждал хозяина, он почти что костьми лег, чтобы не пустить его на верную смерть. Но хозяин, несмотря на всю его мощь, оказался дураком, подпал под чары поганых оборотней и, как завороженный, на свою беду пошел прямо в их логово.

И Сяо Гу лежать бы теперь бездыханным, если бы не эта птичка, Мэй Линь…

Она влетела внезапно, прямо через жалюзи, так что только стекла посыпались, и хрястнула своим белым кулачком в морду главному оборотню – жирному хозяину заведения. Толстяк не ожидал такой прыти со стороны слабой девушки и прямиком, как на боксерском поединке, отправился в угол, а лучше бы прямо к праотцам.

Все лисы тут же бросили Сяо Гу и хозяина и ринулись на Мэй Линь, но не на таковскую напали, дураки! Она как вытащила свой семизвенный цеп, как начала хлестать им промеж ног и в разные другие чувствительные места – любо-дорого поглядеть. Глупые оборотни с визгом разбежались в разные стороны, Мэй Линь мигнула Сяо Гу, тот схватил бездыханное тело хозяина, и они рванули из проклятущей лисьей норы так быстро, что воздух засвистел в ушах тех, кто все это видел.

Не тратя времени, взяли они такси, загрузили в него хозяина – шофер-дурачина всю дорогу оглядывался на него испуганно и спрашивал, не убили ли они, упаси Будда, богатого иностранца? – и спустя пятнадцать минут были на Центральном вокзале. Там Сяо Гу побежал покупать билеты, а Мэй Линь стерегла хозяина и отгоняла от него любопытных пассажиров, которые, видя иностранца в таком бедственном положении, всё пытались получить от него какую-нибудь пользу и развлечение: то пинка дать, то в глаз пальцем ткнуть. Однако Мэй Линь держала оборону хорошо, а наиболее рьяных награждала такими оплеухами, что те уж до конца жизни не решатся подойти к иностранцу ближе, чем на расстояние вытянутой бензопилы.

На перроне, впрочем, едва не случился конфуз: кондукторы не хотели пускать в поезд мертвого иностранца. Но тут Сяо Гу не ударил лицом в грязь.

– Всемилостивый Будда, да разве же он мертвый! – кричал он на весь перрон. – Это просто у него темперамент сдержанный, вялый. Все иностранцы такие. От них, известно, слова не добьешься – по-ихнему это называется шэньши, «джентльмен». Это значит, чего бы ни случилось, он будет молча лежать и слова не скажет поперек, такой у них кодекс чести.

В доказательство своей теории Сяо Гу шевелил руками господина и наклонял ему голову. В конце концов пришлось все-таки залезть к хозяину в бумажник и отдать кондуктору сто американских долларов, чтобы тот признал иностранца живым. Всемудрейший Лао-цзы, сто долларов кондуктору! Да Сяо Гу сам бы первый удавил этого проклятого кондуктора за такие деньги, но Мэй Линь сказала, что так надо, и он скрепя сердце согласился, только посмотрел на кондуктора зверским взглядом. Однако тот как раз дергал стодолларовую бумажку – не фальшивая ли? – и зверского взгляда не заметил.

В поезде они надвинули на лицо хозяину кепку, якобы он обычный китаец, малость упившийся до полусмерти, и так ехали пять часов, пока не достигли нужного города. (Сяо Гу не будет говорить его названия, чтобы враги не пронюхали; городишко как городишко.)

За все время поездки хозяин ни разу не шевельнулся, не издал ни звука, даже воздух не испортил – все признаки смерти были налицо. Однако Мэй Линь ни о чем не беспокоилась и молча глядела в окно. А что там глядеть, всемилостивый Будда, – кругом та же самая страна, океан ведь не пересекали.

Несколько раз, пока они ехали, Сяо Гу пытался разговорить Мэй Линь. Он и лепешку ей предлагал, и расчесывал свои волосы гребнем, и ногти себе полировал, и даже рассказывал похабные анекдоты, да все безуспешно. Сердце загадочной красавицы ему покорить не удалось, а жаль, она ему очень понравилась. Такая кому хочешь в зубы даст, за такой как за каменной стеной.

Но как Сяо Гу ни старался, она даже головы не повернула.

Только когда совсем уже подъезжали к городу, она вдруг посмотрела в окно и дрогнувшим голосом сказала:

– Как красиво…

– Что красиво? – не понял Сяо Гу и даже уставился на лепешку у себя в руках: не о ней ли речь. Лепешка еще совсем недавно и правда была красивой – желтая, круглая, с зелеными пятнышками лука, – но сейчас она уже была покусана с такой свирепостью, что от былой красоты осталось одно только воспоминание. И Сяо Гу недоумевающе посмотрел на Мэй Линь: что именно красиво?

– Горы красивые, – сказала Мэй Линь. – Водопады… Драконы в реках…

Сяо Гу поглядел в окно и только плечами пожал: горы как горы, драконы как драконы.

Мэй Линь вздохнула и снова стала смотреть куда-то вдаль.

Наконец поезд остановился, Сяо Гу взгромоздил на себя хозяина – до чего же тяжел, всемилостивый Будда, хоть и костляв! – и они вышли на перрон.

Хозяин по-прежнему не дышал, и Сяо Гу, хоть это ему и было очень грустно, стал уже понемногу смиряться с его смертью. Тем более что, как выяснилось, бумажник хозяина был полон долларов, и все эти доллары по справедливости надо было бы отдать ему, Сяо Гу, за беспорочную многолетнюю службу. Сяо Гу только не мог найти повода, как бы это устроить поудобнее. Только он открывал рот, чтобы обсудить этот важнейший вопрос с Мэй Линь, как та бросала на него такой взгляд, что у него все слова немедленно застревали в горле.

Немножко беспокоило Сяо Гу то, что они вынуждены были носить хозяина с собой. Все-таки в любой момент их могла остановить полиция и обвинить в убийстве богатого иностранца. Поди потом докажи, что ты ни при чем и все наделали проклятые лисы. Еще какой-нибудь заговор припаяют, будешь остаток дней сидеть в тюрьме, а доллары только по телевизору и увидишь.

Но Мэй Линь была так спокойна, что Сяо Гу поневоле и сам проникся ее спокойствием и уже куда увереннее волок на себе хозяина, мечтая только о том, чтобы по дороге им попалась какая-нибудь тележка – сгрузить на нее бездыханное тело.

Однако стоило им спуститься с перрона, как перед ними появился дюжий молодец в сером костюме. Мэй Линь кивнула ему, он – ей, и Сяо Гу очень обрадовался. Он решил, что этот здоровый, как бык, парень сейчас погрузит хозяина себе на спину.

Не тут-то было! Здоровяк пошел вперед, даже не оглядываясь. За ним двинулась Мэй Линь. И уж позади всех плелся, проклиная все на свете, Сяо Гу со своей иностранной ношей на плечах.

Но, как уже говорилось выше, есть Шан-ди на небесах, никуда он не перешел и не умер, как облыжно утверждают разные европейские философы. Сжалившись над бедным Сяо Гу, Шан-ди совершил чудо: сделал так, что здоровяк приехал на небольшом грузовичке.

Сяо Гу допер хозяина до машины и с величайшим облегчением сгрузил его в кузов, после чего парень и Мэй Линь сели в кабину. Сяо Гу хотел сесть туда же, но его молча, что самое обидное, выпихнули на улицу, и пришлось ему ехать рядом с мертвым хозяином в кузове.

Ехали они долго, по сторонам сначала мелькали разные деревья с кустами, названия которых Сяо Гу не знал – да и зачем ему, он же не садовник. Потом деревья сменились разными скалами и горными породами, названия которых Сяо Гу тем более не знал, и дорога пошла круто вверх. С каждой минутой они забирались все выше и выше в горы. Через некоторое время сделалось здорово холодно, так что Сяо Гу стал даже ежиться. Он посмотрел на хозяина – нельзя ли стащить с него футболку? – но в последний момент передумал: еще, чего доброго, обвинят, что это он убил хозяина и обобрал его. На Мэй Линь и ее приятеля рассчитывать не приходится, это он уже понял. Случись чего, они сядут в свой грузовик, пукнут мотором – и ищи ветра в поле!

Мысли о футболке напомнили ему, что у хозяина в джинсах лежит бумажник, полный денег. Как уже говорилось, справедливо было бы хотя бы часть этих денег отдать Сяо Гу, он же их честно заработал, и сейчас как раз был подходящий момент для наступления справедливости.

Сяо Гу осторожно выглянул из кузова и посмотрел в зеркало заднего вида – не видят ли его Мэй Линь и ее парень? Но те были заняты каким-то важным разговором, и Сяо Гу решился. Он тихонечко перевернул хозяина на живот и полез в задний карман за бумажником. Навыка в этом деле у Сяо Гу не было никакого, он сильно волновался, вдобавок еще бумажник за что-то зацепился и никак не хотел вылезать. Однако у Сяо Гу была высокая цель, и он не собирался останавливаться на полпути. Сяо Гу стал все сильнее дергать бумажник, однако тот ни в какую, как будто его прибили к хозяину гвоздями. Видно, проклятые лисы заговорили не только хозяина, но и его бумажник.

Впрочем, сдаваться Сяо Гу не собирался. Когда спустя полминуты, пыхтя и обливаясь потом, он все-таки вырвал бумажник, сердце его замерло: тот был подозрительно худым.

Сяо Гу торопливо нырнул внутрь, и – о милосердная Гуаньинь, да что же это такое?! – внутри ничего не было. То есть нельзя сказать, чтобы вовсе ничего: внутри была какая-то бумажка, фотография человека, похожего на китайца, и паспорт хозяина, но самого главного, денег, внутри не было.

Проклятие! У Сяо Гу от злобы сперло дыхание.

Сначала он подумал, что деньги украли лисы, однако потом вспомнил, что уже после лис, на вокзале он лично нырял в бумажник, чтобы вытащить сто долларов для кондуктора, а значит, деньги увела хитроумная Мэй Линь! Если так, чем же она лучше негодных оборотней?

Сяо Гу весь кипел! Сейчас он постучит в окно и потребует остановить грузовик и выдать ему его долю…

Однако, чуть поостыв, он понял, что это было бы глупостью неимоверной. Разве он на месте Мэй Линь отдал бы так просто эти деньги? Никогда. А что бы он сделал? Полез бы в драку, само собой. Вот и Мэй Линь, конечно, полезет в драку, да еще и не одна, а со своим приятелем. Хотя, между нами говоря, ее и одной будет достаточно. Если она разбросала целое лисье гнездо, можно себе представить, как она отделает несчастного Сяо Гу…

Сяо Гу задумался и приуныл. По зрелом размышлении он решил ничего покуда Мэй Линь не говорить, однако вернуть свои законные деньги при первой же возможности. А пока он стал вертеть в руках паспорт хозяина. Из чистого любопытства он открыл его и стал читать, что там написано.

Впрочем, читать – это сильно сказано. Сяо Гу не силен был в иностранных языках, однако ему нравилось думать, что он все-таки способен кое-что понять, например, слово «хэлло», встреться оно ему в паспорте.

К сожалению, сколько он ни смотрел, слова «хэлло» в паспорте он так и не нашел. Зато он увидел, как зовут хозяина, а то к тому моменту он уже совершенно забыл его иностранное имя. А звали хозяина А-лэ… Алэ-кэ… Пресвятые архаты! А-лэ-кэ-сань, и что-то еще сверх того! Да разве может человек носить такое имя? С таким звуком только унитаз раскалывается, после того как в него по большой надобности сходит сразу двадцать посетителей. Но уж никак не человека следует так звать. Алэкэсань… Такое слово трудно даже видеть, не то что повторить вслух…

Остаток пути Сяо Гу провел в величайшем унынии. Все, что составляло смысл его жизни в последние пару дней, неожиданно провалилось к гуям собачьим. Их везли куда-то к черту на рога, где, может, и пообедать не дадут, и вдобавок, хозяин лежал без сознания. И даже последнее, что могло хоть как-то примирить Сяо Гу с действительностью, а именно толстый хозяйский кошелек – так вот этот самый кошелек неожиданно обманул его ожидания.

Неизвестно, как далеко бы в своем отчаянии зашел Сяо Гу – не исключено, что очень далеко, Китай по количеству самоубийств занимает одно из первых мест в мире, – но тут, на счастье, они приехали.

Грузовик остановился прямо в горах, у небольшого дома на отшибе.

Сяо Гу оглянулся и увидел, что ниже дома метров на четыреста в ущелье расположена деревня с коровами, свиньями и тутовыми деревьями. Поняв это, Сяо Гу немного приободрился. «Где есть свинья, там проживет и человек», – так гласит старая народная пословица. А другая, тоже старая, гласит: «Сперва умрет свинья, потом – человек». Смысл этих пословиц простой – свинью в крайнем случае всегда можно съесть.

Пока Сяо Гу бодрил себя такими мыслями, Мэй Линь и ее знакомый вышли из кабины и подошли к кузову.

Сяо Гу подумал, что неплохо бы познакомиться поближе.

– Меня Сяо Гу зовут, – несколько заискивающе сказал он парню: уж больно тот был здоров, собака.

Тот посмотрел на него и молча кивнул в сторону хозяина: неси, мол.

– Я устал, – сказал Сяо Гу жалобно. – У меня важные дела. Я хочу есть.

Мэй Линь поглядела на него ласково, но что-то в этой ласковости было такое, что Сяо Гу сразу позабыл про голод, кряхтя, взвалил хозяина себе на спину и понес к дому, проклиная по дороге всех на свете лис, всех девушек и до кучи – всех иностранных чертей, которые только ступили на древнюю китайскую землю или еще ступят в будущем… Сзади него, угрожающе помалкивая, шел здоровенный водитель, и замыкала всю процессию беспечная, как птичка, Мэй Линь.

До дома было шагов пятьдесят, не больше, но и за это короткое время Сяо Гу взмок, как лягушка. Раньше ему помогало чувство долга и любовь к хозяину. А теперь какая же может быть любовь, если у хозяина ни гроша в кармане нет? Из каких же денег он будет платить Сяо Гу его законные пятьдесят юаней, я вас спрашиваю? Нет, лучше об этом не думать, честное слово, а иначе, того и гляди, умрешь от расстройства!

Сяо Гу тащил на себе неимоверно тяжелого господина, и каждый его килограмм давил на Сяо Гу неумолимо, как воздушные атмосферы.

Про атмосферы ему Жэнь Тун рассказывал, наевшись арбузов и плюя семечками в прохожих. Они тогда устроились на крыше дома Жэнь Туна, ели бесплатно арбузы, а корками бросались сверху вниз прямо в проходящих мимо людей.

Да, так вот: Жэнь Тун рассказал, что воздух, оказывается, хотя и прозрачный, но тоже что-то весит. А поскольку воздуха над нами – многие километры, то и набирается довольно приличный вес, который давит на человека и прижимает его к земле. Этот воздух измеряется в атмосферах, и на человека давит целый атмосферный столб. Если бы не эти атмосферы, все люди давным-давно улетели бы с Земли к чертовой бабушке, потому что Земля якобы очень быстро вращается вокруг своей оси – это открыли богатые иностранные ученые.

Сяо Гу раньше никогда не чувствовал на себе давления атмосфер, а теперь вдруг понял, что Жэнь Тун и иностранные ученые правы – столб вместе с хозяином давил на него со страшной силой.

Но вот, наконец, слава Гуаньинь, муки его закончились, и они подошли к дому.

Дом был как дом, деревянный, не новый, довольно просторный. Таких домов в каждой зажиточной деревне по десять штук, ничего особенного.

Особенным был хозяин этого дома. Седоволосый старец, он встречал их на пороге. Спина у него была прямая, взгляд – лучистый, хитрый, рот полон своих, а не железных зубов, лицо живое и умное. Седые его волосы повязаны были в пучок наверху – так, как это принято у даосов. На плечи был наброшен белый плащ. Когда он развел руки, чтобы обнять Мэй Линь, то сделался похож на огромную седую летучую мышь.

– Здравствуй, отец! – прощебетала Мэй Линь, приникая к плечу старика.

– Это он и есть? – спросил даос, кивая на хозяина, лежавшего на плечах у Сяо Гу.

Мэй Линь только головой кивнула.

Несколько секунд старец внимательно разглядывал хозяина. Сяо Гу так переживал, что не сдержался и пустил ветры. Только тут, кажется, старик его заметил.

– А это кто такой? – сказал он, устремляя на Сяо Гу острые, как осиные жала, глаза.

– Это его слуга, – отвечала Мэй Линь.

– Не обращайте внимания, его потом можно будет убить, – небрежно добавил здоровяк.

Всемилостивый Будда, кого убить? – всполошился Сяо Гу. Его, Сяо Гу? Да за что? За верность, за преданность, за самоотверженность? И это вместо ожидаемой щедрой платы?! Нет, положительно, никому нельзя доверять – ни иностранцам, ни китайцам, вообще никому!

На счастье, старик, видно, не совсем еще выжил из ума. Он пару секунд дополнительно разглядывал трясшегося от испуга Сяо Гу, а потом сказал:

– Ты, видно, хороший человек?

– Святая правда, преждерожденный, я очень хороший человек, – с энтузиазмом заверил его Сяо Гу. – Пройдите хоть весь свет – второго такого хорошего человека не найдете… Зачем же меня убивать? Какой в этом смысл? Жира во мне немного, мясо жесткое.

– Не бойся, – сказал даос. – Здесь тебя никто не убьет.

Потом подумал и добавил:

– Без моего разрешения.

Ну, милосердная Гуаньинь, и на том спасибо!

Наконец ему позволили войти в дом и положить хозяина на лежанку. Тут Сяо Гу смог хотя бы немного отдышаться и украдкой осмотреть дом.

В доме полно было разных загадочных табличек, амулетов, свитков с непонятными иероглифами, горели духовитые свечи – видно было, что живут здесь люди серьезные, вдумчивые, искушенные в разных хитростях, может, даже и духами могут управлять.

Старец с прической даоса сбросил с себя плащ и сразу снова сделался похож на летучую мышь, только без крыльев. Он склонился над бездыханным хозяином, осмотрел его, не касаясь. Сяо Гу решился открыть рот.

– Это хозяин мой, – сказал Сяо Гу. – Он иностранец. Помер от лисьих проделок, такое горе…

Старец ничего не ответил Сяо Гу, только взял кусочек папиросной бумаги, написал на нем иероглиф, после чего поднес к лицу хозяина, поводил немного – и листок стал скрючиваться, почернел и вдруг вспыхнул мгновенным пламенем и истаял в руках старца, только невесомый пепел взвился в воздух.

– Лисья печать, – пробормотал старец. Потом сурово посмотрел на Мэй Линь: – Как же ты допустила?

Та опустила голову виновато.

– Отец, прости. Я опоздала совсем чуть-чуть. Меня задержали.

С каким-то упреком она оглянулась на здоровяка, и тот потупил глаза.

Старец задумался. Потом негромко, как бы сам себе, сказал:

– Это печать Великого заклятия. Это последний мост, через него не перейти…

Сяо Гу, который ничего не понял, подобострастно обратился к старику:

– Так что, почтенный наставник, умер мой господин?

– Он не умер и не жив, – сказал старец. – Он стал тенью, он в лисьем аду.

– Ах-ах, какое несчастье, какое великое горе, – запричитал Сяо Гу, хотя опять ничего не понял.

– Это горе гораздо хуже, чем ты можешь себе представить, – сурово проговорил старец. – Судьба его теперь в руках Будды, молись милосердной Гуаньинь.

– Но надежда есть? – деловито спросил Сяо Гу.

– Надежда есть всегда, – сказал даос. – Мы попробуем его спасти…

– А если нет? – Сяо Гу замер.

– Если нет, придется его убить. Он либо вернется в мир живым, либо вернется призраком. А призраков и без него довольно, незачем плодить эту мерзкую нежить.

И снова замолчал. Молчал он довольно долго. Сяо Гу уже подумал, что сегодня больше ничего не скажут и можно расходиться, как вдруг голос подал здоровяк.

– Вот что мы нашли у него в кармане, – и он протянул старому даосу визитную карточку Фоксов.

Тот внимательно изучил ее со всех сторон, хмыкнул, зачем-то поскреб ногтем.

– Радиомаяк, – сказал он. – Все это время лисы за ним следили. Понятно, почему взяли его так легко.

Он кивнул здоровяку и вернул ему визитку. Тот взял ее брезгливо, двумя пальцами, бросил в медный ковш и поджег. Спустя минуту от визитки осталась только горстка пепла и капля расплавленного металла.

Даос тем временем размышлял. Размышлял он долго, кажется, даже колебался, но наконец принял какое-то решение.

Он разогрел воды, налил ее в бронзовую чашу, открыл шкаф, стал вытаскивать оттуда разные крепко пахнущие порошки и масла и смешал это все в чаше так, что получилась жидкая текучая масса. Написал на свитке несколько иероглифов, сжег их и пепел ссыпал туда же, в миску. Закрыв глаза, стал творить заклинания: обращаясь к Тайшан Лаоцзюню, просил дать его недостойному ученику сил и разума справиться со злой напастью.

Потом он велел парню и Сяо Гу раздеть иностранца – Мэй Линь стыдливо удалилась.

Хозяин оказался еще более волосатым, чем можно было предположить. Волосы росли у него не только на руках и ногах, но даже и на груди, словно у медведя. Однако разглядывать подробно было некогда, старец велел перевернуть его на живот – тот был холоден, как камень – и круговыми движениями втирал мазь в тело.

Сяо Гу глядел на это с ужасом и жалостью: неужели они и впрямь хотят оживить хозяина? Даосы, конечно, люди чудотворные и очень могучие, но смерть сильнее любого даоса…

Тут старец, словно услышав его мысли, обернулся к Сяо Гу и кивнул ему:

– Помоги!

Если бы Сяо Гу тогда знал, чем это закончится, никогда в жизни бы не стал помогать, хоть его на части режьте! Но он, увы, не знал, потому что кто же ему скажет?!

И Сяо Гу послушно бросился на помощь, перевернул хозяина на спину, взял в руки маслянистую дурманящую мазь и тоже стал осторожно втирать ее в ледяное бездыханное тело.

О, как было ему страшно, какой ужас поднялся из глубины его сердца, пока он растирал холодный труп! Что, если магия даосов подействует и труп поднимется и уставит на него остекленелый взор? Нет, уж лучше умереть…

Но даос не сводил с него ужасного взгляда, смотрел, пронизывая до самого сердца, и под взглядом этим Сяо Гу слабел, лишался воли и продолжал втирать в бездыханное тело чудодейственную мазь.

Он втирал и втирал и вдруг почувствовал, что тело хозяина начинает разогреваться. Он решил, что ему почудилось, но через несколько минут стало ясно – нет, не почудилось, хозяин стал теплым. Всемилостивый Будда, есть ли предел твоим чудесам?

Еще спустя пару минут хозяин шевельнулся. Сяо Гу перестал его массировать и, дрожа, глядел на него во все глаза. Лицо господина стало розовым, словно его жгло изнутри невидимым огнем. Оно было ясным, чистым, светлым, вот и верь после этого рассказам про заморских чертей. Какие же они черти, всемилостивая Гуаньинь, такие же люди, как и мы…

Внезапно хозяин застонал и резко сел на кане, по-прежнему с закрытыми глазами. Правая ладонь его вылетела вперед, поразив Сяо Гу прямо в физиономию.

Последствия удара были самыми печальными – верный слуга пролетел через всю комнату и, пребольно столкнувшись со стеной, с жалобным писком сполз вниз, точно по линии земного тяготения.

Одновременно хозяин ударил и левой рукой, прямо в грудь даосу, однако тот не пожелал улетать так далеко. Напротив, он ловко перехватил и выкрутил руку хозяина. Кроме того, даос и сам нанес чувствительный удар хозяину ногою в лоб.

Если бы такой удар получил Сяо Гу или, скажем, рядовой китайский медведь – панда, оба они тут же и отправились бы к праотцам – не исключено, что к одним и тем же. Однако хозяин оказался гораздо крепче медведя, не говоря уже о Сяо Гу. От удара он только головой затряс немного, после чего, наконец, открыл глаза.

Вид у него был удивленный. Похоже было, что он хочет что-то спросить, однако старец не стал терять времени попусту. Он мигнул здоровяку, оба они навались на иностранца и прижали его к кану.

– Отвечай, как тебя зовут? – грозно проревел старец.

– Александр, – растерянно сказал иностранец: видно, он еще не совсем пришел в себя, так как не пытался даже вырваться, а только переводил взгляд с даоса на здоровяка.

– Откуда ты взялся?

– Я российский гражданин, – отвечал тот, чуть запнувшись.

Несколько секунд старец буравил хозяина глазами, потом велел здоровяку:

– Отпусти…

Тот нехотя, осторожно, но все же отпустил хозяина. Даос еще секунду прижимал его голову к одеялу, однако потом и сам отошел в сторону. Несколько секунд он и хозяин рассматривали друг друга. Вид у даоса был мрачный.

Хозяин посмотрел на Сяо Гу. Сидя на полу, тот тихонечко подвывал от огорчения – вот ведь какой мерзкий получился день: сначала не дали пообедать, потом напали лисы, затем утащили все деньги, и вот теперь размазали по стене. Поняв по виду слуги, что от него толку не добиться, хозяин снова поглядел на даоса.

– Где я? – спросил он. – И кто вы такие?

14. De profundis [24]

Когда оборотень укусил меня, я обрушился в чудовищный колодец. Он был мрачен, темен, хладен, как остывший труп, и вел в адскую бездну. Я падал в него бесчисленное количество эонов, падал так долго, что уже и забыл, кто я, забыл о том, что существует живой мир, солнце, звезды и люди.

Все чувства истребились в моем сердце, только ужас и бесконечная мука еще жили в нем. Я ждал момента, когда, наконец, достигну дна колодца, ждал и страшился его. Но я все падал и падал, и не было конца моему падению и моей муке.

И в тот миг, когда я понял, что не будет мне избавления и что падение это и есть мой ад и наказание за мои грехи, вдруг из пустоты протянулась ко мне чья-то рука. Рука эта поначалу показалась мне маленькой, слабой и страшно далекой. Так далека она была от меня, что я даже подумал, будто это мираж, видение, и не двинулся навстречу ей даже мыслью. Но рука никуда не пропала, она была и словно ждала, пока я ее замечу.

И вот я, преодолев пустоту в сердце, мысленно двинулся ей навстречу.

Рука сразу стала больше. Я подумал о том, чтобы схватиться за нее – как знать, может быть, она вытащит меня из этой бездны? Может быть, думал я, трепеща, это рука самого Спасителя, который спустился сюда, в ад, чтобы вытащить меня?

В тот же миг рука стала огромной, заслонила собой все и схватила меня за волосы. Я почувствовал сильный рывок, почувствовал, что меня поднимают вверх, но тут же едва не закричал от острой боли. На моих ногах повисли многотонные гири, все кости мои затрещали под их весом, а волосы стали вылезать из моей головы.

Я бросил панический взгляд вниз и увидел, что снизу меня держит чудовищная рыжая харя. Это было не животное, не зверь, но и не человек. Каким-то мгновенным озарением я постиг, кто передо мной – это был сумрачный бог всех лисиц, он же демон-оборотень.

Взгляд его был полон нечеловеческой злобы, страшил и в то же время тянул к себе, как тянет бездонная пропасть. Казалось, нет на свете силы, способной преодолеть его силу, нет воли, способной сражаться с его волей… Я стиснул зубы, я закрыл глаза, я призвал на помощь все терпение, закаленное тысячами часов многолетних тренировок, но тут же почувствовал, что этого мало, что я ничтожен перед ним, слаб, что я хуже малого ребенка, и что еще мгновение – и я окончательно обрушусь в пропасть.

Но в этот миг над головой моей разлилось сияние, ослепившее меня. Я различал только смутный силуэт воина с мечом в руках. Он медленно опускался в бесконечный колодец, и тьма таяла, исчезала под действием всепоглощающего света, который он исторгал.

Сумеречное чудовище, не отпускавшее меня, при виде воина заскрежетало зубами, зашипело, издало дикий вой и с ужасным грохотом обрушилось вниз, в бездну…

Я очнулся и увидел, что на меня уставились два китайца. Один был пожилой, седой, с завязанными в пучок, как у даоса, волосами. Другой был крепкий молодой парень. Оба они вцепились в меня стальной хваткой так, что трудно было дышать. Старец что-то спросил у меня, голос его доносился словно через стену. Я, кажется, ответил ему, он снова что-то спросил. Я опять ответил.

Правду сказать, я и сам не знал, что говорил. Моими устами словно разговаривал кто-то другой, мои губы были тяжелы и тверды, словно камни… Старец смотрел на меня не отрываясь. Наконец меня отпустили. Постепенно в голове моей стало проясняться.

– Кто вы такие? – спросил я, глядя на старика. – И где я нахожусь?

Ответили мне не сразу. Возле стены кто-то хныкал. Приглядевшись, я понял, что это мой верный Сяо Гу. Вид у него был плачевный, морда разбита в кровь, сам он корчился, словно водный червь или пиявка в луже.

– За что, хозяин? – ныл он. – Такое предательство… Верная многолетняя служба… Если вы богатый иностранец, так сразу лицо бить?

– Кто его так? – спросил я старика.

– Нашлись добрые люди, – отвечал он, ухмыльнувшись. – Ну, а ты-то сам как себя чувствуешь?

– Неважно, – признался я.

Однако старичок, похоже, уклонялся от ответа, и это мне не нравилось. Каким-то образом меня перетащили в этот дом, набили морду моему слуге, задают наводящие вопросы… Нет, как сказал бы на моем месте любой китаец, вопрос был неинтересный.

– Зачем вы нас искали? – спросил старик.

– Кого – вас? – уточнил я, хотя уточнять было, кажется, нечего. Видимо, все-таки меня нашли именно те, кого искал я.

Старик глянул прямо на меня. Зрачки его потемнели, словно два колодца, и колодцы эти манили меня к себе, лишали воли к сопротивлению. Однако я стряхнул наваждение.

– Я – глава даосской школы Сокровенных Небес, – произнес старик. – Меня зовут наставник Чжан. Это мой ученик У Цай. Кто ты такой, и почему ты здесь?

Почему я здесь – на этот вопрос, думаю, они бы лучше меня могли ответить. Однако, судя по виду, даос не был настроен шутить, а здоровенный У Цай и вовсе глядел волком. Надо отвечать, отвечать точно и правдиво, однако предмет разговора уж слишком интимный. Я заколебался…

– Не могли бы мы поговорить наедине? – спросил я старика.

Легкое беспокойство отразилось на лице У Цая.

– Еще не хватало довериться заморскому черту, – пробормотал он.

Однако старик кивнул ему головой, и тот, по-прежнему ворча, пошел к выходу. По дороге он небрежно прихватил за шиворот поджавшего ноги Сяо Гу и легко, словно пакет с картошкой, вынес его из дома.

Я посмотрел на старика. Лицо его изменилось, он глядел на меня как будто с легкой снисходительной улыбкой.

– Вы правы, – наконец вымолвил я. Слова почему-то давались мне с трудом. – Я искал вас.

Я умолк. Мысли разбредались в разные стороны. Я знал, что нужно бы сказать, но не знал, как произнести это вслух.

– Так зачем ты нас искал? – спросил старый даос. Голос его звучал участливо.

И тогда я решился.

– Мой учитель при смерти, – сказал я. – Я хочу, чтобы вы спасли его…

* * *

Мы с наставником Чжаном сидели на большом каменном валуне, поросшем рыжим мхом. Тот на три четверти навис над пропастью, чудесным образом держась за скалу и не отрываясь от нее, словно прирос еще в те в незапамятные времена, когда Паньгу [25] создал небо и землю.

В лицо нам дул сильный ветер, от которого все тело наполнялось невиданной силой. Казалось, шагни вперед – и не упадешь в бездну, а взлетишь над ней, словно птица.

Вид, распростершийся перед нами, захватывал воображение. Впереди изумрудно зеленели поросшие лесом горы, прямо под нами расползлись деревенские домишки, с такой высоты казавшиеся меньше спичечных коробков.

Несмотря на ветер, ни единый волосок в прическе старого даоса не выбился из-под гребня.

В сердце моем царил холод. Холод и безнадежность.

Полчаса назад позвонил Юра и сказал, что учитель умер.

Я не поверил. Это не вмещалось в мое сознание. Я легче поверил бы в то, что погибнет мир, чем в то, что погибнет учитель. Да, врач сказал, что спасти его нельзя, что он обречен. Но ведь врач не знал его, а я знал…

Очнулся я только к вечеру. На лбу моем лежал прохладный компресс, надо мной сидела юная китаянка. Лицо ее показалось мне знакомым.

– Где я вас видел? – спросил я.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

Я смотрел на нее, смотрел не отрываясь. Снова, как тогда в больнице, казалось очень важным вспомнить. Вспомнить, где я видел ее.

Я так и не вспомнил…

Теперь мы с наставником Чжаном сидели на каменном валуне, который на три четверти висел над пропастью; я же, сидя на нем, висел над пропастью на девять десятых. Не знаю, как так вышло, что я просто не сделал шаг вперед… Наверное, виной тому был наставник Чжан – он был строгим и мягким одновременно.

– Значит, сам Тай рассказал тебе про нас? – настойчиво переспросил наставник.

Я кивнул. Мне трудно было говорить, в горле словно ком застрял.

– Как это вышло? – не отставал Чжан-лаоши.

Я покачал головой. Мозги работали плохо, сердце билось неровно, замирало, холодели пальцы.

– Пару лет назад, – выговорил я с трудом, – мы с ним беседовали, и он вдруг сказал, что если что-то случится, я должен знать: есть такие люди. Есть такой орден.

– Есть такой орден, – повторил старый даос и тяжело вздохнул. Некоторое время мы сидели молча, только ветер овевал нас, да листья на старом тополе тихо трепетали.

– Чему учил тебя наставник Тай? – спросил старик.

Я пожал плечами.

– Учил традиционному ушу. Учил тайцзицюань.

– Это все? – спросил старик после некоторой паузы.

Я молчал. Какой смысл в разговорах, если все уже случилось?

Однако даос, похоже, так не считал.

– Он говорил тебе о цели тренировок? О главном их смысле?

Я пожал плечами.

– Ну, – сказал я. – Однажды. Сказал, что цель наших занятий – борьба со злом…

Я вдруг вспомнил этот день, вспомнил очень ярко. Мы выехали в лес всей школой, жарили шашлыки. В какой-то миг я оказался рядом с учителем. Мы были в толпе, но как будто совсем одни. И я, сам не зная почему, спросил у него тогда:

«В чем смысл наших занятий?»

Он посмотрел на меня с каким-то особенным интересом и, чуть поколебавшись, неожиданно сказал:

«Борьба со злом».

Я не понял тогда этого ответа, да и мудрено было его понять. С каким еще злом, почему? Понятно, что борьба со злом – это вообще дело любого порядочного человека, но борьба со злом посредством тренировок?..

– Да, – повторил Чжан задумчиво. – Борьба со злом.

И продолжал, словно уже только для себя самого.

– Когда-то мы боролись со злом. Это было давно. Сейчас мы только ограничиваем зло, удерживаем его в берегах, чтобы оно не выплеснулось и не затопило мир. Но плотина наша источилась, она хрупка…

Я слушал его с каким-то болезненным любопытством. Опять загадки, иносказания. Почему бы не сказать все прямо, по-человечески?

– Он учил тебя дао-цзяо? – внезапно спросил старик.

Я поднял голову. Вот, значит, что его волнует!

– Нет, не учил, – сказал я. – Только тайцзицюань.

Даос покачал головой.

– Только тайцзицюань… – сказал он с горечью. – Всего-навсего тайцзицюань. Подумать только, какая мелочь… Тайцзицюань ведь можно научиться в любом парке, в любом дворе, да просто включи телевизор и учись. Нет человека, который бы не знал тайцзицюань, позанимался неделю – и сам сможешь учить любого.

Мне стало стыдно за свое легкомыслие.

– Я не то имел в виду, – проговорил я.

Старик только рукой махнул досадливо.

– Великое искусство стало разменной монетой в руках жуликов! – Лицо его было сердитым. – Во что превратилось современное ушу?! Говорят, оно пало так низко, что и в бою его применить нельзя.

– Это не искусство пало, это люди пали, – возразил я. – Разве речь только об ушу? Всё, за что ни берется современный человек, всё это можно применять лишь для извлечения денег, а значит применять по-настоящему нельзя.

Старец, похоже, не слушал меня.

– Ты говоришь: традиционное ушу, – молвил он, глядя прямо перед собой. – А знаешь ли ты, что такое традиционное ушу? Человека месяцами, годами обучают трудной основе. В него закладывается особая сила и особое понимание. После этого он может очень быстро совершенствоваться в технике. Он может постигать мистические истины, он познает тайны мира.

– Да, – кивнул я.

Старец кинул на меня острый взгляд.

– Ну, то есть я так думаю, – поправился я. – При правильном подходе, конечно…

– Да, правильный подход. Немногие его выдержали. Они уходили: думали, что подлинные знания от них скрывают. Зато сейчас применяют другие методы – быстро учат техникам, а основы не дают. Человек знает много приемов, но использовать их не может. Ни для боя, ни для здоровья, ни для жизни.

– Это если нет правильного учителя, – возразил я.

– А у тебя был правильный учитель? – неожиданно спросил даос.

– Самый лучший, – отвечал я решительно. – Да вы и сами знаете.

Чжан помолчал, потом поднял голову. Прищурил на меня глаз.

– А ты, – сказал он, – ты сам как думаешь, ты правильный ученик? Настоящий?

Я умолк. Что я мог сказать на это? Я был лучшим учеником в группе, но был ли я настоящим учеником? Думал ли постоянно о совершенствовании, занимался ли не щадя себя, старался ли воспринять традицию во всей полноте? И разве у настоящего ученика учитель умирает во цвете лет?

Ответа от меня наставник Чжан так и не дождался. Он поднялся с камня, плащ его развевался на ветру. Я тоже поднялся.

– Ваши западные философы говорят, что практика – критерий истины, – начал он. – Вот мы сейчас и узнаем истину, на практике.

С этими словами он ткнул меня пальцем в ребра. Это было очень больно, я охнул, отступил на шаг.

– Вы что делаете?

– Собираюсь тебя убить, – холодно отвечал он.

Убить меня? С какой стати?

Лицо старика было словно высечено из камня, ни единое чувство не отражалось на нем, кроме железной решимости.

– Ты искал нас, ты пробрался к нам, но ты не член нашего ордена. Профанам сюда вход запрещен. Никто не должен знать, где мы обретаемся. Тебя придется убить.

Что за чертовщина? Я не за тем столько их искал, чтобы меня убили! Хотя я вспомнил… Я ведь был готов к этому, я знал, что так будет. Знал – да, но все-таки, видно, не был готов по-настоящему.

– Но я никому не скажу, – заговорил я, – ведь наставник Тай – мой учитель…

Даос ничего не сказал. Огромным прыжком он взмыл в воздух и обрушился на меня с высоты, словно коршун на цыпленка.

В следующий миг случилось небывалое. Мозг мой отключился, работало одно только тело. Я не видел атак даоса, руки и ноги сами отводили удары, сами их наносили, сами вцеплялись стальными захватами в тело противника. Сражался не я, сражалось что-то внутри меня – могущественное, страшное, непобедимое.

Несколько секунд мы со стариком обменивались ударами, атакуя и уклоняясь, изменяясь и блокируя, уступая и следуя, прилипая и разрывая дистанцию.

Человек со стороны, наверное, ничего бы не понял в происходящем. Думаю, он не успевал бы даже увидеть эти удары, как не видел их я сам, с такой скоростью мы перемещались.

Даос двигался так быстро и мощно, что любой смертный был бы оглушен и ослеплен этим напором. Я узнал это ощущение – так же двигался мой учитель.

Но внутри меня вздымалась необычайная, небывалая мощь. Когда бы не она, я был бы давно повержен. И любой на моем месте был бы повержен, а то и вовсе убит. Однако дух тайцзицюань, который во мне проснулся, подлинная внутренняя сила ограждали меня надежнее любых доспехов. Я словно парил в воздухе, я был подобен буре и урагану, стоял, как скала, разил, словно тигр, удары мои летели во врага, как пущенные стрелы, – теперь я узнал, какова подлинная традиция ушу. Я был бессмертен и непобедим в этот миг.

Пространство вокруг нас наполнилось особенным шумом, воздух был разрежен, словно сами молекулы вещества выветрились из него. Я не видел противника и почти не чуял, что делаю сам, однако сознание и дух-шэнь работали независимо от меня, и я был такой же стихией, как и старик-даос. Мы были подобны двум вихрям, двум тайфунам, внезапно столкнувшимся. Когда стихия воздуха была истреблена вокруг нас, на смену им пришла другая стихия. Пустота вокруг разогревалась от молниеносных ударов, и наконец запылал огонь. Он становился все жарче, все ужаснее, я уже чуял запах паленой кожи – и вдруг все кончилось.

Я остановился. В трех метрах от меня стоял даос. Вид у него был озадаченный и хмурый одновременно. Мы молча буравили друг друга взглядами. Наконец он хмыкнул.

– Да, – сказал он, – драться ты умеешь.

Я лишь улыбнулся. Не говорить же ему, что это был не я, что мной руководил дух, куда более могущественный, чем любое человеческое существо.

Даос, однако, не глядел на меня – он размышлял.

– Да, – сказал он, – конечно. Из людей тебе никто не страшен, но есть ведь и другие.

– Какие еще другие?

– Другие, – с каким-то странным выражением на лице повторил даос. – Лисы, духи, бесы, бессмертные небожители… И прочие.

С этими словами он повернулся и, ни слова не говоря, направился к дому. Я глядел ему вслед, не зная, как поступить. Всерьез ли он пытался меня убить или просто проверял мое мастерство? Как бы то ни было, бил он вполне убедительно: любой удар мог покалечить, а то и отправить на тот свет.

Пока я размышлял, ветви тутовника, стоявшего на краю обрыва, зашевелились. Я на всякий случай отступил, мало ли что, однако из-за дерева вышла всего-навсего Мэй Линь, дочка старика. Та самая, которая ухаживала за мной, пока я лежал в беспамятстве.

Среди китайских женщин не так часто встречаются настоящие красавицы, но много симпатичных. Особенно когда начинают улыбаться – все лицо при этом у них словно оживает и светится. Вот так и Мэй Линь. Нежная кожа, черные волосы, убранные в пучок, слегка оттопыренные розовые ушки, сияющие глаза и обаятельная улыбка – все это делало ее почти красавицей.

В этот раз, впрочем, она не улыбалась. Глаза ее смотрели насмешливо и с вызовом.

– Дрался с отцом? – сказала она.

Это Мэй Линь спасла меня, ворвавшись в ресторан и разбросав с десяток врагов – как раз тогда, когда Сяо Гу уже прощался со своей никчемной жизнью.

У нас, в Европе, обычно недооценивают боевое мастерство женщин, и это понятно. У нас в борьбе или боксе главное – сила и масса сражающихся: кто больше и сильнее, тот и побеждает. Не то в Китае: побеждает тот, кто искуснее, быстрее, у кого выше гунфу – волшебное мастерство, и тут у женщины не меньше шансов, чем у мужчины. У них мгновенная реакция, они быстры, ловки…

Между тем Мэй Линь глядела на меня в упор и ждала ответа. Я молчал. Что было ответить? Не дрался? Это было бы наглое вранье.

– Ты сама все видела, – сказал я примирительно.

Она уловила мой настрой и решила, что я испугался.

– Ты меня боишься? – усмехнулась она.

– Я никого не боюсь, – отвечал я. – Ни столетних стариков, ни красивых девушек.

Мэй Линь глядела на меня исподлобья.

– Хочешь мне понравиться? – спросила она внезапно.

– С чего ты взяла? – удивился я.

– Говоришь про красивых девушек, – глаза ее сделались озорными.

– Так я и про столетних стариков говорю, – я тоже умел быть озорным. – Это что выходит, я и старцам понравиться желаю?

Согласен, я вел себя не совсем вежливо, но, похоже, вежливость и следование ритуалу-ли здесь совсем не ценились – что тут скажешь, даосы.

Мэй Линь пропустила мои слова мимо ушей. Она смотрела куда-то вдаль, и взгляд ее сделался мечтательным.

– Скажи, – вдруг проговорила она, – ведь ты долго жил на Западе?

Я улыбнулся.

– Что считать Западом, но вообще… довольно долго. Практически всю жизнь.

– Я хотела спросить у тебя…

Голос Мэй Линь сделался безразличным. Таким голосом женщины говорят только об очень важных для них вещах.

– Европейские девушки… У них такая белая кожа и такие длинные ресницы. Как они этого добиваются?

Я еле удержался, чтобы не улыбнуться. За лишнюю улыбку здесь могут голову снести, и не в переносном, а в буквальном смысле.

Однако, что бы там ни говорили, девушки везде одинаковы, что у нас, что на другом конце земли.

– Как добиваются? – я пожал плечами. – Да никак. Кожа у них белая от природы. Правда, многим белая кожа не нравится, и они специально загорают, чтобы сделать ее более темной.

– Не может быть! – Глаза Мэй Линь округлились от удивления. – Какие же они глупые!

Я развел руками: ничего не поделаешь, такая мода.

– А ресницы? Ресницы – это тоже от природы?

– Нет, это тушь.

– Тушь? – Она с удивлением поглядела на меня. – Как это тушь может сделать ресницы длиннее? Ты врешь мне!

– Нет, не вру. У меня с собой нет, но если мы доберемся до города, я подарю тебе баночку, увидишь сама.

Она метнула на меня гневный взгляд.

– Ты? Будешь мне дарить тушь? Да кто я, по-твоему? Девушка с цветочной лодки? [26] Или певичка? Кто дал тебе право так со мной разговаривать?

Мэй Линь раскраснелась от гнева. Она стала так хороша, что я невольно ею залюбовался. Она же, пользуясь моментом, внезапно подхватила с земли увесистый камень и метнула в меня.

Звучит, конечно, странно, звучит дико: взрослая девушка швыряется камнями в малознакомого мужчину. Ну, а все остальное, что случилось со мной за последние три дня, – разве это не странно? Это не только странно, это более чем удивительно.

И все равно, камнем – это чересчур. Конечно, девушка – дочка даосского патриарха, а даосы никогда не жаловали правила приличия. Они с древности славились буйным нравом и склонностью к дебошам, что приводило в трепет не только простонародье, но и важных чиновников. Да что там чиновники – их побаивались императоры!

Так или иначе, взамен куртуазных бесед в меня просто швырнули булыжник. Кабы не моя резвость, ходить бы мне с шишкой на лбу. Я нагнулся за миг до того, как камень вылетел в мою сторону. Когда же я распрямился, вокруг никого не было.

Впрочем, нет, нельзя сказать, что совсем никого. Кое-кто все-таки был… Прямо возле дерева, обернув себя хвостом, стояла грациозная рыжая лисица. Она стояла и смотрела на меня секунду, вторую – и вдруг порскнула между веток и пропала из виду.

Опять лиса?! Мне сделалось жарко… Обычный это зверь или какая-нибудь нежить из числа оборотней? Теперь я уже был готов поверить в любую сказку, даже в то, что в лису превратилась сама Мэй Линь. Но если она превращается в лису, то кто все эти даосы? Можно ли им вообще доверять?

Они называют себя школой Сокровенных Небес, но кто они на самом деле? Известно, что лисы – мастера иллюзий. Очень может быть, что мне просто морочат голову и я вовсе не стою на вершине горы, а лежу сейчас в каком-нибудь грязном подвале среди пауков и крыс. Впрочем, вопрос этот разрешить можно только опытным путем… Поживем – увидим.

Махнув рукой на сложные теоретические построения, я отправился к дому старого даоса.

Там, у входа, меня уже ждал угрюмый здоровяк У Цай, ученик и приемный сын наставника Чжана. Глядел он на меня совсем неприветливо, зверообразно глядел. Уверен, дай ему волю, ничтоже сумняшеся сбросит меня с высоты двух тысяч метров, так что и лепешки не останется.

Но, видно, мне еще рано было превращаться в лепешку.

– Учитель ждет тебя, – секунду помедлив, сказал У Цай, и по лицу было видно, как неприятно ему это говорить.

С учителем мы виделись совсем недавно. Что изменилось за эти полчаса, что такого важного хотел мне сказать старый даос?

Я вошел в дом. Учитель Чжан ждал меня в своем кабинете, здесь я еще ни разу не был.

На стенах висели живописные и каллиграфические свитки старых мастеров, среди которых я с изумлением узнал Ван Сичжи, Ми Фэя, Сунь Готина, Ли Бо и других. В углу помещался скромный свиток, в котором я опознал знаменитую шестерку лошадей Сюй Бэйхуна. Правда, это был не совсем тот Сюй Бэйхун, которого я знал, скорее вариация. Однако печать на картине не оставляла сомнений в авторстве.

– Замечательные копии, – сказал я, хотя уже понимал, что услышу в ответ, – и все равно не смог удержаться.

– Это не копии, – отвечал даос. – Это оригиналы.

Я неопределенно кивнул, продолжая разглядывать картины.

– Сногсшибательная коллекция, – заметил я. – Не во всяком музее такая найдется. А откуда они у вас?

Последний вопрос я задал не без ехидства, но старик даже глазом не моргнул.

– Видишь ли, – сказал он и, наверное, в первый раз после нашего разговора на скале взглянул прямо на меня, – наша школа Сокровенных Небес очень древняя. Мы ведем начало от одного из Восьми Бессмертных, мастера Чжан Голао. Кстати сказать, я ношу его имя, хотя это вовсе не значит, что он и я – одно и то же лицо.

Я не удержался, хмыкнул: можно было бы не уточнять. Но даос даже не улыбнулся, продолжал как ни в чем не бывало.

– За то время, что мы существуем, к нам обращались разные люди. Много было писателей, художников, каллиграфов. Все они оставляли что-то на память или в знак благодарности школе. Некоторые стали нашими братьями, например, Ли Бай.

– Да, я знаю, – сказал я. – В России его зовут Ли Бо, он был посвященный мастер дао-цзя, хотя в Европе и в Китае он больше известен как поэт.

Старый даос улыбнулся.

– Как поэт он все-таки пошел гораздо дальше, чем как даосский мастер. Впрочем, это неважно. Я хотел о другом с тобой поговорить. Садись.

Я присел на низенький стул. Улыбка между тем исчезла с лица даоса, и он теперь разглядывал меня довольно хмуро. Я даже слегка забеспокоился: не возвратился ли он к идее меня прикончить? Как говорят, что не вышло в прошлый раз, может получиться в этот.

– Итак, ты думаешь, что появился здесь, чтобы мы спасли твоего учителя? – спросил он довольно сурово.

– Да, – коротко отвечал я.

Он по-прежнему разглядывал меня, не отводя глаз.

– Ты ошибаешься, – внезапно сказал он.

Его тон меня озадачил.

– Тогда зачем, по-вашему?

Он встал, прошелся по кабинету туда и сюда, взял кисточку, присел к столу, обмакнул ее в тушечницу, сидел секунду, словно задумавшись. Потом с кисти упал на бумагу иероглиф юн, «вечность».

В книгах по каллиграфии я читал когда-то, что у великого мастера иероглиф не пишется, а именно падает с конца кисти. Так же организованно и в то же время внезапно, как стрела срывается с тетивы и бьет в цель. Но как именно это выглядит, я, конечно, знать не мог, и вот сейчас увидел. Я мог бы поклясться, что иероглиф этот сгустился на кончике кисточки, а затем каплей упал вниз и расплылся на бумаге.

– Ты знаешь, что лисы поставили на тебя свою печать? – спросил он, не глядя на меня.

Я неопределенно пожал плечами.

– Я не силен в этих мистических тонкостях. Помню, как меня укусили.

– Это был не просто укус. Тебя закляли Великим заклятием.

Я развел руками.

– Много чести для такого скромного иностранца, как я.

– Это не смешно, – сказал даос. – Ты стал призраком, тенью, душа твоя была в заточении. Мы должны были спасти тебя… или убить.

– Почему так сурово?

– Потому что тот, кто возвращается от Великого заклятия, перестает быть человеком. Это демон. Все в нем такое же, как и раньше, только нет души. И подчиняется он Великой тьме.

Несколько секунд мы молчали. Я зябко передернул плечами: эти даосы умеют нагнать страху.

– Хорошо, что вы меня спасли, – сказал я преувеличенно бодро.

Даос резко обернулся ко мне, секунду буравя глазами.

– Мы не спасли тебя, – сказал он отчетливо. – Не смогли спасти…

15. Огненная лиса

Я иду по темным длинным пустым коридорам. Торопиться мне некуда, но я иду быстро, быстро, еще быстрее. Это коридоры священного убежища владычицы Хоху, коридоры моей судьбы, святилище всех хули-цзин.

Владычица Хоху – сияющая, темная, страшная, царица всех оборотней, начало и конец, госпожа нашей жизни и смерти. Она была бы госпожой наших душ, если бы у нас были души. Но довольно и того, что она повелевает нами как здесь, так и за гранью миров, среди Великой пустоты. От нее не уйти, не убежать, не скрыться – от нее не укроет даже смерть. Она везде.

Именно ее имел в виду хэшан Махаяна, говоря, что нас все равно найдут. Она – единственная, несравненная, колесо закона крутится не про нее. Если есть Будда темной стороны, то это она – Огненная Лиса, владычица Хоху.

Она – единственное существо в мире, перед кем я трепещу. Она одна опровергает учение Махаяны. Если во мне есть душа, как говорил хэшан, рано или поздно она распознает ее сияние, она выгрызет эту душу из меня и поглотит ее, как душу любого смертного. Вот почему я трепещу, вот почему боюсь и не смею поднять глаза даже здесь, среди мрачных коридоров, где нет никого, кроме теней-призраков.

Рядом со мной, почти неотличимый от тени, идет мой брат. Гордого и самоуверенного Юнвэя нельзя узнать – он скорчился в комок ужаса и покорности. Он еле переставляет ноги, и я вынуждена все время останавливаться и поджидать его. Но все равно он идет очень медленно, так медленно, как только возможно. Взглядывая на него, я вижу, что он наполовину умер, от него осталась только физическая оболочка, воля и разум почти угасли в нем. Сейчас он мало чем отличается от обыкновенной побитой собаки, но только в собаке есть надежда на лучшую жизнь, а в нем – нет.

Мы идем умирать, я и он, мы оба идем на казнь. Но я иду трепеща и торжествуя, а он – обреченно. О, это страшно – умирать. Ли́су умирать гораздо страшнее, чем человеку. Человек помнит, что он смертен, хоть и не верит в это. Лис же не думает о смерти, впереди у него – немыслимое количество времени. И когда он узнаёт, что сегодня умрет, чувство это не сравнить ни с чем. О том, что чувствует перед смертью человек, знают все, потому что люди перед смертью оставляли потомкам свои записки. О том, что чувствует умирающий лис, не знает никто, кроме него самого. У нас есть кодекс, по которому лис, уходя, не оставляет после себя ничего. И уж, конечно, никаких воспоминаний, записок и мыслей – все это слишком опасно, если попадет в руки людей, и еще опаснее, если попадет в руки других хули-цзин.

Мне жаль брата. В том, что он сегодня умрет, есть и моя вина.

Тот день, когда огромный грузовик ударил в машину учителя Тая, был лучшим днем в жизни Юнвэя. Это был день его гордости, его торжества, его превосходства над всеми прочими. Учитель Тай был повержен. Его мощь, его талант, его судьба не устояли перед дьявольскими кознями моего брата. За это можно было требовать у царицы все, что угодно.

И я знала, чего потребует брат. Немудрено догадаться, хотя для большинства лис сама мысль об этом была бы кощунством. Но Юнвэй так горд и непреклонен, он так верит в свою звезду, что для него нет границ.

Юнвэй, убивший учителя Тая, собирался попросить у царицы ночь. Это была очень старая традиция, о ней почти забыли, но она существовала и была узаконена.

О, это была очень коварная традиция, именно поэтому о ней не вспоминали столетиями. Если бы Юнвэй пришелся царице не по душе, ночь эта могла стать последней в его жизни. Но он верил в себя, он не сомневался, что сможет понравиться Хоху. Бедный брат, такой гордый, одаренный – и такой глупый!

О том, что учитель Тай остался жив, мы узнали, только вернувшись в горы. Нас встретила личная стража царицы и провела в гостевые пещеры. Так назывались тюремные камеры в логове Хоху. Нас рассадили в соседние камеры – мы могли слышать друг друга, но видеть и передать что-то не могли.

Первые сутки брат бился день и ночь, кричал, требовал, чтобы его выпустили, чтобы его отвели к царице. Он умолял дать ему еще один шанс: он вернется и убьет этого Тая, чего бы ему это ни стоило. Но стража была неумолима, крики его не достигли ушей царицы.

Мы совершили страшное преступление: вернулись, не выполнив поручения. Кара за это была одна – смерть.

На второй день брат затих и только что-то негромко бормотал себе под нос – я из своей пещеры не могла расслышать, что именно. Может быть, воображал последний разговор с царицей.

Наверное, надо было сказать ему слова утешения… Но чем я могла утешить его? Все, что теперь было хорошо для меня, было плохо для него. Я радовалась спасению учителя и горевала о нашей будущей смерти. Но радовалась, пожалуй, все-таки больше. И если прав хэшан Махаяна и спасение есть для всех, то, может быть, после смерти я не попаду в лисью Бездну – безмерную, безначальную, мучительную. Может, я смогу переродиться в человека, нет, не в человека даже – в животное, в последнюю собачонку, в паука, таракана, просто в былинку, но перестану быть демоном.

Сегодня тот день, когда все свершится.

Нас выпустили из пещер и велели идти прямо к царице. Даже стражу не приставили, только тени сопровождают нас. С тенями, пожалуй, можно бы справиться, но бежать все равно некуда. Эти коридоры ведут только в двух направлениях – либо опять в тюрьму, либо в чертоги царицы.

Человек сказал бы, что все равно терять нам нечего, впереди смерть, и можно было бы хотя бы попытаться… Человек не знает, что ждет ослушавшегося. Даже умирать можно по-разному. Можно быстро и безболезненно, а можно долго и непереносимо. Нет, как говорил хэшан Махаяна, история приходит к концу. Это тело стало мне тесным, пора перейти на другой берег.

Коридоры кончились внезапно. Здесь, во дворце царицы, всегда так. Кажется, что нет конца пространству и времени, что тебя окружает вечность, – и вдруг кончается все: и время, и вечность, и пространство.

Двери в чертог царицы были открыты. Открыты лишь наполовину, но и этого много для двух несчастных, приговоренных к смерти.

Через раскрытую дверь еще не было видно самой Хоху, лишь сиял где-то дальний огонь.

Ноги у брата подкосились, я едва успела его подхватить.

Я гляжу на него, в глазах его мерцает ужас. Он боится смерти, ведь, кроме Бездны, за этим рубежом его ничего не ждет.

– Я не могу, – шепчет он. – Нет сил…

Я держу его, шепчу ему на ухо, пытаюсь подбодрить. Я говорю, какой он смелый и гордый воин, говорю, что ему нет равных, и если он совершил ошибку, то это не его вина, а так распорядилась судьба, над которой никто не властен. Я говорю, что он хули-цзин, а значит существо высшего порядка. Говорю, что он никого не боится, никого и ничего – ни смерти, ни Бездны, ни самой царицы Хоху.

Все, что я говорю, для меня самой не имеет значения. Все это вещи неважные, несущественные, даже глупые. Но слова мои волшебным образом преобразуют Юнвэя – так сильна, так несокрушима майя [27]. Даже перед лицом смерти не отступает ее обман.

Он выпрямляется, на лице его проступает румянец, взгляд становится тверже. Проходит несколько секунд – и вот уже передо мной брат, которого я знаю много лет: гордый, бесстрашный, непреклонный. Я любуюсь им. В конце концов, лучше умереть смело, с достоинством. Это одна из немногих добродетелей, которые еще ценят лисы.

Мы входим в зал царицы Хоху. Переступаем высокий порог, даже более высокий, чем во дворце цинских императоров. Этот порог – последний в нашей судьбе. Переступив его, мы переступили смертный рубеж…

Гордо глядя перед собой, с прямыми спинами входим мы в чертог царицы. Вот где властвует майя, вот где подлинное ее царство. Здесь нет ничего твердого, постоянного, все плывет в слепящем тумане. Воздух играет всеми цветами радуги – голубой, желтый, зеленый, кроваво-красный. Люди сказали бы, что лазерное шоу удалось. Но цвета эти царили в чертогах владычицы за много столетий до того, как люди изобрели лазер, и будут тогда, когда о всяких лазерах забудут, а может, забудут и о людях.

В центре зала стоит на возвышении каменный Тысячелетний трон, он же трон Великих. Трону этому много веков, и все же он далеко не первый в этих чертогах.

На троне Великих сидит она – несравненная, величайшая, непостижимая. Как человеческие красавицы бледнеют рядом со мной и кажутся дурнушками, так и я бледнею перед темным ликом Огненной Лисы. Глаза ее источают огонь, от губ веет жаром, вся она подобна взорвавшейся бомбе…

Красота Хоху почти невыносима, от нее становится так же страшно, как и от гнева царицы. От лицезрения такой красоты можно умереть. Поистине, нет ей равной ни на земле, ни в небесах, ни в адских пропастях.

По обе стороны от трона на специальных постаментах стоит личная стража царицы – рослые мускулистые лисы, лица их сияют, тела переливаются от избытка силы. Все они – живой соблазн для дочерей Евы, но соблазнять тут некого, ни единой земной женщины нет тут, только царица и я, приговоренная к смерти.

В другие времена я не смела бы даже поднять на нее глаза, но теперь смерть уравняла нас, и я гляжу на нее как равная. Гляжу и вижу, что в глазах ее мерцает пламя преисподней. Она тоже глядит на меня, и глядит с удивлением.

Брат мой не выдержал этого взгляда, он давно опустил голову, однако во мне что-то переменилось, мне уже совсем не страшно. Может быть, это душа, которую нашел во мне хэшан Махаяна, душа, которая знает о своем бессмертии и потому никого не боится?

И чему так удивляется бесстрастная владычица? Не тому ли, что вдруг обнаружила во мне эту душу? Если так, мне все равно. Эта душа – моя, и я отныне не подвластна закону Огненной Лисы, мой закон такой же, как у всех существ в Поднебесной, и беспощадное его колесо уже нависло над моей головой. Я уйду не вскрикнув, не вздохнув, не попросив о снисхождении. Уйду и превращусь в песчинку, растворюсь в безбрежном океане космоса.

Брат рядом не поднимает головы. Душевные силы снова оставили его, и я знаю, почему. По правую руку от владычицы стоит палач, а по левую – хранитель Бездны Цунху. Палач полностью обнажен и красив нечеловеческой, неземной красотой. В другое время я бы им залюбовалась. В другое время, когда бы топор в его руке не предназначался мне и моему брату.

Палачи наши, в отличие от человеческих, не скрывают своего лица. Более того, они должны быть полностью обнажены, ибо дело, которое они творят, есть торжество лисьего закона.

А вот Цунху одет по всей форме, приличествующей его должности. Он в длинной хламиде черно-красного цвета. Красный – цвет нашего рода, черный – цвет Бездны. Цунху дана великая власть – по приказу царицы он низвергает в Бездну лис, а если понадобится, то и людей, подобно богу Аиду. Он единственный может переходить границу между мирами, он не мертвый и не живой. Точнее сказать, он – Вернувшийся.

Да, Огненная царица может возвращать из царства мертвых. Точнее сказать, это не совсем царство мертвых, бог Яньлован там не властен. Это особое адское пространство, мы зовем его Бездной, там обитают лисы и другие ужасные чудовища, я уже упоминала о нем. Оттуда можно вернуться, но не подлинным человеком или лисом, а лишь тенью его.

После того как душа человека разорвана, Хоху часто отправляет его в Бездну. Оттуда он возвращается уже начисто лишенный человеческих свойств. Единственное, на что он отныне способен, – это служить хули-цзин. Мы зовем таких темными призраками, тенями, люди называют их бесами.

Когда-то, очень давно, Цунху совершил прегрешение, и его отправили в Бездну. Позже царица смилостивилась и разрешила ему вернуться. Он был единственным лисом, который вернулся оттуда. Мы сказали бы, что он стал тенью, но Тенью с большой буквы. Вернувшись из Бездны, он стал ее хранителем.

Теперь он стоит рядом с палачом. Каков будет приговор владычицы? Нас низвергнут в Бездну сразу или сначала отрубят головы? Мороз продирает по коже. Казалось бы, какая разница – и там и там ты будешь мертв. Однако я бы предпочла почему-то быть мертвой, но целой. Впрочем, все это лисьи миражи. Те, у кого есть душа, не боятся потерять тело. Будем же верить, что прав хэшан Махаяна и что душа у меня все-таки есть.

О, как же не хочется в Бездну!

Мы стоим перед царицей, стоим уже довольно долго, ожидая приказа «На колени!». Лисы нигде, никогда и ни перед кем не становятся на колени, даже перед Хоху. Единственное исключение – смертный приговор.

Итак, сейчас мы впервые в жизни узнаем, что это такое – стоять на коленях. Люди с этим чувством знакомы, некоторые всю жизнь проводят на коленях – перед властью, перед начальством, просто перед сильными и богатыми. Многие находят в этом некоторое удобство и даже удовольствие, но лисы не таковы. Для лиса, вставшего на колени, есть только один путь – смерть.

Мы стоим и ждем. Время тянется бесконечно, и ничего не происходит. Впрочем, нет, не так. Я прислушиваюсь и понимаю, что между царицей и Цунху идет какой-то странный разговор… Вид у нее недовольный, у него – испуганный и смущенный.

– Ты заклеймил его, как я велела? – раздраженно спрашивает царица.

– Да, повелительница, – смиренно бубнит Цунху.

– Это была Великая печать?

– Да, повелительница.

– Значит, он сейчас в Бездне?

Цунху молчит несколько страшных мгновений, потом еле слышно вздыхает:

– Нет, повелительница.

Несколько мгновений, еще более страшных – теперь молчит уже Хоху. Кажется, еще минута, и взгляд ее испепелит незадачливого хранителя Бездны.

– Но кто же изъял его? Кто вернул его в свет? – слова царицы, словно тяжелые камни, ложатся на душу Цунху. На них нужно отвечать, однако отвечать нечего.

– Это были даосы? – даже отсюда я слышу, как скрипнули от ненависти зубы Огненной Лисы.

Цунху вскидывается в страхе.

– О нет, повелительница! То было Последнее Целование, даосы не могли изъять его из Бездны, у них нет такой силы.

– Так, значит, это ты его изъял?

Цунху начинает трепетать.

– Нет, великая царица, как бы я посмел без вашего разрешения?

– Кто же в таком случае изъял его из Бездны?! – в гневе кричит царица.

Цунху трясется, словно осиновый лист, не смея ничего сказать в свое оправдание. Взгляд ее темнеет, глаза становятся черными, как безлунная ночь.

– Ты плохо исполняешь свои обязанности, – говорит она. – Я преподам тебе урок. Хороший урок. Ты не забудешь его никогда.

Она кивает палачу, и в руках того молнией вспыхивает топор. Голова Цунху отделяется от тела и катится к трону царицы. Из обезглавленного туловища вверх бьет кровь. Постояв секунду, тело Цунху безголовым мешком валится на пол.

Царица пальцем манит нас с братом. Мы молча подходим ближе.

– Вы чуть не провалили задание, но Яньлован к вам милостив, – говорит она. – Князь ада доделал вашу работу, учитель Тай мертв. Однако у нас образовалась новая напасть, и вы с вашими шпионскими навыками можете быть очень кстати…

Глаза Юнвэя сияют: мы помилованы! Я же с трудом скрываю отчаяние: все было напрасно, учитель Тай погиб. Ах, лучше бы я сегодня покинула землю, ушла следом за Цунху! Я осталась бы в блаженном неведении, думала, что выполнила свою задачу, вернула долг миру и Махаяне…

Впрочем, нашего мнения никто тут не спрашивает. Мы только орудия – смертельные, смертоносные.

16. Ультиматум оборотней

Мы с наставником Чжаном сидели в убежище. Это был выдолбленный изнутри кусок скалы. Единственный выход запирался тяжелой дверью вроде тех, которые запирают банковские хранилища. Стены убежища были расписаны древними иероглифами, значения которых я не понимал. Однако о смысле их было несложно догадаться – все это были заклятия, должные удержать врага в плену, не дать ему вырваться отсюда.

Убежище только называлось так. На самом деле это была тюрьма.

Наставник Чжан сам привел меня сюда, сам надел на меня наручники. Это и не наручники были даже, а разновидность древних ручных кандалов. Они были тяжелыми, оттягивали руки.

– Это очень хорошие кандалы, – сказал старый даос, перехватив мой взгляд. – Их невозможно сломать или разбить.

– Очень приятно это слышать, – огрызнулся я в ответ.

Старик даже бровью не повел.

– Пока мы не поймем, как ты вернулся из Бездны, тебе придется посидеть здесь, – сказал он. – Тут уж ничего не поделаешь…

В убежище был один-единственный предмет – широкая деревянная лавка. Чжан уселся на нее, я волей-неволей последовал его примеру.

– Однако ты имеешь право кое-что знать, – сказал он. – Если хочешь, задавай вопросы.

И он посмотрел прямо мне в глаза.

– Первый вопрос – когда меня отпустят, когда снимут вот это? – я показал на кандалы.

– Я же сказал, когда поймем, как ты выбрался из Бездны.

– А когда вы это поймете?

– Не знаю, – честно отвечал старец. – Нужно многое выяснить, провести целое расследование, да и тогда неизвестно, достигнем ли мы результата.

– А есть ли путь попроще и покороче?

– Есть, – кивнул даос. – Убить тебя – самый простой и короткий путь.

Я скрипнул зубами.

– За что меня убивать?!

Старик помолчал – видно, подыскивал слова.

– У лис для людей есть два вида печатей: обычная и Великая. Обычной печатью они подчиняют себе сознание человека, но он остается человеком, его душа при нем. Великая же печать, ее еще называют печатью Бездны или Последним Целованием, обрушивает человека в Бездну. Выйти из нее можно только по воле царицы лис Хоху. Однако вышедший оттуда человек перестает быть им. С виду он ничем не отличается от человека, кроме одного – он лишен души. Такого мы называем тенью, люди зовут его бесом. Тени служат лисам, они очень опасны…

– Но я никому не служу, – сказал я сердито.

– Мы этого знать не можем, – отвечал даос. – Может, твоими устами говорит сейчас сама Огненная Лиса или хранитель Бездны Цунху.

– Постойте, – сказал я. – Какой это Цунху? Это, наверное, тот самый Цзуй, который заманил меня в ресторан.

– Скорее всего, так и есть. Только он, исполняя волю царицы, может поставить Великую печать.

Мы умолкли.

– Тени опасны для нас, даосов, и для обычных людей тоже. После того как тени возвращаются из Бездны, их сила увеличивается многократно. Если бы знать точно, что ты на нашей стороне…

– Но я на вашей стороне! – сказал я. – Неужели вы не видите?

Даос печально покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Не видим.

Снова воцарилось молчание. Я уже понял, что кричать и возмущаться бесполезно: что втемяшилось в голову даосу, не выбьет ни один лис, что уж говорить о нас, простых смертных. Впрочем, кажется, я уже не простой смертный, я просто умерший…

Мне в голову вдруг пришла странная мысль, и я посмотрел на старика.

– Вы говорите, что тех, кто возвратился из Бездны, называют тенями или бесами. Но бесами в китайской традиции считают мертвецов, вернувшихся из ада.

Старик молча кивнул.

– Вы хотите сказать, что я был мертв, а потом ожил?

Старик задумался на минутку.

– Ты был мертв, – сказал он, – это правда. Но ты не ожил. Ты вернулся. У вас на Западе это называется, кажется, зомби.

– Но я не стал зомби, – я смотрел на него сердито. – Я такой же, как раньше.

Тут я немного осекся: я все-таки чувствовал, что не совсем такой. Но даосу знать это было необязательно. Впрочем, он все равно не поверил.

– Ты не такой, – сказал он. – Может, ты сам еще не чувствуешь.

Тут меня осенило.

– Вообще о чем мы говорим? Человек не может умереть, а потом ходить как ни в чем ни бывало. И если он все-таки ходит, чем он отличается от того, кем был раньше?

– Отличие в том, что у него нет души… – сказал даос. – По нашим представлениям, всякая человеческая личность состоит из небесных душ – хунь и земных душ – по. Так вот, когда человек умирает, души-хунь поднимаются к небу, а души-по остаются возле могилы. У лис нет власти над душами-хунь, но душами-по они управлять умеют.

– Я знаю про хунь и по, – перебил я его. – Но это лишь легенда, антинаучная теория.

– Я не знаю, какая это теория, только она действует, – начал было старик, но в этот миг в наш каменный мешок вошел У Цай.

Он злобно пробуравил меня взглядом – ясное дело, во всем иностранцы виноваты, даже в расстройстве желудка у его двоюродной бабушки с материнской стороны! – подошел к даосу и что-то шепнул ему на ухо. Лицо старика сделалось озабоченным. Он бросил на меня косой взгляд, а потом кивнул У Цаю.

У Цай вышел. Старец поднялся, поднялся и я, думая, что он уйдет и оставит меня здесь одного. Однако он кивнул мне и направился к двери. Раскрыл ее настежь, приглашая меня выйти.

Я подивился, но вышел, ничего не говоря. Старец оставил тяжелую дверь открытой, по узкой тропинке мы стали спускаться к дому даоса. Узорчатые листья купались в солнечных лучах над нашей головой, оглушительно пахло кипарисом.

– Передумали? – спросил я даоса.

Тот отрицательно покачал головой.

– К нам пришел посредник, – сказал он.

– Посредник?

– Да. Между нами и лисами. Тебе будет полезно на это посмотреть.

Я молча шел следом за ним. Лисы, даосы, тени, бесы, зомби, тут еще посредники какие-то. У менее крепкого человека голова давно пошла бы кругом.

Через десять минут мы были уже у дома даоса. Вошли мы через заднюю дверь и сразу оказались в кабинете. Тут уже ждал нас У Цай, лицо его было настороженным. Старик вытащил из кармана ключи, освободил меня от кандалов.

– Не надо бы, – проворчал У Цай, но старик остановил его жестом. Потом посмотрел на меня.

– Прошу не предпринимать ничего и не пытаться сбежать, иначе мне придется убить тебя на месте.

Я только руками развел: выбора у меня нет, убивайте хоть прямо сейчас. Чжан снова посмотрел на У Цая. Тот, казалось, все ждал какого-то последнего слова. И оно было сказано.

– Пусть войдет, – произнес старый даос, принимая величественный вид.

Клянусь вам, мне почудилось, что в этот миг складки на его одежде разгладились сами собой, лицо сделалось словно высеченным из камня, а над головой разлился неясный слабый свет. Впрочем, наверное, это мне просто показалось.

У Цай раскрыл двери пошире, и в комнату важно вошел – да не вошел, а вплыл – мальчик лет десяти. С достоинством, какого сложно было ожидать от такого шпингалета, отвесил поклон старику, на меня же не обратил никакого внимания.

– Почтеннейший учитель Чжан, – сказал мальчик, – должен предупредить, что я прислан сюда парламентером.

– Присаживайтесь, прошу, – старик ничуть не удивился. Он повернулся ко мне. – Позвольте, почтенный гость, представить вам гуру Рахимбду.

Гуру? Ничего себе! Такой клоп – и вдруг гуру? Впрочем, может, старик шутит или издевается. Не зря же он употребил индийское слово вместо традиционного китайского «лаоши».

Тем не менее я вежливо улыбнулся и кивнул головой. На всякий случай, чтобы судьбу не испытывать.

– Преждерожденный Рахимбда из нижней деревни, – продолжал даос. – Он нечасто балует нас своими посещениями…

Я знал, что в верхней деревне живут последователи даосского учения, а в нижней – обычные люди. Мэй Линь, правда, как-то намекнула мне, что эти простые люди тоже совсем не просты и что у них есть кое-какие удивительные способности, но, как я ее ни расспрашивал, больше на эту тему распространяться не хотела.

Я впервые видел человека из нижней деревни и с любопытством разглядывал мальчика. Ребенок как ребенок: нос пятачком, волосы черные, гладкие, как и положено китайцу, взгляд дерзкий, сложения хилого. От любого китайского мальчугана он отличался только чрезмерной важностью и беспрестанным надуванием щек.

На меня он по-прежнему не смотрел. Несколько секунд все молчали.

Появилась непривычно тихая и сосредоточенная Мэй Линь, принесла поднос с чаем, расставила чашки, разлила чай и неслышно исчезла.

Старик и мальчишка важно отпили по глотку.

– Лаошаньский чай со вкусом сливок и ириски, – с видом знатока пробормотал Рахимбда. – Мой любимый.

– Старался угодить почтеннейшему, – отвечал даос без улыбки.

– И вам это удалось, – заметил мальчуган, тоже совершенно серьезно.

Чай был действительно вкусный, но, боюсь, по-настоящему я его так и не распробовал. Я все переводил взгляд с мальчишки на даоса и обратно, пытаясь понять, что же тут такое происходит и не морочат ли мне голову этим странным спектаклем. Однако, казалось, все были увлечены только чаепитием и больше ни о чем не думали.

Вскоре ребенок отставил чашку и посмотрел прямо в глазу старику. Тот словно только и ждал этого момента, потому что тут же и сам отставил чашку.

– Ну, так и зачем же вы явились, почтенный Рахимбда? – спросил даос, не отводя глаз.

– Лисы просили передать, чтобы ты отдал им то, что принадлежит им по праву, – отвечал Рахимбда.

При этих словах глаза старика вспыхнули так страшно, что я не на шутку испугался, что он разорвет глупого молокососа. Но мальчонка нисколько не сробел, да и даос, видно, сумел справиться с собой и потушил вспышку внезапного гнева.

– Почему же лисы полагают, что это принадлежит им? – спросил он, бросив на меня мгновенный косой взгляд.

– На нем стоит лисья печать, – отвечал мальчик, и тут я впервые поймал на себе и его взгляд тоже.

– Печать поставлена обманным образом, нечестно, – заговорил даос. Говорил он тихо, но голос его был полон гнева.

– Лисы все делают обманом или силой и ни у кого разрешения не спрашивают, – отвечал Рахимбда.

– У нас с ними договор, – возразил старец.

– Договор касается только людей, живущих в Поднебесной. Он чужеземец, у вас нет власти его защищать. Удерживая его у себя, вы сами нарушаете договор.

С минуту даос молчал, хмурясь. У меня появилось пренеприятнейшее ощущение, что разговор этот не только самым прямым образом касается меня, но закончится чем-то ужасным и непоправимым.

– Зачем он лисам? – спросил старик, несколько снизив тон.

– Этого они не сказали, – отвечал мальчик, помедлив секунду.

– Значит, это ультиматум?

– Да, это ультиматум.

– А если мы откажемся? – Старик смотрел сурово из-под нависших белых бровей.

Любого другого такой взгляд испепелил был на месте, но мальчик даже бровью не повел.

– Если вы откажетесь, – проговорил он, и желтый свет полыхнул из его глаз, – если вы откажетесь, начнется война…

– Это лисы вам сказали? – спросил Чжан.

– Да.

По лицу даоса прошла презрительная судорога.

– Мы не боимся лис, – отвечал он. – Мы уже побеждали их в честном бою.

– Но кто сказал, что бои всегда будут честными? – загадочно отвечал Рахимбда. – Вместо боя может выйти побоище, и тут у вас шансов мало. Это во-первых…

– А во-вторых?

– Во-вторых? Во-вторых, помимо лис есть и другие.

И тут я увидел, как на лице даоса промелькнуло какое-то странное чувство. Я бы не взялся определить его точно, но больше всего это было похоже на смесь страха и отвращения.

– Так каков будет ваш ответ? – спросил Рахимбда.

– Я один не могу решить, – отвечал старик. – Мне нужно время посоветоваться…

Мальчуган ухмыльнулся понимающе.

– Они готовы дать вам время, – сказал он. – Только не очень долго советуйтесь. Сами знаете, терпением они не отличаются.

– Есть у меня неделя? – спросил старик.

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Нет у вас недели.

– Тогда три дня, – сказал старик.

Мальчик задумался.

– Три дня, не меньше, – возвысил голос старый даос.

Мальчик кивнул.

– Думаю, три дня подождать они согласятся…

Сказав это, мальчик кивнул старику и молча вышел вон. Старик молчал, погрузившись в собственные мысли. Я вдруг почувствовал, что ужасно продрог. Я протянул руку за чашкой, поднес ее к губам – из чашки на меня пахнуло холодом. Я отвел чашку подальше и, не веря своим глазам, заглянул в нее: остаток чая превратился в лед…

– Что это значит? – спросил я старика, показывая на обледеневшую чашку.

Но он только рукой махнул досадливо: не до тебя сейчас. Однако я не собирался быть предметом мебели на этом празднике жизни.

– Что им надо? – спросил я, кивая в сторону двери, куда ушел странный парламентер. – Что нужно лисам?

Старик глянул на меня.

– Им нужен ты, – сказал он невесело.

Еще того не легче! После того, что я тут услышал, а еще больше не услышал, попадать в лапы трижды клятых хули-цзин совершенно не хотелось.

– Зачем? – спросил я.

Старый даос не спешил с ответом. Я сначала подумал, что он не расслышал, но китайцев я знал хорошо, а потому не торопился повторять вопрос. С минуту он думал о чем-то, потом снова посмотрел на меня. Это был взгляд старого усталого человека.

– Я обещал тебе рассказать про лис, – сказал он.

– Было дело, – кивнул я.

Старик тоже кивнул, но не мне, а каким-то свои мыслям. Он встал, подошел к окну и долго смотрел на горы вдали. Потом повернулся ко мне. Вид у него был задумчивый.

– Помнишь, ты заподозрил пекинского Ху Лиминя в том, что он – лисий шпион.

– Да, – сказал я.

– Так вот, имей в виду, что этого не может быть. По одной простой причине: мы и лисы – вековечные враги.

– Почему же легенды говорят о даосах, которые обращаются в лис, и о лисах, овладевших даосскими тайнами?

– Просто мы все время рядом, – отвечал Чжан. – Мы как инь и ян, и если где-то появляется лис, там же довольно скоро объявится даос. А люди объединили нас в единое целое. Ошибочно, конечно.

Возникла пауза.

– Зачем же вы все время рядом с лисами? – спросил я.

– Из соображений безопасности.

– Безопасности? – Я усмехнулся. – Вы что, охраняете их?

– Не их, – очень серьезно отвечал даос. – Мы охраняем от них.

– От них? Кого вы от них охраняете?

– А ты не очень-то сообразителен, – сказал наставник. – Конечно, мы охраняем людей…

17. Свой человек

У людей, кажется, есть такая поговорка: «Беда не приходит одна». Это правда. Одна беда непременно тянет за собой другую.

Раньше я, несокрушимая хули-цзин, лишь смеялась над этими словами. Теперь беда пришла и ко мне, пришла не одна.

Первой бедой была весть о смерти учителя Тая. Когда пару дней назад я узнала, что он лишь тяжело ранен, то возликовала. Это значило, что умру я, но я все равно благодарила Будду.

Теперь оказалось, что он все-таки умер.

Как это могло случиться? Неужели весточка о нем не дошла до ордена? Даосы, столь могучие, что смеют противостоять нам, оборотням, столь искусные, что им приписывают воскрешение мертвых, – отчего они не спасли мастера-наставника?

Это была сокрушительная весть, подлинная беда. Неужели я никогда не избуду свою карму и так и буду жить столетиями в образе демона-убийцы?

Но была беда и другая. Эта беда была еще неясной, она только проступала контурами сквозь завесу грядущего. Беда называлась «Ученик».

И вот я стою сейчас и вспоминаю, что было.

Убив, как мы думали, учителя Тая, мы завершили кое-какие дела в Москве и купили авиабилеты на следующий день.

В самолете Юнвэй вдруг заметил некоего юнца, который, по его мнению, дерзко на меня смотрел. Сперва я только посмеялась, потом все-таки решила глянуть на «дерзкого». Я взглянула на него – и сердце мое сжалось.

Я узнала его. Это был тот самый, который ехал с учителем Таем. Я быстро отвернулась: может, Юнвэй про него забудет. Но это была наивная надежда – брат тоже узнал его, узнал и встревожился.

Если этот человек – ученик Тая, тот в момент смерти мог передать ему свою силу. Есть такое мастерство – дайгун, прямая передача силы от учителя к ученику. Ученик при этом совершает качественный скачок. Если мистическую силу учитель Тай передал ученику, лисам следует опасаться его.

План в голове Юнвэя созрел мгновенно. Он заставил меня выманить этого человека – нужно было разглядеть его поближе.

Я не сопротивлялась. Я надеялась передать ему предупреждение.

Мы стояли с ним в небольшом закутке, я смотрела на него, а он – на меня. Я хотела предупредить его, но как? У моего брата, как и у всех лис, очень тонкий слух. Скажу в голос – брат услышит и догадается, нельзя так рисковать.

И тогда я прошептала беззвучно, одними губами: «Спасайся!» Если он ученик Тая, он должен понять, о чем речь. И я неслышно повторила еще раз: «Спасайся!»

Но увы, он только смотрел на меня и, кажется, даже не понял, что я ему сказала. Брат, я слышала, уже шел к нам по коридору, а он все смотрел…

Я давно не видела такого взгляда. Может, никогда за всю свою долгую жизнь.

Восторг, восхищение, вожделение, похоть, робость, боязнь – как только на меня не смотрели мужчины. Но этот смотрел на меня с каким-то особенным чувством. Нет, я вспомнила. Был еще один человек, который смотрел на меня так же. Это был первобытный охотник, тот самый, который увидел меня, когда я купалась в реке.

Но как же определить этот взгляд? Не знаю, может быть, это любовь? Конечно, это совсем не та любовь, которую я видела в глазах хэшана Махаяны. Это нечто совсем другое, не менее волнующее. Может, влюбленность… Как это назвать? Есть вещи, в которых я совершенно неопытна. Эти человеческие чувства – они такие яркие и тревожащие, но я в них так мало понимаю. Здесь я совершенный ребенок.

Брат обменялся с ним визитками. Теперь я знаю, как его зовут – Александр Юрьевич Липинский. Правда, толку мне от этого никакого. Зато брат сможет за ним следить всюду: его визитка – это радиомаяк.

А дальше нужно было только улучить время, чтобы поставить печать. Наша печать – это знак подчинения человека лисам. Из него мог выйти хороший слуга для хули-цзин: он силен, тренирован, если же в нем есть часть силы учителя, то ему и вовсе цены нет.

Прежде чем укусить Александра, брат на всякий случай доложился Хоху. Ответ пришел очень быстро.

«Ничего не предпринимать. Возвращайтесь в чертоги».

– Значит, у них на него свои планы, – сказал Юнвэй. – Я так и думал, что дело нечисто. Но нам все равно, мы свою задачу выполнили: учитель Тай мертв.

Всякий раз, когда он так говорил, сердце мое болезненно сжималось. Юнвэй свою задачу выполнил, а вот я свой долг – нет. Я слабая, никчемная, ни на что неспособная. Вокруг меня гибнут удивительные люди, а я только и могу, что орошать рукава слезами. Теперь, наконец, я поняла, что значит быть человеком. Это значит не иметь достаточно сил, чтобы управлять судьбой.

Да, судьба испытывает меня, испытывает беспощадно. Я стою перед братом и думаю, как поступить.

Александр оказался для Огненной Лисы человеком гораздо более ценным, чем мы ожидали. За ним она послала самого хранителя Бездны Цунху. Тот наложил на него Великое заклятие, обрушил в Бездну. Выйти оттуда должна была тень – могучая, страшная, послушная только царице лис.

Но что-то сорвалось в хитроумном плане, что-то пошло не так. Во-первых, даосам удалось отбить тело Александра. Это не очень-то пугало Хоху: даосы могли снять обычное заклятие, но до Бездны им было не дотянуться. Тут бессилен был даже старый Чжан Голао.

Дальнейшее было просто – похитить тело Александра, после чего вернуть его сознание из Бездны, и новая тень готова. Однако тут случилось непоправимое: он сам покинул Бездну.

Это было невозможно, но это случилось.

Освободить человека из Бездны могли только двое: хранитель Бездны и сама Хоху. Цунху клялся, что он тут ни при чем, но Огненная Лиса ему не поверила. Она казнила Цунху и отправила его в Бездну теперь уже навеки.

Однако Цунху был тут и правда ни при чем. Я сопоставила кое-что, и мне все стало ясно. Александр покинул Бездну в тот миг, когда сердце его учителя, находившегося на другом конце земли, окончательно остановилось.

Ни один из живущих, кроме Огненной Лисы и Цунху, не мог открыть врата Бездны. Но учитель Тай в этот момент и не был живущим. Тело его было уничтожено, однако дух странствовал свободно. Последним усилием он проник в Бездну и вытащил ученика. Вообще-то это не по силам даже мастеру-наставнику школы Сокровенных Небес. Но он уже не был человеком, это был чистый дух, чистый и необыкновенно могущественный. Он спустился в Бездну, спас Александра и вытащил его, а сам, обессиленный неимоверным подвигом, покинул землю…

Я поняла это так отчетливо, что странно было, как этого не видят другие.

Конечно, я никому не сказала. Я радовалась втихомолку.

Только радость моя была недолгой. Хоху решила вернуть Александра. Теперь он был очень опасен, силы его умножились многократно.

Страшный вопрос стоял перед владычицей: кем вышел из Бездны Александр, тенью или человеком? Если тенью, он сослужит лисам великую службу. Если человеком, он станет причиной нашего падения.

Чтобы решить это, необходимо вернуть его к нам.

Тут есть два способа. Первый – потребовать от даосов выдать нам Александра, иначе мы откажемся от перемирия и начнем войну. Второй способ шпионский – украсть Александра.

Оба способа очень опасны, трудоемки и не очень надежны. Даосы могут не согласиться на шантаж. Они ослабели за последние несколько веков, но все-таки еще в силах обороняться. К тому же у них есть Александр. Теперь, после смерти мастера-наставника, он, может быть, самый грозный наш враг.

Что касается второго способа, это задание будет потруднее, чем убить учителя Тая. Мы ведь должны не просто уничтожить Александра – мы должны доставить его к царице живым. Если он этого не захочет, шансы наши близятся к нулю, и тут уж все равно, от чего погибнуть, от рук Александра или от палача.

Но царица Хоху придумала третий путь. Она решила использовать первый и второй способы одновременно.

И вот я стою перед братом и смотрю прямо ему в глаза.

– Мы погибнем, – говорю я. – Нам не выполнить это задание.

Он улыбается. В этой улыбке столько гордости и сознания собственного превосходства, что даже я начинаю злиться.

– Да, мы погибнем, – кивает он, – если пойдем прямиком. Но у нас есть обходной путь.

Обходной путь? О чем это он, какой обходной путь?!

– У Александра есть слуга, – говорит брат. – Его зовут Сяо Гу. И этот слуга – мой человек.

* * *

Всемилостивый Будда, милосердная Гуаньинь, Трое Чистых, У Цайшэнь, Вэнь Цайшэнь [28] и даже, гуй с ними, Восемь Бессмертных! Сяо Гу сразу понял, что ничем хорошим вся эта история не кончится, а наоборот, кончится самым скверным образом. Попасть в лапы к даосам – что может быть хуже? И если бы его спросили, что в этом такого уж плохого, он бы с ответом не затруднился.

Во-первых, милосердная Гуаньинь, никто и никогда не бил Сяо Гу с такой силой. В жизни он не получал таких тумаков и даже представить себе не мог, что такое существует на свете. Конечно, бивали Сяо Гу и раньше. Он не какой-нибудь неженка, приходилось терпеть и от недовольных клиентов, и от хозяина ресторана пинки получал такие, что дай Шан-ди всякому. И это он еще не вспоминает о родителях, которые тоже были любители руку к телу приложить. Однако ничего подобного здешнему разгулу ему переживать не приходилось.

Избили так, что до сих пор ходил по одной половице, вздохнуть боялся – все ребра ныли. При этом подлые даосы били не сами, это еще было бы понятно. Они отколотили его руками хозяина, перед этим заколдовав, чтобы тот не понимал, что он делает. Как он подскочил с кана, как даст рукой в морду – Сяо Гу думал, что его насквозь пробили. После такого удара здоровье его сильно пошатнулось, а на теле даже синяков не осталось, так что и в полицию теперь не заявишь.

Всемилостивый Будда, до чего же мы так дойдем? В другой раз проклятые даосы забьют его до смерти и скажут, что это для его же пользы. В том смысле, что это очень полезно будет для последующего перерождения. И в следующий раз он родится на свет уже учителем английского языка, или гидом-даою, а то и, чем черт не шутит, сразу иностранным чертом с кучей долларов в карманах.

Это, конечно, все прекрасно и соблазнительно, но только он, Сяо Гу, предпочел бы какой-нибудь менее травматичный способ перерождения. Ведь в кого ты переродишься – это еще вопрос, а то, что калекой останешься – на этот счет сомневаться не приходится.

Но даже не это было самым ужасным. Хуже всего было то, что даосы втравили их в историю с лисами, и лисы твердо решили добиться выдачи, Сяо Гу это отлично понял.

Те, кто думает, что Сяо Гу – обычный дурак и не способен подслушать под дверью простой разговор, те сами – последние дураки. Конечно, Сяо Гу слышал ультиматум почтенного Рахимбды. Уж он-то понимал, что если лисы за кого взялись, так просто они не отстанут. Про это везде говорится: никого нет злопамятнее, чем эти рыжие демоны. Уж лучше попасть в лапы к летающему трупу, чем вызвать ненависть лиса. Двоюродный дедушка со стороны матери рассказывал, как его тесть однажды прогневал лиса. Так у этого почтенного человека все кишки вылезли через рот наружу, и он умер от голода, потому что ничего не мог жевать, кроме своих собственных внутренностей.

Сяо Гу не знал, чем его хозяин так насолил лисам, но он точно знал, что пора отсюда удирать. Пришло время проявить свойство, которое иностранцы называют прохиндейством, а сами китайцы зовут разумным подходом к делу.

Злые люди скажут, что все это Сяо Гу не сам придумал, что это ему подсказали. Кто же подсказал, милосердная Гуаньинь? Красноволосый мафиозо в черных очках, вот кто.

Вот уж кого меньше всего ожидал тут встретить Сяо Гу, так это его. Господин Юнвэй – так он представился, выскочив перед ним, как чертик из табакерки. Сяо Гу как раз отправился в лесок по большой нужде – и на тебе, всемилостивый Будда, перед ним стоит и смотрит на него через свои страшенные очки этот самый господин Юнвэй. Сяо Гу еле успел штаны застегнуть, а то бы вышло совсем нехорошо, некультурно.

Разговор у них случился, что греха таить, не особенно дружеский. Господин Юнвэй напомнил Сяо Гу, как спас его от тюрьмы и что, значит, он, Сяо Гу, теперь ему по гроб жизни должен быть благодарен.

Сяо Гу, понятное дело, заспорил. Говорил, что, во-первых, помогать людям еще всемилостивый Будда велел, а во-вторых, ничего такого он не совершал, это было недоразумение. И, наконец, если уж на то пошло, он, Сяо Гу, готов возместить ущерб. Сколько там с него, десять юаней, кажется? Хоть сейчас, милосердная Гуаньинь.

И Сяо Гу стал рыться в карманах, стараясь нащупать купюры поменьше – не юани, а цзяо [29].

Но проклятый господин Юнвэй не пожелал так рассчитываться. Он сказал, что свои юани Сяо Гу может оставить себе на добрую память, а рассчитываться с ним придется иначе.

После чего Юнвэй взял Сяо Гу за горло – видно, для убедительности – и, встряхивая время от времени в воздухе, велел ночью вывести хозяина в лес, где его уже будут ждать другие добрые господа и отправят его туда, где ему будет очень и очень хорошо. На это все Сяо Гу и возразить ничего не мог, такая железная у бандита была рука, только пикал тонко и редко.

Когда, наконец, его поставили на землю, Сяо Гу неожиданно обнаружил, что в лес-то он, оказывается, собирался вовсе не по большой, а по малой нужде.

Немного переведя дух, Сяо Гу сообщил Юнвэю, что план этот прекрасный и почтенный и лично ему, Сяо Гу, очень нравится. Одна беда: даосы заперли хозяина в каменном мешке и никуда не пускают. А открыть дверь никак невозможно.

– Не ври, – сказал ему на это Юнвэй. – Хозяину, может, и не позволяют выйти из пещеры, но ты-то можешь туда и войти, и выйти. А если можешь выйти, можешь и хозяина оттуда вывести.

На это Сяо Гу не нашелся что сказать. Он, моргая, глядел в черные, как колодец, очки гангстера и чувствовал себя на редкость несчастным. Однако ум его, верткий ум китайца, подсказал ему хороший выход: со всем согласиться, а потом рассказать все хозяину. А надо будет, расскажем и старому даосу, за нами не заржавеет. Пусть-ка попробует даоса взять за горло, посмотрим, что выйдет. Учитель Чжан никого на свете не боится, и уж точно не побоится он какого-то там Юнвэя. Наоборот, это Юнвэй его боится, вон как нервно по сторонам оглядывается.

Решено: на все соглашаемся, а потом ябедничаем старцу!

На беду, Юнвэй, кажется, прочитал мысли Сяо Гу, да и мудрено не прочитать, мысли самые простые. А прочитав, обошелся с бедным Сяо Гу очень сурово – ткнул ему пальцем в живот так, что перебил все дыхание, и сказал:

– Только попробуй сказать старому Чжану – разорву на кусочки.

И разорвал бы, милосердная Гуаньинь, по лицу видно, разорвал бы и не задумался. Ну, против такого аргумента у Сяо Гу доводов не было, да и быть не могло, и он на все согласился.

Получив подробную инструкцию, Сяо Гу затрусил прочь из леса, время от времени оглядываясь на ужасного господина Юнвэя. Но только оглядывался он зря, потому что никакого господина Юнвэя уже и в помине не было. Да и был ли он вообще, всемудрейший Лао-цзы? Может, все это только почудилось Сяо Гу? Нет, не почудилось, никак не почудилось – синяк на животе, оставленный железным пальцем, до сих пор ныл.

Сяо Гу трусил по тропинке, спотыкался о мышиные норы, о корни деревьев, и сердце его замирало.

Предательство, всемилостивый Будда? Измена, вероломство, нож в спину хозяину?! Этот груз не по плечам несчастному Сяо Гу. Одно дело – украсть сосиску: поступок, прямо скажем, некрасивый, недостойный благородного мужа. Но отступничество, клятвопреступление? Другие скажут, что никаких клятв он хозяину не приносил, да и вообще, что за хозяин такой – заморский черт? Но ему, Сяо Гу, это все равно. Хозяин был добр к нему, хозяин подобрал его, избитого, на пороге гостиницы, накормил, дал работу и денег, хозяин спас его от полиции. И теперь он сдаст его рыжему бандиту?

Не бывать этому, милосердная Гуаньинь! Не видать им хозяина, как своих, всемудрейший Лао-цзы, ушей!

Он, Сяо Гу, вот что сделает. Он придет к хозяину, все ему расскажет и предложит бежать. Но не для того, конечно, чтобы сдать его Юнвэю – упаси Будда! – а для того, чтобы скрыться от них ото всех – и от лис, и от даосов. Вот это прекрасный выход, вот теперь он подлинный цзюньцзы, настоящий благородный муж. И пусть кто-нибудь попробует его обвинить в неверности, продажности и злонамеренности!

Так, мелким шагом, Сяо Гу дотрусил прямо до пещеры, где держали теперь его хозяина. Мерзкие даосы ополчились на хозяина и уже второй день мариновали его взаперти, да еще и кандалы на руки навесили. Ну да это не беда, главное – вывести хозяина из темницы, а там разберемся.

Едва Сяо Гу подошел к двери поближе, как от скалы отделился темный силуэт и преградил дорогу. Это был здоровяк У Цай, он теперь охранял хозяина.

– Стой, кто идет? – сурово спросил У Цай.

И ведь отлично видел, кто идет, но все равно спросил. Ну да это им так положено, охраняющим, такой, стало быть, у них ритуал-ли.

– Я иду, – смиренно отвечал Сяо Гу, – недостойный слуга моего господина.

Однако У Цай не спешил его пускать, стал расспрашивать, зачем да почему ему нужен хозяин. Сяо Гу стал врать напропалую, но У Цая не убедил. Пройти удалось только после того, как Сяо Гу пригрозил нажаловаться старому даосу. Это подействовало. Наставник Чжан разрешил Сяо Гу посещать хозяина в любое время, и У Цай об этом знал.

– Только недолго, – пробурчал он, прежде чем открыть тяжеленную дверь.

«Сколько надо, столько и пробуду», – гордо отвечал ему Сяо Гу. Про себя, естественно, отвечал, не вслух, чтобы лишний раз не злить громилу.

Юркнул он в образовавшуюся щель и застыл на месте от неожиданности. Хозяин сидел прямо перед ним на широкой грубо струганой лавке, которой он пользовался для сна. Но не это, конечно, поразило Сяо Гу – что он, сидящего на лавке хозяина не видел? Поразил Сяо Гу печальный и грустный вид его господина.

Другие, может, и не поняли бы, что тот грустит, решили бы, что вид задумчивый или даже романтический, но Сяо Гу не обманешь, он сразу видит, где печаль, а где все остальное.

Сяо Гу сразу смекнул, что дела хозяина плохи, значит, его план спасения будет тут как раз кстати.

Он пока не стал ничего говорить, решил выждать немного. Кто-то ему рассказывал, что нельзя внезапно обращаться к задумчивому человеку, это все равно что резко разбудить спящего. В этом случае душа может выскочить из тела и обратно не вернуться.

Поэтому Сяо Гу просто тихо прошел в угол пещеры и уселся там на корточках, не выпуская, впрочем, хозяина из виду. Тот, кажется, даже его не заметил.

Впрочем, нет. Хозяин, конечно, заметил его, только не сразу заговорил. Может быть, тоже боялся, что у него, Сяо Гу, душа от испуга вылетит из тела. Учитывая, какой он испуг перенес недавно, это вполне могло случиться. Так или иначе, хозяин его заметил, а заметив, заговорил.

– Зачем пожаловал? – спросил хозяин.

Это был звездный час Сяо Гу. Он выпрямился в полный рост, приосанился и заговорил красивым и звучным голосом.

– Хозяин, – сказал он, – лисы-оборотни пришли по нашу душу!

Фраза эта казалась самому Сяо Гу очень значительной, он ее не вдруг придумал, однако хозяин только головой кивнул рассеянно.

– Я знаю, – отвечал хозяин, даже не взглянув на своего верного слугу.

– Знать недостаточно, – мудро заметил Сяо Гу. – Надо спасаться, и чем быстрее, тем лучше.

Хозяин молчал, минуту, другую. Сяо Гу даже забеспокоился, не заснул ли он снова.

– Хозяин, – потеребил он господина. – Хозяин, вы слышите меня? Нам надо бежать. Я придумал план. Ночью мы тихо выйдем из дома и угоним грузовик, к утру будем уже внизу. Там сядем на поезд до Пекина – только нас и видели. Столица большая, нас не найдут.

Хозяин по-прежнему молчал. Сяо Гу стало немного обидно: он придумал такой замечательный план, и на́ тебе, никто не оценил! Если на то пошло, он может вообще ничего не придумывать, а уйти в туалет, сидеть там и скорбеть о несовершенстве мира подобно великим поэтам древности.

Сяо Гу, хоть и не окончил университет, знал, что лучшие свои стихи поэты придумывали, сидя в кабинках уединенных мечтаний – так красиво в древности назывались туалеты. Ведь вдохновение – такая вещь, где застигло тебя, там его и хватай. И если вдохновение вдруг пришло в туалете, неужели же надо подхватываться и со спущенными штанами, сверкая голым филеем, бежать в дом, где есть бумага, тушь и кисти? Нет, конечно. Старые поэты были не такие дураки. Они клали в туалете на специальную полочку всё нужное, все драгоценности ученого кабинета – рисовую бумагу, тушь, тушечницу, кисть и даже личную печать. И если вдохновение прихватывало их в туалете, они тут же и изливали его в прочувствованных строках.

Позже их примеру последовали также прозаики и философы. Одни только художники упирались и не хотели творить в туалете – ну так всегда есть люди, которые противоречат прогрессу.

Пока Сяо Гу обиженно размышлял о высоких материях, хозяин так и сидел молча, глядя перед собой. На лице его было сложное выражение. Ох уж эти иностранные черти, у них по лицу ничего не поймешь, словно катком проехали. Видно, что выражение сложное, а что оно значит, не известно… Наконец Сяо Гу не выдержал.

– Я провинился перед хозяином, – громким голосом заявил оскорбленный Сяо Гу. – Хозяин не хочет меня слушать и не удостаивает своего верного слугу ответом.

Тут, видно, господину сделалось стыдно, и он заерзал на месте.

– Ты извини, – сказал он Сяо Гу, – но только я не могу никуда идти.

– Как это не можете? – всполошился Сяо Гу. – У вас отнялись ноги? Подлые даосы навели на вас порчу?

– Не в этом дело, – отвечал хозяин и посмотрел на Сяо Гу грустно. – Если я сейчас сбегу, лисы страшно обозлятся. Они будут мстить даосам и уничтожат множество ни в чем не повинных людей.

Милосердная Гуаньинь, о чем вообще речь? Уничтожат неповинных людей! Да кто они хозяину, эти люди? Они же не родственники, не друзья… У него нет с ними связей-гуаньси, они его не знают и не смогут отомстить, так что о них думать?

– Они люди, – повторил хозяин. – И они не виноваты в том, что лисы требуют меня выдать…

Сяо Гу кивнул, но все равно ничего не понял. У этих иностранцев вечно какая-то каша в голове. Жалко ему, видите ли, каких-то там людей. И что же теперь, из-за них сидеть и ждать, пока до тебя лисы доберутся?

Недовольные мысли Сяо Гу прервал хозяин.

– Ты вот что, – сказал хозяин, – тебя они не ищут, ты лисам не нужен. Я думаю, тебе лучше уйти, а то попадешь под раздачу ни за что ни про что…

Вот это новости, милосердная Гуаньинь! Сяо Гу должен бросить хозяина на растерзание лисам, а сам уйти? Куда же это он уйдет, интересно, если ему еще до сих пор не выплачена зарплата за предыдущие три дня?

Словно почувствовав настроение Сяо Гу, хозяин сунул в карман руку и вытащил три бумажки по сто юаней.

– Вот, возьми, – сказал он. – Спасибо тебе, ты был хорошим помощником.

Сяо Гу понял, что все-таки даосы вернули хозяину кошелек. Ему стало немного легче, но и обиднее тоже. Стоило таскать у хозяина кошелек, чтобы потом вернуть его назад. Уж он бы такую глупость в жизни не совершил, будьте уверены! Если к Сяо Гу что-то попадает в руки, обратно это можно вырвать только вместе с руками.

Хозяин, видно, неправильно понял замешательство Сяо Гу, а потому вытащил еще сто юаней и присовокупил к предыдущим. Увидев такую сумму, Сяо Гу от умиления чуть не расплакался. Он быстро сунул деньги в карман и бросился в ноги господину.

– Хозяин, – кричал он, – я вас не брошу. Сяо Гу пойдет за вами даже на смерть!

Но хозяину, у которого в кармане до черта еще было стоюаневых бумажек, видно, такая идея не очень понравилась.

– Это лишнее, – сказал он, слегка нахмурясь. – Сегодня ночью, когда стемнеет, ты должен бежать отсюда.

Поняв, что новой бумажки все равно не дождаться, Сяо Гу быстро вытер слезы, которые сами собой почему-то навернулись на глаза, и поднялся с земли.

– Но как же я побегу, – сказал он, – если я не умею водить грузовик?

На самом деле Сяо Гу и легковые машины водить не умел, но об этом он решил умолчать: к чему ненужные детали?

– Пойдешь пешком, – отвечал хозяин. – Дорога приведет тебя прямо к подножию гор, а там и до вокзала недалеко.

Пешком, всемилостивая Гуаньинь? Для того ли Сяо Гу устраивался на службу к богатому иностранцу, чтобы топтать ноги на горных дорогах? Но вспомнив о четырехстах юанях, которые лежали у него в кармане и грели бедро, Сяо Гу решил особенно-то не привередничать.

– Что ж, – сказал он, – пешком так пешком. Китайцы любят пешие прогулки.

Насчет пеших прогулок это он специально сказал, чтобы польстить хозяину. Известно, что иностранцы ничего о китайцах не знают и всегда рассказывают про них какие-то глупости. Например, что китайцы очень трудолюбивые и работают буквально сутки напролет. Милые мои, да кто вам это сказал? Если бедный китаец работает по двадцать часов в сутки, так это только потому, что иначе с голоду помрешь, ведь хозяин, собака, платит ровно столько, чтобы ноги не протянуть.

Еще иностранцы рассказывают, что китайцы очень любят рис. Любят, конечно. Если ничего другого нет, полюбишь и рис. А если бы человеку дали свинины, говядины, рыбы, крабов, морских огурцов, тогда зачем ему этот рис, никто к нему даже пальцем не притронулся бы, пропади он пропадом!

Вот и с хождением пешком та же история. Много в Китае велосипедистов, а еще больше – пешеходов. Почему они не ездят на машинах, спрашивают друг друга иностранцы. И сами же себе отвечают: потому что любят фитнес, велосипедные и пешеходные прогулки. А на самом деле у них просто нет денег на машину, вот вам и весь фитнес. У кого хватает на велосипед, ездят на нем, остальные ездят на собственных тапочках.

В общем, Сяо Гу тихо и грустно отошел от хозяина, чтобы не мешать его медитациям, и стал мозговать, как бы лучше улизнуть отсюда. Хотя хозяин разрешил ему сбежать, неизвестно, как на это посмотрят сами даосы. Может, они как раз хотели бы, чтобы Сяо Гу остался для каких-нибудь неизвестных надобностей. Рано или поздно лисы хозяина доедят, тут и Сяо Гу пригодится!

В общем, до поры до времени надо было действовать тайно.

Талантливый и несравненный во всех прочих отношениях, Сяо Гу машину не водил, поэтому блестящая идея с угоном грузовичка отпала сразу. Нужно было идти пешком. Но ничего, ноги человеку тоже зачем-то даны.

Сюда они ехали на машине, и ехали не один час, значит, идти предстояло как минимум пару дней, а то и больше. Первым делом следовало запастись едой. Таясь ото всех, и в первую очередь – от здоровяка У Цая, Сяо Гу потихонечку набил мешок всякой едой.

Да, так вот, он натаскал еды, умял ее в мешок и под покровом ночи покинул страшное гнездовье даосов.

По узкой тропинке он пробирался от дерева к дереву, стараясь даже головой лишний раз за ветки не задевать. Вокруг была почти полная темнота, только от звезд струился слабый свет. Внезапно Сяо Гу почувствовал на своей щеке что-то мокрое, попробовал языком и ощутил, что это еще и соленое. Так он понял, что плачет. Сяо Гу плакал, плакал не стыдясь, ведь настоящий мужчина слез не стыдится. Больше жизни ему теперь было жалко хозяина, он не хотел с ним расставаться, но хозяин сам выбрал свою судьбу.

Сначала Сяо Гу шел очень осторожно, оглядываясь по сторонам. Боялся он, впрочем, не столько даосов, сколько зловредного бандита господина Юнвэя. Кое-кто, может, забыл, но он-то прекрасно помнил, что этой ночью Юнвэй ждал его в условленном месте, чтобы Сяо Гу передал ему хозяина из рук в руки. И хотя Сяо Гу шел совсем в другую сторону, на всякий случай все равно держал ухо востро.

Так, крадучись, Сяо Гу пробирался к дороге.

Выйдя на дорогу, он почувствовал себя увереннее. Теперь его вряд ли хватятся. Честно говоря, на него тут вообще очень мало внимания обращали, не всякий раз даже звали поесть.

Но, слава Будде, Сяо Гу и сам парень не промах, может промыслить себе какую-никакую еду. Тем более когда холодильник полон, а здесь холодильник был всегда полон. Надо сказать, раньше Сяо Гу ни разу не видел такого большого холодильника. В него могла спрятаться пара иностранцев средней упитанности, да еще бы и для китайца место осталось. Вот Сяо Гу потихоньку туда заглядывал и забирал оттуда разные полезные продукты, чтобы поддержать пошатнувшееся от даосских бесчинств здоровье.

Но когда дело дошло до лисьих ультиматумов, никакие продукты, даже и самые для здоровья полезные, не могли удержать здесь Сяо Гу. Лучше уж быть голодным, чем попасть в лапы к хули-цзин, это Сяо Гу знал точно. Конечно, если бы ему еще пару дней назад сказали, что он по собственной воле откажется от обеда, он бы в жизни не поверил. Еще неделю назад он жил беззаботной жизнью официанта, и ему и в голову не могло прийти, в какую сторону двинется линия его судьбы.

Размышляя об этой и других загадочных материях, Сяо Гу все дальше спускался по дороге. Точнее сказать, поднимался. Хотя, милосердная Гуаньинь… почему это он поднимался? Сяо Гу ведь собирался спуститься вниз, к людям, и вовсе не хотел лезть на вершину, где одни горные орлы да дикие звери.

При мысли о диких зверях он содрогнулся, потом огляделся по сторонам. Вокруг было тихо и темно, глухо чернели деревья по обеим сторонам, но дорога точно вела вверх. Сяо Гу плюнул с досады: видно, в темноте он выбрал не то направление.

Браня себя за глупость, Сяо Гу повернулся и пошел в обратную сторону. Ночь лезла за шиворот, щекотала холодным дыханием, по спине бежали мурашки. Он шел, наверное, не менее получаса, пока не понял, что дорога опять ведет вверх.

Сяо Гу испугался. Он остановился и стал лихорадочно думать. Если в правую сторону дорога шла вверх, то в левую она должна была идти вниз, и наоборот. Но в какую сторону идти ему, Сяо Гу? Вправо он уже ходил, влево – тоже, и всюду дорога рано или поздно начинала идти вверх, то есть уводила его от людей.

Он еще раз огляделся и вдруг увидел, что никакой дороги вокруг нет. Вокруг холодной пустой пастью дышала ночь, деревья плескали над головой черными ветками. Сяо Гу метнулся в одну сторону, потом в другую. Тут был невысокий подлесок, в котором Сяо Гу немедленно запутался и затих.

Ночь уже окончательно вступила в свои права. Кругом было так темно, что если даже ткнуть пальцем в один глаз, а потом во второй, темнее уже все равно бы не стало. Сяо Гу щупал руками колючие кусты, лихорадочно соображая, что же ему теперь делать.

Где-то послышался шорох.

Сяо Гу немедленно вспомнил, что он в горах, а вокруг него дикие звери, ядовитые пресмыкающиеся и хищные птицы. Ходили слухи, что в горах водятся даже драконы с тиграми, но в это Сяо Гу не верил, полагая такие рассказы сказками для маленьких детей. Он же, как известно, был без пяти минут студентом, оставалось только накопить денег на обучение.

Итак, в драконов Сяо Гу не верил. Но он не раз слышал от знающих людей, что в горах водятся орлы такой величины, что они без труда поднимают в воздух быка, потом взлетают повыше и бросают быка на скалы, чтобы мясо его сделалось мягче и нежнее, а обед из него получился вкуснее.

Сяо Гу, хоть и отродясь в быках не ходил, однако был против того, чтобы его бросали на скалы, даже ради такой благородной цели, как вкусный обед.

В кустах снова зашуршало, уже ближе. Сяо Гу вытаращил глаза изо всех сил, но опять ничего не увидел. Ему сделалось так страшно, что хоть волком вой.

Он пытался вспомнить какую-нибудь подходящую молитву для защиты от диких зверей, ядовитых гадов и хищных птиц, но в голову ничего не лезло.

И тут странный шорох послышался так близко, что Сяо Гу, вскрикнув, прыгнул в сторону. Точнее сказать, хотел прыгнуть – он так увяз в кустарнике, что смог лишь забиться, как огромная навозная муха в тенетах паука.

Поняв, что застрял намертво, Сяо Гу отбросил сантименты и заголосил так громко, что, верно, разбудил всех небожителей, по ночному времени уже улегшихся спать в небесном дворце. Но какое дело было Сяо Гу до небожителей, если его собирались съесть прямо так, без лука и имбиря?

Дальше произошло что-то невозможное.

Кто-то взял его за шиворот, встряхнул и поставил на ноги. В воздухе зажегся карманный фонарь и ударил светом ему в лицо.

Совершенно ослепленный, Сяо Гу слабо закрывался рукой. Он еще не видел, кто перед ним, но сразу узнал эту железную хватку. Милосердная Гуаньинь и всемилостивый Будда, спасите и помилуйте!

Юнвэй – а это, конечно, был он – отвел в сторону свой фонарик. В слабом электрическом свете полуослепший Сяо Гу увидел знакомое словно слепленное из глины злое лицо, рыжие волосы и черные очки.

«Зачем ему сейчас черные очки, ведь на дворе ночь?» – умирая от ужаса, успел еще подумать Сяо Гу.

Словно услышав его мысли, Юнвэй снял очки и приблизил лицо. Глаза его были ослепительно синими, сама смерть заглянула этими глазами в душу Сяо Гу…

18. Грезы любви

Это было смешно и глупо… Или даже так: просто глупо. И уж даже совсем не смешно.

Подумать только – влюбиться в варвара! В глупого верзилу, заросшего, как обезьяна, с его длинным носом, карими глазами, светлыми волосами и здоровенными ручищами… Как она могла! Что скажет отец, если вдруг узнает? Какой стыд! А У Цай, кажется, уже о чем-то догадывается… То-то он смотрит на варвара волком. Будь его воля, спихнул бы гостя со скалы, вот и весь разговор.

Но он не спихнет, потому что варвар – великий воин среди людей. Так и отец сказал, а отец понимает в этом как никто другой. К тому же варвара обучал мастер-наставник их ордена, учитель Тай. А Тай был величайшим воином всех времен и народов, хотя и умер совсем молодым. Его имя еще при жизни занесено было на скрижали традиции.

Но, правда, ничего этого отец не сказал иностранцу – незачем ему знать раньше времени. К тому же он совсем еще мальчишка, не по возрасту, конечно, а по внутренней зрелости. Мэй Линь это видит сразу, у нее глаз наметан. Впрочем, мужчины все мальчишки, когда дело касается женщин. Они ведут себя как молодые фазаны, наскакивают друг на друга, распушают хвост…

Правда, есть и другие – умные, хитрые, расчетливые. Для них женщина – как трофей, добытый на войне или на охоте. Они используют специальные методы и хорошо знают женскую психологию, особенно психологию влюбленной женщины.

Но, кажется, наш варвар не из таких. Страшно подумать, что было бы, если бы он по природе своей был коварным соблазнителем. Впрочем, может, он такой и есть. Делает вид, что ничего не замечает, что Мэй Линь ему безразлична, а сам только и ждет момента, пока она расслабится…

У Мэй Линь от таких мыслей сладко и горячо забилось сердце, но она тут же и одернула себя. Хватит думать о глупостях! Между ними не может быть ничего серьезного. Он – чужак, к тому же иностранец. Она – наследница древней традиции, дочь патриарха великого учения. Ее дело – не думать о всякой ерунде вроде любви, а неустанно постигать тайны бытия, стоять на границе двух миров и обеспечивать спокойствие.

Она ушла к обрыву, туда, где старый поросший мхом валун висел над пропастью, стала смотреть вниз, но мысли о варваре не оставляли ее ни на миг. Рассердившись на себя, она решила потренироваться.

Тренировки даосов отличаются, конечно, от тренировок обычных смертных, даже если и выглядят точно так же. Кроме обычных вещей даосы часто тренируют вещи совсем удивительные. Вот так и Мэй Линь – сегодня она будет тренировать искусство невидимости.

Немного размявшись, Мэй Линь встала в саньтиши. Левая ладонь ее была поднята вровень с лицом и развернута вперед, правая основанием прижата к дань-тянь, туда, где выплавляется пилюля бессмертия и возникает бессмертный зародыш. Пальцы рук как бы охватывали пиалу, образуя знаменитый орлиный хват, тренирующий такую силу кисти, что легким движением можно вырвать из человека кусок мяса или вовсе оторвать ему голову.

Тренировать невидимость можно было в разных позициях. Кто-то занимался этим, стоя в хун-юань, кто-то – в у-цзи, но у нее лучше всего получалось делать это в саньтиши. Она установила сорочий мост [30], вдохнула, и ци послушно тяжелой теплой волной прошла через все тело, достигла дань-тянь [31] и точек юнцюань на стопах. Ноги стали укореняться в земле – Мэй Линь чувствовала, как они медленно проваливаются в почву.

Она смотрела перед собой. Живот в области дань-тянь был наполнен ци и одновременно стал легким и подвижным, словно никогда не принимал в себя пищу смертных. Налившиеся силой ладони чувствовали энергию как сопротивление воздуха, которое все усиливалось. Ци накапливалась в ладонях, но не оставалась здесь, а шла дальше. Сейчас руки ее были источником удивительного излучения сродни радиации – невидимого, неощутимого. Радиация эта густела и распространялась все дальше и дальше. Вот она сгустилась до того, что если бы взглянуть со стороны, стало бы видно, как трепещет и переливается воздух перед ее ладонями.

И тогда Мэй Линь выдохнула через ладони. Листья на огромном дубе затрепетали, словно подул ветер.

Мэй Линь свела зрачки и расфокусировала взгляд. Дуб стал двоиться, она смотрела прямо сквозь него, на соседнюю вершину и еще дальше. Предметы приобрели призрачный вид, сквозь них легко просматривались другие, стоявшие гораздо дальше, которые в обычном состоянии увидеть было невозможно.

Внезапно для себя Мэй Линь разглядела затаившуюся в кустарнике лису, мысленно вздрогнула и едва не потеряла концентрацию. Но тут же успокоилась: лиса была просто лисой, не оборотнем, да к тому же находилась от нее на расстоянии в несколько километров.

Мэй Линь продолжала смотреть перед собой расфокусированным взглядом, и вот, наконец, на периферии этого взгляда появились серые мерцающие точки. Их становилось все больше и больше, вскоре все пространство перед ее глазами заполнилось этими точками, словно серая пелена накрыла ее и отделила от всего мира. И только в самом центре зрачка оставалось небольшое ясное пятнышко, все остальное мерцало и переливалось.

Теперь она была невидима для окружающего мира: ни звери, ни птицы, ни люди, ни духи не могли распознать ее присутствия. Почти невидима, потому что сохранялась еще небольшая область в центре зрачка, через которую она ясно различала белый свет. Чтобы увидеть ее, надо было, чтобы она взглянула этой областью прямо на того, кто хотел ее отыскать.

Так она стояла не шевелясь, и даже ветер не трепал ее волосы, словно и он не видел ее. Она заметила, как на дуб села сойка, покрутила головой, перескочила с ветки на ветку, что-то крикнула на своем языке – Мэй Линь не разобрала, что именно – и улетела прочь. Через пару минут на поляну вышел барсук. Разнюхивая что-то, ясное только ему одному, важно прошелся туда-сюда, едва не стукнулся носом о ее ногу и исчез. Мэй Линь сделалось смешно, но потом она сразу стала серьезной: вспомнила, как тренировалась здесь же несколько дней назад.

Она стояла вот так же, не видимая ни единому живому существу, когда на поляну вышел варвар. Вообще-то у него и имя имелось – Александр, или попросту Алекс.

Алекс, Алекс – задумалась она. Красивое имя или все-таки не очень? Вообще-то, конечно, трудноватое для китайца. Привычнее было бы, если бы его звали Ань – «спокойствие», Бао – «драгоценность» или, на худой конец, Ли – «сила». А что означает имя Алекс?

Она вспомнила, что в тот же вечер, как он появился у них, она подошла к нему и, посверкивая глазами, спросила:

– Что значит твое имя?

– Что значит? – переспросил он.

На миг ей почудилось, что он растерялся. Его карие глаза заморгали. Она тогда уже отметила, какие у него длинные ресницы, такие не у всякой женщины встретишь. И притом он не какой-нибудь изнеженный мальчишка, а настоящий мужчина, это сразу видно.

Так вот, когда она спросила, глядя на него исподлобья, что значит его имя, он поначалу растерялся, но быстро пришел в себя и отвечал.

– Это имя очень древнее, пришло из античной Греции. Означает оно «защитник людей».

Защитник людей! Подходящее имя для воина, подумала она тогда. И для даоса тоже подходит, ведь одно из их главных дел – защищать людей от всякой нечисти. Хотя в разговоры про древность она не очень поверила – что там за древность может быть у иностранцев? У китайцев уже были императоры Яо и Шунь, когда западные люди только-только спрыгнули с дерева и хвост у них отвалился по причине плохого питания. Нет, когда иностранец говорит о древности, он просто не понимает смысла этого слова.

Впрочем, Алексу она позволила рассуждать о древности, хотя это и было очень смешно. Ведь иностранцы со своим самомнением и своей беспомощной наукой, которой они почему-то не могут вылечить ими же открытые болезни, ужасно похожи на младенцев. Покажи им луну в небе – они начнут тянуться к ней и досадовать, что небесное тело никак в руки не дается. А дай им сокровенное знание, они повертят в руках и выбросят, как никчемную пустышку. Таковы они, заморские варвары…

А тогда она замерла невидимкой на обрыве и краем глаза сквозь пелену поглядывала на Алекса. Тот некоторое время постоял, глядя вниз, на горную деревню, потом быстро размялся и начал тренировку. Он тренировал Кулак Великого предела. Мэй Линь заинтересовалась – в такой традиции старое искусство тайцзицюань она еще не видела.

Алекс тренировался, а Мэй Линь все посматривала на него искоса. Однако это было неудобно, она не могла разглядеть деталей, и тогда Мэй Линь, забывшись, глянула на него открыто – не через пелену, делавшую ее невидимой, а прямым взглядом. Он ощутил на себе этот взгляд, в ту же секунду обернулся и с изумлением поглядел на нее.

Он так смешно удивлялся! Его брови, густые, как у генералов древности, поднимались вверх, а лицо становилось как у обиженного дитяти, того и гляди захнычет.

Однако он не захныкал, а лишь спросил:

– Откуда ты взялась?

Она нахмурилась, коря себя за лишнее любопытство. Теперь уж как следует не потренируешься!

– Я здесь гуляю, – сурово отвечала она.

– Гуляешь?

– Да, – огрызнулась она. – Или ты, иностранец, запретишь мне гулять по моим собственным горам?

Он улыбнулся.

– Нет, конечно, – сказал он. – Гуляй сколько хочешь. Просто секунду назад тебя здесь не было.

– Я здесь уже два часа, – сердито сказала она. – Смотреть надо лучше.

И прикусила язык: чужаку вовсе не обязательно знать, на что способны даосы. Правда, в книгах им приписывались и куда более сложные и изощренные чудеса, ну да одно дело книги, и совсем другое – реальные дела.

Похоже, Алекса ее слова заинтересовали.

– Два часа, – сказал он. – Хорошо же ты прячешься… Я, когда пришел, никого не заметил.

Мэй Линь напряглась. Кажется, любопытный варвар пристанет сейчас с лишними вопросами, а она совершенно не настроена на них отвечать. Довольно и того, что она уже разболтала!

Чтобы отвлечь его от опасной темы, Мэй Линь сделала заинтересованное лицо, подошла к Алексу поближе и спросила его:

– Это ты тайцзицюань занимался?

– Ты же сама знаешь, зачем спрашивать, – усмехнулся он.

– Невежа! – рассердилась Мэй Линь и даже ножкой топнула. – Кто же так отвечает на вопросы девушки?

– Я отвечаю, – сказал Алекс. – Особенно если девушка хитрит и притворяется.

Тут Мэй Линь разгневалась уже не на шутку. Конечно, девушка и хитрит, и притворяется! Да ведь у девушек природа так устроена, чтобы хитрить и притворяться. И если девушка хитрит, это вовсе не значит, что она лживая и порочная, а просто так уж принято. Потому что если мужчины главные свои вопросы решают при помощи силы, то женщинам приходится это делать при помощи хитрости. Конечно, любимого мужчину женщина обманывать не станет, но кто сказал, что Алекс – ее любимый мужчина? Это просто нахальство, так себя вести…

Все это подумала про себя Мэй Линь, и многое из этого прочитал в ее глазах Алекс, но сделал вид, что ничего не понял. Мужчины ведь тоже очень хитрые, бывает, что и хитрее женщин. Когда им надо, они с полувзгляда все улавливают, а когда не надо, ни за что не поймут.

– Значит, ты была невидима? – не дожидаясь ее слов, спросил Алекс.

– Ты же сам знаешь, зачем спрашивать? – ехидно отвечала Мэй Линь.

Но он заинтересовался необыкновенно.

– Как у тебя это выходит? – спросил варвар.

– Зачем тебе? – огрызнулась она. – Магазин пойдешь грабить?

Это было, конечно, невежливо, но он тоже хорош: задает глупые вопросы, да еще и улыбается все время.

«И что он все время улыбается? – с раздражением подумала Мэй Линь. – Человек побывал в лисьей Бездне, чему тут улыбаться? Еще неизвестно, человек ли он. Если нет, надо плакать, а не улыбаться. Да и плакать-то бесполезно…»

Теперь она вспоминала этот разговор с горечью. Как много времени, оказывается, прошло с того дня, как все изменилось. И главное, что случилось, – ультиматум лис. Они требуют выдать Алекса, а отец не может его выдать. И не выдать тоже не может.

Они с таким трудом добились перемирия с лисами! Если те объявят войну, конец всему. За последние столетия лисы усиливались, а они только слабели, не могут они сейчас противостоять лисам. Но как отдать им ни в чем не повинного человека?

Руки ее задрожали, она не выдержала и опустила их – слишком сильным было чувство, нельзя так тренироваться. Дух должен быть спокойным, бестрепетным, иначе от тренировки больше вреда, чем пользы. Но как тут оставаться спокойной, когда творится такое?

Мэй Линь уселась на краю обрыва. Она глядела вниз и видела далеко под собой деревню даосов. Желтели возделанные поля, змеилась синей лентой река, зеленели горы. Над всем висела прозрачная голубая дымка. Казалось, будто долина находится на дне моря, проступая через толщу воды.

Вид с горы, такой живописный и одновременно умиротворяющий, всегда успокаивал ее. Всегда, но не сегодня.

Она не заметила, как отец оказался рядом. Наставник Чжан лучше кого бы то ни было владел искусством незаметного перемещения.

Она хотела что-то сказать, но сдержалась и опустила голову. Отчаяние, непонятное ей самой, вдруг охватило девушку. Кто ей, в конце концов, этот иностранец, чтобы она о нем так беспокоилась? Почему ее сердце так сжимается от страха за него? Она не могла дать ответ на этот вопрос, но чувствовала, будто холодное проклятие лисьей магии, подобное смертельной тени, нависло прямо над ней.

Она молчала, наверное, целую минуту. Отец тоже ничего не говорил, с жалостью глядя на дочь. Он понимал, что с ней происходит, лучше нее и знал, какова природа этого чувства, до того как Мэй Линь сама его ощутила. Но чем он мог помочь дочери? Чем вообще можно помочь в таком случае? Даосская магия могущественна, ей подчиняется пространство и время, даже золото может она извлекать из недр других веществ. Но любовь – та материя, над которой у них власти нет.

– Что же ты решил, отец? – наконец тихо спросила Мэй Линь.

Наставник Чжан снова вздохнул. Он не боялся, что дочь увидит его слабость. Он был великим учителем и обладал такой силой, о которой большинство смертных даже представления не имеет. Он знал, что сердечная чувствительность выглядит слабостью только для людей никуда не годных, но дочь ждала его слов.

Слова воспоследовали, только совсем не те, которых ждала Мэй Линь.

– Исчез его слуга, – сказал старый даос.

– Сбежал? – с досадой спросила Мэй Линь. При чем тут какой-то слуга, да хоть бы все слуги в мире исчезли, что теперь?

Старик покачал головой.

– Совсем исчез, – сказал он. – Сначала я не придал этому значения, потом забеспокоился: не лисьи ли это проделки? Я гадал на панцире черепахи: ничего не видно, знаки противоречат друг другу. Думаю, это морок. Его похитили хули-цзин и прячут от нас.

– Зачем он им?

– Через слугу они надеются добраться до хозяина…

– Значит, лисы знают, что мы его не выдадим? – лукаво проговорила Мэй Линь.

– Лисы не могут этого знать, – покачал головой старик. – Я еще сам не решил…

– Отец, они хитры и проницают своим взором пространство и время. Ты сам еще не знаешь, что решил, а они уже знают.

– Не думаю, – перебил ее даос. – Скорее, они готовят запасной вариант на тот случай, если мы заупрямимся.

– А я думала, если мы заупрямимся, они начнут войну, – сказала девушка.

– Войну начать не так просто: надо мобилизоваться, доказать свою правоту перед синклитом блюстителей. Это все сложно. Гораздо проще подослать к нему человека, которому он доверяет.

На некоторое время установилась тишина. И Мэй Линь, и старик о чем-то думали.

– Думаешь, лисы поставят на слугу печать? – спросила Мэй Линь.

– Это было бы самое простое, – покачал головой даос, – но тогда они своей цели вряд ли добьются: мы сразу обнаружим печать и примем меры.

– Тогда что нам делать?

– Ждать, – отвечал старик. – Когда не знаешь, что делать, самое верное – ждать…

19. Сестра против брата

О великий и славный Сяо Гу, подобный тиграм и драконам! Мудростью своей превосходящий Лао-цзы, милосердием – бодхисаттву Гуаньинь, а чистотой устремлений равный Будде!

Еще вчера прозябал он в скотстве и невежестве, совсем недавно должен был исполнять все прихоти заморского черта за какие-то жалкие пятьдесят юаней в день. Но свет истины воссиял, Сяо Гу пробудился и пришел к своей истинной природе – природе мудрого и могущественного бессмертного.

А ведь ничто не предвещало такого поворота судьбы. Когда Юнвэй железной рукой взял его за горло и сверкнул в глаза погибельной синевой, Сяо Гу совсем было пропал. Но судьба знает, что делает, и всегда возносит достойных, а недостойных обрушивает на дно той пропасти, которую невежественные и дикие люди зовут жизнью.

Сяо Гу боялся, что его затащат в преисподнюю, однако он глубоко ошибался: он попал в рай. Это был подлинный, настоящий рай, а не какой-нибудь ночной клуб, где дешевые женщины за большие деньги морочат голову клиентам.

Он говорил с самой царицей всех лис, несравненной Хоху, вот оно как!

Когда суровый Юнвэй доставил его в чертог, Сяо Гу мог только хныкать и моргать глазами, ведь каждому ясно, всемилостивая Гуаньинь, что здесь с такими, как он, не церемонятся. Отпилят голову – и на сковородку с бадьяном и луком. Не бог весть какое блюдо, Сяо Гу в собственном соку, однако за неимением лучшего, как говорится, и то хлеб.

Но, видно, совсем неправильно представлял он себе мир лис и их привычки. Никто не стал рубить ему голову, а тем более жарить его с бадьяном и луком. Напротив, сама темная царица, Огненная Лиса, сошла к нему с Тысячелетнего трона и дала поцеловать ручку.

Когда он, трепеща и не веря себе, едва прикоснулся губами к ее душистой свежей коже, его лицо словно огнем обожгло! Вот каково это, целовать руку бессмертной, понял он. Каково же сжимать ее в объятиях?

Едва он осознал эту мысль, как и сам сжался весь, ожидая удара и немедленной смерти. Как смеет он, жалкий человеческий червь, даже помыслить о таком?!

Текли бесконечные секунды, но удара все не было. Сяо Гу по-прежнему был жив, жив и здоров. Набравшись смелости, он робко поднял глаза на сияющий лик Хоху. Два драгоценных изумруда глядели на него с прекрасного мраморного лица – царица лис была единственной из хули-цзин, чьи глаза были не синие, а зеленые. И вот теперь эти глаза смотрели на него ласково и чуть насмешливо, словно был он не грязный кусок плоти, а маленький ребенок, чистый в помыслах и побуждениях. И тогда Сяо Гу осмелился в первый раз открыть рот.

– О великая царица, – прошелестел он одними губами. – Ваш раб преклоняет пред вами колени…

И точно, попытался опуститься на колени. Но царица удержала его.

– Постой, – сказала она. – Ты не раб больше и никому не слуга.

Он подумал, что ослышался. Робко, осторожно, чтобы не ослепило, взглянул снизу вверх.

– Госпожа?

Она все так же улыбалась ему, ласково и чуть насмешливо.

– Да, Сяо Гу, – подтвердила лиса. – Ты не раб и не слуга, ты избранный…

Он почувствовал, словно его выбросили из самолета, а парашют не раскрылся. Всемилостивый Будда, он избранный?! Он, Сяо Гу, избранный?!

Милосердная Гуаньинь, да как же это может быть? Ведь избранный – это Нео из фильма «Матрица». Выходит, он – Нео?! Он будет летать по небу и уворачиваться от пуль? Он будет всемогущим?!

Хоху выслушала его восторженные возгласы благосклонно и даже кивнула головой.

– Да, – сказала она, – ты будешь как Нео из фильма «Матрица», только гораздо-гораздо лучше. Ты станешь подобен бессмертным небожителям и еще даже более того.

Если бы пару дней назад Сяо Гу сказали, что он станет подобен бессмертным небожителям, он бы только засмеялся в ответ. Он решил бы, что над ним издеваются. Но ведь это сказала сама царица лис!

Какой-нибудь дурак на месте Сяо Гу не поверил бы, решил бы, что лисы пытаются его надуть для каких-то своих грязных целей. Но Сяо Гу не из таковских! Он всегда знал, что у него особенная судьба, еще когда работал в ресторане простым официантом. И сейчас он поверил в это сразу.

Что ж, хорошие небожители умеют ценить благодеяния, а еще более умеют принимать с достоинством то, что положено им по их выдающимся способностям.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что подобные ему рождаются раз в тысячу лет, и рождаются только для одной цели: остановить великое зло, которое должно прийти в мир.

– Что же это за зло такое, милосердная Гуаньинь? – удивился Сяо Гу.

Невыразимо прекрасное лицо Хоху на миг изменилось, в нем проступила грусть и печаль.

– Могущественный демон раз в тысячу лет воплощается в человеческом обличье, – сказала она. – Ты должен поразить его.

Конечно, он поразит, о чем речь, всемилостивый Будда? Он поразит этого демона во имя прекрасной властительницы всех хули-цзин. Сяо Гу где-то слышал, что в старые времена отважные рыцари совершали подвиги во имя прекрасной дамы своего сердца. Он будет рыцарем, а дамой его сердца станет сама Хоху!

Единственное, что немного смущало будущего рыцаря, так это сила его противника. Действительно ли демон так силен, как говорят? Потому что здравомыслящий рыцарь никогда не бросится на незнакомого демона, не выяснив как следует, не захочет ли указанный демон отделать его по первое число. Некоторые демоны, слышал Сяо Гу, при случае не прочь закусить бедным китайцем, даже если он избранный.

Но Хоху, видно, не поняла его опасений и стала расписывать демона во всей его чудовищной красе. Оказалось, что глаза его источают черный свет, изо рта вырывается змеиное шипение, от которого все вокруг глохнут навеки, дыхание парализует, а крик превращает всё живое в камень.

Всемудрейший Лао-цзы, ужаснулся Сяо Гу, да это не демон, а верховный владыка ада Яньлован!

– Но главное не это, – мрачно продолжала царица лис. – Главное – его способность изымать душу из человека и разнимать ее на составные части – три души-хунь и семь по. После этого он собирает их вместе, однако душа эта находится уже под его властью, и он может повелеть такому человеку совершать самые ужасные преступления.

Ну, насчет крика, черного света и ядовитого дыхания Сяо Гу еще худо-бедно поверил. Но чтобы душу можно было разъять на части, а потом еще и собрать обратно – это Сяо Гу уразуметь никак не мог, о чем и сообщил Хоху.

– Прошу простить, прекраснейшая из прекрасных, – робко заговорил он, – однако поверить в это никак не могу. Потому что если это так, как же я, простой смертный, могу противостоять такому чудовищу?

Конечно, на месте Хоху любая другая давным-давно избавилась бы от такого тупоумного супермена, да забудет о нем милосердная Гуаньинь! Царица лис, однако, проявила ангельское терпение. Она даже согласилась с Сяо Гу, сказав, что пока что он – прах под ногами демона, не более чем колышущийся тростник перед его взором. Однако пройдет короткое время, и он уподобится древним богам, о которых забыли его соотечественники, но которые до сих пор царствуют в глубинах преисподней и в поднебесной выси. Лисы дадут ему, Сяо Гу, такую силу, что и Восемь Бессмертных не смогут справиться с ним, и даже Ночжа, сын князя неба Вайсраваны, не решится вызвать его на бой.

Услышав такое, Сяо Гу сразу приободрился. Раз так говорит Огненная Лиса, значит, так тому и быть. Берегись теперь, князь неба Вайсравана, и не ходи мимо его, Сяо Гу, огорода! Однако как же все-таки зовут этого мерзкого демона?

Царица лис взяла паузу. Она внимательно смотрела на Сяо Гу, и два изумруда, казалось, прожигали его душу насквозь, словно лазерный луч.

– Его зовут Александр, – отвечала она, – и он – твой бывший хозяин…

Сказать, что эти слова ошеломили бедного Сяо Гу, – значит ничего не сказать. Всемилостивый Будда, он должен победить бывшего хозяина? И как же, интересно, он должен его победить? Да ведь тот иностранец, а за иностранца власти такое могут сделать, что даже подумать тошно. И это не говоря уже о том, что хозяин был добр к Сяо Гу, кормил его, поил и дал сверх оговоренной платы три сотни юаней!

Хоху внимательно следила за выражением его лица.

– О чем ты думаешь? – спросила она. – Ты боишься?

В голосе ее, до того мягком и даже нежном, вдруг звякнуло стальной струной презрение.

– Нет, прекраснейшая из прекрасных, ничего я не боюсь, – заторопился Сяо Гу, – просто… Просто мне кажется, тут произошла ошибка.

– Какая же? – Голос царицы по-прежнему был ледяным.

– Мой господин… мой бывший господин не может быть демоном, – храбро отвечал Сяо Гу. – Он, конечно, заморский черт, но это, сами понимаете, просто так говорится, чтобы указать иностранцам их место. На самом же деле никакие они не черти, а такие же люди, как и мы с вами…

«Это я неудачно выразился, – осекся Сяо Гу. – Сказать, что иностранец не черт, – это, конечно, неправильно. А уж назвать царицу человеком – это, пожалуй, и вовсе глупость несусветная. Как бы за такие слова не растерзали тут же, несмотря на всю избранность…»

От испуга он покрылся испариной.

Однако Хоху только сузила на него свои изумрудные глаза и презрительно улыбнулась. От этой улыбки Сяо Гу сразу просох.

– Так значит, ты боишься? – сказала она. – И ты не хочешь быть избранным…

Она даже не спрашивала, а размышляла вслух. Сяо Гу ясно увидел, что с уст ее, только что таких нежных, а сейчас словно каменных, готово сорваться роковое слово. Если оно будет сказано, назад пути не будет.

– Я согласен! – торопливо выкрикнул Сяо Гу. – Я буду избранным, сделаю все, что скажет прекраснейшая из прекрасных!

Лицо царицы неуловимо поменялось. Теперь она глядела на него снисходительно, на губах ее мерцала загадочная улыбка.

– Мы рады, – сказала она, – рады, что в тебе не обманулись. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Юнвэй тебя проводит и присмотрит за тобой. Позже поговорим и о самом деле…

Спустя минуту они с Юнвэем уже шли в обратный путь по бесконечным коридорам. Было зябко и туманно, но Сяо Гу уже ничего не боялся. Он поглядывал на своего спутника с любопытством. Если он, Сяо Гу, теперь избранный, наверное, с ним должны обращаться с особым почтением? Вот только как бы это узнать точно и не навлечь на свою голову неприятности?

Так ничего и не решив, Сяо Гу решил мудро промолчать: глядишь, все разъяснится само собой. Рыжий Юнвэй в разговоры с ним больше не вступал, но и особой почтительности тоже не выказывал.

Пока они шли, Сяо Гу гадал, куда его ведут. Будет ли он жить в таком же чертоге, что и Хоху, или на этот случай есть у них и другие помещения, более современные?

Комната, в которую его привели, похожа была на номер в гостинице, где они жили с хозяином, или, как теперь стало ясно, с ужасным демоном. Пожалуй, обставлена она была побогаче: СВЧ-печка, холодильник, телевизор, письменный стол, два кресла, широкая кровать. Был даже туалет с ванной. Ну, это, пожалуй, чересчур, ванна нужна только иностранцам, а все китайцы чистые от рождения.

Единственное, что вызвало легкое недовольство Сяо Гу, так это холодильник: он мог бы быть и побольше, все-таки речь не о простом человеке, а об избранном. Во всем же остальном жизнь явно налаживалась.

Сяо Гу залез в холодильник, вытащил оттуда жареную курицу и в три минуты обглодал ее до костей. После этого ему стало немного легче, и он осоловело повалился на кровать. Лежа там, он стал думать о превратностях судьбы. Мысли в голову приходили на редкость глубокие и оригинальные.

Еще несколько дней назад он был китайским безработным, то есть существом, презреннейшим из всех млекопитающих. Потом его вызволил из волосатых лап закона господин Юнвэй, привел к гостинице и наградил спасительным ударом по черепу, благодаря чему он познакомился с иностранным хозяином. Они с хозяином убегали от полицейских и чуть не попали в лапы к лисам. От лис они спаслись и попали к даосам. Потом он, Сяо Гу, решил убежать и от лис, и от даосов – и снова попал к лисам, но только теперь в качестве избранного, равного небожителям. И нынче он должен уничтожить хозяина, от которого не видел ничего плохого, кроме хорошего. Что же это дальше-то будет, о всемилостивый Будда?

В самый разгар его размышлений в дверь кто-то поскребся.

Сяо Гу поднялся с кровати и на цыпочках подобрался к двери. Кто это там скребется в его дверь так дерзко и нагло, неужели мышь? Не похоже. Может, это хозяин пришел за ним, чтобы спасти от лисьих лап? Если так, придется ему возвращаться несолоно хлебавши. Во-первых, Сяо Гу уже твердо решил быть избранным и не изменит свое решение, даже если хозяин будет платить ему не пятьдесят юаней в день, а сто или даже двести. А во-вторых, дверь все равно заперта снаружи, и Сяо Гу не откроет ее, даже если бы и хотел.

И Сяо Гу тоже заскребся в ответ: дескать, не беспокойте меня попусту, добрые люди, я избранный, у меня полон холодильник продуктов, и вообще жизнь удалась. Но снаружи, видно, его не так поняли, потому что продолжали скрестись.

Тогда Сяо Гу заскребся уже сердито: мол, оставьте меня в покое, а не то ведь я и рассердиться могу. А если я рассержусь, то мало никому не покажется, потому что у меня в знакомых ходит сама царица лис Хоху, и она в случае чего быстро наведет на вас порчу и сглаз, и будете вы всю оставшуюся жизнь мучиться от насморка и поноса.

После такого отпора, казалось бы, незваные гости должны были убраться в три секунды, однако нет, они продолжали скрестись.

Сяо Гу охватил страх. Может, это никакие не гости? Может, враги узнали, что он стал избранным, и подослали к нему подземных демонов или армию летающих трупов? Сейчас демоны ворвутся к нему и оторвут напрочь голову вместе с глубокими мыслями, которые в нее приходят время от времени. И тогда прощай, карьера небожителя, переродится он в какого-нибудь усталого пса, которого все желающие могут пинать ногами и напускать на него блох.

Сяо Гу лихорадочно огляделся по сторонам: нет ли где какого оружия, чтобы отбиваться от демонов. Однако из оружия на глаза ему попался только телевизор, намертво вбитый в пол, а значит, в настоящей драке толку от него никакого.

Тут Сяо Гу осенило: надо спрятаться под кроватью! Но, поразмыслив, он отверг эту идею как слишком глупую. Не такие дураки подземные демоны, чтобы даже под кровать не заглянуть.

Что же делать? Звать на помощь лис? Но если те до сих пор не появились, может, демоны их уже перебили, и тогда криком только разозлишь врага… Однако сидеть тут и ждать, пока тебя убьют, тоже не очень интересно.

Сяо Гу испугался уже не шутя, испугался до того, что в желудке начались спазмы. Он схватился за живот, замычал, но тут дверь открылась сама. Сяо Гу от неожиданности сделал огромный прыжок и оказался сидящим верхом прямо на холодильнике.

Дрожа, он ждал, что к нему ворвутся демоны и трупы, однако вместо этого в комнату проскользнула изящная рыжая девушка и тут же прикрыла за собой дверь.

– Здравствуйте, преждерожденный, – вежливо поклонилась она ему и подошла поближе. – Простите, что заставила ждать: очень сложный замок.

Сяо Гу еще била мелкая дрожь, и от страха двоилось в глазах, но он уже понял, что бояться нечего, поскольку такая рыжая девушка непременно сама должна быть лисой. А тот, кто близко знаком с Хоху, может не страшиться ни одной лисы.

– Вы кто, и что вам надо? – Сяо Гу почти уже справился с собой, даже улыбнулся нахально и слез с холодильника.

Девушка осторожно оглянулась на дверь, и сразу стало ясно, что она вошла без разрешения. Сяо Гу и вовсе приободрился, приосанился – все же он избранный, – посмотрел строго.

Девушка была очень даже ничего. Конечно, до Хоху ей далеко, однако среди людей такой красивой девушки Сяо Гу не встречал никогда. Она была совсем не похожа на знакомых ему хули-цзин: от всего ее облика исходило ощущение какой-то особенной нежности.

– Меня зовут Фанлань, – сказала девушка и вдруг чего-то смутилась, опустила глаза. Но справилась с собой и снова посмотрела на Сяо Гу. – Ведь вы, преждерожденный, слуга Александра?

– Это все в прошлом, – сухо отвечал Сяо Гу. Ему была неприятна мысль о том, что в глазах такой интересной дамы он не более чем слуга иностранца. – Нынче я очень важный начальник, подобный небожителям и даже самому князю неба Вайсраване.

– Да, я знаю, – торопливо сказала Фанлань. – Я слушала ваш разговор с царицей.

Сяо Гу кисло улыбнулся. Разговором этим гордиться было нечего. Он бы предпочел, чтобы симпатичная девушка услышала что-нибудь другое, например, как он беседует с Жэнь Туном о высоких научных материях.

– Вы очень ловко обманули Хоху, – негромко заметила Фанлань, и лицо ее осветилось озорной улыбкой.

Ловко обманул Хоху? Милосердная Гуаньинь, Сяо Гу и не подозревал, что он кого-то там обманул, тем более царицу лис. Тут, видимо, какое-то недоразумение, и если это недоразумение не рассеять, Сяо Гу точно несдобровать.

– Помилуйте, прекраснейшая, – испуганно забубнил Сяо Гу, – как я посмел бы?

– Не бойтесь, нас не слышат, – снова перебила его Фанлань. – Но если не хотите, не говорите, я и так поняла, что вы любите вашего хозяина. Вы очень благородный и самоотверженный человек.

Сяо Гу, как раз открывший рот, чтобы небрежно сказать, будто судьба хозяина ему, избранному, совершенно безразлична, быстро прикусил язык. Похоже, Фанлань хотела видеть в нем верного оруженосца господина. Если ей нравится, пусть так и считает, от него не убудет. Предыдущий жизненный опыт научил Сяо Гу без крайней необходимости не противоречить людям, тем более красивым девушкам.

– Он знает, что лисы охотятся за ним? – спросила Фанлань.

Сяо Гу приосанился. Знает ли хозяин? Конечно знает. Он сам бы никогда не догадался, но верный Сяо Гу открыл ему на это глаза…

– Где он сейчас? – перебила его Фанлань.

– Он у даосов, – отвечал Сяо Гу, слегка насупившись: ему было немного обидно, что Фанлань все время перебивает его. – В доме наставника Чжана.

В ответ Фанлань изумилась и сказала, что этого не может быть.

– Почему же не может? – удивился в свою очередь Сяо Гу. – Мы с госпожой Мэй Линь его туда и доставили, после того как проклятые оборо… я хотел сказать, многоуважаемые лисы заманили его в ресторан.

– Я это знаю, – махнула рукой Фанлань. – Но почему же он до сих пор там? Ведь вы здесь. Вы же не могли его бросить…

Сяо Гу поднял брови. Потом крякнул. Потом открыл рот и снова его закрыл. Как-то нехорошо получилось, милосердная Гуаньинь. Неблагородно.

– Ну да, – наконец выдавил он. – Конечно не мог. Хозяин сам отослал меня подальше. Он сказал, что скоро даосов атакуют проклятые об… в смысле, достопочтенные лисы. И он не хотел бы, чтобы моя драгоценная жизнь прервалась раньше времени.

– Почему же он сам не ушел? – Прекрасная лиса явно была взволнована.

– Он сказал, что моя жизнь дороже, – горделиво отвечал Сяо Гу. Потом глянул на нее и быстро добавил: – А еще он сказал, что тогда пострадают ни в чем не повинные люди.

Глаза Фанлань расширились, это было очень красиво, Сяо Гу снова подумал, что обычные девушки и в подметки лисам не годятся.

– Неужели он не понимает, что даосы выдадут его? – воскликнула она. В голосе ее звучало отчаяние.

Сяо Гу посмотрел на нее с изумлением: а вам-то что, драгоценнейшая? Вы же лиса, что это за комедию вы тут ломаете? Или вы меня, извиняюсь, за дурака держите, каковым я не являюсь, по крайней мере с сегодняшнего утра, то есть с того момента, как меня провозгласили избранным?

Но, похоже, Фанлань была обеспокоена совершенно искренне. Она смотрела на Сяо Гу умоляющим взглядом, как будто от него сейчас зависела ее судьба.

Выдерживать такой взгляд было непросто, надо было что-то сказать. Сяо Гу откашлялся.

– Почему вы думаете, что даосы его выдадут? – глупо спросил он. Конечно, глупо, всемилостивый Будда, это же очевидно. Он бы и сам на месте даосов выдал хозяина. Что важнее – безопасность и спокойствие всей деревни или какой-то там иностранный черт?

Фанлань, к счастью, думала так же, как и он.

– Да ведь это же очевидно! – сказала она. – Даосы не станут из-за него рисковать своей безопасностью.

– Даосы считают его великим воином, – возразил Сяо Гу, которому вдруг почему-то обидным показалось такое пренебрежение к особе его бывшего господина.

– Да он и есть великий воин, – кивнула Фанлань. – Точнее, станет им. Вопрос тут только в одном: кто будет его обучать, даосы или лисы.

Сяо Гу напрягся. Всем своим существом, спиной, кожей на пальцах ног он почуял, что приблизился к великой тайне. Тайна эта при случае может дать ему власть как над лисами, так и над даосами.

– И какая же разница, кто будет его обучать? – спросил он с деланно безразличным видом.

Но тут Фанлань спохватилась.

– Неважно, – сказала она. – Важно увести Алекса от даосов и спрятать его понадежнее.

– Как же это вы его уведете, если он сам не хочет идти? – хмыкнул Сяо Гу. – Драгоценнейшей наверняка известна старая пословица: даже один человек может привести осла к водопою, но и десятеро не заставят его пить.

– Я его увести не смогу, – отвечала Фанлань, – за мной следят. Его уведете вы.

– Я уведу?! – поразился Сяо Гу.

– Да, – сказала Фанлань. – Я напишу письмо, где все объясню. Вы его просто передадите.

Сяо Гу выразительно развел руками и поднял очи к потолку. Милосердная Гуаньинь, как бы говорил весь его вид, как же это я смогу передать какое-то там письмо, если и сам сижу здесь на положении пленника?

Фанлань отлично его поняла.

– Не бойтесь, я помогу вам сбежать, – сказала она негромко.

Опять бежать?! Нет, дорогие мои, достаточно он набегался за последние дни! Сяо Гу – цивилизованный человек, без пяти минут студент, он хочет, наконец, немного пожить в покое. Тем более что здесь ему предоставили вполне приличный харч и замечательные карьерные перспективы. И снова менять это все на службу у хозяина за пятьдесят юаней в день?! К тому же еще неизвестно, возьмет ли его хозяин обратно на службу – в прошлый раз они, кажется, расстались окончательно… Мы уж не упоминаем о том, что уговорить хозяина сделать что-то против его воли – занятие совершенно бесперспективное и даже, можно сказать, вовсе дохлое. Если уж хозяин чего решил, он будет упорствовать, как тот самый осел из пословицы, и лучше умрет от жажды, чем выпьет хоть каплю воды. Таким образом, драгоценнейшие, ни о каком побеге даже речи быть не может…

Пока Сяо Гу обдумывал эту речь и приуготовлялся торжественно озвучить ее перед прекрасной лисой, он вдруг обнаружил себя бегущим вместе с Фанлань по длиннейшим плохо освещенным коридорам. Как они покинули комнату и сколько уже бежали, Сяо Гу совершенно не помнил. Видимо, хитрая лиса навела на него чары. Обнаружив это, он изрядно струхнул.

– Куда это мы бежим, всемилостивая Гуаньинь? – дрожащим голосом осведомился Сяо Гу, стараясь потихоньку притормозить. Это было зряшное дело, потому что Фанлань держала его за руку и тащила за собой, как хороший локомотив. Сила у нее была совершенно нечеловеческая.

– Скоро уже конец, – отвечала Фанлань, продолжая бежать впереди лошадиной рысью.

Это заявление здорово напугало Сяо Гу. Конец, милосердный Будда? О каком конце речь? Не о конце ли его никчемной жизни?!

– Я не хочу, – заныл он. – Не желаю никуда бежать. Я хочу остаться здесь, мне нравится быть избранным.

– Поздно, – отвечала Фанлань. – Они уже знают, что мы сбежали. Назад дороги нет.

Мы сбежали? А он-то тут при чем? Его просто силой увлекли, зачаровав лисьей магией.

Сяо Гу едва не умер от страха, когда услышал, что назад дороги нет. Что это значит? Если лисы их нагонят, они их что, убьют? И даже в плен брать не будут? И вообще, все это очень странно, ведь Фанлань сама лиса, так на чьей же она стороне? Этот вопрос следовало прояснить, и немедленно.

– На чьей вы стороне, драгоценнейшая? – запыхтел Сяо Гу, поспевая за рыжеволосой красавицей.

– Быстрее! – крикнула она вместо ответа и на самом деле побежала еще быстрее, хотя, казалось, это было уже невозможно.

Теперь Сяо Гу уже даже не бежал, а почти летел, влекомый чертовкой, по мрачным коридорам. Он еле успевал перебирать ногами и напоминал сам себе воздушный шар, который тащат на длинной нитке, иногда стукая им об пол и стены.

Продолжая бежать, Фанлань тревожно оглянулась назад. На что это она там смотрит? Сяо Гу, не переставая перебирать ногами, тоже вывернул шею, и то, что он увидел, поразило его до глубины души. Следом за ними, метрах в пятидесяти, мчались несколько серых теней. Сяо Гу узнал их – это они напали на хозяина в гостинице!

Тени неслись огромными прыжками, отталкиваясь ногами от пола, взмывали вверх, цеплялись за стены, а одна даже пробежалась по потолку. И хотя Фанлань тащила за собой Сяо Гу с невероятной скоростью, тени все равно нагоняли их. Зрелище это было пугающим и завораживающим одновременно.

Сяо Гу почувствовал, как сердце оборвалось у него в груди. Фанлань же, разглядев тени, не испугалась, а напротив, как будто развеселилась.

– Не бойтесь, – шепнула она Сяо Гу. – Это всего лишь призраки.

Всего лишь призраки! Милосердная Гуаньинь, да ведь Сяо Гу видел, как дерутся эти дьяволы. Он до сих пор не понимает, как тогда умудрился зарезать одного из них совком для мусора. Его опять бросило в дрожь, и он почувствовал, как ноги его ослабли.

– Не уйти, – пробормотал он осипшим голосом.

Видно, это поняла и Фанлань. Она отбросила Сяо Гу за спину, а сама встала перед тенями. То, что увидел затем Сяо Гу, он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Первая тень прыгнула на Фанлань прямо с потолка. Свистнул в воздухе здоровенный кулак, Фанлань увернулась, и кулак ударил в скалу. Посыпалась каменная крошка.

«Всемудрейший Лао-цзы, что же будет, если таким кулаком да в ухо!» – обмирая, подумал Сяо Гу.

Пока он думал это, Фанлань выпростала из широкого рукава тонкую стальную нить и ударила по врагу. Сяо Гу думал, что тот взвизгнет, упадет, на худой конец, отлетит в сторону. Но тот, не издав ни звука, просто развалился на две части, как будто его перерезали гигантским тесаком. Две его половины лежали на земле и в смертной судороге скребли конечностями. Казалось, это и не человек вовсе, а огромный разрубленный таракан.

Оставшиеся три тени одновременно бросились на Фанлань, но это им не помогло. Смертоносный кнут засверкал в воздухе, издавая даже не свист, а какое-то ужасающее пение. Отсеченные куски тел полетели в разные стороны, и через пять секунд все было кончено.

– Идем, – сказала Фанлань, поворачиваясь к Сяо Гу.

Тот выпученными глазами смотрел на растерзанные тела. Подбородок его дрожал.

– Вы их всех убили! – пробормотал он.

– Не думай об этом, – сказала Фанлань. – Они уже давно перестали быть людьми.

– Перестали? – переспросил Сяо Гу. – Значит, они были ими когда-то?

– Да, – отвечала Фанлань. – Лисы подчинили их, поставили на них свою печать, и они потеряли свою душу, стали тенями, прислужниками лисьего племени.

– Лисью печать? – воскликнул Сяо Гу. – Но ведь это значит… Это значит, господин тоже… станет таким?

Лицо Фанлань потемнело. Она рывком поставила Сяо Гу на ноги.

– Некогда болтать! – сказала она. – Вперед!

Вперед так вперед… Всемилостивый Будда и Трое Чистых, давненько Сяо Гу не попадал в такие переделки. Лисы, тени, печать – голова пойдет кругом и у человека с высшим образованием, а он только-только собирался поступать в университет.

Теперь они уже не бежали, но лишь быстро шли. Вскоре вдали завиднелся дневной свет.

Сяо Гу сообразил, что они приближаются к выходу из подземного мира лис. С каждым шагом становилось все светлее и светлее, и он возблагодарил судьбу, что больше их никто не преследовал.

Шедшая впереди Фанлань вдруг встала как вкопанная, Сяо Гу едва не налетел на нее со всего маху. Не понимая, чем вызвана остановка, он вытянул шею из-за ее спины и выглянул вперед. То, что он увидел, ему совсем не понравилось.

Прямо перед выходом, который представлял собой что-то вроде норы, ведущей в пещеру, стоял жуткий господин Юнвэй в своих черных очках.

– Брат! – воскликнула Фанлань, побледнев.

Так они родственники! Эх, Сяо Гу, в серьезную переделку ты попал нынче…

Юнвэй саркастически ухмылялся.

– Решили прогуляться? – сказал он.

Сестра его насупилась.

– Что ты хочешь?

– Хочу, чтобы вы возвратились, – неожиданно мирно сказал лис.

Фанлань помолчала, потом подняла на него печальные глаза.

– Это невозможно.

Некоторое время они глядели друг на друга в полном молчании. Глаза Фанлань сияли, черные очки Юнвэя мрачно поблескивали отраженным светом. Между ними как будто образовался электрический экран невиданной силы, и напряжение росло с каждой секундой.

Милостивая Гуаньинь, не хотел бы Сяо Гу оказаться между такими родственниками в момент семейной ссоры!

– Ты меня не остановишь! – наконец тихо проговорила Фанлань.

Однако в голосе ее не было уверенности. Это почувствовал даже Сяо Гу, а лис и подавно. Он усмехнулся и пожал плечами.

– Хочешь попробовать?

Лиса скрипнула зубами.

– Пропусти нас! – потребовала она.

– Не могу.

Казалось, он врос ногами в пол, как врастает в землю столетний дуб, и ничто на свете, никакая буря не в силах сдвинуть его и на миллиметр.

Фанлань тряхнула рукавом, стальной кнут запел в воздухе.

– Пропусти нас, – с угрозой повторила она.

Юнвэй даже рук из кармана не вытащил, только слегка приподнял брови.

– Убьешь родного брата?

Губы Фанлань задрожали.

– Юнвэй, как ты можешь? Ты же знаешь, что я делаю это для нас…

Улыбка сошла с лица лиса, он нахмурился.

– Чушь собачья! – пролаял он. – Для нас выгоды в этом нет никакой!

Но она все-таки надеялась его уговорить.

– Выгоды нет, но в этом есть польза для мира, для всех людей.

– Мы не люди, мы лисы. У мира свой путь, у нас – свой, – недобро оскалившись, заметил Юнвэй.

– Перерождение в лису – неблагое перерождение, – горячо заговорила Фанлань. – Это печать проклятия, которое лежит на нас за грехи в прошлых жизнях. Но мы можем раскаяться.

– Лично я каяться ни в чем не собираюсь, – отвечал Юнвэй. – Мне и лисом быть неплохо. Неужели сравнишь ты нашу нынешнюю жизнь, исполненную силы и могущества, с жизнью таких вот червяков?

И он показал на Сяо Гу.

Ого, всемудрейший Лао-цзы! Это, значит, он червяк? А как же разговоры о том, что он избранный, что он Нео и вообще супермен?

– Брат, неужели ты не хочешь спасения? – в голосе Фанлань звучали умоляющие нотки. – В будущей жизни…

– Что толку мне от будущей жизни, если в той жизни я не буду помнить даже, как меня раньше звали? – прервал ее брат. – К тому же я вообще не верю в перерождения.

– Опомнись, брат! – слабо крикнула Фанлань. – Или ты и в Будду не веришь?

Лис ненадолго задумался, потом улыбнулся.

– Похоже, ты права. Я и в Будду не верю.

Глаза Фанлань расширились, словно от резкой боли.

– Мне больше по душе даосские суеверия, – продолжал между тем Юнвэй.

Фанлань кусала губы, не в силах решиться на последний шаг. Наконец она выдохнула, и синие глаза ее метнули молнию.

– И все-таки я твоя сестра. Ты пропустишь нас! – с угрозой крикнула она.

– Прости, сестричка, тут я бессилен, – вздохнул Юнвэй.

Фанлань заломила руки.

– О, я несчастная, – пробормотала она. – Что же мне делать?!

– Возвращаться назад, – сказал брат.

– Никогда!

Фанлань сжала зубы, выпятила вперед подбородок, и взгляд ее потемнел. В глазах ли́са блеснул багровый огонь, и он сделал шаг вперед…

Сейчас начнется, милосердная Гуаньинь, понял Сяо Гу и бросил взгляд по сторонам. В нескольких шагах от него была уютная ниша. Вот бы где спрятаться, пока демоны выясняют между собой отношения, только как до нее добраться?

20. Совет Восьми

Они сидели в кабинете отца. На стенах висели древние свитки, написанные лучшими художниками Китая, но сегодня они не радовали глаз Мэй Линь. Похоже, они больше ничей глаз не радовали.

Случилось самое плохое, то, чего Мэй Линь боялась больше всего на свете: отец все-таки решил собрать совет.

Это было хуже всего. Если бы все дело решал он один, еще можно было бы надеяться. Отец любит ее и гордится ею, она бы сумела его уговорить, он бы ей не отказал.

Но если решать будет совет, Алекс обречен.

– Зачем ты делаешь это? – спросила Мэй Линь, поднимая глаза. – Зачем ты собираешь совет?

Старый даос помолчал, хмурясь. Сейчас он казался не могущественным патриархом, но лишь обычным стариком, удрученным обрушившимися на него несчастьями. Он многое бы отдал, чтобы уклониться от этого разговора, но как не ответить любимой дочери? А если и ответить, поймет ли она его?

– Вопрос слишком серьезный, – наконец молвил он. – Я не могу решать его в одиночку…

Мэй Линь перебила отца. Перебила, забыв почтительность и ритуал, но до ритуала ли сейчас, когда такие дела творятся?

– Ты же знаешь, что они скажут! – крикнула Мэй Линь. Глаза ее сверкали, на щеках выступил румянец. Старик поневоле залюбовался ею: в гневе она была прекрасна. – Они велят выдать его лисам!

– Мы поступим так, как решит совет, – отвечал отец. Вид у него сделался непреклонным.

Секунду дочь смотрела на него потемневшими от ярости глазами. Он выдержал этот взгляд, не отведя глаз. Правда на его стороне, ему не в чем себя упрекнуть.

Мэй Линь прочитала его мысли и отвернулась. Они молчали несколько секунд, но секунды эти тянулись бесконечно.

– Ты просто умываешь руки, – Мэй Линь не выдержала, закусила губу. На глазах ее помимо воли выступили слезы, покатились по щекам, но она не утирала их, пусть будет так, как есть, ей все равно. – Ты уже решил отдать его лисам…

– Не говори так, – начал было старик, но она не слушала его.

– Ты хочешь, чтобы совесть твоя была спокойна, и для того собираешь совет! А ты думал о том, что с ним сделают лисы?

– Дочка, – с болью в голосе заговорил наставник Чжан, – ты еще юна и не знаешь всего…

Но Мэй Линь не желала его слушать.

– Хватит, довольно, – заявила она. Вид у нее сделался непримиримый. – Что бы вы сейчас ни решили, это будет величайшая несправедливость!

И, пинком распахнув дверь, Мэй Линь выбежала вон из дома.

Не разбирая дороги, она бежала прочь, прочь, куда глаза глядят. Отец предал гостя, он предал и ее тоже, ведь он понимает, как ей будет больно, если Алекс попадет в лапы к лисам!

Она не помнила, как оказалась на вершине горы, на том самом камне, который выступал в пустоту и с которого так хорошо были видны и окрестные вершины, заросшие лесом, и деревня даосов, куда вскорости им предстояло доставить Алекса на совет.

Деревня даосов только называлась деревней. На самом деле это была школа, где от старших младшим передавались все тонкости дао-цзяо. В деревне жили и мужчины, и женщины, хватало там и малолетних послушников, так что по всем внешним признакам это была настоящая деревня. Единственное отличие состояло в том, что в этой деревне никто не занимался сельскохозяйственным трудом. Если здесь и выращивали что, так исключительно редкие грибы и растения, нужные для врачевания и даосской магии.

Хлеб и прочие продукты привозили в деревню крестьяне, жившие у подножия гор, в обмен на лекарства, которыми снабжали их даосы. Впрочем, даосы в период активных практик почти не нуждались в еде, им хватало нескольких фиников, ложки меда и чистой воды из горных родников. Когда же им нужно было мясо, они ловили горных коз.

Невежды распускают слухи, будто даосы не едят мяса, не любят женщин и вообще им чужды человеческие чувства. Это все ложь, которая происходит от незнания и глупости. Если совсем не есть мяса, чем же питать посленебесную энергию ци? А если не любить женщин, как смешивать начала инь и ян и приводить их к гармонии?

Но не об этом думала сейчас Мэй Линь. Она думала о том, что теперь судьба Алекса зависела не от нее, Мэй Линь, и даже не от ее отца. Она зависела от совета, а в совете сидели люди, которые даже не знали, кто такой Алекс, какой он добрый и милый, как забавно хмурит свои густые, как у генерала древности, брови. А это значит, они обязательно выдадут его лисам…

Внезапно Мэй Линь почувствовала, что кто-то смотрит на нее. Она обернулась – на миг у нее появилась шальная мысль, что это Алекс, а у нее ведь глаза покраснели от слез, это так некрасиво. Но это был не Алекс, конечно, – он по-прежнему сидел в убежище. Это был У Цай.

Здоровяк смотрел на нее пристально и, по своему обыкновению, немного мрачновато. Ради предстоящей процедуры он оделся в парадное красное ифу, которое ему, надо признать, очень шло.

Увидев, что Мэй Линь его заметила, У Цай подошел поближе.

– Ты плакала? – спросил он хмуро.

– Не твое дело, – отвечала Мэй Линь, вытирая слезу со щеки кончиком мизинца.

Они с У Цаем воспитывались вместе и относились друг к другу как брат и сестра. Во всяком случае, Мэй Линь так думала.

– Это из-за черта? – пробурчал У Цай.

Он был большой невежа, и ему не слишком-то нравился Алекс. У Цай до сих пор отказывался называть его по имени, говоря, что такими звуками только язык себе вывернешь, и звал его исключительно чертом, намекая на его иностранное происхождение.

– Не зови его чертом, сам ты черт! – рассердилась Мэй Линь.

У Цай засопел.

– Уж больно ты о нем беспокоишься, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Дойдет до людей – стыд и срам будет, опозоришь отца…

– Мне плевать, – отвечала Мэй Линь. – Мне стыдиться нечего. Если я хочу спасти хорошего человека, тут ничего стыдного нет. А вот если гостя отдать лисам – вот где будет потеря лица, так что проваливай отсюда и не морочь мне голову.

У Цай, однако, не ушел, а продолжал топтаться тут же.

– Кто тебе сказал, что он хороший человек? – снова забрюзжал он через минуту. – Может, это лисий шпион? Откуда на хорошем человеке лисья печать?

Мэй Линь фыркнула – такой он был глупый, этот У Цай, терпеть невозможно.

– Если бы он был лисий шпион, зачем бы лисы нам ультиматум ставили? Нет, он нужен лисам для колдовских гадостей. Но только имейте в виду, я его так просто не отдам! Можешь и совету так же передать, и отцу тоже!

Мэй Линь вскочила с камня и пошла прочь. За ней следом пыхтел У Цай. Привязался, как банный лист, не отцепится ни в какую!

– Что тебе надо? – бросила она через плечо.

– Зря ты о нем думаешь, – неуверенно пробормотал У Цай.

Это прозвучало так неожиданно, что Мэй Линь даже остановилась. Она повернулась к У Цаю и, прищурившись, поглядела на него.

– Зря о нем думаю? А тебе-то какое дело? И вообще, о ком думать прикажешь, о тебе, что ли?

Лицо У Цая внезапно покрылось красными пятнами, он запыхтел еще сильнее.

– Почему бы и нет? – вдруг выкрикнул он с отчаянием. – Что я тебе сделал плохого? Чем я хуже твоего заморского черта?

Ей вдруг стало смешно.

– Бедный У Цай, – сказала она насмешливо. – Глупый влюбленный У Цай. Никто не ценит его красоты, никому не интересен его ум и его блестящая образованность…

У Цай заиграл желваками.

– Может, я и не так красноречив, как этот заморский дьявол, но я по крайней мере человек честный! И верный… – неожиданно добавил он, сглотнув.

Несколько секунд Мэй Линь смотрела на него: он пыхтел, отворачивался и вообще был похож на огромного рассерженного ежа. Постепенно улыбка сошла с лица Мэй Линь.

– Послушай, – сказала она почти ласково, – послушай меня, У Цай. То, о чем ты говоришь, – этого никогда не будет.

– Почему? – Он по-прежнему не поднимал на нее взгляда, глядел в землю, как провинившийся ребенок, который ждет наказания за дерзость.

– Да хотя бы потому, что мы с тобой брат и сестра. Ведь ты сын моего отца.

– Я не родной сын, а приемный, – отвечал У Цай.

– Это все равно.

– Нет, не все равно, – отрезал У Цай, и на лице его установилось выражение крайнего упрямства.

– Нет, все равно, – постановила Мэй Линь. – И не смей больше заговаривать на эту тему.

У Цай молчал. Он смотрел куда-то в сторону. На лице его было написано такое страдание, что на миг Мэй Линь стало его жалко, все же он был ее братом.

Но она сдержала себя. Она знала мужчин: одно неосторожное слово – и придется потом расплачиваться долгие годы. Мэй Линь, несмотря на свою молодость, хорошо изучила мужской характер. Всякий мужчина в глубине души почитает себя неотразимым, и даже если ему говорят отчетливое «нет», он все равно считает, что это замаскированное «да».

– Ну, что ты стоишь? – жестокосердно спросила У Цая Мэй Линь.

– Отец просил найти тебя, – молодой даос по-прежнему смотрел в сторону. – Через час начинается совет.

– Через час? – подскочила Мэй Линь. – Но почему так рано?

У Цай пожал плечами.

Мэй Линь топнула ножкой и побежала прямо к дому. Она неслась, как вихрь, земля горела под ее ногами.

Спустя пять минут дверь дома открылась нараспашку, и рассерженная Мэй Линь вбежала в комнату к отцу.

– Отец, почему? – закричала она.

И тут же умолкла, словно ее ударили. Рядом с отцом стоял Алекс. Вид у обоих был расстроенный. Они бросили на Мэй Линь мимолетный взгляд, словно на влетевшую муху, и продолжили разговор.

– Ты должен понять и не обижаться, – говорил старый даос.

– Я понимаю, – кивал Алекс, отводя глаза.

– Если бы речь шла только обо мне и моей семье – тогда другое дело. Но риск слишком велик, на карте – жизнь многих людей, они и без того отдают борьбе все свои силы. Это было бы нечестно – сделать их заложниками ситуации. Пусть они решат сами…

– Я понимаю, – кивал Алекс.

Мэй Линь тихонько, на цыпочках вышла из комнаты. На сердце у нее лежал камень, на глазах закипали горькие слезы.

Через десять минут все они вчетвером – старый даос, Мэй Линь, У Цай и Алекс – уже спускались по тропинке к деревне. Путь был недолгим, шли они в полном молчании. Собственно, и говорить было не о чем. По обе стороны от дорожки росли клены, их ветви опускались низко и своими блестящими листьями все время слегка задевали рослого Алекса, как будто гладили его.

«Словно прощаются навеки, – подумала Мэй Линь, и сердце у нее защемило. – Неужели и я больше его не увижу?»

Когда они спустились в деревню, на улицах никого не было.

– Ушли в горы, чтобы не мешать совету, – пояснил старый даос.

Они подошли к дому старосты, самому большому в деревне.

– Нас уже ждут, – сказал наставник Чжан…

* * *

У Цай открыл тяжелую дубовую дверь дома, и они вошли внутрь, прошли через кухню и оказались в просторной темной комнате. Она была совершенно пуста – так, во всяком случае, показалось Алексу поначалу. И только спустя полминуты, когда глаза привыкли к сумраку, Алекс заметил небольшую фигурку, сидевшую на лавке возле стены. Это был почтенный Рахимбда. Он кивком поприветствовал вошедших.

– Я вижу, все собрались, – сказал старый даос. – Позвольте же начать заседание совета.

Алекс изумился, услышав это. Брови его поднялись – видно, он был уверен, что в комнате нет никого, кроме них и Рахимбды. Однако при последних словах стоявшие по периметру большие свечи сами собой вспыхнули, и комната наполнилась людьми. Всего членов совета, если не считать учителя Чжана, оказалось семь человек – старый даос был восьмым.

Мэй Линь украдкой глянула на Алекса. Он, видно, так и не понял, сидели ли все семеро уже в комнате, когда они туда вошли, или потом материализовались буквально из воздуха.

Синклит даосов выглядел весьма внушительно даже для тех, кто, как Мэй Линь, хорошо знал каждого из них лично. Началось высокое собрание с небольшой перепалки.

– Позволь заметить, дружище, вы заставили себя ждать, – проворчал сидящий слева толстяк с бритой головой, на которой красовались два одиноких пучка, словно это был не здоровенный мужчина, а девочка-подросток. Звали его Хань Чжунли, одет он был в монашеское платье, и, кажется, не по размеру, потому что оно расходилось на могучем блестящем от пота животе. В руках толстяк держал веер, которым время от времени обмахивался, хотя в доме и без того было нежарко.

– Это потому, что старина Чжан забросил своего ослика и передвигается исключительно на мотороллере, – ехидно вставила юная девушка в цветастом халате с широким поясом, украшенным бляхами черного дерева. Впрочем, за девушку ее мог принять только человек неискушенный. На самом деле это был молодой мастер Лань Цайхэ, любитель музыки, театра и всякого рода развлечений.

– А ты, Юньфан, куда-то спешишь? – осведомился у толстяка тридцатилетний красавец с длинными черными волосами, убранными сзади в пучок, длинной бородкой и обрамляющими рот усами. Звали его Люй Чистый Ян. Он всегда звал Хань Чжунли его домашним именем, Юньфан. Одет мастер Люй был наряднее прочих, можно даже сказать, щеголевато, что выглядело довольно странно в этой глухой деревне. Рядом с ним стоял длинный прямой меч-цзянь в ножнах, с которым он не расставался, говорят, даже во сне.

– Последний раз я спешил пятьдесят лет назад, удирая от одной трехвостой чертовки, – под общий снисходительный смешок отвечал Хань Чжунли.

– Ты уверен, что удирал от нее, а не гнался за ней? – вяло улыбнулся еще один член совета, Цао Гоцзю. Этот на фоне прочих выглядел довольно диковинно: больше всего он был похож на современного европейского чиновника – в строгом сером костюме, с галстуком и белым воротничком, подпирающим внушительный подбородок. Общее впечатление подкреплялось сырым, бледным, невыразительным лицом, словно слепленным из одного большого куска доуфу.

Сидевший рядом с ним молодой мужчина не участвовал в общем разговоре, он рассеянно глядел куда-то в сторону и крутил в пальцах длинную тонкую флейту. Вытянуть из Хань Сянцзы хоть слово всегда было делом нелегким, вот и сейчас вид у него был как бы не от мира сего.

Сидевшая на скамье справа молодая женщина лет двадцати пяти с очень красивым, добрым и одновременно печальным лицом внимательно разглядывала Алекса. Мэй Линь невольно почувствовала укол ревности. Хэ Сяньгу была так красива, что в былые времена могла бы стать наложницей или даже женой императора, но вместо этого предпочла нелегкий путь даосского мастера.

Размещавшийся в самом центре скамьи средних лет мужчина довольно пугающего вида, наставник Ли Тегуай, сердито стукнул в пол железной палкой и резким каркающим голосом сказал:

– Довольно болтать попусту! За дело, почтеннейшие…

Почтеннейшие сразу сделались серьезными, Цао Гоцзю принял важный вид, зашуршал какими-то бумажками, вытащил из-за уха гусиное перо и приготовился записывать. Не совсем было понятно, как он будет это делать, потому что перо-то он вытащил, а о чернилах не позаботился. Впрочем, похоже, его самого это вовсе не смущало.

– Прошу вас, наставник Чжан, ввести всех в курс дела, – обратился страшный человек с железной клюкой к старому даосу.

– Итак, господа и вы, почтеннейший Рахимбда, – Чжан слегка наклонил голову в сторону малыша-блюстителя, – сегодня мы рассмотрим дело о выдаче иностранного гражданина и нашего гостя Алекса Ли-пин-ски… – он запнулся, выговаривая трудное чужеземное имя, – уважаемому сообществу хули-цзин, или, попросту говоря, разбойной банде лис-оборотней.

Рахимбда протестующе поднял руку.

– Как представитель надзирающего органа возражаю против подобных формулировок. Они могут повлиять на решение совета.

– Как вам будет угодно, – поклонился Чжан. – Прошу гостя встать и поприветствовать высокий суд.

Алекс с достоинством встал и поклонился всем семи судьям и Рахимбде.

– Липиски, – проворчал бритый толстяк, складывая и развертывая свой веер. – Алекэса… Язык сломаешь, пока выговоришь. Нет ли у вас другого имени, более простого?

– Высокий суд может звать меня Гаошань, Высокая Гора, – вежливо отвечал Алекс.

Мэй Линь не выдержала и прыснула. Некоторые судьи тоже заулыбались, оценив юмор иностранца, но лица Рахимбды и человека с клюкой остались бесстрастными.

– Благодарю вас, вы можете сесть, – сказал старый даос.

Алекс сел.

– Излагайте дело по существу, – велел наставник Ли Тегуай.

– Господин Гаошань вместе со своим слугой несколько дней назад нанес визит одному из моих учеников, пекинскому Ху Лиминю, – начал старый даос. – Господин Гаошань вел себя вызывающе и настойчиво требовал встречи со мной. Наставника Ху обеспокоила настойчивость незнакомого иностранца и осведомленность его в делах даосского сообщества, поэтому он посчитал необходимым известить меня об этом визите. После этого моя дочь Мэй Линь организовала слежку за Гаошанем и его слугой. В тот же день Гаошань отправился на встречу со смотрителем Музея западного искусства, бывшим полицейским инспектором Юань Гэ. За несколько минут до прихода Гаошаня по приказу хули-цзин Юань Гэ был убит темными призраками.

Среди судей поднялся ропот, все посмотрели на Рахимбду, но тот молчал, не меняя выражения лица. Старый даос продолжал как ни в чем не бывало.

– Была вызвана полиция, и, таким образом, господин Гаошань оказался в ловушке. Подозрение должно было пасть на него. Однако благодаря своей ловкости, а также помощи Мэй Линь он сумел скрыться.

На этих словах Алекс быстро обернулся к Мэй Линь. На лице его было написано изумление. «Так это ты меня спасла?» – ясно читалось в его глазах. Мэй Линь покраснела и отвела взгляд.

– После этого господин Гаошань отправился в гостиницу, где его самого подстерегали темные призраки. У нас нет доказательств того, что темные призраки собирались его убить. Скорее, им был дан приказ пленить его и доставить в резиденцию королевы лис Хоху.

Совет снова загудел. На лицах многих появилось брезгливое выражение, смешанное со страхом. Все опять посмотрели на Рахимбду, но тот по-прежнему сидел молча.

– На что это похоже? – язвительно сказал красавец с мечом. – Лисы хозяйничают в Пекине как у себя дома, убивают людей, натравливают призраков… И все это – при попустительстве блюстителей, достопочтенный Рахимбда. Что вы на это скажете?

Рахимбда молчал. Красавец побагровел – характер у него был довольно вспыльчивый.

– Возможно, вы не расслышали мой вопрос, достопочтенный Рахимбда, – ядовито заметил он. – В таком случае, я повторю его…

– Не стоит, преждерожденный Люй, – неожиданно проговорил мальчуган. – Я все прекрасно слышал, но отвечу на все вопросы в свое время.

Преждерожденный Люй пожал плечами, однако ладонь его, словно в рассеянности, легла на рукоятку меча.

– Так или иначе, господин Гаошань смог справиться с призраками… – продолжал старый даос.

Все, кроме Рахимбды, с интересом посмотрели на Алекса. Даже молчавший до сего момента флейтист, казалось, слегка оживился.

– Вы хотите сказать, что ему никто не помогал? – полюбопытствовал он, переводя затуманенный взгляд с наставника Чжана на Алекса и обратно.

– Да, преждерожденный Хань, он справился сам.

– А сколько всего было призраков? – спросила девушка в цветастом халате с кастаньетами в руках.

– Их было семеро, госпожа, – отвечал Алекс.

Услышав такое, все чрезвычайно развеселились. Алекс бросил по сторонам недоумевающий взгляд.

– Говорю же, Лань Цайхэ, тебе давно пора переменить костюм, – загудел толстяк. – Или хотя бы бороду отрасти, а то так и будешь ходить в девушках до старости.

Алекс покраснел, поняв свою ошибку.

– Прошу простить меня, почтенный наставник, – чуть заикаясь, обратился он к юноше, которого принял за девушку.

– Ничего, я не обижаюсь, – отвечал тот с очаровательной улыбкой. – Меня часто путают с женщиной, но это просто комплимент моей красоте, не так ли?

Алекс молча поклонился.

– Итак, сколько, вы говорите, было призраков? – переспросил даос в европейском костюме, который стенографировал заседание суда.

– Семь или восемь, – лаконично отвечал Алекс. На сей раз он на всякий случай воздержался от обращения: вдруг окажется, что господин на самом деле женщина.

– Невозможно! – взревел толстяк. – Человек не может справиться с семью призраками!

Остальные согласно закивали головой.

– И тем не менее это так, – вступился за Алекса учитель Чжан. – Дело в том, что господин Гаошань – не совсем обычный человек. Он владеет подлинной традицией кулака Великого предела.

– Это он так считает? – скептически поинтересовался Люй, он же наставник Люй Дунбинь.

– Нет, так считаю я. Господин Гаошань – жумэнь дицзы, ученик внутренних врат наставника Тая.

Шум стих. Все с любопытством смотрели на Алекса. Он почувствовал себя явно не в своей тарелке.

– Насколько мне известно, наставник Тай погиб, – сказал даос с флейтой.

– Это правда, – кивнул учитель Чжан. – Однако он передал традицию господину Гаошаню.

– Это интересно, – пробормотал Люй. – Очень интересно… Вы его проверяли?

– Само собой, – отвечал Чжан.

– Что же?

– Впечатляющее боевое мастерство. Для человека, разумеется.

– Так он из наших? – оживился толстяк. – Он посвященный?

– Н-нет, – покачал головой Чжан. – По каким-то причинам наставник Тай не ввел его во врата дао-цзя, он тренировал лишь воинское искусство.

По комнате пронесся вздох разочарования.

– Так что же мы обсуждаем? – удивился толстяк. – О чем тогда вообще речь?

– Лисы заманили Гаошаня в свой ресторан, опоили его и поставили на нем свою печать. Теперь они требуют выдать его им.

– Требуют? – нахмурился Люй.

– Именно так. Они выставили нам ультиматум.

Все посмотрели на Рахимбду. Тот кивнул.

– Дело серьезное. В случае невыполнения ультиматума лисы готовы объявить войну.

– Этого только не хватало, – сказал флейтист.

Некоторое время все подавленно молчали, один только Люй красноречиво поглаживал свой меч.

– Не понимаю, – сказал вдруг Лань Цайхэ, которого Александр спутал с девушкой, – положительно, не понимаю, вокруг чего такой шум? Зачем лисам с такой помпой требовать выдачи обычного смертного, пусть даже и хорошего бойца?

– Поначалу я думал отказать им, – отвечал Чжан. – Я руководствовался соображениями человеколюбия: все вы тут знаете, что одна из главных наших задач – защита людей. Но потом стало ясно, что лисы пойдут на все, чтобы его заполучить. Выходит, случай оказался гораздо сложнее.

– В чем же сложность? – спросил ужасного вида человек с железной клюкой.

Чжан развел руками.

– Признаться, я так и не понял, в чем тут дело, – сказал он. – Вы же знаете, у лис своя магия. Они обладают знаниями, недоступными нам, и распознать их намерения подчас невозможно.

Все снова задумались. Несколько минут стояла тишина. Алекс оглянулся на Мэй Линь. Та постаралась выдавить из себя ободряющую улыбку, но улыбка вышла кривой.

Наконец заговорил человек с железной клюкой – наставник Ли Тегуай.

– Нам предстоит принять нелегкое решение, – сказал он. – Планы лис сокрыты от нас, до поры до времени мы не можем знать их намерений.

– Если лисы хотят чего-то, значит, наша задача – им препятствовать, – прервал его Люй.

– Даже если мы не знаем, чего они хотят? – полюбопытствовал Цайхэ.

– Конечно.

Толстяк кивнул, остальные промолчали.

– Такая политика может дорого нам обойтись, – отвечал человек с клюкой. – Лисы готовы начать войну.

– Прекрасно, – сказал Люй. – Давно я не пускал в дело свой меч.

Толстяк одобрительно хмыкнул, Ли Тегуай с Чжаном быстро переглянулись.

– Мы не готовы к войне, – сказал Ли Тегуай. – Нас мало, мы разобщены. В последнее время между школами дао-цзя наметились разногласия…

Чжан сделал предупреждающий жест, и Ли Тегуай запнулся, глянув на Рахимбду.

– Вы можете говорить откровенно, – сказал тот. – Клянусь, все, что вы скажете, не выйдет за эти стены.

– Итак, нас мало, – сказал Ли Тегуай. – Лис же – бесчисленные орды. На службе у них темные призраки. Кроме того, оборотни могут обратиться за подмогой к чудовищам преисподней.

Мэй Линь содрогнулась.

– Мы остановим чудовищ, магия наша не ослабела, – сказал толстяк.

– Мы можем остановить чудовищ, мы можем сражаться с лисами, можем противостоять духам. Но только если они не объединятся. Кто даст гарантию, что лисы не соберут войско и не поведут его против нас?

Все посмотрели на Рахимбду.

– Наше мнение таково, что лисы ни перед чем не остановятся, – сказал он.

Ли Тегуай кивнул.

– Я уже не говорю о том, – сказал он, – что лисы контролируют правительства многих стран. Если официальные власти объявят на нас охоту, нам придется совсем туго.

– Что же делать? – спросил Цайхэ.

Ли Тегуай помолчал, глядя в пол.

– Мне тяжело это говорить… – с трудом промолвил он. – И это противоречит главному смыслу нашего существования. Но все-таки единственный, на мой взгляд, выход – выдать Гаошаня лисам.

Рахимбда кивнул. На миг воцарилось молчание, потом зашумели все сразу.

– Это неслыханно! – вопил толстяк, размахивая своим веером во все стороны. – С каких это пор даосы предают людей в руки лис?

– Я предлагаю драться, – проговорил Люй Дунбинь, сжимая рукоять меча. – Пусть нас убьют, но честь будет спасена.

Мэй Линь бросила на него благодарный взгляд.

– Бессмысленно, – пожимал плечами Лань Цайхэ. – Лисы уничтожат нас, а потом, когда некому будет защищать людей, перебьют их всех до единого.

Ли Тегуай призвал к молчанию. Постепенно шум стих.

– Итак, – сказал Ли Тегуай. – Поскольку в собравшихся нет единства, я предлагаю решить дело голосованием, и меньшинство подчинится большинству.

Ли Тегуай кивнул наставнику Чжану, словно передавая бразды правления в его руки. Мэй Линь затаила дыхание. Алекс же, напротив, разглядывал присутствующих с холодным любопытством, как будто бы сейчас не решалась его судьба, а речь шла о чем-то незначительном.

– Прошу поднять руки тех, кто выступает за то, чтобы выдать хули-цзин преждерожденного Гаошаня, – произнес Чжан.

В полной тишине вверх поднялись только три руки – Лань Цайхэ, чиновника и Ли Тегуая.

Мэй Линь не верила своим глазам! Это было настоящее чудо! Она с трудом сдержала восторженный крик…

– Ну вот, – удовлетворенно пророкотал толстяк, – хорошая штука голосование. Все разрешилось самым замечательным образом.

Люй Дунбинь тоже выглядел довольным, но тут вдруг вмешался Рахимбда, о котором все почти забыли.

– Прошу простить меня, – сказал он. – Голосование еще не закончилось.

– Вы о чем, не понимаю? – нахмурился Люй Дунбинь. – Если трое против, оставшиеся, естественно, за. Все ясно.

– И все же следует голосовать до конца, – непреклонным голосом объявил Рахимбда.

Мэй Линь посмотрела на Рахимбду с ненавистью. Люй Дунбинь только раздраженно пожал плечами. Рахимбда молча глядел на Чжана. Тот неуверенно кивнул головой.

– Итак, за то, чтобы выдать Гаошаня лисам, – три голоса, – объявил Чжан. – Прошу поднять руки тех, кто против выдачи.

И снова поднялось три руки. За спасение Алекса высказались Люй Дунбинь, толстяк Юньфан и Хэ Сяньгу. Мэй Линь ахнула.

Все посмотрели на флейтиста.

– Хань Сянцзы, что за шутки? – недовольно пробормотал толстяк. – Ты за или против, не пойму я что-то…

Флейтист перевел на него свой мечтательный взгляд.

– За или против… – сказал он меланхолично. – Что выбрать? Или не выбирать вообще ничего? Возможно, никакого выбора и вовсе нет, все это лишь издержки нашего невежества. Нам кажется, что мир дуален, что есть добро или есть зло, что на любой вопрос можно ответить только «да» или только «нет».

– Что ты хочешь этим сказать? – толстяк начал злиться, кулаки его с хрустом сжались. – Не морочь нам голову, выражайся яснее.

– Я хочу сказать, дорогой Юньфан, что я не за и не против. Мне жаль, если мы погибнем и вместе с нами погибнет мир. Но если всемирная катастрофа возможна из-за обычного человека, может, в этом человеке есть что-то такое, ради чего стоит миру погибнуть?

– Так что же ты решаешь? – нетерпеливо спросил Люй.

– Что могу решить я, бедный даос? В сущности, все вы знаете, что всё уже давно решено и начертано небесными иероглифами в высших сферах, мы лишь проводники этой воли. Поэтому я выбираю подлинно даосский путь, а именно недеяние. Как известно, нет ничего такого, что бы делало дао, и нет ничего такого, чего бы оно не делало.

– Иными словами, ты воздерживаешься? – сказал наставник Чжан.

Флейтист только молча улыбнулся в ответ. Толстяк чертыхнулся, Люй Дунбинь отвернулся в сторону, показывая, что ему смешны все эти глупости.

– Неожиданная ситуация, – сказал Ли Тегуай. – Мнения разделились точно поровну. Мы не можем принять решение. Возможно, следует отложить голосование на неопределенное время.

Мэй Линь просияла. Однако внезапно со своего места снова поднялся Рахимбда.

– Почтеннейшие наставники, – сказал он, – позвольте вас предупредить, что такое решение вопроса невозможно. Срок ультиматума истекает завтра на рассвете, и если вы не выдадите Гаошаня, начнется война. Лисы не потерпят никакой отсрочки.

– Но вы же видите, мы не можем принять решение, – сказал Ли Тегуай.

Рахимбда перевел свой неподвижный взгляд на учителя Чжана. Тот сидел нахохлившись, обернувшись своим седым плащом, и молчал.

– В совете есть еще один человек, обладающий правом голоса, – сказал Рахимбда.

Мэй Линь с ужасом посмотрела на отца. И действительно, он был одним из восьми, кто заседал в совете.

– Однако сегодня он исполняет функции адвоката, поэтому не может голосовать, – возразил Ли Тегуай.

– Я не смогу объяснить этого лисам, – отвечал Рахимбда. – В совете восемь человек, и все они должны проголосовать.

Ли Тегуай и Чжан снова быстро переглянулись. Чжан кивнул, потом обернулся, ища глазами дочь. Мэй Линь похолодела. «Прости, – говорили его глаза, – но так надо!»

Не ожидая приговора, Мэй Линь бросилась вон из дома.

Никогда, наверное, не бежала она так быстро.

Когда через полчаса она, наконец, остановилась, задыхаясь, в слезах, вокруг было совершенно незнакомое место. Она оглянулась по сторонам и увидела, что находится в густом лесу, сквозь который не видно было даже очертаний гор. Высокие сосны плескали вершинами над ее головой, среди деревьев шумел ветер, змеиный шорох слышался в высокой траве.

Вдали, за кустами, мелькнуло что-то желтое.

«Лиса!» – похолодела Мэй Линь. До сего дня с лисами она встречалась лишь при дневном свете. И потом, то были рядовые лисы, плохие бойцы, не представлявшие для даоса серьезной опасности. Здесь же, в горах, при священной особе царицы лис Хоху состояли лишь самые могучие, самые мощные оборотни, вся жизнь которых заключалась в тренировке боевого мастерства.

Наверное, надо было бежать, но гордость и страх не давали двинуться Мэй Линь с места. Одна только мысль, что враги увидят ее спину во время бегства, вызывала в ней такое отвращение, что она лучше дала бы разорвать себя, чем пустилась прочь. Мэй Линь просто стояла, затаив дыхание, и смотрела перед собой. Она ждала, пока враг обнаружит себя.

Ждать ей пришлось недолго. На удивление быстро вокруг стемнело, словно на лес накинули огромную плотную ткань. Луна пряталась за облаком и почти ничего не освещала, звезды тоже не рассеивали темноту. Однако у Мэй Линь было острое зрение, почти такое же острое, как у ночных животных. Даже во тьме она различала многочисленные силуэты, которые поднимались из-за кустов и, окружив ее, понемногу стягивали кольцо.

Сделалось не только темно, но и холодно, как будто присутствие адских тварей охладило воздух. У Мэй Линь зуб не попадал на зуб. Хотя, может, это была просто нервная дрожь.

Силуэты плыли над землей бесшумно, как призраки. Может, это и были призраки, служившие лисам. Если так, то шанс на спасение у нее еще оставался. Темные призраки – люди, обращенные лисами – были опасными противниками, но далеко не такими могучими, как их хозяева хули-цзин.

Понять, кто перед тобой, можно было бы по глазам. У хули-цзин глаза светились синим светом, у призраков – желтым. Мэй Линь внимательно смотрела на приближающиеся тени, но все было темно. Зажмурившись, что ли, они идут?

И вдруг у первого призрака в ночи зажглись два голубых глаза. Сердце Мэй Линь екнуло. Значит, все-таки она имеет дело с лисами. При таком численном превосходстве шансов у нее нет.

Зажглись глаза и у остальных, но желтые. Значит, все-таки лис только один, а вокруг – темные призраки. Мэй Линь быстро сосчитала: призраков было семеро, всего выходит восемь – лисы будто издевались, используя для нападения магическое даосское число.

Мэй Линь уже успокоилась и теперь не испытывала того страха, что раньше. Напротив, она вспомнила, что это лисы виноваты во всех ее злоключениях и именно лисы потребовали выдать им Алекса. Кулаки ее сжались сами собой.

– Проклятые оборотни! – крикнула она в темноту. – Что же вы медлите, почему не идете? Хотите узнать, как сражаются даосы? Боитесь? Можете биться только толпой против одного?

Тени ничего не ответили, только сжали кольцо еще теснее. Теперь она была окружена со всех сторон и уже не могла бежать, даже если бы хотела. В какой-то миг Мэй Линь ощутила, что один из призраков подошел слишком близко и оказался в зоне досягаемости. Мгновенно, не раздумывая она ударила назад ногой. Удар этот был молниеносным, словно выпад копьем, а силой обладал такой, что обычному человеку переломило бы позвоночник. Но призрак был крепче обычного человека, он лишь отлетел на несколько метров и, ударившись о дерево, повалился на бок. Однако Мэй Линь поняла, что он даже не ранен серьезно. И точно, через пару секунд призрак встряхнулся, поднялся на ноги и быстро занял свое место в кольце, теперь, впрочем, предусмотрительно держась подальше от Мэй Линь.

Лис с синими глазами стоял теперь уже прямо напротив девушки. Несмотря на темноту, Мэй Линь разглядела стройный стан, узкие плечи и длинную шею – перед ней была женщина. Нельзя сказать, что это обрадовало Мэй Линь. Женщины-лисы были не менее опасными бойцами, чем мужчины, только еще хитрее и вероломнее.

Почувствовав, что лиса оказалась совсем близко, Мэй Линь ударила ее в глаза растопыренными пальцами. Таким ударом она пробивала толстые деревянные щиты, но противник не уступал ей ни в скорости, ни в силе. Мгновенно уклонившись, лиса впилась в руку Мэй Линь железной хваткой. Казалось, руку ее сжало тисками и никакой силой освободить ее нельзя. Но Мэй Линь прекрасно знала, что не следует бороться в том месте, где противник сильнее. Если вся сила врага ушла в руки, значит, в теле его есть место, где образовалась пустота.

Мэй Линь не задумываясь ударила лису ногой в колено. Звук был такой, как будто она попала по медной трубе. Однако лиса тут же выпустила ее руку и отступила на шаг. Мэй Линь порадовалась: не такие уж они и каменные, эти лисы, и тоже могут чувствовать боль. Не останавливаясь ни на миг, Мэй Линь провела сметающую подсечку, но лиса, уклоняясь, взмыла вверх. Мэй Линь показалось, что лиса просто взлетела до вершин сосен – так высоко она поднялась в прыжке – и словно зависла в воздухе.

Мэй Линь воспользовалась моментом, чтобы атаковать двух самых ближних призраков. С ними она не церемонилась и просто изо всей силы нанесла два удара ногами. Раздался хруст ломаемых костей, и один призрак молча обрушился на землю, а второй, завывая от боли, пополз в сторону.

«Двумя меньше», – подвела итог Мэй Линь.

Лиса уже стояла на земле в трех-четырех метрах от нее. Если бы речь шла о человеке, достаточно было одного прыжка – и бой был бы закончен. Но Мэй Линь знала, что противник только и ждет атаки, чтобы нанести смертельный удар. Кроме того, за спиной и по бокам от нее стояли еще пять призраков, каждый из которых и по отдельности представлял собой серьезную боевую единицу. Возглавляемые же лисой, они превращались в маленькое, но непобедимое войско.

Мэй Линь неотрывно глядела на лису. При этом кожей, затылком, всем организмом она ощущала малейшее движение призраков за спиной. Внезапно лиса открыла рот. Мэй Линь инстинктивно вытянула руки ладонями перед собой, решив, что та изрыгнет заклятие, но лиса начала говорить.

– Мэй Линь, – шипящим шепотом говорила лиса, – послушай меня, Мэй Линь… Я не желаю тебе зла, я не враг тебе, Мэй Линь…

– Иди к черту! – крикнула Мэй Линь и, высоко подпрыгнув, попыталась достать лису ногой. Та, впрочем, легко уклонилась и продолжала говорить.

Мэй Линь знала, что если ты один, нельзя вступать с лисой в разговоры. Ее голос обладает особой магией, своим гипнозом она может заворожить человека, лишить его рассудка и потом убить.

– Послушай меня, мы с тобой союзники, – говорила лиса тем же шипящим голосом. – Зачем уничтожать друг друга, лучше сплотиться…

Мэй Линь заткнула уши руками, собрала все силы, с разбегу взбежала на сосну, сделала несколько шагов вертикально вверх, прыгнула, разворачиваясь в воздухе, и со всего маху нанесла ногой отчаянный удар по лисе…

21. Бегство

Ничего не скажешь, доверился гостеприимству даосов! И это у них называется справедливый суд?!

Не в силах удержаться, я с размаху ударил кулаком по стене. Та была каменная и даже не шелохнулась, а вот костяшки на моем кулаке тут же вспухли и заныли.

В какой-то миг я почти поверил, что меня отпустят на все четыре стороны, но дело обернулось совершенно неожиданным образом. Сначала этот сопляк, достопочтенный Рахимбда, потребовал доголосовать. Потом, когда выяснилось, что один из семи воздерживается, велели высказать свое мнение и наставнику Чжану. А наставник попросту предал гостя. Значит, он с самого начала собирался выдать меня лисам, просто хотел сделать это чужими руками, а самому на всякий случай сохранить лицо.

Когда наставник Чжан высказался за то, чтобы выдать меня лисам, славные ребята Люй Дунбинь и Хань Чжунли, которого все звали попросту Юньфаном, всерьез возмутились. Слова, которые они кричали почтенному старцу, даже у меня вызвали некоторую оторопь: «подлость» из них было самым мягким.

Однако старшины этой даосской лавочки, Ли Тегуай и наставник Чжан, показали характер и стояли твердо. Большинством проголосовано отдать – значит, так тому и быть. К тому же их поддержал Рахимбда.

Я заметил, что к этому Рахимбде большинство даосов относилось не то что с уважением, а даже как будто с некоторым страхом. А по мне, так ему и вовсе нечего было там делать, мальчишке среди взрослых людей. Впрочем, меня никто не спрашивал.

Итак, решение принято. Я думал, меня тут же и отведут к лисам, может быть, предварительно изрубив в колбасу для пущей аппетитности, однако процедура оказалась другая. Выдать меня хотели сразу по истечении ультиматума, а истекал он лишь завтрашним утром. Вечер и ночь я должен был провести в качестве пленника в том самом убежище, в котором сидел последние дни.

Убежище, как уже говорилось, сделано было на славу, это была пещера в скале. Отсюда бы и слон не вырвался, не то что человек. Так что сбежать я все равно не мог, тут даосы все рассчитали точно.

У меня было время обдумать свое невеселое положение, и я в который уже раз пожалел, что не послушался советов верного Сяо Гу. Глупо, просто глупо жертвовать собой ради других! Тем более что эти другие ни секунды не думали пожертвовать собой ради меня.

И последнее, что меня окончательно подкосило, – бегство Мэй Линь. Я был ошарашен. Думал, дурак, что уж кто-кто, а она меньше всего хочет отдать меня оборотням. К тому же она была единственным человеком, который мог влиять на наставника Чжана. И что же мы видим? Этот самый человек опрометью выбегает из зала, оставив меня в полном недоумении.

Мне показалось, что после этого наставник Чжан вздохнул с облегчением. Видно, все-таки при дочери ему было тяжело сдать меня лисам. Тем более непонятно, почему она убежала. Неужели для того, чтобы развязать отцу руки? Нет, не могу в это поверить…

Я ходил из конца в конец по каменному мешку. Было холодно, зубы стучали. Или, может, меня просто трясло от перевозбуждения. Я сел на лавку, попытался успокоиться, но нет, ничего не получалось. Меня трясло, как в лихорадке. Я поднялся и стал накручивать круги по камере.

Перед тем как запереть меня окончательно, У Цай предупредил:

– Дверь сломать и не пытайся, она заговорена. Только синяки набьешь.

Я скорчил рожу:

– Спасибо, что предупредил, отец родной.

Едва он ушел, я, само собой, попытался вышибить дверь ногами. Не вышло. Действовало ли заклятие или просто дверь была крепкая, но она даже не шелохнулась, когда я в нее ударил.

На шум заглянул У Цай, который дежурил снаружи, задел головой притолоку, охнул, потер макушку.

– Ну, чего еще? – спросил он недовольно.

– Вот, пытаюсь спасти себе жизнь, – отвечал я.

– Я же тебе сказал: не ломай, все равно толку не будет, – проворчал он, впрочем, беззлобно.

– Попробовать-то можно, – возразил я.

Он только головой покачал, широкая его физиономия выражала упрек.

– Странные вы все-таки люди, заморские черти… – сказал он. (Я заметил, что У Цай никогда не называл иностранцев как положено – ни вайгожэнь, ни кэжэнь, ни даже лаовай, а только янгуйцзы, «заморский черт»). – Почему-то думаете, что вы самые умные.

– Ну да, – сказал я иронично. – А на самом деле самые умные вы, китайцы.

Он только рукой махнул вяло.

– Что с тобой спорить… Все равно не поймешь.

Он уже было хотел уйти, но я остановил его.

– Скажи, – спросил я, – что со мной сделают лисы?

У Цай задумался. Лицо его помрачнело, но не потому, что он за меня переживал. Просто всякое упоминание об оборотнях вызывало у даосов самые неприятные чувства, начиная от изжоги и заканчивая прямой яростью.

– Ну, тут одно из двух, – сказал он. – Либо тебя обратят в какую-нибудь нежить вроде темных призраков, либо…

Он остановился.

– Либо что? – спросил я с замиранием сердца.

– Либо просто сожрут, как курицу.

Я поглядел на У Цая. Он неожиданно ухмыльнулся. Это меня взбесило.

– Доволен, что так все вышло? – спросил я.

Здоровяк смотрел на меня как-то странно. Улыбка медленно сползла с его лица. Несколько секунд он молчал, размышляя.

– Думал, что буду рад, – отвечал он угрюмо. – Но не рад почему-то.

– Ага, – сказал я. – Совесть заела. Вот лисы меня сожрут, а потом за вас примутся.

– Совесть ни при чем, – отмахнулся У Цай. – Если лисы тебя сожрут, Мэй Линь все время будет о тебе помнить.

Ах, вот оно что… У Цай считает, что Мэй Линь ко мне неравнодушна, и ревнует. Но я сейчас был не в том настроении, чтобы утешать несчастного влюбленного.

– А ты как хотел? – спросил его я. – С глаз долой, из сердца вон? Нет, брат, так не бывает. Если уж девушка полюбила, она так просто не забудет.

У Цай при этих словах побагровел от гнева.

– Кто тебе сказал, что она тебя любит? – прорычал он.

По правде, я и сам не очень-то был в этом уверен. Говорил только для того, чтобы позлить тюремщика. Впрочем, была у меня и еще одна небольшая мыслишка. Если У Цай потеряет самообладание и бросится на меня, я, пожалуй, отойду от своего всегдашнего человеколюбия и двину ему как следует. А там, чем черт не шутит, можно бы и сбежать из этого проклятого места, пусть уж сами разбираются со своими лисами, призраками и бесами.

Но пока я обдумывал украдкой эту светлую идею, У Цай внезапно переменился в лице, хитро ухмыльнулся и погрозил мне пальцем.

– Даже не пробуй, – сказал он.

– Чего не пробуй?

– Вот это, о чем ты сейчас думал…

– А ты знаешь, о чем я думал?

– Само собой.

Я ухмыльнулся.

– Думаешь, что можешь читать мои мысли?

– Твои-то? Запросто.

– И как это у тебя выходит?

– Это не так сложно, как кажется.

– И что для этого нужно?

У Цай посмотрел на меня снисходительно.

– То же самое, что и для остального: наука, талант, опыт.

– Какая наука? Психология, физиогномика?

У Цай разозлился.

– Что ты болтаешь? При чем тут ваши науки, когда у нас есть своя, лучшая на свете.

– Была бы она лучшая на свете, так вы давным-давно бы расправились с лисами, – не без ехидства заметил я.

У Цая передернуло, как бывало всякий раз, когда речь заходила об оборотнях.

– Ты ничего в этом не понимаешь, лучше помалкивай, – отрезал он и вышел из комнаты. Тяжелая дубовая дверь снова закрылась за ним, и я опять остался наедине с невеселыми мыслями.

Не надо было разводить долгие разговоры с У Цаем, просто броситься на него, сбить с ног и бежать – вот о чем я теперь думал. Но момент был упущен.

Я уселся на лавку и подобрал ноги. Меня обуяло какое-то странное безразличие. Я глядел перед собой и видел не каменные стены, а горы, поросшие темным лесом, бесконечные желтые долины, на которых дрожала под ветром пшеница, безмерные пропасти, заполненные голубым воздухом, как океанские глубины водой. Я сидел как завороженный и созерцал эти странные виды, внезапно открывшиеся передо мной.

Окна в мой темнице не было, поэтому я не знал, что сейчас – вечер, ночь или уже наступило утро. Это было неважно, я парил на крыльях какого-то странного морока, который нес меня все дальше и дальше над Китаем, над просторами моей далекой родины и потом на самый край света.

Сколько просидел я в таком состоянии, не знаю. Полчаса прошло или вся ночь, было не определить. Время словно остановило свое течение.

В себя я пришел от странного звука снаружи. Резко поднялся. Неужели уже утро? Последнее утро моей жизни… Сейчас войдут даосы и Рахимбда. О том, что будет дальше, я думать не хотел.

Однако я ошибся. Тяжелая дверь бесшумно открылась. На пороге возникла бледная Мэй Линь, за ней чернела ночь. Она тяжело дышала, на запястье у нее был синяк.

– Мэй Линь?! – вот уж кого я ждал здесь меньше всего.

На ней было синее ифу, в котором раньше я никогда ее не видел. Оно очень ей шло, в нем она казалась более стройной и изящной, чем обычно.

Мэй Линь подбежала ко мне, крепко стиснула мои плечи, запрокинула голову вверх и стала смотреть на меня. От ее взгляда у меня закружилась голова, я почувствовал какую-то странную слабость в ногах.

– Ты вернулась? – глупо сказал я.

– Да, – отвечала она. – Я не могла тебя бросить.

Я молчал. Она по-прежнему смотрела на меня странным глубоким взглядом.

– Утром меня выдадут лисам, – я не знал, что говорить, сказал первое, что пришло в голову.

– Не выдадут, – отвечала она, и в голосе ее послышалось легкое самодовольство.

Я посмотрел на нее внимательно.

– Не может быть… Совет поменял решение?

– Плевать на совет, – сказала она. – Никто тебя не заберет.

– Ты хочешь сказать… – начал было я, но она закрыла мне рот рукою.

– Не болтай зря. Время дорого, надо бежать.

Я убрал ее руку.

– Это глупо, – сказал я. – Глупо и очень опасно.

Она, кажется, удивилась. Подняла брови, посмотрела на меня вопросительно.

– Ты боишься?!

– Я ничего не боюсь. То есть боюсь не за себя. Но ты… Они поймут, кто меня освободил. Лисы начнут мстить тебе.

– Не начнут, – сказала она. – Мы бежим вместе.

Вместе? Я едва не задохнулся от неожиданности.

– С ума сошла! – сказал я.

– Может быть, – улыбнулась она.

– Так нельзя, – сказал я.

– Наверное, – согласилась она.

– Здесь твой дом, здесь твой отец, здесь все, чем ты живешь…

Секунду она молчала, опустив глаза, потом снова взглянула на меня.

– Это все неважно, – сказала она.

– А что важно? – Я откашлялся, у меня почему-то сел голос.

Секунду она глядела на меня молча. Потом ее губы дрогнули, открылись, словно она хотела сказать что-то сокровенное, но тут снаружи, через приоткрытую дверь, донесся крик совы.

Она вздрогнула и взглянула на дверь.

– Бежим! Времени совсем немного…

Она вытащила меня наружу. Мы оказались на улице, в полной темноте. Даже луна – и та скрылась за тучами.

Тут я вспомнил об У Цае, который меня охранял. В голову мне пришла ужасная мысль. Я остановился как вкопанный.

– Где У Цай? – спросил я.

Она засмеялась тихо, словно колокольчик прозвенел.

– Не бойся, он не пострадал.

И снова потянула меня за собой. Ее маленькая ручка обладала чудовищной, нечеловеческой силой, но я все-таки уперся и не пошел за ней.

– Послушай, – сказал я, стараясь придать своему голосу убедительности. – Ты совершаешь ошибку. Одно дело я – чужак, да к тому же иностранец. Я, в конце концов, уеду к себе, никто меня там не найдет. Рано или поздно обо мне забудут все – и лисы, и даосы. Но ты без них не можешь. Твоя жизнь и твоя смерть зависят от них, а их жизнь и смерть зависят от тебя. И если ты сбежишь со мной, обратного пути уже не будет. Ты это понимаешь?

Она стояла, потупив голову, как маленькая девочка, и носком упрямо ковыряла землю, словно вознамерилась проделать дырку и добраться до антиподов. Она явно не хотела меня слушать. Я решил попытаться еще раз.

– Мэй Линь, ты не должна…

– Ты гонишь меня? – перебила она меня, и было в ее голосе столько детской обиды и разочарования, что я растерялся.

– Я не гоню… Но лисы будут мстить! Они не пощадят никого – ни твоего отца, ни У Цая, ни других даосов, ни деревню. Они истребят тут все и пойдут дальше.

Она молчала.

– Ну что ты? – Я коснулся руками ее лица и поднял вверх. Было темно, но в свете звезд я увидел, что глаза ее полны слез. – Мэй Линь…

Она всхлипнула и потом, не выдержав, зарыдала в голос, не думая о том, что кто-нибудь из деревни может нас услышать. Я прижал ее к себе, она спрятала голову у меня на груди и горько, горько плакала.

Я гладил ее по волосам и шептал ей:

– Ну, прости… Прости меня, пожалуйста… Я виноват… Делай что хочешь, только не плачь…

Эти слова произвели на Мэй Линь магическое действие. Она шмыгнула носом, кивнула, утерла слезы, поглядела на меня с благодарностью, снова схватила за руку и повлекла за собой. Я уже не сопротивлялся и послушно бежал за ней следом. Мы неслись с такой скоростью, с которой, наверное, я не бегал никогда. Дорогу нам озарял лишь слабый свет звезд.

Я смотрел только вперед, на Мэй Линь, и потому не видел, как высоко над нами, на выступающем над пропастью камне возникла фигура, похожая на огромную летучую мышь. Она молча провожала глазами две темных точки, пока они окончательно не затерялись среди деревьев…

22. В погоню

Достопочтенный Рахимбда был в ярости.

Мир рушился, рушилось установленное равновесие, рушился вековой порядок вещей! И все из-за глупой девчонки Мэй Линь, влюбившейся в заморского черта! Все было бы ничего, если бы не странное упрямство лис, которые втемяшили себе в голову, что именно этот иноземный дьявол нужен им во что бы то ни стало. Лично ему было все равно – дьяволом больше, дьяволом меньше, – но лисы, если можно так выразиться, уперлись рогом. Чтобы заполучить этого Гаошаня, они – неслыханное дело! – готовы были объявить даосам войну. Не действовали ни уговоры, ни посулы, ни даже запугивания. А уж запугивать достопочтенный Рахимбда умел как никто, тут ему не было равных. Даже даосские старейшины леденели под его взглядом. Но лисы во что бы то ни стало хотели заполучить этого русского.

И он, Рахимбда, сделал все, чтобы выполнить их желание и сохранить спокойствие и мир. Даосы выдали иностранного гостя. Он был уже практически в руках у лис, оставалось только следовать заведенному порядку. И в этот миг вмешалась девчонка! Как сказал другой заморский черт, Шашибия [32]: «О женщины, вам имя – вероломство!»

И в самом деле, какой мужчина решился бы на столь откровенное коварство, столь явное предательство? А если женщина влюблена, то ее не удержит ничто – ни чувство долга, ни зов крови, ни воспитание. «Затем, что ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона!» – Пусицзин [33].

Может быть, кому-то эти строки и показались бы романтичными и исполненными глубокого смысла, но не достопочтенному Рахимбде. Всю жизнь свою вечно юный старец посвятил торжеству закона и порядка, борьбе с хаосом. И вот теперь все пошло прахом, одно неверное движение – и все здесь взорвется и обрушится в пустоту.

Да, достопочтенный Рахимбда был в ярости. Но его настроение не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывали лисы.

Когда утром Ли Тегуай, наставник Чжан, достопочтенный Рахимбда и хули-цзин по имени Юнвэй подошли к дому, где был заперт Гаошань, они увидели, что клетка пуста, а птичка упорхнула. Поначалу подумали, что это У Цай виноват, но спустя пару минут нашли его в кустах спеленутым с головы до ног и с кляпом во рту. Когда стало ясно, что иностранца выпустила Мэй Линь, Юнвэй взвыл и бросился на наставника Чжана. При других обстоятельствах достопочтенный Рахимбда с удовольствием посмотрел бы на такую схватку, хотя, признаться, на лиса бы ставить не стал – уж больно силен был даосский патриарх. Но сейчас дело было слишком серьезное. Ли Тегуай и Рахимбда оттащили Юнвэя в сторону.

Однако и сам наставник Чжан выглядел растерянно. Похоже, он был потрясен не меньше прочих. Рахимбда окинул Чжана опытным взором: нет, вряд ли он что-то знал. Следовательно, девчонка действовала на свой страх и риск. А значит, у лис не было повода развернуть полномасштабную войну.

Да только сами лисы думали по-другому.

Потребовалась вся искренность Ли Тегуая и все дипломатическое искусство Рахимбды, чтобы царица лис Хоху не то чтобы успокоилась, но хотя бы пришла в себя. При других обстоятельствах, конечно, Рахимбда крепко задумался бы, что за человек этот Гаошань и почему он так важен лисам. Но сейчас было не до того, сейчас важно было удержать лис и даосов от столкновения.

Переговоры закончились тем, что Хоху выдвинула новый ультиматум: в кратчайшие сроки отыскать беглеца и предать его в руки лис, а изменницу Мэй Линь, если та будет захвачена, примерно наказать. Когда ультиматум оглашался, Рахимбда опасался глядеть на даосского патриарха, опасаясь вспышки убийственного гнева, но, к его удивлению, наставник Чжан принял все условия спокойно. Более того, сказал, что он сам, лично отправится за беглецами в погоню и рано или поздно отыщет их.

– Не рано или поздно, а в кратчайшие сроки! – загремела Хоху.

Даже многоопытный Рахимбда еще не видел могущественную царицу лис в таком негодовании. О соблюдении ритуала-ли речи уже и не шло, надежда была только на то, что царица не бросится на Чжана прямо тут, чтобы вцепиться августейшими когтями в физиономию даоса.

Наставник Чжан, впрочем, смиренно снес все выкрики царицы. Единственное, что он попросил, – чтобы в помощь ему разрешили взять его воспитанника У Цая, поскольку он сам, ничтожный Чжан, стар и немощен и трудно ему будет одному справиться со своей негодной дочерью и подлым Гаошанем. Поразмыслив, царица милостиво разрешила ему взять с собой У Цая, но заявила, что отрядит с ними одного из оборотней, чтобы контролировал их действия.

Чжан не споря согласился. Такая покладистость насторожила Хоху.

– Попробуете хотя бы пальцем тронуть нашего посланника – страшная месть ждет всю деревню, – предупредила она.

– Я, недостойный, не смею обижаться на ваше недоверие, – кивал Чжан. – Однако клянусь вам, что сделаю все возможное, чтобы сохранить драгоценную жизнь вашего слуги.

Сопровождать наставника Чжана отправили Юнвэя.

Перед тем как отправиться ему в дом наставника Чжана, Хоху пожелала беседовать с ним.

Юнвэй был готов на все, но страшился одного вопроса. Именно его царица и задала первым делом.

– Где твоя сестра Фанлань?

Юнвэй вздрогнул, хотя и готовил ответ заранее. Впрочем, внешне он был спокоен, как мраморный Будда.

– Фанлань пропала прошлой ночью и не появлялась больше, – отвечал Юнвэй. – Вместе с ней пропали семь темных призраков. Я очень беспокоюсь о ней. Раньше она никогда не уходила, не предупредив меня.

– Думаешь, на нее могли напасть даосы? – спросила Хоху, постукивая пальчиками правой руки по нефритовому ожерелью на запястье левой: это было признаком тревожного нетерпения.

– Я не верю, что в своем коварстве они зашли так далеко, – с поклоном отвечал Юнвэй. – Возможно, у нее обнаружились какие-то срочные дела.

– Срочные дела, о которых не знаем ни я, ее повелительница, ни ты, ее брат? – прищурилась Хоху.

Юнвэй только молча поклонился.

– Не кажется ли тебе, что в последнее время твоя сестра отбилась от рук? – продолжала царица. – Помнишь того хэшана, которого мы не так давно отправили в нирвану? Мне кажется, она слишком долго слушала его глупые проповеди. Возможно, он заморочил ей голову своими бреднями.

Юнвэй снова вздрогнул. О, царица лис проницательна, ничто не укроется от ее взгляда! Но надо было что-то отвечать. Он ответит, ничего. Фанлань его сестра, и что бы ни случилось, ему придется отвечать за нее. Здесь и сейчас, и потом, и всегда, и везде… До гробовой доски и даже за ней.

– Как можно, – вкрадчиво сказал Юнвэй, – поставить на одну доску великую науку хули-цзин и людские суеверия? Скорее уж сестра моя погибнет в битве с даосами, чем даст себя увлечь разным буддийским глупостям.

Некоторое время царица хранила мрачное молчание. Затем подняла глаза на Юнвэя, полыхнув зеленым огнем.

– Да, Юнвэй, я надеюсь на это, – сказала она угрожающе. – Ибо лучше погибнуть ей в бою с даосами, чем предать наше дело. Муки, которым она подвергнется, нельзя будет сравнить ни с чем, и ты это прекрасно знаешь.

Юнвэй молча поклонился царице и вышел вон…

На следующее же утро они выехали в путь. Ехали на старом грузовичке, принадлежащем Чжану, вел его У Цай. Впереди, в кабине, было как раз три места. И хотя Юнвэй обществу двух даосов предпочел бы жесткий и тряский кузов, но нельзя было проявлять слабость. Пусть увидят, что они ему безразличны, пусть узнают, какова сила характера лис.

Юнвэй хотел было взять с собой нескольких темных призраков, но наставник Чжан воспротивился.

– Незачем привлекать к себе лишнее внимание, – сказал Чжан. – А там, где появляются призраки, сразу оживляется и начинает колобродить разная нечисть.

– Кого это вы называете нечистью, почтенный Чжан? – недовольно поинтересовался Юнвэй. – Уж не хули-цзин ли?

– Нечисть – понятие широкое, – туманно отвечал Чжан. – Под этим словом всяк волен понимать что-то свое.

– Да, – язвительно кивнул Юнвэй. – Мы, например, под этим словом разумеем даосов.

У Цай гневно покосился на оборотня, но Чжан успокаивающе постучал ладонью по его руке: дескать, не стоит волноваться. Некоторое время ехали молча, старый даос безмятежно подрезал ножом отросшие ногти, У Цай, насупясь, держался за баранку.

Первым молчание прервал У Цай.

– Давно хотел спросить, да все случая не представлялось, – сказал он, недобро косясь на оборотня. – Зачем вы охотитесь за людьми? Неужто впрямь жарите и жрете?

– Почему же сразу жарите? – промурлыкал Юнвэй, немедленно приходя в хорошее настроение. – Можно и варить, а также тушить и готовить на пару. Лично мне больше всего нравятся маринованные заживо.

Гримаса отвращения показалась на лице здоровяка, однако от вопроса он не удержался.

– Это как – заживо? – спросил он, даже не стараясь убрать гадливость с лица.

– Очень просто, – отвечал лис. – Готовится маринад, заливается в бочку, и туда же сажается человек. Потом бочка закрывается наглухо, выдерживается три месяца…

– Перестань, – мягко попросил Чжан.

Он повернулся к У Цаю. Руки молодого даоса, лежавшие на руле, тряслись, и было непонятно, отчего: то ли оттого, что дорога неровная, то ли от ненависти к лису.

– Он дразнит тебя, – сказал Чжан У Цаю. – Лисы уже много веков никого не едят. Во всяком случае, к телу они не притрагиваются. Лисы поражают и уничтожают душу.

– Поражаем! – не сдержался оборотень. – Что значит «поражаем»?

– Лиса – это соблазн, – продолжал старик, как бы не замечая настроения Юнвэя. – Власть, слава, сила, деньги – все это орудие лис. Словно мерзкую бациллу, впрыскивают в души людей они эти страсти, и эта бацилла начинает множиться и пожирать человека изнутри.

Лис ухмыльнулся и захлопал в ладоши.

– Браво, – сказал он. – Браво и бис! И это ваш патриарх? Неужели за столько лет нельзя было, наконец, придумать что-нибудь поумнее старых побасенок о людских пороках и грехах? Не верь ему, парень! Лисы – это главная сила современной цивилизации. Если бы людьми не двигала алчность, тщеславие, жажда власти, кто бы придумал все то, чем мы сейчас наслаждаемся, начиная от «Черного квадрата» Малевича и заканчивая Интернетом? Архитектор не сядет за чертеж, музыкант – за рояль, художник – за мольберт, если они не будут знать, что позже, спустя месяцы или даже годы их ждет слава, успех, преклонение и деньги. А уж о разных технических гениях и говорить не приходится. Когда человек мал, ему и нужно немного: бутылочка с молоком да свежие пеленки. Когда он вырастает, ему нужна вся Вселенная. Так же и с человечеством. Когда оно совсем юное, оно думает только о том, как бы прокормиться и не умереть от болезней. Когда человечество созревает, оно устремляет свои взгляды гораздо дальше, к иным мирам. И вот тут на помощь ему приходим мы, лисы.

– Не старайся, – прервал его У Цай. – Ты кажется, забыл, что перед тобой даосы. Прибереги свое красноречие для дураков из числа простых смертных.

Юнвэй только плечами пожал.

– Истина, как известно, от повторения не тускнеет, – заметил он.

И поскольку никто ему ничего на это не ответил, оборотень вкрадчиво осведомился:

– А собственно говоря, куда мы направляемся?

– Для начала – вниз, к подножию гор, – отвечал наставник Чжан.

– А потом?

Чжан несколько секунд молчал, затем выговорил тяжело:

– Потом будет видно.

* * *

Поезд до Пекина шел пять часов.

Все пять часов Мэй Линь проспала, прикорнув к моему плечу. Бедная девушка не выдержала перегрузок вчерашней ночи.

Я и сам вымотался до невозможности – ночной переход в сорок километров кого угодно выбьет из колеи. И это еще мы шли коротким путем, по тайным лесным тропам. Если бы двинулись по автодороге, и за сутки не добрались бы до вокзала. Впрочем, мы тогда вообще никуда бы не добрались, нас перехватили бы на полпути.

Синяк на руке Мэй Линь почти пропал, только легкая желтая тень напоминала о том, что он тут был когда-то. Сон ее был тревожен, полуоткрытые губы вздрагивали, словно силясь что-то произнести, время от времени пальцы сжимались в кулаки. Потом кошмары покидали ее, дыхание успокаивалось, лицо становилось безмятежным. Однажды я услышал имя Будды Амиды, оно с тихим шелестом сорвалось с ее уст.

Это было немного странно: по-моему, Будда не входит в пантеон даосских богов. Впрочем, в некоторых даосских храмах можно встретить статую богини милосердия, бодхисаттвы Гуаньинь. Иногда она занимает там одно из центральных мест. Обычно это храмы на юге, посвященные Матери Дракона, которая воплощает стихию воды. Мать Дракона – одно из самых чудовищных созданий, с которыми имеют дело даосские заклинатели. Единая в трех лицах – мать, царица и смерть, – она обладает такой всесокрушающей силой, что все заклинания и барьеры против нее бессильны. Единственная, кто может ее умилостивить и успокоить, – милосердная бодхисаттва Гуаньинь.

Я припомнил, что в некоторых даосских сектах Будду почитают как одно из воплощений даосского Тайшан Лаоцзюня. Буддисты, правда, такой интерпретацией недовольны: с какой стати верховное существо, самосущностное и самодостаточное, привязывать к даосскому идолу?

Время от времени я возвращался мыслью к даосской деревне и с некоторым злорадством думал о том, что сейчас там творится. Шум там наверняка поднялся немаленький: пленник сбежал, а вместе с ним и дочь патриарха. Что теперь скажут лисы? Точнее даже, не скажут – что они скажут, догадаться легко, – что лисы станут делать теперь? Самое малое – разнесут деревню вдребезги…

Сейчас мне не было жаль даосов – слишком легко они бросили меня на произвол судьбы. Они ведь знали, что собой представляют лисы. Сама мысль об оборотнях, я видел, вызывает в них внутреннее содрогание. И так просто, походя отдать в лапы этих тварей ни в чем не повинного человека? Нет, они получили по заслугам, и нечего их жалеть.

Единственный человек, который заслужил сочувствие, – это Мэй Линь. Ну так она и ехала сейчас со мной, вместо того чтобы объясняться с разъяренными лисами, как это делали ее папаша и вся их даосская компания.

Поезд мягко затормозил у Центрального вокзала Пекина. Мне было жалко будить Мэй Линь, так безмятежно она спала. «Может быть, вынести ее на руках?» – подумал я, но сразу же понял, что идея сомнительная. Вид иностранца, несущего на руках китайскую девушку, наверняка вызовет переполох у обывателей и ненужный интерес полиции.

Все остальные пассажиры уже вышли, в вагоне оставались только мы двое.

Я вздохнул и погладил Мэй Линь по черным, как вороново крыло, волосам. Сначала она только мурлыкнула что-то и еще теснее прижалась ко мне, но вдруг в ней сработал какой-то внутренний страж. Она сделала гигантский прыжок и оказалась в середине вагона.

– Кто здесь?! – крикнула она, дико озираясь по сторонам.

– Успокойся! – Я порадовался, что вагон был пустой. Я и сам испугался ее реакции. Может быть, ей опять приснился кошмар.

Секунду она смотрела на меня исподлобья, потом, видимо, узнав, улыбнулась. Эта улыбка была такой радостной, что сердце мое поневоле дрогнуло.

– Уже приехали? – сказала она. – Что же ты меня не разбудил?

Я хотел сказать, что как раз будил ее, но она, не слушая, схватила меня за руку и потащила прочь из вагона. Мы стали проталкиваться через толпу, которая беспорядочно сновала по огромному вокзалу в разных направлениях.

Толпы хаотично метались от одной стены к другой, сталкивались, перемешивались друг с другом, бежали обратно, вбок, чуть ли не на потолок лезли – а могли бы просто оглядеться по сторонам и понять, нужно ли вообще в эту сторону бежать.

В такой давке любой иностранец запросто мог потеряться и безвольно мотаться от одной стены к другой, но Мэй Линь была настоящей жительницей Китая и легко прокладывала дорогу среди озабоченной железнодорожной публики.

Выбравшись из здания вокзала, мы первым делом поймали такси. Мэй Линь велела шоферу ехать в район озера Хоухай. Ехали мы молча: не хотелось разговаривать при шофере, который и без того с нездоровым оживлением оглядывал нас, видимо, прикидывая, какие отношения связывают иностранца и местную девушку. Наконец я не выдержал.

– Лучше на дорогу смотри, – велел я ему. – Врежешься в какое-нибудь дерево – мы тебе ремонт оплачивать не будем.

Таксист обиделся и надулся не хуже японской рыбы фугу. Остаток дороги он ни разу на нас не взглянул. Правда, когда мы расплатились по счетчику, пытался еще требовать сяофэй, чаевые, однако Мэй Линь так на него глянула, что у него слова застряли в глотке.

Парк Хоухай был застроен сыхэюанями – четырехугольными двориками, в каждом из которых находилось по несколько домов. Это были своего рода небольшие поместья, оставшиеся еще с дореволюционных времен. И тогда, и сейчас в них жили весьма почтенные и очень небедные люди.

Мы подошли к двери одного из сыхэюаней. На двери красовался перевернутый вверх ногами красный иероглиф фу, «счастье». Очевидно, остался еще с Нового года, когда такие иероглифы вывешиваются на всех домах для привлечения счастья и удачи.

Мэй Линь позвонила в дверь. Спустя несколько секунд раздалось легкое гудение, и стальная дверь отъехала в сторону.

Мы вошли внутрь. Дверь, которая нас впустила, тут же закрылась за нашей спиной. Неожиданно для себя мы оказались в небольшом предбаннике, ограниченном со всех сторон, а также сверху толстыми дубовыми пластинами. Только пол был железный да закрытые двери с обеих сторон.

Прямо на нас пялился глазок видеокамеры. Мне стало как-то не по себе.

– Это только нас тут с такой помпой встречают или всех вообще? – поинтересовался я.

– Это для безопасности, – сказала Мэй Линь. – Если ты не понравился хозяину, через тебя пропустят двадцать тысяч вольт. Или закачают сюда ядовитый газ.

– Интересно, – мрачно сказал я. – А это хозяин решает, как тебя убить, или можно самому выбрать?

– Ты гость, так что можешь выбрать сам, – любезно отвечала Мэй Линь, неожиданно обнаружив склонность к брутальному юмору.

Между тем нас, видимо, по-прежнему изучали через видеокамеру и впускать не торопились. У меня появилось неприятное ощущение, что хозяину мы не понравились и что сейчас как раз воспоследует тот самый удар в двадцать тысяч вольт. На счастье, Мэй Линь подняла руку и помахала прямо в камеру.

– Дядюшка Дигун! Открой, это я, Мэй Линь!

– А с тобой кто? – донесся из динамика ворчливый голос.

– Это мой друг, заморский черт по имени Алекс, очень хороший человек, – прокричала Мэй Линь.

– До чего дожили, – пробурчал невидимый дядюшка Дигун. – Заморские черти уже называются хорошими людьми. Что же дальше-то будет, я вас спрашиваю?

Однако дверь все-таки открылась, и мы с Мэй Линь вошли внутрь.

Сыхэюань устроен был очень мило и даже, я бы сказал, с большой любовью. Вдоль четырех стен стояли, как и положено, четыре жилых павильона, между ними располагался дворик. Обычно в китайском доме дворик этот выложен камнями, а в центре его стоит какая-нибудь пальма в кадке. Здесь, однако же, не было ни камней, ни кадок. Двор был превращен в небольшой цветущий сад, где в строгом порядке рассажена была хурма, розовые кусты и пионы. Над всем этим великолепием возвышался серебряный абрикос, дерево гингко.

Вскоре, впрочем, разглядывание ботанических красот пришлось прекратить. В сад из неприметной двери в левом павильоне вышел хозяин всего заведения, тот самый дядюшка Дигун. За свою жизнь я много повидал разного: людей, животных и даже оборотней. Но дядюшка Дигун был самым удивительным существом, которое я когда-либо встречал.

Одет он был во что-то среднее между наволочкой и пододеяльником. Эту цветастую хламиду, буквально испещренную разнокалиберными дырками, похоже, он впервые надел, когда был еще юношей. На ногах у дядюшки было что-то вроде японских деревянных сандалий гэта. Выше щиколоток ноги прикрывались только волосами, такими густыми и курчавыми, что они сделали бы честь любому заморскому черту.

Сам дядюшка Дигун был таким сгорбленным и низеньким, что едва доставал Мэй Линь до плеча, мне же он приходился буквально по пояс. Длинные голые руки с узловатыми пальцами выпростались из наволочки и висели почти до самой земли, так что при ходьбе можно было, наверное, опираться на них вместо костылей.

Большой череп Дигуна был похож на молодую картошку, вытянутый и блестящий. Впрочем, кое-где волосы еще сохранились и жестко кустились за ушами. Брови были такими густыми и нависали над глазами так низко, что глаз не было видно почти вовсе. Только иногда, в минуты наибольшей опасности или раздражения, глаза вдруг выглядывали наружу, наносили укол и тут же прятались обратно, в привычную чащу.

Нос Дигуна свисал вниз чувствительной грушей, расширяясь к концу. Несмотря на свои размеры, нос этот был очень подвижен и все время как будто что-то вынюхивал, может быть, даже что-то съедобное. Уши хозяина были маленькими, но аккуратными и вовсе не походили на слоновьи лопухи, которые китайцы обычно приписывают архатам и мудрецам.

Мэй Линь подскочила к Дигуну и порывисто обняла его.

– Дорогой дядюшка, я так рада тебя видеть!

Было видно, что старик растроган. Он похлопал девушку по плечу и повернулся ко мне. Его маленькие глазки выдвинулись из-под бровей и внимательно меня исследовали.

Я робко подал хозяину руку, которую он цепко сжал своей клешней. Некоторое время он не выпускал мою ладонь и шевелил пальцами, как бы пробуя меня на вкус.

– Что привело в мой бедный дом такого знатного иностранца? – спросил он, глядя одним глазом на меня, а другим – на Мэй Линь.

Мэй Линь сделалась вдруг необыкновенно серьезной.

– Дядюшка, пойдем-ка в дом, здесь разговаривать небезопасно, – сказала она повелительно.

Удивительный старик крякнул, но послушно последовал за ней в центральный павильон. Туда же двинулся и я, решив помалкивать, пока ситуация не прояснится окончательно.

Обстановка в доме была самая патриархальная, если не сказать средневековая. Вместо кровати был кан, зимой подогреваемый при помощи угля. Большой лакированный письменный стол с четырьмя драгоценностями ученого кабинета указывал на то, что тут живет человек, не чуждый радостей изящной словесности и живописи. Книжные шкафы заполняли книги, в том числе и пухлые рукописи, на стенах висела каллиграфия – не исключено, что выполненная самим хозяином.

Не было тут ни электрической батареи, ни даже кондиционера – вещи, совершенно необходимой в каждом пекинском доме, ведь лето здесь бывает совершенно беспощадное. Не было тут и компьютера или хотя бы игровой приставки. Единственной уступкой, которую хозяин сделал цивилизации, был большой плоский телевизор и круглая спутниковая антенна, прикрепленная к крыше, – ее было видно даже из дома.

Мы уселись кругом: Мэй Линь и я – на деревянных жестких креслах, хозяин – на кане. Дигун заварил нам духовитого лунзцина – вкус, судя по всему, был у нашего хозяина невзыскательный, – выложил на стол финики цзао, сладковатые пекинские нянь-гао с желейной текстурой и почему-то клубничное варенье – я и не думал, что его едят в Китае.

Пока чай настаивался, Мэй Линь поведала дядюшке Дигуну о наших злоключениях. Слушая ее, старик только крякал да головой качал.

– Вот, значит, как, – сказал он, когда Мэй Линь наконец замолчала. – Выходит, вы теперь в бегах?

– Да, дядюшка, – почтительно кивнула Мэй Линь.

– Получается, за вами лисы гонятся?

– Получается, так, – согласилась Мэй Линь.

– А еще получается, что за вами гонится и сам старый Чжан, – заключил Дигун.

Мэй Линь заморгала ресницами.

– С чего ты это взял?

– А то сама не догадываешься, – усмехнулся старик. – Ты волю отца нарушила, пленника выпустила, неужели он стерпит такое? Нет, он сам первым делом за тобой отправится – примерно наказать за непослушание.

Мэй Линь помрачнела. Было видно, что эта новость ее не обрадовала.

– Что же делать, дядюшка? – спросила она. – От лис-то мы еще спрячемся, но вот отец непременно найдет меня.

– Найдет, – согласился Дигун. – Еще как найдет! А после того как он вас найдет, найдут вас и лисы.

– Почему ты так думаешь?

– Да потому что лисы наверняка думают, что он с тобой в одной связке. И, скорее всего, пошлют какого-нибудь оборотня за ним шпионить. И только Чжан сюда нагрянет, как за ним явится целая лисья армия.

Мэй Линь встала. Вид у нее был решительный.

– Куда собралась? – спросил ее Дигун.

– Спасибо вам за гостеприимство, дядюшка. Нам надо уходить.

– Куда это вам уходить? – ухмыльнулся Дигун.

– Пока не знаю, но медлить мы не можем. В любой момент тут появится отец, а за ним – лисы.

– Почему ты так решила?

– Ты же сам сказал… – Вид у Мэй Линь был растерянный.

– Я сказал, что если отец найдет вас, то найдут и лисы.

– Ну да… – Мэй Линь по-прежнему не понимала, о чем речь.

– А кто тебе сказал, что отец будет вас искать – по-настоящему, а не для отвода глаз?

Вид у старика был чрезвычайно довольный. Мэй Линь села. Она глядела на Дигуна, и по лицу ее тоже начала расползаться широкая улыбка.

– Правда… А я и не подумала.

– Это ты потому не подумала, что вы, молодежь, иначе воспитаны, чем мы. Да где это видано, чтобы старина Чжан выдал собственную дочь на поругание каким-то лисам? Не будет этого никогда!

Мэй Линь улыбнулась: обрадованно – Дигуну и ласково – мне. Теперь мы могли не торопиться и, наконец, вздохнуть спокойно…

23. Дух горы Цзиншань

Вечером мы с Мэй Линь сидели во дворе и пили чай «мохнатые пики». Стрекотали цикады, а цветы пахли так оглушительно, что кружилась голова. Дигун возился рядом по хозяйству.

– Что за человек наш хозяин? – спросил я у Мэй Линь, наблюдая, как Дигун сноровисто опорожняет огромную бочку воды едва не с него ростом.

Мэй Линь улыбнулась.

– Он был человеком, – сказала она, – много лет назад.

Я поперхнулся чаем и некоторое время не мог откашляться. Мэй Линь лукаво разглядывала меня.

– Что значит «был»? – сказал я, когда, наконец, смог восстановить дыхание.

– Он был чиновником для особых поручений при последнем императоре династии Мин.

Я оглянулся на Дигуна, который успел уже перейти в другой конец дома.

– Династия Мин прекратилась в 1644 году, – сказал я. – Выходит, ему около четырехсот лет. Неплохо выглядит для своего возраста.

– Уже несколько столетий он дух горы Цзиншань, – продолжала Мэй Линь.

– Я так понимаю, это повышение в должности, – сказал я, улыбнувшись. – Императоры приходят и уходят, а гора Цзиншань стоит тысячелетиями.

Мэй Линь рассеянно кивнула – она любовалась розовым цветком, в который как раз залезла нахальная пчела. Та собирала нектар, цветок подрагивал, Мэй Линь наблюдала за этим с легкой улыбкой. Но мне, признаться, было не до любования красотами природы. Казалось, чего я только не видел – и лис-оборотней, и даосов, и даже темных призраков. Но дух горы Цзиншань, да к тому же бывший чиновник – это, пожалуй, чересчур.

– Дело не такое редкое, как ты думаешь, – сказала Мэй Линь, словно прочитав мои мысли. – Со времен Цинь Шихуанди чиновники часто примыкали к даосским орденам. Некоторые, как, например, Су Дунпо, достигли кое-каких результатов на пути к бессмертию, но тех, кто продвинулся по-настоящему серьезно, широкая публика не знает. Дигун из их числа. Он то, что называется земной бессмертный.

Эту классификацию я знал.

Когда человек находит себе подлинного учителя и становится на путь учения дао, первым достижением на этом пути является достижение состояния жэнь-сянь, человеческого бессмертного. По сути дела, это просто очень здоровый, сильный, не подверженный болезням и бытовым неурядицам человек, который в полной мере реализует свое предназначение в мире людей. Если человек начал тренироваться в юном возрасте, эта стадия достигается легко и быстро, поскольку ни тело, ни сознание еще не испорчены долгой неправильной жизнью, проще говоря, он еще не состарился и не приобрел серьезных болезней. Если же человек начал тренироваться поздно, ему нужно вернуть это юношеское состояние тела и ума. Это может занять некоторое время.

Следующая ступень на пути совершенствования – так называемый ди-сянь, он же земной бессмертный. Земной бессмертный уже может жить почти бесконечно, однако тело его не становится неуязвимым. Поэтому земного бессмертного можно ранить или даже убить…

Однако, согласитесь, одно дело читать мифы и сказания и совсем другое – видеть подобное чудо самому. Конечно, может быть, Мэй Линь пересказывала просто легенду о старом человеке. Но, с другой стороны, зачем ей врать? И если есть на свете даосы и оборотни, почему не быть земному бессмертному, бывшему чиновнику, а ныне духу горы Цзиншань.

– Постой-постой, – сказал я, – дух горы Цзиншань? Это что-то вроде гениус лоци, местного духа-покровителя? Поэтому он так и называется – Дигун, то есть Князь Земли?

– Неважно, как он называется, – сказала Мэй Линь. – Важно, что́ он такое на самом деле. А называть его можешь как тебе нравится.

Тут она наклонилась ко мне поближе, так, что я ощутил исходящий от нее аромат свежести, и прошептала:

– Но будь с ним осторожен!

– А что? – спросил я, тоже понижая голос.

– Он слишком долго жил в одиночестве. У него много странностей. Мне он не опасен, а вот тебе нужно держать ухо востро.

Прямо скажем, радости от такого заявления я не испытал. Жить рядом с бессмертным, опасным своими странностями – удовольствие ниже среднего. Тем не менее я кивнул и снова покосился на Дигуна, однако в доме его уже не было. Я завертел головой, пытаясь понять, куда же девался старик, и вдруг увидел, что он прямо передо мной.

Несколько секунд он стоял молча и просто разглядывал меня из-под нависших бровей, словно изучая. Потом хмыкнул чему-то и сказал:

– Говорят, ты неплох в бою?

Я покосился на Мэй Линь, но все-таки промямлил:

– Слухи преувеличены.

– Хочу попробовать сам, – голосом, не терпящим возражений, заявил Дигун.

Я подумал, как же это он собирается со мной драться, если с трудом достает мне до пупа. Видно, на моем лице отобразилась некоторая растерянность, потому что старик ухмыльнулся и сунул мне в руки шест.

– Драться будем вот этим.

Я даже не заметил, откуда шест взялся в его в руке, но уточнять не стал. Шест так шест – оружие не хуже прочего. А шансы, конечно, оно уравнивает. Одно дело – избивать его руками и ногами, другое – скрестить шесты. Тут уже решает не сила и масса, а исключительно гунфу, мастерство.

Я поднялся со стула. Отполированный ладонями бессмертного, шест лежал в руке ладно, словно по ней и был сделан.

– Шест гунь – основа основ любого вооруженного боя, – наставительно сказал Дигун. – Если ты не хочешь убивать противника, можно вывести его из строя, не нанося ран и увечий. А можно и уничтожить одним движением.

Он снова хитро поглядел на меня, и в следующее мгновение его шест свистнул в паре миллиметров от моего лица. Не то чтобы я был не готов к такому повороту событий, но удар оказался слишком уж быстрым. Я даже не уверен, что это был удар. Показалось, что просто что-то сверкнуло мимо и ослепило на миг.

– Хорошая реакция, – одобрительно заметил Дигун.

– Реакция? – удивился я. – Какая там реакция, я только моргнуть успел!

– Зато как быстро моргнул!

Мэй Линь на своем стуле зажала рот руками, чтобы не расхохотаться.

«Издевается!» – рассвирепел я и взял шест наизготовку. Дигуна два раза не нужно было просить. Спустя мгновение мы бросились друг на друга.

Вообще-то говоря, шестом я владею неплохо. Не так, конечно, хорошо, как рукопашным боем, но тоже неплохо. Во всяком случае, мне так казалось до сегодняшнего дня. Но Дигун показал мне, что я жестоко заблуждался на сей счет.

Мы сходились бессчетное количество раз, и всякий раз я оказывался поверженным на землю. Надо отдать должное Дигуну, он ни разу не ударил меня как следует, так, чтобы было больно, но легче от этого не стало. Мне стыдно было за себя перед Мэй Линь, я старался не смотреть в ее сторону.

Так меня роняли разными способами примерно с полчаса. Наконец, видимо, пожалев мое самолюбие, Дигун решил тренировку закончить.

– А ты ничего, – сказал он. – Признаться, я ожидал худшего.

– Куда уж хуже, – хмуро сказал я.

– Нет-нет, для смертного очень неплохо, – не согласился Дигун. Он доверительно склонился в мою сторону и сказал, понизив голос: – В тебе есть гунфу.

– Все мое гунфу – по земле валяться, – отвечал я, отряхиваясь от пыли. Я никак не мог успокоиться. Какой стыд, вот тебе и великий воин! Какой-нибудь японец на моем месте, наверное, пошел бы и покончил жизнь самоубийством…

Я покосился на Мэй Линь. Она перестала смеяться и теперь глядела на меня сочувственно. Черт с вами, не нужно мне вашего сочувствия, как-нибудь обойдусь – поди, не японец!

– Я забыла тебе сказать, у Дигуна есть прозвище Волшебный Шест, – несколько виновато произнесла Мэй Линь.

Я ничего не ответил: мне было все равно, какое у него прозвище, хоть Волшебный Веник, мне от этого не легче.

Но Мэй Линь не отставала.

– Знаешь ли, что означает это прозвище? – спросила она.

«Не знаю и знать не хочу!» – подумал я. Однако вслух сказать такое было нельзя, и я пробурчал:

– Что же оно значит?

– Оно значит, что Дигуну нет равных под небесами в искусстве владения шестом, – отвечала Мэй Линь.

– Слухи преувеличены, – сказал Дигун и неожиданно подмигнул мне. – А вообще говоря, есть смысл тобой заняться. Из тебя может выйти толк…

Я не знал, что мне делать: злиться или радоваться, однако, похоже, мое позорное поражение совершенно никого не удивило. Судя по всему, это предполагалось само собой разумеющимся. Сгоряча я хотел было предложить Дигуну матч-реванш, на этот раз в рукопашной, без волшебных даосских шестов и самодерущихся мечей, но, к счастью, быстро опомнился. Хорош бы я был, вызывая на бой карлика в два раза меня меньше. А если, не дай бог, и тут бы проиграл? Все же человек четыреста лет совершенствуется в боевом искусстве, вот у кого гунфу должно быть поистине необъятным…

Вскоре настала ночь. Луна была яркой и такой огромной, что казалась ненастоящей, как в театре. Мэй Линь заявила, что завтра мы поднимемся не позже пяти, поэтому пора уже ложиться спать.

Спать меня Дигун уложил в задней комнате. Принес постельное белье, сам, что было знаком особого уважения, расстелил его. После чего уселся тут же, на расстеленную постель и стал глядеть на меня пронзительным взглядом. Я, повинуясь какому-то безотчетному ощущению, молча сел рядом. Так мы сидели довольно долго, Дигун как будто к чему-то прислушивался. Наконец, когда я думал, что он просто заснул сидя и никогда не выйдет из комнаты, и уже подумывал о том, чтобы самому пойти поискать другую комнату для ночлега, Дигун поднял брови и заговорил.

– Скажи, давно ли ты знаком с Мэй Линь?

– Несколько дней, – отвечал я.

Дигун задумчиво кивнул.

– Значит, ты знаешь ее совсем мало. Тогда понятно…

– Что понятно? – рассердился я.

Эта вечная манера даосов говорить недомолвками могла вывести из себя даже статую нефритового Будды.

– Понятно, что ты не замечаешь за ней некоторых странностей.

Я вспомнил, что мне говорила Мэй Линь насчет странностей самого Дигуна, и по спине у меня побежали мурашки. Конечно, под рукой у Дигуна сейчас нет его волшебного шеста, но долго ли выхватить из широкого рукава нож? Быстрое, как удар молнии, движение – и одним великим воином станет меньше.

– Не бойся, – сказал Дигун, – я тебе не опасен.

Похоже, они все тут телепаты, эти даосы-оборотни-духи, один я вынужден всем верить на слово. Дигун понизил голос и наклонился ко мне.

– Опасны другие, – сказал он доверительно. – Но ты не беспокойся, я сумею тебя защитить.

С этими словами старый дух поднялся с кана и двинулся прочь.

А я остался в полном недоумении. От кого он хочет меня защитить? От Мэй Линь? Так ведь это Мэй Линь спасла меня от хули-цзин, пойдя наперекор всему, даже собственному отцу. И вот теперь я должен ее опасаться? Нет, старичок явно повредился в уме. Но что делать мне? Если я усну, а у него будет обострение, такой ведь и зарезать может. А лежать в чужом сыхэюане с перерезанным горлом в мои планы отнюдь не входило.

Я решил не спать всю ночь и посмотреть, чем дело кончится. Как только я об этом подумал, в голову мне пришла страшная мысль: а ведь Мэй Линь тоже может пострадать. Дигун-то считает ее странной, считает, что с ее стороны исходит опасность. Следовательно, куда он пойдет сейчас?

Меня пробил озноб. В одно мгновение я был на ногах. Ступая легко, чтобы не скрипнула половица, вышел из комнаты.

Спальня Мэй Линь находилась в другом конце дома. Было темно, но сквозь большие окна светила луна. Света было достаточно, чтобы озарить дорогу. По пути я на всякий случай прихватил садовые ножницы – какое-никакое, а оружие.

Спустя минуту я был уже у двери Мэй Линь. Сначала хотел тихонько постучаться, но потом подумал, что старик может быть уже внутри. Я затаил дыхание. Ни единого звука не доносилось из комнаты. Что, если я опоздал?!

Резким движением я распахнул дверь.

Внутри мирно горела свеча, на несмятой постели лежала открытая книга, но Мэй Линь в спальне не было. И никаких следов борьбы – тоже.

Я выскочил из комнаты, бросился по коридору, по пути открывая все двери, и вдруг увидел нечто такое, отчего замер, не в силах двинуться с места. В окно лился ровный свет огромной желтой луны, и в этом свете посреди двора парила в воздухе Мэй Линь.

Лицо ее было неподвижным, белым, словно бумага, халат, ниспадавший широкими складками, медленно шевелился. Внизу так же неподвижно стоял Дигун. Взгляд его был устремлен вверх, на Мэй Линь. Медленно, шаг за шагом, как бывает в кошмарном сне, я передвинулся к двери и открыл ее.

Неподвижные губы Дигуна дрогнули, и он произнес, по-прежнему глядя на Мэй Линь.

– Подлый оборотень, думала меня обмануть? Куда ты девала настоящую Мэй Линь?

Я стоял и слушал, затаив дыхание, и никак не мог уловить смысла сказанного. По отдельности все слова были понятны, но вместе как-то не складывались.

– Старик, напрасно ты ввязался в эту историю, – отвечала ему Мэй Линь. – Мы просто переждали бы здесь несколько дней, пока я не нашла бы надежное убежище для Гаошаня…

«Кто такой Гаошань, интересно? – вяло подумалось мне. – Ах да, это я и есть Гаошань. А зачем мне убежище?»

– Не знаю, что делать с тобой теперь, – говорила Мэй Линь, и на лице ее отразилась мука. – Убить тебя я не могу, но и оставить в живых – тоже. Ты ведь не сможешь держать язык за зубами, и тогда нас найдут.

– Конечно вас найдут, – отвечал Дигун. – Потому что вы шагу отсюда не ступите. Ни ты, ни Гаошань…

– Кто же мне запретит? – высокомерно спросила Мэй Линь. – Уж не ты ли?

Я все никак не мог понять, как же это она висит в воздухе.

– Придется, видно, сделать это вашему недостойному слуге, – ерничая, поклонился Дигун.

– Побеспокойся лучше о себе, – хмуро сказала Мэй Линь, и в глазах ее почему-то зажегся голубой огонь.

– О чем мне-то беспокоиться? – Дигун пренебрежительно пожал плечами. – Кто говорил, что я Волшебный Шест? Так чего мне бояться, если нет мне равных под небесами?

Улыбка мелькнула на лице Мэй Линь.

– Тебе нет равных среди людей, но я-то лиса!

Словно гром грянул с ясного неба, когда я услышал эти слова. Как же так, Мэй Линь – лиса? Но тогда… Я ничего не понимал…

Не вступая в дальнейшие разговоры, Дигун мазнул рукой по воздуху – и в руке его, опять неведомо откуда, появился шест-гунь. Мэй Линь положила руку на талию, рванула – и под луной засиял гибкий меч. Я знал эти мечи. Их ковали из специального сплава и носили обернув вокруг пояса. Они сочетали в себе свойства меча и хлыста, и в умелых руках представляли грозное оружие.

Мэй Линь прыгнула вниз – оказалось все-таки, что она не в воздухе парила, а стояла на краю крыши. Шест Дигуна сверкнул в воздухе и ужалил Мэй Линь прямо в грудь.

О том, что произошло дальше, рассказать сложно. Стороннему наблюдателю, даже и такому опытному, как я, трудно было понять что-то определенно. Выглядело это так, словно во дворе поднялись два смерча. Сначала они вращались рядом друг с другом, потом слились воедино. Этот смерч вращался вокруг своей оси и, словно Великая пустота, всасывал в себя все, что находилось рядом.

В какой-то миг я почувствовал, что я – не единственный зритель. Я поднял голову и увидел на крыше одного из павильонов три молчаливые фигуры. Лунный свет освещал их во всех деталях, я узнал всех троих. Это были наставник Чжан, У Цай и Фокс!

Секунду они мрачно наблюдали за боем, потом старый даос вытянул вперед руку и произнес какое-то краткое заклятие. Смерч в ту же секунду распался, Дигун и Мэй Линь отскочили друг от друга. Наставник Чжан между тем, вытянув руку, продолжал творить заклинания. Словно волны неслись они по воздуху и ударяли в Мэй Линь. И вот чудо – волосы ее порыжели, лицо изменилось, и в нем проступили знакомые черты миссис Фокс!

– Фанлань? – воскликнул изумленный Фокс и в следующий момент огромным прыжком оказался рядом с лисой. – Сестра! Что ты здесь делаешь?

Сестра? Так значит, они не муж и жена? Они брат и сестра? Сердце мое забилось, как сумасшедшее. Я нашел ее, и она не принадлежит другому!

Фанлань стояла перед братом, опустив голову, как нашкодивший ребенок. Дигун ухмыльнулся ядовито:

– Похоже, она предала не только нас, но и вас!

– Старик, заткни свой грязный рот! – взревел Фокс, повернувшись к духу горы Цзиншань.

Палка крутанулась в руках Дигуна, подняв ветер:

– Не хочешь ли сам попробовать?

По бешеному взгляду лиса я понял, что битвы не избежать. Однако рядом с Дигуном и чуть впереди него лицом к лису уже стояли наставник Чжан и У Цай.

– Остынь, Юнвэй, к чему нам драки? – миролюбиво сказал старый даос.

– Говорите за себя, учитель, – пробурчал У Цай. Глазами он испепелял обоих оборотней, ноздри его раздувались.

Однако Фокс уже пришел в себя. Он мрачно глядел на наставника Чжана.

– Вы свое дело сделали, благодарю, – сказал он. – А теперь отдайте нам Гаошаня и уйдите с дороги.

Я увидел, что наставник Чжан заколебался. Увидел это и Фокс.

– Таков уговор! – крикнул оборотень яростно. – Если нарушишь его, станешь клятвопреступником. Война будет объявлена сразу, едва об этом узнает царица!

Старый даос обернулся и виновато поглядел на меня.

– Прости, Александр, – он по старой привычке звал меня моим русским именем. – Ты знаешь, что я связан обещанием. Мне очень жаль.

– Я понимаю, – сказал я после паузы и, открыв дверь полностью, вышел во двор.

Сейчас, когда я увидел Фанлань, я уже не боялся идти к лисам. Мои мысли были только о ней.

– Я готов, – сказал я и шагнул к Фоксу.

На лицах у трех даосов появилось что-то похожее на боль и отвращение. Фокс же, напротив, победно улыбался.

– Вот так-то лучше, – сказал он и протянул ко мне руку.

Я почувствовал идущий от нее могильный холод, и тут случилось странное.

– Нет! – крикнула Фанлань. – Не подходи!

И она оттолкнула руку Фокса, уже готового меня коснуться. Тот зарычал и не глядя отшвырнул девушку прочь. Она отлетела и ударилась о стену дома.

Кровь бросилась мне в лицо.

– Ты что творишь, мерзавец?! – Я готов был растерзать Фокса голыми руками, но что-то тяжелое, твердое, как скала, и такое же непреодолимое стояло у меня на пути. Я с изумлением опустил глаза и увидел, что скалой этой был маленький Дигун. На меня он, впрочем, не смотрел.

– Послушай, ты, хвостатый, – сказал он лису. – Мне неведомо, какой клятвой связан мой брат старина Чжан. Но я-то никаких обещаний не давал, а Гаошань – мой гость. И я скорее умру тут, на пороге собственного дома, чем выдам его вашей грязной банде.

Фокс пожал плечами и оскалился:

– Значит, умрешь!

И в воздухе свистнул девятизвенный цеп. Еще миг – и он рассек бы маленького Дигуна пополам, но вместо этого обмотался вокруг какого-то твердого предмета. Предметом этим оказалась рука наставника Чжана.

Лис, зарычав, пытался страшным рывком высвободить свой цеп, но это было все равно что пробовать повалить трехсотлетний дуб.

– Что ты делаешь, Чжан?! – с досадой крикнул Фокс. – Ведь ты дал клятву!

– Я обещал найти и выдать вам Гаошаня, – спокойно отвечал старик. – Но я не буду стоять и спокойно смотреть, как ты убиваешь Дигуна.

– Он удерживает Гаошаня!

– Это его право. Он хозяин, и он вам ничего не обещал.

Оборотень побелел от ненависти. Он бросил быстрый взгляд на сестру, но та стояла сзади, опустив голову, и рассчитывать на нее он явно не мог. А если бы случился бой, численное превосходство было бы слишком неравным: он один против трех даосов.

Он еще раз глянул на меня: я был совсем рядом, протяни руку – и схватишь, но на его пути стояли три даоса – преграда более непроходимая, чем горный хребет. Фокс скрипнул зубами.

– Ты пожалеешь об этом, Чжан Голао! – только и сказал он напоследок.

Он взял Фанлань за руку. Та еще успела оглянуться, кинуть на меня умоляющий взгляд… Я рванулся было к ней, но, словно о стену, ударился о плечо У Цая. Лисы сделали гигантский прыжок и оказались на крыше. Еще мгновение – и они исчезли, словно их и не было никогда.

Дигун хмуро смотрел на меня из-под своих тяжелых бровей.

– Однако эта чертовка успела запудрить тебе мозги…

– Это не то, – сказал я. – Вы не понимаете!

Но тут же и сам почувствовал, что звучит это все неубедительно. Однако настроение у меня было не то, чтобы оправдываться.

– В конце концов, – разозлился я, – какое вам дело? Я взрослый человек и сам решаю…

– …какая лиса разорвет тебя на части, – закончил Дигун.

Даосы молча отвернулись и пошли к небольшому столику, который стоял посреди дворика. На востоке появилась розовая полоска. Казалось, с каждой секундой она становится больше. Тьма быстро отступала.

24. Самые древние твари

Солнечный свет прибывал с каждой минутой, ночь бледнела и растворялась в дальних закоулках. Я стоял посреди дворика Дигуна и с тоской смотрел в ту сторону, где исчезла Фанлань со своим братом. Потом – делать было нечего – повернулся и пошел к столику, за которым уже расположилась вся даосская компания. Сел, посмотрел на наставника Чжана.

– Ну что, – сказал я. – Воспитывать будете?

Наставник переглянулся с Дигуном.

– Видишь ли, – мягко начал он, – если тебе кажется, что ты по-прежнему все решаешь сам, то ты глубоко ошибаешься.

– Очень глубоко, – с комической важностью сказал Дигун. Он сидел, положив ногу на ногу, и вид у него был до крайности самодовольный.

– В чем же моя ошибка, почтенные учителя? – с ядовитым смирением осведомился я.

– Ошибка твоя в том, что ты не знаешь, кто такие лисы. Ты думаешь, что самое страшное, что с тобой могут сделать, – так это разорвать на части. Уверяю тебя, это было бы очень гуманно по отношению к тебе, и уж поверь, лисы на это не пойдут. Не затем они так за тобой гоняются, чтобы потом просто уничтожить.

– А зачем? – сказал я.

Наставник Чжан в задумчивости поскреб свою бороду. Казалось, он в нерешительности, стоит ли мне вообще что-то рассказывать.

– Боитесь, не пойму? – съязвил я.

– Боюсь, – признался Чжан. – Точнее говоря, боюсь, что поймешь не так.

– А вы попробуйте, – предложил я. – Я сообразительный.

Даосы добродушно рассмеялись, даже вечно хмурый У Цай изобразил на лице что-то вроде кривой ухмылки. После небольшой паузы снова заговорил наставник Чжан:

– Лисы – очень древняя форма жизни. По самым скромным подсчетам они современники динозавров.

– В действительности никто не знает, сколько они существуют, – вставил Дигун. – Они сами не говорят, а на исследование их, понятное дело, не положишь.

– Ясно одно, что это неимоверно древние создания, и они здорово отличаются от всего того, что знают ваши ученые, – продолжал старый даос. – А теперь представь себе цивилизацию разумных и высокоорганизованных тварей, которая существует и постоянно развивается на протяжении, ну, скажем, трехсот миллионов лет. Каких высот она могла достигнуть в этом своем развитии?

– Но ведь лисы теплокровные, – сказал я растерянно. – Они ведь млекопитающие. Как же они могли жить триста миллионов лет назад, когда и динозавры толком еще не появились?

– Вопрос хороший, если считать, что вся эволюция проходила так, как вы ее себе представляете. Ну, а если лисы – это отдельная ветвь, особая мутация, которая сотни миллионов лет назад приобрела чрезвычайно устойчивые свойства и с тех пор менялась только по своему собственному желанию, а не следуя законам эволюции?

Я молчал, потрясенный. Стало уже совсем светло, запели птицы на ветках.

– Есть еще одна версия, – внезапно проговорил Дигун. – Что лисы – это вообще чуждая форма жизни, не присущая нашей планете.

Наставник Чжан усмехнулся.

– Наш почтенный хозяин намекает, что лисы – это зеленые человечки с летающих тарелок.

Дигун насупился.

– Версия ничем не хуже прочих, – сердито сказал он.

– Меньше надо смотреть голливудские фильмы, – шутливо заметил наставник Чжан.

– Так другие же не показывают, – пожаловался Дигун.

– Ну, одним словом, лисы – это нечто совершенно особенное, – сказал Чжан. – Мы, даосы, сосуществуем с ними уже на протяжении нескольких тысяч лет. Так вот, авторитетно заявляю, что эти существа переворачивают все принятые представления о мире.

– А именно?

– А именно – законы природы на них действуют избирательно. Например, некоторые лисы не подчиняются гравитации. Точнее, не совсем подчиняются. Другие способны становиться невидимыми. Третьи проходят сквозь любые препятствия. О таких мелочах, как чтение и внушение мыслей, я уже не упоминаю.

Мы помолчали. Тут было о чем задуматься.

– Но ведь, насколько я знаю, даосы тоже кое-что могут. И невидимость, и внушение мыслей, и многое другое.

– Кое-что можем, – кивнул старик. – Но то, что мы можем, – это результат нашего учения, чрезвычайно развитого по сравнению с вашей наукой, следствие многолетних тренировок, в которых используются изощренные методы, которые, например, неподготовленного человека могут просто убить. А лисы уже рождаются с этими сверхспособностями. У лис, впрочем, есть своя наука, из которой мы кое-что заимствовали. Но, повторяю, мы много тренируемся, а лисы от рождения наделены чудесным даром. То есть разница между нами такая же, как между человеком, которого выучили хорошо плавать, и рыбой. Рыба рождается в воде, она самой природой предназначена для того, чтобы плавать. А человек должен этому еще научиться. Но и самый лучший пловец не сможет соперничать с рыбой, ему нужны для этого разные технические приспособления.

– И у вас есть эти приспособления? – спросил я.

– Если бы их не было, лисы давно бы с нами расправились, – отвечал даос.

Я почувствовал, как странный трепет охватил меня.

– Что же это за приспособления?

– В основе их всех стоит то, что вы, профаны, называете даосской магией. В самом простом виде – это особые словесные формулы, или заклинания, и предметы, обладающие специфической стихийной силой, то есть амулеты.

– Как это все действует?

– Ну, вот простейший пример. Когда лиса превратилась в Мэй Линь, внешне ее было не отличить от моей дочери. Более того, она усвоила часть сознания Мэй Линь, узнала об ее планах и намерениях, потому она и отправилась сюда. Дигун распознал ее, потому что хорошо знал Мэй Линь, но вид у лисы все равно был такой же, как у моей дочери. И чтобы она не смущала нас этим видом, я произнес заклинание, которое отменило лисьи чары.

– Но, получается, что этот… эта… – я запнулся, мне не хотелось употреблять слово «лиса» или «оборотень» – в общем, эта девушка спасла меня.

– Получается, так, – согласился Чжан.

– Но зачем ей это?

Даосы переглянулись.

– Я не знаю, – честно сказал старый даос. – Может быть, это очередная дьявольская уловка оборотней, может быть, есть на то иные причины. Мы рядом с ними на протяжении многих веков, но до сих пор плохо их понимаем.

– А почему вы оказались рядом с лисами?

Наставник Чжан в задумчивости побарабанил пальцами по столу. Потом подлил себе и остальным чаю – я-то к своему даже не притронулся.

– Десятки, сотни тысяч лет лисы наблюдали за тем, как развивается человек. Они не помогали и не мешали до поры до времени его развитию, но однажды выяснилось, что в человеке есть то, чего не хватает лисам.

– Что же?

– Это то, что вы, христиане, называете бессмертной душой. То, что возвышает человека над животным, вопреки инстинктам и здравому рассудку побуждает делать добро. Душа проявляется в человеке через определенные поступки. Это самоотверженность, самопожертвование, милосердие – в общем, все то, что считается у вас, да и у нас добродетелями. Случайно выяснилось, что лисы могут получить доступ к этой удивительной субстанции и пожрать ее. И для них это – наслаждение, которое ни с чем не сравнится…

Дигун и У Цай слушали рассказ наставника Чжана, склонив головы. Старый даос рассказывал удивительные вещи.

– Лисы сделали людей, а точнее, их души своим фирменным блюдом. Это было похоже на наркотик, а наркоманами стали сами лисы. Они уже не могли обходиться без этой ужасной еды. Впрочем, довольно быстро выяснилось, что душа – субстанция особая, и не всякая душа годится в пищу. Пожирать можно было только души, тронутые тлением, души развращенные, темные, испорченные. Чистая же душа имела иммунитет и не поддавалась лисьей магии. И тогда лисы взялись за растление рода человеческого. В ход пошло все: деньги, жажда власти, тщеславие, зависть, ненависть, обман, сладострастие, гордость и так далее – список можно продолжать долго. После такой обработки душа человека менялась и готова была к употреблению. Стали погибать не только отдельные люди, города и государства, но и целые цивилизации.

– Вроде Атлантиды? – спросил я.

– Насчет Атлантиды не знаю, не видел, – поморщился Чжан, – а вот гибель древних греков, римлян, майя, шумеров, египтян – это все результат деятельности лис. Многие из них почитали лис своими богами, ведь те могут принять любой облик. Разным народам они являлись под видом разных животных. На Крайнем Севере они показывались под видом белых медведей, у индейцев были волками, у египтян – крокодилами, у нас – лисами. Суть от этого не менялась, а задача была одна – уничтожить бессмертную душу человека. Это были темные и страшные боги древних времен, они требовали себе жертв, взамен же окружали своих почитателей иллюзиями… Между прочим, то, что религии единобожия отвергают идолов, – это лишь отзвук древней борьбы с лисами, которую когда-то инспирировали мы, даосы. Иудеи, христиане, мусульмане, сами того не зная, стали нашими помощниками в борьбе против этих чудовищ.

– Когда же началась борьба?

– Много тысяч лет назад. У истоков ее стояли древние жрецы и шаманы, которые заклинали богов и духов. Лисы оказались чрезвычайно чувствительны к магии, это было их единственное слабое место. Они сами когда-то установили эту связь между собой и людьми, чтобы было легче влиять на людей. Но оказалось, что связь эта небезопасна и для них самих, она действует в обе стороны.

Поняв, что могут влиять на лис с помощью магии, отдельные люди начали двигаться в этом направлении. Они стали создавать науку, способную ограничить лис в их прожорливых устремлениях. Всё это были особенные люди, обладающие необыкновенным умом, волей, знаниями, но и они в одиночку не могли противостоять лисам. И тогда они стали объединять свои усилия, они создавали магические общины, которых становилось все больше. Со временем они стали достаточно многочисленны, чтобы вступить с лисами в открытое противостояние. Так появились мы, даосы.

Я молчал, потрясенный. Вот, значит, с кем довелось мне столкнуться и кто теперь охотился за мной…

– А что им нужно от меня?

– Это их тайна, – отвечал наставник Чжан, – но, полагаю, дело связано с твоим учителем. Он был посвященным даосом, знатоком боевых искусств и величайшим воином на земле. Они обучал тебя и передал тебе свою силу. Ты знаешь, что такое дайгун?

– Прямая передача, – сказал я. – Передача мастерства за пределами методов и техник.

– Ну, примерно, – кивнул Чжан. – Обычно в профанных школах считают, что это связано с пошлым помахиванием руками вокруг человека и воздействием на него энергией ци. На самом деле речь идет о передаче напрямую силы от наставника к ученику. Правда, сила эта не совсем обычная, она не связана напрямую с силой физической, однако это поистине удивительная сила. И вот, как мы думаем, ты стал преемником этой силы.

Сложные чувства обуревали меня. Выходит, я наследник силы моего учителя. Но тогда… что это значит для меня?

– Не знаю, – сказал я. – Учитель действительно обладал удивительной силой, но я не чувствую себя таким же, как он… Мне до него еще очень далеко.

– Не так далеко, как думаешь, – сказал Дигун, однако старый даос движением руки остановил его.

– Сила должна проснуться и реализоваться, – веско заметил наставник Чжан. – Ясное дело, лисам с тобой повезло. Лисы, конечно, желали бы напрямую заполучить твоего учителя, но он никогда не встал бы на их сторону, а в честном бою он был им не по зубам. Поняв это, оборотни попросту организовали автомобильную аварию, в которой он и погиб.

– Что значит «организовали»? Сами, что ли, сели за руль грузовика?

– Нет, конечно, своей шкурой лисы не стали бы рисковать, да им это и не нужно. Лисы используют людей как орудие, они могут управлять человеческим сознанием. И поскольку сознание – часть души, чем более развращена душа, тем легче человек становится орудием лис, вот и все.

На миг мне стало страшно.

– Но ведь таких людей… таких, которые могут стать лисьим орудием, довольно много.

– Это точно, – сказал Дигун. – Гораздо больше, чем нам бы хотелось.

– Но тогда получается… тогда любой человек может оказаться под ударом!

– Ты даже не представляешь, как далеко зашло дело, – кивнул наставник Чжан. – Лисы внедрились повсюду, начиная от разных видов искусства и заканчивая системами управления государством. В некоторых странах просто управляют лисьи наместники.

– Но эти наместники – они сами знают, кто они такие?

– Обычно нет. Лисы очень скрытны и предпочитают держать свои орудия в неведении. Только в крайнем случае, когда им нужно прямое и быстрое управление, лисы открываются перед своим орудием, и то лишь слегка.

– А можно понять, кто является орудием лис?

– Это не так сложно, – в разговор опять вступил Дигун. – Во-первых, как говорится у вас в Библии, «по делам их узнаете их». Орудие лис обычно исключено из привычной нравственной системы координат, такой человек способен не моргнув глазом совершить любое, даже самое страшное, преступление. Это как раз и значит, что он одержим лисами. Может быть, даже его собственная душа уже разъята и пожрана, и он является чистым исполнителем воли лис. Такое государство называется обычно хули-го, лисье царство, а жители его – хули-гоны. В таком государстве господствует ложь и насилие, это любимые методы лис.

– Еще лисьего наместника видно по поведению, – ввязался Дигун. – Обычно такой наместник совершает поступки, противоречащие привычной морали его страны. В список таких поступков входит пьянство, разврат, откровенное вранье, воровство, коррупция, сведение счетов с противниками, уничтожение собственного народа. Он может совершать их публично, может скрытно, но они все равно становятся известны людям.

– Погодите, – растерялся я. – Но ведь эти ваши признаки… Они же… Они подходят каждому второму политику…

– О чем и речь, – кивнул Дигун. – И, заметь себе, все это – тоже часть общего лисьего плана растления людей. Многие ведь восхищаются человеком только потому, что он занимает высокий пост (у лис это называется «соблазн власти»). И если простой народ видит, например, что высокопоставленный государственный чиновник позволяет себе воровать, лгать и прелюбодействовать, ему кажется, что это и есть неотъемлемая часть успеха.

– Да, успеха, – подхватил старый даос. – Именно успех – любимое лисье словечко. Но под успехом всегда подразумевается что-то конкретное: высокий пост, счет в банке, престижная модель автомобиля. Ученый, художник, писатель, учитель, врач – никто из них, с точки зрения лис, не может считаться успешным в своей деятельности, разве только он станет за свою работу получать миллионы долларов. Потому что успехом считается не научное открытие или гениальная музыка, а что-то предметное. А кто не добился успеха, ездит на старой машине или вовсе на велосипеде, тот неудачник, лузер.

– Например, я, – подмигнул Дигун.

– Например, Дигун, – согласился Чжан. – Он вообще лузер в квадрате, потому что старый. А старым, согласно их идеологии, имеет право быть только очень обеспеченный человек. Если ты старый, но небогатый, то тебя можно и вовсе в расчет не принимать.

– Что-то знакомое, – сказал я.

– Еще бы не знакомое, – отвечал Дигун. – Вся эта философия лузерства и успеха продвигается в очень многих странах. Но ведь все не могут быть президентами и миллиардерами. И каковы последствия всего этого? Правильно, люди сходят с верной дороги, следуют соблазну, и души их легко становятся добычей лис. Одним словом, если лисы добьются своего, это значит, что мы присутствуем при конце времен.

Я молчал, тщетно пытаясь переварить то, что услышал. Вовсю сияло солнце, пели птицы на деревьях, звенели велосипедные звонки, а передо мной сиял черным светом грозный облик всемогущего оборотня.

Тут я вспомнил еще кое-что. Кое-что важное.

– А блюстители? – сказал я. – Откуда они взялись и зачем они здесь?

– О, блюстители – это очень древний культ служения духам. Когда мы вышли в поход против лис, завязалась такая драка, что в ней очень скоро погибло бы все живое на Земле. И тут появились блюстители. Во избежание полного уничтожения всего на свете они предложили нам перемирие. На определенных условиях, конечно.

– Что за условия?

– Долго рассказывать. Одно из главных положений – не действовать грубой силой. То есть лисы, например, не имеют права просто захватывать и принуждать людей помимо их воли. То же самое и мы. Почему начался такой шум вокруг тебя? Потому что лисы поставили на тебе свою печать. Правда, ты сам виноват – стал есть в их ресторане.

– Но я же не знал…

– Тем хуже для тебя. Обманывать не запрещается. К тому же ведь слуга тебя предупреждал? Предупреждал. Вот так ты и стал меченным лисами. Но, впрочем, ради тебя они, похоже, и закон готовы нарушить. Скажу тебе, что если бы не Дигун, пришлось бы, несмотря на все ухищрения, отправить тебя к лисам.

– Или снова вступить в войну с ними, – сказал У Цай.

– В войну с ними сейчас мы вступать не можем, – отвечал Чжан. – Многие столетия мы соблюдали перемирие. За это время воинство даосов стало гораздо меньше. Кроме того, у нас начались разногласия, мы разошлись по ряду вопросов. Сейчас существуют разные школы, каждая из которых полагает себя идущей по единственно верному пути. Если начнется война, слишком много времени придется потратить на то, чтобы объединить силы. Лисы нам этого шанса просто не дадут. Вот почему я сказал лисам, что готов тебя отдать…

– А на самом деле?

– На самом деле я очень хорошо знаю характер своей дочери. Я понимал, что она захочет тебя спасти. Конечно, лисы были бы взбешены, но формально предъявить нам было бы нечего, ведь Мэй Линь действовала бы на свой страх и риск. Но…

– Что но?

– Но я не учел одного: этой самой лисы, которая решила украсть тебя еще раньше. На наше счастье, почему-то она не потащила тебя к Хоху, а привела сюда. Может, когда она принимала вид Мэй Линь, воля Мэй Линь была так сильна, что лиса подчинилась ей?

– Не думаю, – сказал я. – Мне кажется, у этой лисы был какой-то свой интерес.

– В любом случае, все закончилось хорошо: поскольку украла тебя лиса, а не Мэй Линь, предъявить нам они ничего не могут.

– Кстати, а где Мэй Линь? – спросил я.

Наставник Чжан усмехнулся.

– Вспомнил все-таки… Бедная девочка готова была ради тебя пойти на преступление, а ты даже не поинтересовался ее судьбой.

Вся кровь кинулась мне в лицо.

– Я не… я просто думал, раз вы…

– Ладно, не оправдывайся. С ней все в порядке, хотя она и несколько пострадала во время драки с лисой. Один на один, конечно, она бы за себя постояла, но та ведь пришла с целой сворой темных призраков. Утром ее нашли привязанной к скале, всю в синяках. Спасибо хоть, что не убили. Я велел ей оставаться дома.

Тут я вспомнил еще одну очень важную вещь.

– Вы говорили, что лисы меня закляли не обычным заклятьем, а Великим, – обратился я к наставнику Чжану.

– Да, – кивнул тот.

– И говорили, что из Бездны никто не возвращается таким, как прежде…

– Не совсем так, – поправил меня старик. – Из Бездны не выпускают таким, как прежде. Но ты вышел оттуда вопреки желанию лис. Они просто не успели тебя изменить.

– Откуда вы знаете?

Наставник Чжан усмехнулся.

– Возникла такая версия, не спрашивай, у кого. Однако надо было найти ей подтверждение, и мы его нашли. Мы позвонили в больницу, в которой лежал учитель Тай, и узнали точное время его смерти. Оно минута в минуту совпало со временем твоего возвращения из Бездны. И тогда нам все стало ясно: твой учитель, ставши духом, спустился в лисью Бездну и открыл для тебя врата.

Я молчал. Я вспомнил образ светлого воина, который возник надо мной, когда чудовищный призрак тащил меня вниз в бесконечном колодце. Значит, это был мой учитель. И он еще раз спас мне жизнь…

– Между прочим, – неожиданно сказал У Цай, глядя на меня весьма недружелюбно, – неприятности у нас в самом разгаре.

– Что такое? – удивился наставник Чжан.

– Мы ведь так и не отдали заморского черта лисам.

Опять он заладил про своего черта!

– Это не мы не отдали, это Дигун не отдал, – сказал наставник Чжан. – Пусть он и отвечает.

Я с беспокойством посмотрел на Дигуна. Тот почему-то ухмылялся, крайне довольный.

– Редкая возможность насолить хули-цзин, – потирал он руки.

– Но ведь лисы захотят вам отомстить, – сказал я.

– И очень хорошо, – сказал Дигун.

– Вы будете изгоем. Даосы не смогут с вами общаться.

– Я и так изгой, – сказал Дигун. – И так ни с кем не общаюсь.

– Рано или поздно лисы придут к вам.

– Добро пожаловать, уж я сумею их встретить!

Я перевел взгляд на У Цая и наставника Чжана. У Цай выглядел обеспокоенным, а по лицу наставника Чжана ничего определить было нельзя.

– Ну хорошо, – сказал я. – Что же мы будем делать дальше?

Чжан посмотрел на часы.

– Времени у нас не так много. Фокс уже сообщил обо всем Хоху. Сюда наверняка направлен летучий отряд оборотней. Еще пара часов, и они будут тут.

– Да, – сказал Дигун. – Они будут тут, только нас тут уже не будет…

* * *

Спустя полтора часа пассажиры столичного аэропорта Шоуду могли наблюдать в зоне отлета небольшую, но колоритную компанию. В центре возвышался рослый парень с приметной иностранной физиономией. Рядом с ним стоял седобородый, но крепкий еще старик в длинном белом плаще, отдаленно похожий на огромную летучую мышь, сложившую свои перепончатые крылья. Тут же переминался удивительный субъект с лысой, как картошка, головой, густыми кустистыми бровями и такого маленького роста, что в европейской стране вполне мог сойти за карлика. Чуть поодаль с недовольным видом стоял здоровяк в традиционном коричневом ифу, так внимательно озиравший окрестности, словно ждал внезапного нападения.

Мимо сновали многочисленные китайцы с маленькими, по моде, чемоданами на колесах, надрывалось аэропортовое радио, на китайском и английском языках выкрикивая информацию о вылете. Сквозь огромные стеклянные стены было видно, как туристы торопливо шли к своим такси, а опытные туземцы сразу отправлялись на стоянку автобуса или к скоростному поезду, везущему прямо к метро.

Рослый иностранец озабоченно посмотрел на старика в плаще.

– Вы уверены, что мы поступаем правильно? – тревожно спросил он.

– Это единственный выход, – отвечал старик. – Лисью печать я нейтрализовал, а наощупь искать тебя в чужой стране им будет довольно обременительно.

Иностранец кивнул.

– Но мы будем на связи? – спросил он не очень уверенно.

– На этот счет не беспокойся, – отвечал старик. – Надо дать лисам прийти в себя. Как только шум поутихнет, мы с тобой свяжемся, но ты до поры до времени на поверхности не показывайся.

В этот миг какая-то девушка ворвалась в здание аэропорта и, проталкиваясь между вылетающими, быстро двинулась в сторону компании. Иностранец увидел ее первым.

– Мэй Линь?! – изумился он.

Девушка подошла к нему, положила руки ему на плечи и несколько секунд смотрела прямо в глаза.

– Береги себя, – сказала она. – Я буду ждать. Буду ждать тебя, сколько понадобится.

Потом поднялась на цыпочки и трепещущими губами коснулась его щеки.

Краска бросилась в лицо иностранцу. Лицо здоровяка сделалось несчастным. Лысый карлик негромко хмыкал и вопросительно шевелил бровями. Старик, похожий на летучую мышь, сделал вид, что смотрит в другую сторону.

За всей этой сценой внимательно наблюдали два молодых человека, одетых по-европейски. Это были совершенно рядовые китайцы, только один был повыше и покрепче, а другой отличался изящным сложением.

– До чего же они развращенные, эти даосские девки, зря ты ее сразу не убила, – сказал тот, что повыше, маленькому.

Маленький промолчал, глядя куда-то в сторону.

– Успокойся, – сказал высокий. – Никуда он не денется, рано или поздно будет с нами.

– Нет, Юнвэй, он не будет с нами, – покачал головой маленький, исподлобья глядя на иностранца.

– Тогда ему придется умереть. Я и так совершил преступление, покрывая тебя.

– Я не дам тебе его убить, – глухо сказал маленький.

Высокий посмотрел на маленького очень внимательно, но взгляд, на который он наткнулся, был исполнен совершенно огненной ненависти. Высокий пожал плечами.

– Нет так нет, ничего страшного. У царицы Хоху много подданных…

И взгляд его переместился на встрепанного китайца, который несся от двери аэропорта прямо к иностранцу. Тот уже направился было к стойке таможенного досмотра, но китаец заголосил на весь зал:

– Хозяин, хозяин, подождите меня!

Услышав этот голос, иностранец вздрогнул и остановился.

– Сяо Гу? – сказал он удивленно. – Ты что тут делаешь?

– Сяо Гу летит вместе с господином, – вдохновенно заявил китаец. – Сяо Гу не бросит хозяина ни за что на свете!

Несколько секунд иностранец глядел на странного китайца, потом вздохнул и сказал:

– Ну, что ж, полетели. Только неплохо бы для начала купить тебе билет…

Сноски

1

Будда Майтрейя (кит. Милэ) – Будда грядущего.

2

Гуаньинь – Будда милосердия Авалокитешвара, в китайской традиции приобрел женские черты.

3

Бучжи минван (кит. Пусянь) – гневное воплощение бодхисаттвы Самантабхадры.

4

Вэйто – небесный воин, хранитель буддийского закона.

5

Что это?

6

Что это значит?

7

Это жареная рыба. А вот то – курятина.

8

Тофу.

9

Тайцзицюань, или кулак Великого предела, – один из самых известных стилей китайского ушу, славный, помимо прочего, своей пользой для здоровья.

10

Хаохань (кит.) – «удалец».

11

Гуй (кит.) – черти.

12

Шэнь (кит.) – здесь: высшие, божественные существа.

13

Нефритовый император – верховное божество даосского пантеона.

14

«Пекинская утка».

15

Лао-цзы – полулегендарный основатель даосизма, наиболее вероятный автор трактата «Дао дэ цзин».

16

Дабао (кит.) – ресторанные блюда или их остатки, которые клиенты ресторана уносят с собой.

17

Тайшан Лаоцзюнь – верховное божество даосского пантеона.

18

Басянь, Восемь Бессмертных – восемь знаменитых святых даосского пантеона.

19

Лаовай – пренебрежительное обозначение иностранца в китайском языке.

20

Трое Чистых – верховные божества даосского пантеона, передававшие друг другу власть над миром.

21

Такого музея в Пекине нет, рассказчик путает следы, не желая указывать настоящее место событий.

22

Дао-цзя – здесь: все сообщество даосов.

23

Архат – буддийский святой, освободившийся от привязанностей и омрачений, способный выйти из колеса перерождений. Согласно преданию, в VI веке до н. э., вскоре после ухода Будды Шакьямуни в паринирвану состоялся первый буддийский собор, на котором собрались именно пятьсот архатов.

24

De profundis (лат.) – из бездны.

25

Паньгу – согласно представлениям китайцев, мифический первопредок.

26

Цветочная лодка – плавучий публичный дом.

27

Майя (санскр.) – иллюзия, скрывающая суть вещей и явлений и придающая им разные формы.

28

Цайшэнь – бог богатства; У Цайшэнь и Вэнь Цайшэнь – два его воплощения, военное и гражданское.

29

Китайский юань состоит из десяти цзяо (или мао) и ста фэней.

30

Особое положение языка во рту, практикуемое в ушу и цигун.

31

Дань-тянь – так называемое «поле пилюли». Энергетические важные центры в китайской традиции, обычно совпадающие с чакрами в йоге. Когда говорят просто дань-тянь, не уточняя, обычно имеют в виду область чуть ниже пупка, называемую также ци-хай, «море ци».

32

Шашибия – так транскрибируется на китайский фамилия Шекспир.

33

Пусицзин – Пушкин.

Content

Мэй Линь
Конец времен. Огненная царица

Часть первая. Лисы

1. Монах и богиня

2. Охота на дьявола

3. Дорогая аппаратура

4. Мистер и миссис Фокс

5. Важные дела

6. В поисках учителя Чжана

7. Ниндзя на раскаленной крыше

8. Мертвец в музее

9. В оцеплении

10. Тени

11. На нелегальном положении

12. Лисья трапеза

Часть вторая. Даосы

13. Мэй Линь

14. De profundis

15. Огненная лиса

16. Ультиматум оборотней

17. Свой человек

18. Грезы любви

19. Сестра против брата

20. Совет Восьми

21. Бегство

22. В погоню

23. Дух горы Цзиншань

24. Самые древние твари

Сноски